Book: Башня Постоянства



Гертруд фон ЛЕФОРТ

БАШНЯ ПОСТОЯНСТВА

Моим дорогим спутникаммво время путешествия в Эг-Морт,

Петеру и Клоду Шифферли, с любовью посвящается


Герцог Бово прибыл в Эг-Морт [1] в чрезвычайно дурном расположении духа: его высокая покровительница, всемогущая маркиза, на сей раз не захотела даже слушать об очередной отсрочке злополучного путешествия. И ему пришлось наконец отправиться в эту забытую Богом дыру, где он, терзаемый болотными комарами и удрученный впечатлениями от призрачного, почти зловещего ландшафта, провел бессонную ночь. Утром он, повинуясь долгу, посетил мессу и теперь в сопровождении своего капеллана собрался наведаться в печально известную Башню Постоянства [2], где содержались узники.

Как уже было сказано, настроение герцога оставляло желать лучшего, ибо зрелище человеческих страданий вызывало в нем естественное отвращение, и до сих пор ему удавалось благополучно избегать подобных впечатлений. Однако маркиза решила, что новая должность, должность губернатора этой местности, обязывает его к поездке и делает неизбежными связанные с нею неприятности.

– Слушайтесь меня, дорогой мой друг, пока я еще в состоянии давать вам советы, – увещевала она его. – Вы не пожалеете об этом.

Что могло означать это странное «еще»? Уж не опасается ли маркиза возможной утраты своей ласковой власти над сердцем короля? Герцог не мог себе этого представить, как не мог и понять, зачем ей, ярой защитнице Вольтера, вдруг понадобилось вмешиваться в дела духовенства. Впрочем, то, что она это делала, было серьезным знаком, и он последовал ее совету, поборов досаду.

День выдался тусклый, овеянный серебристо-серой тоской. Море, когда-то подобравшееся было к самым стенам города, постепенно отступило. Гавань обмелела: там, где некогда под пение псалмов на лодках покидало свои корабли войско крестоносцев Святого Людовика, теперь, куда ни взгляни, простиралась бледная болотистая равнина; тут и там поблескивали в этой заросшей травой и камышом пустыне оставленные соленой морской водой белые кристаллы, придававшие пейзажу что-то призрачно-мертвое. Может быть, море, словно боясь отстать от времени, тоже решило отречься от гордой старины? И покинуло эти места, как это сделали великие судьбы? Герцог не стал ломать себе голову над этими вопросами, он лениво слушал скучные рассуждения капеллана, который, по-светски понизив голос, обращал его внимание на то, что в Эг-Морте содержались под стражей еще альбигойцы [3] и тамплиеры [4], стало быть, нынешнее заточение здесь гугенотов [5] – не что иное, как следование воле Святого Людовика, ибо искоренение ереси есть законное продолжение крестовых походов.

Герцог с трудом подавил в себе желание резко возразить: он, как и все образованное общество Парижа, был убежденным вольнодумцем; он мечтал о царстве разума и свободы духа, о природе и прекрасных идеалах человечности. Для него понятие «ересь» было пустым звуком; вероятно, во времена великих гугенотских родов оно было средством добиться власти и влияния – так же как сегодня оно служит средством достижения власти и влияния для тех, кто выступает против гугенотов.

Тем временем они приблизились к башне. Как отвесная скала-великан, она глубоко вонзилась в тихое, бледно-серебристое небо, ужасающе высокая и глухая, без единого окна; казалось, она сознательно вырвалась из объятий уродливого пейзажа, чтобы далеко смотреть в открытое море. Может быть, эта башня и в самом деле, оправдав свое имя, осталась безучастной к произошед­шим в стране переменам и капеллан прав, утверждая, что и сегодняшнее ее назначение отвечает недостижимым целям крестовых походов – ведь на самом верху башни, в мощехранилище, кажется, еще до сих пор хранятся мощи Святого Людовика.

Они прошли по гулкому мосту через окружавший башню ров с густой, неподвижной водой. Пахло водорослями и гнилой рыбой: башня эта, хоть и была, благодаря своей гордой высоте, чем-то сродни морю, фундамент ее, однако, глубоко коренился в болотистой земле этого проклятого места.

У схода с моста гостей встретил юный комендант тюремной башни, сменивший на этом посту своего умершего отца. Он подал герцогу список узников, состоявший из одних лишь женских имен.

– Все мужчины на галерах, – пояснил комендант. – К нам лишь иногда, очень редко, попадают узники, которые слишком слабы для этой работы.

Герцог пробежал глазами длинный список. Некоторые имена были помечены крестом, означавшим, что человек этот уже умер.

– К какому сроку заточения приговорены эти люди? – спросил герцог.

Комендант удивленно взглянул на него: разве герцогу неизвестно, что годы здесь не знают счета?

– Ваша светлость, мы не получали на этот счет никаких распоряжений, – ответил он. – Мы надеялись получить их от вас, – прибавил он почти робко, и на лице его, мягком и еще совсем детском, отчетливо проявилось участие, которое он, однако, не решился высказать вслух: выражать сочувствие узникам было опасно.

Герцог понял скрытый намек.

– Это будет зависеть от того, что увидит и услышит здесь мой капеллан. Ему поручено поговорить с узниками – сам я не хотел бы вступать с ними в какие бы то ни было разговоры. Прошу вас избавить меня от коленопреклоненных просителей, от рыданий и просьб о помиловании: забудьте на время о моем титуле.

Юный комендант молча поклонился. Он уже заметил, что на платье герцога нет никаких знаков герцогского достоинства.

Они стали подниматься по узенькой витой лестнице, нескончаемые ступеньки которой вызвали у герцога ощущение, будто он находится внутри выброшенной на берег огромной морской раковины; все сильнее сужающиеся завитки этой раковины, казалось, вот-вот раздавят его. В то же время ему хотелось, чтобы лестница не кончалась, – такой тягостной была для него мысль о том, что должно предстать его взору наверху. Но этот миг, которого он так боялся, уже наступил. Юный комендант открыл тяжелую дверь со множеством замков и запоров, и они вступили в большое круглое помещение без окон, освещаемое лишь несколькими узенькими прорезями в стене и вначале показавшееся им почти совершенно погруженным во мрак. Густой, невыразимо тяжелый и спертый воздух ударил им в ноздри. Герцог, привыкший к изысканным запахам, вначале едва не задохнулся. Через некоторое время, когда глаза его немного привыкли к темноте, он различил кучку жмущихся друг к другу женщин в старомодных, давно выцветших платьях; лица их тоже казались выцветшими и полинявшими, словно люди эти каким-то чудом пережили свою давно канувшую в Лету эпоху или, скорее, превратились в ее живых мертвецом, Герцог невольно вспомнил об отложениях моря – здесь, похоже, жгуче-соленые слезы произвели то же действие, что и отступившее море.

– Заключенные, – представил комендант и при­нялся называть пленниц по именам, указывая также их возраст; многим из них было более шестидесяти лет, но герцог дал бы им всем гораздо больше.

Между тем капеллан обратился к женщинам с во­просом, готовы ли они отречься от ереси и вернуться в лоно Церкви. Пленницы молчали. Было неясно, в со­стоянии ли они вообще понять смысл обращенных к ним слов. Капеллан повторил вопрос, невольно упо­требив на сей раз вместо выражения «лоно Церкви» слово «свобода»…

Ответом ему вначале опять было глубокое молча­ние. Но потом вдруг двое из этих несчастных призра­ков взялись за руки, словно желая подбодрить друг дру­га; бессмысленная, блаженно-хмельная, почти безумная улыбка оживила их скорбные лица. Рука в руке, устре­мились они к капеллану, но, прежде чем они успели произнести хотя бы слово, из глубины помещения раз­дался немощный, но очень ясный голос:

– Resistez! [6]

Женщины замерли на месте и разрыдались. Капеллан нахмурился: это было уже хорошо зна­комое ему непокорство.

– Чей это голос? – спросил он сердито.

Комендант назвал имя: Мария Дюран.

– Она больна, – пояснил он извиняющимся то­ном, – и сейчас, верно, просто бредит…

– И тем не менее она здесь, похоже, – душа сопро­тивления, – возразил капеллан.

В глазах юного коменданта росло беспокойство.

– Это сопротивление имеет и обратную сторону, господин аббат, – произнес он. – У Марии Дюран нео­быкновенно счастливая рука, настоящий дар утешать узников, особенно новеньких, – она умеет уберечь их от отчаяния. Боже, вы не представляете себе!.. – заго­ворил он вдруг срывающимся от волнения голосом. – Вы не представляете себе, как ужасны эти приступы от­чаяния!.. Посудите… Посудите сами…

– Хорошо, ведите же нас к своей протеже, – пере­бил его капеллан. – Я должен исполнить свой долг.

Они подошли к нише, где царил еще более густой мрак и дышать было еще тяжелей. На ветхом соломен­ном тюфяке лежала явно очень больная старица. Если страдания, увиденные герцогом сегодня, могли иметь сравнительную степень, то несчастная женщина была ее воплощением: герцог потерял самообладание.

– Боже мой! Боже мой! – бормотал он, закрыв лицо руками. – Как же здесь можно жить? Какой позор для человечества!..

Тем временем капеллан спросил больную, не она ли произнесла слово «resistez». Но тут произошло не­что совершенно неожиданное. Больная выпрямилась и, нисколько не заботясь о том, что капеллан ждет ответа на свой вопрос, протянула герцогу свою невесомую старческую руку.

– Добро пожаловать, – промолвила она, как и до этого, слабым, но очень ясным голосом. – Милости просим. И ничего не бойтесь – здесь славно.

Слова ее, прозвучавшие словно из какого-то друго­го мира и вначале почти совершенно непонятные, оста­лись без ответа. Едва ли кто-нибудь мог бы объяснить, что руководило Марией Дюран. Приняла ли она герцо­га за нового узника, одного из тех мужчин, присланных обратно с галер, или хотела просто успокоить гостя, за­метив ужас на его лице, вызванный ее положением? Сочла ли она своим долгом утешить его, как утешила уже столь многих? Ясно было лишь одно: она, сама нуж­даясь в сострадании, исполнилась состраданием к нему.


– Нет, нет, не сомневайтесь, – продолжала она. – Сюда уже попадало много людей, охваченных отчая­нием, и никто из них не остался без утешения. Бог лю­бит узников – Он дает им внутреннюю свободу. Дару­ет Он ее и вам. О, внутренняя свобода непобедима – ни одна башня, ни одна темница не способны уничто­жить ее.

Герцог стоял как парализованный. Он чувствовал, что в нем происходит нечто вроде полной переоценки всей его прежней жизни. Потом он вдруг представил себе, что стоит на самом верху этой башни и видит море…

– Сколько времени вы провели здесь? – спросил он наконец.

– Не знаю, – ответила она приветливо. – Время пролетело так быстро. Оно здесь невесомо, как будто совсем умерло. В этой башне начинается вечность… – Она улыбнулась.

Мария Дюран провела здесь тридцать девять лет, – вмешался комендант, в которого потрясение гер­цога вселило надежду. – Она была совсем юной, когда ее привезли сюда, мне рассказывал об этом мой отец, Румяна и свежа, как яблочко, – такой ее изображал отец… Да, это было тридцать девять лет назад…

– Тридцать девять лет?! Тридцать девять лет!.. – в ужасе воскликнул герцог. Лицо его при этом побелело и стало почти таким же, как лицо узницы.

– Прикажете идти дальше? – спросил комендант. Он решил, что герцогу стало дурно.

Герцог не ответил. Он вдруг склонился к морщини­стой, неухоженной руке старицы и с благоговением поцеловал ее.

– Мария Дюран, вы свободны, – молвил он затем. – С этой минуты вы – свободны. – Затем, обращаясь к коменданту, прибавил: – Свободны все. Все! Я прика­зываю сегодня же отпустить всех на свободу. И, бро­сившись к выходу, он стал стремительно спускаться по лестнице.

Капеллан догнал его лишь у самого моста.

– Ради всего святого, герцог! Позвольте мне под­держать вас, – сказал он. – Вы же сейчас упадете!

– Напротив, – возразил герцог. – Я только сейчас обрел, наконец, прочную опору: я потерял свою веру.

Капеллан удивленно взглянул на него.

– Вот как? Разве у вас была вера, герцог? – произ­нес он с легкой иронией. – Это для меня новость.

– Да, у меня была вера, – ответил герцог. – Я ве­рил в победу атеизма.

Капеллан на мгновение растерялся.

– Отрадно слышать это, дорогой герцог, – загово­рил он затем мягко и вкрадчиво. – Пути Господни к душе человеческой неисповедимы. Но вернемся пока что к путям человеческим. Вы милостиво распорядились о немедленном освобождении узников, и комен­дант покорно просит у вас необходимую для этого гра­моту короля, подтверждающую ваши полномочия.

Герцог вздрогнул. Ему лишь теперь пришло в го­лову, что он превысил свои полномочия: помилование узников было исключительным правом короля. Но от­менить отданный им приказ было совершенно невоз­можно. На карту поставлен был его авторитет намест­ника.

– Долг коменданта – исполнять мои приказы, – ответил он не без некоторого высокомерия, – а о коро­левской грамоте я позабочусь сам. Она поспеет в срок. – И, заметив, что капеллан все еще колеблется, приба­вил: – Коменданту, я полагаю, будет достаточно слова дворянина.

Спустя несколько часов герцог уже мчался в Па­риж. Капеллан следовал за ним в другой карете: герцо­гу, который все еще не мог оправиться от глубокого потрясения, испытанного в тюремной башне, любое общество было невыносимо. К тому же он чувствовал легкую тревогу, связанную с необходимостью добывать королевскую грамоту: он знал, как не любит Его Вели­чество внезапные аудиенции, ему были знакомы бесконечные приемные покои, в которых нужно часами то­миться, чтобы несколько мгновений лицезреть короля, а времени для этого уже не осталось: герцог был полон решимости сдержать данное слово, чего бы это ему ни стоило.

«Ренет, уж верно, что-нибудь придумает», – успо­каивал он себя. Он невольно называл маркизу, свою высокую покровительницу, льстиво-грациозным име­нем, которое она носила еще молоденькой девушкой и которое позже оказалось в какой-то мере пророческим. Ибо Ренет и в самом деле стала маленькой королевой [7]. Вернее, она, в сущности, даже была большой королевой, ибо что значит супруга монарха в сравнении с его все­могущей метрессой! Тень, ничто, носительница голого титула! Конечно, способ этого возвышения Ренет вна­чале глубоко ранил герцога: нелегко ему было уступить любимую женщину королю. Порой он испытывал со­блазн последовать примеру маркиза де Монтеспана, ко­торый явился во дворец «короля-солнца» в траурном платье, когда тот возвысил его жену до своей метрессы. Но он не стал являться во дворец в трауре – времена изменились: сегодня знатные фамилии почитают за честь быть поставщиками королевских метресс. И он тоже был дитя своего времени; надо принимать это вре­мя, если не хочешь стать посмешищем. Да и Ренет уме­ла утешить герцога: ее ласковая рука и холодный ум на­ложили целебный пластырь на его раненую гордость.

– Теперь я наконец смогу позаботиться о вас, – сказала она. – Довольно вам быть просто носителем своего гордого имени, лишенным какого бы то ни было влияния. Вы займете место, которое принадлежит вам по праву, и это… да, и это и будет мне утешением в моей судьбе.

И она сдержала слово: став протеже Ренет, герцог поднялся по крутой лестнице успеха до того высокого поста, который занимал сегодня. Он не противился это му, между ним и Ренет возникло даже некое весьма свое­образное соглашение, которому он до сих пор так и не подобрал имени. И вот сегодня у него впервые появи­лось чувство тревоги, такое ощущение, как будто на этот раз правила игры были как-то нарушены. Но тревога эта, конечно же, была обусловлена лишь необычайной срочностью дела.

В Париж герцог прибыл на рассвете, утомленный стремительной ездой. Он, несмотря на то что уже был наместником в отдаленной провинции, привык жить в Париже. Он даже серьезно уверял всех, что не может жить нигде, кроме как в Париже. Еще в дороге он послал на­рочного с запиской к маркизе, чтобы предупредить ее о своем визите. Поспешно стряхнув с себя дорожную пыль и сменив платье, он немедленно отправился в Версаль, чтобы застать свою подругу за lever [8] и не пропустить этой прелестнейшей ежеутренней сцены, собиравшей у влиятельной фаворитки многочисленных поклонников и просителей. Герцог сгорал от нетерпения, стремясь как можно скорее оказаться в ее покоях. Но когда он уже на пороге ее комнаты почувствовал нежный запах духов Ренет, который всегда оказывал на него чарующее дей­ствие, он вдруг опять ощутил необыкновенно сильный прилив какого-то смутного беспокойства. Он помедлил немного, еще не решаясь войти, но слуга уже учтиво рас­пахнул двери перед хорошо знакомым гостем.

Маркиза сидела перед туалетным столиком и была занята прической. На ней было великолепное неглиже, с глубоким вырезом на груди, без рукавов, так что гос­ти могли любоваться ее прекрасными, точеными рука­ми. День был тусклым, и слуги зажгли свечи; от них по всей комнате, полной людей, разлился теплый золоти­стый свет. Гости, одни с назойливой любезностью, дру­гие с умильно-нежными вздохами, теснились вокруг своего кумира. Одни спешили подать ее камеристке заколку для волос, чтобы удостоиться чести принять учас­тие в туалете всемогущей фаворитки, другие, стоя по­одаль с прошениями в руках, ждали знака маркизы, что­бы смиренно вручить их ей. Но хозяйка, казалось, были совершенно занята украшением своей персоны. Устре­мив взор в большое, обрамленное черным деревом зер­кало, которое держала перед ней коленопреклоненная камеристка, она улыбалась своему собственному отра­жению, не обращая внимания на гостей. Не сразу заме­тила она и герцога, который, все еще борясь с чувством беспокойства, остановился неподалеку от двери. Хотя маркизу заслоняли от него многочисленные почитате­ли, в голове у него мелькнуло странное сравнение, уже не в первый раз приходившее ему на ум при виде Ре­нет: образ одной из тех красивых, таинственно мерца­ющих змей, о которых говорят, будто они одиноко и самовлюбленно танцуют под луной. Но этот образ, ко­нечно, был иллюзией, тем более что маркиза была от­нюдь не одинока, и все же это сравнение имело что-то общее с действительностью.



Между тем лакей, распахнувший перед герцогом двери, объявил имя вновь прибывшего гостя. Маркиза повернула голову, и по лицу ее скользнула улыбка ра­достного удивления.

– Со счастливым возвращением, мой герцог, – вос­кликнула она, протягивая к нему обе руки, маленькие и на удивление крепкие.

Однако, прежде чем он успел склониться к ним, лицо ее изменилось: радостная улыбка погасла, глаза, очень умные, очень острые, смотрели на герцога тре­вожно-вопрошающе, почти испуганно. Ему вдруг по­чудилось, что она уже знает о его злоключениях или ей каким-то загадочным образом передалась его тревога. Но это продлилось лишь несколько секунд, маркиза бы­стро совладала с собой, и улыбка вновь вернулась на ее лицо.

– Рада видеть вас, дорогой герцог, – произнесла она с присущей ей необыкновенной, неизменной грацией. – Однако, я вижу, путешествие это оказалось для вас очень утомительным. – И вновь взгляд ее выразил легкое удивление. Затем она вдруг неожиданно подня­лась и объявила: – Lever окончен. Я благодарю моих дорогих гостей. До свидания. До завтрашнего утра.

Все присутствовавшие, за исключением герцога, удалились. Вожделенный миг наступил, он остался со своей покровительницей наедине, без свидетелей.

Она озабоченно смотрела на него.

– Бедный мой друг, – повторила она, – как же вас утомила эта поездка! Но она была действительно необходима для того, чтобы укрепить ваши позиции в определенных кругах. Вы, как вольнодумец, привык­ли игнорировать эти круги, но поверьте мне: они очень влиятельны! Однако довольно об этом, – продолжи­ла она весело, – взгляните-ка лучше на эту прелесть. – Она достала из маленького шкафчика изящное резное распятие из слоновой кости и протянула его герцо­гу. – Это подарок, которого удостоила меня достопо­чтенная госпожа настоятельница монастыря Сен-Сир. Как видите, и моя позиция в определенных кругах упро­чилась.

Герцог уже знал о новом увлечении маркизы – ре­лигии. Теперь ее можно было застать за чтением богопроповедных книг, она собирала святые образы и посе­щала монастыри. Герцог знал: она стремилась получить абсолюцию, в которой Церковь отказывала королев­ской метрессе уже несколько лет. Но зачем это ей? Ей, давнишней почитательнице Вольтера? Что для нее зна­чит абсолюция? Просто она всюду хочет быть победи­тельницей, думал герцог со снисходительной улыбкой. Еще одна маленькая, милая жертва тщеславию, безо­бидный жест, желание предстать перед обществом ко­ленопреклоненной причастницей, достойной похвалы прихожанкой, авторитету которой у Церкви не может повредить даже прелюбодеяние… Так добродушно по­смеивался герцог про себя над религиозными устрем­лениями своей подруги. Сегодня же его пронзил мгновенный ужас, когда эта маленькая ручка, украшенная драгоценными перстнями, показала ему распятие! Он не­вольно отвел от нее взгляд: перед его внутренним взо­ром внезапно вновь предстал образ Марии Дюран – насколько иначе выглядело бы это распятие в ее ру­ках!

Беседа на какое-то мгновение прервалась, но герцог быстро взял себя в руки, ведь он пришел сюда, чтобы просить о срочной аудиенции у короля. Разве маркиза не получила его записки? Торопливо, без каких-либо предисловий, он сказал:

– Ренет, мне хотелось бы получить ответ на свой вопрос: можете ли вы подготовить мою аудиенцию у короля?

Лицо прекрасной метрессы сделалось непроница­емым.

– И какова же причина, побуждающая вас доби­ваться срочной аудиенции, друг мой? – спросила она небрежно.

Ему опять вдруг показалось, что ей известна эта причина. Но как это стало возможно? Не могла же она прочесть в его глазах все, что он испытал в Эг-Морте! Быть может, она не только почувствовала внезапную перемену в их отношениях, но и сумела разгадать ее смысл? В сознании его вновь ожило впечатление от по­ездки в Эг-Морт, и он уже почти не сомневался: она должна была все понять по его лицу.

Маркиза отрицательно покачала слегка напудрен­ной головкой: нет, она ничего не знает, но она привык­ла смотреть в лицо действительности. Несмотря на ее кажущееся спокойствие, он отчетливо чувствовал ее ра­стущую тревогу и осторожность. О, она слишком хо­рошо знала его! Поэтому было бессмысленно скрывать от нее правду.

– Ренет, – беспомощно произнес он, – помогите мне! Я должен немедленно говорить с королем.

Взгляд ее умных глаз становился все осторожнее. Губы ее, однако, продолжали улыбаться – совсем не судорожно, нет: она с невиданной легкостью владела своим лицом, улыбкой своих ярко подкрашенных губ. Сомнений не оставалось: она видела, что произошла перемена, и искала причину.

– Уж не натворили ли вы в Эг-Морте каких-ни­будь глупостей, мой друг? – спросила она, пытаясь шутить.

Нет, это и в самом деле было бессмысленно – скры­вать от нее правду!

– Напротив, – ответил он взволнованно, – я сде­лал единственно разумное из всего, что там можно было сделать: я отдал приказ о немедленном освобождении несчастных узников. Но у меня не было королевской грамоты, подтверждающей мои полномочия.

На несколько секунд воцарилось глубокое молча­ние. Герцогу показалось, что сильно напудренное лицо маркизы побледнело. Наконец она коротко рассмея­лась:

– Вы что же, решили сами перебраться в тюрьму Эг-Морт?

Он тоже попытался улыбнуться, ведь то, на что она намекнула, было совершенным абсурдом!

– Мне необходимо оправдать коменданта, – ска­ зал он, не отвечая на ее слова. – Я дал ему слово дворя­нина, что незамедлительно пришлю ему королевскую грамоту.

Маркиза вновь, на этот раз неодобрительно, пока­чала головой.

– Стало быть, вы хотите получить от Его Величе­ства разрешение на освобождение узников, которых вы уже освободили… – сказала она. – А хорошо ли вам из­вестно, что это означает?

– Ренет!.. Мне хорошо известно, что вы можете добиться от короля всего, чего только пожелаете! – ответил он.

Маркиза вновь тихо и коротко рассмеялась:

– Разумеется, мой друг. Но вы забываете, что мне самой никак не удается получить абсолюцию. Не могу же я в такой момент ходатайствовать перед Его Вели­чеством об освобождении еретиков!

Он вдруг ощутил острую, непобедимую неприязнь к ее религиозным устремлениям. Перед ним опять со­вершенно неожиданно возник образ Марии Дюран. Две веры, разные, как день и ночь, представились ему в сво­ем непримиримом противоречии: там – тихая жертвен­ность кроткой, почти радостной примиренности с от­сутствием какого бы то ни было церковного утешения, здесь – прихоть честолюбивой, тщеславной женщины, стремящейся добиться признания Церкви как некоего особенно изысканного украшения. Герцог несколько мгновений боролся с соблазном отказаться от посред­ничества своей подруги. Но он не мог себе этого позво­лить – дело его было слишком важным и безотлагатель­ным!

– Ренет, – вновь заговорил он с волнением, – если вы не поможете мне, мой юный подданный – погиб!.. Ведь не станете же вы требовать от меня, чтобы я взял свое честное слово обратно!

Тем временем маркиза оправилась от своего испуга.

– Успокойтесь, герцог, – ответила она. – Аудиен­ции у короля я сейчас обещать не могу, но все же поста­раюсь вам помочь: ступайте от моего имени к отцу Ларошу и расскажите ему, ничего не утаивая, обо всем, что произошло в Эг-Морте. Если кто-то и может сейчас ула­дить ваше дело с самим королем, так это он. И поторо­питесь, пока дело не получило огласки!

Герцог поднялся. Он теперь и в самом деле почув­ствовал какое-то странное облегчение оттого, что мар­киза отказалась выступить в роли посредника между ним и королем, хотя по отношению к патеру он тоже испытывал внутреннее сопротивление. Ибо тот принад­лежал к ордену иезуитов, который был не только ярым противником его друзей-философов, но и прославил­ся как враг гугенотов. Однако выбора не было.

Он отправился к патеру. Тот принял гостя со свет­ской любезностью, ничуть не удивившись его визиту. Герцог вручил ему записку, написанную маркизой в знак того, что это и ее просьба. Патер сломал печать и при­нялся читать вполголоса:

– «Движимая глубокой заботой о сохранении на­шей священной веры и безмерно благодарная судьбе за возможность оказать хотя бы маленькую услугу Свя­той Церкви…»

Патер прервал чтение и звонко рассмеялся.

Узнаю маркизу! Ах, как это на нее похоже! – вос­кликнул он с искренним весельем. Казалось, он тем са­мым хотел сказать: опять она пытается меня провести! Потом, уже молча дочитав послание до конца, произ­нес: – Вы и в самом деле оказались в весьма затрудни­тельном положении, дорогой герцог. Неужели госпо­жа маркиза так и не смогла вам ничего пообещать?

– Она обещала мне вашу помощь, и ничего более, – отвечал герцог несколько раздраженно.

По лицу патера скользнула полуироническая-по­луснисходительная улыбка. Это было еще молодое лицо с мужественными, но необыкновенно суровыми чертами, так что лицо это, несмотря на всю показную непосредственность, казалось почти непроницаемым.

– Да, маркиза, маркиза… – произнес он со вздо­хом. – Уж если она что-то задумала, то ни за что не от­ступится от своего желания.

Так и не дождавшись объяснения этой мысли, гер­цог тем не менее пришел к убеждению, что его покро­вительница посредством той миссии, которую словно ненароком возложила на него, хотела добиться от па­тера все той же пресловутой абсолюции и что патер это прекрасно понял, хотя и не проронил об этом ни слова.

– Вы ведь и сами испытываете определенную при­верженность к протестантской вере, не правда ли, гер­цог?

– Нет, нисколько, я – атеист. Но, благодаря узни­кам Эг-Морта, у меня открылись глаза на истинную веру, – ответил герцог. Несмотря на щекотливость сво его положения, он почувствовал острое желание уяз­вить этого иезуита, подчеркнув стойкость еретиков.

Патер прекрасно расслышал в его словах вызов, но продолжал сохранять невозмутимое спокойствие.

– И что же именно гласит приказ, оставленный вами в Эг-Морте? – деловито поинтересовался он.

Герцогу очень хотелось сорвать с этого иезуита маску радушной любезности.

– Я как наместник короля приказал немедленно освободить несчастных узников, – заявил он высокомер­но. Он не смог удержаться от того, чтобы еще раз ощу­тить триумф своего могущества.

Но патер не доставил ему удовольствия, ужаснув­шись его смелости, как это сделала маркиза.

– Понимаю вас, герцог, – молвил он одобритель­но. – С точки зрения гуманности совершенно с вами согласен. Мы, иезуиты, – продолжал он с тонкой улыб­кой, – тоже в конце концов извлекли полезные выво­ды из наблюдений за развитием духа. Этот рациона­лизм, каким бы роковым ни оказалось его влияние на религию, должен был наступить: сама религия не смог­ла совладать с фанатизмом.

Герцог уже не знал, чему удивляться. Между тем патер продолжал все более непринужденно:

– Я с искренним уважением отношусь к отданно­му вами в Эг-Морте приказу, герцог, однако, согласи­тесь, он не должен был приводиться в исполнение, так как не был подкреплен королевской грамотой.

– И тем не менее он был приведен в исполнение, – произнес герцог с нажимом. Он испытывал растущее удовлетворение от того, что не отрекся от своего по­ступка, и продолжал наслаждаться своим триумфом. – Молодой комендант, конечно же, исполнил приказ, за­ручившись лишь моим словом, что получит грамоту задним числом.

– А вы уверены в том, что аудиенция у короля при­несет вам желаемый результат и вы получите грамо­ту? – спросил патер.

– Почему бы и нет! – Герцог упрямо вскинул под­бородок. – Король ведь не ханжа… – Он намеренно выбрал это оскорбительное для Церкви слово, однако патер и его равнодушно пропустил мимо ушей и даже повторил:

– Да, король не ханжа. Но он связан определенны­ми религиозными обязательствами: присяга короля обязывает его к искоренению ереси. Вы забываете, гер­цог, что, покровительствуя ее сторонникам, вы восста­ете не столько против Церкви, сколько против госу­дарственной власти, которой нужен единомыслящий народ. – Он помедлил немного и продолжал: – Как я уже сказал, вы попали в весьма затруднительное поло­жение, дорогой герцог, – меня сейчас больше волнует не участь молодого коменданта, а ваша собственная участь: комендант, в конце концов, выполнял приказ своего начальника, вы же, по сути, нарушили приказ вашего начальника. Боюсь, что вам грозит суд.

У герцога при этих словах патера появилось чув­ство, будто его совершенно неожиданно втолкнули в кромешную тьму некоего пространства, из которого нет пути обратно и о зловещем существовании которого он до этой минуты сознательно не желал думать. Все это время он беспокоился лишь о своем юном подданном, полагая себя в полной безопасности благодаря своему имени и исключительному положению. И вот шутли­вые слова маркизы: «Вы что же, решили сами пере­браться в тюрьму Эг-Морта?» – обернулись для него ужасной реальностью.

Герцог Бово отнюдь не был героем по натуре, он был тонким аристократом, привыкшим к иносказательно­му языку царедворцев и прекрасным, возвышенным иде­алам своих философов; он всегда служил лишь успеху и предпочитал жизнь своего привилегированного клас­са каким бы то ни было, даже самым ничтожным жерт­вам. При мысли о том, на что намекнул патер, он испы­тал ужас, подобный тому, который испытал перед лицом страданий узницы Марии Дюран, только теперь этот ужас адресован был ему самому и его собственной судь­бе! Он знал, что обозначенная патером возможность пе­чального исхода имела под собой совершенно реальную почву: ведь несколько лет тому назад уже как будто был случай, когда перед судом предстали дворяне, уличен­ные в том, что слушали протестантскую проповедь. И если его положение избавит его от участи раба на гале­рах, то заточения – в Венсеннский замок, а может быть, в Безансон или и в самом деле в ту Башню Постоянства – ему вряд ли удастся избежать! И он сам это чувство­вал еще до разговора с патером, однако прогонял мысли об этом. И вот, похоже, его жизнь, еще вчера озаренная блеском Версаля, уподобляется унылому пейзажу Эг-Морта, так испугавшему его. Он вновь увидел перед со­бой этот пейзаж в его невыразимо тоскливой безбреж­ности, покрытый солью засохших слез моря, которое все отступало и отступало от берега в свою собственную недосягаемую свободу! Да, посещение тюремной баш­ни в Эг-Морте и в самом деле стало для него дорогой в иной мир, из которого нет пути обратно.

От патера не укрылось глубокое замешательство собеседника.

– И все же, несмотря на это, было бы разумно обо всем рассказать королю, – продолжал он, как бы стара­ясь смягчить действие своих предыдущих слов. – И тут, мне кажется, маркиза как раз и есть тот единственный человек, которому, может быть, удалось бы добиться его милости. Не к несчастным узникам – это, к сожа­лению, невозможно, – а к вам самому. – Он умолк, так как герцог покачал головой с невероятно красноречи­вым выражением.

– Понимаю вас, – сказал патер. – Вы не верите в искренность желания маркизы помочь вам. Голова ее сейчас и в самом деле занята другим. Не могу не согла­ситься с вами: момент для вашей просьбы действитель­но не самый благоприятный. – Он не стал изъяснять­ся более определенно.

Но герцог и сам уже давно понял, о чем идет речь.

– Патер! – страстно произнес он, не в силах более сдерживать волнения. – Вы не могли бы дать маркизе абсолюцию и тем самым развязать ей руки?

Патер с какой-то почти юношеской живостью по­качал головой.

– Только если маркиза готова навсегда покинуть Париж, – сказал он с улыбкой. – В противном случае – нет. О морали так же бессмысленно спорить, как и о вере. А между тем, мой дорогой герцог, именно в ее отсутствии и заключается единственная надежда: я имею в виду некую особую власть, которая еще, возможно, способна заставить короля немного мягче истолковать смысл королевской присяги – разумеется, только в отношении вас, но не в отношении узников. И если я не ошибаюсь, вы уже не раз имели случай испытать эту власть.

Он прервал свою речь, заметив, что с герцогом про­исходит нечто неожиданное.

– Или, может быть, вам по каким-то причинам не хотелось бы принимать помощь маркизы? – спросил он затем удивленно.

Герцог медлил с ответом. Наконец он произнес сдавленным голосом:

– Да, мне не хотелось бы принимать ее.

То, что он до сих пор лишь смутно чувствовал, те­перь вдруг обернулось абсолютной ясностью: мрачная тень тюремной башни в Эг-Морте легла и на его отно­шения с маркизой! Тревога, тихо шевельнувшаяся в его груди перед дверью в ее покои, – нет, еще раньше, в карете, по дороге в Париж, – внезапно превратилась в ужасающую очевидность: он не мог, не смел больше просить эту женщину о помощи!

Патер, стоявший напротив него с опущенными гла­зами, взглянул на него быстрым, умным взглядом.

– Понимаю, – чутко откликнулся он на его слова. – Увиденное вами в Эг-Морте не только потрясло вас как человека, но и внутренне преобразило вас: вы предпо­читаете довериться Богу…



Патер умолк, так как герцог вдруг закрыл лицо обе­ими руками: он отчетливо ощутил свою беспомощность и неотвратимость суда, которая медленно, но уверенно отнимала у него последние крохи надежды.

Несколько минут оба молчали. Наконец герцог от­ветил:

– Нет, этого-то я как раз и не могу. Я утратил в Эг-

Морте свой атеизм. Я убедился, что есть еще христи­анская вера, но сам я далек от этой веры… Патер!.. – воскликнул он вдруг с решимостью отчаяния. – Я дол­жен говорить с королем! Неужели с вашей стороны, я имею в виду ваш орден, для меня нет совершенно ни­какой возможности спасения?

Патер посмотрел на герцога с искренним сочув­ствием:

– Я посоветовал бы вам покинуть страну, и немед­ленно. Капеллан был свидетелем случившегося в Эг-Морте, и никто не может упрекнуть его в том, что ондоложил обо всем своему церковному начальству, а вы, верно, и сами знаете, герцог, какую позицию занимает высшее духовенство во Франции по отношению к инаковерующим, хотя почти все они сами кокетничают с атеистической философией. И все же духовенство дав­но уже утратило решающий голос в таких делах – мне кажется, герцог, вы неверно воспринимаете истинное положение вещей. Мы имеем дело с государственной властью!

Герцог наконец не выдержал: в нем вдруг ожили все бытовавшие в обществе слухи о безграничной власти ордена иезуитов.

– Но что значит государство, если девиз могуще­ственного ордена, который вы, патер, здесь представ­ляете, гласит: «Терпимость!» – воскликнул он.

– «Терпимость» никогда не была девизом ордена, который я здесь представляю, – возразил патер, – и никогда им не станет. Речь идет о вещах более тонких и глубоких – о человечности и о сострадании, в котором нельзя отказывать даже тем, с чьей верой борешься. Однако час сострадания в этой стране еще не про­бил. Но он придет, быть может, через сто или триста лет. Наш разговор, – он улыбнулся, – происходит, так сказать, в будущих веках. Они наступят, эти века, ког­да нас сурово упрекнут в жестокости по отношению к нашим узникам: все пострадавшие и прикованные за свою веру к галерам ведут лодку Петра навстречу буре обвинений. А ведь Отец Небесный открыл нам, что пути Христа совсем иные и что отпавших от веры ве­дут в Церковь, а не тащат туда на веревке. Но побор­ники галликанских свобод [9] не торопятся внимать го­лосу Отца.

– Но ведь о вашем ордене говорят, что он такой мудрый и всемогущий и что вы можете добиться всего, чего пожелаете, – наивно стоял на своем герцог, бук­вально цепляясь за своего собеседника, как утопающий за соломинку.

– Увы, мы ровным счетом ничего не можем добить­ся, – возразил патер, – даже хотя бы мало-мальски приличествующей двору короля-христианина морали, как это показывает случай с маркизой. Если говорить правду, то нам грозит не меньшая опасность, чем вам, герцог… – Он помедлил секунду и продолжил с улыб­кой: – Нет, в самом деле, герцог, наше положение в ка­кой-то мере подобно вашему: против нас плетутся опас­ные интриги, которые доходят до самого Рима и имеют целью упразднение ордена. Я не удивлюсь, если и нам в один прекрасный день тоже придется покинуть страну.

Герцог опять не знал, что и сказать от удивления.

– Стало быть, у вас явно проигрышная позиция? – спросил он с сомнением.

– Разумеется! Христианин всегда находится в про­игрышной позиции, – весело ответил патер. – И это не так уж плохо: иметь проигрышную позицию – зна­чит занимать ту самую позицию, которую занимал на этой земле и Христос. Опасный оборот дело принима­ет лишь тогда, когда христианин ради своего спасения поднимает знамя сего мира.

Герцог беспомощно смотрел на патера. Он никак не мог понять его. Что это было – пресловутая святая индифферентность, полное, совершенное равнодушие к какому бы то ни было личному успеху или проигры­шу, которое приписывалось иезуитам?

– Но я могу поднять лишь знамя сего мира! – в от­чаянии воскликнул он. – Ибо этот мир мне очень, очень дорог – у меня нет иного мира, который я мог бы поте­рять!

Самообладание его достигло своего предела.

Патер смотрел на него уже с неподдельной трево­гой. Он молча оценивал душевные силы своего собе­седника. Как опытный сердцевед, он видел, насколько земное око позволяет видеть, что сил этих явно недостаточно.

– Ну что же, – сказал он, – давайте спасем этот мир, герцог. Но возможно это лишь через маркизу: власть ее над королем безгранична; не он, а она – истинный пра­витель страны. Подождите-ка одну минуту.

Он поспешно набросал на листе бумаги несколько строк и протянул записку герцогу. Видя, что тот мед­лит, не решаясь взять ее, он с улыбкой прибавил:

– С этим письмом не связана никакая интрига, хоть вы, вероятно, судя по вашим представлениям о нас, иезуитах, и опасаетесь этого. Просто я счастлив заверить маркизу, что она, вопреки ее собственному мнению, окажет Церкви услугу, поддержав вашу просьбу перед королем. Вы меня понимаете – Церкви будущего.


По крышам Парижа уже скользили косые лучи по­слеполуденного солнца, когда герцог расстался с пате­ром. Он пребывал в самом прекрасном настроении, ка­кое только можно себе вообразить. Только острое нежелание принимать помощь своей бывшей возлюб­ленной все еще не давало ему покоя. Может быть, сто­ило вначале попытать счастья со своими друзьями-фи­лософами? Ведь говорили же, что они имеют серьезное влияние на духовенство. И почему бы этим господам не воспользоваться случаем, чтобы наконец проложить своим теориям о человечности дорогу к победе? Он решил заглянуть в одну уютную кофейню, где их мож­но было встретить в это время.

Ему повезло. При его появлении со своего места поднялся, чтобы приветствовать пришедшего, не кто иной, как сам господин Вольтер.

– Как мило, что вы пришли, дорогой герцог: я сго­раю от нетерпения! О вас рассказывают невероятнейшие вещи. Ваш капеллан утверждает, будто бы вы в Эг-Морте сыграли роль этакого протестантского героя-подвижника. Я ожидал, что вы явитесь не иначе как с Библией в руках… – Его уродливое лицо растянулось в гримасу ве­селья.

Герцог покраснел.

– А я ожидал, что общество, обращенное вами в религию разума, не станет верить подобным байкам! – раздраженно ответил он.

Господин Вольтер рассмеялся своим лилипутским смехом.

– Поздравляю вас с вашим оптимизмом, – произ­нес он ядовито. – Сам я, увы, пришел к убеждению, что разум – хотя и прекрасное, но весьма редкое явление. Я только удивляюсь, отчего этот факт не бросился вам в глаза именно в Эг-Морте. Ведь судьба ваших несчаст­ных узников являет собой яркое доказательство отсут­ствия какого бы то ни было разума у наших высокопо­ставленных современников.

– И прежде всего – какой бы то ни было человеч­ности, – ответил герцог. – А вы, почтеннейший, если мне не изменяет память, взывали к нам и от ее имени. Могу ли я сейчас апеллировать к вашей человечнос­ти?

– Господь с вами, герцог! Вы же не станете про­сить меня о заступничестве в связи с тем, что вы совер­шили в Эг-Морте! – Лицо знаменитого философа ис­казила сердитая гримаса. – Я нынче в немилости при дворе. Они дерзнули устроить публичное сожжение моей книги палачом! Дерзнули сжечь – мою книгу!..

Герцог встал. Он вдруг со всей ясностью понял, что эти люди не могли, да и не стали бы даже пытаться спас­ти его, ведь он уже больше не принадлежал к ним! Он впервые почувствовал разочарование в этом великом че­ловеке, сидящем напротив, чья вера в разум поколебалась лишь оттого, что он сам впал в немилость, – какое тще­славие! Неужели это тот самый друг, который когда-то здесь же, в этой ароматной кофейне, давал волю свое­му могучему духу? И что значит этот дух в сравнении I тем, что он увидел в Эг-Морте? Что значит одна сожжен­ная книга в сравнении с жертвой целой человеческой жизни?

Теперь ему не оставалось ничего другого, как при­нять помощь маркизы. И он уже второй раз за этот день отправился в Версаль. К тому же, видит Бог, времени у него уже почти не оставалось, в этом его убедил г-н Воль­тер, проявив поразительную осведомленность о его зло­ключениях в Эг-Морте.

Вечерние сумерки медленно опускались на землю, когда его экипаж остановился у ворот замка. Было странно тихо и призрачно для столь раннего часа. Гер­цогу сообщили, что встреча за игорным столом, по обыкновению собиравшим в этот час придворное об­щество, была отменена и маркиза уже удалилась в свою опочивальню. Он, несмотря на это, велел слуге доло­жить о себе.

Когда он вошел, камеристки раздевали госпожу. У него вдруг появилось фатальное чувство, что маркими ожидает короля, и ему стало не по себе. В то же время он ощутил остро волнующее колдовство ее комнаты, ин­тимные предметы которой напомнили ему о тех вече­рах, когда его самого ждала любимая женщина. Камеристка перекинула через золоченую спинку стула ночную сорочку госпожи, потом взбила подушки и наконец, по­винуясь знаку маркизы, почтительно и бесшумно скры­лась. Как хорошо был знаком ему этот знак, и с каким трепетом нетерпения ожидал он его когда-то сам! Сегод­ня этот жест пронзил его жгучей болью, которая на мгно­вение даже заглушила страх, пригнавший его сюда.

Тем временем маркиза внимательно читала пись­мо, которое ему вручил патер, и черты ее заметно про­яснялись. Очевидно, патер нашел нужные слова.

– Хорошо, дорогой герцог, я организую аудиенцию.

Вы с патером останетесь довольны, – произнесла она с многообещающей улыбкой. Она была уверена, что при­близилась к своей цели.

Как ни странно, но герцогу ее слова не принесли облегчения.

– Ренет, – промолвил он неуверенно. – Порой мне бывает стыдно за ваше покровительство… Вы меня по­нимаете?

– Нет, не понимаю! – резко ответила она, и эта резкость убедила герцога в том, что она отгадала его мысли.

При этом лицо ее, с которого камеристка удалила румяна и пудру, побледнело, и на нем отчетливо про­ступили следы увядания; они исполнили его щемящей нежности к ней. Он вдруг почувствовал соблазн отбро­сить от себя все блага и почести, добытые ею. Разве зем­ная любовь не есть сокровище, которым нельзя было жертвовать ради внешнего успеха? Тень поездки в Эг-Морт коснулась уже и этой стороны его жизни! Насту­пило неловкое молчание.

Между тем маленькие часы на камине по-детски звонко пробили очередной час. Маркиза насторожен­но прислушалась – снаружи послышались шаги, дверь отворилась, и в спальню вошел король. Он, как и мар­киза, был в неглиже, сквозь вольные складки которого обозначились очертания его хорошо сложенного тела. На его все еще прекрасном лице лежала едва заметная печать томления, чуть дряблые черты выдавали чрезмер­ную любовь к наслаждениям. При виде герцога король удивленно остановился: он явно не привык встречать здесь в эту пору других гостей. Может быть, маркиза на­меренно не предотвратила эту встречу, согласившись принять своего бывшего почитателя? Может быть, она просто уступила желанию исполнить просьбу патера и решилась использовать единственную возможность? Во всяком случае это была опасная игра. Несколько се­кунд все стояли как парализованные. Наконец марки­за бросилась к королю, схватила его руку и нежно при­жала ее к своему сердцу.

– Сир!.. – вымолвила она слегка дрожащим голо­сом. – Не гневайтесь на присутствие герцога Бово. Он пришел, повинуясь своему отчаянию, чтобы просить вас о милости. Умоляю вас: сжальтесь над ним и вы­слушайте его!..

На лице короля отразилось чувство мучительной неловкости.

– Как я могу отказать в вашей просьбе!.. – нере­шительно произнес он. – Итак, говорите, герцог. Чего вы желаете? – Голос его был слегка скован.

Вожделенная аудиенция наступила, но герцог не в состоянии был ею воспользоваться. То ли от внезапно­сти встречи, то ли оттого, что она имела иной характер, чем он ожидал. Он чувствовал, как неудержимо растет его нежелание принимать помощь маркизы. Теперь у него уже не было сомнений в том, что король знает о его прежних отношениях с Ренет; ему даже пришло в голову, что, быть может, это и есть ключ к тайне всех его успехов, причина его головокружительного взлета: этот взлет был, так сказать, компенсацией за утрату лю­бимой женщины! Перед глазами его опять возникла мрачная тень Эг-Морта.

Тем временем король ждал ответа. Маркиза уже дрожала всем телом.

– Сир! – пролепетала она. – Позвольте мне изло­жить просьбу герцога. Речь идет об одной неосторожности, которую, быть может, простит ваше великоду­шие. Герцог был в Эг-Морте и освободил тамошних узников-гугенотов. И теперь он обращается к вашему доброму, щедрому сердцу с покорнейшей просьбой под­твердить своей волей его приказ.

При этих словах она вскинула вверх свои красивые руки, так что легкие рукава скользнули вниз, обнажив их обворожительную прелесть. И герцогу вновь пришло на ум сравнение с вытянувшейся во весь рост блестящей змеей, которая танцует в лунном свете свой соблазни­тельный танец.

Король при словах маркизы поднял смело очерчен­ные, но, пожалуй, чересчур густые брови, так что они нависли над его челом, как грозовое облако.

– Знаю, знаю, – произнес он небрежно. – Капел­лан герцога исполнил свой долг и доложил архиепис­копу о случившемся в Эг-Морте. Вам придется пред­стать перед судом, герцог, ибо поступок ваш во всех смыслах противозаконен. Я очень сожалею, что не могу дать вам другого совета, кроме как немедленно поки­нуть Францию. Я позабочусь о том, чтобы вы беспре­пятственно могли пересечь границу. Тем временем ос­вобожденные вами узники вновь будут задержаны, и дело скоро забудется. Через несколько месяцев вы сно­ва сможете вернуться в Париж. Благодарите не меня, а маркизу.

Последние слова короля герцог болезненно ощу­тил как выражение тайного триумфа, который тот ис­пытывал по отношению к нему. Он по-прежнему не произнес ни звука. Может быть, до него не дошел смысл слов короля – слов, которые внезапно избавили его от всех забот, вернули его безопасность, освободили от гнетущего страха перед заточением в тюрьму? Он дол­жен уйти от суда, отсидевшись за границей, вернуться в недалеком будущем обратно, и все станет как прежде: он будет частым гостем при дворе, успех и блеск по-прежнему будут его верными спутниками, он будет принимать участие в приемах большого света, сидеть по вечерам за игорным столом, танцевать торжествен­ные гавоты и наслаждаться всеми преимуществами сво­его высокого положения – одним словом, этот блестя­щий спектакль его жизни начнется сначала, ему нужно лишь протянуть руку и взять все это!

Но он не мог протянуть руку: он совершенно от­четливо услышал тихий, слабый голос, прошептавший прямо ему в ухо незабываемое «resistez». Он знал, что в мире нет силы, способной заставить его отмахнуться от этого слова: оно будет преследовать его до конца жизни, всякий раз являясь, чтобы запретить ему отречь­ся от истинного или высшего блага!

И вдруг произошло нечто удивительное: ужас пе­ред грозящим заточением в мгновение ока превратил­ся в ужас перед помилованием, которое предложил ему король. Он с изумлением понял, что уже перешагнул границу, отделяющую его от всего его прежнего мира, и мир этот окончательно скрылся из виду, как скрыва­ется из виду поглощенный морской пучиной корабль с поднятыми парусами. Произошел необратимый разрыв со всем его прошлым, разрыв, против которого он от­чаянно боролся и который ему все же пришлось благо­словить, ибо он никогда, никогда не смог бы предать освобожденных им узников, ведь их свобода стала и его собственной свободой.

Тем временем лицо короля, так и не дождавшегося ответа, приняло выражение сердитой озабоченности; казалось, король вот-вот снимет маску доброжелатель­ности.

– Почему же вы не благодарите маркизу? – резко спросил он, не выдержав затянувшейся паузы. – Вы что, не согласны?.. – Последние слова прозвучали вы­зывающе, почти враждебно.

– Да, я не согласен, сир, – услышал герцог свой соб­ственный голос. Его голос, словно сделавшись самосто­ятельным, сам складывал слова в предложения без ка­ких бы то ни было усилий говорящего, как будто их диктовала глубочайшая внутренняя необходимость. – Я не согласен, ибо не могу признать справедливым, что дарованная мне милость не распространяется и на уз­ников.

Король и на этот раз совладал с собой.

– Что значит по отношению ко мне «не могу при­знать справедливым»? Вы не хуже меня знаете о том, что Нантский эдикт отменен [10].

– Но не отменен закон человечности и сострада­ния, – вновь услышал герцог свой голос как бы со сто­роны.

Высоко поднятые брови короля сошлись на пере­носице, образовав почти вертикальную линию – пред­вестницу грозы.

– Не забывайте, герцог, что вы говорите с королем Франции, христианнейшим из королей, святой долг ко­торого – охранять веру своей страны, – возвысил го­лос король. – Кто поручится мне за то, что ваши осво­божденные узники не станут еще одной угрозой для этой веры?

– Я, сир, я готов поручиться за это, – ответил гер­цог, или, вернее, тот самый, непоколебимо самостоя­тельный голос, в котором он каждый раз узнавал свой собственный.

Однако и в голосе короля теперь слышна была не­произвольная властность:

– Как вы себе представляете это поручительство? – Вы что же, готовы отправиться в тюремную башню Эг-Морта вместо своих узников?

В третий раз за сегодняшний день призрак башни Эг-Морта угрожающе вырос перед внутренним взором герцога. Неужели достигнутая им свобода и в самом деле обернется для него узничеством? Наступило тягостное молчание, затем герцог тихо, но очень отчет­ливо произнес:

– Не забывайте, сир, что есть свобода, перед ко­торой бессильна даже власть короля Франции.

– Я полагаю, герцог, что для вас будет лучше, если мы закончим этот разговор. – В голосе короля послы­шалась нескрываемая угроза, и слова его следовало рас­ценивать как однозначное требование немедленно уда­литься!

Но герцог не уходил. Он не тронулся с места.

– Сир, я прошу свободы для узников, – повторил он.

Он вдруг увидел, что самообладание вот-вот поки­нет короля.

– Разве вы не поняли, что мы с маркизой хотим остаться одни?! – грозно воскликнул король. – Чего вам здесь, собственно, еще нужно?

Герцог на миг оцепенел. Но в ту же секунду в нем вскипел гнев.

– Мне очень жаль, сир, что я не явился перед вами в траурном платье, как некогда маркиз де Монтеспан явился перед вашим предшественником.

Лицо короля сделалось серым, как пепел, смертель­но раненная гордость его коршуном взвилась вверх.

– А помните ли вы, сколько времени маркиз де Монтеспан после этого провел в Бастилии? – спро­сил он ледяным тоном. – Нет, вы не помните. Ну что ж, у вас будет возможность как следует подумать об этом. – И, повернувшись к маркизе: – Я слышал, сударыня, вам отказывают в абсолюции, настаивая на вашем отъезде из Парижа, – я не стану чинить вам препятствий – поезжайте туда, где Церкви угодно вас видеть.

С этими словами король, не прощаясь, покинул опочивальню. Когда за ним закрылась дверь, маркиза в изнеможении опустилась в кресло и закрыла лицо сво­ими маленькими ручками, ставшими вдруг такими бес­сильными.

– Это конец… – выдохнула она. – Это конец. Ах, зачем вы заговорили о маркизе де Монтеспане!

– Я должен был заговорить о нем много лет назад, Ренет, – ответил герцог. – Я должен был помочь тебе защитить нашу любовь. Но я не помог тебе. Я принял участие в этой постыдной сделке. Прости меня!

Он вновь невольно перешел на «ты», но она не за­мечала этого, продолжая причитать:

– О, эта проклятая поездка в Эг-Морт! Я сразу по­чувствовала перемену, как только вы вернулись. Что же там с вами могло произойти?

– Произошло вот что, Ренет, – отвечал герцог, – Я встретил там человека, который за правду своей жизни пожертвовал всем и готов терпеть любые стра­дания, в то время как мы пожертвовали правдой на­шей жизни ради внешнего успеха и блеска. Но с этим навсегда покончено – разве ты сама не чувствуешь осво­бождения?

– Освобождения? – повторила она, как эхо. – Освобождения?.. Да неужели ты не понял, что имел в виду король, говоря о Бастилии?

– Понял, – серьезно ответил он. – Я все понял. – Произнося эти слова, он с удивлением обнаружил, что страх перед заточением исчез.

Она изумленно смотрела на него широко открыты­ми глазами.

– Король не пощадит тебя! – запричитала она вновь. – Я знаю его, он всегда ненавидел тебя, потому что знал о том, что было между нами!.. Ах, все, что он делал для меня ради тебя, родилось из этой ненависти, постоянного чувства, что он должен платить тебе неус­тойку за утрату меня, – ведь он слишком горд, чтобы просто отнять меня у другого. Теперь, когда он отрекся от меня, он не станет утруждать себя излишней дели­катностью. Ты должен уехать! И немедленно, если хо­чешь вовремя добраться до границы.

– Да, я сегодня же отправлюсь в Эг-Морт, – спо­койно произнес он.

– В Эг-Морт?! – вскричала она в ужасе. – Ты хо­чешь отправиться в Эг-Морт? Да неужели же ты не понимаешь, что потеряешь последние крохи драгоцен­ного времени?

– Напротив, – ответил он. – Я как раз и хочу ис­пользовать последние крохи драгоценного времени.

Она смотрела на него в немом ужасе. Потом взгляд ее изменился – еще час назад эта перемена лишила бы герцога рассудка, но мир за этот час неузнаваемо пре­образился. Маркиза вдруг бросилась к нему на грудь.

– Не покидай меня! – молила она. – Ведь я, в сущ­ности, всегда любила только тебя одного!

Он мягко высвободился из ее объятий.

– Ренет… – сказал он. – Туда, куда лежит мой путь, я не могу тебя взять. Я могу лишь простить тебя, как и ты должна простить меня.


Мы приближаемся к концу этой истории, о кото­ром, однако, следует говорить с особой осторожностью, так как смысл последних событий был очень по-разно­му истолкован, чтобы не сказать – искажен.

Поездка герцога была похожа на бегство: он вос­пользовался самым невзрачным экипажем, отказался от какого бы то ни было сопровождения и ехал только ночью.

Как и в прошлый раз, он приблизился к злополуч­ной тюрьме Эг-Морта ранним утром. Башня возвыша­лась над унылой местностью, угрожающе подняв свою вершину к небу, и казалась еще более мрачной и оттал­кивающей, чем тогда. Но на сей раз герцог ощутил вдруг тихую симпатию к этой скорби, объявшей все вокруг. Чувство внутренней принадлежности к ней исполнило его, он готов был принять ее – и готовность эта уже по­чти переросла в какую-то таинственную радость.

Когда он вступил на мост, перекинутый через тем­ные, неподвижные воды крепостного рва и ведущий к входу в башню, он увидел перед дверью крытую дере­венскую повозку. Комендант стоял рядом с кучером, которому, очевидно, давал какие-то указания. Заметив герцога, он поспешил ему навстречу.

– Герцог! Слава Богу, что вы вовремя подоспели с королевской грамотой! – воскликнул он. – Я как раз отпускаю Марию Дюран, последнюю из наших узниц. Я держал ее до этой минуты для порядка – то есть что­ бы получилось, что я все же действовал согласно воле короля.

Герцог поприветствовал коменданта, ничего не ска­зав об ожидаемой им королевской грамоте, и выразил желание увидеть Марию Дюран. Они подошли к повоз­ке, комендант подал знак кучеру, чтобы тот откинул верх.

– Я велел поднять верх, потому что она уже не мо­жет видеть солнце, – пояснил он. – Все, кого мы отпус­тили, были почти слепы после стольких лет, проведен­ных в полутьме.

Мария Дюран полулежала в повозке, которой по­пытались придать некоторое удобство с помощью не­скольких охапок соломы. Глаза ее были закрыты, лицо выражало изнеможение и безучастность ко всему происходящему, как будто силы ее вдруг иссякли перед са­мым концом испытания, оказавшегося ей не по плечу.

– Мария Дюран, – обратился к ней комендант. – Здесь герцог Бово. Вы помните, он тогда пришел не как ваш собрат по несчастью, а как ваш освободитель.

Она не отвечала. Теперь, когда нескончаемые муки были позади, на нее, очевидно, страшной тяжестью нава­лился весь ужас сознания ее растоптанной жизни. Она почти сердито отвернулась.

– Она уже знает, что вы католик, – сказал комен­дант извиняющимся тоном.

Герцог хотел возразить: «Но я вовсе не католик, я – вольнодумец!» Однако он не успел произнести этих слов: его вдруг озарило изнутри ослепительным светом – вне­запно родившейся верой в существование Бога.

– Мария Дюран, – молвил он, не скрывая своего по­трясения, – я действительно христианин-католик и, как католик, виновен в вашей судьбе. Можете ли вы, несмот­ря на это, дать мне вашу руку?

Она молчала, видимо совершенно разбитая и раз­давленная. Вдруг герцог заметил, что слепые глаза ее открылись, рука ощупью нашла его голову.

– Да благословит вас Господь, герцог, – просто сказала она.

И повозка тронулась с места. Когда она скрылась из виду, герцог повернулся к юному коменданту и медленно, тяжело произнес:

– А теперь, друг мой, ведите меня пленником в свою башню.

Тот смотрел на него, ничего не понимая.

– Вопреки вашему ожиданию, я не привез коро­левской грамоты, – небрежно продолжал герцог. – Король не одобрил освобождение узников, оно про­изошло исключительно по моему приказу, оно было незаконным.

Комендант побледнел.

– Значит… Значит, я погиб… – произнес он бес­цветным голосом.

– Я думаю, вы можете спастись, если арестуете меня. Никто не посмеет упрекнуть вас. Я прошу вас сде­лать это. Заключите меня в башню вместо отпущен­ных узников. Не медлите! Мне в любом случае не из­бежать заточения, и, может быть, именно здесь в нем будет более всего смысла.


За достоверность того, что еще осталось поведать, летописец не ручается. В Эг-Морте, на этом крохотном клочке земли, еще долго жила легенда о том, что Ма­рию Дюран, последнюю из отпущенных на свободу уз­ниц, будто бы хотели оставить в тюрьме, но герцог Бово поручился за нее и по доброй воле стал узником вмес­то нее; таким образом, все соответствует более глубо­кому толкованию этой истории. Достоверно известно лишь одно: что герцог и в самом деле – долго ли, ко­ротко ли – был узником печально известной Башни Постоянства, как он того хотел. Стала ли она для него той таинственной тюрьмой, которая в действительно­сти означала внутреннюю свободу, некогда обретен­ную Марией Дюран? Хотел ли он сам убедиться в су­ществовании этой свободы или главной причиной его поступка было просто желание искупить вину? Мы этого не знаем. Сохранилось лишь письмо маркизы, положившее конец заточению герцога. Вот его содер­жание:

«Король дал согласие на Ваше безоговорочное по­милование, герцог, и я не думаю, что он будет настаи­вать на поимке освобожденных узников, – комендант уже получил соответствующий приказ. Я вырвала его у короля. Чтобы спасти Вас, я должна была остаться для короля тем, чем была для него все эти годы, – воз­любленной, которую он оттолкнул от себя в гневе, но вскоре страстно умолил вернуться. Я подарила ему ночь любви, решившую Вашу участь. Прощайте, мы никогда больше не увидимся. Ваша Ренет навсегда предалась тому року, который разлучил нас. Для меня помилова­ния не будет – кроме сознания того, что я спасла Вас це­ною своего окончательного падения. Моя кара и есть моя абсолюция, единственная, которой я еще заслуживаю. Ибо теперь я и в самом деле из любви к Вам совершила то, к чему когда-то стремилась из тщеславия. Теперь я, хоть и навсегда разлученная с Вами, навеки Ваша Ренет».

Уже начатый против герцога судебный процесс был остановлен, да и о поимке отпущенных на свободу уз­ников Эг-Морта тоже нет свидетельств. Известно, что Мария Дюран и другие узницы провели остаток жизни в своих скромных жилищах. Герцог вернулся в свою про­винцию и продолжил исполнение возложенных на него обязанностей. В Париже и Версале его больше не виде­ли. Несколько лет ходили упорные слухи о том, что он тайно сделался протестантом, так как он постоянно заботился об облегчении участи гонимых и преследуемых. Единственный человек, который мог бы пролить свет на эти утверждения, – патер Ларош, не раз посещавший герцога, – принужден был позже покинуть Францию и отправиться вместе со своими братьями-иезуитами в изгнание, где и теряется его след. И дальнейшая судьба герцога, таким образом, окружена плотным, непроница­емым молчанием – она была тихой и незаметной, как и остаток жизни Марии Дюран. Он, впрочем, вернулся в лоно Католической церкви, хотя возвращению этому поверили немногие, тем более что философы-вольно­думцы усердно пытались представить его своим еди­номышленником. Он не утруждал себя опровержени­ем их заявлений. А после смерти герцога среди его вещей был найден лист бумаги с собственноручно на­писанной им молитвой; ветхость листа красноречиво говорила о том, как часто хозяин держал его в руках. Молитва эта гласит:

«Господи! По Твоей неисповедимой воле те, кому Ты доверил в нашей стране хранить веру отцов, сочли себя судьями и гонителями других, тех, что в пору атеи­стического ослепления исповедовали – хотя и в иной, чуждой нам форме, – отринутую веру в Тебя. Ты дал им силу сохранить верность этой вере, жертвуя свобо­дой, а порой и жизнью; Ты даровал им в эпоху бесстыд­ной погони за благополучием и успехом готовность к самопожертвованию и восхвалению Твоего имени на галерах и в мрачных темницах; Ты ниспослал им не­преходящую славу и честь своими муками утвердить муки Христа. По Твоей воле, Господи, до конца испи­ли они чашу страдания, дабы пробудить мое отпавшее от Тебя сердце. Да будет же Твоя воля и на то, чтобы сердце это ныне вступилось за своих спасителей. Да­руй мне милость исповедовать веру в Тебя, которую они вернули мне, в Церкви наших отцов и как чадо Ее явить любовь и уважение преследуемым и до конца дней моих быть живым доказательством того, что и нам, детям старой веры, не чуждо сострадание. И пошли мне силы безропотно сносить сомнения в моей правоверности во искупление неискупимой в человеческом разумении вины перед гонимыми. Каюсь в этом грехе за своих бра­тьев и сестер, которые еще лишены милости раскаяния. И предаю надежду свою на окончательное примирение и воссоединение всех христиан во власть Твоей безгра­ничной Любви».


1957

Примечания

1

Крепость на юге Франции, недалеко от Средиземного моря,с которым связана каналом.

2

Башня Постоянства (TourdeConstance), построенная в1249 г., потеряв вXIVв. военное значение, служила тюрьмойсначала для тамплиеров, а с 1672 по 1768 г. для гугенотов.

3

Участники еретического движения в Южной Франции XII—XIII вв.; выступали против догматов Католической церкви, церковного землевладения и десятины.

4

Духовно-рыцарский орден; основан Гуго Пайенским в 1118 г.

5

Обычное название французских протестантов.

6

Сопротивляйтесь! (фр.)

7

Reinette – уменьш. от reine – королева (фр.).

8

Подъем (с постели) (фр.).

9

Галликанство (от лат. gallicanus, букв.: галльский, здесь – французский) – религиозно-политическое течение (XIII– XVII вв.), отстаивавшее независимость французской Церк­ви от папского престола.

10

По Нантскому эдикту 1598 г., изданному французским коро­лем Генрихом IV, католицизм оставался господствующей ре­лигией, но гугенотам предоставлялась свобода вероиспове­дания и богослужения в городах (кроме Парижа и некоторых других). Эдикт был отменен Людовиком XIV в 1685 г.


home | my bookshelf | | Башня Постоянства |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу