Book: Афера



Афера

Стивен Фрей

Афера

Пролог

Февраль 1992 года

Жизнь была хороша. Эндрю Фэлкон надеялся, что ему вот-вот привалит куча денег. Всего пятнадцать месяцев назад он стал самым молодым компаньоном старейшего и наиболее уважаемого на Уолл-стрит инвестиционного банка «Уинтроп, Хокинс и К°» за всю стосорокадвухлетнюю историю существования. Глубоко затянувшись сигарой «Маканудо», Эндрю откинулся на спинку стула с подголовником и неторопливо выдохнул плотную струю дыма в высокий потолок «Рэкет-клаб», традиционного места встреч нью-йоркской элиты. Вообще-то сигар он не курил, но нынче вечером их вкус был приятен ему.

В голове у Фэлкона шумело. Ежегодный ужин компаньонов — первый в его жизни, поскольку компаньоном он стал лишь в прошлом году, — продолжался уже четыре часа. За это время Фэлкон пропустил несколько бокалов с коктейлем «Гленливе» и бутылку каберне к филе-миньон. Как раз в этот момент он заметил, что официанты в белых перчатках откупоривают огромные бутылки шампанского «Дом Периньон».

Чтобы обслужить семьдесят шесть компаньонов, официантам понадобится несколько минут, а Эндрю должен сохранить неколебимое хладнокровие. Совсем скоро начнут распределять годовые премии, и в предвкушении этого мига у всех подводило живот от волнения. Ведь это не обычные корпоративные премии, как говорится, «десять тысяч и поцелуй в придачу». Речь идет о настоящих деньгах, о деньгах инвестиционного банка. Фэлкон потянулся к графинчику с коньяком, стоявшему перед ним на льняной скатерти.

В неярко освещенном зале с панелями из красного дерева столы были расставлены в форме буквы U. Во главе расположился И.Грэнвилл Уинтроп Четвертый, праправнук основателя банка и прямой потомок первого губернатора колонии Массачусетс-Бэй. Другие компаньоны сидели по обе стороны от Уинтропа, в соответствии со сроком службы в банке: старейшины непосредственно слева и справа и так далее, по убывающей.

Место Фэлкона было в самом конце слева, напротив Роланда Томпсона, худого, аристократического вида мужчины тридцати восьми лет, который, несмотря на стопроцентное зрение, носил очки в черепаховой оправе. Томпсон стал компаньоном два года назад. Тогда он едва ли не в одночасье вывел банк в лидеры по кредитным операциям. Однако в нынешнем году — по крайней мере, среди компаньонов циркулировали такие слухи — Томпсон заключил несколько крайне неудачных сделок, обернувшихся для банка крупными потерями. Впрочем, точно знали об этом только Грэнвилл, еще четыре члена Исполнительного комитета и сам Томпсон. Согласно традициям «Уинтроп, Хокинс и К°», сведения о потерях в тех или иных подразделениях банка компаньонам не сообщались. Что, разумеется, не мешало им делиться друг с другом разными предположениями. Эндрю заметил, что Томпсон напился уже в самом начале ужина. Заметил он и то, что за аперитивом никто не стремился поддерживать с ним разговор. Теперь Томпсон набрался так, что едва держался на стуле.

Подразделение, в котором работал Томпсон, было, по слухам, не единственным, где дела шли ни шатко ни валко. Поговаривали, будто прибыль отделов твердых доходов и собственного капитала — двух ведущих подразделений банка — упала по сравнению с оптимистическими показателями предшествующих лет. Первоначальные взносы, гарантированная страховка, торговые показатели в этих подразделениях — все пошло вниз. И стало это результатом того, что президент Соединенных Штатов назвал экономической стабильностью — медленным, но неуклонным ростом. А в инвестиционных банках это называется иначе — анемией. Здесь не любят ничего медленного и неуклонного. Здесь любят темп и изменчивость, что и лежит в основе гигантских прибылей. А их-то в последнее время и нет, почти нет. Эндрю раскурил сигару. Быть может, не стоит ожидать от этого ужина слишком многого.

Фэлкон посмотрел на тех, кто сидел во главе стола. Грэнвилл улыбался своей обычной сдержанной улыбкой чему-то, что говорил ему сосед слева. Точно так же он улыбается, когда ему сообщают новости, причем не важно какие — хорошие, дурные, нейтральные. Вглядевшись в выражение лица Грэнвилла, Эндрю не заметил ничего, что хоть как-то прояснило бы вопрос с премиями. Грэнвилл идеально воплощал тот тип банкира, который на жаргоне Уолл-стрит назывался просто — "Я". Он никогда не выказывал чувств. Потому что иначе можно оказаться в проигрыше.

Эндрю поудобнее устроился на стуле и усмехнулся. За пределами Уолл-стрит Грэнвилл ведет себя иначе. Как правило, никого в банке он к себе слишком близко не подпускает, но для Фэлкона было сделано исключение. За последние четыре года Эндрю все чаще и чаще приглашали в гости на уик-энды в поместье Уинтропа в Ист-Хэмптоне, просторно раскинувшееся вдоль океанского берега, — в то время, когда Фэлкон еще не занимался многомиллионными сделками. Вот тут-то он и увидел Грэнвилла в домашней обстановке. Эндрю узнал, что тот обожает бега с участием чистопородных рысаков: у него в конюшне стояло четыре скакуна. Он владел великолепной коллекцией старинного оружия, а также огромной яхтой с командой из десяти матросов. Иногда они выходили в море на целый день и, вернувшись к закату, сразу садились за роскошный ужин, приготовленный домашней обслугой. А потом Эндрю с Грэнвиллом удалялись в обставленный старинной массивной мебелью кабинет хозяина, чтобы потолковать за бокалом столетнего шотландского виски о бизнесе и политике. Говорили они часами, и Фэлкон мотал на ус все, что скажет и посоветует Грэнвилл.

— Ну и что тут смешного?

Фэлкон обернулся. Вопрос задал Джим Кунковски, глава отдела процентных ставок.

— Ничего, — улыбка сползла с лица Фэлкона. Это было первое слово, сказанное им Кунковски, хотя последние два часа они просидели рядом. Но таковы уж нравы в инвестиционных банках. Говорят, иногда люди годы проводят в одном кабинете — и словом не обмолвятся. Они здесь для того, чтобы делать деньги. И все.

Приятным человеком Кунковски не назовешь. О его буйном характере ходили легенды, а о том, что сотрудники отдела презирают своего начальника, знали все. Но если не считать заканчивающегося года, он заработал банку кучу денег, так что открыто на него никто не позволял себе пожаловаться. Увеличение капитала — вот альфа и омега «Уинтроп, Хокинс и К°», и Кунковски увеличивал его. Однако в нынешнем году дела у него не заладились, и вокруг появились акулы.

— Ничего, — спокойно повторил Эндрю и отвернулся.

Фэлкон откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Отдел, занимающийся слиянием компаний — ведущее подразделение в банке, где Фэлкон и трудился по пятнадцать часов в день, — тоже переживал не лучшие времена. Но собственное положение не внушало Эндрю опасений, хотя вообще-то инвестиционные банки складывали трупы специалистов в этой области штабелями. Начальство любило его.

Грэнвилл Уинтроп недвусмысленно дал это понять не далее как вчера, когда они встретились в роскошном кабинете старшего компаньона на десятом этаже штаб-квартиры банка, расположенной на Уолл-стрит, 72. Оба посмеялись над тем, что кабинет Грэнвилла находится не выше десятого этажа этого здания-небоскреба, ибо как раз до него дотягиваются пожарные лестницы. А дальше, без всякого перехода, Грэнвилл вдруг обрушил на Фэлкона поток комплиментов. «Времена тяжелые, — заметил он, — и все же за минувший год вам удалось вдвое увеличить доходность. За вами несколько важных и солидных сделок, не говоря уж о новых и весьма серьезных клиентах. Мы все гордимся вами. Так держать». Эти слова все еще звучали в ушах Эндрю.

Нет, беспокоиться по поводу премии ему незачем. Она должна быть по крайней мере, на пятьдесят тысяч долларов больше прошлогодней четвертьмиллионной премии, которую он получил как один из вице-президентов. С другой стороны, вдруг подумалось Фэлкону, не исключено, что в ситуации, когда перспективы банка выглядят довольно безрадостно, Грэнвилл мог приравнять свои вчерашние похвалы к эквиваленту годовой премии, во всяком случае немалой ее части. А деньги Фэлкону были нужны, очень нужны. Прошлогодние двести пятьдесят тысяч, к которым следовало прибавить еще стотысячную годовую зарплату, каким-то образом испарились.

Фэлкон открыл глаза и сделал еще глоток коньяка. Хватит ли у него решимости осуществить задуманное? Достанет ли веры в себя? А может, даже если премия окажется меньше, чем он рассчитывает, не дергаться, остаться на месте?

Дождавшись, пока все бокалы наполнятся шампанским, Грэнвилл Уинтроп медленно поднялся. Эндрю смотрел на старшего компаньона сквозь стенку графинчика, по которой медленно стекали капли коньяка. Возможно, стекло искажало облик Грэнвилла, но он выглядел сейчас гораздо старше, чем вчера.

Медленно и важно Уинтроп направился к невысокой трибуне, установленной в углу зала. Время от времени он останавливался и шептал что-то на ухо сидевшим неподалеку компаньонам из высшего звена. Те явно воспринимали его, как коронованную особу, иные поднимались и нервно кивали в ответ на каждое его слово.

Фэлкон огляделся. Вокруг одни мужчины, мужское партнерство — компаньона-женщины в истории «Уинтроп, Хокинс и К°» еще не было; все продолжали переговариваться, но, хотя присутствующие и делали вид, будто не замечали, что Грэнвилл приближается к трибуне, за столом стало гораздо тише.

Компаньонам предстояло узнать, сильно ли ухудшились дела банка в минувшем году, и они явно нервничали. В просторном зале воцарилась напряженная атмосфера, чего, впрочем, Фэлкон — новичок на такого рода сборищах — не ощущал. Обычно собравшиеся, разогретые к этому моменту уже не только спиртным, но и надеждой на хорошее денежное вливание, не вызывавшее сомнений, едва сдерживались от нетерпения. Но сейчас, впервые за долгие годы, доходы, если верить слухам, упали. Насколько резко, большинство компаньонов не знали, но в том, что потери имеются, убеждены были все — об этом шептались в туалетах, немноголюдных залах заседаний, за обедом где-нибудь вдалеке от Уолл-стрит.

И вот теперь всем предстояло выяснить, что в действительности думают о каждом члены Исполнительного комитета — управляющего органа крупнейшего инвестиционного банка в мире. Те, кто находится в фаворе, скорее всего в любом случае получат значительные премии, пусть даже они сами или подразделения, возглавляемые ими, сработали не лучшим образом, — просто потому, что по тем или иным причинам их любят. Скажем, у них влиятельная фамилия. Или они входят в престижный загородный клуб. Или у них жена — переходящий приз, тайно доставшийся в минувшем году кому-нибудь из членов Исполнительного комитета.

А вот те, кто не входит в число фаворитов, вполне вероятно, не получат ничего. В «Уинтроп, Хокинс и К°» это называется «санкцией». Премия не выдается, вообще не выдается. Это означает, что Исполнительный комитет считает вас персоной нежелательной и хочет избавиться от вас. Чтобы вымести мусор из избы, ждали только того момента, когда дела ухудшатся. Таким образом, лишив человека премии, это спишут на экономические трудности. Но на самом деле вам не платят потому, что вы не нравитесь. Этот сигнал означает: убирайтесь. Потому что оборотных средств в «Уинтроп, Хокинс и К°» хватает всегда.

Последний раз санкция применялась в 1981 году, больше десяти лет назад. И хотя на самом деле премия жертве санкции не полагается, банк немедленно выкупает его компаньонскую долю с процентами, за полную цену, а это даже после налоговых вычетов составляет миллионы долларов. Санкция — удар не столько финансовый, сколько психологический. Она свидетельствует о том, что мировая банковская элита не хочет более иметь с вами дела, то есть по той или иной причине вы ей не подходите. И это становится известно всем членам того клуба избранных, который называется Уолл-стрит.

Грэнвилл дошел до трибуны. Эндрю немного подался вперед, наблюдая за тем, как седовласый глава компании с трудом поднимается на возвышение. Ходить Грэнвиллу было трудно всегда. Пуля снайпера раздробила ему в Корее коленную чашечку на правой ноге, и от последствий ранения он так и не избавился. По крайней мере, так утверждала молва.

Грэнвилл поправил стоявшую на трибуне небольшую, на золотой ножке, лампу, извлек из кармана смокинга очки и устроил их на своем длинном аристократическом носу. Как по команде зал погрузился в тишину. Недоговоренные фразы оборвались на полуслове.

Грэнвилл вдруг поднял руку с бокалом шампанского:

— Удачного вам Нового года, господа!

Присутствующие все, как один, с силой стукнули каблуками по полу и вскочили.

— Ура! — Голоса тоже слились в единый выдох, заполняя весь огромный зал.

Кое-кто украдкой взглянул на Фэлкона — не застала ли его врасплох эта традиционная церемония? Но он встал вместе со всеми в нужный момент. Хотя за стенами этого зала принятый порядок никто не разглашал, Эндрю не допустил ни единого промаха. Сей добрый знак указывал на то, что компаньон-неофит умеет добывать внутреннюю информацию, а в перспективе это обещало дальнейшее преуспевание всего сообщества. Для всех его членов получение такой информации — часть работы. Риск, на который приходится идти. Вчера Грэнвилл Уинтроп в своем кабинете сам раскрыл Эндрю все тонкости протокола, но об этом он никому никогда не скажет, потому что источники получения внутренней информации не раскрываются. Таковы правила.

— Господин президент, не будете ли так добры ознакомить компаньонов с основными результатами деятельности банка за финансовый год, истекающий тридцать первого декабря?

— Разумеется, господин председатель, — откликнулся Бен Уэйнгертен, сидевший справа от того места, которое только что оставил Грэнвилл.

Компаньоны, в черных смокингах, в накрахмаленных манишках, с запонками, все еще не опуская бокалов с шампанским, дружно задержали дыхание. Фэлкон почти улавливал, как бьются в унисон их сердца.

Уэйнгертен раскрыл большого формата блокнот в старинном кожаном переплете и начал читать. Голос его был звучен и чист.

— Господин председатель, за год, истекающий тридцать первого декабря, компаньоны заработали, без учета премиальных, которые предстоит выплатить служащим, пятьсот семьдесят четыре миллиона долларов, на шесть процентов меньше, чем в прошлом году.

Пятьсот семьдесят четыре миллиона! Фэлкон ушам своим не верил. Он быстро произвел в уме подсчеты. Получается, что на каждого компаньона приходится больше семи миллионов долларов. И это в неудачный год. Даже если двадцать процентов прибылей забирают пятеро членов Исполнительного комитета и еще пятнадцать уходит на премии служащим не из числа компаньонов, все равно остается почти триста семьдесят пять миллионов. А из этого следует, что каждому компаньону, не входящему в состав Исполнительного комитета, причитается около пяти миллионов долларов. Цифры доходов раскрывались только присутствующим в этом зале, банковским бухгалтерам и федеральному налоговому управлению. Они представляли собой одну из последних больших тайн Уолл-стрит. Несмотря на все усилия, Фэлкону так и не удалось получить доступ к этой информации до того, как он вошел в круг избранных. Теперь, зная все, Эндрю был оглушен. Может, ему стоит еще раз взвесить свое решение?

Компаньоны, казалось, издали общий вздох облегчения. Да, кривая доходов пошла вниз, но не так заметно, как они предполагали. Поэтому не исключено, что никакого кровопускания не последует.

— Благодарю вас, господин президент. — Уинтроп выдержал паузу и обежал взглядом присутствующих. — Ваше здоровье, господа. — Старший компаньон поднес бокал к губам и не отрывался от него, пока не допил бледно-золотистую жидкость до конца.

Его примеру последовали все остальные: все сели, только когда показалось дно. Официанты в белых перчатках вновь наполнили бокалы.

— Уважаемые компаньоны, много времени я у вас сегодня не отниму. Понимаю, содержимое того, что лежит передо мной, интересует вас больше, чем мои слова. — Уинтроп указал на семьдесят шесть запечатанных конвертов. Они аккуратной стопкой лежали на подносе из чистого серебра, установленном на тумбочке рядом с трибуной. — И все же, перед тем как раздать их, следует сказать несколько слов.

Компаньоны неловко заерзали — в тоне Грэнвилла прозвучало некое предостережение.

— Как вы все только что слышали, доходы в этом году уменьшились. Прошу также всех иметь в виду, — Уинтроп выдержал внушительную паузу, — что ваш личный заработок будет значительно урезан из-за высоких налогов на так называемых богатых, который новая администрация протащила через Конгресс.

При упоминании о высоких налогах зал тихо зароптал.

— Однако же и при экономических трудностях, — продолжал Уинтроп, — со снижением прибылей мириться нельзя. Ни в коем случае нельзя.

Ну вот, час пробил. Компаньоны впились ладонями в край стола, особенно пожилые, те, что прошли чистку 1981 года, когда санкции были применены против шестерых.



— Помимо уменьшения доходов, мы столкнулись и с острой потребностью в наличных. Мы завершили переоборудование наших помещений. Установили несколько самоновейших компьютерных систем. И в июле мы купили маркетинговую фирму «Бейтс и Хилгер». А поскольку было решено не включать никого из ее старших служащих в состав наших компаньонов, пришлось заплатить за покупку исключительно наличными. В конечном счете, это приобретение с лихвою окупится. Нам следует выразить признательность нашему новому компаньону господину Фэлкону за проявленную инициативу — а это была его идея — и удачно осуществленную, от нашего имени, сделку. — Грэнвилл кивнул в сторону Эндрю.

Эндрю мгновенно опустил глаза, почувствовав, как на него устремились взгляды присутствующих. Он знал, что не всем была по душе эта самая сделка, главным образом потому, что деньги на нее шли и из их карманов.

— Все это, — продолжал Уинтроп, — требовало наличных. Потому, господа, прошу вас не удивляться, если премии окажутся меньше, чем в минувшем году. Мы в Исполнительном комитете тщательно избегали уравниловки и оценивали ваши усилия только по результату, то есть пошли путем, которого в прошлом избегали благодаря чрезвычайно высоким прибылям.

По залу словно прокатилась волна. Руки собравшихся так сильно впились в край стола, что даже костяшки пальцев побелели. Лица, суровые и сосредоточенные, явно выдавали испытываемое каждым напряжение.

Грэнвилл кивнул официантам. Те мгновенно разделили между собой конверты и быстро, безошибочно вручили каждому.

Фэлкон устремил взгляд на вполне обычный, кремового цвета, конверт, лежащий перед ним на столе. На лицевой стороне было четко отпечатано его имя — то, которое он назвал семь лет назад, поступая на службу в этот инвестиционный банк, то же, что за два года до того назвал в Гарварде, на экономическом факультете, а еще за четыре года — в Пенсильванском университете. Эндрю Уильям Фэлкон. При рождении его назвали иначе.

Жизнь, как ведомо всем на Уолл-стрит, решается за несколько судьбоносных секунд. В эти моменты все, что было раньше — учеба, исследования, подготовка, — либо окупается, либо нет. Ты выигрываешь или проигрываешь. Вот сейчас такой момент и наступил.

Мучительно фиксируя собственное дыхание, Фэлкон глубоко втянул в себя воздух. Несмотря на выпитое, чувства его вдруг предельно обострились, ни единое движение в зале не ускользало от его внимания. Кровь неистово пульсировала.

Справа от каждого из компаньонов стояла светло-голубая коробка от Тиффани — ее поставили туда в самом начале застолья. В коробке лежал серебряный нож для бумаги с выгравированным на нем именем компаньона и датой. Эта дата останется в памяти владельца навсегда, то ли как символ радости, то ли как символ печали. Иные из собравшихся с трудом вспомнили бы день собственной свадьбы, но дни, подобные сегодняшним, из памяти не стирались никогда.

Фэлкон потянулся к коробке, стоявшей рядом с так и не понадобившейся вилкой для десерта, взял нож и снял с гладко отполированного лезвия защитную оболочку из голубого фетра. Вперившись на мгновение взглядом в нож, он решительно повернул к себе конверт лицевой стороной, прицелился острым кончиком в слегка отлепившийся клапан и надрезал небольшой конверт. Бумага подалась легко, и в ту же секунду Фэлкон смутно ощутил, что так же подаются и еще семьдесят пять точно таких же конвертов. Эндрю нервно сглотнул слюну и извлек содержимое — крохотный листок бумаги с напечатанным на нем его именем. Прямо под ним стояла цифра. Фэлкон не сразу разобрал ее — знаки плыли перед глазами. Кровь шумела в голове. Внезапно Фэлкон похолодел. Миллион долларов. Он замигал и вновь всмотрелся в цифры. Один миллион долларов!

Это больше, чем иные зарабатывают за всю жизнь. Это больше, чем мог бы вообразить его отец, рабочий-литейщик, все еще живущий в убогом многонаселенном доме в западной части Филадельфии, том самом доме, где вырос Фэлкон. Пусть не пять миллионов, которые, как подсчитал Эндрю, приходятся в общем итоге на каждого из компаньонов — не членов Исполнительного комитета, но ведь он стал компаньоном всего год назад, а на протяжении этого года банку пришлось выплатить крупные суммы наличными и оставить какой-то резервный капитал, чтобы обеспечивать будущий рост. Да что там говорить, ведь даже в самых престижных юридических конторах Нью-Йорка не все компаньоны, в том числе и старшие, получают такие гигантские суммы. А ведь это люди, работающие в юстиции десятилетиями. Для человека, которому едва исполнился тридцать один год, деньги невероятные. Да, впрочем, для любого это невероятные деньги.

Но никакого смущения, получая такую премию, Фэлкон не испытывал. Он заслужил ее. Исполнительный комитет платит ему так много, потому что он хорошо работал. Нет, не просто хорошо. Очень хорошо. Ему платят столько за то, что одним своим горящим взглядом, ровным голосом и обширными познаниями в области финансов, налогового законодательства и бухгалтерского дела он мгновенно завоевал целую аудиторию, состоящую из администраторов, занятых в корпоративном бизнесе. Ему платят за то, что он наделен природным и каким-то сверхъестественным чутьем на деньги — чутьем, недоступным другим. Наконец, ему платят за то, что он заработал для банка гигантские деньги — в сорок раз больше, чем его премия. Ему заплатили столько, сколько заплатили, потому что его ценят и не хотят отпускать. Кому бы пришло в голову, что Фэлкон откажется от таких сумасшедших денег, особенно учитывая его отношения с Грэнвиллом.

Внезапно Фэлкон успокоился. Этим своим спокойствием он уже успел прославиться в банке. Возбуждение прошло. Миллион долларов — приемлемая сумма, но ему нужно больше. Гораздо больше. И не когда-нибудь, а очень скоро.

— Ах вы, мерзкие ублюдки! — прорычал, вскакивая, Кунковски. Стул с подголовником, на котором он сидел, с грохотом врезался в деревянную обшивку стены.

Фэлкон быстро повернулся на крик. Указательным пальцем Кунковски тыкал в сторону, где сидело начальство. Уинтроп уже вернулся с трибуны на свое место во главе стола.

— Сукины дети! — неистовствовал явно пьяный Кунковски.

Фэлкон искоса взглянул на лежавший перед соседом по столу листок бумаги. Под именем Кунковски не значилось ничего. Стало быть, имелось в виду одно — санкция. Итак, акулы набросились на свою жертву.

— Что вы себе позволяете? Думаете, со мной можно играть, как с куклой?

В зале повисла мертвая тишина. Кунковски не сводил с Грэнвилла остекленевшего взгляда.

Тот кивнул метрдотелю. Казалось, он улыбается, словно что-то рассмешило его. Или улыбка просто почудилась Эндрю.

Неверными шагами Кунковски обогнул угол стола, где сидел Фэлкон, и направился к Грэнвиллу. Несколько старших партнеров при приближении Кунковски поднялись со своих мест, но Грэнвилл сидел, невозмутимо посасывая огромную сигару.

Кунковски, крупный, ростом почти в пять футов шесть дюймов, крепко сбитый мужчина, остановился в десяти шагах от него. Габариты свои Кунковски использовал для запугивания людей — Фэлкон не раз становился тому свидетелем. Ему такие выходки не нравились, и сейчас он с интересом наблюдал за происходящим, чувствуя, что на сей раз демонстрация физической силы не поможет Кунковски.

— Вы, ребята, всегда ненавидели меня за то, что я поляк и католик. — Голос Кунковски неожиданно стал хриплым. — Вы презираете меньшинства.

— Чушь! — Грэнвилл продолжал посасывать сигару. — Вам прекрасно известно, что господин, сидящий справа от меня, Бен Уэйнгертен, президент нашего банка, — еврей.

— Наполовину юрей. — Кунковски проглотил начало слова.

— Вы совершенно пьяны, мистер Кунковски. Возвращайтесь на свое место. — Впервые в голосе Уинтропа прозвучало раздражение.

Хороший совет, подумал Фэлкон. Быстро обежав взглядом стол, он убедился, что санкция применена еще к троим, в том числе Роланду Томпсону. Их унылый вид со всей очевидностью свидетельствовал о том, что они изо всех сил старались скрыть. Но этим троим не хватало смелости Кунковски — или его глупости. Они сидели на своих местах, как пришпиленные. Спорить с членами Исполнительного комитета — чистое безумие. Коли уж санкция объявлена, решения никто и никогда не изменит. Можно продолжать работать в банке сколько угодно, получая те же самые сто тысяч в год, что и остальные компаньоны, но о премии надо забыть. А ста тысяч долларов не хватит на ежегодное обновление гардероба жены, не говоря уж о выплатах за дом, машинах, яхтах и драгоценностях, купленных на прибыль. А если жаловаться или тем более оскорблять этих господ, они способны изрядно затруднить получение компаньонского процента: например, растянуть выплату на долгие годы, постоянно предлагая вам все меньшую и меньшую сумму, — вы ведь нуждаетесь в наличных. Так что лучше уйти тихо, забрать побыстрее свои проценты и поискать работу в каком-нибудь другом инвестиционном банке, помельче.

— Не собираюсь я никуда возвращаться! Не собираюсь молчать, как вам того хотелось бы! — Кунковски повернулся к рядовым компаньонам. — Ну, что же вы? Кому еще воткнули в задницу раскаленную кочергу? Я ведь знаю, не только мне.

Трое с пепельными лицами, те, кого только что вычислил Фэлкон, всячески избегали взгляда Кунковски. Остальные смотрели ему прямо в глаза. Фэлкон похвалил себя за то, что умеет читать по лицам, но эта способность была для него не внове. В конце концов, большую часть своих подпольных расходов он покрывал за счет выигрышей в покер.

— Ну, что же вы, нам надо быть вместе. Только так нам удастся побить этих ублюдков.

Никто не откликнулся.

— Ну, пожалуйста же...

По-прежнему молчание.

И тут Кунковски вдруг понял, что его эмоциональный всплеск был роковой ошибкой. Понурившись, здоровяк вновь повернулся к начальству. Старейшины молча смотрели на него, и Фэлкон ощутил в их взгляде ненависть. Никто еще не позволял себе говорить с членами Исполнительного комитета так, как Кунковски. Они — боги. И боги немилосердные.

Какое-то мгновение Кунковски смотрел налившимися кровью глазами на Грэнвилла, затем прижал к ним ладони. В зале стояла оглушительная тишина, слышны были только рыдания Кунковски и негромкое потрескивание сигары Грэнвилла.

Тишину нарушили шаги четверых здоровенных охранников, которых, повинуясь кивку Грэнвилла, вызвал метрдотель. Но в них уже никто не нуждался. Кунковски был повержен.

Фэлкон наблюдал, как человек распадается у него на глазах.

* * *

Грэнвилл Уинтроп сидел один в небольшой комнате для отдыха на четвертом этаже «Рэкет-клаб», выходившей окнами на Парк-авеню. Покуривая третью за вечер сигару, он задумчиво глядел на огни пробегающих внизу автомобилей. В этот ночной час Нью-Йорк казался таким мирным, особенно в легкой пелене падающего снега.

Фэлкон замешкался на пороге. Разговор предстоит нелегкий. Может, стоило подождать до понедельника? Он шагнул внутрь.

— А, Эндрю, заходите, — спокойно проговорил Уинтроп. — Дверь только за собой закройте.

Все, пути отрезаны. В семьдесят один год Уинтроп сохранил отменное чутье. Даже после всего выпитого — а выпито прилично — от внимания старика ничего не ускользает. Глубоко вздохнув, Фэлкон вошел в комнату. Конверт с премией надежно покоился во внутреннем кармане смокинга.

— Ну, как вам первое причастие?

— Любопытно. Правда, для мистера Кунковски и еще нескольких людей это был весьма неприятный вечер. — За спиной Эндрю щелкнул замок.

— Да, но это было необходимо, — бесстрастно отозвался Грэнвилл. Он не хотел говорить о Кунковски, которого для него больше не существовало.

— Довольны премией, Эндрю? — Голос Грэнвилла звучал так же ровно, но в глазах вспыхнули искорки.

Фэлкон опустил взгляд на мягкий голубой ковер. Грэнвилл всегда сразу берет быка за рога.

— Конечно. Бог мой, ведь есть люди, которые за всю жизнь столько не заработали. — Эндрю подумал об отце. Быть может, в этот самый момент сидит отец в своей квартирке, в обшарпанном двухэтажном доме, по соседству с такими же, как он, смотрит по черно-белому телевизору какой-нибудь старый фильм и кутается в одеяло, потому что нет у него денег отапливать зимой продуваемое со всех сторон жилье больше чем до четырнадцати градусов.

— Ну, там, откуда это пришло, денег побольше будет. Гораздо больше. — Грэнвилл махнул рукой так, словно миллион долларов — мелочь в кармане. — Я старался подкинуть вам еще полмиллиона, но другие члены комитета заупрямились. Банк носит мое имя, однако приходится быть дипломатом. — Грэнвилл умолк и фыркнул так, будто именно дипломатия — самая неприятная сторона его работы. — И все же это почти вдвое больше, чем за всю историю нашей компании получил компаньон со стажем в один год. — Грэнвилл немного помолчал. — Но вы заслужили эти деньги. Заслужили вплоть до последнего цента. — Грэнвилл поморщился, словно с неприязнью вспоминая перепалку с коллегами по Исполнительному комитету из-за премиальных Эндрю.

— Поверьте, я очень признателен вам, даже слов не подберу. — Фэлкон смущенно переступил с ноги на ногу.

Старик внимательно посмотрел на свою юную звезду.

— Наверное, не стоило бы говорить вам этого, Эндрю, — Грэнвилл повернулся к окну и тут же вновь перевел взгляд на Фэлкона, — но вы напоминаете мне меня самого в молодости. Блестящий, настойчивый, решительный и, конечно, любимец женщин. — Уинтроп широко улыбнулся, и морщинки по обе стороны его рта сложились в четко очерченную решетку. — Похоже, ко мне вы никогда не приходили с одной и той же дамой.

Они засмеялись, пожалуй, несколько принужденно, ибо в шутке Уинтропа проявилась явная симпатия к Фэлкону, отчего оба испытали неловкость. Люди вроде Уинтропа редко позволяют себе такую откровенность.

Он глубоко вздохнул.

— В один прекрасный день, Эндрю, вы станете старшим компаньоном. И день этот не так уж далек. Возможно, старую гвардию это не осчастливит, но в наши дни инвестиционные банки — игра молодых. Новые технологии обгоняют нас, стариков. Мы все еще выдаиваем клиентов, с которыми банк поддерживает отношения добрую сотню лет. Какое-то время это еще будет приносить дивиденды, но настанет час, когда источник иссякнет. И тогда нам понадобитесь вы.

Фэлкон опустил взгляд.

— Понимаю, понимаю, Эндрю, вам неловко слушать все это. Но это пьяный разговор — как, впрочем, и весь вечер. Правда, как подумаешь, что за год банк заработал около шестисот миллионов долларов, голова и без выпивки кругом идет. Особенно, если почти половина этой суммы принадлежит тебе лично.

Оба некоторое время молча, с застывшими лицами смотрели друг на друга. Затем Грэнвилл снова расплылся в широкой, непринужденной улыбке.

— Внизу еще есть кто-нибудь, Эндрю, мальчик мой?

Фэлкон покачал головой. Он ценил то, что Грэнвилл всегда обращался к нему по имени. Все остальные в банке звали его «Фэлкон». Безотчетно, должно быть.

— Нет, все ушли. Ведь уже три часа.

— Что, естественно, заставляет меня задать следующий вопрос: вы-то что здесь делаете?

— Сам толком не знаю. Просто решил поболтаться. Уходить не хотелось.

— Что-то никогда я не замечал, чтобы вы просто болтались. Вы ведь не из тех, кто транжирит время. Вы ни минуты не стоите на месте. Когда-нибудь это доведет вас до беды. Внутри у вас словно мотор заведен, я почувствовал это уже через три минуты после начала нашего собеседования в Гарварде. Оттого, конечно, я и взял вас на работу. Любой ваш шаг преследует определенную цель. Тому, что вы делаете, всегда есть причина. И сегодня вы задержались позже всех тоже не случайно.

Фэлкон поднял взгляд на старика. Последние четыре года Грэнвилл был его наставником и другом. Уже давно Эндрю не имел такого близкого, почти как отец, человека. Он вовсе не отличался сентиментальностью, но вдруг понял, что Грэнвилла Уинтропа ему будет не хватать. Но старик поймет его, и они навсегда останутся друзьями.

— Я ухожу из банка. — Фэлкон всегда говорил прямо, это было у него в характере, как и у Грэнвилла. Он попытался угадать по его лицу, как тот отнесся к услышанному, но тщетно. — У меня появилась некая возможность, — вновь заговорил Фэлкон, смущенный бесстрастием собеседника. — Возможность завести собственное дело. Мы с партнером разработали программу, которая, как нам кажется, найдет широкое применение в области здравоохранения. В перспективе это золотой дождь.

Уинтроп сдержанно улыбнулся.

— Миллиона за один вечер вам недостаточно? — спокойно осведомился он.

Фэлкон пропустил вопрос мимо ушей и продолжал уже более возбужденно. Сдержанная улыбка — дурной знак.

— У меня есть шанс заняться чем-нибудь самостоятельно. Это шанс заработать действительно большие деньги. Если все пойдет, как мы полагаем, через два-три года компания будет стоить от пятидесяти до шестидесяти миллионов долларов. И это по самым скромным подсчетам. Может, гораздо больше. И конечно, мы разместим свои средства в «Уинтроп, Хокинс и К°».



Грэнвилл отвернулся к окну.

— Я очень ценю все, что вы для меня сделали, Грэнвилл. Я расплатился со всеми долгами за обучение в колледже и университете, обзавелся кое-какими очень славными вещами, получил стартовый капитал для нового предприятия. И все это благодаря щедротам банка. И сегодняшней премии. Мне все еще не верится, что фирма — то есть вы — отвалили мне такую кучу денег. И все же я должен попытаться. Никогда не прощу себе, если не сделаю попытки. Знаю, шаг рискованный, но какого черта, семьи у меня пока нет, иждивенцев тоже. Самое время рискнуть. И мне совершенно не хочется ждать десять или пятнадцать лет, пока я стану старшим компаньоном здесь, в банке. А может, и никогда не стану. Да, я знаю, вы за меня, но кое-кто против. И если вам не удастся подставить плечо... — Фэлкон умолк. Сердце бухало в груди, как паровой молот. — Разумеется, и вы это прекрасно понимаете, из всей этой затеи может ничего не выйти. Девять из десяти новых начинаний в бизнесе не выдерживают и года. И если получится именно так, то есть если меня ждет провал, то я приползу назад и, надеюсь, местечко...

— Даже и не думайте, Фэлкон, возвращаться в «Уинтроп, Хокинс и К°», — отчеканил Уинтроп ледяным голосом. Казалось, четыре последних года мгновенно стерлись из его памяти. Он посмотрел Фэлкону прямо в глаза.

Тот слегка отступил, словно его обдало порывом холодного воздуха.

— Извините... — В груди его внезапно зародилось нечто похожее на ненависть.

— Прошу вас немедленно оставить помещение. — Голос Уинтропа звучал совершенно бесстрастно, точно так же, как при разговоре с Кунковски. — И не пытайтесь прийти сюда в понедельник, вас попросту не пустят. Я сам дам указания охране. Ваши личные вещи перешлют вам домой. Как компаньон со стажем всего лишь в один год вы, по нашим внутренним правилам, не можете претендовать на свою долю участия в акционерном капитале. Если не верите, сами посмотрите устав. Желаю удачи в вашем начинании. Всего доброго, мистер Фэлкон.

Эндрю подумал, не лучше ли дать задний ход, протянуть старику руку. Но тут же понял, что это бесполезно. В мгновение ока он, с точки зрения Уинтропа, переместился в то же измерение, что и Кунковски. Его попросту не существовало.

Глава 1

Февраль 1996 года

Фэлкон вглядывался в цифры отчета. Не надо было быть финансовым гением, чтобы понять их смысл. Товарищество с ограниченной ответственностью, занимающееся обеспечением компьютерных программ для медицинской промышленности, основанное четыре года назад им и Ридом Бернстайном, располагало всего десятью тысячами долларов наличных — этого не хватит даже для пятничной зарплаты. А поступлений, по крайней мере в ближайшие две недели, не предвидится, а если они и будут, то окажутся скудными, явно недостаточными для текущих расходов и опять-таки очередной недельной зарплаты.

Фэлкон откинулся на мягкую спинку удобного стула и начал подсчитывать крохотные трещинки в протекающем кафельном потолке. Если не случится чего-то экстраординарного, притом в ближайшее время, товарищество пойдет ко дну. Как говорится на Уолл-стрит, «падай и гори ясным пламенем, малыш. Падай и гори».

Фэлкон насчитал пятьдесят трещинок в одной кафельной плитке, понял всю бессмысленность этого занятия и, развернувшись на стуле, вгляделся через большое окно позади стола в здания и улицы городка. Отсюда, из кабинета, расположенного на четвертом этаже, он хорошо видел шпиль часовни Принстонского университета. Она величественно устремлялась в безоблачное, лазурное небо. День в средней части штата Нью-Джерси выдался великолепный.

Эндрю с шумом выдохнул воздух. Сейчас их товариществу следовало бы уже прочно стать на ноги, а его первоначальному пятисоттысячному вкладу принести десятки миллионов прибыли. Но юный мистер Бернстайн, этот якобы компьютерный бог и разработчик первоначального продукта фирмы, проморгал убийственный вирус в программе. Вылечить систему ему тоже не удалось, и замыслы Фэлкона превратились в дым, а его пятьсот тысяч долларов — в груду никому не нужной, по мнению большинства, бумаги.

Эндрю медленно повернулся к столу и посмотрел через стеклянную дверь кабинета на свою новую секретаршу. Она печатала какое-то письмо. Дженни Кейгл была привлекательной девушкой. Весьма привлекательной. Ее длинные каштановые волосы свободно падали на плечи, подчеркивая тонкость черт лица, бездонность голубых глаз, прикрытых пушистыми темными ресницами, полные и мягкие губы, гладкую кожу. Эндрю набрал в грудь воздуха.

Тут тоже есть свои проблемы. У Дженни три дырочки в мочке левого уха, цепочка на шее с выгравированным на ней именем хозяйки. Нередко на щеках у нее слишком много румян, а помада наложена кричаще толстым слоем. Да и туши на ресницах могло бы быть поменьше. В общем, это не тот стиль, к которому Эндрю привык в Нью-Йорке. Впрочем, большую часть недостатков легко устранить, если Дженни нанесет хоть один визит в какой-нибудь салон красоты на Пятой авеню. А пока требовать многого не приходится. В конце концов, Дженни — всего лишь девчонка из рабочей среды Джерси. И хотя познакомились они совсем недавно, знал ее Эндрю, можно сказать, всю жизнь.

Его взгляд скользнул по глубокому вырезу легкого свитера, едва прикрывавшему полную грудь девушки. Как-нибудь Эндрю придется поговорить с ней о фасоне платьев. Инженеров компании такой стиль одежды полностью обезоруживает.

Заметив, что Дженни поднимается со стула и направляется к нему в кабинет со стопкой писем, Фэлкон поспешно отвел взгляд.

— Эндрю?

Он притворился, будто полностью погружен в бумаги.

— Эндрю, — повторила Дженни, не повышая голоса.

— Да, Дженни? — Он оторвался от колонок с цифрами.

— Вот письма, которые были вам нужны.

— Отлично, давайте их сюда. Сразу же и подпишу.

Дженни смотрела, как он быстро раскладывает письма. Такие, как Эндрю Фэлкон, прежде ей не встречались. Высокий мужчина, больше шести футов двух дюймов ростом, с угольно-черными волосами, точеным лицом и широкими плечами. Но не только внешность делала Фэлкона таким привлекательным. У него было то, что Дженни называла «изюминкой» — скрытая, но несомненная уверенность в себе, что выражалось в голосе Эндрю, походке, чуть кривоватой улыбке, в том, как он постоянно и методично разминал левую руку. Глядя, как Эндрю подписывает письма, Дженни вдруг ощутила, что ее очень тянет к нему. Впрочем, глупости все это.

— Кофе хотите? — спросила Дженни, забирая у него письма.

— Да неплохо бы, спасибо.

Дженни немного потопталась на месте. Ответ его прозвучал слишком формально, слишком отчужденно.

— Все нормально?

Не отрывая головы от бумаг, Эндрю кивнул. Дженни направилась к двери, и боковым зрением он заметил, как при ходьбе легко колышется ее коротенькая юбка, едва прикрывающая бедра.

— Да, Дженни, послушайте-ка...

— Да? — Дженни остановилась на пороге.

Фэлкон подавил искушение вновь посмотреть на нее.

— Вам удалось разыскать Рида?

Казалось, Дженни разочаровал этот вопрос, словно она ожидала чего-то иного. Девушка покачала головой, и ее длинные каштановые волосы, как опахало, прошлись по лицу.

— Нет. Несколько раз звонила домой. В машину. Даже в университете, в кабинете профессора Байрона, искала. Увы!

— Ясно. Ищите дальше, ладно? Он мне очень нужен к половине пятого, когда здесь будет лорд Фроуворт.

— Конечно. — Дженни чуть задержалась в дверях, словно хотела спросить о чем-то, но потом передумала и вышла в приемную.

Эндрю вновь погрузился в мрачные финансовые прогнозы. Компания явно не сводила концы с концами, и хотя деньги еще не закончились, корпоративный счет тощал на глазах. Изначальная идея была довольно проста: связать врачебные кабинеты со страховыми компаниями напрямую, через компьютерную сеть, так чтобы заказы выполнялись немедленно, еще до того, как пациент выйдет на улицу. В результате врачи будут получать свои гонорары в течение не месяцев, а дней, и к тому же у них заметно поубавится бумажной работы. Страховые компании, в свою очередь, сильно сократят накладные расходы, а стало быть, и сэкономят много денег на налогах на заработную плату. Товарищество создает программное обеспечение, продает его страховым компаниям и врачам и прилично зарабатывает — не только на самих дисках, но и на обслуживании, а также усовершенствовании системы.

Словом, хорошо всем, кроме несчастных ублюдков, которым не останется места в страховых компаниях. И разумеется, пациентов, правдами-неправдами добивающихся бесплатного медицинского обслуживания. Впрочем, наплевать и на тех, и на других. Снижение расходов — вот ключ к бизнесу девяностых. Большое количество рабочих мест открывало шлюзы для предпринимателей, получающих возможность заменить людей компьютерами, — компьютерами, которые не заламывают суммы в трудовых договорах, не считают пропущенные по болезни рабочие дни, не создают эмоциональных проблем, оборачивающихся простоями и неэффективностью в работе. Крохотные компании по производству компьютеров обогатились буквально в одночасье, когда процветающие производственные предприятия начали платить сотни миллионов долларов за «решения». Вот тогда-то эти компании приобрели широкую известность, а их владельцы, как в сказке, рванули из грязи в князи.

Сотни миллионов долларов прибыли — столько должно было получить к этому времени товарищество с ограниченной ответственностью. Но не получило. Прошлой осенью в программе завелся вирус. Поначалу Рид Бернстайн, инженер, с которым Фэлкон организовал фирму, сказал, что это ерунда, избавиться от вируса — минутное дело. Но октябрь сменился декабрем, а теперь вот и февраль подошел, а проблема все еще не решена, видно, коренится она в самой сути огромной программы. Больше того, положение стало даже серьезнее, чем вначале, хотя Фэлкон призвал на помощь нескольких знакомых профессоров из Принстонского университета. Бернстайн воспротивился участию ученых, но в трубу-то вылетают не его деньги, а Фэлкона, так что партнеру пришлось уступить.

На прошлой неделе из-за этой самой проблемы договор с фирмой расторгли ее крупнейшие клиенты — две гигантские страховые компании. А ведь они обеспечивали семьдесят пять процентов годовых доходов товарищества, так что этот отказ от дальнейшего использования продукта делал практически невозможными и иные продажи. Обе компании выражали готовность возобновить сотрудничество, как только проблему разрешат, но скоро не будет ни товарищества, ни тем более продукта — если только Эндрю не наскребет денег, чтобы удержать дело на плаву, пока продолжаются попытки избавиться от этого чертова вируса.

Фэлкон неровно поерзал на стуле. По природе он отличался хладнокровием, неправдоподобным хладнокровием, особенно в трудных обстоятельствах. Но сейчас потолок того и гляди обрушится. Взгляд Эндрю медленно скользил по цифрам отчета. Под откос шла его жизнь, и Фэлкон, что было ему прежде совершенно несвойственно и даже чуждо, чувствовал подступающую панику.

— Ваш кофе, Эндрю. — Дженни неторопливо прошла в глубь просторного кабинета Фэлкона, неся перед собой дымящийся кофейник.

— Спасибо. — Он даже не оторвал взгляда от стола.

Дженни опустила кофейник на подставку и украдкой посмотрела на босса в надежде, что он оторвется от этих дурацких цифр. Правда, она понимала, что сейчас ему не до того — слишком много на него навалилось. Дженни вдруг сообразила, что глядит прямо в пронзительно-голубые глаза Фэлкона.

— Чем-нибудь могу быть полезен? — Фэлкон вопросительно изогнул бровь.

— Э-э... да нет... нет, пожалуй. Я просто подумала... не надо ли послать за этим сэром Фротвисом машину на вокзал?

— Не Фротвис, а Фроуворт, и машины никакой не надо. Но все равно спасибо. Он прилетит из Нью-Йорка на вертолете, и я попросил одного из наших техников встретить его.

На сей раз Фэлкон не посмотрел вслед секретарше, а повернулся к окну. После ужина компаньонов, казавшегося теперь таким далеким, у него на банковском счете, даже после уплаты налогов с той гигантской премии, осталось больше семисот тысяч долларов. Теперь не было почти ничего, если не считать двадцати пяти тысяч на номерном счете в «Сити-бэнк», который ему удалось утаить от Бернстайна. Но двадцать пять тысяч удержат его на плаву не более шести месяцев. Да что там говорить, если только по закладной надо платить три тысячи, да еще за «порше» по шестьсот в месяц.

Фэлкон медленно потер подбородок. И все же товарищество способно выжить. Все, что нужно, — еще один раунд финансовых рисков. Он был убежден в этом. Еще один крупный вклад, и трудные времена останутся позади и все пойдет в гору. Последние несколько месяцев Фэлкон пытался найти деньги на стороне, чтобы дело не останавливалось, пока идет борьба с вирусом. Но выяснилось, что проблемы, с которыми столкнулась компания, весьма затрудняют привлечение инвесторов. Сейчас из всех потенциальных партнеров, с которыми Фэлкон вел переговоры, остался лишь один — лорд Фроуворт, владелец крупной английской венчурной фирмы. Вообще-то Фроуворт заинтересовался предложением Фэлкона и подумывал о вложении, но выложить пятьсот тысяч, необходимые Эндрю, не решался. Между тем товариществу, чтобы удержаться на плаву, деньги требовались срочно, ибо волки подвывали уже у самых дверей.

* * *

Скрестив на груди руки, Фэлкон наблюдал, как сверкающий, цвета морской волны, вертолет мягко касается брюхом огромного посадочного знака в форме буквы X на вертодроме, расположенном в дальнем конце дороги номер 1. Не отрывая глаз от вертолета, Эндрю слегка повернул голову.

— Эй, Дженни!

— Да, сию минуту, — донесся голос из приемной.

В двери из вертолета появились две фигуры, спустились по трапу и, пригибаясь под вращающимися стальными лопастями, поспешно прошли к поджидающему их «бьюику».

Наблюдая за ними, Фэлкон стиснул ладони. Вот еще один из тех редких моментов, что определяют направление жизни. Предстоящая встреча с лордом Фроувортом решит, стоит ли хоть чего-то его полумиллионное вложение в начатое дело или ему придется вернуться в Нью-Йорк и заняться поисками работы, связанной с финансами. Некогда Эндрю пошел на огромный риск, после чего у него осталось лишь несколько долларов в кармане да изрядно обветшавший гардероб. От встречи с Фроувортом зависит все — а Бернстайна нет как нет.

Фэлкон смотрел, как «бьюик» со своим драгоценным грузом выезжает на дорогу номер 1; в этот час дня она была почти свободна. У поворота к зданию, где располагался офис товарищества, машина слегка притормозила и въехала на стоянку. Фроуворт вот-вот будет здесь.

— Дженни?..

— Да, да. — Дженни стояла в нескольких шагах от Фэлкона за его спиной. Прежде она никогда не слышала, чтобы он говорил таким напряженным тоном.

— Когда вы последний раз звонили Бернстайну?

— Пять минут назад.

Фэлкон рванул трубку стоящего на столе аппарата и набрал домашний номер инженера. Вслушиваясь в ужасающе-монотонные гудки, он не сводил взгляда с Дженни.

— Из-за Рида все может пойти прахом. Черт, он ведь уже три недели назад предупрежден об этой встрече. Я ему каждый день напоминал. На технические вопросы мне самому не ответить.

— Не поможет ли вам какой-нибудь другой инженер?

Фэлкон покачал головой:

— Нет, Фроуворот хочет говорить с Бернстайном. — Он повесил трубку. — Ступайте встретьте Фроуворта. И почаще улыбайтесь. Вы понимаете, о чем я.

Дженни молча вышла из кабинета.

Через пять минут она вернулась в сопровождении двух людей, прилетевших на вертолете.

Лорд Фроуворт, высокий и худощавый человек лет шестидесяти пяти, для своего возраста, по мнению Эндрю, выглядел вполне прилично. Длинные седые волосы аккуратно зачесаны. Дорогой и явно сшитый на заказ костюм сидел на нем, как влитой, а узконосые туфли были начищены до блеска.

Фэлкон встретил гостей у дверей.

— Добрый день, лорд Фроуворт, рад наконец-то воочию видеть вас, а то мы раньше только по телефону разговаривали. — Голос Эндрю звучал неестественно, а ведь если вы держитесь слишком дружелюбно или, напротив, слишком враждебно, эти акулы-инвесторы сразу чуют вашу неуверенность. А если они уловят хоть малейший намек на это — все, встреча станет для вас последней. Бог знает отчего, но им больше нравится, когда вы выказываете равнодушие. Они думают, что не очень-то вам и нужны деньги, и вот это и заставляет их с какой-то безумной страстью вкладывать их. — Спасибо, что нашли время выбраться к нам из Нью-Йорка, — продолжал Эндрю, проводя гостей в кабинет.

— Мне так или иначе надо было посетить Принстон, — сказал Фроуворт с аристократическим английским акцентом, и тон у него был еще более натянутым, чем у Фэлкона. — У меня тут сестра в университете занимается. Кажется, есть какая-то программа научных обменов между Оксфордом и Принстоном, хотя, убей бог, не пойму, зачем ей понадобилось на четыре года уезжать из Англии в Соединенные Штаты. — Фроуворт подошел к окну и выглянул наружу.

Фэлкон пожал руку помощнице Фроуворта — маленькой, как мышка, даме с коротко стриженными каштановыми волосами. Она робко улыбнулась Фэлкону, но тот почти не удостоил ее внимания — решения принимает не она.

— Прошу вас, садитесь, лорд Фроуворт.

— Спасибо.

Фэлкона раздражал его акцент, но ему были нужны деньги этого человека — очень нужны.

— Кофе?

— Чаю. Горячего чаю, — откликнулся Фроуворт, усаживаясь вместе со своей спутницей на стулья возле стола Фэлкона. — А то ведь вы, американцы, под чаем разумеете, кажется, исключительно чай со льдом. — Высказав это нехитрое наблюдение, Фроуворт засмеялся. Мышка тоже.

Фэлкон кивнул Дженни. Та закатила глаза и вышла из кабинета, виляя бедрами больше обычного. Эндрю откинулся на спинку стула, и в этот самый момент перехватил сальный взгляд Фроуворта. Тот не сводил глаз с развевающейся юбки.

— Кресла у вас кожаные, мистер Фэлкон? — Фроуворт повернулся к Эндрю.

— Да.

— Дорогое удовольствие, надо полагать.

— Честно говоря, не знаю точно, сколько они стоят. — Фэлкон понимал, куда ветер дует. Капиталистам-спекулянтам не нравится, когда хоть четвертак идет на что-нибудь сверх необходимого — по крайней мере, до появления на рынке. А уж потом они начинают швыряться деньгами, чтобы придать компании роскошный вид и сделать ее максимально привлекательной для инвесторов. — Это подарок друга, — пояснил Эндрю, умолчав о том, что друг этот — девушка. Главное, чтобы гость не подумал, будто у него есть какие-либо иные серьезные увлечения, кроме самого дела.

— Ясно. — Фроуворт помолчал. — Ну и где этот ваш Бернстайн? Где мозг организации?

Фэлкон покорно принял этот острый удар слева и тут же напустил на себя скорбно-торжественный вид.

— Видите ли, к несчастью, сегодня утром внезапно скончался близкий родственник мистера Бернстайна, и ему пришлось срочно уехать к семье в Филадельфию. Он сказал, что постарается вернуться к половине шестого. — Фэлкон покачал головой так, словно эта смерть выбила из колеи и его. Лгать он умел, когда надо, очень убедительно.

— Весьма печально, мистер Фэлкон, весьма печально, но, видите ли, я специально взял с собой мисс Маллинз, чтобы она разобралась в программе и, естественно, в причинах сбоя непосредственно с мистером Бернстайном. — Фроуворт кивнул в сторону Мышки. — Кстати, он еврей? — Губы его слегка искривились.

— По-моему, да.

Фроуворт засопел.

— А что, это имеет значение? — Пульс у Фэлкона слегка участился. Эндрю не был ни религиозен, ни особенно близок к Бернстайну, хотя они и организовали совместно это дело, но он сохранил свойственное выходцу из рабочей семьи отвращение к любому проявлению снобизма.

— Конечно, нет. Какое мне дело до вероисповедания мистера Бернстайна?

Фроуворт не умел лгать так лихо, как Фэлкон.

Дженни вернулась с чаем для лорда Фроуворта и его помощницы.

— Горячий чай. По-американски. — Она поставила чашки на стол и, ожидая, когда Фроуворт отведает чаю, ослепительно улыбнулась гостю.

Фроуворт сделал небольшой глоток.

— Ну как? — осведомилась Дженни.

— Спасибо, отлично. — Фроуворт вдруг оживился.

Фэлкон подавил улыбку. Дженни делала все от нее зависящее.

Выходя из кабинета, она незаметно подмигнула боссу.

Фроуворт посмотрел ей вслед со сластолюбием пожилого мужчины, но стоило скрыться за дверью, как поведение его резко изменилось.

— На какой машине вы ездите, мистер Фэлкон?

«Нет, этот тип положительно невозможен, — подумал Фэлкон. — Он хочет убедиться, что я веду жизнь нищего и отсюда все мои поползновения. Мол, я на все готов, лишь бы компания добилась успеха. Какая свинья, право». Но Фэлкон не выдал своих чувств.

— На «тойоте-королле». Больше ста тысяч миль набегала. — Право, он убьет Бернстайна за то, что тот заставляет его одного терпеть все это.

— Да ну? — удивился Фроуворт.

Фэлкон молча кивнул.

— А что у вас за жилье?

— Боюсь, не совсем понимаю, что вы имеете в виду. — Прекрасно все Фэлкон понимал.

— Дом или квартира?

— Я арендую городской дом с двумя спальнями. Одну использую как кабинет.

Фэлкону опять показалось, что мышка смотрит куда-то в сторону.

— Расскажите мне о вашей семье.

Фэлкон глубоко вздохнул.

— Мой отец живет в очень небольшом доме, в том районе Филадельфии, где селятся люди, принадлежащие к нижнему слою среднего класса. Мать умерла двадцать четыре года назад. Братьев и сестер у меня нет.

Фроуворт надолго припал к чашке, затем поставил ее на блюдце и пристально посмотрел на Фэлкона.

— Ну вот, наконец-то я получил правдивый ответ. Интересно, вы унаследовали от отца умение лгать?

— От матери, — тут же отозвался Фэлкон. Ему почудилось, что по лицу собеседника скользнуло подобие улыбки.

— Что ж, дам вам, пожалуй, еще один шанс, мистер Фэлкон. Сколько у вас денег на счету в банке?

Врать уже не имело смысла. Лорд Фроуворт или, вероятнее всего, эта серая мышка провела необходимую подготовку к сегодняшней встрече. Вполне возможно, они осведомлены о его доме и «порше» лучше, чем он сам.

— Чуть больше четырех тысяч на текущем счету в местном банке и двадцать пять на номерном в «Ситибэнк».

— Отлично, мистер Фэлкон. Так, пожалуй, мы до чего-нибудь договоримся. — Фроуворт откинулся на спинку стула. — Итак, вы хотите, чтобы я вслед за вашими пятьюстами тысячами швырнул в эту прорву ровно столько же из своих честно заработанных денег? Я правильно вас понимаю?

Внезапно Фэлкон почувствовал, как устал от этого надутого лорда Фроуворта и его бессловесной помощницы. За последние три месяца он часто встречался с инвесторами, но большинство из них вели себя куда скромнее, чем этот напыщенный тип. Но в общем-то все они почти одинаковы. Задают множество вопросов, скорее всего чтобы показаться и почувствовать себя умниками, однако в конце концов вкладывать деньги отказываются. «Слишком рискованно. Хорошее дело, но не для нас. Не наша область». Фэлкон это уже сто раз слышал. И Фроуворт повторит то же самое. Так что придется искать работу в Нью-Йорке. Пора примириться с этим фактом.

— Да, лорд Фроуворт, именно этого я и хочу.

Фроуворт уже открыл рот, чтобы задать очередной вопрос, но запнулся. Посмотрев в окно за спиной Фэлкона, он покачал головой.

— Знаете, мистер Фэлкон, я собирался задать вам еще множество вопросов, как и положено в начале долгих и нудных переговоров. Но, вникнув в цифры и проблемы с вашей программой, думаю, нам не стоит тратить времени. Ведь если вы даже партнера своего не можете привести...

Окончания этой фразы Фэлкон не расслышал. Его отвлек шум, нарастающий за закрытыми дверями кабинета. Слышались голоса, звучавшие все громче; раздались какие-то удары, кто-то оглушительно барабанил в дверь. Фроуворт умолк и повернулся к двери. Мышка прижалась к стене.

Услышав, как вскрикнула Дженни, Фэлкон вскочил со стула. Дверь с грохотом распахнулась, и кто-то втолкнул девушку в кабинет. Она упала на колени и истерически разрыдалась. Вслед за тем спокойно вошел Рид Бернстайн и закрыл за собой дверь. В руках он держал большое ружье. Фэлкон сразу признал в нем двухстволку, которую несколько недель назад одолжил Бернстайну, собравшемуся якобы на утиную охоту.

— Рид, во имя всего святого... — Фэлкон сделал шаг к Дженни, полагая, что ей нужна помощь.

— Заткнись, Фэлкон. Устал я от всего твоего словесного поноса. Заткнись! — Бернстайн угрожающе ткнул в его сторону ружьем, и Фэлкон инстинктивно отступил к окну.

Дженни рыдала, прижав ладони к глазам.

— И ты заткнись, шлюха ты эдакая, идиотка. Уж как я тебя обхаживал, а ты — ноль внимания. Ну конечно, раз Фэлкон здесь, для тебя больше никого не существует. Ненавижу! — Бернстайн злобно пнул Дженни носком ботинка, и она ничком упала на пол. Фэлкон снова подался к ней, а Бернстайн тут же навел на него ружье. Но на сей раз он спустил курок. Позади Фэлкона с грохотом брызнуло вдребезги разлетевшееся стекло.

— Ты что, рехнулся?! — Фэлкон почувствовал, что ему обожгло щеку. Он вскочил и шагнул к Бернстайну.

— Фэлкон, стой где стоишь! — прошипел тот и опустил ружье, так что оба ствола оказались на уровне груди Фэлкона. — Ясно?

Фэлкон застыл на месте и посмотрел в глазок направленного на него дула. Он вдруг вспомнил, что постоянно задавал себе вопрос, как поведет себя, оказавшись под прицелом. Но сейчас ему совсем не хотелось выяснять это.

Бернстайн повернулся к лорду Фроуворту:

— А ты, наверное, и есть та акула из Англии, что должна была стать нашим избавителем? Вставай. — Бернстайн посмотрел на пожилого господина с презрительной ухмылкой. В ней было что-то безумное.

«Все ясно, — подумал Фэлкон. — Напряжение последних месяцев, безуспешные попытки излечить программу довели Бернстайна до края». Фэлкон метнул быстрый взгляд на Фроуворта. Тому тоже явно не приходилось прежде стоять под прицелом.

Фроуворт медленно поднялся.

— Я — лорд Фроуворт. — Его глухой голос явственно дрожал. — Я руковожу...

— Да по мне хоть Махатмой Ганди. — Бернстайн с ухмылкой повернулся к Фэлкону: — Отчего это я вдруг Ганди вспомнил? Надо как-нибудь на досуге подумать об этом. — В голосе его послышались серьезные нотки, но затем Бернстайн расхохотался.

— Рид...

— Сказал же я тебе, Фэлкон, заткнись. — Бернстайн обвел взглядом кабинет. — Говори, когда к тебе обратятся. Именно это всегда твердила мне мать. Детей делают для того, чтобы смотреть на них, а не слушать. Да, мать у меня была старушенция что надо.

Фэлкон заметил, что из-под пыльной бейсболки с эмблемой «Бостон ред сокс», почти прикрывавшей копну темных курчавых волос, у Бернстайна стекают крупные капли пота.

— Ну что, Эндрю, англичашка раскошелился или, как все другие, соскочил с крючка? Вложит он в нас денежки или к черту пошлет?

Фэлкон ощутил на себе взгляд Фроуворта, но никак на него не отреагировал.

— Почему бы тебе у него самого не спросить, Рид?

— Черт, а ведь ты прав. И как это я сам не подумал? — Бернстайн помахал дулом перед Фроувортом. — Так что, дашь немного денег под мое маленькое изобретение, хотя что-то в нем немного и поломалось? Ну... как? — с холодной серьезностью осведомился Бернстайн.

— Э-э... трудно пока сказать.

— Нет, старичок, так не пойдет, — презрительно фыркнул инженер.

— Уверен, мы можем прийти к какому-нибудь соглашению. — Голос Фроуворта снова дрогнул. Оттуда, где притаилась мисс Маллинз, послышались рыдания.

— Лжешь! — Бернстайн решительно прицелился и выстрелил. Пуля попала Фроуворту в грудь и прошла навылет. Стена окрасилась кровью. Бернстайна отшвырнуло назад: задев стул, он рухнул на пол.

Фэлкон вжался в стену. Женщины, охваченные ужасом, закричали.

— Молчать, молчать! — Бернстайн стремительно обежал взглядом комнату, попеременно целясь в Дженни, Фэлкона, Мышку. — Заткнитесь, говорю вам!

— Брось ружье, Рид! — пронзительно крикнул Фэлкон, слыша, как Фроуворт, лежащий по ту сторону стола, ловит последние глотки воздуха.

— Эй, что это, черт возьми, здесь происходит? — прозвучал из-за закрытой двери незнакомый голос.

Не успел Фэлкон открыть рот, как Бернстайн круто развернулся и снова выстрелил, на сей раз в сторону двери, откуда донесся голос. Полетели щепки. Вновь раздался истошный женский крик.

Бернстайн мгновенно повернулся к Фэлкону и навел на него ствол. На женщин он не обращал внимания. В его остановившемся взгляде таилась смерть.

Фэлкон медленно двинулся к Бернстайну, глядя прямо в горящие глаза безумца.

— Остановись, Эндрю!

— Ты что, хочешь застрелить и меня? — Фэлкон сделал еще шаг. Отсюда он видел тело Троя Хадсона, бедняги-техника, — это ему принадлежал голос, донесшийся из приемной. Он лежал в луже крови.

— Придется. Если бы ты не убедил меня бросить работу в «Майкрософт», был бы я сейчас, наверное, и здоров, и счастлив.

— Отдай ружье, Рид, — прошептал Фэлкон. Внизу, где-то вдалеке, послышались сирены. — Все кончено, и ты это знаешь.

— Да неужели?

— Конечно, знаешь. Это ружье я одолжил тебе для утиной охоты. В нем три патрона. — Звук сирен приблизился. — И все три ты уже израсходовал.

— Нет, Эндрю, не три, а пять.

— Было бы пять, но я поставил затычку. Этого требует законодательство штата Нью-Джерси. Три выстрела. Не больше.

Бернстайн бегло посмотрел на двух женщин, лежащих на полу. Они не сводили с него глаз, боясь даже вздохнуть. Он перевел взгляд на Фэлкона, немного опустил ружье, и вид у него стал грустным.

— Все кончено, Рид. — Фэлкон преодолел напряжение. Голос его звучал ласково и мягко. — Отдай ружье.

Бернстайн кивнул.

— Ты прав, все кончено. — Он встретился взглядом с Фэлконом. — Понимаешь ли, какая штука, Эндрю: видно, разбираюсь в компьютерных программах хуже, чем думал. Но про ружья я знаю все. Я снял затычку.

Молниеносным движением Бернстайн опустил приклад на голову Фэлкона, одновременно приподняв ствол. И выстрелил.

Глава 2

Сцепив пальцы на затылке и щурясь на солнце, беспощадно сжигающее лужайки и дорожки Центрального парка, Грэнвилл Уинтроп стоял у высокого, под потолок, окна своего люкса в отеле «Плаза». Сколько раз останавливался он у этого самого окна в поисках решения, размышляя о том, как лучше отнять у кого-нибудь собственность, как выстроить стратегию очередной сделки. Сотни, тысячи? И вот Уинтроп снова здесь, за привычным занятием. Разве что на этот раз интрига не имеет отношения к бизнесу. А если и имеет, то косвенное.

Он посмотрел на роскошные, достающие до самого пола портьеры, обрамляющие окно. Держать люкс — дорогое удовольствие, но это проще, чем покупать что-нибудь на Парк-авеню. Люкс — это актив, и его надо должным образом обслуживать, чтобы в один прекрасный день продать. Он не создает ситуации, когда приходится заботиться о том, чтобы купить подешевле и продать подороже. И в этом состоит его достоинство. Это не актив. Активов-то у него полно. А люкс — это просто то, что в случае необходимости всегда под рукой. Уинтроп снимал его на год и всегда имел возможность отказаться, когда срок действия договора истечет. Но никогда этой возможностью не пользовался.

Теперь Грэнвилл не часто оставался в городе на ночь, предпочитая за сорок минут долететь на вертолете из нижней части Манхэттена до своего поместья. В последние годы Нью-Йорк нравился ему все меньше и меньше. Но для того, чтобы подумать, такое место, как это, иметь удобно.

Грэнвилл смотрел, как внизу толпы народа движутся этим воскресным днем в сторону Центрального парка; как кормят там уток, покупают у уличных торговцев хот-доги, гуляют, взявшись под руку, — в общем, делают все то, что и стоит делать в этом оазисе посреди бетонных джунглей. И ни о чем не подозревают. Буквально ни о чем. В большинстве своем, считал Уинтроп, американцы — на редкость наивный народ. Они полагают, что, если их страна — самая мощная военная держава мира, свобода им обеспечена навсегда. Они не отдают себе отчета в том, что величайшая угроза безопасности для любой группы людей или целой страны исходит изнутри. Америка в этом смысле не исключение.

Грэнвилл расцепил пальцы и повернулся к мужчине, находившемуся в гостиной. Уильям Резерфорд сидел лицом к окну в роскошном кресле, прямо, словно аршин проглотил, всем своим видом выдавая принадлежность к военной касте. Кто-то мог сомневаться в его талантах. В его способности выполнять приказы. Даже в необходимости его участия в делах. Но Уинтроп придерживался иного мнения, и только это имело значение. Уинтроп был главным.

Уинтроп опустился в кожаное кресло, стоявшее рядом с окном. Резерфорд не походил на других, следовало это признать. Раньше он служил в армии, затем работал в ЦРУ. Ничего не боится. Другие — бизнесмены, не знающие, что такое убивать. А Резерфорд знает, как выполнить любое задание, и использует ради этого все имеющиеся в его распоряжении средства, все то, чего требует задуманное и что устрашает остальных. А ведь сейчас задумано особое дело. Серьезное. Положение может сложиться худо. А если хочешь из дурного положения выйти победителем, приходится иногда держать под рукой крутых парней.

— Ну, Билл, как самочувствие нынче?

— Отлично, сэр! — бодро отчеканил Резерфорд в своей привычной военной манере.

Уинтроп улыбнулся. Под шесть футов ростом, не менее двухсот фунтов весом, собеседник его представлял собой настоящую скалу в образе человека. Волосы его были подстрижены так коротко, что казались светлыми, но черные брови выдавали их настоящий цвет.

— Очень хорошо, Билл, очень хорошо, — ласково заметил Уинтроп, словно призывая Резерфорда сбросить напряжение, хотя и знал, что это бесполезно. — Не забыли о моей маленькой просьбе? Я имею в виду пожертвование.

— Никак нет, сэр. Завтра деньги будут переведены.

— Спасибо. — Грэнвилл снял очки для чтения и положил их во внутренний карман пиджака. — И на церемонии будете?

— Конечно.

— Отлично. — Уинтроп задумчиво посмотрел на Резерфорда, обведя его взглядом с ног до головы. Казалось, он все совершает методично, любой жест, любой план, который приходится выполнять, вся жизнь до малейшей детали рассчитана, и все имеет свое предназначение. Этот человек ничего не делает по наитию. Встав на какой-то путь, он не отклоняется в сторону и идет до конца, преодолевая любые препятствия. Действия его всегда абсолютно рациональны. Это Уинтроп ценил в Резерфорде более всего. Ничто не отдается на волю случая. В дела никогда не привносится ничего личного. Все подчинено выполнению задачи. Многим следовало бы поучиться у этого человека. А ведь подумать только, кое-кто сомневался в нем. Смешно, право.

Резерфорд заговорил о другом:

— Скажите-ка, Грэнвилл, какая часть компании принадлежит нам в данный момент?

— Около семи процентов.

Резерфорд зажал ноздри пальцами и со свистом набрал в грудь воздуха.

— Но ведь из этого следует, что мы должны заключить что-то вроде договора с какой-то правительственной организацией, так? Помнится, я читал что-то в этом роде.

Уинтроп покачал головой. Ох уж этот Резерфорд с его фотографической памятью. Впрочем, все оперативники из ЦРУ, по крайней мере лучшие из них, одарены такой памятью. А Резерфорд, перед тем как поступить к ним на службу, входил в число ведущих агентов ЦРУ, работающих в Европе.

— Так оно и есть. Если какая-либо частная организация или группа родственных организаций владеет более чем пятью процентами акций государственной компании, следует заполнить форму 13-Д и представить ее в Комиссию по ценным бумагам и биржам. Цель состоит в том, чтобы руководство данной компании не забывало: на нее могут наехать.

— Судя по вашему тону, мы такую форму не заполняли.

— Нет.

— Но ведь соответствующие службы рано или поздно это обнаружат, не так ли?

— Так, уж поверьте мне на слово. Я сорок лет подобными делами занимаюсь. По меньшей мере двадцать наших дочерних предприятий покупают акции в десяти различных странах. И если исключить какую-либо внутреннюю утечку информации, обнаружить это невозможно. Между тем о происходящем знаем только мы семеро. И если уж не доверять друг другу, то кому же и верить?

— Ну и как ведет себя биржа с тех пор, как мы влезли в это дело?

— Первоначальная цена полгода назад составляла двадцать четыре доллара за акцию. Пятничные торги остановились на отметке двадцать пять долларов восемьдесят центов. Прирост, таким образом, составляет около пяти процентов. А индекс Доу Джонса за то же время составил чуть более четырех. Разница, как видите, невелика. Дело в том, что наши брокеры поддерживают рабочее состояние — смотрят, как покупают другие заказчики, никак с нами не связанные. Короче, мы покупаем только в тех случаях, когда покупают и остальные. Таким образом, наша биржевая активность ни у кого не должна вызвать подозрений. Она и не вызывает.

— Откуда вы знаете?

— Нью-йоркская фондовая биржа имеет своих сторожевых псов — так называемую акционерную вахту, сформированную для того, чтобы отслеживать любые необычные сделки. У нас там есть свой человек, и он сообщает, что наши акции ничьего внимания не привлекают.

— Но ведь этот человек не знает, что они наши? Так? — Резерфорд задал вопрос, естественный для разведчика.

— Точно. Он просто сообщает нам, какие акции попали под увеличительное стекло. А что именно нас интересует, он и понятия не имеет.

— И сколько же мы на данный момент потратили на покупку акций?

— Примерно миллиард.

— Ничего себе! Я и не предполагал, что у нас столько денег.

— И тем не менее. Вообще-то у нас есть еще миллиард, но он будет использован, как часть собственного капитала для покупки контрольного пакета, когда мы официально объявим торги.

— Так что же, больше акций не покупаем?

— Разве что самую малость.

— А какую цену назначим на тендер?

— В точности пока трудно сказать. Скорее всего где-то порядка семидесяти пяти долларов за акцию.

— Получается, на каждой акции мы заработаем около пятидесяти долларов?

— Выходит, так. А всего около двух миллиардов. И еще — вернем тот миллиард, потраченный на покупку акций. Только имейте в виду, что из двухмиллиардной выручки надо вычесть миллиард, который пойдет на покупку контрольного пакета.

— И все равно на выходе у нас три миллиарда, на миллиард больше, чем вначале.

— Да, Билл, только выгодная сделка — не главная наша цель.

— Это я понимаю. И все же неплохо иметь такой побочный эффект. К тому же нам понадобится немало денег, чтобы расплатиться с ребятами, когда все будет сделано.

Уинтроп сложил руки на коленях и посмотрел в окно.

— Надеюсь, сегодня все пройдет нормально.

— Конечно. Феникс Грей еще никогда не подводил меня. — У Резерфорда невольно дернулась правая нога, и хоть движение было почти незаметно, от Уинтропа оно не укрылось.

— Как там с Фэлконом? — осведомился Резерфорд. О сегодняшнем деле ему говорить явно не хотелось.

— А что с Фэлконом? — Уинтроп перехватил холодный, немигающий взгляд Резерфорда.

— Он уже поступил на службу в Южный Национальный?

— Пока нет. Все в свое время.

— А откуда вам знать, примет ли он предложение ЮН?

— Оттуда. — В голосе Уинтропа зазвучали металлические нотки. — Фэлкон будет играть на нашей стороне, хотя сам об этом и не узнает.

Резерфорд колебался, прежде чем задал очередной вопрос. Вообще-то это было ему несвойственно, он никогда не испытывал сомнений, задавая вопросы даже директору ЦРУ. Но и то сказать, директор Уинтропу не ровня. Ему вообще очень мало кто ровня. Резерфорд осторожно спросил:

— У вас с Фэлконом ничего личного нет?

Уинтроп внимательно посмотрел на него:

— Отнюдь. С чего это вы вдруг?

Резерфорд побарабанил пальцем по большому переднему зубу.

— Когда у нас очередное заседание? — Он не хотел углубляться в вопрос — да и в ответ тоже. Достаточно того, что Уинтроп теперь знает, что он, Резерфорд, думает по этому поводу.

— Через три недели. Это будет предпоследнее заседание перед запуском проекта «Плеяда».

* * *

Анвар Али прислонился к кирпичной стене и глубоко затянулся «Кэмелом». Убивать — самая простая профессия на земле, надо только знать, что делаешь. Али медленно выпустил струю дыма в морозный ночной воздух. Ключ к профессии — не трогать заметных людей. Элементарное правило. Международные киллеры, убивающие политиков, судей, всяких грязных олигархов, — просто сумасшедшие. Конечно, они зарабатывают на каждом заказе миллионы, но, с другой стороны, против них — первоклассные агенты, преследующие этих киллеров до конца жизни, располагающие новейшими технологиями и видами оружия и, что еще хуже, имеющие возможность использовать это оружие и эти технологии, ни у кого и ничего не спрашивая. Али быстро перебрал в уме — МОССАД, ЦРУ, то, что осталось от КГБ, наконец, Интерпол. Убийцы на службе у государства, любящие свою работу. Опасное сочетание.

Али предпочитал устранять всяческую шушеру. Потому и гонялись за ним не первоклассные службы с их самоновейшим оборудованием, а местные власти, которые и труп-то, бывает, найдут спустя не одну неделю после убийства. К тому времени он давно похолодеет и следы сотрутся. Клиентура Али — мелкие гангстеры, владельцы небольшого дела, ревнивые любовники. Вращаясь в такой компании, получаешь меньше своих коллег, работающих наверху, — гораздо меньше, по правде говоря. Обычно не больше двадцати тысяч долларов за заказ. Тем не менее у Али есть большой, полностью выкупленный дом в Кармеле и очень приличный банковский счет. Он убивает людей девятнадцать лет и за все это время только один раз оказался в серьезной опасности.

Нынешний заказ привел его в Темпренс, Мичиган, на самой границе с Толедо, штат Огайо. Али торчал здесь с воскресенья, и местечко это опостылело ему. Ранней весной здесь сыро и холодно, так что не удивительно, что он простудился. Но хуже всего, что здесь ужасающе скучно. Проститутки уродливы и вульгарны, игорных домов нет вообще. По крайней мере, он таковых не обнаружил.

Дрожа на ночном холоде, Али поплотнее запахнул пуховик. Так хотелось вернуться в калифорнийское тепло, в родное стойло с проститутками. Как славно спать каждую ночь с новой женщиной. Моногамия не для мужчин, и Али не собирался менять заведенный порядок.

Али в последний раз затянулся, выплюнул окурок на мостовую, отфутболил его в сторону и при свете огней, круглосуточно освещавших химчистку в северном конце узкого торгового ряда, сверился с часами. Второй час ночи. Мишень опаздывает.

Али уже хотелось обратно в Кармел. Если бы он мог воспользоваться самолетом, то уже к полудню был у себя в постели. Но при нем оружие, поэтому придется ехать автомобилем. Али даже застонал при мысли об этом. Дорога от Толедо до Калифорнии — ужасное испытание.

Али огляделся. Мелкие гангстеры. Лучшие заказчики. Они никогда не испытывают угрызений совести, совершив убийство. Они не пытаются скостить гонорар. Они платят мелкими купюрами и после выполнения заказа никогда вас не ищут. Мелкие гангстеры всегда и при всех условиях стараются остаться в тени.

Почти так же надежны с этой точки зрения и мелкие предприниматели. И можно твердо рассчитывать на то, что путь, по которому деньги попадают тебе в карман, не проследить никому. Обычно эти люди откладывают необходимую сумму наличными, доллар за долларом, месяц за месяцем, так что следов не остается. Правда, иногда они пытаются снизить изначально назначенную сумму, но с Али такие штучки не проходят.

Что же касается ревнивых любовников, то это худшая и самая рискованная категория заказчиков. Ярость иногда доводит их до безумия. Даже если с виду это разумные люди, то, как убедился Али за долгие годы общения с ними, они в любой момент готовы взорваться. Ревнивые любовники, особенно мужчины, постоянно представляют себе партнершу в объятиях другого. А главное, после выполнения заказа ревнивый любовник вполне способен испытывать муки совести. И если такое произойдет, Али окажется беззащитен, а это ведет к возникновению «ситуации». Дело может даже дойти до того, что он или она побегут к властям во всем признаваться.

Однажды, правда, только однажды, с ним такое случилось. К счастью, женщина толком не разглядела его. Ее брат, который и организовал убийство, легко опознал бы Али, но тот разделался с ним еще до того, как до него добралась полиция. И он никогда больше не связался бы с ревнивыми любовниками, если бы не одно обстоятельство. Али любил деньги, а в мире полно ревнивых любовников.

Али бросил взгляд на небольшую стоянку, освещенную только двумя уличными фонарями. Машин в этот час не было вообще. Свой автомобиль Али оставил в полутора милях отсюда, в одном из жилых районов городка. По пути назад придется продираться сквозь довольно густые заросли, но он две ночи потратил на тренировку, все изучил, так что проблем быть не должно. Али потянулся за очередной сигаретой, но удержался от этого. Через несколько минут появится мишень, и тогда его ничто не должно отвлекать. Отвлечешься — угодишь в тюрьму, а Али скорее пошел бы на самоубийство, чем оказался за решеткой. Такой договор он давно заключил с самим собой.

К сожалению, сегодняшний заказчик — ревнивый любовник, богач-старикан, а его юная жена, красавица, любит погулять. Ее любовник только и знает, что занимается в спортивном зале и таскается за чужими женами, — по крайней мере, так утверждает муж. Гора мышц. Но есть одна загвоздка. Судя по всему, горе мышц известно, что у старикана денег куры не клюют и что он представляет собой нечто вроде столпа местного общества. Любитель чужих жен нашел способ сообщить старикану, что ему удалось запечатлеть себя и его красавицу в различных позах, скрыв при этом свое лицо. И если гора мышц не получит приличное материальное вознаграждение — для точности один миллион долларов, — он разошлет фотографии по разным организациям, где не очень-то умеют держать язык за зубами. Гора мышц полагала, что как раз нынче ночью, при встрече с Али, и произойдет обмен фотографий на наличные.

На стоянку упал свет фар медленно въезжающего автомобиля. Али скользнул за угол химчистки и выглянул наружу. При свете первого из двух уличных фонарей он увидел, что машина не полицейская. Но все равно следует соблюдать осторожность. Полиция проверяет торговый ряд по меньшей мере трижды за ночь — во всяком случае, так было вчера и позавчера, — и однажды машина была без опознавательных знаков.

Али оглянулся на деревья и кустарник, начинающийся сразу за стоянкой, — там ему предстоит скрыться сразу после исполнения заказа. На какой-то миг ему почудилось, что он заметил нечто необычное, какое-то непонятное движение, что-то постороннее. Али вгляделся во тьму, но ничего не разглядел. Лишь ветки шевелились на деревьях.

Машина медленно пересекла стоянку, направляясь в сторону дорожки, ведущей к магазинам, и остановилась у пиццерии, в трех зданиях от химчистки. Открылась водительская дверь, и из машины вышел мужчина. Он осторожно прикрыл дверь и негромко свистнул. Али вздохнул с облегчением. Мишень на месте. Свист — условный знак. Али прижал локоть к боку, нащупав в наплечной кобуре свой двадцать второй.

Приятно осознавать, что старый друг на месте. Он выбрал двадцать второй, потому что глушитель привинчивается к нему легче, чем к тридцать восьмому или сорок четвертому «магнуму». А если стрелять с близкого расстояния, то двадцать второй калибр так же надежен, как и другие.

У Али быстрее забилось сердце. Несмотря на девятнадцатилетний опыт и множество мишеней, всякий раз перед выстрелом адреналин дает о себе знать. Это хороший знак. Пройдет возбуждение — и Али поймет, что пора выходить из игры.

Мишень передвинулась, оказавшись в неярком пятне ультрафиолетового света, исходившего от магазина игральных карт, прямо рядом с химчисткой. Для уверенности Али еще раз нащупал пистолет в кобуре и дважды свистнул.

Мишень быстро повернулась в эту сторону.

— Сюда, — громко прошептал Али. Долгие годы жизни в Соединенных Штатах не избавили его от арабского акцента. Он прищурился, пытаясь разглядеть при тусклом свете лицо мужчины, но тщетно. Жаль — перед выстрелом всегда лучше видеть лицо жертвы.

Мишень приблизилась на пять шагов к Али.

— Стой.

Мишень повиновалась.

Али выступил из-за угла здания. Мишень была от него теперь меньше чем в десяти футах. У него бешено заколотилось сердце.

— Фотографии с собой?

— Что? — сдавленным голосом переспросила мишень.

Она явно нервничала.

— Пакет.

— А-а, пакет. Да-да, конечно, пакет с собой. А деньги?

— Деньги на месте. Но сначала пакет. — Али оглядел стоянку.

Мишень потянулась к карману пальто.

— Медленно. — Али вжался в стену на тот случай, если мишень попытается вытащить пистолет. Он извлек двадцать второй из кобуры и быстро навинтил глушитель на ствол.

Мишень достала конверт, опустилась на колени и подтолкнула его в сторону Али. Привычным, точно рассчитанным по времени шагом иранец вышел из-за угла здания, стал на колени, подтянул к себе конверт, поднялся, направил пистолет прямо в грудь мишени и выстрелил. Шума почти не было — глушитель сработал. Али выстрелил еще дважды в уже заваливающееся на мостовую тело.

Али прыгнул ему на грудь, как кошка. Мишень застонала. Али нащупал запястье мужчины и сразу же отметил, что не такой должна быть рука человека, который ежедневно поднимает тяжести. Жизнь еще слабо пульсировала в этом теле. Избегая умоляющего взгляда мужчины, Али безжалостно вдавил ему каблук в шею, наклонился и сделал еще один выстрел, на сей раз прямо в сердце. Пистолет он повернул под таким углом, чтобы пуля не срикошетила в него самого. Еще несколько мгновений мишень царапала землю пальцами, потом глаза закатились и руки безвольно упали.

Али поспешно сунул конверт в карман пальто и, поднимаясь, увидел направленный прямо ему в лицо девятимиллиметровый ствол. Защищаясь, он попытался было вскинуть собственный пистолет, но у него не было ни единого шанса. Раздался выстрел. На какое-то мгновение Али ощутил чудовищную боль, потом его накрыла полная тьма.

Иранец кулем свалился на труп Джереми Кейса. Феникс Грей помешкал, размышляя, не стоит ли проверить, не теплится ли жизнь в одном или другом, понял, что в этом нет смысла. Оба — трупы.

Феникс сунул руку в карман ветровки, извлек снимки, сделанные «Поляроидом», и начал рвать их на мелкие части, роняя обрывки на бездыханные тела двух мужчин. На снимках была изображена проститутка, то более, то менее одетая. Грей сделал их два дня назад, в канзасской глубинке, посулив модели пять тысяч долларов в качестве компенсации. Потом он убил ее и утопил тело в болоте. О том, чтобы отпустить проститутку с миром, он даже не подумал. Феникс никогда не оставлял ничего незавершенным.

Нагнувшись, он поднял выпавший из руки иранца двадцать второй, отвинтил глушитель и положил его в карман ветровки. Пистолет Грей оставил на мостовой. Глушитель — верный признак того, что работал профессионал, а Грею это было не нужно. Подойдя к телу другого мужчины, он осторожно зажал пистолет в его откинутой руке. Джереми Кейс был правшой, и Грей знал это. Он знал о Джереми Кейсе все.

Двойное убийство из-за женщины. Кое-какие проколы в истории полиция, наверное, обнаружит, но другого объяснения нет, и в конце концов она удовлетворится этим. Грей стянул замшевые перчатки, сунул их в карман и направился к мостовой, где валялся конверт с фотографиями. Поднял его, стараясь не запачкаться в разбрызганной повсюду крови иранца.

Какое-то время Грей смотрел на него. Али так легко купился на историю с ревнивцем. А об истинном содержимом конверта, не говоря уж о том, что вообще стоит на кону, он и понятия не имел. Не знал Али и того, кем была на самом деле его мишень, и что за старикан заказал убийство, тоже не знал и не пытался узнать. Киллеры так легковерны и так безмозглы.

Грей завернул за угол химчистки и быстро направился к роще. Все прошло гладко. Его работу должны оценить.

Глава 3

В больнице остро пахло дезинфекцией. Несколько врачей и сестер, все в зеленых хирургических перчатках, поспешно толкали перед собой по коридору в сторону операционной желтую тележку, на которой бессильно распласталась чья-то фигура. Их головы покрывали тесно облегающие шапочки и, быстро проходя по коридору и неловко протискиваясь через двойные двери, они то и дело покрикивали друг на друга. Входя в палату, Дженни вздрогнула. Она ненавидела больницы. Они слишком напоминали ей недели, когда она смотрела, как изо дня в день угасает ее мать.

Фэлкон спал на кровати, застеленной стерильным бельем. Голова его была забинтована, но, даже несмотря на повязку и на то, что он уже неделю лежал в Принстонском медицинском центре, Эндрю казался Дженни живым, подвижным и неотразимо привлекательным. Приближаясь к постели, она не сводила с него глаз. К счастью, приклад ружья угодил ему в череп, а не в лицо. Пришлось наложить двадцать три шва, Фэлкон потерял много крови, но следов от удара не останется.

Несколько минут Дженни стояла у кровати, прислушиваясь к его дыханию. Она видела, как Эндрю рухнул от удара, обливаясь кровью. Дело плохо — это сразу стало ясно. Но она ничем не могла помочь, потому что, расправившись с Фэлконом, Бернстайн немедленно навел ружье на нее. Несколько секунд, показавшихся Дженни вечностью, он сверлил ее взглядом. Потом глаза у него начали закатываться. Поначалу медленно, потом быстрее, наконец зрачки вовсе исчезли. Никогда еще Дженни не было так страшно. Но страх сменился ужасом, когда она увидела, как Бернстайн сунул дуло себе в рот и дернул спусковой крючок. По кабинету, прилипая к стенам и потолку, разлетелись частицы черепа и серого вещества.

Не обращая внимания на струи крови, хлещущие из головы Бернстайна и попадающие на нее и помощницу Фроуворта, Дженни поползла к Фэлкону, прикрыла ладонью зияющую рану и крикнула Мышке, чтобы та срочно звонила в полицию. Еще несколько мгновений Фэлкон оставался в сознании и осмысленно смотрел на нее, но говорить не мог. Дженни все крепче и крепче зажимала рану на его голове. Потом глаза его закрылись. Она думала, что Эндрю умер, но ладони от головы не отняла и не позволила себе заплакать, пока санитары не перенесли его в карету «скорой помощи».


Фэлкон открыл глаза.

— Привет! Это кто у нас тут, ангел? — Голос его звучал вполне бодро.

— Вот именно. Вы умерли и попали на небеса. — Дженни повернулась и отошла к единственному в палате окну.

Фэлкон огляделся.

— Вот как? Честно говоря, небеса я представлял себе несколько иначе. Может, поговорите с главным ангелом, пусть распорядится, чтобы немного приперчили блюдо. Для начала хорошо бы хоть бар устроить.

Стало быть, ему лучше.

— Ну ладно, хватит! — Это прозвучало слишком резко, но Дженни ничего не могла с собой поделать. Не хотелось, чтобы Эндрю заметил, какое она испытала облегчение. А то еще решит, что стоит только свистнуть...

— Что это с вами? — простонал Фэлкон, с трудом садясь на постели.

— Ничего со мной! И с чего это вы расстонались? Вообще, Эндрю, вам не кажется, что вы немного переигрываете? То есть, не так-то уж вам плохо. — Дженни раздвинула шторы. На улице была слякоть. Весна нынче поздно пришла на Восточное побережье. — Вы просто большой ребенок, — продолжала она, — как, впрочем, и все мужчины. Подумаешь, подзатыльник дали, а он рыдает, стонет и неделю валяется в больнице.

Фэлкон усмехнулся и, воспользовавшись тем, что Дженни отвернулась, внимательно посмотрел на нее. После ранения она не оставила его и доехала в карете «скорой помощи» до больницы. Дежурные сестры попытались в полночь отправить ее домой, но Дженни заупрямилась и до утра прикладывала к его лицу влажное полотенце. А потом приходила изо дня в день, зная, что больше навещать Эндрю некому. Он вяло убеждал Дженни не делать этого, и она кивала, но на следующее утро вновь появлялась в палате. И Эндрю радовался ее появлению. Он начинал понимать, что соблазнительные формы — еще далеко не все. Судя по всему, Дженни — по-настоящему добрый человек.

— Ну что ж, коли не по душе мои стоны, вы свободны. — Фэлкон подоткнул под спину еще одну подушку, чтобы сесть поудобнее.

Дженни медленно отвернулась от окна, вопросительно изогнула бровь и двинулась к двери.

— Эй, куда это вы? Я ведь просто пошутил. Эй!

Дженни остановилась в ногах кровати и посмотрела на него.

— Извините.

— Попросите меня остаться.

— Не уходите, — мгновенно откликнулся Фэлкон. Ему хотелось, чтобы эти слова прозвучали как бы между прочим, но взгляд выдал его. Он расплылся в широкой улыбке. — Пожалуйста.

Дженни улыбнулась в ответ. Противиться Эндрю она не могла.

Фэлкон склонил голову набок.

— Слушайте, я только сейчас сообразил, что даже не спросил, далеко ли вам добираться до больницы? Где живет моя персональная мать Тереза? Где-нибудь поблизости?

— Да не сказала бы. В Нью-Брунсвике. Это милях в пятнадцати к северу отсюда. — Дженни помолчала. — Я всю жизнь там живу. Мне нравится. Это рабочий городок. — Последние слова она произнесла без всякого выражения. — Он совсем не похож на Принстон.

«Так, — подумал Фэлкон, — значит, никаких комплексов провинциалки у нее нет и из рабочего городка уезжать никуда не хочется, хотя с такой внешностью и умом сделать это было бы ей несложно».

— Так что же, вы до конца жизни хотите оставаться секретарем, прощу прощения, помощником?

— На что это вы намекаете, Эндрю Фэлкон?

Тот поднял руки, как бы капитулируя.

— Коплю деньги, чтобы вернуться в колледж и получить степень. Два года я уже проучилась, в Монтклейре.

— И чего же ушли? А-а, понятно, танцульки всякие.

Дженни покачала головой.

— Отец заболел, и уже не мог сам присматривать за сестрой. Мне пришлось. А там одно за другим, в общем, в колледж я так и не вернулась.

— А мама... — начал было Фэлкон и тут же осекся, мысленно выругав себя. Ну как можно быть таким болваном?

Дженни немного помолчала.

— Она умерла от рака легких, когда я была еще совсем маленькой.

— Простите.

— Ничего страшного. Отец рассказывал, что мама выкуривала по две пачки сигарет в день.

— Вы ведь не курите?

Дженни покачала головой.

— А вы?

— Тоже нет.

Наступила короткая пауза.

— Ну а вы, Эндрю? Теперь расскажите о себе, — попыталась расшевелить его Дженни.

— Да нечего рассказывать. Мне нравится работать, вот и все.

Дженни выжидательно молчала, но продолжения так и не последовало. Она побарабанила по ножке кровати и заговорила вновь:

— Эндрю, я понимаю, примириться трудно, и все же чем вы теперь собираетесь заняться, товариществу-то... — Она не закончила фразы.

— Капут. Конец. С приветом. Это вы хотели сказать?

Дженни неуверенно кивнула и внимательно посмотрела на Эндрю, словно стремясь понять его чувства. Но лицо Фэлкона оставалось бесстрастным.

Несколько мгновений он разглядывал потолок, затем ухмыльнулся.

— Трудно ведь ожидать, — сказал Эндрю, — что после всего случившегося помощница Фроуворта захочет вложить деньги в предприятие?

— Право, Эндрю, следует быть серьезнее, — укоризненно покачала головой Дженни.

— Серьезнее? Вы хотите, чтобы я был серьезным? — Он с шумом выдохнул. — Ну что ж, извольте. Я всегда подумывал о том, чтобы перебраться в Вермонт. Там чудесные места, я люблю горные лыжи. Может, куплю дом с небольшим участком земли и до конца жизни буду кататься. Правда, за дом и за подъемник надо платить.

— А у вас деньги остались?

— Есть немного. — Эндрю поморщился и снова потрогал голову. — Странно, но даже мысль о деньгах вызывает головную боль. — Он посмотрел на Дженни: — А вам Вермонт нравится?

— Никогда не бывала там. — Дженни улыбнулась. — Да я и вообще мало где бывала.

— Может, съездите туда как-нибудь?

Дженни посмотрела ему прямо в глаза, словно стараясь убедиться, что он имел в виду именно то, чего ей хотелось бы.

Фэлкон выдержал ее взгляд. Стало быть, он ей небезразличен. У Дженни все на лице написано.

— Да, конечно. Здорово было бы.

Фэлкон немного помолчал, продолжая разглядывать ее. Красивая девушка. И заботливая. Он прикусил губу. Но ведь она просто девчонка из Джерси. Сколько у него было свиданий с такими еще в школе.

— Ну чудесно. — Эндрю улыбнулся. — Отчего бы вам с подругами не податься туда всей компанией? А я бы подсказал хорошие места, укромные, куда туристы обычно не добираются.

Дженни слегка приоткрыла рот и отвернулась.

— Мистер Фэлкон! — В дверь громко постучали. — Обход!

— Ладно, мне все равно пора идти, — хрипло проговорила Дженни.

Дверь открылась, и в палату вошел молодой врач со стетоскопом на шее. Увидев Дженни, он остановился.

— О, прошу прощения.

— Ничего, все нормально. — Дженни повернулась, взяла с ночного столика сумку и направилась к двери.

— Эй, куда же вы, едва успели прийти...

Но девушка уже вышла из палаты. Фэлкон беспомощно посмотрел на врача. Тот пожал плечами:

— Извините, если помешал.

— Ничего. — Фэлкон покачал головой и перевел взгляд на медленно закрывающуюся дверь. — И как это мне иногда удается быть такой свиньей? — пробормотал он.

* * *

— Дамы и господа, мне только что передали специальное сообщение! — прозвучал в перерыве баскетбольного матча между командами Гарвардского и Пенсильванского университетов голос диктора. — Несколько минут назад в ложе прессы было обнаружено это письмо. Позвольте зачитать его.

Соседи по трибунам обменялись понимающими взглядами. Они прекрасно знали, что их ожидает. За последние чуть ли не сто лет такая церемония, приуроченная к какому-нибудь нерядовому событию в жизни Гарварда, происходит ежегодно.

— Итак, вот текст:

«Добрый день. Просьба к зрителю, сидящему в секции седьмой, ряд седьмой, место седьмое, отлепить конверт, прикрепленный к нижней стороне сиденья и передать его представителям Гарвардского университета».

Подпись: «Семерка».

Под аплодисменты зрителей лысый человек в пестром спортивном пиджаке сунул руку под кресло, сразу же нашарил в потаенном месте конверт, отлепил его и высоко поднял над головой. Трибуны взорвались бурными аплодисментами. Конверт по живой эстафете доставили в ложу прессы. На время, пока он добирался до диктора, стадион затих.

— Дамы и господа, в руке у меня чек, выписанный на Гарвардский университет. В сопроводительной записке говорится, что финансовые органы университета могут распорядиться им по своему усмотрению. Сумма составляет семь миллионов семьсот семьдесят семь тысяч семьсот семьдесят семь долларов семь центов.

Трибуны взорвались вновь, а когда аплодисменты смолкли, Уильяма Резерфорда в зале уже не было.

Глава 4

— Он нас до ниточки разденет, Грэнвилл. — Девон Чеймберс покачал головой. — Налог на доходы людей вроде нас и так уже поднят до восьмидесяти процентов, на имущество стоимостью более шестисот тысяч долларов — до семидесяти; но мало того, мои источники в администрации сообщают, что он поговаривает, пока в частном порядке, уже не о семидесяти, а о девяноста, и притом потолок понизится с шестисот тысяч до трехсот. И знаете, что самое плохое? С той поддержкой, которую ему принесли популистские меры, он вполне способен протащить такой законопроект. — Чеймберс помолчал. — И это будет концом капитализма, как мы его понимаем. Такой налог на имущество в течение жизни двух поколений отбросит всех нас на исходные позиции. Он убивает всякую инициативу. Это конец высшего класса.

Уинтроп медленно кивнул и грозно улыбнулся.

— Резерфорд предлагает тактику выжженной земли.

Чеймберс вздрогнул, скрестил руки на груди и вновь покачал головой. Он прекрасно понимал, что имеет в виду Уинтроп.

— Я уже говорил вам, что напрасно мы включили Резерфорда в «Семерку». — Из-за хронической болезни горла Чеймберс изъяснялся почти шепотом. — Он из тех вояк, что считают, будто любая проблема может быть решена с помощью силы.

Грэнвилл Уинтроп отхлебнул виски и поставил бокал на крышку стола из красного дерева, перед которым сидел в низком кресле.

— Следует ли мне напоминать вам о том, что вы поклялись никогда не выступать против членов общества?

На узком лице Чеймберса застыло выражение превосходства. Уж кто-кто, а он знает, что такое уважение к традиции. Чеймберс покачал головой и закашлялся глухим кашлем астматика.

— Нет, мне этого напоминать не надо.

Уинтроп обежал взглядом небольшую уютную гостиную Гарвардского клуба. В этом симпатичном местечке можно поговорить наедине, вдали от шума и суеты Уолл-стрит. Стены — темно-красные, со светлыми, напоминающими плесень вкраплениями. Повсюду развешаны эстампы со сценами охоты на лис: отличные изображения лошадей, всадников и гончих, преследующих жертву. В жизни лисой быть неприятно. Но если нет лис, то нет и лошадей с гончими, да и всадников тоже, — и нет охоты. А без охоты жизнь невыразимо скучна, подумал Уинтроп.

Он глубоко вздохнул. В комнате слегка пахло дымком — догорали дрова в камине. Оранжевые языки пламени лениво лизали почерневшую решетку. На улице было серо и холодно. Здесь тепло и уютно. Уинтроп вдруг вспомнил о бездомном, о которого он едва не споткнулся, направляясь в клуб с Парк-авеню по Сорок четвертой улице. Беднягу ждет холодная ночь. Впрочем, поднимая бокал, Уинтроп уже забыл об этом человеке.

— Резерфорд сказал, что мы и вас можем убрать, если не справитесь с тем, что вам поручено. — От Уинтропа не укрылось выражение превосходства на лице Чеймберса.

Чеймберс метнул на Уинтропа быстрый взгляд. Карие глазки его беспокойно забегали. Выражение превосходства исчезло.

— Да не беспокойтесь вы так, Девон, не до конца. — Уинтроп посмотрел на собеседника и поставил бокал на место.

Чеймберс с облегчением откинулся на спинку кресла. В какой-то момент ему показалось, что Уинтроп не шутит. Маленький и худой, как щепка, Чеймберс был трусоват. Все, что за ним стояло, — положение в корпорации. Кожа у него была бледная, почти без пятен, волосы, вернее, то, что от них осталось, черные, как смоль. Зачесанные на одну сторону, они резко контрастировали с белым, как мел, лбом.

Как мог такой человек, совершенно заурядный, возглавить правление у Дюпона? — бегло подумал Уинтроп. Впрочем, ответ известен. Чеймберс знает все и вся в химической промышленности. И еще — он политик. Что тоже понятно. В детстве этого заморыша пинали все, кому не лень, и ему приходилось усиленно работать мозгами.

— Хотелось бы, чтобы вы выказывали Биллу большее уважение, Девон, особенно в моем присутствии. Я чрезвычайно высоко ценю все, чего ему удалось добиться, и, между прочим, нахожу, что физическое устрашение играет немалую роль в жизни. Что же касается нашего общего проекта, то на его долю досталась едва ли не самая трудная часть. Не стоит забывать об этом.

Чеймберс, уловив в тоне собеседника металлические нотки, коротко кивнул. Он совершил крупную ошибку и больше ее не повторит, как бы ни презирал Резерфорда. Уинтропа лучше не раздражать.

Грэнвилл глухо заворчал. Пусть Чеймберс — большой человек в мире промышленности; зато он, Уинтроп, — большой человек в мире банковских инвестиций. А в его глазах инвестиции гораздо важнее любой отрасли промышленности, какие только существуют на земле.

— Извините, Грэнвилл, — прошептал Чеймберс.

Ну вот, бунт на корабле подавлен. Уинтроп допил свое виски. Чеймберс стар и слаб, его мощь в химической промышленности — дело прошлое, шесть лет назад он ушел в отставку по возрасту — шестьдесят пять исполнилось. И хотя Уинтроп надеялся, что ни годы, ни здоровье не помешают Чеймберсу сыграть свою роль в деле, с каждой новой встречей с ним вера в это угасала; впрочем, теперь уже поздно что-нибудь менять. Игра началась, и Чеймберс — ключевой игрок.

— Я еще немного посижу: лучше, чтобы не видели, как мы уходим вместе.

Поначалу Чеймберс не понял, в чем дело.

— Осторожнее, Девон, берегите зад, а то еще дверью прихлопнет.

Чеймберс мгновенно поднялся и молча вышел из комнаты, неслышно прикрыв за собой дверь.

* * *

В раздевалке Гарвардского клуба Грэнвилл улыбнулся пожилому гардеробщику, который помог ему надеть пальто из верблюжьей шерсти, и протянул ему двадцатку. Этот человек хотя бы пытается честно заработать себе на жизнь в отличие от того бездельника, который, возможно, все еще валяется на тротуаре Сорок четвертой. Застегивая пальто, Уинтроп повернулся и увидел прямо перед собой Фэлкона.

— Привет, Грэнвилл. — Голос Эндрю прозвучал совершенно равнодушно.

— А-а, мистер Фэлкон. — Уинтроп на мгновение прервал свое занятие, затем снова взялся за пуговицы, не отводя взгляда от молодого человека. «Интересно, что ему нужно», — подозрительно подумал он.

— Как там у вас в отделе слияний?

— Да все нормально, спасибо за внимание. — Уинтроп наконец справился с пуговицами.

В небольшой холл вдруг ворвался холодный воздух — в клуб вошли двое мужчин. Они, как здесь было принято, остановились поздороваться, но, почувствовав напряженность атмосферы, быстро прошли мимо и скрылись в просторной комнате, уставленной различными призами — кубками да чашами.

— Правда? А я неделю назад читал в «Уолл-стрит джорнал», что в этом году там образовался сорокапроцентный дефицит. — Фэлкон прикоснулся к затылку. Рана, на месте которой остался только покрывшийся волосами шрам, все еще давала о себе знать слабыми головными болями.

Уинтроп сдержанно улыбнулся.

— Не стоит верить всему, что пишут в прессе, мистер Фэлкон, вы ведь и сами это знаете. А теперь прошу извинить... — Уинтроп ступил на лесенку, ведущую к застекленной двери.

— Я могу завтра же положить на стол пять предложений.

Уинтроп остановился, повернул голову, посмотрел на Фэлкона, а затем медленно двинулся к нему и остановился, когда они оказались буквально лицом к лицу. Лишь несколько дюймов разделяли их.

— Так отчего бы вам не связаться с Мериллом Линчем?

Фэлкон и глазом не моргнул. Он ожидал чего-то в этом роде.

— Полагаю, из этого следует, что больше мы не увидимся?

Уинтроп пристально взглянул на Фэлкона, и губы его сложились в зловещую улыбку. Не говоря ни слова, он круто повернулся и вышел из клуба. Все идет по плану. Фэлкон явился с протянутой рукой. Что и требовалось доказать.

Глава 5

У старшего вице-президента банка кабинет мог бы быть и пошикарнее, — подумал Фэлкон. Места много, но обстановка старомодная, да и пыльно как-то. Нигде не видно экрана — его называют, по имени изобретателя, Блумбергом, — на котором мерцают последние сведения о биржевых торгах. Как же тогда этот малый держит руку на пульсе всего, что происходит в мире? Пока Южный Национальный не производил на Фэлкона должного впечатления, а ведь он уже заходит на четвертый круг всякого рода собеседований. Но из чего ему выбирать? Деньги вышли, даже от тех, которые так и не обнаружились в ходе процедуры банкротства, ничего не осталось.

Хозяин кабинета Глен Мэлли все никак не мог закончить телефонный разговор, и у Фэлкона было время рассмотреть его. Скорее всего, Мэлли приближался к пятидесяти, волосы у него совершенно поседели, а лишний вес он скрывал слишком свободно сидящим на нем костюмом. За обедом Мэлли обычно съедал изрядную порцию бифштекса с вареной картошкой в сметане, несколько кусков хлеба с плотным слоем масла, огромный кусок торта и выпивал два бокала мартини. Лицо у него было красное, и вовсе не потому, что он ирландец. Сколько должно пройти времени, прикидывал Фэлкон, пока этого человека не свалит обширный инфаркт.

Мэлли повесил трубку.

— Прошу прощения, Эндрю, я ждал этого звонка. Больше нас не побеспокоят, я велел секретарше ни с кем меня не соединять.

— Да ладно, Глен, не стоит извинений.

— Спасибо. — Мэлли улыбнулся. — Ну так что, есть у вас еще вопросы насчет Южного Национального? Скажем, как мы развиваемся? Или каковы перспективы? Что-нибудь в этом роде.

Годовой отчет Фэлкон прочитал не раз и не два. Южный Национальный, или ЮНА, как его называют на Уолл-стрит, — четвертый по величине коммерческий банк в США, с активами на сто семьдесят пять миллиардов долларов и почти пятнадцатью миллиардами капитала. Он возник в 1991 году в результате слияния двух крупнейших банков юго-востока страны — Первого из Атланты и Трастовой компании из Алабамы. Слившись, вновь образованная структура присоединила к себе Манхэттенский банк. До высших стандартов в банковском деле Манхэттенский недотягивал, но у него имелись славная штаб-квартира и юридический адрес в штате Нью-Йорк, что позволило Южному Национальному переместить свои служебные помещения в город Нью-Йорк. Здесь Фэлкон с Мэлли и встретились — на четырнадцатом этаже, в доме номер 350 на Парк-авеню.

— Да нет, Глен, — покачал головой Фэлкон, — больше вопросов у меня нет.

— Ну и хорошо, — кивнул хозяин кабинета.

— Забавно, — рассмеялся Фэлкон, — порой мне кажется, будто я весь круг прошел.

— О чем это вы? — Мэлли удивленно посмотрел на него.

— Когда Южный Национальный присоединял к себе Манхэттенский банк, представляли его «Уинтроп, Хокинс и К°».

— Правда? — заинтересовался Мэлли. — Расскажите подробнее, я тогда еще здесь не работал.

— Ну что вам сказать? Сделка была кровавая, шишки из Манхэттенского понимали, что вылетят со своих мест, если Южному Национальному удастся его проглотить. Они сражались, как гладиаторы, — по крайней мере до тех пор, пока «Уинтроп, Хокинс и К°» не вырвали чрезвычайно выгодные отступные для пяти высших руководителей банка. Полагаю, вам интересно будет узнать, что общая сумма выкупа составила тридцать миллионов, которые, естественно, пошли из карманов держателей акций. — Фэлкон поделился этой пикантной информацией, желая показать Мэлли, что в свое время был посвящен в святая святых финансового мира.

И цели своей Фэлкон достиг — его слова произвели впечатление на Мэлли. Во всяком случае, улыбаться он перестал.

— Цифру так и не огласили официально, — продолжал Эндрю. — Эти деньги растворились в ряде гонорарных выплат, причитавшихся нам — я имею в виду «Уинтроп, Хокинс и К°», — и нескольким адвокатским конторам. Выплаты должны были производиться на протяжении четырех лет. Но на самом деле и мы, и адвокатские конторы просто взяли деньги и распределили их между этими пятью парнями.

— Вы шутите, — недоверчиво проговорил Мэлли, — ведь это же...

— Нарушение закона? Да нет, пожалуй, нет. Нарушение этики — возможно. Но ничего незаконного в такой операции нет. Я сам изучал это дело с адвокатами. Следовало быть поаккуратнее с налогами, но вообще — все по закону. Или, точнее, на грани закона. Но в те времена такое было в порядке вещей. Главное — подойти к этой грани на максимально близкое расстояние. «Уинтроп, Хокинс и К°» запросили тогда свою стандартную цену за консультационные услуги — десять миллионов. И еще десять, если удастся сохранить независимость Манхэттенскому банку хотя бы на год после того, как Южный Национальный представит форму 13-Д. Понимаете, их люди могли существенно увеличить себе пенсии, если бы нам удалось растянуть процедуру на год. Помните, сколько всего времени, с начала и до конца, понадобилось Южному Национальному, чтобы присоединить к себе Манхэттенский банк?

Мэлли покачал головой.

— Пятьдесят три недели. «Уинтроп, Хокинс и К°» заработали лишние десять миллионов, а пятерка из Манхэттенского получила по пятьдесят тысяч ежегодной прибавки к пенсии на каждого.

Мэлли расхохотался:

— Стало быть, вы отвечали за эту сделку со стороны «Уинтропа»?

Фэлкон кивнул.

— Да, весело было тогда работать. Господи, как вспомнишь, какие аферы и комбинации тут и там затевались. Чуть ли не каждый день. Ни один номер «Уолл-стрит джорнал» не выходил без статьи о чем-нибудь в этом роде.

— Да, любопытные времена, хотя уже тогда, в 1991-м, волна слияний пошла на спад.

Мэлли задумчиво посмотрел на висевшую на дальней стене картину с изображением Нью-Йоркской бухты в колониальные времена.

— И все же, конец восьмидесятых — это нечто. Поразительные годы. Даже для коммерческих банков. — На лице Мэлли появилось мечтательное выражение, словно он вспомнил приятные минуты, проведенные в обществе ребенка. — Господи, сколько денег плавало в воздухе, когда совершались все эти сделки и разыгрывались все эти комбинации. А какие гонорары мы получали и сколько наваривали на процентах! О премиях уж не говорю. И куда все ушло?

— Видите ли, кое-кто слишком пожадничал. «Дрексель и Барнэм» выпали из тележки, и правительство тут же основательно взялось за дело. Разумеется, инвестиционные банки продолжали загребать огромные суммы, залатывая образовавшуюся дыру.

— Слушайте, Эндрю, как по-вашему, вернутся те времена? Я имею в виду объединения, кровавые захваты, сложные комбинации, бешеные деньги и так далее?

— Полагаю, потребуется смена администрации. Нынешний президент явно не намерен давать задний ход. Насколько мне известно, Федеральная резервная система может теперь основательно прижать любой банк, который попытается вложиться в какое-нибудь из таких дел. А Филипелли, глава ФРС, — малый крутой. Уолл-стрит он считает злом, пусть неизбежным. Он не позволит инвестиционным банкам использовать банки коммерческие, как в прежние времена, то есть набивать карманы наличными, подвергая риску национальную банковскую систему.

— Словом, с восторгом борьбы навсегда прощаемся?

— По крайней мере, надолго.

Мэлли сделал глоток кофе. Действие послеобеденной порции алкоголя начинало проходить, и он вернулся к предмету встречи.

— Слушайте, Эндрю, я буду откровенен. Меня беспокоит то, что, если вы все же примете наше предложение, работа вас не слишком заинтересует. В сравнении с «Уинтроп» это совсем другое дело, нет того задора. Коммерческий банк — предприятие чаще всего довольно скучное. Да, конечно, мы тоже думаем об инвестиционных проектах, акциях, ценных бумагах, консультационных услугах и прочем, но пройдут годы, прежде чем удастся заняться чем-нибудь серьезным. Как вы знаете, ключи от этих ворот у фирм вроде вашей прежней и чужаков они на свой участок просто так не допустят. — Мэлли пристально, словно пробуя его на зуб, посмотрел на Фэлкона. — Честно говоря, мне кажется, что к нам вы идете от безысходности. После банкротства этой вашей компьютерной компании вам нужны деньги, и вы готовы принять любое предложение. Но едва представится возможность вернуться в инвестиционный банк, вы тут же ею воспользуетесь. Не обижайтесь, ради Бога, но, если бы это зависело от меня, я скорее всего не предложил бы вам этой работы. Но от меня это не зависит.

Фэлкон умолчал о том, что обежал уже почти все инвестиционные банки на Уолл-стрит — даже самые незначительные — и везде получил отказ. Поначалу все приходили в восторг от перспективы заполучить такую звезду. Но затем, после третьего или четвертого круга собеседований, когда пора было обсуждать условия работы, лица вытягивались и в конце концов Эндрю получал из отдела кадров письмецо, в котором банк выражал сожаление: его кандидатура не подходит, это не совсем то, что им нужно. Понять все это было трудно. Казалось, кто-то преследует его, снабжая банки сведениями, заставляющими их отказываться от его услуг. Впрочем, смешно. Просто у него из-за безденежья паранойя развилась.

Фэлкон взглянул на Мэлли:

— Что значит — не от вас зависит? Вы — старший вице-президент, отвечающий за всю систему кредитования к востоку от Миссисипи. Решения принимаете вы.

— Но не в вашем случае, Эндрю. Похоже, вы произвели неизгладимое впечатление на начальство. Я почти почувствовал, что, если не возьму вас, меня попросту уволят. С кем, хотелось бы, черт побери, знать, вы беседовали там, наверху?

— Ни с кем. — Фэлкон покачал головой.

— И что, ни с Борманом, ни с Барксдейлом вы еще не встречались?

— А кто они, председатель совета директоров и его заместитель?

Мэлли кивнул.

— Нет. Я виделся только со старшим вице-президентом по кадрам.

— Когда, говорите, произошло это слияние, пять лет назад? Бормана тогда еще в Южном Национальном не было. Но Барксдейл был. Может, он с тех пор вас запомнил?

— Не исключено.

— А откуда вам стало известно об этой вакансии, Фэлкон?

Ну вот, впервые Мэлли назвал его не Эндрю, а Фэлконом. Классическая эволюция всех коллег по бизнесу, и хоть сколько лет уж прошло, как он в деле, а такой переход все еще задевает его. Какое-то время, недолгое, впрочем, его из вежливости называют по имени, а потом механически переходят на «Фэлкона». Друзья обращаются к нему — Эндрю. Коллеги — Фэлкон. Но разве он сам не хотел именно этого? Запоминающейся фамилии. Разве не поэтому по окончании школы и придумал ее для себя, отказавшись от полученной при рождении?

— Вдруг позвонил агент по найму, — объяснил Фэлкон. — Какой-то совершенно незнакомый малый. Откуда ему стало известно мое имя, он не сказал, впрочем, сейчас так чаще всего и случается.

— Удивительно, как быстро этот ваш агент узнал о вакансии. И двух недель не прошло, как мы уволили даму, на чье место хотим взять вас, — она возглавляла один из отделов. — Мэлли бросил взгляд на лежащий перед ним календарь. — Это было в среду, на неделе, начинавшейся двадцать первым.

— Правда? Действительно, живчик. — Но это и впрямь странно, подумал Фэлкон. Агент позвонил ему как раз в понедельник двадцать первого, то есть за два дня до того, как эту женщину уволили из Южного Национального. И точно сказал, с какой именно должности она уходит, хотя имени, конечно, не назвал.

— Когда, говорите, этот малый позвонил вам?

— В пятницу. Двадцать пятого вроде. — Фэлкон почему-то решил не называть верных дат.

— Ясно. — Мэлли не сводил с него глаз. — Ну да ладно, все это, в конце концов, не имеет значения. Главное — мы вас берем. Платить будем сто двадцать тысяч в год плюс пятьдесят процентов премиальных.

Сто восемьдесят тысяч долларов. Вот, стало быть, тот максимум, на который он может рассчитывать. Это, конечно, не талоны на питание, но с тем миллионом ста тысячами, что он зарабатывал у Уинтропа, никакого сравнения нет. И уж тем более эта цифра бледнеет, когда вспомнишь о том, сколько приносила бы сейчас компьютерная компания.

— Мы попросили бы вас возглавить группу 2, занимающуюся кредитными и некредитными поставками в Мэриленде, Делавере, Пенсильвании и Огайо. Вы будете называться вице-президентом и иметь в подчинении пять финансистов, четырех администраторов и трех секретарей, включая личного.

Всего лишь вице-президент! А в Южном Национальном, вероятно, не меньше двух тысяч высокопоставленных сотрудников.

— Кто мой шеф, вы?

— Да.

Что ж, тут открываются кое-какие возможности. Не хотелось бы каркать, но этот малый может сыграть в ящик от инфаркта еще до конца года, и не исключено, что банк решит поставить его, Фэлкона, на место Мэлли.

— Мне хотелось бы самому найти себе секретаршу. — Фэлкон подумал о Дженни. Она тоже еще не подыскала себе работу.

— Полагаю, тут проблем не возникнет. Следует ли из этого, что вы принимаете наше предложение?

— Мне нужна пара дней, чтобы все обдумать.

Мэлли недовольно кивнул.

* * *

Женщина легко скользила по полу, подчиняясь рокочущим звукам музыки. Они доносились из огромных усилителей, расположенных повсюду в модном ночном клубе в верхней части Ист-Сайда. Несколько мужчин незваными партнерами кружили вокруг нее, всячески пытаясь привлечь внимание девушки, но она, погруженная в музыку, не обращала на их поползновения ни малейшего внимания.

Фэлкон наблюдал за тем, как она извивается в сплетении рук и ног своих докучливых спутников. Девушка великолепна, действительно великолепна, это следовало признать. Ростом танцовщица не обижена, наверное, пять футов восемь дюймов, с пучком длинных шелковистых черных, как смоль, волос, она казалась еще выше. На красивом лице выделялись темные глаза, высокие скулы и полные алые губы. Небольшую, но хорошо развитую грудь подчеркивал низкий вырез черного платья. Кожа у нее была смуглая, но очень ли смуглая, сказать трудно, поскольку в клубе темновато. Гречанка? Скорее испанка. А впрочем, какое это имеет значение?

Из всех красивых женщин, собравшихся в клубе, эта более других привлекала к себе внимание мужчин. Они ловили каждое ее движение, переглядываясь, подталкивая друг друга, давали волю воображению, хотя знали, что никому из них ничего не светит. Мужчины похитрее держались на расстоянии, что-то прикидывая в уме. Глупцы же пытались присоединиться к ней в танце.

Фэлкона, да и других, влекла к девушке не только красота, но и манера держаться. Танцевала она безупречно, не слишком быстро и не слишком медленно, точно следуя ритму музыки и отдаваясь ей. Она игнорировала толкущихся вокруг мужчин, число которых все возрастало, и, в конце концов, неудачники растворялись в толпе, направляясь на поиски более легкой добычи. Голова и руки девушки ритмично покачивались. Фэлкон, словно завороженный, не сводил с нее глаз.

Он стоял, прислонившись к колонне, невдалеке от нее и тщетно пытался отвести взгляд. Будто пораженный молнией, потрясенный до глубины души, Фэлкон забыл о гордости и самолюбии. Временами он мог бы поклясться, что девушка поглядывает на него сквозь ресницы, но потом признавался, что все это лишь плод воображения и действие винных паров.

Внезапно среди поклонников появился человек более решительный, чем другие. Этот крупный темноволосый мужчина в отличие от прочих не пытался приблизиться к ней кругами; энергично действуя локтями, он решительно ввинтился в покачивающуюся толпу мужчин. Поначалу все выказали недовольство этим вторжением, но затем, оценив габариты незнакомца, легко пропустили его.

При виде того, как мужчина взял девушку за руку и увлек ее к двери, у Фэлкона заколотилось сердце. Он выпрямился и посмотрел им вслед. Девушка не сопротивлялась, но и не следовала за похитителем охотно, пожалуй, слегка упиралась. Уже у двери она обернулась, бросила последний взгляд на танцевальную площадку и тут же исчезла. Темноволосый мужчина увел ее в сторону туалетов. Фэлкон не сводил взгляда с закрывшейся двери.

Так он простоял несколько минут и, лишь поняв, что возвращения девушки ждать не приходится, вновь повернулся к танцевальной площадке. С исчезнувшей темноволосой красавицей сравнить было некого. Но неужели она призрак?

Фэлкона пригласила потанцевать пышногрудая блондинка, но он вежливо отказался. Дамочка ничего себе, однако же перед его глазами по-прежнему стояла темноглазая фея. Проследив взглядом за направляющейся на танцевальную площадку блондинкой, он поднес к губам бокал с виски. Шестой за последние три часа.

Сто двадцать тысяч долларов зарплаты. Шестьдесят премиальных. Итого сто восемьдесят годовых. Большинство пришло бы в восторг. Большинство, но не Фэлкон. Напрасно он ушел из инвестиционного банка. Теперь это стало предельно ясно. После случайной встречи с Грэнвиллом в Гарвардском клубе Фэлкон дважды пытался связаться с ним, надеясь, что тот сменит гнев на милость и возьмет его обратно. Но старик не отвечал на звонки. Нынче днем, после свидания с Мэлли, Фэлкон предпринял еще одну попытку. С тем же успехом. На сегодняшний день он получал бы миллионы в год, а не те жалкие крохи, что предлагает ему Южный Национальный. Некогда он натянул нос Грэнвиллу, и вот теперь Грэнвилл натягивает нос ему, Фэлкону.

Музыка звучала с новой силой. Фэлкон взглянул на часы. Без четверти три утра. Когда бы он ни проснулся сегодня в своей однокомнатной лачуге, которую снял в Куинсе, откуда было удобнее заниматься поисками места, он сразу же позвонит Мэлли и скажет, что выходит на работу. А что ему остается? На завтрак, обед и ужин он ест хот-доги. Через месяц нечем будет платить за жилье. Послезавтра, когда пройдет чудовищное похмелье, он получит положенные при подписании контракта десять тысяч и снимет себе приличную квартиру на Манхэттене.

Фэлкон вышел на улицу и огляделся в поисках такси, которое отвезет его в Куинс. И тут перед ним появилась она. Он всматривался в те самые темные глаза, что так очаровали его там, в клубе. И обладательница их казалась ему еще прекраснее.

Фэлкон смутно вспомнил ее поклонников, постоянно сопровождающих девушку, но сейчас это не имело значения. Черноволосого поблизости он не заметил. Слегка улыбаясь, откинув голову немного назад и вбок, девушка неотрывно смотрела на Фэлкона. Затем взяла его за руку, и в этот миг «Уинтроп, Хокинс и К°», Южный Национальный, лопнувшая компьютерная компания — все это вместе со всеми финансовыми проблемами куда-то исчезло.

Прислонившись к стене в затемненном углу клуба, Феникс Грей сделал глоток минеральной воды. Он неотступно следовал за Фэлконом вот уже две недели и чувствовал, что знает этого человека, как самого себя. Внезапно поведение Фэлкона изменилось. Один взгляд этой девицы вывел его из подавленного состояния. Это чревато трудностями. Надо доложить Резерфорду.

Глава 6

Директор Федеральной резервной системы Соединенных Штатов Америки. Власть его безгранична и неоспорима. Стоит президенту назначить его, а сенату это назначение утвердить, как он становится совершенно независим, точно так же, как члены Верховного суда, утвержденные в должности, выходят из-под контроля электората. Правда, директора назначают лишь на четыре года, и в конце этого срока президент может заменить его, но случается такое не часто. Если президент отважится заменить действующего директора против его воли, он рискует навлечь на себя гнев ведущих банкиров, всегда имеющих возможность вызвать панику на рынке ценных бумаг. Уолл-стрит чрезвычайно высоко ценит независимость директора, и президент волей-неволей вынужден с этим считаться.

Картер Филипелли сидел один во главе огромного стола из красного дерева, стоящего посреди официального зала заседаний Федеральной резервной системы. Он ожидал появления остальных девятнадцати участников заседания Комитета по открытому рынку, или, как попросту называют его на Уолл-стрит, КОР. По идее, орган это влиятельный, но Филипелли следил за тем, чтобы члены его не слишком задирали нос.

Обстановка холодного и внушительного зала заседаний мало способствовала непринужденному обмену мнений, и Филипелли использовал стерильную чистоту помещения в своих целях. Нахохлившиеся на люстре мрачные медные орлы, начищенные так, что даже при тусклом освещении большого зала был виден их блеск, нависали над длинным столом. На стенах висели карты двенадцати округов ФРС, границы которых рассекали страну на какие-то странные, ломаной формы, участки. Позади Филипелли располагался огромный камин; в нем по меньшей мере лет десять лежало несколько здоровенных поленьев. На камине устроился еще один медный орел, превышающий размерами своих собратьев на люстре. Одним когтем он стискивал стрелы, другим — оливковую ветвь. Пахло здесь, как в старинной библиотеке: книгами и плесенью.

Филипелли громко рассмеялся, и смех его эхом разнесся по огромному залу. Он и был директором ФРС, то есть одним из самых могущественных людей в мире. Встречая время от времени вялое сопротивление одного-другого члена КОР, Филипелли определял монетарную политику Соединенных Штатов, контролируя процентные ставки и гигантские валютные запасы страны. Он мог поднять ставки, чтобы замедлить инфляцию и, вызвав таким образом спад производства, породить опасения и даже панику; точно так же он мог и понизить ставки, способствуя экономическому росту и увеличению содержимого коллективного кармана страны на миллиарды долларов.

Большинство американцев не осознают, какой властью наделен директор ФРС, не подозревают о том, что он наделен властью совершенно самостоятельно принимать решения, не имея никаких ограничений, то есть своими руками делать людей богатыми или бедными. Конечно, это подрывает самые основы демократии, и, естественно, столь откровенное пренебрежение американской системой правления не рекламируется ни крупнейшими политическими партиями, ни Уолл-стрит. Быть может, это единственная вещь на свете, где эти три составляющие действуют в полном согласии друг с другом. И это понятно. Если бы люди докопались до структурной сути Системы и ее бесконтрольной деятельности, они потребовали бы перемен, а это означало бы национальную катастрофу. Директора ФРС, как бы его ни звали, не могут сковывать демократические процедуры: не следует ожидать от него и реакции на мгновенные колебания современных финансовых рынков.

Именно эта гигантская мощь побуждает финансовых аналитиков и инвесторов всего мира пристально следить за каждым движением Филипелли. Любая реплика, невинное замечание, всякий чих может вызвать на рынках планеты бум или панику. Он снова рассмеялся. Удивительная все же страна Америка: здесь из бедной итальянской семьи, которая лишь два поколения назад выбралась из самого сердца Бруклина и теперь живет где-то в глуши, в одном из городишек Алабамы, выходит человек, поднимающийся до таких головокружительных высот, причем совершенно ненасильственным путем. Быть может, на самом деле важно, с кем он ходил в один детский сад.

Обычно директор Федеральной резервной системы и президент страны работают каждый сам по себе. Но президент Буфорд Дж. Уоррен, некогда сенатор-демократ от Алабамы и чужак в Вашингтоне, по его собственным словам, оказался нетипичным для своей должности. Он не собирался следовать традициям только потому, что это традиции. Заняв место в Овальном кабинете, президент решил, что, поскольку страна переживает тяжелые экономические невзгоды, вызванные огромным дефицитом федерального бюджета, необходимо принять соответствующие меры.

Через три месяца после избрания Уоррена, когда истек срок полномочий действующего директора, президент пренебрег традицией и уволил этого малого, призвав на его место своего старого дружка Картера Филипелли, в ту пору главного управляющего крупнейшим в Алабаме сберегательным и ссудным банком. Филипелли понадобился президенту для того, чтобы он взял под строгий контроль центральный банк страны и помог реализовать внутреннюю и внешнюю экономическую политику. И вот теперь, проведя у руля три года, презрев первоначальные прогнозы финансовых умов, которые в один голос твердили, что президентское назначение на такой пост исключительной важности столь неопытного человека обрекает страну на неизбежный крах, пережив потрясения на Нью-Йоркской фондовой бирже и падение государственных ценных бумаг на рынках — ответ Уолл-стрит на объявление о назначении Филипелли директором, — он стал одним из наиболее уважаемых людей в Вашингтоне. Не любимых, но именно уважаемых. Благодарить за это следовало президента, и Филипелли останется ему верен до конца дней своих.

По двое, по трое в зал заходили члены КОР. Едва переступив порог тяжелой двери из мореного дуба, они обрывали все разговоры и медленно направлялись на предназначенные им места. Зал производил устрашающее впечатление даже на этих влиятельных людей, потому и замолкали они, оказавшись здесь. Наконец все, кроме одного, уселись на стулья с жесткой прямой спинкой.

По регламенту КОР собирался на заседания восемь раз в год, но, если того требовали обстоятельства рынка, назначались и внеочередные встречи. Главная задача Комитета заключалась в определении необходимых мер (если такая необходимость возникала вообще) по ускорению либо замедлению роста американской экономики. В зону его ответственности входило и поддержание здорового состояния банков — участников Системы, а также терапия финансовых рынков в моменты сбоя. В Комитет входили сам Филипелли, шесть губернаторов ФРС, двенадцать президентов банков и секретарь. Правом решающего голоса обладали лишь восемь членов — Филипелли, шесть губернаторов и президент Нью-Йоркского федерального банка Уэнделл Смит. На постоянной основе в голосовании участвовали двенадцать членов Комитета — остальные восемь голосов формировались в порядке ротации из числа одиннадцати президентов банков, расположенных за пределами Нью-Йорка.

Филипелли оглядел зал, задержавшись взглядом на каждом из участников встречи персонально, и каждый, не дожидаясь, когда этот пронзительный взгляд скользнет дальше, сдержанно кивнул в ответ. В принципе голоса членов Комитета обладали одинаковым весом, но Филипелли поставил себя так, что само голосование превращалось фактически в пустую формальность. Он правил работой Комитета железной рукой, не оставляя места для споров и возражений. Изысканностью манер Филипелли не отличался и всегда был готов пощипать перышки у своих коллег. Он заручился негласным (впрочем, не являвшимся секретом) обещанием президента приструнить любого члена КОР, если тот пойдет против директора.

Стоило кому-нибудь высказаться неподобающим, с его точки зрения, образом, как следовал твердый и незамедлительный ответ. Филипелли прерывал оппонента либо мощным ударом большого черного молотка, либо презрительным фырканьем, либо заявлял о том, будто время оратора истекло. Пусть его считают деревенщиной и невежей — наплевать. Он приехал в Вашингтон дело делать, и пока у него это отлично получается.

Большие старинные часы у двери пробили девять раз. Дождавшись, пока стихнет звук последнего удара, Филипелли живо поднялся с места, снял свой простой пиджак, повесил на спинку стула и, усаживаясь, закатал рукава голубой рубахи. Собравшиеся смотрели на него; никому бы и в голову не пришло избавиться от пиджака, не говоря уж о том, чтобы закатать рукава рубахи.

Только резко очерченные и жесткие черты лица придавали Филипелли внушительный вид. Сложения он был среднего, да и роста тоже — пять футов девять дюймов. Однако именно черты его лица производили на людей впечатление устрашающее. Черные, как вороново крыло, волосы, гладко зачесанные назад с помощью геля, оставляли открытым широкий, несколько скошенный лоб. Но на затылке они топорщились, как иглы у дикобраза. Под тонкой, словно лезвие бритвы, линией бровей глубоко сидели живые карие глаза. Нос у Филипелли был длинный и заостренный, губы грозно сжаты, и вообще всем видом своим он напоминал огромного орла на камине, нахохлившегося у него за спиной.

Черный молоток с позолотой с грохотом опустился на стол.

— Заседание объявляется открытым. — Хоть и родился Филипелли на Юге и прожил там всю жизнь, говорил он в нос, что выдавало бруклинские корни.

Восемнадцать членов Комитета, все как один, выпрямились на стульях, пытаясь придать своим лицам мрачное, как у Филипелли, выражение. Никто не преуспел в этом.

— Девять часов, начинаем по расписанию, — с нажимом заговорил Филипелли. — Президент Нью-Йоркского округа Федеральной резервной системы Смит лишил нас удовольствия видеть его сегодня. — Филипелли указал на свободный стул. — О причинах своего отсутствия он не удосужился уведомить меня. Тем не менее, приступаем к рассмотрению повестки дня. Благодарю всех за пунктуальность. Президент округа Миннеаполис, Обрехт. Сегодня вы будете голосовать вместо Сми...

— Я здесь, директор Филипелли. — Слово «директор» Уэнделл Смит иронически выделил. Он непринужденно вошел в зал, приветливо улыбнулся присутствующим, а Обрехту, явно обрадованному его появлением, пожал руку и, понизив голос, извинился. После чего неторопливо проследовал на свое место.

Члены Комитета переглянулись и дружно откинулись на спинки стульев. Облегчение испытал не только Обрехт. Смит был вторым по влиятельности членом КОР, и, если бы не его появление, Филипелли асфальтовым катком прошелся бы по сегодняшнему заседанию.

Филипелли наблюдал, как Смит открывает свой кожаный портфель и раскладывает перед собой какие-то бумаги. Он ненавидел и презирал этого человека. Смит принадлежал к истеблишменту северо-востока и всячески подчеркивал это. Отдаленный родич Джона Д. Рокфеллера, Смит построил себе особняк в Дарьене, этом городке богачей в штате Коннектикут, где и жил со своей женой Трейси. Он имел состояние как минимум сорок миллионов долларов — больше, чем все остальные члены Комитета, вместе взятые, — и богатства своего отнюдь не стеснялся. Не раз и не два Филипелли слышал, как на официальных мероприятиях ФРС Смит рассказывает о своем замке в Швейцарии, яхте в Палм-Бич, целом гараже «роллс-ройсов» и прочем. Этот светловолосый, голубоглазый, высокий — шесть футов два дюйма, — всегда загорелый, но без особо выразительных черт мужчина одевался дорого, но не вызывающе. Исключение составляли галстуки и подтяжки, которые действительно бросались в глаза. Костюмы Смит носил однобортные, с манжетами. Из дорогих вещей — только часы и массивное золотое обручальное кольцо. Уэнделл Смит представлял собой типичного янки с хорошим происхождением.

Искоса посмотрев на Смита, непринужденно усаживающегося на свое место рядом с председательским, Филипелли постучал по отполированной крышке стола.

— Можно начинать? — иронически осведомился он.

Смит вежливо кивнул, не выказав никаких чувств. А чувства эти ничем не отличались от тех, которые Филипелли испытывал по отношению к нему. Только Смит никогда не демонстрировал их, считая это недостойным джентльмена.

При взгляде на коротышку-итальянца губы у Смита слегка искривились. Он считал Филипелли обыкновенным выскочкой. Филипелли носит дешевые костюмы, напомаживает волосы гелем, пользуется одеколоном, на запястье у него браслет, и даже каким-то жалким розоватым кольцом не гнушается. Смит поморщился. И этот человек — директор Федеральной резервной системы. Далеко же ушла Америка. Слишком далеко.

— Чрезвычайно признателен вам, президент Смит. — Филипелли закатил глаза. — Первым пунктом у нас сегодня идет бостонский сберегательный банк «Транстар». Как вы знаете, этот банк погорел на недвижимости в Новой Англии и, несмотря на все усилия, сейчас неплатежеспособен. Дабы предотвратить худшее, нам надо взять дело в свои руки. Президент Флинн, вы согласны? — Филипелли посмотрел на Мэри Флинн из Бостонского округа ФРС. Ему явно не хотелось задерживаться на этом вопросе.

Мэри Флинн откашлялась.

— Можно сказать и так. Хотя ничего катастрофического нет, нужен лишь небольшой залог, триста, максимум четыреста миллионов.

— А стоит ли так спешить? — вмешался Смит, не склонный соглашаться слишком быстро. — Источники сообщают мне, что «Транстар» располагает возможностями привлечь заемный капитал. Почему бы, повременив пару недель, нам не сберечь налогоплательщикам триста-четыреста миллионов? — говорил Смит в аристократической манере, скупо отмеряя слова.

Члены Комитета повернулись к нему. Как президент Нью-Йоркского округа, он стоял ближе к инвестиционным банкам и финансовым рынкам, чем кто-либо из них, включая Филипелли. А как человек богатый, полагали члены Комитета, Смит разбирался в инвестициях.

Филипелли побарабанил пальцами по столу. Он не желал вступать в дискуссию по этому поводу.

— Надо полагать, этот самый заемный капитал как раз у вас и найдется?

Харолд Батлер, президент округа Атланта, ухмыльнулся. Только он из всех членов КОР поддерживал Филипелли открыто и безоговорочно, за что и заслужил прозвище Лепорелло. Филипелли и Батлер были давними друзьями.

Смит поджал губы. Это обычная тактика Филипелли, один из его приемов. Членам Комитета запрещается заниматься подобного рода банковскими операциями, чтобы избежать конфликта интересов, и директору это отлично известно. Он просто пытается вывести Смита из равновесия. На каждом заседании происходит подобное.

— Я отвергаю эти инсинуации, директор Филипелли.

— Ничего удивительного, — засмеялся Филипелли, — вы вообще все во мне отвергаете.

— Тут вы правы, так оно и есть, — ответил Смит. Он охотно поиграл бы с этим деревенщиной-недомерком, с удовольствием лишний раз сказал бы ему правду в лицо.

Члены Комитета опустили головы. Никогда еще собрание не принимало личного оттенка столь стремительно. Разумеется, все знали, что Филипелли и Смит не переваривают друг друга, но обычно им удавалось сдерживать эмоции.

— Ну так что, есть необходимость в дальнейшем обсуждении этого вопроса? — Филипелли пристукнул кулаком по столу. Ему хотелось побыстрее двигаться дальше.

— Не думаю, — откликнулся Батлер. — Для меня все ясно.

— Снимаю свое возражение, — сказал Смит. Нет смысла, решил он, ломать копья по этому поводу. Он посмотрел на улыбающегося Батлера. Ну и осел.

— Отлично. Кто за то, чтобы выдать «Транстар» кредит? Против? — Филипелли даже не потрудился оторваться от блокнота и посмотреть, как голосуют. — Господин секретарь, прошу занести в протокол: принято одиннадцатью голосами против одного. Следующий пункт повестки дня. — Филипелли поднял голову. — Процентные ставки. Давайте поговорим на эту тему.

Сразу не откликнулся никто. Смит обежал глазами присутствующих, надеясь, что ему не придется быть первым. Сегодня лучше играть в защите, чем в нападении. Так, может, и голосов побольше собрать удастся.

В конце концов слово взяла Мэри Флинн. Она сегодня уже участвовала в драчке, и ей было немного легче, чем другим, снова лезть в пекло.

— Господин директор, — начала она, — следуя вашим четким указаниям, мы в течение последних трех лет проводили жесткую политику сдерживания высоких темпов инфляции, мешающей развитию наших рынков в то время, когда вы были назначены на свой пост. Но, имея в виду инфляционные показатели последних шести месяцев — а они практически нулевые, — может, нам стоит задействовать некоторые резервы и таким образом обеспечить рост экономики? Насчет моего округа у меня в этом смысле нет ни малейших сомнений. — Мэри огляделась, ища поддержки коллег.

Скрывая улыбку, Смит прикрыл рот ладонью. Слова Мэри Флинн музыкой прозвучали бы в ушах Грэнвилла. Стоит ФРС хотя бы приоткрыть шлюзы, как инвестиционные банки оживут и снова начнут зарабатывать серьезные деньги. Смит прикусил губу. Конечно, даже если удастся переиграть Филипелли на процентных ставках, остается открытым вопрос выкупов и укрупнений. Тут директор будет стоять до конца, не позволит снова играть в эти маленькие игры. На этот счет и он, и президент страны ясно высказали свою позицию.

Филипелли покосился на Смита, затем вновь перевел взгляд на Мэри Флинн. У него появилось точно такое же ощущение, что и у Смита, а именно, что члены Комитета вот-вот размякнут и проголосуют за более быстрые темпы роста.

— Следует ли понимать вас так, президент Флинн, что вы намерены выйти из состава Федеральной системы и записаться на курсы повышения квалификации по банковскому инвестированию? — осведомился он.

— Это несправедливо, директор, — вмешался Смит, не дав ответить Флинн. Долее сдерживать себя он не мог. — Едва мы здесь собираемся, как вы начинаете втаптывать в грязь инвестиционные банки. Между тем они играют весьма важную роль в нашей экономике.

— Деньги им нужны, вот и все, — огрызнулся Филипелли. — Наплевать им на экономику, лишь бы карманы набить наличными.

Смит предпочел пропустить этот выпад мимо ушей.

— Слушайте, Картер, давайте все же откроем шлюзы и снова дадим стране возможность жить лучше.

Все посмотрели на Смита. В этом зале редко обращались друг к другу по имени. Странно, но в привычку вошли официальные обращения, что, по-видимому, должно было свидетельствовать о серьезности происходящего.

Филипелли склонился над столом и прицелился пальцем в Смита.

— Состоянием, в котором пребывает ныне экономика, а это есть состояние силы и стабильности, наша страна обязана мне. Быть может, темпы роста ВВП и не назовешь космическими, но с тех пор, как в Овальном кабинете Белого дома находится президент Уоррен, инфляция упала с восьми процентов до двух. И знаете почему? Потому что я не побоялся выпустить пар из котла, поднимая процентные ставки и борясь с инфляцией. А вы все прятались у меня за спиной. — Филипелли с силой ткнул себя пальцем в грудь. — Теперь экономика стабилизировалась, инфляция практически сошла на нет, и я не дам ей возродиться! Я положил слишком много сил, чтобы избавиться от нее! — Филипелли выпрямился. Он чувствовал, что вот-вот взорвется, а это поставит в неловкое положение президента Уоррена. — Я не позволю вам превратить нашу экономику, работающую на простых людей, в инструмент удовлетворения интересов ваших приятелей с Уолл-стрит. — Филипелли произнес эти слова почти бесстрастно и положил ладони на стол.

Смит ненавидел Филипелли всеми фибрами души, но он не позволит этому типу спровоцировать себя. По крайней мере, здесь, в этом зале.

— Господин директор, — заговорил он все так же сдержанно, — давайте пренебрежем личными разногласиями и подумаем о стране. Давайте попытаемся поработать на благо...

— Не кормите меня этим калом! — оборвал его Филипелли. Войну нервов выиграл Смит. — Вас интересует одно, Уэнделл. Только одно. И это одно имеет имя. Уэнделл Смит. Меня тошнит от тебя, сукин сын ты эдакий! — Последние слова эхом разнеслись по большому залу, и Филипелли тут же пожалел, что они вырвались у него. Это была ошибка. Не следовало говорить такого.

Уэнделл Смит поднялся, вежливо раскланялся со всеми, кроме Филипелли, и молча направился к двери. Казалось, что с каждым его шагом оскорбительная выходка Филипелли раздвигала стены этого помещения. Еще немного, и она вырвется наружу, став достоянием гласности.

Директор проводил Смита взглядом, затем повернулся к оставшимися. По их лицам было видно, что они потрясены. А через несколько минут мониторы компьютеров растиражируют этот эпизод, и вот тогда-то наступит час расплаты. На сей раз он зашел слишком далеко.

Глава 7

Увидев Дженни, приближающуюся к нему в сопровождении владельца недавно открывшегося на Манхэттене модного французского ресторана «Ше Мартен», Фэлкон поднялся и пристально посмотрел на девушку. Платье на бретельках, едва прикрывающее колени, подчеркивало изящество фигуры и лишь слегка намекало на то, что находится под ним. Выглядела Дженни, как всегда, свежо и привлекательно. Фэлкон глубоко вздохнул. Надо держать себя в руках. Он не в любовницы ее берет, а в секретарши.

— Привет! — Подойдя к столу, она слегка чмокнула его в щеку.

— Привет! — Фэлкон вернул ей поцелуй, ощутив легкий запах приятных духов. — Выглядишь сногсшибательно. Новое платье? — Он повел Дженни в отдельную кабинку. Похоже, она немного нервничала, оказавшись в столь непривычной для себя обстановке.

— Что-что? — Дженни быстро огляделась, оценивая вид и звуки ресторана.

— Платье, спрашиваю, новое? — рассмеялся Фэлкон.

— Эта тряпка? — Дженни притронулась к ткани и посмотрела ему в глаза. — Ну, разумеется, новое, а вы как думали? Я все свои сбережения потратила на этот вечер. Каждый день меня, что ли, приглашают в шикарные рестораны красивые молодые банкиры? — Дженни помолчала и улыбнулась. — Шучу. Сбережения на месте. — Она слегка коснулась его руки. — Не будьте таким серьезным.

— С чего это ты взяла? — Фэлкон поймал себя на том, что не может оторвать от нее глаз. Нынче вечером Дженни выглядела еще красивее, чем запомнилась ему, — пока мэтр провожал их в кабинку, многие, глядя на нее, оборачивались. И он был доволен, что ресторан произвел на Дженни должное впечатление. Фэлкон отхлебнул виски. Не стоит сегодня пить слишком много. Иначе все только осложнится.

— Так вам нравится мое платье?

Фэлкон повернулся к ней, но, поглощенный своими мыслями, ответил не сразу.

— Эндрю! — Дженни снова прикоснулась к его руке.

— Да. Да, конечно, нравится.

— Ну и славно. А то ведь я заметила, что вообще-то мой гардероб вам не по душе. Это платье я купила, думая о вас.

— Что-нибудь выпьете, мадам? — перебил ее хозяин, явно торопясь вернуться в зал.

— Что я хочу выпить? — Дженни посмотрела на Фэлкона.

Она хочет, чтобы он сам выбрал ей аперитив. Странно, но ему это понравилось.

— Что выпить? Рене, пусть нам принесут бутылку бордо, того самого, что вы мне раньше рекомендовали.

Хозяин кивнул и быстро отошел.

Фэлкон сделал большой глоток воды.

— Спасибо, что прислали за мной машину в Нью-Брунсвик. — Дженни склонилась к нему. — На отца это произвело сильное впечатление, да и на соседей тоже.

— Что за ерунда, говорить не о чем. Просто решил, что тебе это понравится. У самого заехать времени не было, замотался с новой работой, а тащиться на поезде из Нью-Джерси — это ведь никуда не годится, верно?

— Я бы в любом случае приехала.

— Да, кстати, а водитель передал шампанское, которое я послал с ним?

Дженни кивнула.

— Только не спрашивайте, сколько я выпила, а то мне неловко будет.

Фэлкон ухмыльнулся. Так, стало быть, она уже приняла. То-то, когда она вошла в ресторан, ему показалось, что у нее не совсем твердая походка.

— Не надо так улыбаться. — Дженни подалась поближе к нему. — Вы сейчас похожи на кота, полакомившегося канарейкой. От такой улыбки не по себе становится.

Он перевел взгляд на ее безупречно накрашенные ногти. Дженни не похожа на других женщин. Она замечает только его одного, не смотрит, кто еще обращает на нее внимание. Дженни пришла сюда только ради него. И она кажется такой доступной, но это, как ни странно, делает ее еще более желанной.

— Не надо нервничать. — Эндрю снова вдохнул исходящий от нее аромат духов. На сей раз он был куда острее. Надо соблюдать осторожность. Он видит в ней друга, ничего, кроме друга. Любовная связь заведет его туда, куда бы ему не хотелось.

— Ваше вино, сэр.

Фэлкон обернулся.

— Да-да, конечно. — Он посмотрел на этикетку. — «Лафит Рашель». Отлично.

Дженни чуть отодвинулась от Фэлкона и улыбнулась паре, сидящей за соседним столиком. Дождавшись, пока официант разольет вино по бокалам, Фэлкон взглянул на спутницу:

— Ну как, нравится здесь?

— Очень нравится. Надеюсь, вам тоже. — Дженни соблазнительно изогнула бровь и подняла бокал. — За вашу новую службу. — Она опустила глаза. — Мне будет вас очень не хватать. Уже не хватает.

Фэлкон поднял бокал.

— За вас, Дженни. — Он чокнулся с ней. — Вы были отличной помощницей. Ужасно жаль, что все так кончилось и вам пришлось пройти через весь этот ужас.

Дженни отмахнулась и сделала глоток.

— Не думайте об этом. Я уже большая девочка. А Рида жаль. — Она помолчала. — Что же касается меня, то справлюсь как-нибудь. Найду новую работу.

— Между прочим, это одна из причин, по которой я пригласил вас сегодня.

Дженни вопросительно посмотрела на него.

— Не согласитесь ли стать моим личным секретарем в банке, где я теперь буду работать? Это Южный Национальный. С начальством я уже все обсудил. Вы будете получать сорок пять тысяч в год плюс транспортные расходы.

— Это серьезно? — Дженни недоверчиво посмотрела на него.

— Конечно.

Глаза у нее загорелись.

— Что ж, в таком случае ответ: да. Даже и думать не о чем. Господи, какой же вы замечательный человек! — Дженни перегнулась через стол и мягко прикоснулась губами к его щеке. — Сорок пять тысяч! Даже и вообразить трудно. По-моему, это больше, чем зарабатывает отец. Сорок пять? Неужели так много?

— Без обмана. — Фэлкон с улыбкой посмотрел ей в глаза. Она такая непосредственная. И жизнь из нее бьет ключом. И красавица. «Держи себя в руках, Эндрю, — молча повторял он вновь и вновь, — держи себя в руках».

Глава 8

Сидя за своим массивным столом в Овальном кабинете, президент Соединенных Штатов Америки Буфорд Дж. Уоррен сурово смотрел на Картера Филипелли. Помолчав, он безудержно расхохотался.

— О Боже, Картер, я знал, конечно, что человек ты горячий, но, ради всего святого, неужели так уж необходимо было обзывать его сукиным сыном перед всей честной компанией? Неужели ты не мог пригласить его к себе в кабинет и уж там дать волю языку?

— Очень сожалею. Оправдать мне себя нечем. Меня просто понесло. Ничего подобного раньше со мной не случалось. Этот малый только о себе да о своих приятелях-янки и думает. Он достал меня. По-настоящему достал. Я хочу сказать, что сейчас у него миллионы и единственное, что его интересует, — это как бы превратить их в миллиарды. Жадность у него на физиономии написана. И на всех, кто не похож на него, он попросту плюет. На католиков, евреев, итальянцев, черных. Он их всех ненавидит. Если ты играешь в другой лиге, он и словом с тобой не перемолвится. Самовлюбленный фанатик наживы, вот кто это такой! Чтобы разделаться с такими, как он, мы с вами в Вашингтон и перебрались.

— Слушай, Картер, не скажешь ли толком, без метафор, что думаешь о нем? — Президент подмигнул Филипелли. — А то еще республиканцы подслушают.

Филипелли обежал глазами Овальный кабинет.

— Я знаю, что поставил вас в неловкое положение. И готов подать прошение об отставке, если вы за этим меня вызвали. — Филипелли говорил, будто стрелял из пулемета — очередями.

— Чушь! Ты мне нужен там, где ты есть. На своем месте. Мне слишком трудно далось это назначение. Да, я понимаю, почему такие люди, как Уэнделл Смит, вызывают у тебя ярость и отчаяние. Я приехал в Вашингтон, чтобы лишить их силы и влияния. Ты прав, это самовлюбленные фанатики наживы и страна ничего толком не добьется, пока мы не отодвинем их в сторону. Именно отодвинем — думаю, это правильное слово. Разделаться — слишком сильно. — Президент устремил взгляд в потолок и немного помолчал. — А может, и не слишком. Так или иначе, я вовсе не хочу, чтобы ты уходил в отставку. Но извиниться перед ним тебе придется.

Филипелли выглянул в окно, выходящее в Розовый сад Белого дома. Розы были в полном цвету, весна стояла во всей своей красе, но сейчас Филипелли не мог оценить открывающийся перед ним вид. Голова была занята другим.

— Понимаю, Картер, сделать это тебе будет непросто, но другого выхода нет. Повторяю, ты нужен мне на этой должности, и более того, мне необходимо, чтобы ты на этой должности пользовался влиянием. Ясно?

— Да, господин президент.

— Если не принять немедленных защитных мер, на ближайшем же заседании совета перед Уэнделлом откроется очень широкое поле для маневра. Члены КОР просто из сочувствия отдадут ему свои голоса, и тогда он сможет крутить ими так, как раньше нам и не снилось. Пойми меня правильно, тебя они и впредь будут бояться, и все же, если не опередить Уэнделла, он обретет большие возможности.

— Ладно. — Филипелли вздохнул. — Я публично извинюсь перед ним.

— И не просто извинишься. — Президент наставил на него свой длинный палец. — Ты пригласишь Уэнделла на обед в присутствии журналистов. Осыпешь его комплиментами, расхвалишь все — от запонок до волосков в ноздрях. Его взгляды на финансовую политику ты прямо не поддержишь, но воздашь должное интуиции и проницательности суждений. — Филипелли слегка улыбнулся. — Ну вот видишь, Картер, улыбка не такое уж трудное дело. — Президент просиял. Сбившийся с пути сын вышел на открытое место и увидел свет. — Так, хорошо, чуть пошире. Боже мой, мне приходится улыбаться тысячу раз на день. Я ненавижу это занятие, но что поделаешь — люди любят, когда вокруг них улыбаются.

— Финансистам, которые слишком много улыбаются, доверять нельзя.

Это замечание Филипелли президент пропустил мимо ушей.

— Будьте приветливее с людьми, Картер. Пора превращаться из питбуля в дипломата. Кто знает, может, вам найдется в моей администрации другая работа, но в любом случае хорошо бы немного снизить тон. Силовик мне больше не нужен — нужен политик. Я ясно выражаюсь?

При мысли о превращении в политика Филипелли передернуло.

— Да, сэр.

— И кстати, в ближайшие шесть недель вам предстоит дать обед или ужин в честь каждого из членов этого самого Комитета. Каждого. По отдельности.

Филипелли собрался было что-то сказать, но президент предостерегающе поднял руку. Возражений он выслушивать не желал.

— Это все, господин президент? — осведомился Филипелли.

— Нет. Хотелось бы выслушать твое мнение по одному вопросу.

Филипелли устроился поудобнее в глубоком кресле перед массивным столом хозяина кабинета.

— Я весь внимание.

— Надеюсь, я человек довольно скромный, — начал Уоррен и сам, вслед за гостем, улыбнулся при мысли о том, что президент может быть наделен скромностью. — Как и все крайние эгоисты. — Оба коротко рассмеялись. — Ну, а говоря всерьез, думаю, не ошибусь, предположив, что у меня есть довольно хорошие шансы выиграть осенние выборы и остаться в Вашингтоне еще на один срок.

— С учетом вашего нынешнего рейтинга это не вызывает сомнений.

— Но, в таком случае, какого же черта республиканцы отдают мне на заклание в ноябре одну из своих восходящих звезд? На мой взгляд, давно уже у них не было такой яркой личности, как этот малый, Боб Уитмен. В тридцать четыре он стал губернатором Коннектикута, потом проработал один срок конгрессменом, затем — сенатором. Служил в армии. Родился в семье, которая сама стала на ноги. У него по-настоящему сильная харизма. Умен не по годам и на удивление чист. Никаких скелетов в шкафу. Ни женщин, ни наркотиков, ни мошенничества. Мои люди не один месяц занимались им, но так ничего и не нашли. Я и сам с ним пару раз пересекался и при всем желании не мог ни к чему придраться. В своей партии предвыборную гонку он выиграет запросто, всех обойдет. Выдвижение ему обеспечено. — Президент помолчал. — Но против меня у него шансов нет. Так почему же республиканцы ставят его в забег, который он заведомо проиграет? Не полные же они дураки.

— Наверное, хотят, чтобы опыта набрался, — предположил Филипелли.

— Вот, Картер, почему я не беру тебя в свой предвыборный штаб. — Президент коротко рассмеялся и вновь заговорил: — Если бы делами у республиканцев заправлял я, то подержал бы Уитмена еще несколько лет в сенате. Пусть подольше поварится в этой каше, вообще пусть всеми вашингтонскими коридорами походит. Уберет соперников. Завоюет доверие. Мало-помалу сделает себе имя, настоящее имя. Я бы не стал выпускать его против Малыша Рута[1] на девятой базе, когда команда и без того безнадежно проигрывает, а Малыш землю роет, чтобы улучшить показатели к весеннему сезону контрактов. Я бы не стал запускать его в 1996-м, подождал бы до двухтысячного, да и тогда бы для начала осмотрелся. Естественно, Уитмен без труда пройдет в сенат в 1998-м. Короче, борьба со мной в этом году — для него политическое самоубийство. Повторяю, у него нет ни малейшего шанса. И единственное, что запомнят люди — если вообще хоть что-то запомнят, — так это то, что он проиграл.

— Ну а я знаю одно, — пожал плечами Филипелли, — мы ударили эту публику, вообразившую себя пупом земли, в самое больное место — брокерские операции. А после ноябрьской победы нанесем еще один удар. Жду не дождусь, когда посмотрю в лицо Уэнделлу на следующий день после выборов. Я уже назначил с ним встречу на этот день.

— Да, врезали мы им неплохо, — расплылся в улыбке президент.

— Вот именно, сэр, — и мне это по душе. Я рос в нужде и не стыжусь признаться, до чего приятно мне видеть, как Уэнделл и его дружки, скрипя зубами, расстаются со своими денежками. Он понимает, что мы снова победим, а также и то, что после смерти значительная часть его состояния уплывет.

В кабинете воцарилось молчание.

— Стало быть, на следующей неделе, — заговорил наконец президент, — в отпуск отправляешься?

— Да. В Монтану, рыбу ловить. На муху.

— Неужели такой малый, как ты, научился ловить на муху?

— А я вообще все на лету схватываю, сэр, — улыбнулся Филипелли.

— И то верно. Жизнь тебя потрепала прилично. Удар держишь. Собственно, поэтому ты мне и нужен. — Президент осекся. — Ладно, оставь номер, по которому с тобой можно связаться. И не забудь до отъезда пригласить Уэнделла на обед.

Глава 9

Как обычно, Фэлкон вошел к себе в кабинет ровно в семь пятнадцать. В Южном Национальном смешно приходить на работу в такую рань, тут и в положенные часы — между девятью и пятью — нечего особо делать. Работа в корпоративном банке оказалась еще легче, чем он думал. Но Эндрю не мог спать дольше, чем до шести утра. Никогда не удавалось себя заставить.

Повесив пиджак на спинку стула для посетителей, Фэлкон выглянул со своего сорокового этажа на улицу. Духота нависала над центром Манхэттена, словно цирковой тент. Лето в Нью-Йорке обещало быть долгим и жарким. В метро уже душно. А ведь еще только май.

В кабинет вошла Дженни с бумагами. Она тоже появилась на работе рано, желая произвести впечатление не на Эндрю Фэлкона, а на других в банке. Что было, то прошло, твердила себе Дженни. Следовало быть поумнее, ведь она не из тех, кто бросается во все тяжкие. Следовало понимать, что романтическое приключение во «Временах года» после ужина в тот вечер ничего для него не значит. Ей надо было сразу подумать о том, почему он не пригласил ее к себе домой.

Фэлкон искоса взглянул на анкету, которую заполнял, когда появилась Дженни, и быстро прикрыл ее папкой. Дженни не должна знать, что он все еще мечтает вернуться в инвестиционный банк и здешняя скука ему не по душе. А то еще, чего доброго, донесет в отдел кадров — в такой момент этого от нее вполне можно ожидать.

— А, мисс Кейгл, привет! — громко, с деланным оживлением воскликнул Эндрю. — Как делишки?

— Отлично. — Дженни положила бумаги на стол. — Подпишите это. — Голос ее звучал ровно и бесстрастно.

— Слушайте, почему бы нам не пообедать сегодня вместе? Только вы да я. По-моему, это было бы совсем неплохо.

— Извините, занята. — Дженни холодно улыбнулась.

— В таком случае завтра.

— Завтра тоже не получится.

— Право, Дженни...

— А что, просто подписать бумаги нельзя?

— Нам надо поговорить.

— Не вижу в этом никакой нужды! — отрубила Дженни.

Фэлкон посмотрел на нее. Ему хотелось сказать, как он жалеет, что повел ее в гостиницу после ужина. Что не стоило этого делать, поскольку, как он и опасался, все так запуталось. Он хотел сказать, что Дженни ему очень нравится. Что он находит ее чертовски привлекательной. И что в другой ситуации между ними, вполне возможно, возникло бы что-нибудь серьезное. Но Фэлкон ничего не сказал. Такая прямота была не в его характере. То есть в деловых отношениях — да. Но не с друзьями и любовницами. И может, только к лучшему, что Дженни отказалась с ним пообедать.

Вынув из нагрудного кармана паркеровскую ручку, Фэлкон подписал бумаги. Дженни взяла их со стола и направилась к выходу. Он смотрел ей в спину до тех пор, пока она не захлопнула дверь, так как со своего места могла бы видеть его, а ей этого не хотелось.

Фэлкон вперил взгляд в закрытую дверь. Им было так хорошо вместе за обедом — и в постели.

Глубоко вздохнув, он потянулся к компьютеру. Экран мгновенно засветился. Удивительное устройство, с улыбкой подумал Фэлкон. За какие-то тысячные доли секунды доносит до тебя — если, конечно, знать, как пользоваться, — в мельчайших подробностях любую информацию, доступную человечеству. Курсы акций и соотношение валют на мировых биржах. Брокерские сообщения, общие сведения о состоянии банковских дел, расписание авиарейсов — да что там, если грамотно задать вопрос, тебе скажут, какая сейчас выставка в Лувре. Вот самый надежный его актив в Южном Национальном. Сотрудники банка, по крайней мере, те, с кем Эндрю успел познакомиться, просто слабоумные в сравнении с этой машиной.

Фэлкон поудобнее утроился в кожаном кресле, взятом сюда с прежней работы, и развернул «Файнэншиал кроникл». Подобно «Уолл-стрит джорнал», «Кроникл» заполняла полосы в основном новостями делового мира, но отличалась двумя существенными особенностями. Во-первых, здесь имелся большой спортивный отдел, а значит, бизнесменам, дабы просветиться по самым важным для них вопросам, незачем покупать две газеты. Во-вторых, в киосках «Кроникл» продают на треть дешевле, чем «Джорнал». Именно эти два обстоятельства позволили «Кроникл» в течение двух лет перехватить у «Джорнал» немалую долю читателей.

Немного разбираясь в издательской практике — работая у Уинтропа, он имел дело с некоторыми медийными организациями, — Фэлкон не понимал, как «Кроникл» удается удерживать розничные цены на таком низком уровне, но факт остается фактом: успех у издания колоссальный. Это представляется чистым абсурдом, но нельзя же все подвергать анализу, иначе закончишь жизнь в психушке. Это Фэлкон твердо усвоил еще в самом начале своей карьеры.

Зазвонил телефон, и Фэлкон нажал на кнопку усилителя звука.

— Эндрю Фэлкон.

— Мистер Фэлкон, это Эдди Мартинес из трансферного отдела. — Эдди говорил с сильным бруклинским акцентом.

— Привет.

Трансферный отдел банка следит за тем, чтобы проходящие через него ежедневно миллиардные суммы оседали на нужных счетах. В нем работали, как правило, педантичные ребята из низов среднего класса, чье детство прошло в Бруклине или Квинсе. Платили им немного, да и шансов продвинуться, получить в банке должность повыше они почти не имели. Фэлкон сочувствовал Мартинесу, но вряд ли мог что-то сделать для него.

— И ради Бога, Эдди, не называйте меня «мистером Фэлконом». Просто Эндрю.

— Как скажете. А звоню я, чтобы поблагодарить за пиво.

На прошлой неделе Фэлкон послал Мартинесу ящик пива — тот очень помог с переводом одного из счетов, которым занимался Эндрю. Электронная система дала сбой, и Мартинес быстро разобрался, в чем дело. Сумма была большая, и главный финансовый советник клиента чуть не взвился, узнав, что деньги пропали.

— Да не за что. А сработали вы тогда здорово. — Никогда не лишне сказать людям, как ценишь их работу.

— Всегда к вашим услугам.

— Спасибо, Эдди.

Фэлкон дал отбой, но телефон тут же зазвонил вновь.

— Эндрю Фэлкон.

— Привет, это я.

— Алексис?

— Ну да. — В ушах приятно зажурчал ее мягкий смех. — Знаешь, Фэлкон, ты иногда бываешь слишком строгим. Полегче, попроще.

— Постараюсь исправиться.

— Да уж пожалуйста.

Фэлкон улыбнулся. Этот отчетливый итальянский никогда ему не надоест.

Давно уж он так не увлекался. В тот раз они танцевали в клубе до пяти утра. Везти ее в свою мансарду в Квинсе ему было неловко, и Эндрю снял номер в «Уолдорфе», чего по тогдашним своим средствам позволить себе не мог. Но с того времени они стали почти неразлучны.

Эндрю вспомнил вчерашний вечер. По обыкновению, после знакомства с Алексис, это было время любви. Не то чтобы в постели она была чемпионкой — страсти у Дженни куда больше. Но что с того? Разве все дело в сексе? В Алексис полно энергии, она знает, как вести себя с теми, на кого он хочет произвести хорошее впечатление, и, судя по всему, по-настоящему предана ему. Не говоря уж о том, что с ней чертовски приятно появляться на людях.

Алексис нашла ему новую квартиру в Уэст-Сайде, помогла отделать ее, а потом заявила, что тоже будет здесь жить. Фэлкона это вполне устраивало. Она обожала танцевать, да и выпивала с удовольствием. И охотно брала на себя часть расходов, каких требовала жизнь в этой аристократической части Манхэттена. Деньги у Алексис были — она демонстрировала моду. Короче говоря, сплошной восторг.

К тому же Алексис оказалась первоклассным деловым партнером. На светских мероприятиях Южного Национального она легко находила общий язык с нужными Эндрю банкирами, чаруя их своей красотой, обаянием, умом. За несколько недель он заключил благодаря ей — хотя никогда бы в том не признался — не одну крупную сделку.

— Чем занята?

— Лежу в твоей кровати, раздетая. Скучно. Почему не разбудил меня, уходя?

Фэлкон быстро прижал трубку к уху. Никогда не знаешь, что Алексис скажет в следующую минуту. Она славная и женственная, но слишком прямая. Европейка, как сама себя называет.

— Хотел, чтобы ты подольше отдохнула. Ночь-то длинная получилась.

Фэлкон слышал, как Алексис потягивается. Он еще теснее прижал трубку к уху.

— Похоже, я для тебя всего лишь игрушка, а, Фэлкон? И в общем-то наплевать тебе на меня.

— Ну что ты такое говоришь?

— В таком случае немедленно приходи домой.

— Но послушай, Алексис...

— Домой, Эндрю. Я хочу, чтобы ты был рядом. Домой.

— Ты же вроде говорила, что у тебя съемки в Центральном парке?

— До двух я свободна.

Фэлкон колебался. Предложение соблазнительное, а сейчас его соблазнить нетрудно. Клиентов сегодня не предвидится, и собраний до обеда нет; к тому же он пропустил сегодня любовную увертюру, обычно предшествующую рабочему дню.

— Ладно, попробую.

— Ты что, хочешь, чтобы я тебя умоляла? Ты ведь любишь, чтобы тебя умоляли? Если придешь сразу, позволю все, что пожелаешь.

— Все?

— Все.

Фэлкон бросил взгляд на часы: семь тридцать пять. Если уйти сейчас же, к одиннадцати он вернется. Дженни прикроет его. А может, и нет. Впрочем, все равно никто его не хватится. И это самое худшее на этой работе. Никому он не нужен. Мэлл и звонит редко, потому что боится его, а самые большие шишки такого гигантского коммерческого банка, как этот, никогда не покидают своей башни из слоновой кости.

— Скоро буду. — Фэлкон повесил трубку, встал, вытащил из внутреннего кармана пиджака бумажник, но сам пиджак оставил на стуле и двинулся к выходу. Открыв дверь, он почти столкнулся с Дженни.

— Это еще что за...

— Еще кое-что подписать надо, — холодно проговорила она.

«Уж не подслушивала ли по отводной трубке», — подумал Фэлкон.

— Подпишу, когда вернусь. Видишь ли, забыл одну штуку дома. Не уверен, что сразу найду, так что могу задержаться. — Он пристально посмотрел на Дженни. — Будь другом, прикрой меня, ладно? — И Фэлкон быстро пошел по коридору, ведущему к лифтам.

Дженни посмотрела ему вслед. Она отлично знала, что именно Фэлкон забыл дома. И ненавидела его за это. «Надо уволиться, — говорила она себе. — С какой стати каждый день подвергать себя такому испытанию?» Дженни вздохнула. Но как найти другую работу, где платили бы столько же, сколько сейчас? Никак. Вот и весь сказ.

* * *

Прикрепленный к потолку вентилятор медленно шевелил лопастями прямо над кроватью. Фэлкон следил за его вращением, потом перевел взгляд на часы. Без четверти одиннадцать. Пора идти.

— Слушай, Фэлкон, ты хоть когда-нибудь снимаешь часы? — В дверях ванны, совершенно обнаженная, появилась Алексис.

Фэлкон заложил руки за голову и пристально вгляделся в ее темные соски, слегка прикрытые густыми волосами, падающими с шеи и плеч.

— Только когда занимаюсь сексом.

— А чем мы только что занимались? — Алексис подозрительно посмотрела на него.

— Ах вот как ты это называешь, — сказал он так, будто для него это было открытие.

— Слушай, дай мне небольшой тайм-аут. — Алексис закатила глаза. — Наверное, в постели я не так хороша, как иные из прежних твоих подружек. Что ж, извини, коли так. Может, со временем усовершенствуюсь.

— Да брось ты, я же просто пошутил.

Но на самом деле это было не так.

Соблазнительно покачивая бедрами, Алексис двинулась к постели, откинула простыню, стала на колени и прижалась губами как раз к тому месту, где обрывается темная полоска лобковых волос. Затем язычок ее пополз кверху, добрался до пупка, и, прижавшись головой к груди Фэлкона, Алексис посмотрела ему в глаза и улыбнулась — при этом четко обозначились ее высокие скулы.

— Вот видишь, я стараюсь быть сексуальной.

Фэлкон посмотрел на нее. Взгляд у Алексис был нежный и женственный, как у Дженни, но вместе с тем в нем угадывался холод. Взгляд Дженни, казалось, говорил: «Я твоя». А вот о взгляде Алексис ничего подобного не скажешь.

— Вижу, — отозвался наконец Фэлкон. Ему хотелось бы знать о ней побольше, но пока Алексис только туманно намекнула на нищее детство в Милане. А если нажать на нее, то и она начнет интересоваться подробностями его прошлого, а Фэлкону вовсе не хотелось ими делиться.

— Ну и как тебе? — осведомилась Алексис.

— Вполне. Как насчет еще одного круга? — На работу, пожалуй, не стоит торопиться.

Алексис отстранилась и покачала головой.

— Пора на съемки в Центральный парк.

— Да брось ты, давай лучше придумаем что-нибудь.

Алексис встала с постели и подошла к окну, выходящему на Восемьдесят вторую улицу.

— Нет, — твердо ответила она.

Вот в этом все и дело, — подумал он. Алексис не нравится придумывать. Ей просто хочется, чтобы он залезал на нее и кончал. Во время прелюдии она нежна и изобретательна, хотя и не слишком хорошо понимает, где у мужчины самые чувствительные места. Но стоит дойти до дела, как Алексис становится безразличной, чуть ли не фригидной. Даже странно.

— А когда тебе надо там быть?

— В час. Съемки начинаются в два, но прийти надо заранее. — Алексис пригладила волосы и встряхнула головой. Черные пряди рассыпались по плечам. — Слушай, Фэлкон, когда ты наконец избавишься от своей секретарши? Мне не нравится, как она говорит со мной по телефону.

Фэлкон насторожился.

— Как это следует понимать?

Алексис отвернулась от окна и, пройдя в ванную, со стуком захлопнула за собой дверь.

Фэлкон застыл с открытым ртом. Что это на нее нашло?

* * *

— Ну что там Фэлкон?

— Пока не клюнул.

— А анкеты все еще рассылает?

— Конечно, но все равно никто его не возьмет.

— Понятное дело, не возьмет, Грэнвилл об этом позаботился. Только, боюсь, Фэлкон что-то заподозрил.

— Едва ли. Иначе мы знали бы об этом.

— Как он там трудится — от души или просто проводит время?

— Трудится прилежно. Используя старые связи, налаженные еще со времен «Уинтроп», заключил от имени Южного Национального несколько очень привлекательных сделок. Если не ошибаюсь, ему удалось перехватить у «Кемикл бэнк» роль банка-агента для предоставления револьверного кредита «Блэк энд Декерт корпорейшн». Но, в общем-то, он ненавидит свою работу. Ему там скучно, да и денег мало платят.

— Стало быть, Билл, для участия в проекте он созрел?

— Более чем, Тернер. Он сразу же все к чертовой матери бросит, с благословения Южного Национального, разумеется. И Фэлкон так рвется к чему-нибудь настоящему, что даже не удивится несколько странной заинтересованности своих боссов в этой сделке. Но нам надо подстраховаться, то есть сделать так, чтобы он не задавал лишних вопросов.

— И все-таки не нравится мне все это. Мы втягиваем в это дело Фэлкона только потому, что он чем-то досадил Грэнвиллу, а ведь это слишком большой риск. И еще — нам следовало бы предвидеть, что его приятель, этот молодой человек, как его там...

— Бернстайн.

— Да, Бернстайн. Так вот, нам следовало предусмотреть, что он может покончить с собой после того, как наши люди влезут в его программу. Ведь она была для него всем.

— Ну как это можно было предвидеть? Просто несчастный случай. Нежелательный побочный эффект, так сказать.

— Побочный эффект? Господь с вами, Резерфорд, что вы такое говорите? Неужели полагаете, что его семья тоже сочтет это нежелательным побочным эффектом? Сначала Уэст, затем Джереми Кейс, теперь вот Бернстайн. На это мы не подписывались. И когда же, по-вашему, закончится вся эта вакханалия? Вам не кажется, что ситуация выходит из-под контроля?

— Ни в коей мере. Иногда приходится делать работу, кажущуюся грязной. Порой приходится жертвовать людьми. Это часть сделки. Все под контролем.

— А что, если бы Бернстайн убил Фэлкона в ходе этого маленького сражения?

— Мы нашли бы ему замену. Если верить Борману, у нас есть в запасе и другие люди, готовые придать нашему проекту законную форму.

— Ну так и надо было с самого начала использовать вместо Фэлкона кого-нибудь другого. А уж там мы нашли бы способ ублажить Грэнвилла. И вообще никогда не стоит соединять бизнес с личными переживаниями. Что-то неспокойно мне. Слишком много поставлено на карту. И слишком много шансов промахнуться.

— Все будет в порядке.

— Что там с этой дамой — любовницей Фэлкона? Она может стать помехой?

— Нет. Это просто интрижка. Поверьте, он вполне готов к делу.

— Насколько я понимаю, Картер Филипелли весьма нервно реагировал на замечания Уэнделла.

— Вы правы. Настолько нервно, что даже попытался оказать на рынок давление, не заручившись согласием других членов КОР.

— Безумие какое-то. Это не по правилам. Филипелли уж точно вышел из-под контроля.

— Опять-таки верно, а кроме него — президент и министр финансов.

— Полагаю, Филипелли наш замысел не понравится.

— Смело можете ставить на это.

— А как вам удалось выяснить, что Филипелли действует на свой страх и риск?

— А сами-то вы не знаете?

— А что я должен знать?

— У Филипелли работает сын Чеймберса.

— Похоже, у нас везде есть свои уши, а, Билл?

— Ну а как же, Тернер?

Глава 10

— Фэлкон?

— Я.

— Это Фил Барксдейл, вице-председатель Южного Национального.

— Слушаю вас.

— Прошу зайти ко мне, и, по возможности, быстрее.

— А могу я поинтересоваться, что за срочность?

— Объясню при встрече. На тот случай, если вам это еще неизвестно, мой кабинет на двадцать седьмом этаже. Да, кстати, никому не говорите, что идете ко мне. Включая вашу секретаршу.

Фэлкон повесил трубку. «Если вам это еще неизвестно». Вот засранец. И что вообще все это значит? Неужели разнюхали, что он по всей стране рассылает анкеты и Барксдейл вызывает его, поскольку Южному Национальному это не нравится? Но почему именно он? За первые несколько недель работы в банке Фэлкон даже издали не видел ни Барксдейла, ни председателя правления Уоллеса Бормана. Так почему же именно Барксдейл звонит ему? В принципе, это должен был бы быть какой-нибудь болван из отдела кадров или, как они сейчас любят именовать себя, «представитель работодателя». Фэлкону вдруг стало любопытно. Он быстро направился к лифтам.

Барксдейл встретил Фэлкона у дверей своего огромного кабинета. Это был высокий, ростом шесть футов четыре дюйма, мужчина, с лысеющей макушкой, седыми волосами, почти прикрывающими большие уши, и темными густыми бровями, нависающими над печальными карими глазами.

— Привет, Фэлкон! — Голос у Барксдейла был глубокий и мелодичный. Фэлкону вспомнился диск-жокей, в дискотеку которого он хаживал в свои отроческие годы в Филадельфии. Голос звучал дружелюбно, чему не соответствовало выражение лица. Пожимая руку, Барксдейл даже не улыбнулся.

— Доброе утро. — Ладони Фэлкона маленькими не назовешь, но они утонули в лапищах Барксдейла.

Барксдейл выглянул в приемную.

— Грейс, ни с кем не соединяйте. — И, не ожидая ответа от пожилой женщины, застывшей в приемной, как часовой, он быстро закрыл дверь. — Сюда, Фэлкон. — Барксдейл указал на несколько удобных стульев, расставленных вокруг кофейного столика красного дерева в углу кабинета.

Фэлкон огляделся. За годы службы ему приходилось бывать, наверное, в тысяче кабинетов, похожих на этот, как две капли воды. Повсюду фотографии. Барксдейл в кругу семьи, среди друзей, на яхте, с собакой, с двумя-тремя политиками. На тумбочке рядом со столом валялось в лотке множество памятных записок — пластиковая могила разнообразных сделок, — половиной из них Барксдейл скорее всего вообще не занимался. Фэлкон снова обежал взглядом кабинет. Тридцать на тридцать, прикинул он. И кому нужен такой стадион?

Они сели друг напротив друга.

— Кофе? — Барксдейл указал на поднос, стоявший на столике.

— Нет, благодарю.

— Ну, а я выпью, пожалуй.

Глядя, как хозяин кабинета наливает себе дымящийся кофе, Эндрю быстро вспомнил все, что знал об этом человеке, казавшемся старше его. Когда-то он служил в трастовой компании штата Алабама до ее слияния с Первым банком Атланты. Затем возглавлял объединенное предприятие и оставался на должности председателя правления, пока три года назад банк не столкнулся в Бразилии с весьма серьезными проблемами. Ответственность за них возложили на Барксдейла, ибо тогда он, помимо всего прочего, курировал международную службу Южного Национального. В результате правление отодвинуло его в сторону, сделав вице-председателем, а на председательское место поставив человека со стороны — Уоллеса Бормана. На Уолл-стрит Борман считался серьезным управленцем, готовым пойти на разумный риск ради хорошей прибыли. Ему быстро удалось развязать бразильский узел, а вслед за тем превратить неповоротливое, по-южному консервативное учреждение в солидный коммерческий банк, набирающий все больший и больший вес. За бразильскую неудачу Борман вполне мог бы уволить Барксдейла. Правление банка посмотрело бы на это сквозь пальцы. Мог — но не уволил. Таким образом, продолжением своей карьеры Барскдейл обязан Борману.

Конечно, кое-что он потерял, но жить вполне можно, подумал Фэлкон. На службу — в девять тридцать, со службы — не позднее половины шестого; летом две-три партии в гольф в неделю; в неделю же три-четыре выхода в лучшие рестораны Манхэттена; зарплата со всеми накрутками полмиллиона долларов год. По масштабам Нью-Йорка деньги не заоблачные, но и жаловаться грех.

Барксдейл сделал глоток кофе и поставил чашку на фарфоровое блюдце.

— Ну и как вам работа?

— Все хорошо. Именно то, чего я ожидал. — Чрезмерного энтузиазма в тоне Фэлкона не прозвучало, но давно прошло то время, когда ему приходилось по всякому поводу хлопать в ладоши.

— Скучновато только, а?

Фэлкон затаил дыхание. Что-то не понравился ему тон Барксдейла. Так говорят начальники, когда их не удовлетворяет работа подчиненных. А снова оказаться на улице Фэлкону совсем не улыбалось, поскольку на его многочисленные запросы никто не откликался.

— Да нет, отчего же? Совсем не скучно.

— Неправда.

— Правда. — Неужели Барксдейл собирается уволить его?

Фэлкону стало не по себе.

— Ладно, забудем. На вашем месте мне тоже было бы скучно. — Барксдейл нетерпеливо взмахнул рукой. — Слушайте, мне нужна ваша помощь. Перед Южным Национальным замаячила перспектива участия в одной чрезвычайно привлекательной сделке. Можно заработать кучу денег. У вас есть опыт в таких делах. В отличие от большинства наших работников. А, да что там говорить. Буду честен: у нас вообще нет никого с таким опытом, как у вас в этой области.

Фэлкон откинулся на широкую спинку стула. Ему сразу полегчало.

— А о чем речь?

— Выкуп с привлечением заемных средств.

Фэлкон оживился. Черт, дело действительно может оказаться интересным.

— Вы сказали, что у Южного Национального есть возможность участвовать в сделке. А в каком качестве?

— Финансового консультанта, организатора, заимодавца, гаранта. В любом качестве по нашему выбору. На мой взгляд, это и впрямь позволит застолбить себе место в смысле конкуренции с инвестиционными банками. И если дело выгорит, если добьемся успеха, Борман планирует сформировать здесь, в Южном Национальном, консультационный отдел по слиянию и расширению. И он хочет, чтобы возглавили этот отдел вы. Неплохой шанс.

Слова эти музыкой прозвучали в ушах Фэлкона! Слияние и расширение!

— Расскажите мне о сделке подробнее.

— Только имейте в виду, что информация сугубо конфиденциальная и...

— Фил, ради Бога, извините, что прерываю. Вы ведь наверняка знаете мой послужной список, и для вас не секрет, что раньше я входил в состав компаньонов «Уинтроп, Хокинс и К°» и занимался как раз слияниями. Так?

Барксдейл кивнул.

— Мне известно даже, что слияние Южного Национального и Манхэттенского банков произошло не без вашего участия.

— Ну да. Так что правила этой игры мне известны. И о конфиденциальности напоминать бы не стал.

— Конечно, конечно. Это я так, на всякий случай. — Барксдейл помолчал. — Мы... Говоря «мы», я имею в виду Бормана. На самом деле это его инициатива. У него налажены весьма прочные связи с одной инвестиционной группой из Германии.

— С какой именно? — Фэлкону должна быть известна эта группа. Он вдруг почувствовал выброс адреналина. Возможно, сделка будет не крупная, но что с того? Главное — у него появляется шанс вернуться в игру. О Господи, как же давно он в нее не играл! Если все это не просто слова, Фэлкон уж позаботится о том, чтобы сделка состоялась. А потом приложит все усилия к тому, чтобы Борман создал эту самую группу во главе с ним. И еще он сделает все, чтобы Грэнвилл пожалел о том дне, когда не перезвонил ему.

— Вы познакомитесь с этими людьми, и довольно скоро. Но сейчас мне не хотелось бы называть имен. Таково указание Бормана. Вам следует это понять.

— Ну что ж. — Все это Фэлкону не нравилось, и скрыть ему это не удалось: голос выдал его раздражение.

— Слушайте, я не вправе нарушать прямой приказ Бормана.

— Ладно. Итак, эта группа намерена приобрести здесь, в Соединенных Штатах, некое предприятие. Скорее всего, какой-нибудь завод-изготовитель. Запчасти для автомобилей, металлических изделий, химикатов. Что-нибудь в этом роде. Угадал?

— Угадали, — не сразу ответил Барксдейл. — Но как?

— Немецкая марка в сравнении с американским долларом в последнее время сильно укрепилась, поэтому немцам выгодно совершать сделки в Америке, особенно если расплачиваться марками. Что же касается предприятий, то они в Германии традиционно одни и те же. Базисные производства. Итак, в кого метим?

— «Пенн-мар кемиклз».

— Что-о-о? — Фэлкон так и воззрился на Барксдейла.

— Что слышали. — Барксдейл отхлебнул немного кофе.

— «Пенн-мар кемиклз»? «Пенн-мар кемиклз» со штаб-квартирой в Толедо, Огайо?

— Вот именно.

— «Пенн-мар» — вторая по величине химическая компания в США, Фил. Это настоящий монстр. — Фэлкон поднялся, подошел к монитору, стоявшему на столе у хозяина кабинета, и пробежался пальцами по клавиатуре. Почти сразу на экране замелькали цифры. — Боже, в наличии у «Пенн-мар» больше четырех миллионов акций стоимостью по тридцать долларов пятьдесят центов каждая. Таким образом, совокупная рыночная цена компании составляет более двенадцати миллиардов. — Фэлкон подозрительно посмотрел на Барксдейла. — А когда покупаешь компанию, любую общественную компанию, ведь не просто приходишь на торги и берешь акции по текущей продажной цене. Чтобы получить контрольный пакет, надо еще надбавку заплатить. Словом, покупателям каждая акция обойдется в сумму от шестидесяти до семидесяти пяти долларов. — Как некогда, Фэлкон по ходу разговора быстро производил подсчеты в уме. — Таким образом, общая цена «Пенн-мар» вырастает до двадцати пяти — тридцати миллиардов. А отсюда следует, что руководство компании могут обвинить в афере, на что оно вряд ли пойдет. К тому же, если это самое руководство проявит строптивость, сумма поднимется еще выше.

— Господи, надеюсь немцам не придется платить тридцать миллионов! — Барксдейл едва не опрокинул чашку с кофе.

— Еще как придется. Не сомневайтесь. Надеюсь, у них хватит денег, чтобы вложиться в это дело. — Эндрю вернулся на место.

— Миллиард. За «Пенн-мар» они готовы заплатить один миллиард долларов.

Фэлкон опустил глаза на ковер и покачал головой:

— Право, Фил, мне меньше всего хотелось бы портить собственную премьеру, но этого не хватит даже на то, чтобы начать торги. Немцы, если, конечно, это серьезные люди и если у них на самом деле есть деньги, чтобы затеять эту игру, могут занять какую-то часть необходимой суммы. Но едва ли нам удастся собрать двадцать, а то и все тридцать миллиардов, имея в наличии только один. Банки нынче рисковать не любят. В восьмидесятые они сильно погорели на таких делах, и, на тот случай, если это вам неизвестно, директор Федеральной резервной системы Картер Филипелли не в восторге от практики крупных банковских вложений в сделки повышенного риска. Заметьте, «не в восторге» — это очень мягкое выражение. Выступая, он постоянно повторяет, что не позволит банкам снова заниматься выкупами за счет привлеченного капитала. И они с президентом не допустят, чтобы на рынке вновь воцарилась бойкая атмосфера восьмидесятых.

— То есть вы хотите сказать, что его не особенно порадует, если Южный Национальный привлечет капитал для покупки «Пенн-мар»?

— Именно это я и хочу сказать, а что же еще? — Фэлкон покачал головой. — А впрочем, какое это имеет значение? У нас так или иначе не хватит горючего, если все, что имеется у немцев, — один миллиард.

— Южный Национальный приложит все усилия для того, чтобы эта сделка состоялась, — тихо, едва слышно проговорил Барксдейл.

— Что? Что вы сказали? — Фэлкон вскинул взгляд на Барксдейла.

— Я сказал, — медленно, не отводя глаз от собеседника, повторил Барксдейл, — что Южный Национальный намерен вложить в эту сделку значительную сумму.

— Значительная сумма — это сколько? О чем речь?

— Сколько понадобится.

Фэлкон помолчал, переваривая услышанное.

— Уверен, вам известно, что закон ограничивает пределы банковских кредитов.

— Большое спасибо, что просветили, и, главное, как раз вовремя. Подумать только, проработав в этом бизнесе сорок лет, я наконец-то узнаю, что закон ограничивает банковские кредиты.

Эти саркастические фразы Фэлкон пропустил мимо ушей.

— Серьезно, Южный Национальный имеет право кредитовать покупателя не более чем пятнадцатью процентами от общей суммы своего капитала. Сколько всего у нас сейчас денег?

— Около пятнадцати миллиардов долларов.

— Таким образом, речь может идти о двух миллиардах или чуть больше. В любом случае этого далеко не достаточно.

— Я же сказал, мы готовы заплатить сколько потребуется. Прежде всего у нас есть «дочки», они разместят облигации с высокой степенью риска. По моим расчетам, это принесет от пяти до шести миллиардов. Я уже говорил по этому поводу с Хеннингсом из фондовой биржи, он тоже полагает, что речь может идти примерно о такой сумме. — Барксдейл видел, что Фэлкон все еще колеблется. — Кроме того, благодаря тому, что государство в последнее время немного ослабило хватку, нам удалось создать несколько фондов за счет собственных средств. Здесь можно наскрести еще миллиарда три. И наконец, Уоллес Борман и Картер Филипелли не так уж любят друг друга, и если мы немного превысим свои кредитные лимиты, вряд ли это сильно расстроит Бормана. К тому же, власти не располагают большими возможностями. Мы для них слишком крупная рыба.

— Ничего, задницу вполне могут надрать.

— Только если докопаются. — Барксдейл снова отхлебнул кофе. — А теперь займемся сложением: Допустим, всего лишь допустим, что мы выдали банковский кредит на четыре миллиарда, на шесть выпустили облигации с высокой степенью риска и еще три нашли в своих фондах. На круг выходит тринадцать миллиардов долларов. Добавляем к этому немецкий миллиард — и получаем четырнадцать. Этого недостаточно, и не забывайте к тому же, что механизм приобретения новой компании включает в себя четыре миллиарда акционерного капитала и шесть миллиардов, принадлежащих «дочкам». Таким образом, сверх десяти миллиардов основного капитала нам придется погашать банковскую задолженность, а это еще куча денег.

— Вы что, все это всерьез? — Фэлкон недоверчиво посмотрел на Барксдейла. Даже «Уинтроп» такая сумма была бы не по карману. — И неужели Борман представил эти цифры совету директоров Южного Национального? Ведь, насколько я понимаю, такого рода сделка должна получить всеобщее одобрение.

— Разумеется.

— И вы были на этом заседании? — изумился Фэлкон.

— Конечно. — Барксдейл лгал, и Фэлкон знал это.

— Вы отдаете себе отчет в том, что, если «Пенн-мар» по каким-то причинам обанкротится и вместе с ней ухнут тринадцать миллиардов наших денежек, Южный Национальный немедленно пойдет на дно? Очередь жаждущих снять свои вклады растянется на несколько миль. А платить банку будет нечем. Далее — падение Южного Национального вызовет хаос на всех финансовых рынках. На фондовой бирже. На рынке ценных бумаг. На валютном рынке. Всех затянет в воронку.

— В дело вмешается ФРС, — спокойно сказал хозяин кабинета, допивая свой кофе. — Система в любом случае удержит банк на плаву. Кризис сберегательных и ссудных банков стоил в свое время американскому правительству триста миллиардов долларов. Что такое какие-то тринадцать в сравнении с этой суммой?

— Да, но тогда речь шла о тысячах банков, и зашатались они отнюдь не одновременно, — возразил Фэлкон. — К тому же, в отличие от Южного Национального, ни один из них не был крупным игроком на валютных и иных рынках. Южный Национальный связан контрактами буквально с тысячами финансовых организаций по всему миру и должен направлять им валюту в строго обусловленные сроки. Опять-таки возникают тысячи ситуаций, в которых банк является партнером в опционах либо разного рода обменных операциях. Если пройдет слух, что Южный Национальный сталкивается с трудностями, в результате чего на нас хлынет толпа вкладчиков, ФРС придется принимать меры в считанные секунды, и это не метафора. И случись хоть малейшая отсрочка в платежах — любая, какая угодно, — рухнет вся система. Вся банковская система. Невозможность выполнить свои обязательства приведет к тому, что другие финансовые учреждения, связанные с нами партнерскими отношениями, сразу же столкнутся с проблемами ликвидности. Инвесторы начнут снимать огромные суммы со своих счетов, и банки посыпятся один за другим. И цена вопроса будет уже не тринадцать миллиардов долларов. Разразится всеобщая катастрофа.

— Вы преувеличиваете.

— Ничуть. Просто эта страна еще не знает, что такое настоящий банковский кризис. Да, согласен, в начале восьмидесятых Чикагский Континентальный столкнулся с некоторыми проблемами, но ФРС была готова к ним — сигналы поступали заранее. Ситуация набухала на протяжении довольно длительного периода, и система имела время подготовиться и в нужный момент вмешаться. К тому же, тогда обстановка не носила такого взрывоопасного характера, как сейчас. Финансовые учреждения были не так тесно взаимосвязаны. А ныне система подобна карточному домику. Все зависят от всех, и цепь, фигурально выражаясь, прочна настолько, насколько прочно ее слабейшее звено. Поверьте мне, Фил, если мы вложим в «Пенн-мар» тринадцать миллионов, а компания почему-либо рухнет, на финансовых рынках США воцарится хаос. Банк, любой банк, не может позволить себе вложить весь свой капитал в какую-то одну сделку. Даже в самую привлекательную.

— Слушайте, Фэлкон, я ведь и не предлагаю, чтобы Южный Национальный вложил тринадцать миллиардов. Мы сделаем первоначальный взнос, а потом продадим большую часть страховых полисов другим учреждениям, распределив тем самым риски и в то же время неплохо заработав.

— Таким образом, речь идет о предпродаже?

— Что вы имеете в виду под «предпродажей»? — осведомился Барксдейл.

— То есть мы дадим понять, что готовы платить за акции, но тогда эти самые другие учреждения должны перевести нам деньги немедленно. Иными словами, мы подключаем сотни других банков и страховых компаний и, перед тем как начать скупать акции, убеждаемся, что они — в деле. Таким образом мы соскакиваем с крючка стоимостью в тринадцать миллиардов.

— Нет, об этом не может быть и речи. Кое с кем мы переговорим, но лишь затем, чтобы заручиться суммой, которой нам самим не хватает. Немцы и Борман четко обозначили этот пункт. Они не хотят огласки до того, как о покупке объявят официально, а пока о ней будут знать только те, кому это абсолютно необходимо. Они панически боятся того, что, если слухи о сделке просочатся, их опередит кто-нибудь вроде «Дюпон» или «Хехст». Желание немцев таково, чтобы к моменту объявления приобретение было бы полностью обеспечено финансово. А уж потом можно продавать бумаги другим.

— Таким образом, мы рискуем. Колоссально рискуем. Процесс продажи бумаг займет не менее тридцати дней, и это еще в лучшем случае. А ну как за это время что-нибудь случится? Что, если «Пенн-мар» сляжет от тяжелого приступа пневмонии и нам вообще не удастся продать бумаги, а денежки-то уже ушли?

— А вот затем-то, Фэлкон, вы нам и нужны. Чтобы убедиться в полном здравии «Пенн-мар». Не должно возникнуть никаких сомнений в том, что мы с немцами не переплачиваем. И что в течение максимум шестидесяти дней после заключения сделки у Южного Национального останется акций меньше чем на два миллиарда. Продавайте банковский долг, акции с высокой степенью риска, акционерный капитал. После того, как выиграем тендер, вступайте в любые переговоры — с кем угодно. У Хеннингса тоже карт-бланш. Хотите — работайте вместе, хотите — каждый сам по себе. Привлекайте наших людей из отдела синдикатов. Я в это вмешиваться не буду. Главное — продать. Нам надо избавиться от этих акций, и побыстрее!

— Это нелегко, весьма нелегко.

— Хотите сказать, что не справитесь? Вам предлагают действительно настоящее дело, а вы ведете себя так, будто все слухи о ваших доблестях — пустая болтовня.

— Не запугивайте меня, Фил, это бесполезно.

— Играйте на грани фола. Разве во время собеседования с Мэлли вы сами не говорили ему, что именно этим занимались в «Уинтроп»? — Барксдейл упорно гнул свое. — Так покажите же, на что вы способны, мистер Фэлкон.

— Понадобится адвокат высшего класса. У меня есть добрый приятель из конторы «Дэвис и Полк», лучше его не найти...

— Не пойдет. Мы работаем с другой конторой — «Данлоп и Лейтем». — Барксдейл отодвинул чашку и достал пачку «Салема». — Курите? — Он подтолкнул пачку к Фэлкону.

Тот не обратил на нее ни малейшего внимания.

— «Данлоп и Лейтем»? Надеюсь, вы шутите? Поймите меня правильно, Фил, эти ребята отлично разбираются в трудовых спорах, но не способны отличить документов по продаже компании от дешевого чтива. — Внешне Фэлкон держался спокойно, хотя начинал закипать. Без надежной юридической помощи ему с таким грандиозным делом не справиться.

Барксдейл вытащил сигарету, закурил и бросил пачку на стол. Она не долетела до места. Несколько сигарет вывалились из пачки и упали на ковер.

— Не шучу. Это вопрос решенный. Кстати, они тоже подключатся только в самый последний момент. Когда придется оформлять заявку на покупку. Перед самым объявлением тендера. Дальше.

— Надо будет подобрать бумаги, связанные с антитрестовским законом Харта — Скотта — Родино.

— Этим тоже займутся «Данлоп и Лейтем».

— Говорю же вам, они не разбираются в этих делах. — Фэлкон терял терпение. — Позвольте задать вам вопрос. Вы действительно хотите победить? Вам действительно нужно, чтобы эти немцы заполучили «Пенн-мар»? Коли так, то вы идете к цели каким-то странным путем. Это большая игра. Я — передний защитник. А вы даете мне второсортных партнеров и еще требуете победы.

— Дальше. — Барксдейл выпустил струйку дыма, который поплыл по кабинету.

— Не выношу табачного дыма.

— Это мой кабинет. Дальше.

— Мне понадобится помощь аналитика. Человека, занимающегося подсчетами и готовящего материалы.

— Исключено. Повторяю, круг людей, посвященных в это дело, должен быть максимально узок. Вообще-то говоря, работать вам предстоит дома. У вас будет все необходимое. Завтра к полудню у вас на квартире установят персональный компьютер и лазерный принтер. Если вам понадобятся документы по ценным бумагам и бирже, свяжитесь с отделом информации и вам их доставят на дом.

Этого Фэлкон не ожидал.

— И где же я якобы пребываю?

— На каком-нибудь семинаре.

— Не думаете же вы, что этим делом можно заниматься без тесной связи с людьми из дочерних компаний? Вы же сами говорили о шести миллиардах в облигациях повышенного риска.

— Если вам придется обратиться к Хеннингсу, действуйте через меня. Не обижайтесь, Фэлкон, но мы с Борманом хотим сохранить это дело в секрете до момента официального объявления. Нам надо быть в курсе всего, чтобы, если возникнет какая-либо утечка, мы поняли, откуда уши торчат. Вы работаете в Южном Национальном не слишком уж давно. И мы еще не очень хорошо вас знаем. — Барксдейл выпустил еще одну струйку дыма. — Добьетесь удачи в этом деле — и мы узнаем вас ближе. Совсем близко. Для вас лично стоимость работы выражается суммой в пять миллионов долларов. Пять миллионов, звание директора-распорядителя и должность руководителя группы по слияниям. Разве плохо будет помахать всем этим букетом перед носом Грэнвилла Уинтропа? — Видя, что стрела попала в цель, Барксдейл на мгновение умолк. — Компьютер и все остальное доставят вам домой завтра в полдень. Адрес: Восемьдесят вторая улица, 232, квартира 1004, верно?

Фэлкон поднял брови. Эти люди основательно покопались в его жизни. Весьма основательно. Они знают, на какие кнопки нажимать и когда. Он, Фэлкон, недооценил их, и это не радовало его. Чего не скажешь о пяти миллионах. А равно — о возможности вернуться в игру.

* * *

Туалеты для высшего эшелона Южного Национального были поистине великолепны — души, сауна, плитка с мозаикой и, в придачу ко всему — седовласый господин, который весь день только тем и занят, что выдает полотенца да собирает долларовые банкноты. Фэлкон пустил горячую воду и подставил ладони. Он тянул время. Ему не хотелось возвращаться в прокуренный кабинет Барксдейла. Но оставалась еще куча дел.

В зеркале Фэлкон заметил, как в туалет открывается мраморная дверь. Вошел высокий темноволосый мужчина с сильно загорелым лицом. На мужчине была сорочка в голубую полоску с белым воротничком и туго затянутый галстук. Уоллес Борман. Фэлкон узнал его по фотографии на второй обложке брошюры, содержащей годовой отчет о деятельности Южного Национального.

Борман едва заметно кивнул Фэлкону, но не вымолвил ни слова. Не меняя бесстрастного выражения лица, он встал рядом, закатал рукава и подставил ладони под струю воды.

Фэлкон украдкой посмотрел в зеркало на левую руку Бормана — есть ли обручальное кольцо? Он знал, что Борман женат, но по тому, как мужчина носит обручальное кольцо, о нем многое можно узнать, и еще больше — если не носит. Но, не успев добраться до цели, взгляд Фэлкона задержался на правом предплечье Бормана. Там было явно нечто необычное. Поначалу показалось — небольшая родинка. Эндрю присмотрелся. Нет, не родинка. Слишком четко очерчена и практически впечатана в кожу. Что-то другое. Татуировка? Клеймо? Тут Фэлкон заметил, что и Борман наблюдает за ним в зеркало. Он поспешно отвел взгляд. И где-то глубоко в тайниках мозга зашелестел едва различимый, отдаленный голос, выговаривающий пока невнятные слова.

Глава 11

Шэрон Крус незаметно присела у края длинного стола в конференц-зале. Совсем скоро к ней будет приковано внимание всех присутствующих, и это не приводило Шэрон в восторг. Для адвоката подобное необычно, ведь участники судебного действа по определению неизменно находятся в центре внимания. И действительно, ей удавалось спокойно стоять перед незнакомым судьей, враждебным жюри присяжных, прессой, предубежденной публикой и упрямо, без тени сомнения в своей правоте отстаивать невиновность своего клиента или утверждать виновность клиента противоположной стороны. Но перспектива выступления перед партнерами юридической конторы так нервировала Шэрон, что, услышав, как называют ее имя, она едва не потеряла дар речи.

Дело в том, что Шэрон было далеко не безразлично их мнение. Она хотела признания. Если присяжные объявят, что ее клиент виновен, значит, так тому и быть. Шэрон сделала все от нее зависящее, а чего еще можно ожидать от адвоката? Но если Шэрон не удастся сразу же произвести впечатление на партнеров, ей конец.

Со своего места она видела, как блестят на полуденном солнце воды Балтиморской гавани. Гавань располагалась тридцатью одним этажом ниже конференц-зала известной юридической конторы «Кливленд, Миллер и Прескотт». Шэрон вдруг очень захотелось оказаться внизу, погреться на солнышке. И напротив, совсем не хотелось выступать перед этими людьми.

Даже проработав в конторе девять лет, она не знала точно, как они к ней на самом деле относятся. Шэрон латиноамериканка, они, кроме Гровера Типтона, все белые. Ее вдруг неудержимо потянуло в Нью-Йорк, где люди осваиваются куда быстрее, чем здесь. Но удерживают деньги, которые Шэрон получает, как партнер с трехлетним стажем. Еще два-три года, и у нее хватит средств, чтобы открыть собственное дело. Она обещала себе, что по крайней мере половину своего времени будет тратить за защиту представителей меньшинств, не имеющих средств на хорошего адвоката.

Шэрон перевела взгляд вниз, на зелено-голубую поверхность гавани. Кого она обманывает? Еще два или три года открывающийся отсюда, из этого самого окна, вид ей не придется обозревать только в одном случае — если за это время «Кливленд, Миллер и Прескотт» переменят местожительство.

— Мисс Крус? — Прозвучавший с противоположной стороны стола ровный голос Тернера Прескотта разрезал зал, как ножом.

— Да, сэр. — Зелено-голубая гавань куда-то исчезла. Прескотт строго смотрел на Шэрон сквозь очки в стальной оправе, едва держащиеся на кончике носа. — Да, сэр, — медленно, отчетливо выговаривая каждый слог, повторила она. В первые годы работы на фирме партнеры сетовали, будто Шэрон так частит, что понять ничего невозможно. Она начала посещать логопеда, и тот устранил недостатки речи, по крайней мере, большую их часть. Но порой, забываясь, Шэрон говорила по-английски так же быстро, как на родном испанском.

— Пожалуйста, что у нас по делу Брэдли?

Каждую пятницу партнеры собирались на общую встречу обсудить ход дел, которыми занимается контора. Таково преимущество небольших фирм, считала Шэрон, — можно встречаться в одном и том же конференц-зале. Последние пять минут выступал кто-то другой. Теперь настала ее очередь.

На мгновение Шэрон задержала взгляд на Прескотте. Ему было шестьдесят четыре, но выглядел он значительно моложе своих лет и казался в галстуке-бабочке и подтяжках едва ли не щеголем. Как старший партнер и один из директоров фирмы, он отвечал за стратегическое планирование и управленческие дела. Несмотря на другие обязанности, ему удавалось обеспечивать фирме больше заказов, чем всем остальным, и вместе с тем довольно часто появляться в зале заседаний суда. Исключительно способный, неутомимый, в меру требовательный руководитель, Прескотт за последние двадцать лет вывел контору в число ведущих юридических учреждений страны. К Шэрон он относился с симпатией и, что еще важнее, ценил ее и постоянно поручал ей серьезные задания.

Шэрон почувствовала на себе взгляды коллег.

— Одну минуту, — послышался чей-то голос.

Шэрон оторвалась от своих записей. Голос принадлежал Лайлу Фреймзу, грузному лысеющему мужчине. На вид он был старше своих сорока четырех лет. Хнычущая манера говорить и другие особенности не внушали симпатии к нему остальных компаньонов. Вместе с тем, отличаясь большой въедливостью, Фреймз приносил фирме солидные доходы.

— Да, Лайл, что там у вас? — Прескотт вопросительно посмотрел на него.

— Не припомню, Тернер, чтобы мы обсуждали на наших совещаниях дело Брэдли.

— А мы и не обсуждали. Это было мое единоличное решение. Дело исключительно важное и требующее полной конфиденциальности — до нынешнего момента. У кого-нибудь есть претензии? — Прескотт обежал взглядом присутствующих.

Но от Фреймза было не так-то просто отделаться.

— Но уж о том, кому заниматься этим делом, мы могли бы посоветоваться, особенно если оно такое, как вы говорите, серьезное.

— Вы что, сомневаетесь в моем выборе и не доверяете мисс Крус? — В спокойном голосе Прескотта появились металлические нотки.

От Фреймза это не ускользнуло. При всей своей въедливости он был не так глуп, чтобы раздражать Прескотта. Кливленд и Миллер — просто имена, никакого товарищества на самом деле не существует — чистой воды диктатура, по преимуществу либеральная. Фреймз покачал головой — какие, мол, могут быть сомнения.

— Прошу вас, мисс Крус. — Металлические нотки исчезли. Прескотт вежливо улыбнулся ей.

Шэрон ответила ему улыбкой и заговорила:

— «Брэдли компани» попросила нас представлять ее интересы в разбирательстве, связанном с проблемами охраны окружающей среды. — Выступивший на ладонях у Шэрон пот постепенно просыхал.

Она оторвалась от бумаг. Присутствующие не сводили с нее глаз, что вовсе не удивляло Шэрон. Да что там не сводили — поедали глазами. Шэрон была привлекательной женщиной. Невысокого роста, стройная, с темными волосами и отличной фигурой, она пробуждала сладкие грезы и сознавала это. Половина присутствующих, пожалуй, больше смотрели на нее, чем слушали. Мужчины так предсказуемы.

Шэрон вернулась к своим записям.

— «Брэдли компани» расположена в восточной части Мэриленда. До недавнего времени это была просто молочная ферма — небольшое хозяйство, всего пятьсот голов, вели его муж и жена.

— Помнится, я что-то читала об этом, — прервала ее Энн Пайфер, еще одна женщина — партнер фирмы. — Весь скот отравили, и никто не мог понять, как это случилось. Ферма находится невдалеке от Сентервиля, в двадцати милях к югу от Честертауна. Я ничего не путаю?

— Нет-нет, все правильно, — улыбнулась Шэрон. Они с Энн дружили, в чем, впрочем, нет ничего удивительного — женщины в мужском обществе.

— Продолжайте, пожалуйста, — нетерпеливо проговорил Прескотт.

— Как справедливо отметила Энн, весь скот пал в течение двух-трех дней. С помощью местных властей семейству Брэдли удалось установить, что была отравлена питьевая вода, которая подается в хлев. К счастью, в дом вода поступает из другого источника. Так или иначе, власти выяснили, каким образом отравленная вода попадает в колодец. Но причину заразы так и не выявили. Хозяйство рухнуло. Брэдли имел страховку на случай, если производство прервется из-за стихийного бедствия, но, как выяснилось, страховая компания давно обанкротилась и агент попросту прикарманил ее чеки. Он и словом не обмолвился о том, что компании давно нет. Страховой агент угодил в тюрьму, но Брэдли от этого не легче — выудить у него ничего не удалось, и им самим пришлось объявить себя банкротами. Так они оказались у разбитого корыта. — Шэрон умолкла и посмотрела на коллег.

В зале стояла мертвая тишина. Присутствующие доверяли Прескотту. Они догадывались, что речь идет не просто о банкротстве какой-то молочной фермы. Они чуяли: есть где-то некий просторный карман, из которого Брэдли могут извлечь кучу денег и, что еще более важно, где «Кливленд, Миллер и Прескотт» могут отхватить свой фунт мяса.

— Через несколько месяцев после падежа, — продолжала Шэрон, — Роджеру Брэдли кто-то позвонил. Звонок был ночной, и разговор продолжался всего полминуты. Аноним посоветовал раскопать землю в определенном месте на соседней ферме. Там, мол, и содержится ответ на все их вопросы. — В зале стало тихо, как на кладбище. — Прихватив штыковые лопаты, Брэдли с двумя сыновьями немедленно отправился в указанное место, благо, координаты ему сообщили с предельной точностью. Он даже не позвонил Паркерам — владельцам фермы, опасался, что, если раскроет им содержание ночного разговора, тайник загадочным образом опустеет. Как выяснилось, беспокоился он напрасно. Не прошло и четверти часа, как отец с сыновьями обнаружили то, за чем пришли. — Шэрон снова осмотрела зал. Компаньоны сдерживались из последних сил. — Пятидесятипятигаллонные контейнеры с токсичными отходами. — По залу пробежал ропот. — Едва показались первые несколько контейнеров, Роджер Брэдли благоразумно решил, что дальнейшие раскопки надо прекратить. Одного из сыновей он послал в Сентервиль за властями, другого — домой за дробовиком и двустволкой. Скорее всего сообразил, что обнаружили они нечто очень серьезное и очень скверное. Нечто такое, за чем стоят многие и что чрезвычайно хотелось бы скрыть. Смекнул он также, что здесь, возможно, кроется спасение семьи, и такого шанса ему ни в коем случае не хотелось упускать. Место, где они копали, находилось в дальнем углу паркеровского хозяйства, поэтому никто их не видел.

В половине четвертого утра появился местный шериф. Еще дома он решил, что это дело заслуживает дальнейшего расследования, и тут же, хотя было три часа ночи, получил у местного судьи ордер на обыск. После этого шериф начал звонить сотрудникам агентства по охране окружающей среды. Поднял их с постели. В пять утра они были на месте, а к четырем пополудни обнаружили более пятисот пятидесятипятигаллонных контейнеров, набитых той же дрянью — самым мерзким веществом из тех, что известны человечеству.

— Что же получается, — перебил ее Гровер Типтон, — Паркеры использовали по крайней мере часть своей земли под склады опасных отходов?

— Быть может, не они сами, но кто-то, конечно, использовал. В тех краях это нынче вошло в обыкновение. Места там все еще более или менее пустынные, разве что фермы встречаются, где разводят крупный рогатый скот, кур, также сеют. Местный люд решил, что, если закопать у себя пару контейнеров с отходами, за сутки можно заработать больше, чем за целый год. Не говоря уж о том, что усилий куда меньше прилагать приходится.

— Итак, — заговорил Лайл Фреймз, — Паркеры позволили кому-то за вознаграждение закопать у себя токсичные отходы?

— Паркеры владеют здесь землей, а это около четырех тысяч акров, уже многие годы. Они утверждают, будто ничего не знают об этом тайнике, подозревают, что, скорее всего, кто-то направил грузовики в это место и использовал землю без их ведома. Звучит, конечно, не слишком правдоподобно, ведь сколько машин надо, чтобы перевезти пятьсот цистерн. Но в одном они правы — это действительно самый дальний угол всего хозяйства, так что место для сомнений остается. Я съездила на ферму. Люди из агентства по охране окружающей среды, разумеется, не верят, что хозяева ничего не знали. Они всю ферму обшарили с металлоискателем, но так ничего и не нашли. Прошлись и по другому владению Паркеров — у них еще две тысячи акров южнее, недалеко от Кембриджа. Но и там пусто. Международный Красный Крест проводит аудиторскую проверку банковских счетов Паркеров за последние несколько лет. Ищут, нет ли необычно крупных вкладов.

— Так, ясно, яд в системе водоснабжения на ферме Брэдли. А откуда он там появился — из этих цистерн? — осведомился Фреймз.

— Экспертиза, проведенная специалистами агентства, убедительно показала, что отходы, оказавшиеся в питьевой воде для скота, и содержимое цистерн у Паркеров идентичны. Более того. Этим ребятам удалось найти источник, откуда вода поступала в хлев на ферме Брэдли. Он находится прямо под местом незаконного захоронения отходов, на глубине менее ста футов.

— А из контейнеров утечка идет?

— Да.

— Так как же все-таки попали отходы к Паркерам? — Этот главный вопрос задал Типтон. Больших денег на обвинении против Паркеров не заработаешь, даже если удастся доказать, что они сознательно предоставляли свою землю для захоронения отходов. Судя по цифрам — шесть тысяч акров, — семья может показаться богатой, чуть не земельные бароны, но на самом деле это, скорее всего, не так. Во-первых, участки в районе Сентервиля и Кембриджа не такие уж дорогие, а во-вторых, закладные на собственность могут быть весьма приличными, и их нужно погасить, прежде чем чистую выручку, полученную от продажи земли Паркеров, передадут Брэдли. Нет, этому семейству, а стало быть, и фирме нужен солидный карман: богатая промышленная корпорация, предположительно со штаб-квартирой, расположенной за пределами штата Мэриленд, чья ответственность за захоронение отходов на ферме Паркеров и, следовательно, за падеж скота Брэдли представляется несомненной. В таком случае, даже если эта корпорация наймет легионы адвокатов, которые будут с пеной у рта доказывать невиновность своего клиента, жюри присяжных, составленное из местных жителей, наверняка признает ее виновной и присудит Брэдли внушительную сумму. Проигравшие, естественно, подадут апелляцию, и «Кливленд, Миллер и Прескотт» посоветуют Брэдли немного умерить претензии. Так всегда бывает. В зависимости от объемов производства корпорации и ее финансового положения, речь может идти о сумме от десяти до двадцати миллионов долларов. Треть ее причитается адвокатской конторе. Это стандартный процент. Получается от трех до семи миллионов заработка на одном только деле. А может, и гораздо больше, если корпорация — какой-нибудь промышленный монстр. Компаньоны собирают богатый урожай. Но все упирается в то, чтобы отыскать ее следы.

— Ну так как же, — повторил свой вопрос Типтон, — удалось вам выяснить, как попали отходы на паркеровскую ферму?

— Да. Но перед тем, как назвать источник, позвольте сказать следующее. Всем участникам этого дела, истцам и ответчикам, предписано держать его в тайне. Вот почему никто из присутствующих не читал о нем в газетах. Предписание это остается в силе до начала суда, но, поскольку здесь собрались компаньоны, Тернер счел необходимым посвятить вас в суть происходящего, тем более что начинается суд уже на следующей неделе. — И перед тем как вернуться к вопросу, заданному Типтоном, Шэрон выдержала драматическую паузу. — Только на двух из приблизительно пятисот контейнеров обнаружилась маркировка. На остальных она была либо спилена, либо стерта. Но на этих двух просматривается четко: «Пенн-мар кемиклз корпорейшн».

— Для тех, кто не в курсе, Шэрон, — прервал ее Прескотт, — не расскажете ли об этой компании чуть подробнее? — Он явно хотел произвести впечатление на партнеров.

— «Пенн-мар» — мультинациональная химическая корпорация, обладающая собственностью во всех частях мира. За финансовый год, заканчивающийся 31 декабря 1995 года, «Пенн-мар» подала декларацию о доходах, исчисляющихся сорока миллиардами долларов; чистая прибыль после уплаты налогов составляет чуть больше миллиарда. По этим показателям «Пенн-мар» — вторая по величине химическая компания в США.

По конференц-залу снова прошел легкий ропот. Компаньоны зашептались друг с другом и закивали головами. Перспектива десяти-двадцатимиллионного соглашения представлялась весьма реальной.

— Однако перед тем, как вы предадитесь мечтам о коттеджах на Виргинских островах и прочем, полагаю, вам следует знать о некоторых проблемах, связанных с этим делом. — Шэрон повысила голос, словно призывая собравшихся к порядку. — Напоминаю, маркировку мы обнаружили только на двух контейнерах. Содержимое одинаково во всех пятистах, но в окрестностях Сентервиля захоронение химических отходов — дело привычное, а производят предметы бытовой техники множество компаний, как американских, так и зарубежных, имеющих в США дочерние предприятия. К тому же из двух цистерн, явно принадлежащих «Пенн-мар», утечки не было. Вообще утечку давало лишь около половины всех контейнеров, и эти две цистерны, повторяю, принадлежат к другой половине.

Компаньоны разочарованно заерзали на стульях. В свете только что прозвучавшего сообщения, десяти-двадцатимиллионная сделка сделалась сомнительной.

— Но не все потеряно, господа. — Шэрон словно в кошки-мышки играла с коллегами, и это занятие ей явно нравилось. — У «Пенн-мар» есть крупный завод, расположенный на окраине Уилмингтона, штат Делавер, он производит химикаты, которые дают точно такие же отходы, какие обнаружили в Сентервиле. По нашему мнению, они и попали туда с этого завода. Другое, ближайшее по расстоянию предприятие «Пенн-мар» находится в Питсбурге, и мы почти уверены, что оно тут ни при чем. Так или иначе, нам удалось отыскать водителя грузовика, готового подтвердить под присягой, что он сделал, по меньшей мере, три ездки из Уилмингтона в Сентервиль, точнее, к Паркеру. А три ездки — это как минимум сотня контейнеров. От уголовной ответственности водитель освобожден, этим и объясняется его согласие быть свидетелем.

— Необходимо обеспечить ему круглосуточную охрану, — убежденно заявил Типтон.

— Вообще-то мы уже наняли ему нескольких телохранителей. Сомнительно, правда, что «Пенн-мар» попытается воспрепятствовать его показаниям в суде. В целом же мы считаем, что у нас довольно сильные позиции. «Пенн-мар» уже предложила Брэдли отступного.

— И сколько же? — осведомился Фреймз.

— Миллион. По правде говоря, нам не составило труда убедить Брэдли отклонить это предложение. Этих денег едва хватит, чтобы расплатиться с долгами, которые они сделали за последний год. Они все равно останутся на мели.

— Где у «Пенн-мар» штаб-квартира? — Фреймз желал знать все.

— В Толедо, штат Огайо.

— А вам удалось установить, знали ли сотрудники компании об этом захоронении?

— На данный момент у нас нет никаких доказательств того, что высшие руководители компании каким-либо образом связаны с этим делом. Если бы мы сумели обнаружить злой умысел, да еще доказать, что все контейнеры попали сюда из Уилмингтона, можно было бы рассчитывать на гигантские отступные. Но, судя по всему, пока нам удастся доказать только то, что несколько безответственных работников завода в Уилмингтоне переправили Паркеру два контейнера.

— А как насчет анонимного звонка на ферму Брэдли? Установили, кто его сделал?

— Нет. — Шэрон покачала головой.

* * *

На столе Прескотта белела длинная узкая папка. В ней содержался ключ к проекту «Плеяда». Ключ ко всему. Без нее президента не скинуть. А обладая этой папкой, можно ввергнуть финансовые рынки в хаос и таким образом убрать эту гнусную администрацию.

Прескотт задумчиво покачал головой. Его личное состояние превышает пятьдесят миллионов долларов, включая проценты с партнерской доли в фирме. Это несопоставимо с тем, что рискует потерять Грэнвилл, но все равно много. Если президент осуществит налоговые реформы — конек своего второго срока, — все, что нажито непосильным трудом за долгие годы, уйдет в песок, а точнее — в службу внутренних бюджетных поступлений. Эти деятели собираются заткнуть все лазейки и поднять налог на наследство, превышающее в денежном выражении триста тысяч долларов, до девяноста процентов. А все деньги, уходящие с личных и корпоративных счетов на офшоры, будут облагаться налогами, равными или даже превышающими налоги на наследство. Прескотт уже все подсчитал. Безумие какое-то. Но президент наверняка протащит этот законопроект через конгресс. Большинство американцев под конец жизни даже близко не подходят к порогу трехсот тысяч. И в их глазах такой закон станет безболезненным способом значительного уменьшения дефицита. А для Прескотта это катастрофа.

Но лежащая перед ним папка может все это поломать. И одновременно оставить неизменными представления Прескотта об американском образе жизни. Он не особенно рассчитывал на истину и справедливость — для этого Прескотт слишком долго проработал в органах юстиции. Но человек должен иметь возможность передать все, что им заработано за жизнь, своим законным наследникам.

В папке содержались исключительно ценные документы, полученные от Джереми Кейса. Они убедительно показывали, что высшее руководство «Пенн-мар» было прекрасно осведомлено о том, что токсичные отходы производства на уилмингтонском заводе переправляются на ферму Паркеров близ Сентервиля, штат Мэриленд. А всего семнадцать заводов, принадлежащих компании «Пенн-мар» в Соединенных Штатах и Европе, систематически отправляют контейнеры с токсичными отходами в неположенные места, выгадывая на этом десятки миллионов долларов. Ибо легальное захоронение таких отходов предполагает строительство специальных саркофагов и постоянный контроль над ними, а предприятие это дорогостоящее — миллионы опять-таки. Вот они-то и остаются на счетах корпораций.

Свидетельства поистине убийственные. Кейс передал списки незаконных захоронений и сотрудников «Пенн-мар», ответственных за противоправное размещение отходов; тут же приводились цифры, свидетельствующие о том, сколько именно денег ежегодно оседало в их карманах. Имелась даже памятная записка от сотрудника, отвечающего за перевозки, исполнительному директору компании. В ней говорилось об основных трудностях, связанных с незаконными операциями. Да, документ чудесный. Мечта адвоката, подумал Прескотт.

Информация, содержащаяся в этой папке, находилась в пакете, который Феникс Грей, убив Анвара Али, подобрал с тротуара рядом с торговым центром в Темпренсе, штат Мичиган, — эта информация нанесет смертельный удар компании «Пенн-мар», а стало быть, и нынешней администрации. Жаль, конечно, что пришлось убрать Джереми Кейса, который дал им в руки такое оружие, но тут уж ничего не поделаешь. Как говорит Резерфорд, ради достижения высокой цели порой приходится жертвовать людьми. Все нити, ведущие к ним, должны быть перерезаны.

Кто звонил Брэдли той ночью? Прескотт негромко рассмеялся. Он специально проехал на машине от Балтимора до Уилмингтона, чтобы позвонить из телефонной будки, расположенной рядом с химическим заводом. Таким образом, когда следствие будет проверять телефонные звонки на номер Брэдли, выяснится, что ему звонили из Уилмингтона. Это он тоже представит суду как свидетельство. Пусть косвенное, но на присяжных оно произведет впечатление.

Да, Прескотт сам сделал этот звонок, но лишь после того, как Резерфорд заверил его, что два контейнера с ясной маркировкой «Пенн-мар» легли на другие, немаркированные, контейнеры, уже находящиеся под землей. Люди с уилмингтонского завода никогда ни о чем не узнают.

Прескотт вновь рассмеялся, на сей раз громко. Резерфорд неподражаем. Как этому человеку удаются его штучки — загадка. Да, пожалуй, Прескотт и не хотел разгадывать ее. Грэнвилл оказался прав, ангажировав Резерфорда. Он, Прескотт, поначалу был против. Да и все остальные тоже. Но Грэнвилл не промахнулся. Такой человек им нужен.

Так же скептически отнесся Прескотт к плану, который предложил своим шестерым наперсникам Уинтроп два года назад. Он назвал его проектом «Плеяда», по имени группы семи французских поэтов XVI века, стремившихся возродить классические формы стиха. Теперь то же наименование относилось к группе семи выдающихся личностей. Грэнвилл любил это слово — выдающийся.

Все они сначала были скептиками. А теперь поверили. Они очень продвинулись, хотя раньше только тешились мечтами об этом. Теперь дело за Борманом.

— Тернер?

Прескотт поспешно поднял взгляд.

— О Господи, Шэрон, что вы здесь делаете так поздно? Ведь уже больше половины десятого.

Она застала его врасплох. Папка Кейса лежала на столе открытой, а Прескотт вовсе не хотел, чтобы Шэрон узнала о ее содержимом.

— Просто решила убедиться, что вполне готова к понедельнику. Ну и еще рассчитывала застать вас.

— Прекрасная ночь, верно? — Прескотт мотнул головой в сторону окна, выходящего на бухту, сверкающую в этот час яркими огнями.

— Прекрасная. — Шэрон, как он и полагал, посмотрела в том же направлении.

Прескотт быстро захлопнул папку и слегка подтолкнул ее. Она мягко спланировала на ковер позади стола.

— Слушайте, Шэрон, а отчего бы нам сегодня не побаловать себя хорошим ужином? Отметим долгожданное начало суда. Полагаю, можно с уверенностью сказать, что теперь уж наши соперники его не отложат — слишком поздно.

— Отличная мысль, Тернер, но я не смею лишать жену вашего общества.

— Она на даче. — Тернер улыбнулся. — А я на субботу и воскресенье остался в городе из-за суда.

— Ясно. — Шэрон почувствовала, как у нее подкашиваются ноги. — Что ж, это меняет дело. — Ей стало не по себе. В последние несколько месяцев, готовясь к процессу, они часто оставались наедине, но ни разу — за обеденным столом.

— Великолепно. Позвольте мне только доделать кое-что. Минута-другая, а потом я в вашем распоряжении. Пойдем в «Брасс элефант». Годится?

— Отлично. — Шэрон пришла в замешательство. Что это за папка, подумалось ей, которую Прескотт так ловко захлопнул и сбросил на пол?

Глава 12

Сидя за рабочим столом у себя в квартире, Фэлкон разглядывал доставленное оборудование. Барксдейл не обманул, его люди набили электроникой весь дом. Факс, персональный компьютер, монитор от Блумберга, самоновейший, сведения с биржи поступают через главную компьютерную систему банка мгновенно, ну и так далее. Банк обеспечил даже дополнительную телефонную линию, так чтобы не мешать Алексис поддерживать связь с ее салоном мод. Вероятно, у Барксдейла есть связи на самом верху Нью-Йоркской телефонной сети, обычно подключение нового номера занимает не меньше двух недель.

Фэлкон потер глаза и зевнул. Все эти два дня, субботу и воскресенье, он работал, не разгибаясь, и только вчера вечером Алексис уговорила его оторваться от стола и съездить куда-нибудь. Они отправились поужинать в «Генри энд», довольно экзотический ресторанчик в Бруклин-Хайтс, затем прогулялись по набережной Ист-Ривер, разглядывая залитый яркими огнями центр Манхэттена. Ужин Фэлкон проглотил, почти не заметив, что ест, прогулка ему не понравилась вовсе. Он был слишком поглощен другим. Впереди его ждала куча дел.

Алексис хотела после ужина заглянуть в клуб, чему Фэлкон сначала решительно воспротивился. Следовало возвращаться к столу. Они и так потратили драгоценное время на ужин. Первая встреча с немецкими инвесторами была запланирована на конец недели, и он явно не поспевал. По пути домой Алексис расхныкалась, жалуясь на то, что он совсем не обращает на нее внимания. Теперь-то Фэлкон понимал, почему у него так и не было в Нью-Йорке ни одного серьезного романа. Вместе с тем, ему не хотелось терять Алексис. Вот и пришлось неохотно уступить. В результате она продержала его в недавно открывшемся душном аргентинском клубе до четырех утра, флиртуя направо и налево и танцуя с кем попало. Такое в его присутствии Алексис позволяла себе впервые, и в конце концов Фэлкон, несмотря на сопротивление и визг Алексис, вытащил ее на улицу. По дороге домой в такси они не обменялись ни словом, да и поднявшись в квартиру, продолжали молчать. Алексис пошла в спальню и заперла за собой дверь, а Фэлкон растянулся на кожаном диване в гостиной.

Рубаха, брюки, носки, туфли — одежда кучей валялась рядом с диваном. Он остался в голубых трусах, чувствовал себя усталым и раздраженным, с похмелья болела голова. Фэлкон снова потер глаза. Ничего не скажешь, прекрасно начинается самая важная неделя в его жизни, неделя, которая, в конечном счете, может принести ему пять миллионов долларов.

В гостиную влетела Алексис.

— Я ухожу!

Фэлкон прижал ладони ко лбу. Голос ее пронзает мозг, словно лазерный луч.

— Валяй. — Выяснять отношения он сейчас не желал.

— Как это понимать — «валяй»? — Упершись ладонями в бедра, Алексис сверлила его взглядом.

Фэлкон опустил руки. В своей тесно облегающей блузе и короткой юбке Алексис выглядела потрясающе.

— Вот так и понимать — двигай, — спокойно вымолвил Фэлкон. — У меня полно работы, и на все про все четыре дня. Можешь не возвращаться весь день, да и большую часть ночи тоже. — Он величественно указал на дверь, будто приглашая ее проследовать в огромный бальный зал.

— Ух, как же я ненавижу эту твою покровительственную манеру, эту Фэлконовскую невозмутимость!

Он откинулся на спинку стула, скрестил на груди руки, поднял левую бровь и саркастически ухмыльнулся.

Алексис стремительно повернулась, схватила со стула записную книжку и запустила ею в него. Уклоняясь от летящего в него предмета, Фэлкон подался в сторону, вскочил и, не позволив Алексис выбежать из комнаты, схватил ее за локоть.

— Пусти! — Алексис попыталась вырваться, но тщетно. Он был слишком силен.

Фэлкон легко, как ребенка, приподнял ее с пола, швырнул на диван и, стиснув ладони, придавил их к подушке. Какое-то время Алексис еще пробовала сопротивляться, но потом, видя, что это бесполезно, сдалась.

Их разделяли дюймы.

— Не смей при мне заигрывать с другими, ясно? — прошипел Фэлкон.

Алексис не сводила с него глаз. В такой ярости она еще не видела Фэлкона.

— Отпусти руки, — прошептала она. — Фэлкон повиновался, и Алексис сразу обвила его шею. — Как скажешь. Да я и вчера затеяла все это, чтобы ты обращал на меня внимания больше, чем на компьютер.

Фэлкон улыбнулся и прижался к ней губами.

Через четверть часа Алексис, весело напевая, отправилась по магазинам, а Фэлкон вернулся к столу и задумчиво посмотрел на экран компьютера. Господи, сколько еще предстоит сделать: экономический прогноз, анализ денежных потоков, анализ задолженности, сравнительный анализ трансакций, сравнительный анализ деятельности компании, изучение ситуации с филиалами в Делавере и Огайо, изучение материалов в прессе, имеющих отношение к компании, изучение деятельности всех подразделений «Пенн-мар» на предмет выяснения того, что можно продать, дабы уменьшить долг, в том случае, разумеется, если удастся приобрести ее.

— Проклятие! — Фэлкон откинулся на спинку стула. Нет, необходимо что-нибудь принять, голова раскалывается.

На столе пронзительно заверещал телефон.

— Заткнись, — пробормотал Фэлкон и поднял трубку. — Да.

— Эндрю?

— Я.

— Это Дженни.

— А, привет. — Лицо Фэлкона сразу же прояснилось. Он встал и прошел на кухню, чтобы развести в стакане воды очередную таблетку алказельцер. — До чего же приятно слышать тебя.

— Спасибо. — Голос Дженни звучал бесстрастно.

Фэлкон глубоко вздохнул. Дженни по-прежнему демонстрирует «профессиональный», как она его называет, стиль поведения.

— Да брось ты, Джен, улыбнись. Ну? Я соскучился по старой доброй Дженни Кейгл. Эта слишком официальна.

— Извините, уж какая есть. А вы чего от меня ожидали?

— Чтобы ты была самой собой. — Фэлкон бросил таблетку в холодную воду.

— Да? А мне казалось, что я и так сама по себе.

Разговор бесполезный, это ясно. Ну и черт с ней. Пусть вообще все катятся к черту, ни до кого ему сегодня.

— Ладно, что вам? — отрывисто бросил Фэлкон, чего обычно, разговаривая с Дженни, не позволял себе. Может, хоть это заставит ее изменить тон.

— У меня тут для вас пара сообщений. — Голос ее стал еще холоднее.

Фэлкон залпом выпил стакан шипучей воды. Вот упрямица. Они друг друга стоят.

— От кого?

— Звонила Джилл Рейнз из компании «Гудиэр» и Элен Дрейгес из «Хайнц». Телефоны продиктовать?

— Не надо. Слушай, Дженни...

— Всего хорошего, Фэлкон. Если будет что-то срочное, я свяжусь с вами.

— Эй, Дженни. — В трубке послышался щелчок. — О Господи, только этого мне сегодня не хватало. — Подавляя желание швырнуть трубку, он медленно положил ее на рычаг. Ему вдруг пришло в голову, что впервые за все время знакомства Дженни назвала его Фэлконом. Выходит, другом она его больше не считает. Что ж, тем лучше для нее. Сначала Алексис разозлилась на него, теперь Дженни. Ничего, у обеих злость когда-нибудь пройдет.

Вновь зазвонил телефон.

— Да, Дженни, — самодовольно бросил Фэлкон.

— Фэлкон?

— Да?

— Барксдейл.

— О, прошу прощения.

— Надеюсь, все это дорогостоящее компьютерное оборудование действует на полную мощь. — Извинения Фэлкона Барксдейл пропустил мимо ушей. — Что у вас для меня? Сколько мы можем заплатить за «Пенн-мар»?

Фэлкон напрягся.

— Скажем, по шестьдесят долларов за акцию... Максимум шестьдесят пять.

— Не пойдет, слишком мало. На этих условиях «Дюпон» или «Хехст» будут торговаться. Надо поднимать цену.

«Ну вот, еще один эксперт нашелся», — подумал Фэлкон.

— Больше акции не стоят. По крайней мере, если основываться на всех открытых сведениях, какие мне удалось собрать. А не связаться ли нам с высшим руководством «Пенн-мар»? Может, у них есть новый продукт или какая-нибудь новая технология, которая значительно повысит доходность? Или, скажем, они имеют земельную собственность ниже рыночных цен по своей балансовой стоимости. Тогда, глядишь, и цены на акции можно поднять. Но для этого, повторяю, нужна встреча с боссами компании.

— Они на нее не пойдут, — нетерпеливо отозвался Барксдейл.

— Откуда вы знаете? Быть может, напротив, они с удовольствием потолкуют, особенно если вы действительно считаете, что «Дюпон» или «Хехст» собираются ввязаться в драку. Вряд ли боссам «Пенн-мар» захочется видеть любого из них победителем. И там, и там, как известно, химическое производство, и первое, что сделает новый хозяин, — вышвырнет старых начальников на улицу, чтобы сэкономить неплохие деньги. Ну а нам они как раз и нужны. Мы ведь ничего не знаем про химию.

— Почему же? Знаем. Я имею в виду, что знают немцы и их представители. К тому же «Пенн-мар» на случай заглота наверняка имеет для этих ребят запасные аэродромы и раввинские фонды. Для них только лучше, если цены на акции поднимутся, это значит и акционерный опцион разбухнет. — Барксдейл щегольнул парой терминов, подслушанных на каком-то приеме, словно и впрямь разбирался в делах поглощения и укрупнения компаний.

— Да ничего подобного у «Пенн-мар» нет, никаких аэродромов, никаких фондов. Группа по защите прав акционеров заставила их аннулировать все это хозяйство еще в прошлом году, — парировал Фэлкон.

— А мне наплевать. — Барксдейлу пришлось защищаться, и в его голосе зазвучали начальственные нотки. Он — вице-председатель совета директоров, а Фэлкон всего лишь вице-президент. — До официального объявления о нашем намерении приобрести эту компанию мы ни с кем в переговоры не вступаем. У них появится время, и, глядишь, другого претендента найдут. Или целую группу, которая предоставит им возможности, нам не доступные. Нет, лишнего времени я им давать не намерен.

— Послушайте, Фил, если мы предложим больше шестидесяти долларов за акцию, держатели акционерного капитала получат не больше 20-25 процентов годовых, и это еще в лучшем случае. А ведь норма — от сорока до пятидесяти процентов. Нашей деловой репутации будет нанесен урон, и...

— Фэлкон, наша цена — семьдесят пять долларов за акцию.

— Что-о?

— Семьдесят пять. Вы ведь сами назвали эту цифру на прошлой неделе, когда мы обсуждали это дело. Сами говорили, что за меньшие деньги нам не победить.

— Да, но тогда я не знал, что это за зверь. А сейчас знаю и не могу по совести рекомендовать семьдесят пять...

— Можете не можете, но мы платим, и хватит об этом.

— Не понимаю, почему все же не начать с шестидесяти? Это достойная цена, она значительно выше обычной. Не раскрывайте сразу все карты.

— Я хочу немедленно выбить у них почву из-под ног. Никому не оставить ни единого шанса.

В голосе Барксдейла зазвучал металл, и Фэлкон попытался зайти с другой стороны.

— Это что, идея Бормана? Это он велел вам назначить такую цену? Немцы у него в дружках, так, что ли?

— Что еще удалось выяснить, Фэлкон? — Последние слова собеседника Барксдейл игнорировал.

О цене больше речь не идет. Фэлкону остается либо принять ее, либо выйти из игры. Выбор за ним. И он не намерен отходить в сторону. Ни за какие коврижки. Это его шанс вернуться в большое дело, его шанс занять достойное положение в Южном Национальном, не говоря уж о пяти миллионах, которые причитаются ему, если все выгорит. И ему нужны эти пять миллионов. К тому же, его одолевал соблазн совершить крупнейшую аферу в истории прямо перед носом Грэнвилла. Прямо перед его носом. Так что с того, что Борман с Барксдейлом решили сыграть с ФРС в русскую рулетку? Это их дело, а его дело — получить свои пять миллионов и вовремя положить в какой-нибудь швейцарский банк. А на все остальное наплевать. Хотят платить по семьдесят пять долларов за акцию, ну и черт с ними. Может, немцы знают про «Пенн-мар» что-то такое, чего он не знает. Может, они располагают внутренними источниками информации. Это совсем не удивило бы его.

— Что еще удалось выяснить? — проговорил Фэлкон. — Позвольте взглянуть. Штаб-квартира «Пенн-мар» находится в Огайо, но, как и у многих крупнейших американских компаний, у нее есть регистрация в Делавере. Если «Пенн-мар» откажется от нашего предложения, нам придется выкупать в ходе первого тендера по меньшей мере восемьдесят процентов акций, иначе в ближайшие три года немцам не видать компании, как своих ушей.

— Это как понять?

— Да так и понять. Руки прочь. Никаких попыток вмешательства. Прежнее руководство действует, как и раньше, по собственному усмотрению, пусть даже формально владеют компанией немцы. Это определяется так называемым статутом штата Делавер.

— Ну и что это означает для нас?

— То, что платить надо наличными. Никаких ценных бумаг в обмен на ценные бумаги. Обычно при таких условиях в ходе первоначального тендера очень нелегко получить больше восьмидесяти пяти процентов, потому что держатели акций весьма подозрительно относятся к попыткам заложить их собственность. Все знают, что наличные — это наличные. Особенно арбитраж. А в конце концов только с ним и имеешь дело. Без него не обойтись.

— Итак — наличные. Ну и прекрасно, мне это нравится. Да я и с самого начала предполагал, что платить придется живыми деньгами. Что еще?

— Я проверил всю документацию на предмет таблеток, содержащих яды — это всегдашняя головная боль директоров, — запрещенных лекарств, обычных репеллентов. Ничего этого они не производят, и это хорошо. Подумал я и о том, что продать после осуществления сделки с целью покрыть долг. У «Пенн-мар» есть пара предприятий, занимающихся побочным производством. Вообще мне нравятся эти большие компании. Как начнешь копать, обнаруживаешь, что они занимаются всем. Думаю, продав предприятия, никак не связанные химией, мы наварили бы от трех до четырех миллиардов. И довольно быстро, за четыре — шесть месяцев. Я знаю людей, готовых купить их.

— Что ж, Фэлкон, зря времени вы не теряете. Отлично сработано. — Барксдейл вздохнул с облегчением. Фэлкон принял условия игры. Вопрос о цене можно считать закрытым. — Не зря мы вас втянули в это дело. Что-нибудь еще?

— Да вроде все.

— Ладно, тогда не буду вас больше отвлекать, занимайтесь делом. К пятнице успеете?

— Успею. Но есть пара вопросов.

— Слушаю.

— Во-первых, надо упорядочить внутренние и внешние выплаты.

— Я слежу за этим. Немцы уже депонировали свой миллиард в Южном Национальном, а Борман организовал три миллиарда в фондах, которые мы контролируем. Хеннингс считает, что акции с повышенной степенью риска можно продать, как минимум, за шесть миллиардов. Ну и я обсуждаю детали нашего основного кредита с директором кредитного отдела Южного Национального Роном Джонсом.

— Четыре миллиарда?

— Что «четыре миллиарда»?

— На прошлой неделе вы говорили, что столько составит основной кредит. Четыре миллиарда.

— А, ну да, четыре миллиарда.

— И Рон Джонс не будет возражать, хотя такая сумма на порядок превышает наши законные возможности?

— Знаете что, позвольте нам с Борманом самим позаботиться об этом.

— Hу что ж. Все равно пока у нас всего тринадцать — четырнадцать миллиардов, а если мы и впрямь собираемся платить по семьдесят пять долларов за акцию, понадобится гораздо больше. Порядка еще восемнадцати миллиардов.

— Мы ведем переговоры с десятью банками. Некоторые находятся здесь, в Америке, два в Европе, остальные в Токио. Уровень переговоров — самый высокий. Мы рассчитываем занять по десять миллиардов у каждого. Партнеры проявляют заинтересованность. Очень серьезную заинтересованность. Но им нужны аналитические выкладки и ваши к ним комментарии. Эту работу нужно сделать очень срочно.

— Тогда позвольте вернуться к делу.

— Именно к этому я вас и призываю, Фэлкон.

— Только еще одно, Фил.

— Ну, что там? — Барксдейл начал раздражаться.

— Как насчет гонораров?

— Это вы мне скажите, Фэлкон. Ведь вы работали в инвестиционном банке.

— Посчитаем. По меньшей мере, два процента авансом коммерческим банкам. Уверен, Хеннингс потребует от трех до четырех процентов аванса за акции повышенного риска. Остается оплата консультационных услуг. Мой гонорар.

— Ну, и какова обычная ставка?

— Один процент.

— Один процент от чего?

— От суммы сделки, включая все существующие выплачиваемые долги.

— Выходит, один процент от тридцати двух миллиардов долларов? Вы хотите сказать, что это и есть ваш гонорар?

— Такова традиция.

— Получается триста двадцать миллионов долларов. Но это же чистое безумие. К тому же, мы договорились: пять миллионов, если все получится, и ни центом больше.

Фэлкон подавил вздох облегчения. Стало быть, ничего не изменилось, ему по-прежнему собираются заплатить пять миллионов. Собственно, ради того, чтобы убедиться в этом, он в первую очередь и завел этот разговор.

— Это я понимаю. Остальное пойдет банку.

— Полагаю, Борману будет непросто убедить немцев, что ваши советы — или советы Южного Национального — стоят триста двадцать миллионов. Не сойдемся ли на пятидесяти?

— Воля ваша.

— Что-нибудь еще?

— Все.

— Отлично. Если понадоблюсь, звоните, не стесняйтесь. Я здесь до половины пятого. Потом у меня ужин в «Реми».

— Нелегкая у вас жизнь, Фил.

— Что ж, кому-то приходится делать грязную работу. Пока, Фэлкон.

— Пока.

Фэлкон повесил трубку и машинально выглянул в окно. Невнятный голос, бормотавший ему что-то, когда они с Борманом столкнулись в туалете, зазвучал вновь. Только на этот раз гораздо громче. Что-то в этом деле нечисто.

Фэлкон вынул из верхнего ящика стола книгу внутренних телефонов Южного Национального, отыскал нужный номер, начал нажимать на кнопки, но тут же остановился. Полная глупость. Барксдейл ведь четко предупредил: ни с Хеннингсом, ни с кем-либо другим в Южном Национальном, кроме Дженни, не разговаривать. И объяснил почему: они еще слишком мало знают его, то есть не доверяют ему. Не исключено, что телефон прослушивается, а «жучки» спрятаны в компьютере.

Пять минут спустя Фэлкон поднял трубку телефона-автомата в вестибюле гостиницы «Портленд», прямо напротив своего дома.

— Южный Национальный банк. Отдел денежных переводов.

— Эдди Мартинеса, пожалуйста.

— Минуту.

Равнодушно скользя взглядом по вестибюлю, Фэлкон заметил, что на него смотрит мужчина. А может, показалось и взгляды их случайно пересеклись на мгновение? Мужчина повернулся и заговорил о чем-то с похожей на куклу Барби девицей из регистратуры. Ничего необычного в его поведении не было.

— Эдди Мартинес у телефона.

— Эдди, это Эндрю Фэлкон. — Сам не зная почему, он говорил приглушенным голосом.

— А, мистер Фэлкон, добрый день.

— Эдди, называйте меня по имени.

— Ну да, конечно.

— Эдди, я хотел бы попросить вас кое о чем.

— Всегда к вашим услугам, мистер Фэлкон.

— Понимаете, Эдди, не хотелось бы нагнетать таинственность, но дело весьма конфиденциальное. Только вы да я. Это можно устроить?

— Разумеется.

Фэлкон усиленно вслушивался в голос собеседника, пытаясь уловить в нем хотя бы слабый оттенок настороженности — что это, мол, за секреты такие. Но Эдди был совершенно спокоен.

— Точно? Для меня это важно.

— Да-да, конечно, без проблем, — поспешно откликнулся Мартинес.

— Отлично. Значит, так, я хотел бы попросить вас отыскать перевод, который должен был поступить в банк около месяца назад. Общая сумма — миллиард долларов. Не удивлюсь, если выяснится, что переводов несколько, и даже множество. Чтобы не привлекать лишнего внимания.

— И меня это не удивило бы, мистер Фэлкон. Перевод на миллиард — это не шутка. Кое-кто мог бы заинтересоваться. Откуда деньги поступили?

— По-видимому, из Германии. Но возможно, из нескольких стран. Понимаю, все это звучит весьма неопределенно, но, право, без вашей помощи мне не обойтись. — Фэлкон еще раз покосился в сторону регистратуры, но тот мужчина уже исчез.

— Сделаю все, что в моих силах. Кое-какие мысли на этот счет есть. Если удастся отыскать эти деньги, что конкретно вы хотели бы знать?

— Одну очень простую вещь. Откуда они отправлены. И кем. Если вам понадобится потолковать с людьми из других учреждений — валяйте, только в Южном Национальном — никому ни слова. Договорились?

— Да-да, понял вас. Как только раскопаю что-нибудь, позвоню.

— Не надо. Недели две меня в банке не будет. Я сейчас... э-э... на одном семинаре. Так что я сам свяжусь с вами, идет?

— Ладно.

На сей раз Эдди уловил в голосе Мартинеса настороженность. Похоже, он собирался задать какой-то вопрос, но потом раздумал.

— Ладно, Эдди, спасибо. До связи.

Фэлкон повесил трубку и заглянул в телефонный справочник Южного Национального, который захватил с собой из дома. Неплохо бы позвонить Хеннингсу и Джонсу и убедиться в том, что Барксдейл и Борман действительно работают с ними по делу «Пенн-мар». Но это слишком рискованно. Если и впрямь работают, то оба сразу же доложат Барксдейлу, что Фэлкон нарушил условие конфиденциальности. Он обвел взглядом вестибюль и направился к выходу.

* * *

Дженни быстрым шагом шла по Седьмой авеню в сторону Пенсильванского вокзала. Остановившись у светофора на углу Тридцать девятой, она бросила взгляд на часы: пять тридцать две. До поезда, который доставит ее в Нью-Брунсвик, восемь минут.

Последнее время ей не хватало Фэлкона. В отсутствие Эндрю атмосфера на работе стала унылой без его кипучей энергии. Большинство сотрудников банка передвигаются, как сомнамбулы. В сотый, наверное, раз Дженни подумала о том, почему он столь внезапно перешел на домашний режим работы. В конце концов, ведь в штате Южного Национального Фэлкон состоит не так уж давно.

Светофор переключился на зеленый, и Дженни рванулась вперед. Вокруг сновал служивый люд, спешащий на поезда, автобусы, такси. Не так-то просто передвигаться в такой толпе.

На Дженни налетел какой-то мужчина, и она от неожиданности выронила большую черную сумку. Содержимое ее посыпалось на мостовую.

— Вот черт! — Явно неудачный день выдался сегодня. Опускаясь на колени, чтобы подобрать разлетевшиеся во все стороны вещи, Дженни уже собиралась разразиться в адрес обидчика гневной тирадой, но он остановился, чтобы помочь ей.

— Извините ради Бога, — скрипучим голосом сказал мужчина, опускаясь на корточки.

Дженни вгляделась в него. Совершенно незапоминающийся тип: средний рост, среднее сложение, все среднее.

— Ничего страшного.

Совместными усилиями они быстро вернули содержимое сумки на место, и Дженни уже собралась продолжить путь, но мужчина удержал ее.

— Нам нужно знать все о Фэлконе, — негромко проговорил он. — Все, что он делает, куда ходит — все. Оба ваши телефона, рабочий и домашний, прослушиваются. Но если Фэлкон попытается связаться с вами каким-нибудь другим образом, не по телефону, нам должно быть об этом известно. Немедленно. Не пытайтесь найти «жучки», никому не передавайте этого разговора. Если дорожите жизнью, конечно. Тут записан номер телефона. — Он сунул ей в руку листок бумаги и с силой загнул пальцы. — Позвоните, если сочтете, что можете сообщить нечто, представляющее для нас хоть самый малый интерес. Не рассказывайте Фэлкону о нашей встрече. И не пытайтесь уйти с работы в Южном Национальном. Иначе — убью.

У Дженни от ужаса перехватило дыхание. Феникс Грей, а это был он, мрачно улыбнулся.

— Между прочим, если будете умницей, наше сотрудничество может оказаться для вас весьма выгодным. К тому же, вы ведь и так ненавидите Фэлкона. Во всяком случае, должны бы. Он очень дурно обошелся с вами.

Дженни посмотрела вслед мгновенно растворившемуся в толпе мужчине и тут же перевела взгляд на клочок бумаги, который он сунул ей. Знакомый формат, знакомый цвет. Это была долларовая купюра. Нет-нет, не однодолларовая. Дженни разгладила купюру. Тысяча долларов. Дженни просверлила взглядом толпу, но не увидела нового знакомого.

«Иначе — убью». Он сказал это так небрежно, словно удачи пожелал. Дженни вздрогнула. Во что это Фэлкон вляпался? Она снова посмотрела на тысячедолларовую купюру. И во что вляпалась она?

* * *

— Сегодня утром Фэлкон выходил из дома позвонить. Из телефона-автомата в гостинице.

— Что-о?

— То, что я сказал.

— Да, но какого черта это ему понадобилось? Он что, «жучок» обнаружил? Скорее всего. Другого объяснения нет.

— Не мог он найти «жучок». Это исключено. «Жучок» спрятан в компьютере, а Фэлкон совершенно не разбирается в электронике.

— Тогда зачем ему понадобилось уходить из дома?

— Не знаю.

— А о чем он говорил по телефону?

— Не знаю. Так близко, чтобы расслышать, подойти не удалось. И кому он звонил, опять-таки не знаю. Но после того, как Фэлкон ушел, я поставил автомат на прослушку.

— И правильно сделали. Если что, сразу дайте мне знать.

— Хорошо.

Резерфорд повесил трубку. Может, Тернер Прескотт был прав и ему действительно следовало бы попытаться убедить Грэнвилла не втягивать Фэлкона в это дело. Резерфорд посмотрел на закат. Все последние дни время тянулось нестерпимо медленно.

Глава 13

— Вы действительно считаете, что «Пенн-мар» — дело стоящее? — Взгляд Виктора Фаринхолта на мгновение задержался на Питере Лейне и скользнул дальше, туда, где над Вашингтоном возвышался огромный купол Капитолия.

— Сто процентов, — так решительно заявил Лейн, что даже сам немного смутился. Слишком уж он давит. Фаринхолт это и по голосу может понять. — Право, мне так кажется, — более мягко повторил он. «Вот так и надо — поспокойнее. А то еще, глядишь, Фаринхолт заподозрит какой-нибудь подвох».

— Думаете, президенту стоит туда вложиться?

— Президенту, да и нескольким сенаторам. Слушайте, вам же не хуже моего известно, сколько ограничений у нас накладывают на выборных лиц в смысле вложения их средств. Ни тебе акций иностранных компаний или оборонных, ни того, ни сего. Перечислять можно до бесконечности. Но «Пенн-мар» не под запретом. Это крупная компания-производитель, изготавливающая химикаты в добрых старых Соединенных Штатах. Конечно, у нее есть интересы и за рубежом, но почти восемьдесят процентов прибыли оседает дома. И штаб-квартира ее, между прочим, расположена в Толедо, штат Огайо. Трудно вообразить что-нибудь более американское.

— Ладно, убедили, но само-то вложение — выгодное дело?

— На мой взгляд, да. За последнюю пару месяцев цены на акции немного поднялись, но волновать это не должно, резервы большие.

— Что вы имеете в виду, говоря «немного поднялись»?

— В начале года на бирже давали по двадцать четыре доллара за акцию. А вчера торги закончились на тридцать одном.

— Стало быть, двадцатипроцентный рост за шесть месяцев. Это не «немного», а, напротив, очень много. И ведь речь идет не о высоких технологиях. Это какая-нибудь фирма по производству компьютеров иногда вдруг начинает расти, как на дрожжах, химической компании такое не светит. Может, у них уже сейчас горючее на исходе.

— Понимаю ваши опасения. Но видите ли, руководство «Пенн-мар» резко снизило объем производственных расходов и, напротив, повысило производительность труда. Они способны увеличить объем производства на пятнадцать процентов, не нанимая дополнительную рабочую силу и не приобретая нового оборудования. Чудеса какие-то, и они их, кстати, не особенно рекламируют. Пока. Но мне кажется, сведения вот-вот начнут просачиваться. И вместе с общим подъемом экономики прибыли «Пенн-мар» резко возрастут, ведь химическое производство традиционно тащит за собой все хозяйство.

— Да знаю я... знаю. — Такого рода аргументы Фаринхолт слышал сотни раз. Он занимался финансами уже тридцать лет, с тех самых пор как в 1966 году окончил Йель. Фаринхолт внимательно вгляделся в разложенные Лейном таблицы.

— Так, смотрим еще раз. С первого января индекс Доу Джонса вырос в среднем на восемь процентов. А ведь вы правы, черт возьми. «Пенн-мар» рванул на двадцать. Не знаю, что и сказать...

— А вы посмотрите на «Доу» и «Дюпон». Капитализация там и там поднялась больше, чем на пятнадцать процентов. А теперь сравните их ценовые коэффициенты с пенн-маровскими. Да, Виктор, «Пенн-мар» — это хорошее вложение.

Фаринхолт откинулся на стуле и погрузился в размышления. Еще двадцать лет назад, на совесть проработав до этого десять лет в крупной бостонской валютной фирме, он основал компанию по инвестиционному менеджменту под названием «Лоудстар». Большую часть этого времени компания прозябала, действуя как небольшая фирма консультационных услуг и едва сводя концы с концами. Но три года назад Фаринхолту позвонил президент и попросил заняться его личными средствами. По закону избранные официальные лица не имеют права вкладывать деньги сами, чтобы не возник конфликт интересов, вот им и приходится обращаться к третьим лицам. На жаргоне финансистов это называется слепыми деньгами. Когда-то, в начале шестидесятых, президент и Фаринхолт учились в одной школе и с тех пор поддерживали деловые отношения. И все же звонок вновь избранного президента, этой вашингтонской звезды, потряс Фаринхолта.

То, что «Лоудстар» ведет финансовые дела президента, недолго оставалось тайной, и внезапно выяснилось, что весь мир нуждается в услугах Фаринхолта. Два года назад, дабы справиться с наплывом дел, Фаринхолт перебрался из Атланты в Вашингтон, и теперь среди его клиентов числились семь сенаторов, тридцать два конгрессмена, один член Верховного суда и сотни учреждений. Личное состояние исчислялось миллионами долларов. Свалившийся с неба успех весьма радовал его, и он вовсе не собирался глупо рисковать своим положением.

— А за ними ничего такого не тянется? — Фаринхолт побарабанил пальцами по столу. Лейна он переманил от Мерилла Линча в прошлом году и приобрел в его лице превосходного аналитика по страховым делам. Но с Питером надо держать ухо востро. Иногда он кое-что утаивает. Впрочем, в страховом бизнесе этой болезнью все болеют, все говорят только половину правды и считают это само собой разумеющимся.

— Ничего серьезного. Отбиваются от исков по делам загрязнения среды. Вот только сегодня утром пришло сообщение, что против компании выдвинуто обвинение в Балтиморе, я получил эту приятную новость, отправляясь сюда. Но мать твою, ведь «Пенн-мар» — это вонючая химическая компания. А у химической компании обязательно возникают проблемы с окружающей средой.

Фаринхолт поморщился. У Лейна жуткий язык. Вот что ему не нравится в страховщиках — они совершенно не следят за своей речью.

— А подробнее об этом балтиморском деле нельзя? — Вообще-то Фаринхолта оно не слишком интересовало. Да и как угадать, чем обернется только что начавшийся процесс? Но ему хотелось знать, серьезно ли Лейн занимался делами «Пенн-мар».

Лейн оживился, ноги его под столом заходили ходуном.

— Что-то связанное с кем-то в прибрежной части Мэриленда, где отравился скот. Истцы уверяют, что «Пенн-мар» произвела незаконное захоронение токсичных отходов на ферме, произошла утечка, и все это дерьмо попало в питьевую воду, подающуюся в коровник. Скорее всего, компания очистит место, компенсирует фермерам убытки, и все будут довольны. Наверняка дело даже до жюри присяжных не дойдет. Такие вещи всегда решаются полюбовно. «Пенн-мар» платит пару миллионов, и все кончено. На биржу вся эта история никакого воздействия не окажет. «Пенн-мар» — слишком большое предприятие. К тому же речь ведь не идет о каком-то долгосрочном вкладе. Я бы посоветовал купить акции сейчас, а продать их через полгода. Сливки тогда и можно будет снять.

* * *

— Двадцать тысяч по тридцать одному за акцию! — прокричал прямо в ухо Лейну брокер. — Стало быть, шестьсот сорок пять акций. Полный отчет пришлю позже.

— Мне еще кое-что понадобится.

— Да?

— Твердые опционы. Что там у нас в сентябре ожидается?

— Минуту, сейчас взгляну. — В трубке слышались выкрики игроков. — Ну да, точно, тридцать пять.

— По цене?

— Три с четвертью.

— Все еще по сотне в пакете?

— Да.

— Мне нужно пятьдесят опционов. На тот же счет.

— Будет сделано. Подтвержу и это.

— Не торопитесь.

— Всего хорошего.

— Спасибо, и вам того же, — насмешливо бросил Лейн и повесил трубку. Только сейчас он почувствовал облегчение. В какой-то момент ему показалось, что Фаринхолт не позволит ему покупать акции «Пенн-мар». А это значило бы, что пятьсот тысяч долларов проплывут мимо его кармана. Эти ребята хотят, чтобы президент имел акции «Пенн-мар». Ну и пусть, ему-то какое дело. Никаких особых политических интересов у него нет, разве что личный доход приближается к тому уровню, когда и его коснется президентская налоговая реформа.

Правда, даже если бы Фаринхолт не последовал совету Лейна, можно было бы соврать, сказав этой женщине, что президент вложился в «Пенн-мар». Но что-то в ней подсказывало, что лучше не делать этого. «Мы будем на связи» — вот что она сказала. Что это означает, Лейн не понял, но догадываться — догадывался. «Жучки» в Вашингтоне не новость.

Полмиллиона долларов. Наличными. Без налогов. Можно покончить с делами и отправиться куда-нибудь на пляж загорать. Лейн вытер пот со лба. Господи, до чего же просто Фаринхолт купился на эту липу насчет пенн-маровского сокращения производственных расходов. Какой, право, легковерный народ пошел.

* * *

Деньги перемещаются по проводам без малейших усилий — всего лишь электрическая вибрация, отзывающаяся в гигантских компьютерах, установленных в служебных помещениях финансовых учреждений всего мира. Достаточно набрать правильный код — и все, никаких вопросов, деньги текут прямо по назначению. Иногда, в зависимости от корреспондентских взаимоотношений, деньги, прежде чем достичь цели, минуют несколько промежуточных этапов. Но, в конце концов, все равно оказываются там, где надо.

На сей раз речь идет о сумме небольшой, всего тридцать тысяч долларов. Сравнительно с миллиардами, ежедневно оседающими на счетах и уходящими вовне, — величина исчезающе малая. Никаких подозрений она не вызовет. На это и был расчет.

Электронный перевод проделал путь в Южный Национальный, как змея проникает в подвальное помещение жилого дома. Тихо. Незаметно. Находя в поисках добычи самые затемненные участки. И опять-таки, подобно змее, которая, не обнаружив жертвы в одном подвале, переползает столь же незаметно, как появилась в первом, в другой, перевод, эти самые тридцать тысяч, не осели в Южном Национальном надолго. А именно — ровно на столько, сколько было необходимо для того, чтобы эта сумма угнездилась на счете, открытом лишь накануне на имя Фэлкона. На счете, о существовании которого он и понятия не имел. Перевод оказался на счете и почти тут же был с него снят, переместившись в систему, на тайный номерной счет в «Ситибэнк», и его, после безвременной кончины компьютерной фирмы, основанной Фэлконом на пару с покойным Бернстайном, не обнаружит даже судья по банкротствам. Этот самый счет Фэлкон должен был бы закрыть много месяцев назад — и не закрыл. Вот этой-то столь характерной для него небрежностью и воспользовались. Впрочем, и на не закрытом вовремя тайном счете деньги долго не задерживались. Они лежали там ровно столько, сколько нужно было «Ситибэнк», чтобы зафиксировать их наличие.

После этого они вновь отправлялись в путь, на сей раз в сторону «Чейз Манхэттен», где попадали на общий клиринговый счет, а он контролировался инвестиционным банком «Уинтроп, Хокинс и К°» и использовался в качестве депозитария клиентских фондов. Из последних же, в свою очередь, черпали крупные учреждения и магнаты при покупке через страховых брокеров инвестиционного банка акций и ценных бумаг.

Страховки «Уинтроп, Хокинс и К°» продавал лишь крупным учреждениям и частным лицам с исключительно высокими доходами. Фэлкон в эту категорию явно не входил, но на сей раз ему выпала редкая возможность, о которой он опять-таки даже не подозревал. А между тем, чего бы только Фэлкон ни дал, чтобы оказаться в курсе происходящего, знать, кто стоит за всеми этими денежными потоками и «подарком», оказавшимся на специальном брокерском счете банка «Уинтроп, Хокинс и К°». Потому что в этом случае он избежал бы катастрофы.

Тридцать два доллара за акцию. Девятьсот тридцать семь акций. Это и есть подарок Фэлкону от безымянного благодетеля. Подарок, который может обернуться для него прибытком в сорок — пятьдесят тысяч долларов, а также пяти-семилетним сроком тюремного заключения. Такого приговора ему не пережить.

* * *

Вспыхивали блицы и стрекотали камеры, направленные на Картера Филипелли и Уэнделла Смита, стоявших на ступенях Федерал-билдинг — исторического здания, расположенного прямо напротив Нью-Йоркской фондовой биржи. Именно отсюда обращался к нации Джордж Вашингтон после его избрания первым президентом США. В знак уважения к партнеру и повинуясь указаниям президента Уоррена, Филипелли специально приехал в Нью-Йорк, на территорию Смита, и для проведения мирных переговоров пригласил того в «Таверну на лужайке» — любимый ресторан Смита. На обеде присутствовали ответственные сотрудники нью-йоркского отделения Федеральной резервной системы, местные политики и самые видные банкиры.

После десерта Филипелли выступил с короткой речью, в которой самым высоким образом оценил деятельность Смита в ФРС, его отличное понимание закономерностей рынка и умение предвидеть ход экономического развития. Затем они в одной машине направились на Уолл-стрит, на встречу с прессой. Здесь они обменялись рукопожатием, длившимся, по меньшей мере, пять минут.

— Смотрите, сколько народу пришло! — воскликнул Смит, перекрывая голоса репортеров, засыпавших обоих финансистов вопросами, и благостно кивая фотокорреспондентам.

— Да, в утренних выпусках газет это окрестят Чашей Мира, — крикнул в ответ Филипелли.

— А знаете, вы, оказывается, не такой уж плохой малый, — проговорил Смит.

Филипелли широко улыбнулся и, наклонившись к самому уху собеседника, возразил:

— Может быть, но вы-то все равно тот еще сукин сын.

Глава 14

Квадратная комната правления Южного Национального, расположенная на сорок седьмом, верхнем, этаже здания на Парк-авеню, легко вмещала шестнадцать директоров банка и приглашенных лиц, собиравшихся тут раз в квартал на очередное заседание правления. Потолок, высотой по меньшей мере 20 футов, был причудливо украшен филиппинскими раковинами, отливавшими всеми цветами радуги, а скрытые за лепниной лампочки медленно вращались.

Под стать комнате стол, покрытый бежевой бархатной скатертью, тоже квадратный, что, подумал Фэлкон, делает совершенно ненужной его середину. Сейчас, правда, в центре стояла ваза со свежими розами. Не здесь бы следовало проводить сегодняшнюю встречу, ведь соберутся всего четверо. Размеры комнаты подавят суть происходящего, а Фэлкон прекрасно сознавал, насколько важна эстетика для успешного представления любого проекта. Но Барксдейл выбрал это место, значит, так тому и быть. И выбор его объясняется прежде всего тем, что сюда без остановок идет лифт из подвального помещения, поэтому участники, включая Фэлкона, и появятся здесь, и покинут помещение, никем не замеченные.

Фэлкон прошел к огромному окну на южной стороне комнаты. Несмотря на полуденный смог, отсюда отлично просматривалась перспектива всей центральной части Манхэттена, лишь незначительно заслоняемая громадами Крайслер-билдинг, а за ним — Эмпайр-Стейт-билдинг. Справа, вдалеке, взметнулись к небу башни Всемирного торгового центра, казавшиеся отсюда ненамного выше штаб-квартиры Южного Национального. Чуть левее, прямо посредине Манхэттена, торчали шпили штаб-квартиры Американской международной группы, а дом 60 по Уолл-стрит занимало нетипичное по своей модерновой архитектуре здание Морган-билдинг.

Нью-Йорк. Удивительный город. В этом городе ты либо на редкость счастлив, либо на редкость несчастлив. Сегодня он пышет энергией, завтра впадает в уныние. Середины тут не бывает. И Фэлкон некогда упивался этой изменчивостью, ибо на фоне кратких периодов упадка подъемы выглядели особенно стремительными. Выжить в Нью-Йорке становилось предметом гордости. Но то было в молодости. Сейчас Фэлкон в этом городе уставал.

В последние дни, когда он сидел дома, прилипнув к компьютеру, его мозг упорно сверлил один и тот же вопрос. Будь у него деньги, скажем, пять миллионов долларов, остался бы он в этом Богом покинутом городе? В городе, который Фэлкон уничижительно называл не Большим, как все, а Гнилым Яблоком? И ответ всегда приходил один и тот же — нет. Ответ был — бежать, и по возможности быстрее. После уплаты налогов от пяти миллионов останется два; пятьсот тысяч пойдет на приобретение благоустроенной, но старой фермы где-нибудь в Вермонте, а на остаток и на то, что в тех краях можно заработать, он будет жить.

Скорее всего, Алексис такой образ жизни придется не по душе. Одна мысль, что она окажется более чем в нескольких милях от большого города или более чем в нескольких минутах ходьбы от Пятой авеню, приведет ее в ужас. Ну и что с того? Кто сказал, что он так уж жаждет общества Алексис? Фэлкон размял левую руку. А что, если заменить ее Дженни? В Вермонте не важно, из какой она семьи.

Фэлкон бросил взгляд на каменную пустыню и внезапно рассмеялся. Господи, Вермонт — это всего лишь мираж, мечта. До самой смерти он будет жить в Нью-Йорке, в погоне за всемогущим долларом. И вовсе не потому, что ему так уж нужны вещи, которые на этот доллар можно купить; просто в этом обществе деньги — мерило успеха или, напротив, поражения. Это критерий объективной оценки каждого. И если по этому показателю Фэлкон не окажется наверху, это будет означать провал. Он слишком втянулся в эту гонку. Возможно, когда-нибудь Фэлкон выдохнется. Ему часто приходили на память слова, сказанные Грэнвиллом, и только сейчас до него дошел их смысл.

— Фэлкон. — Тишину просторной комнаты нарушил звучный голос Барксдейла.

Фэлкон обернулся. А он и не слышал, как подошел лифт. Вслед за Барксдейлом к нему направлялись двое мужчин, чьи взгляды, не отклоняясь ни влево, ни вправо, были устремлены на него. Едва они оказались рядом с ним, Фэлкону стало досадно оттого, что появление этих людей столь грубо оборвало его мечтания об идиллической ферме в Вермонте.

— Фэлкон, познакомьтесь с Девоном Чеймберсом и Вернером Праушем. Вернер — совладелец инвестиционного банка «Вестфалия норд» в Германии. Девон представляет «Винс и К°», американский филиал Вестфалии. Приобретение будет осуществлено на его имя.

— Добрый день. — Фэлкон пожал руку немцу — светловолосому, голубоглазому, среднего роста мужчине лет сорока на вид. — Признаться, никогда не слышал ни о «Вестфалии норд», ни о «Винс и К°», — сказал он.

Чеймберс, не протягивая руки Фэлкону, оттеснил немца в сторону.

— Обе компании основаны два года назад. Мы приобретаем химические компании в Европе и Соединенных Штатах тихо, не привлекая к себе внимания. За это время мы осуществили несколько небольших сделок. Деньги в основном немецкие, у нашего председателя налажены хорошие связи с Германией. — Чеймберс говорил почти шепотом, с одышкой. — Позже вам передадут более подробную информацию.

Глядя на Девона Чеймберса, Фэлкон пытался улыбнуться, но почему-то у него не получалось. Угольно-черный костюм этого невысокого худощавого человека, казалось, в отдельных местах был пришпилен к телу. Воротник болтался на шее так, словно он купил рубашку в те времена, когда шея у него была покрепче. Кожа почти без пигмента, мертвенно-бледная, особенно по контрасту с темными волосами. Словом, не мужчина, а живой труп.

Наконец Чеймберс взял протянутую руку. Ладонь его была так холодна, что Фэлкон едва не отдернул руку.

— Добрый день, Девон. — Фэлкон заставил себя обратиться к нему по имени, хотя прозвучало это совершенно неестественно. Но это самый быстрый способ наладить нормальные деловые отношения с людьми, которые гораздо старше тебя. Фэлкон давно усвоил это правило. Надо только держаться поувереннее.

— Привет. — Тот же самый шепот. Губы Чеймберса, тонкие и сухие, едва шевелились. Ни намека на благожелательность.

Он по-прежнему смотрел на Фэлкона немигающими глазами. Того это нервировало, но чувств своих Фэлкон ничем не выдавал.

— Может, присядем? — Барксдейл вел себя слишком гостеприимно. От Фэлкона не укрылось, что он возбужден. Наверное, Чеймберс напугал его. — Давайте-ка по чашечке кофе. — Барксдейл усадил гостей в конце гигантского стола заседаний.

Фэлкон устроился напротив, так, чтобы сидеть с клиентами лицом к лицу.

— Фэлкон, как вы знаете, Уоллеса мы сегодня не ждем. — Барксдейл обратился к гостям: — Он в Токио, ведет переговоры с председателем совета директоров Долгосрочного кредитного банка.

Чеймберс и Прауш величественно кивнули.

— Ладно, давайте к делу, — резко бросил Чеймберс.

— Отлично. — Фэлкон открыл папку с бумагами. — Но извините за прямоту, Девон, нельзя ли для начала услышать несколько слов о вас?

— Фэлкон, в свое время вы все...

— Ничего, — оборвал Барксдейла Чеймберс. Впервые в его взгляде мелькнуло нечто похожее на добродушие. — Долгое время я был председателем правления компании «Дюпон», ушел в отставку шесть лет назад. Потом играл в гольф и много путешествовал, но выяснилось, что этого мало. — Чеймберс сделал паузу, чтобы отдышаться. — Мне выпала удача познакомиться с Вернером и его коллегами, что и позволило вернуться в игру.

Фэлкон вгляделся в старика.

— О Господи, ну конечно же. Вы выступали в Гарвардской школе бизнеса. Я тогда учился на втором курсе аспирантуры.

— Верно, — кивнул Чеймберс, — я там каждый год выступал. Мы у себя в компании старались поддерживать с Гарвардом самые тесные связи, брали на работу и студентов-выпускников, и аспирантов.

— А сами вы тоже окончили тамошнюю школу бизнеса?

— И студентом Гарварда был, — кивнул Чеймберс. — Ну что, теперь перейдем к делу?

Фэлкон перевел взгляд на Вернера. Неплохо бы и о нем знать побольше, но на сей раз он удержался от расспросов. К тому же ясно, что главный тут Чеймберс, поэтому без деталей биографии Прауша можно и обойтись.

Фэлкон раздал собравшимся по небольшому буклету в кожаном переплете.

— Девон, можете прерывать меня в любой момент.

— Не премину. — И словно произнести даже эти два слова ему стоило труда, старик прижал ладонь к сердцу.

Фэлкон набрал в грудь побольше воздуха, но не успел и рта открыть, как Чеймберс закашлялся. Сначала, впрочем, показалось, что он просто поперхнулся и теперь прочищает горло. Чеймберс вынул платок, прикрыл рот и кивнул Фэлкону — начинайте, мол. Но тут же закашлялся всерьез, надсадно, что создавало впечатление, будто легкие у него с треском рвутся. Старик наклонился к столу, выронил носовой платок и, чтобы не упасть, ухватился за край скатерти. Костяшки пальцев у Чеймберса так побелели, словно испарились даже те жалкие остатки крови, что циркулировала еще по венам.

— Кэтрин, Кэтрин, сюда, живо!

Барксдейл и Прауш, вскочив, растерянно оглядывались.

— Кэтрин, таблетки!

Барксдейл и Прауш обменялись непонимающими взглядами. К старику бросился Фэлкон, и, наклонившись над ним, почти прижался к мертвенно-бледной щеке.

— Где? — спросил он.

— В кармане. — Больше Чеймберс не мог выговорить ничего.

В боковом кармане его пиджака Фэлкон нащупал пузырек, быстро вытащил его, бросил взгляд на наклейку с описанием способа применения и повернулся к Барксдейлу:

— Воды! Скорее!

Но тот застыл на месте, словно подошвы башмаков прилипли к пушистому персидскому ковру, и лишь беззвучно шевелил губами.

Наконец ожил Прауш. Он устремился в дальний конец комнаты, где стоял столик на колесах с графином воды. Схватив графин вместе со стаканом, Прауш бросился назад. Фэлкон сунул Чеймберсу под язык две светло-зеленых таблетки и, дождавшись, пока он в очередной раз откроет рот, чтобы откашляться, влил ему в горло воды.

— «Скорую»! — заорал Фэлкон, поворачиваясь к Праушу.

— Нет! — Чеймберс снова надсадно закашлялся. — Не надо, сейчас все пройдет. — Он распрямился.

Прауш растерялся.

— Ну, чего ждем? «Скорую»! — снова выкрикнул Фэлкон.

Чеймберс крепко схватил его за волосы и притянул к себе:

— Со слухом плохо? Я же сказал — никакой «скорой»!

Фэлкон вгляделся в помутневшие глаза старика. Смерть уже на пороге. И хотя этот человек сразу ему не понравился, Фэлкон уважал мужество, с которым тот противостоял неизбежному.

— Ну что ж, — пожал плечами Фэлкон, — как скажете, вы хозяин своей жизни.

По просьбе Чеймберса ему помогли подняться на ноги. Несколько минут он стоял, опираясь о стол, отхлебывая глоток за глотком воду и стирая пот со лба. Затем сел, сказал, что все прошло, и повернулся к Фэлкону:

— Начинайте.

Фэлкон колебался.

— Я же сказал, мой мальчик, начинайте. Вы что, никогда не видели человека с небольшим бронхитом?

Еще несколько мгновений Фэлкон не отрывал от него взгляда, затем сел на свое место и заговорил.

На протяжении следующих сорока минут он растолковывал собравшимся процедуру тендера — начиная с того момента, когда «Винс и К°» официально объявит о своем намерении приобрести «Пенн-мар», — а это целый набор документов, опубликованных мелким шрифтом в соответствующем разделе «Нью-Йорк таймс», в «Уолл-стрит джорнал» и «Файнэншиал кроникл», — до того, как «Пенн-мар» перейдет в собственность нового владельца. Фэлкон отметил, что на данный момент в химической компании никто — ни частные лица, ни корпорации — не обладает крупным пакетом акций, самое большее — пять процентов. Это является преимуществом, ибо держатели крупных пакетов могли бы сговориться и поднять цену выше той, что готова предложить «Винс и К°». Он упомянул об Акте Уильямса — пакете законов, регулирующих проведение открытых тендеров, — об антитрестовском законе Харта — Скотта — Родино, перечислил, какие именно документы им придется составить для Комиссии по страхованию и ценным бумагам. Фэлкон назвал выведенную им максимальную стоимость акции и объяснил, из чего именно она составлена. Он рассказал о потенциальных соперниках, о Делаверском статуте, о шагах, которые он рекомендовал бы предпринять сразу после завершения торгов, о наиболее вероятных покупателях тех или иных подразделений компании. Разъяснил, как именно предстоит «Винс и К°» платить за акции; какой процент и какие гонорары потребуют за свои деньги банки и инвесторы — держатели акций повышенного риска, к чьей помощи придется прибегнуть, чтобы купить «Пенн-мар»; на какой эффект от своих огромных вложений в химическую корпорацию может рассчитывать «Винс и К°».

За все это время Фэлкона ни разу не прервали — сидели и слушали, как завороженные. Доклад получился исчерпывающим. Закончив его, Фэлкон закрыл буклет, откуда черпал сведения, и обвел взглядом просторную комнату.

— А акустика-то здесь лучше, чем я думал. — Обозрев окружающее пространство, Фэлкон повернулся к слушателям. Впечатление он произвел сильное, это было видно невооруженным глазом. К тому же, такое выражение Фэлкон и раньше наблюдал множество раз. — Вопросы?

Наконец заговорил Чеймберс, уже вполне оправившийся от приступа кашля.

— Слушайте, Фэлкон, насколько я понял, вы считаете, что предельная стоимость акции — семьдесят пять долларов.

— Да, и это щедрое предложение. — Фэлкон взглянул на Барксдейла. Тот сосредоточенно рассматривал свои ногти. На самом деле предложение не просто щедрое — очень, даже чрезмерно щедрое. Но этого потребовал Барксдейл.

— А на чем вы основываетесь?

— Я составил прогноз деятельности компании на ближайшие десять лет и сделал скидку на разницу между всеми наличными платежами и поступлениями, основываясь на показателях последнего, десятого года.

— А какова скидка?

— Десять процентов.

— Фактор роста?

— Четыре процента.

— Ну что ж, это уж вам решать. Но теперь я вижу, почему вы сочли семьдесят пять долларов предельной ценой за акцию. Фактор роста должен быть гораздо выше четырех процентов. «Пенн-мар» подготовила новый вид удобрения и пока держит его в величайшей тайне. Но, попав на рынок, оно быстро увеличит годовой доход компании примерно на полмиллиарда. Мне известно также, что ее руководство ведет переговоры с русским правительством относительно долгосрочного контракта на поставку определенных промышленных химикатов. Контракт предполагает строительство четырех заводов в России. А это значит, что за пять лет объем производства может увеличиться вдвое.

— Следует ли понимать это так, что вы предлагаете платить больше семидесяти пяти долларов за акцию?

— Я считаю, что мы должны быть готовы к такому повороту событий, — сказал Чеймберс. — Семьдесят пять долларов — справедливая цена, и начинать надо с нее. Но не стоит удивляться, если ее перекроют. Едва ли «Дюпон» или «Хехст» уступят такой лакомый кусок без борьбы. С приобретением «Пенн-мар» для обеих компаний открываются богатые возможности. Они смогут уволить тысячи управленцев среднего звена и выпускать немалое количество новых продуктов, не тратя при этом ни цента на реконструкцию и развитие. — Голос Чеймберса стал почти неразличимым. Он вновь закашлялся.

Собравшиеся сразу вскочили, но, как выяснилось, на сей раз оснований для тревоги не было. Фэлкон все же подождал немного и заговорил снова, лишь убедившись, что нового приступа кашля не последует.

— Министерство юстиции ни за что не позволит приобрести «Пенн-мар» ни «Дюпон», ни «Хехст»; ведь в этом случае они будут контролировать сто процентов рынка химикатов, во всяком случае, определенных сортов. Прямо-таки праздник для ребят из антитрестовского управления министерства.

— Мистер Фэлкон, вы не хуже меня знаете, что Минюст так же непредсказуем, как наш президент. Мы не можем рассчитывать на то, что он нас прикроет. Ошибки быть не должно. Нам необходима эта компания, и она станет нашей. Именно поэтому следует быть готовыми к тому, чтобы платить больше семидесяти пяти долларов за акцию.

— Я вынужден возразить...

— Не надо возражать мне, малыш. — Чеймберс наставил на Фэлкона свой костлявый палец. — Вы ведь у нас кто? Просто наемная сила. А приказы отдаю я.

Фэлкон откинулся на спинку стула. Ему не понравилось это обращение — «малыш».

— Да, но вы наняли меня, чтобы я давал вам советы.

— Фэлкон... — вмешался Барксдейл.

— Тихо!

Барксдейл покорно опустил голову, а Чеймберс посмотрел на Фэлкона.

— Чтобы я давал вам советы, — повторил Фэлкон. — Вы меня наняли именно за этим. Правда, я не думал, что в условия контракта входит забота о вашем здоровье. — Фэлкон сузил глаза.

На мгновение Чеймберс улыбнулся, и лицо его приняло зловещее выражение, но он тут же нацепил привычную маску.

— Когда мы объявим о наших намерениях?

— Борман возвращается из Токио завтра ночью, — заговорил Барксдейл, которому давно не терпелось оправдать свое участие во встрече. — Из телефонного разговора с ним я понял, что все идет своим чередом. По пути в Японию он остановился в Европе, и выяснилось, что к сделке проявляют большой интерес несколько французских и итальянских банков. К немцам мы решили не обращаться, слишком уж они консервативны. Не обижайтесь. — Барксдейл взглянул на Прауша. — День-другой понадобится банкам на то, чтобы пройтись по цифрам, подготовленным мистером Фэлконом, но вообще-то Борман, основываясь на своих европейских встречах, считает, что двадцать миллиардов или около того в долг нам дадут. Тринадцать миллиардов готов выделить, либо сам, либо через свои страховые дочерние компании, Южный Национальный. — Барксдейл покосился на Фэлкона. — Полагаю, к следующей среде мы будем готовы.

— Что ж, прекрасно. — Чеймберс повернулся к Фэлкону: — В таком случае вам с юристами пора приступать к подготовке документов.

Фэлкон кивнул. С его точки зрения, это было бы преждевременно, но возражать он не намерен. Ему нужны пять миллионов и надоел покровительственный тон Чеймберса.

— Фэлкон, копии вашего доклада надо разослать банкам Европы и Японии, заинтересовавшимся нашим проектом. Список я передам вам, как только мы здесь закончим. — Барксдейл откашлялся. — Вам следует подготовиться к разговору с ними. Растолковать, если надо, все, вплоть до последней цифры. Ближайшие несколько дней придется попотеть. — Барксдейл старался говорить внушительно, но на Чеймберса это не производило ни малейшего впечатления.

— Ничего страшного. Такая работа мне даже нравится. — Фэлкон посмотрел на Чеймберса. Тот сверлил его взглядом, словно пытаясь проникнуть в самый мозг. Что-то демоническое было в его облике.

— Я свяжусь с «Данлоп и Лейтем», — вновь заговорил Барксдейл, — и предупрежу, что завтра утром вы первым делом направляетесь к ним и начинаете готовить проекты документов. — Барксдейл пристукнул по крышке стола. — Они уже две недели, как в низком старте.

— А вы уверены, что конфиденциальность не будет нарушена? — с сомнением осведомился Чеймберс.

— Совершенно уверен. Мы давно работаем с ними. Им можно доверять.

— Ладно.

— Надо еще кое-что обсудить, — сказал Фэлкон.

— Ну, что там? — нетерпеливо бросил Чеймберс.

— Федеральная резервная система. Точнее говоря, ее директор, Картер Филипелли.

— А что нам до Филипелли? — поморщился Чеймберс.

— А то, что если Филипелли хоть краем уха услышит об этом проекте, он сразу перекроет нам кислород. Как директор ФРС, он располагает для этого всеми возможностями. Мало того, что Филипелли может потащить Южный Национальный в суд за нарушение кредитного законодательства, в его распоряжении есть множество других вариантов, как насолить нам.

Чеймберс нетерпеливо отмахнулся — так, словно сказанное Фэлконом вообще не имело отношения к делу.

— Есть еще что-нибудь существенное, что, по-вашему, нам следовало бы знать про «Пенн-мар»?

Фэлкон откинулся на спинку стула и улыбнулся. Ну и хрен с ним. ФРС прижмет их, в этом нет сомнений, вопрос только в том, когда? Но если Чеймберс не хочет слушать, что ему говорят, ладно, дело его.

— Ну что сказать? «Пенн-мар» — не самое безопасное место для управленцев высшего звена. Особенно, если вы занимаете пост старшего вице-президента, отвечающего за управленческие вопросы. — Фэлкон со смехом потянулся.

— Это еще как понимать? — Чеймберс подался вперед.

Фэлкону показалось, что в тоне его появилось напряжение.

— Уверен, это простое совпадение, но два последних вице-президента погибли в прошлом году один за другим. И оба — при странных обстоятельствах.

— Дальше. — Чеймберс захлопнул лежавший перед ним буклет.

— Первого из них звали Тим Уэст, около года назад он погиб в страшной автокатастрофе в Толедо, Огайо.

— Печально, но что, собственно, в этом странного?

— Это произошло ночью, в июне. Машина на большой скорости спускалась с холма, у подножия которого был довольно крутой поворот, и Уэст не вписался в него. Машина перевернулась.

— И опять-таки не вижу...

— Когда прибыла полиция, — не обращая внимания на Чеймберса, продолжал Фэлкон, — обнаружилось, что старина Том все еще пристегнут к водительскому месту ремнями безопасности. Вокруг полно крови. И на заднем сиденье тоже. Возникает, однако, вопрос. Кровь, правда, к этому времени засохла, но сначала пролилась на пол, под сиденье. Между тем, машина перевернулась вверх дном. Ясно, что мистер Уэст скончался от удара, а потом кто-то вернул тело в машину. Полиция, впрочем, так никого и не обнаружила. Назвали все это несчастным случаем, но это вовсе не так.

— И откуда все это вам известно? — осведомился Барксдейл.

— В Интернете откопал. А про кровь мне рассказал один славный детектив из управления полиции Толедо. Позвонил-то я туда, просто чтобы отвлечься. Сидишь, сидишь за компьютером, скучно становится, вот и хочется перерыв сделать. Ничего такого особенного выведывать я не собирался. Но копы из маленьких городов порой весьма откровенны, особенно если умеешь задавать вопросы.

— Вы вроде говорили о двух жертвах, — заметил Чеймберс.

— Другой вице-президент был убит недавно в городке Темпранс, штат Мичиган, как раз на границе с Огайо и совсем недалеко от Толедо. Его звали Джереми Кейс, и он сменил на посту вице-президента Тома Уэста. Обстоятельства этой смерти еще более загадочны, чем в первом случае. Кейс — правоверный прихожанин. Если он не на работе, то в церкви, с женой и двумя детьми, типично американскими детьми. А нашли его мертвым в крохотном скверике, рядом с телом какого-то араба. Тут же валялись два пистолета и фотографии какой-то голой девицы. Выглядит все так, словно двое мужчин убили друг друга из-за женщины, но это никак не сходится с обликом и всей биографией Кейса. Примерного отца семейства, человека, всеми в округе любимого, убивают глубокой ночью, в часе езды от дома. Бред. Имя араба выяснить так и не удалось, как, впрочем, и имя женщины с фотографий. Все это тоже есть в Интернете. Странно, не так ли?

Чеймберс промолчал. Не сводя глаз, он смотрел на Фэлкона. Но, сохраняя непроницаемое выражение лица, Чеймберс последними словами клял про себя Грэнвилла Уинтропа.

* * *

Предзакатное солнце отбрасывало длинные тени на тротуар. Перекинув пиджак через плечо, Фэлкон медленно шел по Восемьдесят второй улице. Какое, в конце концов, ему дело до того, что эти парни так жаждут переплачивать? Это же мечта любого банкира, занимающегося инвестициями. Они плюют на деньги. Просто им любой ценой нужна эта компания. Но почему? Что в ней особенного?

«Ну вот, — засмеялся Фэлкон, — опять я за свое. Последуй совету Чеймберса. Не задавай лишних вопросов, будь просто наемной рабочей лошадкой. Заработаешь свои пять миллионов и заставишь Грэнвилла позеленеть от зависти. Как только о тендере объявят официально, о нем заговорят газеты и твое имя, как ведущего банкира, станет известно всей стране. Грэнвилл велит кому-нибудь представить ему документы и, когда увидит, что гонорар составляет 50 миллионов долларов, до потолка взлетит. Он вспомнит ту встречу вечером в Гарвардском клубе и пожалеет, что отклонил твое предложение. Пожалеет, что не отвечал на звонки. Даже если дело только в деньгах, он пожалеет, что они проплыли мимо него. А что за кусок дерьма этот Чеймберс! Даже не поблагодарил за таблетки, а ведь мог задохнуться».

Фэлкон поднял голову. У входа в его подъезд, прислонившись к стене, стояла Дженни Кейгл в легком летнем платье, едва доходившем до середины бедер. Осиной талией, наподобие Алексис, она похвастать не могла, но Фэлкон вдруг подумал, что, пожалуй, ему больше нравятся ее пышные формы. Память вернула его к той ночи, которую они провели в гостинице «Времена года». Дженни была бесподобна.

Увидев приближающегося Фэлкона — галстук ослаблен, пиджак перекинут через плечо, на глазах модные солнцезащитные очки, — Дженни улыбнулась и быстро пошла ему навстречу.

— Извините, что так разговаривала по телефону. — Она мягко прикоснулась к его ладони. — И вообще за то, как вела себя все это время.

Фэлкон немедленно подхватил протянутую оливковую ветвь.

— Это мне следовало бы извиняться.

Они стояли, глядя друг на друга и не зная, что сказать. Дженни первой отвела взгляд.

— На что ж, пожалуй, пойду. А то еще Алексис появится, не хочу ставить вас в неловкое положение.

— Нет, — покачал головой Фэлкон, — она в Коннектикуте, вернется только вечером. Даже ночью.

«Не надо было говорить этого, — подумал Фэлкон. — Следовало бы просто попрощаться и нырнуть в подъезд. Перемирие заключено. Они снова друзья. Тут бы и остановиться».

Дженни подняла голову и лукаво посмотрела на него:

— Может, по стакану пива? Просто по стаканчику холодного пива после долгой, тяжелой недели, чтобы закрепить возникшее взаимопонимание. Пошли, не пожалеете.

— У меня еще полно работы.

Вообще-то никакой работы у Фэлкона сейчас не было. Корреспонденция достигнет банков Европы и Японии не ранее второй половины завтрашнего дня, далее, тамошним банкирам понадобится по меньшей мере день, чтобы изучить ее, то есть они будут готовы к переговорам самое раннее к полудню воскресенья. У «Данлоп и Лейтем» ему раньше десяти утра завтра делать нечего, да и готовиться к этой встрече незачем.

— Всего стаканчик. У меня горло пересохло. — Дженни капризно надула губы.

Стало быть, долго злиться на него она не в состоянии. Фэлкон снял очки и широко улыбнулся.

— Пошли.

— Отлично. — Дженни взяла его под руку и мягко потянула дальше, к югу, по Восемьдесят второй. — Мне одна секретарша с работы говорила, что недавно открылся один славный мексиканский ресторанчик. Он вроде где-то здесь, рядом.

— У меня другое предложение, — остановил ее Фэлкон.

* * *

В бильярдной «У Мэнни» было полутемно и таинственно. Сидя у стойки, Дженни обернулась и посмотрела в сторону входа. Единственное окно рядом с дверью было плотно занавешено, так, чтобы в этот крохотный уголок Трентона не проникал яркий солнечный свет.

Дженни откинула волосы назад. На голове у нее творится черт знает что, это ясно. Но ясно и то, что, если есть хоть малейшая возможность, она не воспользуется пыльным треснувшим зеркалом здешнего туалета, который и сам по себе производит устрашающее впечатление. Разве что если у входа выставить вооруженную охрану.

Пятьдесят миль от Манхэттена до Трентона Фэлкон покрыл, казалось, за считанные минуты, лихо, как в видеоигре, обгоняя другие машины. Наверное, хотел напугать Дженни, но если так, у него ничего не получилось. Она и сама любила быструю езду. И по тому, как Фэлкон орудует рулем и чаще использует рычаг переключения скоростей, чем тормоза, Дженни сразу поняла, что водит он отлично. Заметила она и то, что Фэлкон ни разу не остановился, чтобы спросить, как проехать к бару, будто знает его с пеленок.

— Что будем пить, малышка? — фамильярно спросил бармен, перекрывая грохот музыки, несущейся из усилителей, установленных под потолком. Этот широкоплечий крупный мужчина с волосатыми руками откровенно разглядывал полуобнаженную грудь Дженни и плотоядно улыбался. Женщина здесь явно чужая, слишком хорошо одета для «Мэнни», — подумал бармен, вовсе не собираясь облегчать ее положения.

— Как насчет доброго, хорошо выдержанного траха? — Дженни соблазнительно провела длинными ногтями по деревянной стойке и остановилась у толстых пальцев бармена.

Он выпрямился и откашлялся. Так, стало быть, голыми руками ее не возьмешь. А еще хуже то, что он не знает, как делается этот коктейль.

Дженни побарабанила пальцами по стойке. Она видела, что ей удалось смутить этого типа.

— Насколько я понимаю, вам даже неизвестно, что такое добрый, хорошо выдержанный трах? — Заметив на пальце бармена обручальное кольцо, Дженни усмехнулась. Скорее всего, жена его подпишется под этими словами.

— Пиво и еще раз пиво — вот что у нас пьют. — Бармену уже не терпелось избавиться от этой особы. Он сразу понял, что ему с ней не справиться, только посмешищем тебя выставит.

— Что ж, пусть так. Как насчет пива?

— Вот так заказ, — насмешливо бросил бармен. — А поточнее нельзя?

— «Хайнекен».

— У нас только свое, — покачал головой бармен. — «Бадвайзер» или «Миллер».

— Отлично. Мне «Бадвайзер».

Бармен отошел к холодильнику.

Дженни медленно повернулась на вращающемся стуле с клеенчатым сиденьем. Эндрю, склонившись над бильярдным столом в самом дальнем углу этого занюханного заведения, тщательно примеривался к сложному удару. Шар покатился через весь стол, краем задел восьмой, который попал в угловую лузу, и вернулся на самую середину.

Противник Фэлкона, молодой человек, точнее, парнишка — на вид Дженни дала ему не больше шестнадцати, — в футболке и темных джинсах, мрачно покачал головой, поставил кий на стойку и вытащил из кармана пачку «Мальборо». Закурив, он вернул пачку на место, открыл бумажник, прикрепленный к дырочке ремня уродливой серебряной цепочкой, швырнул несколько купюр на зеленое сукно и отошел от стола. Фэлкон сгреб деньги и, ухмыляясь, пересчитал их. Покончив с этим, он положил деньги в кожаный бумажник и направился к Дженни.

— Ну и сколько же вы вытащили из этого бедного мальчика, Эндрю?

— Бедный мальчик? — Усаживаясь рядом с Дженни, Фэлкон недовольно поморщился. — Хорошо сказано. Нет, это отнюдь не мальчик. Досье на него в полиции будет подлиннее твоих ног. Но коли хочешь знать, то пожалуйста — я выиграл восемьдесят долларов.

— Он, похоже, решил, что вы легкая добыча.

— Думаешь, я надул его? — криво усмехнулся Фэлкон.

— Не думаю, а знаю. Своими глазами видела.

— В этом районе Трентона, — пожал плечами Фэлкон, — надо держать ухо востро. Он сам предложил сыграть.

— Ну да, ему явно понравилось, как, разминаясь, вы мажете шар за шаром.

— Неплохо, верно? — Фэлкон расплылся в улыбке. — Но купился он не на это. Первую партию мы играли по двадцать долларов, и я проиграл самую малость. Вот столько. — Фэлкон слегка раздвинул большой и указательный пальцы. — Это и заставило его предложить сыграть вторую по сотне.

— Ну что ж, если вы такой классный игрок, может, поучите начинающего?

— Не стоит. — Фэлкон покачал головой и допил пиво.

— Да ладно вам. — На Дженни начинал действовать алкоголь, и ей не хотелось уходить, а Фэлкон уже вроде засобирался. — Ну пожалуйста. — Дженни соблазнительно улыбнулась и подмигнула ему.

Фэлкон недовольно поморщился и поставил стакан на стойку.

— Ну ладно, только недолго, возвращаться пора.

Они подошли к ближайшему столу, Фэлкон построил пирамиду и показал Дженни, как держать кий.

— Ничего, сама справлюсь.

— Да ну? — Фэлкон подозрительно посмотрел на Дженни.

— Кий держать я умею. Вопрос лишь в том, какова ставка. — Она склонилась над столом и примерилась к кию.

— Да брось ты, Дженни, что за ерунда? — Фэлкону не понравилось, что кий так легко скользит у нее между пальцами.

— Думаете, буду промахиваться?

— Может, немного ты и умеешь играть, но со мной тебе не справиться. Только деньги на ветер выбросишь.

— Как насчет восьмидесяти долларов, которые вы выиграли у этого малыша?

— Дженни, не надо.

— Да или нет?

— Нет.

— Боитесь? — Дженни знала, что простейший способ завести мужчину — усомниться в его мужественности. У нее было два старших брата — странно, что Фэлкон о них не спрашивает, — они-то и научили ее играть на бильярде.

— А старшие братья у тебя есть? — осведомился он.

— Нет.

Фэлкон пристально посмотрел на Дженни, смутно ощущая: что-то здесь не так. Он знал, что бильярдная — не то место, где тебе честно отвечают на вопросы, и Дженни Кейгл не исключение. Сладкая, чудесная Дженни Кейгл.

— Ну что ж, будь по-твоему, — кивнул он. — Восемьдесят долларов. Разбивай.

Игра не затянулась. Меньше чем за пять минут Дженни уложила в лузы все восемь шаров. Неторопливо подойдя к Фэлкону, она взяла у него четыре двадцатидолларовые купюры.

— Вы говорили что-то об этом районе Трентона, мол, ухо востро держать надо и все такое прочее. — Дженни подмигнула ему и, покачивая бедрами, двинулась к двери.

Фэлкон посмотрел ей вслед. Да, молоток, другого слова не подберешь. Как это однажды сказал ему Грэнвилл Уинтроп, когда он гостил у него в поместье? «Когда покончите с красивыми куколками вроде той, что спит сейчас наверху, найдите себе что-нибудь настоящее».

Фэлкон взглянул на бармена. Перегнувшись через стойку, тот ловил последние лучи заходящего солнца, проникающие сквозь платье Дженни.

— Эй, Фредди, чего вылупился?

Фредди покорно поднял руки, давая понять, что ни на что не претендует.

— Ладно, передавай привет матери.

Тот молча кивнул.

* * *

Не отрываясь друг от друга, они протиснулись в крохотный номер здешней гостиницы. Кончик языка Дженни бродил у него по нёбу, длинные ногти трепали волосы. Фэлкон повернулся и запер дверь, для чего ему пришлось на мгновение освободиться. Ее язык и губы передвинулись в сторону шеи, и Фэлкон почувствовал, как она расстегивает ему рубаху. Пальцы Дженни заскользили от груди вниз, к пупку и назад. Фэлкон ощутил боль в паху. Он стоит в полутемной комнате, откинув голову назад, и наслаждается творимым ею чудом. От Алексис ничего подобного не дождешься. Она просто ничего этого не умеет, а учиться не хочет.

Дженни положила Фэлкону ладони на плечи. Через миг пиджак и рубашка полетели на пол. Она прижалась к нему и начала покусывать грудь и живот. Язычок ее описывал крохотные круги на тугой коже Фэлкона.

— О Дженни!

— Ну как? — тяжело дыша, спросила она.

— Сама знаешь, — так же задыхаясь, пробормотал Фэлкон.

Она опустилась перед ним на колени. Секунда-другая, и брюки его поползли вниз. К бедрам Фэлкона прикоснулись ее губы, и их прохладная влажность разом произвела свое действие. Стянув с него трусы, Дженни заработала губами.

Руки и губы ее работали в унисон — и Фэлкон опасался, что вот-вот кончит, а ему этого не хотелось. Он поднял Дженни на ноги и прижал ее, еще не снявшую платья, к стене.

— М-м-м... — Фэлкон приник губами к ее нежной шее, и Дженни застонала. Ладони его скользнули под свободное летнее платье, сомкнулись на ягодицах, зубы впились в шею.

— О Господи, Эндрю, ты же знаешь... ты же помнишь, как я люблю... сильнее... сильнее.

— Да... — Он стянул с нее платье, оно мягко скользнуло на пол, а Фэлкон снова впился в губы Дженни. Развернул лицом к стене. Снял бюстгальтер, сорвал трусы, отшвырнул в сторону. — Не волнуйся, новые куплю, — прошептал он ей прямо на ухо.

— Да наплевать мне. Главное — продолжай, не останавливайся. — Дыхание ее участилось. — Не останавливайся. — Дженни подвинулась немного, чтобы ему было удобнее, встала на цыпочки, приподняла ягодицы, и они соединились.

Господи, как хорошо, неправдоподобно хорошо! Почему с ней совсем не так, как с другими. Плоть растворяется в плоти. Вот и все. А больше ничего и не надо. Почему с Дженни гораздо лучше, чем с Алексис?

— Ну же, Эндрю, живее! Вперед!

Он вдруг оторвался, потащил ее на кровать, оказался сверху, и через несколько секунд она уже извивалась в безудержном оргазме. Наконец Дженни пронзительно вскрикнула и откатилась в сторону. Сил у нее больше не было. Но Фэлкон снова навалился на нее, снова проник внутрь. Она замкнула ему языком рот. Мгновение спустя исчерпал себя до конца и Фэлкон.

* * *

Дженни умиротворенно лежала под простынями, положив голову на грудь Эндрю, и мягко поглаживала его по бедру, пока он то забывался коротким сном, то просыпался. Они занимались любовными играми уже два часа, и это были первые спокойные пять минут.

— Ну как ты, все в порядке?

Он рассмеялся и тут же почувствовал боль в груди.

— Черта с два в порядке. Вот-вот инфаркт хватит.

— Ну и хорошо. — Дженни поцеловала его в грудь.

Они помолчали.

— Эндрю?

— Да?

— А с ней у тебя так же?

— Нет. — Голос его был едва слышен. Вот он — момент истины.

Дженни погладила его по щеке.

— Неплохо устроился, а? Две женщины к твоим услугам в любой момент. Несправедливо как-то.

— Дженни...

Она прижала палец к его губам.

— Не говори ничего. Мне же самой хотелось этого. Тебе понравилось?

— Конечно.

— В таком случае, давай продолжим. И ни о чем не беспокойся, на работе все будет, как положено. Никто ничего не узнает. Обещаю. И дурацких сцен тоже больше не будет. — Дженни помолчала. — Но придется заплатить. — Ее лицо приняло строгое выражение.

— Как прикажешь понимать это?

— А так, что мне хотелось бы занимать чуть-чуть больше места в твоей жизни, чем сейчас.

— То есть? — Эндрю вдруг подивился, как это Дженни вдруг стала все понимать.

— Предлагаю договор. Я — твоя, когда захочешь, но взамен мы беседуем хоть раз в день. Если тебя нет в городе или на месте, ты звонишь мне. А когда ты на службе, я раз в день захожу к тебе в кабинет и мы болтаем. Скажем, десять минут. Разве это так трудно?

— Совсем не трудно. — Фэлкон с улыбкой покачал головой. — Во всяком случае, надеюсь, это мы организуем.

— И еще одно. Мне надо больше знать о тебе. Никогда в жизни не встречала более загадочного мужчины. Ты о себе и словом не обмолвишься. — Дженни снова поцеловала его в грудь.

— Наверное, тут все дело в моей работе. Это она меня таким сделала. К тому же, по правде говоря, и рассказывать особенно нечего. Я человек довольно скучный.

— Об этом позволь судить мне.

— Ладно, договорились. Если ты находишь меня интересным, задавай вопросы. Вперед. Действуй.

Дженни поудобнее устроилась у него на груди и, скользнув ладонью между ног, почувствовала, как сразу напряглись у него мышцы живота.

— Что ж, для начала отчего бы тебе не рассказать о деле, над которым ты так кропотливо трудишься последнее время?

Глава 15

Солнце быстро поднималось над горизонтом, и становилось все жарче. Филипелли бросил взгляд на часы. Половина десятого. Он стянул плотный шерстяной свитер, надетый рано утром, когда было еще прохладно. Здесь, в Монтане, даже в июле по утрам холодно.

Филипелли вгляделся в небо. Ни облачка.

— Как думаешь, Багси, такая погода весь день продержится?

Вчера утром, когда Филипелли появился на реке, погода была ясной и теплой, но к полудню похолодало и задождило. Теперь снова распогодилось.

— Понятия не имею, мистер Филипелли. — Багси налаживал удочку с девятифутовой леской для ловли на личинку и явно не хотел, чтобы его отрывали. С другой стороны, как отказаться от возможности вставить фитиль городскому хлыщу? Соблазн слишком велик. — Знаете, мистер Филипелли, у нас в Монтане есть старая присказка: если вам не нравится погода, подождите с часок, к тому времени она наверняка изменится. Разумеется, то же самое говорят и в Вайоминге. А также в Айдахо. Много лет назад я как-то очутился на Восточном побережье, по-моему в Мэне. Так вот, там тоже так говорят. — Багси коротко хохотнул и вновь занялся удочкой.

Филипелли улыбнулся. Хорошо, что этому ершистому малому, старому помощнику в рыболовецких делах, наплевать на то, что сегодняшний его клиент — директор Федеральной резервной системы. Так и ему достанется немного этого доброго человеческого материала. Да, приятно, бодрит как-то, когда никто тебе не вылизывает задницу. Черт, если бы тот же вопрос он задал в Вашингтоне? Его стол завалили бы докладами или протянули специальную горячую линию в Национальную метеорологическую службу. А Багси до лампочки ФРС, а также то, что он, Филипелли, в этом мире — большая шишка. Багси живет настоящей жизнью. В Монтане. Где мужчины — мужчины, а правительственным чиновникам просто повезло, что они существуют на земле.

Воздух ясен и свеж. Филипелли глубоко вдохнул. Хорошо хоть на несколько дней оказаться подальше от Вашингтона и авансцены. Во вторник он вернется назад, но на ближайшие два дня забудет обо всем — об Уэнделле Смите, КОР, даже о президенте — и будет наслаждаться жизнью.

Филипелли поглядел на прозрачную воду Бигхорн-Ривер, которая в четверти мили отсюда вверх по течению упирается в Желтую дамбу. Бигхорн начинается на горном кряже с таким же названием, круто возвышающемся далеко на юге, затем, то устремляясь вниз, то извиваясь змеей, впадает в Йеллоустоун-ривер в ста милях к северу отсюда. Проделав долгий путь, воды этих рек соединятся с водами Миссури, затем великой Миссисипи и, наконец, растворятся в Мексиканском заливе к югу от Нового Орлеана.

Интересно, думал Филипелли, глядя на реку, останавливался ли здесь генерал Кастер на пути в Литтл-Бигхорн[2]. Даже в те давние времена Бигхорн считался большой рекой, футов сто шириной, местами мелкой, так что можно вброд перейти, а местами очень глубокой. Но что еще важнее, здесь водится больше форели, чем во всех сорока восьми штатах к югу отсюда.

А Филипелли обожал ловить именно форель, жаль только, времени на это славное занятие почти не оставалось из-за чрезвычайно напряженного рабочего расписания. Друзья — любители ловли форели давно советовали ему поехать сюда, но все никак не получалось. Другие-то известные места в Монтане он освоил — Мэдисон, Галлитан, Йеллоустоун, даже на ручьях в Райской долине бывал, но на Бигхорне оказался впервые и дал себе слово, что ничто ему здесь не помешает. Помощники получили строгие указания беспокоить его только в самом крайнем случае.

Филипелли собрался порыбачить невдалеке от Форт-Смита, городка, расположенного к юго-востоку от Биллингса, с населением не более трехсот человек. Во времена освоения Запада Форт-Смит был аванпостом правительственных сил, продвигавшихся по Бозимэн-Трейл. Теперь же он стал скорее торговой точкой, где продавали свой товар фермеры и индейцы племени кроу, все еще жившие в этом заброшенном уголке штата. Ну и еще — перевалочным пунктом рыболовов вроде Филипелли, приезжающих сюда в поисках радужной форели, которой кишит Бигхорн.

Багси закончил возиться с удочкой и, положив ее в плоскодонку длиною пятнадцать футов, посмотрел на Филипелли:

— Ну что, трогаемся? Время уходит.

Мужчины столкнули тяжелую посудину в чистые воды Бигхорна.

— Залезайте, Картер. — Багси повысил голос, чтобы его не заглушал шум воды, разбивающейся о дамбу неподалеку отсюда.

Филипелли неуклюже переступил через борт — мешали, помимо всего прочего, старые болотные сапоги, защищающие ноги от обжигающе холодной воды. Какое-то мгновение он балансировал на планшире, в результате чего лодка чуть не перевернулась вверх дном, затем, взмахнув руками, тяжело повалился на днище, тут же поднялся и сел на носовую банку спиной к корме.

Багси сильно оттолкнулся от берега, легко перебрался через корму, переступил через снасти, устилающие все днище лодки, и занял свое место посредине. Поправив весла в уключинах, он начал выгребать на середину реки. Филипелли любовался ловкостью, с какой Багси управляется со своим делом. А ведь ему семьдесят, как одна копеечка.

— Что, тяжело забираться в лодку, босси? — методически работая веслами и почти не разжимая губ, улыбнулся Багси.

— Есть немного. — Филипелли не улыбнулся в ответ. Подкалывать можно, но хорошего понемножку, все должно быть в меру. В конце концов, он — один из самых могущественных людей планеты. Дистанцию надо соблюдать. И откуда он взял это дурацкое обращение — «босси»?

Бросив взгляд через плечо, старик заметил, что следом за ними движется еще одна лодка.

— Что, эти ребята собираются весь день здесь болтаться?

— Приказ президента, — кивнул Филипелли. — Со мной постоянно должны находиться, по меньшей мере, два агента секретной службы.

— Один из этих ублюдков взял у меня пистолет, из которого я отстреливаю гремучих змей. Сказал, что под конец дня вернет. Как бы не обманул, а то он мне достался от прадеда.

— Вернет, не волнуйтесь.

— Неужели они подумали, что я могу убить вас? — залился смехом Багси. Казалось, у него начался припадок астмы.

— А что, вид у вас довольно устрашающий. Не удивлюсь, если выяснится, что вы и впрямь пристрелили в свое время пару-тройку своих клиентов.

— Только тех, кто не может поймать рыбу, на которую я их навожу. — Багси выплюнул табачную жвачку. — Надеюсь, змеи нам нынче не попадутся.

— А что, много их здесь? — Филипелли обеспокоенно вгляделся в берег.

— Тысячи.

Поди пойми, шутит старикан или серьезно говорит. Багси нагнулся, и поля старой, засаленной шляпы почти закрыли его лицо. Филипелли показалось, что он трясется от смеха, но, может, только показалось. Ладно, леший с ним. Если удастся поймать большую рыбу, пусть этот маленький тролль развлекается, как умеет.

По мере того, как лодка продвигалась все дальше вниз по реке, к северу, шум воды у дамбы утихал. Филипелли откинулся на нос лодки, высоко выступающий из воды, глубоко вздохнул и обежал взглядом окрестности. По обе стороны реки расстилался, мягко уходя вверх, светло-зеленый ковер. Вдали виднелись холмы и столовые горы, за ними в пронзительно-голубое небо вздымались снежные пикообразные вершины Бигхорн-Маунтинз. Страна Высокого Неба — не зря так называют эти края. Далеко во все стороны отсюда видно.

— А где здесь Кастера разбили, Багси?

— На Литтл-Бигхорн, это приток нашей реки, милях в тридцати к северу отсюда.

— И с каким же племенем шла война?

— Сиу.

— Но ведь вроде в этих краях живут кроу.

— Так оно и есть, — кивнул Багси. — В этой своей части Бигхорн рассекает резервацию кроу прямо посредине. Им принадлежат земли по обе стороны реки. Позвольте дать маленький совет, босси. Если вам понадобится отлить, не отходите далеко от берега.

— Это еще почему?

— По закону кроу могут арестовать вас за нарушение права частной собственности. Нам разрешается ловить с берега, но заходить без дела на поля — нет. Так решило федеральное правительство Соединенных Штатов Америки. — Последние слова Багси прозвучали иронически. О Филипелли он знал больше, чем показывал.

— Неужели они действительно могут арестовать?

— Ну да, а разве вы на их месте поступили бы иначе? Поставьте себя в их положение. Вы видите какого-то прощелыгу, расхаживающего по вашим полям с принадлежностями для рыбалки, которые на вид стоят столько, сколько вам за всю жизнь не заработать. Он расстегивает штаны и начинает поливать вашу землю, а вам остается разглядывать белый, как лилия, зад. И не исключено, что этот белый, как лилия, зад, принадлежит отдаленному родичу кого-нибудь из тех, кто сто лет назад отнял у вас землю. Так чем же плохо пугнуть его как следует?

Филипелли рассмеялся.

— Да, но здесь такая открытая местность, что за много миль можно человека увидеть. А уж в лодку-то вернуться я всегда успею.

— Во-первых, чуть ниже по реке растительность меняется. Появляются тополя, кусты, высокая трава и прочее. Там уж вам никого не увидеть, если захочет подкрасться. Во-вторых, индеец при необходимости за былинкой укроется. В-третьих, и это самое главное, индеец проводит немалую часть жизни в обществе двух предметов — бутылки виски и ружья. Иногда с ним и то и другое, и, уж поверьте мне, это не самое лучшее сочетание. Увидев, как вы поливаете его землю, индеец вполне способен открыть пальбу, не важно, в лодке вы или нет. В общем, сегодня я без них вполне обойдусь, так что сделайте одолжение, не уходите далеко от берега.

— Я правительственный чиновник высокого ранга и хожу, куда мне вздумается. К тому же с нами два отлично подготовленных агента секретной службы. Так что ничего с нами не случится.

Багси оглянулся на спутников, изо всех сил старающихся не отстать от них.

— Эти ребята тоже никого не заметят, — фыркнул он. — Они и рта раскрыть не успеют, как на том свете окажутся.

— Судя по вашему тону, — заметил Филипелли, — вам нравится, как в Америке обращаются с коренным населением. Это хорошо.

— Лично мне на это наплевать, мистер Филипелли. Я прожил здесь пятьдесят лет, и за все это время не видел ни одного индейца, который хоть пальцем о палец ударил бы. По мне, так лучше бы их вовсе не было, сплошная головная боль. Но я практический человек. Они здесь есть и никуда не денутся, и мне приходится с ними жить. А знаете, мистер Филипелли, отчего они в потолок плюют? Оттого, что вы, сердобольные либералы из Вашингтона, испытываете комплекс вины за то, что случилось бог знает сколько лет назад. Точно так же никак не забудете, что когда-то кинули эту громадину на Японию. Вот теперь вы и решили, что должны им все давать. Землю, машины, ежемесячные пособия — все. Я не говорю, что в свое время мы правильно обошлись с этими людьми. Ни один человек, находясь в своем уме, не станет этого утверждать. Слушаешь иные истории о том, как солдаты вырезали целые деревни, насиловали, — ушам не веришь. Самый настоящий кошмар. Когда говорят, что белые — высшая раса, я просто смеюсь. Но беда вот в чем: давая человеку все, что нужно для жизни, вы лишаете его инициативы. Вы отнимаете у него волю. Индейцы берут деньги, которые мы им даем, и покупают на них виски. Потом они напиваются, бьют жен и попадают в автомобильные аварии. В конце концов, они превращаются в законченных алкоголиков. Надо оставить человеку нечто, к чему он стремился бы. Иначе он пропадет. Любой пропадет, будь он индейцем, белым, китайцем, черным, это значения не имеет.

Филипелли собрался возразить — он вообще по природе был большой спорщик, — но тут на излучине реки лодку внезапно понесло вперед.

— Внимание, босси! — Багси приналег на весла.

Филипелли вывернул руль. Впереди вскипали белые буруны, вода перекатывалась, обтекая огромные валуны. Встав посередине лодки и не выпуская из рук весел, Багси умело маневрировал между камнями. Там, где вода течет плавно, он прошел бы с закрытыми глазами, но в районе порогов скорость течения непрерывно меняется. Добравшись до них, Багси вновь уселся на место и повел плоскодонку по пенящейся воде.

Воздух тут был прохладнее. Филипелли крепко вцепился в планширы, пытаясь предугадать, в какую сторону качнется лодка. Ярость порогов достигла своего пика, и вот они остались позади, а лодка вновь вошла в тихие воды.

— Потрясающе! — Филипелли вновь занял свое место у носа. Его возбуждала мысль о том, как славно оказаться в таком заброшенном месте, недоступном для вашингтонских бюрократов.

— Да ничего особенного. Настоящих порогов на этой реке нет, разве что много южнее. — Багси извлек из ведерка со льдом, покачивающегося рядом с сиденьем, банку пива, дернул с треском за кольцо, сделал большой глоток и вытер рукавом рот. — Не желаете?

— Да нет, слишком рано еще.

Багси проворчал что-то и покачал головой.

— Эй, босси, гляньте-ка сюда.

Филипелли посмотрел туда, куда Багси вытянул свой скрюченный палец. Поначалу он ничего не заметил — слишком сильно отсвечивало в воде яркое солнце, даже черные очки не помогали. Но, привыкнув, он понял, на что показывает Багси. Плавники. Плавники форели. На вид целый косяк — кормится мошкой, плотно покрывающей поверхность воды.

— О Господи, да там не меньше сотни!

— Как минимум, три сотни.

— Фантастика! И солнце так высоко. Не думал, что такие косяки появляются до заката.

— Здесь бывает. Я просто забыл сказать, а вы ведь впервые на Бигхорне. Словом, готовьтесь к представлению. Если погода хорошая, форели здесь всегда полно.

— А какой, коричневой или радужной?

— Коричневой в основном. — Багси обернулся — охранники только-только подходили к порогам. Он знаком велел им грести к берегу — а то еще всю рыбу распугают. Те уже три раза чуть не перевернулись, поэтому с облегчением сделали то, что велено.

— Ну что ж, босси, здесь и остановимся, — прошептал Багси. Так полагалось профессионалу. Он огляделся. — Они тут звонцами кормятся да мальками. Да и рыбешки-то небольшие, самые крупные — дюймов восемнадцать.

Теперь в Багси тоже проснулся охотничий азарт, ничуть не меньше, чем у Филипелли, это по глазам его было видно, по голосу слышно.

— Узел Адамса, босси. Шестнадцатый. Так будет лучше видно наживку, да и вы сразу заметите, если какая-нибудь большая дура клюнет. Вот. — Багси извлек из своего залатанного бушлата небольшую консервную банку и протянул Филипелли крючок с наживкой.

У того аж руки задрожали, и он сделал глубокий вдох, чтобы хоть немного прийти в себя. Глупо, право. Ведь это всего-навсего рыбалка. Однако Филипелли так и не удалось унять дрожь в руках, когда он продергивал леску сквозь ушко крючка.

Положив весла на борт, Багси неторопливо направил лодку к берегу. В десяти футах от него он ступил на мелководье и наполовину вытащил лодку из воды, закрепив корму тяжелым металлическим якорем.

Филипелли высматривал своих телохранителей. Они тоже вытаскивали на берег свою лодку в семидесяти ярдах выше по реке, невдалеке от порогов, не сводя при этом глаз с директора.

Филипелли взял удочку и, не мешкая, подвязал крючок с насадкой. Мгновение спустя крохотный поплавок — перья, клочок шерсти животного, нить — лениво опустился на воду. Это было подобие крылатого насекомого. В таком виде оно будет скользить по воде, прежде чем взлететь, — в противоположность куколке, когда мушка напоминает доисторическое существо и как бы ползает или ковыляет по дну в поисках пищи.

Филипелли не сводил глаз с поплавка, слегка подрагивающего на поверхности, где вовсю резвилась форель в ожидании резкого рывка. Поплавок достиг границы зоны питания, но рывка не последовало.

— По новой, — прошептал Багси, усевшийся на корточки в пятнадцати футах от берега.

Филипелли поднял длинное графитовое удилище с ярко-зеленой тяжелой леской. Она-то и позволяет рыболову забрасывать почти невесомое подобие насекомого на довольно далекое расстояние. Мушка крепится к специальному десятифутовому приспособлению для направления снасти, а то, своим чередом, — к леске.

Мушка выскочила из воды. Выверенным движением Филипелли сначала поддернул удилище назад, затем потянул наверх, одновременно подсушивая мушку на солнце и направляя в положение, которое она должна занять на поверхности воды. Это было красивое движение. И вообще ловля форели — красивое занятие. Но оно требует терпения. Задача заключается в том, чтобы опустить мушку на воду как раз там, где рыба ищет пищу, и заставить ее передвигаться по поверхности естественно, надеясь, что какая-нибудь крупная рыбина клюнет.

— Время! — отрывисто бросил Багси.

Леска с насадкой просвистела над водой. Мушка упала именно там, где надо, — посреди мошкары, облепившей поверхность. Искусственное слилось с естественным.

— На вид еда ничего. — Багси удовлетворенно проследил за полетом лески.

— Будем надеяться, — внезапно охрипшим голосом откликнулся Филипелли.

Плавники кружили вокруг наживки, живую похлебку форель поедала, но на мушку не обращала никакого внимания. Наживка вновь достигла края зоны питания.

— Вот черт! — Филипелли потянул было удилище, готовясь к очередному забросу, как вдруг вокруг крючка Адамса сомкнулись огромные челюсти, и леска туго натянулась.

— Есть! — Багси вскочил и победоносно вскинул кулак.

Форель сразу поняла, что что-то не так. Ударив хвостом, она выскочила из воды и истово закрутила головой, пытаясь освободиться от железной хватки. Но крючок уже глубоко засел внутри. Рыбина рухнула в воду, подняв фонтан брызг. Но не сдалась, вновь выпрыгнула, извиваясь всем туловищем, — рывки эти, от которых содрогались леска и удилище, отдавались у Филипелли в ладонях. Рыбина снова ушла под воду.

— Ничего себе, да она во второй раз не меньше, чем на три фута подпрыгнула! — воскликнул Багси, поглощенный разворачивающимся на его глазах боем. — Да это настоящая громадина, босси! Спокойно, только спокойно!

Филипелли почувствовал выброс адреналина в кровь. Ну рыба и рыба, чего волноваться-то так? Но он не мог совладать с собой. Дыхание его стало прерывистым, и он вдруг с изумлением осознал, что молится всем богам, заклиная их, чтобы леска не ослабла. Это было бы верным знаком того, что форель либо выплюнула крючок, либо откусила его и проглотила вместе с наживкой. Ему до безумия хотелось вытащить эту рыбину.

— И кто же там у нас на крючке, Багси? — проорал Филипелли, не отрывая глаз от воды.

— Радужная! Глазам своим не верю. Я всегда считал, что здесь водятся только коричневые. Красавица! Фунтов на восемь — десять. Это действительно большая рыба, босси, даже для этой реки. — И тут леска зазвенела. — Она уходит на глубину, босси. Тормози! Тормози!

Филипелли дрожащими руками начал крутить тормозной винт, чтобы рыбине было труднее перекусить леску.

— Не так туго! Господи, да такая акула в мгновение все перегрызет.

Радужная снова выпрыгнула из воды, на сей раз гораздо дальше от берега. Она уже проглотила немалую часть лески.

— Она уходит вниз по реке, босси! Двигай за ней, иначе упустишь.

Филипелли пошел по мелководью, близ берега, стараясь держать удилище повыше, чтобы леска оставалась натянутой и рыбина постоянно ощущала давление. Из-за сапог идти было трудно, и Филипелли едва держался на ногах, нащупывая подошвами камни и коряги на дне. Постепенно вода дошла ему до пояса.

Форель все еще тянула его вперед, хотя леска уже не сматывалась. Филипелли обернулся. В какие-то несколько минут он продвинулся вниз по реке на несколько сотен ярдов. Телохранителей, загорающих у себя в лодке, он почти не видел, да и Багси постепенно исчезал из поля зрения на фоне яркого солнца.

Вокруг лодыжек Филипелли быстро обвилась веревка. Сначала он не понял, что происходит, но почти сразу же его потянуло вниз, и Филипелли ушел под воду. Наверное, зацепился за какую-нибудь корягу на дне, которую не разглядел в мутной воде, догадался он, пытаясь восстановить равновесие и выбраться наружу. И только тут Филипелли осознал, что кто-то невидимый тащит его на самую середину реки.

Выпустив удилище, он снова попытался всплыть. Но таинственный враг уже затащил его на десятифутовую глубину, и руки не достигали поверхности. Филипелли отталкивал нападающего, которого почти не видел из-за быстрого течения, но веревка очень стесняла его движения. Вода залилась в сапоги, и его затягивало все глубже и глубже. Филипелли испугался, поняв, что если он не предпримет решительных мер, то утонет.

Он потянулся к лодыжкам, надеясь освободиться от пут. Легкие разрывались. Филипелли удалось ухватиться за конец веревки и освободить одну ногу. Он лягнул что-то или кого-то невидимого. Теперь освободилась и другая нога. Филипелли рванулся вверх, еще мгновение — и он глотнет свежего воздуха.

После того, как Феникс Грей нанес Филипелли яростный удар, его маска соскользнула с лица на шею, но он не стал тратить времени на то, чтобы вернуть ее на место. Ему удалось уцепиться за сапог Филипелли. Он не ослаблял хватки. Не мог себе этого позволить. Если Филипелли выплывет, это будет означать провал всей операции. А для него самого — смерть. Уж об этом Резерфорд позаботится.

Филипелли снова попал ногой в противника. Поверхность воды была уже совсем близка. Буквально в нескольких дюймах. О Господи, мозг сейчас взорвется! Словно молотом бьет. Бьет изо всех сил. Такой боли он еще не испытывал. Филипелли беззвучно вскрикнул. Как не хватает воздуха! О Господи, хоть единый вдох! И за что мне такое?

Пальцы Филипелли появились над поверхностью, ладони ощутили прохладу воздуха. Сию минуту здесь будут телохранители. Не могли же они не заметить, что он исчез.

Феникс собрал все силы и впечатал свой огромный кулак в солнечное сплетение Филипелли.

Ну вот и все. Филипелли не мог больше сопротивляться естественному желанию набрать в грудь воздуха, хотя понимал: это — смерть. Вода хлынула в легкие, он начал захлебываться. Феникс Грей потащил Филипелли на дно.

Филипелли стиснул ладонями шею. «О Боже, хоть чуть-чуть воздуха! Самую капельку. Такую боль невозможно вытерпеть. Я хочу увидеть свою семью. Хотя бы еще раз. Мне так много нужно сказать жене и детям. О Боже, ну пожалуйста, что тебе стоит!» Он сделал еще один большой глоток.

Свет, струящийся наверху, померк. И Картер Филипелли, директор Федеральной резервной системы США, безжизненно опустился на дно Бигхорн-Ривер.

Глава 16

Гарвардская «Семерка» ведет отсчет своей истории со времен Гражданской войны. В 1863 году несколько студентов сформировали группу, получившую впоследствии известность под названием федералистов. Их объединяла идея целостности государства, это — главное. Страна, если ее раздробить на отдельные части, перестанет существовать. Именно это заставило их с беспрецедентным энтузиазмом выступить в поддержку федерального правительства. С равным неистовством нападали они на инсургентов-конфедератов.

Федералисты пылали страстью, какую испытывают только в молодости. Они вывешивали юнионистские лозунги на каждом столбе и на каждом дереве. Они организовывали митинги в защиту северян, приглашая выступить на них самых последовательных сторонников единства союза штатов, и безжалостно преследовали всякого — будь то студент или преподаватель, не важно, — кто осмеливался встать на сторону бунтовщиков. Любому, кто не разделял их позиции, кто не с ними, они посылали письма с угрозами, били окна и вообще использовали разнообразные методы устрашения.

Гражданская война окончилась, и группа федералистов распалась. Но семеро ее основателей не успокоились. Они тайно, считая анонимные действия более эффективными, основали новое общество. К тому времени федералисты уже усвоили один чрезвычайно важный урок: если орудовать согласно, целеустремленно и последовательно, если всегда помнить общую цель, можно оказывать воздействие на массы. Это небольшое объединение начнет там, где закончат федералисты. Его-то по прошествии лет и назовут «Семеркой».

В 1893 году, после долгой изнурительной борьбы с раком, доктор Франклин Пирс умер. Наследников он не оставил. Двое его детей погибли от скарлатины еще подростками, а жена стала жертвой пневмонии за год до его собственной кончины. За всю жизнь ему удалось скопить двести пятьдесят тысяч долларов, что по тем временам составляло солидную сумму. Доктор Пирс завещал все свои сбережения альма-матер — Гарвардскому университету.

Дар сопровождался запиской, в которой доктор признавал свое членство в «Семерке». Деньги — крупнейшее в истории университета пожертвование частного лица — должны были, согласно воле завещателя, пойти на стипендии для представителей национальных меньшинств.

В день смерти доктора Пирса, ровно за семь минут до полуночи, колокол на университетской часовне прозвонил семь раз. Так Гарвард признал существование «Семерки».

Оставшиеся шесть членов общества пополнили его за счет студента-третьекурсника, принимавшего весьма активное участие в общественной жизни университета. Так в группу влилась свежая кровь, и самый молодой ее член сразу увидел открывающиеся перед ним возможности.

Старшие были люди заметные, кое-кто поддерживал тесные связи с Уолл-стрит. Молодой человек убедил их использовать эти связи ради скрытого пополнения казны «Семерки». Он сразу сообразил, что уолл-стритские воротилы, выпускники Гарварда, обрадуются возможности поддержать тайное общество, способное определять политику их альма-матер. Что касается популяризации «Семерки» внутри родных стен, то молодой человек просто вывел белой краской цифру 7 на покрытых плющом университетских зданиях.

На выпускной церемонии 1996 года «Семерка» сделала свое первое официальное пожертвование в кассу университета: миллион и семь центов — сумма в ту пору колоссальная. Это потрясло публику, а газеты, освещавшие событие, лишь бегло упомянули о том, что главным оратором на нем был государственный секретарь Соединенных Штатов. Зато они во всех деталях описывали, как посреди министерской речи из окна на четвертом этаже Грант-Холла поплыл вниз конверт, и как его прикрепили к тесемке, и как он трепетал на ветру перед глазами госсекретаря, когда тот обращался с крыльца здания к родителям, студентам и представителям университета. В тот момент, когда последние вскрыли конверт и объявили о его содержимом, речь прервалась. Собравшиеся взорвались аплодисментами, продолжавшимися не менее четверти часа, а шестеро старших участников общества и заканчивающий в этом году университет их юный товарищ наблюдали за этим взрывом восторга со сдержанным удовлетворением.

После Второй мировой войны деятельность «Семерки» приобрела ярко выраженный политический характер, ее члены неизменно вступали в заговор с представителями консервативной идеологии. Традиции крупных пожертвований в университетский фонд они не изменяли: сумма всегда включала в себя цифру 7. Но основные свои усилия они сосредоточили на работе с губернаторами и конгрессменами, недружественно относящимся к господствующим республиканским взглядам.

Членство в «Семерке» было пожизненным, всего за историю существования в нее входило сорок девять человек. На торжественной церемонии вступления неофиту в области предплечья накалывали едва заметную «Семерку», различимую лишь через сильную лупу. Тут же с него брали клятву на крови хранить тайны общества, а также обещание любыми способами поддерживать других членов «Семерки». После смерти члена «Семерки» его принадлежность к ней определяли по цифре 7 в конце некролога в «Нью-Йорк таймс», а также по имени на простой, без названия, доске при входе в гарвардскую часовню. Смысл ее был ведом всем, хоть сколько-нибудь связанным с Гарвардом.

В общество никогда не входило более семи членов. По смерти одного его место в течение нескольких дней занимал другой, отобранный из длинного списка кандидатов, за которыми постоянно присматривали. Новые члены более не рекрутировались из числа студентов — эта традиция оборвалась в 1945 году. Дела, коими занимались члены общества, были слишком деликатными, чтобы посвящать в них молодых людей, еще не определивших свою политическую позицию. Новыми членами становились люди, уже снискавшие видное положение в больших корпорациях, крупных юридических фирмах, правительственных учреждениях, а также на верхних этажах Уолл-стрит. Эти люди обладали крупным капиталом, твердо придерживались консервативных взглядов и, ко всему прочему, были выпускниками Гарварда. Такие требования предъявлялись к членам «Семерки».

* * *

Раскуривая длинную сигару, Грэнвилл Уинтроп обежал взглядом собравшихся. Тернер Прескотт, управляющий партнер компании «Кливленд, Миллер и Прескотт»; Девон Чеймберс, бывший председатель правления компании «Дюпон де Немур»; Уоллес Борман, председатель совета директоров Южного Национального банка; Уильям Резерфорд, бывший глава Европейского департамента ЦРУ; Уэнделл Смит, председатель правления Федерального резервного банка города Нью-Йорка; наконец, Бейли Хендерсон, президент и главный редактор «Файнэншиал кроникл». Важные люди. Влиятельные. Все как один.

И люди одной породы. Они принадлежат одной политической партии, все они богаты, все придерживаются консервативных убеждений, у всех жена и дети. Никто никогда не разводился, хотя любовницы кое у кого есть. Каждый входит в самые разные гражданские объединения и благотворительные общества. И каждый может похвастать высоким происхождением. Каждый, кроме Резерфорда.

Резерфорд учился в Гарварде по, так сказать, футбольной стипендии (номинально университеты, входящие в так называемую «Лигу плюща», спортивных стипендий не выделяют, называя их материальным вспомоществованием спортсменам) — мастерства, чтобы играть за команды таких футбольных монстров, как университеты Алабамы или Нотр-Дам, ему явно не хватало, — а с другой стороны, семья была не столь состоятельна, чтобы оплачивать обучение сына в Гарварде. По завершении сильно приукрашенной карьеры игрока сборной команды университетов «Лиги плюща», Резерфорд завербовался в армию, где быстро дорос до подполковника. Затем был переведен в ЦРУ и через четыре года стал руководителем Европейского департамента этого учреждения. Резерфорд свободно говорил на испанском, русском, французском и немецком, прекрасно владел оружием и новейшими методами сбора разведывательной информации. Сентиментальностью, мягко говоря, не отличался и жизнь человеческую почти ни во что не ставил.

В 1981 году в авиационной катастрофе, прямо над Вашингтоном, погиб Ричард Стал, летевший самолетом компании «Эйр Флорида». Он исполнял тогда обязанности администратора «Семерки». Участники общества связались с Резерфордом, и тот не раздумывая принял предложение войти в его состав. Отныне он полностью посвятит жизнь повседневной деятельности «Семерки» и станет ближайшим помощником Грэнвилла Уинтропа — лидера группы. А денег будет зарабатывать в год больше, чем за всю свою карьеру в армии и ЦРУ, вместе взятых. Резерфорд ушел в отставку из ЦРУ и привел с собой в «Семерку» Феникса Грея, человека, разбиравшегося в убийствах лучше, чем Бог или Сатана.

Нынче вечером «Семерка» собралась в небольшом, в двадцать пять акров, поместье Прескотта, Уортингтон-Вэлли, — пышно поросшем зеленью участке конного завода, в двадцати милях к северу от Балтимора. Место это выбрали, во-первых, потому, что жена хозяина была в отъезде и, значит, никто их тут не потревожит, а во-вторых, на следующее утро ему предстояло быть на судебном заседании в центре Балтимора.

— Что ж, господа, начнем, — повелительно проговорил Уинтроп, и все разом умолкли. — Я счел необходимым в последний раз собрать вас перед тем, как проект «Плеяда» станет достоянием гласности. — Уинтроп немного помолчал. — Полагаю, всем вам известно о трагической гибели директора Филипелли в Монтане в минувшую субботу.

Собравшиеся дружно закивали и щелкнули пальцами. Сначала не все считали, что убийство Картера Филипелли должно входить в программу действий. Но когда выяснилось, что президент и Филипелли всерьез решили поднять налог на недвижимость до девяноста процентов, все сошлись на том, что проект «Плеяда» необходимо осуществить любой ценой. Если в цену эту входит смерть Филипелли, что ж, так тому и быть. Ведь они с президентом намерены похитить то, что собравшиеся вместе со своими семьями зарабатывали и заработали в целой череде поколений.

— Хорошо. Попрошу вас, Девон, что там у нас на сегодняшний день с «Пенн-мар кемиклз»?

Чеймберс с трудом перевел дыхание. Рак легких прогрессировал не по дням, а по часам. Из собравшихся лишь Уинтроп и Резерфорд знали, как скверно обстоят его дела. По указанию шефа последний велел Фениксу Грею проникнуть в кабинет врача Чеймберса и сделать копию истории его болезни. Позднее октября тот не протянет, именно так там и было написано. Даже сам Чеймберс не знал, как мало ему осталось, — доктор скрывал это от пациента.

— Мы объявим о предстоящей покупке в среду, — начал Чеймберс. — Объявление появится в «Уолл-стрит джорнал», на полосе финансовых новостей «Нью-Йорк таймс» и, разумеется, в «Файнэншиал кроникл». — Чеймберс кивнул в сторону Бейли Хендерсона. — Наша стартовая цена на тендере — семьдесят пять долларов за акцию.

— Как вы считаете, «Дюпон» или «Хехст» ввяжутся с нами в драку? — Прескотт, сидевший на противоположной стороне массивного старинного стола, посмотрел на Чеймберса поверх очков. Выглядел он в этих очках, в шелковом галстуке-бабочке и подтяжках весьма внушительно.

Чеймберс неловко повернулся к нему — видно было, что любое движение, даже самое незначительное, вызывает у него сильную боль.

— Даже не знаю, что сказать. У «Дюпон» работает кое-кто из моих старых друзей, я связался с ними. Выяснилось, что их люди из отдела стратегического планирования за последние двадцать лет несколько раз подступались к «Пенн-мар». Вообще-то их интересы тесно переплетаются. Правда, как раз сейчас они в этом направлении вроде бы не посматривают. Но с другой стороны, если появится конкурент, запросто ввяжутся в игру. — Чеймберс остановился и с трудом перевел дыхание. — У «Дюпон» на балансе три миллиарда наличными, а понадобится — всегда могут одолжить, учитывая их репутацию, никто не откажет. В общем, с моей точки зрения, можно смело предположить, что нашу стартовую цену они спокойно перебьют. Разумеется, слияние «Дюпон» и «Пенн-мар» вызовет серьезные возражения со стороны министерства юстиции в плане антитрестовского законодательства. Что же касается «Хехст», то это темная лошадка. Так быстро, как «Дюпон», деньги им, скорее всего, собрать не удастся. А ведь до официального объявления о тендере в их распоряжении будет только двадцать дней. — Уинтроп собрался было заговорить, но Чеймберс прервал его. — Еще одно. Прошу всех отнестись к этому с должной серьезностью. Когда я вместе с Барксдейлом и Праушем встречался в Южном Национальном с Фэлконом, тот упомянул о загадочных смертях Уэста и Кейса.

Все посмотрели на Уинтропа. Сам факт участия в общем деле Фэлкона настораживал каждого из присутствующих, но никто не хотел связываться с Уинтропом.

— Ну и что? — раздраженно бросил тот.

— Я подумал, как бы он не начал копаться в этих несчастных случаях, глядишь, что-нибудь и разузнает.

— Ну и пусть копается.

— Но...

— Знаешь, малыш, занимался бы ты лучше своим делом. — Уинтроп выдохнул целое облако дыма прямо в лицо Чеймберсу, и тот стал судорожно ловить ртом воздух. — А я займусь своим.

Чеймберс кивнул и потянулся за зелеными таблетками, всегда лежавшими в кармане пиджака. Лицо его от сдерживаемого кашля покраснело. Но в такой момент он не мог позволить себе проявить слабость.

— Что там у нас с деньгами, Уоллес? — Уинтроп повернулся к Борману, который отправлял в рот сандвич с ветчиной.

— Извините. — Борман откашлялся и смущенно улыбнулся. — Длинный у меня нынче день получился — только в половине шестого утра прилетел из Японии и ничего не ел с тех самых пор, как проглотил в самолете какой-то совершенно несъедобный омлет. — Борман вытер рот бумажной салфеткой. — В целом все в порядке. Собственный капитал и акции повышенного риска можем задействовать хоть сейчас. Насчет банковского долга тоже договорились, осталось уточнить несколько деталей с парой токийских банков. А в остальном — не далее как сегодня получены подтверждения из трех американских банков, трех французских и двух японских — каждый готов дать в кредит по три миллиарда. Итого — заем на двадцать четыре миллиарда плюс еще четыре из Южного Национального. А как уладим оставшиеся мелочи с японцами, будем иметь тридцать восемь, что позволит в случае необходимости поднять цену почти до девяноста долларов за акцию. К тому же не дали пока окончательного ответа еще два банка — «Креди Суисс» и «Креди Лион». — Борман помолчал. — Правда, чтобы провернуть дело с такой скоростью, пришлось заплатить банковскими гарантиями, но какое это имеет значение? Все равно после того, как Тернер покончит с этим делом в зале суда, вся компания «Пенн-мар» не будет стоить и цента. — Борман, зажав в ладони недоеденный сандвич, указал на Уинтропа. — Тут следует отдать должное Грэнвиллу. Фэлкон здорово потрудился, чтобы убедить этих ребят в том, что дело стоящее.

Борман явно не хотел повторять ошибки Чеймберса.

Уинтроп одобрительно кивнул и снова пустил струю дыма в сторону Чеймберса. Никто и не подумал сказать о вонючем запахе сигары. Уинтроп был не в духе. Сам садиться за руль он не привык — ездил с шофером, но сегодня из соображений секретности услугами его воспользоваться не мог и в результате, взяв напрокат машину на вокзале Балтимора, сбился с пути по дороге к загородному дому Прескотта.

— А можно еще раз прикинуть, каково будет после всей этой истории финансовое положение Южного Национального? — Теперь пришла очередь Бейли Хендерсона задавать вопросы Борману.

— Разумеется. — Борман отправил в рот очередной кусок сандвича. — Южный Национальный располагает приблизительно пятнадцатью миллиардами двумястами миллионами собственного и привлеченного капитала. Тринадцать миллиардов пойдут на приобретение «Пенн-мар», и после того, как Тернер обнародует информацию относительно серьезных проблем этой компании с охраной окружающей среды, они в одночасье превратятся в пыль. Позвольте также напомнить вам, что Южный Национальный выдал еще на шесть миллиардов займов, они предоставлены различным компаниям по торговле недвижимостью, находящимся под контролем «Семерки». Не пройдет и нескольких часов после того, как Тернер взорвет свою бомбу в суде Балтимора, и Южный Национальный объявит о некредитоспособности этих компаний. Таким образом, в считанные часы станет известно о потере девятнадцати миллиардов на займах, которые не следовало выдавать, и на вложениях, которые не следовало делать. Банковский капитал будет съеден на протяжении какого-то дня, и Южный Национальный перестанет существовать. Люди с разных концов света потребуют свои деньги, а банк не сможет выдать им и четвертака. Мы запросим срочной поддержки у Федеральной резервной системы, но ей для принятия решения понадобится какое-то время. — Борман кивнул Смиту, и тот широко заулыбался. — Теперь председателем Комитета фактически является Уэнделл, а он десять раз подумает, прежде чем дать Южному Национальному хоть какие-то деньги. Эти размышления, в свою очередь, превратят панику на рынках в цунами. Ну и конечно, Бейли будет начеку, и пресса...

— ...ухватится за все, что только возможно, — подтвердил Хендерсон. — Мой корреспондент ясно даст понять читателям, что банки, кредитующие компании, несущие ответственность за сохранность окружающей среды, эту ответственность разделяют. Не забудет он подчеркнуть также, что ответственность «Пенн-мар» может выразиться в сотнях миллиардов долларов. Сами понимаете, как обрадуются вкладчики Южного Национального, да и других банков, участвующих в деле.

Уинтроп с трудом сдерживал обуревающие его чувства. Подготовка прошла отлично. Все они — одна команда. Каждый игрок знает свой маневр. Работа идет с точностью часового механизма, и в основе этой точности — повторение упражнений, доведение их до автоматизма. Тренировку ничем не заменишь.

— На следующий день, — продолжал Хендерсон, — то есть сразу после того, как мы объявим о крушении Южного Национального, в «Файнэншиал кроникл» появится сообщение о том, что фирма-инвестор, куда вложены деньги президента — «Лоудстар инвестмент менеджмент», — совершила какие-то сомнительные операции с акциями «Пенн-мар» непосредственно перед тем, как ее поглотила «Винс и К°». Причем сообщение будет составлено таким образом, что читатель решит, будто президент сам распорядился приобретением этих акций, ибо располагал какой-то конфиденциальной информацией. В компьютеры «Лоудстар» соответствующие данные заложены?

Резерфорд кивнул.

— Короче говоря, господа, — подвел итог Уинтроп, — за какие-то двадцать четыре часа с президентом будет покончено. На финансовых рынках воцарится хаос, а экономика пойдет вразнос. Президенту придется отбиваться от обвинений в использовании конфиденциальной информации. В результате на президентских выборах, до которых рукой подать — всего несколько недель, — победит наш кандидат, мистер Уитмен, и мы взглянем на будущее страны и собственные перспективы с куда большим оптимизмом. — Уинтроп с силой вдавил окурок сигары в стоявшую перед ним хрустальную пепельницу. — Ну а как там насчет наших друзей, Резерфорд? — Уинтроп указал на Бормана и Чеймберса.

— Все улажено, — сказал Резерфорд. — Все сочтут, что Уоллесу Борману не удалось справиться с ситуацией в Южном Национальном, когда банк пошел напролом, и он покончил с собой, врезавшись на автомобиле в скалу. Машина, свалившись с обрыва, сгорит, и труп водителя никто не опознает, но водительское удостоверение, выданное на имя Бормана, уцелеет. Ну уж кандидата в жертвы мы подыщем. Что же касается Бормана, то с нашим трехмиллиардным резервом мы его до конца жизни обеспечим. Все это будет напоминать программу защиты свидетелей в действии, только Уоллесу обеспечена царская жизнь. Ранчо в Вайоминге уже куплено.

Уинтроп все это знал, но хотел, чтобы знали и другие.

— Что касается Девона, — продолжал Резерфорд, — то с ним проблем возникнуть не должно. Тернер уверяет, что для обвинений против него нет никаких законных оснований. Скорее всего, компания «Пенн-мар» столкнется с обвинением в отчуждении имущества, направленным на обман кредиторов, но лично Девона это не коснется. Не исключено, что ему придется предстать перед судом в качестве свидетеля, но, возможно, и этого не произойдет. — Резерфорд пристально посмотрел на Чеймберса.

Тот выдержал его взгляд. Стало быть, Резерфорд знает о том, что у него рак. Вот ублюдок. Впрочем, сбор информации — его профессия. Потому его и пригласили войти в правление после гибели Стила в авиационной катастрофе.

Уинтроп раскурил очередную сигару и обратился к Прескотту:

— Так, а что у нас с «Винс и К°»? Вы уверены, что наши уши нигде не торчат?

— В тот самый день, когда мы выиграем тендер, «Винс и К°» вольется в «Пенн-мар», после чего все следы ее исчезнут.

— А Фэлкон? — Бейли Хендерсон подался вперед. — С ним как?

Резерфорд откашлялся. Комната так пропиталась сигарным дымом, что хоть топор вешай.

— Мы все организовали так, что Эндрю Фэлкона признают виновным в использовании конфиденциальной информации. В прошлую среду мистер Фэлкон прибрел акции компании «Пенн-мар» на сумму тридцать тысяч долларов. В любой ситуации, хотя сам Фэлкон, конечно, об этом и не подозревает, он угодит в тюрьму. В тюрьму весьма строгого режима. Его убьет сокамерник.

— А к чему все эти сложности? Разве по завершении дела нельзя просто избавиться от него? Таким же, допустим, образом, как мы избавились от Картера Филипелли. Несчастный случай. Уверен, Феникс Грей справится с таким заданием. — Видно было, насколько трудно далось Девону Чеймберсу даже это небольшое выступление.

— Мы хотим избежать вопросов. Любых. В данном случае все должно выглядеть в высшей степени естественно. Фэлкона следует дискредитировать. И еще надо заставить его помучиться. Физически и душевно. — Уинтроп поднялся и грохнул кулаком по столу. — Я хочу, чтобы этот ублюдок как следует помучался!

В комнате воцарилась мертвая тишина.

Глава 17

Струи дождя, подгоняемые сильными порывами ветра, били в окна небольшой двухкомнатной квартиры Эндрю Фэлкона. Он приоткрыл окно в гостиной и, опустившись на колени, прижался носом к стеклу. Десятью этажами ниже пролегала Восемьдесят вторая улица. Люди спешили на работу. Съежившись под зонтами самых разных размеров и цветов, они обгоняли друг друга, толкались, лишь бы не опоздать.

Глядя на них, Фэлкон вспомнил детство, те моменты, когда отец за какую-нибудь провинность оставлял его дома и ему приходилось смотреть в окно своей комнаты, как во дворе играют приятели. Чарли Ричардс. Его отец. Бадди, как звали его в литейном цехе. Ублюдок Бадди. Он никогда не улыбался, никогда и ни с кем не пытался сблизиться. Потому-то так мало людей пришло на похороны его жены. Кому какое дело?

Фэлкон вздохнул. Мать его, славная женщина, только одно в жизни и знала — семью: Бадди, Эндрю и его сестренку Сару. Но Бадди был мужчина суровый. И злобный. Обращался с женой ужасно. Быть может, ей повезло, что в ту ночь, возвращаясь от матери, жившей в Трентоне, она потеряла управление. Фэлкона всегда интересовало, был ли то и впрямь несчастный случай. Перед деревом никаких следов резкого торможения не осталось. С другой стороны, мать наверняка понимала, что, убивая себя, отнимает жизнь и у Сары, потому никогда не решилась бы на самоубийство.

Мать Дженни тоже умерла молодой, и по этой причине его так тянуло к ней. Они много говорили о том, какое впечатление произвела эта смерть на Дженни, тогда еще девочку, и пришли к выводу, что отчасти она стала сильнее, а отчасти слабее. Дженни не сомневалась, что в будущей жизни встретится с матерью, и не раз повторяла это Фэлкону. Он же никогда не упоминал о несчастном случае, оставившем его сиротой. Фэлкон не допускал такой степени близости ни с кем.

Внимание Фэлкона привлек какой-то мужчина. Он отличался от других пешеходов. У него не было зонтика, и он никуда не спешил. Более того, разлегся на капоте голубого седана, хохоча как безумный и воздев руки к небу, с которого лились потоки воды. Фэлкон узнал этого типа — Вест-Сайд Уилли, необъятных размеров бездомный, терроризировавший обитателей этой части Вест-Сайда постоянным попрошайничеством. Внешность его устрашала — похоже, не мылся он никогда. Примерно раз в неделю его забирали в полицейский участок за нарушение общественного порядка или неприличный вид, но через двадцать четыре часа он возвращался на улицу, ибо никогда не совершал ничего серьезного, а серьезным правонарушением в Нью-Йорке считается изнасилование или убийство.

Внезапно, без малейшего повода, эта горилла соскочила с капота и с пронзительным воплем врезалась в группу людей, собравшихся у автобусной остановки. От неожиданности очередь немного расступилась, но тут же сомкнулась вновь, словно защищаясь от вторжения. Вест-Сайд Уилли остановился, обернулся, вновь высоко вскинул руки, заверещал громче прежнего и наконец пошел прочь, пиная по пути припаркованные машины. Фэлкон со смехом покачал головой. Всегда найдется какой-нибудь сумасшедший. Скверно то, что в Нью-Йорке они исчисляются тысячами.

Фэлкон со стоном поднялся с колен. Чувствовал он себя совершенно вымотанным. Чтобы поспеть к среде — сроку, установленному Чеймберсом, — вкалывать приходилось круглыми сутками. Вместе с юристами он проделал кучу бумажной работы — составил страховые документы, документы, связанные с антитрестовским законодательством, соглашения по банковским кредитам, соглашения по залогам акций повышенного риска и, разумеется, саму заявку на тендер — в сокращенном виде она появится завтра в утренних выпусках всех газет, а в полном ее отправят почтой всем зарегистрированным держателям акций «Пенн-мар». И тогда — конец. Но перед тем, как отправлять заявку для публикации в «Файнэншиал кроникл», «Уолл-стрит джорнал» и «Нью-Йорк таймс», надо нынче утром еще раз внимательно просмотреть ее.

Завтра всему миру станет известно, что «Винс и К°» намерена скупить все до единой акции «Пенн-мар кемиклз». И это крупнейшая в таком роде сделка всех времен затмит прежний рекорд, установленный в 1989 году. Да и вообще тут любые сравнения меркнут. Фэлкон засмеялся. А ведь ему с помощниками и трех недель не понадобилось, чтобы справиться с такой работой. Просто не верится. А еще труднее поверить в то, что он вот-вот положит в карман пять миллионов долларов. О Боже всемогущий, если только ты есть, пусть все так и будет! Забавно, право, какими путями люди приходят порой к религии.

Фэлкон прошел на кухню, такую же маленькую, как и вся квартира. Две тысячи триста долларов в месяц приходится платить за нее, а дверь холодильника открывается наполовину из-за тесноты. Но это Нью-Йорк. Люби его или беги от него, ибо сам он тебе сочувствия не выкажет.

Фэлкон вынул из холодильника полупустую пачку молока, отметив, что внутри — стараниями Алексис — царит беспорядок, — захлопнул дверцу и залил молоком кукурузные хлопья. Они захрустели, и Фэлкон вдруг почувствовал, как его охватила дрожь. Завтра он сам объявит о совершении крупнейшей в истории Уолл-стрит финансовой сделки. Самому не верится. И это будет нулевая ступень. Так он именует наступающий момент. Момент, когда сделка начинает жить сама по себе. И ты уже не подталкиваешь ее, а просто стараешься не отстать. Скорость происходящего приближается к сверхзвуковой, и надо держаться. Это нелегко, ибо одновременно происходит множество событий, а упустить нельзя ни одно. Но именно в такие моменты, контролируя каждую мелочь, и зарабатывают свои бешеные гонорары оборотистые банкиры — специалисты по инвестициям. В это время они едины в трех лицах — отчасти врач-психиатр, отчасти военачальник, отчасти игрок в покер. Но главное — сохранять полное спокойствие. Продавцы-покупатели могут позволить себе эмоциональный срыв, но банкир — ни за что. Вот почему Фэлкон так легко освоился в этой среде. Спокойствие — естественное для него состояние.

Нулевая ступень. Сделка с компанией «Пенн-мар» достигла этой стадии. Завтрашнее объявление о ней породит на Уолл-стрит настоящий взрыв, и Фэлкон, Барксдейл, Чеймберс, вообще все, хоть каким-то образом с ней связанные, окажутся в самом центре водоворота. И это будет тот еще ураган.

Ощутив присутствие Алексис, Фэлкон оторвался от завтрака. Она стояла перед ним совершенно нагая. Судя по всему, дома одежда не нужна Алексис, а нагота ничуть не смущает ее. «Наверное, это вообще свойственно манекенщицам, — подумал Фэлкон, — им одинаково комфортно и в одежде, и без нее. В любой ситуации».

— Доброе утро, Фэлкон! — В голосе Алексис не было ни приветливости, ни отчужденности. — Она подошла к нему, чмокнула в небритую щеку и протиснулась к холодильнику.

Наклонившись, Алексис вынула оттуда бекон и яйца. Конечно, она немало для него сделала в эти последние дни. По крайней мере, не донимала капризами, не мешала работать, явно понимая важность того, что делает Фэлкон. Более того, раз или два даже приготовила ужин, хотя вообще стряпню ненавидит и больше, чем на приготовление завтрака, ее не хватает.

Алексис положила продукты на кухонный стол и, гремя кастрюлями и банками, начала искать все необходимое для готовки.

— Присоединишься? — Она обернулась к Фэлкону.

Он покачал головой и улыбнулся.

— Что смешного? — Алексис включила плиту.

— Да вот, подумал, что, может, тебе стоило бы затеять гастрономическое шоу на каком-нибудь из пятисот кабельных каналов, за которые мы отваливаем такие деньги. Имела бы колоссальный успех. Для начала, разумеется, надо придумать костюм. На мой взгляд, подошел бы прозрачный фартук, что-нибудь вроде «И какая же пышечка эта кухарка, так бы и проглотил». Деньги дождем польются. И мне не придется думать о продолжении банковской карьеры.

— А как назвать шоу? — Алексис со смехом бросила на сковородку огромный кусок сливочного масла.

— Как насчет «Сластены Годивы»?

— А что, мне нравится. Агентом моим будешь? — Алексис швырнула на сковородку бекон, даже не потрудившись разделить его на ломтики.

Фэлкона всегда удивляло, что она так много ест, но не прибавляет ни фунта. И кожа ничуть не портится. У других его знакомых манекенщиц комплексы развивались из-за необходимости соблюдать диету. Алексис не из таких.

— Слушай, раздели ломтики, тогда они зажарятся равномерно.

— Наплевать мне на равномерность, мистер аккуратист. — В голосе Алексис послышалось раздражение. — Не все такие помешанные на аккуратности, как ты. Это же надо, все костюмы у тебя в шкафу висят на своих вешалках и на своем определенном месте. То же самое — туфли, рубашки, носки, галстуки.

— Но и не всем и неряхами быть, — парировал Фэлкон. — Буду весьма признателен, если после завтрака приберешься хоть немного в холодильнике. Кстати, там есть авокадо более древнее, чем английская королева.

Не взглянув на Фэлкона, Алексис бросила на кухонный стол прихватку для сковороды. Он вышел из кухни. Спорить не хотелось. Фэлкон сказал все, и с него довольно.

Держа в руках тарелку с хлопьями, он прошел к письменному столу и бегло оглядел его. «Ни пылинки, — с гордостью подумал Фэлкон. — А ведь на дворе лето. Организованность. Вот ключ к успеху. Организованность и множество самых разных вещей. В том числе и удача».

Фэлкон поставил тарелку на стол и пробежал глазами первую полосу утреннего выпуска «Нью-Йорк таймс». Отодвигая стул, чтобы усесться поудобнее, он застыл на месте. Заголовок, набранный крупным шрифтом, гласил:

«ДИРЕКТОР ФЕДЕРАЛЬНОЙ РЕЗЕРВНОЙ СИСТЕМЫ УТОНУЛ ВО ВРЕМЯ РЫБНОЙ ЛОВЛИ В МОНТАНЕ».

У Фэлкона перехватило дыхание, слова расплылись у него перед глазами, по спине побежали мурашки. Фэлкон всегда считал Филипелли единственным серьезным препятствием на пути приобретения «Пенн-мар». Этот человек вполне мог угрозами заставить банки, уже пообещавшие предоставить кредит, дать задний ход, и тогда «Винс и К°», а вместе с ним и Южный Национальный останутся на мели, своих денег на покупку акций у них не хватит. Директор — фигура влиятельная.

Фэлкону он всегда внушал опасение, чего он не утаивал от Чеймберса. Но тот всякий раз отмахивался. Его больше волновали возможные конкуренты — какая-нибудь крупная межнациональная химическая компания. Фэлкона неизменно поражало, отчего это Чеймберс столь легкомысленно относится к вполне реальной угрозе со стороны ФРС. Не исключено, что сейчас он близок к ответу.

Фэлкон вернулся к газетной полосе, и слова заголовка вновь поплыли у него перед глазами. Картер Филипелли мертв. Бред какой-то!

* * *

Бело-зеленый зонт имел дурацкий вид из-за своих размеров. Но зато он надежно защищал Фэлкона от проливного дождя. И пусть другие пешеходы, которым не так уютно под их обычными зонтами, уступают ему дорогу, отпуская по его адресу саркастические замечания.

Фэлкон миновал отель «Портленд». Он мог, как в прошлый раз, позвонить из вестибюля гостиницы, но был голоден. А в нескольких шагах отсюда — кафе, где подают превосходный завтрак: яйца, бекон, тосты и самый вкусный в городе жареный картофель. От голода у Фэлкона подводило живот. Кукурузных хлопьев оказалось мало.

Картер Филипелли мертв, утонул на рыбалке в Монтане буквально за несколько дней до объявления, связанного с будущим компании «Пенн-мар». Как удачно все сошлось. А может, это излишняя подозрительность, паранойя? И все же Фэлкону не хотелось звонить из квартиры. Запах пяти миллионов становился все острее. А ведь если Борман и Барксдейл узнают, что он пытается проследить, откуда взялись немецкие миллиарды, то запросто вышвырнут его. А то и кое-что похуже. И прощай ферма в Вермонте, финансовая независимость и все прочее.

Фэлкон тщательно проверил оба телефонных аппарата в квартире на предмет наличия «жучков», но ничего не нашел. Впрочем, возможно, просто не распознал, ведь он совершенно не разбирается в электронике, механике, инженерном деле и иных практических вещах такого рода. Это вообще проклятие большинства банкиров. Они знают слишком мало о слишком многом.

«Жучок» могли запустить и в процессор, и в монитор еще до того, как оборудование доставили к нему домой. Он готов держать пари, что подслушивающее устройство установлено в квартире. Его знают слишком мало и потому не доверяют, об этом прямо было сказано.

Немцы. О них Фэлкон, как и о переводах, пытался разнюхать побольше, однако без всякого успеха. Инвестиционная фирма «Вестфалия-норд», якобы филиал «Винс и К°», не значится ни в одном из справочников. Друзья Фэлкона, правда, и дальше пытаются копать в этом направлении, но, по их же словам, шансов на успех почти нет. Вернер Прауш — тоже загадочная фигура, человек без биографии. Фэлкон не видел его и ничего не слышал о нем с той встречи в пятницу в зале заседаний правления Южного Национального.

«Винс и К°», правда, обнаружилась, хотя тех приобретений, о которых говорил Чеймберс, за ней не значится. Три месяца назад компания купила за шесть миллионов крохотную фабрику по производству пластмасс. Вот и все. Не слишком впечатляющее достижение.

Фэлкон вошел в кафе. В ноздри ему ударил запах жареного бекона, и в животе заурчало. Он стряхнул с зонта капли дождя прямо на пол, что явно не понравилось мексиканцу за стойкой.

— Два яйца всмятку, бекон, тост и жареной картошки, — еще не доходя до стойки, бросил Фэлкон. Было уже почти десять утра, кафе пустовало, переводя дух между завтраком и ленчем, когда здесь не протолкнешься.

— Кофе? — Мексиканец говорил в нос. Выражение лица его было бесстрастным.

— Да.

Мексиканец повернулся и на ломаном английском велел принести что-то, совсем не похожее на то, что заказал Фэлкон. Впрочем, это не смутило его, так здесь всегда бывает, а подают то, что надо. Мужчина, стоявший у плиты, пробурчал что-то, бросил сигарету на кафельный пол, запустил ложку в старинный на вид, серебристого цвета горшок, подцепил огромный ломоть жира и начал размазывать его по сковороде. Фэлкон поспешно отвернулся. Не зря же говорят: если видишь, как готовят сосиски, никогда не станешь их есть.

Сделав заказ, Фэлкон направился к телефонной будке. Трубка была захватана жирными пальцами, и он вдруг пожалел, что не воспользовался телефоном в гостиничном вестибюле. Бросив в прорезь четвертак, Фэлкон набрал номер. В трубке послышались гудки.

— Отдел переводов, Эдди Мартинес.

— Привет, Эдди, это Эндрю Фэлкон.

— Доброе утро, мистер Фэлкон.

— Удалось обнаружить что-нибудь?

— Боюсь, что нет, а искал я очень тщательно.

— Вот черт! — Фэлкон огляделся, желая убедиться, что поблизости нет ничего подозрительного. — Ну что ж, ничего не поделаешь, но попробуйте еще раз, ладно?

— Разумеется, разумеется. А вы уже вернулись со своего семинара?

— Нет пока.

— Долгонько что-то.

— Это уж точно. Ладно, Эдди, очень прошу, не забывайте о моей просьбе. Это действительно важно.

— Хорошо.

Мартинес первым повесил трубку. Фэлкон ему нравился. Мало кто из занимающих такое положение, как этот человек, все эти банковские белые воротнички, столь уважительно обращаются с ним. Однако, похоже, происходит нечто такое, от чего ему лучше бы держаться подальше. У него жена, дети, о них нужно заботиться. Быть может, пришла пора потолковать обо всем этом с начальством.

Глава 18

ПРЕСС-РЕЛИЗ

Нью-йоркская инвестиционная фирма «Винс и К°», специализирующаяся на стратегическом партнерстве с предприятиями по производству пластмасс и химикатов, распространила сегодня утром через ведущие средства массовых коммуникаций и информационные агентства сообщение о намерении приобрести все находящиеся в наличии акции «Пенн-мар кемиклз корпорейшн» (ПМКК). Предлагаемая стартовая цена — 75 долларов за акцию. Официальный представитель «Винс и К°» подтвердил, что для осуществления данной сделки компания располагает банковским кредитом, иными долговыми обязательствами, а также собственным капиталом и не нуждается, таким образом, в привлечении дополнительных средств. Ведущим консультантом и со-инвестором «Винс и К°» является Южный Национальный банк. Тот же представитель добавил, что руководство компании рассчитывает завершить процесс приобретения акций к началу августа, когда будут выполнены требования Акта Уильямса.


Нью-Йоркская фондовая биржа. Бабушка всех остальных бирж. Само ее существование позволяет американскому бизнесу ежегодно аккумулировать сотни миллиардов долларов, идущих на пополнение текущего капитала, долгосрочные финансовые проекты, разного рода приобретения. Она также позволяет частным лицам — по крайней мере, предприимчивым частным лицам — получать суммы, значительно превышающие доходы от ценных бумаг и обычных рыночных операций. К тому же это самое азартное казино в мире. И хотя за минувшие годы расплодилось множество иных фондовых и товарных бирж, ни одна из них по своей влиятельности и возможностям не идет ни в какое сравнение с Большим табло.

Любой инвестор попадает сюда одним и тем же путем — через брокера. Любой — от менеджера средней руки с детьми, готовящимися к поступлению в колледж, и седовласой вдовы, озабоченной тем, что она оставит наследникам, до работника пенсионного фонда, через которого проходят миллиарды долларов, и консультанта тех, кто сам боится распорядиться своими деньгами. Разумеется, работник пенсионного фонда и консультант стоят в глазах брокера гораздо выше, чем рядовой менеджер или вдова, потому что играют они по куда более высоким ставкам, и, стало быть, при равных затратах энергии брокер получает куда более высокие комиссионные. Вообще-то так быть не должно. Все заслуживают одинакового внимания. Но в мире денег справедливость — редкая гостья.

После того, как брокер заведет заказы в компьютерную систему биржи, они поступают к посыльным — низкооплачиваемым клеркам, штурмующим Большое табло в надежде, как правило, бесплодной, познать тайны Уолл-стрит. Посыльные нетерпеливо переминаются возле разноцветных телефонных аппаратов, расставленных по периметру большого биржевого зала. Едва какой-нибудь из этих телефонов зазвонит и посыльный получит заказ, он стремглав бросается на поиски представителя фирмы, которому этот заказ адресован. Тот обращается к соответствующему специалисту и заключает сделку. При этом последовательность получения заказов и заключения сделок соблюдается далеко не всегда. В этом казино — и в большинстве других — любят тех, кто играет по-крупному.

Специалисты в буквальном смысле «делают рынок», каждый для своего пакета акций. Они располагаются в определенных местах биржевого зала, «на посту», — примерно так, как располагались торговцы на рыночной площади в Древней Греции. Если кто-нибудь пожелает продать или купить акции, допустим, Ай-би-эм, да и любой другой компании, ему надо найти соответствующего специалиста и выкрикнуть название фирмы. Специалист составляет список всех, кто хочет заключить сделку, и по какой цене, и на какую сумму. Таким образом, он видит рынок с обеих сторон. Если посредине образуется небольшой зазор, разницу можно положить себе в карман. На здешнем жаргоне это называется арбитражем. В казино — игрой краплеными картами. Действия специалиста — это тоже один из тщательно охраняемых секретов Уолл-стрит.

Летом посыльные и представители фирм передвигаются по заваленному бумагами полу большого биржевого зала с определенной целью, но в то же время с ленцой. Активные спекуляции, которыми отличаются последние недели весны, в июне — августе, когда все отправляются на летние каникулы, сходят на нет.

В этом смысле нынешнее июньское утро выдалось особенным. На Большом табло ощущалось напряжение. Переходя с места на место, представители фирм, посыльные, специалисты и иные работники биржи все, как один, бросали настороженные взгляды в угол, ближайший к входу в здание со стороны Уолл-стрит. В этом углу располагался «пост» «Грамман бразерз инкорпорейтед», специалистов по «Пенн-мар кемиклз». Сотрудники фирмы негромко переговаривались друг с другом и коллегами с биржи. Иные, считая, что они на короткой ноге с кем-нибудь из граммановцев, пытались выведать у них какие-нибудь сведения.

Пресс-релиз, появившийся в шесть утра и извещавший о тендере, которому, судя по всему, предстоит стать крупнейшим в истории такого рода сделок, был известен здесь всем. По слухам, циркулирующим на бирже, стартовая цена, семьдесят пять долларов за акцию, покажется правлению «Пенн-мар» несообразной и, стало быть, захватнической. По тем же слухам, как раз в настоящее время члены правления собрались для обсуждения этого вопроса в зале заседаний инвестиционного банка «Морган Стенли» в центре города. По первым признакам руководство компании, как и банкиры, рекомендуют правлению отклонить поступившее предложение. Что это за признаки и каким образом о них стало известно на бирже, никто не ведал — или не хотел в том признаваться, — однако же все сочли слух за свершившийся факт, по крайней мере, на данный момент.

Приняли на веру и то, что правление поручит банку «Морган Стенли» найти «белого рыцаря» — благорасположенного к компании участника тендера. И означать этого могло лишь одно: цена на акцию подскочит значительно выше семидесяти пяти долларов, причем даже до начала тендера, если, конечно, он вообще состоится.

Захват одного из старейших индустриальных гигантов Америки. Давненько такого не случалось, и вот вам пожалуйста — бомба разорвалась внезапно и как бы сама по себе. Словно большой рождественский подарок. Пусть никто бы в том не признался, но это возбудило всех, от ведущих трейдеров до самых мелких клерков. В воздухе запахло большими быстрыми деньгами. У всех участников торгов был такой вид, будто они нюхнули какого-то наркотика. И название этому наркотику — эйфория.

В тот день, как, впрочем, и всегда, торги на Нью-Йоркской фондовой бирже начались в девять тридцать утра. Сейчас было уже одиннадцать, а акции «Пенн-мар» все еще находились в замороженном состоянии. Распорядители придерживали их, или, как здесь говорят, держали флаг зачехленным, пока не разберутся в том, куда ветер дует. В обычный день общий пакет акций «Пенн-мар», переходящих из рук в руки, исчислялся в среднем четырьмястами тысячами. А сегодня, всего через полтора часа после открытия торгов, представители фирм получили заказы на шесть миллионов.

* * *

Чехол открылся, флаг взвился, и на бирже начался настоящий бедлам.

— Покупай пять тысяч по семьдесят четыре с четвертью! — прокричал Кент Хауард, представитель фирмы «Смит — Барни», одному из специалистов «Грамман бразерз».

— Бесполезно, по такой цене никто не отдаст!

За таким гвалтом никто не мог ничего расслышать. В течение каких-то секунд на «посту» «Грамман» собрались представители по меньшей мере семидесяти фирм.

— Семьдесят пять ровно!

— Мимо! Начинаем с семидесяти шести! Все считают, что «Пенн-мар» будет зубами держаться за свое! Цена начнет расти, как на дрожжах!

Хауард бегло взглянул на свои каракули. Оторвав взгляд от записной книжки, он заметил одного из своих посыльных в пронзительно-зеленой биржевой униформе. Тот подпрыгивал от нетерпения сбоку от целой толпы трейдеров. Биржевики общались на языке пальцев; посыльный не имел ни малейшей возможности врезаться в толпу и передать распоряжение на словах. Хауард перегнулся через плечо какого-то трейдера и схватил за руку специалиста.

— Покупай двадцать тысяч по семьдесят шесть! Ни одна акция не должна проплыть мимо. — Последние слова он адресовал самому себе.

— Двадцать по семьдесят шесть, — кивнул специалист. — Заметано!

Хауард почувствовал, как в него кто-то врезался на полном ходу и рухнул при столкновении на пол. Хауард опустил голову. Улыбаясь во весь рот, на него снизу смотрел Джек Вагнер, бородатый брокер, представляющий интересы компании «Пейн Уэббер».

— Ну и денек нас ожидает, Кент! Такого давненько уже не случалось.

— Это точно. — Хауард протянул ему руку. — Поднимайся, а то затопчут.

* * *

Виктор Фаринхолт наклонился над столом в своем кабинете «Лоудстар инвестмент менеджмент» и, повернувшись к Питеру Лейну, яростно потряс какой-то бумажкой.

— О Господи, Лейн, от кого у тебя этот подарок? — прорычал он.

Питер Лейн заерзал в кожаном кресле.

— Что-что? — В ушах его почему-то зазвенело.

— Ты что, ничего не знаешь?

— О чем это ты? — с удивленно-невинным выражением осведомился Лейн. — Утренний выпуск «Файнэншиал кроникл» я читал. — На самом деле ничего он не читал. — Но никаких сенсаций там не обнаружил.

— Значит, плохо читал.

— Как это понять?

— Ты что, ничего не слышал?

— А что я должен был слышать? — начал раздражаться Лейн.

— Какая-то инвестиционная компания только что объявила о своем намерении заполучить «Пенн-мар кемиклз». Она готова выложить семьдесят пять долларов за акцию.

Лейн невидящими глазами посмотрел на Фаринхолта. Наконец до него дошло то, что следовало бы давно уже понять. Ему показалось, словно его молотом по лбу ударили. Лейна используют, и хотя, для чего именно, пока не совсем ясно, ничего хорошего это ему не сулит.

Он попытался сохранить самообладание, не выдать чувств.

— Что ж... это здорово. Мы чуть не в одночасье более чем удвоили состояние президента. — Лейну требовалось время, чтобы обдумать ситуацию.

— Ты что, полный идиот? Да ты хоть чуточку соображаешь, что произойдет, когда о наших делах прознают газеты? Ведь мы купили от имени президента пакет акций за считанные недели до того, как они стали мишенью каких-то налетчиков!

— Да ничего не произойдет. Ничего дурного мы не сделали. К тому же почему газеты должны что-то знать о наших инвестициях?

Фаринхолт покачал головой.

— Мы обязаны сообщать обо всех сделках, заключенных от имени выборных лиц, а газеты следят за этими сообщениями с почти религиозным рвением. — Он понизил голос. — Большую часть своей сознательной жизни я потратил на строительство этой компании, а из-за твоих действий она может рухнуть за несколько дней.

— Да что ты так разволновался? «Пенн-мар» — крупная американская компания. Что дурного в том, если президент купит десяток-другой ее акций? Больше того, с его стороны было бы весьма непатриотично не иметь их. Разве не так? — Лейн поднялся. — По-моему, ты все преувеличиваешь.

— Ничего я не преувеличиваю! — Фаринхолт грохнул кулаком по столу и, стараясь успокоиться, глубоко вздохнул. — Нас обвинят в использовании конфиденциальной информации.

— С чего бы это?

— Я убежден, что так оно и есть. — Фаринхолт посмотрел Лейну в глаза. — Я никогда не доверял тебе. Скользкий ты тип, и зачем я только с тобой связался. Предупреждали же меня промышленники — держись от него подальше.

— Знаешь что, Виктор, я остановился на «Пенн-мар» после самого тщательного анализа. Что же касается твоих личных выпадов, то об этом я даже говорить не хочу.

— После тщательного анализа? Что ж, покажи мне свои расчеты, выкладки, поделись секретами компьютерного моделирования — всем тем, что заставило тебя решить, будто «Пенн-мар» — хорошее инвестиционное поле для президента.

Лейн закашлялся. Никаких выкладок или компьютерных моделей у него не было, как и разумных оснований рекомендовать вкладываться именно в «Пенн-мар». Он просто взял деньги — четыреста тысяч долларов из пятисот, лежащих на счету в банке на Каймановых островах, — в обмен на обещание сделать так, чтобы «Лоудстар» связала президента с «Пенн-мар». Кому это понадобилось, Лейн понятия не имел. На самом деле у него была единственная встреча — с одной привлекательной девицей. Сначала та познакомилась с ним, потом передала запрос и, наконец, положила на счет полмиллиона. Она все время повторяла, что представляет интересы серьезных людей. И давала тому весомое подтверждение — наличные.

— Ты действительно анализировал ситуацию, Питер?

— Все расчеты у меня на работе.

— Не лги мне, Питер. Кто подкупил тебя? Я должен знать это. Когда вся эта история выйдет наружу, мне придется давать объяснения. И у меня нет не малейшего желания, чтобы из-за тебя пошло прахом дело моей жизни.

Лейн направился к двери, но на полпути остановился и, повернув назад, ткнул пальцем в сторону хозяина кабинета:

— Дай мне пять минут, и я соберу все нужные бумаги. Распечатку сделаю.

— Пять минут, Лейн.

Лейн захлопнул за собой дверь. Его кабинет находился слева по коридору, но он повернул направо, в сторону приемной. По мере того, как он приближался к выходу из здания, шаг его сначала сменился бегом трусцой, а потом Лейн и вовсе перешел на спринтерскую скорость.

* * *

Сидя за небольшим письменным столом в углу зала заседаний юридической фирмы «Данлоп и Лейтем», превратившегося в штаб-квартиру их общей команды, Фэлкон вглядывался в цифры, прыгающие на экране компьютера. Оборудование поставили сюда по его просьбе, чтобы по ходу рутинной работы фирмы, пока другие члены команды составляют план на день, он мог бы отслеживать движение цен на рынке. Одно только плохо — показания экрана ему явно не нравились.

Остальные — Чеймберс, Барксдейл и Скотт Бартоломью, их коллега из юридической конторы, — сидели по одну сторону длинного стола, занимавшего большую часть зала, и о чем-то говорили, как всегда, вполголоса. Время от времени в зал незаметно проскальзывали молодые служащие с тем или другим сообщением или с бумагой на подпись. Сидевшие за столом выслушивали сообщение, подписывали документы, не обращая при этом ни малейшего внимания на курьеров. Они были слишком поглощены своим делом. Ведь речь идет о тридцати двух миллиардах долларов. Это, согласитесь, сумма.

— Ну, что там нового, Фэлкон? — с этим вопросом Барксдейл обращался к нему каждые четверть часа. Таков был его способ сбросить нервное напряжение. На курение в зале Чеймберс наложил вето, поэтому Барксдейлу требовалось что-то другое.

— Ничего. — Фэлкон бросил взгляд на часы. Три пятьдесят, десять минут до конца торгов.

И вряд ли что-то будет до четырех, когда закрываются рынки. В общем-то так всегда происходит. Другая сторона выжидает этого момента, чтобы выступить с тем или иным заявлением. Никто не хочет обнародовать информацию, способную расшатать рынок. Хотя глупо, конечно, ибо ведь в любом случае торговля продолжается в тени.

— Цена сейчас какая? — осведомился Бартоломью.

Фэлкон пробежался пальцами по клавиатуре.

— Акции «Пенн-мар» идут по восемьдесят одному доллару.

— А максимум?

— По состоянию на три часа по восемьдесят одному доллару семьдесят пять центов. За последние пятьдесят минут кривая пошла немного вниз, но зато сам пакет распух неправдоподобно — почти на пять миллионов акций. Таким образом, всего за день было продано около двадцати миллионов.

Бартоломью со свистом втянул воздух.

— Ребята-арбитры, те, что купили акции в самом начале торгов по семьдесят пять, начинают нервничать, ведь официального заявления представителей «Пенн-мар» все еще нет. Они боятся, что «Пенн-мар» примет наше предложение, и тогда цена покатится вниз, к стартовой отметке, а для них это чистая потеря денег.

— Так оно и есть. — Фэлкон обернулся к Бартоломью. — Любой из них скажет примерно так: «Слушайте, за последние несколько часов я сделал на каждой акции по пятерке. С какой же стати мне рисковать этим заработком, если новых предложений не слышно?»

Бартоломью приятно удивил Фэлкона. Он оказался гораздо более сведущ в этих делах, чем предполагал Фэлкон. Во всяком случае, всю необходимую документацию подготовил как положено.

— Но ведь восемьдесят один доллар — это на шесть больше, чем наша стартовая цена, и все должны подозревать, что вот-вот прозвучат новые предложения. — Барксдейл постучал по столу своей безвкусно-роскошной ручкой.

— Естественно. — Чеймберса было едва слышно. Его явно раздражала манера Барксдейла констатировать очевидное.

Рак. Скрипучий голос — его последствие. Фэлкон пристально посмотрел на Чеймберса. Старик выглядел хуже, чем во время их последней встречи в конференц-зале Южного Национального. Ему вдруг стало грустно. Чеймберс долго не протянет. Фэлкон мало знал этого человека, но всегда испытывал тоску, когда смерть так очевидно стучалась в дверь.

— Вернер Прауш здесь появится?

— Нет, он в Германии. — Чеймберс повернулся к Фэлкону и сузил глаза. — Но я буду держать его в курсе.

— Эндрю, как вы считаете, не пора еще связаться с руководством «Пенн-мар»? — спросил Бартоломью.

Фэлкон перевел на него взгляд. Про себя он отметил, что сдвига пока нет. Бартоломью все еще называет его по имени. Но это ненадолго. Долго этого никогда не бывает.

— Пока не время, Скотт, — проговорил Фэлкон. — Подождем еще немного, посмотрим, что будет, когда закроются рынки.

— Ну что ж, — помолчав, согласился Бартоломью. Утонув в глубоком кресле, он уперся локтями в ручки и прижал пальцы к губам, словно в молитве.

Вот что Фэлкону и нравилось в нем. Бартоломью умел думать, сдерживаться и не любил говорить только ради того, чтобы послушать себя самого. И если говорил, то по делу. Таких не часто встретишь.

Фэлкон пересел со стула в большое кожаное кресло рядом с Бартоломью.

— Нам известно, что все шишки заседают сейчас в здании банка «Морган Стенли», — начал Фэлкон, глядя в большое окно конференц-зала. Расположенное на пятьдесят четвертом этаже здания на Пятой авеню, оно открывало впечатляющий вид на полуденный Манхэттен в центральной его части. — И поверьте мне, заседать они будут долго. Очень долго.

Внезапно массивная дверь в конференц-зал распахнулась и в комнату влетела Рэчел Конвей, юная девица из штата юридической конторы. Четверо мужчин и не подумали встать.

— Извините, что врываюсь, но...

Фэлкон уже направлялся к компьютеру. Конца этой фразы он не услышал. Несколько щелчков по клавишам, и вот вам пожалуйста: официальное заявление. Лаконичное и обнадеживающее. Фэлкон считал его с экрана всем остальным:

«Сегодня днем совет директоров „Пенн-мар кемикл корпорейшн“ отверг как неадекватное, более того, „захватническое“ предложение о тендере, выдвинутое несколькими часами ранее компанией „Винс и К°“. Совет решил, исходя из интересов всех вкладчиков, рассмотреть иные, более привлекательные предложения. Совет дал распоряжение своему основному финансовому партнеру, банку „Морган Стенли“, связаться с корпорациями, которые могут проявить стратегический интерес к приобретению „Пенн-мар“».

Фэлкон обвел взглядом собравшихся.

— Что ж, господа, полагаю, нам незачем даже пробовать связаться с руководством «Пенн-мар». Нас хотят принести в жертву. Это война.

* * *

Фэлкон вернулся в конференц-зал с чашкой дымящегося черного кофе. Было уже одиннадцать вечера. Чеймберс дремал, сидя на стуле; Барксдейл вышел в соседний кабинет, чтобы сделать несколько телефонных звонков. Бартоломью отправился заниматься каким-то другим делом.

Фэлкон тихо приблизился к окну и взглянул на сверкающую огнями улицу. Может, удастся вырваться на несколько часов к Дженни. После того памятного свидания, три дня назад, они несколько раз говорили по телефону, но увидеться так и не удалось. Фэлкон засмеялся. Странно, черт возьми, с чего это вдруг Дженни так заинтересовалась его делами. Буквально по минутам просит описать день. Эндрю поднес чашку ко рту.

— Ой!

— Что, слишком горячий? — осведомился Чеймберс.

— Ну да. — От неожиданности Фэлкон обернулся так стремительно, что едва не расплескал кофе.

Глаза у Чеймберса превратились в едва заметные щелочки. Этот длинный день вымотал его.

— Вообще-то мне следовало бы поблагодарить вас за то, что вы тогда, в Южном, сделали для меня. Но почему-то не хочется.

Фэлкон улыбнулся и поддернул ярко-красные подтяжки.

— Дело ваше. — Он вернулся к столу и сел напротив Чеймберса. — Позвольте задать вам один вопрос.

— Ну, что там у вас? — пробурчал Чеймберс.

— В тот раз, закашлявшись впервые, вы назвали одно имя. «Кэтрин, Кэтрин, помоги мне», — повторяли вы. Мне известна ваша биография. Вашу жену зовут иначе. Так вот, я и хотел спросить, может, нам следует что-то знать? — Фэлкон подмигнул старику.

— На что это вы намекаете, мистер Фэлкон? — прошипел Чеймберс.

— Ну, я не знаю, секретарша, приятельница дочери, — Фэлкон попытался улыбнуться как можно простодушнее.

Чеймберс медленно поднялся со стула.

— Вообще-то, Фэлкон, я не обязан перед вами отчитываться. И все же скажу. Кэтрин — имя моей сестры. — Чеймберс мельком взглянул на Фэлкона. — Вот сидите вы передо мной с этой дурацкой ухмылкой на лице, такой победоносный, такой молодой, — сколько вам, тридцать пять, меньше? А попробовали бы ходить с памперсом в штанах величиной с одеяло, зная, что он может понадобиться в любую минуту. Попробовали бы разжевывать филе-миньон. Ходить под себя ночью. Испытайте все это — и скажите: уверены ли вы в себе хоть чуть-чуть? Единственное, о чем я сожалею, так это о том, что меня уже не будет, когда вас настигнут эти радости. Впрочем, тогда я буду счастлив. Буду мертв. — И Чеймберс, не произнеся более ни слова, медленно вышел из комнаты.

Фэлкон сидел, задумчиво глядя на все еще дымящийся кофе. Чеймберс прав. Старость — не радость. Он сочувствовал ему. Одно только смущало его. У Чеймберса нет сестер, только брат во Флориде. Фэлкон готов был пари держать, что Кэтрин — одна из прежних секретарш Чеймберса.

Фэлкон откинул голову и прикрыл глаза. Сегодня для него исторический день. Он подготовил тендер, так как знал финансовый мир и тем самым запечатлел свое имя в анналах. Фэлкон покачал головой и открыл глаза. Конкуренты не дремлют. Носом землю роют. Он их нюхом чуял. Теперь надо защищать свое. Видит Бог, «Пенн-мар» нужна ему.

Глава 19

Конференц-зал юридической конторы «Данлоп и Лейтем» напоминал театр военных действий. Участники их провели здесь три дня, и длинный стол был завален коробками из-под пиццы, в которых сохранились кусочки сыра, полупустыми банками от самых разнообразных прохладительных напитков, всяческими документами и вообще горами бумаги. Ковер и шторы пропахли сигарным дымом. Барксдейл так и не смог обойтись без четырех сигар, контрабандой принесенных им сюда вчера днем. Дождавшись, когда остальные удалились в кабинет Бартоломью на срочное совещание со специалистами по антитрестовскому законодательству из юридической конторы «Дэвис и Полк», Барксдейл жадно выкурил сигары одну за другой. Чеймберс по возвращении набросился на него, но было уже поздно — дело сделано. Комната провоняла дымом.

На улице грохотал гром, отблески молний плясали по крышам небоскребов Манхэттена.

— Этого еще только не хватало. — Фэлкон на мгновение оторвался от компьютера и бросил взгляд в окно.

— В чем дело? — осведомился Барксдейл.

Пальцы Фэлкона еще быстрее забегали по клавиатуре нового компьютера, установленного здесь сегодня утром.

— Если в здание попадет молния и выбьет электричество, я все свои записи потеряю. — Фэлкон поспешно начал переводить их на дискету.

— Что это вы делаете? — спросил Бартоломью. Никто из собравшихся здесь нынче ночью не возвращался домой и, стало быть, не имел возможности принять душ и переодеться. Но Бартоломью выглядел свежим, как обычно. На рубашке ни единой морщинки, брюки — по стрелочке, и даже мешков под глазами почти нет.

Фэлкон снова оторвался от компьютера. Около трех утра ему пришло в голову, что спокойствие Бартоломью — отнюдь не игра на публику.

— Вы когда-нибудь устаете? — спросил он. Ведь только Бартоломью, единственный из всех четверых, ни на минуту не прилег отдохнуть в одном из кабинетов конторы.

Тот лишь улыбнулся в ответ. Славный малый. Острый на язык, как и большинство людей его профессии, он скрашивал томительные и скучные часы пребывания здесь.

— Как и моему герою Наполеону Бонапарту, — ответил Бартоломью, — мне достаточно для сна пяти часов, а одну-другую ночь могу и вообще пропустить.

— Так чем все же вы там заняты? — резко спросил Чеймберс, словно задетый тем, что Фэлкон так и не ответил Бартоломью. Но теперь он всегда разговаривал с Фэлконом таким тоном.

— Пытаюсь понять, сколько заплатит за «Пенн-мар» этот химический монстр из Германии, «Хехст».

— Забудьте о нем, дела там идут неважно. Займитесь лучше «Дюпон», — велел Чеймберс.

— Пусть неважно, но проблема в том, что марка сейчас отлично стоит в соотношении с долларом и, учитывая это, немцы могут купить «Пенн-мар» довольно-таки дешево.

Чеймберс собрался возразить, но тут на столе заверещал один из многочисленных телефонов.

— Да? — Бартоломью немедленно поднял трубку. — Минуту. Фэлкон, это вас.

Ну вот. Теперь и Бартоломью обращается к нему по фамилии.

Фэлкон подошел к телефону.

— Да?.. Да... Сейчас?.. Прямо сейчас? Ясно. — Фэлкон повесил трубку.

— Ну, что там? — Барксдейл подался вперед.

Фэлкон взял пульт и включил встроенный в стену небольшой телевизор. Экран засветился, и Фэлкон нашел канал Си-эн-эн.

— Приятель с биржи звонил, говорит, надо смотреть Си-эн-эн. Вроде какое-то заявление передают.

— Что за заявление? Что вообще, черт возьми, происходит? — Барксдейл потянулся за очередной сигарой.

— Я попросил бы вас не курить здесь, — с нескрываемым раздражением сказал Бартоломью.

Фэлкон впервые видел его таким. Похоже, и он дошел до края.

— А ну-ка заткнитесь. — Барксдейл взял себя в руки. — Я плачу вам...

— Ничуть не бывало! Это я плачу. — Чеймберс метнул взгляд на Барксдейла. — Уберите эту штуковину. Я четко выражаюсь?

Посмотрев на Чеймберса, Барксдейл вернул длинную сигару на место и захлопнул крышку серебристого портсигара.

Фэлкон продолжал манипулировать кнопками пульта — мальчик для битья, собака, которую всегда можно пнуть в бок, тот, на ком Чеймберс всегда готов сорвать зло. Вот, собственно, его роль в этой сделке.

Диктор Си-эн-эн, глядя прямо в камеру, говорил:

— Повторяю, компания «Дюпон де Немур» только что объявила о своем намерении участвовать в тендере на приобретение «Пенн-мар кемиклз». Предлагаемая цена — восемьдесят два доллара за акцию. Оплата наличными. Между тем, не далее, как два дня назад, нью-йоркская инвестиционная фирма «Винс и К°» заявила о своих претензиях на тех же условиях, только по семьдесят пять долларов за акцию...

— Проклятие! — Барксдейл швырнул банку из-под пепси в стену, едва не угодив в телевизор.

— Заткнитесь, Фил! — В этот момент Фэлкону было наплевать на то, как отреагирует Барксдейл. Мир идет с катушек, и ему необходимо услышать, что говорит диктор. События развиваются по худшему сценарию. Кошмар какой-то. Впрочем, Чеймберс давно предупреждал о такой возможности. Эндрю искоса посмотрел на него. Удивительно, но старик оставался спокоен, почти безмятежен.

— Что-что вы сказали, Фэлкон? — взревел Барксдейл.

— Он велел вам заткнуться и не мешать всем нам слушать. По-моему, это совсем недурной совет. — Чеймберс в упор посмотрел на вице-президента Южного Национального.

Фэлкон недоверчиво улыбнулся. С чего бы это старик вдруг взял его сторону?

— «...в таком случае общая цена составит примерно тридцать три миллиарда долларов, а с учетом долгов „Пенн-мар“ эта сумма вырастает еще на два миллиарда, что превращает сделку в крупнейший в истории тендер. Официальный представитель „Дюпон“ заявил, что в первое время „Пенн-мар“ будет продолжать действовать самостоятельно, но постепенно, шаг за шагом, войдет в состав финансовой империи „Дюпон“. Представитель признал, что у министерства юстиции США, с учетом требований антитрестовского законодательства, могут возникнуть возражения против слияния двух компаний, имеющих множество побочных деловых интересов, но добавил, что сейчас комментировать предполагаемые шаги министерства было бы преждевременно».

Вновь зазвонил телефон. Фэлкон приглушил звук телевизора.

Бартоломью поднял трубку.

— Минуту. — Он кивнул Фэлкону.

— Кто там?

— Бхутто.

Киран Бхутто возглавлял отдел по слияниям и укрупнениям в банке «Морган Стенли». Карьера, которую он сделал там после окончания Уортоновского колледжа двенадцать лет назад, вошла в легенду. Ему было сейчас тридцать восемь. Фэлкон, когда был сотрудником, а затем партнером в банке «Уинтроп, Хокинс и К°», порой выступал и в союзе с Бхутто, и против него.

Фэлкон схватил трубку и отошел к окну.

— Привет, Киран.

— Ну что, Фэлкон, как вы там? — Бхутто отличался исключительной приветливостью, как, впрочем, и все знакомые Фэлкону индийцы. Приветлив и чертовски умен.

— Спасибо, все нормально. — Фэлкону нравился акцент собеседника и еще то, что в разговоре он порой меняет порядок слов. — А вы?

— Да тоже вроде все путем. Слушайте, Фэлкон, не сомневаюсь, вы уже в курсе того, что «Дюпон» собирается приобрести «Пенн-мар».

— Да, мы тут только включили Си-эн-эн. Поздравляю. Немного же вам, ребята, понадобилось времени, чтобы отыскать «белого рыцаря».

— Работаем, работаем. Но в общем-то я звоню сообщить о том, что мой клиент, то есть «Пенн-мар», собирается разумно подойти к сложившейся ситуации.

— А чуть подробнее нельзя, Киран? Что значит «разумно»? — Фэлкон повернулся и посмотрел на присутствующих. Они не сводили с него глаз. Он вновь обернулся к окну. Итак, партия начинается. Бхутто и пяти минут не выдержал. Ему надо точно знать, как Фэлкон воспринял известие, чтобы прикинуть шансы противника на контрнаступление.

— Там понимают, что вы и ваши клиенты вложили в это дело немало энергии и времени. И хотят, чтобы вам воздали по справедливости.

— Чудесно, в таком случае пусть «Дюпон» отзовет свое предложение.

— Забавный вы малый, Фэлкон.

— В таком случае объясните, что вы понимаете под справедливостью.

— Мы готовы продать вам те сферы деятельности «Пенн-мар», которые покажутся вашим клиентам наиболее привлекательными. Что бы то ни было. Не знаю, европейский рынок, рынок по реализации каких-то особых продуктов. Сами решайте. Почему бы нам на следующей неделе не встретиться и не потолковать об этом? В понедельник, вторник — на ваше усмотрение.

— Моим клиентам нужно все.

— Фэлкон, но вам ведь известны возможности «Дюпон». К чему осложнять ситуацию? Берите кусок и радуйтесь жизни. А потом — по домам.

— Мы перебьем предложение «Дюпон».

— Его руководство настроено серьезно. Вам не победить. «Дюпон» последует за вами и всегда будет на очко впереди. Они полны решимости заполучить эту компанию. Вы подниметесь до восьмидесяти девяти, возможно, девяноста долларов за акцию. Все эти последние дни я считал и пересчитывал. Мне ведь известно, какие банки за вами стоят.

— А откуда взялся основной капитал, вам тоже известно?

На противоположном конце провода наступило молчание, и оно сказало Фэлкону все, что он хотел знать. Бхутто не до конца выполнил домашнее задание или, возможно, столкнулся с теми же препятствиями, что и он, Фэлкон, в своих неустанных поисках.

— Ну разумеется, известно.

— И откуда же?

— Вы что, за дурака меня принимаете? Хотите, чтобы я все свои карты раскрыл?

— Хоть страну назовите. Назовите страну, дающую основной капитал.

— Да идите вы к черту, с чего бы мне с вами откровенничать?

— Ладно, малыш, коль скоро у вас нет на этот счет ни малейшего представления, а для меня это никакого труда не составит, слегка намекну. Я назову вам континент — Европа. Континент называется Европа. И никто — ни вы, ни «Уолл-стрит джорнал», ни «Файнэншиал кроникл», ни Си-эн-эн не знают, чьи в действительности деньги стоят за этой сделкой. — Фэлкон бросил быстрый взгляд на Чеймберса. Старик улыбался. — Покопайтесь в архивах европейских химических компаний, и вы немного приблизитесь к разгадке. «Дюпон» — большое предприятие. Очень большое. Но и ему не сравниться с нашим консорциумом. — Все это был чистый блеф, но, черт возьми, пора начинать игру в покер. — Так что у вас есть шанс самому избавиться и избавить «Дюпон» от лишних неприятностей. Не стоит перебивать наше очередное предложение. Конечно, мы предоставим «Дюпон» кое-какие возможности, так чтобы ваш клиент не выглядел полным идиотом. А потом шепнем кое-что руководству «Пенн-мар», чтобы ни вы, ни ваш банк не выглядели идиотами. Мы заверим руководство «Пенн-мар», что желаем работать после завершения сделки рука об руку. А заодно скажем, что уж «Дюпон» и месяца не пройдет, как даст им под зад. Между прочим, сами-то вы слышали сообщение корреспондента Си-эн-эн? Позвольте процитировать: «Некоторое время „Пенн-мар“ будет действовать самостоятельно, а затем постепенно вольется в компанию „Дюпон“». Или что-то в этом роде. Позвольте сказать со всей прямотой. Если «Дюпон» победит, все вы, ребята, — трупы. Как по-вашему, где в случае победы «Дюпон» будет копать в первую очередь, чтобы хоть немного возместить деньги, потраченные на эту сделку? Да в карманах тех, кто, наверное, сидит сейчас с самодовольными улыбками на физиономиях вокруг вас и слушает наш разговор. Победитель покопается в карманах ребят с хорошими чековыми книжками. Под самый дых даст им «Дюпон». Кстати, почему бы вам не переключить меня на кого-нибудь из них. Могли бы поговорить.

— В этом нет нужды.

— Ну так поговорите с ними сами, Киран. Окажите им эту услугу. Просветите их. Сберегите им кучу денег.

— Я еще свяжусь с вами, Фэлкон.

Фэлкон положил трубку и повернулся к членам команды. Все они уже были на ногах и аплодировали ему. Даже Чеймберс.

* * *

Резерфорд не хотел слишком долго разговаривать по телефону с этой женщиной.

— Все это время вы оказывали нам чрезвычайно ценную помощь. Мне и далее нужно бы получать информацию о Фэлконе.

— Вы будете получать ее. То есть я и впредь собираюсь снабжать вас такой информацией. Ведь мы же условились об этом.

Резерфорд по голосу слышал, как напряжена женщина. Она места себе не находит от страха. Именно это и было ему нужно.

— Ну да, и мы свои обязательства выполним. Не забывайте, как и прежде, о нас, а уж мы о вас позаботимся. — Прозвучало это не лучшим образом, и Резерфорд сразу спохватился: следовало как-нибудь иначе сказать.

— Как раз это меня и пугает. — Женщина попыталась шуткой смягчить неловкость. Она вроде бы засмеялась даже, но не очень это получилось, последние слова пришлось проглотить.

— Нет, нет, вы меня неправильно поняли. Извините, я просто неловко выразился.

Женщина промолчала.

Ну и черт с ней. К тому же она права, не так ли? Когда все закончится, Феникс получит свой приз, и после нескольких часов немыслимых мучений — уж за это Резерфорд готов поручиться — о ней действительно позаботятся. Грей порежет ее на мелкие части, погрузит останки в пятидесятипятигаллоновую цистерну и бросит в океан. Малейших следов не останется. Феникс работает чисто.

Резерфорду надоел этот разговор.

— Ну что ж, спасибо, что уделили мне время. Уверен, это не последний наш разговор. Всего доброго.

— Всего доброго. — Ее голос слегка дрогнул.

Резерфорд повесил трубку. Дела складываются так хорошо, как он и помыслить не мог.

Глава 20

Это был лишь небольшой проем в густых зарослях, место, где ветви деревьев и огромные виноградные лозы, норовящие обвиться тебе вокруг шеи, хоть немного расступались. Звезд из-за густого зеленого шатра тропического леса было не видно, и это облегчало дело — тот же шатер закрывает обозрение любопытствующим пассажирам пролетающих самолетов.

Феникс Грей посмотрел на мерцающий циферблат электронных часов. Семь минут третьего, утро. Путь получился долгим — шесть часов, — но в конечном счете все неудобства окупятся.

Из Санто-Доминго, столицы Доминиканской Республики, он и четверо его спутников добрались машиной да Сан-Кристобаля, в сорока километрах к западу. Лимузин въехал в помещение какого-то склада на окраине города, где его пассажиров проводили вниз по длинной лестнице, ведущей сквозь туннель в другой склад. Здесь они провели еще три четверти часа, после чего, завязав им глаза, их усадили на заднее сиденье «лендровера». Два часа их подбрасывало на ухабах проселочных дорог, пролегающих через доминиканские джунгли. С каждым новым километром дороги становились все хуже, но вот, в конце концов, машина остановилась, пассажирам помогли выйти и сняли с глаз повязки. Затем еще в течение часа они пробирались тропическим лесом, кишащим насекомыми.

Феникс стер пот со лба и прихлопнул очередного комара. Шесть часов. Долгий, кружной путь. Но осторожность не бывает лишней. Да и в конце концов, Резерфорду не обязательно знать об этой маленькой экскурсии.

Все эти шесть часов спутники не обменялись ни словом. Они не представились друг другу, не обменялись любезностями, не вели пустых разговоров. Да и к чему бы? Никого из них Феникс Грей больше никогда не увидит. Каждый из них заплатил за этот вечер по двадцать пять тысяч долларов, но ведь не на установление же товарищеских отношений пошли эти деньги.

Все сидели, погруженные в свои мысли, в темноте на складных стульях, расставленных полукругом по границе света, падающего из двух фонарей.

Грей почувствовал приближение женщины еще до того, как увидел ее или услышал шаги. В ночном воздухе появился слабый запах духов, и Грей сразу уловил его. Он обладал фантастическим обонянием и всегда, когда нужно, использовал его. Годами Грей приучал себя не полагаться только на слух и зрение, и как раз умение максимально применять все способности — наряду с полной атрофией чувства сострадания — превратило его в идеальную машину для убийства.

Феникс Грей не был крупным мужчиной. Сложением он отличался скорее средним, но оно и к лучшему, ибо это позволяло с помощью определенных косметических средств предстать человеком корпулентным, а вот здоровенному мужику не удастся выглядеть маленьким. Грей не имел никаких отличительных примет — ни шрамов, ни родимых пятен — ничего. И это тоже к лучшему. Грим ведь применить всегда можно — как, например, нынче ночью бородавку на левую ноздрю, а вместе с ней бороду, усы, накладные ресницы; все искусственное, а внешность изменяется до неузнаваемости.

Но при всем своем небогатырском сложении, Грей обладал редкостной физической силой. А вдобавок к ней владел карате и постоянно совершенствовал его приемы. Несмотря на вес и телосложение противника, он всегда мог лишить его всех преимуществ, отключив руку или ногу. В прежние времена Грей нередко убивал противников голыми руками, правда, это было давно. Может, стоит попытаться вновь, лишь для того, чтобы убедиться: мастерство не утрачено.

Пятеро зрителей наблюдали за тем, как двое мужчин, белый и черный, вытаскивают на освещенный участок молодую женщину. Феникс ощутил легкое нетерпение, кровь быстрее побежала по жилам; впрочем, он тут же овладел собой. Кроме туфель на высоких каблуках, на женщине ничего не было, но не нагота подогревала интерес Грея. И вообще-то что героиней представления будет женщина, его не занимало. Это мог бы быть и мужчина, как, допустим, четыре месяца назад в Бирме. Нет, не пол объекта был главным для Грея.

Женщина негромко всхлипывала, но никто не обращал на это ни малейшего внимания. Вот только Грею понравилось, что она плачет. Это свидетельствует о том, что наркотиками ее не накачали, а ведь это понизило бы интерес к спектаклю. На вид Грей дал ей лет двадцать. Пульс участился и Грею вновь пришлось остудить себя.

Двое мужчин развернули женщину лицом к дереву, и при помощи упругого белого шнура связали за спиной руки. Она пыталась сопротивляться, но тщетно — мужчины были слишком сильны.

Посреди освещенного полукруга в большой пластмассовой ванне лежал огромный кусок льда. Ровно тридцать дюймов в высоту, с поверхностью площадью шесть футов в длину, четыре в ширину, лед ждал свою жертву — женщину. Жаркий воздух тропической ночи делал свое дело — лед уже начал таять. Грей в очередной раз стер пот со лба. Интересно, как это, — подумал он, — умудрились они притащить эту ледяную громадину в самую гущу тропического леса.

Двое головорезов перенесли женщину на льдину, а сами встали по обе стороны от нее. Со связанными за спиной руками, на каблуках-шпильках, она едва держалась в вертикальном положении. Грей искоса посмотрел на пожилого мужчину, сидевшего рядом с ним. Все то время, что пара наемников занималась своим делом, тот не сводил с женщины плотоядного взгляда. Ему-то уж точно не был безразличен пол жертвы.

Женщина вдруг вскрикнула и попыталась вырваться. На мгновение показалось, что оба мужчины вот-вот потеряют равновесие и упадут. Этот рывок явно застал их врасплох. Все же на ногах они удержались и, не мешкая, принялись за свое. Женщина продолжала сопротивляться, но это было бесполезно. Куда ей против такой силы? Она была беззащитна.

Феникс Грей улыбнулся. Смотри-ка, а ведь она боец. Вечер обещал стать весьма интересным, двадцати пяти тысяч не жалко. Что бы сказал Резерфорд, узнав об этом приключении? Впрочем, ответ на этот вопрос был Грею известен.

С ветки высокого дерева зловеще свисала петля. Белый мужчина просунул в нее голову женщины и немного затянул, чтобы петля захлестнулась вокруг ее шеи. Веревка свисала с ветки свободно, до конца оставалось еще несколько дюймов. Это позволит зрителям в полной мере насладиться представлением. Чернокожий мужчина что-то прошептал женщине на ухо и вместе с напарником осторожно соскочил с льдины.

Зрительный зал молча наблюдал за происходящим на сцене. В лесу не было слышно ничего; на умоляющие всхлипывания женщины никто не обращал ни малейшего внимания.

Вскоре на поверхности льда начали образовываться лужицы, а веревка незаметно, понемногу, натягивалась. Чувствуя, как она все больше и больше сдавливает ей горло, женщина быстро проговорила что-то по-испански. Она пронзительно кричала, рыдала, сулила мучителям все, что они пожелают, но никто опять-таки не слушал ее. Тогда женщина перешла на английский, произнося единственно известные ей слова: «Помогите, ну помогите же, умоляю», — с тем же результатом. Эти люди приехали сюда посмотреть, как она умирает.

Они и смотрели. Вот она собралась вроде бы оторвать ноги от поверхности льда, чтобы поскорее положить конец страданиям, но так и не решилась. Инстинкт жизни оказался сильнее. Но он лишь продлил ее агонию — и вместе с тем продлил извращенное удовольствие публики.

Наблюдая за этой борьбой со смертью, Грей задрожал. Сколько времени уже продолжается это представление? Он понятия не имел, и оттого спектакль нравился ему еще больше. Он позволял забыть все остальное.

По мере того, как таял под ногами лед, подбородок женщины задирался все выше, веревка затягивалась все сильнее. Сопротивляясь, она пыталась подняться на цыпочках, но подошвы туфель скользили, и с каждым ее усилием петля затягивалась все туже и туже. Конец был уже близок, это все чувствовали.

Поверхность льда настолько истончилась, что женщина не могла больше держаться на ней. Длинные темные пряди волос заструились по спине, ее тело начало дергаться и извиваться.

Время от времени она яростно дрыгала ногами, пытаясь упереться ими во что-то твердое, но уже ничего не было — только воздух. Женщина хотела вскрикнуть, но натянувшаяся веревка заглушила звук, превратив его в ужасающий хрип.

Кровь пульсировала в жилах Феникса Грея, который, не отрываясь, следил за происходящим. Ну вот оно, то самое. Смерть близка. Он уже не мог себя сдерживать — вскочил, вслед за другими, на ноги и подошел поближе.

Борьба продолжалась еще целую долгую минуту, а затем жертва испустила дух. Подбородок задрался высоко в небо, тело еще несколько раз мучительно дернулось и наконец застыло. Все пятеро мужчин бессильно опустились на стулья.

Несколько мгновений Грей смотрел прямо перед собой, не спуская глаз с раскачивающегося тела, затем поднял голову и перевел взгляд на зеленый шатер. Завтра он вернется в Санто-Доминго, накупит на тысячу долларов первоклассных сигар и отправится в Антигуа, где его ждут дела.

Глава 21

Заместитель директора Федеральной резервной системы Байрон Митчелл негромко стукнул черным молотком по огромному столу. Сейчас он исполнял обязанности директора, и особенного энтузиазма у него это не вызывало. Но президентский кандидат, коему предстояло заменить покойного Картера Филипелли, не прошел еще процедуру утверждения в сенате.

— Заседание объявляется открытым, — проговорил Митчелл, спокойный, уравновешенный человек, чей голос буквально замирал с концом каждой фразы.

Члены Федерального комитета по открытым рыночным операциям один за другим закончили свои разговоры и выпрямились на стульях. В отсутствие Филипелли зал заседаний казался далеко не таким устрашающим.

— Прошу почтить память директора Филипелли минутой молчания, — предложил Митчелл и склонил голову.

Его примеру мгновенно последовали восемнадцать собравшихся. Секунд тридцать в хорошо изолированном помещении не было слышно ни звука.

Наконец Митчелл выпрямился. Не то чтобы он так уж симпатизировал Филипелли — тот вообще не нравился никому, кроме Батлера, — но считал знаки внимания вполне уместными. И хотел, чтобы церемония носила официальный характер — на тот случай, если президент поручит кому-нибудь из помощников проверить.

— Первый пункт сегодняшней повестки дня — тендерная война вокруг «Пенн-мар кемиклз», — объявил Митчелл. Имя Филипелли больше упоминаться не будет. — Если, конечно, никто не возражает. — Все как по команде откинулись на спинки стульев. Заседания теперь будут проходить иначе — по крайней мере, до утверждения нового директора.

— Я лично считаю сложившуюся ситуацию нормальной. Более того — очень хорошей, — заговорил Уэнделл Смит, придвигая стул к столу. — Такова уж основа этой страны. Конкуренция. Уверен, директор Филипелли, упокой Господь его душу, скорее всего со мной не согласился бы, однако же это правда. Акционеры получат свое, а «Пенн-мар» станет более эффективным предприятием.

— Однако же, насколько я понимаю, — заметила президент Флинн, — если тендер выиграет эта, как там ее, инвестиционная фирма «Винс и К°», в дело будет самым тесным образом замешан Южный Национальный банк. А я считаю, что мы не должны позволить столь крупному банку вкладывать чрезмерно много средств и заходить слишком далеко в такой ситуации, как эта. Ведь всем нам прекрасно известно, какую роль он играет на внутренних и международных рынках. Стоит Южному Национальному всего лишь чихнуть, как мировые рынки начинает трясти в лихорадке.

— Понимаю вашу озабоченность, президент Флинн. — Видя, что у него появилась возможность взять деятельность Комитета под контроль, Смит старался держаться предельно дипломатично, чтобы не упустить такой шанс. — Однако же Уоллес Борман, председатель правления Южного Национального, — один из наиболее уважаемых людей в Нью-Йорке. В обществе я с ним почти не встречаюсь, но в финансовом мире он завоевал репутацию чрезвычайно ответственного человека. Уверен, Борман ни за что не позволит себе поставить банк в затруднительное положение.

— Да игрок этот ваш Борман самый настоящий, вот кто он такой, — прервал его Харолд Батлер. До сей поры он молчал, с тех пор, как вошел в зал заседаний, но сейчас у него появилась возможность поддеть Смита. — Этот тип еще в конце семидесятых отточил зубы на Северокаролинском Национальном банке — сейчас он называется Банком наций. Я тоже работал там в то время. А в середине восьмидесятых, став уже старшим вице-президентом СКНБ, отвечавшим за связанные займы, рисковал напропалую, лишь бы продвинуться дальше. И не все его риски я назвал бы «ответственными». Уверен, с тех пор Борман не изменился. В общем, вам стоило бы взять парочку своих нью-йоркских гангстеров, заглянуть с ними в Южный Национальный и разобраться, что там происходит. С этим парнем надо держать ухо востро.

Смит оглядел присутствующих и криво усмехнулся.

— Ну уж вам-то известно, что с самодурами я вести себя умею. — Он помолчал, позволяя коллегам оценить свои слова.

Все повернулись в сторону Батлера. Он был человеком Филипелли, его адъютантом. Но Филипелли больше нет. Теперь надо равняться на Смита. У собравшихся сузились глаза, а Батлер спрятал голову в плечи, как черепаха в панцирь. Его принципал утонул в водах Бигхорн-Ривер.

— Могу вас заверить, что мистер Борман отнюдь не самодур, — продолжал Смит. — Это исключительно компетентный финансист. К тому же его окружают весьма одаренные сотрудники, а, как я слышал, Борман в работе своей практикует принцип консенсуса. Волевое решение он никогда не принял бы. Спектаклей с одним актером в Южном Национальном не играют. Правление принимает самое активное участие в делах банка и ни за что не пошло бы на необоснованный риск. Тем не менее обещаю, даже если возникнет тень сомнения, что в Южном Национальном что-то не так, мои люди окажутся там в мгновение ока. — Все дружно закивали головами. — К тому же, судя по состоянию дел на нынешний момент, тендер выигрывает «Дюпон», и если доведет дело до конца, волноваться вообще не о чем.

— Похоже на то, — согласился Флинн. — Сколько сейчас стоит вся сделка, больше тридцати пяти миллиардов, не так ли? С ума сойти!

Уэнделл Смит подался чуть вперед.

— Ну что, может, поговорим теперь о процентных ставках? — Ему явно не терпелось сменить тему.

— Полагаю, по федеральным фондам ее следовало бы понизить на пятьдесят пунктов, — сразу же вставила Флинн.

Байрон Митчелл положил молоток на стол и откинулся на спинку стула. Пусть командует Смит. Его это вполне устраивает. Председательство не по нему.

* * *

— Здорово, что тебе удалось вырваться хоть ненадолго. А уж как романтично встретиться в том же номере, что и в прошлый раз. И как это тебе удалось так устроить? — Дженни пробежалась пальцами по волосатой груди Фэлкона. Они лежали на массивной двуспальной кровати в номере гостиницы «Фор Сизонс».

Фэлкон поцеловал ее в лоб.

— Спасибо, что сразу примчалась. Я скучал по тебе. — Он сел на кровати.

— Чего это ты? — спросила Дженни. — Куда? — Она тоже привстала, даже не попытавшись прикрыть простыней грудь.

— Пора возвращаться в контору.

— Да ты что, в своем уме? — Она сомкнула руки у него на шее. — Никуда я тебя не пущу. Черт, ведь полтретьего ночи, что за неотложные дела в такой час?

— Язык за зубами держать умеешь?

— Еще бы!

Фэлкон пристально посмотрел на Дженни. Неразумно, конечно, делиться такой информацией с кем бы то ни было, но ей можно доверять, она интересуется его делами и к тому же хочется выговориться.

— Мы собираемся перебить предложение «Дюпон», — сказал он.

— Ты шутишь! — Дженни прижала ладони ко рту.

— Отнюдь. — Фэлкон покачал головой. — Не далее, как завтра, мы предложим восемьдесят пять долларов за акцию «Пенн-мар». Это на три доллара больше, чем у «Дюпон». Перед тем, как идти сюда, я окончательно убедил еще один банк согласиться с этой ценой. Таким образом, цена сделки возрастает до тридцати восьми миллиардов с учетом гонораров.

Дженни поцеловала его в шею, потом в щеку.

— Ничего себе, господин финансист! Тридцать восемь миллиардов! И как тебе удалось состряпать такую сделку?

— Все в наших руках. — Фэлкон криво улыбнулся, встал с кровати и отошел к окну. По идее, у него совсем бы не должно остаться сил. За последние три дня он спал в общей сложности не больше шести часов, а нынче Дженни не давала ему заснуть с девяти вечера. И все же Фэлкон не испытывал ни малейшей усталости.

— Слушай, не вздумай только использовать то, что я тебе сказал. Правила на этот счет строгие. — Эндрю пристально посмотрел на нее.

— Еще чего, — лукаво улыбнулась Дженни. — Дождусь, как ты уйдешь, и сразу своему брокеру позвоню, даром что час неурочный. — Она подошла к Фэлкону и тесно прижалась к нему. — Не уходи.

— Честное слово, пора.

Дженни посмотрела через его плечо в окно и шепнула на ухо:

— А ведь собирался мне что-то сказать.

— О чем это ты?

— Да про сделку что-то, точно не помню. Может, это связано с новым предложением? В общем, что-то тебя тревожило.

— А-а... — Фэлкон колебался. — Скорее всего просто дурацкая паранойя. Со мной всегда так бывает где-то посередине пути. Это я так стресс снимаю.

— Рада слышать, что и у тебя бывает стресс, ведь по тебе этого не скажешь. — Она прижалась к нему еще крепче. — Расскажи мне про паранойю. Любопытно послушать. — Дженни рассмеялась.

Фэлкон отвернулся от окна, обнял и поцеловал ее.

— А чего тут особенно рассказывать? Просто либо кое-что не сходится, либо странные совпадения получаются.

— Например?

Фэлкон молчал. Вообще-то и на эту тему, как и о тендере, лучше бы с ней не разговаривать.

— Понимаешь, «Винс», ну, это та компания, которая собирается купить «Пенн-мар», — дочка одного крупного предприятия в Германии. Мне известно его название, но никаких сведений о себе оно не дает. Я попросил своих друзей в Дюссельдорфе покопаться в этом деле.

— Германия — большая страна, — заметила Дженни и поцеловала Фэлкона в плечо.

— К коммерческому сообществу это не относится, оно как раз очень замкнутое. Если некая «Вестфалия-норд» действительно существует, то мои друзья либо знали бы о ней, либо выяснили бы все в течение нескольких часов.

— Не обижайся, но, по-моему, все это ерунда. Разве на результаты торгов такие подробности могут оказать влияние? Насколько я понимаю, денег у вас хватает.

— Ну да.

— Так в чем проблема?

Фэлкон слегка надул губы.

— Что, не только в деньгах дело? — спросила Дженни. Она уже видела у Фэлкона такое выражение лица.

— Недавно при весьма загадочных обстоятельствах умерли два крупных чиновника из руководства «Пенн-мар». Собственно, оба убиты. Правда, официально было заявлено, что один из них погиб в результате несчастного случая, но на самом деле это не так. Тот и другой занимали один и тот же пост.

— Так в чем проблема? Если по завершении всего этого дела тот же пост предложат тебе, отказывайся не задумываясь, вот и все, — усмехнулась Дженни.

Фэлкон явно не разделял ее веселье.

— Это еще не все.

— Ну?

— Одним из тех людей в Вашингтоне, кто мог бы прикрыть всю лавочку, то есть не дать «Винс» купить «Пенн-мар», был Картер Филипелли, директор Федеральной резервной системы. На прошлой неделе он утонул во время рыбной ловли в Монтане. Трудно поверить, что это совпадение. Между прочим, самый большой босс в «Винс» ни разу не назвал имени Филипелли. Он явно не беспокоил его. Я твердил, что директор может стать серьезной помехой, но никто не слушал меня.

Дженни пристально посмотрела на Фэлкона и недоверчиво засмеялась.

— Ты что же... хочешь сказать, что... он не сам утонул? Что его утопили?

— Не знаю, что и думать.

Дженни закинула руки ему за шею и крепко поцеловала.

— Ступай, прими душ. Да похолоднее. Надеюсь, это поможет тебе вернуться на грешную землю.

— Наверное, ты права. — Фэлкон рассмеялся. — Бред какой-то, в самом деле. Сделка как сделка. Воображение разыгралось, устал, видимо, хотя на самом деле ничего такого не чувствую. Надо бы отправляться. Но пожалуй, действительно для начала душ принять не мешает. — Фэлкон направился в ванную.

Дженни схватила его за локоть:

— Меня первой не пустишь?

— Да Бога ради. — Фэлкон посмотрел ей вслед и глубоко вздохнул. Удивительная, право, женщина.

Фэлкон потянулся и случайно задел сумку, стоявшую на небольшом, красного дерева, столике под окном. Сумка упала и содержимое ее — помада, тушь, смятые салфетки, мелочь, наконец, бумажник Дженни — разлетелось по полу.

— Тьфу ты!

Фэлкон быстро нагнулся и начал запихивать вещи на место. Из бумажника выпал листок бумаги и плавно спланировал на пол. Фэлкон поднял его и, кладя назад, в бумажник, заметил, что тот набит стодолларовыми купюрами. Он пересчитал их. Восемь.

— Ничего себе, — присвистнул он и глянул на поднятую с пола бумажку. На ней было написано десять цифр. Имени нет, только цифры. Телефонный номер. Код — 617. Стало быть, Бостон. Что, интересно, у Дженни за знакомые в Бостоне?

Из ванной послышался шум спускаемой воды. Фэлкон поспешно засунул листок в бумажник, а бумажник и все остальное в сумку. Положил ее на место и растянулся на кровати.

Дверь из ванной открылась, вышла Дженни и быстро направилась к кровати. Она мягко опустилась на Фэлкона, поцеловала его в грудь и заглянула в глаза. Как бы хотелось надеяться, что сегодня ее оставят в покое.

* * *

Фэлкон шел тускло освещенным коридором здания, где располагалась юридическая контора «Данлоп и Лейтем». Из кабинетов не доносилось ни звука. Была половина четвертого утра. Даже уборщицы давно закончили свою работу. Ему тоже надо бы быть дома, в своей кровати, но ведь речь идет о крупнейшей в его жизни сделке, и перед тем, как сообщение уйдет в газеты, хотелось бы еще раз посмотреть бумаги, в которых сформулировано новое предложение. Ни сучка, ни задоринки быть не должно. «Арбитры» будут потрясены, они ведь уверены, что «Дюпон» с его восьмьюдесятью двумя долларами за акцию не перешибить.

Заметив тонкую полоску света, пробивающуюся из-под двери одного из кабинетов чуть впереди, Фэлкон резко остановился. И тут же усмехнулся. Наверное, кто-нибудь из младших служащих. Рабочего времени ему не хватило. Фирмы, постоянно обслуживающие крупнейшие американские корпорации, фирмы вроде «Дэвис и Полк» или «Шерман и Стерлинг» работают круглосуточно, без перерыва. Но в «Данлоп и Лейтем» режим другой. Здесь занимаются по преимуществу трудовыми спорами и готовы меньше зарабатывать, зато жить привольнее. Единственное исключение — работяга Бартоломью. Ну и этот клерк.

Фэлкон двинулся дальше, тихо ступая по толстому ковру. Дойдя до двери, из-под которой пробивался свет, он расслышал чей-то пониженный голос. Чеймберс. Он-то, черт возьми, что здесь делает? Ведь еще в восемь вечера ушел, до того, как Фэлкон отправился в гостиницу на свидание с Дженни.

— Да знаю я, знаю. А ты уверен, что Резерфорд справился с задачей? Никто, говоришь, больше вмешиваться не будет? Хорошо. Да, да, ты прав. Ты всегда прав. Он оказался очень ценным командным игроком.

Фэлкон напряг слух — Чеймберс говорил слишком тихо, голос его едва доносился из-за слегка приоткрытой двери.

— Что-что Смит тебе сказал? А остальные члены Комитета как отреагировали? Надрали задницу Батлеру? Ну и славно. Похоже, все идет своим чередом. Да. Бедняга Филипелли. Пусть ему будет хорошо в аду. Да, мне тоже пора. Счастливо.

Трубку положили на рычаг.

Фэлкон проскользнул в соседний кабинет. Здесь было темно. Он оставил узкую щель и напряженно прислушивался, стараясь не дышать. Чеймберс вышел из кабинета, двинулся по коридору в сторону приемной, толкнул стеклянную дверь, ведущую к лифтам. Фэлкон услышал, как лифт пошел вниз, но на всякий случай выждал еще три минуты и лишь затем, ступая на цыпочках, перебрался из этого кабинета в соседний, только что покинутый Чеймберсом. Верхний свет тот выключил, ориентируясь только по тусклой полоске, пробивающейся из коридора. Сердце колотилось в груди, как паровой молот. Фэлкон поднял трубку и нажал на кнопку автоматического повторного набора. Аппарат немедленно ожил. Он посмотрел на цифры, высветившиеся на дисплее. Код 516. Быть того не может!

— Да, слушаю.

Фэлкон не отрываясь смотрел на телефонный аппарат. У него задрожали руки.

— Слушаю! Девон, это снова ты?

Фэлкон медленно положил трубку. Сумасшедший дом какой-то. Зачем Девону Чеймберсу понадобилось звонить Грэнвиллу Уинтропу? И что означала фраза «пусть Филипелли будет хорошо в аду»?

Глава 22

Стоявший на столе телефон пронзительно заверещал.

— Бартоломью. Да, здесь. Минуту. — Бартоломью повернулся к Фэлкону: — Это вас. Бхутто.

У Фэлкона гулко забилось сердце.

— Ну вот, приехали. Хоть позвонил, чтобы мы знали, каково будет очередное предложение «Дюпон». — Он покачал головой. — Слушайте, мы же поднялись до восьмидесяти пяти долларов за акцию только в девять утра. Бхутто вполне мог подождать пару дней, чтобы сделать свой ход. — Фэлкон взял трубку. — Да, слушаю.

— Привет, Фэлкон, это Киран Бхутто.

— Привет! Киран, не возражаете, если я включу усилитель? Нас тут четверо, кроме меня, — Скотт Бартоломью, наш юрист из «Данлоп и Лейтем», Девон Чеймберс, один из руководителей «Винс и К°», и Фил Барксдейл, заместитель председателя правления Южного Национального. Мне бы хотелось, чтобы они тоже вас слышали.

Бхутто немного помолчал.

— Валяйте, не возражаю.

Фэлкон включил усилитель и положил трубку.

— Слушаем вас, Киран.

— Ага. Итак, вам нужна компания «Пенн-мар». Есть новости. Если нам удастся уладить пару-другую вопросов, ваше дело в шляпе. — Бхутто говорил четко и уверенно.

Фэлкону кровь так и бросилась в голову. Бартоломью изо всех сил впился ему в локоть. Руководство «Пенн-мар» признает свое поражение. Бхутто звонит, чтобы обо всем договориться. Кто бы мог ожидать такого поворота событий? «Дюпон» предложил восемьдесят пять. Из этого не следовало, что борьба закончена. В этой игре сражение продолжается до тех пор, пока на тендер не выставят минимально необходимое количество акций и все они не будут оплачены. В конце концов, всегда кто-то может еще выскочить, как черт из табакерки, наподобие «Винс и К°», и тоже выдвинуть «захватническое» предложение. Но этот телефонный звонок означал, по крайней мере, две исключительно важные вещи. Во-первых, руководство «Пенн-мар» намерено принять или хотя бы рассмотреть новую цену, предложенную «Винс и К°», что значительно понижает шансы на успех любого другого участника тендера. Во-вторых, это означает, что «Дюпон» выходит из игры, а ведь это единственный серьезный конкурент.

— Вы хотите сказать, что «Пенн-мар» принимает наше новое предложение? — осведомился Фэлкон, взглянув на Чеймберса. Тот сидел напротив него и безмятежно улыбался.

— Вот именно.

— И еще вы хотите сказать, что «Дюпон» выходит из игры?

— И опять-таки ваша правда.

— Но почему? Почему «Дюпон» поднимает лапки кверху? Ведь у него еще полно пороха в пороховницах. Борьба могла бы продолжаться.

— Не знаю, Фэлкон. Честное слово, не знаю. По телефону сказали, что такая сумма им не по карману.

— Но ведь мы подняли цену только на три доллара...

Чеймберс потянулся через весь стол и заглушил звук.

— Вы в своем уме, Фэлкон? Вам только что сказали, что «Дюпон» не собирается больше торговаться? Ну так и о чем речь? Не пытайтесь уговаривать Бхутто, чтобы он взбодрил «Дюпон» и заставил драться дальше. И кому какое дело, почему «Дюпон» решил выйти из игры? Примите это за данность. — Чеймберс снова включил усилитель.

Фэлкон задержал на нем взгляд. Ему хотелось спросить Чеймберса, откуда он знает Уинтропа, и почему они посреди ночи толкуют по телефону о судьбе Филипелли, и что на самом деле произошло с этими двумя менеджерами из «Пенн-мар», и почему в Германии не удается отыскать компанию под названием «Вестфалия-норд». Да, ему хотелось задать все эти вопросы, но он их так и не задал. Пять миллионов долларов были почти в кармане.

— Фэлкон, надо подбить бабки, — снова зазвучал голос Бхутто.

— Бабки уже подбиты, Киран. Если тендер закончен, мы встретимся с руководством «Пенн-мар» в Толедо. А пока передайте им, чтобы вели дела, как прежде. Ясно?

— А что насчет «Дюпон»? Им ведь тоже надо дать хоть что-нибудь.

— Не сомневаюсь, у них есть десяток-другой акций «Пенн-мар».

— Скорее всего.

— Тогда все у них в полном порядке. Они уже заработали на них приличные деньги. Держите их на коротком поводке. Я понятно выражаюсь?

— Куда понятнее.

— И еще одно, Киран. Не возражаете, если я подготовлю пресс-релиз с сообщением о том, что «Пенн-мар» приняла наше предложение? Если угодно, прочтите его заранее.

— Как скажете.

— Отлично. Я перезвоню вам. — Фэлкон положил трубку. Итак, дело сделано. «Пенн-мар» у них в кармане. Да, конечно, в принципе из норы может выползти какой-нибудь еще претендент, но, по здравом размышлении, Фэлкон решил, что на столь поздней стадии это маловероятно. У него повсюду расставлены свои люди, они держат ухо востро, однако никаких сведений от них нет.

Новость потрясающая, но теперь снова начинается работа. Южный Национальный взял на себя обязательство вложить в сделку тринадцать миллиардов, и теперь Фэлкону предстояло со сверхзвуковой скоростью заняться реализацией ценных бумаг. А иначе, возникни у «Пенн-мар» проблемы, банк лопнет. Сейчас, правда, стало полегче, можно найти себе помощников. О тендере объявлено официально, значит, Фэлкон вправе чисто физически вернуться в банк и не использовать далее в качестве рабочего помещения собственную квартиру. Необходимо сколотить команду, участники которой и будут вместе продавать акции и ценные бумаги. Самому продать их на одиннадцать миллиардов, а именно такую сумму назвали Борман и Барксдейл, да еще в считанные дни, нереально.

Ему следовало бы плясать от радости. Крепость взята. Как только тендер будет официально объявлен закрытым, а ценные бумаги проданы, Южный Национальный переведет на его счет пять миллионов долларов. Но что-то смущало Фэлкона. Что-то во всем этом было не так. Не следовало «Дюпон» сдаваться так легко. Это подсказывал весь прежний опыт банкира Фэлкона, связанного с инвестициями и слиянием компаний. Не приходилось ему еще сталкиваться с тем, чтобы гигантская межнациональная корпорация столь покорно поднимала руки вверх.

Фэлкон мрачно посмотрел на присутствующих, затем с кривой улыбкой повернулся к Девону Чеймберсу:

— Мистер Чеймберс, позвольте вручить вам ключи от «Пенн-мар кемиклз»!

Трое мужчин вскочили на ноги и начали барабанить по столу, пожимать друг другу руки, выкрикивать что-то нечленораздельное. И лишь Фэлкон сидел на месте. Он спокойно наблюдал за этим взрывом страстей. Сам Фэлкон на такое не был способен. Это просто не в его характере.

* * *

Алексис легко скользила под звуки музыки, льющейся из мощных усилителей на втором этаже клуба «Тату». Фэлкон сидел за столом в отдельной кабине и, потягивая мартини, наблюдал за ней. Четко попадая в ритм, она меняла партнеров одного за другим. Те не упускали возможности потеснее прижаться к ней. Еще две недели назад Фэлкон не находил бы себе места от ревности. Сейчас ему было все равно.

Чувствуя, что он следит за ней, Алексис то и дело бросала на него взгляды. Но ощущала она и другое: ему безразличны ее выкрутасы. Фэлкон способен скрыть любое чувство, кроме одного — ревности. Если бы ревновал, вытащил бы с танцевальной площадки и уволок домой, как это случалось раньше. Но нынче что-то не так. Ее откровенно лапают, а он и глазом не ведет. Алексис в очередной раз посмотрела на Фэлкона. Точно, что-то не так, и это сильно задевает ее, гораздо сильнее, чем она могла бы представить себе, когда их роман только начинался.

Фэлкон отвернулся от танцевальной площадки и обвел взглядом зал. Не нравилось ему здесь. В начале девяностых, когда это заведение только открылось, здесь было здорово, но теперь тут толклись какие-то подозрительные типы, да и музыканты оставляли желать лучшего. Сама музыка тоже отдавала провинциальностью, во всяком случае, была Фэлкону совершенно незнакома и нельзя сказать, чтобы нравилась. Но Алексис была от «Тату» без ума, вот они сюда и ходили.

Фэлкон постепенно напивался, крепко напивался. А почему бы и нет? Меньше чем за три недели ему удалось провернуть крупнейшую в истории финансовую сделку. Он преподнес Чеймберсу «Пенн-мар» на серебряном блюде. Он заслужил хорошую выпивку.

Барксдейл чуть с ума не сошел от радости, совершенно не держал себя в руках. После звонка Бхутто Фэлкон несколько раз говорил с боссом по телефону, и тот вел себя как ребенок. На том конце провода неизменно раздавались смешки и повизгивание. Наверняка Борман отвалит ему солидный куш, подумал Фэлкон. Ну а ему придется кланяться Барксдейлу еще несколько недель, перед тем как пять миллионов окажутся на его личном счету в Южном Национальном, а затем перепорхнут на другой счет — тот, что Фэлкон открыл не далее, как сегодня утром, в банке Моргана.

Чеймберс, проявив сначала должный восторг в связи победой, пришел затем чуть ли не в уныние, словно ему жаль было, что сражение окончилось так быстро. Возможно, дело в том, что дни Чеймберса сочтены и эта победа станет последним крупным завоеванием в его жизни. А с жизнью ему расставаться еще не хотелось, но что ж поделаешь, и выходит, завоевание «Пенн-мар» опустошает те немногие дни, что ему остались. Чеймберсу нечем больше заняться.

Фэлкон поднял голову и увидел Алексис прямо перед собой. На ней было вечернее, с глубоким вырезом, платье. Из-за ее пируэтов оно несколько сбилось на сторону. Правая грудь почти обнажилась.

— Поправь платье, — бросил Фэлкон.

— А что такое, не нравится? — Она бросила на него взгляд стервятника, слегка склонила голову, так что взгляд ее упирался прямо в Фэлкона, а рот слегка приоткрылся. — А я-то надеялась завести тебя.

— Что-что? — Фэлкон не сдержал улыбки. Такой Алексис он еще не видел.

Она уселась ему на колени и обвила шею руками.

— Слушай, а почему бы тебе не отвезти меня домой и не поучить кое-чему?

— Поучить?

— Ну да, ты ведь сколько раз говорил мне, будто хотел, чтобы я вела себя поживее в твоей кровати.

— Это не только моя, но и твоя кровать.

— Нет. Хозяин дома — ты. И кровать твоя, а я там только потому, что ты этого хочешь. И если я перестала удовлетворять тебя, то надо с этим что-то делать. Если ты готов учить меня, я согласна учиться. — Алексис стиснула ладонями лицо Фэлкона и впилась ему в рот.

Из противоположного конца зала за ними наблюдала Дженни. При виде того, как Фэлкон отвечает на ласки Алексис, глаза ее сузились.

Глава 23

Дышать в Нью-Йорке было совсем нечем. Жара и так стояла все лето, а нынче выдался худший день — не меньше 95 градусов по Фаренгейту, влажность — около ста процентов. А ведь всего восемь утра.

Фэлкон вышел из метро, обливаясь потом. Внизу было совсем нестерпимо — температура градусов на десять выше, чем на улице. Сказывалось еще и легкое похмелье после вчерашнего вечера в клубе. Он несколько раз изо всех сил дернул за ворот рубашки. «Что за идиотизм, право». Как ни странно, но воздух снаружи действительно казался освежающим. И о чем он только думал?! Следовало взять такси. Скоро он будет миллионером. Так и вести себя надо соответственно.

Через пять минут Фэлкон вышел на Пятую авеню и направился через двор к зданию Южного Национального. Он не был здесь с тех пор, как Барксдейл вызвал его и поручил заняться подготовкой к приобретению «Пенн-мар». Приятно вернуться на круги своя. Какое-то время и дома поработать неплохо, но Фэлкон не собирался превращать это в привычку. По крайней мере до тех пор, пока домом не станет ферма в Вермонте.

— Мистер Фэлкон!

Уже проходя через вращающиеся двери, Фэлкон обернулся на голос. На четырехфутовом бордюре огромной цветочной оранжереи, окружавшей здание банка по всему периметру, сидела приятная на вид негритянка. Фэлкон снял солнечные очки и подошел к ней.

— Могу быть чем-нибудь полезен?

— Надеюсь. — Женщина с милой улыбкой соскользнула с бордюра, и на мгновение Фэлкон забыл о жаре.

— Чем именно? — улыбнулся он в ответ.

Женщина подошла к нему и непринужденно протянула руку. Пожимая ее, Фэлкон ощутил тонкий запах, защекотавший ему ноздри. То были не духи, а естественный, чистый и необычайно приятный запах.

— Меня зовут Кассандра Стоун. Я работаю в «Файнэншиал кроникл».

— Ух ты! — Фэлкон отдернул руку, словно его током ударило.

— Что это с вами? — удивилась Кассандра.

— Мама велела мне, — Фэлкон надел темные очки, — никогда не разговаривать с репортерами, особенно с такими красавицами, как вы.

— Но ваша матушка незнакома со мной.

— Скорее всего.

Глаза Фэлкона, спрятанные за очками, медленно скользили по ней. Шоколадная кожа, волнистые, до плеч, волосы. Лицо худое, с огромными темными глазами, обрамленными длинными загибающимися ресницами. Одета элегантно — светло-голубой свитер, белая блуза, плиссированные брюки, туфли на среднем каблуке. Фэлкон подумал, что за этим свободным и так идущим ей костюмом, скрывается, должно быть, отличное тело.

— Ну как, осмотр закончен? — вновь улыбнулась Кассандра. Ясно было, что такое с ней случается не впервой.

— Почти.

— Ну и как?

— Прекрасно. — Фэлкон пригладил волосы. — А обо мне что скажете? Как я вам?

Стоун задумчиво поджала губы.

— Вообще-то белые мужчины меня не интересуют, но какой-нибудь студенточке вы, наверное, понравились бы. Местами. — Она подмигнула ему.

— Большое спасибо. — Фэлкон сделал вид, что обиделся, но происходящее все больше и больше нравилось ему. С этой женщиной просто общаться, и трудно сказать почему, но она сразу вызывает доверие, недаром выбрала себе такую профессию. Пожалуй, всякого разговорит, подумал он. Фэлкон подался чуть назад и на сей раз крепко встряхнул ее руку. — Эндрю Фэлкон. Извините, если что-то не те так.

Стоун широко улыбнулась, высвободила руку и небрежно отмахнулась.

— Да бросьте вы. Мне даже нравятся такие вещи. Ведь большинство из тех, с кем приходится встречаться, на все пуговицы застегнуты.

— Представляю себе. — Фэлкон бросил взгляд на часы. — Итак, чем могу быть полезен?

— «Файнэншиал кроникл» собирается написать о вас. Первая полоса, левая колонка.

— С чего бы это?

— А разве не вы от имени Южного Национального занимаетесь компанией «Пенн-мар»? Разве не вы тот банкир, что консультирует «Винс и К°»?

— Допустим, — не сразу ответил Фэлкон.

— Слушайте, — засмеялась Стоун, — вы ведете себя так, будто сто раз смотрели «Всю президентскую рать». Не надо так бояться прессы, во всяком случае, меня. Это правда, в нашем деле полно агрессивной публики, но я не из таких.

— Откуда мне знать? — улыбнулся Фэлкон. — Может, как раз из таких, настоящая акула.

— Глубоко копать не буду и секреты выпытывать тоже не буду. Честное слово. Мне просто хочется написать о человеке, который только что провернул крупнейшую сделку в истории. Ну что тут такого? По-моему, наоборот, вам это должно быть приятно. Могу перечислить имена тех, о ком писала раньше. Если угодно, поговорите с ними, убедитесь, что никакого подвоха тут нет.

— Мне хотелось бы посмотреть текст и внести необходимые поправки перед тем, как он пойдет в печать.

— Вы же сами понимаете, что это невозможно.

Фэлкон задумчиво посмотрел на клочок неба, открывающийся над громадой здания Южного Национального. Первополосный материал в «Файнэншиал кроникл». Что может быть убедительнее в глазах Грэнвилла Уинтропа? Можно даже запрятать в интервью несколько намеков на Грэнвилла — Стоун не заметит. Фэлкон взглянул на нее:

— Хорошо, послезавтра.

— Где?

— В «Спаркс».

— Я закажу столик на двенадцать дня. — Кассандра повернулась и молча пошла прочь.

Фэлкон проводил ее взглядом до угла здания. У нее прекрасная походка.

Глава 24

Лежа под пальмами на пустынном пляже в Сен-Круа, Питер Лейн пытался успокоить расшалившиеся нервы. Ему было очень не по себе с того самого момента, как «Винс и К°» объявила о намерении приобрести «Пенн-мар» буквально через несколько дней после того, как он уговорил Фаринхолта вложить в нее двадцать тысяч долларов из президентских денег. Теперь он и шага не делает без того, чтобы не оглянуться. За последние две недели Сен-Круа — его третье убежище.

Лейн перевел взгляд на пальму, лениво шевелящую своими гигантскими листьями на полуденном ветерке. Не следовало ему слушать женщину, что так непринужденно заговорила с ним в ту пятницу в джорджтаунском «Ривер-клаб». Но она была такая красивая. И в конце концов, он и угостил ее выпивкой, как она просила, и от денег не смог отказаться, тем более, что очень нуждался тогда. А предложила она много. Да и отработать их казалось просто.

Выйдя в тот день из кабинета Фаринхолта, Лейн отправился из Вашингтона прямо в филадельфийский аэропорт. В свою скудно обставленную квартирку, расположенную в юго-восточной части города, вернуться он и не подумал — слишком рискованно. Не пройдет и десяти минут, как Фаринхолту станет ясно, что никаких бумаг у него нет. Естественно, он придет в ярость и пошлет кого-нибудь к нему домой. К счастью, Лейн на всякий случай подготовился к такой ситуации. Чемодан был упакован и положен в багажник «БМВ» еще две недели назад.

В Филадельфию он направился по двум причинам. Во-первых, Нэшнл и аэропорт Даллеса — это лежит на поверхности. Не обнаружив Лейна дома, Фаринхолт пошлет своих людей перехватить его в аэропорты, скорее всего на вокзал «Юнион-стейшн». А во-вторых, Лейн знал, что каждый день в четыре часа из Филадельфии есть прямой рейс на Сент-Томас. И это его путь к свободе.

У Фаринхолта на него в общем-то ничего нет, по крайней мере, пока. Вместе с тем Лейн отдавал себе отчет в том, что Фаринхолт постарается перехватить его так или иначе, ибо у старика есть нюх и он чует: что-то здесь не так. Законных оснований задержать его нет, но у старика есть друзья, умеющие убеждать. По крайней мере, до Лейна доходили такие слухи.

А хуже всего то, что он и представления не имеет, зачем людям, которые дали ему полмиллиона, понадобилось, чтобы он убедил «Лоудстар» вложить деньги президента в «Пенн-мар». Быть может, акулы-ростовщики каким-то образом пронюхали о готовящейся сделке и придумали способ убрать его со сцены. Но это маловероятно — ведь таким образом им никак не достичь главной цели, то есть не вернуть денег. Более правдоподобным кажется другое предположение: у Фаринхолта нашелся враг, получивший возможность рассчитаться по старым долгам. А он, Лейн, просто пешка. Но почему все же та женщина так настаивала, что в «Пенн-мар» должны быть вложены именно президентские деньги? И еще — откуда этому гипотетическому врагу знать про готовящуюся сделку?

Пока он, в общем, бродит в потемках. Но две-то вещи ему известны точно. Первая — на Каймановых островах его ждет около четырехсот тысяч долларов. Вторая — Лейн хочет быть свободным человеком. А если он задержится в Вашингтоне, да еще будет втянут в какой-нибудь скандал, эта свобода окажется под большой угрозой. Или еще хуже: попадет в лапы друзей Фаринхолта до того, как этот самый скандал разразится.

После побега из Вашингтона Лейн восемь раз менял счета. На круг это обошлось ему в три тысячи долларов, но дело того стоило. Теперь-то уж деньги должны были стать чистыми. И все-таки — сейчас у него меньше четырехсот тысяч. Даже если он будет жить как нищий, этой суммы хватит не больше чем на десять лет отшельничества. Надо же быть таким дураком!

Лейн снова поднял взгляд на огромные пальмовые листья. Они напоминали ему уши слона, шевелящиеся на слабом ветру. Взад-вперед, взад-вперед. О Господи, до чего же он устал! Лейн вслушивался в шелест волн, набегающих на белый песок, лениво откатывающихся, шипя, назад, в открытое море. На мгновение он прикрыл глаза, но тут же встряхнулся. Ему нельзя спать. Мало ли кто захочет найти его.

Приподнявшись на локте, Лейн обежал долгим взглядом пустынный пляж. Ударивший в глаза луч света заставил его прищуриться. Ничего не видно, лишь катамаран покачивается где-то далеко от берега. Лейн прищурился сильнее, стараясь получше разглядеть посудину. Вроде бы там кто-то один, впрочем, на таком расстоянии точно не скажешь. Лейн вновь откинулся на спину. Засыпать нельзя. Нельзя засыпать. Это слишком опасно.

* * *

Феникс Грей незаметно скользил между пальм. Наконец он остановился прямо позади того места, где спал Питер Лейн. Грей обернулся, стараясь разглядеть вытащенный на берег в паре сотен ярдов отсюда катамаран. Так, хорошо. Ничего не видно.

Грей преследовал Лейна на всем пути из Доминиканской Республики до Антигуа, где наконец-то напал на его след. Теперь пришла пора действовать.

Трудно предполагать, что Лейн проснется — как-никак сорок восемь часов не спал, — однако Грей действовал четко и быстро. Он наклонился и нанес Лейну сильный удар в шею, который не убил, но парализовал его — как Фениксу и нужно.

Глаза у Лейна тут же открылись и, чувствуя, как все его тело охватила непереносимая боль, он пронзительно вскрикнул. Грей грубо заткнул ему рот большим пористым мячиком, причем с такой силой, что у Лейна челюсть свернулась набок и боль стала еще острее. Сочувствия у Грея это не вызвало. Мячик надежно заглушал крики жертвы; главное же, от него в горле и легких не останется следов, как от обыкновенного тряпичного кляпа. Скорее всего, положим, когда дело будет сделано и от самих-то горла и легких ничего не останется, но лишняя предосторожность никогда не помешает. Все должно выглядеть совершенно натурально. Феникс вытащил из темно-голубого водонепроницаемого рюкзачка, который он прихватил с собой из катамарана, латексные перчатки, натянул их, нашарил в рюкзачке пластмассовый пакет, бережно извлек из него несколько клочков бумаги. Для начала он поднял правую руку Лейна и тщательно прижал в нескольких местах к бумаге его омертвевшие пальцы; потом проделал то же самое с левой рукой. Покончив с этим, Грей вернул бумагу в пакет, заклеил его и положил в рюкзак. Далее он снял перчатки, сунул их туда же, в рюкзак, и задернул на нем молнию.

Лейн отчаянно замотал головой — на большее он был не способен. Боль стала невыносимой.

Грей замер и посмотрел на Лейна.

— А я-то думал, ублюдок, ты уже коньки откинул. — Грей поджал губы и пнул распростертого на песке, беспомощного человека в затылок. Только для того, чтобы причинить боль.

Грей осмотрел пляж. Никого не видно. Он перекинул рюкзак через плечо и наклонился над Лейном.

— Ладно, старикан, тронулись. — Грей легко вскинул его на то же плечо, где болтался рюкзак.

Несколько минут спустя катамаран уже направлялся в открытое море. Питер Лейн в полубессознательном состоянии лежал на просмоленном дне посудины. Грей шарил взглядом по волнам в поисках какой-нибудь живности и вскоре преуспел. Увиденное порадовало его. Акульи плавники. Множество. Морским хищникам понадобилось меньше времени, чем он предполагал, чтобы собраться на запах рыбьей крови и мяса, куски которого он разбросал здесь перед тем, как причалить к берегу. Грей направил катамаран в эпицентр пиршества и ослабил большой парус.

Привлекая акул, Грей надрезал в нескольких местах кожу на руках и ногах Лейна — если коронер проявит чрезмерное усердие, эти надрезы вполне можно принять за следы акульих зубов. Вряд ли, конечно, в конце концов, это всего лишь Сен-Круа. Однако лучше принять все меры предосторожности. Из надрезов полилась кровь.

Феникс подложил парусину под голову Лейна и вытащил у него изо рта резиновый мяч. Лейн даже головой крутить больше не мог. Он в отчаянии смотрел на Грея.

— Поехали! — одним ударом Грей столкнул тело в воду. Оно повернулось лицом кверху, и акулы тут же устремились к нему. Грей специально сбросил свою жертву так, чтобы тело приняло именно это положение: ведь акулы не сразу наберутся храбрости и набросятся на человека. Если акулы не порвут Лейна на куски, коронер решит, что он просто утонул. А этого Грею не хотелось.

Впрочем, все в порядке, тревожиться не о чем. Акулы несколько раз ткнулись мордами в тело, а затем крупная голубая рыбина сомкнула челюсти на голове Лейна и начала бешено трясти ее. Другие быстро последовали ее примеру, и за считанные минуты беднягу разорвали на части. Грей огляделся. На поверхности осталась только окровавленная ладонь с двумя чудом сохранившимися пальцами.

Глава 25

Если на свете и существуют мужские заведения, то «Спаркс-стейк-хаус» был, безусловно, одним из них. От обязательной предобеденной выпивки возле крашеной деревянной стойки бара, где посетителей обслуживали исключительно мужчины-сицилийцы, до клетчатых скатертей на столиках и гигантских порций бифштекса с кровью — все заявляло о мужском начале. Сюда частенько захаживали спортивные знаменитости — все стены были украшены их автографами. Члены гильдии любителей ленча с тремя мартини приглашали сюда только самых важных своих деловых партнеров, чтобы произвести на них впечатление. Мафиози из «Коза ностра», самого крутого из тайных братств Нью-Йорка, тоже почитали это место, чуть не ползала занимали. Крестный отец скончался прямо у выхода из ресторана, с брюхом, набитым местными бифштексами, и с дюжиной пуль убийцы.

Это было одно из любимейших мест Фэлкона. Еда несравненная, богатый выбор вин лучших сортов, хозяин — старый приятель.

Фэлкон нарочно опоздал на полчаса, и когда шел через фойе, яркое солнце уже сменялось приятным полумраком. При мысли о том, что Кассандра Стоун не находила себе места эти последние полчаса, он улыбнулся.

Габриэле, метрдотель с замашками диктатора, встретил Фэлкона у дверей. Они обменялись крепким рукопожатием, в ходе которого десятидолларовая купюра перекочевала из одной ладони в другую. После чего Габриэле слегка отступил назад и кивком указал в направлении стойки. При этом на лице его появилось странное выражение, но Фэлкон не придал этому значения.

— Свистни, как будешь готов, малыш, — сказал хозяин своим глубоким гортанным голосом.

— Спасибо, Поли. — Фэлкон улыбнулся старшему приятелю, вспоминая многочисленные вечеринки, которые он устраивал здесь в честь заключения особенно выгодных сделок, когда работал в банке Уинтропа. Да, славные были деньки. Похоже, теперь они возвращаются.

Фэлкон повернулся к стойке, полагая увидеть беспомощное существо, Кассандру Стоун, которой после тридцатиминутного пребывания среди шумных и бесцеремонных мужчин он покажется маяком в штормовую погоду. Его ждало горькое разочарование.

Кассандра сидела на высокой табуретке и, сосредоточившись на чем-то зажатом в ладони, широко улыбалась. Вокруг нее тесно сомкнулись четверо здоровяков, а их опоясывал другой, внешний, не столь плотный круг людей, не спускавших глаз с Кассандры и ее ближайших соседей. Вместе с публикой последние, наблюдая за происходящим и время от времени прикладываясь к бокалам, то стонали, то издавали победный клич. Бармены тоже были поглощены неким действом. Фэлкон, посмотрев в ту сторону, так и не понял, что происходит. Он оглянулся на Габриэле, но тот лишь пожал плечами.

Фэлкон направился к стойке, раздвинув сначала галерку, затем партер.

— Кассандра! — Он крепко стиснул ее руку.

— А, Эндрю, это вы, как поживаете?

— Прекрасно. Что это вы тут делаете?

— Играю, как видите. Фальшивый покер. — Она кивнула на свое ближайшее окружение.

При помощи серийных номеров на долларовых купюрах — восемь зеленых цифр на лицевой стороне, обрамленных прописными буквами, — игроки могли сделать чисто покерную комбинацию: две семерки, три четверки и так далее. Добавляя к ним наугад серийные номера на купюрах других игроков, которые те держали лицом вниз, набиравшиеся комбинации могли получиться весьма значительными, это зависело от общего количества участников игры. Игра идет по часовой стрелке до тех пор, пока кого-нибудь не «вызовут». Этот последний украдкой проверяет все купюры. Если в результате сложения всех серийных номеров всех игроков «вызванный» получает цифру, до которой торговался — допустим, десять восьмерок, — все деньги достаются ему и игра начинается заново. Если же нет, он кладет свою купюру на стойку, где она будет ждать победителя, а игра продолжается без него, с теми же купюрами. Фэлкон перевел взгляд вниз и увидел в руке Кассандры двадцатидолларовую банкноту. Такие же были у четверых мужчин. Так, так, выходит, она — игрок. И по приличным ставкам играет, даже если это фальшивый покер. Надо бы к этой женщине поближе приглядеться.

— Пошли. — Фэлкон мягко потянул ее за рукав.

— Но мы еще не закончили. — Однако Кассандра охотно соскользнула с табурета и последовала за Фэлконом.

Послышался недовольный ропот.

— Вы уж извините меня, ребята. — Кассандра небрежно помахала партнерам на прощание.

— Ну и как, сколько проиграла? — осведомился Фэлкон, отходя от стойки и направляясь в ресторанный зал.

— Выиграла три сотни. Я думала, что вы заставите меня ждать, и подготовилась соответствующим образом. Если ты женщина, к тебе всегда прилипнут мужчины — любители фальшивого покера. Ты им кажешься легкой добычей. Я начала с однодолларовых банкнот, с пятерок, пусть не сомневаются, что возьмут меня голыми руками. А потом игра пошла посерьезнее.

— И вам это нравится, не так ли?

— А как же иначе? — Кассандра извлекла из бумажника пачку банкнот и помахала у него перед носом.

Фэлкон посмотрел на нее и покачал головой.

— Серьезные игроки на наличные не играют, у них банковские карточки.

Кассандра откинула голову и засмеялась. Ох уж эти деятели с Уолл-стрит! Всегда найдут возможность подколоть.

Они дошли до места, где восседал хозяин.

— Эндрю, ты что, перед обедом не выпьешь? — Казалось, Габриэле немного обеспокоен.

— Да нет, Поли, мы просто поедим.

— Ну что ж. Сюда, пожалуйста. — Габриэле двинулся вперед, лавируя между столиками. — Слушай, — обернулся он через плечо, — ты же вроде когда звонил утром, говорил, что мне придется уделить ей внимание.

Фэлкон закашлялся, чтобы заглушить слова хозяина, но напрасно — Кассандра услышала его. Усаживаясь на стул, услужливо придвинутый ей Габриэле, она посмотрела на Фэлкона и выразительно подняла брови.

Габриэле пошел за официантом. Фэлкон посмотрел на Кассандру, готовый к вопросам о «Пенн-мар» или к упрекам за то, что нарочно заставил ее прождать полчаса. Но не последовало ни того, ни другого. Его просто угощали отличным обедом. В течение примерно часа они ели, пили, болтали о том, о сем — о новостях светской жизни, спорте, модах, о местах, где им случалось бывать. Да, эта женщина произвела на него впечатление. И немалое.

— Как насчет десерта, Кассандра? У них тут подают роскошный тирамису.

По знаку Габриэле к ним подошел официант и поспешно убрал со стола.

— Увы! — Кассандра глубоко вздохнула и перевела взгляд на официанта. — Черный кофе, пожалуйста.

— В таком случае мне тоже.

Официант кивнул и отошел.

— Ну что ж, Эндрю, пора отрабатывать обед. Задаром в «Файнэншиал кроникл» не кормят.

Фэлкон откинулся на мягкую спинку стула.

— Поехали. Теперь, когда я подзаправился немного, можно.

Кассандра пропустила эту реплику мимо ушей.

— Расскажите мне что-нибудь о себе. Что-нибудь, не связанное ни с «Пенн-мар», ни с делами, ни даже с Нью-Йорком.

— Это что же, вот так вы и извлекаете устрицу из раковины?

— А как же, это основа основ. Начинаем. Итак, расскажите мне что-нибудь. Какой-нибудь секрет, например, раскройте.

— Что-что? — Фэлкон усмехнулся и внимательно посмотрел на Кассандру. Она от него не отставала, пила ровно столько же, бокал в бокал.

— Вы кажетесь мне человеком, у которого наверняка есть секреты. Вот вы и откройте хотя бы один.

— С вами не соскучишься, это уж точно. — Фэлкон допил вино. — Ладно, допустим, у меня есть секреты — только допустим, я ничего не утверждаю, но допустим. Так с чего бы это я стал открывать их журналистке, с которой знаком без года неделю?

— А потому что вы мне доверяете. Скорее всего, среди ваших знакомых немного таких, кому можно довериться, а вам такой человек нужен. Я же вижу. А на меня вы действительно можете положиться. И вам будет лучше. Я это точно знаю. Верьте мне, — решительно закончила она.

— За какие-то двадцать минут вы выигрываете триста долларов в игре под названием «фальшивый покер». Вы — газетный репортер, рыщущий в поисках жареного для своей газеты. И я должен верить вам? Сомнительно как-то. Вот в Атлантик-Сити с вами, пожалуй, стоило бы отправиться. Но это все.

— А что, вы правы, — улыбнулась Кассандра. — У меня там совсем неплохо получается.

— Знаете что, давайте зайдем с другого конца. Это вы мне что-нибудь о себе расскажите.

Душу свою Фэлкон открывать не собирается, это Кассандре стало ясно.

— Ну что ж. Я родилась в Атланте тридцать четыре года назад. Училась на факультете журналистики университета Эмори, получала стипендию. В «Кроникл» работаю четыре года, перешла туда из «Миннеаполис стар трибюн», где проработала семь лет. Любимая команда — «Лос-Анджелес рейдерс», хотя под названием «Оукленд рейдерс» она мне нравилась больше. На бирже не играю, предпочитаю надежные вклады под фиксированный процент. Что скажете на все это?

У Фэлкона в глазах заблестели веселые искорки. Эта дамочка за словом в карман не полезет. И язычок острый как бритва. «Ей следовало бы быть банкиром», — подумалось ему.

— Замужем?

— Была в молодости. Ничего из этого не вышло.

— Что, развелись?

— Ну да.

— Дети?

— Есть. Сын. — Кассандра повернулась в сторону бара.

— И сколько же ему?

— Сейчас должно быть восемнадцать.

— Извините. — Фэлкон отвел взгляд.

— За что, собственно?

— Вы сказали «должно быть», и я подумал, что он умер.

Кассандра немного помолчала.

— Нет, я отдала его приемным родителям. — Она пристально посмотрела на Фэлкона, словно пытаясь понять, не осуждает ли он ее, как многие из тех, кто узнавал этот маленький секрет. Но ничего подобного Кассандра не уловила.

Официант принес кофе, и, пока он расставлял блюдца, чашки и дымящийся кофейник, они молчали. Чувствуя, что его присутствие стесняет их, официант поспешно ретировался.

— Итак, вы хотите узнать кое-что обо мне? — нарушил затянувшееся молчание Фэлкон. Почему-то ему казалось, что о себе Кассандра рассказала чистую правду, хотя бы для того, чтобы установить между ними атмосферу доверия. Да, он уверен, все так и есть, как она говорит. Он умел читать по лицам, и от него не ускользнуло, как скорбно сжались у нее губы при мысли о сыне, которого она столько лет не видела.

— Не надо меня жалеть, Эндрю. Все нормально. Девчонкой я сделала глупость. Но сейчас все уже давно прошло.

Фэлкон отмахнулся.

— Как можно жалеть человека, который за полчаса выигрывает три сотни? К тому же ведь, как я понимаю, мы не о вас, а обо мне собирались потолковать? — Фэлкон разлил кофе по чашкам. Кассандра только усмехнулась. — Ну, где ваш блокнот или что там у вас?

— Ну да, конечно, все вы думаете, что репортеры носят коричневые шляпы с широкими полями и таскают с собой блокнот, и если не кладут его перед собой, то вам как-то неуютно. Вроде журналист без блокнота — что психиатр без кушетки в кабинете. Господи, а я-то думала, вы не захотите, чтобы я записывала.

— Довольно! — Фэлкон поднял руки. — Родом я из Восточной Пенсильвании. Учился в тамошнем университете, потом на экономическом факультете Гарварда, откуда прямиком попал в инвестиционный банк «Уинтроп, Хокинс и К°». Ушел из банка...

— И занялся на пару с Ридом Бернстайном компьютерами, — прервала его Кассандра. — Это мне известно. И про банк — тоже. Более того, я могу проследить вашу биографию до второго курса Пенсильванского университета. Но вот что было до этого — темный лес. И все мои источники информации ничего не дают. Словно только тогда ваша жизнь и началась.

— Что ж, придется вам копнуть поглубже.

— А семья?

— Поступая в колледж, я уходил из дома навсегда.

— Почему?

— С отцом не поладили.

— Да мало ли восемнадцатилетних подростков не ладят с отцами?

— Мне нечего добавить.

— Стало быть, задачу мою вы облегчить не хотите?

— По-моему, для статьи, которую вы собираетесь написать, прошлое мое совсем не нужно. Читателям оно совершенно неинтересно.

— Да? А мне кажется, что, если написать о вас очерк, к вам потоком пойдут письма от женщин.

Фэлкон молча улыбнулся.

— Ну так как, услышу я что-нибудь? — спросила Кассандра.

— Знаете что, пошли в Центральный парк, прогуляемся. Я расскажу вам все, что вы захотите узнать про сделку с «Пенн-мар» и вообще про Уолл-стрит. Уверяю вас, отличная статья получится. Масса всяких подробностей, мало кому известных.

— Отлично, пошли, — улыбнулась Кассандра.

Фэлкон поднялся и протянул ей руку.

— А закончить интервью можно славным ужином.

Кассандра покачала головой.

— Ах, Эндрю, Эндрю, — вздохнула она.

— А что такое? — Выглядел он как мальчишка, застигнутый на том, что он украдкой тащит пирожное из вазочки.

— По-моему, вам пришла в голову мысль, что неплохо бы заняться межрасовым сексом.

— Ничего подобного!

— Впрочем, не важно, все равно у меня сегодня вечером любовное свидание.

— Ну так отмените его, со мной вам будет куда интереснее.

— Думаете? — прищурилась Кассандра.

— Уверен.

— Она бы очень удивилась, услышав это, — засмеялась Кассандра.

Глава 26

— Познакомьтесь, Эндрю Фэлкон — Генри Лэндон, президент «Пенн-мар кемиклз», — представил мужчин друг другу Чеймберс.

Фэлкон внимательно посмотрел на него. Старик выглядел гораздо лучше, чем при последней встрече в Нью-Йорке. На впалых щеках его появился румянец. Быть может, несколько дней на посту нового руководителя «Пенн-мар» и отсутствие стресса, связанного со всей этой сделкой, это именно то, что доктор прописал. Фэлкон все еще никак не мог понять, что же все-таки за болезнь у Чеймберса. Когда они вместе летели из Нью-Йорка, он спросил Барксдейла, но тот либо сам не знал, либо не захотел говорить.

Мужчины обменялись рукопожатиями. Фэлкон почувствовал, что ладонь у нового знакомого потная. «И чего это малый так нервничает, — подумал он, — Чеймберс ведь уже неделю назад перебрался сюда».

— Рад познакомиться, мистер Фэлкон. Зовите меня Датч. — Дикция у Лэндона была отменная.

— Хорошо, Датч, как скажете. — На вид Фэлкон дал бы ему лет шестьдесят. Среднего роста, на макушке лысина, над поясом, удерживающим коричневые брюки из полиэстера, нависал животик. У Лэндона явно есть опыт работы в инженерных подразделениях компании. Собственно, биография его была Фэлкону известна — он и ежегодный отчет «Пенн-мар» читал, и на соответствующие сайты заходил. И все равно личное знакомство никаким чтением не заменишь.

На Лэндоне была желтая рубашка с короткими рукавами — катышки на воротнике указывали на то, что она не из чистой шерсти, синтетика. Пластмассовый футляр, выглядывающий из нагрудного кармана, набит разноцветными карандашами; в него же вложен и небольшой калькулятор. Очки у Лэндона с толстыми стеклами; на них виднелись пятна и следы перхоти. Физически он на вид очень хил, прямо божий одуванчик. Инженерная работа ему, судя по всему, впрок не пошла.

— А это Лекс Сотос, главный финансист компании.

Сотос молча протянул Фэлкону руку. Ладонь у него была совершенно сухая. И очень холодная.

Все ясно — перед ним лицевая и оборотная стороны «Пенн-мар кемиклз». Если Лэндон — господин Нутро, то этот малый — явно господин Наружность. Сотос — высокий, почти шесть футов четыре дюйма ростом, в отличной физической форме. Возраст — от сорока пяти до шестидесяти пяти. Темный, с едва различимыми светлыми полосами костюм сидит на нем безупречно. Светлая рубашка накрахмалена до хруста, вызывающе красный галстук с голубыми жирафами. Пиджак застегнут на все пуговицы, брюки с манжетами. Лицо и руки сильно загорели. Ясно, что это частый посетитель площадки для гольфа, примыкающей к зданию, где расположена штаб-квартира компании. Сотос поспешно отдернул руку. Он высокомерен, на грани дурных манер. Очевидно, как руководитель финансовой службы крупной компании, он считает, что Южный Национальный нуждается в нем больше, чем он — в Южном Национальном. Ибо кому, как не ему, известно, с какой стороны бутерброд намазан маслом и где собака зарыта. О финансах компании Сотос знает все, в том числе и то, что ни по каким декларациям не выяснишь. И если Южный Национальный вместе с «Винс и К°» поведут себя не так, как надо, он способен устроить им веселую жизнь. Таков его подход.

— А это Фил Барксдейл, заместитель председателя правления Южного Национального, — завершил процедуру знакомства Чеймберс.

Барксдейл обменялся рукопожатиями с людьми из «Пенн-мар». Сотос приветствовал его почти так же покровительственно, как и Фэлкона.

Покончив с формальностями, пятеро мужчин уселись за столом для заседаний. Лэндон и Сотос устроились по одну сторону, остальные — напротив. «Это еще не команда. Чтобы создать ее, нужно время. Так всегда бывает», — подумал Фэлкон.

Он внимательно посмотрел на своих визави. У Лэндона бегали глаза, сидел он, положив на стол сжатые в кулак руки. Сотос же, откинувшись на спинку стула, разглядывал что-то на стене поверх головы Фэлкона. Тот улыбнулся. Забавный спектакль предстоит.

— Господа, спасибо, что согласились уделить нам с Фэлконом немного времени. — Комнату заполнил густой баритон Барксдейла. — Хочу также поблагодарить, — Барксдейл повернулся к Чеймберсу, — своего друга Девона Чеймберса за то, что он устроил эту встречу.

— Позвольте заверить вас, — заговорил Лэндон, — что мы с Лексом счастливы, что поближе познакомились с Девоном за эти несколько дней, и не сомневаемся, что его опыт и знания очень пригодятся «Пенн-мар кемиклз». Мы также рады будем совместно работать с «Винс и К°» и Южным Национальным.

Фэлкон едва сдержал улыбку. Этот малый так нервничает, что с трудом выдавливает слова. Он хочет убедиться, что нравится новым хозяевам. Нет, Бхутто явно ошибся в этом человеке. Когда прозвучало первое — «захватническое» — предложение, он, должно быть, наговорил этим парням кучу всякой чепухи. Фэлкон будто видел, как индиец уверяет Лэндона и Сотоса, что у «Винс и К°» нет ни единого шанса выиграть сражение, поэтому им незачем ползать на коленях перед какими-то клоунами из третьестепенного бутика, называющего себя инвестиционной компанией. И все они, наверное, долго и от души хохотали. Даже в самых страшных кошмарах этим двоим не представлялось, что сегодняшняя встреча вообще когда-либо состоится. Фэлкон чувствовал это. То, что они более не контролируют работу «Пенн-мар», свалилось на них, как камень с крыши на голову. Сейчас они начинают постепенно понимать, что теперь у них снова есть начальство — Чеймберс и Барксдейл. И что отныне им уже не придется вести дела так, будто «Пенн-мар» — их личная вотчина, не считаясь, как скорее всего и было раньше, с мнением многочисленных держателей акций. Интересно наблюдать, как по-разному реагируют эти двое на новую ситуацию. Лэндона волнует его работа, Сотоса — его самолюбие.

— Как вам обоим прекрасно известно, — Барксдейл откашлялся, — Южный Национальный в этой сделке не просто один из инвесторов. Наш банк является одновременно агентом целого консорциума других банков, американских и зарубежных, которые вложили в сделку в общей сложности двадцать восемь миллиардов долларов. Именно в этой связи мы и сочли необходимым поскорее встретиться с вами. И вот мы здесь.

— И вот вы здесь, — саркастически повторил Сотос. — Какой процент акций достался вам от тендера?

— Девяносто восемь и шесть десятых. А оставшиеся одну и четыре десятых мы подцепили к поезду не далее как вчера, — пояснил Фэлкон.

— Хорошо сказано, — поморщился Сотос. — Подцепили. — В голосе его прозвучала горечь.

— Спокойно, Лекс. — Лэндон нервно улыбнулся сидевшим напротив него.

— Так или иначе, на следующей неделе мы планируем провести здесь, в Толедо, встречу с представителями всех заинтересованных лиц. Займется этим Эндрю. — Барксдейл указал на Фэлкона. — А еще через неделю мы проведем совещание с потенциальными инвесторами по акциям повышенного риска.

— Слушайте-ка, Барксдейл, а какова в этой сделке доля Южного Национального? — Сотос подался вперед.

Барксдейл искоса посмотрел на Чеймберса, тот слегка кивнул.

— На данный момент — тринадцать миллиардов. Три — собственный капитал контролируемых нами фондов, шесть — акции повышенного риска, четыре — то, что нам должны.

— Таким образом, «Винс» — просто прикрытие. А настоящие владельцы — это вы, ребята.

— У «Винс и К°» семьдесят пять процентов голосующих акций. Большая часть приобретенных нами страховок не дает права голосовать.

— В таком случае ваш приятель, — Сотос кивком указал на Чеймберса, — заключил неплохую сделку.

— Мы полагаем, что это для всех нас неплохая сделка, — возразил Барксдейл.

— Ладно, ну а что с нынешним руководством «Пенн-мар»? — осведомился Сотос. Тон его становился все более агрессивным.

— Лекс, я же просил вас. — Лэндон с трудом сдерживал дрожь в голосе.

— Да ладно, Датч, все нормально. — Дышал Чеймберс хрипло, что не помешало ему метнуть в сторону Сотоса весьма зловещий взгляд.

Такой взгляд Фэлкон видел уже второй раз. И он ему не нравился.

— Датч, — продолжал Чеймберс, — мы передадим вам целый пакет предложений, касающихся штатного расписания, и сегодня же во второй половине дня обсудим его. Что касается вас лично, могу уже сейчас сказать: мы будем счастливы работать вместе.

На некоторое время в комнате повисла тишина.

— Ну а со мной что? — Сотос оглядел собравшихся.

— Фэлкон, — Чеймберс кивнул, — вам слово.

Тот без колебаний подхватил эстафету:

— Слушайте, Лекс, мальчик мой, вы ведь любите играть в гольф, не так ли?

Сотос метнул на него презрительный взгляд. «Ну что ж, позабавимся», — подумал Фэлкон.

— Допустим. — Сотос внезапно охрип. Металл в его голосе плавился, как тает лед в аду. Ему вдруг стало ясно, что он полностью просчитался в оценке ситуации.

— В таком случае вам повезло. Отныне у вас останется масса времени для игры. Правда играть вы будете на другой площадке, не той, что примыкает к этому зданию. Вы уволены, — холодно закончил Фэлкон.

Еще в самолете Барксдейл сказал ему, что хочет избавиться от Сотоса. Чеймберс считает его слишком высокомерным типом и к тому же слабым работником. Фэлкон возражал. Возникнут дополнительные трудности с перепродажей банковских векселей и акций. Увольняя главного финансиста, сложно рассчитывать на энтузиазм потенциальных инвесторов. Но Барксдейл стоял на своем. У него есть ясные указания Чеймберса. А тот — генерал, он же, Барксдейл, всего лишь сержант. Но самому ему выметать этот мусор не по душе. Барксдейл ненавидел всякие свары. Вот и решил он отфутболить это дело Фэлкону. Такая возможность у него была. Потому что в данном случае он не сержант, а заместитель председателя правления банка.

— Уволены. — Ну а Фэлкон сейчас готов был заняться уборкой мусора. Этот малый — самое настоящее говно. Да и с инвесторами ему явно не справиться. — В вашем распоряжении ровно полчаса, чтобы освободить помещение. Пока вы будете собирать личные вещи, за вами понаблюдает охрана.

Сотос уставился на Фэлкона, приоткрыв рот.

— Да вы что, охренели тут все? — взвизгнул он.

— Вполне возможно, но вопрос решен, — улыбнулся Фэлкон. Он оказался прав. Спектакль получился на славу.

Сотос повернулся к Лэндону, но тот отвел глаза от того, кто только что стал его бывшим сослуживцем.

* * *

Штаб-квартира «Пенн-мар» напоминала Фэлкону штаб-квартиру известной компании по производству покрышек и резины «Гудийр», расположенную в Экроне, в противоположном конце штата. Работая в банке «Уинтроп, Хокинс и К°», Фэлкон был довольно тесно с ней связан. Те же четыре этажа, только здешнее здание длиннее и шире, стало быть, просторнее — кабинеты занимали сотни тысяч квадратных футов площади. Подобно множеству служебных помещений крупных компаний на Среднем Западе, это здание соорудили в 50-е годы прошлого века, когда в моде были размеры, а функциональность и экономия не входили в словарь руководителей компаний. Теперь «Пенн-мар» нужна лишь половина имеющихся площадей, ибо за последние несколько лет проведены «синергетические увольнения» персонала. Целое крыло здания — то самое, что осматривал сейчас Фэлкон, — едва ли не полностью пустовало.

Длинный, выстланный кафельной плиткой коридор, куда выходили сотни кабинетов (кроме одного-двух, пустые), тянулся бесконечно. Его слабо освещали довольно безвкусные люстры. Стены заставлены длинными стеклянными ящиками в темной деревянной оправе. Ящики же забиты черно-белыми фотографиями старых мануфактур, образцами вышедших из употребления продуктов, спортивными трофеями местных команд и иными призами и грамотами.

Фэлкон остановился у фотографии команды по софтболу, один из участников которой держал в руках кубок чемпионов Индианвудской летней лиги 1964 года. Все ребята подстрижены на один манер. Он улыбнулся и глубоко вздохнул. В старом коридоре пахнет плесенью. Все это напомнило Фэлкону государственную школу в Филадельфии, где он некогда учился.

Он двинулся дальше. Шаги его гулким эхом отдавались в пустынным коридоре. Увольнение Сотоса прошло, мягко говоря, не гладко. Когда он завопил, что подаст в суд на «Винс», вызвали охрану, и та выпроводила его, не дав даже времени собрать личные вещи. Фэлкон понимал, каково ему сейчас, но ни малейшего сочувствия к Сотосу не испытывал.

После того, как тот ушел, Чеймберс предложил сделать перерыв, с чем все охотно согласились. Вот Фэлкон и пошел прогуляться. Ему нравилась здешняя архитектура, он вообще любил старые здания: хотел сбросить напряжение, немного расслабиться. И еще — отыскать кабинет Чеймберса.

Фэлкон продолжал путь по длинному полутемному коридору. Вот-вот должна появиться статья Кассандры в «Файнэншиал кроникл». После обеда он провел с ней три часа в Центральном парке и пересказал все подробности крупнейшей в истории сделки, а также посвятил ее во внутреннюю жизнь Уолл-стрит. Кассандра, естественно, выразила признательность и, вопреки обычаю, обещала показать гранки.

Вчера Фэлкон позвонил в редакцию, говорил с ее сослуживцами, самой же Кассандры, как он и предполагал, не оказалось на месте. Отзывались все о ней наилучшим образом — честна, справедлива, пунктуальна, заслуживает доверия.

Фэлкон остановился и начал рассматривать очередную фотографию. На случай если ему кто-то вдруг встретится, лучше не вызывать подозрений, будто он здесь по какому-то делу. Может, кабинеты только кажутся пустыми, а глядишь, и впрямь кто-нибудь выйдет. Фэлкон смотрел на фотографию и ничего не видел. В голове у него роилось слишком много вопросов. Надо бы избавиться от них. Просто забыть. Но не получается. Это не в его характере. И ему известно только одно место, где можно начать поиски, не объявляя об этом городу и миру. Но следует соблюдать осторожность.

Номер кабинета Чеймберса еще не значился в общем списке — так сказали Фэлкону в приемной. Стало быть, придется справляться самому. Некоторое время назад, сразу после того, как объявили перерыв в заседании, он последовал за Чеймберсом на безопасном расстоянии, но когда тот второй раз оглянулся, Фэлкон, не желая выдавать своих планов, свернул в туалет. А теперь вот заблудился в лабиринтах гигантского здания.

Из одного из кабинетов в дальнем конце коридора доносился стук. Словно маяк вспыхнул во тьме ночи. Фэлкон направился в ту сторону.

— Добрый день.

Пожилая секретарша оторвалась от клавиатуры и посмотрела на него сквозь очки в роговой оправе.

— Добрый день.

Фэлкон попытался прикинуться простодушным жителем Толедо, но его безнадежно выдавал деловой костюм. Уж она-то знала, что местным и в голову не придет так одеваться.

— Чем-нибудь помочь?

— Да. Туалет ищу.

— Похоже, вы немного сбились с дороги? — Он явно внушал ей подозрения. Эту часть здания давно уже все покинули, туалеты тут искать некому.

— Наверное. — Фэлкон помолчал. — По правде говоря, мне нужен также кабинет мистера Чеймберса. Его ждут в зале заседаний правления.

— А почему вы ему не позвонили?

Фэлкон улыбнулся. Тепло. Видимо, это секретарша Чеймберса, иначе с чего она так оберегает его?

— Да прогуляться захотелось, знаете ли. Чудесное, должен сказать, здание. Кстати, не вы ли изображены на фотографии, которую я видел в другом конце коридора? С кубком в руках?

Секретарша зарделась.

— Ну да, я.

Полминуты спустя Фэлкон уже точно знал, где находится кабинет Чеймберса.

* * *

Фэлкон вглядывался в темноте в здание «Пенн-мар». Ночью оно сверкало, как корабль, бесшумно скользящий по поверхности спокойного моря. Дружелюбное, ничем не грозящее, оно, казалось, зазывало его к себе. Фэлкон ткнул в какую-то кнопку на своих электронных часах. Циферблат засветился голубовато-зеленым светом: четверть одиннадцатого. На длинной извилистой дороге, проходящей через все поле для гольфа, вспыхнули автомобильные фары. Прячась за высокими самшитовыми деревьями, Фэлкон пополз дальше. Машина медленно описала круг перед главным входом и остановилась у массивных двойных дверей. Отсюда до Фэлкона было ярдов пятьдесят, и все же в кругу света, отбрасываемого лампой над главным входом, он разглядел лица вылезающих из седана охранников. Один прислонился к машине и закурил сигарету, другой поспешно двинулся вдоль здания, освещая себе путь сильным фонарем. Пятно света скользило рывками в ритм шагу.

Несколько минут спустя охранник, только что растворившийся в темноте, вновь появился с другой стороны здания, у главного входа. Фэлкон вновь сверился со временем, прикрыв на всякий случай ладонью светящийся циферблат. Обход здания занял у охранника ровно восемь минут, как и полчаса назад. И за эти восемь минут внутрь он явно не входил, иначе обход занял бы куда больше времени.

Охранники сели в машину и направились к будке, прилепившейся к подножию холма, примерно в полумиле от штаб-квартиры компании, на пересечении шоссе и подъездной дорожки. Гигантская живая изгородь, возвышающаяся над железным забором, который отделял «Пенн-мар» от остального мира, совершенно заглушала шум проезжающих по шоссе автомобилей. Но для Фэлкона она два часа назад оказалась серьезным препятствием.

Габаритные огни седана растворились в ночной темноте. Что ж, если уж он решился на это, другого времени не будет. В его распоряжении двадцать минут, потом охранники вернутся; если, конечно, интервалы между обходами у них одинаковые и все пойдет по расписанию, как это было, начиная с половины девятого. Фэлкон вылез из-под самшитовых деревьев, выпрямился и побежал вдоль длинной извилистой аллеи, обсаженной кленами. Пробежав несколько сотен ярдов, Фэлкон очутился у восточной стороны здания, напротив главного входа. Здесь было совершенно темно, а значит, входить всего безопаснее. Фэлкон скользнул за большой дуб, прижался к стволу, внимательно огляделся и стремительно рванул по коротко подстриженной лужайке к кирпичной стене, до которой было примерно сто футов.

Он находился в отличной форме и все равно запыхался. Ночь стояла душная, небо было затянуто облаками — тут Фэлкону повезло, ибо наступило полнолуние, о чем он узнал, позвонив в Вашингтон в Национальную метеорологическую службу. Кто-нибудь счел бы это пустой тратой времени, но Фэлкон знал, что мелочей в таких делах не бывает. Пунктуальность — это полоса, отделяющая победу от поражения. А эту партию проиграть он не должен. Не может проиграть ее.

Фэлкон позвонил в агентство из телефона-автомата, установленного в расположенном поблизости торговом центре, где он также купил темные джинсы, рубашку и башмаки — все это было сейчас на нем. А костюм, сорочку и туфли отдал в местное отделение общества «Добрая воля», находящееся в дальнем углу центра. Галстук, произведший столь сильное впечатление на пожилую секретаршу Чеймберса, Фэлкон сунул в задний карман джинсов. Это был его любимый, к тому же на кой черт обществу «Добрая воля» галстук?

Несколько мгновений Фэлкон выждал, пока не выровняется дыхание. Пот катил с него градом — слишком влажно. Полминуты спустя он извлек из кармана фонарик и заскользил вдоль темной стены и безупречно ухоженного кустарника, окружающего здание. Наконец, при тусклом свете Фэлкон разглядел большой скомканный кусок бумаги, который специально оставил здесь днем, прямо под предварительно открытым окном. Ступив в самую гущу кустов, Фэлкон подобрался к окну первого этажа. Его нижняя часть, по прежней моде, находилась довольно высоко, в десяти футах от земли. Тем не менее Фэлкону удалось подтянуться и толкнуть стекло. Оно легко подалось. Стало быть, никто ничего не заметил. Слава Богу.

Фэлкон протиснулся сквозь раму и спрыгнул на ковер, устилающий пол кабинета. Поднявшись на ноги, он закрыл окно, быстро вышел в коридор и зашагал в сторону кабинета Чеймберса. Что он там отыщет — да и отыщет ли что-нибудь, — Фэлкон не представлял, но в любом случае это единственное место, где имеет смысл начинать поиски.

Барксдейл уже вернулся в Нью-Йорк. По крайней мере, Фэлкон на это рассчитывал. Самолет вылетел по расписанию, в четыре тридцать пополудни, и, если только не возникло каких-то чрезвычайных обстоятельств в Ла-Гуардиа, Барксдейл в этот самый момент сидит, удобно устроившись в кресле, у себя дома и смотрит по телевизору, как играют его любимые «Янки».

Фэлкон же в самый последний момент перед объявлением посадки помчался позвонить из автомата и, вернувшись, сообщил Барксдейлу, что наметилась возможность неплохой сделки и он срочно летит в Даллас прямо отсюда, из Толедо. Позвонит завтра утром. Он понимал, что сейчас Барксдейл мечтает только об одном — поскорее вернуться домой, и возражать не будет. Так оно и получилось.

Фэлкон вышел из здания аэропорта, убедившись, что самолет с Барксдейлом на борту благополучно выбрался за взлетную полосу и поднялся в воздух. Самолетик маленький, летит только до Кливленда, там пересадка. Телефонов на таких старых моделях не бывает. Конечно, Барксдейл может передать сообщение через кого-нибудь из пилотов, но это маловероятно.

Еще в аэропорту Фэлкон арендовал по своей личной кредитной карте автомобиль и потом долго ездил по всему Толедо, выясняя, нет ли за ним слежки. Было во всем этом нечто комическое и даже глупое, но он хотел исключить любой, даже самый малый риск.

Из аэропорта Фэлкон позвонил Дженни и попросил заказать номер в «Даллас-Хилтон», специально упомянув о том, что летит туда с согласия Барксдейла. «Как, еще целый день без тебя?» — закапризничала Дженни, но пообещала сразу же позвонить в гостиницу. Затем Фэлкон позвонил Алексис и велел не ждать его — летит в Даллас. Алексис отнеслась к этой новости равнодушно.

Фэлкон стремительно и бесшумно поднимался на второй этаж. Днем, во время перерыва в заседании с Лэндоном, он обошел все здание, высматривая камеры, инфракрасную сигнализацию и иные приборы, которые устанавливают обычно в коридоре и кабинетах. Но ничего не обнаружил. Что ж, в конце концов, это Толедо, «Пенн-мар» — всего лишь химическая компания. Ее научно-исследовательский центр — единственная возможная мишень шпионажа со стороны конкурентов — находится в Сиэтле. К тому же здесь есть ограда высотой 15 футов и пост охраны. Чего же еще? Фэлкон почувствовал, как вспотели ладони в рабочих перчатках, купленных в скобяной лавке торгового центра. В них жарко, зато отпечатков пальцев не останется.

Вот и кабинет Чеймберса. Дверь, как и следовало ожидать, была заперта, и Фэлкон вытащил из-за пояса длинную, промышленного типа, отвертку, купленную там же, где и перчатки. Замок открылся легко, и старая шарообразная ручка двери с грохотом упала на кафельную плитку пола.

— Ш-ш-ш! — Нервы у Фэлкона были на пределе.

Толкнув дверь, он очутился еще перед одной, внутренней, тоже запертой. Ему вновь пришлось пустить в ход отвертку, правда, на сей раз замок оказал сопротивление и сдался лишь после того, как Фэлкон всем телом навалился на дверь. Он взглянул на часы. С тех пор, как охранники отъехали к своему посту, прошло двенадцать минут. До очередного обхода ему никак не успеть. Когда таймер на часах отсчитает восемнадцать минут, придется выключить фонарь и затаиться.

Вообще, вся эта затея отдает явным идиотизмом. Если его здесь поймают, объяснить свое появление в кабинете будет трудно, а то и невозможно. Скорее всего, он потеряет и работу, и пять миллионов. И ради чего? Ради того, чтобы разобраться в своих дурацких, ни на чем не основанных подозрениях. Не лучше ли смыться отсюда, да побыстрее? Фэлкон обежал взглядом кабинет. Не получится. Слишком далеко он зашел. Назад пути уже нет.

Фэлкон направился к старому металлическому столу. Что он, собственно, рассчитывает здесь найти? Непонятно. С помощью все той же отвертки Фэлкон открыл ящики стола и бегло осмотрел их содержимое. Ответ нашелся в нижнем ящике правой тумбы. Фэлкон сразу понял, что запахло жареным. Надо как следует принюхаться.

Он вытащил деревянную коробку и водрузил ее на крышку стола. Выглядела коробка при слабом свете фонаря совсем древней, края обтесались и были склеены на быструю руку. Сверху лежала золотая пластинка с выгравированными на ней инициалами ДЧЧ — наверняка принадлежит Чеймберсу, решил Фэлкон. Коробка была заперта на висячий замок. Отыскав в тумбочке за столом большой степлер, Фэлкон перевернул коробку вверх дном и с силой рванул замок. Крышка сразу откинулась. Фэлкон пригляделся к содержимому коробки и вытащил четыре конторские папки.

На первой было написано — «Семерка». Фэлкон затаил дыхание. «Семерка» — это тайное общество, возникшее в стенах Гарвардского университета. Из всех университетских тайных обществ это — старейшее, самое влиятельное и самое уважаемое. Фэлкон читал о нем еще в школьной библиотеке — о его немыслимо щедрых дарах университету, о его истории, о том, насколько оно законспирировано. На протяжении целых двух лет Фэлкон каждый день видел цифру 7, намалеванную белым на стене экономического факультета.

Чувствуя, как бешено колотится сердце, он вынул папку из коробки. Внутри оказался всего-навсего лист бумаги, а на нем имена с десятизначным номером напротив каждого. Фэлкона бросило в жар, когда он увидел первое имя — Грэнвилл Уинтроп. Тут же были и Чеймберс, и Борман, и Уэнделл Смит — имя президента резервного банка штата Нью-Йорк, тоже хорошо известное Фэлкону. Боже всемогущий! Что все это означает? И тут Фэлкон вспомнил клеймо на руке у Бормана. «Семерка». Все ясно.

Фэлкон вгляделся в три последних, незнакомых ему имени в перечне, затем в десятизначные номера. Да это же телефоны! Точно! Фэлкон остановился на последнем, напротив имени Уильяма Резерфорда. Имя ничего не говорило ему, но номер казался очень знакомым.

Отложив папку, Фэлкон потянулся ко второй; на ней значилось — «ПМ — экология». В отличие от первой материалов тут было много, и Фэлкон начал быстро перелистывать их. Внимание его привлекла запись от руки на одной из страниц — «Дж. Кейс, Кроссинг-стрип-молл, 10/18». У Фэлкона расширились глаза.

Он направил свет фонаря на оставшиеся две папки. На них значилось соответственно «Недвижимость» и «Лоудстар». Так что же, черт возьми, попало ему в руки?

Внезапно дверь в кабинет распахнулась, и с потолка полился яркий свет.

— Не двигаться!

Фэлкон застыл, прикованный к полу направленным прямо на него дулом пистолета.

— Руки вверх, так чтобы их было видно! — Сжимая пистолет, охранник медленно вошел в кабинет.

От Фэлкона его отделял стол, и, перед тем как выполнить команду, тому удалось незаметно сбросить на ковер фонарик и перчатки. Надо же быть таким идиотом! Охранник пришел раньше времени, но ему следовало предусмотреть такую возможность. Должно быть, он увидел через окно свет фонаря.

— Слушайте, офицер, я тут работаю над одним документом, который понадобится мистеру Чеймберсу завтра утром. — Это не полицейский чин. Это ясно. Но пусть думает, что нарушитель относится к нему с почтением. Отсюда «офицер». — Вы ведь знаете, кто такой Девон Чеймберс? — Охранник холодно кивнул. — Вот и хорошо. А я работаю в «Винс» — компании, которая только что купила «Пенн-мар». Девон тоже оттуда. — Фэлкон попытался придать голосу строгость, но не чрезмерную. Он смотрел охраннику прямо в глаза.

— У нас нигде не записано, что кто-то собирается работать в здании ночью. Последний из тех, кто отмечался, вышел отсюда в семь сорок пять вечера. Сейчас в здании никого не должно быть.

— Слушайте, я...

— Тихо!

Фэлкон заметил, что охранник нервничает. Судя по всему, он впервые оказался в такой ситуации. Фэлкон посмотрел на дверь — нет ли поблизости второго охранника, — но никого не увидел. Если это обычный обход, то напарник стоит у машины и, ожидая товарища, покуривает сигарету. Но не пройдет и пары минут, как он поймет, что тот задерживается, и заподозрит неладное.

Фэлкон перевел взгляд на пояс охранника. Радио не видно, и это хорошо.

— Имя, пожалуйста.

— Что-что?

— Как вас зовут?

Фэлкон посмотрел на охранника. Свое настоящее имя раскрывать пока не время. «Фрэнк Скаддер» — ответ прозвучал быстро и уверенно.

— Хотя, мистер Скаддер, я и не думаю, что вам следовало бы шарить в кабинете мистера Чеймберса в такой час, готов предположить: если вы тот, за кого себя выдаете, все так и есть. Но вы должны оценить мою снисходительность.

— Разумеется. — Фэлкон покорно улыбнулся. Великое все же дело — опыт. Ничто с ним не сравнится. Ему очень не нравилось стоять под дулом пистолета, как и много лет назад, когда Бернстайн ворвался к нему в кабинет, размахивая у него перед носом оружием и хладнокровно расстрелял Фроуворта и Хадсона. Но, благодаря этому опыту, Фэлкон сейчас не впал в панику, сохранил спокойствие. Ему приходилось видеть взгляд безумца, которому все равно, кого он убивает. У этого человека взгляд не такой. Совсем не такой. Более того, Фэлкон не сомневался, что охраннику в любом случае хотелось бы избежать стрельбы.

— Сейчас я позвоню на пост охраны и скажу своим людям, что тут происходит.

Оба, Фэлкон и охранник, одновременно посмотрели на телефонный аппарат, стоявший на столе. Чтобы воспользоваться им, охраннику придется подойти почти вплотную к Фэлкону. Если повезет, он отнимет у него пистолет. Едва ли это удастся, но другого выхода нет. Конечно, его запросто могут пристрелить. Но с другой стороны, если охранники возьмут его, Чеймберс и остальные члены «Семерки» узнают, кто рылся в их досье. И тогда он все равно мертвец.

Охранник сообразил, что Фэлкон окажется слишком близко к нему.

— Отодвиньтесь немного, мистер Скаддер.

— Как прикажете. — Фэлкон, улыбнувшись, сделал шаг назад.

Не спуская с него глаз, охранник подошел к столу и потянулся к телефону.

В тот самый момент как он прикоснулся к трубке, Фэлкон изо всех сил пнул валявшийся на полу фонарь. Тот покатился по старому вылинявшему серому ковру и ударился о дальнюю стену. Охранник инстинктивно обернулся на звук, и в тот же миг Фэлкон навалился на него через стол. Оба рухнули на пол, и сразу прозвучал выстрел.

Фэлкон мгновенно вскочил на ноги и посмотрел на охранника. Сквозь дыру в белой рубашке уже начала струиться кровь. Пуля вошла в верхнюю часть груди.

— Помогите, — прохрипел раненый. Изо рта у него потекла струйка крови.

Фэлкон дрожал. Пуля пробила этому человеку легкое. Рана опасная, но, может быть, не смертельная. Фэлкон не сводил с охранника расширившихся глаз. Если он выживет, наверняка опознает его. Он не должен выжить. Страшная мысль, но за какую-то долю секунды она пронеслась у Фэлкона в сознании, и жизнь его отныне стала другой — навсегда.

— Помогите. — Охранник обеими руками потянулся к Фэлкону. Кровь теперь безостановочно лилась у него изо рта, и он закашлялся, выплевывая ее.

Фэлкон инстинктивно попятился. Пистолет валялся рядом с охранником. Фэлкон быстро ударом ноги отбросил его в сторону, чтобы тот не дотянулся до него. Но в этот момент охранник схватил его за ногу.

— О Господи! — Фэлкон рванулся, но охранник крепко вцепился в него. — Отпусти. Отпусти, черт бы тебя побрал! — Фэлкон нагнулся и попытался разжать пальцы, стискивающие его лодыжку, но это оказалось ему не под силу.

Охранника начало трясти, и пальцы его еще глубже впились в ногу Фэлкона. Внезапно он перекатился на бок, увлекая за собой Фэлкона. Неистово стиснув друг друга, они налетели на напольную лампу. Та с грохотом обрушилась на ковер. Осколки и голубые искры разлетелись по всей комнате.

Внезапно Фэлкон почувствовал, что хватка ослабла — это охранник прижал ладони к груди. Фэлкон быстро откатился в сторону, дополз до стены и со страхом посмотрел на охранника — конвульсии его усиливались. Фэлкон тяжело дышал. Охранник умирает. Медицинской подготовки у Фэлкона не было, но он видел, сколько крови вылилось из раны и изо рта: значит, агония продлится недолго. Но сколько именно?

Это главный вопрос. Напарник, должно быть, уже заподозрил неладное. Быть может, он слышал выстрел и уже бежит сюда. У Фэлкона еще есть время уйти, но что, если этот тип не умрет сразу и опишет напарнику его внешность? Как вообще, черт возьми, все это так обернулось?

По телу охранника пробежала мощная судорога. Он опять схватился за грудь, громко застонал, рванул рубашку и черный форменный галстук. Попытавшись подняться на ноги, охранник встал лишь на колени. От этого усилия на лбу у него вздулись жилы, а вена на шее бешено запульсировала. В горле послышался булькающий звук, и несчастный рухнул на пол. Несколько секунд он смотрел на Фэлкона, а потом глаза его медленно закатились.

Фэлкон тяжело дышал. Он весь покрылся потом, джинсы были запачканы кровью. Фэлкон опустился рядом с охранником на колени, взял его руку, чтобы нащупать пульс. Пульса не было. Охранник умер.

Поспешно сунув в карман фонарик и перчатки, Фэлкон схватил все четыре папки, выключил верхний свет и выскочил в коридор. Надо срочно возвращаться в Нью-Йорк. Раньше он и представить себе не мог, что ему так захочется в этот город. На руке у него вдруг громко запиликал таймер.

* * *

Маленький двенадцатиместный самолет оторвался от земли и круто пошел вверх. Через небольшое окно Фэлкон смотрел на окаймляющие полосу аэропорта в Толедо зеленые и голубые огоньки, жутковато поблескивающие в черной, как уголь, ночи. Огоньки стремительно уменьшались. Нервы у Фэлкона были на пределе. Самолет может в любой момент развернуться. Дверь, ведущая в кабину пилотов, может в любой момент распахнуться. А скорее всего, его арестуют в аэропорту Питсбурга, где ему предстоит пересесть на нью-йоркский рейс. Господи, какой-то бред! Настоящее безумие!

Фэлкон настороженно посмотрел через проход на единственного, кроме него, пассажира — женщину далеко за сорок. Она крепко спала, подозревать ее в чем-то он не имел никаких причин, но в этот момент Фэлкон был совершенно не способен рассуждать здраво.

Под ногами у него лежала небольшая сумка, которую он купил в магазине аэропорта, работавшем круглосуточно. Толстуха продавщица, на которой едва не лопались форменные голубые брюки, как-то странно посмотрела на него, хотя перед тем, как зайти сюда, Фэлкон привел себя в порядок в туалете. Как будто ему удалось смыть с джинсов пятна крови, и все же Фэлкону показалось, что продавщица, отсчитывая сдачу с десяти долларов, слишком пристально смотрит на не просохшие еще темные разводы.

Сумка застегивалась на молнию, на обеих сторонах ее красовалась эмблема кливлендской бейсбольной команды. Фэлкон медленно наклонился и извлек папку с надписью «Семерка». Он открыл ее и при тусклом свете долго вглядывался в телефонный номер напротив фамилии Резерфорда. И вдруг все сошлось. Это тот самый номер, что был написан на листке бумаги, выпавшем из сумочки Дженни в номере гостиницы «Времена года».

Глава 27

— Так, здесь, пожалуйста, — кивнул Фэлкон таксисту, притормозившему на Восемьдесят второй улице, в нескольких сотнях футов от дома. Останавливаться у своего подъезда Фэлкону не хотелось. Он должен был осмотреться и наметить пути отхода в случае необходимости. — Спасибо, — сказал Фэлкон, с трудом выбираясь из машины. Он совершенно изнемог, а тут еще жара такая. Действие четырех чашек кофе, которые он выпил на пути из Питсбурга, проходило, а стрелка термометра, хотя было всего без четверти восемь утра, подползала к девяноста градусам. Дорога же из аэропорта Ла-Гуардия в центр Манхэттена совсем доконала его — кондиционер в такси не работал.

Фэлкон взял с заднего сиденья пластиковую сумку с четырьмя папками.

— Вот, пожалуйста. — Через открытое переднее окно Фэлкон бросил угрюмому водителю-арабу двадцатку и десятку. Тот пробурчал что-то и, не дав сдачу, рывком тронулся с места.

Фэлкон огляделся. Из аэропорта за ним не следовал никто, в этом он был уверен. И на улице не заметно ничего подозрительного, хотя, конечно, в метро уже полно людей, и как тут распознаешь, интересуется кто тобой или нет. Фэлкон, еще раз настороженно оглядевшись, медленно двинулся к подъезду.

Сейчас уже все обнаружилось. Должно обнаружиться, во всяком случае. Тело охранника наверняка нашли не позднее, чем через десять минут после того, как Фэлкон покинул со своей добычей штаб-квартиру «Пенн-мар». А когда он добрался до аэропорта, полиция уже обшаривала здание и прилегающие к нему участки. Когда же самолетик поднялся в воздух, на помощь полицейским ищейкам скорее всего уже пришли Чеймберс и Лэндон. Чеймберс сразу обнаружит пропажу. Фэлкон опасался, что в Нью-Йорке его уже поджидает группа захвата. Но в Ла-Гуардия было все спокойно, лишь утренний поток пассажиров постепенно нарастал: адвокаты, банкиры, служащие спешили на свои рейсы, которые доставят их в разные концы страны.

Паранойя какая-то, право. Фэлкон и сам отдавал себе в том отчет. Прежде всего полиция свяжется с Лэндоном, ведь формально именно он все еще остается президентом компании. Таким образом, из высшего руководства Лэндон первым окажется на месте действия. Это оставляет Фэлкону время для маневра. Ведь самому Лэндону никогда не придет в голову, что налетчиком был именно Фэлкон. Этого даже вообразить нельзя. Все случилось в кабинете Чеймберса, значит, с ним Лэндон сразу и свяжется, но что с того? Почему, собственно, Чеймберс должен сразу заподозрить, что тут замешан он, Фэлкон? Накануне, по окончании заседания, Чеймберс проводил их с Барксдейлом до машины. Ему было известно, что они летят отсюда в Нью-Йорк одним рейсом. Не исключено, конечно, что он разговаривал с Барксдейлом уже после того, как тот добрался до Нью-Йорка. Не исключено, но маловероятно. Барксдейл не входит в «Семерку», во всяком случае, его имени в перечне нет — поэтому нет оснований предполагать, будто Барксдейл сразу свяжется из Нью-Йорка с Чеймберсом. Или наоборот.

Но даже если и так, даже если у них состоялся разговор, то что это меняет? Барксдейл мог сказать — а мог и не сказать, — что Фэлкон улетел в Даллас. Ну сказал и сказал. Почему это изменение маршрута, даже столь внезапное, должно было насторожить Чеймберса? Нет-нет, Фэлкон положительно превращается в параноика. Впрочем, так оно надежнее. У параноиков голова живее работает.

Фэлкон поднялся по ступенькам, заглянул через стеклянную дверь в вестибюль, но глаза слепило яркое утреннее солнце.

Дверь неожиданно распахнулась. Черт, неужели...

— Доброе утро, мистер Фэлкон!

— А, это ты, Джонни, привет. — Дышал Фэлкон тяжело, сердце, казалось, вот-вот из груди выпрыгнет. Если так и дальше пойдет, то прежде, чем появится полиция или «Семерка» его отыщет, он от инфаркта умрет.

— Все нормально? А то вид у вас сегодня какой-то не такой. — Привратник пропустил Фэлкона в вестибюль и закрыл дверь.

— Спасибо, все нормально.

В вестибюле было прохладно, тут кондиционер, слава Богу, работает. Фэлкону вдруг захотелось тут же, на месте, лечь на ковер и поспать хорошенько. Он едва держался на ногах.

— Ко мне тут приятель нынче утром должен зайти, — сказал Фэлкон привратнику. — Еще не появлялся?

— Да нет. Сами знаете, в такой час выходит полно народу, на работу спешат. А вот не входил никто.

— И никто меня не спрашивал?

— Никто, — покачал головой Джонни.

— А ты когда заступил?

— На этой неделе я на кладбище работаю. Сюда пришел в полночь. Минут через пять появится Кармина, она сменит меня. — Джонни поднес поближе к глазам пухлую руку и посмотрел на часы «Ролекс».

Фэлкон тоже опустил на них взгляд. Какой там «Ролекс», подделка, конечно. Правда, тикают.

— Алексис когда нынче домой вернулась?

— Что, проверяете? — широко улыбнулся Джонни. — А знаете, мистер Фэлкон, на вашем месте я бы давно женился на этой женщине, пока кто-нибудь не опередил вас.

— Проверяю, проверяю. — Фэлкон с трудом выдавил из себя ответную улыбку. — Так когда все же?

— Да поздно, часа в три, наверное. — Привратник запнулся.

— Ну же, Джонни, не смущайся, что ты хотел сказать?

— Да не стоило бы, наверное, мистер Фэлкон, но...

— ...но все-таки стоит, потому что кто, как не я, выпишет тебе подарочный чек на Рождество?

— Ну да. — Привратник понизил голос. — Мне показалось, она немного перепила.

— Ясно. Спасибо, Джонни. — Фэлкон кивнул, стараясь изобразить на лице недовольство, потрепал привратника по плечу и направился к лифту.

— Только не передавайте ей, что я сказал вам, мистер Фэлкон, — крикнул ему вслед Джонни.

— Не беспокойся. — Фэлкон вошел в кабину и нажал кнопку десятого этажа. Двери сомкнулись, и лифт плавно пошел вверх.

Фэлкон потрогал зажатый под мышкой пластмассовый пакет. По пути из Питсбурга, устроившись в задней части салона, где почти никого не было, и прикрывая папки ладонью, едва появлялась стюардесса, Фэлкон читал и перечитывал бумаги. С той папкой, на которой написано «Семерка», все ясно — список членов общества. Ничего другого эти имена означать не могут. Глядя на свое отражение в гладко отполированных дверях лифта, Фэлкон невольно улыбнулся. Грэнвилл — из «Семерки». Чеймберс — из «Семерки». Борман и Уэнделл Смит — тоже из «Семерки». Даже не верится. Понятно, Борман вертит Южным Национальным, как хочет. Правила устанавливает Нью-Йоркский Резервный, а шериф свой парень. Что же касается Барксдейла, тот сделает все, что велит Борман. Ведь он целиком и полностью зависит от него, карьерой ему обязан.

Папка с надписью «ПМ — экология» самая объемистая. Тут речь идет о многочисленных обязательствах компании в сфере защиты окружающей среды, а также о ее подпольной деятельности по сокрытию отходов. Упоминается здесь о Джереми Кейсе и Томе Уэсте, которые сливали «Семерке» информацию, а потом заплатили за эту службу жизнью.

В папке «Недвижимость» просто содержатся сведения о собственности компании на территории США и приводится, судя по всему, ее совокупная стоимость — почти шесть миллиардов долларов. Что касается последней папки — «Лоудстар», — то из ее бумаг можно извлечь еще меньше. Лишь копия статьи об этой инвестиционной фирме и состав ее наиболее известных клиентов. И еще одно имя, отдельно, — Питер Лейн.

Ну и что все это означает? За чем они гоняются? А что, если ни за чем, может, это вполне невинные сведения? Фэлкон недоверчиво покачал головой. Вряд ли, слишком много совпадений накопилось.

Лифт начал тормозить. А откуда у Дженни телефон Резерфорда? Фэлкон вновь покачал головой. Объяснение есть только одно. Она работает на них. Этим людям надо за ним присматривать, и для этой цели они используют Дженни. Не удивительно, что она вдруг так разом сменила гнев на милость. И еще Фэлкон подумал о восьмистах долларах, которые обнаружил у нее в сумочке в гостинице «Времена года».

Двери открылись. Фэлкон вышел на площадку, направился к своей квартире, но вдруг остановился. А ведь Алексис тоже может работать на них. Издали то знакомство в клубе кажется каким-то подстроенным. И что-то слишком уж быстро она влюбилась в него. Похоже, он сам в паутину лезет, а паук поджидает его в собственной квартире. С другой стороны, Джонни ведь сказал, что после возвращения Алексис никто не приходил. А охрана в здании хорошо поставлена, незаметно в него не проникнешь. И все же надо соблюдать осторожность. И надолго дома не задерживаться.

Фэлкон вставил ключ в замок, тихо вошел в квартиру и так же, на цыпочках, проследовал в спальню. Алексис спала. Вырубилась, как Фэлкон и думал. Даже если бы Джонни ничего не сказал, ясно — накачалась накануне. Одежда разбросана на кровати и по полу. Рот широко открыт, по подушке расползается мокрое пятно. Так она дышит — тяжело, ртом — только после попойки. Вся комната пропахла алкоголем. Не скоро придет в себя. Оно и к лучшему.

Замерцал экран компьютера. К властям идти, собственно не с чем. То, что он накопал, возможно, заинтересует пару налоговиков, Бормана можно зацепить, но против «Семерки» у него пока ничего нет. Даже факта ее существования ему не доказать. Есть папки, но этого мало. Нужны факты, например, факт связи «Семерки» с гибелью Джереми Кейса. Нужны распечатки телефонных разговоров. Следует отыскать источник того миллиарда долларов, который поступил месяц назад на счета Южного Национального якобы из Германии, но, как теперь становится ясно, на самом деле — от «Семерки». А главное — надо понять, что стоит за всем этим.

Да и в любом случае — как ему обращаться к властям? От умершего охранника в Толедо, Огайо, никуда не денешься. И если передать законникам папки из кабинета Чеймберса, им понадобится совсем немного времени, чтобы установить связь Фэлкона с гибелью этого охранника. Фэлкон задержал дыхание. Охранник мертв. И в этой смерти повинен он. Он просто наблюдал, как изо рта у него течет кровь. И молил Бога, чтобы тот поскорее умер. Фэлкон покачал головой. Нельзя сейчас обо всем этом думать. Но потом все равно придется разбираться с самим собой, со своей совестью.

Фэлкон подключился к Интернету и зашел на сайт «Пенн-мар». Колонку новостей пропустил, нашел статью о судебном процессе, быстро пробежал ее. Вот оно! Название адвокатской конторы. Кливленд, «Миллер и Прескотт». И главный юридический советник истца — Тернер Прескотт. Тот самый Тернер Прескотт, чье имя значится в списке. На этот счет у Фэлкона сомнений не было. Он вглядывался в мерцающий экран компьютера. И тут перед ним открылась вся чудовищность замысла этих людей.

Внезапно заверещал телефон. Фэлкон услышал, как застонала Алексис. О Господи, и как же это он не догадался вилку из розетки вытащить? Теперь уже поздно. Фэлкон никак не мог оторваться от экрана. Надо еще разобраться с Резерфордом и Хендерсоном. Но времени больше нет. Он выключил компьютер и бросился к двери.

* * *

— Борман?

— Я.

— Это Уинтроп.

— Слушаю.

— Ну, как там дела?

— Учитывая то, что мне вот-вот предстоит умереть, можно сказать, неплохо.

Кажется, Уинтропа не развеселил намек на спектакль, который собирается поставить Феникс Грей.

— У Прескотта ничего не изменилось, все еще собирается взорвать свою бомбу завтра в суде? — спросил Борман.

— Ну да.

Борман рассмеялся.

— Право, даже не верится, что проект «Плеяда» вот-вот осуществится.

— Да. Мы в шаге от цели. Слушайте, сегодня, не позднее трех, вам с Греем надо убраться из Нью-Йорка. Как только Прескотт выложит на стол свои экологические карты, на вас всех собак спустят.

— Не беспокойтесь, не будет меня здесь. До обеда схожу в банк, а в час уйду, чтобы поспеть в Ла-Гуардиа на двухчасовой рейс до Лос-Анджелеса. Во всяком случае, так подумают все. Считается, что мне нужно посетить наше калифорнийское отделение. На самом-то деле, конечно, я там и носа не покажу.

— Хорошо. А ключи от машины вы оставили там, где Грей может до них добраться?

— Спокойно, спокойно, Грэнвилл. С Фениксом я говорил. Все под контролем.

— Ладно, вы уж извините меня, ведь я четыре года только и жил и дышал одним этим делом.

— Кандидата в покойники Феникс нашел? А то в понедельник, когда мы разговаривали, его еще не было.

— Нашел. — Уинтроп немного помолчал. — А как Барксдейл и Фэлкон вчера слетали в Толедо?

— Да вроде все в порядке. Барксдейл вчера, как вернулся, сразу позвонил мне. Они уволили Сотоса и еще кучу дел провернули. Имея в виду завтрашнее выступление Прескотта, пожалуй, даже слишком много, ведь все это только для отвода глаз. Впрочем, кашу маслом не испортишь, понятно ведь, что по идее Южный Национальный и должен как можно скорее брать быка за рога. Естественно, ни Барксдейл, ни Фэлкон ни о чем не догадываются.

— Да, а с ним-то как?

— Все нормально. Вчера он в последний момент улетел из Толедо вместо Нью-Йорка в Даллас. Какую-то новую сделку проворачивает.

— Это точно? — В голосе Уинтропа послышалась некоторая настороженность.

— Точно. Да, раз уж о нем зашла речь, мы когда запустим компромат на Фэлкона?

— Только на следующей неделе. Завтра Бейли Хендерсон напишет у себя в «Файнэншиал кроникл» о деятельности «Лоудстар», а в пятницу или в субботу опубликует материалы Лейна. Так что не стоит сразу раскрывать все карты.

— Пожалуй, только...

— Извините, Борман, мне тут по другому телефону звонят. Понятия не имею, кто бы это мог быть. Ладно, сейчас разберемся. Вы еще долго дома будете?

— Десять минут.

— Может, успею перезвонить. Если нет, найду вас в банке.

— Да? А я-то думал, вы не хотите звонить мне в Южный Национальный. Впрочем, сейчас мы уже так близки к финишу, что это вряд ли имеет значение. Ладно, все.

— Пока, Грэнвилл.

Уинтроп, не попрощавшись, переключился на другую линию.

— Да? — В трубке было слышно затрудненное дыхание. — Слушаю вас. Кто это?

— Чеймберс.

Уинтроп сразу понял: что-то случилось. Он даже не упрекнул собеседника за то, что тот звонит по этому номеру, хотя не раз предостерегал от этого и Чеймберса, и других.

— Что там у тебя, Девон?

— Э-э... как бы сказать... плохо дело. Очень плохо.

— Да что случилось-то?

— Самому до сих пор не верится. — Чеймберсу было трудно говорить. — Беда.

— Объясни толком, в чем дело?

— Взлом.

— Взлом? Какой? Где?

— Да здесь, в «Пенн-мар».

— Девон, выражайся яснее. Просто скажи, что случилось. У меня нет времени загадки разгадывать.

— Я сам только что все узнал. Сначала эти ребята связались с Лэндоном. А он и понятия не имел, что я устроил в этой комнате свой кабинет. То есть это он утверждает, что не имел, но я ему верю.

Речь Чеймберса напоминала нечленораздельное бормотание, но от того, что Уинтроп понял, у него волосы на затылке зашевелились.

— Комната, которую ты используешь под кабинет, — это туда кто-то вломился? — Уинтроп говорил как учитель со школьником, но другого выхода не было. Чеймберс еле-еле выдавливал слова.

— Да.

— Взломщики что-нибудь похитили?

— Убит охранник. Полиция считает, что он застал незваного гостя врасплох. Он застрелен из собственного пистолета. А пропало... пропали мои материалы.

— Какие материалы?

Чеймберс молчал.

— Какие материалы, Девон? — Уинтроп едва сдерживался.

— Материалы, касающиеся «Семерки», экологической информации «Пенн-мар», недвижимости компании «Лоудстар». Словом, все.

— Ты шутишь? Это розыгрыш такой? Скажи, что это дурацкая шутка и ты просто решил посмеяться надо мной напоследок. Ну же! Если это правда, нам грозит катастрофа.

На другом конце провода повисло молчание. Уинтропу стало жарко. Фэлкон!


— Отдел переводов.

— Эдди? — Фэлкон нарочно понизил голос.

— Он самый.

— Эдди, это Эндрю Фэлкон. — Вообще-то на сей раз можно было позвонить и из дома. Теперь он сюда не скоро вернется. Но если в его квартире завелись «жучки», если они прослушивают его — а кто эти «они», ему теперь известно, и что прослушивают, тоже сомнений нет, — то и до Мартинеса легко доберутся. А этого допустить нельзя. Мартинес нужен ему.

— А, мистер Фэлкон, это вы? Привет. Рад слышать вас.

По тону собеседника Фэлкон понял, что, напротив, слышать его совсем не рады.

— Что-нибудь откопали?

— Имеете в виду денежные переводы?

— Ну да. — А что еще он может иметь в виду? Мартинес явно виляет.

— Нет. — Он не хотел говорить Фэлкону, что после их последнего разговора даже не пытался заниматься поисками. — Найти эти деньги, а потом найти того или тех, кто их перевел, — вопрос исключительной важности. Я даже не могу объяснить вам, насколько это серьезно.

— А может, все-таки попытаетесь?

— Нет! Смысла не имеет. Но для вас-то это обычная вещь.

— Так, так.

Фэлкон уловил в голосе Мартинеса сомнение.

— Слушайте, Эдди, для вас цена вопроса — две тысячи долларов. Наличными, друг мой.

Мартинес чуть трубку из рук не выронил от изумления. Две тысячи! Нет, положительно что-то происходит, какая-то подковерная борьба, от которой ему лучше держаться подальше. Да, но деньги... Они ему совсем не помешают. У Эдди затуманился взгляд. Даже не думай! Но ведь платят ему в банке немного, а фургон на последнем издыхании. Двигатель и трансмиссия ни к черту. И ремонту не поддаются. Скоро придется покупать новую машину, и первый взнос как раз и составит две тысячи. А накоплений у него нет. Ноль. Он с женой и четырьмя детьми живет от зарплаты до зарплаты. Мартинес снова прижал трубку к уху.

— Пять тысяч, Эдди, — уже с нетерпением бросил Фэлкон. Не нравился ему этот торг, но сейчас главное — время.

— Пять тысяч? — Мартинес поперхнулся.

— Да. Наличными.

Мартинес огляделся, не следит ли кто за ним.

— Ну же, Эдди, решайтесь!

— Ладно, ладно. — Женщина, сидевшая за соседним столом, подняла голову и посмотрела на него. Мартинес отвернулся. — Ладно.

Фэлкон глубоко вздохнул. На все есть своя цена. Цена Эдди — пять тысяч. Его — пять миллионов. И не исключено, что им обоим придется заплатить за то, что они согласились принять эти деньги.

— Переводы ведь имеют какой-то обратный адрес, верно, Эдди?

— Разумеется, иначе как узнать, откуда они пришли?

— Вот и хорошо. В таком случае поищите переводы, где так или иначе значится «Пенн-мар». Может, просто «Пенн», может «ПМ», ну, что-нибудь в этом роде. — Фэлкон помолчал и оглядел вестибюль. — Допуская, что не то и не другое, а «Семерка».

— «Семерка»?

— Ну да.

— Вы хотите сказать, что перевод закодирован? И обратный адрес — это шифр?

— Именно так.

— Да что за тайна-то? — В голосе Эдди вновь зазвучало сомнение.

— Лучше не спрашивайте, Эдди. Не надо вам этого знать. И ни о чем не тревожьтесь. Просто отыщите мне эти переводы.

Но Мартинесу было явно не по себе. У него семья, о ней надо заботиться. С другой стороны, на кону пять тысяч, такие деньги на дороге не валяются.

Фэлкон угадал, что смущает Мартинеса.

— Слушайте, Эдди, никто в это дело и носа не сунет. Но даже если кто-то вдруг заинтересуется, что ж, в конце концов, я вхожу в высший эшелон банковских служащих и, стало быть, по должности могу в любой момент запросить сведения о переводах. То есть ничего дурного вы не делаете.

— Ну да... — протянул Мартинес. Он все еще колебался.

— Так, стало быть, окажете мне эту услугу? За пять тысяч. По рукам?

Повисло долгое молчание.

— Я хочу получить деньги сегодня же.

— Сегодня — половину. В том случае, если вы для начала найдете сами переводы.

Очередная долгая пауза.

— Договорились.

— И еще одно, Эдди. Никому о нашем дельце не говорите, ясно?

— Вполне.

— Попозже перезвоню, условимся о времени, когда я передам вам деньги.

— Идет.

— Ну, пока. — Фэлкон повесил трубку. У Мартинеса должно получиться. Это единственная нить, благодаря которой Фэлкон прижмет эту публику к ногтю.

* * *

— Да, слушаю.

— Узнаете?

— Да. — У Резерфорда был запоминающийся голос, к тому же она в последнее время слышала его весьма часто.

— Ну вот и славно.

Ей было явно не по себе.

— Фэлкон в Нью-Йорке?

В голосе этого человека звучало нечто, ранее ею не слышанное.

— Нет, он в Далласе. Вчера позвонил, сказал, что из Толедо летит туда. Планы переменились в самый последний момент.

— А вы уверены, что он именно в Даллас полетел?

— Ну да. — Она заколебалась. — Во всяком случае, больше он мне не звонил. Думаю, свяжется чуть позже, еще до обеда.

— А где он собирался остановиться?

— В «Даллас-Хилтон».

— Дайте-ка мне их номер.

Она снова заколебалась, прикидывая, стоит ли повиноваться. Голос на другом конце провода и впрямь сегодня как-то очень странно звучит.

— Номер, говорю, дайте!

Она продиктовала номер телефона, но две последние цифры поменяла местами. Может, Фэлкону понадобятся как раз те несколько секунд, за которые Резерфорд выяснит правильный номер.

— Через час перезвоню.

— Ладно. — Она повесила трубку. Случилось что-то очень скверное.

* * *

Фэлкон набрал номер Кассандры.

— Да?

— Кассандра?

— Я.

— А это я. — Он выглянул из окна одной из меблированных комнат при винном погребке на Сто тридцать второй улице. По подоконнику полз большой таракан. Фэлкон щелчком сбросил его наружу и, перегнувшись через подоконник, проследил, как тот летит вниз с третьего этажа.

— А, привет. Слушайте, Эндрю, я час назад пыталась отыскать вас на работе. Тут у меня еще несколько вопросов возникло в связи со статьей...

— К черту статью.

— Что-что? — засмеялась Кассандра. — О чем это вы?

— Есть новости.

— Что за новости?

— Мне нужна ваша помощь. Поможете?

Она промолчала.

— Так как? — Он повысил голос.

— Ну конечно. А о чем речь-то? Что случилось? — серьезно спросила Кассандра.

— Это не телефонный разговор. Надо увидеться.

— Когда?

— Скорее всего завтра.

— Где?

— Я дам знать. Утром позвоню.

— Отлично. И все же — что случилось?

— Завтра все объясню. Не выключайте телевизор. Будет много разговоров о «Пенн-мар» и Южном Национальном. Не самых радужных разговоров. — Фэлкон помолчал. — Да, и еще одно.

— Слушаю.

— Покопайтесь немного в своих досье.

— Хорошо.

— Меня интересуют два имени. Уильям Резерфорд и Бейли Хендерсон. Мне нужно все, что удастся откопать.

Наступило короткое молчание. Кассандра записывала имена.

— Ну, кое-что я уже сейчас...

— Сейчас у меня нет времени, — перебил ее Фэлкон. — Убегаю. Позвоню позже. Да, кстати, статью печатать нельзя.

— Что? — У Кассандры упал голос. Как же так, материал ведь стоит в номере. — Вы же обещали.

— Помню, но это ради вас самой. Напечатаете — можете лишиться жизни.

Глава 28

Нещадный грохот продолжался и продолжался. Сначала Тернеру Прескотту казалось, что это во сне, но потом стало ясно — нет, кто-то колотит в дверь. Он быстро опустил ноги на пол, вытащил из среднего ящика туалетного столика пистолет и взглянул на часы. Четыре утра. Это еще что такое?

Прескотт поспешно вышел из спальни, спустился подлинной лестнице в холл, зажег свет и раздвинул гардины.

— Боже милосердный! — Прескотт рванулся к двери и распахнул ее настежь.

Оттолкнув хозяина этого роскошного дома, в холл промчался Уинтроп.

— Жена дома? — Он даже не поздоровался.

— Нет, на даче. Слушайте, а что, позвонить заранее было нельзя?

— Я пытался. Никто не отвечал.

— О Господи, действительно, извините, я работал и выключил телефон. Последние штрихи, знаете ли, перед завтрашним, то есть уже сегодняшним, заседанием суда. Мы им зададим жару. — Прескотт помолчал. — Ну что ж, заходите. Перекусить чего-нибудь хотите или, может, выпьете?

— Нет.

Хозяин и гость прошли в гостиную. Убранством своим она напоминала Уинтропу Гарвардский клуб. Старинная мебель, множество литографий лошадей. Уинтроп и Прескотт расположились на противоположных концах дивана.

— Так что же все-таки привело вас сюда в столь неурочный час, Грэнвилл?

— У нас проблема. — Уинтроп сразу приступил к делу. — Серьезная проблема. — Говорил Грэнвилл, как всегда, решительно, только какое-то необычное напряжение звучало в его голосе.

Прескотт сразу уловил его и вопросительно посмотрел на собеседника, словно пытаясь найти отгадку в выражении лица Уинтропа. Но тщетно.

— Что за проблема?

— У Чеймберса, из его кабинета в штаб-квартире «Пенн-мар», украли несколько папок.

— Что-о? Каких папок?

— В них сведения о «Семерке», экологических проблемах, о которых вы собираетесь нынче говорить в суде, о нашей недвижимости, ну, и о «Лоудстар». Словом, обо всем.

Прескотта прошиб пот. На лбу выступила испарина.

— Вы шутите? — Он встал с дивана, прошел к массивному камину, занимавшему центральное место в гостиной, положил руки на доску.

— Неужели мои слова похожи на шутку?

— Да, но как это могло случиться? — Прескотт едва сдерживал тревогу.

— Спокойно, Тернер, спокойно... — Уинтроп был знаком с Прескоттом тридцать лет, но в таком состоянии никогда его не видел. Всегда и при любых обстоятельствах он сохранял хладнокровие. Именно за это он и ценил его.

— В этих папках содержится достаточно, чтобы размазать нас по стене? Чтобы доказать, что это заговор? Господи, ведь на карте вся моя карьера! Да что там карьера — жизнь! — Прескотт схватил стоявшую на каминной доске вазу и швырнул ее в огонь. — Этот ваш Чеймберс — идиот! Как он мог допустить такое? Только кретин способен держать такие «взрывоопасные» вещи там, где до них легко добраться! Этого нельзя допустить! Грэнвилл, я вовсе не желаю, чтобы из-за чьей-то глупости моя карьера и жизнь пошли псу под хвост!

— Говорю же вам, успокойтесь. Ничего с вашей карьерой не случится. И вообще ничего ни с кем не случится. — Грэнвилл, как всегда, полностью владел собой. — Значит, так, что случилось, то случилось, и с этим уж ничего не поделаешь. Надо двигаться дальше. Пока не вернем документы, надо действовать так, будто все идет по-прежнему.

Прескотт тяжело дышал. Грудь пронзила боль. Этого не должно было случиться. Такого просто не может быть.

— Еще раз. Кто-то проник в кабинет Чеймберса, да?

— Именно.

— И этот кто-то выкрал документы, верно? — Прескотт постепенно приходил в себя. — А может, Чеймберс оставил их у себя в номере?

— Чеймберс уверен, что документов в гостинице не было и нет. Он считал, что там держать их не стоит. Горничная может наткнуться, когда его нет на месте, или кто-то еще из обслуживающего персонала. И туда-сюда таскать их не хотел, опасался потерять ненароком. А кабинет Чеймберс устроил себе в том крыле здания, где уже фактически никто не работает, поэтому вроде место надежное. — Уинтроп заметил бар рядом с буфетом из орехового дерева. — Пожалуй, я бы не отказался выпить. — Он встал и направился к бару.

— А тот, кто проник туда, что-нибудь, кроме документов, взял? — Прескотт зашел за стойку. — Виски?

Уинтроп кивнул.

— Нет. Похоже, он знал, что ищет. Правда, в какой-то момент там появился охранник. Возможно, будь у нашего приятеля время, он бы прихватил и что-нибудь еще. И все-таки, мне кажется, целью его были документы.

— Охранник? Там почему же он позволил ему уйти? — Прескотт протянул стакан Уинтропу.

— Он убит.

— Убит? — Не успев наполнить свой стакан, Прескотт поднял голову.

— Вот именно. Из собственного пистолета. Значит, скорее всего, своего оружия у этого типа не было, и он каким-то образом завладел пистолетом охранника.

— И все это произошло вчера ночью?

— Позавчера, — ответил Уинтроп. — Видите ли, я не хотел вас беспокоить сразу, сначала попытался вернуть пропажу. Надеялся, удастся. Увы, ничего не получилось, а ведь вам сегодня предстоит суд.

— Позавчера. Во вторник. Барксдейл с Фэлконом были в Толедо, — задумчиво проговорил Прескотт.

— Вот именно. — Уинтроп присел на высокий табурет у стойки и отхлебнул виски.

— Думаете, это просто совпадение? Они провели там весь день?

— Нет, я не думаю, что это совпадение.

Прескотт снова ощутил острую боль в груди.

— О Господи! — Он слегка наклонился.

— Что с вами? — Уинтроп встал с табурета.

— Ничего, все в порядке. — Прескотт сделал несколько глубоких вдохов. — Итак, вы считаете, что это не совпадение. Что либо один, либо другой замешаны в этом деле, так?

— Барксдейл тут ни при чем. Он слишком глуп. Это Фэлкон.

— Невероятно! Вот проклятие, я всегда знал, что с этим малым лучше не связываться. Давно говорил вам. Если это действительно он и если все выплывет наружу, вам... — Прескотт осекся и, отвернувшись от Грэнвилла, выглянул в окно. Даже в такой момент ему не хотелось перечить Уинтропу.

— Мне — что? — Уинтроп повысил голос.

— Ничего.

— Вот так-то лучше. — Уинтроп сделал большой глоток виски. — Что есть, то есть, — повторил он, — и с этим ничего не поделаешь. Надо идти дальше, — раздраженно закончил он.

— А с чего вы взяли, что это именно Фэлкон?

Уинтроп не ответил. Глядя на какую-то картину позади Прескотта, он пытался овладеть собой. Внутри у него все кипело, но показывать этого нельзя. Не на Прескотта злился Уинтроп — хотя, если он будет так вести себя, то свое получит, — но на себя самого. Только сейчас он понял, что недооценивал Фэлкона — этот человек и умнее, и опаснее, чем он предполагал. И впервые Грэнвилла охватило что-то вроде паники. Или, скорее, намек на нее, но намек явный. Они были правы. Нельзя смешивать дела и личные счеты. Но он не прислушался к словам друзей, ибо считал себя непогрешимым. Он — Грэнвилл Уинтроп. Он стоит три миллиарда долларов. Обладает огромной властью. Может по собственному усмотрению свалить любую из пятисот крупнейших американских компаний. Зачем ему чьи-то советы?

И вот теперь приходится расплачиваться за самонадеянность. И не только ему, но и всем. Что ж, в таком случае к черту все эти сложные схемы — обвинение в использовании конфиденциальной информации, медленная смерть Эндрю Фэлкона в тюрьме. К черту месть Фэлкону за предательство. Наступает время Феникса Грея — пусть использует свои таланты убийцы на все сто процентов.

— Грэнвилл?

— Да... Что?

— Вы что-то о Фэлконе говорили.

— Знаю, что говорил, не надо напоминать. — Уинтроп злобно посмотрел на Прескотта.

— Ладно, ладно, не сердитесь. — Прескотт снова тяжело дышал. Уинтроп не держит себя в руках. Это плохо. Очень плохо. Раньше ему не приходилось видеть, чтобы он давал волю чувствам.

— Чеймберс попрощался с Барксдейлом и Фэлконом во вторник в штаб-квартире «Пенн-мар». Оттуда они поехали в аэропорт. В последний момент, когда объявили посадку, Фэлкон сказал Барксдейлу, что летит в Даллас. Там у него якобы подвернулась выгодная сделка. Барксдейл принял это за чистую монету, потому что он дурак. Ни о чем не спросив, кивнул и пошел на посадку. Но Фэлкон в Даллас не полетел. Он остался в Толедо. Велел секретарше заказать ему номер в «Даллас-Хилтон», купил билет до Далласа на рейс, отправляющийся в семь тридцать вечера. Заказал обратный билет из Далласа в Нью-Йорк на следующий день, на шестичасовой рейс. Все продумано.

— А откуда вы знаете, что он не полетел в Даллас?

— В заказанном номере никто не поселился.

— А может, он остановился в другой гостинице? Билет до Далласа был использован?

— Да.

— Стало быть, в Даллас он полетел, и мы с пустыми руками.

— Не совсем с пустыми. В семь двадцать четыре Фэлкон позвонил по карточке в Национальную метеорологическую службу в Вашингтоне.

— Куда-куда, в метеослужбу?

— Ну да, хотя зачем ему это понадобилось, я пока так и не понял.

— Может, хотел узнать, какая погода в Далласе, садятся ли самолеты?

— Возможно, но дело в том, что звонил он из торгового центра, расположенного рядом со штаб-квартирой «Пенн-мар». А она, по меньшей мере, в получасе езды от аэропорта.

— Что ж, выходит, рейс из Толедо на Даллас вылетел с опозданием.

— Да, на восемь минут. Таким образом, у Фэлкона оставалось одиннадцать минут на то, чтобы вернуться из торгового центра в аэропорт, потому что телефонный разговор занял у него три минуты. Явно мало. Никак не поспевает. Другого рейса на Даллас до восьми утра следующего дня не было. Зато в тот же вечер, в одиннадцать тридцать, улетал самолет в Нью-Йорк. Таким образом, у него оставалось полно времени на то, чтобы проникнуть в кабинет Чеймберса, а потом добраться до аэропорта.

— Но вы же сказали, что он использовал билет до Далласа.

— Ничего подобного, я сказал, что билет был использован. Вот только кем? Фэлкон вполне мог продать его кому-нибудь прямо в аэропорту. Кстати, это объяснило бы, отчего не осталось никаких следов аренды машины или покупки билета на другой рейс из Толедо. Давайте-ка прикинем такую возможность. В Толедо у Фэлкона было с собой только сто долларов наличными, по крайней мере, об этом свидетельствуют бухгалтерские отчеты в Южном Национальном. Помахав на прощание рукой кретину Барксдейлу, Фэлкон направляется к кассам, покупает по кредитной карточке билет до Далласа за 535 долларов, затем перепродает его кому-то, скажем, за три сотни. Билет фигурирует как использованный, а у Фэлкона появляются наличные.

— А билет до Нью-Йорка он использовал?

— Нет.

— Но машину-то он мог арендовать только по кредитке, ведь ее в любом случае надо предъявлять, разве не так?

— В принципе так. Но если платишь наличными, они просто отрывают наклейку. Как в гостинице.

— Что-нибудь еще? — спросил Тернер.

— Да. Чтобы добраться из Толедо в Нью-Йорк, надо сделать пересадку в Питсбурге. Так вот, на первом этапе пути в самолете было только двое, некие Мейбл Тейлор и Джон Ричардс. Феникс Грей расспросил стюардессу, и выяснилось, что этот самый Ричардс как две капли воды похож на Фэлкона. Девушка уверяла, что такого лица ни с каким другим не спутать. И еще она сказала, что этот человек был явно чем-то озабочен. Да, кстати, другой билет, из Далласа в Нью-Йорк, так и не был использован.

Боль в груди постепенно стихала. Прескотт сделал глоток бурбона. Ему стало лучше, да и виски приятной теплотой разливалось по всему телу.

— Похоже, вы правы. Все сходится на нем. А где Фэлкон сейчас, известно?

— Вернулся в Нью-Йорк.

— Откуда такая уверенность? Может, в Питсбурге остался?

— Повторяю, нам известно, что он в Нью-Йорке. У нас есть там свои люди.

— Ну да, разумеется. — Прескотт не сразу задал очередной вопрос. — А вам не кажется, что здесь замешан и Чеймберс? Странно, как Фэлкону, если это действительно был он, самому удалось добраться до этих папок? Да и откуда ему могло быть известно, что искать, не говоря уж о том — где?

— Я думал об этом. И не далее как сегодня вечером Резерфорд по моему указанию проверит Чеймберса на детекторе лжи. Впрочем, Девон сам вызвался прилететь в Бостон. Я попросил его пройти эту процедуру, и он сразу согласился. Если вдруг передумает, дело возьмет в свои руки Феникс. — Голос Грэнвилла смягчился. — Но признаться, я не думаю, что Девон мог подставить нам ножку в последний момент. Мы все положили на этот проект слишком много сил.

— Да, конечно, вы правы.

— Тернер, прошу вас попридержать информацию, сегодня на суде не обнародовать ее.

— Это невозможно! — Прескотт снова разволновался и даже грохнул кулаком по стойке. — Не забывайте, это федеральный суд, и речь идет о сотнях миллионов долларов. Мы тут не дорожную аварию разбираем. И судей такого уровня на кривой не объедешь!

— И тем не менее заседание надо отложить. — Уинтроп тоже сдерживал себя с величайшим трудом. — Сначала необходимо отыскать Фэлкона. До этого мы не можем раскрывать своих карт. Он ведь любого из нас способен привязать к этому делу. Все очень просто, Тернер, неужели вы не понимаете? Стоит Фэлкону сложить два и два, как всем нам конец. То есть пока-то ничего дурного мы не сделали, разве что несколько вольно обошлись с парой-другой установлений ФРС, но этим займется Уэнделл. Но стоит вам открыть рот, как у Фэлкона появится возможность доказать, что все это — подстава. И много еще чего на свет божий выйдет. Например, то, что это мы убрали Джереми Кейса и еще одного малого из «Пенн-мар», его предшественника. Далее — Питер Лейн и «несчастный случай» с Филипелли.

— Ну, этого-то никому доказать не удастся.

— Не зарекайтесь.

— И все же не могу я отложить слушания. Никак не могу! — Прескотт одним глотком допил виски. — Сегодня настанет момент, когда судья посмотрит на меня и спросит, есть ли еще свидетели. А у меня их нет.

— Неужели никак нельзя потянуть день-другой? Попросить продолжить заседание или что-нибудь в этом роде.

— Попробую, конечно. Но если судья скажет «нет», я по уши в дерьме. Хочешь не хочешь, придется спускать курок.

— Что ж, если выбора не останется и придется выкладывать карты на стол, действуйте, — негромко сказал Грэнвилл.

Они сидели, молча глядя друг на друга. Ситуация сложилась аховая.

— Что вы думаете о том, как Фэлкон распорядится своей находкой? Дождется, когда мы заведем свою песню про экологию, и обвинит нас в нарушении закона?

— Понятия не имею. Он убил человека или, по крайней мере, причастен к его смерти, так что положение и у него не лучше нашего. Вряд ли он побежит в прокуратуру.

— Но может послать туда материалы, не раскрывая себя.

— Может, только непонятно, чего этим добьется.

— Чеймберс ведь не сказал полиции, что это мог быть Фэлкон?

— Конечно, не сказал, он же не дурак.

Прескотт задумчиво пожевал губами.

— Не пойму все же, зачем это вообще понадобилось Фэлкону? Вломился в чужой кабинет. К чему ему так рисковать? Что ему надо?

— Я и сам думал об этом. Не знаю. Просто не знаю. Мне казалось, что уж за пять-то миллионов он принесет нам на блюдечке «Пенн-мар» и будет тише воды ниже травы, но, видно...

Уинтроп не закончил фразы. Прескотт снова потянулся к бутылке.

— Полагаете, он нашел счет и денежный перевод, связывающий его с покупкой акций химической компании? Вычислил, что мы его подставляем?

— Не исключено.

— Ясно, что как-то он эти материалы собирается использовать. Иначе зачем рисковать?

— Вы правы. И в этой связи, по-моему, нам еще сильно повезло, что на сцене вдруг появился охранник, который потом погиб.

— Итак, наши действия?

— А какие действия? Не дергаемся, спокойно выжидаем и не мешаем Фениксу Грею делать свое дело.

Уинтроп и Прескотт вновь обменялись долгим взглядом. Они попали в серьезную переделку, и как ни пытались убедить себя, что это не так, им это не удавалось.

* * *

Шэрон Крус смотрела на присяжных. У них челюсти сводило от скуки. Толстяк во втором ряду клевал носом. Голова его, несмотря на все усилия, клонилась назад, пока наконец не стукнулась о стену, покрытую деревянными панелями. Три-четыре секунды толстяк находился в этом положении: со скрещенными на груди руками и открытым ртом. Потом голова его начала медленно клониться набок. Но тут он дернулся, да так, что ткнул локтем в спину сидевшую перед ним в первом ряду присяжных маленькую китаянку в розовом платье. Она охнула, но никто не обратил на нее внимания.

Толстяк поджал губы и испуганно завертел головой — не заметил ли кто, что он задремал. Кажется, кроме Шэрон, никто. Толстяк внушительно откашлялся, лицо его приняло серьезное выражение, и он попытался сосредоточиться на происходящем. Тщетно. Через две минуты голова его снова откинулась назад. «Плохо, — подумала Шэрон. — Очень плохо».

Прескотт сегодня явно был не в своей тарелке. Острый, как бритва, ум, который оказывал такое гипнотическое воздействие и на Шэрон, и на всех других участников и посетителей судебного заседания, словно иссяк. Токсиколога из Мэрилендского университета Прескотт допрашивал совсем не в своей манере — тяжеловесно и занудно. Вопросы были лишены логической связи, а то и вообще не имели отношения к делу. А мешки под глазами и непривычная для этого человека вялость свидетельствовали о том, что он подавлен. Шэрон перевела взгляд на пенн-маровских адвокатов. Вон сколько их здесь собралось — целый легион. Они тоже, конечно, заметили внезапную перемену в своем легендарном противнике. Чуют, наверняка чуют открывающиеся возможности, хотя, разумеется, вместе со всеми остальными ломают голову над тем, что случилось.

А что, в самом деле? Токсиколог — их последний свидетель, дальше слово предоставят защите. Мало того, наряду с водителем грузовика, он — главный свидетель. Именно токсиколог способен установить связь между отравой в крови животных и в водопроводе с отравой в цистернах с маркой «Пенн-мар», обнаруженных на ферме Паркеров. А Прескотт — сам Прескотт! — мямлит, задает какие-то не те вопросы и вообще явно обращает больше внимания на продолговатую папку, лежащую на столе истца, чем на свидетеля.

«Ну же, Тернер, встряхнись. Мы теряем все, что завоевали в минувшие три недели». Шэрон посмотрела на чету Брэдли — они определенно чем-то взволнованы, — затем вновь перевела взгляд на пенн-маровскую команду. Там точно чуют, что появилась возможность соглашения сторон. Причем соглашения очень либерального.

— Мистер Прескотт! — Судья перебил адвоката, задающего очередной вопрос человеку в толстых очках.

— Да, ваша честь?

— Какое это имеет отношение к делу? У наших уважаемых присяжных, знаете ли, дела есть, работа. И когда-то мы должны позволить им вернуться на работу. Хотелось бы, чтобы это произошло до Рождества.

— Да-а... работа... дела. Хорошо бы до Рождества, конечно... — механически откликнулся Прескотт.

Шэрон перехватила взгляд, брошенный им на часы. Он явно тянет время. Шэрон тоже посмотрела на часы. Одиннадцать. Час до обеда.

Прескотт молча смотрел на токсиколога, видно, прикидывая, стоит ли продолжать допрос. В конце концов решил, что не стоит, и медленно побрел на свое место, но по пути остановился перед судьей и громким чистым голосом проговорил:

— Судья Томас, у нас появились новые свидетельства, которые, с нашей точки зрения, могут оказать серьезное влияние на ход слушания дела. Увы, нам не хватило времени...

Судья вскинул широкую ладонь с искривленными пальцами.

— К этому свидетелю у вас вопросов больше нет, мистер Прескотт?

Шэрон Крус растерянно замигала. О чем это он? У него что, действительно появилась новая информация, которой он предпочел не делиться с ней, или это всего лишь театральное представление, какими Прескотт славился в свои юные годы?

— Нет, к мистеру Корику у меня вопросов больше нет, — помолчав, ответил Прескотт.

— Очень хорошо.

Шэрон глубоко вздохнула. Прескотт не исчерпал и половины вопросов, подготовленных ими нынче для Корика. Она с трудом удержалась от того, чтобы не вскочить с места и не задать их самой.

— Мистер Джордан, ваша очередь. — Судья ткнул своим длинным пальцем в главного адвоката со стороны компании-ответчика.

Тот поднялся.

— Э-э... ваша честь, пока у нас нет вопросов к мистеру Корику.

— Отлично! — просиял судья Томас. — Наконец-то мы к чему-то приближаемся. Прогресс. Обожаю прогресс. — Он перевел взгляд на свидетеля: — Благодарю вас, мистер Корик, вы свободны.

Токсиколог кивнул, покинул свидетельскую трибуну и быстро прошел на свое место в зале. Как и другим, ему стало ясно, что вот-вот должно произойти нечто весьма важное. Даже толстяк присяжный проснулся.

Судья дождался, пока токсиколог займет свое место, затем навис над столом и пристально посмотрел на Прескотта. При такой огромной голове глаза у него были слишком маленькими.

— Итак, у вас появились новые факты? — насмешливо проговорил судья и саркастически улыбнулся. — И вы, надо полагать, намерены попросить меня продлить процесс? Хотя бы на несколько дней, чтобы у вас было время все оформить? — Судья Томас хорошо знал фокусы Прескотта.

Тот молча кивнул. Он вдруг почувствовал себя человеком, затягивающим петлю на собственной шее.

— Что-что? — Судья поднес руку к уху. — Не слышу.

— Совершенно верно. Нам нужно два дня, чтобы свести воедино вновь выявленные факты.

Судья откинулся на спинку кожаного кресла, жалобно скрипнувшего под его могучим торсом, и покачал головой:

— Боюсь, не получится. У меня уже назначено рассмотрение нового дела, которое и так пришлось отложить на две недели из-за этого процесса. Сами знаете, сколько сейчас всего накопилось. Так что весьма сожалею, но... К тому же в вашем распоряжении было несколько месяцев, чтобы свести воедино все доказательства. Вряд ли два дня имеют значение.

— Нет, ваша честь, именно они-то и имеют значение, к тому же очень большое. — Прескотт подошел к судье Томасу почти вплотную. Ему нужно время. Ему очень нужно время. Необходимо найти Фэлкона до того, как он обнародует содержимое папки, лежащей на столе истца. Теперь уже нет никаких сомнений в том, что в кабинет Чеймберса проник именно Фэлкон. У себя на работе, в Южном Национальном, он не появился ни вчера, ни сегодня утром. Дома — тоже. И Фениксу Грею не удалось отыскать его.

— Прошу вас, ваша честь, всего два дня.

Шэрон посмотрела на Прескотта. Он просит, даже умоляет. Ее шеф о чем-то просит! Это немыслимо! Прескотт никогда ни о чем не просит.

— Нет! — судья явно терял терпение. — Пора заканчивать.

Адвокаты из «Пенн-мар» с улыбкой переглянулись. Судья Томас неожиданно перешел на их сторону. Уж два-то дня он легко мог дать Прескотту, не такая это невыполнимая просьба.

Прескотт отвернулся и задержал взгляд на папке, белеющей перед Шэрон Крус. Памятуя о том, какой информацией располагает Фэлкон, выложить сейчас имеющиеся на руках карты — почти то же самое, что подписать себе смертный приговор. Если прокуратуре удастся установить связь между «Семеркой» и смертью Кейса, Филипелли, а затем и Питера Лейна, всех их приговорят к смертной казни. Если прокуратура доберется до Феникса Грея и заставит его говорить, в их распоряжении окажется все, что нужно.

Иное дело, что до Феникса им не добраться, Резерфорд за него ручается. Грей слишком умен. Но даже если по какому-нибудь несчастному стечению обстоятельств полиция или ФБР схватит Грея, ничего им из него не выудить. И это тоже Резерфорд не уставал повторять.

И все же — есть ли основания для такой уверенности? Феникса Грея Прескотт не знал. На лбу у него выступила испарина.

Прескотт двинулся к столу, на котором лежала папка. Шаги его эхом отдавались в притихшем зале судебного заседания. Слышно было только, как Джордан шелестит бумагами, готовясь к защите своего клиента по делу «Брэдли против „Пенн-мар“».

Если не представить доказательств сейчас, сию минуту, проект «Плеяда» провалится. Вот оно, окно, через которое лежит путь к успеху. Оно распахнуто. Но может в течение нескольких секунд с грохотом захлопнуться. Навсегда. Прескотт посмотрел на Шэрон Крус. Сейчас или никогда.

Шэрон выдержала его взгляд. Вид у него был совершенно подавленный. Это лицо несчастного человека. Да что же с ним, черт возьми, все-таки происходит?

Прескотт перевел взгляд на папку. На карту поставлено все, чему «Семерка» посвятила последние годы. Предстояло принять поистине роковое решение. Прескотт глубоко вздохнул, взял папку и расстегнул лежавший на столе портфель.

— У вас есть еще свидетели, мистер Прескотт? — осведомился судья.

Прескотт не ответил — он засовывал папку в портфель.

— Мистер Прескотт!

— Нет, — прошептал Прескотт.

— Не слышу!

— Нет! — громко бросил через плечо Прескотт.

— Ну что ж. — Судья был явно удовлетворен. — Мистер Джордан, вы выскажете какие-нибудь просьбы до того, как приступите к защите?

— Да, ваша честь.

— Слушаю вас.

Прескотт медленно обвел взглядом переполненный зал заседаний. Он точно знал, где сидит Грэнвилл — раз сто сегодня утром оборачивался туда, чтобы, когда наступит нужный момент, не вертеть головой. Прескотт не сводил глаз с Уинтропа. Наконец тот величественно кивнул.

— Минуту! — Прескотт вытащил папку из портфеля.

Судья Томас посмотрел на него и закатил глаза.

— Подойдите ко мне, мистер Прескотт! — Судья чувствовал: что-то назревает, и решил воспрепятствовать этому.

Не обратив на него внимания, Прескотт поднял папку высоко над головой и продемонстрировал ее публике.

— Здесь содержится неопровержимое доказательство махинаций на уровне высшего руководства химической компании «Пенн-мар».

— Мистер Прескотт! — воскликнул судья Томас, поднявшись со стула и нависая над залом. — Мне придется оштрафовать вас за неуважение к суду!

— Мошенничество, связанное с незаконным хранением отходов от производства токсических химикатов. И продолжалось это годами. — Прескотт придал своему голосу самые драматические интонации.

— Подойдите ко мне, мистер Прескотт! — У судьи Томаса вздулись жилы на лбу. Он постарался утихомирить зароптавший зал.

— Отходов от продукции семнадцати заводов у нас в стране и в Европе, включая Уилмингтонский комбинат! — Не понижая голоса и по-прежнему держа папку высоко над головой, Прескотт повернулся лицом к залу. — Материалы, содержащиеся в этой папке, означают конец компании «Пенн-мар». Незаконное хранение токсических отходов нанесло колоссальный, невосполнимый ущерб окружающей среде. Когда он будет подсчитан окончательно и названа сумма штрафа, компания «Пенн-мар» обанкротится. Поэтому, основываясь на статье 2.3 параграфа 4 Акта 1995 года об ответственности за сохранение окружающей среды, мы твердо намерены предъявить претензии кредиторам компании. И когда все это закончится, помните мое слово, конец придет не только компании и ее руководству, но и кредитовавшим ее банкам.

Аудитория взорвалась.

Стулья с грохотом полетели на пол.

Журналисты бросились к выходу, сметая на пути охранников, пытавшихся удержать двери закрытыми и навести порядок. Но тщетно. Слишком поздно.

Адвокаты, представляющие «Пенн-мар», все пятеро, растерянно наблюдали за происходящим. Джордан, размахивая руками, бросился к судье. Он выкрикивал что-то, но слова его тонули во всеобщем шуме. Судья Томас смотрел на Джордана и качал головой. Он был бессилен что-либо сделать. Тернер Прескотт полностью переиграл суд. Настоящий мастер.

Скрестив на груди руки, тяжело дыша, Уинтроп наблюдал за воцарившимся хаосом. Некогда он охотился за Фэлконом. Теперь Фэлкон охотится за ним. Он чувствует за спиной его дыхание. Каким-то образом этому типу удалось перевернуть доску.

* * *

— Алексис?

— Эндрю! Ты где?

— Здесь, в Нью-Йорке.

— А поточнее?

— Я остановился в меблированных комнатах на Сто тридцать второй. Но долго здесь не задержусь. Только на ночь. — Фэлкону казалось, что она запоминает адрес.

— Это где, в Гарлеме?

— Ну да.

— О Господи, что тебе там понадобилось?

— Да так, кое-что случилось.

— Что?

— Это не телефонный разговор. Ладно, мне пора. Перезвоню позже.

— Эндрю!

Фэлкон повесил трубку, дождался длинного гудка и набрал еще один номер.

— Да.

— Дженни?

— Эндрю, это ты?

— Я.

— Ты где, все еще в Далласе?

— Нет, вернулся в Нью-Йорк.

— Барксдейл и его секретарша телефон оборвали. С самого утра названивают. Ты зачем-то срочно нужен ему.

— Ну, в этом я не сомневаюсь, — засмеялся Фэлкон. — Слушай, Дженни. Я остановился в меблированных комнатах на Сто тридцать второй. Всего на ночь. Только никому не говори, где я. Ни одной живой душе. Ясно?

— Ясно-то ясно, но в чем дело?

— Потом объясню. Позвоню позже.

— Эндрю...

Фэлкон повесил трубку. Совпадения перестали быть совпадениями. Друзья превратились во врагов, по крайней мере, до тех пор, пока не будет доказано, что это не так. Любовницы могут держать нож за пазухой. А начавшая игра называется «выживание».

Глава 29

— Привет, красавица, что у нас на сегодня?

— Вафельное, если можно.

— А какое именно?

— Ванильное.

— Ну да, конечно. Вот, пожалуйста.

Кассандра Стоун улыбнулась. Вот человек, довольный жизнью. Он продает мороженое и зарабатывает этим на жизнь, скорее всего, совсем немного. Но деньги для него не имеют особого значения. Целые дни он проводит на улице и заставляет людей улыбаться. Она бы и сама не прочь когда-нибудь заняться этим. Дарить улыбки и зарабатывать этим себе на жизнь.

— Спасибо. — Кассандра заплатила пару долларов и получила вафельный стаканчик.

— Удачи! Буду ждать вас, не проходите мимо.

— Ни в коем случае. И вам того же.

Кассандра отошла от киоска с мороженым, с удовольствием приложилась к стаканчику и посмотрела на часы. Половина четвертого. Фэлкон уже на полчаса опаздывает. Он позвонил ей в пять минут третьего и просил выйти немедленно, сказал, что, если она не подойдет сюда к трем, ждать не будет. Вот и пришлось бегом бежать из редакции, а его нет. Хорошенькое дело. Может, Фэлкону нравится дергать за ниточки? Есть такая порода людей. Командовать другими любят. В таком случае, она в нем ошиблась.

Кассандра спустилась по бетонной дорожке к воде и прислонилась к опорной стене, выходящей на Нью-Йоркскую бухту. Бэттери-парк. Чудесный заповедник, царство зелени на южной оконечности Манхэттена. Окруженная деревьями, травой и цветами старая крепость, прикрывавшая остров в те давние времена, когда великий город делал первые свои шаги. Со Стейтен-Айленд дует приятный душистый ветерок. Кассандра глубоко вздохнула. Впервые за последние несколько недель угнетающая летняя влажность сменилась чистым свежим воздухом.

— Привет!

Кассандра обернулась. В двадцати футах от нее, опираясь на стену и глядя на воду, стоял Фэлкон. В наглухо застегнутой голубой ветровке и натянутой почти на глаза австралийской шляпе она едва узнала его. Да еще и двухдневная щетина.

— Привет! Это у вас что, привычка такая — опаздывать? — Она сделала шаг в его сторону.

— Пришлось принять срочные меры предосторожности.

— А с чего бы это, не поделитесь?

— Ближе не подходите.

— Что-о? — Кассандра остановилась в десяти футах от него.

— Смотрите на бухту. Ко мне, когда говорите, не поворачивайтесь. — Фэлкон явно нервничал.

— Эндрю, что это с...

— Делайте, как вам говорят!

— Ладно. — Кассандра повернулась к бухте и устремила взгляд на угадывающиеся вдали контуры моста Верразано. Эти дурацкие требования раздражали ее.

Фэлкон слегка повернулся, скрестил на груди руки и внимательно посмотрел из-под солнцезащитных очков в сторону парка — не наблюдает ли кто за ними. В этот час в парке было лишь несколько человек, хотя еще недавно, в обеденный перерыв, здесь прогуливалось множество банковских служащих.

Полчаса Фэлкон наблюдал за Кассандрой, стараясь определить, не привела ли она за собой хвост. Или не работает ли с кем-нибудь на пару. Теперь он не доверял никому. Именно поэтому позвонил он Кассандре столь внезапно и на свидание вызвал сразу же, чтобы она не успела предупредить кого надо и подставить его, если, конечно, сама Кассандра — подсадная утка. Фэлкон видел, как она появилась в четверти мили отсюда. Видел, как, добежав до места, села на скамейку и прижала руки к груди. Неудивительно — мчалась от самой редакции. Фэлкону стало жаль девушку. Но ничего не поделаешь, в его положении приходится быть осторожным.

Как и Алексис, Кассандра вошла в его жизнь внезапно, хотя в этом случае совпадений никаких не было. Фэлкон убедился, что она действительно работает в «Файнэншиал кроникл». И специально позвонил ее боссу, подтвердившему, что газета собирается опубликовать посвященный ему очерк. И не поленился зайти в городскую библиотеку и полистать подшивки «Кроникл» — материалы Кассандры регулярно появляются на ее страницах. А раньше она печаталась в «Миннеаполис стар трибюн». Фэлкон даже отыскал ее фотографию в ежегоднике университета Эмори за 1984 год, который заказал через «Федерал экспресс». Все, что Кассандра рассказывала ему о себе, подтвердилось.

И тем не менее, Кассандру тоже могли заарканить. У этих людей слишком много возможностей, в этом Фэлкон не сомневался.

— Извините, что все так получилось, но, видите ли, я попал... э-э... в скверную историю. Очень скверную. И хоть выглядит это, наверное, по-идиотски, я должен быть очень осторожен.

— А то я не смотрела весь день телевизор, по вашему, кстати, совету.

— При чем здесь телевизор?

— Вы что, ничего не слышали?

— Нет.

— Сегодня утром в Балтиморском суде взорвалась бомба.

— Давайте-ка я попробую угадать, кто ее сбросил. — Фэлкон улыбнулся. — Наверняка Тернер Прескотт из адвокатской конторы «Кливленд, Миллер и Прескотт».

— Точно. Так, выходит, все-таки слышали?

— Да нет же, говорю. — Фэлкон покачал головой и указал на сумку, стоявшую у него в ногах. — Тут все. О недвижимости уже все известно? А о тринадцати миллиардах, которыми Южный Национальный частично кредитовал не того, кого нужно, а частично вложил в «Пенн-мар»? И еще о шести миллиардах, отпущенных в кредит ненадежным товариществам по торговле недвижимостью? И о том, что с потерей девятнадцати миллиардов Южный Национальный фактически прекращает свое существование?

Кассандра уставилась на Фэлкона.

— Сказал же, не надо смотреть на меня.

Кассандра поспешно отвернулась.

— Эта информация тоже обнародована?

— Ну да, только вам-то откуда все это известно?

— И Южный Национальный идет ко дну, так? — Фэлкон словно не слышал ее вопроса.

— Говорят, да.

— Ну и финансовые рынки, естественно, тоже трещат по швам?

— Индекс Доу Джонса упал сегодня к двум часам на 700 пунктов. Это рекорд. Когда я примчалась на биржу, подумывали даже, не стоит ли закрыться пораньше. Другие показатели тоже резко пошли вниз. Поговаривают о крахе всей денежной системы страны. Южный Национальный не может сбалансировать свое валютное положение, выполнить обязательства по обменам активами, выплачивать вклады. А вкладчики стремятся взять все, будто конец света настает. Но не получается. У Южного Национального нет денег. Поговаривают, будто другие банки тоже испытывают серьезные трудности. Особенно те, что пошли на совместные риски с Южным Национальным. Даже Си-эн-эн не поспевает за событиями. Все прилипли к экранам. Никто не работает. Просто не верится. Такое ощущение, словно вот-вот начнутся массовые самоубийства и единственное, что услышишь, — звук падающих на мостовую тел. Говорят, в четыре тридцать ожидается выступление президента.

Эндрю недоверчиво посмотрел на Кассандру.

— И что же, ФРС не предпринимает никаких шагов, чтобы стабилизировать положение?

— В том-то и дело, что нет. Си-эн-эн уже вой подняла — где, мол, ФРС. Ходят слухи, что по кабинетам Южного Национального шныряют люди из нью-йоркского отделения ФРС, но о стабилизации положения банка или всего рынка пока не сказано ни слова. Бред, чистый бред.

— Разумеется, не сказано. — Фэлкон вспомнил Филипелли, утонувшего в водах Бигхорн-Ривер.

— Что?

— Ничего. — Фэлкон снова настороженно обшарил взглядом ближайшие деревья и кусты. — Да, руки у них длинные.

— Извините? У них? Кто это — они?

— Группа людей, называющих себя «Семеркой». — Фэлкон пристально посмотрел на Кассандру.

— «Семеркой»?

— Да.

— А кто это такие?

— Подробности оставим на потом, а суть такова: это небольшая группа очень влиятельных людей с весьма большими связями.

— И насколько же они влиятельны?

— А как вы считаете, руководитель нью-йоркского отделения Федеральной резервной системы — влиятельный человек? Или, например, старший партнер инвестиционного банка «Уинтроп, Хокинс и К°»?

— Разумеется, но... — Кассандра остановилась на полуслове. Она вдруг сообразила, к чему клонит Фэлкон. — Вы шутите?

— Отнюдь.

Какое-то время они молчали. Фэлкон в очередной раз принялся настороженно оглядывать тени деревьев. Но обнаружил только парочку влюбленных.

— Насчет Резерфорда и Хендерсона выяснить что-нибудь удалось?

— Что касается первого, — кивнула Кассандра, — все еще отыскиваю концы. А с Хендерсоном все ясно, никаких проблем.

— Как это? — Фэлкон быстро перевел взгляд на Кассандру. Очень странно прозвучал ее голос.

— Хендерсон — мой босс. Это президент и главный редактор «Кроникл».

Фэлкон не сводил взгляда с Кассандры, переваривая услышанное.

— Что?! — У него словно кость в горле застряла. Смерть, возможно, ходит где-то рядом. Быть может, девушку используют втемную. Телефон Кассандры прослушивают. Или, того хуже, она участвует в облаве на него. Впрочем, это подозрение Фэлкон тут же отбросил. В таком случае, он, скорее всего, уже был бы мертв.

— Поможете мне, Кассандра? — Фэлкон снова повернулся в сторону парка.

— Конечно.

— Только имейте в виду, вы подвергаете себя большой опасности.

— Как это?

— По-моему, этим людям известно, что я узнал об их планах.

— С чего это вы решили?

— Посмотрите на меня, Кассандра. — Фэлкон повернулся к ней.

— Вы ведь не велели этого делать.

— Посмотрите на меня!

Она повиновалась.

— Ну, и что дальше?

— Послушайте, мне ведь хоть кому-нибудь надо верить. — Фэлкон вгляделся в темно-карие глаза девушки. — Вы с ними?

— Что-о? С кем — с ними?

— С «Семеркой». — Глупый вопрос, конечно, но Фэлкон был абсолютно убежден, что способен читать по лицам. К тому же она все еще называет его «Эндрю», а не «Фэлконом»

— Вы в своем уме?

Не слова убедили его в том, что Кассандра говорит правду. Глаза. Она ни разу не отвела их.

— Неужели вы действительно способны заподозрить меня?

— Ладно, ладно, не сердитесь. Так как, поможете?

— А это на самом деле очень опасно?

— Да.

— А как к вам попали сведения, находящиеся в этой сумке? — Лицо Кассандры выразило страх.

— Пару дней назад я оказался в Толедо и проник в один кабинете штаб-квартире «Пенн-мар». У меня и до этого были подозрения, ну а тут я прямо на золотую жилу напал. — Об охраннике Фэлкон умолчал.

— Золотая жила — это все, о чем вы мне говорили?

— И еще кое-что плюс к тому.

— А потом мне не придется пожалеть, что ввязалась в это дело?

— Вполне возможно. — Фэлкон помолчал. — Ну так как все же?

— А почему бы вам не обратиться к властям?

— Пока рано. У меня еще не вся информация, а как добраться до недостающего, понятия не имею. Потому мне и нужна ваша помощь. — Фэлкон снова быстро обежал глазами парк.

— Насколько я понимаю, в кабинет к себе, к компьютеру, вы вернуться не можете? Боитесь, что там вас застукают?

— Ответ на первый вопрос — нет. На второй — да.

— Ладно, что вам от меня нужно?

Фэлкон извлек из кармана сложенный лист бумаги, приблизился к Кассандре, взял ее за руку и сунул бумагу в ладонь.

— Прежде всего мне нужна распечатка телефонных счетов за последние полгода, присланных людям, чьи имена отмечены в списке, который я только что передал вам. Во-вторых, я должен знать, кто такой Уильям Резерфорд. Это единственный оставшийся мистер Икс в списке. Мне нужно знать о кем все. Напротив его имени в списке — цифры, скорее всего, это телефонный номер. В-третьих, что это за «Лоудстар инвестмент менеджмент»? И работает ли там некто Питер Лейн? И если не работает в штате, то не имеет ли отношения к компании. И в-четвертых, мне надо, чтобы вы вышли на жену Джереми Кейса. Похоже, этому человеку сначала заплатили за информацию по экологии, а потом убили. Позвоните жене — вдруг она знает какие-нибудь подробности о его смерти? А вообще-то об убийстве можно прочитать в газетах.

— И о чем же я должна ее спросить?

— Не знаю. Честное слово, не знаю. В данном случае я просто хватаюсь за соломинку.

— Лучше бы мне записать все это.

— Не надо. Все есть в той бумаге, что я передал вам. Все четыре пункта.

— Надеюсь, мне не придется потом жалеть, что согласилась помочь вам.

— Я тоже на это надеюсь. — Фэлкон в последний раз оглядел окрестности. — Ладно, мне пора. Нужно еще заплатить двадцать пять тысяч за кое-какую информацию.

— Что-что?

— Не важно. Я позвоню. Да, чуть не забыл...

— Что такое?

— Среди других в списке вы найдете имя Бейли Хендерсона, главного редактора вашей газеты.

Кассандра непонимающе посмотрела на Фэлкона, явно отказываясь верить услышанному.

— Кстати, вам не помешала бы салфетка. — Фэлкон кивнул куда-то вниз.

Кассандра перевела взгляд на свою правую руку.

— О Господи! — Про мороженое она совсем забыла, а оно растаяло и растеклось по кисти. Кассандра подняла голову, но Фэлкон уже удалялся.

Она посмотрела на киоск, где покупала мороженое. Там стоял какой-то мужчина и читал газету. Действительно ли читал? Или наблюдал за ней? Кассандра глубоко вздохнула.

Ну вот, и паранойя начинается.

* * *

— Donde esta el gringo?[3]

Смуглый мужчина за стойкой бара в винном погребке лукаво подмигнул Фениксу Грею, обнажив при этом золотой зуб, но ничего не ответил.

— Donde esta el gringo? — нетерпеливо повторил Феникс и посмотрел на часы. Восемь двадцать. Сообщение этой женщины — связной Резерфорда — звучало вполне определенно. Фэлкон собирается провести в меблированных комнатах всего одну ночь, потом съедет. Переберется куда-нибудь еще, потому что боится проводить в одном и том же месте больше суток. — Por favor[4].

Пуэрториканец удовлетворенно улыбнулся. Белый перестал задаваться.

— Yo se donde el esta[5].

Феникс вздохнул с облегчением. Стало быть, он знает. Уже прогресс.

— Diga me. Por favor[6]. — Феникс покорно повторил «пожалуйста». Да он весь день готов твердить это слово, лишь бы старик раскололся.

— Dinero![7]

Феникс поспешно извлек из ботинка пачку денег. Старик запросто может соврать, но на переговоры у него сейчас нет времени. Минуты бегут. Он бросил на стойку пятидесятидолларовую банкноту. Она приземлилась рядом с огромной банкой огурцов.

— Diga me!

У пуэрториканца расширились глаза. Он потянулся за деньгами, но Феникс перехватил его руку.

— Diga me!

Пуэрториканец подивился железной хватке этого гринго. На вид он не такой уж сильный.

— Dos tres dos[8]. — Пуэрториканец мотнул головой куда-то назад. — Entre Avenidas Segunda у Tercera[9].

— Bueno[10]. — Феникс выпустил руку старика.

Тот поспешно схватил купюру и засунул ее в карман.

— Не вздумай обмануть.

Старик сделал неприличный жест, но Грей не заметил этого. Он уже открывал скрипучую дверь погребка.

Сдерживая себя, Феникс Грей шел по южной стороне Сто тридцать второй, неторопливо оглядываясь по сторонам. Это пуэрториканская цитадель Нью-Йорка, белых здесь не особенно любят, а ему вовсе не хотелось привлекать к себе лишнего внимания. Феникс не сомневался, что с четырьмя-пятью одновременно он справится — если, конечно, они не вооружены. Ну а если вооружены... то во всем мире не сыщешь защиты от АК-47, или «Черного носорога», как нет защиты и от другого оружия, которое нынче таскают в этой части города бандиты и наркоторговцы.

Грей пересек Пятую авеню. Вопрос был в том, где именно на Сто тридцать второй. Сам Фэлкон не сказал, а женщина не стала выспрашивать, чтобы не вызвать подозрений. Так что Фениксу самому пришлось отыскивать Фэлкона. Он зашел в четыре погребка, прежде чем не столкнулся наконец со смуглым стариком пуэрториканцем. Остальные-то тоже наверняка знали, где и как отыскать Фэлкона, слишком уж он выделяется на местном фоне, но выручить Грея не захотели. Даже за деньги. Потому что в таком аду не стучат. Выдавая кого-то, ты становишься на определенную сторону. И если эта сторона проигрывает, платить приходится по полной, потому что в тайне не остается ничего. Так что лучше просто сказать: не знаю.

И все равно в конце концов всегда найдется кто-то, кто за всемогущий доллар готов рискнуть шкурой и самой жизнью. Всегда. Феникс улыбнулся. Слаб человек.

* * *

Дом представлял собой просто скорлупу, пустой кирпичный каркас. Но отсюда было чрезвычайно удобно наблюдать за меблированными комнатами, находившимися на противоположной стороне улицы. Фэлкон пнул ногой кучу ржавых шприцев. Время у него есть. Этих чокнутых, что помешаны на героине, здесь еще час-два не будет.

Фэлкон повернулся и выглянул из подвального окна с разбитым стеклом на Сто тридцать вторую улицу. Ничего. Только ребятишки с шумом возятся со сломанным игрушечным вагоном. Медленно наступают сумерки. Фэлкон вновь огляделся. По-прежнему ничего. Он посмотрел на часы: восемь тридцать пять. Если «Семерка» каким-либо образом использует Дженни или Алексис, а то и хуже, если Дженни или Алексис работают на «Семерку», кто-то здесь наверняка скоро появится. Сомневаться в этом не приходилось.

Он обернулся и увидел, что вдоль дальней стены ползет огромная крыса. Жизнь в этом квартале начинается ночью.

По направлению к меблированным комнатам неторопливо, но целеустремленно двигался еще один белый. Он миновал ребятишек, с любопытством на него поглядевших. Белых здесь не часто встретишь. Мужчина не обратил на них никакого внимания. У Фэлкона сузились глаза. Вот за ним и пришли. Он сразу понял это. Мужчина быстро поднялся по четырем ступенькам бетонной лестницы, ведущей в меблированные комнаты, и скрылся за дверью. Фэлкон перевел взгляд на окно третьего этажа. Время тянулось мучительно медленно, хотя он знал, что речь идет о минутах. Наконец из окна высунулась женщина и помахала большим раскрашенным платком.

Фэлкон вновь посмотрел на входную дверь. Почти тут же на пороге появился мужчина и долгим взглядом окинул улицу. Слыша, как стучит сердце, и не спуская глаз с мужчины, Фэлкон укрылся за косяком. Постояв несколько минут, мужчина пожал плечами и двинулся в ту же сторону, откуда пришел.

Сначала проститутка, которую Фэлкон снял нынче утром и предложил сто долларов, решила, что он хочет просто перепихнуться. И рассмеялась, когда он попросил ее последить вечером за дверью в его комнату и помахать платком, если кто-нибудь появится и захочет войти. Деньги она взяла, хотя Фэлкон и опасался, что его обманут.

Местопребывание свое он раскрыл только двум людям, и только от этих двоих мог узнать о нем тот тип, что появился у него в комнате. Либо от Дженни, либо от Алексис. Значит, хотя бы одна из них работает на «Семерку». Теперь это совершенно ясно. Фэлкон несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь унять сердцебиение и добиться нормального пульса — в той мере, в какой это возможно при сложившихся обстоятельствах.

Он высунулся из закопченного окна. Мужчины нигде не видно. На всякий случай Фэлкон выждал еще пять минут, поднял сумку с папками, вышел через заднюю дверь, миновал какой-то пустырь и пошел в направлении, противоположном тому, откуда появился этот тип.

На город уже почти спустилась тьма, а уличные фонари в этом районе не горели. Все поразбивали. На улице было темно и страшно. Фэлкону хотелось поскорее выбраться отсюда. Ему почему-то очень не понравился мужчина, которого они послали по его душу. Физически он не производил такого уж сильного впечатления, но в самой его походке было нечто зловещее. Словно он всю жизнь перемещался в тени.

На углу Сто тридцать второй улицы и Второй авеню Фэлкон повернул и тут же увидел этого человека. Тот стоял у входа в пиццерию и что-то жевал. Он тоже увидел Фэлкона и узнал с первого взгляда. Фэлкон сразу это понял. Наверное, у того были фотографии. Раздобыть их несложно, хотя бы у Алексис или Дженни. Мужчины обменялись быстрым взглядом. Фэлкон первым рванулся с места. Маневрируя между машинами, он побежал через Вторую. Преследователь бросил на грязный тротуар недоеденный кусок пиццы и бросился за ним.

Тормоза автобуса пронзительно взвизгнули. Фэлкон заметил, что водитель нажал на клаксон, но ехавший рядом с ним «форд» сманеврировать не успел. Фэлкон услышал скрежет металла, хотя последствий столкновения так и не увидел. Он крепко, как футбольный мяч, зажал папку под мышкой, увернулся от очередного автомобиля и, миновав последние две полосы, выскочил на тротуар. Только тут Фэлкон обернулся и при свете фар увидел противника.

Да, на вид он не так уж силен, однако любителя на такое дело не пошлют. Конечно, он, Фэлкон, если его настигнут, будет сопротивляться, но выиграть это сражение ему едва ли удастся.

И тут Фэлкона как молнией пронзило: а ну как у него есть оружие? Даже скорее всего есть. Фэлкон тут же на всякий случай побежал зигзагами. Это отнимает лишнее время, но может спасти жизнь, по крайней мере, попасть в него труднее. На бегу Фэлкону представилось, как пули рвут его кожу, пробивают тело. Он видел, как они вонзались в спину Фроуворта. Он видел, что бывает с человеком, в которого попадает пуля. Но что он чувствует в этот момент? Фэлкон наклонил голову и помчался с такой скоростью, на которую не считал себя способным.

На Сто тридцать четвертой он снова выскочил на проезжую часть и услышал прерывистое дыхание преследователя. Он теперь от него не более чем в двадцати футах. В любой момент может прозвучать выстрел. Или уже прозвучал, только он не слышал.

Машины бешено сигналили. Фэлкон отчаянно поднимал на бегу руку, но какой же нью-йоркский таксист хоть с одной извилиной в мозгу возьмет такого сумасшедшего? Между тем его преследуют. И остался только один шанс.

При тусклом свете фар Фэлкон продирался на противоположную сторону Второй авеню. Похоже, маневрируя между автомобилями, он немного увеличил отрыв от преследователя. «Andale! Andale!»[11] — под крики зевак Фэлкон выскочил на перекресток и повернул на Сто тридцать пятую улицу. Грудь у него ходила ходуном. Он пересек Третью авеню. Следующая — Лексингтон. Если добежит, конечно.

Феникс Грей несся за Фэлконом. Он был в отличной физической форме, но скоростью бега не отличался. Никогда. С другой стороны, Фэлкон оказался резвее, чем он думал. Мешал ему и пистолет — наплечная кобура под легким пиджаком выскользнула из-под мышки и колотилась в грудь. Стрелять только в крайнем случае — так велел Резерфорд. Но если иначе остановить Фэлкона не удастся, придется стрелять. Нельзя дать ему уйти. На этот счет Резерфорд тоже высказался вполне определенно.

Если он ничего не путает, до метро еще полквартала. Фэлкон жадно глотал воздух. Станция должна быть на углу Лексингтон-авеню и Сто тридцать пятой улицы. Слава Богу, память у него хорошая.

На бегу он пытался сообразить, где видел этого типа. А ведь точно — где-то видел. Но где? И тут Фэлкон вспомнил. В гостинице «Портленд». Когда он в первый раз звонил Мартинесу. Выходит, его вели с самого начала. Так что насчет паранойи незачем волноваться.

Грей чувствовал, что еще мгновение — и легкие у него разорвутся. В таких ситуациях преимущество всегда у того, кого преследуют. Выбор у жертвы простой — жизнь или смерть. Что же до хищника, его подгоняет только голод. Грей снова ощутил на груди тяжесть пистолета. Пора, сейчас будет пора. Сейчас он в двадцати пяти футах от Фэлкона. Пока он будет доставать оружие, пока прицелится, Фэлкон выиграет столько же, а то и целых пятьдесят. Что ж, на семидесяти пяти футах Феникс не промахнется. А уж о пятидесяти и говорить не приходится.

Фэлкон прибавил из последних сил. А что ему оставалось? Феникс остановился, выхватил из кобуры пистолет и прицелился. Но в тот самый момент, когда он потянул за курок своего тридцать восьмого, Фэлкон исчез.

Свист пули он услышал уже на ступеньках лестницы, ведущей к входу в метро. Она попала в желтые металлические перила и с пронзительным визгом отскочила в сторону. Перепрыгивая через три ступеньки, Фэлкон с трудом уворачивался от людей, поднимающихся по грязной лестнице.

Грей, сунув пистолет в кобуру, бросился вперед. Он скатился по лестнице, сбив по дороге пожилую чернокожую даму в шляпе, по форме напоминающей цветок. Та от души выругала его, но Фениксу было не до нее. Он терял драгоценные секунды. Жертва ускользала, он это чувствовал.

Одним прыжком Грей одолел последние четыре ступени, протиснулся через турникет и выскочил на платформу. Поезда не было, в ожидании его по платформе лениво расхаживали десять — пятнадцать пассажиров. Феникс посмотрел направо, налево — Фэлкона не видно. Грей добежал до конца платформы и обшарил взглядом противоположную сторону, откуда поезда шли в центр города — а ну как он спрыгнул на рельсы и перебрался туда? Но и там Фэлкона не оказалось. Феникс чувствовал, что жертва ускользает. Наступают решающие секунды. Куда, черт возьми, он делся? Феникса Грея охватила паника. Что он скажет Резерфорду? Можно, конечно, доложить, что задание выполнено, но в таком случае придется добраться до Фэлкона раньше, чем это сделает Резерфорд.

Пусто. Фэлкона в метро нет. Фэлкон перешел на противоположную сторону станции. Здесь и спрятаться-то негде. Скорее всего, он все же перебрался сюда, а потом вышел по другой лестнице на улицу. Сейчас он уже далеко, ищи ветра в поле.

Грей обернулся. Невдалеке от него стояли трое негров. Несмотря на жару, на каждом были шерстяная лыжная шапочка и свитер. Вид у всех был довольно угрюмый.

— Нам не нравится, как вы обошлись с миссис Джонс на лестнице, — объявил тот, что стоял в центре. Он говорил с сильным негритянским акцентом и отличался внушительным телосложением — больше шести футов ростом и сильно за двести фунтов весом.

— Я как раз собирался извиниться перед ней. — Грей вгляделся в пояса на джинсах этих парней. Пистолетов не видно, так что и свой, может, вытаскивать не придется.

— Да ну? А тебе не кажется, белокожий, что для извинений немного поздновато? — осведомился тот, что стоял справа от своего товарища-громилы. Голос у этого был скрипучий и холодный.

— Знаете что, господа, шли бы вы подобру-поздорову, а то больно сделаю.

Все трое рассмеялись, ударили по рукам и вдруг стали очень серьезными.

Первым рванулся вперед громила. И тут же получил страшный удар в левое колено. Он перегнулся пополам, и в этот самый момент Феникс обхватил его за шею. Не тратя времени на поиски самого удобного места, он сдавил ему дыхательное горло и со страшной силой рванул вниз. Это был убийственный контрудар.

Часть горла осталась в руке у Грея. Громила рухнул на бетонный пол, жадно хватая ртом воздух. Феникс молча продемонстрировал окровавленную плоть двум другим. Те по