Book: Ночь над водой



Ночь над водой

Кен Фоллетт

Ночь над водой

Моей сестре Ханне, от любящего брата

В сентябре 1939 года английский фунт был равен 4.20 долларам США.

Шиллинг равнялся 1/20 фунта, или 21 центу.

Пенни = 1/12 шиллинга, или 2 центам.

Гинея = 1 фунту и 1 шиллингу, или 4.41 американским долларам.

Тип самолета: «Боинг-314».

Количество пассажиров: 74 сидячих места, 40 коек.

Размах крыльев 152 фута.

Фюзеляж 106 футов.

Мощность 4 циклодвигателя, 1500 лошадиных сил каждый.

Часть I

Англия

Глава 1

Это был самый фантастический воздушный корабль, созданный руками человека.

В 12.30, в день объявления войны, Том Лютер стоял на пирсе Саутгемптонского порта. Он напряженно всматривался в небо, ожидая, что в любую минуту из-под облаков вынырнет самолет. Лютер ждал его со смешанным чувством приятного полпенни и подлинной тревоги. Он тихонько мурлыкал себе под нос начальные такты «Императорского концерта» Бетховена – бурную, воинственную мелодию.

Тома окружала плотная толпа зевак. Казалось, все были сейчас здесь: и истинные любители искусства самолетостроения с биноклями, и вездесущие мальчишки, и просто любопытные. Лютер прикинул, что сегодня, похоже, клипер компании «Пан Ам» в девятый раз совершает посадку в порту Саутгемптона, но событие не потеряло своей новизны, и встречают самолет, как в первый раз. Машина действительно волшебная, смотрится настолько красиво, что даже в день объявления войны посмотреть на нее собралась толпа. Тут же рядом, в порту, стоят два океанских лайнера. Корабли гордо и величественно красуются на рейде, но теперь «плавающие отели» потеряли свою привлекательность: все смотрят высоко в небо.

Впрочем, толпа не ждала самолет в безмолвии. То здесь, то там Лютер слышал характерную английскую речь. Разговоры, понятно, были только о войне. Дети относились к ней, как к игрушке, и с нетерпением ждали, когда же начнут стрелять, мужчины тихо, но многозначительно рассуждали о танках, мощных артиллерийских орудиях, женщины в основном молчали, хотя выглядели довольно мрачно. Лютер был американцем. В душе он надеялся, что Штаты останутся в стороне от этой войны, не их это дело, нечего и ввязываться. Кроме того, при всех недостатках у Гитлера есть одно важное достоинство – он хорошо знает, как надо поступать с коммунистами.

Лютер был бизнесменом – занимался производством шерстяных тканей – и однажды уже столкнулся на своих прядильных фабриках с «красными». Да, когда-то он от них здорово зависел, его почти разорили. Прошли годы, а воспоминания по-прежнему жгли память. Он хорошо помнил, как евреи погубили сначала магазин мужской одежды, доставшийся ему от отца, а потом из-за этих проклятых «красных» (кстати, в основном тоже евреев), его собственная фирма едва не погибла. Позже, когда Лютер познакомился с Реем Патриаркой, все изменилось. С того дня его жизнь стала совсем другой. Его новый друг умел обращаться с коммунистами. События развивались быстро. Произошло несколько несчастных случаев. Один не в меру горячий парень лишился руки, когда она «случайно» попала под станок. Другой, молоденький член профсоюза, умер, после того как его сбила машина. Еще двое, возмущавшиеся нарушением техники безопасности у Лютера на производстве, неожиданно оказались втянутыми в пьяную драку в баре и потом очутились в больнице с переломанными костями. Женщина-активистка тут же забрала свой судебный иск к руководству компании, как только ее дом сгорел при пожаре. И удивительно, на все про все ушло всего несколько недель, после этого мучения Лютера закончились. Патриарка знал то же, что и Гитлер: с коммунистами нечего разговаривать, их надо давить, как тараканов. Вот так. Лютер довольно топнул ногой, продолжая тихо напевать мелодию Бетховена.

От пирса, обслуживающего «летающие лодки», отошел катер. Набрав скорость, он достиг зоны посадки и сделал несколько кругов: специалисты осматривали водную поверхность на случай обнаружения каких-либо посторонних предметов. Толпа сразу оживилась, зная, что теперь самолет может появиться в любую секунду.

Первым его заметил невысокий мальчишка в больших новых ботинках. У него в руках не было бинокля, однако зрение одиннадцатилетнего подростка оказалось куда лучше, чем линзы.

– Смотрите, вон там, – завопил он. – Это клипер!

Мальчик определенно показывал на юго-запад. Все посмотрели туда. Сначала Лютер увидел еле заметное небольшое пятно, которое вполне могло оказаться птицей, но вскоре оно начало расти, и уже можно было различить железные корпус и крылья. Теперь уже все обрадовано признали, что мальчишка прав.

Везде его называли клипер, хотя официально самолет именовался «Боинг В-314». «Пан Америкэн» заказала Боингу машину такой мощности, которая могла бы обеспечить комфортабельный перелет пассажиров через Атлантику, клиентам должны были быть созданы все удобства. В результате появился этот огромный, почти волшебный, оснащенный мощными моторами воздушный «дворец». Компания уже получила шесть таких самолетов, еще шесть были заказаны. По комфорту и элегантному внешнему виду они ни в чем не уступали сказочным океанским лайнерам, стоявшим в порту Саутгемптона. Разница была лишь в том, что кораблям так или иначе требовалось четыре – пять дней, чтобы пересечь Атлантический океан, клипер же преодолевал это расстояние за двадцать пять – тридцать часов.

Он выглядит, как гигантский кит с крыльями, подумал Лютер, когда самолет подлетел ближе. Были хорошо видны тупой, как у кита, нос, массивный, в форме конуса, корпус, а на конце, словно два высоко посаженных плавника, хвостовое оперение. На крыльях расположены мощные двигатели. Чуть ниже – короткие подкрылки для посадки на воду, с их помощью самолет сохраняет равновесие. Брюхо заостренное, как нож, похоже, режет воду не хуже быстроходного крейсера.

Вскоре Лютер уже мог разглядеть большие прямоугольные окна, расположенные в два ряда вдоль верхней и нижней палубы. Том прилетел в Англию на клипере ровно неделю назад и был знаком с внутренней планировкой. На верхней палубе находятся кабина экипажа и багажное отделение, нижняя предназначена для пассажиров. Вместо рядов кресел там устроены специальные отсеки, каждый – типа комнаты отдыха с удобными раскладывающимися кушетками. На время завтраков, обедов и ужинов большой общий отсек становился столовой, а на ночь кушетки превращались в спальные места.

По сути, делалось все, чтобы во время полета пассажиры чувствовали себя совсем как дома, не видели того, что происходит за окнами, были бы ограждены от любых неудобств. Для этого были предназначены и толстые мягкие ковры, и приглушенное освещение, бархат на стенах, спокойные тона обивки, мебель с глубокими мягкими сидениями. Надежная звукоизоляция уменьшала шум мощных двигателей, и слышно было лишь приятное бодрое жужжание. Командир корабля – сама уверенность и спокойствие. Весь экипаж гладко выбрит, подтянут отутюжен, красиво смотрится в летной форме компании, стюарды подчеркнуто внимательны и вежливы. Компания старалась удовлетворять все запросы своих клиентов, на борту был достаточный запас провизии, различных напитков, малейшая просьба выполнялась моментально, словно по мановению волшебной палочки: спальные места, отгороженные занавесочками, свежая клубника на завтрак. Казалось, что мир за окнами существует в каком-то другом измерении, как будто тебе показывают фильм, где окно служит экраном, а здесь, внутри, удобно, тепло и совсем иная жизнь. На время полета самолет становился для его пассажиров целой Вселенной.

Такой комфорт обходился недешево. Билет туда и обратно стоил 675 долларов – половина стоимости небольшого домика. Поэтому среди пассажиров были члены королевских семей, кинозвезды, председатели крупных корпораций и даже президенты маленьких стран.

Том Лютер не принадлежал к их числу. Да, он богат, но деньги достались ему потом и кровью; при обычных обстоятельствах он не стал бы транжирить их на роскошества. Дело в том, что ему пришлосьстать пассажиром клипера. Его попросили выполнить кое-какую не лишенную риска работенку для одного влиятельного человека, влиятельного и могущественного. Впрочем, за это ему не дадут ни цента, но сделать одолжение человеку такого ранга даже лучше, чем получить деньги.

Однако все еще могло сорваться: Лютер стоял на пирсе и ждал последнего сигнала. Он находился в довольно трудном положении. С одной стороны, Том искренне хотел выполнить задание, с другой – тайно надеялся, что ему не придется его выполнять.

Самолет пошел на посадку, стал медленно, под углом, снижаться. Он был уже достаточно низко, и Лютера опять поразили его огромные размеры. Том знал, что длина фюзеляжа – 106 футов, размах крыльев – 152 фута, но эти данные остаются абстрактными цифрами, пока воочию не увидишь гигантскую крылатую птицу в воздухе.

Самолет снижался, слега наклонив нос. На одно мгновение показалось, что он падает: вот-вот бухнется камнем море и тут же пойдет ко дну. Затем почудилось, что он, будто на веревке, завис в воздухе, качаясь прямо над поверхностью воды. Это вызвало всеобщее беспокойство. Наконец он коснулся воды, слегка подпрыгивая на кромке, подобно ловко брошенному камню, скачущему по волнам, капли и пена небольшими фонтанчиками шли в обе стороны. Но в тихой гавани море было спокойным, и уже через секунду самолет, как торпеда, подняв шквал брызг, вошел в воду.

Корпус рассекал воду, словно плуг, режущий борозду, брызги летели во все стороны. Лютер подумал, что вот так, с расставленными крыльями и согнутыми лапами, садится на озеро кряква. Корпус погрузился еще глубже, фонтан брызг стал шире, самолет начал выпрямляться вперед. Днище уходило все глубже, экипаж выполнял балансировку, водяной столб несколько увеличился. Но пот нос окончательно выпрямился, скорость резко упала, водяные струи сникли, и самолет поплыл по воде, как настоящий корабль. Он плыл так спокойно, как будто никогда раньше но летал по небу.

Лютер неожиданно для себя понял, что все это время наблюдал за посадкой, затаив дыхание и только сейчас смог вздохнуть полной грудью. Он опять засвистел мелодию Бетховена.

Самолет выруливал к месту стоянки. Лютер высадилсятам неделю назад. Плавучий док представлял собой своего рода плот с двумя одинаковыми пирсами. Через несколько минут ни специальные опоры спереди и сзади самолета набросят канаты и с помощью лебедки отпаркуют его к месту стоянки между пирсами. Затем из люка выйдут важные персоны – пассажиры клипера, ступят на широкую плоскость подкрылка, дальше на плот, а оттуда, по сходням, уже на землю.

Лютер повернулся, чтобы уйти, но тут же остановился. Рядом с ним стоял человек, которого он раньше не видел. Это был мужчина почти одного с ним роста, одетый в темно-серый костюм и котелок, какие обычно носят в Сити. Незнакомец походил на клерка, идущего к себе в контору. Лютер хотел было пройти мимо, но что-то заставило его взглянуть на мужчину еще раз. Несмотря на котелок, он не был похож на клерка: высокий лоб, ярко-голубые глаза, длинный подбородок, тонкие жесткие губы. «Он старше меня, – подумал Лютер, – где-то под сорок, широкоплечий и, похоже, в хорошей физической форме». Незнакомец был красив и одновременно опасен. Он смотрел Тому прямо в глаза.

Лютер перестал насвистывать Бетховена.

– Я – Генри Фабер. – Мужчина представился первым.

– Том Лютер.

– Для вас есть сообщение.

Лютер почувствовал, как сильно бьется сердце. Он попытался скрыть волнение и заговорил, как и его собеседник, спокойным деловым тоном.

– Да, я слушаю.

– Человек, которым вы интересуетесь, будет в этом самолете, в следующую среду он вылетает в Нью-Йорк.

– Вы в этом уверены?

Незнакомец пристально посмотрел на Лютера и ничего не ответил.

Лютер молча кивнул. Итак, все остается в силе. Что же, теперь, по крайней мере, все ясно.

– Спасибо.

– Да, вот еще что...

– Говорите.

– Вторая часть сообщения такова: смотрите, не подведите нас.

Том глубоко вздохнул.

– Передайте, чтобы не волновались, – бросил он, демонстрируя уверенности больше, чем ее было на самом деле. – Этот парень, может быть, и выберется из Саутгемптона, но до Нью-Йорка он уж точно не долетит.

* * *

После посадки на английской земле, в Саутгемптоне, техническим обслуживанием клипера занималась компания «Империал Эйруэйз». Техники этой британской компании производили осмотр и осуществляли мелкий ремонт самолета под руководством бортмеханика «Пан Америкэн». В этом рейсе механиком был Эдди Дикен.

Работа предстояла большая, но отпущено на нее было всего три дня. После высадки пассажиров у дока № 108, клипер отбуксуют в Хит. Там, в воде, его водрузят на специальный понтон, затем он окажется на судоподъемном эллинге, где станет похож на кита, качающегося на плашкоуте, и наконец попадет в огромный зеленый ангар.

Трансатлантический перелет – большая нагрузка для двигателей. На самом длинном отрезке пути Ньюфаундленд – Ирландия самолет находится в воздухе девять часов (на обратном пути при встречном ветре преодолеть этот отрезок удается лишь за шестнадцать с половиной часов). Час за часом течет топливо, работают свечи зажигания, четырнадцать цилиндров в каждом огромном двигателе качают воздух вверх-вниз, пятнадцати футовые пропеллеры борются с облаками, дождем и штормовыми ветрами.

Лично для Эдди это был триумф инженерной мысли. Как прекрасно и удивительно, что люди смогли сделать мощные моторы, которые работают надежно и четко, час за часом. Конечно, всякое могло случиться, любая неполадка, ведь в самолете так много движущихся частей и они должны быть искусно выточены, тщательно подогнаны друг к другу, чтобы не поломались, не соскочили, не заклинили, не истерлись, после того как тяжелый самолет весом в сорок одну тонну преодолел тысячи миль.

К утру в среду клипер опять будет готов к полету.



Глава 2

Вторая мировая война началась в воскресенье, на исходе лета. Было довольно тепло, светило солнце.

За несколько минут до передачи экстренного сообщения по радио Маргарет Оксенфорд находилась на улице у большого кирпичного особняка, который занимала ее семья. Ей было жарко в шляпке и летнем пальто, она слегка потела и злилась, что родители опять заставляют ее идти в церковь. Со стороны деревни монотонный звук одинокого колокола извещал прихожан, что скоро начнется служба.

Маргарет терпеть не могла эти походы в церковь, но отец настаивал на них и был совершенно непреклонен, хотя ей уже исполнилось девятнадцать и она достаточно взрослая, чтобы иметь собственный взгляд на религию. Примерно год назад она нашла в себе силы объявить ему, что не хочет больше ходить на службу, но отец и слушать не захотел. Маргарет стояла на своем.

– Ты не считаешь, что это лицемерие, когда я хожу в церковь не веря в Бога?

– Не говори чепухи, – отрезал лорд Оксенфорд. Понимая, что продолжать бессмысленно, она вспылила и заявила матери, что, как только ей стукнет 21 год и она достигнет полного совершеннолетия, тут же перестают посещать церковь. – Что ж, тогда нам будет уже все равно. Пусть об этом заботится твой муж, – спокойно ответила мать.

И все осталось по-старому, но каждое утро в воскресенье Маргарет кипела от негодования.

Из дома вышли сестра и брат. Элизабет исполнилось двадцать один. Она была высокой, чуть неуклюжей и не очень красивой. Когда-то сестры знали друг о друге все, у них не было секретов. В детстве они вместе росли и воспитывались, в школу не ходили, получив домашнее образование, занимаясь со специально нанятыми для них учителями и гувернерами. Они частенько делились друг с другом самыми сокровенными мыслями. Но постепенно эта близость исчезла. В юности обнаружилось, что Элизабет привержена старым, традиционным идеалам и ценностям родителей: она придерживалась ультраконсервативных взглядов, была ярой монархисткой, не приемлющей новых идей и враждебной к любым переменам. Маргарет выросла на удивление другой. Она была феминисткой и социалисткой, живо интересовалась джазовой музыкой, кубизмом в живописи, свободным стихом. Старшую сестру раздражали радикальные взгляды Маргарет, она считала, что та позорит семью. Маргарет же, напротив, полагала, что сестра с ее верой в догмы безнадежно глупа, но в глубине души очень жалела об утерянной близости. Она лишилась настоящего друга. У нее практически вообще не было друзей.

Перси стукнуло четырнадцать. Понятное дело, его еще мало заботили радикальные идеи, однако мальчишка был озорным от природы и явно симпатизировал мятежным настроениям Маргарет. Брату и сестре, обоим, приходилось терпеть выходки тирана-отца, и между ними установились особые теплые отношения взаимовыручки и поддержки. Маргарет его очень любила.

Наконец из дома вышли отец с матерью. На отце галстук, который ему ужасно не идет – апельсиновый с зеленым. Его, видно, купила мама, сам отец в этом ровно ничего не смыслит. У мамы рыжие волосы, глаза цвета морской волны и бледно-кремовая кожа. Конечно, ей идеально подходит оранжевое с зеленым. Другое дело, отец. У него черные с проседью волосы и красноватый цвет лица, на нем такой галстук выглядит нелепо, как бросающийся в глаза знак дорожной опасности.

Элизабет похожа на отца, у нее темные волосы и неправильные черты лица. А Маргарет вся в мать, ей пошел бы шелковый шарфик той же расцветки, что отцовский галстук. Что касается Перси, то он растет и меняется так быстро, что пока трудно сказать, в кого он точно пошел.

Они пошли вниз по длинной дороге к маленькой деревне за оградой. На мили вокруг отец владел здесь пахотными землями и домами. Такое богатство он нажил отнюдь не своим трудом, ему просто повезло. Несколько брачных союзов в начале девятнадцатого столетия соединили три наиболее влиятельные семьи землевладельцев графства, в результате из поколения в поколение, по сути, нетронутым, передавалось огромное поместье.

Они вступили на деревенскую улицу, пересекли зеленую лужайку и подошли к небольшой церквушке из серого камня, где присоединились к процессии прихожан: впереди отец с матерью, за ними Маргарет с Элизабет, Перси замыкает шествие. Простые деревенские жители почтительно кланялись, крестясь, когда Оксенфорды пробирались в церкви меж рядов к фамильной скамье. Фермеры, которые буквально псе арендовали землю у отца, вежливо склоняли головы, и представители так называемого среднего класса – доктор Рован, полковник Смайт и сэр Альфред – в знак приветствия уважительно кивали. Этот смешной феодальный ритуал каждый раз заставлял Маргарет чувствовать себя неловко. Ведь люди равны перед Богом, так? Ей хотелось громко крикнуть, чтобы псе услышали: «Мой отец ничем не лучше вас, наоборот, он хуже, хуже многих!» Что ж, однажды, возможно, ей хватит на это смелости. Если она допустит сейчас такую выходку и церкви, ой, может быть, и не придется возвращаться домой. Маргарет очень боялась отца.

Прихожане провожали Оксенфордов взглядами, пока те не добрались наконец до своей скамьи. И тут, как раз в самый неподходящий момент, Перси довольно громко прошептал:

– Пап, а у тебя хороший галстук.

Маргарет тихо хихикнула, с трудом сдерживая хохот. Они с братом быстро сели и, притворившись, что усердно молятся, опустили вниз лица. Их обоих разбирал смех. И у Маргарет улучшилось настроение.

Викарий читал проповедь о блудном сыне. Она подумала, что старый осел вполне мог бы выбрать в этот день что-нибудь подходящее, ведь у всех на уме только одно: предстоящая неизбежная война. Премьер-министр предъявил Гитлеру ультиматум, который тот проигнорировал, поэтому объявления войны ждали в любой момент. Маргарет страшилась войны. Парень, которого она любили, погиб во время Гражданской войны в Испании. Это случилось больше года назад, но боль не прошла, и по ночам она иногда плакала. Лично для нее война означала, что тысячам других девушек придется пережить то же самое, что недавно выпало ей. Эта мысль не давала покоя.

Хотя, с другой стороны, она даже хотела этой войны. Вот уже несколько лет Маргарет испытывала стыд за трусливую политику своей страны во время испанских событий. Британия оставалась в стороне и спокойно смотрела, как хунта, при поддержке Гитлера и Муссолини, свергает законно избранное правительство социалистов. Сотни молодых людей, юных идеалистов со всей Европы, отправились тогда в Испанию сражаться за демократию. Однако им не хватало оружия, а многие правительства, которые так кичились своей демократией, помочь отказались. И вот юные мальчики погибли, а у людей, подобных Маргарет, на душе остались лишь злоба, стыд, ощущение своей беспомощности. Если Британия открыто выступит сейчас против нацистов, она снова сможет гордиться своей родиной.

Существовала еще одна причина, по которой ее сердце учащенно билось в ожидании предстоящей войны. Война, несомненно, положит конец ее нудной ужасной жизни с родителями, жизни, которая так ей опостылела. Надоело, наскучило существование, точно в скорлупе, вдалеке от жизненных проблем, все эти нескончаемые средневековые ритуалы. Ей хочется убежать туда, где можно дышать поной грудью, зажить собственной жизнью, но это, кажется, нереально: она еще не достигла совершеннолетия, у нее нет своих денег, кроме того, ее не обучили никакому ремеслу, поэтому вполне можно остаться без работы. Но, если начнется война, все будет, конечно, совершенно иначе.

Маргарет с восхищением читала о том, как в прошлую мировую войну женщины сразу надели брюки, засучили рукава и пошли работать на фабрики вместо мужчин. Сейчас женщины служат и в армии, и в ВМС, и в военно-воздушном флоте. Маргарет мечтала о том, как она вступит в ряды Местной обороны, где будут в основном женщины. Кое-что она все же умела, например, водить машину. Отцовский шофер Дигби научил ее водить «роллс-ройс», а Ян, тот парень, что погиб, частенько разрешал ей садиться за руль своего мотоцикла. При необходимости она даже могла управлять моторной лодкой, потому что у отца в Ницце была маленькая яхта. Наверняка подразделениям Местной обороны потребуются водители санитарных машин и посыльные. Маргарет уже воображала, как она в форме и каске мчится на мотоцикле, на плече сумка со срочными донесениями из зоны боевых действий, в нагрудном кармане мундира цвета хаки фотография Яна. Она всем покажет, на что годится, лишь бы только ей предоставили шанс.

Позднее они узнали, что война действительно началась в момент чтения церковной проповеди. Более того, когда служба была в полном разгаре, завыла сирена воздушной тревоги, но в глухой деревеньке об этом еще, конечно, не знали, к тому же тревога оказалась ложной. Таким образом, семейство Оксенфордов возвращалось из церкви, абсолютно не подозревая, что страна уже находится в состоянии войны с Германией.

Перси намеревался взять ружье и отправиться за кроликами. Все в семье умели стрелять и обожали охоту, это было их любимое занятие. Однако отец не дал своего разрешения – по воскресеньям полагалось ходить в церковь, а не охотиться. Перси выглядел явно разочарованным, но пришлось подчиниться. Озорство – озорством, но мальчик был еще слишком мал, чтобы открыто сопротивляться отцу.

Маргарет любила своего брата-проказника. В ее серой обыденной жизни он казался единственным лучом света, веселым солнечным зайчиком. Маргарет даже завидовала, что он может вот так просто и безбоязненно дразнить отца, втихую смеяться над ним, у нее бы точно не вышло.

Дома они, к своему удивлению, застали молодую горничную с босыми ногами, поливающую цветы в холле. Отец так опешил, что сразу и не узнал ее.

– Кто вы такая? – спросил он резко.

Ему ответила мать, спокойным протяжным голосом, на американский манер:

– Девушку зовут Дженкинс, на этой неделе она приступила к работе в нашем доме.

Горничная присела в поклоне. Отца это не остановило:

– Черт побери, а где ее туфли?

На девичьем лице промелькнуло сначала удивление, затем, как будто о чем-то догадываясь, Дженкинс укоризненно посмотрела на Перси.

– Пожалуйста, Ваша светлость, не ругайте меня, это все лорд Айли (такой титул носил Перси). Он сказал, что по воскресеньям все слуги в доме почтительно снимают обувь и ходят босиком.

Мать лишь вздохнула, а отец что-то недовольно проворчал. Маргарет не удержалась и захихикала. Она знала любимый трюк Перси – рассказывать новым слугам о строгих правилах поведения в имении, которые он сам и придумывал. С каменным лицом Перси сообщал о самых нелепых вещах, причем люди всему верили, ибо у Оксенфордов была слава довольно странного семейства.

Маргарет часто смеялась над проделками брата, но сейчас ей было жаль бедную девушку, которая выглядела действительно глупо, стоя босиком в холле и переминаясь с ноги на ногу.

– Пойдите наденьте туфли, – сказала мать.

– И никогда не верьте лорду Айли, – добавила Маргарет.

Они сняли шляпы и прошли в дом. Маргарет поймала брата, ухватила за чуб, прошипела, как змея, в самое ухо:

– Как ты можешь так поступать, негодный мальчишка!

Перси только ухмыльнулся, он был неисправим. Однажды проказник сказал викарию, что ночью отец внезапно умер от сердечного приступа. Вся деревня тут же облачилась в траур, прежде чем выяснили, что маленький лорд опять пошутил.

Отец включил радиоприемник. Именно тогда они впервые и услышали новость: Великобритания объявила войну Германии.

Маргарет почувствовала в душе радостное возбуждение, какой-то азарт. Внутри все замерло: так бывает, когда мчишься на большой скорости в автомобиле или взбираешься высоко на дерево. Так. Период мучений и ожиданий кончился. Впереди боль, горе, трагедии, утраты, но этого не избежать. Перед тобой враг, ты идешь с ним сражаться, и никто не застрахован от смерти. От этой мысли часто билось сердце. Теперь начнется иная жизнь. Не будет места старым предрассудкам и условностям, женщины станут сражаться наравне с мужчинами, классовые барьеры рухнут, нация объединится в общей борьбе. Она уже ощущала вокруг сладкий воздух свободы. Впереди жестокие схватки с фашистами, с теми, кто убил несчастного Яна и тысячи других прекрасных молодых парней. Маргарет никогда не считала себя способной на месть, но, когда она думала о нацистах, внутри закипал злобный мстительный огонек. Это незнакомое чувство захватывало и пугало.

Отец ужасно рассердился. Он и так был тучным, краснолицым, а уж когда выходил из себя, то казалось, что он вот-вот лопнет, словно надутый шар.

– Будь проклят этот Чемберлен! Где могли найти такого идиота?

– Олджернон, пожалуйста... – мать знала, что сейчас он начнет ругаться.

Отец был одним из основателей Британского союза фашистов. Тогда, раньше, он был другим человеком: не только моложе, но и стройнее, красивее, менее раздражительным. Легко сходился с людьми и без труда завоевывал их симпатии. Отец написал трактат, который вызвал целую дискуссию. Называлась книга «Люди с нечистой кровью: угроза расового загрязнения». В ней он отстаивал идею о том, что цивилизация постепенно деградирует с тех пор, как произошло смешение арийцев с евреями, азиатами, выходцами с Востока и даже неграми. Он вел переписку с Адольфом Гитлером, которого считал самым выдающимся государственным деятелем со времен великого Наполеона. На уик-энд в доме Оксенфордов устраивались грандиозные вечера с участием политиков, приглашались иностранные гости, а однажды их дом почтил своим присутствием сам король. До поздней ночи велись долгие разговоры и дискуссии, дворецкий то и дело спускался в подвал за бренди, в холле зевали лакеи. В годы депрессии отец ждал, что страна вот-вот призовет его в этот трудный час, и он займет пост премьер-министра, возглавив правительство национального обновления. Но шли годы, а его ожидания оставались тщетными. Вечера в конце недели устраивались все реже, с каждым разом приходило меньше народу. Самые видные гости старались не связывать себя открыто с союзом фашистов и его одиозными лидерами. Отец постепенно превратился в озлобленного, разочарованного человека. Куда-то ушли его обаяние и уверенность в себе. От его привлекательности не осталось и следа – только обида, скука и выпивка. Что касается интеллекта отца, то его, вероятно, никогда и не было. Маргарет прочла пресловутый трактат и поразилась: идеи в нем были не только неправильные, а просто абсурдные.

В последнее время политическое кредо отца выражалось в одной навязчивой идее. Он считал, что Британия и Германия должны объединиться против Советского Союза. Об этом он изредка писал в журналах и газетах, эту же мысль отстаивал, когда его приглашали выступить в университетах или поучаствовать в политических дискуссиях. Отец с маниакальной настойчивостью отстаивал свои взгляды, но развитие событий в Европе доказывало их полную абсурдность. С объявлением Великобританией войны нацистской Германии его надежды окончательна рухнули. Маргарет было даже чуть жаль своего внезапно постаревшего отца, хотя ее обуревало море других чувств.

– Англичане и немцы просто сотрут друг друга с лица земли, и в Европе будут господствовать коммунисты с атеистами! – взорвался отец.

Упоминание об атеистах напомнило Маргарет о ненавистных церковных проповедях, и она не удержалась.

– А мне все равно, я тоже атеистка.

– Не шути так, детка, ты ведь принадлежишь к англиканской церкви, – ответила мать.

Маргарет только рассмеялась. Ее сестра Элизабет стояла, будто в шоке, казалось, что она вот-вот заплачет.

– Как ты можешь смеяться в такой момент. Это же трагедия!

Элизабет восхищалась нацистами. Она хорошо знала немецкий (впрочем, как и Маргарет) благодаря немецкой гувернантке, которая прожила в их доме дольше других. Элизабет несколько раз была в Берлине, дважды присутствовала на обедах с самим фюрером. Маргарет подозревала, что нацистам очень нравится бахвалиться перед настоящей английской аристократкой.

Маргарет резко повернулась к сестре.

– Ничего, сейчас мы выступим против этих наглецов.

– Они не наглецы. – Элизабет задыхалась от возмущения. – Это гордые сильные люди, между прочим, одной с нами крови. Война с ними – большая ошибка, трагедия. Отец прав: белые истребят друг друга, и править бал будут разные ублюдки и евреи.

Маргарет не могла больше слушать такую чепуху.

– Что ты, собственно, имеешь против евреев?

В разговор вступил отец. Он важно поднял вверх указательный палец.

– Против евреев никто ничего не имеет. Однако они должны знать свое место.

– Это значит, что их нужно давить, – так, кажется, следует из вашей нацистской теории?

Маргарет хотела было добавить «мерзкой теории», но вовремя опомнилась – так разговаривать с отцом было довольно опасно.

– А по твоей большевистской схеме евреи превыше всего! – вспылила Элизабет.



– Ошибаешься, я не большевичка, а социалистка.

Перси, ловко имитируя голос матери, решил вставить свое слово.

– Не шути так, детка, ты ведь посещаешь англиканскую церковь.

Маргарет не могла не рассмеяться. Ее смех полностью вывел сестру из себя.

– Теперь понятно, – прошипела она зло, – ты хочешь разрушить все красивое и благородное в мире, а потом дьявольски хохотать на пепелище вместе со своими коммунистами.

На подобную чушь вообще не стоило отвечать, но Маргарет решила довести разговор до конца. Она обернулась к отцу.

– Что ж, я согласна с тобой, по крайней мере, в оценке премьер-министра Чемберлена. Он только ослабил нашу позицию, позволив фашистам захватить Испанию. Теперь мы имеем врага и на западе, и на востоке.

– Чемберлен никак не связан с этой испанской историей. Британия заключила пакт о ненападении с Германией, Италией и Францией. Англичане лишь сдержали слово.

Такие утверждения были сплошным лицемерием, и отец знал это. Маргарет вспыхнула от негодования.

– Да, мы держали слово, а итальянцы и немцы плевали на свои обещания. В результате у испанских фашистов было полно оружия, а у республиканцев... только гробы.

В разговоре возникла пауза. Неловкое молчание прервала мать.

– Видишь ли, дочка, я искренне сожалею в том, что бедный Ян погиб, но он действительно оказывал на тебя плохое влияние.

После этих слов Маргарет захотелось расплакаться. Ян Рочдейл был ее самым лучшим воспоминанием в жизни. Горечь от его утраты мучила ее до сих пар. Многие годы она общалась на балах и вечеринках с недалекими респектабельными кавалерами одного с ней круга, у этих ребят в голове не было ничего, кроме охоты и попоек, она уже отчаялась встретить своего ровесника, который бы ее по-настоящему заинтересовал. Ян быстро вошел в ее жизнь, наполнил ее смыслом, после его гибели жизнь показалась ей бессмысленной.

Он учился в Оксфорде, на последнем курсе. Маргарет и сама хотела бы поступить в университет, но с домашним образованием у нее не было никаких шансов, а в школу она не ходила. Однако Маргарет читала, и читала много. А что ей было еще делать? Ян был так похож на нее. Они могли часами разговаривать. Впервые она встретила человека, который мог ей все просто и доходчиво объяснить, причем без всякой снисходительности. У него был светлый ум, она таких еще не встречала. Он умел вести беседу, терпеливо излагал мысль и был абсолютно лишен того снобизма, который так присущ многим интеллектуалам. Если он вдруг чего-то не знал, то прямо признавался в этом. Маргарет влюбилась в него с первого дня знакомства.

Долгое время она не понимала, что это любовь. Но однажды он сам признался ей. Юноша робко топтался на месте, испытывая смущение, непривычно не мог найти нужных слов. Потом наконец произнес:

– Знаешь, я боюсь испортить наши отношения, но, по-моему, я влюбился в тебя.

И только тогда, неожиданно для себя, Маргарет поняла, что тоже любит его.

Ян изменил ее жизнь: она как бы переехала в другую страну, где все иначе – люди, погода, пейзаж, одежда, еда. И все ей нравилось. Даже тяготы совместной жизни с родителями уже не казались такими ужасными.

Потом он вступил в интернациональную бригаду и отправился в Испанию воевать на стороне законного республиканского правительства против мятежников, но и тогда, в разлуке, продолжал согревать ее жизнь. Она гордилась Яном, потому что в далекой Испании он отстаивал свои убеждения и был готов отдать жизнь за то, во что безгранично верил. Иногда он писал ей письма, а однажды она получила целое стихотворение. И вдруг пришло извещение, что он убит, разорван на куски прямым попаданием снаряда. В этот момент Маргарет осознала, что все кончено.

– Ты говоришь, плохое влияние? – Они пытались не сорваться на крик. – Да, ты права. Он научил меня подвергать сомнению любые догмы, не верить лжи, ненавидеть невежество, презирать лицемерие. И теперь я смотрю на мир открытыми глазами, не гожусь для вашего «цивилизованного» общества.

Отец, мать и Элизабет заговорили одновременно, но тут же замолчали, не сумев перекричать друг друга. Поэтому, когда вдруг заговорил Перси, его голос прозвучал в полной тишине.

– Кстати, продолжая тему насчет евреев. Я тут нашел любопытное фото в подвале, в одном из старых американских чемоданов, еще из Стэмфорда. (Стэмфорд, в штате Кентукки, был городом, где жила семья матери.) – Перси вынул из кармана рубашки старую выцветшую фотографию. – У меня есть прабабушка под именем Рут Гленкарри, правда?

– Да, – ответила мать, – она была матерью моей мамы. А что, мой дорогой, что ты там нашел?

Перси передал фотографию отцу, остальные сгрудились вокруг, чтобы лучше рассмотреть снимок.

Оксенфорды увидели улицу типичного американского города, может быть, даже Нью-Йорка, лет семьдесят назад. На переднем плане, мужчина, явно еврей, с черной бородой, одет в грубую рабочую одежду, на голове шляпа. Рядом ручная тележка, на ней что-то похожее на шлифовальный круг. Внизу отчетливая надпись: «Рубен Фишбейн – уличный точильщик». Около мужчины стоит девочка, на вид лет десяти, в поношенном летнем платьице и тяжелых башмаках.

– Что это такое, Перси? – строго спросил отец. – Кто эти несчастные?

– Переверни картинку.

Отец перевернул фотографию. На обратной стороне было написано: «Рути Гленкарри, урожденная Фишбейн, 10 лет».

Маргарет взглянула на отца. В его глазах застыли потрясение и ужас.

– Любопытно, мамин дедушка женился на дочери бродячего еврея, который точил ножи, но, говорят, в Америке на это не обращают внимания, – задумчиво произнес Перси.

– Нет, это невозможно! – начал отец, однако его голос прозвучал как-то неестественно, слабо, неуверенно. Маргарет догадалась, что отец полон сомнений и отнюдь не исключает подобного варианта. А Перси не умолкал:

– Так вот, еврейская кровь по женской линии, от матери моей бабки – получается, что я тоже еврей.

Отец совершенно побелел. Мать тщетно пытается что-то вспомнить, может, пытается восстановить в памяти генеалогическое дерево.

Перси решил нанести последний удар.

– Я очень надеюсь, что немцы не победят в этой войне. В противном случае, мне нельзя будет посещать кинотеатры для «чистых арийцев», а маме придется пришить желтые шестиконечные звезды на все свои платья.

Брат так складно излагал свою версию происхождения семьи, что в Маргарет проснулось подозрение. Внимательно разглядывая надпись, сделанную на обороте, она внезапно догадалась. Вот озорник, но какой мастер.

– Перси. Это же твой почерк.

– Нет, не мой!

Однако теперь уже все видели, что почерк его. Маргарет весело захохотала. Все ясно. Перси где-то раздобыл старую фотографию маленькой еврейской девочки и ловко придумал надпись, чтобы проучить отца. Папа тут же попался на удочку, да и неудивительно: для расиста просто кошмар обнаружить, что у тебя самого нечистая кровь. Ну и поделом ему.

– Чушь! – воскликнул отец, бросив фотографию на стол.

– Перси, ты все-таки хоть иногда думай... – сурово закончила мама.

Возможно, мальчику досталось бы гораздо больше, но в эту минуту дверь распахнулась и Бейтс, дворецкий, раздраженным голосом объявил:

– Госпожа, кушать подано.

Они покинули гостиную, прошли через холл, вошли в столовую. Маргарет знала все наперед. Сейчас подадут жареную говядину, как всегда по воскресеньям. А мама станет есть только салат, она воздерживается от горячей пищи, считая, что при сильном подогреве продукты теряют свои питательные свойства.

Отец прочел молитву, и они сели за стол. Бейтс подал для мамы копченую горбушу. По ее теории, копчености, консервы и маринованные продукты есть не возбраняется.

– В принципе, нам остается лишь одно, – продолжила разговор мать, накалывая на вилку кусочек рыбы. Она произнесла эти слова абсолютно непринужденно, как что-то само собой разумеющееся. – Мы должны уехать и пожить в Америке, пока эта глупая война не кончится.

За столом воцарилось молчание. Все осмысливали сказанное.

Придя в себя, Маргарет выпалила:

– Нет!

– Так, довольно. На сегодня хватит пустых ссор. Давайте хоть пообедаем в мире и согласии.

– Нет! – повторила Маргарет. Она была буквально вне себя от бешенства, с трудом могла говорить. – Вы... вы не можете, не имеете права, это же... – Ей хотелось ругаться последними словами, обвинить родителей в трусости и измене, бросить вызов, выразить свое презрение, но от волнения она почти задыхалась, поэтому смогла только крикнуть: – Это нечестно!

Даже двух коротких слон оказалось достаточно. Отец мгновенно отреагировал:

– Если ты не можешь сдержать свой язык, лучше оставь нас, выйди из-за стола.

Маргарет закрыла рот салфеткой, чтобы сдержать рыдания. Она отодвинула стул, встала и выбежала из комнаты.

Наверняка все не случайно, они уже несколько месяцев готовились к такому варианту.

После обеда Перси прошел в комнату Маргарет, рассказал ей детали. Дом наглухо закроют, на мебель наденут чехлы, слуг уволят. Имение оставят на управляющего, который будет собирать ренту. Деньги положат на специальный счет в банке, их просто нельзя послать в Америку из-за строгих правил по переводу валюты, действующих в военное время. Лошадей продадут, одеяла скрутят и пересыпят нафталином, серебро запрут подальше.

Элизабет, Маргарет и Перси возьмут с собой в дорогу только по одному чемодану, остальные вещи отправят малой скоростью морем. Папа уже купил билеты на клипер компании «Пан Ам», который вылетает в Штаты в среду.

Перси не находил себе места от возбуждения. Он уже пару раз летал на самолете, но тут клипер, совсем другое дело. Это огромный фешенебельный авиалайнер, сегодня же давно звонил бы в Военное министерство и требовал, чтобы ему поручили какое-нибудь ответственное дело. Сейчас у него буквально разрывается сердце.

– А кто подумает о моем сердце?

– Не сравнивай себя с ним. Молодая, вся жизнь впереди... А для него это крушение всех надежд.

– Я не виновата, что он фашист, – глухо заметила Маргарет.

Мать встала.

– Я думала, ты будешь добрее, – произнесла она тихо и вышла из комнаты.

Маргарет вздохнула. Мама красивая женщина, но странная и пассивная. Она родилась в богатой семье, с детства у нее был довольно сильный характер. Ее странности – результат того, что врожденная сильная натура, не получившая образования, не нашла достойного применения. Она могла бы многого добиться в жизни, но ей досталась лишь роль безропотной жены аристократа. И вот сильная по натуре женщина полностью зависит от мужа, вынуждена подчиняться во всем. Что делать в такой ситуации, если нельзя открыто перечить мужу? Один из способов, чтобы тебе совсем не сели на голову, – притворяться, что не понимаешь его, надеть маску пассивной женщины. Маргарет любила свою мать, нежно относилась к ее «странностям», по уже давно поняла, что сама она другая, и решила, что пойдет иной дорогой, несмотря на внешнее сходство. Если ей не дадут получить образование в стенах учебного заведения, она будет учиться самостоятельно. Лучше остаться старой девой, чем выйти замуж за какого-нибудь мерзкого типа, который думает, что вправе помыкать тобой и относиться к тебе, как к прислуге. Впрочем, иногда ей так хотелось быть ближе к матери. Было бы так хорошо поверять ей свои мысли и чувства, получать поддержку и совет. Они смогли бы вместе самоутверждаться, противостоять так называемому «высшему свету», где их воспринимают просто как красивый орнамент, что-то вроде безделушек. Однако мать, видно, давно смирилась и теперь хотела того же безропотного послушания от дочери. Тут она просчиталась. Маргарет им не дастся ни за что. Но что ей делать?

Весь понедельник она не притрагивалась к еде. Есть не хотелось. Она только все время пила чай, пока слуги в спешке сновали по дому в преддверии скорого отъезда хозяев. Во вторник, когда мать наконец поняла, что Маргарет и не думает собираться, она приказала новой служанке, Дженкинс, упаковать чемодан дочери. Разумеется, Дженкинс даже не знала, что складывать, поэтому Маргарет пришлось ей помогать. Таким образом, в итоге матери все же удалось добиться своего, ей вообще частенько это удавалось.

Маргарет разговорилась с девушкой.

– Да, не повезло тебе, только неделю как приступила к работе, а уже лишаешься ее.

– Ничего, барышня, сейчас недостатка в работе не будет. Мой отец говорит, что во время войны нет безработицы.

– И что же ты станешь делать, пойдешь на фабрику?

– Нет, собираюсь поступить на военную службу. По радио передали, что вчера уже семнадцать тысяч женщин вступили в ряды Местной обороны. По всей стране в городах у муниципалитетов огромные очереди. Я видела фотографии в газетах.

– Счастливая, – произнесла Маргарет с грустью. – А я вот тоже буду стоять в очереди, но только у трапа самолета, вылетающего в Соединенные Штаты.

– Вы выполняете волю барона.

– Ладно. Скажи лучше, что твой отец говорит насчет твоего вступления в армию?

– Ничего. Я ему и рассказывать не буду, вступлю, и дело с концом.

– А что, если он придет и заберет тебя?

– Он не имеет такого права. Мне восемнадцать, сама могу отвечать за себя. В этом возрасте любое решение за мной, родители тут ни при чем.

– Ты уверена? – Маргарет раскрыла глаза от удивления.

– Конечно. Все это знают.

– Я не знала, честное слово.

Дженкинс вынесла ее чемодан в холл. Рано утром в среду они уедут. При виде выстроенных в ряд чемоданов Маргарет осознала, что ей, возможно, суждено просидеть всю войну в штате Кентукки, если она по-прежнему будет только страдать. Нет, несмотря на просьбу матери не поднимать шум, придется все-таки пойти на прямой разговор с отцом.

От этой мысли у нее опять задрожали руки. Она вернулась в свою комнату, чтобы успокоиться и как следует подготовиться к трудной беседе. Самое главное – сохранять спокойствие. Слезами от него ничего не добиться, криком – тем более, он только поиздевается над ней. Она должна занять разумную позицию – не девочки, а взрослого человека, способного отвечать за свои слова и поступки. Спорить тоже особо не стоит. Он лишь разозлится донельзя, а она испугается и не сможет довести разговор до конца.

Итак, с чего начать? Наверное, с того, что решается ее судьба. Ну и что? Ерунда. Он просто ответит, что как отец несет за нее ответственность, поэтому ему и решать.

А может, подойти и тихо спросить:

– Папа, я могу поговорить с тобой насчет поездки в Америку?

– Нечего обсуждать. Все решено. – Скорее всего, он ответит именно так.

Нет, нужно подойти тонко, чтобы он не мог сразу отказать. Например, вот так:

– Можно тебя спросить о чем-то? – Он будет вынужден ответить «да».

Ладно. А потом? Как подойти к главному, не вызвав у него приступа бешенства? Что, если спросить:

– Ты был в армии в прошлую войну, не так ли?

Она знала, что отец пробыл какое-то время во Франции. Затем она спросит:

– А мама? Она тоже помогала? – Ответ на этот вопрос Маргарет тоже знала. Во время войны мать вызвалась быть медсестрой. Она работала в клинике в Лондоне, выхаживала раненых американских офицеров. И только потом она скажет: – Вот видишь, вы оба служили своей Отчизне. Уверена, ты поймешь, почему сейчас я хочу поступить так же. – Определенно, здесь уже никто ничего не возразит, даже отец.

Если только он даст принципиальное согласие, о деталях можно будет договориться. До вступления в армию, а это вопрос дней, она могла бы пожить у родственников. В конце концов, ей девятнадцать. Многие девушки в ее возрасте уже шесть лет работают полный рабочий день. По закону она может выйти замуж, водить машину, ее даже можно посадить за решетку. Почему же она недостаточно взрослая, чтобы остаться одной в Англии?

Все. Вот так и надо построить разговор. Теперь потребуется лишь смелость. Отец наверняка сейчас в своем кабинете – заперся с управляющим, дает последние инструкции. Маргарет вышла из комнаты. В коридоре ей вдруг стало страшно, ноги просто подкашивались. Что будет? Отец терпеть не мог, когда ему перечили. В ярости он ужасен, способен на многое. Она прекрасно помнила, как, когда ей было одиннадцать лет, он заставил ее весь день простоять в углу кабинета лишь за то, что, как ему показалось, она была недостаточно приветлива с кем-то из гостей. В семь лет, еще ребенком, она один раз написала в постель, и он забрал у нее игрушечного мишку. А однажды дошел до того, что выбросил за шкирку из окна ее любимого кота. Какое наказание последует сейчас, когда она сообщит ему, что хочет остаться в Англии и сражаться с нацистами?

Маргарет заставила себя спуститься вниз по ступенькам, но у дверей его кабинета ею снова овладел страх. Она живо представила, как он злится – лицо краснеет, глаза становятся круглыми, и он весь трясется... Маргарет попыталась успокоиться. Чего, собственно, бояться? Теперь ему ее не унизить, не победить, лишив любимой игрушки. И все же у него достаточно способов заставить ее пожалеть, что она восстала против него.

Она стояла у самой двери, так и не решаясь взяться за ручку. Рядом, в холле, суетилась их экономка в черном шелковом платье. Миссис Аллен была довольно строга со служанками, но всегда добра к детям и не раз спасала их от родительского гнева. Она привязалась к Оксенфордам и сейчас очень переживала, что они уезжают. С их отъездом и для нее самой кончалась привычная жизнь. Миссис Аллен улыбнулась Маргарет, хотя глаза ее были полны слез.

Именно тогда, в момент, когда Маргарет смотрела на экономку, в ее голове неожиданно родилась идея не просить, не умолять, а бежать из родительского дома. Конечно, как же она раньше не додумалась? Она одолжит у миссис Аллен денег, не мешкая выскочит из дому, чтобы успеть на лондонский поезд, отправляющийся без пяти пять, проведет ночь у кузины Кэтрин и буквально на следующее утро вступит в отряд Местной обороны. Когда отец узнает, будет уже слишком поздно, он не сможет догнать ее.

План настолько простой и дерзкий, что с трудом верилось в его успешное осуществление. Но времени особенно раздумывать нет, надо решаться – сейчас или никогда.

– Миссис Аллен, простите, не могли бы вы одолжить мне немного денег? Я должна сделать кое-какие покупки перед дорогой, а отца беспокоить не хочется, он и так занят.

Добрая экономка ни на секунду не засомневалась.

– Конечно, барышня, сколько вам нужно?

Маргарет понятия не имела, сколько стоит доехать до Лондона, ей никогда не приходилось самой покупать билеты. Почти наугад она ответила:

– Думаю, фунта хватит.

Внутри все ныло и болело, ее мучили дурные предчувствия.

Миссис Аллен вынула из кошелька две бумажные банкноты по десять шиллингов каждая. Если бы девушка попросила, она без колебаний дала бы больше, может быть, все, что у нее было.

Дрожащей рукой Маргарет взяла деньги. Полдела сделано, вот он, билет к свободе, подумала она и почему-то испугалась. Но одновременно с испугом в сердце зажегся огонек надежды.

Миссис Аллен, убежденная в том, что молодая барыня просто расстраивается из-за предстоящего отъезда в чужую страну, с чувством сжала ей руку.

– Печальный день, леди Маргарет, печальный для всех нас. – Качая седой головой и на ходу смахивая слезы, экономка скрылась в дальних комнатах.

Маргарет нервно огляделась вокруг. Поблизости вроде никого. Сердце трепетало, как у пойманной птички, стало трудно дышать. Она знала, что находится сейчас на грани нервного срыва и медлить нельзя, поэтому быстро схватила с вешалки куртку, набросила на себя... Зажав в кулаке деньги, вышла из дома.

Маргарет удалялась по дороге все дальше. Станция в соседней деревне, примерно в двух милях. При каждом шаге ей казалось, что она слышит шум мотора «роллс-ройса» отца. Но откуда он знает, что она здесь? Маловероятно, что кто-нибудь быстро обнаружит ее отсутствие, по крайней мере, до обеда. Даже если это произойдет, подумают, что она пошла за покупками, и миссис Аллен подтвердит. Тем не менее, Маргарет ужасно боялась, что ее поймают.

Однако страхи оказались напрасными. Она благополучно добралась до станции задолго до прибытия поезда, купила билет – благо денег было даже больше, чем нужно – и присела в дамском зале ожидания, наблюдая за стрелками больших часов на стене.

Поезд опаздывал.

Стрелки показали без пяти пять, затем пять ровно, пять минут шестого... К этому времени Маргарет была уже настолько напугана, что всерьез подумывала, не бросить ли ей эту затею и не вернуться ли домой пока не поздно.

Поезд подошел в четырнадцать минут шестого, отец так и не появился.

Когда она садилась в поезд, казалось, душа ушла в пятки.

В вагоне она встала у окна, внимательно наблюдая за перроном, ожидая, что вот-вот в последнюю секунду из-за стоек контрольного барьера покажется отец и силой вернет ее домой.

Наконец поезд тронулся.

Она с трудом верила, что ей удалось ускользнуть.

Поезд набирал скорость. Неужели все? Неужели мучениям конец? Настроение чуть поднялось, стало легче дышать. Еще несколько секунд, и станция скрылась из виду. Маргарет проводила взглядом оставшуюся позади деревню, сердце затрепетало от счастья. Удалось! Теперь действительно все.

Непонятно почему, напала какая-то слабость, ноги сами сгибались в коленках. Она огляделась, нет ли где свободного места, и только тут поняла, что поезд забит до отказа. Сесть негде, даже в вагоне первого класса все места заняты, рядом у дверей на полу примостились солдаты. Она осталась стоять около окна.

Эйфория не исчезала, хотя, если разобраться, поездка была кошмарной. На каждой станции в вагоны набивался народ. К Ридингу поезд подошел с трехчасовым опозданием. Лампочки внутри не горели из-за светомаскировки, так что с наступлением сумерек в вагонах царила полнейшая темнота, которую изредка прорезал огонек фонарика патрульных, когда они неспешно ходили по поезду меж сидящих и лежащих на полу пассажиров. Маргарет устала стоять и тоже села на пол. Ей теперь все было безразлично. Плевать, что одежда испачкается и помнется, завтра она уже наденет военную форму. Теперь нет места условностям, жизнь стала другой, потому что идет война.

Маргарет вдруг подумала, что отец мог уже узнать о ее исчезновении, и выяснил, что она села в этот поезд, помчался вдогонку на машине, чтобы перехватить ее на Пэддингтонском вокзале. Такой сценарий маловероятен, но возможен, поэтому, когда поезд медленно подходил к перрону, ее снова обуял страх.

К счастью, опасения оказались напрасными. Когда она вышла на платформу, страх сменился радостным волнением: отца нигде не было видно. В конечном счете, не такой уж он и всемогущий! Ей опять повезло: в кромешной темноте вокзала удалось-таки взять такси. Шофер включил боковые фары, и они кое-как добрались до Бейсуотера, а там, осветив фонариком табличку с номером, он высадил ее прямо напротив дома, где находилась квартира Кэтрин.

Все окна были плотно затянуты темными шторами, нигде ни малейшего просвета, только слабое светлое пятно чуть заметно в подъезде. Швейцар давно ушел спать, уже почти полночь, но Маргарет хорошо ориентировалась, она прекрасно знала дорогу к кузине. Поднявшись по лестнице, Маргарет позвонила в знакомую дверь.

Никакого ответа.

Хорошее настроение мигом улетучилось.

Она позвонила еще раз, уже зная, что это бессмысленно: квартира маленькая, звонок слышно отлично. Очевидно, Кэтрин нет дома.

Что же, удивляться нечему. Кэтрин вообще-то живет с родителями в графстве Кент, а здесь у нее лишь временное пристанище. Теперь, с объявлением войны, жизнь в Лондоне изменилась, не будет ни вечеринок, ни балов, поэтому Кэтрин нечего больше делать в городе. Маргарет следовало сообразить это раньше.

Такой поворот дела не слишком ее расстроил, но все же она была разочарована. Ей хотелось посидеть с Кэтрин, выпить по чашке какао, обсудить с ней все детали своей грандиозной затеи. Ладно, это может и подождать. Главный вопрос – что делать сейчас. Конечно, в городе есть и другие родственники, но, если она пойдет к ним, они тут же сообщат об этом по телефону отцу. Кузина, правда, тоже не ахти какой конспиратор, но ей, по крайней мере, она могла доверять.

И тут ее осенило: у тетушки Марты нет телефона.

Вообще-то, Марта ей никакая не тетя, двоюродная бабушка, капризная старая дева лет семидесяти. Живет не меньше чем в миле отсюда. Сейчас она, разумеется, храпит в свое удовольствие, и можно представить, что произойдет, если кто-нибудь осмелится разбудить ее, но ничего не поделаешь. В конце концов, самое ценное в этом варианте то, что тетя не сможет известить отца о местонахождении дочери.

Она спустилась по лестнице вниз, вышла на улицу и снова оказалась в полнейшей темноте.

Затемненный город ночью, да еще при светомаскировке, пугал. Она стояла у подъезда, оглядываясь по сторонам и мучительно напрягая глаза, пыталась разглядеть что-нибудь, но видела вокруг лишь огромное темное пятно. Должен же быть какой-то выход?

Она закрыла глаза и мысленно представила знакомую улицу. Вот она стоит здесь, за спиной у нее Овингтон-хаус, там квартира кузины. В нормальной обстановке здесь достаточно светло далее вечером – падает яркий свет от фонаря у дороги, да и окна тоже освещены. Налево небольшая церквушка, построенная во времена Кристофера Гена, портик всегда раньше освещался прожектором. Вдоль тротуара столбы с мощными фонарями, свет от проезжающих мимо автобусов, машин, такси...

В ее воображении возникла живая картина. Маргарет нехотя открыла глаза. Видение исчезло. Кругом только темнота.

Это начинало действовать ей на нервы. На секунду она представила, что вокруг пустота, улица и дома куда-то пропали, а она падает в свободном полете вниз, в преисподнюю. Все, хватит, кружится голова. Маргарет взяла себя в руки, отогнала прочь кошмарное видение. В конце концов, она хорошо знала дорогу к тетушке Марте.

Надо сначала шагать на восток, затем, на втором повороте, свернуть налево, там переулок и дом в торце. Ясно. Ничего страшного, можно дойти даже в темноте.

Однако, для начала, хорошо бы хоть чуточку света, чтобы увидеть дорогу: освещенное такси, блеск луны или что-то наподобие. А может, повезет, и она встретит полицейского? Словно по волшебству, ее желание исполнилось: по мостовой осторожно ползла машина, слабые боковые фары, как два кошачьих глаза, горели в темноте. Она внезапно увидела край тротуара, до самого угла улицы.

Медленно, шаг за шагом нащупывая асфальт, она пошла по дороге.

Машина проехала мимо нее в обратном направлении, два красных огонька сзади утонули в темноте. Маргарет подумала, что до угла остается всего несколько мгновений, но поскользнулась, нога соскочила на мостовую. Не растерявшись, она пересекла улицу и вступила на противоположную сторону, даже не споткнувшись. Это придало ей сил, она шагала все уверенней.

Вдруг что-то тяжелое и твердое стукнуло Маргарет по лицу, тело пронзила боль.

От резкой боли и мгновенного испуга она закричала. На секунду ее охватила паника, хотелось развернуться и бежать. С трудом удалось успокоиться. Рукой она коснулась щеки, дотронулась до ушибленного места, потерла. Что же это могло быть? Что так сильно ударило ее по лицу на середине улицы? Она вытянула вперед обе руки. Тут же пальцы уперлись во что-то, и она в испуге их отдернула. Маргарет сжала зубы и усилием воли заставила себя повторить попытку. Руки дотронулись до чего-то холодного, твердого, круглого, словно в воздухе плавала большая миска, в которой обычно замешивают тесто. Продолжая ощупывать незнакомый предмет, она обнаружила, что перед ней какая-то круглая колонна с полой прямоугольной выемкой внутри и выступом наверху. Только тут Маргарет поняла, что это такое, и, несмотря на синяк, громко засмеялась. В темноте она столкнулась с обычным фонарным столбом.

Она обошла столб, но теперь, уже наученная горьким опытом, шла, слегка вытянув руки перед собой.

Вскоре нога опять соскочила с тротуара, Маргарет чуть не упала. Чудом сохранив равновесие, она почувствовала, что оказалась на углу мостовой как раз перед улицей, где живет тетушка. Она свернула налево.

А ведь тетушка Маргарет может и не услышать звонок. Это вполне естественно: тетя живет одна, кроме нее некому открыть дверь. Если такое случится, Маргарет придется возвращаться к кузине и примоститься где-нибудь в холле. Ее не пугала перспектива провести ночь на голом полу, но при одной мысли, что надо будет опять проделать тот же путь в темноте, стало жутко. Может быть, лучше ей остаться здесь, свернуться клубочком прямо у темной входной двери и дождаться рассвета?

Дом тетушки Марты стоял в самом конце длинного переулка. Маргарет приближалась к нему очень медленно. Ночной город был совершенно темным, но тишина все время нарушалась различными звуками. Она слышала, как где-то в отдалении проехала машина, около дома залаяла собака, из кустов раздался протяжный кошачий вой, откуда-то сверху доносилась музыка, звенела посуда – наверное, там еще продолжалась вечеринки. За глухими шторами на окнах она услышала приглушенные крики обычной домашней ссоры. Жизнь в городе не прекращалась ни на минуту. Ей самой хотелось поскорее попасть в тепло, где есть все: свет, уютный камин, горячий чайник.

Маргарет все шла и шла. Дороге не видно конца. В чем дело? Ошибиться она не могла, свернула налево, именно на втором повороте. Однако подозрение, что она сбилась с пути, усиливалось. Самое опасное, что потеряно чувство времени. Сколько она уже идет по переулку? Пять, двадцать минут, два часа или всю ночь? Маргарет даже не могла с уверенностью сказать, есть ли рядом дома. Сейчас она вполне могла быть, например, в глубине Гайд-парка, по случайности войдя туда в темноте через ворота. Ей начало казаться, что кругом загадочные живые существа, в ночи горят глаза, как у кошек, таинственные создания смотрят на нее и только и ждут, когда она упадет, чтобы вцепиться в нее. Маргарет снова почувствовала страх, немой крик застрял в горле...

Нет, ей нельзя паниковать. Она должна идти дальше, но надо собраться с мыслями и принять решение. Где же она ошиблась? Там, где нога соскочила с тротуара на мостовую, точно был перекресток. Но она вдруг вспомнила, что при пересечении дорог кроме основных улиц чуть в сторону вели маленькие аллеи и дорожки. Она могла по ошибке вступить на одну из них и теперь прошагала с милю не в том направлении.

Она попыталась вернуть то сладкое ощущение свободы, то радостное возбуждение, которое охватило ее в поезде, когда состав только отошел от перрона, но не смогла. Сейчас Маргарет ощущала лишь страх и одиночество.

Она решила остановиться и постоять, не двигаясь с места. Так уж, точно, вреда будет меньше.

Маргарет стояла долго, очень долго, ей показалось, что она потеряла счет времени. Теперь она боялась даже пошевелиться, мышцы и суставы онемели от страха. Маргарет живо представила, как будет стоять вот так, будто вкопанная, пока не упадет от усталости или не наступит рассвет.

Через некоторое время появилась машина.

Тусклые огни фар давали мало света, но по сравнению с черной темнотой ночи показалось, что наступил день. Она ясно увидела, что стоит посреди мостовой, и поспешила вернуться на тротуар, чтобы случайно не попасть под машину. Место похоже на площадь, вроде знакомую. Машина проехала рядом и свернула за угол. Маргарет побежала за ней, надеясь, что при свете ее фар заметит какой-нибудь ориентир, который подскажет, где она очутилась. На углу она увидела, что машина удаляется по небольшой узкой улочке, по бокам маленькие лавки, магазины. Один из них она узнала – это галантерея, куда часто захаживала мама. Внезапно Маргарет поняла, что находится всего в нескольких ярдах от Марбл-арч.

От радости она чуть не заплакала.

На следующем углу она подождала очередную машину, фары осветили путь, и Маргарет уже без приключений добралась до Мейфер.

Через несколько минут она стояла рядом с Кларидж-отелем. Здание, конечно, затемнено, но двери видны. Маргарет колебалась, входить или нет.

На номер в отеле, скорее всего, денег не хватит, однако обычно клиенты оплачивают счет, выезжая. Она могла бы снять комнату на двое суток, а утром уйти, будто бы на время, как и планировала, надеть погоны, затем позвонить в отель и сказать, чтобы прислали счет поверенному отца.

Маргарет глубоко вздохнула и решительно открыла дверь.

Как и в большинстве заведений, открытых ночью, там были двойные двери с маленьким темным предбанником. Свет не проникал на улицу. Первая дверь закрылась за ней автоматически. Маргарет толкнула вторую и очутилась в освещенном холле. Здесь она почувствовала значительное облегчение. Это было естественно: кошмар закончился.

Молодой ночной портье дремал за стойкой. Маргарет кашлянула, он сразу же проснулся, смущенный и удивленный.

– Могу я снять номер?

– Как, прямо сейчас, ночью? – юноша был явно обескуражен.

– Дело в том, что всему виной светомаскировка, я заблудилась в городе и не могу ночью добраться домой.

– У вас никакого багажа? – портье, очевидно, размышлял.

– Нет, никакого, – произнесла Маргарет с виноватой улыбкой, затем опомнилась и добавила: – Конечно нет, я ведь не думала, что попаду в такое положение.

Он как-то странно посмотрел на нее. Почему он тянет, неужели вправе отказать, выгнать ее назад, на улицу? Не может быть! Однако парень не спешил, медленно сглотнул слюну, почесал затылок, стал листать книгу со списком проживающих. Он явно думал, как ему поступить. Наконец, очевидно, решившись, резко закрыл книгу.

– Ничем не могу помочь, все номера заняты.

– О, пожалуйста, сделайте хоть что-нибудь!

– Вы что, поссорились со своим папашей? – парень подмигнул.

Маргарет не могла поверить, что ей отказывают.

– Я не могу добраться домой, – повторила она несколько раз, надеясь, что, может быть, ее плохо поняли.

– Все, хватит. Я же сказал, что помочь бессилен. – И тут же с какой-то злостью добавил: – Винить надо не светомаскировку, а этого чертового Гитлера.

Ночной портье выглядел совсем мальчишкой.

– Хорошо, кто у вас старший? – спросила она.

Парень обиделся.

– До шести утра я сам себе начальник.

Маргарет огляделась.

– Что ж, мне придется сидеть тут в холле до утра.

– Нет, нельзя, – ответил он с испугом. – Молодая женщина, без багажа, сидит ночью одна, и все такое... Это, по крайней мере, странно.

– Я не молодая женщина, как вы изволите выражаться, а леди Маргарет Оксенфорд. – Она терпеть не могла вслух произносить свое полное имя, но от отчаяния была вынуждена пойти на крайние меры.

Впрочем, ее слова не произвели абсолютно никакого эффекта. Портье только насмешливо уставился на нее.

– Да? Что вы говорите? Не может быть!

Маргарет хотела уже было накричать на него, но вдруг увидела в стеклянной двери свое отражение и с ужасом обнаружила огромный синяк под глазом, руки грязные, платье в нескольких местах порвано. Она вспомнила, как села в поезде на пол, как наскочила на столб.

– Но что же мне делать? Вы же не выгоните меня обратно на улицу, в темноту?

– Ничего другого мне не остается.

Маргарет подумала, что будет, если она просто сядет и откажется двигаться с места. Она и впрямь близка к этому: буквально падает с ног от напряжения и усталости. Но после всего, что было, сил спорить с кем-нибудь не осталось. Кроме того, час поздний, они в холле одни... Кто знает, что может сделать мужчина, если она даст ему повод применить силу?

Она устало повернулась к дверям и вышла на улицу, полная горечи и разочарования.

Еще не отойдя от отеля, она пожалела, что так быстро сдалась, наверное, стоило побороться. Почему всегда так: в мыслях и фантазиях она куда более настойчива и решительна, чем на деле? Вот и теперь, когда она уже покорно ушла, хочется бросить вызов этому дураку портье, сказать все, что о нем думаешь. Ей хотелось повернуть, но она продолжала шагать дальше: казалось, такой выход проще для всех.

Да, но на деле-то, идти ей некуда. Сейчас она не сумеет вернуться назад к дому кузины Кэтрин, не отыщет дом тети Марты, а другим родственникам доверяться не стоит, в таком виде номер в другом отеле тоже снять не удастся.

Придется бродить по улицам, пока не рассветет. Хорошо еще, что погода нормальная, дождя нет, ночной воздух свеж, лишь чуточку прохладен. Если постоянно двигаться, не замерзнешь. Теперь лучше видно дорогу: в Вест-энде полно огней, да и машины снуют мимо каждую минуту. Из ночных клубов слышится музыка, шум, то здесь, то там попадаются люди из общества, женщины в ярких длинных платьях, мужчины в белых рубашках с накрахмаленными воротничками, шоферы развозят их после шумного вечера. Странно, на одной из улиц она увидела трех одиноких молодых женщин, лица густо накрашены: одна стояла у двери, упершись высоким тонким каблучком в стену, другая обхватила рукой фонарный столб, третья, без юбки, сидела в машине, положив ногу на ногу, и курила. Очевидно, все трое ждали мужчин. Интересно, те ли это женщины, которых мать называет падшими?

Она начала уставать. На ногах у нее легкие домашние туфельки, в которых она была, когда неожиданно убежала из дому. Маргарет присела на ступеньку какого-то подъезда, сияла туфли, стала растирать ноющие пальцы.

Подняв глаза вверх, она увидела на другой стороне улицы смутные очертания зданий. Неужели наконец становится светло? Возможно, сейчас она сможет найти какое-нибудь дешевое, открывающееся рано кафе. Маргарет уже два дня почти ничего не ела. Она могла бы заказать себе завтрак и подождать, пока откроются призывные пункты. При одной мысли о еде, особенно когда она представила яичницу с ветчиной, потекли слюнки.

Вдруг она отчетливо увидела неизвестно откуда появившуюся фигуру, которая качаясь шла прямо на нее. Маргарет даже вскрикнула от неожиданности. Человек подошел ближе, она разглядела молодого мужчину в нарядном вечернем костюме.

– Эй, милашка, привет!

Она тут же поднялась на ноги. Маргарет терпеть не могла пьяных – они вели себя абсолютно недостойно.

– Пожалуйста, уходите. – Как она ни старалась говорить твердо, голос ее дрогнул.

Мужчина приблизился.

– Сначала поцелуй-ка меня разок крепко.

– Что вы такое говорите? Разумеется, нет! – Она задыхалась от испуга и возмущения. Маргарет сделала шаг назад, нечаянно оступилась, уронила туфли. Неожиданно оказавшись один на один с подвыпившим мужчиной, она почувствовала себя полностью беззащитной. Первое, что пришло в голову – поднять обувь. Она моментально развернулась, нагнулась за туфлями... Казалось, его это только распалило, он довольно хмыкнул. Затем в ужасе она почувствовала, как он стал бесстыдно лапать ее между ног, тискать сзади. Она тут же забыла про туфли, выпрямилась, закричала в пахнущее перегаром лицо: – Убирайся отсюда, гад!

Он лишь рассмеялся в ответ.

– Вот так, молодец, сопротивляйся, люблю, когда постепенно, не сразу.

С невероятно откуда взявшимся проворством он обхватил ее за плечи, прижал к себе. Противные влажные, отдающие спиртным губы судорожно целовали ее взасос.

Это было отвратительно. Маргарет едва не стошнило. Он так крепко держал ее, что она с трудом дышала, о сопротивлении не могло быть и речи. Тщетно она извивалась в объятьях незнакомца, а он продолжал слюнявить ее лицо, шею, одна его рука опустилась ниже, бесстыдно щупала ей груди, соски... от возбуждения он тяжело дышал, прикосновения были грубыми. Маргарет чувствовала боль, стыд, отвращение. Но теперь он держал ее лишь одной рукой, поэтому она смогла чуть отодвинуться, повернуться и закричать.

Маргарет закричала – громко, протяжно, испуганно.

Она еле осознала, что мужчина тут же ослабил хватку, торопливым приглушенным голосом прошептал:

– Ну, ну, перестань, ты что, дуреха, я тебе ничего не сделаю...

Однако она его не слушала и кричала все сильнее. И в результате крик возымел свое действие. Из темноты один за другим стали появляться люди, много людей: сначала какой-то мужчина крепкого телосложения в рабочей одежде, за ним размалеванная девица с дамской сумочкой и сигаретой во рту, потом еще прохожие, наверху в доме открылось окно, показались лица жильцов. Пьяный исчез так же внезапно, как появился. Маргарет перестала кричать и теперь только тихо всхлипывала. Она услышала топот тяжелых форменных ботинок по мостовой, слабый луч маленького фонарика осветил ее лицо, через минуту перед ней стоял полицейский в красивой высокой каске. Девица с ходу обратилась к нему:

– Она не из наших, Стив, совершенно точно.

Полицейский вежливо спросил:

– Как вас зовут, мэм?

– Маргарет Оксенфорд.

В разговор вступил рабочий, подбежавший первым.

– Разрешите, я все видел. Какой-то франт принял ее за уличную девку и, разумеется, пристал. Вот и все. Он увидел, что ничего ему не обломится, поэтому поспешил ретироваться.

– Так, выходит, вы молодая леди Оксенфорд, дочь барона?

Маргарет кивнула сквозь слезы, шмыгая носом.

– Я же тебе сказала, что она не местная, – опять вмешалась девица. После этого она вытащила изо рта тлеющую сигарету, бросила окурок на асфальт, смачно растерла носком туфли и удалилась, игриво покачивая бедрами.

– Ясно. Пойдемте со мной, мэм, все будет хорошо, волноваться больше не надо.

Маргарет рукавом вытерла слезы. Полицейский услужливо предложил ей руку, они пошли вместе по тротуару, луч фонарика впереди освещал дорогу.

– Какой ужасный, мерзкий тип, – сказала Маргарет, вспомнив руки, которые недавно так грубо тискали ее.

Полицейский, как ни странно, не выразил никакого сочувствия. Напротив, он лишь усмехнулся, ответив почти веселым тоном:

– Вообще парня винить особо не стоит. Конечно, малость подгулял, кровь взыграла, но улица-то известная, давно пользуется у нас дурной славой. Поздно здесь одни только «ночные бабочки» шляются, вот он и перепутал.

В глубине души Маргарет знала, что он прав, хотя от этого признания происшедшее вовсе не выглядит менее ужасно.

Впереди показался полицейский участок. Над входом слегка качалась знакомая каждому голубая лампа, тусклый свет с трудом разгонял сумерки, утро еще только начиналось.

– Давайте зайдем, выпьете чашку чая, согреетесь и сразу почувствуете себя лучше.

Они зашли в участок. Там: за стойкой сидели двое дежурных полицейских, первый – средних лет, плотный, второй – молодой, худощавый. У стены стояли простые деревянные скамейки. Кроме полицейских в помещении находился еще один человек: бледная женщина, волосы замотаны шарфом, на ногах домашние тапочки, видимо, она уже долго сидела на скамье, лицо очень усталое от томительного ожидания.

Полицейский по имени Стив подвел Маргарет к противоположной скамье.

– Присядьте на минуточку, отдохните. – Маргарет села. Он подошел к стойке и обратился к дежурному, к тому, что постарше: – Сержант, я тут привел леди Маргарет Оксенфорд. На Болтинг-лейн к ней пристал пьяный. Думаю, просто перепутал ее с нашими подопечными.

Маргарет поразилась, как ловко они обходят слово проститутки, называя их то бабочками, то подопечными.

Наверное, так надо. Вообще почему-то не принято называть представительниц древнейшей профессии прямо. Впрочем, она об этом вообще почти ничего не знала, пока ее, так сказать, не перепутали. Ничего, зато сразу поняла, чего хотел от нее тот подонок в костюме.

Сержант с интересом взглянул на Маргарет и что-то тихо прошептал в сторону, она не расслышала что именно. Стив кивнул, вышел в соседнюю комнату. И тут Маргарет вспомнила, что оставила на ступеньках туфли. Чулки у нее порвались. Она начала волноваться: как в таком виде появиться на призывном пункте? Может, вернуться за туфлями, когда совсем рассветет? А что, если их там уже давно нет? Кроме того, ей нужно чистое платье и обязательно вымыться. Если она придет в таком виде, ее точно никуда не возьмут, а это будет ужасно после всех перипетий. Но где привести себя в порядок? Утром даже у тети Марты небезопасно, туда вполне может нагрянуть отец. Нет, нельзя допустить, чтобы весь план после стольких мук и страданий провалился – стыдно сказать – из-за туфель.

Вернулся Стив. В толстой глиняной кружке принес чай. Чай оказался слабым и слишком сладким, но все равно Маргарет пила его с удовольствием. Горячий напиток вернул ей уверенность. Ничего, все проблемы в конце концов разрешатся. Вот сейчас она допьет чай и уйдет. Направится в район победнее, найдет магазин, где продают дешевую одежду: ведь в кармане есть еще несколько шиллингов. Она купит себе простенькое платье, сандалии и кое-что из белья. Затем найдет баню, помоется, переоденется. Вот тогда уже можно идти на призывной пункт.

В это время снаружи раздался какой-то шум, в участок ввалилась компания молодых людей. Все они были хорошо одеты, в дорогих костюмах или смокингах. Маргарет сразу бросилось в глаза, что компания тащит с собой одного парня насильно, а он упирается, не хочет идти. Едва оказавшись в приемной, они начали громко, наперебой что-то доказывать полицейским, каждый старался перекричать другого.

Сержант был вынужден вмешаться.

– Ну, ну, хватит, – и все быстренько замолчали. – Вы здесь не на футбольном поле, так что ведите себя потише, это вам не черт знает что, а полицейский участок.

Шум немного утих, но сержант твердо решил добиться полной тишины.

– Так, выходит, по-хорошему не понимаете. Ладно, будем по-плохому. А ну прекратить шум, к чертовой матери, или посажу в подвал, за решетку. Всем моментально заткнуться!

Как по мановению волшебной палочки, в помещении воцарилась тишина. Молодые люди отпустили своего пленника, он с угрюмым видом отошел чуть в сторону. Сержант опытным взглядом выделил в компании старшего – темноволосого юношу примерного одного с Маргарет возраста.

– Так, вот ты. Давай, расскажи толково, что произошло.

Молодой человек жестом показал на «угрюмого».

– Этот негодяй повел мою сестру в ресторан, а затем пытался нагло улизнуть, не заплатив ни пенни. – У него была хорошая правильная речь, и Маргарет даже показалось, что они где-то встречались. Она молилась, чтобы он не узнал ее. В противном случае она прослывет на весь Лондон дурочкой, которую вот так запросто взяли и привели в полицейский участок после неудачного побега из отцовского дома.

– Его зовут Гарри Маркс, этого типа давно пора было засадить в тюрьму, – добавил другой юноша в полосатом костюме.

Маргарет с интересом взглянула на того, о ком они говорили. Гарри Маркс выглядел очень импозантно и привлекательно, на вид ему не больше двадцати трех лет, блондин, с правильными чертами лица. Хотя одежда и помята, он выглядит довольно элегантно в своем двубортном смокинге. Гарри бросил презрительный взгляд на притащивших его в участок молодчиков.

– Вы разве не видите? Ребята просто выпили, – произнес он громко, с вызовом.

Молодой человек в полосатом костюме не выдержал.

– Да, мы выпили, ну и что? Он негодяй, вор. Вот, посмотрите, что мы обнаружили в его кармане. – Юноша небрежно кинул что-то на стойку. – Эти запонки были украдены на вечере в доме сэра Симона Монкфорда.

– Так, ясно, – отозвался сержант. – Вы обвиняете его в жульничестве, а именно в том, что он не оплатил счет в ресторане, а также в воровстве. Что-нибудь еще?

Юноша презрительно усмехнулся.

– Неужели этого недостаточно?

Сержант угрюмо взглянул на него.

– Слушай, мальчик, мне наплевать, кто твои родители, помни – это полицейский участок, и, если ты будешь продолжать в том же тоне, сам очутишься за решеткой, понял?

Парень пожал плечами, он явно не желал ввязываться в историю. Сержант обратился к молодому человеку, который говорил первым.

– Итак, выдвинуты два обвинения. Пожалуйста, подробнее. А именно: какой ресторан, адрес, как зовут сестру, ее координаты и все, что знаете об этих злосчастных запонках.

– Пожалуйста, записывайте, ресторан называется...

– Хорошо, оставайтесь здесь. – Он повернулся к обвиняемому. – А вы сядьте. – Сержант сделал знак остальным. – Больше я никого не задерживаю.

Вся остальная компания стояла в нерешительности, не двигаясь с места. Казалось, они его не поняли.

– Так, ребята, слышали, что вам сказали? Быстренько на выход.

Маргарет захотелось заткнуть уши, она и так уже наслушалась разных грубостей.

Недовольные молодые люди направились к выходу. Каждый что-то тихо бормотал. Юноша в полосатом костюме говорил чуть громче других.

– Ваш служебный долг – отдать вора в руки суда, а ведете вы себя так, будто сами из уголовной среды. – Правда, он предусмотрительно договорил все это уже в дверях, поэтому полицейские ничего не расслышали.

Сержант стал опрашивать темноволосого парня, который остался, делая иногда пометки в блокноте. Гарри Маркс постоял, послушал и через несколько минут демонстративно отвернулся, всем своим видом выражая полнейшее возмущение. Он заметил на скамейке Маргарет, весело подмигнул, уселся рядом.

– Хэлло, детка. С тобой все в порядке? Что ты делаешь здесь одна так поздно?

От удивления Маргарет не смогла произнести ни слова. Как он мгновенно преобразился. Куда подевались его лоск, светские манеры, изысканная речь? Сейчас он произносил слова с тем же вульгарным акцентом, что и сержант.

Гарри бросил осторожный взгляд на дверь, словно прикидывая, не воспользоваться ли ему случаем и не улизнуть ли прямо сейчас, пока на него никто вроде бы не обращает внимания, но вовремя оглянулся. Сзади за стойкой сидел молодой полицейский, который не участвовал в опросе свидетеля, а внимательно наблюдал за скамейкой. Это и решило исход дела. Казалось, Гарри отказался от этой мысли, не спеша повернулся к Маргарет и завел с ней непринужденную беседу.

– А кто поставил синяк под глазом, папаша что ли?

Вконец обескураженная панибратским тоном, Маргарет едва подбирала слова для ответа.

– Понимаете... вышло довольно нелепо... в общем, я сбилась с пути в темноте и стукнулась лицом о фонарный столб.

Теперь настал его черед удивляться. Он принял ее за обычную девчонку из рабочих кварталов, но, услышав, как она говорит, понял, что ошибся. Тут же, не моргнув глазом, он, как хамелеон, сменил окраску и снова стал прежним Гарри, молодым преуспевающим денди из общества.

– Послушайте, вам здорово не повезло!

Маргарет онемела от восхищения. Как мгновенно он преобразился. Бывает ли он вообще когда-нибудь самим собой или только меняет маски? От него пахнет дорогим одеколоном, аккуратный пробор, волосы уложены, может быть, лишь чуточку длинноваты. Носит классический темно-синий костюм старого покроя – такие, возможно, носили еще при Эдварде VIII, на ногах туфли из мягкой кожи, шелковые носки. Прекрасные украшения: бриллиантовая буланка в воротнике рубашки и такие же запонки; золотые часы на ремешке из крокодиловой кожи, кольцо-печатка на левом мизинце. Ладони большие, крепкие, идеально ухоженные ногти.

Сама не зная почему, она еле слышно спросила:

– Вы действительно пытались уйти из ресторана, не оплатив счет?

Он с сомнением взглянул на нее, затем, будто все взвесив, решил признаться.

– Да, именно так, – прошептал Гарри заговорщицким шепотом.

– Но почему?

– Потому что, если бы еще хоть одну минуту мне пришлось сидеть и слушать, как Ребекка Моэм-Флинт без умолку болтает о своих дурацких лошадях, я бы просто не выдержал, схватил ее за горло и придушил.

Маргарет хихикнула. Она хорошо знала Ребекку Моэм-Флинт – крупную глуповатую девицу, дочь генерала, так похожую на своего отца простецкими манерами и громким командным голосом.

– Могу себе представить! – Действительно, трудно найти более неподходящую компанию для красавца мистера Маркса.

Подошел констебль Стив, взял у нее пустую кружку.

– Ну как, леди Маргарет, уже лучше?

Краем глаза она заметила, что Гарри Маркс не оставил без внимания то, как обратился к ней полицейский.

– Спасибо, намного лучше. – Разговаривая с Гарри, она на какое-то время забыла о всех своих неприятностях и проблемах. Сейчас она о них вспомнила. – Вы так добры ко мне. Но я должна идти – у меня куча важных дел.

– Да ну, не стоит никуда торопиться, – ответил констебль. – Барон, ваш папа, уже едет сюда, чтобы забрать вас.

У Маргарет оборвалось сердце. Как это могло случиться? Она была уверена, что все уже позади. Боже, значит, она ошибалась, недооценивая возможности отца. В душу опять заполз липкий страх. Ей было страшно, как тогда, вначале, когда она шагала по дороге к станции. И вот сейчас наступит развязка, он гонится за ней и вот-вот будет здесь. Маргарет трясло.

– Откуда он знает, где я? – в голосе девушки слышались истерические нотки, он звенел от напряжения.

Констебль довольно улыбнулся.

– Вчера поздно вечером мы получили ваши приметы. Я хорошо их запомнил, когда заступал на дежурство. Конечно, в темноте никакие приметы не помогли бы, но, к счастью, вы сами назвали имя. Согласно инструкции, при обнаружении мы обязаны были немедленно известить барона. Я так и сделал: как только привел вас в участок, сразу связался с ним по телефону.

Маргарет решительно встала, в груди неистово билось сердце.

– Я его ждать не буду. Уже рассвело.

Полицейский озабоченно нахмурился.

– Одну минутку, не спешите. – Он явно нервничал. Повернувшись к стойке, он позвал: – Сержант, леди не хочет дожидаться отца.

Гарри Маркс не спускал глаз с Маргарет.

– Смелее, они не имеют права вас останавливать. Побег из дома не преступление, тем более в вашем возрасте. Если хотите уйти, идите.

Единственное, чего Маргарет боялась, так это того, что они найдут какой-нибудь предлог и задержат ее.

Сержант встал со стула, медленно вышел из-за стойки.

– Малый прав. Вы свободны в своих действиях.

– О, большое спасибо. – Маргарет не знала, как его благодарить.

Сержант ухмыльнулся.

– Да, но вы босая, без туфель, да и чулочки порвались... Раз уж так хотите идти, позвольте нам, по крайней мере, вызвать такси.

На секунду она задумалась. Полицейские позвонили отцу, как только она оказалась в участке, – значит, менее часа назад. Минимум час-другой отец будет в пути.

– Хорошо, – сказала она доброму сержанту. – Вы очень любезны.

Он открыл дверь в соседнее помещение.

– Вот, обождите здесь, думаю, тут вам будет гораздо удобней, – Сержант щелкнул выключателем, зажег свет.

Маргарет хотела остаться в холле и поговорить еще немножко с этим очаровательным Гарри Марксом, но ей было неловко перед сержантом, который, похоже, и впрямь, заботился о ней.

– Да, конечно.

Подойдя к двери, она услышала слова Гарри:

– Глупая, не вздумайте...

Но Маргарет уже вошла в маленькую комнату. Там стояло несколько простых жестких стульев, скамейка, с потолка свисала лампочка без абажура, впереди решетчатое окно. Странно, а сержант говорил, что тут удобнее, чем в холле. Она повернулась и только тут поняла, что оказалась в ловушке.

Дверь быстро захлопнулась. Маргарет овладело отчаяние. Она принялась бешено колотить по железу, дергать ручку. Все напрасно – в замке уже поворачивался ключ. Тогда она предприняла попытку надавить плечом – и тоже безрезультатно. Обитая железом дверь даже не скрипнула.

Не в силах больше сопротивляться, Маргарет тяжело сползла на пол. Неужели это конец?

Снаружи послышался негромкий смех, затем глухой голос Гарри.

– Негодяи, обманули девчонку и радуетесь.

Сержант разом оборвал его.

– Да заткнись ты, – рявкнул он.

– Вы не имеете права и отлично это знаете.

– Какие там еще права! Ее папаша – барон, понятно?

Гарри решил, что дальше спорить бесполезно, а в его положении небезопасно, и замолчал.

Маргарет поняла, что надеяться больше не на что. Побег не удался, конец ее планам. И предали ее как раз те самые люди, которых она подозревала меньше всего. Свобода была так близка, и вот все пропало. Вместо того чтобы вступить в армию и защищать свою страну, ей придется сесть в кресло клипера компании «Пан Ам» и позорно бежать, как заяц, за тридевять земель. Она преодолела много препятствий, однако судьбу обмануть так и не смогла. Злой рок, как же это несправедливо!

Она отодвинулась от двери, встала, медленно подошла к окну, увидела там пустой двор, кирпичную стену... Маргарет стояла у окна – беспомощная, униженная, через решетку смотрела на небо. Всходила заря. Скоро здесь будет отец.

* * *

Эдди Дикен в последний раз осмотрел машинное отделение клипера. Четыре двигателя мощностью в 1500 лошадиных сил сверкали маслом: каждый в человеческий рост. Все пятьдесят шесть свечей зажигания на месте. На всякий случай Эдди вытащил из кармана комбинезона толщиномер, сделал ряд специальных замеров между резиной и металлом, проверяя надежность крепления. Неизбежная сильная вибрация в длительном полете создает огромную нагрузку на узлы сцепления. Но сейчас замеры показывали, что все в пределах нормы, никаких отклонений.

Эдди покинул машинное отделение, закрыл за собой люк и спустился по лестнице. Пока самолет будут спускать на воду, он снимет с себя рабочий комбинезон, отмоется, почистится, наденет отутюженную черную форму летного состава компании «Пан Америкэн».

Ярко светило солнце. Дикен сошел с пирса и зашагал вверх по холмистой дороге, ведущей к отелю, где отдыхали остальные члены экипажа. Он гордился самолетом и своим делом, которое ему доверили. Экипажи клиперов были своеобразной элитой летчиков. Это были лучшие люди авиакомпании, потому что трансатлантический перелет считался не только самым трудным, но и самым престижным маршрутом. До конца своих дней Эдди сможет хвастаться, что участвовал в первых полетах через Атлантику.

Он не собирался летать долго. Ему тридцать, год назад он женился, жена Кэрол-Энн ждет ребенка. Профессия летчика хороша для холостого, Дикен же вовсе не собирался проводить жизнь в воздухе, вдали от молодой жены и детей. Ему удалось скопить кое-какие деньги, и сейчас можно потихоньку начинать собственный бизнес. Он присмотрел хороший участок земли недалеко от Бангора, штат Мэн, зарезервировал за собой право покупки. Там можно было бы оборудовать прекрасный маленький аэродром. Он бы обслуживал самолеты, продавал топливо и даже завел бы свой собственный самолет для чартерных рейсов. Дикен тайно надеялся, что ему наконец улыбнется судьба и однажды он сможет стать владельцем авиакомпании, подобно легендарному Джиану Триппе, основателю «Пан Америкэн».

Так, незаметно, он дошел до Лангдаун-Лон отеля. Экипажам «Пан Ам» очень повезло, что буквально в миле от комплекса британской «Империал Эйруэйз» находился такой отличный отель. Это был маленький, удобный, типично английский сельский особняк, хозяйство вела приятная чета, которая нравилась всем постояльцам. В солнечную погоду чай там подавали прямо на лужайке.

Дикен вошел в здание. В холле он чуть не столкнулся с помощником бортмеханика Десмондом Финном, между собой они звали его просто Микки. Микки чем-то напоминал Джимми Ольсена из комиксов о Супермене. Он отличался веселым нравом, открытой дружелюбной улыбкой и склонностью боготворить своего старшего, от чего Эдди всегда становилось немного не по себе. Микки с кем-то оживленно болтал по телефону и, увидев Дикена, очень обрадовался.

– О, подождите, вам, кажется, повезло, он только что вошел. – Микки передал трубку товарищу. – Возьми, это тебя. – Через минуту помощник уже поднимался по лестнице вверх, почтительно оставив старшего одного.

– Слушаю.

– Это Эдвард Дикен?

Эдди нахмурился. Голос был незнакомым. Его давно уже не называли полным именем.

– Да, Эдди Дикен у аппарата. С кем я говорю?

– Секунду. Сейчас с вами будет говорить ваша жена.

Сердце у Эдди аж екнуло в груди. Странно. Почему вдруг Кэрол-Энн звонит ему из Штатов? Что там могло произойти?

Он услышал ее голос:

– Эдди, это ты?

– Да, маленькая, что случилось?

В ответ раздались рыдания.

Эдди не знал, что и подумать, в отчаянии он был готов предположить все, что угодно: сгорел дом, умер кто-то из родственников, жена попала в аварию, у нее выкидыш...

– Кэрол, успокойся, возьми себя в руки. Самое главное, ты в порядке?

Она с трудом отвечала, всхлипывая в трубку.

– Я... мне... со мной все нормально.

– Но что же тогда? – спросил он с испугом. – Дорогая, не волнуйся, объясни толком.

– Эти ужасные люди, они... они пришли к нам домой.

Лоб Эдди покрылся испариной.

– Кто? Какие люди? Что они с тобой сделали?

– Они усадили меня в машину и увезли.

– Боже мой, кто они? Что им нужно? – Он почувствовал, как от бессилия в нем закипает злоба, стало трудно дышать... – Они тебе ничего не сделали?

– Нет, Эдди, не волнуйся, но... я страшно боюсь. – В трубке снова послышались рыдания.

Он не знал, что сказать. В голове роились мысли. Надо же, какие-то типы проникли в его дом, силой увезли Кэрол-Энн на машине. Что, черт побери, происходит? Наконец он собрался с силами и задал один-единственный, главный вопрос:

– Но почему?

– Они мне не говорят.

– Что они вообще сказали?

– Эдди, это имеет какое-то отношение к тебе, ты что-то должен для них сделать, это все, что я знаю.

Несмотря на злобу, страх, ужас Эдди еще с детства хорошо усвоил правило: никогда не подписывай незаполненный чек. Однако в данном случае было не до колебаний.

– Я сделаю все, что бы они...

– Обещай мне!

– Обещаю.

– Слава богу!

– Когда это произошло?

– Несколько часов назад.

– Где ты сейчас находишься?

– В одном доме, недалеко от...

Внезапно ее голос сорвался на крик.

– Кэрол-Энн! Где ты? Что происходит? Сволочи, что они с тобой делают?

Кэрол-Энн не отвечала. Взбешенный, напуганный, не в силах что-либо предпринять, Эдди с силой зажал трубку в руке, пальцы побелели. Казалось, еще немного, и хрустнут суставы.

Затем в трубке снова раздался голос мужчины, который говорил первым.

– А теперь, слушай меня внимательно, Эдвард.

– Нет, это ты слушай меня, паскуда, – взревел Эдди. – Если ты тронешь ее хоть пальцем, убью, клянусь богом. Я выслежу тебя, будь уверен, даже если на это уйдет вся моя жизнь, а когда найду, мразь, отверну башку и стану тянуть жилы до тех пор, пока не подохнешь, понял?

В трубке на секунду замолчали, будто человек на другом конце не ожидал такого резкого поворота. После паузы мужчина ответил:

– Ну-ну, остынь, не петушись, вспомни лучше, что нас разделяет не одна сотня миль.

К своему ужасу Эдди должен был признать, что его собеседник прав: он бессилен!

– Так что, давай, запоминай каждое слово.

Эдди пришлось прикусить язык, хотя это было и нелегко.

– Инструкции ты получишь в самолете от человека, которого зовут Том Лютер.

– В самолете! Что это значит? Выходит, Том Лютер один из пассажиров? Чего вы от меня хотите?

– Заткнись. Тебе все скажет Лютер. И лучше старайся выполнять его приказы, тогда увидишь жену живой, ясно?

– Откуда я узнаю...

– Заткнись! И не вздумай настучать в полицию. Не поможет. Если кому стукнешь – мы будем трахать твою птичку по очереди. Помни, ей будет очень больно.

– Сволочь, да я тебя...

Но в трубке уже звучали гудки отбоя.

Глава 3

Гарри Маркс был самым счастливым человеком на Земле.

Мать всегда говорила, что ему сопутствует удача. Хотя отца убили еще в первую мировую, ему повезло: у него была сильная, мужественная мать, которая смогла вырастить его одна. Она вечно мыла, стирала, убирала в конторах и в годы кризиса не пугалась никакой работы. Они снимали квартирку в Баттерси, там была только холодная вода да туалет во дворе, но кругом добрые соседи, которые помогали и поддерживали друг друга в трудную минуту. Гарри с детства умел избегать неприятностей. Например, когда в школе случалась трепка и его одноклассникам сильно попадало, перед ним обязательно ломалась учительская трость. Или, случалось, Гарри умудрялся падать прямо перед копытами лошади, запряженной в повозку, но вставал как ни в чем не бывало, даже без единой царапины.

Профессиональным вором он стал случайно. Виной всему была его любовь к драгоценностям.

Подростком он любил прохаживаться по богатым кварталам Вест-энда, заглядываясь на ярко освещенные витрины ювелирных магазинов. Его притягивали бриллианты и другие драгоценные камни с мерцающими гранями, аккуратно разложенные под стеклом на бархатных подушечках. Он испытывал страсть к драгоценностям из-за их красоты, но, главным образом, потому, что они символизировали определенный образ жизни, тот, о котором он читал в книгах и видел на экране. Гарри смотрел на камни, и в его воображении возникали шикарные загородные особняки с зелеными лужайками, лимузины, очаровательные девушки с именами вроде леди Пенелопа или Джессика Чамли. Они целыми днями резвились на природе, играли в теннис, не работали и прерывались, лишь чтобы выпить чашку чаю на веранде.

Он даже поступил учеником к ювелиру, но кропотливая работа не давала выхода бурной энергии и быстро ему наскучила. Ровно через шесть месяцев Гарри бросил учебу. Нет никакой романтики в том, чтобы чинить браслеты для часов и увеличивать обручальные кольца, которые тучные тети надевают на свои пухлые пальцы. Но кое-чему он все же успел научиться. Так, Гарри без труда отличал рубин от темно-красного граната, натуральный жемчуг от искусственного, знал толк в алмазной огранке. Он хорошо разбирался в оправах и понимал, где истинное произведение искусства, а где безвкусица, мещанское стремление пустить пыль в глаза, выглядеть побогаче. То, что этот мир для него недоступен и судьба уготовила ему лишь роль зрителя, только подстегивало болезненную страсть Гарри к драгоценностям. Он решил войти в красивую жизнь сам, без приглашения.

Именно тогда ему пришла в голову идея всерьез заняться такими девушками, как Ребекка Моэм-Флинт.

Он впервые увидел ее на скачках в Эскоте. Вообще, он часто волочился за девчонками из богатых семейств именно на ипподромах. Это было удобно. Открытые трибуны, большое скопление народу позволяли ему легко затеряться среди молодых щеголей, причем каждый из них думал, что он из соседней компании. Ребекка была долговязой длинноногой девушкой, одетой и платье джерси, отделанное ужасно нелепыми рюшками, и смешной шляпе, с полями а-ля Робин Гуд, сбоку идиотское перо. Никто из молодых людей, сидящих рядом, не обращал на нее никакого внимания, поэтому, когда Гарри заговорил с ней, он безошибочно угадал в ее взгляде признательность.

Конечно, он не стал действовать нахрапом, так было разумнее всего. Однако уже через месяц, он снова «случайно» столкнулся с ней в картинной галерее. На этот раз она встретила его, как старого знакомого, и представила своей матери.

Девушки из общества, такие, как Ребекка, никогда не ходили с молодыми людьми в кино или ресторан, как какие-нибудь продавщицы или работницы, и, чтобы соблюсти приличия, всегда кого-нибудь брали с собой. Так легче втереть очки родителям: будто бы собирается компания, поэтому часто вечера действительно начинались с безобидного коктейля. Зато потом парочки уединялись и расходились кто куда. Гарри это вполне устраивало, и, поскольку официально он не ухаживал за Ребеккой, ее родители не давали себе труда более пристально присмотреться к нему и его прошлому. Так, например, они никогда не подвергали сомнению всю ту чушь, которую он наплел им про родовое имение в Йоркшире, частную школу в Шотландии, калеку-мать, живущую на юге Франции, и предстоящее вступление лейтенантом в славные ряды Королевских ВВС.

Как он убедился, в высшем обществе вранье вообще не считалось зазорным, пока оно не затрагивало чьих-то конкретных интересов. Обычно, самые невероятные небылицы выдумывали молодые люди, которые не хотели признавать, что у них за душой нет ни гроша, или родители – беспробудные пьяницы, или семьи, замешанные в каком-нибудь скандале. И все сходило им с рук. Никто особенно не стремился уличить парня во лжи, если только он не становился слишком настойчив в своих ухаживаниях за какой-нибудь девушкой из хорошей семьи.

Таким образом, сознательно не сокращая дистанцию, Гарри легко удавалось вертеться около Ребекки недели три. Как-то она пригласила его провести уик-энд в компании ее друзей. Дело было в Кенте, в большом загородном доме. Время он провел очень весело и не без пользы. Поиграл в крикет, умыкнул денежки у хозяев, которые, обнаружив пропажу, не стали заявлять в полицию, боясь обидеть дорогих гостей. Ребекка брала его пару раз на балы, и там он ловко прибрал к рукам несколько чужих кошельков. В довершение всего, бывая в доме ее родителей, он неоднократно прихватывал то небольшие суммы денег, то кое-что из столового серебра, а однажды утащил даже три викторианские брошки, которых мамаша так и не хватилась.

Причем удивительно, но Гарри не видел ровным счетом ничего предосудительного в своем поведении. В конце концов, люди, у которых он воровал, ничем не заслужили свое состояние, они и пальцем не пошевелили, чтобы заработать большие деньги. Многие в жизни вообще ни одного дня не работали, а те, кто где-то как-то устроился, обязаны всему только связям и высоким покровителям. Именно блат обеспечил им чрезмерные доходы. Главным образом, это были дипломаты, президенты компаний, судьи, члены парламента от консервативной партии. Красть у этих паразитов – по сути то же самое, что убивать нацистов, – не преступление, а услуга, оказываемая остальному обществу.

Уже два года он успешно промышлял своим ремеслом и отлично знал, что вечно так продолжаться, увы, не будет. Высший слой английского общества, конечно, широк, но отнюдь не безграничен, и однажды его обязательно вычислят, схватят за руку. Война предоставляла ему отличный шанс резко изменить свою жизнь, покончить с прошлым раз и навсегда.

Впрочем, он не собирался идти в армию, а тем более простым солдатом. Скудная пища, мундир, хамство, жесткая дисциплина – это не для него. Он просто не мог представить себя в грубом сукне оливкового цвета. Другое дело – Королевский военно-воздушный флот. Синяя форма под цвет глаз, штурвал новенького истребителя... В общем, Гарри хотел стать военным летчиком, офицером ВВС. Он еще плохо представлял, как это сделать, но знал, что у него обязательно получится. Он верил в удачу, в счастливую звезду.

А пока, перед тем как закончить свой флирт с Ребеккой, он решил проникнуть с ее помощью в еще один респектабельный дом.

И вот такой случай наконец представился. Вечером они пошли на прием в фешенебельный особняк сэра Симона Монкфорда, богатого издателя. Некоторое время Гарри провел с достопочтенной Лидией Мосс, толстой дочкой шотландского графа. Неуклюжая, одинокая, она быстро поддалась его чарам, и он за какие-нибудь двадцать минут беседы привел ее в полный восторг. Затем, галантно извинившись, он вернулся к своему обычному занятию: стал развлекать Ребекку. Убедившись, что все идет хорошо, Гарри решил перейти к делу.

Он незаметно вышел из комнаты. Прием проходил в большой двойной гостиной на третьем этаже. Бесшумно поднимаясь вверх по лестнице, он вдруг почувствовал легкое головокружение – так было всегда, когда он шел на крупное дело. Зная, что сейчас предстоит обокрасть радушных хозяев, что его могут поймать за руку и опозорить, объявить вором, Гарри нервничал, руки его вспотели.

Он поднялся на четвертый этаж и пошел по длинному коридору. Вот та дверь, наверное, ведет в спальню хозяев. Гарри открыл ее и увидел перед собой просторную комнату, на окнах цветные шторы, на кровати розовое покрывало. Он уже хотел было войти, но тут в коридоре открылась другая дверь, и кто-то громко, резко произнес:

– Послушайте!

Гарри повернулся, напряжение увеличилось, стало страшно. Рядом в коридоре стоял мужчина примерно одного с ним возраста и с любопытством смотрел на него. Как всегда его спасли удача и находчивость.

– А... это здесь, правда?

– Что?

– Ну, удобства, туалет.

Лицо незнакомца просветлело.

– Ясно. Вы ошиблись. Зеленая дверь в конце.

– Огромное спасибо.

– Ерунда.

Гарри пошел дальше по коридору.

– Красивый дом, – бросил он через плечо.

– Нравится? – Мужчина спускался по лестнице и вскоре исчез.

Гарри расслабился и довольно улыбнулся. Бывают же такие доверчивые!

Он вернулся, вошел в спальню. Как обычно в богатых домах, там было несколько комнат. Цветные шторы и розовое покрывало говорили, что первая принадлежит леди Монкфорд. Быстро оглядевшись, Гарри обнаружил сбоку маленькую гардеробную, тоже в розовых тонах. Дальше еще одна спальня, зеленые кожаные кресла, обои в полоску, рядом мужская гардеробная. Он знал, что в высшем обществе супруги часто спят раздельно. Он, правда, не знал почему. То ли потому, что так полагается, то ли просто у них слишком много комнат и их нужно как-то занять.

В комнате сэра Симона находился массивный гардероб красного дерева и такой же комод. Гарри открыл верхний ящик комода. Там лежала небольшая, обитая кожей, коробка для драгоценностей, в которой в беспорядке были свалены разные запонки, брошки и заколки. В основном, они ничего особенного из себя не представляли, но опытный глаз Гарри быстро отыскал прекрасную пару манжетных запонок из золота с рубинами. Он тут же положил их в карман. Около коробки лежал мягкий кожаный бумажник, в нем было около пятидесяти фунтов пятифунтовыми купюрами. Отсчитав двадцать фунтов, Гарри почувствовал некоторое удовлетворение. Как просто. У большинства людей, чтобы заработать такие деньги, ушло бы, по крайней мере месяца два, и не где-нибудь, а на производстве, у станка. А здесь...

Он никогда не забирал все подчистую. Если взять лишь несколько вещей, люди начнут сомневаться. Они подумают, что куда-то задевали свои драгоценности, может быть, положили их в другое место, ошиблись относительно суммы в бумажнике, поэтому не станут сразу заявлять о пропаже.

Он закрыл ящик и прошел в спальню леди Монкфорд. Хотелось побыстрее исчезнуть, тем более у него уже неплохой улов, но Гарри решил еще ненадолго задержаться. Как правило, у женщин украшения лучше, чем у их мужей. У леди Монкфорд могут быть сапфиры, а он их обожал.

Вечер выдался очень теплый, окно было открыто настежь. Гарри оглянулся, увидел небольшой балкончик с тонкими железными перилами. Не мешкая, он вошел в гардеробную, сел за туалетный столик, выдвинул все ящички и сразу нашел коробки и маленькие фермуары с драгоценностями. Настороженно прислушиваясь, он быстро все разглядел.

К сожалению, у леди Монкфорд был плохой вкус. На вид она показалась ему милой женщиной, которая, впрочем, не выглядела очень счастливой. И вот теперь, роясь в ее драгоценностях, он обнаружил, что они выглядят как дешевые побрякушки. Интересно, кто их покупает, она сама или муж? Плохо подобран жемчуг, безобразные крупные броши, дурацкие сережки, браслеты. Он был совершенно разочарован.

Гарри рассматривал лежащую с краю подвеску и уже подумывал, не взять ли ее, как вдруг услышал скрип открываемой двери.

Он оцепенел от неожиданности, затаил дыхание, и начал судорожно соображать что делать.

Единственный выход из гардеробной ведет в спальню.

Остается небольшое окошко, но оно наглухо закрыто, его не удастся за секунды бесшумно открыть. Может, спрятаться в гардероб?

С того места, где он сидел, дверь в спальню была не видна. Он лишь услышал, что она снова закрылась, раздался женский кашель, легкие шаги по ковру. Он наклонился к зеркалу: в нем отражалась вся спальня. Вошла леди Монкфорд, она идет в гардеробную. Времени не хватит даже на то, чтобы закрыть ящики.

Его дыхание участилось. Страшно, но ведь он бывал и не в таких переделках. Он переждал секунду, стараясь дышать ровно и успокоиться, а потом решился на экспромт.

Он встал, твердым шагом направился ей навстречу и уверенно произнес:

– Послушайте!

Леди Монкфорд находилась как раз на полпути к гардеробной. Услышав неожиданно мужской голос, она растерялась, обмякла, слабо вскрикнула, рука потянулась ко рту.

Легкий ветерок из раскрытого окна шевелил цветные шторы. Гарри почувствовал вдохновение. Он знал, что ошибиться сейчас не может, не имеет права.

– Послушайте! – повторил он снова, пытаясь изобразить изумление и выглядеть как можно глупее. – Я видел, как кто-то спрыгнул сейчас с этого балкона.

Она выпрямилась, стараясь держаться уверенно.

– Что вы такое говорите? И как вы вообще очутились в моей спальне?

Гарри не обратил внимания на ее слова. Он решил сыграть свою роль до конца, не спеша подошел к окну и выглянул на улицу.

– Все. Убежал.

– Пожалуйста, объясните, что здесь происходит!

Гарри набрал полную грудь воздуху, будто собираясь рассказывать все по порядку. Перед ним стояла испуганная, дрожащая женщина лет сорока в зеленом шелковом платье. Если не нервничать, может быть, с ней удастся поладить. Он широко улыбнулся, полностью войдя в роль простодушного малого, спортсмена, этакого школьника-переростка, – ей это ближе и понятнее, – и начал складно вешать лапшу на уши.

– Странно. Такого я еще не видел! Я был в коридоре, как вдруг какой-то тип подозрительного вида выглянул из этой комнаты. Увидев меня, он тут же спрятался за дверь. А я же знаю, что это ваша спальня, потому что сам по ошибке хотел войти сюда, когда искал ванную. И я подумал: что он здесь делает? На слугу вроде не похож, на гостя тоже. Поэтому я подошел задать ему пару вопросов. Но, когда я открыл дверь, он уже прыгал с балкона.

Затем, помня об открытых ящиках столика, Гарри добавил:

– И только когда я глянул в гардеробную, то понял, что тут дело нечисто, скорее всего, самая элементарная попытка ограбления. Парень, очевидно, пришел за вашими драгоценностями.

«Прекрасно, прекрасно, – думал он про себя, – главное и дальше не терять спокойствия, а вообще, я уже могу выступать в театре».

Леди Монкфорд схватилась за голову.

– О Боже, как это могло произойти? – Она была готова расплакаться.

– Вы бы лучше присели, – посоветовал Гарри участливым голосом.

– Подумать только! Если бы вы не вспугнули его, он был бы здесь, когда я вошла. О, поддержите меня, голова кружится.

Гарри быстро подхватил ее под руку и усадил в розовое кресло.

– Я вам так благодарна.

Он еле заметно ухмыльнулся. Что ж, опять удалось выкрутиться.

Но радоваться пока рано, надо придумать, что делать дальше. Он, конечно, не хотел, чтобы она подняла шум. Лучше всего, если этот маленький эпизод удастся сохранить в тайне.

– Послушайте, не надо рассказывать Ребекке о том, что случилось, ладно? Она такая хрупкая, всегда страшно нервничает, а это может уложить ее в постель на недели.

– Да, я совершенно такая же.

«На недели» – надо же так сказать. А мадам вроде и вправду расстроена, раз не замечает, что веселую кобылу Ребекку никак не назовешь хрупкой. – Наверное, надо позвать полицию, вот только жаль, это испортит наш чудесный вечер.

– Нет, нет, что вы, этого делать нельзя. А разве так уж обязательно звать полицию?

– Нет, конечно, если вы сами не хотите... – Гарри с трудом удавалось скрывать свои чувства. – В принципе, все зависит от того, что именно он украл. Может, вы быстро взглянете?

– Да, конечно, я сейчас.

Гарри взял ее за руку, помог подняться. Вместе они прошли в гардеробную. Леди Монкфорд испуганно всплеснула руками, когда увидела, что ящики открыты. Гарри усадил ее за столик. Она сгребла в кучу свои коробочки, стала перебирать драгоценности. Через минуту все было ясно.

– Не думаю, чтобы он взял много. Мне кажется, что вообще ничего не пропало.

– Наверное, просто не успел – я помешал. Женщина продолжала перебирать колье, браслеты, брошки.

– Похоже, и вправду так. Какой же вы молодец!

– Если нет кражи, не стоит никому сообщать.

– За исключением сэра Симона, конечно.

– Разумеется, – ответил Гарри, хотя сам он считал иначе. – Но лучше сказать ему после приема. По крайней мере, вечер не будет испорчен.

– Да, вы правы.

Ну вот, все прошло нормально. Гарри почувствовал облегчение. А сейчас лучше уйти.

– Ладно, я, пожалуй, спущусь вниз. А вы пока придете в себя. – Неожиданно он наклонился и нежно поцеловал ее в щеку. Такого она никак не ожидала, от растерянности лицо залила краска. Он тихо прошептал ей на ухо: – Я так волновался за вас, но вы вели себя просто восхитительно. – С этими словами он вышел из комнаты.

Нет, с женщинами средних лет определенно проще, чем с их дочерьми, подумал Гарри. Стоя в пустом коридоре, он увидел свое отражение в зеркале напротив, улыбнулся, поправил галстук и подмигнул: «Гарольд, ты мерзкий нахал».

Вечер подходил к концу. Как только он вернулся в гостиную, Ребекка тут же взяла его под руку.

– Куда ты пропал?

– Так, разговаривал с хозяйкой, извини. Ну что, может, пойдем?

Он вышел на улицу, довольно похлопав себя по карману, в котором лежали запонки сэра Монкфорда и двадцать фунтов в придачу.

На Белгрейв-сквер они остановили такси и отправились в уютный ресторанчик на Пиккадилли. Гарри обожал хорошие рестораны. Ему нравились белоснежные хрустящие салфетки, сверкающие чистотой бокалы, меню на французском, услужливые официанты. Казалось, он рожден именно для этого мира. Его отцу никогда не доводилось бывать в таких местах. Мать, правда, могла здесь появляться, но только когда работала ночной уборщицей. Он заказал бутылку шампанского, внимательно изучил меню, выбрал хорошее, сравнительно недорогое марочное вино Вначале, когда он еще только начинал водить девочек в рестораны, у него были кое-какие трудности, но Гарри был способным учеником и быстро все усваивал. Он, например, освоил один ловкий трюк. Не глядя в меню, спрашивал у официанта:

– У вас есть камбала под майонезом?

Официант обычно не помнил все блюда на память, открывал меню, водил пальцем по строчкам, читал по-французски и переводил: голавль запеченный, пескарь в горчичном соусе, палтус жареный... Затем, видя, что клиент проявляет нерешительность, давал свои рекомендации.

– Наверняка вам понравится пескарь, сэр. Это наше фирменное блюдо. – Таким образом Гарри, не зная французского, скоро запомнил названия основных блюд. Он заметил, что так поступают многие посетители. Многие не стеснялись и просили официанта перевести им названия, ибо далеко не все «сливки общества» понимали, что там написано, в этом чертовом меню. Гарри тоже иногда спрашивал и теперь довольно сносно разбирался в блюдах, во всяком случае, лучше, чем слюнявые щеголи, которые его окружали. С вином проблем не возникало. Официанты любили, когда клиенты обращались к ним за советом, и были очень довольны, что молодой человек, так живо интересуется всеми этими многочисленными французскими марками, сортами винограда. Словом, в ресторанах, как и везде, главное – больше уверенности и нахальства.

Принесли холодное шампанское. У него оказался хороший вкус, но настроение у Гарри что-то не улучшалось. Вскоре он понял, что виной тому – Ребекка. Как хорошо было бы посидеть здесь вдвоем с хорошенькой девушкой, которая тебе действительно нравится, а то все время одно и то же: глупые, толстые, неуклюжие, прыщавые девицы. С ними совсем просто, аж противно. Сначала ты знакомишься, они тут же влюбляются, раскручиваешь их на полную катушку, но не даешь прилипнуть, а потом, когда наскучат, бросаешь. И все. Никаких проблем. Вот только девчонки, как на подбор, страшненькие. Ничего, может быть, однажды...

Ребекка сегодня что-то уж слишком угрюма. Она явно чем-то недовольна. Возможно, после регулярных свиданий в течение трех недель она ждала, что Гарри решится-таки прикоснуться к ее груди, погладить колено или, на худой конец, ущипнет за попку. Но здесь, увы, ожидания тщетны. Нет, конечно, он мог флиртовать, очаровывать, чтобы она веселилась, хохотала, смотрела на него круглыми от восторга глазами, вот только не мог убедительно «изобразить желание». Гарри хорошо помнил, как однажды случайно оказался на сеновале с одной тощей сухопарой девицей, которая не строила иллюзий и хотела от него лишь одного – чтобы он доказал свои мужские качества и лишил ее невинности. Тогда он не смог. Не получилось, как ни старался. Он до сих пор ежился, вспоминая свой конфуз.

Нет, с «этим самым» все было в порядке. Он уже имел несколько связей со знакомыми девчонками из своего квартала, но это были сплошь истории-однодневки, которые под утро забывались. Лишь однажды он почувствовал, что такое любовь. В восемнадцать лет его буквально «сняла» на Бонд-стрит зрелая женщина, жена адвоката. Видно, муж целыми днями отсутствовал, и ей стало скучно. Почти три года она отдавала Гарри всю свою страсть. Он у нее многому научился, например, как любить женщину (здесь она знала все до тонкостей), как вести себя в обществе (хорошо помогала его наблюдательность). Благодаря ей он узнал поэзию. Порой, после страстных объятий, лежа в кровати, они читали стихи. В общем, он по уши влюбился. И надо же, когда все, казалось, складывалось так хорошо, она внезапно оборвала их связь, причем совершенно неожиданно, даже грубо. Как потом выяснилось, муж узнал, что у нее есть любовник (правда, она сохранила в тайне его имя). Впоследствии Гарри случайно встречал их пару раз. Женщина всегда отводила взгляд, стараясь не смотреть в его сторону. Он находил это жестоким. Как она могла, зная, как много для него значит, а ведь, похоже, и он ей был небезразличен. Что это? Сильный характер или просто бессердечие? Гарри так и не получил ответа на свой вопрос.

Ни шампанское, ни вкусные блюда, увы, не смогли скрасить остаток вечера. Гарри и его спутница по-прежнему чувствовали себя неуютно, им было скучно, на душе словно кошки скребли. К тому же он ощущал смутное беспокойство. Вначале Гарри планировал, что этот вечер будет последним, назавтра он тихо исчезнет из ее жизни. Но сейчас он вдруг понял, что ему тошно и до завтра он точно не выдержит. И зачем он с ней так долго возился? Много она ему дала? Нет. Жаль времени, жаль потраченных денег. Он смотрел на ее некрасивое лицо без косметики, глупую шляпу с пером. Дура. Он начинал понемногу ее ненавидеть.

Они съели десерт, он заказал кофе и вышел в холл освежиться. Почти рядом с туалетом находилась раздевалка, чуть дальше – выход. Гарри охватило острое желание убежать прямо сейчас, не медля ни минуты. Он схватил свою шляпу, быстро сунул «на чай» гардеробщику, выскочил на улицу.

Стояла довольно теплая погода. Было, правда, очень темно из-за светомаскировки, но Гарри хорошо знал Вест-энд, к тому же помогали светофоры и тусклый свет боковых автомобильных фар. Он чувствовал себя как ученик, оказавшийся за воротами школы. Итак, можно вздохнуть полной грудью. Он наконец-то избавился от Ребекки, сэкономил семь-восемь фунтов, выиграл целую ночь, и все благодаря одному решительному шагу, тому, что действовал по наитию. Сердце не обманешь.

Театры, кинотеатры, танцзалы были закрыты по указанию властей, до особого распоряжения, или, как они изволили выразиться, «до того, как не закончат всестороннюю оценку германской угрозы Британии». Однако ночные клубы всегда умудрялись, нарушая законы, ходить по лезвию бритвы, и сейчас многие наверняка открыты, надо лишь знать, куда и как зайти. Гарри как раз знал, поэтому очень быстро устроился за удобным столиком в одном подвальчике в Сохо, потягивая виски, слушая первоклассную американскую джазовую музыку и размышляя, не подойти ли к стойке перекинуться парой шуток с миловидной барменшей.

Он никак не мог решиться, как вдруг в зале нежданно-негаданно появился родной брат Ребекки.

И вот ранним утром он сидел в сыром помещении на нижнем этаже здания, где располагалась магистратура, унылый, явно сожалеющий о своем поступке. Так, теперь никуда не деться, придется предстать перед судом присяжных. По глупости он сам создал себе проблемы.

Надо же было додуматься – смотаться из ресторана! Почему он не учел, что Ребекка не из тех, кто глотает пилюлю и оплачивает счет. Естественно, она подняла скандал, хозяин вызвал полицию, дальше все по цепочке, вмешалась ее семья... Случилось именно то, чего он всегда боялся. Может быть, еще удалось бы выкрутиться, если бы не дьявольская невезуха – он, как рыбка, сам приплыл в сети, случайно столкнувшись с ее братом в клубе.

В одной с ним камере находились еще пятнадцать – двадцать бедолаг, и все они очень скоро предстанут перед грозными очами судейских. В помещении не было окна, комната вся сизая от сигаретного дыма. Сегодня Гарри судить не будут, состоится лишь предварительное слушание дела.

Конечно, в итоге его осудят. Улики против него неопровержимые. Старший официант, несомненно, подтвердит все показания Ребекки, а сэр Симон Монкфорд неизбежно опознает свои запонки.

Но это еще не самое плохое. Гораздо хуже, что им заинтересовался уголовный розыск. У него уже состоялась беседа с инспектором из известного ведомства. Это был крепкий мужчина в типичной одежде детектива – дешевый служебный костюм с подкладкой из саржи, белая рубашка, черный галстук, жилетка без привычной цепочки для часов, старенькие, но до блеска начищенные туфли. Не вызывало сомнений, что перед ним старая хитрая лиса из Скотланд-Ярда. Инспектор сразу перешел к делу:

– Видите ли, за последние два-три года у нас накопилась куча странных случаев: в богатых респектабельных домах стали часто пропадать драгоценности. Нет, о кражах речь не идет, драгоценности просто каким-то невероятным образом исчезают: браслеты, кольца, кулоны, заколки и так далее. Владельцы абсолютно уверены, что их вещи не могли быть украдены: ведь в таком случае вором был кто-то из гостей. Естественно, каждый знает своих гостей и далек от мысли в чем-то их обвинять. Короче, они поставили в известность полицию лишь на тот случай, если вещи где-либо всплывут.

Гарри сидел перед следователем с самым невозмутимым видом, но ощущение близкого конца все глубже заползало в душу. «Все, – думал он, – погулял мальчик, теперь хана. По следу уже идут ищейки».

Детектив открыл толстую папку:

– Вот, полюбуйтесь. Граф Дорсет – серебряная георгианская бонбоньерка, лакированная табакерка – восемнадцатый век, между прочим. Далее, миссис Гарри Джаспере – жемчужный браслет, застежка с рубином от Тиффани. Графиня ди Мальволи – кулон с бриллиантом от Арт Деко на серебряной цепочке. У этого человека определенно хороший вкус. – При этом инспектор подозрительно взглянул на алмазные запонки, сверкающие в манжетах своего собеседника.

Гарри понял, что дальше можно не продолжать. В папке находятся десятки улик, описание вещей, ко многим из которых прикасалась его рука. Без сомнения, добром дело не кончится. Проницательный детектив собрал множество фактов, теперь можно легко отыскать свидетелей, которые покажут, что в каждом отдельном случае Гарри находился поблизости накануне пропажи. Рано или поздно обыщут и его квартиру и дом матери. Конечно, большинство вещичек уже давно «ушли», но несколько безделушек он оставил. Например, запонки, на которые обратил внимание полицейский, Гарри умыкнул у одного подвыпившего аристократа, который умудрился заснуть прямо на балу в Гросвенор-сквер. А у матери лежала брошь, которую он ловко отколол с груди графини на приеме по случаю одного бракосочетания в Саррет-Гарден. Помимо всего прочего, ему будет сложно ответить и на самый простой вопрос: на какие средства он, собственно, живет.

Дело пахнет тюрьмой. Дадут приличный срок. А потом призовут в армию, а это та же тюрьма. При одной мысли об этом кровь стыла в жилах.

Пока он упорно молчал. Гарри не произнес ни звука даже тогда, когда инспектор в порядке устрашения резко схватил его за лацканы смокинга и легонько придавил к двери, пообещав в следующий раз «проучить молчуна» посерьезнее. Однако играть «в молчанку» так или иначе долго не удастся. Если станут раскручивать дело по-настоящему, ему несдобровать.

* * *

У Гарри имелся лишь один шанс снова оказаться на свободе. Ему придется убедить присяжных отпустить его под залог. Затем он незаметно исчезнет. Внезапно на него напала тоска, появилось огромное желание оказаться на воле, вздохнуть полной грудью, как будто он здесь не часы, а долгие годы.

Исчезнуть далеко не просто, но другого выхода нет.

Привычка красть у богатых привела к тому, что он постоянно вращался в высшем обществе, а это, в свою очередь, наложило отпечаток на весь образ жизни. Так, он поздно вставал, пил кофе из миниатюрных фарфоровых чашечек, носил изящную дорогую одежду, обедал в известных ресторанах. Нет, не то чтобы он совсем оторвался от своих корней. Иногда он по-прежнему захаживал в пивнушки, болтал со старыми надежными приятелями, брал билеты себе и матери в кинотеатр «Одеон». Но после блеска и роскоши, с которыми он невольно соприкоснулся, мысль о тюрьме казалась просто невыносимой. Вся эта грязная, пропахшая потом одежда, ужасная пища, никакой личной жизни и, самое жуткое, абсолютно бесцельное существование в обстановке однообразия, зловония и скуки.

С трудом поборов отвращение, Гарри задумался, как сделать, чтобы его все-таки отпустили под залог.

Полиция, конечно, будет возражать, но, в конце концов, решать судьям. Он еще никогда в жизни не появлялся перед судом, хотя вырос в таких кварталах, где люди с пеленок знали звук полицейской сирены и голос своего участкового. Освобождать под залог запрещалось только лиц, подозреваемых в убийстве. В остальных случаях все оставляли на усмотрение присяжных. Обычно они следовали рекомендациям полиции, но не всегда. Иногда, особенно с помощью умного адвоката, их можно было уговорить, например, придумав какую-нибудь жалостливую историю о больном ребенке. Иногда сами полицейские вели себя неверно и слишком давили, тогда суд принимал противоположное решение, желая подчеркнуть свою самостоятельность. Придется выложить денежки – примерно двадцать пять – пятьдесят фунтов. Это не проблема. Деньги у него есть и немалые. Когда ему разрешили связаться по телефону с родными, он позвонил Берни, владельцу газетно-книжной лавки на углу улицы, где жила его мать, и попросил послать кого-нибудь из ребят позвать ее к телефону. Когда мать наконец взяла трубку, он сказал ей, где взять деньги.

– Они отпустят меня под залог, – сказал он с напускным задором.

– Я знаю, сын. Тебе же всегда везло.

– Да, что правда, то правда, но вдруг, все-таки...

Никаких вдруг. Ведь ему приходилось выпутываться из разных ситуаций. Впрочем, если признаться честно, то были цветочки, а ягодки – впереди.

– Маркс, на выход! – прогремел голос охранника. Гарри встал. Он уже знал, что будет сейчас говорить, фантазии ему вообще было не занимать, сочинял истории моментально. Но сейчас, пожалуй, впервые, ему хотелось иметь действительно стройную, хорошо продуманную легенду. Ладно, надо выкручиваться. Он застегнул смокинг, поправил галстук и кончик платка в нагрудном кармане, потом недовольно ощупал свои колючие от отросшей за ночь щетины щеки, пожалел, что не имел возможности побриться заранее. Гарри еще раз прокрутил в голове свое короткое произведение, вынул из манжет запонки и сунул их в карман.

Дверь открылась, он вышел в коридор.

Его повели наверх по бетонной лестнице, ввели в зал судебных заседаний, усадили на позорную скамейку для подсудимых.

Впереди места для судей, сегодня они пусты, какой-то клерк, очевидно секретарь, составляющий протоколы, склонился над столом, дальше скамья, на которой сидят трое присяжных.

«Господи, – подумал про себя Гарри, – сделай так, чтобы эти ублюдки меня отпустили».

На балконе для прессы он увидел молодого репортера с блокнотом. Гарри внимательно оглядел зал. В задних рядах он сразу приметил мать, одетую в лучший костюм, на голове – новая шляпа. Она недвусмысленно постукивала пальцами по карману – видимо, деньги на случай залога у нее уже приготовлены. Почти тут же в глаза ему бросилась яркая брошь у матери на груди. Именно эту штучку он украл тогда у графини Эйер.

Гарри перевел взгляд в другую сторону и тут же вцепился рукой в перила, чтобы унять внезапную дрожь. Прокурор, лысый полицейский инспектор – пожилой, с большим носом – зачитывал какую-то бумагу.

– Итак, господа, под номером три в нашем списке кража двадцати фунтов банкнотами и золотых запонок стоимостью пятнадцать гиней у сэра Симона Монкфорда, а также обман, связанный с денежными расчетами в ресторане «Св. Рафаэль» на Пикадилли. Полиция требует содержания обвиняемого под стражей для проведения дополнительного расследования, учитывая большое количество материала о пропаже ценностей.

Гарри внимательно наблюдал за присяжными. Один из них был старик с седыми бакенбардами, жестким накрахмаленным воротничком сорочки, другой, судя по всему, отставной военный в форменном галстуке. Оба уперлись взглядом в бумаги, видимо, нисколько не сомневаясь в виновности каждого, кто оказывался на скамье подсудимых. С такими обычно разговаривать трудно. Гарри начал отчаиваться. Но его уныние продолжалось недолго. Может быть, даже лучше, что они не хватают звезд с небес, будет легче убеждать. Ученому человеку не так просто запудрить мозги. Между ними сидел председатель, с этим надо держать ухо востро – мужчина серьезный, среднего возраста, седые усы, серый костюм. Видно, прожженный тип, наслушался за свою жизнь уйму разных историй, без труда различает, где правда, где ложь. Его надо иметь в виду, подумал Гарри.

Председатель обратился к нему.

– Так что, молодой человек, вы просите отпустить вас под залог?

Гарри притворился смущенным.

– Да, конечно, если это возможно, – ответил он в тишине робким голосом.

Трое присяжных насторожились, услышав правильную английскую речь, безошибочно выдававшую в нем аристократа. Так, первый удар достиг цели. Это его коронный прием, теперь надо продолжать, кто знает, возможно, и удастся провести этих олухов.

– Ясно, – лениво прервал председатель, – и что вы можете сказать в свое оправдание?

Гарри тщательно прислушивался к его акценту, пытаясь точно определить социальное происхождение. Человек, несомненно, принадлежит к среднему классу – фармацевт или, скажем, банковский служащий. Безусловно, умница, но, как и все, раболепствует перед высшими слоями.

Гарри постарался как можно выразительнее показать смущение, отвечая ему почтительным голосом провинившегося ученика.

– Боюсь, сэр, произошла досадная ошибка. – При этих словах оба присяжных сразу оторвались от бумаг, с интересом взглянув на него. Подумали, очевидно, что дело обещает быть интересным, неординарным. А Гарри, увлекшись, продолжал интригующим тоном: – Да будет вам известно, вчера в Карлтон-клубе кое-кто здорово напился, больше мне добавить нечего, – он сделал паузу и выжидающе посмотрел на присяжных.

– К-а-р-л-тон-клуб! – глубокомысленно произнес вслух отставной военный. По всему было видно, что члены подобного привилегированного заведения не часто являлись перед судом.

Гарри засомневался, уж не переборщил ли он, не перегнул ли палку. Может быть, не стоило так сразу брать быка за рога. Он поспешил исправиться:

– Как ни неловко это признавать, мне, наверное, нужно немедленно извиниться перед всеми, кто так или иначе оказался задет, и уладить это маленькое недоразумение. – Тут он медленно перевел взгляд на свой смокинг. – Правда, сначала хорошо бы переодеться.

– Вы что, хотите сказать, что не брали запонок и этих злосчастных двадцати фунтов? – спросил старик.

Хотя вопрос был задан сухим недоверчивым тоном, хорошо уже то, что они сомневаются, решил Гарри. Если не отметают сразу его оправданий – это добрый знак, можно будет продолжить. Теперь главное, не ошибиться.

– Мне действительно пришлось одолжить эти запонки, поскольку свои я случайно оставил дома. – Для большей убедительности он продемонстрировал не застегнутые рукава рубашки.

– Так, а что насчет двадцати фунтов? – не унимался старик.

Вопрос достаточно трудный. Так сразу ничего не придумаешь. Можно, черт побери, забыть запонки, потом одолжить их у кого-нибудь, но что значит без разрешения «одолжить» деньги? Гарри был на грани отчаяния, но тут провидение вновь выручило его.

– Думаю, сэр Симон просто ошибся в том, какая сумма находилась в его бумажнике. – При этом Гарри многозначительно понизил голос до шепота, чтобы его могли слышать одни присяжные. – Видите ли, он сказочно богат.

– Богатые люди обычно не забывают, сколько у них денег, – возразил председатель. В зале раздались смешки. Гарри решил, что юмор хороший знак, но председатель оставался по-прежнему серьезным. Так, ясно. Если он банковский служащий, любые шутки насчет денег неуместны.

– Кстати, почему вы не оплатили счет в ресторане? – вмешался отставник.

– Ах да, здесь действительно признаю себя виновным. Но дело в том, что мы поссорились... с той особой, с которой я обедал...

Гарри специально избегал называть Ребекку по имени – в высшем обществе не принято подставлять женщину, и присяжные наверняка это оценят.

– Понимаете, от огорчения я просто забыл о счете.

Председатель пристально посмотрел на него поверх очков. Гарри почувствовал, что где-то сфальшивил. Внизу живота вдруг заныло. До него дошло, что он как-то легковесно выразился о финансовых обязательствах. Это он подзабыл, то не сделал... Конечно, такое поведение нормально для аристократа, но только не для педантичного банковского служащего, поэтому пришлось быстро менять тактику.

– Признаю, что чертовски виноват, ей-богу, и первое, что я сделаю, – это исправлю свою оплошность, клянусь. Разумеется, если высокочтимый суд сочтет возможным отпустить меня под залог.

Он посмотрел в лицо председателю. Не было уверенности, что тот смягчился.

– Итак, вы думаете, что после ваших туманных объяснений к вам не останется претензий, обвинения отпадут сами собой?

Гарри решил, что теперь ему надо быть очень осторожным, один неверный шаг и... Он понуро опустил голову, стараясь выглядеть жалким профаном.

– Нет, думаю, обвинения останутся.

– И правильно делаете, – твердо сказал председатель.

«Вот старый пердун, – подумал Гарри и едва сдержал улыбку: настолько точна была его характеристика. – Ничего, сколько ни кочевряжьтесь, а все равно отпустите». И чем больше будут ругать, тем сильнее вероятность, что он не вернется обратно в камеру.

– Еще что-нибудь хотите добавить?

– Только то, что мне очень неловко и стыдно.

– Гм, – скептически крякнул председатель, зато отставник одобрительно закивал головой.

Трое присяжных, не вставая, склонились друг к другу, шепотом обмениваясь мнениями перед тем, как вынести решение. Гарри почувствовал страшное волнение, даже затаил дыхание. Как глупо! Вся дальнейшая судьба в руках этих кретинов. Чего они медлят, ослы? Боже, вот, кажется, что-то решили, больно быстро. Ладно, будь что будет.

Председатель строго посмотрел на него.

– Я думаю, ночь, которую вы провели в камере, явилась для вас хорошим уроком.

Слава богу, неужели отпускают? Гарри нарочито медленно сглотнул слюну, будто комок застрял в горле.

– Вы совершенно правы, сэр. И, клянусь, я сделаю все, чтобы больше туда никогда не попадать.

– Да уж, постарайтесь, это в ваших же интересах.

Возникла небольшая пауза, затем председатель отвел взгляд, обратился к суду:

– Должен сказать, что мы посовещались и, конечно, не поверили всему тому, что наговорил нам этот молодой человек. Воистину говорят: доверяй, но проверяй. Однако, в данном случае, считаем возможным отпустить подозреваемого под залог, чтобы он смог лучше изучить суть предъявленных ему обвинений.

Гарри с трудом сдержал вздох облегчения, ноги стали ватными.

– Гарри Маркс отпускается домой сроком на семь дней при условии внесения залога в сумме пятьдесят фунтов.

Вот она, долгожданная свобода. Свершилось.

* * *

Гарри смотрел на улицы другими глазами, будто провел в тюрьме по крайней мере год. Лондон готовился к войне. В небе плавали огромные серебристые аэростаты, чтобы создавать помехи самолетам противника. У магазинов и учреждений мешки с песком – говорят, помогает от осколков. В парках открыты убежища, все носят с собой противогазы. Люди чувствуют, что опасность реальна, что она близко. Кажется, вся нация объединилась перед лицом мощного, беспощадного врага, нет и следа былой чопорности.

Он не помнил первую мировую войну. Когда она закончилась, ему было два года. В детство он считал, что «война» – какое-то определенное место, ибо часто слышал: «Твоего отца убили на войне». Это было так похоже на «Иди, поиграй в парке, смотри, не упади в реку, мать опять пошла убираться в трактире». Позже, когда он понял, что к чему, любое упоминание о войне было мучительно. С Марджори, женой адвоката, бывшей два года его страстной любовницей, они часто читали стихи о первой мировой, одно время он даже называл себя пацифистом. Потом он воочию увидел чернорубашечников, нагло марширующих по улицам старого доброго Лондона, испуганные лица евреев. Именно тогда его отношение к войне как исторической категории в корне изменилось. Он осознал, что война не просто средство разрешения конфликтов; есть войны справедливые и несправедливые, и иногда просто надо сражаться. В последние годы Гарри с отвращением взирал на то, как британское правительство делает вид, будто в Германии ничего не происходит, как надеется, что Гитлер повернет на Восток. Сейчас же, когда война стала реальностью, он думал о тысячах мальчишек, которые, как и он сам, вырастут и повзрослеют, так и не узнав отцовского тепла.

Но все это будет хоть и скоро, но не сейчас. А пока в небе не слышно гула бомбардировщиков, в столице туманного Альбиона начался на редкость хороший денек.

Гарри решил не показывать носа в свою квартиру. Полиция, конечно, рассвирепеет, что его отпустили под залог, при первой же возможности его постараются схватить снова. Лучше временно залечь на дно. В противном случае можно опять попасть за решетку. Но сколько времени ему прятаться? Неужели всю жизнь придется жить под дамокловым мечом? Что делать?

Вместе с матерью они сели в автобус. Так, надо пока затаиться у нее в Баттерси.

Мать выглядела печальной. Для нее не составляло секрета то, как он зарабатывал себе на хлеб, хотя они никогда об этом прямо не говорили.

– Сынок, прости, наверное, я виновата. Вечная уборка, стирка, готовка, проклятая работа... Я так и не смогла ничего тебе дать.

– Что за ерунда, ма. Ты дала мне все.

– Нет, нет, не говори, иначе зачем бы тебе было воровать?

У Гарри не было ответа на этот вопрос.

Вот они сошли с автобуса, и он заглянул в лавку к Берни, поблагодарить, что позвали тогда мать к телефону, купил свежий номер «Дейли экспресс». Набранный крупным шрифтом заголовок на первой странице гласил: «ПОЛЯКИ БОМБЯТ БЕРЛИН». Выйдя из лавки, он сразу обратил внимание на долговязого полицейского, который крутил педали велосипеда, быстро приближаясь к нему. Гарри охватила паника. Еще пара секунд, и он бросился бы в бега, но вовремя вспомнил, что, когда надо кого-нибудь «брать», Скотланд-Ярд посылает двух агентов.

«Не могу так жить, не могу вечно бояться», – эта мысль мучительно билась в мозгу Гарри.

Они подошли к дому матери, по каменным ступенькам взобрались на шестой этаж. На кухне мать поставила чайник.

– Переоденься, я погладила твой синий костюм. – Она по-прежнему ухаживала за ним, как за маленьким: чистила одежду, пришивала пуговицы, штопала носки. Гарри прошел в спальню, вытащил из-под кровати коробку, сосчитал свои деньги.

За два года у него накопилось двести сорок семь фунтов. «Черт побери, а ведь утащил в два раза больше, – подумал он. – Куда делись остальные? Неужели потратил? На что?»

Кроме того, у него был американский паспорт.

Гарри аккуратно перелистал странички. Он отлично помнил, как ему досталась эта бумажка. Он нашел ее в секретере у одного иностранного дипломата, жившего в Кенсингтоне. Гарри моментально заметил, что имя владельца Гарольд, мужчина на фото чем-то похож на него, поэтому не долго думая сунул паспорт в карман – так, на всякий случай. Теперь, кажется, такой случай настал.

Америка, далекая незнакомая Америка. Впрочем, такая ли уж незнакомая? Вот, например, американский акцент. Мало кто из англичан в курсе, что в Штатах есть разные диалекты, и, как откроешь рот, сразу видно, кто ты и откуда. Допустим, слово «Бостон». Северяне акают, они говорят «Бастон». Ньюйоркцы, наоборот, окают и произносят длинно – «Боостэн». В Америке чем выше социальный статус человека, тем ближе к английским стандартам его речь, особенно произношение. А кроме того, там полно богатых девчонок, которые обожают любовные приключения ничуть не меньше английских леди. Самое же главное, здесь, в Британии, у него нет будущего, впереди разве что тюрьма и армия.

Гарри держал в руках паспорт, в кармане лежала куча денег, в гардеробе у матери чистый темно-синий костюм, осталось лишь купить пару-тройку рубашек и чемодан. Да, и еще преодолеть семьдесят пять миль до Саутгемптона.

Можно ехать хоть сегодня.

Все было похоже на сон.

«Разбудила» его мать. Она позвала с кухни:

– Гарри! Хочешь бутерброд с ветчиной?

– Да, не откажусь.

Гарри прошел на кухню, сел за столик. Она поставила перед ним тарелку с бутербродами, но он к ним даже не притронулся.

– Поехали в Америку, ма, а?

Она захохотала.

– Я? В Америку? Бог с тобой, не смеши меня.

– Я и не смешу, я серьезно.

Улыбка исчезла с ее лица.

– Нет уж, это не для меня, сынок, для эмигрантки я слишком стара. Ты – другое дело, ты молодой, поезжай, если хочешь.

– Но начинается война!

– Что с того? Я уже пережила здесь одну войну, всеобщую забастовку и экономический кризис. – Она оглядела свою крошечную кухню, незаметно смахнула набежавшую слезу. – Бог даст, переживем и это.

Гарри, конечно, знал, что ее не удастся уговорить, но теплилась какая-то надежда, и вот ее не стало. Услышав ответ, он жутко расстроился. Комок подступил к горлу. Мать – единственное, что у него оставалось в этой жизни.

– А чем ты собираешься там заниматься?

– Боишься, что буду воровать?

– Нет, но знай, это кончается всегда одинаково. Сколько веревочке ни виться...

– Перестань. Я вступлю в ВВС, выучусь на летчика.

– А тебя возьмут?

– Понимаешь, за океаном главное – твои мозги, а не кто у тебя родители.

Лицо матери просветлело. Он села, поднесла ко рту чашку с чаем, Гарри приступил к своим бутербродам.

Через несколько минут он вытащил из кармана деньги, отсчитал пятьдесят фунтов.

– Что это? – испуганно спросила мать. Примерно столько же она получила за два долгих года случайных заработков.

– Это тебе, ма. И не вздумай отказываться. Я хочу, я настаиваю, чтобы ты взяла их.

– Ладно, раз так, будь по-твоему. Значит, ты не шутишь насчет отъезда?

– Я одолжу у Сида Брэннема мопед, сегодня же отправлюсь в Саутгемптон, сяду там на какой-нибудь корабль, идущий в Штаты.

Она потянулась через весь стол, взяла его руку в свои маленькие ладони, прижалась щекой.

– Не забывай меня, сынок.

– Никогда. – Он едва мог отвечать. – Я сразу дам знать, как только окажусь в Америке, и непременно пришлю еще денег.

– В этом нет необходимости, лучше пиши почаще, чтобы я знала, как там мой дорогой Гарри.

Она тихонько заплакала.

– Возвращайся скорее. Помни, что я тебя жду, каждый день и каждую ночь.

Он бережно гладил ее скрюченные пальцы, стараясь держаться, чтобы она не увидела слезы на его глазах.

– Я вернусь, мам. Обязательно вернусь.

* * *

Гарри сидел в высоком удобном кресле в одной из парикмахерских Саутгемптона, его только что подстригли, и теперь он придирчиво разглядывал себя в зеркале. Темно-синий костюм, который обошелся ему в тринадцать фунтов, сидел великолепно, прекрасно подчеркивая голубизну его глаз. Мягкий воротничок новенькой американской рубашки смотрелся очень стильно. Парикмахер снял салфетку, в последний раз поправил пробор, взял чаевые. Гарри остался доволен.

Он быстро поднялся по мраморной лестнице и вскоре очутился в ярко освещенном холле отеля «Юго-Запад». Там было полно людей. Все они спешили покинуть старушку-Британию, вздумавшую грозить пальчиком фюреру, благо на рейде стояли несколько красавцев-пароходов, готовых отплыть за океан. Однако когда Гарри попытался купить билет, он убедился, что сделать это просто невозможно – все было куплено заранее, недели назад. Некоторые кассы вообще закрылись, ибо кассиры устали объяснять, что нет ни брони, ни возврата билетов. Гарри уже почти потерял надежду осуществить свой план, как вдруг в агентстве кто-то случайно предложил билет на клипер компании «Пан Америкэн». Он как-то читал о нем в газетах. Линия только – только начала работать. Полет в Нью-Йорк длился менее тридцати часов, а на пароходе – четыре-пять дней. Билет в один конец – девяносто фунтов. Баснословная сумма! На эти деньги можно купить почти новый автомобиль.

А, плевать на деньги! Сколько угодно заплатишь, только бы выбраться. Да и самолетик больно хорош, люкс, весь рейс подают шампанское. Гарри любил шиковать, поэтому решил не торговаться.

Здесь, в Саутгемптоне, он уже не шарахался от каждого полицейского. Вряд ли по такому случаю из Лондона станут посылать какие-нибудь ориентировки. Одно плохо: летать раньше не приходилось. Гарри нервничал.

Он в очередной раз взглянул на свои красивые часы – настоящий Патек Филипп, подарок королевского конюшего. Так, на чашечку кофе вроде время есть. Он вошел в гостиную.

Гарри допивал спой кофе, когда в гостиной появилась необычайно интересная женщина. Это была натуральная блондинка, осиная талия, кремовое платье из шелка в мелкий оранжево-красный горошек. На вид тридцать с гаком, лет на десять старше него. Он не мог не проводить ее очарованным взглядом, когда она проходила мимо.

Блондинка села за соседний столик, тонкими пальцами поправила воротник, одернула платье, чтобы не слишком обнажать свои красивые круглые колени. На ногах у нее были изящные кремовые туфли-лодочки на высоких шпильках, на голове кокетливая соломенная шляпка. Сумочку она поставила на стол.

Через минуту в гостиную вошел мужчина, очевидно, ее спутник, в яркой фланелевой куртке, присел рядом. Гарри прислушался к их разговору. Он быстро понял, что она англичанка, а он, судя по выговору, американец. Женщину звали Диана, ее спутника – Марк. Мужчина нежно гладил ее руку, преданно, по-собачьи, смотрел в глаза. Уже через минуту Гарри понял, что перед ним счастливая влюбленная парочка, которая ничего и никого не замечает вокруг. Он даже немного позавидовал им.

Через минуту ему надоело смотреть на чужое счастье и он отвел глаза. На сердце было тяжело. Вот, люди милуются, любят, чувствуют себя уютно, а он должен бежать куда-то, плыть через Атлантику, да еще по воздуху, на самолете, когда внизу не видно кромки земли. Интересно, как он устроен, самолет, и почему летает? Ничего, надо пройти и через это. Гарри постарался принять беззаботный вид. Не надо, чтобы окружающие знали, что он нервничает. Да и с чего бы ему нервничать? По паспорту он Гарри Ванденпост – преуспевающий молодой американец, возвращающийся домой из-за внезапно начавшейся войны в Европе. Так, внимание, янки произносят это слово «Юрап». Сейчас он лицо без определенных занятий, но это будет продолжаться недолго. У отца есть кое-какие капиталовложения. Мать, упокой Господь ее душу, была англичанкой, в Англии он посещал частную школу. Дальше, в университет не пошел – никогда особенно не любил корпеть над учебниками. Долгие годы провел в Британии, выучился говорить, как истинный англичанин, теперь трудно перестроиться на американский манер. Несколько раз летал на самолете, но через Атлантику – впервые, поэтому немного волнуется.

Вот, именно так и надо держаться, а главное – выше нос.

* * *

Эдди Дикен повесил трубку, оглянулся: кроме него, в холле никого не было, подслушать разговор не могли. Он тупо уставился на телефон, который принес ему ужасные известия, сомневаясь, не сон ли это, не бред ли, может, достаточно грохнуть аппарат об пол и кошмар прекратится? Вряд ли. Он медленно повернулся, пошел прочь.

Кто они? Где прячут Кэрол-Энн? Почему ее похитили? Чего эти скоты хотят? Вопросы, вопросы... пчелиным роем они вились в голове, не находя ответов. Он стал размышлять. Итак, все по порядку.

Кто они? Кучка сумасшедших? Нет, не похоже, слишком хорошо организованны – немедленно разыскали Эдди в маленькой неприметной гостинице, устроили разговор с рыдающей женой, чтобы больше давило на нервы... Нет, это люди жестокие, они живут по холодному расчету, на закон им плевать, они готовы нарушить его в любой момент. Может, анархисты, хотя, скорее всего, гангстеры, профессионалы.

Где прячут Кэролл-Энн? Она сказала, что находится в доме. Возможно, дом принадлежит одному из похитителей, но более вероятно, что ее спрятали в каком-нибудь тихом, укромном местечке где-нибудь на отшибе, сняли квартиру на чужое имя. Все произошло пару часов назад, поэтому они сейчас в шестидесяти или семидесяти милях от Бангора.

Почему ее похитили? Ясно, от него чего-то хотят, чего-то очень важного, что он не сделал бы ни за какие деньги. Но что конкретно? Большими денежными средствами он не располагает, секретов никаких не знает, от него никто особенно не зависит.

Так что, судя по всему, дело связано с клипером.

Они сказали – он получит инструкции на борту от человека, которого зовут Том Лютер. Может, Лютер работает на тех, кого интересует подробное устройство самолета, скажем, конкурирующая авиакомпания или загадочная иностранная держава? Возможно. Не исключено, что немцы или японцы хотят переделать клипер в бомбардировщик. Хотя, зачем тогда обращаться к нему, есть сотни других, более простых способов достать схемы. Тысячи людей владеют такой информацией: сотрудники «Пан Америкэн», «Боинга», даже механики «Империал Эйруэйз», обслуживающие машину в Англии. Вовсе не обязательно кого-то похищать. Более того, в обычных журналах масса технической документации.

Может, кто-то пытается угнать самолет? Такое трудно себе даже представить.

Самое вероятное объяснение в том, что его хотят использовать в темных делишках, чтобы провезти что-то или кого-то в Штаты.

Впрочем, все это только его догадки. Но что же делать?

Как всякий добропорядочный гражданин, уважающий законы, Эдди испытывал острое желание немедленно связаться с полицией.

Однако он был страшно напуган.

Никогда в жизни он так не боялся, даже в раннем детстве, когда его пугали чертями и дьяволом. А сейчас, когда жена у них, что он вообще может? Абсолютно ничего, его связали по рукам и ногам. Эдди почувствовал, как на лбу выступила испарина.

Он снова подумал о полиции.

Все трудно и непонятно. Он в Англии, с местными полицейскими связываться бессмысленно, только время терять. Правда, можно дозвониться в Штаты, переговорить с шерифом, подключить к делу полицию штата Мэн, может быть, даже ФБР, пусть ищут заброшенный дом, который недавно сняли...

«Не вздумай стучать в полицию, – так, кажется, выразился тот тип, – или мы ее затрахаем». Эдди был склонен верить этим словам. В голосе негодяя кроме угроз он почувствовал сильное вожделение самца, будто у него встало и ждет лишь предлога, чтобы раздвинуть пленнице ноги. Он знал, что соблазниться им есть чем: мягкий округлый живот, полные крупные груди, упругое тело...

Руки непроизвольно сжались в кулаки, захотелось с размаху ударить, проломить стену. Пошатываясь от отчаяния, он вышел из дома, пересек зеленую лужайку, остановился в тени деревьев и прислонился головой к могучему дубу.

Эдди был из простой, ничем не примечательной семьи. Он родился на ферме, в нескольких милях от Бангора. Отец, бедный фермер, владел несколькими акрами земли, занятой под картошку, имел небольшое хозяйство – куры, корова, огород. На севере, в Новой Англии, почва не очень плодородна, суровый климат, длинные и холодные зимы. Беднякам здесь было очень трудно. Отец и мать свято верили, что на все воля Божья. Когда внезапно от воспаления легких умерла маленькая сестра Эдди, отец сказал, что ее призвал к себе Бог, «простым смертным трудно оценивать поступки Всевышнего». В те дни Эдди, подобно многим другим мальчишкам, мечтал отыскать спрятанные в лесах сокровища, например, кованный медью пиратский сундук, на крышке череп и кости, а внутри – золото и драгоценные камни. В своих фантазиях он покупал семье широкие удобные кровати с мягкими перинами, вдоволь дров для камина, красивый фарфор и фаянс для матери, дорогие утепленные куртки из овчины, вкусные бифштексы, холодильник, битком набитый мороженым и баночками с ананасным соком. В мальчишеских мечтах унылый ветхий дом фермера преображался в совсем иное жилище, полное тепла, уюта и семейного счастья.

Он так и не нашел зарытых сокровищ, зато получил образование, каждый день топая шесть миль до школы и столько же обратно. Ему нравилась школа, в классе было теплее, чем дома, а он понравился учительнице физики, миссис Мейпл, потому что никогда не стеснялся задавать вопросы, особенно насчет того, как работает тот или иной прибор.

Позже миссис Мейпл написала конгрессмену от их штата – так Эдди получил шанс сдавать экзамены в Военно-морскую академию в Аннаполисе. И он поступил. Годы в академии Эдди всегда вспоминал потом, как райское время. Там было вес, чтобы чувствовать себя хорошо: теплые пушистые одеяла, добротная военная форма, много хорошей еды, он никогда и не думал, что такое бывает. Жесткий режим не был ему в тягость, и ругались там не больше обычного, а наказания казались пустяком по сравнению с тумаками, которыми его частенько награждал отец.

Именно в Аннаполисе он впервые узнал, как относятся к нему люди. Эдди считали серьезным, упорным малым, способным идти напролом к поставленной цели. Он обладал хорошей работоспособностью. Несмотря на тощую фигуру, забияки редко наскакивали на него, какой-то недобрый огонек и решимость в его глазах заставляли их молча отходить в сторону. Окружающие ценили его, потому что он был человеком слова, на которого всегда можно положиться, но все-таки держались от него на расстоянии, близких друзей у него не было.

Эдди обнаружил, что люди и основном ценят его как хорошего работника, мастера своего дела. Иначе он просто не мог. И в семье и в школе его учили, что добиться чего-то можно только напряженным трудом. Отец поощрял в нем упорство и даже одобрительно называл «мотором», что среди жителей штата означало высшую похвалу.

По окончании академии ему присвоили низшее офицерское звание лейтенанта и послали стажером в морскую авиацию проходить практику на летающих лодках. Он уже давно понял, что академия в Аннаполисе и ветхий домишко его родителей – небо и земля. Теперь же, став офицером ВМС, он воочию убедился, что военно-морские силы США – привилегированный род войск и попадают туда только лучшие из лучших. Тех денег, которые ему платили, вполне хватало и на собственные нужды и на то, чтобы высылать деньги родителям то на починку прохудившейся крыши, то на покупку новой печи.

Эдди честно отслужил в ВМС четыре года, но тут умерла мать, а еще через пять месяцев за ней последовал отец. Те несколько акров земли, что у них были, отошли к соседям, но он сумел за бесценок выкупить дом и близлежащую дубовую рощу. Он оставил службу, устроился бортмехаником в компанию «Пан Америкэн». Зарабатывал, впрочем, вполне прилично.

В перерывах между рейсами Эдди приводил в порядок старый отцовский дом, провел водопровод, электричество, установил газовую колонку. Все делал сам, платя только за материал, купил в спальни электрообогреватели, в доме появились радио и телефон. Потом он познакомился с Кэрол-Энн, и они поженились. Он думал, что совсем скоро исполнится его заветная мечта: в старом доме снова разгорится семейный очаг, будет радость, детский смех...

Вместо этого в его жизнь вторгся кошмар.

Глава 4

– Боже, ты самое прекрасное создание из всех, что я сегодня видел за день, – такими необычными словами встретил Диану Лавси Марк Альдер.

Впрочем, почему необычными? К этому она давно привыкла. Люди постоянно делали ей комплименты. Диану считали милой, веселой, обаятельной. Она любила хорошо одеваться. В тот вечер на ней было длинное бирюзовое платье, маленький отворот, края корсажа в сборку, короткие, собранные у локтя рукава. С самого начала она не сомневалась что будет пользоваться успехом.

Это было в «Мидлэнд-отеле» в Манчестере, где проходил званый ужин. Гости сидели за столом, разговаривали, танцевали, словом, развлекались каждый в свое удовольствие. Трудно припомнить, по какому случаю их пригласили. Вроде отмечался юбилей торговой палаты, а может быть, вечер проводила какая-то известная фирма, или они просто собрались сделать пожертвования в пользу Красного Креста. В конце концов, неважно: главное, что на подобные мероприятия, всегда приходили одни и те же люди. В тот раз Диана была явно в ударе. Ей пришлось перетанцевать почти со всеми деловыми партнерами Мервина, ее мужа. Каждый старался прижаться поближе, томно сопел в ухо, в результате ей оттоптали все ноги. К тому же она заслужила ненависть присутствовавших в зале жен, которые бросали на нее убийственные взгляды. Странно, когда мужчина ведет себя по-дурацки, вдруг начинает проявлять повышенный интерес к хорошенькой женщине, его жена сразу же обращает всю свою злость на нее, а он вроде бы и ни при чем. Неужели не ясно, что никому не нужны эти напыщенные жирные коты, от которых разит виски. Ничего, она немножко сбила спесь с этих гордецов, выставив их в неприглядном свете. Как удивленно смотрел на нее Мервин, когда она танцевала быстрый джазовый танец с одним противным толстяком, который оказался престарелым заместителем мэра.

Натанцевавшись, она незаметно выскользнула в бар, сделав вид, что пошла за сигаретами.

Вот там она и увидела его. Он сидел у стойки один, разговаривая с барменом, в руке – маленькая рюмка коньяка. Мужчина смотрел на нее полными восхищения и нежности глазами. Она заметила, что он невысокого роста, стройный, говорит с американским акцентом, на лице мальчишеская улыбка. Она интуитивно почувствовала в нем тепло, благородство и улыбнулась в ответ, потом купила пачку сигарет, молча выпила стакан содовой и вернулась в зал.

Наверное, он поинтересовался у бармена, кто она и каким-то образом достал ее адрес, потому что буквально на следующий день Диана получила от него записку на фирменном бланке «Мидлэнд-отеля».

Там было стихотворение, которое начиналось так:

Улыбка ваша глубоко запала в сердце

Ее запомню я, как солнца луч,

Который людям душу озаряет,

Едва лишь появляясь из-за туч...

На глаза навернулись слезы.

Она спрашивала себя, почему ей хочется плакать, хотя давно знала ответ. Просто в нескольких строчках было выражено то чувство, к которому она стремилась всю жизнь. Диана мечтала о большой любви, о женском счастье, о том, чтобы мужчины носили ее на руках и совершали безрассудные поступки. А вместо этого она безвылазно жила вблизи огромного пыльного города, где все было так прозаично. Единственный глоток романтики за пять долгих лет – эта записка... А еще ей хотелось плакать потому, что она больше не любила Мервина.

Дальше события развивались очень быстро.

На следующий день было воскресенье. Обычно на воскресенье у нее имелась целая программа. Сначала она ехала в центр Лондона менять книги в библиотеке, затем покупала за два шиллинга билет в кинотеатр «Парамаунт» на Оксфорд-стрит. После сеанса бродила по окрестным магазинчикам, покупала разную мелочь – ленты, салфетки, подарки детям сестры. Иногда заглядывала в маленькие лавочки, брала там какой-нибудь диковинный сыр или особую ветчину, которую предпочитал Мервин. После этого садилась опять в поезд и до ужина возвращалась в Олтринхэм, предместье, где они жили.

На этот раз все обстояло иначе. Она выпила чашечку кофе в знакомом баре «Мидлэнд-отеля», съела ленч этажом ниже, в ресторане с немецкой кухней, затем пошла пить чай в гостиную – словом, обшарила весь отель, но нигде не нашла давешнего красавца – мужчину с американским акцентом.

Опечаленная, Диана поехала домой. Как нелепо, думала она про себя. Не больше минуты провела она тогда рядом с ним, но так и не попыталась заговорить. Может, это судьба? Может, если бы она случайно встретила его вновь, то увидела бы, что он невоспитанный, грубый, противный или просто душевнобольной.

Она сошла с поезда, медленно пошла вдоль больших домов на окраине, в одном из которых жила... Подойдя к своему дому, Диана тут же увидела его.Он шел навстречу, разглядывая на заборах адресные таблички, будто бы просто так, из праздного любопытства.

Ее сердце учащенно забилось, на лице вспыхнул румянец. Увидев ее, он остановился как вкопанный. Она не остановилась, а проходя мимо него, тихо прошептала:

– Ждите меня завтра утром в Центральной библиотеке.

Вообще, она не ожидала никакого ответа, но у него был острый ум и хорошо развитое чувство юмора, поэтому он среагировал мгновенно:

– В каком отделе?

Странный вопрос, библиотека, конечно, большая, но потеряться в ней трудно. Она ответила первое, что пришло на ум:

– Биология.

Он засмеялся.

Его смех все еще стоял у нее в ушах, когда она входила в дом. Казалось, это естественный живой смех человека, уверенного в себе и любящего жизнь.

В доме никого не было. Миссис Роллинс, которая убирала в комнатах, уже ушла. Мервин еще но возвращался. Диана сидела одна в супружеском доме, в чистенькой кухне, гармонию нарушали лишь крамольные мысли. Она представляла себя героиней романа, где ее партнером был милый поэт-американец. На следующее утро, придя в библиотеку, она увидела его сидящим в зале за столиком, рядом на степс стенд с суровой надписью: «СОБЛЮДАЙТЕ ТИШИНУ». Диана едва успела поздороваться, как он с напускной серьезностью приложил палец к губам, взглядом показал на пустой стул, черкнул что-то на бумажке и передал ей:

«Здравствуйте, ваша шикарная шляпа впечатляет», – гласил текст на листке.

На ней была маленькая шляпка, которая действительно смотрелась довольно экстравагантно, как перевернутый цветочный горшок с полями. Носила она ее очень своеобразно, кокетливо сдвинув набок, так что края почти закрывали левый глаз. В общем, топ-фэшн, немногие женщины в Манчестере отваживались на такую смелость.

Диана вынула из сумки миниатюрную ручку, быстро написала ответ:

«Не стоит завидовать, вам она вряд ли подойдет».

«Мне и не надо, просто я вижу подходящий горшок для своей герани».

Она хихикнула.

– Тсс! – он многозначительно посмотрел на стенд.

А он ничего, этот американец, с юмором.

«Мне понравилась ваша записка», – продолжила она игру.

«А мне понравились вы».

Нет, это уже слишком, он просто сошел с ума. Но на листке она написала совсем другое:

«Как вас зовут? Я не знаю вашего имени».

Мужчина протянул ей визитную карточку. Там значилось: Марк Альдер, проживает в Лос-Анджелесе.

Боже, как далеко. Это же Калифорния!

На ленч они пошли в один из маленьких ресторанов, где подавали только овощные и молочные блюда. По крайней мере, можно было быть уверенным, что случайно не встретишь там мужа – Мервин терпеть не мог вегетарианской пищи, его сюда силком не затащишь. Потом они почему-то оказались в Хаулдсворт-холле на Дингсгейт, где выступал знаменитый в городе оркестр Халле под руководством нового дирижера Малькольма Сарджента. Диана гордилась, что родной Манчестер мог предложить своим гостям культурное развлечение такого уровня.

Тогда же она узнала, что Марк пишет сценарии к комедийным постановкам на радио. Она никогда раньше не слышала о тех, кто занимается таким ремеслом, но Марк рассказал, что среди них много известных имен – Джек Бенни, Фред Аллен, Эмос и Энди... Кроме того, он был владельцем небольшой радиостанции. На Марке был кашемировый блейзер. В Англии он находился в продолжительном отпуске – разыскивал свои фамильные корни, предки когда-то жили в Ливерпуле, портовом городе в нескольких милях к западу от Манчестера. Он был не очень высоким, ненамного выше нее, примерно того же возраста, карие глаза, несколько ранних морщинок на лбу.

После нескольких часов знакомства он окончательно покорил ее сердце. Марку удавалось быть одновременно интеллигентным, смешным и обаятельным. У него были приятные манеры, аккуратные ногти, порядок в одежде. Ему нравилась классика, особенно Моцарт, однако он прекрасно разбирался в эстраде, любил Армстронга. Впрочем, больше всего он теперь любил Диану, и она сразу это почувствовала.

Странно, думала она, как мало мужчин на Земле действительно способны любить. Все те, кого она знала, лебезили перед ней, кокетничали, если Мервина не было рядом, пытались влажной рукой провести по коленке, погладить бедро, назначали свидания. После спиртного обычно клялись в любви или делали гнусные предложения.

Никто из них не любил Диану. Они только трепались, даже не стараясь понять, оценить ее натуру, и все хотели только одного. Кто, вообще, что-нибудь о ней знает? Марк – другой, и она скоро убедилась в этом.

На следующий день он взял в аренду машину и утром отвез ее на побережье. Там, на песке, в тени дюн они сидели, как два голубка, целовались, ели пирожные, вдыхали свежий запах морского прибоя.

В «Мидлэнд-отеле» у него был номер, но встречаться «на его территории» они не могли, ибо в городе Диану хорошо знали. Они бы еще не успели подняться наверх, а по городу уже гуляли бы слухи о ее измене. Но Марк проявил невиданную изобретательность, предложив разумное решение. Они отправились на побережье, выбрали маленький городишко Литэм-Сент-Энн, купили чемодан и зарегистрировались в отеле как мистер и миссис Альдер. Не тратя времени, сразу после обеда они занялись любовью. В постели он был невероятно хорош.

Правда, сначала он ее жутко насмешил, когда стал медленно, не говоря ни слова, раздеваться, сняв сначала галстук и рубашку, потом носки, майку... Может быть, именно это веселье и помогло ей быстро скинуть с себя кружевные трусики, чулки. Диана не чувствовала ни страха, ни стыда, зная, что ее обожают, а сейчас она понравится ему еще больше. И она не ошиблась.

Пару часов они провели занимаясь любовью, а потом быстро выписались из гостиницы, объяснив, что у них неожиданно изменились планы. Марк заплатил хозяевам сполна, поэтому никто не был обижен. Он подбросил ее на машине до предыдущей перед Олтринхэмом железнодорожной станции, и она вернулась домой поездом, как обычно после поездок в Манчестер.

Этим трюком они успешно пользовались все лето.

В начале августа он должен был возвращаться в Штаты, чтобы работать над новой радиопостановкой, но в итоге остался, написал несколько скотчей про американца, отдыхающего в Англии. Каждую неделю он отсылал за океан свои сценарии, благо, теперь компания «Пап Ам» предоставляла и авиапочтовые услуги.

Время текло быстро и незаметно, но Диана старалась не думать о будущем. Конечно, не за горами тот день, когда Марк вернется к себе домой, но завтра он еще никуда не уезжает, и все повторится, они снова будут вместе, а это, в конце концов, самое главное. Так похоже на ситуацию с приближающейся войной. Все знают, что она вот-вот начнется и будет ужасной, однако неясно, когда же прогремят первые выстрелы, поэтому остается лишь сохранять привычный ритм жизни, наслаждаться и не думать о неизбежном.

На следующий день после объявления войны он сообщил ей, что собирается возвращаться.

Диана сидела на кровати, прижав к животу шелковое покрывало. На виду были ее красивые крепкие груди с крупными сосками... Марк любил, когда она так садилась, он обожал ее грудь, хотя сама Диана не возражала бы, если бы она была поменьше.

Закончив заниматься любовью, они беседовали и на серьезные темы. Британия объявила войну Германии, и даже самые счастливые влюбленные не могли забыть об этом. Вот уже год Диана следила за ожесточенным военным конфликтом в Китае, сообщениями о многочисленных жертвах и разрушениях. Она со страхом думала, что теперь то же самое ждет старушку-Европу. Как фашисты в Испании, японцы не раздумывая топили в крови мирное население, сбрасывали бомбы на женщин, детей, стариков... Однако сейчас людей, наверное, ждет еще больший кошмар, перед которым потускнеют все ужасы бойни в Чунцине.

Она задала Марку вопрос, который был на устах у каждого:

– Что, ты думаешь, произойдет?

Он хотел придумать какой-нибудь ответ повеселее, но не смог, мысли у него были самые мрачные.

– Думаю, ничего хорошего ждать не приходится. Скорее всего, Европа обречена на разорение, хотя, может, Британские острова уцелеют, учитывая географическое положение. Я искренне надеюсь на это.

От его слов становилось жутко. Англичанин бы так никогда не сказал, здесь все рассчитывали на иной исход. В газетах сообщалось о решимости нации сражаться, да и Мервин не думал о войне так мрачно. Но Марк был иностранцем, и его мнение, высказанное к тому же спокойным, деловым топом в американской манере, прозвучало действительно страшно. Неужели на Манчестер будут сыпаться бомбы?

Диана вспомнила, как однажды Мервин сказал, что рано или поздно Америке придется вступить в войну. Она поделилась этой мыслью с Марком.

– Нет, не дай бог, надеюсь, не придется, – резко ответил он. – Вы, европейцы, заварили всю кашу, вам ее и расхлебывать. Я отлично понимаю, почему Британия наконец объявила войну, но никогда не пойму, почему американцы должны умирать, защищая эту бл... Польшу.

Она еще ни разу не слышала, чтобы он так сильно ругался. Нет, конечно, в постели, сжимая ее в объятиях, он иногда шептал ей на ухо грубые неприличные слова, но тут совсем другое. Сейчас он выглядел рассерженным. Может, он просто боится? Диана знала, например, что Мервин точно боится, испытывает страх перед неизвестностью, несмотря на оптимизм и браваду. Однако Марк ведет себя иначе: ругается и твердо убежден, что здесь он только сторонний наблюдатель, война в Европе его не касается.

Обидно. Разумеется, его тоже можно понять. Действительно, почему Америка должна вступаться за Польшу или вообще за Европу?

– Да, но ты забыл, что будет со мной? – она постаралась говорить веселым голосом. – Ты ведь не хочешь, чтобы меня изнасиловало какое-нибудь потное грубое животное в немецкой форме, зажав рот волосатой рукой?

Стало страшно от собственных слов, хотя такая перспектива не казалась такой уж неправдоподобной.

Вот именно тогда он молча открыл чемоданчик, достал оттуда конверт и вручил ей.

Из конверта выпал билет на самолет.

– Все ясно. Ты возвращаешься в Штаты, и тебе плевать на меня, поиграли, и хватит! – У нее закружилась голова, глаза наполнились слезами.

Не обращая внимания на ее обвинения, он тихо ответил:

– Ошибаешься. Здесь два билета.

Она почувствовала, как остановилось сердце. Два? Как это? О чем он говорит?

Марк присел на смятую простыню, нежно взял Диану за руку. Она уже догадалась, что он сейчас скажет, и от волнения не могла пошевелиться.

– Диана, решайся, летим со мной. В Нью-Йорке обратимся в судебную контору в Рено, и ты получишь развод. Затем отправимся в Калифорнию, там поженимся. Я не могу без тебя, потому что люблю.

Лететь на самолете? Это похоже на сказку. Она не представляла, что полетит через Атлантику, а внизу огромный соленый простор океана.

Нью-Йорк! Город-гигант вызывал у нее в воображении небоскребы, неоновую рекламу, ночные клубы, гангстеров, миллионеров, роскошные наряды, огромные машины...

Получить развод! Значит, быть свободной от Мервина, зажить новой жизнью!

Отправиться в Калифорнию! Там снимают известные кинокартины, светит яркое солнце, оранжевые апельсины на деревьях...

Выйти замуж! И Марк будет все время рядом, днем и ночью.

У Дианы перехватило дыхание, она не могла говорить.

– Мы бы завели детей, – добавил Марк. Ей захотелось кричать от счастья.

– Скажи, повтори мне все то же самое, – прошептала она.

– Я люблю тебя. Ты согласна выйти за меня замуж и иметь детей?

– Да, да, – ей казалось, она уже летит, плывет в воздухе, – тысячу раз да!

Сегодня же вечером надо все сказать Мервину.

* * *

На календаре понедельник. Уже завтра надо будет ехать с Марком в Саутгемптон. Клипер вылетает ровно в 14.00.

Она буквально задыхалась от восторга, возвращаясь домой днем в понедельник, но, как только переступила порог, эйфория мгновенно испарилась.

Как ему сообщить?

У них хороший дом: большая просторная вилла, белая с красной черепичной крышей, четыре спальни, впрочем, три из них закрыты, новенькая блестящая ванная, современная кухня с удобствами. Теперь, накануне отъезда, она с грустью оглядывала знакомые предметы, ведь пять лет все это было ее домом.

Еду Мервину она готовила сама. Миссис Роллингс взяла на себя уборку и стирку, поэтому Диана занималась только кухней. Кроме того, Мервин придерживался довольно простых правил, и ему нравилось, что жена сама готовит и накрывает на стол, когда он, уставший, приходит с работы. Для него не было ни обедов, ни завтраков, ни ужинов, он вес называл не иначе, как «чай», хотя получал порой очень вкусные основательные блюда – сосиски, бифштексы, кулебяку. Тем не менее «обед» как таковой, по его мнению, подавали только в отелях и ресторанах, дома можно приготовить лишь «чай».

Что ему сказать?

Сегодня он получит говядину – те ростбифы, что остались с воскресенья. Диана прошла на кухню, надела фартук, стала резать картошку для жарки. У нее затряслись руки, когда она представила себе, как Мервин воспримет ее новость. Диана даже порезала палец.

Промывая неглубокую ранку под краном, она решила успокоиться, вытерла руки полотенцем, аккуратно завязала палец. Чего ей так уж бояться? Убить не убьет, а так – будь что будет, во всяком случае, он ее не остановит – она совершеннолетняя и живет в свободной стране.

И все же она очень нервничала.

Диана села за стол, начала делать салат. Хотя Мервин работал как лошадь, он почти всегда приходил домой не поздно, в одно и то же время. Обычно он шутил при этом: «Какого черта! Все спокойненько расходятся по домам, а я, видите ли, босс, поэтому оставайся на работе. Нет уж, дудки!» Он был инженером, имел свою фабрику, которая выпускала всевозможные роторы, начиная с небольших вентиляторов для систем охлаждения и кончая огромными турбовинтами. Ему, в общем-то, всегда сопутствовала удача, но особого успеха он достиг только тогда, когда его фирма занялась выпуском пропеллеров для вертолетов. Он ужасно любил летать и всегда считал это своим основным занятием. У Мервина имелся даже собственный небольшой спортивный самолет, модель «Бабочка-медведица», который стоял на летном поле недалеко от города. А потом, два-три года назад, правительство приступило к программе форсированного строительства военно-воздушного флота. Тогда неожиданно выяснилось, что в Англии очень мало специалистов, хорошо разбирающихся в несущих винтах с изогнутыми лопастями, и Мервин был как раз одним из этих немногих. После этого его дела быстро пошли в гору.

Диана была его второй женой. Первая ушла от него семь лет назад, просто сбежала с любовником, предательски прихватив с собой двоих детей. Мервин не стал горевать, он моментально подал на развод и, получив его, тут же сделал предложение Диане. Ей было двадцать восемь, ему – на десять лет больше. Он был в ее глазах настоящим мужчиной – деловым, преуспевающим, привлекательным, к тому же он действительно обожал ее. В качество свадебного подарка она получила от него бриллиантовое колье.

Увы, прошли те времена, когда он был готов носить ее на руках. Совсем недавно, на пятую годовщину их свадьбы, он подарил ей швейную машинку. Какая проза!

Пожалуй, именно эта злосчастная машинка и оказалась той последней каплей, которая переполнила чашу. Она так надеялась получить в подарок автомобиль – тем более, что хорошо водила, да и Мервин вполне мог раскошелиться на такую покупку. Вместо этого он хотел привязать ее к ниткам, иголкам, булавкам, словом, запереть в клетке. Нет, всему есть предел. За пять лет совместной жизни он так и не заметил, что она вообще не шьет.

Конечно, он по-прежнему любил ее, но... не замечал. Не замечал, что рядом с ним молодая женщина, которая стремится быть красивой, нравиться. Он видел в ней только жену. Да, она очаровательна, с ней не стыдно в любом обществе, прекрасная хозяйка в доме, обворожительна в постели – чего еще можно желать от жены. Такая сделала бы честь любому настоящему мужчине, поэтому Мервин был доволен. Ему и в голову не приходило, что она живой человек со своими эмоциями, с ней нужно разговаривать, советоваться, считаться. Так нет, он постоянно занят. Ну конечно, о чем ему с ней советоваться? С домохозяйкой! Он предпочитает решать все вопросы на работе. В его понимании между мужьями и женами существует огромная разница. Это им, мужчинам, нужен автомобиль, самолет, простор, свободный полет – их женам вполне достаточно швейной машинки.

Надо же, при всем этом он очень умный. Сын простого токаря, Мервин поступил в классическую школу, затем изучал физику в Манчестерском университете. У него даже была возможность продолжить обучение в Кембридже, получить степень магистра, но он был скорее практиком, поэтому сразу же откликнулся на предложение работать в конструкторском бюро одной крупной машиностроительной компании. Впрочем, часть времени он по-прежнему посвящал научным исследованиям. Часами он что-то рассказывал своему отцу (и никогда Диане) об атомах, радиации, расщеплении ядра...

К сожалению, в физике Диана действительно ничего не смыслила и не интересовалась ею. Она была чистым гуманитарием, прекрасно разбиралась в музыке, литературе, немного в истории, но Мервина не очень занимали вопросы культуры, хотя он любил кино, обожал слушать танцевальную музыку. Вот и получалось, что разговаривать было фактически не о чем.

Возможно, все было бы по-другому, если бы они имели детей. Но у Мервина от первого брака оставалось двое детей, больше он не хотел. Диана всем сердцем желала любить его детей, как родных, однако с самого начала на это не было никаких шансов: их мать сделала все, чтобы настроить их против нее, наговорив кучу гадостей, будто именно она являлась причиной печальной размолвки с отцом, настоящей злой ведьмой. В Ливерпуле у сестры Дианы были две очаровательные девочки-близняшки с косичками, она страстно их полюбила, это хоть как-то утоляло ее невостребованное материнское чувство.

Теперь она потеряет и этих милашек.

Мервин вел активный образ жизни, он часто встречался с видными бизнесменами и политиками города. Сначала Диане нравилось находиться при нем. Она всегда обожала красивые наряды, дорогие платья, действительно умела одеваться. Но скоро балы, коктейли и выходы в свет начали все больше напоминать мультипликацию.

Какое-то время она держалась, играя роль этакой нон-конформистки – курила, громко смеялась, ярко, экстравагантно одевалась, любила поговорить на модные темы, например, о свободной любви или коммунизме. Она наслаждалась, когда ей удавалось привести в замешательство какую-нибудь матрону из общества, но, впрочем, ее победы были единичными, ибо Манчестер никогда не отличался особым консерватизмом. Мервин и его коллеги придерживались либеральных взглядов, поэтому ее попытки бросить вызов всем и вся большей частью оставались непонятыми, либо неполными.

Естественно, Диана была разочарована. Она иногда спрашивала себя, чего ей уж так не хватает. Вроде бы, все есть – надежный, сильный, благородный муж, хороший дом, друзья... Она просто обязана быть счастливой, и окружающие наверняка думают, что так оно и есть. Однако на деле все обстояло совсем иначе. Вот именно тогда в ее жизни и появился Марк.

Она услышала, как к дому подъехала машина Мервина. Привычный шум мотора сегодня звучал как-то зловеще, словно рычал опасный зверь.

Трясущимися руками она поставила на огонь сковородку.

Мервин вошел в кухню.

Он выглядел поразительно красивым. На висках поблескивает седина, но это только добавляет ему привлекательности. Он высокого роста, но не толстый, как большинство его друзей. Хотя он сам не особенно стремился произвести впечатление своим видом, Диана заставляла его носить изысканные темные костюмы, дорогие белые сорочки, потому что считала, что респектабельный мужчина должен и внешне смотреться достойно, ведь лоск никогда никому не вредил.

Сейчас она боялась только одного – он сразу поймет по ее лицу, что что-то не так, станет допытываться о причине.

Он поцеловал ее в губы. Она не нашла в себе сил уклониться от этого поцелуя. Бывало, приходя домой, он обнимал ее, проводил теплыми пальцами по груди, у нее сразу твердели, соски и возникало желание – тогда они спешили в спальню, мало заботясь о том, что еда подгорит. Но все это в прошлом, теперь такое случалось все реже и реже. Сегодняшний день не стал исключением. И слава богу. Он поцеловал ее как-то бегло, рассеянно, будто между прочим, и отвернулся.

Мервин медленно снял пиджак, галстук, отстегнул воротничок и манжеты, закатал рукава, помыл руки, сполоснул лицо в кухонной раковине. У него были широкие плечи, сильные крепкие ладони.

Нет, он ничего не почувствовал и не почувствует – это точно. А все потому, что, кроме своих проклятых дел и работы, для него ничего не существует. Они живут вместе, он рядом, но как стул, как мебель в доме. Так что можно не волноваться. Он будет в неведении до тех пор, пока она сама ему не скажет.

А ей еще нужно подготовиться.

Картошка и мясо жарились, она намазывала ему бутерброды маслом, заварила свежий чай. Руки, правда, немного дрожали, но ей удалось скрыть это. Мервин читал «Вечерние новости», почти не отрываясь от газеты, и не смотрел в ее сторону.

– Черт побери, на фабрике есть у меня один идиот, всех баламутит, – неожиданно произнес он, когда Диана поставила перед ним тарелку.

«Пусть говорит теперь все что хочет, его дела меня уже абсолютно не интересуют, – подумала она. – Интересно, почему я готовлю ему ужин?»

– Этот малый родом из столицы, вырос в Баттерси. Думаю, коммунист. Представляешь, негодяй набрался наглости и требует повысить зарплату всем, кто работает на новой сборке. Может, в чем-то он и прав, только я нанимал людей для того, чтобы они сначала выпускали продукцию, а потом говорили о деньгах. Ничего, придется утереть ему нос.

Диана собрала остатки воли в кулак. – Знаешь, я должна тебе кое-что сказать. – Слова быстро слетели с языка, и она даже пожалела, что поторопилась, но было уже поздно.

– А? Что? Послушай, что ты сделала со своим пальцем? – спросил он, обратив внимание на повязку.

Этот простой вопрос, заданный обычным тоном без тени подозрений, позволил ей исправить ошибку, повременить с разговором.

– Ничего страшного, ерунда, – сказала она, со вздохом опускаясь на стул. – Поранила, когда резала картошку.

Они принялись за еду. Мервин ел с большим аппетитом, продолжая рассуждать о своих проблемах. – Мне, наверное, следует ужесточить отбор людей, но, что делать, когда сегодня так трудно найти дельного инструментальщика.

Она уже привыкла, что он всегда так разговаривал сам с собой, по сути, не ожидая от нее никакой реакции. Если же она все-таки вставляла слово, ее ждал лишь сердитый взгляд мужа, будто она помешала, прервала важную мысль, сморозила какую-нибудь глупость, поэтому в таких случаях Диана обычно молчала.

Пока Мервин говорил о новых сверлильных станках, о проклятом коммунисте из Баттерси, она вспоминала день своей свадьбы. Мама была тогда жива. Они поженились в Манчестере, в «Мидлэнд-отеле» закатили роскошный банкет. Мервин в своем свадебном костюме казался сказочным принцем, самым красивым мужчиной на Британских островах. Она думала, что так будет всегда. Мысль о том, что брак может оказаться неудачным, просто не приходила в голову. До Мервина Диана вообще не представляла, что такое разведенный мужчина. Вспоминая сейчас свои чувства и надежды, ей хотелось плакать.

Она знала, что ее уход будет страшным ударом для Мервина. Он до сих пор не догадывался о ее тайных мыслях. А хуже всего то, что его первая жена ушла от него почти аналогичным образом. Это, несомненно, добьет его, лишит рассудка. Наверняка муж придет в ярость.

Мервин уже съел второе и перешел к чаю.

– Ты что-то мало ешь, – заметил он. Нет, она вообще не притрагивалась к тарелке.

– Не хочется, я сегодня хорошо пообедала.

– Да? И где же?

Этот незатейливый вопрос буквально поверг ее в панику. Перед глазами всплыла картина, как они с Марком в постели в Блэкпуле, счастливые, жуют бутерброды. Сразу ничего и не придумаешь. В голове вихрем пронеслись названия всех известных ресторанов в Манчестере, но вдруг Мервин сам там обедал? После довольно натянутой паузы она ответила.

– В Вальдорф-кафе.

В этом ответе было спасение. Вальдорф-кафе представляли собой целую дюжину дешевых ресторанчиков типа «бистро», где можно было недорого и вкусно перекусить, всего за один шиллинг девять пенсов заказать себе бифштекс и чипсы.

К счастью, Мервин не стал расспрашивать, в каком именно.

Она собрала тарелки, встала. Ноги просто подкашивались. Диана боялась, что упадет, но заставила себя отнести посуду в раковину.

– Ты хочешь десерт? – бросила она через плечо.

– Конечно.

Она подошла к буфету, нашла на полке две консервные банки с порезанными дольками грушами в сгущенном молоке, открыла их и поставила на стол.

Диана молча наблюдала, как он ест, и думала о том, что сейчас произойдет. А произойдет ужасная вещь. Как неотвратимая война, это разрушит, уничтожит, разобьет все вокруг, разом погибнут и дом, и семейный очаг, и привычная жизнь.

Внезапно она поняла, что не может, не имеет права решиться на такое.

Мервин отложил в сторону ложку, вынул карманные часы.

– Так, уже почти полвосьмого. Сейчас начнутся новости.

– Не могу, – произнесла Диана вслух.

– Что? О чем ты?

– Нет, не могу, – повторила она, не обращая внимания на его вопросы. Придется все порвать. Прямо сейчас она пойдет к Марку и скажет ему, что передумала и никуда не полетит.

– Почему ты не можешь послушать радио? – проворчал Мервин.

Диана пристально посмотрела на него. Как ей хотелось сказать ему правду и покончить с этим долом, но нервы были измотаны до предела, она опять не решилась.

– Совсем забыла, мне же надо идти. – Она лихорадочно подыскивала хоть какую-нибудь причину. – Понимаешь, Дорис Уильямс попала в больницу, и я должна ее навестить.

– Бог мой, впервые слышу. Кто такая Дорис Уильямс?

Такой, естественно, в помине не было.

– Ты просто забыл, вы как-то встречались. Она перенесла операцию. – Диана сама изумлялась, как ладно она импровизировала.

– Не помню. – Он отрицательно помотал головой, но больше ничего спрашивать не стал, зная, что случайные встречи быстро вылетают из памяти.

– Хочешь поехать со мной? – перешла в наступление Диана.

– О боже, конечно же нет! – Он ответил именно так, как она и ожидала.

– Тогда я возьму машину, если не возражаешь.

– Ладно, только не надо ехать слишком быстро. Учти, везде светомаскировка. – Он встал, прошел в гостиную, включил радиоприемник.

Диана посмотрела ему вслед. Вот и все. Он так никогда и не узнает, что чуть было не остался один. Стало даже как-то грустно.

Они надела шляпу, перекинула через руку плащ, вышла из дому. Слава богу, машина сразу завелась. Она медленно вырулила на дорогу, повернула в сторону Манчестера.

Эта поездка оказалась сплошным кошмаром. Она ужасно спешила, но была вынуждена ползти черепашьим шагом – на передних фарах чехлы, видимость в пределах нескольких ярдов. К тому же Диана плакала. Что тут вообще увидишь? Хорошо еще, что она прекрасно знала дорогу, иначе бы наверняка разбилась.

Хотя до города было менее десяти миль, ей понадобилось больше часа, чтобы их преодолеть.

Остановив наконец машину у «Мидлэнд-отеля», она почувствовала себя совершенно опустошенной. Она застыла на сиденье, чтобы немного успокоиться, прийти в себя. Достав из сумки косметичку, слегка припудрила лицо, чтобы скрыть следы слез.

Она знала, что для Марка это тоже будет удар, но он, по крайней мере, выдержит. Может быть, скоро он посмотрит на все другими глазами, их связь покажется ему не более чем обычной летней интрижкой. В конечном счете всегда приходится выбирать из двух зол меньшее, и лучше оборвать пусть страстное, но короткое любовное увлечение, чем законный брак, да еще с пятилетним стажем. Ничего, зато потом и она и Марк наверняка будут с нелепостью вспоминать лето 1939 года, когда они были вместе и любили друг друга.

Она опять расплакалась.

Нет, глупо сидеть здесь, в машине, размазывать по щекам слезы, как девочка. Надо с ним серьезно поговорить. Диана в последний раз поправила косметику на лице и вышла на улицу.

Минуя портье, она молча прошла через холл, поднялась по лестнице наверх. Она хорошо знала его номер. Конечно, это возмутительно для замужней женщины из общества подниматься к мужчине одной, так поздно, но она решила ничего не бояться, действовать решительно. Но не станет же обращать она внимание на глупые условности, когда судьба поставлена на карту? Конечно, можно поговорить с ним в гостиной или, например, в баре, но такие разговоры нельзя вести при посторонних, все слишком серьезно. Диана даже но оглядывалась, ее мало заботило, увидит ее кто-нибудь из знакомых или нет.

Она тихонько постучала в дверь, молясь, чтобы Марк оказался в номере. Вдруг он ушел в ресторан или в кино? Никакого ответа не последовало, она постучала сильнее. Надо же, что ему делать в кино в такое время?

Наконец за дверью раздался его голос.

– Кто там?

– Это я, открой.

Она услышала торопливые шаги. Дверь резко распахнулась, перед ней стоял Марк, слегка смущенный ее внезапным появлением. Однако он быстро пришел в себя, широко улыбнулся, взял ее за руку, втащил в комнату, закрыл дверь и тут же заключил в объятия.

Теперь она чувствовала себя так же неловко, как и тогда, целуясь с Мервином. Она прильнула к его губам, ощущая, как в ней поднимается желание, и оттолкнула, оторвала от себя горячее тело.

– Я не могу лететь с тобой.

– Что ты говоришь? Но почему? – Он моментально побледнел.

Диана обвела взглядом комнату. Да, он уже начал потихоньку собираться в дорогу. Ящики гардероба открыты, на полу чемоданы, кругом аккуратными стопками рубашки, белье, коробки с туфлями. Чего-чего, а аккуратности ему не занимать, и тем не менее...

– Я остаюсь, – повторила она твердо.

Он потащил ее в спальню. Они сели на кровать. Марк выглядел подавленным и разбитым.

– Нет, ты не можешь, вот так просто...

– Мервин любит меня, мы вместе уже пять лет. Ты должен понять, что я не имею права с ним так поступать.

– А как же я? Что будет со мной?

Она посмотрела на него. Он выглядел очень современно: песочно-розовый свитер, галстук-бабочка, серо-голубые фланелевые брюки, туфли из мягкой кожи.

– Не знаю. Вы оба меня любите, разница лишь в том, что он – мой муж.

– Может быть, любим тебя мы оба, но мне ты действительно нравишься.

– А ты думаешь, ему нет?

– Сомневаюсь, что он вообще тебя знает так, как я. Мне тридцать пять лет, я встретил любовь не впервые в жизни, однажды такое увлечение длилось у меня целых шесть лет. Я никогда не был женат, но давно готов к браку и думаю, что сейчас настал мой час. Я абсолютно уверен в своих чувствах. Ты великолепная женщина, умная, красивая, яркая, неординарная, ты словно рождена для любви. Мы похожи характерами, складом ума, интересами и вообще идеально подходим друг другу. Я не могу без тебя, родная моя...

– Нет, перестань... – неуверенно начала Диана.

Он притянул ее к себе, нежно поцеловал.

– Мы должны быть вместе. Помнишь, как мы обменивались записками в библиотеке под стендом с надписью «Соблюдайте тишину»? Ты сразу включилась в игру, тебе не требовалось никаких объяснений. Любая другая женщина подумала бы, что я просто сумасшедший, но тебе это нравилось.

«А он прав, – подумала она. – Как интересно бывает в жизни. Когда она пускалась в свои эскапады, например, закуривала трубку или не удосуживалась надеть трусы под вечернее платье, посещала фашистские митинги, либо дурачилась и изображала вой пожарной сирены, Мервин сердился, пыхтел и выходил из себя, а Марк лишь весело хохотал».

Он ласкал ее волосы, лицо, щеки.

Понемногу она успокоилась, почувствовала себя уверенней. Сама того не желая, она опустила голову ему на плечо, ее губы нежно касались его шеи. Чувственные пальцы гладили ее колени, затем рука поднялась выше, и вот уже его влажная ладонь осторожно погладила ее бедра, там где кончались резинки чулок.

Он нежно опустил ее на кровать, шляпа упала на пол.

– Не надо, – попросила она слабым голосом.

Но он уже не мог ответить, потому что жадно целовал трепещущие губы, играл с ее языком. Диана почувствовала, как его рука ловко, словно змея, проскользнула под тонкие шелковые трусики, тело задрожало от удовольствия. А он ласкал все дальше, жарче...

Марк знал, что делал.

Однажды летом, когда они лежали тесно прижавшись друг к другу в спальне отеля, прислушиваясь к шуму морского прибоя из раскрытого окна, он попросил:

– Покажи, как ты себя трогаешь. Хочу это видеть.

Она сильно смутилась, сделала вид, что не понимает.

– Что ты имеешь в виду?

– Не надо спрашивать. Пожалуйста, покажи, хочу знать о тебе все.

– Ты что-то спутал, я не мастурбирую, – солгала она.

– Это сейчас, а раньше, когда ты была девушкой... перестань стесняться, покажи, как сделать тебе хорошо, я буду учиться.

Она хотела было возмутиться, но подумала, что, наверное, мужчин это здорово возбуждает, да и в постели не должно быть секретов. Пусть смотрит, ему понравится.

– Ну, если ты настаиваешь, смотри, но потом пеняй на себя, понял? – Она уже включилась, вошла в ритм, и скоро ее пальцы стали влажными.

– Так, так, давай! – Он задыхался.

– Но я... я же могу кончить...

– Нет, нет, подожди меня, сейчас... я сейчас...

– А-а-а, иди ко мне...

Боже, как было хорошо! Марк знал ее тело и умел доставить ей удовольствие.

Вот и теперь он уверенно шел вперед, как путник по знакомой, проторенной тропинке. Диана понимала, что лучше ему не мешать.

Через минуту, вся мокрая, она стонала, колени раскинулись, пошли вверх, бедра ритмично двигались... Она чувствовала его горячее дыхание на своем лице, твердые, мощные толчки внутри.

– Не закрывай глаза, смотри на меня! – Он весь дрожал. Она смотрела прямо перед собой, как загипнотизированная. Его движения стали более энергичными. Их тела слились в одно, и это было прекрасно. Между ними не оставалось никаких тайн, только свобода и блаженство. Волна оргазма, вихрь экстаза закружили ее тело, невольный крик вырвался из груди, а она все смотрела на него, сквозь пелену тумана. Диана видела, как ему хорошо, и хотела лишь одного – чтобы этот волшебный танец длился и длился... Потом, когда туман рассеялся, она услышала его нежный шепот. – Люблю, люблю тебя, больше всех на свете.

Они долго лежали не размыкая объятий, желая продлить короткие мгновенья счастья. Диане хотелось бы остаться так навсегда, рыдать, плакать, но все слезы были уже выплаканы без остатка.

– Мервину вообще ничего не надо говорить. Так будет лучше для всех.

Марк оказался, как всегда, прав, подсказав такое решение. После разговора с ним Диана ехала домой в другом настроении, была собранна и спокойна. Она наконец решилась.

* * *

Мервин сидел в пижаме и халате, курил сигарету, слушая музыку по радио.

– Черт побери, твой визит что-то больно затянулся, – мягко проворчал он.

Диана почти не нервничала.

– Да, пришлось ехать очень медленно. – Она сделала паузу, набрала воздуху.

– Завтра я уезжаю. Он был слегка удивлен.

– Куда?

– Хочется повидаться с сестрой, увидеть племяшек. Думаю, потом такого случая может не быть – поезда стали ходить как попало, а на следующей неделе вступает в силу указ об экономии горючего.

Он согласно кивнул головой.

– Да, ты права, если ехать, то сейчас.

– Пойду наверх, упакую свою сумку.

– Мне тоже упакуй, ладно?

На мгновение она почувствовала ужас, решив, что он хочет ехать с ней.

– Зачем?

– Я же не буду спать в пустом доме. Завтра останусь на ночь в клубе. Ты вернешься в среду?

– Да, конечно, – солгала она.

– Ну и хорошо.

Она поднялась наверх. Складывая в небольшой чемоданчик его белье и носки, она думала: вот, я делаю это для него в последний раз. Она уложила сверху белую рубашку, серый с серебряным отливом галстук – неяркие тона хорошо гармонировали с его темными волосами и карими глазами. У нее отлегло от сердца: он так легко поверил и согласился на отъезд, но оставалось чувство какой-то неудовлетворенности, словно она забыла что-то важное. Действительно, хотя она и не хотела скандала, честнее было бы объяснить ему причину своего ухода. Она желала бы высказать ему в лицо, что он совершенно изменился, стал другим человеком, их теперь мало что связывает, он уже давно не тот Мервин, который однажды клялся ей в любви. Ладно, теперь уже поздно, и пусть все то, что накипело за годы, останется в ее душе.

Она закрыла чемодан, отставила его в сторону, сложила в дорожную сумку свою косметику, туалетные принадлежности. Странно и смешно заканчиваются пять лет ее замужества, она уходит и берет с собой лить несколько пар чулок, зубную пасту, кремы.

Наверх поднялся Мервин. Чемодан и сумка были уже сложены. Она сидела в тонкой ночной рубашке перед маленьким столиком, снимая с лица остатки косметики. Вдруг он подошел сзади, обхватил крепкими ладонями ее груди.

«Нет, – подумала она, – только не это, только не сегодня!»

Но природа сделала свое дело, грудь моментально стала тверже, кожа слегка покраснела. А Мервин уже ласкал ее соски, они выпрямились, почти выскакивая из рубашки, по телу пробежала истома, она заерзала на стуле. Она знала, что не сможет сопротивляться. Он взял ее на руки, понес на кровать, погасил свет и мгновенно лег на нее, красивые длинные ноги Дианы обхватили его тело... Кровать закачалась, заскрипела. Было что-то отчаянное, горькое, символичное в том, как он с силой вошел в нее, молча, без стона, будто знал, что этот вечер у них последний и ничего уже изменить нельзя. К своему стыду, она понимала, что тело предало ее, но чувствовала лишь острое желание, удовольствие, жар и влагу и сама направляла его. Ужасно, безнравственно – в течение всего лишь нескольких часов спать с двумя совершенно разными мужчинами, она искренне хотела остановиться, но не могла.

Достигнув высшего удовольствия, Диана заплакала.

К счастью, Мервин ничего не заметил.

* * *

И вот утром в среду Диана сидела в элегантно обставленной удобной гостиной отеля «Юго-Запад», ожидая такси, которое отвезет их с Марком к Саутгемптонским докам, прямо к стоянке № 108, где они взойдут на бортклипера компании «Пан Америкэн». Она чувствовала себя счастливой и свободной.

Все мужчины в гостиной либо глазели на нее, либо притворялись, что не смотрят. Но пристальней всех смотрел привлекательный молодой человек в синем костюме, на вид моложе ее лет на десять. Она привыкла ко всем этим взглядам. Так бывало всегда, когда она хорошо выглядела, а сегодня она и впрямь была на редкость обворожительна. Шелковое кремовое платье в оранжевый горох, легкое и свежее, туфли-лодочки в тон и соломенная шляпа прекрасно дополняют наряд. Сначала она собиралась купить красные туфли, но вовремя поняла, что они будут слишком контрастировать. Что ж, она не ошиблась.

Диана обожала путешествовать, ей нравилось упаковывать и распаковывать свои тряпки, встречать новых людей, чтобы ее баловали, тешили, чтобы была вкусная еда, деликатесы, море шампанского, возможность повидать другие края... И сегодня, перед полетом, она находилась в приятном волнении – потому что предстояло лететь через океан, впереди самое романтическое, экзотическое и даже опасное путешествие в далекую Америку. Она так хотела поскорее попасть туда, мечтала об этом и уже видела себя в фешенебельном магазине «Арт Деко». Все в стекле и зеркалах, стройные девушки-продавщицы помогают тебе примерять пушистую белую шубку из меха какого-то диковинного зверя, на улице у входа ждет шикарный черный лимузин, работает мотор и шофер в ливрее готов отвезти тебя в один из престижных ночных клубов, где можно заказать сухой мартини, послушать джазовую музыку, где будет петь сам Бинг Кросби. Может быть, это все Америка из кинофильмов, мечты, фантазии, но очень хочется узнать, как же там на самом деле.

Она чувствовала некоторые угрызения совести, оставляя свою страну в такой трудный момент, ведь началась война, и неизвестно, что будет. Наверное, это трусость и малодушие, однако так хочется лететь.

Она была знакома со многими евреями, в Манчестере их вообще много. Члены манчестерской еврейской общины посадили в Назарете тысячу деревьев. Ее еврейские друзья с ужасом и опаской следили за развитием событий в Европе. Но опасность грозила не только евреям, фашисты ненавидели цветных, цыган, гомосексуалистов и вообще всех, не согласных с идеями нацизма. У Дианы, например, дядя гомосексуалист, и ничего, он был всегда добр к ней, относился, как к родной дочери. Для военной службы она уже старая, поэтому, скорее всего, ей пришлось бы остаться в Манчестере, предложить свои услуги Красному Кресту, работать санитаркой.

Этого она в принципе себе не представляла, может быть, даже меньше, чем танец с Бингом Кросби. Она не сможет делать перевязки раненым, да и вообще, аскетизм, дисциплина, форма – не для нее.

Однако главное, конечно, не в этом. Единственное, почему она летит, – это любовь, чувства. Она отправится за Марком хоть на край света, и на поля сражений, если потребуется. Они собираются пожениться, иметь детей. Он на пути домой, и она с ним.

Да, ей будет здорово не хватать очаровательных племяшек. Когда она еще их увидит? Может быть, уже взрослыми, в колготках и бюстгальтерах, вместо детских носочков и косичек.

Но у нее ведь могут появиться собственные дети...

Как здорово, что летит она на знаменитом американском клипере. Она читала о нем в «Манчестер гардиан» и никогда не думала, что вскоре сама полетит на такой машине. Подумать только, добраться до Нью-Йорка всего за сутки – ведь это просто чудо.

Она оставила Мервину записку. Конечно, там ничего не было сказано о том, о чем она больше всего хотела сказать – как медленно, но неуклонно исчезала их любовь, разрасталась трещина, он перестал замечать ее как личность, видеть в ней женщину, она даже не написала про Марка. Там было все ясно и просто.

«Дорогой Мервин. Все, я устала и больше так не могу, поэтому ухожу. Твоя холодность становится все сильнее. Я встретила другого мужчину, извини. Когда ты прочтешь это послание, мы уже будем в Америке. Сожалею, что причиняю тебе боль, но отчасти это твоя вина, пойми и не суди, если можешь».

Она не знала, как подписать свое письмо («твоя» или «с любовью» в таких случаях не пишут), поэтому подписалась просто и коротко: Диана.

Сначала она намеревалась оставить записку в доме, на кухонном столе. Но потом испугалась, что муж может изменить свои планы и, вместо того чтобы провести ночь в клубе, зайти домой, найти записку, прийти в ярость и каким-либо образом помешать ей и Марку перед самым отлетом. Поэтому в конце концов она запечатала конверт и отправила письмо по почте ему на работу. Он получит его сегодня. Она взглянула на свои красивые часы (подарок Мервина, который добивался от нее пунктуальности). Она знала распорядок дня мужа – утром он наверняка на фабрике, ближе к двенадцати придет к себе в контору, перед обедом будет просматривать почту. Вот тут-то секретарша и вручит ему запечатанный конверт с пометкой «лично». Он будет лежать среди вороха других писем, заказов, документов. Сейчас он, наверное, как раз его читает. От этой мысли Диане стало немного грустно, она опять почувствовала себя виноватой, но было и какое-то облегчение: ведь теперь они далеко, их разделяет двести миль.

– Пришло такси, – сказал Марк.

Ей стало страшновато. Вот и все, теперь впереди полет на новом мало опробованном самолете над просторами Атлантического океана.

– Пора, идем!

Она подавила свой страх, поставила на стол кофейную чашку, встала и весело улыбнулась.

– Да, пошли, я готова.

* * *

Эдди всегда не везло с девчонками, он их стеснялся.

Он оставался девственником, пока учился в академии в Аннаполисе. Когда проходил службу в Перл-Харборе, конечно, общался с проститутками, но это общение не приносило ему ничего, кроме отвращения. Потом, уволившись из ВМС, он долгое время был один, и, если ему хотелось человеческого общения, он обычно собирался и ехал в какой-нибудь кабак, иногда довольно далеко. Кэрол-Энн работала тогда в «Пан Ам» в Нью-Йорке, на маленькой станции по обслуживанию летающих лодок (Порт Вашингтон, Лонг-Айленд). Она была загорелой голубоглазой блондинкой с длинными ногами. Эдди она сразу понравилась, но он долго не осмеливался назначить ей свидание. Наконец такой случай представился. Однажды в столовой молодой парнишка-радист отдал ему два билета на знаменитую театральную постановку «Жизнь с отцом» на Бродвее, а когда Эдди заявил, что ему не с кем идти, парень повернулся к соседнему столику и запросто обратился к Кэрол-Энн, спросив, не составит ли она компанию Эдди.

– Конечно, – ответила она искренне, без всякого жеманства, и Эдди тут же понял, что нашел в ней родственную душу.

Позднее он узнал, что в то время ей было действительно одиноко. Она выросла в деревне и не могла сразу привыкнуть к привычкам и стилю гигантского города. Она выглядела очень сексапильно, но была застенчива и просто не знала, что делать, если мужчины позволяли себе вольности, и им было довольно трудно завязать с ней контакт. У нее создалась репутация недотроги, «снежной королевы», ее не часто приглашали.

Но Эдди тогда еще ничего этого не знал. Рядом с ней он чувствовал себя королем. После театра он пригласил ее поужинать, затем галантно отвез ее домой на такси, В дверях они задержались, он поблагодарил ее за прекрасный вечер и по-детски нежно чмокнул в щечку. Тут она неожиданно пустила слезу и призналась, что он первый настоящий парень, которого она встретила в Нью-Йорке. Он так опешил, что сразу назначил ей свидание.

Тогда же он узнал, что такое любовь. Они отправились в Кони-Айленд. Стоял жаркий июль, на календаре пятница. Она надела в тот день белые брючки и нежно-голубую блузку. К своему изумлению, он понял, что ей тоже нравится гулять с ним, она, пожалуй, им даже гордится. Они ели мороженое, катались в паре на аттракционе под громким названием «Циклон», покупали смешные шапочки с козырьком, все время держались за руки, поверяли друг другу свои маленькие тайны. Когда он довел ее до дома, то не смог удержаться и сообщил, что никогда в жизни еще не был так счастлив. Поразительно, но у нее было такое же чувство.

Вскоре он забросил ферму, дом, проводил все свободное время в Нью-Йорке, ночуя в маленькой комнатушке однокашника по академии, который одобрительно и с удивлением наблюдал за разительными переменами в своем друге. Потом Кэрол-Энн взяла его в Бристоль, штат Нью-Гэмпшир, и познакомила со своими родителями – милой супружеской четой среднего возраста, людьми бедными, но аккуратными, добропорядочными, трудолюбивыми. Они напомнили ему его собственных родителей, но без религиозного пуританства его предков. Они, как дети, радовались за свою дочь, ее успехи, работу, и Эдди отлично их понимал. Он не понимал только одного – как могла такая красивая достойная девушка выбрать такого олуха, как он сам.

Сейчас, стоя у дуба в рощице рядом с «Лангдаун-Лон отелем», он, может быть, впервые осознал, как сильно ее любит. Эдди находился в том кошмарном состоянии, когда ждешь чего-то плохого, самого ужасного, когда не знаешь, что делать, куда бежать, к кому обратиться, когда в глубине души остается все же надежда на счастливый исход, но бегут, неумолимо бегут жестокие стрелки часов судьбы и приближают неотвратимый конец.

И, надо же, как раз перед самым его отъездом они еще и поругались. Час от часу не легче.

Она сидела тогда на тахте, набросив на голое тело его простую хлопчатобумажную рубашку, выставив вперед свои красивые загорелые ноги, ее изумительные светлые волосы рассыпались по плечам. Она читала журнал. У нее всегда была маленькая грудь, но в последнее время она явно увеличилась, потяжелела. Ему страшно захотелось их потрогать. Через минуту он уже запустил руку под рубашку и нащупал сосок. Она молча продолжала читать, только улыбнулась.

Он поцеловал ее волосы, придвинулся. Став его женой, она сильно преобразилась, сначала он даже испугался. Эдди брал в жены тихую, застенчивую девушку, но, как только они вернулись из короткого свадебного путешествия, она стала другой, какой-то ненасытной, странной.

Первым делом она потребовала не выключать свет, когда они занимались любовью. Эдди это, правда, смутило, но ему нравилось видеть ее всю, хоть он этого немного стеснялся. Потом он заметил, что она не запирает дверь ванной, когда моется. Тогда он решил, что глупо ему запираться, если она этого не делает. А однажды она просто вошла голая, когда он мылся, и без всякого стеснения полезла к нему под душ. Эдди был не готов, он опять ужасно смутился, ведь ни одна женщина не разглядывала его так близко и откровенно с тех пор, как ему исполнилось четыре года. Ему было неловко смотреть, как жена намыливает свои бедра, подмышки, он даже сделал себе передничек из полотенца, а Кэрол-Энн было все нипочем, она только смеялась.

Потом она вообще стала ходить по дому голой. Вот и тогда, она сидела рядом в одной рубашке, что, по ее меркам, было вполне достаточно, а он не мог отвести взгляд от тонких, просвечивающих трусиков и того, что скрывалось за ними. Это еще что, бывало и покруче! Вот он, например, мирно варит на кухне кофе, а она заходит в одних чулках с резинками и начинает поджаривать на огне тосты. Или, например, он бреется, а она вдруг входит без лифчика и невинно начинает чистить зубки. А в спальню она порой заходила совсем обнаженной, принося ему на подносе завтрак. Неужели она стала нимфоманкой? Так, кажется, ребята называли девчонок с подобными замашками? Но в глубине души Эдди признавал, что ему это даже нравилось. Во всяком случае, он и мечтать не мог, что по его дому будет разгуливать такая пава, красавица-нимфа, и не кто-нибудь, а его Кэрол, просто удивительно.

За год постепенно изменился и он сам. Он стал настолько раскованным, что ходил уже голым из спальни в ванную и обратно, иногда спал без пижамы, а однажды, когда разгорячилась кровь, вообще овладел своей русалочкой прямо в гостиной, на кушетке – ничего, мебель хоть и старая, но выдержала.

Сначала он все время пытался решить, есть ли что-нибудь предосудительное, ненормальное в их поведении, но потом решил, что это, в конце концов, неважно. Они же взрослые люди и могут делать что хотят, если это никому не мешает. А когда он перестал задавать себе вопросы, то вкусил настоящей свободы, словно птичка, выпорхнувшая из клетки. И это было прекрасно, изумительно.

Он сидел рядом с ней, наслаждаясь их близостью, из распахнутых окон в комнату проникал теплый приятный ветерок, пахло свежестью и смолой. Его чемодан был давно собран, через несколько минут он отправится привычной дорогой в Порт-Вашингтон. Кэрол-Энн оставила компанию «Пан Ам» – она не смогла жить в штате Мэн, а работать в Нью-Йорке, и поэтому устроилась в крупный магазин в Бангоре. Эдди как раз хотел поговорить с ней насчет ее работы, перед тем, как уедет.

Кэрол-Энн вдруг оторвалась от журнала «Лайф».

– Да, я тебя внимательно слушаю.

– Я ничего не сказал.

– Но хотел сказать, правда?

Он улыбнулся.

– Как ты догадалась?

– Эдди, ты ведь знаешь, я слышу, как работают твои извилины, словно тихонько стучит мотор. Ну, в чем дело?

Он напустил на себя важный вид, мягко взял ее за живот, провел теплой рукой по пупку.

– Я хочу, чтобы ты бросила работу.

– Еще рано.

– Нет, не рано, в самый раз. Экономически мы выдержим. Я хочу, чтобы ты больше заботилась о своем здоровье.

– Я и забочусь. Не волнуйся, когда прейдет время – брошу.

Он почувствовал себя уязвленным.

– Я думал, ты только обрадуешься. Что тебя удерживает?

– Во-первых, нам нужны деньги, а потом, должна же я что-то делать.

– Я же сказал, экономически мы...

– Ладно, перестань, я устала.

– Другие жены вообще не работают.

Она повысила голос.

– Эдди, почему ты так хочешь связать меня, лишить самостоятельности?

Он и в мыслях ничего подобного не держал, поэтому ее слова оскорбили его.

– Ты только из упрямства перечишь мне.

– Я не перечу. Просто не хочу сидеть без дела, как калека.

– Тебе нечего делать?

– А что ты можешь мне предложить?

– Вяжи костюмчики для малыша, готовься к появлению на свет нашего ребенка, делай запасы, наконец...

Она кисло улыбнулась в ответ.

– Перестань, ради бога.

– Что я такое сказал? Почему, черт побери, ты говоришь умные вещи, а я все время несу чепуху?

– Потому что всему свое время. Пойми, и пеленки, и бессонные ночи, и волнения – все это будет, а сейчас я, может, хочу насладиться последними несколькими неделями свободы.

Эдди обиделся, и сильно. Он даже не стал продолжать, просто взглянул на часы.

– Мне нужно спешить на поезд.

Кэрол-Энн выглядела расстроенной.

– Не сердись, – сказала она просительным тоном.

Но он уже рассердился.

– Наверное, я просто дурак, ничего не понимаю.

– Знаешь, мне нужно хоть немного свободы.

– Ладно, все ясно, считай, что я ничего не говорил. – Он встал, пошел на кухню, где на крючке висела его летная куртка. Эдди чувствовал себя неважно. – Вот так всегда, хочешь, как лучше...

Она притащила из спальни его чемодан, пока он надевал свою куртку. Затем подставила ему щеку, но он только коснулся ее губами.

– Не надо, не уходи вот так.

Но он был уже за дверью.

А сейчас он стоял один, в чужой стране, в какой-то дурацкой роще за тысячи миль от нее. Сердце ныло и бешено билось в груди, в мозгу бился один вопрос: увидит ли он еще когда-нибудь свою любимую жену?

Глава 5

Впервые в жизни Нэнси Линеан, кажется, располнела.

Она стояла в своем номере в «Аделфи-отеле» в Ливерпуле, вокруг багаж, который надо погрузить на океанский пароход «Орания», и расстроено разглядывала свою фигуру в зеркале.

Нэнси нельзя было назвать ни красивой, ни ординарной, просто правильные черты лица придавали ей особый шарм – прямой нос, прямые гладкие волосы, аккуратный подбородок... Она выглядела довольно привлекательно, если была со вкусом одета, а так она одевалась всегда. Сегодня на ней был легкий, как пушинка, светло-коричневый костюм из ангоры, тонкая серая блузка. Жакет модно собран на талии, именно это и подсказало ей, что она действительно потолстела. Аккуратно застегивая пуговицы, она увидела складки и сразу все поняла.

Могло быть только одно объяснение – миссис Линеан выходит за рамки своего размера.

Наверное, это наказание за серию роскошных обедов в ресторанах Парижа в течение августа. Она вздохнула. Нет, во время путешествия через океан необходимо сесть на диету. Может быть, когда она доплывет до Нью-Йорка, ей удастся вернуть прежнюю форму.

Раньше она никогда не садилась на диету. Впрочем, такая перспектива ее отнюдь не пугала, хотя, честно говоря, она любила вкусно поесть. Но никогда не перебарщивала. Единственное, что ее действительно волновало, так это подозрение, что годы неуклонно берут свое и их не остановишь.

Сегодня ей исполнилось ровно сорок.

Она всегда выглядела стройной и изящной в своих дорогих костюмах. Она терпеть не могла свободных, свисающих фалдами нарядов в стиле двадцатых годов, и обрадовалась, когда пояса и узкие талии опять вернулись в моду. Ей нравилось тратить время и деньги, выбирая одежду. Иногда она уверяла себя, что это у нее профессиональное, ведь она сама работает в области дизайна, разрабатывает новые модели, но, по правде говоря, она ходила по магазинам ради собственного удовольствия.

Ее отец основал обувную фабрику в Броктоне, штат Массачусетс, рядом с Бостоном. Это было давно, в 1899 году, как раз тогда родилась Нэнси. Из Лондона ему присылали модели и эскизы, и отец делал дешевую обувь по английским лекалам. Сначала немного, потом больше. Чтобы привлечь покупателей, на ценнике, например, писали: «Эта пара, которая в любом лондонском магазине стоит не менее 29 долларов, у нас в „Блэк'с бутс“ обойдется вам всего в 10 долларов. Разве вы не можете увидеть разницу?» И люди брали его товар. А он трудился, и неплохо. Так, еще в первую мировую войну он выиграл ряд военных заказов, и до сих пор значительная доля производства в «Блэк'с бутс» приходилась на выпуск военной обуви.

В двадцатые годы он расширил свое дело, создав целую сеть магазинов, главным образом в Новой Англии, где продавали только обувь компании «Блэк'с бутс». В годы депрессии, напротив, сократил количество выпускаемых моделей с тысячи до пятидесяти. Каждая пара, вне зависимости от модели, продавалась за единую цену – 6 долларов 60 центов. Это помогло ему выжить, и, когда все кругом разорялись, лопались, закрывались, его компания даже несколько увеличила свои дивиденды.

Бывало, он любил повторять, что плохие туфли так же сложно выпускать, как и хорошие, поэтому уж лучше все делать как надо. Кроме того, не ясно, чем бедные люди хуже богатых и почему должны ходить в заведомо плохой обуви. Ему нравилось, что по сравнению с конкурентами, чьи туфли лопались, как картонки, продукция его компании была и ноской и экономной. Он гордился этим так же, как потом Нэнси. Для нее качество их продукции было гарантом и роскошного особняка на Бэк Бей, который занимала семья, и длинного вместительного «паккарда» с шофером, который стоял у ворот. Да и веем остальным, включая банкеты, наряды, обслугу, они были обязаны своей обуви. Нэнси была совсем не похожа на взбалмошных чад богатеев, которым зачастую наплевать, откуда текут деньги.

Если бы еще ее брат Питер изменился и последовал ее примеру. Ему сейчас тридцать восемь. Когда он умер пять лет назад, он оставил ей и Питеру равное долевое участие на владение компанией, каждому по сорок процентов акций. Еще десятью процентами владеет тетя Тилли, сестра отца, а оставшаяся часть принадлежит старинному другу семьи, старому судье Дэнни Рили.

Нэнси всегда считала, что после смерти отца главой компании станет именно она. Выбирая между нею и Питером, отец явно отдавал предпочтение ей. Конечно, не совсем привычно, что компанию возглавляет женщина, ну и что, такое бывает, и особенно часто в текстильной и обувной промышленности.

У на был в свое время заместитель – Нэт Риджуэй, очень способный человек, который действительно старался изо всех, сил, надеясь когда-нибудь занять почетный пост председателя Совета директоров компании «Блэк'с бутс».

Но вся беда в том, что Питер также стремился в это кресло, а он был все-таки родным сыном па. Нэнси всегда чувствовала себя перед ним несколько неловко, ведь она была любимицей отца. Питеру будет, несомненно, больно, если ему не доверят продолжить дело отца, думала она. Даже зная все его недостатки, Нэнси не могла решиться нанести ему такую рану. И она согласилась, чтобы данный вопрос решился в пользу Питера. Они с братом сейчас владеют восьмьюдесятью процентами акций компании и при согласии могли бы каждый вести свои дела.

Нэт Риджуэй понял, что проиграл, уволился и стал работать в Нью-Йорке в «Дженерал Текстайлз». Разумеется, это потеря для дела, но его уход был потерей для самой Нэнси, ибо, незадолго до того как умер па, у Нэта и Нэнси начался роман.

С тех пор как умер ее муж Шон, у Нэнси не было никаких романов. Она просто вообще не имела желания с кем-нибудь встречаться, но Нэт оказался хорошим стратегом, он удачно выбрал момент – тогда, спустя пять лет после смерти Шона, она уже стала думать, что нельзя сосредотачиваться целиком на работе, надо и для сердечных дел время оставить, поэтому была готова к флирту и легкой интрижке.

Они несколько раз обедали вместе, сходили в театр, расставаясь, обменивались поцелуем... но в стране неожиданно разразился кризис, а потом Нэт ушел из компании. С его уходом прервался и так мило начинавшийся романчик, причем у Нэнси осталось дурацкое неприятное чувство, будто ее обманули – поиграли и бросили.

Затем Нэт Риджуэй стал очень большим человеком там, в «Дженерал Текстайлз», президентом компании. Он женился, выбрав себе красивую блондинку лет на десять моложе, чем Нэнси.

А у Питера, напротив, дела шли все хуже и хуже. По правде сказать, он совершенно не справлялся с обязанностями председателя Совета директоров. За те пять лет, что он сидел в этом кресле, бизнес неуклонно сокращался и достиг самых низких за все время отметок. Многие магазины стали убыточными, их ликвидировали. Питер решился претворить в жизнь свою давнюю идею – он открыл шикарный обувной салон на Пятой авеню в Нью-Йорке, где продавалась дорогая модельная обувь для женщин, он много возился со своим детищем, но торговля шла плохо, и салон не оправдывал затраченных на него денег.

Только фабрика, где заправляла Нэнси, по-прежнему приносила доход. В середине тридцатых годов, когда Америка лишь только начинала выбираться из депрессии, она выбросила на прилавок новую дешевую модель открытых женских сандалий, которая быстро завоевала рынок, стала популярной в стране. Как художник-модельер, она была уверена, что будущее женской обуви – легкие дешевые босоножки различных цветов, которые можно поносить один сезон, без сожаления выбросить и купить новые.

Она могла бы удвоить количество выпускаемой продукции, если бы позволяли производственные мощности, но, поскольку ее доходы автоматически поглощались расходами Питера, на расширение производства средств не хватало.

Нэнси знала, что нужно сделать, чтобы все-таки спасти бизнес.

Все лучшие магазины надо продать, возможно, их же управляющим, чтобы увеличить количество наличных денег. Средства от продажи необходимо пустить на модернизацию производства, создание поточных конвейерных линий, которые уже были созданы на многих фабриках, на внедрение передовой технологии. А для этого нужно, чтобы Питер передал ей управление, а сам занялся только салоном в Нью-Йорке и действовал строго в рамках выделенных денежных средств. Она бы даже согласилась, чтобы Питер номинально сохранил за собой председательское кресло и сохранил таким образом лицо, кроме того, она подпитает его салон деньгами, полученными от доходов с фабрики, лишь бы только он передал в ее руки всю реальную власть.

Она изложила свои соображения на бумаге, подготовила детальный доклад с цифрами и вручила его Питеру. Он обещал подумать и сообщить о своем решении. Нэнси, как можно мягче, дала ему понять, что больше не допустит упадка компании, отцовского дела, поэтому, если он не согласен с ее планами, она обратится за помощью непосредственно к Совету директоров, минуя председателя, а это означает, что ему в любом случае предложат уйти и она станет главой фирмы. Она искренне надеялась, что брат поймет и не будет лезть на рожон. Если же он будет упираться, то будет сам во всем виноват: его с треском выгонят, а в семье произойдет опасный раскол.

Пока он вроде бы внял голосу разума. Питер выглядел спокойным, задумчивым, вел себя дружелюбно. Они вместе отправились в Париж. Там он закупал первоклассную модельную обувь для своего салона, а Нэнси не менее полезно проводила время у дизайнеров и модельеров, заодно приглядывая за братом и его расходами. Нэнси любила Европу, особенно вечный город Париж, и еще ей очень хотелось в Лондон, а потом вдруг... война.

Они решили сразу же возвращаться в Штаты, но уже началась паника и с транспортом возникли проблемы. После долгих мытарств удалось наконец достать билеты на корабль, отправляющийся за океан из Ливерпуля. Они добирались в Англию мучительно долго – сначала поездом, затем паромом и в итоге прибыли вчера в Ливерпуль. Пароход же отходит сегодня.

Ей действовали на нервы военные приготовления, которые велись в Англии повсеместно. Вчера днем в ее номер явились какие-то ополченцы и установили на окне черные защитные шторы.

Вышло распоряжение, согласно которому с вечера и до утра на всех окнах в обязательном порядке устанавливалась светомаскировка так, чтобы город не был виден с воздуха. Стекла должны быть опоясаны крест-накрест пластырем, чтобы избежать большого количества осколков при бомбежках. У фасада отеля рядами уложены мешки с песком, чуть сзади оборудовано бомбоубежище.

Но больше всего Нэнси боялась, что Соединенные Штаты тоже ввяжутся в эту войну, тогда ее сыновей Лайама и Хью призовут в армию. Она вспомнила, как па говорил, когда Гитлер только пришел к власти, что нацисты не дадут Германии скатиться к коммунизму. Тогда она думала о Гитлере в последний раз. У нее было слишком много других проблем, чтобы волноваться о европейских делах. Кроме того, ее абсолютно не интересовала международная политика, баланс сил, фашистские лозунги: все это казалось ей абстрактным, далеким и не шло ни в какое сравнение с жизнью ее собственных сыновей. Полякам, австрийцам, евреям и славянам надо бы самим позаботиться о себе, считала она. Ей же нужно думать о Лайаме и Хью.

Хотя, если положить руку на сердце, они не так уж и нуждаются в ее заботе. Нэнси рано вышла замуж, сразу же появились дети, так что сейчас мальчики уже взрослые. Лайам женился и живет с семьей в Хьюстоне, а Хью на последнем курсе Польского университета. Правда, у него есть кое-какие трудности с учебой, да еще, к ужасу матери, он недавно приобрел спортивный полугоночный автомобиль, но что поделаешь, если сын уже вышел из детского возраста и не слушает материнских советов? Так что, раз нет возможности спасти их от армии, к дому ее особенно ничто не привязывает.

Она знала, что война неизбежно оживит бизнес. В Америке будет экономический бум, и у людей станет больше денег на обувь. Вступят Штаты в войну или нет – так или иначе, военные приготовления развертываются в полную силу, а это значит – правительственные контракты, много контрактов. Продажа, вероятно, удвоится и даже, может быть, утроится в ближайшие два-три года. Вот еще одна причина для скорейшей модернизации фабрики.

Однако все это теряет смысл, если произойдет ужасное и сыновей призовут в армию, отправят на фронт. Там они будут биться с жестоким врагом. Их могут ранить или убить, они будут истекать кровью, жутко даже думать об этом.

Ее мрачные мысли прервал носильщик, который пришел за вещами. Она спросила, отправил ли Питер свой багаж. На ломаном английском, с сильным местным акцентом, человек объяснил, что брат отправил багаж еще вчера вечером.

Нэнси была в полном недоумении. Вчера они разговаривали. Она сообщила ему, что поужинает в номере и рано ляжет спать, Питер собирался поступить так же. Если он изменил свое решение, то куда ушел? Где провел ночь? И вообще, где он сейчас?

Она спустилась вниз позвонить, хотя плохо представляла кому. Ни у нее, ни у Питера в Англии никого нет. Ливерпуль отделяет от Дублина лишь пролив Св. Георга. Может быть, он отправился в Ирландию, чтобы посмотреть страну, откуда когда-то их предки переселились в Америку? В начале поездки они действительно договаривались об этом. Но Питер прекрасно знал, что из Ирландии он не успеет к отплытию парохода. Что же тогда случилось?

Словно повинуясь какому-то неведомому чувству, она попросила оператора соединить ее со Штатами, с номером тети Тилли. Дозвониться из Европы в Америку очень трудно, как повезет. Не хватало линий, иногда приходилось ждать довольно долго. Впрочем, порой соединяли на удивление быстро, буквально через несколько минут. Большей частью слышимость была плохая, приходилось кричать в трубку.

В Бостоне сейчас почти семь, но тетя Тилли наверняка уже встала. Подобно многим старым людям, она спала мало, рано просыпалась и вообще для своего возраста была достаточно шустрой.

Нэнси повезло. Линии были относительно свободны – возможно, для деловых звонков время еще слишком раннее – и ровно через пять минут ее соединили. Она взяла трубку и сразу услышала в трубке знакомые позывные из-за океана. Перед глазами встала знакомая картина: тетушка Тилли в своем шелковом халате, тапочках с меховой оторочкой шлепает по блестящему деревянному полу на кухне, направляясь в холл, где стоит черный телефон.

– Алло?

– Тетя Тилли, это Нэнси.

– Боже мой, деточка, с тобой все в порядке?

– Да, пока все О'кей. Война уже объявлена, но стрельбы еще нет, по крайней мере в Англии. Вы не слышали, как мальчики?

– Не волнуйся, все в порядке. Лайам прислал открытку из Палм-Бич, пишет, что Жаклин очень идет загар. А Хью катал меня на днях на своей новой машине, высший класс, ей-богу. – Он не слишком быстро ездит?

– Да нет, он показался мне таким осторожным, внимательным, даже отказался от коктейля, потому что, говорит, нельзя – за рулем.

– Если так, то молодец.

– Ой, дорогая, я совсем забыла. С днем рождения тебя! Что ты там делаешь, в Англии?

– Я в Ливерпуле и уже собираюсь назад в Нью-Йорк, да вот потеряла Питера. Вы, конечно, не в курсе, где бы...

– Ну как же, знаю. На послезавтра рано утром он назначил заседание правления.

Нэнси не верила своим ушам.

– Вы имеете в виду пятницу, вы не ошиблись?

– Да, дорогая, именно утром в пятницу, – ответила Тилли с ноткой раздражения в голосе, будто хотела подчеркнуть: что ты, в самом деле? Я еще не настолько выжила из ума, чтобы путать дни недели.

Нэнси не могла ничего понять. Какой смысл созывать правление, когда и она и Питер в это время будут в дороге? Из директоров на месте только Тилли и Дэнни Рили, но они не станут решать никаких важных вопросов.

Все это несколько напоминало заговор. Неужели Питер что-то задумал?

– Так, и какова же повестка дня, тетя?

– Сейчас, подожди, она у меня под рукой, я ее только что просматривала. – Тилли начала громко читать вслух. – Одобрение продажи компании «Блэк'с бутс» корпорации «Дженерал Текстайлз» на условиях, согласованных председателем.

– Боже праведный! – Нэнси была в шоке, она едва не теряла сознание, голова шла кругом. За ее спиной, тайно, Питер продает компанию.

Какое-то мгновение она не могла вымолвить ни слова, затем, сделав над собой усилие, пытаясь хоть немного унять дрожь в голосе, она произнесла:

– Тетя, прочтите мне еще раз, пожалуйста.

Тилли выполнила ее просьбу.

Нэнси почувствовала, что у нее онемели пальцы, как от внезапного холода. Как, как он мог так ловко провести ее? Когда договорился о продаже? Наверняка скрупулезно над этим работал с того дня, когда она вручила ему свой доклад. Наглый притвора, сделал вид, что соглашается на ее предложения, а на самом деле стал плести интриги.

Она знала, что Питер слабый, ненадежный, но никогда не подозревала его в прямом предательстве.

– Нэнси, ты меня слушаешь?

Она сглотнула слюну.

– Да, тетя, конечно. Просто пытаюсь прийти в себя. Питер все сделал тайно, я ни о чем не знала.

– Не может быть! Но это же нечестно.

– Он, очевидно, хочет завершить эту грязную сделку в мое отсутствие. Но, я не понимаю, его ведь тоже не будет на заседании. Сегодня мы отплываем на пароходе и дней пять проведем в пути. – Странно, думала она, да тут еще его загадочное исчезновение...

– А что, разве нет никакого самолета?

– Точно, клипер! – Нэнси вспомнила – о нем писали во всех газетах. Крылатая машина могла пересечь Атлантику за день. Неужели Питер...

– Именно, клипер, – подтвердила Тилли. – Дэнни Рили сказал, что Питер возвращается на клипере и успеет вовремя к началу заседания.

Нэнси почувствовала себя бесконечно обманутой, преданной, и кем? Собственным братом. Он отправился с ней в Ливерпуль только с одной целью – заставить поверить, что они возвращаются вместе, на пароходе. Скорее всего, он уехал сразу после того, как они расстались в коридоре отеля. Специально улизнул вечером, чтобы попасть в Саутгемптон на самолет. Значит, врал, когда был рядом с ней, мирно болтал, ел, обсуждал детали предстоящего путешествия, все придумывал, чтобы обмануть? Негодяй!

– Почему бы тебе тоже не полететь на клипере? – раздался в трубке голос тетушки Тилли.

А что, может, есть еще шанс и не все потеряно? Вряд ли, конечно. Питер тщательно продумал свой сценарий. Он, безусловно, догадывался, что она станет разыскивать его, наводить справки, когда узнает, что он не собирается плыть на пароходе, поэтому попытался сделать так, чтобы она в любом случае не могла его догнать. Но для этого нужно правильно рассчитать время, а здесь он как раз не силен, мог ошибиться.

Нэнси боялась дышать, чтобы не вспугнуть маленькую, слабую надежду.

– Я попытаюсь, тетя, может, получится, – сказала она вдруг решительно. – Пока, до встречи.

Повесив трубку, она на секунду задумалась. Питер уехал вчера вечером и всю ночь был в дороге. Клипер вылетит из Саутгемптона сегодня и приземлится в Нью-Йорке завтра, это позволит Питеру быстро добраться до Бостона и успеть к заседанию правления, намеченному на пятницу. Но когда самолет вылетает из Саутгемптона? Успеет ли она?

Слыша, как гулко бьется сердце, она закрыла за собой дверь будки, подошла к стойке, спросила у портье точное время отлета клипера компании «Пан Америкэн».

– Вы опоздали, мадам, – простодушно заявил молодой человек.

– Проверьте время, пожалуйста, а решать я буду сама.

Он раскрыл расписание.

– В два часа дня.

Нэнси взглянула на часы – они показывали двенадцать.

– В Саутгемптон никак не успеть, даже если вас ждет частный самолет, – вмешался портье.

– А что, поблизости есть самолеты? – Ее голос был тверд, как металл.

Он посмотрел на нее с издевкой, как обычно смотрят служащие отелей на богатых чудаковатых иностранцев, которые считают, что им все позволено и вообще мнят себя пупом земли.

– Да, примерно в десяти милях отсюда есть аэродром. Если хорошо заплатить, можно, разумеется, найти летчика везде, далее в лесу. Но подумайте сами. Вам надо туда сначала доехать, найти пилота, который согласится лететь, проделать порядочный путь по воздуху, приземлиться рядом с Саутгемптоном, потом еще добираться до порта, к месту стоянки клипера. И на все про все – два часа. Поверьте мне, это невозможно!

Расстроенная, она отвернулась.

Нет, нельзя сдаваться. В бизнесе, если теряешь голову и начинаешь подчиняться эмоциям, считай, что все пропало, – это правило она давно изучила. Когда дела идут плохо, надо думать, напрячь мозги и найти выход, исправить положение. «Так, – думала она, – если я не успеваю в Бостон, может быть, удастся как-то на расстоянии контролировать ситуацию?»

Она снова прошла в телефонную кабину. В Бостоне чуть больше семи утра. Ее адвокат Патрик Макбрайд, которого все называли «Мак», дома. Она сообщила оператору номер.

Мак был именно таким человеком, каким бы она хотела видеть своего брата. Он здорово помог, когда умер Шон, взяв тогда все на себя: вскрытие, похороны, завещание, финансовые вопросы. Он сразу же подружился с мальчишками: водил их на футбол, регби, сидел в зале, когда они играли в школьных постановках, много рассказывал им о разных профессиях, давал советы насчет учебы в колледже и университете. Словом, готовил их к самостоятельной жизни. Когда умер па, Мак предупреждал Нэнси: не допускай Питера к председательскому креслу, но она не послушалась его советов, и сейчас события доказали, что он был прав. Нэнси догадывалась, что он неспроста проявляет такую заботу, по его глазам видела, что Патрик питает к ней нежные чувства. Впрочем, Нэнси знала, что ничего серьезного ей не грозит: Мак был ревностным католиком, до конца преданным своей довольно ординарной кряжистой женушке. Он нравился Нэнси, но она никогда не смогла бы влюбиться в него. Он добрый, круглый, лысоватый, с мягкими манерами, а ей всегда нравились люди твердые, с настойчивым характером, густой шевелюрой, похожие на Нэта Риджуэя.

Пока она ждала, когда ее соединят, у нее было время оценить всю нелепость ситуации. Вместе с Питером против нее плел интриги не кто иной, как Нэт Риджуэй, друг отца и одно время его официальный заместитель, ее старая любовь. Когда-то он покинул компанию – и Нэнси тоже – потому что не мог стать боссом. Теперь, став президентом «Дженерал Текстайлз», он пытается вновь вернуть себе контроль над «Блэк'с бутс».

Она знала, что Нэт тоже был в Париже, смотрел коллекции, хотя она с ним и не встречалась. А Питер, наверное, встречался и обговаривал условия коварной сделки. Вот мерзавец, притворялся, что выбирает обувь, и Нэнси так ничего и не заподозрила. Когда она подумала о том, как легко ее провели, то почувствовала злобу к Питеру, Нэту, но больше всего – к самой себе.

Затрещал телефон, она взяла трубку, и ей опять повезло – соединили быстро.

– Ах-м? – Мак явно завтракал и отвечал с полным ртом.

– Мак, это Нэнси.

Он поспешно проглотил кусок.

– Слава богу, ты позвонила. Я ищу тебя по всей Европе. Дело в том, что Питер пытается...

– Я в курсе, только что узнала. Каковы условия сделки?

– Одну акцию «Дженерал Текстайлз» плюс двадцать семь центов наличными за пять акций «Блэк'с бутс».

– Боже, но это же грабеж!

– Уф-ф... в принципе, учитывая твою прибыль, не так уж и плохо...

– Черт, ведь наше имущество оценивается куда дороже!

– Послушай, я ведь тебя не уговариваю, – сказал он мягко, как всегда.

– Извини, Мак, я просто рассержена.

– Понятно.

Она слышала, как шумят его дети. У него их пятеро, все девочки. Она слышала, как говорит радио в квартире, свистит на плите чайник.

После паузы он продолжил.

– Согласен, что предложение далеко не из лучших. Оно сделано из расчета настоящего дохода, без учета стоимости имущества и возможного расширения производства в будущем.

– Я именно это и имею в виду.

– Есть еще кое-что.

– Не тяни, говори сразу!

– После оформления сделки Питер в течение пяти лет остается в кресле управляющего дочерней компании, но для тебя практически места нет.

Нэнси закрыла глаза. Вот он, самый страшный удар. Перед глазами все поплыло. Ленивый глупый Питер, которого она защищала и покрывала, остается, а ее, хотя именно она, собственно, и держала компанию на плаву, попросту выкинут за дверь. Как он может так поступать со мной? Он ведь мой брат.

– Нэн, поверь, мне очень жаль.

– Спасибо, я знаю.

– Предупреждал же я тебя, не доверяй Питеру.

– Отец годами по крупицам собирал эту компанию, – она уже не говорила, кричала в трубку. – Питер не может, не имеет права все разрушать.

– Что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Мы можем им помешать? – Если бы ты успела к началу заседания, то, думаю, смогла бы уговорить свою тетушку и Дэнни Рили забаллотировать это предложение.

– Я не успеваю, ничего не попишешь. Может, ты их уговоришь?

– Попытаюсь, но это ничего не изменит – у Питера все равно перевес голосов. У них только по десять процентов акций, а у него одного – сорок.

– Ты можешь распоряжаться моей собственностью, действовать от моего имени.

– У меня нет доверенности.

– Я могу проголосовать по телефону?

– Интересная идея... хотя, думаю, все будет решать Совет и Питер воспользуется своим превосходством, чтобы не допустить такого варианта.

Возникла пауза, по время которой оба усиленно размышляли.

– Как семья, дети? – Она решила на секунду отвлечься.

– Детки-котлетки. Что с них взять? Вот сейчас, например, не умыты, раздеты и море непослушания. А Бетти опять в положении.

Услышав эту новость, она даже забыла о своих печальных проблемах.

– Не может быть, ты шутишь! – Нэнси считала, что они ни конец остановились – все-таки, младшей уже пять. – Ну, ребята, вы даете!

– Знаешь, я, кажется, понял, почему она постоянно рожает.

– Поздравляю тебя, старина, через столько лет. – Она засмеялась.

– Спасибо, вот только Бетти немножко не в духе.

– Почему? Она моложе, чем я.

– Но шестеро – действительно перебор.

– Ничего, ничего, вы можете себе позволить такую роскошь.

– Послушай... ты уверена, что не успеешь на клипер?

Нэнси вздохнула.

– Абсолютно. Я сейчас в Ливерпуле. Саутгемптон от меня в двухстах милях, а самолет вылетает менее чем через два часа. Просто невозможно.

– Ты говорить, Ливерпуль? Это недалеко от Ирландии.

– Ладно, давай не будем отвлекаться...

– Но клипер делает промежуточную остановку в Ирландии.

У Нэнси бешено забилось сердце.

– Ты уверен?

– Я читал об этом в газете.

«Одно маленькое обстоятельство все сразу изменило, – подумала она, в душе снова затеплилась слабая искорка надежды. – Если постараться, можно успеть, всем чертям назло».

– Где посадка, в Дублине?

– Нет, где-то на Западном побережье, забыл название. Ты можешь сама выяснить, тебе там проще.

– Все, пока, созвонимся позднее.

– Эй, Нэнси!

– Что еще?

– С днем рождения!

Она еле заметно улыбнулась.

– Спасибо, Мак, ты... просто прелесть.

– Ни пуха ни пера!

– К черту! – Она повесила трубку и вернулась к стойке.

Портье встретил ее наглой усмешкой. Она с трудом подавила желание поставить этого юнца на место – нельзя терять ни минуты.

– Мне кажется, клипер делает в Ирландии посадку, – сказала она, стараясь говорить как можно дружелюбнее.

– Вы совершенно правы, мадам. В Фойнесе, в устье реки Шеннон.

Она чуть было не крикнула: «Почему же ты не сказал мне этого раньше, гаденыш?..» Но вместо этого тихо прошипела со змеиной улыбкой на устах.

– Когда точно?

Он в очередной раз полез за своим расписанием.

– Так, вот здесь написано: приземляется в полчетвертого и через час опять взлетает.

– Я могу успеть туда к этому времени?

Надменная улыбка тут же исчезла, он посмотрел на нее с уважением.

– Об этом стоит подумать. На маленьком самолете туда всего два часа лету. Черт, действительно, если сразу найти пилота, то вы успеете.

Ее напряжение достигло предела. Дело принимало серьезный оборот.

– Быстренько вызывайте такси, и пусть оно тотчас доставит меня к аэропорту, о котором вы говорили.

Портье не мешкая схватил за рукав мальчишку-посыльного.

– Такси для леди! – Он повернулся к Нэнси. – А как же ваши чемоданы? – Они стояли кучей в вестибюле. – Чемоданы не поместятся в самолет.

– Отправьте их морем, пожалуйста.

– Будет исполнено, мадам.

– И вот еще что, принесите-ка счет.

– Уже несу.

Нэнси вытащила из груды вещей свой миниатюрный дорожный чемоданчик. Там лежали туалетные принадлежности, косметика, немного белья. Она открыла его и нашла то, что искала – новую свежую блузку для завтрашнего утра, шелковую, темно-синего цвета, ночную рубашку, купальный халат. Через руку она перекинула легкий серый кашемировый пиджак, который собиралась носить на палубе, на случай холодного ветра. Она решила взять его с собой: возможно, в самолете тоже будет холодно.

После этого она застегнула чемодан.

– Ваш счет, миссис Линеан.

Она быстро выписала чек, вручила его портье вместе с чаевыми.

– Огромное спасибо, миссис Линеан. Такси ждет вас.

Она вышла на улицу, влезла в маленькую английскую машину с крошечным салоном. Портье поставил чемодан на заднее сиденье и дал инструкции водителю.

– Как можно быстрее, пожалуйста, я тороплюсь, – добавила Нэнси.

Как назло, по центру города такси ехало медленно. Она в нетерпении постукивала носком своей серой замшевой туфли. Задержка была вызвана тем, что какие-то люди разукрашивали белой краской дорогу – посередине, по краям, вокруг деревьев, у обочины. Она с раздражением подумала: какого лешего они этим занимаются, но затем догадалась, что белые линии послужат своеобразным ориентиром для водителей в условиях светомаскировки.

Выехав на окраину и дальше, за черту города, такси набрало скорость. Здесь она не увидела никаких приготовлений к войне. Немцы не станут бомбить пустые поля, если только случайно. Она опять посмотрел на часы – половина первого. Если бы ей удалось найти самолет, пилота, уговорить его лететь, быстро решив вопрос о цене, смогли бы взлететь около часа. Затем два часа полета, как предупреждал портье. Приземлились бы в три. Потом, разумеется, пришлось бы добираться от аэродрома до Фойнеса. Но там уже, наверное, не так долго. Вполне вероятно, что, когда она попадет в город, у нее останется еще небольшой запас времени. Впрочем, найдется ли там сразу машина, чтобы отправиться в порт? Она попыталась успокоиться, взять себя в руки. К чему нервничать и загадывать так далеко?

Внезапно пришла мысль, что клипер может быть заполнен пассажирами до отказа – так же, как все корабли.

Она постаралась выбросить это из головы.

Нэнси уже хотела было спросить водителя, сколько еще ехать, как вдруг, к ее величайшей радости, он резко свернул с дороги и через открытые ворота въехал на небольшой аэродром. Когда машина, подпрыгивая на кочках, ехала по траве, она увидела впереди крошечный ангар. А вокруг стояли маленькие самолеты, окрашенные в яркие цвета, шасси вгрызались прямо в зеленый дерн, взрыхлив почву. В целом они чем-то напоминали коллекцию бабочек на куске вельветовой ткани. По крайней мере, в самолетах недостатка нет, с удовлетворением подумала Нэнси.

Но это еще не все – нужен пилот, а поблизости вроде никого.

Водитель подвез ее почти вплотную к большой двери ангара.

– Подождите меня, пожалуйста, – сказала она, вылезая.

Нэнси не хотела оставаться одна в незнакомом месте.

Она поспешила в ангар. Там стояли еще три самолета, но людей по-прежнему не было видно. Расстроенная, она вышла наружу. Так, место не похоже на заброшенное, это точно. Рядом обязательно кто-то должен быть, иначе бы дверь закрыли на замок. Она обошла ангар вокруг, подошла к задней стенке и только тут, к своему облегчению, увидела наконец трех мужчин, стоящих у самолета.

Самолет выглядел восхитительно, весь желтый, будто канарейка, внизу маленькие желтенькие колеса, которые почему-то сразу напомнили Нэнси игрушечный автомобиль. Это был биплан, верхние и нижние крылья соединены толстыми проволочными жгутами, подпорками, на носу мотор. Самолет, со своим пропеллером в воздухе и хвостом, касающимся земли, походил на забавного щенка, который вроде просится, чтобы его взяли на прогулку.

Его заправляли топливом. Наверху раскладной лестницы стоял рабочий в синем комбинезоне, на голове кепи. Он наливал бензин из канистры прямо в бак на крыле над передним сиденьем. Внизу, на земле, высокий, довольно симпатичный мужчина примерно одного с Нэнси возраста, на нем летная кожаная куртка, на голове шлем. Он о чем-то оживленно разговаривал с человеком в твидовом костюме.

Нэнси кашлянула.

– Извините меня...

Оба равнодушно посмотрели на нее, но высокий продолжал говорить, и они быстро отвернулись.

«Хорошенькое начало, нечего сказать», – подумала Нэнси.

– Извините, что прерываю вас. Я хотела бы зафрахтовать самолет.

Высокий на секунду остановился.

– Сожалею, но ничем не могу помочь.

– Да, но дело очень важное, срочное, – запротестовала Нэнси.

– Вы, наверное, думаете, что имеете дело с каким-нибудь таксистом. – Он снова отвернулся.

Нэнси понизила голос, едва сдерживая гнев.

– Вам что, нравится быть грубым?

Эта фраза его задела. Он посмотрел на нее с интересом, с полуулыбкой на губах; она обратила внимание и на его красивые черные брови.

– Ошибаетесь, я не грублю, – ответил он мягко. – Просто мой самолет не для найма, как, впрочем, и я сам.

Отчаявшись, она решила не сдаваться.

– Пожалуйста, не сердитесь, но если дело в деньгах, то я хорошо заплачу... только назовите цену.

Он явно обиделся, выражение лица застыло, он отвернулся.

Нэнси заметила, что под летной курткой на нем темно-синий в светлую полоску костюм, дорогие фирменные ботинки из мягкой кожи, гораздо выше классом тех, что выпускались у нее на фабрике. Очевидно, перед ней преуспевающий бизнесмен, который имеет собственный самолет и время от времени совершает на нем разные прогулки в свое удовольствие.

– Кроме вас есть еще кто-нибудь, кто умеет управлять самолетом?

Механик, стоящий на лестнице, на минутку оторвался от дела, покачал головой.

– Нет, мадам, сегодня здесь никого, – прокричал он сверху.

Высокий тем временем продолжал беседу со своим компаньоном.

– Я не для того затеял производство, чтобы терять деньги. Поэтому скажи Сиварду, что за ту работу, которую он выполняет, ему платят вполне достаточно.

– Да, но малый довольно упрямый, ты сам знаешь, хоть и специалист отменный.

– Знаю. Хорошо, передай, что для следующего вида работ мы обговорим новые условия.

– Это его не устроит.

– Что? Тогда пусть получает расчет и уматывает. Терпеть не могу шантажистов.

Слушая эту беседу, Нэнси хотелось плакать от собственного бессилия и безысходности. Вот, в двух шагах от нее стоит пилот, рядом отличный самолет, но никакие уговоры не действуют, никто не собирается брать ее в воздух. Она едва не плакала, в горле даже застрял комок.

– Поймите, мне просто необходимо попасть в Фойнес.

– Голос прерывался, слова застревали в горле.

Высокий мужчина обернулся.

– Фойнес? Вы сказали, попасть в Фойнес?

– Да.

– Зачем, можно спросить?

Наконец-то его хотя бы удалось разговорить.

– Видите ли, я пытаюсь догнать клипер компании «Пан Америкэн», который совершит там промежуточную посадку.

– Это забавно, я спешу именно туда.

Огонек надежды вновь вспыхнул у нее в душе.

– Боже, не может быть! Вы тоже хотите лететь в Фойнес?

– Ага. – Его лицо сделалось мрачным. – Отправляюсь вдогонку за собственной женой.

Такой ответ показался ей довольно странным, необычным. Она отметила про себя, что подобное признание мог сделать либо очень слабый, либо, наоборот, сильный и уверенный в себе, своих силах человек. Нэнси взглянула на самолет. Похоже, там одна за другой располагались две кабины.

– У вас два места? – спросила она с дрожью в голосе.

Он внимательно оглядел ее с головы до ног.

– Да. Два.

– Пожалуйста, возьмите меня с собой!

Какое-то мгновение он размышлял, колебался, затем пожал плечами.

– Почему бы и нет?

Ей показалось, что от радости она упадет на траву как подкошенная.

– Спасибо, огромное вам спасибо. Вы не представляете, как я вам благодарна.

– Ерунда, не стоит. – Он протянул руку, и ладонь была большая, крепкая. – Мервин Лавси. А вас как прикажете?..

Она тепло ответила на рукопожатие.

– Нэнси Линеан. Рада познакомиться.

* * *

В конце концов Эдди понял, что ему нужно кому-то выговориться.

Это должен быть человек, которому бы он безгранично доверял, ведь предстояло все держать в тайне.

Таким человеком была Кэрол-Энн. Он никогда не имел от нее секретов, но сейчас она далеко, ее схватили. В таком серьезном вопросе он не стал бы обращаться даже к родному отцу, случись тому быть живым: Эдди и раньше не любил выглядеть в его глазах слабым. Кому вообще можно верить в подобной ситуации?

Он стал размышлять о капитане Бейкере. Марвин Бейкер представлял собой тот тип летчика, который всегда нравится пассажирам – приятная внешность, прямой, решительный взгляд, широкие скулы, уверенность и честность на лице. Эдди тоже уважал и любил командира. Но у Бейкера слишком ответственная должность, первым делом он должен беспокоиться о самолете и безопасности пассажиров, строго придерживаться правил, в этих делах он педантичный человек. Ну вот, он выслушает Эдди и сразу же станет настаивать на том, чтобы известить обо всем полицию. Поэтому командир отпадает.

Кто еще?

Да, конечно. Оставался Стив Эплби.

Стив был сыном лесоруба из штата Орегон – высокий мальчишка с крепкими, как дерево, мускулами, из бедной семьи католиков. Они вместе учились в Аннаполисе, подружились в первый же день в их огромной столовой с покрашенными в белый цвет стенами. В то время как другие курсанты-первокурсники, разные там маменькины сынки вяло жевали непривычную пищу, Эдди быстро очистил свою тарелку. Взглянув на соседний стол, он увидел прямо перед собой еще одного кадета, очевидно, тоже из бедных, который считал, что лучшей еды не сыскать, – это и был Стив. Они встретились глазами и сразу поняли друг друга.

Все годы учебы в академии они оставались друзьями, позднее оба получили назначение в Перл-Харбор. Когда Стив женился на Нелле, Эдди был свидетелем на их свадьбе, а в прошлом году Стив оказал аналогичную услугу своему другу. Стив по-прежнему служил в ВМС на базе в Портсмуте, штат Нью-Гэмпшир. Теперь они встречались довольно редко, но ничего, их дружба проверена временем и вступила в такую фазу, когда поддерживать ее можно без частых контактов. Писем друг другу они не писали, только в случае необходимости. Случалось, они одновременно оказывались в Нью-Йорке и тогда обедали вместе и ходили на бейсбол, словом, старались быть как можно ближе, будто расстались, разъехались в разные края лишь вчера. Эдди всегда доверял Стиву и не боялся открыться ему.

Стив также обладал удивительной способностью быстро улаживать разные проблемы. Он, например, мог без труда получить увольнительную, в любое время суток раздобыть спиртное, достать билеты на грандиозный матч. Как он это делал – неизвестно, только ни у кого другого это не получалось.

Эдди решил попытаться связаться с другом.

Приняв такое решение, он даже почувствовал некоторое облегчение и поспешил обратно в отель.

Там он сразу подошел к женщине-администратору, оставил ей телефонный номер военно-морской базы в Штатах и поднялся к себе в комнату. Они договорились, что, как только соединят, его позовут. Эдди снял комбинезон. Он не хотел идти в ванную: боялся, что не услышит, когда постучат в дверь, поэтому решил помыться прямо в спальне, в раковине. Он вымыл руки и лицо, надел чистую белую рубашку, фирменные брюки. Обычные сборы немного успокоили его, но он все равно испытывал страшное нетерпение. Неизвестно, что скажет Стив, но как хотелось поскорее выговориться, рассказать, ему свою жуткую историю.

Он завязывал галстук, когда администратор наконец постучала в дверь. Он побежал вниз по лестнице, вошел в кабину, взял трубку. Его соединили с оператором на базе.

– Будьте любезны, могу я поговорить со Стивом Эплби?

– Прошу прощения, к сожалению, лейтенант Эплби сейчас в таком месте, где нет телефона, – ответила девушка-оператор.

У. Эдди упало сердце.

– Могу я чем-нибудь помочь, например, передать записку?

Эдди был ужасно разочарован. Он, конечно, отдавал себе отчет, что Стив не может вот так просто взмахнуть волшебной палочкой и освободить Кэрол-Энн, словом, его друг не волшебник, но, по крайней мере, они бы поговорили, и у них, может быть, возникли бы какие-нибудь разумные идеи.

– Простите, мисс, у меня неотложное дело, где он, не скажете?

– Могу я спросить, кто говорит?

– Это Эдди Дикен.

Она моментально оставила свой официальный тон.

– Ой, привет, Эдди! Ты же был у него на свадьбе свидетелем, правда? Я Лаура Гросс, мы встречались. – Она понизила голос до шепота. – Понимаешь, не знаю подробностей, в общем, прошлой ночью Стив не ночевал на базе.

Эдди чуть не выругался в трубку. Стив опять что-то натворил и прячется как раз в тот момент, когда он позарез нужен.

– Когда он примерно будет?

– Он должен был появиться рано утром, но пока его нет.

Боже, это хуже. Стив не просто отсутствует, возможно, у него неприятности.

– Может быть, соединить тебя с Неллой? Она в машбюро.

– Хорошо, давай. – Разумеется, Нелле ничего говорить не надо, но, возможно, он узнает от нее о Стиве побольше. Он нервно стучал каблуком по полу, ожидая, пока его соединят. Эдди живо представлял себе Неллу: простая, добрая, круглолицая девчонка с длинными вьющимися волосами.

Наконец он услышал ее голос:

– Алло?

– Нелла, здравствуй, это Эдди Дикен.

– Привет, Эдди, где ты находишься?

– Я звоню из Европы, из Англии. Нелла, а где Стив?

– Ничего себе, из Англии! Ну ты даешь. Стив, – он почувствовал некоторую заминку в ее голосе, – знаешь, его сейчас нет. – Она говорила как-то неловко, неестественно. – Что-то случилось?

– Да так. Когда, ты думаешь, вернется Стив?

– Сегодня в первой половине дня, может быть, через час. Эдди, мне почему-то не нравится твой голос. Говори, что произошло? У тебя неприятности?

– Может быть, Стив сразу перезвонит мне, если вернется вовремя. – Он продиктовал номер в отеле.

Она повторила за ним цифры.

– Эдди, сейчас же скажи мне, в чем дело.

– Не могу, пока не могу. Постарайся, чтобы он мне позвонил. Я буду здесь еще час. Затем поеду в порт – мы сегодня вылетаем обратно в Нью-Йорк.

– Хорошо, как хочешь. – Она была явно обескуражена. – С Кэрол-Энн все в порядке?

– Гм... извини, я должен идти. Чао, Нелла. – Он повесил трубку, не ожидая ответа. Эдди знал, что все это ужасно невежливо, но сейчас ему было все равно. Душу словно выворачивало наизнанку.

Теперь он не представлял, что ему делать, поэтому не нашел ничего лучше, как подняться к себе наверх. Он оставил дверь приоткрытой, чтобы сразу услышать звонок в холле, и присел на край кровати. Очень хотелось плакать, может быть, впервые с тех пор, как он стал взрослым. Он прижал ладони к лицу, тихо повторяя про себя: «Что делать? Делать-то что?»

Эдди вспомнил нашумевшее похищение сына Линдберга. В то время он учился в Аннаполисе, семь лет назад, дело обошло все газеты. Тогда похищенного ребенка убили. «Боже, только бы Кэрол-Энн осталась жива», – молился он.

Сейчас, правда, он молился редко, как-то разуверился в Иисусе с годами. Что с того, что его родители всю,жизнь молились? Разве достигли они этим чего-нибудь? Нет, можно надеяться только на себя, на собственные силы. Эдди резко встряхнул головой. Хватит, не время рассуждать о религии. Надо поскорее найти выход из положения, что-то предпринять.

Те негодяи, что похитили Кэрол-Энн, хотели, чтобы Эдди был на борту самолета, пока ясно только это. Может быть, ему не стоит лететь? Но если он останется на земле, то не встретит Тома Лютера и не узнает, что действительно от него нужно. Возможно, он спутает им все планы, но, в любом случае, потеряет малейший шанс как-то повлиять на обстановку.

Эдди встал, открыл маленький плоский чемодан. Он думал только о Кэрол-Энн, автоматически укладывая бритвенный прибор, белье, пижаму. Затем рассеянно причесал волосы, убрал внутрь одеколон и щетку с гуталином.

Он понуро сидел на кровати, и тут зазвонил телефон.

В мгновение ока он выскочил из комнаты, сбежал вниз по ступенькам, но кто-то уже опередил его, сняв трубку. Шагая по вестибюлю, он услышал голос женщины-администратора.

– Четвертое октября. Постойте, дайте я посмотрю, будут ли у нас свободные места.

Подавленный, он повернул обратно. Он старался внушить себе, что и Стив ничего не смог бы сделать. В такой ситуации никто не может. Какие-то сволочи похитили Кэрол-Энн, и Эдди остается только выполнить их условия, тогда он получит ее обратно. Он попал в скверную переделку, и выручить его крайне трудно.

С тяжелым сердцем он вспомнил, что в последние минуты перед его отъездом они поссорились. Тогда Эдди видел ее в последний раз, и он себе этого никогда не простит. Он жалел о своих резких словах, сказанных в сердцах, жалел, что не прикусил тогда язык. О чем они, кстати, тогда спорили? Боже, был ли действительно повод? Он поклялся, что больше никогда не обидит ее ни словом, ни жестом, если... если, конечно, вернет себе живой и невредимой. Черт побери, почему молчит телефон? В дверь постучали, вошел его помощник Микки уже в форме, в руке чемодан.

– Ну что, готов? – спросил он бодро.

Эдди почувствовал панику.

– Неужели пора?

– Да, надо идти.

– Черт! Не могу.

– Что за чушь, тебе здесь нравится? Ты хочешь остаться и сражаться с немцами?

Эдди решил выгадать еще несколько минут.

– Знаешь, ты не задерживайся, иди, – обратился он к Микки, – а я тебя догоню.

Микки слегка обиделся, что Эдди темнит и не хочет идти с ним. Однако он постарался не подавать вида, пожал плечами, процедил «пока» и вышел.

Ну где же, в самом деле, Стив?

Эдди сел и в течение следующих пятнадцати минут не двигался с места, тупо уставившись в стенку напротив.

Потом встал, взял чемодан, медленно спустился по лестнице, бросая настороженные взгляды на телефон, будто это гремучая змея, готовая в любой момент укусить. На мгновение он задержался в холле, ожидая, что вдруг все-таки раздастся звонок.

Спустился капитан Бейкер и удивленно посмотрел на Эдди.

– Ты что-то запаздываешь. Давай-ка, поехали со мной на такси. – У командира корабля была такая привилегия, ему полагалось такси, которое доставляло его прямо к месту стоянки.

– Простите, не могу, жду звонка.

Бейкер наморщил лоб. Это не предвещало ничего хорошего.

– Так или иначе, ждать больше нельзя. Поехали!

Секунду Эдди не реагировал, но понял, что это просто глупо. Стив не позвонит, и ему надо лететь, или жене каюк.

Он с трудом заставил себя взять чемодан, вышел на улицу.

Такси ждало у подъезда, они сели, захлопнули дверцы.

Эдди догадался, что он невольно нарушил субординацию. Ему не хотелось обижать Бейкера – тот был достойным командиром и всегда к нему хорошо относился.

– Прошу прощения, капитан. Я действительно ждал важного звонка из Штатов.

Капитан ласково улыбнулся.

– Ничего, завтра сам будешь там.

– Да уж, – Эдди постарался выдавить из себя улыбку, но она получилась довольно мрачной.

Он знал, что теперь может рассчитывать только на себя.

Часть II

От Саутгемптона до Фойнеса

Глава 6

Поезд бодро стучал колесами, оставляя позади сосновые леса графства Суррей и приближаясь к Саутгемптону, как вдруг старшая сестра Маргарет Элизабет сделала потрясающее заявление.

Оксенфорды располагались в специальном вагоне, забронированном для пассажиров американского клипера. Маргарет стояла одна в конце вагона, глядя в окно. Ее обуревали разные чувства, от глубокого отчаяния до приятного волнения. Конечно, она ужасно злилась и вообще чувствовала себя гадко, покидая страну в трудный час, но не могла не испытывать радостного возбуждения в предвкушении трансатлантического перелета через океан.

Сестра Элизабет вышла из купе, с серьезным видом подошла к ней.

– Я люблю тебя, Маргарет, – сказала она после паузы.

Маргарет была тронута ее словами. В последние годы, когда они выросли и стали разбираться в безумной борьбе идей, они оказались по разные стороны баррикад и все больше отдалялись друг от друга. Маргарет очень страдала от этого, ей хотелось быть ближе к сестре, как когда-то в детстве.

– Я тебя тоже, – ответила она и крепко обняла сестру.

– Знаешь, я не поеду в Америку, – произнесла Элизабет медленно, с расстановкой.

У Маргарет перехватило дыхание.

– Как?

– Очень просто. Я не буду больше таиться, скажу матери и отцу, что не еду. В конце концов, в двадцать один год меня никто заставить не может.

Маргарет не была уверена, так это или нет, но переспрашивать не стала, у нее было много других вопросов.

– Куда же ты поедешь?

– В Германию.

– Но Элизабет, послушай, – Маргарет была в ужасе, – тебя ведь убьют.

Элизабет посмотрела на сестру с вызовом.

– Меня не испугаешь смертью. Знай, что не одни социалисты готовы сражаться и умирать за идею.

– Да, но за нацистские лозунги...

– Не только. – Лицо Элизабет покрылось краской, в глазах зажегся странный огонек. – За великую расу белых людей, таких же, как ты и я. Негры, евреи, разные там метисы, мулаты мечтают погубить ее, уничтожить, испортить нам кровь, но у них ничего не получится.

Маргарет почувствовала, как в душе что-то закипает, она больше не могла слушать подобные бредни. Очень тяжело терять сестру, но еще хуже, когда та становится врагом, идейным противником и вы расстаетесь навсегда. Она не хотела сейчас, в такой момент, продолжать бессмысленные словесные баталии, спорить о политике, гораздо важнее благополучие Элизабет, ее жизнь, наконец.

– На что же ты будешь жить?

– У меня есть кое-какие деньги.

Маргарет вспомнила, что согласно завещанию они обе наследовали деньги деда, когда им исполнится двадцать один и они достигнут полного совершеннолетия. Конечно, не бог весть какие деньги, но жить, наверное, можно.

В голову пришла еще одна мысль.

– А как же твой багаж? Он ведь оформлен до Нью-Йорка.

– А, если ты имеешь в виду мои чемоданы, то они набиты просто старыми тряпками. Я упаковала несколько сумок и отправила их заранее, еще в понедельник.

Маргарет не могла поверить своим ушам. Элизабет так ловко все подготовила и осуществила в полной тайне. С горечью она подумала о том, насколько наивен и непродуман был ее собственный план побега. Пока она что-то воображала, а потом металась, как слепой котенок, Элизабет молча оформляла документы, отправляла багаж. Разумеется, они в разном положении, ей двадцать один, и ей все можно, но как сестра великолепно подготовилась, тщательно рассчитала свои действия. Маргарет стало стыдно, что ее обошли, и сестра, которая как завороженная слушала дурацкую нацистскую пропаганду и вообще придерживалась неверных политических взглядов, действовала гораздо умнее, не в пример ей.

Внезапно она ощутила, как ей будет не хватать Элизабет. Увы, они уже давно не друзья, но сестра были всегда рядом, поблизости. Да, большей частью они ссорились, обменивались колкостями и издевками, но это их жизнь и по ней тоже можно соскучиться. В трудную минуту они всегда поддерживали друг друга. У Элизабет довольно болезненно проходили месячные, она, бедняжка, страдала, и тогда Маргарет заботливо кутала ее в одеяло, приносила в кровать чашку с горячим шоколадом и какой-нибудь интересный журнал. А Элизабет! Вспомнить только, какой она была для нее опорой, когда погиб Ян и весь свет был не мил, а ведь она отнюдь не разделяла его взглядов.

– Элси, я буду скучать по тебе, очень. – На глаза навернулись слепы.

– Тише, не надо, не шуми, – сестра обернулась, – не хочу, чтобы они узнали раньше времени.

Маргарет взяла себя в руки.

– Когда ты им скажешь?

– В последнюю минуту. Смотри, не подавай виду.

– Хорошо. – Маргарет попыталась улыбнуться. – Будем по-прежнему врагами, чтобы никто не догадался.

– О, Маргарет! – казалось, еще секунда и Элизабет расплачется. Но вот наконец она сглотнула слюну и отвернулась к окну. – Пойди, займи их чем-нибудь, пока я успокоюсь. Маргарет бережно взяла сестру за руку, потом вернулась в купе.

Мама листала женский журнал «Вог», читая вслух отцу отдельные места, очевидно, забыв о том, что ему такие темы абсолютно неинтересны.

– Кружева уже отходят. Надо же, я совершенно не заметила. А ты? – Он никак не отреагировал. Впрочем, это ее ничуть не смутило. – Послушай, что они пишут. В этом сезоне самый модный цвет – белый. А мне как раз не нравится. В белом я плохо смотрюсь.

Отца ничем не пронять, на лице жесткая чопорная улыбка. Он явно доволен собой, своим превосходством. Маргарет знала причину – он опять оказался прав, подавил бунт младшей дочери, победил, показал, кто в семье главный. Но ничего, он еще не знает, какой сюрприз приготовила ему старшая дочь. Неужели у Элизабет получится? Одно дело сказать обо всем Маргарет, совсем другое – отцу. В последний момент она может испугаться. Маргарет сама хотела все прямо сказать отцу – не вышло.

Но, даже если сестре удастся и она поговорит с отцом, нет никаких гарантий, что ее отпустят. Да, ей двадцать один, у нее есть свои деньги, но отец тверд как кремень и, если что-то решил, не отступит. Он ее не пощадит, сделает все, чтобы удержать. В принципе, отец не против того, чтобы дочь присоединилась к фашистам, однако сам факт, что она выступает против отцовской воли, когда все уже решено, приведет его в бешенство.

У Маргарет было много стычек с отцом, и она хорошо помнила, чем они все кончались. Вот так же он пришел в негодование, когда узнал, что она без его разрешения научилась водить машину, а когда выяснилось, что она ходила слушать Мэри Стоп, одну из первых энтузиасток применения контрацептивов, его едва не хватил удар. Правда, тогда ей удалось справиться с ситуацией, благодаря тому, что действовала она тайком. При прямом столкновении она всегда терпела поражение. В шестнадцать лет он не отпустил ее отдохнуть за город с двоюродной сестрой Кэтрин и несколькими ее друзьями, хотя в этом не было ничего дурного: детей опекали викарий и его жена. Отец решил не пустить ее просто так, на всякий случай, из-за того что там, видите ли, были вместе мальчики и девочки. А самый большой скандал разгорелся у них из-за посещения школы. Она умоляла, просила, рыдала, стояла на коленях – все напрасно, он остался непреклонным.

Школа – пустая затея для девушек, им это совершенно не нужно, просто трата времени – так, кажется, твердил отец. Они растут дома, становятся взрослыми и выходят замуж.

Однако должен же когда-то наступить конец. Он не может вечно запугивать, третировать, помыкать своими детьми!

Маргарет чувствовала себя неспокойно. Чтобы отвлечься, она пошла пройтись по вагону. По лицам остальных пассажиров американского клипера она догадалась, что они испытывают то же странное чувство, что и она: подавленность пополам с приятным волнением. Когда пассажиры садились в поезд на вокзале Ватерлоо, были слышны оживленные разговоры, шутки, смех. На вокзале они оформляли багаж. Правда, произошла некоторая заминка из-за маминого огромного сундука, вес которого во много раз превышал допустимые нормы, но мать проигнорировала все замечания, которые сделал персонал компании «Пан Ам» и в итоге делать нечего, сундук оформили. Молодой человек в форменной одежде взял их билеты, проводил в специальный вагон. А потом, выехав за город, все приуныли, сделались какими-то тихими, будто каждый в душе прощался со страной, с родным домом, который мог больше никогда не увидеть.

Среди пассажиров находилась одна знаменитость – известная американская киноактриса. Может быть, в какой-то степени ее присутствие тоже было причиной некоторого возбуждения. Ее звали Лулу Белл. Сейчас рядом с ней сидел Перси, и они болтали так непринужденно, будто знали друг друга всю жизнь. Маргарет сама хотела бы поговорить с ней, но не могла вот так просто встать, подойти и завязать беседу. У Перси совсем другой характер, он без комплексов.

В жизни Лулу Белл выглядели старше, чем на экране. Маргарет поняла, что ей уже где-то ближе к сорока, хотя Лулу все еще играла девушек и юных невест. Так или иначе, она была замечательная – маленькая, подвижная, как изящная крошечная птичка, воробышек или королек.

Маргарет улыбнулась ей и тут же услышала:

– Ваш маленький братец доставил мне истинное удовольствие.

– О, правда? Надеюсь, он хотя бы был вежлив?

– Ну конечно, Перси рассказал мне все о вашей бабушке Рэчел Фишбейн. – Ее голос стал серьезным, будто она затронула тему трагического героизма. – Должно быть, это была восхитительная женщина!

Маргарет оцепенела от такого нахальства мальчишки. Как мог Перси без зазрения совести обманывать абсолютно незнакомых ему людей. Что он наболтал этой бедняжке? Краснея от возмущения, она деланно улыбнулась – этому Маргарет научилась у матери – и прошла дальше.

Перси всегда был шалопаем, позднее за его проказами все явственнее стал проглядывать смелый, дерзкий характер. Он рос, мужал, голос становился более низким, а шутки и забавы – более острыми, порой даже опасными. Он все еще боялся отца и сопротивлялся его диктату только при поддержке Маргарет. Но она знала, что недалек тот день, когда Перси выкажет открытое неповиновение, это будет настоящий бунт, революция. Справится ли тогда отец? Сломает ли он мальчишку так же просто, как проделывал это со своими дочерьми? Маргарет не была в этом уверена.

В конце вагона за столиком сидел загадочный человек, который показался Маргарет смутно знакомым. Высокий мужчина с проницательным взглядом горящих глаз, он выделялся в этой хорошо одетой, откормленной толпе прежде всего своей невероятной худобой и поношенным костюмом из толстой грубой ткани. Волосы острижены очень коротко, будто его недавно выпустили из тюрьмы. Лицо взволнованное, напряженное.

Она посмотрела на него и, встретив его взгляд, внезапно узнала. Нет, они никогда раньше не встречались, но она видела его фотографию в газетах. Это был Карл Хартманн, немецкий социалист и ученый. Решив хоть однажды взять пример с брата и перебороть свою застенчивость, она села рядом, представилась. Заклятый враг Гитлера и нацистской верхушки, Хартманн, благодаря своему мужеству, выглядел героем в глазах многих европейцев, представителей молодого поколения.

Примерно год назад он куда-то исчез, и стали подозревать самое худшее. Теперь Маргарет убедилась, что ему удалось бежать из Германии. Он выглядел как человек, выбравшийся из ада.

– Весь мир гадал, что с вами случилось, – обратилась она к своему кумиру.

Он ответил на правильном английском, хотя и с сильным акцентом.

– Меня поместили под домашний арест, но разрешили продолжать научные исследования.

– А потом?

– Потом я исчез, – ответил он просто. Хартманн представил ей сидевшего рядом мужчину. – Вы знакомы с моим другом бароном Гейбоном?

Маргарет слышала об этом человеке. Филипп Гейбон был французским банкиром, который тратил свое огромное состояние на защиту евреев, британское правительство считало его сионистом. Много времени он проводил, путешествуя по разным уголкам мира и уговаривая власти многих стран принять беженцев-евреев из нацистской Германии. Это был невысокий круглый человечек с аккуратной бородкой, одетый в дорогой черный костюм, сизо-серую жилетку, на шее серебристый галстук. Маргарет догадалась, что именно он заплатил за билет немецкого ученого. Поздоровавшись, она продолжила беседу с Хартманном. – В газетах ничего не писали о вашем бегстве.

– Мы старались сохранить это в тайне, пока Карл благополучно не выберется из Европы, – ответил за профессора барон.

Звучит зловеще, подумала Маргарет, вероятно, за ним псе еще охотятся фашисты.

– А что вы собираетесь делать в Америке?

– Хочу попасть в Принстонский университет и продолжить там свою работу по физике. – Лицо ученого стало грустным. – Понимаете, я ведь не хотел эмигрировать, но, если бы остался, мои знания и опыт послужили бы дьяволу и, возможно, работали бы на победу нацистов.

Маргарет ничего не знала о его научных исследованиях – только то, что он считался довольно крупным ученым. Гораздо больше ее интересовали его политические взгляды.

– Хочу вам сказать, что многие восхищаются вашим мужеством. – При этом Маргарет подумала о Яне, который переводил пламенные речи Хартманна на английский, когда тому еще разрешали выступать.

От ее похвалы он, видимо, почувствовал себя неловко.

– Если позволите, я продолжу свою мысль. Сейчас я глубоко скорблю, что пришлось отказаться от борьбы, по сути, сдаться.

Вмешался барон Гейбон.

– Что ты говоришь, Карл? Разве ты сдался? Не смей винить себя. Ты вынужден был так поступить, другого выхода не было.

Хартманн кивнул. Без сомнения, как умный человек он понимал, что Гейбон прав, но все равно в душе считал, что в какой-то мере предал родную страну, отдал ее на откуп фашистам. Ей захотелось подбодрить его, но она не знала, как это сделать. Ее выручил неожиданно появившийся проводник в форме компании «Пан Америкэн».

– Дамы, господа, обед подан, прошу вас пройти в соседний вагон.

Маргарет извинилась, встала.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, герр Хартманн. Надеюсь, мы сможем еще побеседовать.

– Конечно, буду очень рад, – ответил Хартманн и, может быть, в первый раз улыбнулся. – Впереди у нас долгая дорога.

Она прошла в вагон-ресторан и села за стол вместе с семьей. Сестры сидели рядом, Перси протиснулся между ними, а мама с отцом сели напротив. Маргарет поглядывала на сестру. Когда она бросит свою бомбу?

Официант принес минеральную воду, отец заказал бутылку рейнвейна. Элизабет молчала, глядя в окно. Маргарет тоже притихла. Мать явно что-то заподозрила.

– Что с вами, девочки?

Маргарет не отвечала.

– Я хочу сообщить вам что-то важное, – произнесла Элизабет.

К столику подошел официант: он принес сметану к грибному супу, и Элизабет замолчала. Мать попросила принести салат. Когда он ушел, разговор продолжился.

– Да, дорогая, мы тебя слушаем.

Маргарет затаила дыхание.

– Я решила не ехать в Америку.

– Что такое? Что за вздор ты несешь? Мы все едем, да-да, едем, а потом летим, – зло прошипел отец.

– Нет, я не полечу. – Элизабет сказала это спокойным голосом, но достаточно твердо. Маргарет следила за ней. Сестра нисколько не повысила голос, но ее длинное простое лицо было мертвенно бледным. Маргарет очень переживала за нее.

– Кончай свои глупости, Элси, отец купил тебе билет, – вмешалась мать.

– Ну и что, может, удастся оформить возврат, – решил вставить свое слово Перси.

– Замолчи, тебя никто не спрашивает, – сделал замечание отец.

– Так, предупреждаю, если вы будете заставлять меня, я откажусь подниматься на борт вашего клипера. Думаю, вы скоро поймете, что компания не позволит тащить совершеннолетнего человека, который к тому же кричит и отбивается.

«Да, она действительно умна, наша Элси, – подумала Маргарет. – Нащупала у отца уязвимое место, правильно выбрав момент. С одной стороны, он не может тащить ее в самолет силой, а с другой – не может и остаться, чтобы как-то уладить проблему, потому что ему самому грозит тюрьма, ведь всем известно, что он фашист».

Но отец так легко не сдастся, черта с два. Вот и сейчас, он понял, что дочь говорит серьезно, не шутит, и отложил в сторону ложку.

– Ясно. Ну и что ты собираешься делать, если останешься? – спросил он с иронией. – Пойдешь добровольцем в армию, как уже намеревалась сделать твоя слабоумная сестра?

Маргарет вспыхнула, услышав, как ее при всех обзывают, но прикусила язык и смолчала, ожидая ответа Элизабет, который, видимо, произведет эффект разорвавшейся бомбы.

– Я поеду в Германию.

Отец просто остолбенел, какое-то мгновение не мог вымолвить ни слова.

– Дорогая, по-моему, ты слишком близко к сердцу принимаешь все эти политические дуэли, у нас дружная семья, и мы должны держаться вместе, – вставила мать.

Перси опять встрял в разговор, стараясь подражать напыщенному отцовскому тону.

– Вот, что бывает, когда девушки без приглашения вмешиваются в политику. А все благодаря так называемым наставникам типа Мэри Стоп.

– Заткнись, Перси! – Маргарет пихнула его локтем в бок.

Официант собирал тарелки с супом, к которому никто из них не притронулся. Все молчали. «Итак, она это сделала, – подумала Маргарет. – У нее хватило мужества выступить открыто. Посмотрим, что будет дальше».

Маргарет видела, что отец находится в трудной ситуации. Очень просто издеваться над Маргарет, которая хотела остаться, чтобы сражаться с фашистами, но с Элизабет справиться гораздо труднее, потому что фактически она его единомышленница.

Однако отцовские сомнения морального толка продолжались недолго, и, когда официант удалился, он сказал:

– Категорически запрещаю. – Отец произнес эти слова решительным голосом, будто одной фразой подытожил весь разговор.

Маргарет взглянула на сестру. Что она ответит? Он даже не стал спорить, сразу запретил.

С удивительной мягкостью в голосе Элизабет продолжила.

– Папочка, дорогой, боюсь, запрещать ты мне больше ничего не можешь. Я совершеннолетняя и могу делать то, что захочу.

– Нет, сейчас ты на моем иждивении.

– Что ж, могу обойтись и без твоей поддержки. В конце концов, у меня есть немного своих денег.

Отец залпом выпил свой рейнвейн.

– Послушай, хватит разговаривать, запрещаю и точка.

Слова прозвучали как-то неубедительно. Маргарет начала думать, что Элизабет понемногу одерживает победу. Она, впрочем, не знала, радоваться ей, что Элси утрет нос отцу, или, наоборот, переживать, что сестра станет нацисткой.

Им подали камбалу под майонезом. Впрочем, ел только Перси.

Элизабет выглядела бледной: она, несомненно, боялась, но лицо ничего, смелое. Маргарет не могла не восхищаться ее силой духа, хотя целей совершенно не одобряла.

– Не пойму. Если ты не собираешься в Америку, зачем ты вообще полезла в поезд? – спросил брат.

– Я заказала себе билет на пароход, который отправляется из Саутгемптона.

– Ты не можешь отсюда добраться до Берлина, – сказал, торжествуя, отец. – Англия и Германия находятся в состоянии войны.

Маргарет ужаснулась. Конечно, он прав. Неужели Элизабет раньше не подумала об этом? Теперь весь план может сорваться.

Элизабет осталась невозмутимой.

– Я сначала поплыву в Лиссабон. Деньги в португальский банк уже переведены, номер в отеле заказан.

– Ну ты и бестия! – воскликнул отец в сердцах. Слова прозвучали громко, мужчина за соседним столиком даже оглянулся.

А сестра продолжала, все так же спокойно.

– Так вот, из Португалии я отправлюсь в Германию.

– Ясно. Что потом? – спросила мать.

– Мамочка, ты же знаешь, в Берлине у меня друзья.

Мать вздохнула.

– Боже, ты, кажется, все просчитала. – Она выглядела очень печальной, и Маргарет поняла: мама почти смирилась с тем, что Элизабет их покинет.

– Нет, не все! – взревел отец. – У меня тоже в Берлине есть друзья. – Несколько человек за соседними столиками обернулись.

– Тихо, дорогой. Мы тебя прекрасно слышим. – Мать занервничала.

Отец немного сбавил тон.

– Я попрошу своих друзей немедленно отправить тебя обратно, как только ты пересечешь германскую границу.

Маргарет так испугалась, что даже всплеснула руками. Точно, отец вполне может это сделать, тогда никто ничем не поможет. Неужели попытка побега у Элси закончится тем, что какой-нибудь неприметный человечек из паспортного контроля отрицательно махнет головой и закроет ей въезд в страну.

– Они не сделают этого, папа.

– Посмотрим, – ответил отец, но Маргарет показалось, что в его голосе нет прежней уверенности.

– Наоборот, они будут приветствовать мой приезд. – Элизабет говорила медленно, и это придавало ее словам еще больше убедительности.

– Они объявят всему миру, что я сбежала из Англии только с одной целью – сражаться вместе с наци, – точно так же, как английские газеты раздувают каждый случай бегства немецкого еврея.

– Надеюсь, они не станут ничего выяснять насчет бабули Фишбейн, – отреагировал Перси.

Элизабет была готова к любому удару со стороны отца, но ехидная шутка брата достигла своей цели, прошив ее броню.

– Заткнись, негодный мальчишка, тебе же сказали! – Она не выдержала и разрыдалась.

Официант опять убрал тарелки с нетронутой едой. Он принес им котлеты из ягнятины с овощами, налил вина. Мать отпила глоток – явный признак того, что она расстроена.

Отец приступил к еде, яростно орудуя ножом и вилкой и с остервенением пережевывая мясо. Маргарет внимательно изучала его лицо и с удивлением обнаружила на нем отчетливые следы замешательства под маской ярости и раздражения. Странно видеть его растерянным, обычно, с каждой семейной схваткой он становился только надменнее и высокомернее. Продолжая наблюдать за его лицом, она внезапно поняла, что весь отцовский мир представлений и надежд сейчас рушится. Война означала конец его надеждам. Он хотел, чтобы под его руководством британцы сделали фашизм своим знаменем, но вместо этого они объявили войну нацистам и их идеям, а отца выслали из страны.

Сказать по правде, его лозунги отвергли еще в середине тридцатых, но до последнего времени он предпочитал этого не замечать, надеясь, что в трудное время о нем вспомнят и к нему обратятся. Наверное, поэтому он и стал таким несносным – из-за того, что пребывал в мире иллюзий. Его мечта превратилась в маниакальную идею, уверенность сменилась чрезмерной самонадеянностью. Мечтая стать английским диктатором, он превратился в настоящего семейного тирана, запугивая своих детей. Но отец больше не может игнорировать очевидное. Они покидают родной дом и вряд ли когда-нибудь смогут вернуться.

И вот в такой момент, когда все его политические амбиции имечты, по сути, обратились в прах, он столкнулся с бунтом со стороны собственных детей. В самом деле, Перси притворяется, что он еврей, Маргарет просто пыталась сбежать. Сейчас его предает последнее чадо, на которое он где-то даже рассчитывал, – Элизабет.

Маргарет всегда думала, что больше всего на свете ей хочется увидеть поражение отца, понаблюдать за его фиаско. Сейчас она были не уверена. Она привыкла бороться с его деспотизмом, по неизвестность еще хуже, она пугает. Вот так, видимо, и народ, свергая монархию, с тревогой думает о будущем.

Она попыталась что-нибудь съесть, но не смогла проглотить ни куска. Размазав помидор по тарелке, Маргарет отложила вилку в сторону.

– Элси, а может, у тебя парень в Берлине?

– Нет.

Маргарет верила сестре, но все равно, вопрос не был случайным. Она знала, что образ Великой Германии имел для сестры не только идеологический аспект. Элизабет приходила в полный восторг при виде высоких арийцев, подтянутых блондинов-военных, говорящих по-немецки. Они маршировали по экранам кинотеатров в отутюженной форме и блестящих сапогах. Конечно, в сытом лондонском аристократическом обществе Элизабет не на что рассчитывать. Она всегда останется здесь обычной простоватой девушкой из довольно странной семьи. Но в Берлине все будет по-другому. Там она произведет фурор. Дочь английского аристократа, отец – один из первых британских фашистов, чужестранка, которой пришлись по вкусу нацистские идеи. Бегство из враждебной страны в самом начале войны сделает ее популярной, ее будут буквально носить на руках. Возможно, она полюбит какого-нибудь молодого офицера или молодого партийного деятеля, они поженятся, нарожают детей, которые будут говорить по-немецки.

– То, что ты собираешься сделать, дорогая, очень опасно, – заметила мать. – Пойми, мы с отцом волнуемся только о твоем благополучии.

Маргарет подумала: а так ли это на самом деле? Мама, несомненно, беспокоится. Но отец? Его же волнует только любое проявление неповиновения. Хотя, возможно, под маской гнева скрывается остаток чувства к родной дочери, ведь не всегда же он был таким. Маргарет вспомнила те редкие моменты, когда он бывал добрым и веселым. Как давно это было! От таких мыслей она загрустила.

– Знаю, что опасно. Но в этой войне на карту поставлено мое будущее. Я не хочу, чтобы миром правили ростовщики-евреи и грязные замшелые коммунисты.

– Глупость! – выпалила Маргарет, не сдержавшись, но никто ее не слушал.

– Тогда поедем с нами. Америка – хорошая страна.

– Как ты можешь так говорить? На Уолл-Стрит ведь правят одни евреи!

– Поверь, это преувеличение, – ответила мама, стараясь не смотреть на отца. – Конечно, в американском бизнесе есть евреи и всякие сомнительные личности, но порядочных людей там куда больше. Вспомни, твой собственный дедушка был владельцем банка.

– Невероятно, мы поднялись от уличных точильщиков до банкиров, причем всего за два поколения, – съехидничал Перси. Но на него даже не обратили внимания.

– Дорогая, мне близки твои идеи, ты знаешь, но верить – еще не значит, что нужно сражаться и гибнуть. Никакая идея не стоит этого.

Маргарет была потрясена. Мать утверждает, что нацистская идея не стоит того, чтобы за нее умирали, а ведь для отца такое заявление кощунственно. Никогда раньше мама не позволяла себе ничего подобного. Казалось, Элизабет тоже удивлена. Обе сестры взглянули на отца. Он немного покраснел, что-то недовольно ворча себе под нос, и все, никакого взрыва не последовало. Вот это и было самое странное.

Подали кофе. Маргарет выглянула в окно, поезд подъезжал к окраинам Саутгемптона. Через несколько минут они будут на вокзале. Неужели у Элизабет получится?

Поезд замедлил ход.

Элизабет обратилась к официанту.

– Я выхожу на вокзале. Вы не могли бы принести мои вещи из соседнего вагона?

– Конечно, мадмуазель.

Разные маленькие строения из красного кирпича проплывали за окнами, похожие на стройные шеренги солдат. Маргарет наблюдала за отцом. Он молчал, но лицо напоминало воздушный шар, который вот-вот лопнет. Мать положила руку ему на колено.

– Пожалуйста, дорогой, давай обойдемся без скандала, мы не одни.

Отец не отвечал.

Поезд подошел к вокзалу.

Элизабет, сидевшая у окна, встала. Она встретилась взглядом с сестрой. Маргарет и Перси привстали, чтобы пропустить ее к выходу. Потом опять сели.

Отец грозно поднялся.

Окружающие пассажиры, почувствовав напряжение, уставились в маленькое расписание, висевшее в коридоре. Поезд остановился. Отец и дочь стояли в проходе, глядя друг на друга.

И опять Маргарет удивилась, как правильно сестра выбрала момент. При людях отец вряд ли прибегнет к силе. Если даже попытается, ему помешают пассажиры. И все-таки она боялась.

Лицо отца пылало, глаза вылезали из орбит, он тяжело, шумно дышал. Элизабет явно трясло, но губы были плотно сжаты.

– Если ты сейчас сойдешь с поезда, не смей больше никогда показываться мне на глаза! – сказал отец.

– Папа, не надо! – крикнула Маргарет, но было уже поздно, сказанного не воротишь.

Мать начала всхлипывать. Элизабет стойко перенесла удар.

– Тогда прощай, – выдавила она.

Маргарет встала, обняла сестру.

– Удачи тебе, – прошептала она ой на ухо.

– И тебе тоже.

Элси чмокнула брата, затем, наклонившись через стол, поцеловала маму в ее мокрое от слез лицо. Потом она снова взглянула на отца, голос задрожал.

– Может, мы хотя бы пожмем друг другу руки, перед тем как расстаться?

Его лицо осталось непримиримым, на нем были только гнев и ненависть.

– У меня нет больше дочери, она мертва.

Мать зарыдала.

Все в вагоне притихли, как будто каждый понимал, что семейная драма достигла своего апогея. Элизабет повернулась и пошла к выходу.

Маргарет очень хотелось бы схватить отца за ворот рубашки и трясти, трясти до тех пор, пока она не услышит скрежет его зубов. Во всем виновато его глупое упрямство. Почему он не мог хоть раз уступить? В конце концов, Элизабет взрослая, она вправе поступать так, как ей заблагорассудится, и не обязана до конца жизни выполнять волю родителей. Отец не имел права запрещать. В своей ярости он расколол семью, они никогда уже не будут вместе. В это мгновение Маргарет его ненавидела. Когда он стоял рядом с ней, рассерженный и возмущенный, ей захотелось крикнуть ему в лицо, какой он глупый, несправедливый, вздорный, но, как всегда в таких случаях, она закусила губу и промолчала.

За окном вагона по платформе медленно шла сестра, с плоским красным чемоданом в руке. Она посмотрела на них, на людей, еще миг назад бывших ее семьей, улыбнулась сквозь слезы и еле заметно прощально махнула рукой. Мама опять заплакала. Перси и Маргарет замахали вслед. Отец отвернулся. Потом Элизабет скрылась из виду.

Отец сел, и Маргарет тоже.

Прогудел гудок паровоза, и поезд тронулся.

Они снова увидели Элизабет, на этот раз в конце перрона. Она провожала глазами медленно уходящий поезд. Сейчас сестра уже не улыбалась и не махала рукой, лицо выглядело печальным, даже мрачным.

Поезд набирал скорость, и вскоре вокзал остался позади.

– Замечательная штука семейная жизнь, – глубокомысленно произнес Перси, и, хотя слова прозвучали с определенной долей сарказма, это была не шутка, скорее горький юмор.

«Увижу ли я ее еще когда-нибудь?» – подумала Маргарет.

Мама вытирала глаза маленьким льняным платочком, но слезы все лились из ее глаз. Она очень редко бывала такой. Маргарет вообще не помнила, чтобы она когда-нибудь плакала. У Перси тоже подавленный вид. Маргарет страшно переживала, что сестра так по-дурацки увлеклась глупыми и ненавистными нацистскими идеями, но в то же время она не могла не испытывать некоторого восторга. А как же? У Элизабет получилось! Она выиграла битву с отцом, сумела настоять на своем. Выступила открыто, победила и ушла в самостоятельную жизнь. «Коли Элизабет смогла, может, и мне удастся», – думала Маргарет.

Повеяло запахом моря. Поезд подъезжал к докам. Вот за окном показались сараи, краны, контейнеры, суда. Несмотря на боль от печального прощания с сестрой, Маргарет почувствовала, что с нетерпением ждет предстоящего романтического путешествия.

Поезд остановился напротив большого здания, на котором крупными буквами выведено: компания «Империал». Это было ультрасовременное сооружение, чем-то похожее на корабль. Без выступов, углы сглажены, на верхнем этаже – широкая веранда, словно палуба, вокруг белые перила.

Вместе с другими пассажирами Оксенфорды взяли каждый свой ручной багаж и вышли из вагона. Пока чемоданы и остальной багаж загружали в самолет, они прошли в здание, чтобы выполнить последние формальности.

Маргарет почувствовала, что у нее кружится голова. Все происходило слишком быстро. Совсем недавно она покинула родной дом, началась война, навсегда ушла сестра, а сейчас предстоит сесть в самолет и лететь в Америку. Она хотела бы, чтобы стрелки часов остановились на какое-то время, чтобы можно было отдышаться, переварить происходящие события.

Отец объяснил служащим, что один билет лишний, потому что Элизабет не полетит.

– Ничего, – ответили ему, – это даже кстати, здесь есть один человек, который как раз ждет свободного билета.

Маргарет заметила в углу профессора Хартманна. Он стоял, курил сигарету, нервно оглядываясь по сторонам. Казалось, он напряжен до предела, что-то его сильно беспокоит. «Да, довели человека, ничего себе, – подумала она, – и все такие люди, как сестра. Фашисты своей охотой превратили его в загнанного зверя. Во всяком случае, его нельзя винить за то, что он так торопится покинуть Европу».

Из зала ожидания самолет не был виден, так что Перси пошел поискать место поудобнее. Он вскоре вернулся, чтобы сообщить свежую информацию.

– Вылет в два часа, по расписанию. (При этих словах Маргарет задрожала.) До первой посадки полтора часа лета. Садимся в Фойнесе. Ирландия, как и Британия, сейчас на летнем времени, так что мы прилетим туда в половине четвертого. Час стоим, заправляемся, затем берем курс на Канаду. Из Ирландии вылетаем в полпятого.

Маргарет заметила в зале ожидания новые лица, которых не было в поезде. Некоторые пассажиры добирались до Саутгемптона своим ходом – возможно, они приехали сегодня утром или же ночевали в местном отеле. Ее размышления прервал шум подъехавшей машины, из которой вышла необычайно красивая женщина – блондинка лет тридцати в изящном шелковом платье, кремовом в оранжевый горошек. Ее сопровождал улыбающийся мужчина с ничем не примечательным лицом, в кашемировом блейзере. Все уставились на них: они выглядели такими молодыми и счастливыми, точь-в-точь влюбленная парочка.

Через несколько минут объявили посадку.

Пассажиры миновали центральные ворота «Империала» и вышли прямо на причал, туда, где был пришвартован клипер. Самолет-амфибия слегка качался на легкой волне, солнце блестело на серебряном корпусе.

– Какой огромный воздушный корабль!

Маргарет в жизни не видела даже вдвое меньших. Клипер был высотою с дом, длиною в два теннисных корта. Спереди, на массивном фюзеляже с китообразным носом, светится звездно-полосатый американский флаг. Высоко на корпусе – крылья, в них встроены четыре мощных на вид двигателя, пропеллеры шириной футов в пятнадцать.

Как такая штука может летать?

– Он легкий? – спросила Маргарет.

– Сорок одна тонна, – услужливо подсказал Перси. – Все равно что целый дом поднять в воздух.

Они подошли к тому месту, где заканчивался причал. Дальше к плавучему доку вел трап. Мать пошла первой, цепко схватившись за перила, ее слегка шатало, но она ловко пробиралась вперед, словно молоденькая девушка. Отец нес вещи – свои и ее. Мать никогда ничего не носила, это была одна из ее домашних слабостей, к которой все в семье привыкли.

С плавучего дока перебросили маленькие сходни дальше – на короткое вспомогательное крыло, наполовину скрытое под водой.

– Гидростабилизатор, – авторитетно заявил Перси. – Известный также под названием «морское крыло». Благодаря ему самолет устойчиво держится на водной поверхности. Плоскость крыла была слегка изогнута, и Маргарет боялась, что она соскользнет в воду, но все прошло нормально. И вот она уже стоит внизу, а над ней нависает могучее крыло. Ей хотелось бы привстать и потрогать лопасть одного из огромных пропеллеров, но до него, увы, не дотянуться.

На фюзеляже находился небольшой люк – прямо под словом АМЕРИКЭН на табличке «ПАН АМЕРИКЭН ЭЙРУЭЙЗ». Маргарет, слегка пригнув голову, вошла внутрь.

Вниз вели три ступеньки.

Она очутилась в помещении не больше двенадцати квадратных метров, на полу мягкий терракотовый ковер, бежевые стены, темно-синие кресла, веселый, со звездочками, рисунок на обивке. На потолке красивые плафоны, по бокам довольно большие квадратные окошки со шторками. Стены и потолок прямые, несмотря на закругленный фюзеляж. В целом такое впечатление, что входишь в дом, а не садишься в самолет.

Из помещения вели два выхода. Один назад, к хвостовой части, некоторые пассажиры сразу направились именно туда. Маргарет посмотрела в этом направлении и увидела ряд великолепных маленьких отсеков, обставленных по высшему классу, в мягких зелено-коричневых тонах. Но Оксенфорды сидели впереди. К ним подошел молодой коренастый немного полноватый стюард в белом кителе и представился. Парня звали Никки, он повел их в противоположную сторону.

Они очутились в соседнем помещении: оно было чуть меньше первого и отделано в других тонах: бирюзовый ковер, бледно-зеленые стены, мебель с бежевой обивкой. Направо от Маргарет стояли два широких трехместных дивана, один напротив другого, между ними, под окном, маленький столик. Налево, с противоположной стороны прохода, еще пара диванов, но уже поменьше, на двоих.

Никки подвел их к большим диванам справа. Отец и мама сели у окна, Маргарет и Перси уселись напротив друг друга, ближе к проходу. Свободными оставались два средних места и все купе слева. Маргарет стала гадать, кто окажется их попутчиками. Хорошо бы, красивая женщина, у которой платье в горошек. Или Лулу Белл, особенно если она продолжит разговор о бабуле Фишбейн. Но лучше всего подошел бы Карл Хартманн.

Она чувствовала, как самолет качается на волне. Колебания вверх-вниз, впрочем, незначительные, сразу понятно, что находишься на воде. Клипер напоминал волшебный ковер-самолет. Невозможно представить, как двигатели приводят в движение огромную машину, гораздо проще предположить, что она парит в воздухе и пробивается через облака благодаря какому-то древнему волшебному заклинанию. Перси встал.

– Пойду, пройдусь.

– Сиди здесь, – строго приказал отец. – Если ты будешь бегать, то можешь помешать остальным пассажирам.

Мальчик послушно вернулся на место. Авторитет отца был поколеблен, но еще не разрушен.

Мама открыла косметичку и стала припудривать лицо. Она перестала плакать и, судя по всему, успокоилась.

Вдруг совсем близко Маргарет услышала голос с американским акцентом.

– Я, пожалуй, сяду по ходу.

Она подняла голову. Стюард Никки привел в соседнее купе какого-то мужчину. Маргарет не видела, кто это, потому что человек стоял к ней спиной. Она заметила лишь светлые волосы и синий костюм.

– Хорошо, тогда займите место на диване напротив, мистер Ванденпост.

Мужчина повернулся. Маргарет с любопытством посмотрела на него, их глаза встретились.

К своему изумлению, она его сразу узнала.

Он не был американцем, и его звали отнюдь не мистер Ванденпост.

Голубые глаза смотрели выразительно, словно подавая ей какой-то сигнал, но знак был подан слишком поздно.

– Боже, – воскликнула она довольно громко, – Гарри Маркс, какая встреча!

Глава 7

Надо признать, в такие моменты Гарри Маркс показывал настоящий класс. Выпущенный под залог, путешествуя по подложному паспорту, взяв чужое имя, притворяясь американцем, он был на грани провала, когда случайно натолкнулся на девушку, которая хорошо знала, что Гарри вор, и слышала, как он ловко имитирует разные акценты. Вдобавок ко всему она вслух произнесла подлинные имя и фамилию.

На какое-то короткое мгновение его охватила паника.

Перед глазами тут же предстала картина всего того, от чего он бежал и что теперь неминуемо ждало его впереди: суд, тюрьма, фронт, жалкое прозябание рядовым в английских окопах.

Но он быстро вспомнил про удачу, которая не раз выручала его, и улыбнулся.

Девушка смотрела на него широко раскрытыми глазами. Главное – не спешить, не смущаться. Как бишь ее зовут? А, ясно, Маргарет. А полностью – леди Маргарет Оксенфорд.

Она не спускала с него глаз, пораженная, не в состоянии вымолвить ни слова, а он медлил, выжидал момент, обдумывая, как лучше начать. Наконец Гарри почувствовал знакомое вдохновение.

– Немного ошиблись. Правильнее будет Гарри Ванденпост. Готов поспорить, что у меня память понадежнее. Вы ведь Маргарет Оксенфорд, не так ли? Как поживаете?

– Прекрасно поживаю, – ответила она изумленно.

Гарри понял, что девушка явно смущена, поэтому будет нетрудно овладеть ситуацией, а остальное дело техники. Ну, двум смертям не бывать, а одной не миновать. Он вытянул вперед руку, будто намереваясь поздороваться, в ответ она протянула свою... И тут он поступил необычным образом. В последний момент Гарри не стал здороваться за руку, а отвесил галантный поклон в старом стиле и, когда его голова приблизилась к ее уху, тихо прошептал:

– Запомни, в полиции мы не встречались.

Затем он выпрямился и посмотрел ей прямо в глаза. Они были большие, темно-зеленые и очень красивые.

На пару секунд она застыла, но румянец быстро сошел с ее щек, Маргарет усмехнулась. Она поняла, что от нее требуется, и была даже несколько заинтригована той маленькой игрой, которую ей предложили.

– Конечно, как я могла ошибиться, разумеется, Гарри Ванденпост.

У него отлегло от сердца. «Черт побери, а ведь я самый удачливый человек на земле», – подумал он.

С театральной серьезностью, словно рассердившись за свою забывчивость, она спросила:

– Кстати, а где мы встречались?

Теперь уже Гарри играл как по нотам.

– Может быть, на балу у Пиппы Мэтчингэм?

– Нет, я там не была.

Он почувствовал, что за ними наблюдают. Ничего, трудность лишь в том, что он почти ничего не знает о Маргарет. Постоянно ли она живет в Лондоне или у них загородный дом? Чем занимается? Может быть, охотится, стреляет из ружья, посещает благотворительные вечера, участвует в женском движении? А может, сидит дома, рисует акварели или ставит сельскохозяйственные опыты на ферме отца? Он решил, что не ошибется, если назовет что-нибудь такое, что обычно привлекает уйму народу.

– Тогда, бьюсь об заклад, мы встречались на скачках в Эскоте.

– Правильно, там.

Он удовлетворенно улыбнулся. Ну вот, полдела сделано. К тому же у него появился союзник.

– Но, кажется, вы не знакомы с моей семьей. Мама, хочу представить тебе мистера Ванденпоста из...

– Пенсильвании. – Гарри брякнул первое, что пришло на ум, однако тут же пожалел о своем неосторожном ответе. Он понятия не имел, где эта чертова Пенсильвания.

– Вот, знакомьтесь: моя мама, леди Оксенфорд, мой отец, барон Оксенфорд, а это брат, лорд Айли.

Гарри, конечно же, слышал обо всех: известная семейка. Он поздоровался с каждым по отдельности, вел себя раскованно, по-приятельски, улыбаясь широкой белозубой улыбкой, – пусть Оксенфорды не сомневаются, что он истинный американец.

Лорда Оксенфорда Гарри представлял себе именно таким: старый, вредный, объевшийся фашист в коричневом твидовом костюме в обтяжку. Надо же, находится в помещении, а не снял свою коричневую фетровую шляпу. Гарри переключил внимание на леди Оксенфорд.

– Я так рад познакомиться с вами, мадам. Я интересуюсь старинными драгоценностями и слышал, что у вас одна из самых лучших коллекций в мире.

– Ну, вы мне льстите, молодой человек. Хотя, не скрою, драгоценности – моя слабость.

Он с ужасом услышал ее американский акцент. В голове в одно мгновение промелькнуло все, что он читал об этой семье в светской хронике. Ничего, Гарри всегда считал, что она англичанка. Впрочем, был один слух. Поговаривали, что барон, как и многие другие аристократы, владельцы крупных землевладений, почти обанкротился после первой мировой войны, когда цены на сельскохозяйственную продукцию резко упали. Некоторые даже продали свои земли и переехали жить в Ниццу или Флоренцию, где на вырученные деньги могли прекрасно существовать. Но Олджернон Оксенфорд поступил иначе: он просто взял и женился на дочери крупного американского банкира. Ее деньги не только спасли семью от разорения, но и позволили им жить достойно, как жили их предки.

Что ж, выходит, Гарри в течение следующих тридцати часов нужно будет дурачить настоящую американку, причем делать это очень тонко, так, чтобы она ничего не заподозрила.

Он решил, что первым делом следует ее очаровать. Женщина среднего возраста вряд ли может быть равнодушна к комплиментам, особенно если их говорит приятный молодой человек привлекательной наружности. Он пригляделся к брошке, приколотой к лацкану ее темно-оранжевого костюма. Брошь казалась волшебной: выполненная в виде яркой многоцветной бабочки, опустившейся на лепесток дикой розы – кругом изумруды, сапфиры, рубины, бриллианты. «Неужели это сделано рукой человека?» – подумал Гарри. Про себя он решил, что ее сделали во Франции, приблизительно в 1880 году. Он попытался угадать фамилию мастера.

– Скажите, это случайно не Оскар Массэн?

– Совершенно правильно.

– Прекрасная работа. Просто не нахожу слов. Кажется, что бабочка сейчас вспорхнет и полетит.

– А вы, я вижу, ценитель...

– Ценитель всего прекрасного, мадам, и ваш покорный слуга.

«Она и сейчас, через столько лет, выглядит прекрасно», – думал Гарри. Он понимал, почему чванливый Оксенфорд женился на ней, гораздо труднее понять, почему и за что она его полюбила. Хотя, кто знает, двадцать лет назад он мог выглядеть и по-другому.

– Мне кажется, я смутно припоминаю неких Ванденпостов из Филадельфии.

«Боже, этого еще не хватало, – в отчаянии подумал Гарри. Не хватало только, чтобы она его расколола!»

– Знаете, мы ведь с вами земляки. До замужества моя девичья фамилия была Гленкарри. Там, в Стэмфорде, штат Коннектикут, живут мои родственники.

– Что вы говорите? Мир тесен. – Гарри притворился, что поражен услышанным. На самом деле он усиленно соображал насчет Филадельфии. Что он им сказал, что он родом из Филадельфии или Пенсильвании? Черт, эти американские названия так похожи, не запомнишь. И звучат странно. Филадельфия, Пенсильвания, Стэмфорд, Коннектикут. А, ясно. Второе название, видимо, штат. Действительно, когда американцев спрашивают, откуда они родом, они дают полный ответ, например, Хьюстон, штат Техас, или Сан-Франциско, штат Калифорния.

Подошел мальчишка.

– Меня зовут Перси.

– Отличное имя. А меня называй Гарри. – Он обрадовался, что беседу неожиданно прервали, в любом случае, разговор принимал чересчур опасный характер. Итак, что известно о мальчишке? Немного. Только то, что он носит титул лорда Айли. Смотри какой гусь. У них, у аристократов, все предопределено заранее, с рождения, вот и этот отпрыск когда-нибудь после смерти папаши станет бароном Оксенфордом. Странные люди, в наше время они так гордятся своими смешными глупыми титулами. Гарри вспомнил, как его однажды познакомили с одним малолетним чадом «из благородных», так сказать. Так тот тоже – от горшка три вершка – а нос, однако, задирает. Впрочем, Перси вроде бы ничего, не из таких. Надо же, сразу дал понять, чтобы к нему обращались по-простому, без церемоний.

Гарри сел. Он сидел по ходу и оказался почти рядом с Маргарет, друг от друга их отделял лишь узкий проход, и он мог тихо разговаривать с ней, так что другие не слышали. В самолете было тихо, как в церкви перед мессой. Предстоящий перелет черев океан и гигантская машина с крыльями, качающаяся на воде, внушали пассажирам благоговейный трепет.

Он попытался расслабиться. Все равно, весь полет он так или иначе будет в напряжении. Самое опасное – Маргарет знает, кто он на самом деле. Пока она вроде его союзник. Но кто поручится, что ей не надоест игра и она не предаст, да и случайно может проговориться. Нет, надо сидеть тихо как мышка и отводить любые подозрения. Он сможет пройти в Штатах иммиграционный контроль, только если американцы но будут задавать лишних вопросов, но если их что-то насторожит и они решат проверить его как следует, тогда быстро обнаружится, что он прибыл по фальшивому документу, украл чужой паспорт и все, конец, финита ля комедия.

Привели еще одного пассажира и усадили напротив него. Это был высокий мужчина в котелке и сером костюме, который, вероятно, был когда-то хорош, но сейчас изрядно поизносился. Что-то в его наружности и во всем облике заставило Гарри обратить на мужчину особое внимание. Не спеша незнакомец снял плащ и плотно уселся на диван. На нем были прочные грубые черные ботинки, хотя и не новые, они были начищены до блеска, толстые шерстяные носки, а под двубортным пиджаком бордовая жилетка. Темно-синий галстук блестел так, будто по нему лет десять, день за днем, в одном и том же месте проходились утюгом.

Если бы не такая высокая цена билета на клипер, Гарри мог бы поклясться, что перед ним типичный полицейский.

Впрочем, ничего не поделаешь, уже поздно, он не может встать и вылезти из самолета.

Нет, конечно, его никто не остановит, он свободно может идти. Но ведь за билет уплачено девяносто фунтов, целое состояние. Кроме того, уйдут недели на то, чтобы достать билет на другой рейс, а за это время его могут опять арестовать.

Он снова задумался, стоит ли покидать страну. Может быть, проще пуститься в бега, оставаясь на территории Великобритании? Нет, Гарри в очередной раз выкинул эту мысль из головы. Прежде всего, в военное время трудно долго скрываться, ведь повсюду ищут подозрительных, ловят шпионов. Но еще важнее то, что невыносимо быть изгнанником в собственной стране – жить в дешевых гостиницах, менять адреса, избегать любых контактов с полицией, вечно скрываться, быть постоянно в движении.

Конечно, тот человек, что сидит напротив, даже если он и впрямь полицейский, охотится не за ним, иначе он вряд ли сидел бы себе преспокойненько, вытянув ноги и усаживаясь поудобнее, и ждал, пока самолет взмоет в небо и оставит английскую землю. Странно, что он вообще здесь делает? Тоже летит в Штаты? Впрочем, чего думать о чужих проблемах, когда своих полно. Итак, Маргарет. Вот самая большая опасность. Этим надо заняться и немедленно.

Ни о чем не подозревая, она включилась в его игру просто так, ради собственного удовольствия. Жаль, положиться на нее нельзя, но... можно как-то приблизиться к ней, а тогда, кто знает? Если удастся завоевать расположение, может быть, она почувствует какую-то близость к нему, в принципе постороннему человеку. Тогда она будет осторожней и поймет, что любой ее жест, взгляд, одно лишнее слово – и он погиб. Вот над чем надо работать.

Впрочем, эта работенка наверняка будет интересной и даже приятной, ведь Маргарет Оксенфорд отнюдь не простая девушка. Краем глаза он изучал ее лицо. Те же нежные осенние тона, что у матери – темно-рыжие волосы, бархатистая кремовая кожа, несколько веснушек, удивительные глаза изумрудного цвета. Трудно судить о фигуре, когда человек сидит, но сразу можно заметить гладкие колени, стройные икры, изящные маленькие ножки. Поверх красно-коричневого платья она набросила легкий однотонный песочно-серый пиджак. Хотя одежда смотрится явно недешево, все равно пока что не хватает маминого изысканного вкуса, умения одеваться по-своему. Возможно, это проявится позднее, когда Маргарет станет молодой женщиной и будет больше внимания уделять своим нарядам. В ее украшениях ничего интересного: лишь небольшая нитка жемчуга вокруг шеи. Красивые тонкие черты лица, прямой подбородок. Она так непохожа на девчонок, с которыми он обычно встречался. Гарри предпочитал иметь дело с девушками попроще, слабыми, с томным взглядом, – с такими легче заводить роман и добиваться побед. А Маргарет совсем не выглядит слабохарактерном. И все-таки, такое чувство, что он ей немножко нравится, а для начала этого вполне достаточно. Он твердо решил завоевать ее сердце.

Стюард Никки заглянул в купе. Это был маленький, толстенький, изнеженный парень лет двадцати пяти – двадцати семи. «Неудивительно, если со странностями, – подумал Гарри, – стюарды и официанты все чем-то похожи».

Никки вручил ему листок, на котором был отпечатан список пассажиров их рейса и фамилии членов экипажа, обслуживающих полег. Гарри с интересом изучал список. Разумеется, он слышал о бароне Филиппе Гейбоне, крупном деятеле сионистского движения. Следующий пассажир, профессор Карл Хартманн, также был достаточно известен. Он впервые встречал имя княгини Лавинии Базарофф, но моментально представил себе русскую дворянку царских кровей, которая бежала от коммунистов. Любопытно было бы заглянуть в ее чемоданы, вне всякого сомнения, ей удалось вывезти хотя бы часть своего состояния. О Лулу Белл, киноактрисе, он безусловно слышал. Всего какую-нибудь неделю назад Гарри водил Ребекку Моэм-Флинт в кинотеатр «Гомон» на Шафтсбери-авеню, где они смотрели «Шпион в Париже». Лулу, как обычно, играла там главную роль отважной девицы. Ему бы очень хотелось увидеть ее не на экране, а в жизни.

Перси, который со своего места отлично видел то, что делалось сзади, выглянул в соседний отсек.

– Ой, они уже закрыли люк.

Гарри начал слегка нервничать. Впервые он заметил, что самолет качается на воде.

Вдруг раздался далекий гул, как будто где-то идет сражение и слышна канонада. Он бросил беспокойный взгляд в окно. Шум и рокот усиливались – начал вращаться пропеллер. Двигатели пришли в движение – первый, второй, потом третий, четвертый. Хотя звукоизолирующие материалы в обшивке значительно приглушали шум, чувствовалась вибрация от работы мощных двигателей. Как ни старался Гарри отогнать от себя дурные мысли и мрачные предчувствия, он волновался все сильнее.

В окошко иллюминатора он видел, как отдали швартовы. Когда мощные якорные канаты, еще пару секунд назад прочно соединявшие клипер с плавучим доком, бессильно упали в море, словно слабые тонкие веревки, он почувствовал страх перед неизвестностью, которая ждала его в воздухе, там, где нет ни земли, ни моря, ни людей, только тучи, облака и ветер.

Ему было неловко, что он боится. Он хотел, чтобы никто случайно не заметил его состояния, поэтому Гарри развернул газету и уткнулся в нее, откинулся на спинку дивана и скрестил ноги.

Маргарет легонько тронула его за колено. Ей даже не пришлось повышать голос, чтобы быть услышанной, звукоизоляцию сделали действительно на славу. – Мне тоже страшно, – по-детски просто прошептала она.

Гарри закусил губу. «Черт побери, а он думал, что внешне выглядит вполне спокойным и бесстрашным».

Самолет сдвинулся с места. Он судорожно схватился за подлокотник, но тут же заставил себя опустить руку. Конечно, так легко догадаться, что он напуган. Лицо, наверное, белое как мел или газета, которую он только делал вид, что читает.

Она сидела, сомкнув колени, руки сжаты в кулаки, длинные тонкие пальцы побелели. Казалось, ей одновременно и страшно и весело, будто она не в самолете, а в парке, куда отправилась кататься на аттракционе «крутые виражи». Румяные пухлые щечки, широко раскрытые глаза с густыми ресницами, чуть приоткрытый рот придают ей очень сексуальный вид. Гарри поймал себя на мысли о том, что платье и пиджак, вероятно, скрывают жаркое упругое тело, твердые девичьи груди с острыми сосками.

Он окинул взглядом остальных пассажиров. Мужчина напротив, не торопясь, молча пристегивал пояс. Родители Маргарет уставились каждый в свое окно. Леди Оксенфорд выглядела невозмутимо, а ее супруг, напротив, нервно покашливал, явно выказывая признаки напряжения. Юный Перси, казалось, был настолько поглощен происходящим, что с трудом мог усидеть на месте, однако совершенно не выглядел испуганным.

Гарри смотрел в газету, но не мог прочитать ни строчки. В итоге ничего не оставалось, кроме как осторожно ее опустить и тоже выглянуть в иллюминатор. Могучий самолет разворачивался и выруливал от берега. Он видел океанские лайнеры, стоящие в ряд в порту. Они находились уже сравнительно далеко, рядом с ними лишь несколько мелких судов. «Все, теперь мне уже никуда не деться», – подумал Гарри. Волны усиливались по мере того, как клипер выходил все дальше на середину залива. Гарри обычно не чувствовал морской болезни, но он тем не менее чувствовал себя как-то неуютно, когда самолет слегка подбрасывало и затем опускало на волне. Купе выглядело довольно мило, прямо как комната в доме, но качка и слабые толчки напоминали ему, что он плывет в лодке, пусть и летающей, это всего лишь хрупкое суденышко из тонкого алюминия. Наконец самолет выбрался из бухты, замедлил ход и, описав полукруг, повернулся по ветру. Гарри понял, что летчик готовится к взлету. Затем машина замерла на месте, как бы выжидая и слегка покачиваясь на ветру, – как будто гигантское животное или древнее млекопитающее нюхает воздух своим огромным китообразным носом. Хотя это продолжалось только мгновение, для Гарри оно оказалось настоящей мукой, потому что ему очень хотелось вскочить с дивана и заорать, чтобы немедленно остановили моторы и высадили его на берег.

Вдруг раздался ужасный рев, будто внезапно на море, поднялся сильнейший шторм – это заработали на полную мощь все четыре двигателя. У Гарри вырвался невольный крик, но, к счастью, из-за гула никто ничего не услышал. Самолет задрожал, дернулся, словно под напряжением, и буквально через секунду резко «побежал» вперед.

Крылатая машина набирала скорость так же стремительно, как быстроходный катер, даже быстрее. Бурлящая пена оставалась далеко позади за окнами. Клипер уверенно резал волны. Гарри хотел было закрыть глаза, но боялся это сделать. Сердце молотом бухало в груди. Его охватила настоящая паника, он думал только о неминуемой смерти.

А клипер шел все быстрее. Гарри никогда раньше не плыл с такой дьявольской скоростью, любая моторная лодка по сравнению с этим самолетом показалась бы просто игрушкой. «Вот – уже пятьдесят, шестьдесят, семьдесят миль в час, – отсчитывал он. За окнами брызги, почти ничего не видно. Неужели утонем, взорвемся, развалимся?»

Появился новый звук, как в автомобиле, когда едешь по узкой проселочной дороге, покрытой рытвинами. Что это? Гарри был убежден, что случилась какая-то авария и все они сейчас погибнут. Но тут он понял, что самолет начал отрываться от воды и вибрация вызвана как раз тем, что машина подскакивает на волне, как катер, идущий на полном ходу. Это нормально.

Внезапно «рытвины и изгибы» почти перестали ощущаться. Пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь брызги, он заметил, что водная поверхность как бы наклонилась, – Гарри догадался, что нос клипера поднялся вверх, хотя внешне ничего не было заметно. Ему было страшно, немного подташнивало, в горле застрял комок. Характер вибрации опять изменился. Вместо «изгибов» и «рытвин» самолет скакал теперь по верхушкам волн от одной к другой, как плоский камешек, брошенный в море. Двигатели взвыли на более высокой ноте, пропеллеры буквально вспарывали воздух. «Невозможно, – подумал Гарри, – огромная машина не взлетит, так и будет прыгать по волнам, подобно дельфину». Но он тут же понял, что ошибается, самолет уже полностью оторвался от поверхности и летел. Клипер сразу устремился вперед и вверх, вода бурлила внизу. Брызги в иллюминаторе исчезли, видимость заметно улучшилась. Боже, неужели и вправду летим? Как здорово!

Все волнение как рукой сняло, Гарри почувствовал колоссальную радость, будто гора свалилась с плеч. Теперь он мог облегченно вздохнуть, словно нес персональную ответственность за нормальный взлет самолета. Ему хотелось кричать от радости. Он посмотрел вокруг и увидел, что совсем не одинок в своих ощущениях, – пассажиры облегченно улыбались. Проведя рукой по лбу, он понял, что весь взмок. Так, надо привести себя в порядок, пока никто не заметил. Гарри быстро вытащил из кармана чистый белый платок, как бы мимоходом вытер лицо.

Самолет продолжал набирать высоту. Он видел, как внизу за подкрылками растворилось в тумане побережье Англии, потом взглянул вперед и увидел в окошке очертания острова Уайт. Вскоре клипер выровнял курс и шум двигателей уменьшился, стал походить на низкое жужжание.

Стюард Никки появился в отсеке в белом кителе и черном форменном галстуке. Поскольку шум двигателей явно пошел на убыль и приглушенный гул был почти не слышен, он говорил нормальным голосом.

– Не хотите ли коктейль, мистер Ванденпост?

«Очень хочу», – подумал Гарри, но, вспомнив, что он янки, не раздумывая заказал себе двойное виски со льдом.

– И льда, пожалуйста, побольше, – добавил он, утрируя свой американский акцент.

Никки принял заказ у Оксенфордов и исчез за дверью.

Гарри беспокойно постукивал пальцами по обивке дивана. Ковер, звукоизоляция, мягкие сиденья, спокойные тона навевали мысль, что он не на воле, а в какой-то ловушке, пусть золотой, но клетке. Он отстегнул ремень и вышел в проход.

Гарри прошел туда, где исчез стюард. Налево он увидел что-то наподобие камбуза, крошечную кухню, раковины из сверкающей нержавейки. Стюард готовил напитки. Направо дверь с надписью: «Мужская комната». Так, ясно, правда, придется следить за собой и называть подобные заведения на американский манер либо «сортиром», либо, на худей конец, «клозетом». Дальше за туалетом видна винтовая лестница, она, очевидно, ведет наверх к летной палубе. Потом еще один пассажирский отсек, выдержанный в пастельных тонах. Там Гарри, к своему удивлению, заметил отдыхающих членов экипажа. Впрочем, его недоумение длилось недолго, он быстро сообразил, что в таком продолжительном полете, который длится почти тридцать часов, экипаж неизбежно должен быть разбит на смены и вести самолет поочередно, сменяясь и отдыхая.

Он постоял, посмотрел немножко, затем развернулся и пошел в обратную сторону. Миновав камбуз и отсек, где сидели его попутчики, Гарри очутился в помещении, где все они садились в самолет. Далее находились еще три пассажирских отсека, каждый отделан по-особому, например, бирюзовый ковер и бледно-зеленые стены или рыжеватый ковер с бежевыми стенами. Между соседними отсеками обязательно ступенька, учитывая покатый корпус самолета и тот факт, что, чем ближе к хвостовой части, тем больше подъем пола. Проходя вдоль отсеков, где сидели пассажиры, он приветливо улыбался и даже несколько раз небрежно кивнул, словом, старался вести себя, как преуспевающий, знающий себе цену молодой американец.

В четвертом отсеке по одну сторону располагались две маленькие кушетки, а по другую «Дамская косметическая комната» – вне всякого сомнения, еще одно причудливое название туалета. За ней, у стены – лестница, которая ведет наверх и упирается на потолке в люк. В самом конце прохода – дверь. За ней, вероятно, расположена полностью отгороженная от посторонних комната для парочек, отправляющихся в свадебное путешествие, о которой столько писали в прессе. Гарри дернул за ручку – дверь была заперта.

Не спеша повернув обратно, он стал внимательнее рассматривать сидящих пассажиров.

Гарри сразу догадался, что мужчина в дорогом костюме французского покроя наверняка барон Гейбон. Рядом с ним какой-то нервного вида тип, почему-то без носков. Очень странно. Вероятно, это рассеянный профессор Хартманн. На нем ужасный костюм, и выглядит он, без преувеличения сказать, потрепанно.

Он узнал актрису Лулу Белл, но поразился, что смотрится она на все сорок или около того. Надо же, а он считал, что она приблизительно одного возраста со своими героинями – где-то лет девятнадцать-двадцать. Вот уж на ком надето море изысканных дорогих украшений! Подумать только, здесь и золотые сережки прямоугольной формы, и широкие браслеты, и большая хрустальная брошка, вероятно, работы Бушерона.

Он увидел также очаровательную блондинку, которую видел в кафетерии отеля «Юго-Запад». Сейчас она сняла свою соломенную шляпку. У нее голубые глаза и светлая кожа. Она весело смеется, очевидно, над какой-то шуткой, которую отпустил ее спутник. Похоже, женщина влюблена в него, несмотря на его совершенно ординарную внешность. Но женская душа вообще потемки. Может, для них самое главное то, что кому-то удается их рассмешить.

А та старая курица с розовыми бриллиантовыми подвесками от Фаберже, вероятно, княгиня Лавиния. Фу-ты, ну-ты, лицо надутое, на нем застыло выражение такого величайшего презрения, будто герцогиню загнали в стойло.

Сравнительно большое помещение – там, где они садились в самолет, – было пустым. Сейчас же, заметил Гарри, его использовали как общую гостиную. Здесь сидели четыре-пять человек, в том числе, сосед по купе, похожий на полицейского. Мужчины играли в карты, и он внезапно подумал, что это выгодное место для профессионального картежника – в таком рейсе можно выиграть кучу денег.

Он вернулся на свое место как раз вовремя. Стюард уже принес ему скотч.

– По-моему, самолет полупустой, пассажиров немного.

Никки отрицательно покачал головой.

– Нет, полный комплект.

Гарри оглянулся вокруг, стремясь найти подтверждение своим словам.

– Как же так? Только в нашем отсеке четыре свободных места, в остальных то же самое.

– Правильно. В каждом отсеке десять сидячих мест, но спальных получается лишь четыре. Вы сами все увидите, когда начнут раскладывать кушетки после ужина. А пока не буду вам мешать.

Гарри потягивал виски. «Странно, – думал он, – этот стюард такой вежливый, обходительный, но ни в коей мере не подобострастный, но то, что официант в ресторане лондонского отеля. Интересно, может, в Америке и официанты другие? Вот так и надо жить, без предрассудков». Когда Гарри только начинал близко знакомиться с высшим обществом английской столицы, он терпеть не мог, когда ему то и дело отвешивали дурацкие поклоны, уступали дорогу и постоянно называли «сэр». Он находил это даже унизительным для людей.

Рядом сидела Маргарет Оксенфорд. Пора было продолжить общение. Она держала в руке бокал шампанского и листала какой-то журнал. У него был большой опыт общения с девушками ее возраста и примерно такого же социального положения, поэтому завязать разговор было нетрудно.

– Вы живете в Лондоне?

– У нас есть особняк на Итон-сквер, но большую часть года мы проводим за городом, в Беркшире. У отца есть еще охотничий домик в Шотландии.

Маргарет отвечала на вопрос таким тоном, будто находила тему скучной и хотела поскорее сменить ее.

– Вы охотитесь? – Гарри не случайно выбрал охоту, обычно, этот прием действовал почти безошибочно, в аристократических семьях обожают азарт погони за зверем, лай гончих, пронзительные звуки рожков и могут говорить об этом часами.

– Редко. Чаще просто стреляем по мишеням.

– Неужели? Вы умеете обращаться с оружием? – Он был удивлен, потому что всегда считал это не женским занятием.

– Немножко.

– Боже, да у вас наверняка масса поклонников.

Она повернулась к нему и сказала, понизив голос до шепота.

– Послушайте, зачем вы расспрашиваете меня о таких глупостях?

Гарри был явно сбит с толку, несколько секунд он вообще не знал, что ответить. Дюжинам девчонок он задавал подобные вопросы, и ни одна из них не реагировала таким образом.

– А что, они, правда, кажутся вам глупыми?

– Разумеется. Вам ведь абсолютно все равно, где я живу, охочусь я или нет.

– Постойте, но в обществе, встречаясь, частенько говорят об этом.

– Вы сейчас не в обществе, а в самолете, – резко сказала Маргарет.

– Гром и молния! – сказал он, как типичный «кокни». – Я тут икру перед вами мечу, а вы, оказывается, тоже терпеть не можете церемоний. Ладно, пардон, учту.

Она засмеялась.

– Вот, теперь гораздо лучше. Я, пожалуй, как-нибудь примирюсь с вашим американским акцентом, если вы пообещаете, что больше не будете задавать дурацких вопросов.

– Голубушка, все, даю слово! – Он снова вошел в роль Гарри Ванденпоста. А она ничего, с характером. Что ж, даже лучше, еще интереснее.

– Как у вас здорово получается изображать американца. Если бы не наша тогдашняя встреча, ни за что бы не догадалась. Полагаю, это все входит в ваш «модус операнди».

Он постоянно смущался, когда слышал латинские выражения.

– Вероятно, вы правы, – ответил Гарри, не имея ни малейшего понятия, что она имеет в виду. Черт, надо перевести беседу в другое русло. Как же все-таки завоевать ее сердце? Ясно одно – флиртовать с ней, как он делал это с другими, не удастся. Может быть, у нее тонкая психика, она интересуется спиритическими сеансами, разной там магией, колдовством? – Вы верите в приведения? – неожиданно спросил Гарри.

– Послушайте, опять вы за свое, вы же обещали. За кого вы вообще меня принимаете? Говорили об одном, а вы вдруг меняете тему.

Нет, с ней, похоже, будет непросто. Таких он еще не встречал.

– А что делать? Я же не понимаю латынь.

– Серьезно?

– Абсолютно. Всякие там ваши «модусы анди» для меня темный лес.

Секунду Маргарет еще дулась, явно не понимая, как это можно не знать основ языкознания. Затем ее лицо просветлело.

– Пользуйтесь, пока я добрая, и запоминайте: «модус операнди» – манера поведения, обычный стиль жизни.

– Жаль, что не вы преподавали у нас в школе, тогда я бы не вырос таким невеждой.

Он совсем не ожидал, что его слова подействуют, но Маргарет внезапно смутилась, покраснела, даже заморгала.

– Ой, простите мою бестактность. Я не хотела вас обидеть, простите, ради бога.

Такой поворот дела удивил его. Странно, обычно аристократы кичатся своим образованием, как будто это их заслуга, что они сумели его получить. Хорошо, что Маргарет не такая. Он добродушно улыбнулся.

– Ерунда.

– Знаете, я очень хорошо вас понимаю, потому что сама не смогла получить должного образования.

– Как это? Что же, у вашего папочки денег не хватило?

– Да нет. Дело в том, что мы с сестрой вообще не ходили в школу.

Гарри был поражен. Даже для лондонских семей со средним достатком считалось зазорным не посылать детей в школу. Это считалось чем-то вроде профилактических бесед в полицейском участке или повестки в суд для дачи показаний. Конечно, в рабочих кварталах жилось нелегко, детям приходилось, порой пропускать школу, если у них вдруг лопались ботинки и приходилось нести их сапожнику. Просто не было другой пары обуви. Но, как только обувь бывала готова, они сразу спешили на занятия. Если что, матери задали бы им такую трепку! Так у рабочих, а здесь все-таки высшее общество.

– Но послушайте, нельзя не ходить в школу – по закону!

– Значит, можно. Мы с сестрой получили домашнее образование. Нас учили гувернантки. Вот почему я не могу поступать сейчас в университет – нет документа об окончании среднего учебного заведения. А мне бы так хотелось учиться в университете, – добавила она грустно.

– Невероятно. Я думал, богатые люди могут позволить себе все, что хотят.

– Только не с моим отцом.

– А как же брат? – Он кивнул в сторону Перси.

– О, с ним все в порядке, он, разумеется, в Итоне, – произнесла она с горечью. – У мальчиков другая судьба.

Гарри на минуту задумался.

– Означает ли это, – сказал он робко, – что вы не согласны с отцом во многих вопросах – в политике, например?

– Совершенно не согласна, – ответила она с каким-то исступлением. – Я по убеждениям социалистка.

«Так, – решил про себя Гарри, – наверное, это и есть ключ».

– Как интересно. А я когда-то состоял в коммунистической партии. – Здесь он не грешил ни на йоту. Гарри получил партийный билет, когда ему исполнилось шестнадцать, и ровно через три недели сдал его обратно. Он ждал ее реакции на это сообщение, перед тем как рассказать подробнее о том, как был «красным».

Она моментально оживилась.

– Да? И почему же вы покинули ее ряды?

По правде сказать, ему до чертиков надоели тогда бесконечные политические митинги, но признаться в этом было бы ошибкой.

– Видите ли, трудно объяснить словами. – Гарри попытался уклониться от ответа, однако сразу понял, что темнить и вилять не удастся, ей это не понравится.

– Странно. Каждый человек, сдавая партийный билет, определенно знает, почему он это делает.

– Хорошо, скажу. Не знаю, поймете ли, но мне показалось тогда, что мое членство слишком напоминает посещение воскресной школы.

Она засмеялась.

– Отлично вас понимаю.

– В любом случае, клянусь, я сделал больше, чем коммунисты, в деле экспроприации экспроприаторов и возвращении награбленных ценностей народу.

– Каким образом?

– С моей помощью в Вест-энде денег убавлялось, а в Ист-энде, наоборот, прибавлялось.

– Хотите сказать, что грабили только богатых?

– Не вижу смысла грабить бедных, у них же нет денег.

Она опять засмеялась.

– Так значит, вы по-прежнему считаете себя защитником обездоленных и угнетенных, вроде Робина Гуда?

Он думал, как ответить. Поверит Маргарет, если он скажет, что грабил богатых, чтобы лучше жили бедные? Она, несомненно, умна, хоть и по-детски наивна. Впрочем, не настолько наивна, чтобы верить всему.

– Ладно, будем откровенны. Я далеко не филантроп, но иногда действительно помогаю людям.

– Странно. – В ее глазах светились интерес и внимание, она была просто восхитительна. – Я знала, что рядом есть люди, такие, как вы. Но и не думала, что буду сидеть и разговаривать с одним из них.

«Только не надо преувеличивать, девушка», – подумал Гарри. С ним уже случалось несколько раз так, что слишком чувствительные девицы входили в раж и думали о нем черт знает что, иногда уподобляя святому, и тем больней было их разочарование потом, когда обнаруживалось, что до идеала ему так же далеко, как до луны.

– Нет-нет, но заблуждайтесь, я совершенно обычный человек, только пот поднялся к вам снизу, из мира, где вы еще никогда не были.

Однако по ее виду он понял, что Маргарет осталась при своем мнении.

Все, хватит, пока достаточно, для одного раза даже много, надо поговорить о чем-то другом.

– Давайте лучше поговорим о более приятных вещах.

– Хорошо. Почему вы летите в Америку?

– Чтобы навсегда избавиться от Ребекки Моэм-Флинт.

Она захихикала.

– Нет, серьезно.

Надо же, какая цепкая, словно терьер, который поймал лису за хвост и не отпускает. Не такого легко будет с ней справиться.

– Если честно, пришлось, чтобы не посадили в тюрьму.

– И что вы станете там делать?

– Подумываю вступить в канадские ВВС. Хотелось бы получить профессию военного летчика.

– Как интересно!

– А вы? Что вас тянет в Америку?

– Ничего, мы просто бежим, – сказала она с отвращением.

– Что это значит?

– Ну вы же знаете, что мой отец фашист.

– Да, читал о нем в газетах.

– Так вот, он боготворит нацистов и не собирается воевать с ними. А потом, отец не может остаться, иначе его посадят.

– Выходит, вы собираетесь жить в США?

– Да. Мамина семья из штата Коннектикут.

– И как долго вы там пробудете?

– Родители собираются оставаться там, по крайней мере, до конца войны, но может случиться и так, что насовсем.

– Однако, насколько я понимаю, вы сами не хотите уезжать?

– Естественно, нет, – твердо сказала она. – Я хотела бы остаться в Англии и сражаться. Фашизм – угроза всему человечеству, сейчас такое время, что нельзя отсиживаться, и я хочу внести свою лепту в борьбу. – Маргарет начала много и с чувством говорить о Гражданской войне в Испании, но Гарри слушал ее вполуха. Его внезапно посетила мысль, от которой захватывало дух и учащенно билось сердце. Ему пришлось сделать усилие, чтобы сохранить нормальное выражение лица.

Черт побери, а ведь когда кто-то бежит из страны в самом начале войны, то наверняка берет с собой все самое ценное.

Естественно. Перед угрозой наступающего противника крестьяне срываются с мест и гонят перед собой скот. Евреи, убегая от нацистов, зашивают в одежду золотые монеты. После революции 1917 года в России в Европу хлынуло немало русских аристократов, вроде княгини Лавинии, так вот, многие вывезли с собой знаменитые пасхальные яйца работы Фаберже.

Лорд Оксенфорд, несомненно, учитывал, что он может не вернуться назад. С другой стороны, британское правительство постаралось сделать все, чтобы во время войны богатые слои населения не могли переводить свои деньги за границу. Оксенфорды знали, что могут навсегда потерять свои ценности в Англии, поэтому, скорее всего, прихватили то, что можно унести с собой.

Разумеется, здорово рискуешь, когда у тебя в багаже драгоценности, да еще целое состояние. Ну, а если разобраться, где риск меньше? Отправить по почте? Нанять курьера? Или вообще оставить дома, чтобы их потом конфисковало правительство, обвинив тебя в измене, разграбили немцы либо «экспроприировала» взбунтовавшаяся «чернь»? Нет, исключается, Оксенфорды, безусловно, взяли с собой фамильные драгоценности.

А самое главное, с ними должен быть знаменитый «Делийский комплект».

От одной этой мысли у Гарри перехватило горло.

«Делийский комплект» по праву считался центром, жемчужиной превосходной коллекции старинных ювелирных украшений, принадлежавших леди Оксенфорд. Он состоял из трех предметов, так называемая тройка: колье, серьги и браслет, усыпанные рубинами, бриллиантами, в золотой оправе. Рубины из Бирмы, большие, с тонкими гранями, великолепного оттенка, просто красавцы. Еще в восемнадцатом веке их привез в Англию генерал Роберт Клайв, воевавший в колониях и прозванный за свои победы «Индийским», оправу делали королевские ювелиры.

По слухам, «Делийский комплект» стоил четверть миллиона фунтов стерлингов – баснословную сумму.

И вот сейчас это сокровище находится где-то рядом, в самолете.

Профессиональные воры редко крадут на пароходе или в воздухе – уж больно ограничен круг подозреваемых. Гарри находился в еще более трудном положении – он изображал из себя американца, путешествовал по фальшивому документу, находился в бегах, напротив него в кресле сидел полицейский. В такой ситуации гоняться за чужими драгоценностями безумие, дело не только опасное, но и, откровенно говоря, почти неосуществимое.

С другой стороны, больше такого шанса не будет. Получить в свои руки такое богатство – значит решить все проблемы. Конечно, за четверть миллиона фунтов комплект не продать, но подешевле, скажем, за двадцать пять тысяч, уйдет моментально. А это все-таки больше ста тысяч долларов.

При мысли о таких деньгах пересохло в горле. Он смог бы жить в достатке до конца своих дней. Да только что думать о деньгах, когда от каждой из этих вещиц просто дух захватывает. Он живо представил, как его пальцы нежно гладят каждый предмет, поднимают, подносят ближе к свету: восхитительная огранка рубинов, чистые, прозрачные как слеза бриллианты, россыпь мелких камней в обрамлении, великолепно подобранный ансамбль, чудо ювелирного искусства, способное любую женщину, даже Золушку, сделать поистине королевой.

Гарри знал, что больше никогда не будет так близко к подобному сокровищу. Никогда.

Надо выкрасть его, несмотря ни на что, решил он. Да, риск огромен, но не нужно забывать, что пока что ему везло.

– Боже мой, вы меня совершенно не слушаете, – обиженно произнесла Маргарет.

Ее слова заставили его очнуться. Он понял, что слишком далеко ушел в мир грез, фантазий и иллюзий. Пора возвращаться на землю.

– Простите, ваш рассказ так увлек меня, что я замечтался.

– Я знаю. И, судя по вашему лицу, вы мечтали о ком-то, кого любите.

Глава 8

Нэнси Линеан в нетерпении ждала, когда же наконец сядет в кабину и новенький желтенький самолетик Мервина Лавси поднимется в воздух. А он тем временем продолжал давать последние указания человеку в твидовом костюме – похоже, это был старший мастер на его фабрике. Из разговора она поняла, что у Мервина неприятности, профсоюз грозит забастовкой.

Когда они закончили, он обратился к Нэнси.

– Понимаете, у меня работают семнадцать инструментальщиков, и, надо же, каждый со своим сдвигом.

– Что вы выпускаете?

– Разные вентиляционные устройства – пропеллеры для вертолетов и самолетов, судовые винты и так далее. Все, где есть лопасти. Однако техническая сторона дела не самое сложное. Меня больше беспокоит человеческий фактор. – Он снисходительно усмехнулся. – Но вам наверняка не интересны все эти проблемы производственных отношений.

– Почему же, как раз наоборот. Я тоже с этим сталкиваюсь, у меня фабрика в Штатах.

Он был совершенно поражен.

– И какая же фабрика?

– Обувная, мы выпускаем в день пять тысяч семьсот пар.

Без сомнения, цифры произвели на него впечатление, но он, очевидно, почувствовал себя немного ущемленным.

– Поздравляю. – В его голосе прозвучали одновременно насмешка и восхищение. Из этого Нэнси сделала вывод, что его дело намного меньше.

– Вообще-то, правильнее было бы сказать, что я бывшая владелица фабрики, – сказала она с оттенком горечи в голосе. – Мой родной брат интригует против меня и пытается без моего ведома продать компанию. Вот, собственно, почему я так спешу перехватить клипер, – при этом она бросила беспокойный взгляд на самолет.

– Обещаю вам, что вы успеете. Моя «бабочка» доставит нас туда за час до вылета.

Она искренне надеялась, что он прав. Механик спрыгнул с лестницы.

– Все готово, мистер Лавси.

Он взглянул на Нэнси.

– Джон, найди ей шлем. Она не может лететь в своей шляпе, голову простудит.

Нэнси поразил его решительный тон. Еще минуту назад они, казалось, мило беседовали, теперь он ведет себя по-хозяйски, занят делом и не проявляет к ней ни малейшего интереса. Нэнси не привыкла к такому отношению со стороны мужчин. Может быть, она не так уж и соблазнительна, так сказать, на любителя, но, во всяком случае, мужики ее всегда замечали, да и характером ее Бог не обидел. Мужчины часто относились к ней покровительственно, но ни один из них не вел себя с ней с таким безразличием, как Лавси. Однако сейчас ей было не до возмущения. Она бы примирилась с гораздо большим недостатком, чем грубость, только бы поскорее добраться до своего негодяя-братца.

И все-таки любопытно, что он там говорил по поводу своей жены? Странно, откровенно признался, что отправляется за ней в погоню. Неудивительно, что женщина сбежала от него. Он, конечно, чертовски привлекательный мужчина, но так занят своими делами, такой равнодушный. Удивительно, как это он пускается в дорогу за женой. Гордый, самонадеянный. Ему должно быть наплевать, найдет другую. Наверное, бедная женщина просто ошиблась, выйдя за него замуж.

Какая она, эта сбежавшая женщина? Красивая? Сексуальная? А может быть, черствая эгоистка? Или, наоборот, робкая, как мышь? Что о ней думать: если удастся догнать клипер, можно будет посмотреть воочию. Механик принес шлем, она не мешкая надела его на голову. А Лавси уже забрался наверх, крикнув в последний момент из кабины:

– Джонни, подсади дамочку, ладно?

Механик оказался куда более вежливым, чем его хозяин. Он даже помог ей надеть пиджак.

– Очень рекомендую, там в небе довольно прохладно, даже когда солнышко светит.

С его помощью она водрузилась на заднее сиденье. Он передал ей чемоданчик, который она сунула в ноги.

И только в тот момент, когда взвыл мотор и бешено закрутился пропеллер, она вдруг с какой-то дрожью в теле поняла, что собирается подняться в воздух с совершенно незнакомым человеком.

Несмотря на хорошее впечатление, которое он производил, Мервин Лавси мог оказаться совершенно бездарным пилотом, не иметь соответствующей подготовки, да и самолет его неизвестно в каком состоянии. Что если он торговец «живым товаром» и намерен продать ее в один из турецких борделей? Нет, для таких дел она теперь стара, но и доверять Лавси особенно не стоит. В конце концов, о нем известно лишь то, что он англичанин, у которого есть самолет.

Нэнси раньше летала раза три, но всегда большими самолетами. В старомодном биплане приходилось лететь впервые. Это все равно что подниматься в воздух в машине с открытым верхом...

Но на раздумья времени не осталось, и Нэнси вжалась в кресло, потому что самолет неожиданно рванул и помчался по узкой взлетной полосе, шум двигателя оглушил ее, ветер ударил в стекло.

Пассажирские авиалайнеры взлетали мягко, этот же рванулся вперед каким-то резким толчком, как пустившаяся в галоп лошадь прыгает через ограждение. Лавси выполнял такой крутой вираж, что Нэнси буквально вцепилась в кресло, ожидая, что в любую минуту может выпасть из кабины, несмотря на пристегнутый ремень безопасности. Боже, есть ли у него вообще документ на вождение самолета?

Маленький самолет быстро набрал высоту, выровнялся и лег на правильный курс. В биплане полет не выглядел таким загадочным и непостижимым, как в большом пассажирском лайнере, никакого сравнения. Здесь ты хорошо видишь крылья, чувствуешь воздушный поток и слышишь рокот единственного моторчика, несущего тебя ввысь, в небеса, впереди кружатся лопасти пропеллера, качает кабину... Словом, это чувство сродни тому, когда держишь туго натянутую веревку, на конце которой без устали борется с ветром молодчина воздушный змей.

Однако не все так романтично, довольно боязно, и ноет живот. В конечном счете, крылья – всего лишь хрупкие куски фанеры, пропеллер может застрять, сломаться или, скажем, отлететь. Ветер может поменять направление и задуть в лицо. В пути возможно что угодно – туман, молния, град.

Но пока такие мрачные прогнозы казались далекими, нереальными, весело светило солнце, и самолет бодро продвигался к Ирландии, оставляя позади милю за милей. Нэнси казалось, что она летит верхом на большой желтой стрекозе. Было одновременно жутко и весело, словно несешься на спине какого-то сказочного животного.

Вскоре скрылись за горизонтом берега «туманного Альбиона». Нэнси расслабилась и даже немного обрадовалась, поскольку они летели уже над водой. Все дальше и дальше на запад, ближе к брату. Где он сейчас? Питер вскоре поднимется на борт американского клипера. Он, наверное, несказанно счастлив, что так обошел, обставил свою умненькую сестру. Но его триумф преждевременен, цыплят по осени считают. И, если она предстанет перед ним в Фойнесе, брата хватит удар. Нэнси хотелось поскорее увидеть выражение его лица.

Впереди у нее борьба, даже если она догонит Питера. Его не победишь так просто, появившись на заседании Совета. Ей придется убедить тетю Тилли и Дэнни Рили не продавать свои акции и не ввязываться ни в какие авантюры.

Она хотела открыть всем глаза на Питера, рассказать, как он подло лгал и плел заговор против родной сестры, хотела унизить его, раздавить, показать, какая это змея. Но сознание подсказывало ей, что поступить так было бы неумно. Если она даст волю своему гневу и возмущению, они подумают, что ею руководят исключительно эмоции, что у нее нет веских аргументов и она только из обиды выступает против заключения довольно выгодной сделки. Нет, ей надо действовать хладнокровно и осторожно, представить дело таким образом, будто ее размолвка с братом вызвана только соображениями дела. Ведь им всем известно, что она гораздо лучший бизнесмен, чем Питер. Ее аргументы просты, как ясный день. Цена, которую им предлагают заплатить за пакет акций, основана на сегодняшних доходах компании, которые упали из-за неумелого руководства со стороны нынешнего председателя Совета директоров. Даже если распродать по отдельности магазины, и то сложно получить больше. Но лучше всего пойти по пути, который предлагает она – полная и последовательная реконструкция.

Есть и еще один аргумент в пользу того, чтобы не спешить: война. Война всегда своеобразный катализатор бизнеса, особенно для таких компаний, как «Блэк'с бутс», связанных с военными заказами. Соединенные Штаты, конечно, могут не вступить в войну, но, в любом случае, будут значительные военные приготовления. Доходы неизбежно поползут вверх. Без сомнения, именно поэтому хитрый Нэт Риджуэй и намерен купить их компанию.

Она летела над Ирландским морем и анализировала сложившуюся ситуацию. В голове уже складывался сценарий ее речи на заседании Совета, рождались ключевые фразы, целые абзацы. Чтобы проверить себя, Нэнси даже проговаривала их вслух, уверенная в том, что ветер моментально унесет все, что она произносит, еще до того, как какая-нибудь отдельная реплика достигнет ушей мистера Лавси, сидящего в шлеме прямо перед ней.

Нэнси настолько была занята подготовкой собственной речи, что не заметила, как в первый раз забарахлил мотор.

– Война в Европе увеличит по крайней мере вдвое дивиденды компании, причем уже за год, – повторяла она. – Если Штаты вступят в войну, они опять же удвоятся...

Но тут ее ухо уловило, что что-то явно не так, поэтому Нэнси была вынуждена прервать свое «лирическое отступление». Внезапно, ровный шум мотора заглох, так бывает с водой, если резко перекрыть кран. Затем снова появился, но уже на другой, более низкой частоте, ослаб, стал каким-то дерганым, рваным. Нэнси сильно забеспокоилась.

– Что происходит? – прокричала она, еле сдерживаясь, но ответа не последовало. Мервин либо не слышал, либо был слишком занят и не хотел отвечать.

Самолет начал терять высоту. Звук мотора опять изменился, вступили более высокие нотки, будто Мервин нажал на газ, самолет выровнялся. Нэнси недоумевала. Что это, черт побери, было? Серьезная проблема или случайность? Она хотела бы видеть лицо Мервина, может быть, она бы все поняла, но, увы, он не оборачивался.

Двигатель явно работал не так. Иногда он снова звучал ровно, привычно, но тут же сбивался с ритма, «фыркал» и «кашлял». Нэнси испуганно всматривалась вперед, стараясь по вращению пропеллера определить причину неполадки, но ей это было не под силу, она ведь в этом ничего не понимала. Однако каждый раз, когда мотор «чихал», самолет немного терял высоту.

Она не могла больше выносить этого напряжения и, отстегнув пояс, наклонилась вперед, тронула Лавси за плечо. Он слегка повернул голову, и она успела крикнуть ему в ухо:

– Что случилось?

– Не знаю!

От такого ответа ее передернуло, страх заполз в душу.

– Нет, правда?..

– Думаю, полетел один из цилиндров двигателя.

– А сколько их всего?

– Четыре.

Вдруг самолет накренился. Нэнси поспешно откинулась назад, на сиденье, пристегнула ремень. Она водила машину и знала, что та может ехать с одним неработающим цилиндром, правда, у ее «кадиллака» их двенадцать, а это самолет, и их всего четыре. Можно ли лететь на оставшихся трех? Неизвестность хуже всего.

Постепенно они все больше теряли высоту. Нэнси пришла к выводу, что биплан в состоянии ковылять на трех цилиндрах, но недолго. Сколько им осталось до того, как они упадут в море? Она окинула взглядом горизонт и, к своему облегчению, увидела впереди землю. Надо спросить у Лавси, подумала она, и снова расстегнула ремень.

– Мы сможем добраться до суши?

– Не знаю, – прокричал он в ответ.

– Вы вообще что-нибудь знаете? – Страх не давал ей пошевелиться, онемели суставы. Она хотела хоть как-то себя успокоить. – Как вы оцениваете положение?

– Закройте рот и дайте мне сосредоточиться на чем-нибудь одном!

Нэнси пришлось отстать от него. «Вот сейчас, через минуту или две, я могу погибнуть, – думала она. – Стоп, хватит паниковать». Перед глазами встала вся жизнь. Хорошо, что успела вырастить своих мальчиков, сейчас они уже взрослые. Конечно, им будет трудно потерять ее, особенно после того, как их отец погиб в автомобильной аварии, но они мужчины, сильные, крепкие и в деньгах у них нет недостатка. Ничего, с ними все будет хорошо.

«Жаль, что у меня не было любовника. Как давно это случилось, та ужасная катастрофа? Боже, уже десять лет. Неудивительно, я просто привыкла. С таким же успехом могла бы стать монахиней. Нет, надо было тогда лечь в постель с Нэтом Риджуэем, он, наверное, страстный».

У нее, правда, была пара свиданий с одним мужиком, прямо перед отъездом в Европу, холостяком-бухгалтером примерно одного с ней возраста, но она не жалела сейчас, что не переспала с ним. Да, он добрый, но слабый, как и большинство мужчин, которых Нэнси встречала. Они с первого взгляда понимали, что она сильная, поэтому видели в ней главным образом этакую любящую мамочку, которая станет о них заботиться. «Но мне самой нужна забота, – думала Нэнси. – Если я выберусь, черт побери, у меня будет любовник».

Питер победит, сейчас в этом уже нет сомнений. Какой позор для семьи! Отец оставил им свой бизнес, надежное дело а теперь все погибнет, растворится в аморфной массе, именуемой корпорацией «Дженерал Текстайлз». Па жизнь положил, чтобы построить эту компанию, а его сын разрушил ее за пять лет своего бездарного руководства".

Иногда ей так недоставало отца. Он был очень умным человеком. Всегда, когда возникала какая-то проблема, будь то крупные вопросы, влияющие на производство, например, пресловутая Депрессия, или маленькие осложнения в семье, вроде того, что кто-то из детей начал получать плохие отметки в школе, отец умел находить верные решения. Он также прекрасно разбирался в механике, и производители больших станков для обувной промышленности частенько советовались с ним, перед тем как начать выпускать продукцию. Нэнси, в свою очередь, неплохо разбиралась в производственном процессе, но больше занималась изучением рынка и его потребностей в перспективе. Кроме того, она оказалась хорошим бухгалтером. В целом, при ней фабрика получала больше доходов от выпуска именно женских моделей, здесь она была дока. На нее никогда особо не давили авторитет и слава отца, как на Питера, она просто старалась взять все лучшее и идти своим путем. И еще Нэнси его очень любила.

Внезапно мысль, что она погибнет, показалась нелепой и неестественной. Как будто на сцене падает занавес, а пьеса не закончилась, главный герой стоит в центре и произносит свой монолог. Нэнси даже как-то приободрилась, почувствовала уверенность, что выживет.

Самолет продолжал терять высоту, а внизу все яснее было видно ирландское побережье. Вскоре она уже могла различить изумрудно-зеленые поля, бурые торфяники. Вот она, древняя земля, где жили ее предки, наконец она увидела ее.

Впереди неожиданно заворочался Мервин, закрутил головой, руками, будто боролся с рычагами управления. Настроение Нэнси опять упало ниже нулевой отметки, она стала молиться. Она воспитывалась в католической семье, но после смерти Шона никогда не ходила на мессу. Фактически, в последний раз она была в церкви как раз в день его похорон. Нэнси не знала, верит ли она по-настоящему в Бога, но тем не менее сейчас, в самолете, молилась усердно, в любом случае ей было нечего терять. Она страстно молила Бога, чтобы он не дал ей умереть так рано, не увидев, как женится ее младшенький – Хью, как он обзаведется семьей, она хочет стать бабушкой, увидеть своих внуков. Она клялась, что хочет продолжить дело и выпускать хорошую обувь для своего народа, на благо своей страны, для себя же просила лишь кусочек человеческого счастья. В конце концов, всю свою сознательную жизнь она без устали трудилась на этой бренной земле.

Нэнси хорошо видела внизу пену и белые гребни волн. Суша впереди приняла четкие очертания буруна, скалистого берега, прибрежной полосы и за ней – зеленого поля, Она со страхом подумала, сможет ли добраться до берега вплавь, если самолет прямо здесь рухнет в воду. Нэнси считала себя хорошей пловчихой, но одно дело спокойно, в свое удовольствие плескаться в бассейне, и совсем другое – бороться за свою жизнь в бурном море. Вода наверняка ледяная. Как это называется, когда люди погибают от холода? Вроде, переохлаждение организма. «Самолет миссис Линеан рухнул в Ирландское море, и бедняжка канула в морской пучине». Вот так и напишут в «Бостон глоб». Ее аж передернуло от холода, несмотря на теплый кашемировый пиджак.

Если самолет вонзится в воду, как штопор, температуру воды можно и не почувствовать. Лавси говорил, что самолет летит со скоростью девяносто миль в час, но сейчас, наверное, меньше, где-то ближе к пятидесяти. На такой скорости в лепешку разбился Шон, так что пет нужды размышлять, сколько она проплывет.

Берег приближался. Может быть, ее молитвы услышаны? Что, если удастся посадить машину? Новых сбоев в двигателе пока не ощущалось, мотор звучал ровно на прежней высоте, словно злобно, рассерженно жужжал раненый шмель. Теперь она волновалась, где они сядут в случае чего. Может ли самолет приземлиться прямо на прибрежном песке? А что, если там камни и галька? Естественно, можно приземлиться в поле, если оно не очень бугристое, но вдруг внизу будет торфяник?

Так или иначе, скоро она все узнает.

До берега оставалось каких-нибудь четверть мили. Она видела невдалеке множество скал, тяжелые торфяные болота. Прибрежная полоса выглядела чертовски неровной, была вся испещрена валунами и зазубринами. За низкой каменистой скалой видна заброшенная земля, где пасется несколько овец. Она стала рассматривать местность: внешне почва довольно ровная, без кустарника, только немного деревьев. Может быть, самолет все-таки сядет? Она не знала, что делать – рассчитывать на удачу или, наоборот, готовиться к смерти.

Маленькая желтая пташка теряла высоту и скорость, но все еще боролась. И Нэнси тоже не теряла надежды, хотя соленый запах моря достиг ноздрей, стали слышны всплески воли. Наверное, лучше все же садиться на воду, подумала она со страхом, чем пытаться дотянуть до берега. Там уж точно острые камни пропорют машину насквозь.

«Боже, если уж придется умереть, пожалуйста, пусть это будет быстро и, по возможности, без мук».

Когда до берега оставалась сотня ярдов, она внезапно поняла, что самолет не будет садиться на песок, он летел на все еще приличной высоте. Очевидно, Лавси планировал перелететь через скалы. Но хватит ли сил? Вот сейчас они почти поравнялись с верхушкой скалы, самолет снижается, они разобьются. Ей захотелось закрыть глаза, но она не смогла.

Мотор выл, как больное животное. Влажный ветер бил в лицо. Внизу испуганно разбегались овцы. Нэнси до боли в руках сжала ручку кабины. Все, кажется, конец. Перед глазами все поплыло. Самолет едва не коснулся брюхом скалы. Неожиданный порыв ветра чуть приподнял его вверх, он как бы подпрыгнул в воздухе, но тут же опять опустился. Сейчас шасси заденут за камни и отвалятся, подумала она. Захотелось кричать, плакать от бессилия. Нэнси все-таки закрыла глаза и дико завизжала.

Странно, но в следующее мгновение ничего не произошло.

Потом вдруг резкий толчок, и Нэнси едва не вывалилась из кресла, всем телом подавшись вперед. Она считала себя уже погибшей, но ее спас ремень безопасности. Судя по ощущению, самолет опять чуть поднялся. Она перестала визжать и открыла глаза.

Они находились в воздухе, но уже в двух-трех футах от грубого зеленого дерна. Самолет опять качнуло, на этот раз он не поднимался, а явно шел на снижение. Колеса коснулись земли, ее сильно подбросило, затем начались толчки – то сильнее, то слабее. К своему ужасу, она увидела прямо перед собой неизвестно откуда взявшееся низкое ветвистое дерево и поняла, что сейчас произойдет самое страшное, но в последний момент Лавси как-то удалось вывернуть руль и машина промчалась мимо. Толчки и качка почти исчезли, самолет замедлял ход. Нэнси с трудом перила в то, что осталась жива. Наконец «бабочка-медведица» остановилась и замерла.

Словно огромная тяжесть свалилась у нее с плеч, она чувствовала себя легко и свободно, но по-прежнему не могла унять дрожь. В ушах тихо, только бешено стучит сердце. Казалось, еще секунда и она не сможет терпеть, даст волю своим чувствам, разрыдается. Однако Нэнси не зря называли сильной женщиной. Она сумела взять себя в руки, мысленно повторяя: «Все, не волнуйся, все кончилось».

Впереди Лавси медленно и устало вылез из кабины, прихватив с собой ящик с инструментами. Он даже не взглянул на свою спутницу, просто спрыгнул на землю, обошел самолет, внимательно посмотрел, нет ли повреждений, затем молча открыл дверцу двигателя и начал копаться в моторе.

«Черт побери, ну и мужлан, мог бы спросить, как я», – подумала Нэнси.

Однако каким-то странным образом бестактное, но деловое поведение Лавси ее успокаивало, благотворно влияло на нервы. Она огляделась. Разбежавшиеся овцы вернулись на место и спокойно жевали траву, будто ничего не случилось. Рядом слышался шум волн и морского прибоя. Светило солнце, но в спину дул сырой холодный ветер.

Несколько минут она оставалась в кабине, затем, когда почувствовала, что ноги ее держат, вылезла и ловко спрыгнула, не хуже, чем Мервин. Впервые она стояла на родной ирландской земле, на глаза навернулись слезы. «Вот здесь наши корни, – думала Нэнси, – отсюда мы вышли, все выдержали и не сломались. Нас не согнули ни гнет англичан, ни преследования со стороны протестантов, даже колорадский жук не смог с нами справиться. На хрупких деревянных суденышках мы отплыли когда-то от этих берегов открывать для себя новый, неизведанный мир».

Здорово она вернулась на родину, совсем по-ирландски, с такими приключениями, что чуть не сдохла в дороге.

Но хватит сантиментов. Надо думать, как быть дальше. Итак, она жива, но сможет ли догнать клипер? Нэнси взглянула на часы. Они показывали пятнадцать минут третьего. Клипер только что вылетел из Саутгемптона. В Фойнес все еще можно успеть вовремя, правда, если сразу удастся завести самолет и она найдет в себе силы опять сесть в кабину.

Она подошла к Лавси. Он орудовал большим гаечным ключом, пытаясь ослабить узел и что-то отвинтить.

– Можно устранить неполадку?

Он даже не поднимал головы.

– Не знаю.

– В чем причина?

– Пока не знаю.

Просто сумасшедший какой-то, не может нормально разговаривать. Нэнси вскипела.

– Я думала, вы все же инженер.

Это его явно задело, он оторвался от дела.

– Да, я изучал в университете математику и физику, но по узкой специальности – «сопротивление ветра на сложной кривой». Я не механик, черт побери!

– Тогда, может, нам обратиться к механику?

– А где его взять в этой дурацкой стране Ирландии? Таких нет, здесь все еще каменный век.

– Только потому, что местных жителей столетиями давили и травили англичане.

Он отложил в сторону свой гаечный ключ, выпрямился.

– Мы что, будем сейчас рассуждать о политике?

– Вы даже не удосужились спросить, как чувствует себя дама, которая летит вместе с вами.

– Я вижу, что чувствуете вы себя нормально.

– Но вы чуть не угробили меня!

– Напротив, я вас спас.

Нет, он просто невозможный человек!

Она посмотрела вдаль. Там, примерно в четверти мили, виднелась какая-то изгородь, за ней вроде дорога, потом несколько низеньких домиков с соломенными крышами. Может быть, удастся нанять машину и поехать на ней в Фойнес?

– Где мы находимся? – спросила Нэнси. – Только, ради бога, не говорите, что вы не знаете.

Он добродушно ухмыльнулся. Ей снова показалось, что в целом он не такой вздорный, каким кажется.

– Думаю, мы в нескольких милях от Дублина.

Она решила, что ей не стоит торчать рядом и только мешать ему, пока он возится с мотором.

– Я пойду посмотрю, может, удастся найти помощь.

Он взглянул ей под ноги.

– Здесь торфяник, и в этих туфлях вы далеко не уйдете.

«Надо же, какой самонадеянный тип. Ничего, я ему сейчас покажу кое-что», – сердито подумала она. Одним махом она задрала юбку, быстро отстегнула резинки на чулках. Он уставился на нее, весь малиново-красный от смущения. А она уже скатывала вниз шелковые чулочки, пока не сняла их вместе с туфлями. Теперь Нэнси стояла перед ним босиком, а он, все так же молча, разглядывал ее, не в силах вымолвить ни слова. Пусть смотрит, ей даже понравилось дразнить его. Она не спеша засунула туфли в карманы пиджака.

– Я скоро вернусь, – бросила Нэнси через плечо и зашагала босыми ногами по дерну.

Проделав путь в несколько ярдов, она позволила себе широко улыбнуться. Надо же, он был озадачен, стоял и смотрел как вкопанный. Ладно, это будет ему хорошим уроком за его дурацкий самонадеянный тон.

Однако мимолетная радость быстро улетучилась. Ноги тут же промокли, стали отвратительно грязными, холодными, а до домишек идти было еще прилично. Да и не ясно, что делать, когда она доберется туда. Наверное, лучше всего оставить самолет и сразу ехать на машине в Дублин. Вероятно, Лавси прав, механиков в Ирландии днем с огнем не сыщешь.

Дорога заняла у нее целых двадцать минут.

У первого же домика ей встретилась маленькая низенькая женщина в башмаках на деревянной подошве, которая копалась в огороде.

– Э-эй! Добрый день! – громко сказала Нэнси.

Женщина оторвалась от лопаты, испуганно всплеснула руками, очевидно, никак не ожидая увидеть незнакомого человека.

– Понимаете, у меня что-то случилось с самолетом.

Женщина уставилась на нее так, будто видела перед собой инопланетянку, спустившуюся с небес.

Нэнси догадалась, что выглядит действительно странно в своем кашемировом пиджаке и с босыми ногами. Да, бедная крестьянка здорово напугалась, когда перед ней вдруг предстало загадочное создание в женском облике, да еще болтающее про какой-то самолет. Женщина осторожно вытянула вперед руку, дотронулась до одежды пришелицы. «Боже, похоже, меня принимают за богиню», – подумала Нэнси.

– Я ирландка, – сказала она, стараясь говорить как можно спокойнее и естественнее.

Женщина улыбнулась и покачала головой, как бы говоря всем своим видом: меня не проведешь.

– Мне нужно добраться до Дублина.

Эти слова заставили женщину встрепенуться, вроде, она поняла, что от нее требуется.

– Да, да, конечно. – Очевидно, до нее наконец дошло, что перед ней не гостья из космоса, а дама из большого горда.

У Нэнси отлегло от сердца, когда она услышала английскую речь, она боялась, что женщина говорит на гэльском.

– До столицы далеко?

– Вы будете там часа через полтора, если найдете хорошего пони, – с необычным мелодичным акцентом ответила женщина.

Плохо, очень плохо. Через два часа клипер вылетает из Фойнеса, а это в другой части страны.

– Здесь у кого-нибудь есть автомобиль?

– Нет.

Проклятье!

– Но у кузнеца есть мотоцикл. – Женщина немного смягчала согласные, поэтому получилось «матацикль».

– Подойдет, это то, что надо. – В Дублине она найдет машину и немедленно отправится в Фойнес. Правда, она не знала, сколько точно до города, но в любом случае нужно попытаться. – Где ваш кузнец?

– Я отведу вас. – Женщина воткнула лопату в землю. Нэнси пошла вслед за ней меж домов. Дорога только называлась так, сплошное месиво грязи, мотоцикл поедет здесь вряд ли быстрее, чем пони.

Другая догадка мелькнула в голове, когда они шли по селению. Мотоцикл может взять лишь одного пассажира. А она ведь хотела вернуться к поврежденному самолету и прихватить с собой Лавси, когда достанет машину. Теперь получается, что поедет только один из них – если только владелец не продаст им своего железного коня, тогда Лавси сядет за руль и они поедут прямиком в Фойнес.

Они подошли к последнему домику на окраине, рядом стояло какое-то пошатнувшееся подобие сарая или мастерской. Перед Нэнси предстала такая печальная картина, что все ее радужные надежды разом испарились: везде – и на крыше, и просто на земле валялись остатки разобранного мотоцикла. Кузнец поправлял какие-то детали.

– Вот черт, надо же, как не везет, – не удержалась Нэнси.

Женщина разговорилась с кузнецом на гэльском. Он был молод, силен, типичный ирландец, с густыми усами, черными волосами и бледно-голубыми глазами. Он с изумлением смотрел на Нэнси, затем обратился к ней на английском:

– Так где, вы говорите, ваш самолет?

– Примерно в полумиле отсюда.

– Может, я взгляну?

– А вы что, разбираетесь в двигателях? – Она скептически скривила губы в улыбке.

Он пожал плечами.

– Моторы, они ведь везде моторы, сами понимаете.

Она подумала, что, может, он и прав. Если усач сумел до винтиков разобрать мотоцикл, не исключено, что и двигатель починит.

– А вообще-то, – продолжал кузнец, – мне кажется, что мои услуги больше не нужны.

Сначала она не поняла, нахмурила лоб, а затем услышала то, что ее поразило, – гул самолета. Неужели их «медведица» взлетела? Она взглянула вверх, в небо. Точно, маленький желтый самолетик медленно проплывал над селением.

Лавси починил его и, бросив ее на произвол судьбы, сам поднялся в воздух.

От негодования защемило в боку. Как он мог! Негодяй, даже забрал ее чемоданчик.

Самолетик игриво помахал крыльями, будто дразня ее. Нэнси потрясла ему вслед кулаком. Она видела, как Лавси махнул ей рукой, высунувшись из кабины, самолет повернул в сторону. Как зачарованная, она смотрела на удаляющуюся крылатую стрекозу. Кузнец и крестьянка по-прежнему стояли рядом.

– Он бросил вас и улетает, – угрюмо констатировал усатый.

– Потому что он ничтожество, дрянь, предатель!

– Это ваш муж?

– Что вы, конечно же нет! Все равно, какая разница.

Нэнси шатало. Странно, по сути, в один день ее предали двое мужчин. Что это? Может быть, в ней самой есть какой-то изъян?

Теперь у нее не осталось никаких шансов, можно сдаваться. На клипер уже не успеть. Питер продаст компанию Нэту Риджуэю и все, конец.

Самолет делал круг. Ясно, Лавси берет курс на Фойнес. Он догонит свою сбежавшую жену. «Хорошо бы она отказалась с ним возвращаться», – мстительно подумала Нэнси.

Но, сделав круг, самолет неожиданно повернул назад. Что он делает? Неужели хочет приземлиться в деревне? Это невозможно!

Однако «бабочка» быстро снижалась, намереваясь сесть прямо на грязную дорогу, будто перед ней взлетно-посадочная полоса. Почему он возвращается? Что-то случилось? Опять забарахлил мотор?

Самолет плюхнулся колесами в жидкую грязь и промчался мимо троих изумленных людей, стоящих возле домика кузнеца.

Нэнси буквально прыгала от счастья. Он вернулся! Вернулся за ней!

Желтая птичка остановилась неподалеку. Мервин крикнул, но, что именно, она не разобрала.

– Что? – прокричала она в ответ. Он раздраженно махнул ей рукой, и она побежала к самолету. Уже подбегая, Нэнси увидела его раскрасневшееся на ветру лицо.

– Какого черта вы копаетесь? Быстро в машину!

Нэнси растерянно взглянула на часы. Без четверти три. Есть еще шанс. В ней ожила надежда. «Нет, сдаваться рано», – подумала она.

Подбежал здоровяк-кузнец и, улыбаясь, галантно подставил руку.

– Леди, позвольте я вам помогу. – Он приподнял ее на руки и помог сесть в кабину, при этом его влажная ладонь не преминула погладить ее попку. Какой нахал, но Нэнси было не до того. Она даже моргнуть не успела, как самолет взмыл в воздух и полетел.

Скорее, скорее в Фойнес!

Глава 9

Жена Мервина Лавси была очень счастлива.

Диана испугалась, когда клипер взлетал, но сейчас она чувствовала только восторг.

Раньше ей не приходилось подниматься в воздух. Мервин никогда не приглашал ее покататься на своем самолете, хотя она лично красила его в приятный ярко-желтый цвет и потратила на это не один день. Сейчас она воочию убедилась, что самое главное – преодолеть страх, тогда тебе откроется вся красота полета высоко в небе, под облаками. Ты будто плывешь во дворце с крыльями, а внизу, как на пленке, меняются кадры и остаются позади английские пастбища и луга, шоссе и железные дороги, дома, церкви, фабрики и многое другое. А самое главное, ощущаешь сладкий запах свободы. Сейчас она действительно свободна, наконец оставила Мервина и убежала с Марком.

Накануне вечером они зарегистрировались в Саутгемптонском отеле «Юго-Запад» как «мистер и миссис Альдер» и провели бурную ночь – свою первую ночь вместе. Они заснули очень поздно, устав от любовных ласк, а утром, как только проснулись, опять занялись любовью. Каким чудом, каким блаженством показалась им эта ночь после трех месяцев коротких дневных свиданий и тайных поцелуев.

Лететь на клипере – словно сниматься в каком-то фильме. Вокруг роскошная обстановка, избранное общество, два предельно услужливых стюарда, все происходит, будто в театре, где играется пьеса, написанная рукой опытного сценариста, и повсюду одни знаменитости. Вот респектабельный барон Гейбон, видный сионист. Он почти все время о чем-то напряженно беседует со своим спутником с довольно изможденным лицом. Барон Оксенфорд – известный фашист – также на борту с женой и детьми. Или княгиня Лавиния Базарофф, гранд-дама из парижского высшего общества, а сидит себе с Дианой на одном диване у окна.

Напротив княгини – американская кинозвезда Лулу Белл. Диана видела ее во многих фильмах – «Мой двоюродный брат Джейк», «Муки», «Тайная жизнь», «Елена Троянская» и других, которые показывали в кинотеатре «Парамаунт» на Оксфорд-стрит в Манчестере. Но самый большой сюрприз, что Марк знает ее. Когда они усаживались на свои места, раздался чей-то голос с резким американским акцентом.

– Марк! Марк Альдер! Неужели это ты? – Диана обернулась и увидела, как маленькая элегантная блондинка выпорхнула прямо на ее друга, словно птичка из вольера.

Оказалось, еще до того как Лулу стала большой знаменитостью, они одно время работали вместе в Чикаго над какой-то радиопостановкой. Марк представил актрисе Диану, и Лулу была очень мила с ней, отпускала комплименты в ее адрес и даже пошутила, что Марк, должно быть, очень ловкий рыбак, раз поймал в свои сети, без преувеличения сказать, золотую рыбку. Но, естественно, больше всего ее интересовал сам Марк, и с самого начала полета они болтали не умолкая, будто два голубка, вспоминая старые добрые времена, когда все было по-другому, они оба были молоды, денег не хватало, и они снимали комнатки где-то на чердаках, всю ночь напролет проводя в шумной компании и распивая мятный ликер, который удалось достать из-под полы.

Диана и не подозревала, что Лулу такого маленького роста. На экране она выглядела гораздо выше. И еще моложе. А сейчас хорошо видны морщины на лице и на шее, да и волосы крашеные, видимо, давно пользуется осветлителем. Однако в живости характера, в раскованности ей не откажешь, здесь она явно похожа на большинство героинь в своих кинофильмах. Она болтала с Марком, и все в отсеке смотрели только на нее: княгиня Лавиния в углу, Диана напротив, двое мужчин с другой стороны прохода. В этот момент она рассказывала смешную историю о том, как во время одной радиопостановки, в прямом эфире, какой-то актер вышел из студии, уверенный, что его роль закончена, когда фактически ему оставалось сказать заключительную фразу.

– Итак, я прочитала свою строчку: «Кто съел пасхальный пирог?» И мы все посмотрели по сторонам: Джордж буквально испарился. Возникла длинная пауза. Представляю, как вытянулись лица у слушателей. – Лулу на секунду замолчала, а Диана мысленно улыбнулась. Действительно, вот так включаешь радио и думаешь, что вес записано на пленку, отлажено и работает четко, как часовой механизм. А бывает как раз наоборот. – И вот, – продолжала Лулу, – я повторяю всю строчку: «Так кто же съел пасхальный пирог, признавайтесь!» Затем тихонько меняю голос, преображаюсь и сама себе отвечаю, грубо так, хрипло и по-мужски: «Должно быть, просто кошка».

Все в отсеке засмеялись.

– И на этом, собственно, кончилась постановка.

Диана вспомнила, что не так давно, когда она слушала радио, диктор, очевидно, пораженный чем-то, забылся и неожиданно выругался прямо в эфире.

– А я вот однажды слышала, как дикторы ругаются.

Она уже собиралась было рассказать об этом эпизоде поподробнее, но Марк прервал ее.

– Ерунда, ничего интересного, такое случается постоянно.

Он снова повернулся к Лулу.

– Помнишь, как Макс Гиффорд и Бейби Рут мололи всякую чепуху и так увлеклись, что сами начали хохотать и потом долго не могли остановиться. Режиссер просто не знал, что делать.

Они оба захихикали, как два школьника, вспоминающие свои проказы, а Диана неожиданно почувствовала, что она лишняя на этой встрече старых добрых друзей, выпадает из компании. В самом деле, за три последних месяца, что Марк находился один в чужом городе, он уделял внимание только ей. Видно, так вечно продолжаться не может. Так или иначе, когда-нибудь придется научиться делить его с остальными, он ведь живой человек. Но в любом случае она не станет играть роль статистки. Обиженная, она повернулась к княгине Лавинии.

– А вы слушаете радио?

Старая русская аристократка презрительно скривила губы, ее тонкий острый нос выглядел грозно, как клюв хищной птицы.

– Я нахожу все эти радиопередачи немного вульгарными.

Диана и раньше встречала заносчивых старух, поэтому ни чуточки не испугалась.

– Странно. Я вот люблю, особенно музыку. Вчера вечером, например, передавали прекрасный концерт Бетховена.

– Немецкая музыка вообще несносна, похожа на «механическое пианино».

«А старушке-то не угодишь, – решила Диана. – И все потому, что она из высшего света, была при дворе, общалась с особами королевской крови и теперь кичится былым положением, хочет, чтобы ей оказывали прежние почести, порицает современные порядки. Ну все, с ней скучно».

Пришел стюард, который обслуживал хвостовой отсек самолета, тех пассажиров, что сидели сзади, и предложил заказывать напитки. Его звали Дейви. Это был маленький, опрятный парень с хорошими манерами, светлыми волосами и чуть прыгающей походкой. Диана заказала себе сухой мартини. Она не представляла точно, что это такое, но помнила по фильмам, что этот напиток очень моден в Америке.

Она стала изучать двух мужчин, сидевших по другую сторону прохода. Оба они уставились в свои иллюминаторы. Ближе к ней сидел привлекательный молодой человек довольно пестро одетый. У него были широкие, как у атлета, плечи, на пальцах несколько золотых перстней. Темные волосы и смуглая кожа заставили ее предположить, что он латиноамериканец. Мужчина напротив выглядел так же необычно. Казалось, он вообще здесь случайно, по ошибке. Помятый костюм слишком большого размера, поношенный воротничок рубашки, лысая голова, похожая на электрическую лампочку. Мужчины не разговаривали и даже не смотрели друг на друга, но Диане почему-то показалось, что они летят вместе.

Она почему-то подумала, как там Мервин, что сейчас делает. Безусловно, он уже прочитал ее послание. Наверное, плачет. От ощущения вины защемило сердце. А может, все не так, это на него не похоже. Скорее всего, он в ярости, мечет гром и молнии. Да, не позавидуешь его рабочим. Надо было это предвидеть заранее и оставить записку посердечнее, все-таки не один год прожили вместе, но что теперь вспоминать, тогда она так волновалась, что с трудом смогла написать несколько строк. Вероятно, Мервин сразу позвонит ее сестре Тее в надежде, что та знает, куда уехала Диана. Но Тея сама не в курсе и будет полностью обескуражена. А что сестра скажет близняшкам? Жаль, ужасно жаль. Ей и вправду будет их не хватать.

Дейви принес на подносе напитки. Продолжая разговаривать, Марк передал бокал сначала Лулу и только потом, как бы очнувшись, Диане. «Вот я и осталась на вторых ролях», – подумала она с горечью, затем отпила довольно большой глоток и чуть было тут же не выплюнула.

– Боже, какой крепкий! Просто как джин.

Все засмеялись, а ей стало неловко.

– А это и есть главным образом джин, дорогая, – съязвил Марк. – Ты что, разве никогда раньше не пробовала мартини?

Диана обиделась. Похоже, из нее делают посмешище. Вся эта чванливая публика принимает ее за какую-то провинциалку, за глупую девчонку-школьницу, которая попала в бар и не знает, как себя вести, поэтому постоянно попадает впросак.

– Может быть, я принесу вам что-нибудь полегче, мадам, – предложил Дейви.

– Шампанское, если вас не затруднит.

– Конечно.

Диана повернулась к Марку и сказала громко, так, чтобы все слышали:

– Ты прав, я раньше действительно не пила мартини я вот сегодня впервые попробовала эту гадость. Я что, сделала что-то не так?

– Ну-ну, перестань, успокойся, все нормально, – он потрепал ее по коленке.

– Молодой человек! – неожиданно разрядила обстановку княгиня Лавиния. – Коньяк отвратителен. Принесите мне лучше чаю.

– Сию минуту, мадам.

Расстроенная, Диана встала и направилась в дамскую комнату, расположенную в хвосте. Она прошла еще один пассажирский отсек и очутилась в конце самолета. По одну сторону находилось небольшое купе, где сидели два человека, по другую – дамская комната. Она открыла дверь.

Там было довольно мило, и это ее немножко утешило. В комнате стоял уютный туалетный столик, два мягких стула с бирюзовой кожаной обивкой, бежевые стены. Диана села перед зеркалом и стала поправлять косметику. Марк в шутку называл это «переделкой лица». Заниматься этим было довольно приятно: перед ней лежала дюжина салфеток, много разных кремов и другой косметики.

Но когда она посмотрела на себя в зеркало, то увидела в нем несчастную женщину. С появлением Лулу Белл ее счастье вмиг потускнело, словно облако закрыло солнце. Марк разом изменился и перестал оказывать ей внимание, похоже, она стала ему мешать. Конечно, Лулу ближе Марку по возрасту: ему тридцать девять, актрисе чуть больше сорока, а ей только тридцать четыре – есть разница. Но Марк вроде и не замечает, что американка старше. Такое впечатление, что это его вообще не волнует.

Надо признать, у Лулу и Марка действительно есть много такого, что их связывает: оба они американцы, долгое время работали вместе на радио, имеют отношение к шоу-бизнесу. Она при таком сравнении явно проигрывает. Кто она вообще такая, если разобраться? Обыкновенная дамочка из провинциального английского города, никаких особых заслуг. Ей стало грустно от этих мыслей.

Что же, Марк теперь все время будет так себя вести? Хорошо, если это здесь, в самолете. А потом? Она ведь летит к нему домой, в незнакомую, чужую страну. Он там как рыба в воде, а ей все в диковинку. У него полно друзей, у нее – никого. Сколько раз ей еще попадать впросак и становиться посмешищем из-за любой ерунды, о которой она и понятия не имеет, как в случае с этим дурацким мартини?

Может, ей придется каждый день тосковать и жалеть о том, что она оставила свой уютный знакомый мирок с благотворительными вечерами и зваными обедами в манчестерских отелях, где хорошо известны люди, меню и напитки, кстати, тоже. Там, безусловно, все спокойнее, проще, но... безопаснее.

Диана боролась с собой, стараясь прогнать крамольные мысли. Вспомни, твердила она себе, как тебе надоела вся эта чушь и обыденность, там нет простора для тебя. Ты мечтала о приключениях, о яркой жизни, о любви – теперь у тебя будет и первое, и второе, и третье. Очень скоро тебе понравится, тогда станет стыдно за свои колебания.

Ладно, сейчас главное – вернуть себе внимание Марка. Что предпринять? Глупо и бессмысленно устраивать ему сцену, упрекать, говорить, как она недовольна его поведением. Это может быть воспринято как слабость. Лучше воспользоваться его собственным оружием. Правильно, надо выбрать себе объект из мужчин и болтать с ним без умолку, как они это делают с Лулу. Вот тогда он заметит и встрепенется. Кого же выбрать? Ага, тот смазливый парень, что сидит по другую сторону прохода, вполне подойдет. Он моложе, чем Марк, да и крупнее, представительнее. Вот тогда, мой дорогой, ты заревнуешь, будь уверен.

Решив наконец, как ей действовать, она быстро надушилась – затылок, грудь, чуть-чуть плечи – и вышла из дамской комнаты. Диана чарующе улыбалась и выбрасывала вперед стройные коленки, когда шла по проходу обратно, и удовлетворенно ловила на себе плотоядные взгляды мужчин и недовольные – их спутниц. «Пусть завидуют, пусть восхищаются и ненавидят, все равно я здесь самая красивая, и Лулу Белл это знает», – думала она.

Вернувшись в свой отсек, она не стала сразу садиться на место, а свернула в купе налево, кокетливо нагнулась прямо над сидящим на кушетке молодым человеком и сделала вид, что засмотрелась в его иллюминатор. Он поднял голову и улыбнулся ей широкой улыбкой.

Она ответила ему томным взглядом, затем обиженно сложила губки.

– А у вас здесь лучше видно. Прелестный вид, правда?

– Пожалуй, – сказал он и при этом опасливо взглянул на мужчину напротив. Диане даже показалось, что там сидит его опекун или наставник.

– Вы путешествуете вместе? – обратилась она к обоим мужчинам.

– Да, – быстро отреагировал лысый «наставник», – мы, можно сказать, компаньоны. – Он протянул ей руку. – Оллис Филд.

– Диана Лавси. – Она нехотя пожала протянутую ладонь с крупными и не очень чистыми пальцами (Диана ненавидела, когда люди не следят за ногтями), потом опять повернулась к молодому.

– Фрэнк Гордон.

Оба они были американцами, но на этом их сходство кончалось. Фрэнк Гордон резко отличался от соседа: великолепная одежда, в воротнике – красивая булавка, из нагрудного кармана торчит шелковый платок. Вблизи можно ощутить тонкий запах одеколона, густые кудрявые волосы блестят.

– Где это мы сейчас летим? – спросил он. – Еще над Англией?

Диана снова наклонилась и выглянула в иллюминатор, на нее пахнуло дорогими французскими духами.

– Думаю, мы где-то рядом с Девоном, – ответила она с апломбом.

– А вы сами откуда?

Она присела.

– Из Манчестера. – Краем глаза Диана заметила пораженный взгляд Марка, который смотрел на них во все глаза, и продолжила разговор с Фрэнком: – Это на северо-западе Англии.

Напротив них Оллис Филд зажег сигарету. Диана откинулась на спинку дивана, медленно положила ногу на ногу.

– Я родом из Италии, – мечтательно произнес Фрэнк. «Но в Италии же у власти фантасты», – подумала Диана.

– Вы считаете, что Италия вступит в войну? – ни с того ни с сего, просто чтобы продолжить разговор, спросила она.

Фрэнк отрицательно покачал головой.

– Итальянцы не хотят войны.

– Полагаю, никто ее не хочет, ни один парод, и все же люди воюют.

Трудно по внешнему виду догадаться, кто он, ее собеседник. Ясно, что с деньгами у него все в порядке, но вот с образованием, кажется, туговато, по речи не скажешь, что он высокообразованный человек. Большинство мужчин в разговорах с ней всегда стремились показать свою эрудицию, из кожи вон лезли, чтобы произвести впечатление на хорошенькую молодую женщину, а этому, похоже, все равно. Она перевела взгляд на его компаньона.

– А вы как думаете, мистер Филд?

– Понятия не имею, – ответил он с раздражением.

– Не знаю, может, вам, мужчинам, виднее, но мне кажется, что война – средство, благодаря которому нацистские бонзы ловко отвлекают простой народ от собственных проблем, манипулируют сознанием масс.

Она в очередной раз взглянула на Марка и, к своему разочарованию, увидела, что он все так же живо болтает с Лулу, оба смеются, как два нашкодивших школьника. Диана закусила губу. Что, черт побери, с ним происходит, в самом деле? Мервин уже давно разбил бы бедняге Фрэнку нос.

Она повернула голову к своему новому американскому знакомому и хотела было попросить его рассказать о себе поподробнее – где живет, чем занимается и так далее, – но тут вспомнила, что не сможет долго выслушивать глупые ответы, которые ее абсолютно не интересуют. В итоге Диана промолчала. Ее выручил стюард Дейви, который принес ей шампанское и бутерброд с черной икрой. Она воспользовалась этим обстоятельством, извинилась и пересела на свое место. На душе скребли кошки.

Какое-то время она невольно прислушивалась к Марку и Лулу, со злостью отмечая про себя, что эти двое щебечут, как голубки. Но скоро чужой разговор наскучил ей, она стала думать о себе. Может, не стоит негодовать на Марка и расстраиваться так насчет Лулу? Марк любит только ее одну, а сейчас просто увлекся, нахлынули воспоминания – студенческие годы и все такое. Неужели не понятно? Нет повода волноваться и относительно дальнейшей жизни в Америке, дело сделано, хватит сомнений. Мервин, кстати, уже прочел ее записку. Глупо терять уверенность из-за сорокапятилетней грымзы с крашеными соломенными волосами. Она научится жить по-американски, будет пить их напитки, слушать радиопостановки, переймет их манеры. Скоро у нее появится еще больше друзей, чем у Марка, – она сумеет привлечь к себе людей, быть в центре внимания.

Диана начала думать о длинном перелете через океан. Еще раньше, когда она читала о клипере в «Манчестер гардиан», она поняла, что это самое романтическое путешествие в мире. От Ирландии до острова Ньюфаундленд почти две тысячи миль, полет длится около семнадцати часов. Сначала ты ужинаешь, потом ложишься спать, всю ночь спишь, просыпаешься, встаешь, а самолет все летит. Немного не по себе, что она будет здесь в той же ночной рубашке, в которой спала с Мервином, но у нее не было времени бегать по магазинам. Хорошо еще, что есть новый шелковый халат цвета кофе с молоком и оранжево-розовая пижама, которую она никогда не надевала. Двуспальных кроватей в самолете нет даже в купе для новобрачных, Марк узнавал – но его постель будет над ней. Как прекрасно и томно раскладывать кушетку, ложиться в постель, сладко потягиваться во сне, а волшебный ковер-самолет несет тебя высоко над бурлящей водой, оставляя все дальше и дальше знакомые берега. Сможет ли она вообще заснуть? Вряд ли. Конечно, на двигатели это никак не повлияет. Они будут все так же работать, спит она или бодрствует, но все равно лучше не спать.

Выглянув в иллюминатор, она увидела, что они уже над водой. Должно быть, это Ирландское море. Люди в Саутгемптоне говорили, что «летающая лодка» не может сесть в открытом море из-за крутых волн, но, так или иначе, Диане казалось, что у клипера шансов больше, чем у обычного самолета.

Неожиданно они попали в облака, и в иллюминаторе уже ничего нельзя было разглядеть. Самолет стало потряхивать. Пассажиры растерянно и нервно смотрели по сторонам, а невозмутимый стюард, пройдясь по отсекам, попросил всех пристегнуться. Диана ощущала беспокойство, зная, что кругом вода. Княгиня Лавиния схватилась за спинку дивана, только Марк и Лулу все так же болтали, будто ничего не случилось. Фрэнк Гордон и Оллис Филд, казалось, сохраняли спокойствие, но оба закурили, лица у них были довольно напряженными.

Как раз в тот момент, когда Марк спросил:

– Послушай, а что произошло с Мюриел Фэрфилд? – раздался какой-то тяжелый удар, и показалось, что самолет падает. Диана почувствовала животный страх, кто-то в соседнем отсеке даже вскрикнул. Но самолет вдруг резко выпрямился, тряска прекратилась.

– Мюриел? Ты разве не знаешь? Она вышла замуж за миллионера! – сказала Лулу.

– Ты шутишь! – воскликнул Марк. – Она же была безобразна, как драная овца.

– Марк! Мне страшно, – слабым голосом позвала его Диана.

Он обернулся к ней.

– Ерунда, дорогая, это только «воздушная яма», все в порядке.

– Но такое впечатление, будто мы едва не разбились.

– Не волнуйся. Это совершенно обычное явление, мы еще полетаем.

Марк опять повернулся к американке. На какую-то секунду Диана встретилась с ней взглядом, и ей показалось, что Лулу смотрит на нее как-то странно, изучающе, впрочем, она быстро отвела взгляд.

– Так как же Мюриел вышла на этого миллионера? – продолжил Марк.

– Точно не знаю, но сейчас они живут очень счастливо, в Голливуде.

– Просто не верится!

«Вот именно, не верится, – подумала Диана. – Как он мог так скоро забыть все, что было между нами?»

Ей стало по-настоящему страшно. А ведь это еще цветочки, что будет, когда Ирландское море сменится Атлантическим океаном? Она представляла Атлантику как огромное безжизненное пространство, где на тысячи миль только вода, пена и волны. Как писали в «Манчестер гардиан», там можно встретить лишь айсберги. Если бы посреди бескрайних водных просторов глаз встретил хоть несколько островков, хоть какую-нибудь сушу, Диана почувствовала бы себя гораздо спокойнее. Без них картина была грозной и пугающей: сумерки, самолет, отблески луны, море внизу и больше ничего. Ее состояние было сродни волнению по поводу предстоящего прибытия в Америку – она знала, что это, в принципе, не так уж опасно и все должно кончиться благополучно, но пейзаж за окнами пугал, в сумрачном пространстве не за что зацепиться взглядом.

Нервы расшалились. Она поняла, что пора подумать о чем-то другом, отвлечься. Вот сейчас, например, ее ждет приятный долгий ужин со всякими вкусными вещами. А какое удовольствие спать на разложенной кушетке, это такая же экзотика, как ночь в палатке, когда вокруг лес и могучие ветвистые деревья. Впереди же гигантские небоскребы Нью-Йорка, они манят морем огней и неоновой рекламой. Сейчас нужно только перебороть страх, перетерпеть, завтра все будет по-другому. Она выпила свой бокал шампанского, заказала еще, но так и не смогла успокоиться. Хотела одного – ощутить наконец твердую почву под ногами, опять пройтись по земле. Она вздрогнула, представив, какое холодное, должно быть, море. От моря, воды, от этих мыслей не уйти, как ни старайся. Если бы она сидела одна, то просто плотно зажмурила бы глаза и закрыла лицо руками. Диана зло посмотрела на Марка и Лулу, которые весело болтали, явно не испытывая страха и не замечая ее мучений. Ее так и подмывало устроить сейчас сцену, пустить слезу, устроить истерику, но она молча проглотила комок в горле и сдержалась. Ничего, скоро самолет сядет в Фойнесе и она ступит на твердую землю.

Однако уже через час придется снова сесть в самолет и лететь над водой, на этот раз очень долго.

От одной этой мысли ей становилось дурно.

«Как продержаться?» – думала она. Ей уже сейчас невмоготу, а что потом, ночью? Можно сломаться и не вынести. Но что делать?

Конечно, в Фойнесе ее никто не будет запихивать в самолет силой.

А надо бы, потому что сама она сюда больше не сядет.

Так что же предпринять?

Вот что, надо позвонить Мервину. Решение пришло неожиданно, но мысль об этом уже некоторое время вертелась у нее в голове, просто она изо всех сил отгоняла ее прочь.

Диана и представить себе не могла, что мечта всей ее жизни разрушится именно так, в начале пути, когда она уже начала осуществляться, но знала, что это случится.

Марк, ее любимый, ласковый, нежный Марк исчезает навсегда, его, как акула, заглатывает на ее глазах крашеная блондинка «преклонного возраста» с густым слоем косметики на лице, а она собирается позвонить Мервину и сказать: извини, я ошиблась и хочу вернуться.

Диана знала, что муж простит ее. Было даже как-то стыдно, что она заранее уверена в его реакции, ведь именно она, подлая, нанесла удар исподтишка, ранила его, но он моментально возьмет ее на руки и будет счастлив, что она вернулась.

«Но я не хочу этого, – боролась с собой Диана. – Я хочу в Америку с Марком, хочу выйти за него замуж и жить в Калифорнии. Я люблю его».

Абсурдная, дурацкая мечта, оторванная от реальности. Кто она? Миссис Лавси, законная жена Мервина, сестра Теи, тетка двух очаровательных близняшек, женщина из общества, бросившая вызов манчестерским глупым кумушкам. Она никогда не будет жить в доме с бассейном и садом, где растут пальмовые деревья. Она замужем за серьезным порядочным человеком, который весь в делах и поэтому на нее и на дом времени остается мало, впрочем, в таком положении большинство женщин из тех, кого знала Диана. Все они немножко разочарованы, но в любом случае им не так плохо, как тем нескольким несчастным созданиям, которые вышли за гуляк или пьяниц. И вот они встречаются, поддерживают друг друга, соглашаются, что им еще грех жаловаться, могло быть и хуже, можно тратить заработанные мужьями денежки в магазинах и парикмахерских салонах. Но никто из них и не думает бежать в Калифорнию.

Самолет опять нырнул вниз, в бездну, затем снова поднялся, выровнялся. Диану укачивало, подташнивало, но было уже не так страшно. Она знала теперь, что будет впереди, и от этого чувствовала себя спокойно и уверенно.

Просто немного хотелось плакать.

Глава 10

Эдди Дикен, бортовой механик, считал свой родной клипер гигантским мыльным пузырем, одновременно прекрасным и хрупким. Его задача – провести этот шар над морем так бережно и осторожно, чтобы никто из пассажиров даже не догадался, насколько тонкая скорлупа отделяет их от воющего ветра, бурлящих волн и темной ночи.

Полет над Атлантикой был самым рискованным из всех, когда-либо осуществленных экипажем, – из-за новой машины, к которой они еще не успели как следует привыкнуть, из-за нового оборудования и только что проложенной трассы, где оставалось еще немало темных пятен, каждое из которых могло обернуться бедой. Но, так или иначе, в каждом рейсе Эдди был абсолютно уверен, что мастерство капитана, сноровка экипажа и надежность передовой американской технологии обеспечат надежное завершение полета.

Впрочем, этот рейс был для него особенным – ему было страшно.

Где-то рядом, среди пассажиров, находился Том Лютер. Эдди высматривал его повсюду еще тогда, когда они только садились в самолет, пытаясь вычислить того, кто несет ответственность за похищение Кэрол-Энн, но ему было трудно, они все выглядели одинаково – обычная толпа откормленных, хорошо одетых гусынь и гусаков, сплошь и рядом аристократы и кинозвезды.

На какое-то время перед взлетом ему удалось отвлечься от мучительных мыслей о жене, и он сконцентрировался на своей работе: проверял оборудование, подачу топлива, осматривал двигатели, производил необходимые замеры. Но, как только самолет взлетел, набрал скорость и лег на курс, работы у него поубавилось. Ему оставалось только присматривать за приборами, синхронизировать скорость двигателей, регулировать температуру и подачу топлива. Поэтому мозг опять лихорадочно заработал и мысли тотчас унеслись в далекий заброшенный дом, где наверняка спрятали жену.

Ему захотелось знать, в какой точно одежде они ее схватили. Он хотел бы, чтобы она была, по крайней мере, в своей длинной куртке из овечьей шерсти, наглухо застегнутой на все пуговицы и затянутой поясом, в широких сапогах-мокроступах – нет, не потому, что может быть холодно – все-таки на дворе еще только сентябрь – а чтобы никто из бандитов не позарился на ее тело. Однако, скорее всего, на ней было ее любимое бледно-лиловое платье без рукавов, которое подчеркивало всю прелесть и соблазнительность ее фигуры. И вот следующие двадцать четыре часа она проведет наедине с грязными, вонючими подонками, и если те начнут пить, то... Он даже застонал, до боли прикусив губу.

Черт побери, чего от него хотят?

Эдди молил Бога, чтобы никто из остальных членов экипажа не догадался о состоянии, в котором он сейчас пребывает. К счастью, все были заняты своими делами, кроме того, здесь было не так тесно, как в других самолетах. «Боинг-314» был достаточно просторной машиной, у него широкая летная палуба, кабина экипажа занимала лишь небольшую ее часть. Капитан Бейкер и второй пилот Джонни Дотт сидели рядом в высоких креслах, окруженные панелями приборов, рычагами управления, узкий проход между ними ведет к люку в носовой отсек. Ночью пилоты отгораживаются глухими шторками, так чтобы свет, падающий из остальной части кабины, не ухудшал видимости и на мешал вести самолет.

Эта часть корабля была вместительнее, чем летные палубы на воздушных судах, остальные помещения были еще больше. Сзади, слева, если стоять лицом к носу судна, находится широкий стол, где штурман Джек Эшфорд сверяет с картами траекторию полета. Дальше небольшой столик с бумагами, где сидит капитан, когда сам не ведет самолет. Рядом овальный люк, чтобы вылезать на крыло: это одно из главных достоинств клипера, благодаря которому механик может добраться до двигателей тут же, в воздухе, и произвести мелкий ремонт, например, устранить подтекание масла.

Направо, сразу за креслом второго пилота, лестница, которая ведет на пассажирскую палубу. Потом место радиста, где Бен Томпсон склонился над своим радиопередатчиком, и, наконец, кресло механика, где, собственно, и сидел Эдди. Он сидел сбоку, уставившись в приборную доску на стене с маленькими рычажками и индикаторами приборов. Рядом, чуть правее, тоже овальный люк, ведущий на правое крыло. В конце летной палубы вход в грузовой отсек.

Вся верхняя палуба занимала двадцать один фут в длину и девять в ширину, кругом полно свободного места. Звукоизолированная, на полу ковры, отделанная в теплых зеленых тонах, кресла обиты коричневой кожей, она выглядела поистине роскошно, ничего лучше и вообразить нельзя. Когда Эдди впервые очутился здесь, он не поверил своим глазам, все удивлялся, что такое возможно.

Теперь, однако, он уже ничему не удивлялся, только тихонько наблюдал за сосредоточенными лицами своих товарищей, с удовлетворением отмечая про себя, что никто пока не заметил его необычного состояния.

Стремясь поскорее понять, почему весь этот кошмар происходит именно с ним и его семьей, он решил предоставить чертовому мистеру Лютеру шанс обнаружить себя уже в самом начале полета. Сразу после взлета Эдди стал искать предлог, чтобы спуститься вниз, на пассажирскую палубу. И, так как достаточно веской причины найти не сумел, решил сказать первое, что придет в голову. Он просто встал и пробурчал сидевшему рядом штурману:

– Мне надо проверить внутреннюю проводку. – Не теряя ни секунды и не ожидая ответа, Эдди стал быстро спускаться. Если бы кому-нибудь из ребят взбрело в голову спросить, какого лешего он вздумал устраивать сейчас какие-то проверки, пришлось бы думать что отвечать.

Он медленно расхаживал по нижней палубе. Никки и Дейви подавали напитки, бутерброды. Пассажиры отдыхали и непринужденно беседовали. То здесь, то там можно было услышать иностранную речь. В гостиной играли в карты. Эдди замечал знакомые лица, но не смог бы назвать знаменитостей по фамилиям. Он окинул внимательным взглядом нескольких мужчин, ожидая, что кто-то из них выйдет на контакт, однако никто с ним так и не заговорил.

Он дошел до конца палубы и поднялся чуть вверх по лестнице, у стены за дамской комнатой. Наверху в потолке был люк, который вел в свободное помещение в хвостовой части. Он мог бы добраться туда и по верхней палубе, пройдя через грузовой отсек.

Бегло осмотрев проводку, он закрыл люк и спустился вниз. У лестницы стоял мальчишка лет четырнадцати-пятнадцати и с любопытством смотрел на него. Эдди заставил себя улыбнуться. Мальчик оживился.

– Можно взглянуть на летную палубу?

– Конечно, – автоматически ответил Эдди. Ему, конечно, не хотелось, чтобы его сейчас беспокоили, но он хорошо помнил заповедь всех экипажей компании – быть как можно приветливее со своими пассажирами. Кроме того, может, удастся хоть на какое-то время оторваться от мрачных мыслей?

– Огромное спасибо!

– Давай, ноги в руки и шлепай к себе, я за тобой пройду.

Мальчишка не сразу понял, чего от него хотят, но потом догадался и довольный убежал. Выражение «взять ноги в руки» действительно звучит странно даже для ньюйоркца, не говоря уже об англичанине, подумал Эдди. Оно типично только для Новой Англии.

Обратно он пошел по проходу еще медленнее, ожидая, что кто-нибудь к нему подойдет, по его надежды, увы, не оправдались, видимо, человек решил появиться на сцене позднее или его что-то не устраивало. Можно было бы поступить проще: подойти и спросить у стюардов, где сидит мистер Лютер, но они вполне могли поинтересоваться, зачем ему это нужно, а он не хотел лишних вопросов.

Мальчишка сидел в отсеке номер два, в носовой части, со всей своей семьей. Эдди подошел к нему.

– Ну что, храбрец, поднимемся наверх? – он улыбнулся родителям.

Они кивнули ему довольно холодно. И только сидящая напротив девушка с длинными рыжими волосами, вероятно, сестра мальчика, приветливо улыбнулась в ответ. «А у нее красивая улыбка», – вскользь подумал Эдди.

– Как тебя зовут? – спросил он паренька, когда они поднимались по винтовой лестнице.

– Перси Оксенфорд.

– А меня Эдди Дикен, я механик или, как у нас летчиков говорят, бортинженер.

Они взобрались наверх.

– Смотри в оба и запоминай, больше такой летной палубы нет нигде. – Эдди старался держаться как можно естественное.

– А как на других самолетах?

– Довольно голо, холодно и шумно, везде выступы, на которые все время натыкаешься.

– И что входит в функции бортинженера?

– Слежу за нормальной работой двигателей, чтобы они не останавливались до самой Америки.

– Зачем все эти рычажки, цифирки, лампочки?

– Понимаешь... Каждая что-нибудь значит. Вот, например, эти три, они показывают скорость пропеллера, температуру двигателя, уровень топлива. И так для каждого из четырех двигателей. – Конечно, в двух словах объяснить сложно, подумал он, но ничего, мальчишка выглядит вполне сообразительным. Он попытался сделать свои объяснения более содержательными. – Вот, садись сюда, в мое кресло. – Перси с готовностью сел. – Взгляни-ка на этот циферблатный индикатор. Он показывает, что температура в верхней части двигателя № 2 равна двумстам пяти градусам по Цельсию. Это достаточно близко к предельно допустимой норме – двести тридцать два градуса на крейсерской скорости, – поэтому нужно немного охладить двигатель.

– А как это сделать?

– Вот, возьмись за этот рычажок и немного опусти его вниз... Так, хорошо. Теперь ты чуть больше приоткрыл кран охлаждения, увеличил доступ холодного воздуха, так что следи за показаниями прибора, через несколько минут температура должна упасть. Ты хорошо изучал физику в школе?

– Я учился в классическом колледже. Мы до одури зубрили латынь и греческий, но насчет точных наук, если честно, не очень.

Эдди почему-то подумалось, что латынь и греческий вряд ли спасут Британию от нацистов, но он промолчал.

– Что делают остальные члены экипажа?

– Так, по порядку. Одно из самых почетных мест по праву принадлежит штурману. Вон он, Джек Эшфорд, тот, что стоит у стола с картами. – Джек, худой длинный мужчина с темными волосами, выбритыми до синевы щеками и правильными чертами лица, поднял от стола голову и добродушно ухмыльнулся. Эдди продолжил: – Он определяет наше местоположение, что довольно сложно в центре Атлантики. У него есть своя «мини-обсерватория» – там, сзади грузового отсека, и он ориентируется по звездам с помощью своего секстанта. Фактически, это такой прибор, октант с «пузырьком».

– Как это?

Джек показал ему инструмент.

– "Пузырек" реагирует только тогда, когда октант на уровне. Ты находишь нужную звезду, смотришь на нее через зеркальце и подгоняешь угол до тех пор, пока звезда не совпадет с линией горизонта. Затем считываешь угол зеркальца, сверяешь его с таблицами и таким образом находишь местоположение корабля относительно земной поверхности.

– Звучит просто.

– В теории, – засмеялся Джек. – Одна из проблем на данном маршруте как раз то, что мы весь полет находимся среди облаков, поэтому иногда звезды не видны.

– Но постойте, ведь если мы летим в определенном направлении и не меняем курса, то и заблудиться не сможем.

– Это ошибка, мы можем, сами того не зная, отклониться от курса из-за бокового ветра.

– И в состоянии догадаться насколько?

– Здесь не место догадкам. Надо все проверять. Там внизу на крыле есть маленький люк, я выстреливаю вниз сигнальную ракету и внимательно смотрю, как она падает. Если она ложится вровень с хвостом самолета, мы не дрейфуем, но если ее сносит в одну либо другую сторону, то я приблизительно знаю, куда и насколько мы уклонились.

– Все это как-то неточно, на глаз.

– Правильно. – Джек опять засмеялся. – Подумай сам, а вдруг мне не повезет и мы так и не увидим звезды в океане, или, что уж совсем плохо, я ошибусь в своих оценках дрейфа, мы можем в результате отклониться от курса на добрую сотню миль или даже больше.

– И что тогда?

– Мы выясним это, как только окажемся в зоне действия какого-либо маяка или передающей станции, и тогда выровняем курс.

Эдди наблюдал за мальчиком и видел на его умном лице смесь простого любопытства, подлинного интереса и понимания. Когда-нибудь, подумал он, я буду объяснять все это моему ребенку. Он снова вспомнил о Кэрол-Энн, в груди моментально заныло. Только бы поскорее обозначился этот гад Лютер, тогда ему станет легче. По крайней мере, он четко знал бы, чего от него хотят и зачем весь этот кошмар.

– Можно посмотреть, как там внутри крыла? – спросил Перси.

– Давай, – ответил Эдди. Он открыл люк, ведущий в правое крыло. Мгновенно заложило уши от шума мощных двигателей, запахло горячим машинным маслом. Внутри крыла был виден низкий проход, по которому можно передвигаться только согнувшись. За каждым из двух двигателей оставалось достаточно свободного места, где механик мог выпрямиться и заняться устранением неполадки. Здесь, в крыле, естественно, никакой отделки не было, и Перси увидел конструкцию во всей ее технической красоте: провода, перегородки, решетки, заклепки и так далее.

– Видишь, – крикнул Эдди сквозь шум работающих двигателей, – вот так на большинстве летных палуб.

– Можно войти внутрь?

– Нет. – Эдди отрицательно покачал головой и закрыл люк. – Извини, друг, сюда вход посторонним строго воспрещен.

– Не унывай, – сказал Джек Перси. – Я покажу тебе свою «мини-обсерваторию». – Он увел Перси назад, в конец палубы, а Эдди стал проверять показания приборов на доске. Пока все было в норме.

Бен Томпсон певучим голосом передал вслух метеосводку вблизи Фойнеса:

– Ветер западный, двадцать два узла, на море зыбь.

Через несколько секунд на приборной доске у Эдди погас световой сигнал под словами «крейсерский полет» и тут же зажглась лампочка под словом «посадка». Он проверил показатели температуры и доложил:

– Двигатели к посадке готовы. – Такая проверка была необходима, поскольку моторы, находящиеся под высоким давлением, могли испортиться, если резко снизить количество оборотов.

Эдди открыл заднюю дверь. Там находился узкий проход, по обеим сторонам которого шли багажные отделения, а наверху над проходом находился купол «обсерватории» штурмана, куда вела лестница. Перси стоял на лестнице, разглядывая октант. За багажными отделениями располагалось небольшое помещение, где первоначально планировалось поставить кушетки для отдыха экипажа, но оно так и осталось необставленным, ибо отдыхающая смена использовала для этих целей пассажирский отсек номер один. В конце помещения – люк в хвостовую часть, туда, где проходят кабели и проводка.

– Садимся, Джек, – сказал Эдди.

– Все, молодой человек, экскурсия окончена. Возвращаемся на свои места.

Эдди почувствовал, что мальчишка вроде с характером: хотя сразу же подчинился, но в глазах зажегся озорной огонек. Впрочем, сейчас Перси явно был в хорошем расположении духа, потому что без разговоров покинул летную палубу и спустился вниз.

Звук двигателей изменился, самолет стал снижаться. Экипаж действовал безукоризненно, как всегда дружно и слитно. Эдди хотел рассказать товарищам, что с ним происходит, но не мог, не имел права. Он чувствовал себя бесконечно одиноким. Рядом находились его друзья и коллеги, они доверяли друг другу и летели вместе не в первый раз. Он мог бы поделиться с ними своей бедой, выслушать их советы, но это было слишком рискованно.

Он встал, выглянул в иллюминатор. Внизу виднелся маленький городишко, очевидно, Лимерик. На окраине города, на северном берегу реки Шеннон, почти в устье, строился новый крупный аэропорт, способный принимать самолеты и летающие лодки. А пока, до завершения строительства, летающие лодки садились у южного берега, с подветренной стороны маленького островка, у деревни под названием Фойнес.

Они летели на северо-запад, поэтому капитану Бейкеру пришлось повернуть самолет на сорок пять градусов, чтобы не оказаться против ветра. С берега, наверное, уже отошел катер технадзора, который проверит всю зону посадки на предмет возможных плавающих обломков, которые могли повредить самолет. Рядом будет стоять судно-заправщик с цистернами емкостью пятьдесят галлонов и куча зевак на берегу, которые пришли поглазеть на самый прекрасный в мире воздушный корабль.

Радист Томпсон разговаривал по рации в микрофон. На любом расстоянии, превышающем несколько миль, ему приходилось пользоваться «морзянкой», но сейчас он вполне мог слушать и передавать информацию голосом. Эдди почти не различал слова, но по спокойному уравновешенному голосу Бена знал, что все в порядке.

Они снижались медленно, постепенно. Эдди наблюдал за приборами, время от времени внося коррективы. Одна из его основных задач – синхронизировать скорость двигателей, а при снижении, когда пилот приводит в действие дроссельные клапаны, это было непросто.

Посадка на воду, когда нет волн, проходит почти незаметно и мягко. Идеально, если клипер войдет в воду, как ложка в густую сметану. В такие моменты Эдди, сосредоточившись над панелью, часто даже не знал, приземлился ли уже самолет, хотя машина уже пару секунд находилась на воде. Однако сегодня на море зыбь – впрочем, на этом маршруте так было везде, где клипер совершал посадку.

Воды коснулась сначала нижняя часть корпуса, в шутку названная «ступенькой»: когда она подпрыгивала на гребнях волн, раздавались легкие хлопки. Это продолжалось всего секунду-другую, затем мощная машина снизилась еще на несколько дюймов и заскользила по воде. Эдди считал, что посадка на воду проходит гораздо мягче, чем на землю, где первое касание всегда сопровождается довольно ощутимым толчком, а иногда и несколькими. До иллюминаторов верхней палубы брызги почти не долетали. Пилот дросселировал, и самолет плавно снижался. На воде он снова превратился в корабль.

Эдди смотрел в иллюминатор – клипер выруливал к месту стоянки. По одну сторону был остров – маленький, довольно голый. Он заметил только беленький домик да несколько овец. По другую – суша. Он видел внушительный бетонный причал, большую рыбацкую лодку, привязанную к свае, пару барж и дальше ряд серых домов. Это и был Фойнес.

В отличие от Саутгемптона, в Фойнесе не было специального причала, приспособленного для «летающих лодок», поэтому клипер останется в устье, а людей повезет на берег катер. Швартовка как раз и входила в обязанности механика.

Эдди прошел в нос кабины, наклонился над креслами пилотов, открыл люк, спустился по лестнице вниз, в свободное помещение в носовой части, затем приоткрыл еще один люк внизу и высунулся из самолета наружу. Его сразу же обдало свежим соленым ветром, он глубоко вздохнул. Подошел большой катер. Какой-то мужчина на судне, заметив его, махнул рукой, потом бросил в воду канат, привязанный к бакену.

На носу воздушного судна находился откидной кабестан, Эдди откинул его, вынул отпорный крюк и с его помощью поймал конец каната, плавающего в воде. Затем он набросил канат на кабестан, завершив таким образом швартовку. Сделав дело, он дал в лобовое стекло условный сигнал капитану Бейкеру – поднял вверх большой палец правой руки.

Подошел еще один катер – за пассажирами и экипажем.

Эдди закрыл за собой люк и вернулся на летную палубу. Капитан Бейкер и радист Томпсон оставались на своих местах, а второй пилот, Джонни, уже облокотился на край столика с аэронавигационными картами, о чем-то болтая со штурманом Джеком. Эдди сел на место и полностью заглушил двигатели. Когда все было закончено и клипер стал судном, он надел свой черный форменный китель и белую фуражку. Экипаж спустился на нижнюю палубу, миновал пассажирский отсек номер два, затем, через «гостиную», попал на подкрылок. Вместе с пассажирами они перебрались на катер. Помощник механика Микки Финн остался, чтобы контролировать заправку корабля топливом.

Светило солнце, но соленый морской ветер был прохладным. Эдди внимательно следил за пассажирами на катере, вновь пытаясь отгадать, кто из них Лютер. Одну женщину он узнал в лицо, вспомнив, как однажды в кино видел ее в постели с французским графом. Кино называлось вроде «Шпион в Париже». Перед ним стояла известная американская киноактриса Лулу Белл. Она оживленно разговаривала с каким-то парнем в блейзере. Что, если он и есть Том Лютер? С ними красивая женщина в платье в горох, выглядит она, кстати, довольно несчастной. Кроме Лулу, еще несколько знакомых лиц, но в основном подобрались похожие друг на друга мужчины в пиджаках и шляпах, да богатые дамы в мехах.

Если Лютер не объявится, он разыщет его сам, решил Эдди. Тогда уж к черту все предосторожности. Ждать он больше не может.

Катер быстро приближался к берегу. Эдди молча уставился на воду, думая о жене. Перед глазами все время стояла сцена, как бандиты врываются в дом. Кэрол-Энн, возможно, завтракала, сидела на кухне, ела яйцо, варила кофе или одевалась, чтобы идти на работу. А что, если в тот момент она находилась в ванной? Эдди обожал смотреть на нее, когда она лежала в воде. Она закалывала наверх волосы, обнажая длинную лебединую шею, и нежилась в пене, вытянув стройные загорелые ноги. Он любил садиться на край ванны и заводить какую-нибудь беседу, исподтишка любуясь женой. До того как он женился, такое снилось ему только в эротических снах. Но теперь он живо представил, как несколько грубых сильных подонков в низко надвинутых на глаза шляпах хватают его Кэрол-Энн, валят ее на пол, один держит ноги, другой зажимает рот, третий...

У него буквально подкашивались ноги от такой картины. Лоб покрылся испариной, и приходилось делать огромное усилие над собой, чтобы не рухнуть на палубу тут же, у борта катера. Больше всего его бесила собственная беспомощность. Жена попала в беду, а он ничего, абсолютно ничего не мог сделать. Руки сами непроизвольно сжимались в кулаки.

Катер подошел к плавучему понтону, матросы спустили трап. Пассажиры стали высаживаться, по мостику добираясь до пристани. Экипаж помогал им. Всех провели в низенькое здание таможенного контроля.

Формальности заняли лишь несколько минут. Пассажиры побрели в близлежащую деревню. Там находилась бывшая гостиница, где теперь устроили авиадиспетчерский пункт, куда и направились летчики.

Эдди задержался, и именно в тот момент, когда он выходил из таможни, намереваясь догнать остальных, к нему подошел пассажир и спросил:

– Вы бортовой инженер?

Эдди напрягся. Пассажиру было на вид около тридцати пяти – приземистый, но плотный и мускулистый. На нем бледно-серый костюм, галстук с заколкой, серая шляпа.

– Да, меня зовут Эдди Дикен.

– Я Том Лютер.

Дикая злоба захлестнула Эдди, он почти ничего не соображал, чувствуя только слепую ненависть. Он схватил мужчину за лацканы пиджака, резко развернул его, прижал к стенке таможни.

– Говори, сволочь, что вы сделали с моей женой? – Лютер был застигнут врасплох, он ожидал увидеть запуганную, сговорчивую, готовую на все жертву. Эдди тряс его так, что стучали зубы. – Мразь! Грязный сукин кот! Где Кэрол-Энн?

Однако Лютер моментально оправился от шока. Изумление на его лице исчезло. Он схватил державшую его за грудки руку Эдди и быстрым неожиданным приемом стал выворачивать ее, чтобы ухватить противника за локоть, зажать, заломить за спину. И ему это, безусловно, удалось бы, если бы Эдди другой рукой не нанес своему противнику два мощных удара в поддых. Лютер с силой выдохнул, ослабил хватку, а потом и вообще отпустил руку. Он был явно сильным, но находился не в лучшей форме, видно, давно не тренировался. Эдди схватил его за горло, начал душить.

Лютер испуганно уставился на него, глаза едва не вылезали из орбит.

Через пару секунд Эдди понял, что еще чуть-чуть, и он просто задушит его, поэтому убрал руку. Лютер осел у стены, ловя ртом воздух и молча растирая синяк на шее, там, где Эдди прихватил его пальцами.

Из двери выглянул таможенный служащий, очевидно, он услышал глухой удар, когда Эдди прижимал Лютера к стене.

– Что случилось?

Лютер с трудом встал на ноги.

– Ничего, приятель, я проста споткнулся.

Таможенник подошел, поднял упавшую фетровую шляпу. Он им ничего не сказал, только внимательно и с любопытством посмотрел, затем опять вошел в контору, закрыл дверь.

Эдди огляделся. Вроде бы никто не видел потасовки. Пассажиры и экипаж уже скрылись из виду за маленькой железнодорожной станцией.

Лютер надел свою шляпу, хриплым голосом произнес:

– Дурак, если ты будешь так продолжать, погибнем и ты, и я, и твоя сучка-жена.

Оскорбление в адрес Кэрол-Энн снова привело Эдди в ярость. Он поднял кулак, чтобы со всего размаху ударить Лютера в лицо, но тот закрылся рукой и быстро прошептал:

– Послушай, успокойся. Так ты ее не вернешь. Неужели не понимаешь, что я тебе нужен?

Эдди прекрасно это понимал, просто он на несколько минут потерял контроль над собой. Он отступил на шаг и стал разглядывать Лютера. У того был довольно ухоженный вид: упитанный, прекрасно одетый мужчина с короткими жесткими усами пшеничного цвета и светло-карими злыми глазами. Эдди не жалел, что вмазал ему. Ему нужно было разрядить на ком-то сдерживаемое напряжение, и Лютер оказался подходящим объектом.

– Что вы хотите от меня, скоты?

Лютер полез во внутренний карман пиджака. У Эдди промелькнула мысль, что там, может быть, пистолет, но Лютер вытащил какую-то открытку и вручил ему.

Эдди взглянул на нее. Это была цветная фотография Бангора, штат Мэн.

– Черт, что ты хочешь этим сказать?

– Переверни.

На другой стороне было написано: «44. 7 ON, 67. OOW».

– Что это означает? Похоже на координаты – широта и долгота.

– Правильно. Как раз координаты того места, где ты должен посадить самолет.

Эдди ничего не мог понять, он был совершенно изумлен.

– Посадить самолет?

– Да.

– Так вы этогоот меня добиваетесь? Вот зачем все затеяно?

– Посади самолет в указанном месте.

– Но зачем?

– Потому что ты хочешь вернуть свою красавицу-жену.

– Где это место?

– У побережья штата Мэн.

Неспециалисты зачастую полагали, что «летающую лодку» можно посадить на воду где угодно, но на деле все обстояло по-другому. Одно из главных условий – спокойная водная поверхность, без волн. По технике безопасности компания «Пан Америкэн» не разрешала совершать посадку там, где волны превышали три фута. Если бы самолет приземлился в глубоких водах, да еще при небольшом шторме, он мог бы запросто пойти ко дну.

– Нельзя посадить машину в открытом море.

– Мы знаем. Там укрытое место.

– Это еще ничего не значит.

– Проверь сам. Там можно садиться, я наводил справки.

Он говорил очень уверенно, и Эдди показалось, что Лютер не врет. Но оставались другие проблемы.

– Как я посажу самолет? У нас ведь есть капитан.

– Мы все основательно взвесили. Конечно, фактически, корабль сажает капитан, но основания, предлог для вынужденной посадки – это твоя проблема. Ты бортинженер, легко можешь что-нибудь вывести из строя.

– Хотите, чтобы я разбил самолет?

– Нет, лучше не надо, иначе я бы не поднялся на борт. Просто найди какой-нибудь предлог для посадки – Он дотронулся до цифр на обратной стороне открытки. – Вот здесь.

Конечно, бортинженер может преднамеренно создать проблему, из-за которой нужно будет сажать самолет, это очень просто, подумал Эдди. Но чрезвычайные обстоятельства очень трудно потом поддаются контролю. Кроме того, нужно большое мастерство, чтобы провести вынужденную посадку в точно заданном месте.

– Такое сделать непросто.

– Совершенно справедливо, Эдди, но можно. Я узнавал.

– У кого, черт побери? Кто он такой, твой источник, профессиональный летчик? Да кто ты сам такой?

– Не надо вопросов.

Эдди почувствовал, что сначала ему удалось напугать Лютера, но сейчас обстоятельства переменились, противник оправился и диктует условия. Что ж, логично, они сделали Эдди слепым орудием в своих руках, похитили Кэрол-Энн, теперь он в их власти.

Он молча сунул открытку в карман кителя и отвернулся.

– Так ты это сделаешь? – с беспокойством спросил Лютер.

Эдди повернулся к нему, холодно взглянул в глаза, на секунду задержав взгляд, затем, не ответив, медленно пошел прочь.

Внешне он старался держаться бодрячком, но настроение у него было ужасное. Зачем им все это нужно? Сначала, услышав о задаче, которую ему поставили, он решил, что немцы хотят похитить «Боинг-314», чтобы скопировать самолет, но потом пришел к выводу, что для этого вовсе не нужно похищать его в западном полушарии, у побережья штата Мэн, гораздо проще провернуть дельце в Европе. Ключ наверняка в том, что они требуют абсолютной точности места посадки. Безусловно, там будет ждать моторная лодка или катер. Но зачем? Для чего? Неужели Лютер хочет незаконно провезти кого-то или что-то в Штаты – чемоданчик с наркотиками, базуку, коммуниста-агитатора или немецкого шпиона? Этот человек или предмет должны быть чертовски важной штуковиной, из-за которой стоило затевать всю эту возню.

Ладно. Сейчас он, по крайней мере, знает, что от него требуется. Действительно, если кто-нибудь хочет посадить клипер, лучшей кандидатуры, чем бортинженер, не найти. Ни штурман, ни радист не могут этого сделать, командир может, но тогда и второй пилот должен быть в курсе. И только механик, по сути, он один, может что-нибудь «намудрить» с двигателями.

Лютер наверняка каким-то образом получил в компании список всех бортинженеров, обслуживающих клиперы. Это не так уж и сложно. Можно, например, ночью залезть в офис или даже проще – прижать, секретаршу. Но почему именно Эдди Дикен? Скорее всего, Лютер просто выбрал именно этот рейс, а дальше все произошло автоматически. Мерзавец спросил себя, как заставить Эдди войти с ними в сговор, и быстро нашел ответ – украсть его жену.

Эдди никогда даже не мог себе представить, что однажды придется помогать гангстерам. Он их ненавидел. Слишком алчные и высокомерные, чтобы жить, как все остальные, слишком ленивые, чтобы работать, они грабили и надували простых законопослушных граждан, да еще припеваючи жили на свои огромные барыши. И, пока фермеры с утренней зари до ночи гнули спину, обрабатывая землю и выращивая скот, рабочие весь день трудились на фабриках, шахтеры мучились под землей, гангстеры разгуливали в шикарных костюмах, разъезжали в роскошных лимузинах, запугивали, грабили и убивали людей. Самое подходящее место для них – электрический стул.

Его отец всегда придерживался того же мнения. Он вспомнил, как па однажды сказал ему:

– Эти ребята выглядят браво, но посмотри, у них же нет мозгов.

Том Лютер выглядел молодцом, но как у него с головой? С такими парнями открыто сталкиваться опасно, но, может, их несложно обмануть? Нет, вряд ли. Лютер не дурак. Он составил целый план, который пока что срабатывал отлично.

Эдди все отдал бы за малейшую возможность одержать верх над Лютером. Но у того в заложниках Кэрол-Энн. И любой неосторожный шаг Эдди может привести к ее гибели. Итак, сопротивляться и обманывать бесполезно, придется выполнить то, чего от него хотят.

Устав от своих мрачных мыслей, он вышел из бухты и зашагал по дороге в деревню.

Авиадиспетчерский пункт располагался в бывшей гостинице с внутренним двориком. Поскольку деревня по сути превратилась в важный объект по обслуживанию «летающих лодок», здание было почти целиком занято служащими компании «Пан Америкэн», хотя от прежних времен сохранился бар под названием «Погребок миссис Уолш», куда вел отдельный вход. Эдди прошел наверх в диспетчерскую. Начальник пункта беседовал с капитаном корабля Марвином Бейкером и вторым пилотом Джонни Доттом. Именно здесь, в маленькой комнатке, посреди множества кофейных чашек, пепельниц с окурками, раскодированных радиосообщений и сводок погоды им предстояло принять окончательное решение относительно долгого полета через Атлантику.

Самым основополагающим фактором считалась сила ветра. Полет в западное полушарие большей частью представлял собой борьбу с ветром. Пилоты были вынуждены постоянно менять высоту, чтобы отыскать наиболее приемлемую воздушную волну, эту игру в догонялки в шутку так и прозвали «в погоню за ветром». Легкие ветры обычно дули на малых высотах, однако самолет мог снижаться только до определенных пределов, иначе сразу появлялась угроза столкновения с судами или айсбергами. Сильные ветры, естественно, требовали большего расхода топлива, но иногда метеосводка предсказывала ветер такой силы, что клипер мог просто не дотянуть до побережья острова Ньюфаундленд, а преодолеть надо было ни много ни мало две тысячи, миль. В таких случаях рейс откладывался до тех пор, пока погода не улучшится, а пассажиров устраивали в отеле.

«Если такое случится сегодня, – подумал Эдди, – что тогда будет с Кэрол-Энн?»

Он мельком взглянул на разложенные на столе метеокарты: сильные ветры, посреди океана шторм. Эдди знал, что сегодня у них полный комплект пассажиров, поэтому необходимы тщательные вычисления расхода горючего, прежде чем продолжить полет. Эта мысль гвоздем сидела в голове – он не мог торчать здесь, в Ирландии, зная, что Кэрол-Энн сейчас далеко, за океаном, в лапах бандитов. Кормят ли ее? Где ее держат? Может, она промерзла до костей?

Он подошел к карте Атлантического океана и сверил по ней координаты, которые передал ему Лютер. Место действительно было выбрано удачно – близко к канадской границе, миля-другая от берега, в проливе между материком и большим островом – бухта Фанди. Кто-то мало-мальски разбирающийся в «летающих лодках», подсказал им, что место подходит идеально, решил Эдди. Сам он был несколько иного мнения. Это не самое лучшее место, поскольку портовые бухты, где обычно делают посадку клиперы, лучше защищены от ветра. Но, в любом случае, это не открытое море, там спокойнее. Вероятно, клипер и впрямь сможет приземлиться без особого риска. Эдди почувствовал некоторое облегчение – по крайней мере, здесь меньше проблем, но ему тут же стало горько от мысли, что он фактически становится пособником бандитов.

Остается нерешенным, под каким предлогом сажать самолет. Можно, конечно, имитировать поломку двигателя, но у клипера их четыре, на оставшихся трех вполне можно лететь. Кроме того, как быть с его помощником, Микки Финном, этого парня так просто не проведешь. Он лихорадочно думал, ища решение, но ничего стоящего в голову не приходило.

Он чувствовал себя последней тварью, плетя заговор за спиной командира корабля и остальных членов экипажа. Он предавал людей, с которыми работал, которые всегда доверяли ему, но выбора, увы, не было.

Он вдруг подумал об одном обстоятельстве, которое повергло его в ужас. А что, если Лютер не сдержит своего обещания? Он выполнит их условия, посадит самолет, а Кэрол-Энн ему не вернут.

В комнату вошел штурман Джек, принес последние метеосводки. Он как-то странно посмотрел на Эдди. Неожиданно тот осознал, что с тех пор, как он вошел, никто даже не пытался заговорить с ним. Все вроде старались не мешать, обходили его стороной. Неужели заметили, что с ним что-то не так? Надо постараться вести себя нормально. – Джек, у тебя легкая рука, постарайся быть добрым Санта Клаусом, не то мы застрянем здесь надолго, – пошутил Эдди. Он был неважным актером, да и голос прозвучал неуверенно, но все улыбнулись. Атмосфера немножко разрядилась.

Капитан Бейкер просмотрел свежие метеосводки.

– Буря усиливается.

– Похоже, дело «труба», как изволит выражаться Эдди, – произнес Джек.

Они все добродушно посмеивались над его северным диалектом. Эдди скорчил гримасу.

– Это мы еще посмотрим, это еще бабушка надвое сказала.

– Ладно, сейчас увидим, сможем ли мы облететь зону штормовой погоды, – твердо сказал капитан.

Бейкер и Дотт стали прокладывать маршрут полета в Ботвуд, о. Ньюфаундленд, старательно вычерчивая границы шторма и обозначая стрелами сильные ветры. Когда схема полета была готова, за расчеты взялся Эдди.

Для каждого отрезка пути он брал в расчет направление и силу ветра на высоте тысяча футов, четыре тысячи, восемь и двенадцать тысяч. Зная крейсерскую скорость клипера и силу ветра, Эдди мог вычислить путевую скорость, таким образом, в итоге можно было получить время полета на каждом участке при наиболее подходящей высоте. Затем он сверялся с таблицами и элементарно подсчитывал расход топлива за данное время с учетом текущей нагрузки. Он даже составил специальный график, где для всех отрезков указывались данные по расходу топлива. Экипаж в шутку называл его каракули «кривой Дикена». Предстояло вывести конечные цифры, делая, разумеется, поправку на определенный запас прочности.

Когда все вычисления были сделаны, он с ужасом обнаружил, что количество топлива, необходимое им для того, чтобы добраться до Ньюфаундленда, больше нагрузки, которую мог нести клипер.

С минуту он молча сидел и смотрел прямо перед собой.

Разрыв был совсем небольшим, буквально ничтожным, однако риск оставался. В любом случае, он обязан доложить капитану и, наверное, уже сделал бы это, если бы не Кэрол-Энн, которая далеко, неизвестно где, напугала до смерти и ждет его помощи.

Что же делать? Вправе ли он солгать, совершив должностное преступление? Так, надо во всем разобраться, все взвесить. Так или иначе, на всякий случай есть некоторый запас. Если дела пойдут совсем плохо, самолет может лететь напрямик через штормовую зону вместо облета.

Он готов был убить себя за то, что приходится обманывать капитана. Марвин Бейкер всегда считал для себя главным жизнь и благополучие пассажиров, поэтому у него была слава одного из самых надежных пилотов компании.

С другой стороны, его решение, каким бы оно ни было, еще не является окончательным. Все равно каждый час полета нужно будет сравнивать действительный расход горючего с показаниями на «кривой». И, если они сожгут больше запланированного, так или иначе придется повернуть обратно.

Дикен понимал, что его могут уличить в обмане, а это означает конец карьеры, но разве можно колебаться, когда на карту поставлена жизнь жены и будущего ребенка.

Эдди опять углубился в свои вычисления, но на этот раз, сверяясь с таблицами, он сознательно сделал ошибку и занизил цифру расхода топлива. Теперь она оказалась в допустимых нормах.

И все же, он никак не мог принять решение. Солгать на деле оказалось гораздо труднее, чем в мыслях, даже учитывая все смягчающие обстоятельства.

Наконец капитан Бейкер потерял терпение. Марвин встал, подошел к нему, потрепал за плечо.

– Все, Эд, подводи черту. Итак, летим или остаемся?

Эдди показал ему свой последний расчет, стыдливо пряча глаза. Он просто не мог посмотреть капитану в лицо. Он нервно сглотнул слюну, облизнул языком высохшие губы и постарался ответить ровным голосом:

– Почти на пределе, и все же летим, сэр.

Часть III

Фойнес – Середина Атлантики

Глава 11

Как только Диана Лавси очутилась на пристани в Фойнесе, она тут же поблагодарила Всевышнего за то, что тот услышал ее молитвы и ее ноги наконец ступили на твердую почву.

Она была все так же печальна, но успокоилась, приняв решение: на клипер она не вернется, в Америку не полетит, замуж за Марка Альдера выходить не будет.

Колени дрожали, ноги, казалось, подкашивались. В какой-то момент она вообще испугалась, что упадет, но ей все-таки удалось успокоиться. Диана пошла по направлению к таможне.

Она взяла Марка под руку. Вскоре, когда они останутся вдвоем, она сообщит ему новость. Это разобьет его сердце, подумала она с жалостью, зная, как он ее любит. Но теперь нечего и думать, хватит сомнений и метаний, он сам виноват.

Все пассажиры сошли на берег, за исключением той странной парочки, что сидела рядом с ней – смазливого Фрэнка Гордона и лысого Оллиса Филда. Лулу Белл все никак не могла наговориться с Марком. Однако теперь Диане было наплевать, она ее просто не замечала. И, удивительно, но она даже не сердилась на Лулу. Конечно, актриса – дотошная и нахальная особа, но, по крайней мере, она открыла Диане глаза на ситуацию.

Пассажиры быстро прошли таможенный контроль и покинули пристань. Вскоре они очутились на западном краю деревни с единственной улицей. Пастух гнал через дорогу коров, и им пришлось остановиться, чтобы пропустить стадо.

Диана услышала, как княгиня Лавиния громко и раздраженно воскликнула:

– Зачем меня привели на эту ферму?

Дейви, маленький стюард, ответил ей мягким спокойным голосом:

– Мы ведем вас туда, где можно отдохнуть, княгиня, здесь недалеко. – Он показал на здание на другом краю деревни. Оно было похоже на гостиницу, со стенами, увитыми плющом. – Там есть очень хороший бар, «Погребок миссис Уолш», где подают великолепное ирландское виски.

Когда коровье стадо прошло, несколько пассажиров последовали за Дейви в бар.

– Пойдем, пройдемся по деревне, – сказала Диана Марку. Она хотела как можно скорее оказаться с ним наедине. Он улыбнулся и тут же согласился. Впрочем, у некоторых пассажиров возникла та же идея, у Лулу Белл в том числе. Таким образом, по главной улице деревушки, именуемой Фойнес, прогуливалась немного поредевшая, но все еще внушительная толпа.

Они увидели железнодорожную станцию, почту и церковь, затем два ряда домишек из серого камня с черепичными крышами. Кое-где на первом этаже лавки. На обочине дороги несколько повозок с впряженными в них пони и только один грузовик. Деревенские жители в куртках из твида и домотканого сукна удивленно глазели на спустившихся с небес гостей в шелках и мехах. Диана чувствовала себя так, будто участвует в праздничной процессии. Видимо, провинциальный Фойнес еще не привык к роли «перевалочного пункта» для знаменитостей и элиты всего мира.

Она надеялась, что группа расколется и каждый пойдет своей дорогой, но пассажиры держались все так же вместе, словно они первооткрыватели на новых землях и боятся потеряться. Диана начала думать, что попала в ловушку. Время уходит. Когда они проходили мимо еще одного бара, она дернула Марка за рукав:

– Давай зайдем сюда?

Лулу моментально опередила его с ответом:

– Прекрасная идея! В Фойнесе нечего больше смотреть.

Диана решила избавиться от актрисы, чего бы ей это ни стоило.

– Прошу прощения, но мне хотелось бы поговорить Марком наедине.

Марк был обескуражен ее словами и тоном.

– Дорогая, послушай, – запротестовал он...

– Нет проблем, нам все ясно, – Лулу отвечала за всех. – Мы сейчас пройдем дальше и оставим влюбленных, правда? Там впереди еще один бар, или я совсем ничего не понимаю в ирландцах.

Лулу стремилась выглядеть веселой, но в глазах ее были холод и досада.

– Извините нас, Лулу, – произнес Марк.

– Ерунда, перестаньте.

Диане не понравилось, что Марк извиняется, да еще за них обоих. Она резко повернулась на каблуках и вошла в здание, предоставив ему поступать так, как он захочет.

В помещении оказалось темновато и прохладно. В баре подавались в основном крепкие напитки, повсюду бутылки и бочонки с крепленым вином. На дощатом полу стоят деревянные скамейки и стулья. Посетителей почти нет, только двое пожилых мужчин с изумлением уставились на Диану. В своем модном платье в горошек и легком шелковом темно-рыжем пиджаке она выглядела очень странно для этого заведения. Она доходила на принцессу, случайно забредшую в пивной зал.

За стойкой появилась маленькая женщина в переднике.

– У вас есть бренди? – спросила Диана. Ей хотелось сначала немного выпить для храбрости. Она села за маленький столик.

Вошел Марк и сел рядом. Вероятно, он вдоволь наизвинялся.

– В чем дело?

– Я устала от твоей подруги.

– Хорошо, но зачем обязательно грубить?

– Какая же это грубость? Я просто сказала, что хочу поговорить с тобой наедине.

– Можно было бы выразить эту мысль потактичнее.

– Нельзя. Намеков она не понимает.

Он выглядел раздраженным.

– Ты не права, она очень чуткий человек, хотя и может показаться навязчивой.

– Ладно, теперь это уже не важно.

– Как это не важно? Ты только что обидела одну из моих старых приятельниц.

Официантка принесла Диане бренди. Она сразу же сделала пару глотков, чтобы побороть волнение. Марк наказал себе стакан ирландского портера.

– Не важно потому, что я передумала и не полечу с тобой в Америку.

Он побледнел.

– Ты понимаешь, что говоришь?

– Конечно. Я много думала и хочу остаться. Возвращаюсь к Мервину, если... если он захочет принять меня обратно. – Впрочем, в душе она не сомневалась, что захочет.

– Ты ведь не любишь его, ты сама мне говорила, да и я это вижу...

– Что ты видишь? Ты когда-нибудь был женат? – Он моментально осунулся, и она смягчилась, положила руку ему на колено. – Ты прав, я действительно люблю его другой любовью, не так, как тебя. – Тут ей стало стыдно, и она убрала руку. – Но это ничего не значит.

– Ясно, – произнес он виноватым голосом, – я слишком увлекся разговором с Лулу, и ты меня наказываешь. – Извини, дорогая, хочешь, я встану перед тобой на колени? Знаешь, я вел себя глупо, переключил все внимание на другую женщину, а о тебе почти забыл. Это все потому, что мы не виделись с ней целую вечность. Старые студенческие воспоминания и все такое... Но точка. С этим покончено. Это наше первое общее большое путешествие, мы начнем вить гнездышко...

– Нет, нет, ты не понял. Дело не только в Лулу. Думаю, я несколько преувеличила свои чувства к тебе и поступила безрассудно.

Официантка принесла Марку портер, но он к нему даже не притронулся. Диана продолжала.

– Я бросила все знакомое и привычное: дом, мужа, друзей, страну, где родилась и выросла. И теперь лечу куда-то в неизвестность через Атлантику, через бурлящее море, пену, опасности. Зачем? Там меня ждет абсолютно чужая страна – ни друзей, ни денег, вообще ничего.

Марк выглядел потрясенным.

– О боже, что же я наделал, наделал по глупости! Бросил тебя как раз в тот момент, когда ты чувствуешь себя наиболее беззащитно и уязвимо. Прости меня, осла, прости, ради бога, я исправлюсь.

«Может быть, исправишься, – думала в этот момент Диана, – а может, и нет». Конечно, Марк любит ее, но какой он легкомысленный, у него такой характер, что он просто не может быть последовательным. Что, если он забудет свои обещания? Сейчас он, конечно, искренен, а что будет потом, когда он встретит еще кого-нибудь из своих друзей? Именно эта черта, легкое отношение к жизни вообще, сделала его особо привлекательным в ее глазах. Теперь она понимала свою ошибку – это же делает его ненадежным, особенно для семейной жизни. Мервину можно было поставить в вину что угодно, но одно достоинство – надежность, постоянство – перевешивало кучу недостатков. Плохой или хороший, он никогда не менялся.

– Я не считаю, что могу на тебя положиться.

Он изменился в лице.

– Разве я тебя уже подводил?

– Не подводил, но можешь.

– Послушай, выбрось все из головы. Ты хочешь вырваться, уйти от своей прошлой жизни. Ты несчастлива с мужем, страна воюет, тебе опостылели дом, друзья – ты сама мне это говорила.

– Да, правильно, мне все наскучило, но, по крайней мере, я никогда не боялась за свое будущее.

– И сейчас не нужно бояться. Америка очень похожа на Англию, люди говорят на том же языке, смотрят те же фильмы, слушают ту же музыку. Тебе понравится. Обещаю, я буду о тебе заботиться.

Ей очень хотелось верить его словам.

– Вспомни еще об одном, – он сделал паузу, – о детях.

Здесь он попал в точку. Она так страстно хотела иметь ребенка, но Мервин против, у него вообще на уме одна фабрика и работа. Да и какой из него отец? А Марк, наоборот, был бы великолепным отцом – любящим, нежным, счастливым. Ей стало грустно, она опять задумалась, правильно ли поступает. Может, действительно нужно все бросить? Какое значение имеют дом, стены, надежность, безопасность, когда семьи, по существу, нет?

Но что, если Марк бросит ее на полпути в Калифорнию? Предположим, она оформит развод в Нью-Йорке, а ему подвернется какая-нибудь другая Лулу, и он с ней укатит, тогда она окажется в жутком положении – ни мужа, ни детей, ни денег, ни дома.

Надо было ей тогда не соглашаться мгновенно на его уговоры, а немножко повременить, все взвесить. А то она как дурочка сразу обвила его шею руками и зашептала на ухо: да, да, не успев ни о чем подумать. Надо было получить хоть какие-нибудь гарантии, например, договориться об обратном билете в Англию на случай, если у них ничего не получится. Впрочем, все это ерунда. Он бы наверняка обиделся, а уж когда начнется настоящая война, тут никакой билет не поможет.

Сейчас поздно рассуждать о том, как нужно было поступать. Задним числом мы все умные. Ладно, решение принято, любые уговоры бесполезны.

Марк взял ее руку, спрятал в свои ладони, она не сопротивлялась.

– Ты передумала. Дорогая; умоляю, передумай назад. Мы вместе, ты станешь моей женой, у нас появятся дети, много детей. Мы будем жить в доме у моря, наши малыши смогут бегать по пляжу и играть в волнах, они будут светловолосые, загорелые, а когда вырастут, станут играть в теннис, кататься на велосипедах, заниматься серфингом.

Но было поздно, ее минутная слабость прошла.

– Не получится, Марк, я отправляюсь домой.

По его глазам она увидела, что он впервые поверил ей. Они сидели молча, расстроенные, грустно глядя друг на друга.

Именно в этот момент вошел Мервин.

Диана не могла поверить своим глазам и уставилась на него, как на привидение. Нет, невозможно, он же сейчас должен быть далеко!

– Так вот вы где, – произнес он громким голосом.

От неожиданности Диана вжалась в спинку стула, ее переполняли ужас, страх, облегчение, растерянность, стыд. Она видела, как Мервин пристально смотрит на них, вернее, на ее руку в ладонях постороннего мужчины. Она непроизвольно высвободилась.

– Что такое? В чем дело? – вскинул брови Марк.

Муж не спеша подошел к столику, засунув руки в карманы.

– Послушай, кто этот чудак и что ему здесь надо?

– Мервин, – еле слышно прошептала Диана.

– Боже!

– Мервин... как ты добрался сюда?

– Прилетел, – процедил он сквозь зубы.

Только сейчас она заметила его кожаную летную куртку и шлем.

– Но как ты узнал, где нас искать?

– В твоей маленькой записке было сказано, что ты летишь в Америку, а это можно сделать только одним способом, – торжествующе ответил он. Она поняла, что, несмотря на кажущуюся суровость, он доволен собой, тем, что сумел вопреки всему догнать ее и перехватить. Ей и в голову не приходило, что он может воспользоваться своим самолетом.

Мервин присел за их столик.

– Двойное виски, пожалуйста, – обратился он к официантке.

Диана взглянула на Марка. Он нервно потягивал портер. Поначалу он был явно застигнут врасплох появлением Мервина, не знал, что делать, куда деваться, но сейчас ничего, опомнился, когда понял, что Мервин пришел не для того, чтобы устраивать потасовку. Он выглядел просто обеспокоенным, чуть отодвинул свой стул, чтобы не сидеть слишком близко к Диане. Может, ему тоже немного стыдно перед мужем, который увидел, как обнимают его жену.

Диана сделала глоток бренди. Мервин молчал, не спуская с нее глаз. Он выглядел оскорбленным и несчастным. Ей захотелось броситься к нему в объятия. Он мчался, спешил, проделал такой далекий путь, по сути, не зная, как его примут. Она потянулась и легонько тронула его за руку.

К своему удивлению, она вдруг поняла, что ему тоже не по себе: он все время бросал тревожные взгляды на Марка, словно ему неловко, что жена прикасается к нему в присутствии своего любовника, человека, с которым сбежала. Принесли виски, и он залпом выпил его. Марк тоже выглядел несчастным. Через некоторое время он вдруг опять вплотную придвинулся к Диане.

Диана чувствовала себя ужасно взволнованной. Никогда еще ей не приходилось бывать в такой ситуации. Они оба любили ее. С каждым она спала – оба это знали. В душе она любила и того и другого, может быть, по-разному, но любила их обоих, и теперь ей хотелось как-то приободрить этих двух здоровых мужчин, похожих сейчас на маленьких детей, но она боялась и не знала, как это сделать. Уверенная, что нельзя ободрить одного, не обидев другого, она отодвинулась от них на равное расстояние и откинулась на спинку стула.

– Мервин, прости, я не хотела сделать тебе больно.

Он посмотрел на нее в упор.

– Верю.

– Ты... ты понимаешь, что случилось?

– В общих чертах, да, – произнес он с сарказмом. – Ты убежала со своим любовником. – Он наклонился в сторону Марка, скрипнув зубами. – Американец? Знаю таких, перелетная птица, с ними, конечно, проще.

Марк ничего не отвечал, пристально глядя на Мервина.

Он вообще по натуре не был конфликтным человеком и сейчас не выглядел оскорбленным, а лишь озадаченным. Марк наблюдал за Мервином, как врач за пациентом. В его жизни этот человек занимал важное место, хотя они никогда не встречались. Все эти месяцы он думал: что это за мужчина, с которым Диана проводит каждую ночь? Теперь он его увидел и смог убедиться, что перед ним достойный соперник. А Мервин, наоборот, ничуть не интересовался Марком.

Диана наблюдала за ними. Трудно представить себе двух более разных людей. Мервин высокий, агрессивный, злой, нервный. Марк ниже, более хрупкий, чуткий, открытый. В голову пришла смешная мысль, что Марк когда-нибудь включит эту сцену в одну из своих комедийных пьес.

Глаза наполнились слезами, она вынула платок, тихонько высморкалась.

– Признаюсь, я поступила безрассудно.

– Безрассудно? – Мервин аж прищелкнул языком. – Нет, гораздо хуже, ты, похоже, совсем рехнулась.

Она вздрогнула. Он всегда умел припечатать словом, как ударом хлыста, но сейчас она это заслужила.

Официантка и те двое в углу следили за их разговором с нескрываемым интересом. Мервин знаком подозвал к себе женщину.

– Дорогуша, вы не могли бы принести мне парочку бутербродов с ветчиной?

– С удовольствием, – ответила та вежливо. Мервин всегда пользовался успехом у официанток и барменш.

– Видишь ли, – продолжала Диана, – последнее время мне было так плохо, а ведь я всего лишь хотела немного счастья.

– Счастья? В Америке? Там же у тебя ни друзей, ни родных, ни дома. Где были твои мозги?

Диана побледнела. Конечно, она ему очень благодарна, что он прилетел, нашел ее, но можно быть хоть чуточку добрее. Вдруг она почувствовала на своем плече руку Марка.

– Не слушай его, – произнес он спокойно. – У тебя будет не кусочек, а огромный кусок счастья, я обещаю.

Она с испугом взглянула на Мервина. Нет, так больше продолжаться не может. Вполне вероятно, что дело кончится тем, что муж растопчет ее прямо здесь, на глазах у Марка, публично отказавшись от неверной жены. В результате – ни Мервина, ни Марка. То-то порадуется Лулу Белл. А он на это способен, он вообще человек импульсивный, а сейчас ему предстоит принять моментальное решение. Как жаль, что все так скоропалительно, в таких делах не нужно торопиться. Потом, со временем, она смогла бы залечить его рану, а сейчас... Она поднесла к губам свою рюмку, но тут же доставила ее на стол.

– Теперь я уже ничего не хочу.

– Ну, не думаю, что все так мрачно, чашку чая ты все-таки выпьешь?

– Да, чаю, да.

Марк подошел к стойке и сделал заказ на троих.

Мервин так никогда бы не поступил, по его мнению, за чаем ходят только женщины. Казалось, муж уловил ход ее мыслей, он презрительно посмотрел на Марка.

– Так вот в чем дело? Оказывается, я должен был еще и чай тебе приносить. Мало того, что я тебя кормлю и одеваю, ты хочешь сделать из меня домашнюю хозяйку. – Его голос гремел. Принесли бутерброды, но он до них и не дотронулся.

– Сейчас не время для ссоры.

– Почему же? Самое подходящее время! Ты убежала с этим ничтожным типом, не сказав мне ни слова, оставив лишь дурацкую записку. – Он вынул из кармана куртки какую-то бумажку, и Диана узнала свое письмо. Ее лицо залила краска. Как он может быть таким жестоким, ведь над этим клочком бумаги она пролила столько слез! В горле встал комок, она отодвинулась от мужа подальше.

Принесли чай, Марк взял чашку, чтобы передать ее Мервину.

– Вы не откажетесь принять чашку из рук «ничтожного типа»? – Двое ирландцев в углу прыснули от смеха, но Мервин так и остался сидеть с каменным лицом, только глазами сверкнул.

Диана начала злиться.

– Послушай, Мервин, может быть, я глупая, безрассудная женщина, но я имею право на счастье.

– Нет, постой. – Он погрозил ей пальцем. – Ты сделала свой выбор, когда выходила за меня замуж, что же теперь говорить о каких-то правах?

Боже, почему он не понимает, почему с ним всегда приходится разговаривать, как с истуканом, неужели так трудно понять элементарные вещи? Надо же, человек вбил себе в голову, что только он может быть прав.

Знакомое чувство, она как будто снова очутилась дома. Все это уже было долгих пять лет, по крайней мере, раз в неделю. За те несколько часов в самолете, она забыла, каким ужасным может быть Мервин, как он заставлял ее страдать. Теперь все вернулось, как кошмарный сон.

– Знаете что, Мервин, перестаньте ей угрожать, – неожиданно сказал Марк. – Она взрослый человек и может поступать так, как ей заблагорассудится. Вы здесь абсолютно бессильны. Если Диана хочет вернуться домой, она это сделает. А если хочет отправиться в Америку и выйти за меня замуж, то тоже сама вправе решать.

Мервин сильно стукнул кулаком по столу.

– Она не может выйти замуж, потому что уже замужем.

– Она может развестись.

– На каком основании?

– У нас в Неваде не спрашивают оснований.

Мервин со злостью посмотрел на Диану.

– Ты не полетишь ни в какую чертову Неваду, ты немедленно вернешься со мной в Манчестер.

Она взглянула на Марка. Он неясно улыбнулся в ответ.

– Решай и поступай, как сама хочешь.

– Бери свою куртку, – бросил Мервин, вставая.

Диана наконец вышла из оцепенения. Мервин своим грубым поведением невольно напомнил ей о положении, в котором она находилась. Все ее страхи в полете, волнения насчет Америки не шли ни в какое сравнение с одним, главным вопросом: с кем она хочет жить? Они с Марком любят друг друга, в конце концов, все остальное не в счет. Огромное облегчение волной прокатилось по ее телу, когда она объявляла им свое окончательное решение. Диана набрала полную грудь воздуха:

– Извини, Мервин, я все-таки лечу с Марком.

Глава 12

Нэнси Линеан поистине ликовала, когда выглянула из кабины маленького желтого самолета и увидела внизу огромный американский клипер, который величественно покачивался в спокойных водах устья реки Шеннон. Казалось, все было против нее, однако ей удалось добраться до братца и уже хотя бы этим несколько испортить его план. Надо чертовски здорово потрудиться, чтобы провести Нэнси Линеан, думала она в эту, редкую для нее, минуту удовлетворенности собой.

Питера наверняка хватит удар, когда он увидит ее.

Самолетик сделал круг – Мервин искал место для приземления. Нэнси нервничала из-за предстоящей встречи с братом. Ей все еще трудно было поверить, что ее так бессердечно обманули и предали. Как он мог? Детьми они постоянно играли вместе. Она накладывала ему повязки, когда он разбивал себе коленки, первая рассказала ему, откуда берутся дети, всегда давала пожевать кусочек своей резинки. Они делились друг с другом секретами. Когда выросли, она по-прежнему любила брата, не давала почувствовать, что умнее него, хоть она и девочка. Она и потом не переставая заботилась о нем. Когда умер па, Нэнси позволила ему стать председателем Совета директоров компании. А это было ей нелегко. Дело не только в том, что пришлось подавить свои амбиции и уступить место хуже подготовленному человеку, она также порвала с мужчиной, которого могла бы полюбить, и Нэт Риджуэй тут же уволился из компании. А теперь он женился и сейчас, наверное, счастлив.

Ее друг и адвокат Мак Макбрайд уговаривал ее не отдавать Питеру председательское кресло, однако она пошла против его советов и собственного интереса, потому что люди посчитали его недостойным занять место отца. И вот сейчас, вспоминая все это, она почти рыдала от ярости и возмущения. Жалкий обманщик!

Ей хотелось просто подойти к нему и, ничего не говоря, просто посмотреть в глаза. Хотелось увидеть, как он отнесется к ее появлению и что скажет.

Кроме того, она рвалась в бой. То, что она догнала Питера, лишь первый шаг: надо еще попасть на борт, а это может быть нелегко, если все места заняты. Тогда придется либо покупать чье-то место, либо очаровывать капитана корабля, либо давать взятку. А потом, по прибытии в Бостон, нужно будет еще уговаривать остальных держателей акций – тетю Тилли и старого судью Дэнни Рили – не продавать их Нэту Риджуэю. Все это, в принципе, можно сделать, но Питер не сдастся без боя, да и Нэт Риджуэй грозный соперник.

Мервин посалил самолет на небольшом фермерском поле на краю маленькой деревни. В удивительно галантной и непривычной для себя манере он помог ей выйти, соскочить на землю. Когда ее нога во второй раз ступила на землю предков, она подумала об отце, который, хотя и называл Ирландию «своей страной», в действительности здесь никогда не был. Печально. Он, наверное, был бы доволен, узнав, что дети сделали это за него. И уж точно не перенес бы того, что его собственный сын стал виновником гибели компании. Хорошо, что отец не увидит этого позора.

Мервин привязал самолет. Нэнси чувствовала облегчение от расставания с желтой птахой. Красивая машина, ничего не скажешь, но чуть ли не угробила ее. Она вспомнила тот ужасный миг, когда они летели над скалой. Нет, больше она ни за какие коврижки в маленький самолетик не сядет.

Они быстро шли по деревенской улице, за ними ехала телега, доверху нагруженная картофелем, впереди какая-то кляча. Нэнси видела, что у Мервина тоже неспокойно на душе, он одновременно и возбужден, и полон недобрых предчувствий. Его тоже предали и обманули, но он не сдался в этой, казалось бы, безнадежной ситуации, он борется со своими врагами. Но и для него и для нее основная схватка еще впереди.

Единственная улица в деревне Фойнес выглядела бесконечно длинной. Однако им повезло. Где-то на полпути они встретили группу хорошо одетых людей, в которых безошибочно угадали пассажиров клипера. Они бесцельно бродили по селению, не зная, куда себя деть. Мервин подошел к ним.

– Я ищу некую миссис Диану Лавси, наверное, это одна из ваших спутниц.

– Да, конечно, – ответила одна из женщин. Нэнси сразу же узнала актрису Лулу Белл, она видела ее в кино. Странно, но по голосу этой актрисульки легко можно было почувствовать, что она не очень-то жалует миссис Лавси. Нэнси опять попыталась представить себе жену Мервина. – Вы имеете в виду миссис Лавси и ее гм... друга? Они там, в баре, на другой стороне, – добавила Лулу Белл.

– Скажите, а вы не знаете, где здесь может быть билетная касса? – с нетерпением спросила Нэнси.

– Черт побери, если мне когда-нибудь придется сыграть роль экскурсовода, репетиции будут уже не нужны. – Лулу и остальные пассажиры рассмеялись. – Авиадиспетчерский пункт в самом конце улицы, за железнодорожной станцией, недалеко от пристани.

Нэнси поблагодарила ее и пошла дальше. Она почти бежала, чтобы догнать Мервина, который ушел далеко вперед. Она догнала его в тот момент, когда он подходил к двум мужчинам, идущим по дороге и оживленно разговаривающим. Нэнси с любопытством взглянула на людей, которые привлекли внимание Мервина. Один – шикарного вида мужчина среднего возраста с седой шевелюрой, в черном костюме, серой жилетке, судя по всему, тоже пассажир клипера. Другой – просто пугало – высокий, костлявый, почти лысый; выражение лица такое, будто человек только что проснулся после кошмарного сна. Мервин направился прямо к «пугалу».

– Вы профессор Хартманн, не так ли?

Реакция мужчины оказалась на редкость странной. Он отпрыгнул назад, как кошка, вскинул вверх руки, будто защищаясь, и прикрыл лицо руками, как будто ему показалось, что на него собираются напасть.

– Все нормально, Карл, – отозвался его компаньон.

– Считаю за честь пожать вашу руку, профессор, – как ни в чем не бывало произнес Мервин.

Хартманн опустил руки, но лицо осталось напряженным. Они обменялись рукопожатием.

Нэнси искренне удивлялась поведению Мервина. Она была уверена, что для этого человека не существует никаких авторитетов, он считает себя самым главным, чуть ли не пупом земли, и вдруг ведет себя, как мальчик, который случайно встретил своего кумира и клянчит автограф.

– Очень рад, что вы наконец выбрались, герр Хартманн. Мы опасались самого худшего, когда вы пропали. Счастье, что все позади. Кстати, я ваш поклонник, меня зовут Мервин Лавси.

– А это мой друг, барон Гейбон. Собственно, благодаря ему я здесь, живой и невредимый.

– Прекрасно. – Мервин поздоровался с Гейбоном. – Все, не буду больше вам мешать, господа. Счастливого путешествия!

Наверное, этот чудак Хартманн важная птица, подумала Нэнси, если Мервин задержался из-за него в такой момент.

– Кто это был? – спросила она его, после того как они прошли шагов двадцать.

– Профессор Карл Хартманн, один из лучших физиков в мире. Он работал над расщеплением атомного ядра. За свои политические взгляды попал в немилость к нацистам, все считали, что он уже мертв.

– А как вы узнали о нем?

– Я серьезно изучал физику в университете. Думал, что стану ученым, но терпения не хватило, хотя, в общем-то и сейчас не порываю окончательно с исследовательской работой. Знаете, ведь за последние десять лет многое изменилось в нашей науке.

– Например?

– Например, есть женщина, австрийка по национальности, кстати, она тоже бежит от нацистов, ее зовут Лизе Мейтнер, сейчас она работает в Копенгагене. Так вот, ей удалось расщепить атом урана на два более мелких атома, барий и криптон.

– Я думала, что атомы неделимы.

– Так и считалось до последнего времени. Это великое открытие, самое главное, оно открывает широчайшие перспективы, вот почему военные так быстро зашевелились. Если найти способ контролировать процесс расщепления ядра, можно создать самое страшное оружие, бомбу, которой еще не знал мир.

Нэнси обернулась и снова посмотрела на жалкого испуганного человечка в поношенном костюме с горящим взором. Самое ужасное оружие, повторила она про себя, и ее аж передернуло.

– Странно, что он ходит почти один, без охраны.

– Не думаю, что совсем без охраны. Вон, посмотрите на того парня.

Нэнси взглянула туда, куда указывал головой Мервин. По другой стороне улицы вразвалочку шел высокий крепкий мужчина, несомненно, еще один пассажир клипера, в широкополой шляпе, сером костюме и вишневой жилетке.

– Полагаете, телохранитель?

– Не уверен, хотя он похож на секретного агента. Хартманн и сам может этого не знать. Здоровый детина, правда?

Нэнси пришла к выводу, что Мервин очень наблюдателен.

– А вот, кажется, и бар, – сказал он, увидев низенькое здание, и остановился у двери, чтобы перевести дыхание.

– Ну, с Богом, удачи, – пожелала Нэнси. Ей действительно хотелось, чтобы ему повезло. Каким-то странным образом она привыкла к этому во многом странному летчику, несмотря на его жуткие манеры.

– Спасибо. Вам тоже всего самого доброго.

Он вошел, а она зашагала дальше.

В дальнем конце улицы и впрямь стояло здание, обвитое уже потускневшим осенним плющом. Войдя в холл, она наткнулась на приятного молодого парнишку в форме компании «Пан Америкэн». Он посмотрел на нее с нескрываемым интересом, по-мужски, хотя годился ей в сыновья.

– Послушайте, мне нужен билет на клипер.

Он удивился.

– Бог с вами, мы здесь ничего не продаем, у нас и кассы-то нет.

Это не показалось ей серьезной проблемой. Она постаралась улыбнуться, как можно соблазнительнее, это всегда помогает в разговоре с мужчинами.

– Но билет – не более, чем клочок бумаги. Думаю, меня пустят на борт, если я заплачу?

Юнец ухмыльнулся. «Так, этот у меня в кармане, – подумала она, – я еще, оказывается, кое-что могу».

– Наверное. Однако в самолете полный комплект.

– Черт побери! – выругалась она еле слышно. Неужели стоило проделать такой путь, чтобы в результате получить от ворот поворот? Нет, сдаваться нельзя. Должен же быть какой-то выход. – Мне не нужна постель, я могу спать в кресло, даже в кресле экипажа, если оно свободно. – Нэнси улыбнулась, поведя высокой грудью.

– К сожалению, нельзя. Хотя, постойте, по-моему, купе для новобрачных не занято.

– Прекрасно. Значит, можно купить место?

– Но я даже не знаю, сколько это стоит.

– Но ведь вы можете узнать, прошу вас.

– По всей видимости, вдвое дороже обычного билета, приблизительно семьсот пятьдесят долларов в один конец, хотя, может, и больше.

Ей было все равно – хоть семь тысяч.

– Вот что, сделаем так, я дам вам чек с моей подписью, а вы сами заполните все, что нужно, договорились?

– Вам очень нужно попасть на самолет?

– Обязательно. Завтра я должна быть в Нью-Йорке. Это очень важно.

– Ладно, тогда пойдемте к капитану. Сюда, пожалуйста, мадам.

Нэнси последовала за ним, думая, не зря ли она кокетничала и потратила столько времени на прыткого юнца, который, очевидно, ничего не решал. Сейчас придется все начинать сначала.

Он повел ее в комнату наверх. Там сидели шесть-семь мужчин в форменных рубашках с короткими рукавами; они курили, пили кофе, изучали какие-то карты и метеосводки. Молодой человек представил ее капитану Марвину Бейкеру. Красивый с твердым взглядом капитан поздоровался с ней за руку, как будто хотел пощупать пульс, но потом поняла, что он просто похож на доктора.

– Миссис Линеан ужасно нужно попасть в Нью-Йорк, кэп, – поспешно начал юнец. – Срочное дело, и она согласна заплатить за купе для новобрачных. Может, возьмем ее, сэр?

Нэнси с нетерпением ожидала ответа, но вместо этого капитан задал вопрос.

– Ваш муж с вами, миссис Линеан?

Она взмахнула накрашенными ресницами – отработанный прием, когда надо чего-то добиться от мужчины.

– Я вдова, капитан.

– Прошу прощения. У вас есть багаж?

– Только этот маленький чемоданчик.

– Миссис Линеан, буду рад видеть вас пассажиром на борту нашего клипера.

У нее отлегло от сердца.

– Огромное спасибо! Вы даже не представляете, как я вам благодарна. – У нее подкашивались колени. Она присела на ближайший стул. Краска не сходила с лица. Нэнси порылась в своей сумочке и достала оттуда чековую книжку. Дрожащей рукой она подписала пустой чек, передала его молодому человеку.

Теперь предстояло заняться Питером.

– Я видела в деревне кое-кого из пассажиров. Не знаете, где остальные?

– Большинство в «погребке» внизу, в этом здании, – ответил юноша. – Вход с другой стороны.

Она встала. Нервозность ее прошла.

– Еще раз благодарю.

– Всегда рады помочь.

Нэнси вышла из комнаты. Как только дверь за ней закрылась, она услышала приглушенный смех и грубоватые шутки в адрес «хорошенькой вдовушки»-миллионерши, которая может запросто позволить себе подписывать незаполненные чеки.

Она вышла из здания на улицу. Погода была мягкой, тусклые солнечные лучи пробивали облака, в сыром воздухе отчетливо чувствовался соленый запах моря. Хотелось поскорее найти брата-предателя.

Нэнси обошла дом и открыла дверь бара.

Никогда при других обстоятельствах она бы сюда не вошла: маленькое темное помещение, грубая обстановка – чисто мужское заведение.

Очевидно, вначале предполагалось, что тут будут пить пиво рыбаки и фермеры, теперь же здесь сидели заезжие толстосумы и тянули через трубочку коктейли. В зале душно, разговаривают на разных языках, царит атмосфера какого-то неестественного веселья. Что-то уж больно истерический смех, или ей показалось? Наверное, каждый не хочет прослыть трусом в преддверии длинного и опасного перелета через Атлантику.

Через мгновение она отыскала глазами Питера.

Он ее не заметил.

С минуту она стояла и смотрела на него, чувствуя, как в груди закипает ярость. Хотелось подойти и ударить его по лицу. Но она подавила свой гнев. Нельзя показывать, что она расстроена. Лучше притвориться совершенно спокойной.

Он сидел вместе с Нэтом Риджуэем. Еще один удар. Нэнси знала, что Нэт в Париже, но ей и в голову не приходило, что он может лететь обратно вместе с Питером. Она бы предпочла, чтобы брат был один. «Старая любовь» может осложнить дело. Придется забыть, что они когда-то целовались. Она постаралась выбросить все воспоминания из головы.

Нэнси пробралась сквозь толпу и подошла к их столику. Нэт первым заметил ее. На его лице сразу отразились «боль и вина», что принесло ей некоторое облегчение, и тут Питер поднял голову.

Их глаза встретились.

Он мгновенно побледнел как мертвец, приподнялся со стула.

– Боже праведный, не может быть, – только и смог проговорить он.

– Чего ты так испугался, Питер? – мстительно произнесла Нэнси.

Он тяжело сглотнул и плюхнулся обратно да стул.

– Вот уж не думала тебя здесь встретить, братик, ты ведь купил билеты на пароход «Ориана». А как ты ловко разыграл комедию в отеле, когда сбежал, ничего мне не сказав. Так или иначе, но мы встретились.

Он смотрел на нее, ничего не отвечая. Она вовсе не планировала произносить здесь речь, но слова сами слетала с языка.

– Слинял из отеля, подлый трус, думая, что тебя не найдут. Чего же ты так боишься? Не дрожи, я тебя не укушу. – При этом она яростно лязгнула зубами, намекая, что и такой вариант не исключен.

Она говорила, не понижая голоса. Окружающие притихли. Питер беспомощно озирался по сторонам. Нэнси продолжала:

– Неудивительно, что у тебя такой дурацкий вид. Ты пошел на предательство после всего того, что я для тебя сделала. Все эти годы я защищала тебя, покрывала твои глупые ошибки, посадила в председательское кресло, хотя, какой из тебя поганый организатор, ты и сам знаешь. И вот сейчас ты пытаешься одним махом разрушить компанию, а меня вышвырнуть вон. Ты хоть понимаешь, какой ты жалкий червяк?

Он стал совершенно багровым.

– Ты никогда не защищала меня, не лги, ты думала только о себе. Всегда хотела быть боссом, но у тебя не получилось. Я возглавил дело, а ты только и помышляла, как бы у меня его отнять.

Питер молол такую чепуху, что она не знала – то ли ей расхохотаться, то ли заплакать, то ли плюнуть ему в лицо.

– Идиот! Я думала только об одном – как сделать, чтобы ты подольше удержался в кресле председателя.

Он рывком вытащил из кармана какие-то бумаги.

– И это тоже твоя забота?

Она узнала свой доклад.

– Именно. Ради твоей же пользы.

– Ничего себе польза, к тебе под контроль. Никогда. Вот поэтому, собственно, и возник мой план.

– Который не сработал, – произнесла она с триумфом. – Я купила билет на клипер и буду на заседании правления. – Тут Нэнси наконец обратилась к Нэту Риджуэю: – Думаю, тебе не удастся прибрать к рукам «Блэк'с бутс», Нэт.

– Не будь так уверена, – ответил за него Питер. Она посмотрела на брата. Наглости ему не занимать, но откуда такая уверенность? Неужели припас еще какой-нибудь неожиданный «подарок»? Вряд ли, не такой уж он смышленый.

– Послушай, – сказала она, – у тебя и у меня по сорок процентов акций. Остальные двадцать у тети Тилли и Дэнни Рили, но они всегда были на моей стороне, потому что знают и тебя и меня. Я делаю деньги, а ты их транжиришь. Они понимают это, хотя и вежливы с тобой – в память о па. Они будут голосовать так, как я им скажу.

– Нет, Рили будет со мной. – Он сказал это таким решительным тоном, что она насторожилась.

– Почему, Питер, ведь всем ясно, что ты фактически губил компанию. – Тон у Нэнси был уже куда менее уверенный.

– Испугалась, да? По глазам вижу, что испугалась. – Питер ликовал.

К сожалению, он был прав. Что-то ее действительно смущало. Она знала, что он не посмел бы ей угрожать, если бы не приберег какой-нибудь козырь про запас. Надо попытаться выяснить.

– Ты просто блефуешь.

– Думай что хочешь.

Нужно распалить его, может, тогда он проговорится.

– Обыкновенный мыльный пузырь, ты всегда был мастером брать на пушку.

– Ерунда. Рили мне обещал.

– Рили верен компании, как пес своему хозяину.

– А если я взял его в долю?

Так, ясно. Рили купили. Вот в чем дело. За стариком Дэном действительно водился такой грешок, он был падок на звонкую монету. Но что ему обещали? Может, удастся расстроить сделку или, на худой конец, перекупить его?

– Имей в виду, если твой план зависит от надежности Дэнни Рили, то мне нечего опасаться. – Она громко рассмеялась.

– Нет, он зависит от его алчности, – ответил Питер.

Нэнси повернулась к Нэту.

– Ты-то куда смотришь? На твоем месте я бы не воспринимала моего братца всерьез.

– Нэт знает, что я говорю правду.

Риджуэй молчал в течение всего разговора, но теперь, увидев, что они оба смотрят на него, нехотя кивнул.

– Нэт дает Рили хорошую работу в «Дженерал Текстайлз».

Это, несомненно, удар. Нэнси едва смогла перевести дыхание. Рили ничего так в жизни не хотел, как получить лакомый кусочек в мощной корпорации, подобной «Дженерал Текстайлз». Это было бы венцом карьеры старого юриста, владельца небольшой нью-йоркской фирмы. За такое он родную мать продаст.

Итак, сорок процентов Питера плюс десять Рили составляют пятьдесят. У Нэнси и тетушки Тилли – столько же. Но есть еще голос председателя, который принадлежит Питеру, он-то и будет решающим.

Брат, безусловно, догадывался, о чем думает в этот момент сестра, и улыбался.

Однако Нэнси решила еще побороться. Она выдвинула себе стул и села. Нэнси считала, что теперь только Нэт Риджуэй может что-то изменить. Она почувствовала, что он с тяжелым сердцем идет на эту сделку, может, из чисто деловых соображений, или он не в курсе, что Питер плетет заговор против собственной сестры. Нэнси решила выложить ему правду.

– Надеюсь, ты знаешь, что Питер сыграл со мной в темную?

Он не отвечал. Они внимательно смотрели друг на друга. Наконец Нэт не выдержал и отвел взгляд.

– Я его не спрашивал. Это ваше семейное дело, которое меня не касается. Я бизнесмен, и эмоции не моя сфера, мне надо делать дело.

«Печально, – подумала она, – ведь было время, когда ты водил меня в рестораны, провожал по дому, целовал на прощание, а однажды даже погладил грудь».

– Ты порядочный бизнесмен, Нэт?

– Сама знаешь ответ на этот вопрос.

– Тогда тебе должно быть неприятно, что от твоего имени пользуются грязными приемами.

С минуту он молчал, затем ответил:

– Ничего не поделаешь, бизнес есть бизнес.

Разговаривать дальше было бессмысленно, но она не могла поверить, что потерпела неудачу.

– Если ты покрываешь нечестные проделки моего братца, то о какой порядочности может идти речь?

Не дожидаясь ответа, Нэнси повернулась к Питеру:

– А ты совсем выжил из ума, разве не понимаешь, что мы могли бы удвоить капитал, если бы ты дал добро на мой план, хотя бы на пару лет?

– Мне не нравится твой чертов план.

– Даже без реконструкции компании, когда война на носу. Мы получим новые крупные заказы, как только американцы возьмутся за оружие.

– Америка не вступит в войну.

– Даже если и так, война уже идет в Европе. Так или иначе это отразится на нашем бизнесе. – Она взглянула на Нэта. – Ты ведь знаешь, что это так, правда? Поэтому и хочешь устранить конкурентов.

Риджуэй промолчал.

– Послушай, Питер, не будь дураком, надо выждать. Доверься мне. Я ведь никогда не давала тебе дурных советов. Если бы ты меня слушал, все наши деньги были бы целы. Нельзя получать доход, не просчитывая хотя бы на два года вперед!

– Наверное, ты просто не понимаешь, до тебя еще не дошло.

– Что не понимаю? – Ощущение смутной угрозы засело в душе.

– То, почему я продаю компанию.

– Хорошо, и почему же?

Он посмотрел на нее, и она прочитала ответ в его глазах.

Конечно же, он ненавидел ее.

Нэнси еле справилась с этим ударом. Такое ощущение, будто со всего размаха ты въехала лбом в стену. Она не хотела верить в свое предположение, но его улыбка и безжалостное мстительное лицо говорили сами за себя. Между ними всегда был дух соперничества, определенная неприязнь... но ненависть?! Это же патология! Ее ненавидит родной брат!

Она получила пощечину на всю оставшуюся жизнь, будто любишь человека, живешь с ним лет двадцать, а потом узнаешь, что ему на тебя наплевать, он давно уже спит со своей секретаршей.

Ей вдруг стало холодно, закружилась голова. К этому невозможно сразу привыкнуть.

Питер не просто дурной, вздорный, злобный. Он был готов даже себя ущемить, лишь бы уничтожить сестру. Животная ненависть, вот в чем истинная причина.

Надо подумать, что теперь делать, а сейчас, вон из этого пыльного прокуренного бара на свежий воздух. Она встала и молча вышла из-за стола. На улице было намного лучше. Приятный прохладный ветерок дул с моря. Она перешла улицу и направилась к пристани, слушая по дороге тревожные крики чаек.

Клипер стоял там, невдалеке. Он был значительно больше, чем она воображала. Люди, занимавшиеся заправкой, казались карликами. Огромные двигатели с широкими лопастями пропеллеров. Да, вот это настоящий самолет, думала она, не то что «бабочка-медведица», в таком ничего не страшно. На душе стало даже как-то спокойнее.

Но что делать, когда она доберется домой? Ясно, что Питера уже не уговорить. Он слишком слеп в своей ненависти. Господи, до чего же он дошел, дурак, безумец, это все его комплекс неполноценности. Но ничего, она не собирается сдаваться. Надо только отыскать слабые места заговорщиков.

Ясно, что самое слабое место – Дэнни Рили. Человека, которого однажды купили, можно перекупить. Но что ему предложить? Это должно быть что-то важное, что заставит его отказаться от лакомого кусочка. И найти это непросто.

Может быть, его можно припугнуть? Это обошлось бы дешевле. Но чем? Она могла бы забрать все их вложения в его маленькую фирму в Нью-Йорке, но это несравнимо с местом, которое светит ему в «Дженерал Текстайлз». Дэнни, безусловно, нужны наличные, но где их взять, причем много и разом? Можно, правда, подкинуть ему пару тысчонок, но ему наверняка покажется мало, он потребует не меньше ста тысяч. Такую сумму ей не найти.

Внезапно она услышала, что ее зовут. Нэнси обернулась. Молодой человек в униформе компании «Пан Америкэн» махал ей рукой.

– Миссис Линеан, там вам звонят, – прокричал он. – Мистер Макбрайд из Бостона.

Она снова почувствовала надежду. Может, Макбрайд что-то придумал? Он знает Дэнни Рили. Оба они похожи на ее отца, ирландца во втором поколении, который всегда предпочитал иметь в своем окружении ревностных ирландцев-католиков и терпеть не мог протестантов. Единственная разница состоит в том, что Мак честен, а Дэнни нет, в остальном – полное сходство. Па всегда был порядочен в своих делах, но иногда закрывал глаза на разные темные делишки, чтобы не подводить своих земляков. Однажды на даже спас Рили от разорения, вспомнила она, спеша к телефону на диспетчерский пункт. Это произошло незадолго перед смертью отца. Дэнни потерял тогда портфель с важными чужими документами и пытался подкупить судью округа, чтобы тот засвидетельствовал его алиби. Не получилось. Судья не взял взятку и пригрозил Дэнни судебным разбирательством, если тот сам, добровольно, не уйдет в отставку. Вот тут и вмешался па, неизвестно как, не он уладил дело с судьей, объяснив, что халатность Дэнни – не более чем досадная случайность и что больше такое никогда не повторится, в общем, вымолил для него прощение. Нэнси знала эту историю из уст самого па, который вообще многое доверял ей перед своим концом.

Что ж, в этом весь Дэнни – скользкий, ненадежный, непредсказуемый. Такого человека определенно можно переманить.

Но на это у нее есть всего два дня.

Нэнси вошла в здание. Молодой человек провел ее к телефону. Она взяла трубку и услышала знакомый голос Макбрайда.

– Ты все-таки догнала клипер? Молодец, девочка.

– Я буду на заседании правления, но у меня плохие новости: Питер говорит, что Дэнни с ним заодно.

– Ты этому вершишь?

– Приходится. «Дженерал Текстайлз» берет старика на работу.

Голос Мака стал мрачным.

– Ты уверена?

– С ним Нэт Риджуэй, он подтверждает его слова.

– Мерзавец!

Мак никогда не любил Нэта, особенно после того, как тот стал встречаться с Нэнси. И теперь, по прошествии стольких лет, будучи уже женатым и имея счастливую семью, Мак по-детски не мог простить, что его тогда обошли.

– Мне жаль «Дженерал Текстайлз», если у них будет работать такой пройдоха, как Дэнни, – не выдержал Мак.

– Ничего, они найдут ему применение. Послушай, можно его как-нибудь перекупить?

– Очень сложно.

– Тогда я не знаю что делать.

– Прими мои соболезнования. Помнишь, я ведь предупреждал, что нельзя доверять Питеру?

– Да, старина, ты был прав.

«Ладно, хватит киснуть, – подумала она. – Надо искать выход».

– Как тебе кажется, если рассчитываешь в каком-то деле на Дэнни, чувствуешь неуверенность?

– Конечно!

– Правильно, ведь он может и переметнуться. Сколько он реально стоит?

– Гм. Так сразу не сообразишь.

Нэнси почему-то опять вспомнила тот случай, когда Дэнни пытался подкупить судью.

– Ты помнишь то дело, когда па спас его от тюрьмы? Дело Джерси Раббера?

– Разумеется, помню. Но это не телефонный разговор.

– Да, я только в общих чертах. Можно его этим как-то зацепить?

– Не вижу как.

– Ну, припугнуть.

– Разоблачением?

– Точно.

– А у нас есть доказательства?

– Нет, если только в папином секретере не сохранилось никаких бумаг.

– Но они все у тебя, Нэнси, ты же знаешь.

Папин секретер, полный бумаг, стоял сейчас в ее доме в Бостоне. Мак прав, однако там такая пыль, что она их даже не просматривала.

– Можно сделать вид.

– Не понимаю.

– Ну, притвориться, что есть серьезные факты, улики, вроде того, что он потерял тот портфель не случайно. Если Дэнни будет валять дурака, улики всплывут и он получит по заслугам.

– Не вижу, каким образом.

– А я вижу. Есть одна идейка. Предположим, что некая ассоциация независимых юристов решила начать расследование по этому делу.

– С чего вдруг? Прошли годы.

– Неважно, поступил сигнал, что кто-то здорово на этом нагрел руки.

– Так, ясно, и что?

– Допустим, они как-то узнали, что в папиных бумагах есть кое-что крайне интересное по этому делу...

– Понимаю. Тогда они обратятся к тебе с просьбой, чтобы ты показала им бумаги! – Правильно. А я могу разрешить, но могу и сказать, что они, увы, не сохранились.

– Что ж, звучит неплохо.

Нэнси так увлеклась, что уже видела свой план претворенным в жизнь. Ни в чем нельзя быть уверенной, но он мог привести к успеху.

– Послушай, я хочу, чтобы ты связался по телефону с Дэнни. Задай ему один-единственный вопрос.

– Так, беру карандаш, записываю.

– Спроси: если будет проводиться расследование того случая с Джерси Раббером, что мне делать, отдавать папины бумаги или нет?

Она почувствовала, что на том конце провода Мак совершенно обескуражен.

– Думаешь, он клюнет и скажет нет?

– Уверена, что запаникует. Да еще как! Он ведь понятия не имеет, что там в секретере – записки, дневники, письма? Может быть все, что угодно.

– Начинаю понимать ход твоих мыслей. План действительно неплохой. Дэнни думает, что у тебя есть против него что-то важное.

– Да, и наверняка попросит поддержки. Он обратится ко мне с просьбой никому не показывать бумаги. А я могу согласиться, но только если он поддержит меня на заседании правления компании.

– Секундочку. Не увлекайся. Еще не время открывать шампанское. Дэнни, конечно, трус, но он не дурак. А если он заподозрит, что мы сочинили легенду, чтобы надавить на него?

– Может. Но как он может знать наверняка? Чем черт не шутит...

– Логично. По крайней мере, это наш единственный шанс.

– Попробуем?

– Обязательно.

Нэнси почувствовала себя лучше.

– Найди меня на следующей остановке.

– Где это будет?

– Ботвуд, Ньюфаундленд. Мы должны быть там через семнадцать часов.

– А будет возможность связаться с вами?

– Наверняка. Там же аэропорт. Но все равно закажи разговор заранее.

– О'кей! Счастливого полета!

– Пока, Мак.

Она положила трубку. Настроение было неплохим. Конечно, нельзя знать сейчас, клюнет ли Дэнни на удочку, но все-таки уже есть какой-то план.

Часы показывали двадцать минут пятого, время садиться в самолет. Нэнси вышла из комнаты и оказалась в холле, где Мервин Лавси разговаривал по другому телефону. Он кивнул ей, прося задержаться. Через окно она видела, что начинается посадка. Мервин заканчивал разговор.

– Сейчас не время, я больше не могу говорить. В общем, заплатите этим скотам столько, сколько они просят, но, главное, продолжайте дело.

Нэнси удивилась. Она вспомнила, что у него на фабрике какие-то неприятности, связанные с финансами. Судя по всему, он идет на уступки. Странно, на него это не похоже.

На другом конце провода тоже, очевидно, изумились его неожиданному решению, потому что через секунду он прорычал в трубку:

– Да, черт побери, именно так, как я сказал, мне надоела вся эта свара с инструментальщиками. До свидания. – Он резко повесил трубку. – О, хорошо, что я вас встретил, а то уже начал отчаиваться.

– Ну, как ваши дела, все хорошо? Удалось вернуть жену?

– Нет. Но я сам виноват, не мог все толком объяснить.

– Плохо. И где она сейчас?

Он выглянул в окно.

– Вон там, посмотрите, в рыжей куртке.

Нэнси увидела красивую блондинку лет тридцати.

– Мервин, она же прекрасна! – вырвалось у нее. Нэнси была искренне удивлена. Она представляла его жену более простой, не такой изящной и тонкой, грубее. – Понимаю, почему вам так не хочется терять ее. – Женщина держала под руку какого-то мужчину в синем блейзере, очевидно, своего спутника. Ему было далеко до Мервина – низенький, кое-где проглядывает лысина, но взгляд уверенный, веселый, счастливый. Она сразу же поняла, что Мервин потерпел фиаско, ему предпочли другого. Ей стало жалко его. – Мервин, я вам сочувствую.

– Ну нет, я так просто не сдамся, лечу в Нью-Йорк. – Нэнси улыбнулась. Сейчас она узнавала настоящего Мервина. – Ясно, за такой женщиной действительно можно помчаться через океан. – Да, но есть одна загвоздка, так что, в принципе, вам решать. Самолет-то ведь забит до отказа...

– Знаю, но почему и что мне решать, объясните?

– Потому что у вас единственный свободный билет. Вы купили купе для новобрачных, а там два места. Умоляю, продайте мне одно из них.

Она засмеялась.

– Мервин, что вы такое говорите? Я не могу спать в одной комнате с мужчиной. Я вдова, почтенная женщина, а не какая-то там девчонка с улицы.

– Нет, вы должны, я ведь тоже оказал вам услугу.

– Я вам должна что угодно, кроме своей репутации.

– Перестаньте. Вы что-то не больно задумывались о репутации, когда сели ко мне в кабину, так торопились лететь через Ирландское море.

– В кабину, Мервин, именно в кабину, а здесь нужно будет спать в одном маленьком тесном помещении. – Ей искренне хотелось помочь ему, но это уж слишком, ведь она почтенная леди. Что скажут окружающие? – Ради бога, извините, но я не могу, в моем возрасте, оказаться замешанной в публичном скандале.

– Послушайте, я специально узнавал насчет этого чертового купе. Оно ненамного отличается от остальных в самолете. Там две койки. И если мы приоткроем на ночь дверь, то, в сущности, ничем не будем отличаться от остальных пассажиров, которые тоже ночуют в общих отсеках.

– А что скажут люди?

– Что вы так уж волнуетесь? У вас нет мужа, который посчитал бы это безнравственным, родители уже умерли. Кого интересует, что вы делаете и как поступаете?

«Нет, я больше не могу выносить его грубостей, – подумала Нэнси. – Вот уж, действительно, если упрется, то не сдвинешь с места, просто танк».

– У меня двое сыновей, каждому уже за двадцать.

– Уверен, они бы расхохотались, узнав, из чего вы делаете проблему.

«Да, скорее всего, так», – подумала она.

– Может быть. Но я знаю нрав нашего общества: как только слухи дойдут до Бостона – а в том, что они дойдут, я нисколько не сомневаюсь, – меня просто сожрут.

– Вспомните. Вспомните, какой несчастной вы были, когда заявились ко мне на летное поле. Что я тогда сделал? Правильно, помог. Теперь ваша очередь, я прошу вас об одолжении, понимаете?

– Понимаю.

– Я в беде. Разве это не ясно? У меня последний шанс спасти семью. Вы, только вы, можете мне помочь. Вам это почти ничего не стоит. Подумайте, Нэнси. Репутация? К черту репутацию, это вопрос жизни в смерти.

Она задумалась. Действительно, какой уж там скандал, когда ей сорок. Да и репутацию ее уже ничем не подмочишь. Если бостонские матроны подумают, что она «не растерялась», «весело погуляла в Европе», пусть, какое это имеет значение. Все равно будут завидовать. А о репутации лучше заботиться девственницам.

Она взглянула на его упрямое лицо. Ему плохо, это точно. Надо ему помочь. Ведь в конечном счете, если бы не он, она бы не успела никуда добраться.

– Вы поможете мне, Нэнси? – спросил он тихим, усталым голосом.

Нэнси Линеан перевела дыхание.

– Какого черта вы медлите, пойдемте скорее, – ответила она в его же манере.

Глава 13

Последнее, что заметил Гарри Маркс на исчезающей за окном европейской земле, был белый маяк, гордо стоящий на северном берегу в устье реки Шеннон. Внизу океанские волны лизали скалы. Через несколько минут земля исчезла из глаз. Кругом только бескрайние равнины моря.

«Когда я приеду в Америку, то буду уже богатым», – подумал он.

От близкого присутствия «Делийского комплекта» его лихорадило, он чувствовал себя сексуальным маньяком, учуявшим запах обнаженного женского тела. Сокровища рядом, осталось только протянуть руку. Пальцы ныли, сжимаясь и разжимаясь от возбуждения.

Если удачно продать драгоценности, можно выручить кругленькую сумму. Он сможет купить квартиру, машину или домик за городом с теннисным кортом. А может, стоит вложить денежки в дело и жить на проценты? Подумать только, у него будет свой счет в банке.

Но он забыл о малом – нужно найти «камешки», только и всего.

Леди Оксенфорд не надела своих драгоценностей, поэтому они могут быть только в двух местах: либо в личных вещах непосредственно в купе, либо в багажном отделении в грузовом отсеке. «Я бы на ее месте хранил их поближе, – подумал Гарри. – Например, в сумочке, потому что опасно бросать такие ценности». Но сама она могла думать и по-другому.

И все же, сначала надо проверить ее сумку. Он уже видел ее под сиденьем – дорогая натуральная кожа с медной отделкой на уголках. Как туда залезть? Может быть, ночью, когда все уснут?

Ничего, он так или иначе найдет способ. Конечно, опасно, его могут схватить, но риск – благородное дело, до сих пор ему всегда удавалось выкручиваться, даже в самых немыслимых ситуациях. Вот и вчера – его взяли тепленького, с чужими запонками в кармане, и что? Провел ночь за решеткой, выпущен под залог и теперь летит себе в Нью-Йорк на американском клипере. Удача? Не то слово.

Он вспомнил слышанный однажды анекдот: человек случайно выпал из окна с десятого этажа. Когда он летел мимо пятого, жильцы услышали от него: «Пока живой, все хорошо». Вот так же и Гарри, никогда не унывает, только он ни при каких обстоятельствах не собирается «падать».

Стюард Никки принес ему меню ужина, предложил коктейль. Гарри не хотел ничего пить, но на всякий случай, чтобы не отставать от других, заказал себе бокал шампанского. Надо привыкать. Отдыхать, так отдыхать. Он летел через океан в фешенебельном самолете в компании знаменитостей, миллионеров, поэтому немного нервничал, но стоило ему выпить шампанского, и волнение как рукой сняло.

Удивительно, меню напечатано по-английски. Что это, неужели янки не знают, что такие вещи надо писать по-французски? Или в них сыграло чувство национальной гордости? Черт побери, эти ребята ему нравятся.

– В столовой умещается всего четырнадцать человек, поэтому ужинать придется в три смены, – объяснил стюард. – Вы когда хотели бы сесть за стол, мистер Ванденпост: в шесть, в семь тридцать или в девять?

Вот он, шанс, быстро сообразил Гарри. Если Оксенфорды будут есть раньше или позже него, он сможет остаться в купе один. Но как угадать? Гарри мысленно обругал стюарда за то, что тот начал именно с него. В Англии полагается задать вопрос сначала титулованным особам, но демократичным американцам, видимо, все равно, они придерживаются нумерации мест. Что ж, надо не оплошать.

– Одну минутку, сейчас соображу. – Он тянул время. Обычно богачи предпочитают ужинать поздно. Рабочий позавтракал бы в семь, пообедал в двенадцать и затем сел за стол в пять, а лорд завтракает в девять, обедает в два, ужинает в полдевятого. Оксенфорды, скорее всего, предпочтут третий заход, подумал Гарри и выбрал первую смену. – Что-то я проголодался, – громко произнес он. – Пожалуй, начну в шесть.

Стюард повернулся к Оксенфордам. Гарри затаил дыхание.

– Думаю, в девять, – отозвался барон. Гарри мысленно улыбнулся.

Но тут неожиданно вмешалась жена барона.

– Нет, Олджернон, Перси так долго не выдержит. Давай пораньше.

«Черт побери, – подумал про себя Гарри. – Только не надо очень рано».

– Тогда в полвосьмого.

У Гарри отлегло от сердца. Казалось, он приблизился к «Делийскому комплекту» еще на шаг.

Теперь стюард повернулся к пассажиру, сидящему напротив Гарри, мужчине в вишневой жилетке, смахивающему на полицейского. Он говорил, что его зовут Клив Мембюри, так, кажется. Скажи семь тридцать, мысленно повторял Гарри, оставь меня одного в купе. Однако, к его разочарованию, Мембюри сказал, что не голоден, и выбрал девять часов.

Какая досада! Дурак легавый, будет торчать здесь, пока Оксенфорды будут в столовой. Правда, может быть, он выйдет на пару минут. Постоянно не сидит на месте, ходит куда-то. Но, если все же останется, тогда придется найти предлог избавиться на время от его присутствия. Если бы не самолет, все было бы проще. Он бы просто сказал, что его кто-то спрашивает в соседней комнате или позвал к телефону, или отослал в холл, сообщив, что там сидит абсолютно голая девица, без трусиков. Здесь сложнее.

– Мистер Ванденпост, за вашим столиком сядут еще бортинженер и штурман, если вы не возражаете.

– Что вы, вовсе нет. – «Будет приятно побеседовать с кем-нибудь из экипажа», – подумал Гарри.

Лорд Оксенфорд заказал себе еще виски. Ирландцы сказали бы о таком: «человек, испытывающий жажду». Ему плевать, что жена бледная, задумчивая. На коленях раскрытая книга, но она даже не смотрит в нее, так расстроена.

Перси ушел к отдыхающим летчикам, и Маргарет села поближе к Гарри. Он ощутил аромат ее тонких духов, безошибочно определил, что это «Тоска». Она сняла свой пиджачок, И он увидел, что у нее фигура матери – высокая, стройная, немного широкие плечи, полная грудь, длинные ноги. Одежда простая, хоть и хорошего качества, но не украшает се. Он представил ее в длинном черном платье, на шее сверкающее ожерелье, темно-рыжие волосы собраны в пучок на затылке, в ушах крохотные изумрудные серьги, может быть, работы Луиса Картье, индийского периода... Нет, она была бы просто очаровашкой. А что, если Маргарет это знает и как раз ничего подобного не хочет? Ей не нравится быть чванливой аристократкой, вот она и одевается так же просто, как жена викария.

«Потрясающая девушка, – подумал Гарри, и почувствовал, что еще немного и он ею увлечется. – Стоп, остановись, – твердил он себе, – подумай. При чем здесь она и ее внешность? Тебе ведь нужно только благополучно долететь, да еще прихватить бриллианты. Она опасна, вот это надо иметь в виду прежде всего».

– Вы когда-нибудь раньше летали? – спросил он.

– Только несколько раз в Париж, с мамой.

С мамой, в Париж, надо же, совсем другая жизнь. А его мать так никогда и не увидит Париж, как, впрочем, не полетает и на самолете.

– Ну и как вам там, сплошь бомонд, наверное?

– Терпеть не могла эти поездки. Приходилось торчать в обществе, в скучной английской колонии, а хотелось на улицу, куда-нибудь в кафе, где играет негритянский джазовый оркестр.

– А меня ма тоже как-то возила к морю, я плескался в воде, ел мороженое и чипсы.

Гарри с ужасом осознал, что сейчас начнет врать. Так всегда было, когда он трепался с девчонками из знатных семей о своем детстве. Вот сейчас будет туманно намекать на частную школу, врать про особняк за городом. Но Маргарет знала его тайну, а больше все равно никто ничего не услышит, ведь они сидят далеко, да и моторы шумят сильнее обычного. И тем не менее каждый раз, когда он говорил только правду, у него было такое чувство, что он вывалился из самолета с парашютом и ждет, пока тот раскроется.

– Везет, – мечтательно произнесла Маргарет, – меня не возили к морю. Соседские девчонки рассказывали об этом, а мы с сестрой завидовали. Отец же говорил, что нам плескаться неприлично, не подобает.

Гарри позабавило это слово. Надо же, еще одно доказательство, что он родился в рубашке: дети из респектабельных семей, где есть все – шикарные лимузины, меховые манто, – завидуют его «босоногой свободе» дешевым чипсам.

– Я помню тот воздух, – продолжала она, – удивительный запах свежего хлеба из пекарни, аромат масла на ярмарке, пряные запахи пива и табака из раскрытой двери трактира. Людям так нравятся эти места, а я, например, и в кабаке-то никогда не была.

– И не много потеряли. В отеле «Риц» меню куда лучше.

– Вот видите, нам обоим больше по душе чужая жизнь.

– Но я, правда, видел и ту и другую, и точно знаю, какая лучше.

Минуту она сидела в задумчивости и наконец спросила:

– Как вы хотите распорядиться своей жизнью на Земле?

«Странный вопрос», – подумал Гарри.

– Наслаждаться, конечно.

– Нет, а если серьезно?

– Что значит «серьезно»?

– Ну, каждый хотел бы развлекаться, жить в свое удовольствие. А заниматься-то чем?

– Тем, чем сейчас. – Неожиданно для самого себя он ощутил жгучее желание открыть ей то, чего еще никогда никому не говорил.

– Вы читали «Вор-любитель» Хорнунга? – Она отрицательно замотала головой. – Он курил турецкие сигареты, одевался в великолепные наряды, незаметно проникал в дома к богатым людям и крал их драгоценности. Так вот, хочу быть похожим на него.

– Вечно вы шутите, – ответила она резко.

Он обиделся. Да, она очень болезненно реагирует на любую чушь. Но это же не глупость, а подлинная мечта.

– Нет, на сей раз я не шучу, – заметил он с вызовом.

– Но нельзя оставаться вором всю жизнь! Когда-то надо и остановиться, иначе можно кончить свои дни в камере, за решеткой. Даже Робин Гуд в итоге женился и стал вести оседлую жизнь. А ваша истинная мечта?

Обычно Гарри мог привести здесь целый список: квартира, машина, женщины, рестораны, первоклассная одежда, драгоценности. Но сейчас он знал, что такой ответ вызовет лишь презрительную улыбку на ее лице. Он, правда, постоянно твердил себе, что его мало заботит ее отношение, но, по большому счету, она заглянула туда, куда еще никто не заглядывал – прямо ему в душу, – и совершенно справедливо сомневалась, что он хочет только брать от жизни как можно больше, иными словами, прожигать ее. Он внезапно осознал, что не может, не в силах лгать этой девушке, которая его раскусила.

– Я бы, наверное, хотел жить в загородном доме с мощными толстыми стенами, увитыми плющом.

Ответ прозвучал довольно откровенно. Что это? Неужели он, вор, поддался эмоциям?

– Там была бы лужайка с теннисным кортом, конюшня, красивые растения. Я бы ходил в коричневых сапогах, твидовом костюме, беседовал с конюхом и садовником, они бы считали, что я настоящий джентльмен. Все деньги пустил бы в какое-нибудь прибыльное дело, но не транжирил. Летними вечерами у меня в саду собирались бы гости, ели клубнику со сливками. И обязательно пятеро детей – дочек – таких же прекрасных, как их мама. Вот моя мечта.

– Пятеро! – она засмеялась. – Тогда вам лучше выбрать мамочку посильнее. – Но Маргарет тут же снова стала серьезной. – Теперь верю. Это и впрямь прекрасно. Думаю, когда-нибудь так и будет.

– А вы? – спросил он. В чем ваша мечта?

– Хочу сражаться за родину, вступить в ополчение. Немного странно, когда женщина, девушка, говорит об армии. Но сейчас это перестало быть редкостью.

– И что вы там будете делать?

– Водить машину, хотя бы санитарную.

– Это ведь опасно.

– Знаю. И не боюсь. Мне хочется принять участие в схватке. Это наш последний шанс остановить фашизм. – Ее подбородок решительно выдвинулся вперед, глаза бесстрашно сверкали. «Она чертовски храбрая», – подумал Гарри.

– Вы говорите с такой убежденностью.

– У меня был... друг, он погиб в Испании. Я хочу продолжить его дело. – Она внезапно стала печальной.

– Вы любили его? – Вопрос сам слетел с губ. Она молча кивнула.

Гарри видел, что Маргарет чуть не плачет. Он тихонько тронул ее за руку.

– И все еще любите, как я вижу.

– Всегда буду помнить о нем. – Ее голос опустился до шепота. – Его звали Ян.

Гарри почувствовал комок в горле. Захотелось заключить ее в объятья, утешить, уберечь. И он бы, наверное, сделал это, если бы не ее краснолицый папаша, который сидел в дальнем углу, посасывая виски и читая «Таймс». Поэтому ему пришлось ограничиться только осторожным, незаметным пожатием руки. Впрочем, Маргарет поняла его и благодарно улыбнулась.

Пришел стюард.

– Ваш ужин подан, мистер Ванденпост.

Гарри удивился. Неужели уже шесть? Ему не хотелось прерывать разговор с Маргарет. Она, казалось, прочла его мысли.

– У нас еще будет уйма времени для разговоров. Мы будем вместе еще двадцать четыре часа.

– Ладно, пойду. – Он улыбнулся и опять тронул ее за руку. – Я не прощаюсь.

«Странно, – подумал он, – я начал разговор, чтобы приручить ее, прощупать намерения, а закончил тем, что выболтал все свои секреты». Эта девушка определенно имеет над ним какую-то власть. Это пугало, но хуже всего, что ему самому это правится.

Гарри прошел в гостиную и не узнал ее: обстановка совершенно другая, все приготовлено для обеда, стоит три стола, уже накрытых на четыре персоны, рядом два маленьких сервировочных столика. Как в хорошем дорогом ресторане – белоснежные скатерти, накрахмаленные салфетки, фарфоровая посуда с голубой эмблемой компании, сверкающие приборы. Огромный плакат во всю стену: символическая карта мира, в центре – крыло – символ «Пан Америкэн».

Стюард указал ему на место напротив невысокого полного мужчины в светло-сером дорогом костюме хорошего покроя, Гарри даже позавидовал. В галстуке заколка с крупной настоящей жемчужиной. Гарри представился, мужчина протянул руку:

– Том Лютер.

Гарри заметил, что в манжеты рубашки вставлены жемчужные запонки. Вероятно, мужчина не жалеет денег на драгоценности. Гарри сел за стол, развернул салфетку. У Лютера был американский акцент, но интонация какая-то знакомая, ближе к европейской.

– Вы откуда родом, Том? – осторожно задал вопрос Гарри.

– Провиденс, Род-Айленд, а вы?

– Филадельфия, – он понятия не имел, где это, – но жил в куче мест. Знаете, мой отец работал в страховой компании.

Лютер небрежно кивнул. Казалось, разговор его абсолютно не занимает. Что ж, так даже лучше, а то будет задавать разные вопросы, связанные с Америкой, можно легко проколоться.

Подошли и сели за стол два члена экипажа. Эдди Дикен, бортинженер, широкоплечий парень с волосами песочного цвета и приятной улыбкой. Гарри почудилось, что ему душно в застегнутом на все пуговицы форменном кителе и тугом галстуке. И Джек Эшфорд, темноволосый, гладко выбритый с манерами человека, рожденного для военной формы, подтянутый и строгий.

Как только они сели, Гарри сразу же заметил какую-то натянутость между бортинженером и сидящим напротив Лютером. Это показалось ему любопытным. На закуску подали устрицы. Летчики пили кока-колу, Гарри рейнвейн, а Том Лютер – мартини.

Он думал о Маргарет Оксенфорд и ее друге, убитом в Испании. Ян погиб, по крайней мере год назад, год – это много, особенно для ее возраста.

Джек Эшфорд перехватил его взгляд.

– Да, пока нам с погодой везет.

Только тут Гарри обратил внимание, что небо светлое, на крыле блестит солнце.

– А как обычно?

– Иногда всю дорогу от Ирландии до Ньюфаундленда льет дождь. А вообще, чего только не бывает – град, снег, лед, гром и молния...

Гарри вспомнил, что читал об этом.

– Лед, наверное, очень опасен?

– Ну, в принципе, мы так планируем маршрут, чтобы избежать обледенения, но на всякий случай у нас есть резиновые чехлы.

– Чехлы?

– Да, такое резиновое покрытие, которое устанавливается на крыльях и оперении в тех местах, где есть опасность обледенения.

– Каков прогноз на дальнейший путь?

Джек на секунду замолчал. Гарри заметил, что ему неприятно отвечать на этот вопрос.

– В Атлантике шторм, – сказал он после паузы.

– Сильный?

– В центре сильный, но, думаю, нас заденет только краем. – Между тем в его голосе не было большой убежденности.

– А в шторм как здесь, ничего? – спросил Лютер. Он улыбнулся, обнажив ряд мелких острых зубов, однако Гарри заметил испуг в его голубых глазах.

– Немного трясет.

В разговор неожиданно вмешался Эдди.

– Джек просто приуменьшает опасность, – сказал он, не спуская глаз с Лютера, – в шторм жутковато, все равно что ковбою сесть на необъезженную лошадь.

Лютер покраснел, а Джек строго посмотрел на друга, не одобряя его поступка.

Подали черепаший суп. Обслуживали их оба стюарда, Никки и Дейви. Никки был толстым, а Дейви маленьким. Гарри почему-то подумал, что они оба напоминают ему гомосеков, иными словами, «голубых», но ему нравилась их деловитость.

Бортинженер явно был чем-то озабочен. Гарри незаметно наблюдал за ним. Странно. Он совсем не похож на «буку», вроде бы открытый взгляд, приятное лицо. Пытаясь понять, в чем дело, Гарри попытался разговорить его.

– Эдди, послушайте, кто же управляет самолетом, пока вы оба отдыхаете?

– Меня заменяет мой помощник, Микки Финн. В экипаже всего девять человек плюс два стюарда. Все, за исключением капитана, находятся на рабочих местах посменно, по четыре часа. Джек и я дежурим с двух, то есть со взлета из Саутгемптона. Сейчас, несколько минут назад, мы сменились.

– А как же капитан? – взволнованно спросил Лютер. – Он что, принимает таблетки, чтобы не уснуть?

– Так, дремлет, когда хочется. Но, наверное, полностью отдохнет, когда мы пройдем «точку возврата».

– Итак, мы летим себе, а капитан, оказывается, спит, – произнес Лютер, в его голосе явственно прозвучал страх.

– Правильно, – ухмыльнулся Эдди, – может, и так.

Лютер после его слов заерзал на стуле. Гарри попытался перевести беседу на более спокойную тему. Что такое «точка возврата»?

– Видите ли, мы постоянно контролируем ниши запасы топлива. Если мы уже не можем вернуться в Фойнес, считается, что мы прошли «точку возврата». – Эдди говорил резко, отрывисто, и Гарри теперь не сомневался, что Дикен специально запугивает Тома Лютера.

Видя это, штурман решил вмешаться.

– Однако сейчас у нас вполне достаточно топлива, чтобы продолжить путь или вернуться.

– А вдруг его не хватит ни на то, ни на другое?

Эдди в запале даже перегнулся через стол и с ухмылкой прошептал:

– Поверьте мне, мистер Лютер, все очень серьезно.

– Нет, нет, что вы, это совершенно невозможно, – поспешно перебил его штурман. Если что-то будет не так, мы вернемся в Фойнес еще до того, как дойдем до этой «точки». Кроме того, для полной безопасности мы сделали расчеты, исходя из трех работающих двигателей вместо четырех, на всякий случай, если один выйдет из строя.

Конечно, Джек хотел вернуть пассажиру спокойствие, однако его слова о том, что двигатель может сломаться, еще больше напугали Лютера. Он пытался есть суп, но не мог спокойно донести ложку до рта, рука тряслась, он даже посадил пятно на галстук.

Эдди удовлетворенно откинулся на спинку стула. Джек попытался продолжить беседу, Гарри хотел помочь ему, но обстановка была довольно натянутой. «Черт побери, что же такое происходит между Эдди и Лютером», – подумал Гарри.

В столовую входило все больше пассажиров. Появилась прекрасная незнакомка в платье в горошек, села за соседний столик, рядом ее неизменный спутник в синем блейзере. Гарри выяснил, что их зовут Диана Лавси и Марк Альдер. Маргарет нужно одеваться, как миссис Лавси, подумал Гарри, она бы еще с ней потягалась. Тем не менее, несмотря на все свое очарование, женщина не выглядела счастливой, совсем наоборот.

Обслуживали быстро, еда была вкусной. На второе подали нежное филе с картофельным пюре и голландским соусом, порция оказалась огромной, раза в два больше, чем в английских ресторанах. Гарри не смог все съесть и даже отказался от еще одного бокала вина. Он не хотел расслабляться, ему нужно было оставаться начеку, чтобы поскорее обстряпать дело с «Делийским комплектом». Мысль о том, что он может стать обладателем этого сокровища, пьянила его и заставляла мозг усиленно работать. Это будет самое крупное дело в его «карьере» и, наверное, последнее. Он получит свой загородный домик с плющом и теннисным кортом.

После второго неожиданно подали салат. Гарри удивился. В фешенебельных ресторанах Лондона редко подавали салат, и уж никак не в качестве отдельного блюда после второго.

За салатом последовали нарезанные ломтиками персики, кофе, маленькие пирожные. Бортинженер Эдди, казалось, понял, что он виноват в создавшейся натянутой обстановке, и попытался ее разрядить:

– Мистер Ванденпост, разрешите узнать, какова цель вашего путешествия?

– Я просто лечу подальше от сумасшедшего Гитлера. Побуду за океаном, по крайней мере, пока Америка не вступит в войну.

– Вы думаете, это произойдет? – спросил Эдди.

– Во всяком случае, в прошлый раз США входили в Антанту.

– Однако с нацистами мы не ссорились, – сказал Лютер. – Они выступают против этих чертовых красных, мы тоже. – Джек молча кивнул.

Гарри был ошеломлен. Надо же, в Англии все считали, что Америка вот-вот вступит в войну, а здесь, за столиком, где сидят в основном янки, похоже, все были другого мнения. Может быть, англичане только успокаивают себя, а на самом деле помощи ждать неоткуда? Это будут плохие новости для ма, оставшейся в Лондоне.

Но тут Эдди преобразился.

– И все же, надо дать по носу этим нахальным нацистам. – В его голосе послышались грозные нотки, он в упор смотрел на Лютера. – Они напоминают гангстеров. Таких скотов нужно просто уничтожать, как крыс.

Джек резко встал, растерянно посмотрел по сторонам.

– Ладно, Эдди, нам пора, пойдем лучше отдохнем.

Эдди, казалось, сначала не понял и недоуменно оглянулся на друга, потом кивнул, и они оба, откланявшись, вышли из-за стола.

– А механик-то вроде погорячился, – промолвил Гарри, когда летчики ушли.

– Да? Я что-то не заметил, – ответил Лютер.

«Прямо уж, лгунишка, – подумал Гарри, – ведь именно тебя Эдди назвал гангстером». Лютер заказал бренди. Гарри задумался, действительно ли он ужинает с бандитом. Что-то не похоже. Те, которых он знал в Лондоне, выглядели иначе. Ярче одевались, носили меховые пальто, обувь самых невообразимых тонов, золотые перстни на пальцах. Этот же больше похож на преуспевающего бизнесмена, экспортера мясных продуктов или судостроителя. Сейчас узнаем.

– Том, а вы, вообще, чем занимаетесь?

– Имею небольшой бизнес в Род-Айленде.

Ответ не очень-то обнадеживающий, ну и черт с ним, чего о нем думать? Через минуту Гарри встал, пожелал приятного аппетита и вышел из столовой.

Когда он появился в отсеке, лорд Оксенфорд довольно резко спросил:

– Ну, как ужин, есть можно?

Гарри был в восторге от еды, но аристократам никогда не угодить, поэтому он попытался ответить уклончиво:

– В целом неплохо, хороший рейнвейн.

Оксенфорд что-то недовольно пробурчал и вернулся к своей газете. Ну и вредина, подумал Гарри, как они с ним живут?

Маргарет улыбнулась. Она была рада его возвращению.

– Действительно, как там? – прошептала она заговорщицки.

– Превосходно, лучше и быть не может, – ответил он, и они тихонько рассмеялись.

Маргарет выглядела по-другому, когда смеялась. Обычно она была бледной, степенной, но сейчас щечки порозовели, рот приоткрыт, видны ровные зубы, волосы растрепались, в общем, выглядит очень сексуально. Ему даже захотелось чуть прижаться к ней, но тут он увидел внимательный взгляд Клива Мембюри напротив и отказался от своей затеи.

– Над Атлантикой шторм, – сказал он ей доверительно.

– Значит, нас будет трясти?

– Да. Они, конечно, попытаются осторожно пройти по краю штормовой зоны, но все равно немного потрясет.

Беседу через проход вести было трудно, потому что без конца туда-сюда сновали стюарды, несли тарелки в столовую и возвращались оттуда с пустыми подносами или грязной посудой. Гарри удивился, как ловко всего два человека обслуживают такую ораву пассажиров.

Он поднял журнал «Лайф», который отложила Маргарет, и стал просматривать его, с нетерпением ожидая, когда же Оксенфорды отправятся ужинать. С собой у него не было ни книг, ни журналов, он никогда не брал их в дорогу, потому что читал мало, предпочитая радио или кино.

Наконец Оксенфордов позвали ужинать, Гарри остался один на один с Кливом Мембюри. Всю первую часть пути тот играл в карты в гостиной, но сейчас там столовая, поэтому он торчал здесь, в купе. Может быть, хоть в уборную выйдет, посидит там минут десять, хотя, стоп, опять неверное название, конечно же, надо говорить сортир. Вот скажешь так, и все сразу поймут, что перед ними американец.

Он снова задумался: а не полицейский ли Мембюри, что он делает на дорогом клипере компании «Пан Америкэн». Если он следит за злоумышленником, то преступление должно быть экстраординарным, ведь у британской полиции вряд ли есть лишние деньги, чтобы оплачивать дорогостоящий билет просто так. Но, может, он один из тех чудиков, что копят всю жизнь, чтобы однажды воплотить свою мечту – отправиться к далеким берегам Нила или в путешествие на «Восточном экспрессе»? Он вполне может оказаться фанатиком, который мечтал отправиться в фантастический полет через Атлантику. Если это так, то он, наверное, сейчас доволен. Заплатил такую уйму денег – небось, годами вкалывал, чтобы скопить!

Гарри никогда не любил спокойно сидеть и ждать, поэтому, когда через полчаса Мембюри не сдвинулся с места, он решил взять дело в свои руки.

– Вы уже были на летной палубе, мистер Мембюри? – спросил он.

– Нет.

– О, знаете, это что-то особенное. Говорят, она такая же большая, как весь самолет «Дуглас DC-3», а это довольно крупная машина.

– Надо же. – Мембюри, впрочем, не проявил особого интереса. Гарри решил, что ошибся насчет фанатика, мужчина не интересуется самолетами.

– Хорошо бы посмотреть, правда? Я тоже не видел. – Он остановил за рукав Никки, который спешил в столовую с черепашьим супом. – Скажите, пассажиры могут взглянуть на летную палубу?

– Да, сэр, пожалуйста, милости просим.

– А прямо сейчас, можно?

– Конечно, мистер Ванденпост. Нет ни взлета, ни посадки, ни пересменки у летчиков, погода хорошая. Лучше момента не придумаешь.

Гарри надеялся именно на такой ответ. Он встал, выжидающе взглянул на Мембюри.

– Пойдемте?

Мембюри, как будто, собирался отказаться. Казалось, его нелегко расшевелить. С другой стороны, было невежливо отказываться, когда тебя так настойчиво приглашают. Гарри все это просчитал. После минутного колебания Клив встал.

– Конечно.

Гарри пошел вперед, мимо кухни и мужского туалета, они свернули направо и стали подниматься по винтовой лестнице: вот наконец и верхняя палуба.

Гарри огляделся. Ничто здесь не напоминало ему кабину корабля. Везде чисто, спокойно, уютно, словно ты попал в офис какой-то фирмы, располагающейся в современном здании. Его спутников за столом, бортинженера и штурмана, видно не было, они, видимо, отдыхали, сейчас дежурила другая смена. Однако капитан оказался на месте, он сидел за маленьким столиком в торце кабины. Увидев их, капитан встал, улыбнулся.

– Добрый вечер, джентльмены, хотите взглянуть?

– Да, если можно, – ответил Гарри. – У вас здесь все так здорово, так красиво. Я хотел бы сходить за фотоаппаратом. Вы разрешаете снимать?

– Сколько угодно.

– Тогда, одну минуточку.

Он побежал вниз по ступенькам, возбужденный, но довольный собой. Ему удалось на какое-то время увести Мембюри из отсека, но искать нужно быстро.

Он вернулся на свое место. Так, один стюард на камбузе, другой в столовой. Лучше бы, конечно, подождать, пока оба будут расставлять тарелки, тогда можно быть уверенным, что в течение нескольких минут ни один из них не пройдет через отсек, но времени нет и придется положиться на свое везение.

Он быстро достал из-под сиденья сумку леди Оксенфорд. Для ручной клади она оказалась довольно увесистой. «Вряд ли она носит ее сама», – подумал Гарри. Он положил сумку на сиденье, открыл. Замка не было – плохой знак. Неужели она сумасшедшая и оставляет такие драгоценности в сумке без замка? Маловероятно.

Тем не менее, он начал быстро обшаривать каждый сантиметр, поглядывая одним глазом на дверь, – не идет ни кто. В сумке лежал косметический набор, серебряные щетки и расчески, коричневый халат, ночная рубашка, изящные тапочки, розовый бюстгальтер, чулки, мешочек с туалетными принадлежностями, зубная щетка и томик стихов Блейка. Драгоценностей не было.

Гарри тихо выругался. Он так рассчитывал на эту сумку. Теперь он начал сомневаться в своих предположениях.

Весь обыск занял не более двадцати секунд.

Он закрыл сумку и сунул ее обратно под сиденье.

Может быть, она попросила мужа в дороге хранить драгоценности у себя?

Рядом стояла сумка лорда Оксенфорда. Стюарды все еще заняты. Гарри решил попытать счастья.

Он вытащил сумку барона. Она оказалась кожаной, похожей на саквояж, закрывалась сверху на молнию, сбоку маленький навесной замочек. Гарри достал свой перочинный ножик, который держал всегда при себе для таких целей. Замочек легко открылся, одним махом он расстегнул сумку.

Гарри осторожно осматривал ее содержимое, когда в отсеке неожиданно появился маленький стюард Дейви. Он нес из камбуза напитки. Гарри взглянул на него как ни в чем ни бывало, приветливо улыбнулся. Дейви посмотрел на сумку. Гарри задержал дыхание, на лице застыла улыбка. Стюард не остановился, прошел дальше в столовую. Очевидно решил, что пассажир держит в руках собственный саквояж.

Гарри шумно выдохнул. Он был мастером своего дела, но каждый раз в такие минуты до смерти пугался.

В сумке барона лежали почти такие же вещи, что и в сумке его жены, только в мужском варианте: бритвенный прибор, шампунь для волос, полосатая пижама, майки, трусы, биография Наполеона. Разочарованный Гарри застегнул молнию, кое-как пристегнул замочек. Оксенфорд теперь увидит болтающийся замок, станет вспоминать, как это могло произойти, и наверняка проверит содержимое своего саквояжа. Там все на месте, значит, решит он, замочек неисправен и открылся каким-то образом сам.

Гарри поставил сумку на место.

Обыск в купе удался, но ни на шаг не приблизил его к «Делийскому комплекту».

Вряд ли драгоценности спрятаны у детей, но, отчаявшись, он решил проверить и их сумки.

Если лорд Оксенфорд такой хитрый, что решился обмануть самого черта и запрятал драгоценности жены в детские вещи, то скорее в чемоданчик Перси, которому, несомненно, нравится играть в конспирацию, чем в сумку Маргарет, ведь дочери пришлось бы все объяснять.

Гарри вытащил матерчатый чемоданчик Перси и поставил его на сиденье, точно на то же место, куда до этого ставил сумку барона, надеясь, что если мимо опять пойдет Дейви, то он не обратит на него внимания.

Вещи Перси лежали так ровно и аккуратно, что их наверняка укладывала служанка, решил Гарри. Ни один парнишка пятнадцати лет не будет тщательно складывать пижаму, да еще заворачивать ее в китайскую шелковую бумагу. Рядом, в мешочке, лежит зубная щетка, новенький тюбик пасты, дальше карманные шахматы, комиксы, шоколадные бисквиты – это уж точно, либо горничная, либо повариха постаралась. Гарри прощупал буквально все, заглянул даже в шахматы: комплект как в воду канул.

Когда он клал чемоданчик на место, мимо него в мужской туалет прошел пассажир. Гарри даже не взглянул на него.

Он не мог поверить, что леди Оксенфорд оставила драгоценности в Англии – ведь уже через неделю в стране могут быть фашисты. Но комплекта нет, и если его не окажется в сумке Маргарет, то останется искать только в одном месте – в багажном отделении грузового отсека. Туда добраться труднее. Можно ли это вообще сделать в воздухе? Если нет, то придется последовать за Оксенфордами в отель, в котором они остановятся в Нью-Йорке...

А капитан и Клив Мембюри, наверное, недоумевают, почему он так долго не несет свой фотоаппарат.

Он поставил на полку сумку Маргарет. Она была красивой, нарядной, как подарок на день рождения – маленькая, круглая, из мягкой кремовой кожи с медной отделкой. Когда он открыл ее, запахло духами «Тоска». Он нашел внутри хлопчатобумажную ночную рубашку с узорчатым рисунком в виде мелких цветочков – выглядит как-то по-детски, простые белые трусики, носочки. Неужели она еще девственница? Дальше лежала небольшая фотография в рамочке, на ней был изображен парень лет двадцати – приятная внешность, чуть длинноватые темные волосы, черные брови, университетская мантия и шапочка. «Очевидно, тот самый мальчик, который погиб в Испании, – подумал он. – Интересно, она с ним спала? Скорее всего, да, несмотря на свои школьные трусики. Надо же, читает Лоуренса. А мать наверняка не в курсе». Несколько маленьких носовых платочков, на каждом вышиты инициалы «М. О». Они тоже пахли «Тоской».

Черт, комплекта нет.

Гарри решил взять хотя бы один из платочков на память, как сувенир, он уже вытащил один, когда опять появился Дейви. На этот раз он нес поднос, полный грязной посуды после супа.

Дейви увидел Гарри, остановился, нахмурился. Сумка Маргарет, конечно, ничуть не походила на саквояж лорда Оксенфорда. Поведение Гарри показалось ему странным. Он остановился рядом, очевидно, соображая, что ему делать, и может ли он обвинить пассажира в том, что тот роется в чужих вещах.

– Сэр, простите, это ваша сумка? – неуверенно начал Дейви.

– Что вы! – Гарри показал ему женский платочек в руке. – Неужели вы думаете, что я буду в это сморкаться? – Он закрыл сумку, поставил ее под сиденье.

Дейви выглядел очень растерянно.

– Дело в том, что моя очаровательная соседка попросила меня достать ей платок. Вот я и...

Напряжение на лице стюарда исчезло, ему стало неловко за свои подозрения.

– Извините, сэр, думаю, вы понимаете...

– Конечно, все понимаю, дружок. – Гарри похлопал его по плечу. – Это хорошо, что ты всегда на страже, хвалю. – Вот досада, теперь придется отдавать платок Маргарет, стюард же смотрит. Он направился в столовую.

Она сидела за столиком с братом и родителями. Он протянул ей платок.

– Вот, возьмите, вы уронили.

Она удивилась.

– Неужели? Спасибо.

– Не за что. – Он быстро вышел. Теперь, кажется, все нормально. Вряд ли Дейви будет узнавать, действительно ли она посылала его за платком, стюард ведь видел, как Гарри вошел в столовую.

Гарри прошел через свой отсек, мимо камбуза, где Дейви мыл грязные тарелки, поднялся по лестнице наверх. Как же, черт побери, пробраться в грузовой отсек, он ведь даже не знает, где тот находится, он не видел, как загружали авиалайнер. Но проход туда обязательно должен быть. Капитан Бейкер объяснял Клипу Мембюри, как они ориентируются посреди океана.

– Главную часть пути мы находимся вне зоны радиомаяков, поэтому большей частью ориентируемся по звездам, разумеется, когда они видны.

Мембюри взглянул на Гарри.

– А где ваш фотоаппарат? – резко спросил он. «Определенно полицейский», – подумал Гарри.

– Представляете, перед дорогой забыл зарядить пленку. Обидно, правда? – Он огляделся вокруг. – И как же вы видите отсюда звезды?

– Очень просто. Штурман на минутку выходит, садится верхом на крыло, – пошутил капитан. – Простите. У нашего Джека есть своя обсерватория. Я покажу вам. – Он открыл дверь в торце летной палубы, вошел внутрь. Гарри последовал за ним и очутился в узком проходе. Капитан показал наверх. – Вон там пункт наблюдения за звездным небом. – Гарри слушал без особого интереса, его мысли крутились лишь вокруг драгоценностей леди Оксенфорд. Он заметил наверху выпуклую застекленную камеру, внизу на крючке раскладную лестницу. – Джек постоянно лазит туда со своим октантом, как только на небе спадает облачность. Кстати, именно через это отверстие загружается багаж пассажиров.

Гарри моментально сосредоточился.

– Так что, багаж загружают сверху?

– Да, вот здесь.

– А потом куда его помещают?

Капитан показал на противоположные двери по обеим сторонам узкого прохода.

– В багажные отделения.

Гарри не мог поверить в такую удачу.

– И что, сейчас все наши чемоданы там, за этими дверями?

– Точно так, сэр.

Гарри тихонько тронул ближайшую дверцу. К счастью, она не была заперта. Он заглянул внутрь. Там лежали чемоданы и сундуки, уложенные ровными рядами и привязанные к стойкам, чтобы не упали во время полета.

«Где-то рядом лежит сейчас „Делийский комплект“, надежда всей моей жизни», – подумал Гарри.

Клив Мембюри заглянул ему через плечо.

– Восхитительно!

– Абсолютно верно. – Гарри улыбнулся и осторожно закрыл дверь.

Глава 14

У Маргарет было прекрасное настроение. Она даже забыла, что не хочет лететь в Америку. С трудом верилось, что она подружилась с настоящим вором. Вообще-то, если бы кто-нибудь случайно остановил ее на улице и сказал: «Я вор», – она бы не поверила, но в случае с Гарри знала, что это правда, ведь они встречались в полицейском участке, и она слышала предъявленное ему обвинение.

Ее всегда привлекали люди, которые жили не по скучным законам общества, где все предопределено заранее: преступники, цыгане, анархисты, проститутки, бродяги. Они казались такими свободными. Конечно, не в том смысле, что могут заказать шампанское, лететь в Нью-Йорк или послать своих детей учиться в университет, – она не была настолько наивной, чтобы не понимать чудовищных ограничений, которые накладывает общество на своих изгоев. Однако такие люди, как Гарри, всегда могут делать то, что им хочется, а не то, чего от них требуют, – и одно это уже прекрасно. Ей хотелось стать партизанкой, скрываться, жить в лесах, носить брюки, стрелять, добывать себе одежду и пропитание, спать под открытым небом, обходиться без утюга.

Она никогда не встречала подобных людей, а если и встречала, то не знала, кто они. Ведь еще недавно она сама сидела на ступеньках крыльца какого-то дома на одной из «бойких» улиц Лондона, где кругом «красные фонари». И что? Она даже не поняла, что ее принимают за проститутку. Как давно это было, хотя фактически только вчера.

Знакомство с Гарри – пожалуй, самое интересное, что случилось с ней за всю жизнь. Он воплощал собой все, к чему она стремилась. Как романтично: он мог делать то, что захочет. Утром решил отправиться в Америку, а днем уже в самолете. Захочет танцевать всю ночь или спать весь день – пожалуйста, нет проблем. Ел и пил что хотел и где хотел – в отеле «Риц», в дешевой закусочной или на борту американского клипера. Мог вступить в коммунистическую партию, а затем взять и выйти без всяких объяснений. Когда ему нужны были деньги, он просто «брал» их у людей, которые не заслуживали того, что имели. В общем, был свободным как ветер.

Ей хотелось узнать о нем как можно больше, жаль, что она вынуждена ужинать без него. В столовой каждый из столиков был накрыт на четверых. За соседним сидели барон Гейбон и Карл Хартманн. Еще когда они только входили, отец бросил на них сердитый взгляд, очевидно, из-за того, что они евреи. С ними сидели Оллис Филд и Фрэнк Гордон. Фрэнк Гордон выглядел чуть старше Гарри, красивый, дьявол, но на губах какая-то жестокая, надменная усмешка. Оллис Филд какой-то потертый и совершенной лысый. Пассажиры шептались, что эти двое остались на борту в Фойнесе, когда все остальные сошли на берег.

За третьим столиком сидели Лулу Белл и княгиня Лавиния, которая громко возмущалась тем, что соус для устриц слишком соленый. С ними ужинали два новых пассажира, которые поднялись на борт только в Фойнесе – миссис Линеан и мистер Лавси. Перси говорил, что они расположились в купе для новобрачных, хотя не были супружеской четой. Маргарет удивилась, что в «Пан Америкэн» такое возможно. Впрочем, наверное, они смотрят на все сквозь пальцы, учитывая, как много желающих улететь в Америку.

Перси сел за стол в черной еврейской ермолке. Маргарет захихикала. Черт побери, где он ее только достал? Отец побагровел, с размаху сбил ее ладонью с головы сына и разгневанно прошипел:

– Совсем сдурел, поганый мальчишка!

У матери лицо было каким-то странным, тусклым, оно не менялось с тех пор, как она перестала оплакивать уход Элизабет. Она не заметила выходки мальчика и рассеянно произнесла вслух:

– Рано мы что-то ужинаем.

– Уже половина восьмого, – заметил отец.

– Тогда почему не темнеет?

– Темнеет, но только там, в Англии, – ответил Перси. – А здесь еще нет, ведь мы догоняем солнце, поскольку находимся в трехстах милях от Ирландского побережья.

– Но ведь так или иначе стемнеет?

– Да, но не раньше, чем через час.

– Ну и хорошо. – Казалось, мать это мало волнует.

– Вот если бы мы двигались со скоростью света, то никогда не стемнело бы, все время светило бы солнце.

– Глупости, такого самолета никогда не создать, – возразил отец.

Стюард Никки принес первое блюдо.

– Я не буду, – сказал Перси. – Я ем только кошерную пищу.

Стюард бросил на него дикий взгляд, но промолчал. Отец стал пунцовым.

Маргарет поспешила сменить тему.

– Когда следующая остановка, Перси? – Он всегда был в курсе таких вещей.

– До Ботвуда шестнадцать с половиной часов лету. Мы должны прилететь туда в девять утра по английскому летнему времени.

– А там который будет час?

– В Ньюфаундленде время отстает от Гринвича на три с половиной часа.

– На три с половиной? Не знала, что нужна такая точность, в полчаса.

– Ботвуд тоже сейчас на летнем времени, как и Англия, при посадке по местному времени будет половина шестого утра.

– Я вообще в такую рань не проснусь.

– Еще как проснешься, тебе покажется, что уже девять.

– Удивительно, мальчишка так здорово разбирается в подобных вопросах, – промолвила мать.

Маргарет всегда раздражало, когда мать намеренно притворяется глупой. Она искренне считала, что техническая сторона любого вопроса – не женское дело. «Учтите, мужчины не любят девчонок, которые умнее них», – не раз повторяла она дочерям. Маргарет никогда не спорила, но сама считала иначе. Только глупые мужчины способны придерживаться такого мнения. Умным мужчинам нравятся умные женщины.

За соседним столом довольно громко разговаривали. Барон Гейбон и Карл Хартманн о чем-то оживленно спорили, а их соседи по столу изумленно смотрели на них. Маргарет заметила, что Гейбон и Хартманн всегда при деле, что-то горячо обсуждают. Возможно, это естественно, когда разговариваешь с крупным ученым, хочется обсуждать важные вопросы. Она несколько раз расслышала слово «Палестина». Наверное, они обсуждают еврейский вопрос. Маргарет нервно взглянула на отца. Он тоже услышал, судя по его хмурому виду. Стремясь отвлечь его, она решила поговорить о чем-нибудь интересном.

– Мы, скорее всего, полетим через шторм. Ожидается большая «качка».

– Откуда ты узнала? – спросил Перси, и в его голосе прозвучала ревнивая нотка, ведь во всем, что касалось полета, экспертом считался именно он, а не сестра.

– Гарри сказал.

– А он откуда узнал?

– Ужинал за одним столом с механиком и штурманом.

– Я все равно не боюсь, – громко заметил Перси, но по его тону ей показалось, что брат просто бодрится.

Маргарет и в голову не приходило волноваться насчет шторма. Ничего, немножко неудобно, но никакой опасности нет.

Отец осушил свой бокал рейнвейна и раздраженным тоном попросил стюарда принести еще вина. Интересно, он что, боится шторма? Пьет явно больше обычного. Лицо красное, глаза налились кровью. Почему он нервничает? Расстроен по поводу старшей дочери?

– Маргарет, тебе следовало бы поговорить о чем-нибудь с нашим тихим попутчиком, мистером Мембюри, – неожиданно произнесла мама.

Она удивилась.

– Зачем, мама? По-моему, ему хочется, чтобы к нему не приставали.

– Я думаю, он просто застенчивый.

Странно, мать никогда раньше не испытывала особой привязанности к застенчивым людям, особенно если в них, как в случае с мистером Мембюри, безошибочно угадывался представитель среднего класса.

– Не понимаю. Что ты имеешь в виду?

– Я просто не хочу, чтобы ты весь полет болтала с мистером Ванденпостом.

Тут мать действительно попала не в бровь, а в глаз.

– Почему? Объясни!

– Видишь ли, он примерно одного возраста с тобой, ты ведь не хочешь давать ему повод думать... в общем, что он может за тобой приударить?

– А почему бы и нет? Он ужасно привлекательный молодой человек.

– Нет, нет, это невозможно. Сейчас же выбрось это из головы. Я просто чувствую, что в нем что-то не так. – Мама определенно имела в виду, что он не принадлежит к высшему кругу. Подобно многим иностранкам, вышедшим замуж за аристократов, мать отличалась еще большим снобизмом, чем англичане. Итак, ее, оказывается, не обманул артистизм Гарри и его ловкие попытки создать образ молодого преуспевающего американца. Ее социальное чутье не обманешь.

– Да, однако ты сама говорила, что знаешь Ванденпостов из Филадельфии.

– Правильно, но теперь я точно вспомнила, что он не из этой семьи.

– Знаешь, мне хочется заняться им только с одной целью – наказать тебя за твой снобизм.

– Это не снобизм, дитя мое, а воспитанность. И, пожалуйста, не употребляй слова, значения которых не понимаешь.

Маргарет вспыхнула, но сделала вид, что смирилась. Мать фанатично верит в свое превосходство, и с ней бесполезно спорить. Но Маргарет и не думала подчиняться. Гарри для нее слишком интересный экземпляр.

– Интересно, а кто такой мистер Мембюри? – спросил Перси. – Мне нравится его вязаная вишневая жилетка. Он не похож на обычного пассажира трансатлантического рейса.

– Полагаю, какой-то чиновник, – сказала мать. «Да, похоже, – подумала Маргарет. – Мама каким-то шестым чувством угадывает людей».

– Возможно, он работает на «Пан Америкэн», – предположил отец, но мама не согласилась:

– Нет, скорее всего, государственный служащий.

Стюарды разнесли второе. Мать отказалась от филе.

– Жареного ничего не ем, извините. – Она попросила стюарда принести ей икры и какой-нибудь зелени.

За соседним столиком барон Гейбон доказывал своему другу:

– У нас обязательно должен быть наш собственный кусок земли, другого решения просто нет.

– Но вы же сами допускаете, что это будет милитаризованное государство.

– Да, чтобы обороняться от многочисленных воинственных соседей.

– А разве вы не понимаете, что, по сути, проповедуете дискриминацию арабов в пользу евреев, ибо милитаризм и расизм вкупе дают фашизм – как раз то зло, с которым вы намерены бороться.

– Тише, нас слышат, – сказал Гейбон, и они заговорили шепотом. При других обстоятельствах Маргарет наверняка заинтересовалась бы темой их беседы, она уже обсуждала эту проблему с Яном. Социалисты по-разному относились к вопросу о Палестине. Некоторые утверждали, что предоставляется уникальная возможность создать замечательное государство, другие говорили, что эта земля принадлежит арабам и отдать ее евреям – все равно что сгонять со своих земель жителей Ирландии, Гонконга или, например, штата Техас. И тот факт, что многие социалисты были евреями, лишь осложнял проблему.

Сейчас, однако, она молила Бога лишь о том, чтобы Гейбон и Хартманн поскорее замолчали, чтобы этих речей не слышал отец.

Но ее мольбы не были услышаны, слишком жгучую проблему обсуждали эти люди. Хартманн опять повысил голос.

– Я не хочу жить в расистском государстве.

– Черт, знал бы, что в этом самолете одни жиды, не полетел бы, клянусь, – не сдержался отец.

– О, зохен вей[1], – пожал плечами Перси, театрально закатив глаза.

Маргарет с тревогой взглянула на отца. Напрасно он так, его время давно прошло. Когда-то его философия, может, кого-то и привлекала. Естественно, при миллионах безработных и голодных наци выглядели почти героями, когда заявили, что систему надо менять, что и при капитализме и при социализме трудовой народ обречен на нищету и медленное вымирание, спасение лишь в диктатуре, сильном государстве, мощной передовой индустрии. Но тогда национал-социалистов и их идеи мало кто понимал, теперь, слава богу, разобрались.

Хорошо еще, что за соседним столом как будто не услышали грубой реплики отца. Гейбон с Хартманном сидят к ним спиной, да и слишком они увлечены беседой. Надо отвлечь отца.

– Когда мы ляжем спать?

– Я хотел бы пораньше, – ответил Перси. – Странно, для него очень необычно такое желание, но, наверное, в этом и есть особый шарм, очень романтично лежать на разложенной кушетке высоко над бурлящим морем.

– Мы ляжем в обычное время, – сказала мама.

– Смотря по какому времени, – упорствовал Перси. – Я что, лягу в пол одиннадцатого по английскому летнему времени или уже по «ньюфаундлендскому»?

– Вот США – расистское государство, – снова донесся до них голос Гейбона, – так же как и Франция, Англия, Советский Союз, – все это, в принципе, расистские государства.

– Боже, нет, я больше не могу это слушать! – Отец ерзал на стуле.

Маргарет вспомнила смешное стихотворение-считалочку их детства:

– Если лягу я в кровать, до обеда буду спать.

Перси оценил рифму.

– Кто с подушечкою дружит – никогда нигде не тужит.

Подключилась мама:

– Ложиться рано не хочу – ведь я в Нью-Йорк лечу.

– Твоя очередь, па, – засмеялся Перси.

Наступила тишина. Когда-то отец играл с ними и в прятки, и в жмурки, но теперь все по-другому. На мгновение его лицо просветлело, и Маргарет подумала, что может...

– Ну давай же, па, давай еще немного...

– Зачем же создавать еще одно расистское государство? – не унимался Хартманн.

Это и стало последней каплей, которая переполнила чашу. Отец повернулся к соседнему столику, лицо красное, бешеное. Никто и глазом моргнуть не успел, как он выпалил.

– Еврейчики могли бы и потише вести свои глупые беседы.

Хартманн и Гейбон изумленно уставились на него.

Маргарет была готова провалиться сквозь землю со стыда. Отец говорил очень громко, в столовой моментально стало тихо. Какой позор! Наверняка все смотрят и думают: вот дочь грубого пьяного кретина. Она случайно встретилась взглядом с Никки и увидела, что стюард смотрит на нее с сочувствием, от этого ей стало еще хуже.

Барон Гейбон побледнел. Какое-то мгновение казалось, что вот сейчас он скажет в ответ что-нибудь резкое, но он вдруг передумал и просто отвернулся в сторону. Хартманн лишь ухмыльнулся. Маргарет подумала: этот человек недавно из нацистской Германии и наслушался там всякого, гораздо худших оскорблений.

Но отец, увы, на этом не остановился, он продолжал:

– Это салон первого класса, черт побери!

Маргарет наблюдала за Гейбоном. Делая вид, что не слышит отца, он спокойно ел суп, но было видно, что он нервничает: руки его дрожали, и он даже закапал жилетку. Наконец Гейбон отложил ложку в сторону.

Маргарет поняла, что творится сейчас в душе этого человека. Она почувствовала прилив ужасной злобы к отцу, который поступил по-хамски. Она повернулась к нему и в первый раз осмелилась высказать свою мысль открыто:

– Как ты мог! Ты только что грубо оскорбил двух выдающихся людей Европы!

– Двух выдающихся евреев Европы, – поправил он.

– Опомнись, подумай о бабуле Фишбейн, – встрял в разговор Перси.

Отец повернулся к мальчику:

– Послушай, лучше прекрати свои выходки, или я тебя накажу.

– Ой, извините, мне надо в туалет, – вдруг сказал Перси, вставая. – Живот болит. – Он вышел из столовой.

Маргарет поняла, что в один прекрасный день они с братом могут победить, как Элизабет. Отец уже ничего не сможет сделать, он бессилен.

Отец будто угадал мысли дочери, наклонился к ней и прошептал:

– Учти, именно из-за таких людей и им подобных, которые засели в аппарате власти, мы и вынуждены бежать из собственного дома. – Он опять повысил голос. – И если они хотят путешествовать вместе с нами, то пусть сначала научатся хорошим манерам.

– Так, ладно, хватит! – прозвучал чей-то голос. Маргарет оглянулась. Это произнес Мервин Лавси, мужчина, который сел в Фойнесе. Он уже вставал со своего места. Стюарды Никки и Дейви испуганно уставились на него. Из своего дальнего угла Лавси прошел через всю комнату, подошел к столу Оксенфордов, остановился и угрожающе посмотрел на барона. Это был высокий, уверенный в себе мужчина лет сорока, густые волосы с сединой, черные брови, тонкие черты лица. На нем добротный дорогой костюм, хотя говорит он с провинциальным ланкаширским акцентом.

– Был бы очень признателен, если бы вы держали свои мысли при себе, – сказал он мрачно. – Вас это не касается, черт побери!

– А я говорю, касается, ясно?

Краем глаза Маргарет заметила, что Никки поспешно удалился, Очевидно, чтобы позвать кого-нибудь на помощь с верхней палубы.

Лавси продолжал:

– Вам, естественно, неизвестно, но профессор Хартманн один из лучших физиков мира.

– Мне наплевать, кто он.

– Может быть. Зато мне нет. И я рассматриваю ваши слова, как гнусные грязные оскорбления.

– Я всегда говорю то, что считаю нужным. Ни у кого разрешения не спрашиваю. – Отец попытался подняться, но тут Лавси остановил его, положив свою крепкую руку ему на плечо.

– Мы воюем как раз с такими людьми, как вы.

– Сейчас же отпустите меня и убирайтесь.

– Уйду, только если вы дадите обещание заткнуться.

– Я позову капитана.

– Уже нет необходимости, – раздался еще один голос, и в столовую вошел Марвин Бейкер, он был строг и спокоен, на голове фуражка, – потому что я здесь. Мистер Лавси, могу я попросить вас вернуться на свое место? Пожалуйста, сделайте одолжение.

– Хорошо, я вернусь, но не буду молчать, когда какой-то хам-антисемит оскорбляет и издевается над заслуженными людьми, называя их еврейчиками.

– Прошу вас, мистер Лавси.

Лавси вернулся на место. Капитан повернулся к отцу.

– Лорд Оксенфорд, наверное, мистер Лавси ослышался, вы не могли так называть ваших попутчиков.

Маргарет молила Бога, чтобы отец успокоился, не лез на рожон, но случилось как раз обратное.

– Почему же, называл, ведь они именно еврейчики.

– Отец, прекрати! – закричала Маргарет.

Почти одновременно с ней раздался твердый голос капитана.

– Убедительно прошу вас не выражаться так, пока вы находитесь на борту моего корабля.

– А что, слово еврейчик их обижает?

Капитан Бейкер начинал понемногу сердиться.

– Сэр, это американский авиалайнер, и у нас есть свои правила поведения. Я настаиваю, чтобы вы прекратили оскорблять пассажиров. Предупреждаю, я вправе арестовать вас, если вы не послушаетесь, и сдать местной полиции буквально на следующей остановке. Такие случаи крайне редки, но, увы, случаются, и тогда компания выдвигает против нарушителя соответствующее обвинение.

Отца явно потрясло, что ему говорят о полиции, он, видимо, испугался. На какое-то мгновение установилась полная тишина. Маргарет чувствовала себя отвратительно, сгорая от стыда. Она пыталась остановить отца, публично протестовать против его безобразного поведения, я все же ей было невообразимо стыдно, ведь она его дочь, поэтому часть ответственности ложится и на нее. Маргарет закрыла лицо руками, не могло быть и речи о том, чтобы продолжать ужин.

– Хорошо, тогда я ухожу в свое купе, – наконец промолвил отец. Она взглянула на него. Он взял мать за руку. – Ты идешь, дорогая?

Мать встала. Теперь наступил черед дочери. Маргарет почувствовала, что сейчас все в столовой смотрят на нее.

И в этот момент неизвестно откуда, будто из-под земли, перед ней возник Гарри.

– Леди Маргарет, прошу вас. – Он галантно предложил ей свою руку. Она поднялась, Гарри задвинул ее стул. Она была очень признательна ему за эту поддержку.

Мама шла первой. Лицо каменное, спокойное, сдержанное, никаких эмоций, голова высоко поднята. За ней следовал отец.

Гарри не убирал руку, и она смогла на него опереться. Мелочь, конечно, но в этот момент она значила для нее многое, Маргарет хотя бы смогла выйти из комнаты, не потеряв достоинства.

Всю дорогу, пока она шла в купе, пассажиры сзади тихо шушукались.

Гарри усадил ее на место.

– Огромное спасибо, – обратилась она к нему, – даже не знаю, как благодарить вас.

– Я услышал шум ссоры еще отсюда и знал, что вам, наверное, трудно.

– Никогда в жизни не испытывала такого стыда.

В углу метался отец, он никак не мог прийти в себя.

– Кретины, когда-нибудь они пожалеют! – Мать сидела напротив и молчала, ее отсутствующий взгляд был направлен прямо перед собой. – Помяни мое слово, они проиграют войну, и вот тогда...

– Папа, не надо, – хорошо, что только Гарри мог видеть продолжение этой сцены, мистер Мембюри куда-то исчез.

Но отец не смутился.

– Доблестная германская армия, как смерч, пройдет по английской земле. Знаете, что случится потом? Гитлер поставит у власти такое правительство, которое будет полностью разделять его политические воззрения. – При этом в его глазах зажегся странный недобрый огонек. «Боже, да он просто ненормальный, – подумала Маргарет, – просто постепенно сходит с ума». Отец понизил голос, на лицо появилось зловеще выражение. – Разумеется, правительство национал-социалистов. И вот тогда ему понадобится лидер, способный возглавить новую команду.

– Боже, что ты такое говоришь! – Его мысли привели ее в отчаяние.

Отец надеялся, что Гитлер сделает его маленьким английским диктатором.

Он рассчитывал, что Англию быстро завоюют и люди фюрера найдут его, хоть в Америке, хоть где, чтобы отец смог возглавить марионеточное правительство.

– И, когда в Лондоне на Даунинг-стрит будет премьер-министр фашист, они запоют по-другому. – Глаза отца сверкали, казалось, он пребывает в эйфории.

Гарри не мог скрыть своего удивления.

– И вы... вы серьезно считаете, что Гитлер может просить вас?..

– Кто знает? В любом случае, это должен быть человек, никак не связанный с прежней администрацией. И, если страна призовет меня исполнить свой долг, я, естественно, с готовностью... Англии необходимо начать новую жизнь.

Гарри остолбенел, молча глядя на него.

А Маргарет была в отчаянии. «Нет, надо было сбежать тогда, – думала она. Внезапно вспомнился печальный финал ее неудавшегося побега, она даже вздрогнула. – Ничего, один раз не вышло, в другой раз обязательно получится. Нужно попробовать».

На этот раз все будет иначе. Стоит поучиться у Элизабет. Она заблаговременно выработает надежный план, позаботится о деньгах, друзьях, крыше над головой, уж она постарается.

Из туалета вышел Перси, пропустивший почти всю драму. Похоже, однако, он спешил рассказать не менее впечатляющую историю, потому что лицо его пылало, он выглядел очень возбужденным.

– Послушайте! Вы себе не представляете, – обратился он ко всем в отсеке, – я только что видел в туалете мистера Мембюри. Он выходил из кабины в одной жилетке, пиджак в руке, заправляя на ходу рубашку в брюки. Так вот, у него под мышкой висит кобура, а в ней пистолет!

Глава 15

Клипер неотвратимо приближался к «точке возврата».

В десять часов вечера по британскому времени нервный, взволнованный, не отдохнувший Эдди Дикен вернулся на дежурство. Солнце к этому часу уже убежало за горизонт, самолет летел в темноте. Погода изменилась. В стекла иллюминаторов хлестал дождь, темные облака закрыли звезды, ветер хлестал, превращая могучий самолет, по сути, в букашку, машину потряхивало, и пассажиры это хорошо чувствовали.

На небольших высотах в таких случаях погода еще хуже, но, несмотря на это, капитан Бейкер вел машину низко над морем. Он словно играл в «догонялки» с ветром, настойчиво продолжая поиск оптимальной высоты, при которой дующий в западном направлении ветер был бы не таким сильным.

Эдди почти успокоился, он знал, что у них мало горючего. Он сел за свой столик и принялся вычислять, на сколько еще хватит топлива в баках. Погода чуть хуже, чем предполагалось, поэтому и двигатели жрут больше топлива. Скоро «точка возврата», и, если не останется необходимого запаса, которого хватило бы до Ньюфаундленда, придется поворачивать назад.

И что тогда случится с Кэрол-Энн?

Том Лютер, конечно, сволочь, но он хитрый лис. Он, должно быть, предусмотрел возможность, что клипер выбьется из графика, начнет опаздывать. Наверняка у него есть наготове какой-нибудь вариант, чтобы связаться со своими друзьями и подтвердить или отложить встречу. Если самолет повернет обратно, Кэрол-Энн останется в руках бандитов, по крайней мере, еще на двадцать четыре часа.

Эдди настойчиво проверял цифры, записывал показания приборов. Ему так и не удалось отдохнуть после ужина. Впрочем, заснуть он даже и не пытался, знал, что это бесполезно, поэтому так и просидел в носовом отсеке, угрюмо глядя в окно, в черную пустоту. Постоянно мучила мысль о том, как там сейчас жена. Он представлял ее себе связанной, всю в слезах и синяках; испуганная, она зовет его отчаянным голосом, молит о спасении. Буквально каждые пять минут ему хотелось в ярости стукнуть кулаком по столику от сознания собственного бессилия. Приходилось сдерживать себя, чтобы не сорваться с места и не побежать, запыхавшись, наверх, спросить у Микки Финна, как там дела с топливом.

Мрачное отчаяние владело Эдди, когда он подкалывал Тома Лютера за ужином. Конечно, он вел себя глупо. Какой-то злой рок усадил их за один столик. По пути из столовой штурман Джек Эшфорд отчитал его, да он и сам прекрасно понимал, что выглядел по-дурацки. Теперь Джек знал: что-то происходит между ним и Лютером. Пока штурман промолчал, не стал задавать вопросов, но, кто знает, что будет дальше. Ему надо быть умнее, осторожнее. Если капитан Бейкер заподозрит, что его бортинженера кто-то шантажирует, он не сможет дальше подвергать опасности жизнь пассажиров, прервет полет, и как тогда помочь Кэрол-Энн? Надо быть начеку.

Однако сцена, которая произошла в столовой позднее, когда ужинали Мервин Лавси и лорд Оксенфорд, полностью затмила все издевки Эдди над Лютером. Как же, там дело чуть не дошло до драки! Эдди, правда, не видел, он находился в носовом отсеке, но ему рассказали стюарды. Вообще, он считал Оксенфорда страшным нахалом, которого следовало бы проучить и дать пару раз по шее, но капитан Бейкер прекрасно справился с задачей, поставил старого фашиста на место. Эдди было только жаль, что этот мальчик, Перси, воспитывается в такой семье.

Через несколько минут последняя, третья группа пассажиров закончит ужин, и тогда на нижней палубе понемногу наступит тишина. Старики сразу лягут спать. Остальные, правда, еще посидят, почитают, посмотрят в иллюминаторы – все-таки не каждый день летишь над водой, нервничаешь, немножко волнуешься. Но затем и они один за другим начнут зевать, откладывать в сторону газеты, журналы, книги и забираться на койки. Может быть, кто-то и останется в гостиной, чтобы поиграть в карты, потягивая виски, но это будет спокойная игра, наступит тишина, и ночь окончательно вступит в свои права.

Расчеты показывали, что расход топлива явно больше. Это подтверждала и «кривая Дикена», с которой он постоянно сверялся. Красная линия, которая показывала действительный расход горючего, была выше запланированной отметки.

Эдди встревожился еще сильнее, когда прикинул расстояние, которое они в состоянии покрыть с таким запасом. Из расчета трех работающих двигателей, если вдруг один ломался, до Ньюфаундленда они не дотягивали.

Он был обязан немедленно доложить капитану, но остался сидеть в кресле. В конце концов, нехватка незначительная и если все двигатели будут работать нормально, то топлива хватит. К тому же в следующие несколько часов ситуация может измениться. Чуть стихнет ветер, тогда и горючего в баках останется больше. Но, если уж дойдет до самого худшего, придется изменить маршрут и лететь прямиком через штормовую зону. Что делать, пассажиров немного потрясет, ничего не попишешь.

Слева от него радист Бен Томпсон заканчивал расшифровку радиотелеграммы; коротко остриженная голова склонилась над блокнотом. В надежде, что это может быть прогноз лучшей погоды, Эдди приподнялся и заглянул ему через плечо.

То, что он там увидел, крайне удивило и заинтриговало его.

Телеграмма была из ФБР – ни больше ни меньше. Адресована она была некоему Оллису Филду. Текст ее гласил:

«Бюро получило информацию о том, что в самолете могут находиться пособники преступника. Примите дополнительные меры предосторожности в отношении охраны сопровождаемого вами человека».

Что это значит и имеет ли какое-нибудь отношение к похищению Кэрол-Энн? В голове у Эдди прокручивались самые невероятные варианты.

Бен вырвал листок из блокнота.

– Капитан! Взгляните, тут есть кое-что интересное.

Джек Эшфорд оторвался от столика с картами, услышав взволнованный голос радиста. Эдди взял листок у Бена, на секунду показал Джеку, затем передал капитану Бейкеру, который в этот момент сидел в торце кабины. Перед ним на столике стоял поднос, он ел бифштекс с картофельным пюре.

Лицо капитана помрачнело, когда он прочел сообщение.

– Мне что-то это не нравится, ребята. Оллис Филд, должно быть, агент ФБР.

– Он что, наш пассажир? – спросил Эдди.

– Да. Он и раньше казался мне каким-то странным. Выглядит довольно серо, нет того лоска, который типичен для наших клиентов, да и в Фойнесе по время стоянки он остался на борту.

Эдди не мог вспомнить такого, а вот штурман запомнил.

– Думаю, я знаю, о ком идет речь, – сказал Джек, почесав свою сизую щеку. – Лысый такой. С ним еще один тип, молодой, модно одетый – странная парочка.

– Вот второй-то наверняка и есть преступник, которого он сопровождает. По-моему, его зовут Фрэнк Гордон, – сказал капитан.

– Ну да, конечно, – сказал Эдди. – Вот почему они остались на борту в Фойнесе: агент не хотел рисковать.

– Правильно. Гордона, скорее всего, высылают из Англии, поэтому дело серьезное, случай явно неординарный, за мелкие правонарушения из страны не выдворяют. Наверняка он опасный преступник. И они подсунули его нам, не сказав мне ни слова!

– Интересно, что же все-таки он такое совершил? – мечтательно спросил Бен.

– Обождите! – Джек хлопнул себя по лбу. – Ну, конечно же, Фрэнк Гордон. Клянусь, что у нас на борту гостит не кто иной, как Фрэнки Гордино!

Эдди вспомнил, что читал про этого человека в газетах. Он был налетчиком из банды, действующей в Новой Англии. Его искали повсюду за дерзкий налет в ночном клубе Бостона. Хозяин отказался платить дань бандитам, тогда в один прекрасный день туда ворвался Гордино, тяжело ранил его выстрелом в живот, потом изнасиловал работницу и поджег помещение. Огонь моментально охватил здание, раненый погиб, но девушке удалось спастись, и она опознала бандита по фотографиям.

– Мы скоро узнаем, тот ли это человек, – сказал Бейкер. – Эдди, сделай одолжение: попроси Оллиса Филда подняться ко мне.

– Есть, капитан. – Эдди надел фуражку, китель, спустился по лестнице вниз, прокручивая в голове новое развитие событий. Он был уверен, что существует какая-то связь между Фрэнки Гордино и людьми, которые похитили Кэрол-Энн. Он безуспешно пытался найти ее.

Эдди заглянул на камбуз, где стюард наливал в кувшин кофе из громадного кофейника емкостью в пятьдесят галлонов.

– Дейви, – спросил он, – а где у нас сидит мистер Оллис Филд?

– Четвертый отсек, левое купе, против хода.

Эдди пошел по проходу привычной походкой, сохраняя равновесие, хотя самолет уже слегка болтало. Во втором отсеке он увидел семейство Оксенфордов, все они выглядели подавленно. В столовой уже почти закончился последний ужин, из-за «болтанки» кофе кое-где пролился из чашечек на блюдца. Он прошел через третий отсек и наконец очутился в четвертом.

Слева, против хода, как и говорил стюард, сидел лысый мужчина лет сорока. Он выглядел сонным, курил сигарету и смотрел в темный иллюминатор. Эдди совершенно не так представлял себе агента ФБР, в его воображении это был бравый парень, врывающийся в комнату, полную гангстеров, с пистолетом в руке. Такому сам черт нестрашен, а этот... в общем, мужчина выглядел иначе.

Напротив него сидел человек помоложе, намного лучше одетый. Похож вроде на атлета, который недавно ушел из спорта и только-только начал набирать вес. Наверное, Гордино. Лицо пухлое, надутое, как у мальчиша-плохиша. Неужели он может вот так, запросто, выстрелить человеку в живот? Да, похоже, что может.

Эдди подошел к лысому.

– Вы мистер Филд?

– Да.

– Капитан просил бы вас на пару слов, если не возражаете?

На секунду Филд нахмурил лоб, но морщины тут же разгладились. Очевидно, он догадался, что его секрет раскрыт, и рассердился, но в конечном счете теперь это было уже не важно.

– Да, да, конечно. – Он затушил в выдвижной пепельнице сигарету, отстегнул пояс и встал.

– Я провожу вас.

На обратном пути, проходя через третий отсек, Эдди увидел Тома Лютера, их глаза встретились. И тут Эдди догадался!

Точно, как же он раньше не догадался: Том Лютер должен спасти Фрэнки Гордино.

От этой внезапной догадки он даже остановился, и Оллис Филд, шедший сзади, чуть не наткнулся на него.

Лютер уставился на них, в глазах паника – очевидно, боится, что Эдди выкинет какой-нибудь номер и все накроется.

– Извините, – сказал Эдди, и они пошли дальше. Итак, все становилось на свои места. Фрэнки Гордино сумел убежать из Штатов, но ФБР выследило его, связалось с английскими властями и теперь везет «под конвоем» домой. Однако каким-то образом об этом пронюхали дружки гангстера. Теперь они хотят освободить Гордино до того, как самолет долетит до Америки.

Вот тут, по их замыслу, появляется Эдди. Он обеспечит незапланированную посадку клипера на северном побережье штата Мэн. Там будет ждать моторная лодка или скоростной катер. Гордино снимут с борта и быстренько увезут. Через несколько минут он уже будет на берегу, в какой-нибудь маленькой закрытой гавани, возможно, на канадской стороне границы. Там его подберет автомобиль, и все – ищи ветра в поле. Он уйдет от наказания, еще раз плюнет на закон – благодаря Эдди Дикену.

Когда они поднимались наверх по винтовой лестнице, Эдди чувствовал одновременно облегчение – от того, что загадка похищения жены наконец решена, – и ужас, ведь чтобы спасти ее, он должен помочь сбежать убийце.

– Капитан, я привел мистера Филда.

Бейкер тоже постарался быть официальным, он уже надел китель и сидел за своим столиком, держа в руках сообщение. Поднос с тарелками куда-то исчез. Светлые волосы прикрывала фуражка. Он строго взглянул на Филда, не предложив тому сесть.

– Я получил для вас сообщение... из ФБР. Думаю, вы внесете некоторую ясность?

Филд протянул руку, чтобы забрать бумагу, но Бейкер оставил ее у себя.

– Вы что, их сотрудник?

– Да.

– И сейчас выполняете какое-то задание?

– Именно.

– Какое же, мистер Филд?

– Не думаю, что обязан отвечать вам, капитан. Пожалуйста, дайте мне сообщение, оно ведь адресовано мне, верно?

– Но я капитан этого судна и хочу знать, что происходит у меня на борту. Не надо спорить со мной, мистер Филд. Просто ответьте на мой вопрос.

Эдди изучал Филда. Какой там агент! Перед ним стоял бледный, уставший человек с лысой головой, голубые глаза слезятся. Конечно, он высокий, фигура когда-то была очень мощной, но сейчас прошли годы, форма потеряна, остались лишь покатые плечи. Словом, человек больше хочет выглядеть бравым, чем есть на самом деле. Его впечатление моментально подтвердилось, когда Филд без сопротивления подчинился капитану.

– Я сопровождаю преступника, высланного из Англии, назад в Штаты для проведения судебного разбирательства. Его зовут Фрэнк Гордон.

– Который больше и известен кик Фрэнки Гордино?

– Абсолютно верно.

– Я хочу, чтобы вы знали, мистер Филд, и передали это своему руководству, что я категорически возражаю, когда меня не вводят в курс дела, провозя на борту опасного преступника.

– Хорошо, я попытаюсь объяснить. Этот парень работает на Реймонда Патриарку, который контролирует игорные дома и проституцию от Род-Айленда до Мэна. Ограбления, рэкет, шантаж, вымогательство – его рук дело. Власти объявили Патриарку врагом номер один, так он им насолил. Гордино – один из его лучших людей, профессиональный налетчик. Выполняя приказы своего босса, он грабит, жжет, пытает, убивает добропорядочных граждан и всех, кто стал неугоден хозяину. Мы не могли предупредить вас по соображениям безопасности.

– К черту безопасность, вас обыграли. – Бейкер не на шутку рассердился. Эдди никогда еще не слышал, чтобы он ругался в присутствии пассажира. – Взгляните, банда Патриарки прекрасно обо всем осведомлена. – Капитан протянул агенту радиограмму.

Филд пробежал ее глазами, и его лицо посерело.

– Сволочи, как они догадались? – прошептал он.

– Теперь я вынужден спросить об этих, так называемых пособниках, которые, возможно, сейчас на борту. Вы узнали кого-нибудь?

– Конечно, нет. Иначе я бы уже давно связался с Бюро.

– Если нам повезет и мы выясним, кто они, я уберу их с корабля на следующей же остановке.

«Я знаю, кто они, – подумал Эдди, – Том Лютер и бортинженер Эдди Дикен».

– Пожалуйста, пошлите в ФБР полный список пассажиров и экипажа, обслуживающего рейс. Они проверят там по своим данным каждого.

Эдди занервничал. Есть ли риск, что таким образом вычислят Лютера? Тогда все погибло. Что, он тоже известный преступник? Том Лютер его настоящие имя и фамилия? Если нет, то ему нужны подложные документы – впрочем, это наверняка не проблема, если он водит компанию с крупнейшим американским рэкетиром. Должно быть, Лютер принял меры предосторожности. Во всяком случае, в остальном его план работал без сбоев.

Капитан Бейкер поморщился.

– Не думаю, что нужно волноваться насчет экипажа.

Филд пожал плечами.

– Ради бога, поступайте, как хотите. Все равно, Бюро свяжется с компанией «Пан Ам» и через минуту у них на столе будет полный список.

"Филд не церемонится, ведет себя жестко, словно он здесь хозяин, – подумал Эдди. – Интересно, кто его этому научил, неужели сам Эдгар Гувер[2]?"

Капитан вынул из ящика стола оба списка – пассажиров и экипажа – и передал их радисту:

– Бен, передай это как срочное, получи подтверждение. Всех, включая экипаж.

Бен Томпсон начал отбивать «морзянку». Филд повернулся к выходу.

– Одну минуточку, – остановил его капитан. – Отдайте мне ваш пистолет.

«Ловко», – подумал Эдди. Ему и в голову не приходило, что агент вооружен, но это наверняка так, ведь он конвоирует опасного преступника.

– Я протестую...

Однако Бейкер был непреклонен.

– Пассажирам строго воспрещается иметь при себе оружие, и исключений из этого правила нет. Поэтому сдайте пистолет.

– А если я откажусь?

– Тогда мистер Дикен и мистер Эшфорд будут вынуждены применить силу.

Эдди крайне удивился сказанному, но тем не менее сыграл свою роль и угрожающе подвинулся к Филду. С другой стороны на него наступал Джек.

– И если это произойдет, то на следующей остановке я вас высажу за нарушение режима полета и обратно на борт уже не пущу, не надейтесь.

Эдди поразился, как легко капитан овладел ситуацией, несмотря на то, что его оппонент вооружен. Это было так не похоже на кино, где человек с кольтом в руке мог заставить любого делать что угодно.

Как же поступит в этой ситуации Филд? Конечно, в конторе его не погладят по головке, если узнают, что он добровольно отдал оружие, но будет еще хуже вылететь из самолета – это уж точно пропилить задание!

– Я сопровождаю преступника и должен быть вооружен, – сопротивлялся Филд.

И тут Эдди краем глаза заметил какое-то движение. Дверь в торце кабины, которая вела в «обсерваторию» штурмана и грузовой отсек, приоткрылась, там что-то шевелилось.

– Забери пистолет, Эдди. – Капитан устал спорить. Эдди полез Филду за пазуху. Тот не шевелился. Эдди быстро нащупал под мышкой кобуру, расстегнул ее и вытащил кольт. Филд застыл, как каменная статуя.

Затем Эдди, не говоря никому ни слова, осторожно подошел к двери, рывком открыл ее... На пороге стоял Перси Оксенфорд.

Эдди почувствовал облегчение. А он уж было подумал, что там прячется кто-то из дружков Гордино с автоматом наизготовку.

Капитан строго взглянул на мальчика.

– Откуда ты явился?

– Там внизу, рядом с дамской косметической комнатой, лестница. Она ведет наверх в хвостовое оперение. – Эдди знал это место, он проверял там проводку. – Оттуда можно пролезть и выйти через грузовой отсек.

Эдди все еще держал в руках пистолет Филда. Он быстро положил его в выдвижной ящик стола штурмана, рядом с аэронавигационными картами.

– Так, молодой человек, возвращайтесь, пожалуйста, на место, – обратился капитан к Перси, – и постарайтесь не покидать пассажирскую палубу до конца полета. – Перси развернулся, чтобы выйти тем же путем, что и вошел, но его остановили. – Нет, нет, выход там, где лестница.

Немножко напуганный, Перси поспешил к выходу, вскоре его каблуки уже застучали по лестнице.

– Сколько он находился там, Эдди? – спросил капитан.

– Не знаю. Возможно, долго, так что все слышал.

– Только бы малыш не сболтнул кому-нибудь. – Какое-то мгновение Бейкер выглядел озабоченным. Эдди только сейчас догадался, какой груз ответственности взвалил на себя капитан, он уважал этого человека. Бейкер быстро оправился от замешательства. – Все, мистер Филд, вы можете возвращаться на свое место. Спасибо за оказанное содействие. – Оллис Филд развернулся и молча вышел. – Концерт окончен, за работу, ребята.

Экипаж вернулся на свои места. Эдди механически снимал показания с приборов, в голове теснились тревожные мысли. Он заметил, что в маленьких баках, расположенных в крыльях, откуда горючее поступало к двигателям, топлива осталось мало. Тогда он переключил подачу на большие баки в гидростабилизаторах или, проще говоря, подкрылках. Эдди все время думал о Фрэнке Гордино. Этот зверь застрелил человека, изнасиловал молодую женщину, дотла сжег клуб, но вот наконец его поймали, и он понесет заслуженное наказание за свои злодеяния, если бы не Эдди, который собирается спасти его. А девчонка? Она бы, бедняжка, прокляла его, если бы знала.

Еще хуже то, что Гордино не остановится и наверняка пойдет на следующее преступление. Больше он ничего не умеет, это его работа. Итак, в один прекрасный день Эдди откроет газету и прочтет о какой-нибудь леденящей кровь трагедии: может быть, с кем-то станут сводить счеты и жертву будут пытать, калечить, перед тем как прикончить, или сгорит дом, внутри которого задохнутся от дыма женщины и дети, а может, еще одну девушку будут трепать и мучить три насильника. Полиция свяжет преступление с бандой Рея Патриарки, а Эдди станет лихорадочно думать, не находя себе места: «Кто это, опять Гордино? А ведь именно я помог ему уйти тогда. Значит, я несу ответственность? Значит, эти люди страдали и погибли из-за меня тоже?»

Сколько еще убийств будет на его счету, если негодяй уйдет?

Но у Эдди не было выбора. Его жена находилась в лапах Рея Патриарки. Каждый раз, когда он думал об этом, на висках проступал холодный пот. Ему обязательно нужно защитить ее, вырвать из лап бандитов, а сделать это он мог только ценой сотрудничества с Томом Лютером.

Он взглянул на часы: они показывали полночь.

Джек Эшфорд дал ему листок с приблизительными координатами самолета, точнее штурман определить не мог, так как тучи плотно закрыли звезды. Бен Томпсон протянул последнюю сводку погоды – сильный шторм. Эдди снял новые показания со счетчиков расхода горючего и углубился и расчеты. Может быть, все даже к лучшему, сейчас наступит конец его мучениям: если топлива до Ньюфаундленда не хватает, им ничего не останется, кроме как повернуть назад, вот и все. Однако эта мысль не утешала, он не фаталист и обязан что-то предпринять.

– Ну как, Эдди? – спросил капитан.

– Еще не готов.

– Смотри внимательнее, мы должны быть рядом с «точкой возврата».

Эдди почувствовал, как по щеке скатилась крупная капля пота. Быстрым незаметным движением он смахнул ее рукой.

Все, арифметика закончена.

Топлива не хватает.

С минуту он сидел и понуро молчал. Затем снова взялся за карандаш, делая вид, что еще не закончил. После того как он два часа назад заступил на дежурство, ситуация ухудшилась. Теперь, даже из расчета трех двигателей, они не дотягивали до Ньюфаундленда по намеченному маршруту: исчез запас прочности. Единственное, что они могли сделать в новых условиях, это сократить путь и лететь напрямую через штормовую зону, но и тогда, если откажет один из двигателей, они погибли.

И экипаж, и все пассажиры, и он сам, естественно, тоже погибнет. Что будет тогда с Кэрол-Энн?

– Давай, Эдди, пора, как там у нас? Ботвуд или назад в Фойнес?

Эдди сжал зубы. Он просто не может, не имеет права оставлять ее еще на сутки с бандитами. Лучше пойти на риск.

– Мы готовы сменить курс и лететь через шторм? – спросил он капитана.

– А что, надо?

– Либо так, либо поворачиваем. – Эдди затаил дыхание.

– Проклятье! – громко выругался Бейкер. – Столько усилий! – Они терпеть не могли, находясь почти на середине Атлантики, поворачивать назад.

Эдди в оцепенении ждал решения капитана.

– Пропади все пропадом! – прорычал Бейкер. – Летим через шторм.

Часть IV

Середина Атлантики – Ботвуд

Глава 16

Диана Лавси страшно сердилась на Мервина за то, что тот влез в самолет в Фойнесе. Прежде всего, крайне неловко, что он ее преследует, думала она, пассажиры будут умирить со смеху, столкнувшись с такой комичной ситуацией. Но даже не это самое главное. Гораздо важнее, что она все для себя решила и отступать не намерена. Однако Мервин не признал ее решения, и: это несколько уменьшало ее уверенность. Теперь придется повторять ему «нет» снова и снова, пока он не успокоится и не перестанет приставать, что, впрочем, будет не скоро. Кроме того, с его появлением на борту, она уже не получала никакого удовольствия от полета. А какие были надежды! Это ведь для них с Марком все равно что медовый месяц, романтическое свадебное путешествие через океан. Ощущение невероятной свободы, охватившее ее тогда при взлете из Саутгемптона, сейчас полностью исчезло. Ни полет на сказочном ковре-самолете, ни великолепные условия, ни экзальтированная публика и изысканная еда – ничто ей больше не нравилось. Она боялась лишний раз дотронуться до Марка, чмокнуть его в щеку, погладить, задержать его руку, опасаясь что Мервин случайно будет проходить по отсеку и увидит. Она не знала, где сидит муж, но была уверена, что он может появиться в любую минуту.

Такое развитие событий совершенно удручало Марка. После того как в Фойнесе Диана дала Мервину отставку, Марк торжествовал, он никогда еще не был таким веселым и заботливым. Постоянно говорил о Калифорнии и их предстоящей свадьбе, шутил, нежно ласкал волосы, целовал. И вдруг, совершенно неожиданно для себя, увидел, как соперник поднимается на борт клипера. После этого он резко изменился и стал похож на проколотый воздушный шар. Он тихонько сидел рядом, молча листал журналы, которые его нисколько не занимали. Диана хорошо понимала его чувства. Один раз она уже поменяла свое решение, кто знает, не изменит ли она его снова, учитывая, что Мервин на борту, ведь пять лет из жизни не выкинешь.

К тому же явно ухудшилась погода, началась буря, самолет бросало в воздухе, как футбольный мяч. Многих подташнивало. То один, то другой пассажир с серым лицом пробирался через их отсек в туалет. Говорили, что погода станет еще хуже. Диана подумала, что правильно поступила за ужином, когда не стала много есть.

Ей хотелось знать, где точно сидит Мервин. Возможно, в этом случае она перестала бы бояться, все время ожидая его появления. Она решила специально прогуляться в дамскую комнату и по дороге высмотреть мужа.

Но сначала надо бы проверить носовую часть. Итак, она проверила третий отсек, заглянула во второй – никаких следов Мервина. Затем повернула назад, пошла нетвердой походкой, хватаясь за все, до чего в узком проходе могла дотянуться рука, ибо самолет основательно болтало. Она прошла пятый отсек, и тоже тщетно. Оставалось последнее большое помещение – отсек номер шесть. Значительную часть его, всю правую сторону, занимала дамская комната, и только слона оставалось место дли двух человек. На этих местах сидели двое мужчин, с виду бизнесмены. Плохие места, подумала Диана, надо же, угрохать такую сумму на билеты и потом сидеть всю дорогу, любуясь женским туалетом. За шестым отсеком не оставалось ничего, кроме купе для новобрачных. Что ж, Мервин, наверное, все-таки впереди, в первом или втором отсеке, а может, сидит в гостиной, играет в карты.

Она вошла в дамскую комнату. У зеркала стояло два стула. На одном из них сидела женщина, которую Диана никогда раньше не видела, во всяком случае, не разговаривала с ней. Как только она закрыла за собой дверь, самолет опять качнулся и она чуть не упала – хорошо, что рядом оказался свободный стул.

– Вы не ушиблись? – участливо спросила женщина.

– Нет, спасибо. Терпеть не могу, когда в самолете «болтает».

– Я тоже. Но, говорят, будет еще хуже. Мы входим в зону шторма.

Качка вроде стала тише. Диана открыла сумочку, достала щетку, начала расчесывать волосы.

– Вы миссис Диана Лавси, не так ли?

– Да, зовите меня просто Диана.

– А я Нэнси Линеан. – Женщина на секунду замолчала, явно не решаясь начать разговор. Наконец все-таки решилась. – Я села в самолет в Фойнесе. Прибыла туда из Ливерпуля вместе... вместе с вашим мужем, мистером Лавси.

– О! – Диана почувствовала, как лицо заливает краска. – Я не знала, что он не один.

– Понимаете, он помог мне в трудную минуту. Мне, было крайне важно попасть на клипер, но я застряла в Ливерпуле, не оставалось, по сути, никаких шансов успеть к взлету в Саутгемптон, поэтому я помчалась на такси к маленькому частному аэродрому, рассчитывая только на удачу, и тут мне повезло – мистер Лавси взял меня с собой в самолет.

– Рада за вас. Хотя, признаюсь честно, мне несколько неловко вас слушать.

– Почему неловко? Это должно быть здорово, когда в тебя по уши влюблены двое мужчин. У меня вот нет никого.

Диана взглянула на нее в зеркало. Не сказать, чтобы очень хороша, но вполне симпатичная – правильные черты лица, темные волосы, очень хороший красный костюмчик, серая шелковая блузка. Вид деловой, уверенный в себе. Неудивительно, что Мервин взял такую с собой. Это как раз его тип.

– Надеюсь, он был с вами вежлив?

– Не очень, – с печальной улыбкой ответила Нэнси.

– Сожалею. Увы, с манерами у него вообще дело плохо. – Диана вынула помаду.

– Ерунда. Я была так благодарна ему. – Нэнси аккуратно высморкалась в салфетку. Диана заметила на ее руке обручальное кольцо. – Конечно, он несколько резок, – продолжала женщина, – но в целом очень хороший человек. Я сегодня с ним ужинала. Очень остроумный и... потрясающе красивый.

– Да, он, вообще, неплохой человек. – Диана с трудом заставляла себя продолжить разговор. – Но... ужасно самонадеянный и нетерпеливый. Я, например, буквально привожу его в бешенство, потому что иногда сомневаюсь, меняю решение или прос