Book: Скандальная мумия



Скандальная мумия

Корсон Хиршфельд

Скандальная мумия

Посвящается Полу – верному другу, который не читает беллетристику, но покупает мои книги. (Увидит ли он это?)

Часть первая. ПАДЕНИЕ

1

Рита Рей и Орландо задумывали этот завтрак как праздник победы, но пока что не было ни объятий, ни поцелуев-недоданных-в-прошлый-раз, никаких вообще сю-сю. Рита Рей, как приехала на такси из международного аэропорта Майами, так и сидела, словно аршин проглотив, в угрюмом молчании излучая холод, в придорожном кафе на пляже Сауз-Бич.

Она снова прикусила губу, ударила кулаком по красной сумке и сказала наконец:

– Это из-за той собаки, черт бы ее побрал.

В ответ на смущенное пожатие плеч Орландо выхватила розовую палочку из «Куба либре», который он для нее заказал, сломала пополам и запустила в него обломки.

Орландо – тощий и смуглый, с зализанными назад волосами, на десять лет моложе Риты Рей с ее вечными тридцатью девятью – стряхнул обломки с расстегнутой рубашки (розовой, шелковой), опрокинул рюмку текилы, внимательно посмотрел темными глазами на свою собеседницу и произнес абсолютно немелодично:

– Dime. Que pasa, guajira? [1]

– Pasa вот что… – Рита Рей закинула голову назад, как воющий койот, и заорала: – Шики Дун! Я убью этого крысенка!

Разговоры вокруг стихли. Какой-то роликобежец врезался в поливалку, лениво ползущую в пробке по Оушен-драйв. Прохожие и посетители кафе обернулись посмотреть, кто там желает смерти Шики Дуну – кем бы этот крысенок ни был.

Чтобы облегчить им задачу, Рита Рей, подбоченившись, вскочила. В обтягивающих красных кожаных штанах, в прозрачной блузке на кружевной лифчик, шести футов от белокурого улья на голове до шпилечек на туфлях «Шарль Журдан» – такую женщину трудно было бы не заметить.

У зрителей вдруг появился интерес к чему угодно, только не к психованной блондинке с горящими ненавистью глазами. Синеволосая супруга какого-то восьмидесятилетнего старика в «бермудах» не успела отвернуться, и Рита Рей внесла ясность:

– Вы его знаете, леди? Шики Дуна, этого сукина сына? Эту сволочь! Этого пиз…

Орландо зажал ей рот ладонью и силой усадил на стул, одновременно сумев поклониться пожилой даме и заодно – метрдотелю, который направлялся к ним.

– Простите, сеньора, и вы, сеньор, – женские проблемы, у нее такое бывает…

Рита Рей вцепилась зубами ему в ладонь.

– Со?о!

Орландо в душащем захвате перенес укушенную руку к противоположному плечу, но передумал, когда увидел за спиной метрдотеля шкафоподобного официанта.

Блеснув белоснежными зубами из-под мышиных хвостиков усов, он развел руками, демонстрируя покорность и добрую волю.

– No hay problema, se?ores [2], видите? – Он сел на место, взяв Риту за руку и клюнув ее в щечку. – Ничего. Милые бранятся, только и всего.

Рита Рей смущенно кивнула работникам кафе, но, когда они отошли, еще пару раз буркнула сквозь зубы «сволочь», а потом добавила:

– Я этому червяку чуть не год жизни отдала, а он меня кинул. Меня кинул! – Она тряхнула левой рукой, будто отмахиваясь от осы, вытянула вперед, растопырив пальцы. – Я с кольца глаз не спускала с самого вылета из Ноксвиля. Это не мой бриллиант. А он его подменил – только потому, что я продала его кабысдоха!

– Ну-ну, mi vida [3]. Тебе не кажется, что ты иногда слишком бурно реагируешь?

– И я знаю, как он это сделал. Я положила кольцо в ультразвуковой очиститель в ванной перед тем, как он уехал в Вегас. Он мне принес это кольцо в спальню, руку поцеловал, Ланселот хренов, и надел мне его на палец, а еще рожу свою мерзкую к руке поднес, чтобы мне не было видно. А потом мало-помалу уговорил меня перепихнуться. «Последний раз, – говорил. – Мне так жаль, милая, что из нашего брака ничего не вышло. Я все подписал, все тебе отдал, что ты заслужила». Сволочь! Выдурил у меня мое колечко – подменил, гад, про шавку свою ни слова не сказал, а потом так меня оттрахал…

– Dios mio! [4] – Наманикюренные пальцы Орландо разогнали тяжелый, насыщенный одеколоном воздух возле груди. – Избавь меня от неприятных подробностей.

Он взял ее вытянутую руку и чуть-чуть повернул. Пятикаратный камень, ограненный под бриллиант, блеснул на солнце. Потом Орландо, нахмурившись, вынул из кожаной наплечной сумки складную лупу и присмотрелся получше.

– Гм…

– Что ты мычишь? Мое это кольцо или нет?

– Оправа платиновая. Камень безупречен. Perfecta.

Рита Рей вздохнула:

– Так-то лучше. А я так волновалась…

– Полон огня.

– Люблю я это кольцо.

– Однако… – Орландо понизил голос. – У твоего камня был дефект возле основания. А теперь? Нету. А цвет? Гм… ребра между гранями? Мягкие, закругленные. У камня водянистый вид…

Рита Рей выдернула руку.

– Так что?

– Отличный кубический цирконий. – Орландо отложил лупу и потрепал Риту Рей по руке. – Да, твой муж – он тебя перехитрил.

– Сволочь! – Рита Рей запустила кубиком льда в дверцу проезжавшего такси. – Что ему было не так? Он отлично наварил на этой своей секте. Не мог дождаться, пока на мне женится, когда думал, что я беспомощная нефтяная вдовушка. Я мирилась с его нытьем о счетах по кредитным картам. Даже этому кабысдоху позволяла спать на кровати. С тобой почти не виделась. Сперва давала ему, как только он захочет: «Да, милый Шики. Что захочешь, Шики. Мне сегодня этот девичий наряд болельщицы надеть, хочешь? Будем играть в овечку и пастуха?» Орландо, у меня до сих пор на коленях мозоли. Вот, посмотри. – Она закинула ногу на стол.

Орландо отвел взгляд:

– Роr Dios! [5]

– Не нравится? Когда он уехал в Вегас, я закрыла счет в банке. Там было восемьдесят три доллара. Дом? Заложен с потрохами. Он банкрот. Серебро пропало. Я нашла шифр от сейфа – пусто. Ростовщики-акулы за ним гоняются – сегодня один звонил. И что я со всего этого получила? Долги. И где он в Вегасе, я не знаю. Что, если он все обналичил и слинял в Рио или на Ривьеру? – Она затрясла головой. – Как мы с тобой собирались? – Она еще раз тряхнула головой. – Я бы поехала с ним, не будь я в Вегасе персоной нон фата. Помнишь это дело с поддельными фишками в казино? – И она снова тряхнула головой. – Эти гады такого не забывают. – Она горестно вздохнула, закрыв глаза ладонями. – Наверное, Бог меня ненавидит.

Орландо сочувственно кивнул и испытующе на нее посмотрел:

– Ты в этом уверена?

– В чем? Что Бог меня ненавидит?

– Нет, насчет твоего мужа.

– Черт побери, да! Орландо… – Рита Рей нагнулась над столом, ухватила его за лацканы и притянула к себе. – Это было задумано с самого начала. Куда-то он бабки заныкал. Счет в швейцарском банке, на Больших Каймановых островах, под камнем в лесу. Где-то. Его надо найти, найти наши деньги и мое красивое колечко раньше, чем до него доберутся ростовщики и все прочие.

Орландо вынул шестидюймовый выкидной нож и стал чистить без того безупречные ногти.

– У меня в Вегасе есть друзья, – сказал он. – Мы его найдем. А если с ним произойдет несчастный случай… Алло, сеньор представитель страховой компании… да?

2

Когда билет на оплаченную поездку в Вегас свалился ему в руки как манна небесная, Шики знал, что в жизни грядут перемены, знал каждой клеточкой своего пузатенького тела.

Здесь играй крупно, выигрывай много. Скатертью дорога, скупердяйка-жена, затеявшая развод и укравшая собаку; прощайте, ростовщики-акулы; ку-ку, бессердечные кредиторы! Шики Дун, Князь Света, снова станет царем горы в Гатлинбурге, штат Теннесси.

– Пролетел ты, друг, – сказал ему гробовщик из Лос-Анджелеса. – Тебе только осталось валить вниз и спустить остаток по квотеру на автоматах. – Он зевнул, потянулся, выставив костлявые руки из мешковатой желтой рубашки, расшитой голыми девицами, и взял полупустую бутылку «Бурбона». – Ну, чтобы улеглось, как говорят в нашем ремесле? – И плеснул Шики в стакан двойную порцию. Сам гробовщик, поднявшийся на семнадцать сотен, пил имбирное пиво.

В удачный день Шики, карликового роста мужичок лет под шестьдесят, мог бы пройти на роль кого-нибудь из бойких домочадцев Спящей Красавицы. Но сейчас, после двух тяжелых дней в казино и трех с половиной жутких часов стад-покера на семи картах, десятью этажами выше игрового зала «Цезарь-Палас», вид у него был такой, словно какой-то мстительный покерный суккуб высосал из его легких последний воздух. Он обвис в кресле, бледный и опустошенный, упираясь костяшками пальцев в ковер и вытянув ноги.

На Дунах лежит проклятие, мрачно подумал он. Вороватый братец Фенстер, который больше проводит времени в тюрьме, чем на воле. Сестричка Нелл, удравшая в тринадцать лет с иеговистами ходить от двери к двери. И мамуля, злобная как змея, ни разу ничего правильно не сделавшая с тех пор, как мертвецки пьяный папуля заснул в измельчителе кокосов в той пекарне. Дунам всегда не везло. Это невезение висло у них на плечах как альбатрос. И если сейчас я не стряхну с плеч эту здоровенную птицу, я спекся.

Он потер виски и глотнул «Бурбона».

– Я бы тоже выпил, – сказал флорист, живчик лет восьмидесяти с седым помпадуром на голове, так и не снявший свой пиджак из акульей кожи – в номере мясника из Филадельфии стоял арктический холод.

С самого начала игры, пока его бутоньерка еще была свежей, флорист все хвастался, как поставлял цветы на похороны боссов мафии. Он постучал пальцем по краю стакана, сказал гробовщику: «Только попробовать», – и положил руки на стол за своими ставками – тысячу двести баксов из денег Шики. Отстегнув увядшую бутоньерку, он бросил ее Шики на колени.

– Ты приехал, друг, – сказал он с хриплым смешком. – Но пока ты еще здесь, расскажи нам про тот дворец в Мемфисе.

Шики вздохнул:

– Гатлинбург, а не Мемфис. Мемфис – это откуда Элвис. А Гатлинбург – это откуда я. И хотя я слишком скромен, чтобы так его назвать, «дворец» – точное слово. Колонны на передней веранде когда-то украшали Парфенон – это такой знаменитый храм в Афинах, в Греции, кровососы вы филистерские.

– Филистимские? – переспросил мясник – напыщенный, вальяжный курильщик сигар с цветущим лицом, кустистыми бровями и блестящим черепом. Его выигрыш, две сто бумажками и фишками казино, тоже от Шики, лежал перед ним аккуратными стопками, как отбивные на витрине в Филадельфии. Он приподнял бровь, обращаясь к другим игрокам. – Филистимляне – это которые в Библии, с кожной болезнью, вроде как нос у них проваливался, и пророки их знать не хотели, гоняли шататься с мешками на голове и шекели выпрашивать. – А Шики он сказал: – Видел я твой Парфенон. Думаешь, я только в Вегасе бывал? Я жену в Европу возил, в круиз. Хорошее бабло выложил. Твой Парфенон – груда битых камней. Сколько ты за те колонны заплатил, не знаю, но переплатил ровно вдвое. Но сейчас, черт побери, мы за тебя выпьем. – Он поднял бутылку с пивом: – Завязываешь?

Неисправимый оптимист Шики выдохнул застоявшийся воздух из оттопыренных губ и сел прямо.

– Ага. Это чтобы я? Завязывал? Ну уж нет. Милостивый Господь испытует мою решимость, вот и все.

Шики покопался в карманах, достал две пятерки, четыре квотера и двадцатидолларовую фишку казино.

– Надо было больше прихватить. Слушайте, отыграться-то мне надо? Если кто из вас, джентльмены, возьмет мой чек или расписку…

Гробовщик из Лос-Анджелеса ответил поднятым средним пальцем, не только выразив свое мнение, но и показав крупный сапфир на кольце, которое Шики спустил ему три сдачи тому назад. Послюнив кончик пальца, гробовщик послал Шики воздушный поцелуй, снял кольцо и положил перед собой.

Голубой кабошон смотрел на Шики непрощающим оком.

– Глядите, – провозгласил флорист, – кольцо Папы!

– Одно из его любимых, – подтвердил Шики. – Подарок за услугу, которую я оказал Ватикану.

– Кольцо Папы, – повторил мясник и выдохнул клуб дыма в сторону Шики. – Полна у тебя голова вранья. Вроде того, как ты был закадычным другом принца Монакского.

– Не закадычным, – поправил Шики. – Я говорил другое: мы с ним вместе смотрели гран-при. Это с принцессой Грейс, благослови ее Господь, у нас была нежная дружба.

– Наверняка ее к тебе привлекло твое везение в картах, – предположил гробовщик и сказал: – Послушай, друг, я был рад твоему обществу, но я хочу играть в карты, а у тебя нет денег. Так что ты тогда здесь делаешь?

– Погоди. – Шики повозился под столом и вынырнул, держа в руках туфли. – Итальянские. Почти пятьсот баксов. Едва ношеные. Вчера еще сияли. Сколько дадите?

– Размер? – спросил мясник.

– Десятый.

– Маловаты. У меня двенадцатый.

Шики показал туфли гробовщику и флористу:

– Смотри, какая кожа элегантная!

Флорист покачал головой, но гробовщик со словами «У меня десятый» взял их, помял плетеную кожу в пальцах, проверил шнурки и подошвы, быстро поставил туфли на пол и примерил.

– Ладно, избавлю тебя от них в порядке одолжения. Тридцать баксов?

– Тридцать? Шутишь.

Гробовщик не отдал туфли, а выложил на стол двадцать однодолларовых бумажек и двадцатидолларовую фишку.

– Сорок. И ни пенни больше.

– Такая щедрость заразительна, – сказал мясник. – Знаешь что? Вот эти твои часы – дам я тебе за них, пожалуй, сотню.

– Ты что? Это же «Ролекс»!

– Ты думаешь, я тебе столько баксов отвалил бы за «Таймекс»?

Шики погладил свои часы и затряс головой:

– Это мой талисман, и стоят они в сорок раз больше. Не пойдет.

– Ладно, давай так: я тебе даю двести баксов – взаймы под залог часов. Выигрываешь – платишь их обратно и уходишь в своих часах.

– Если берешь взаймы, – сказал гробовщик, – то выиграешь ты или проиграешь, а туфли мои.

Он прижимал их к груди.

– Кто знает, может, улыбнется тебе госпожа Удача? – процедил мясник, жуя сигару.

Шики произнес про себя молитву. Ну, всего-то пару раз хорошая карта. Двести девяносто один бакс – и я снова в деле. Долгих пять минут смотрел он на часы, закрыв глаза. Больше чем достаточно.

– А, черт… ладно.

Он отстегнул часы и отдал мяснику.

Тот оглядел циферблат и заднюю крышку, ремешок, приложил часы к уху, показал их флористу – тот рассмотрел тщательно и кивнул. Отсчитав двадцать десяток, мясник подвинул их по столу к Шики, а «Ролекс» надел на свою лапищу. Ремешок был слишком короток, не застегнулся, и часы так и остались болтаться.

– Поехали. – Гробовщик поднял перетасованную колоду: – Стад на семи картах. Вход – пять баксов. – Он поставил в банк свою пятерку: – Третий проход, – и раздал по две карты закрытые, одну открытую.

Открытой картой Шики оказался валет пик, у флориста – шестерка пик, у мясника – тройка треф и у сдающего – десятка черв.

Игроки посмотрели свои закрытые карты. Шики приподнял уголок своей первой, короля черв. Сумел подавить улыбку, увидев вторую – король бубен. Скрытая пара.

Гробовщик кивнул в сторону тройки мясника:

– Младшая начинает.

Мясник открыл пятью долларами, гробовщик уравнял. Шики поднял до десяти. Флорист в задумчивости потеребил губу и уравнял. Мясник повысил, гробовщик уравнял. Шики добавил сверху, остальные уравняли.

Гробовщик раздал по открытой карте, называя их вслух:

– Десятка бубен для чуда из Теннесси, десятка пик для господина флориста, шестерка бубен для большого дяди из Филадельфии. Сдающему – семерка черв. Начинает мистер Парфенон, его валет старше.

– Ставлю десять, – сказал Шики.

– А расскажи-ка нам еще раз, – попросил флорист, – как ты этот банк подломил в Монако?

– Потом, – ответил Шики.

– Хорошая была байка… а, черт с ним! Уравниваю.

Мясник поднял на десять, гробовщик уравнял. Шики снова поднял, остальные уравняли.

Гробовщик раздал по пятой карте, открытой. Шики пришла пятерка бубен, флористу – семерка бубен, у мясника открылась вторая тройка, пиковая, а сдающему пришла третья черва – тройка.

– Ставит джентльмен из Филадельфии с парой троек.

Мясник стряхнул пепел с сигары и поставил двадцать. Сдающий, изображая флешь, на двадцать поднял.

– Сорок под тебя, – сказал он Шики.

Тот, озабоченный возможной флешью сдающего, но с надеждой собирающий флешь сам, уравнял. Флорист постучал себя по подбородку, глянул на червы сдающего, на тройки мясника…

– Ушел.

Мясник снова повысил:

– Двадцать.

Лениво перебирая стопку фишек, флорист спросил у Шики:

– А этот твой особняк… сколько, ты сказал, там квадратных футов?

– А сколько квадратных футов в Белом доме? Понятия не имею. Так, на чем мы остановились… поднимаю.

Мясник и гробовщик уравняли.

Гробовщик раздал по шестой карте. Шики пришел валет треф, мяснику – пятерка треф, гробовщику – туз пик. Он кивнул Шики:

– Ставит пара валетов.

Шики, теперь с двумя парами – на королях и на валетах, сказал:

– Двадцать.

– Поднимаю, – ответил мясник.

– Уравниваю, – сказал гробовщик.

– Еще поднимаю, – заявил Шики.

Остальные уравняли.

Флорист встал из-за стола и отошел к бару.

– Последний стрит, – объявил гробовщик и раздал по последней карте, закрытой.

Шики приподнял уголок карты и тут же выпустил. Снова взялся за карту и глянул радостно – слава те, Господи! Третий король.

Он ощутил чье-то присутствие, обернулся и увидел в двух футах за собой флориста с бутылкой.



– Налить тебе еще?

– Нет, – резко сказал Шики, прижимая карты к столу. Старик подсматривал и короля видел? Если припомнить, все время кто-нибудь их этих троих пасовал рано и брел к бару – за спиной Шики. Суки, через плечо заглядывают! И сигналят другим? Да, и еще все время ему крепкое подсовывают, а мясник медленно цедит пиво, флорист – сильно разбавленный «Бурбон», а гробовщик вообще имбирное пиво пьет. И все они, особенно флорист, стараются его разговорить, чтобы болтал, не дают сосредоточиться. Одна команда? И когда его до косточек обдерут, поделятся? Старика он встретил в одном из баров «Цезаря». Выглядел он лох-лохом, да еще со старческим слабоумием. И сам сказал, что есть тут компания сыграть, вроде него ребята. Шики прямо услышал голос мясника, говорящего флористу: «Давай, Джо, приведи кого-нибудь свеженького».

А сдавали – без подтасовки? Вроде бы, но при постоянной выпивке, да под болтовню – он бы заметил? Черта с два.

Время от времени приходила хорошая карта. Наживка небось, чтобы удержать на леске, пока они ее выбирали, вытягивали, развлекаясь.

Шики снова оглядел стол. Гробовщик вполне мог собрать свою флешь. У него лежала открытой пара троек, третья вышла. У Шики фулхаус, и его тут ничем не перебить. На этот раз он крепко поймал удачу, не вывернется.

Эту сдачу я возьму, сказал себе Шики, выкуплю у этой Мясницкой рожи свой «Ролекс», и быстро-быстро – до свидания, и в дверь – как умный человек. Оттащить весь выигрыш в «Бел-ладжио», поиграть в честную игру казино – и домой.

– Ставит пара валетов, – объявил гробовщик.

– Двадцать, – сказал Шики.

– Пусть будет сорок, – ответил мясник, затягиваясь сигарой.

– Сверху, – отозвался гробовщик, постукивая пальцами по столу. Он явно нервничал при виде такого банка – где-то семьсот долларов.

Шики подумал, что у мясника вполне могут лежать закрытыми три туза, а это был бы выигрывающий фулхаус. Но крайне маловероятно, учитывая открытый туз перед гробовщиком.

– Еще сверху, – сказал он.

– И еще.

Это мясник.

– Ушел, – объявил сдающий.

Что за черт? Гробовщик поднимает – и уходит? Дерьмовый же игрок, раз флешь не собрал. Или собрал, но сдрейфил, что столь же глупо. Не складывается как-то. Ага, наверняка этот хмырь раздувает банк для мясника. А вот шиш ему. Шики протер глаза, плохо соображая. Не надо было столько пить.

Он потянулся за двадцаткой – уравнять, но перед ним лежали только шестнадцать долларов.

– Э-гм…

Мясник осклабился, показав крупные тедди-рузвельтовские резцы.

– Выставился ты. Но знаешь… – Он помахал в воздухе сигарой, оставляя полосы белого дыма. – Ты в себе уверен, я уверен… давай я тебе еще сотню одолжу на отдельную ставку? Прибавим?

– Давай, – ответил Шики, ушам своим не веря. – Я тебе сейчас расписку напишу…

– Да ну, зачем она? Твоего слова мне хватит. Ну, залог тоже было бы неплохо. Вперед, конечно.

Шики пожал плечами:

– Вы ж меня обчистили, стервятники. У меня ни хрена…

– А знаешь… вот эта рубашка, что на тебе?

– Шиш!

– Но ты же веришь в свои карты? Показывай шкуру.

Шики потер лоб, кивнул, решился и расстегнул голубенькую рубашку, снял и передал мяснику.

– Моя счастливая рубашка.

Мясник положил в банк четыре доллара и две стопки фишек поставил возле – по одной с каждой стороны.

– Время показа, джентльмены. Лучшие пять карт.

И гробовщик подмигнул флористу, предвкушая, как сейчас Шики будет гореть синим пламенем.

Пришел черед Шики скалить зубы.

– Фул на королях.

Флорист присвистнул, гробовщик про себя буркнул:

– У, собака!

– Ну-ну, – произнес побагровевший мясник с враждебной ноткой в голосе и размочаленной сигарой ткнул в пепельницу – не слишком спокойно. – Видали такое? Наше голое-босое чудо таки повернуло свою фортуну.

– Я всегда на четыре лапы падаю, – ответил Шики.

– Да, черт… я-то думал, что у меня выигрыш на этой паре троек плюс еще две шестерки. – Он медленно пошевелил карты. – А вообще-то… знаешь что? Это ж по-другому можно понять. Вот у меня в двух закрытых были эта четверка и шестерка треф, а на третьем мне сдали троечку, вот на шестом эта пятерка пришла… ага, и последняя – двойка. Тоже трефовая. Слушай, это как называется? Флешь-рояль, что ли?

Он взметнул руку вверх и стукнул по ладоням флориста и гробовщика.

– Я вам что говорил? Последнюю рубаху со спины сдеру! Вы мне каждый по Бену Франклину должны.

– НЕТ!

Шики долгих три секунды таращился на ленту треф, потом свалился на стол, рассыпав с него все, и хлопнулся на пол, рухнув сперва на колени гробовщику.

Визг его перешел в скулеж; он ухватился за штанину мясника, пытаясь подтянуться.

– Черт возьми, – сказал он в гогочущее лицо над нависшим брюхом, – дай руку!

Лопаясь от смеха, мясник помог ему встать.

Трое игроков ржали и отпускали шуточки в спину Шики, ковыляющему в одних носках к выходу из номера. Побыстрее, как умный человек.

3

Шики выбежал из номера мясника, успел вскочить в закрывающиеся двери лифта, оказавшись в более изысканной компании ширококостного трансвестита в розовом с блестками коктейльном платье и полудюжины поддавших гетеросексуалов, которые с дамой заигрывали. По пути у Шики палец высунулся в дырку носка, и он еще раз тихо выругался – как его сейчас эти хором оттрахали.

Выгрузившись в вестибюле «Цезарь Паласа», он влился в плотную толпу, мигрирующую по извилистым, звенящим, клацающим и полыхающим неоном пустотам казино.

– Оййййййййййй!

Боль кинжалом ударила в ногу и вверх по позвоночнику. Шики схватился за лодыжку, свалился спиной на ковер. Из мякоти большого пальца он извлек четвертьдюймовый шип дешевой жемчужной серьги размером с монетку и в припадке ярости запустил его куда-то не глядя. На секунду ощутил удовлетворение, услышав визг пожилой тетки за игровым автоматом, которая схватилась за шею и метнула испепеляющий взгляд на проходившего храмовника.

Шики хихикнул. Он катался на спине, как перевернутая черепаха, чуть не обмочив штаны, но тут басовитое «Сэр?» заставило его прервать это занятие. Он приподнял бровь в сторону нависшего над ним римского центуриона шести с половиной футов ростом, тоже с голой грудью, как Шики, тоже сильно загорелого, куда как более стройного и с копьем у сапога. Резиновым наконечником копья центурион ткнул Шики в ребра, чтобы гарантировать себе его внимание.

Шики принял горестный вид:

– И ты, Брут?

Центурион вздернул Шики на ноги:

– Сэр, бросаться предметами в наших гостей – это невежливо. Немножко перепраздновали? Вам помочь добраться до номера?

Шики попытался освободиться.

– Это будет отлично. Я тут в «Кабул вандерленде». Отнесете меня на закорках, а то я об ваш шершавый ковер палец порвал?

Центурион со значением сжал Шики плечо и показал куда-то далеко-далеко на этой бесконечной арене.

– Выход вон там. И двигай отсюда. А если не можешь – я тебе кое-какую помощь окажу. Понятно?

Шики оставил центуриона что-то говорить в рукоять своего копья и похромал сквозь толпу играющих. Остановился потереть ноющую ногу, одним пальцем отсалютовал глазу в небе и пошел дальше своим путем к закамуфлированному выходу. Наконец он выбрался наружу и взобрался на движущийся тротуар под навесом. Под каменным взглядом огромной фальшивой римской статуи он поплыл над океаном припаркованных автомобилей в сторону бульвара Вегас.

У конца транспортера он сошел с тротуара в предвечернее солнце, заморгал, споткнулся, завилял в плотной толпе и налетел на коляску. Под звуки родительских завываний малыш покатился на запад, Шики Дун – на восток.

Проехавшись по бетону грудью, он остановился головой в канаве, и перед носом у него оказался принесенный ветром проспект азиатских девушек по вызову. Уставясь на размытую филиппинскую попку, покрытую брызгами уличной грязи, он всхлипнул.

– Ну-ну! – прозвучал утешительный голос, дружеская рука взяла его за локоть, помогла сесть и сунула в руку религиозную брошюру «Играешь на Земле – горишь в Аду». – Похоже, вам не помешало бы напутствие, друг мой.

Шики прищурился на глазеющую толпу, потом поближе – на костлявого мужика с острозубой улыбкой, в тесном синем костюме, с булавкой в галстуке и Библией под мышкой. Человек заговорил снова, повысив голос, чтобы слышали и зеваки, а не только грешник.

– Если не возродимся заново, не увидим Царствия Божиего. Истинно, истинно, говорю вам…

– А, проповедник! – перебил его Шики. С трудом поднявшись на ноги, он потряс вытянутой рукой. – И я тоже служитель Божий. Меня вообще Мессией называют.

– Богохульник! – Уличный проповедник выхватил брошюру из руки Шики и заорал – перепуганные зрители прыснули прочь, как куры от ополоумевшего фермера с топором. – Зверь и Лжепророк да будут мучимы день и ночь во веки веков! Да будут они брошены в пещь огненную! – Он ткнул пальцем в голую грудь Шики: – Близится твой конец, грешник!

– Хрен тебе, – вздохнул Шики. – Сбавь громкость.

Он вильнул в толпу, прихрамывая, зашагал в тени башен казино по бульвару Вегас к своему отелю, шикарному и новому, – «Кабул вандерленд». То и дело он подпрыгивал и ругался, наступая на камешки.

Через полчаса он сунул в замок ключ-карту и вошел в просторный удобный номер. Вдохнул прохладный сухой воздух, несущий едва уловимый аромат импортного мыла. Глаза его остановились на вазе свежих фруктов и гигантском серебряном ведерке, где охлаждалась бутылка французского шампанского.

– А-ах! – выдохнул он. – Дом, милый дом!

Бутылку для него открыли заранее. Рядом лежали две бельгийские шоколадки и стоял хрустальный бокал.

Шики вытащил пробку, налил себе бокал, осушил его одним глотком, налил второй и стал уже смаковать.

– Мальчик мой, ты заслужил этот нектар, – заверил он себя, – когда столько псов бегут по твоему следу.

Он включил телевизор, поставил бутылку и бокал на столик, погрузился в плюшевый диван и подпрыгнул, ойкнув, когда лежащий в правом кармане штанов «Ролекс» (ловко возвращенный с руки мясника во время театрального обморока) впился в ляжку. Порывшись в карманах, он вытащил горсть бумажек и фишек казино, часы и свое сапфировое кольцо.

Увы, все равно Шики Дун торчал еще по уши в долгах.

Слегка оглушенный вином, он поднял бокал, мысленно чокаясь с Ванной Уайт, улыбавшейся из повтора «Колеса фортуны»:

– Единственное, чего хочет Шики Дун от этого мира, лапонька, так это найти себе большой-пребольшой остров с пальмами и наслаждаться жизнью в тени – только и всего. Так что же я делаю неправильно?

С бессмысленной улыбкой Ванна повернулась к нему спиной и закрутила большое колесо. Шики поднял пульт и щелчком послал ее далеко в эфир.

– Филистеры вы все.

Он заглотил второй бокал шампанского, закусив шоколадкой, налил себе еще и побрел, шатаясь, к широким окнам, выходившим на сияние Стрипа. Окрашенный ржавым смог закрывал далекие горы, придавая заходящему солнцу еще более красный оттенок. Ощутив, что его шатает, Шики ухватился левой рукой за подоконник. Правой он поднял бокал в презрительном тосте за своих врагов и отпил как следует.

– Может, Шики Дуна свалили в нокдаун, но он не в нокауте!

– Я бы на это денег не поставил, – сказал кто-то позади.

Шики повернулся на пятках, и голова закружилась. Он попытался что-то сказать, но язык стал ватным, перед глазами все дрожало и расплывалось. Шики Дун рухнул на колени и свалился на ковер, смытый полночным морем головокружения.

4

Джинджер Родджерс пристально глядела через дорогу из рощи кальмий на Гатлинбургский дом Князя Света – на тридцать футов выше по склону. Единственный освещенный. Она пробралась чуть вперед, спряталась за припаркованной машиной, закрывавшей от света уличного фонаря.

– Я не подкрадываюсь, – сказала она сама себе.

Ковыляя на шпильках, надетых впервые за последний десяток лет, она вдруг ясно вспомнила, как она, одиннадцатилетняя, скользит по линолеуму с матерью в игровой комнате в перестроенном гараже. Отец, как всегда, отрубился в кресле-качалке, прижимая к груди бутылку. Юная Джинджер была в синем атласном платье, которое ей мать сшила к конфирмации. Она вертелась на детских каблучках, шатаясь, как всегда, а мама в костюме Фреда Астера (волосы зализаны назад) держит Джинджер за ручку и вертит в фокстроте.

– Ровнее, боже ты мой! – командовала мама голосом Фреда Астера. – Не будь ты такой колодой, детка, будь звездой!

Джинджер старалась как могла. С виду она была похожа – по крайней мере так ей говорили мужчины, – а все остальное? Сколько раз смотрела она эти старые фильмы в надежде, что сотрется эта живость ее тезки? Может быть, это дополнительное «д» в фамилии Джинджер и обрекало ее на ничтожество?

Но Джинджер все-таки уговорила себя на сегодняшнюю дерзкую авантюру, а ведь это чего-то стоит?

Впервые она увидела Князя всего три воскресенья назад на проповеди в горном Храме Света – бывшем арсенале Национальной Гвардии, на холме, откуда открывался вид на туристский Гатлинбург. С первого взгляда Джинджер поняла, что судьбы их соединены. Пока что она не была к нему ближе сорока футов, стояла в третьем ряду хора. Хотя во время службы (и много раз дома с тех пор) она представляла себе, как подходит прямо к нему после заключительной молитвы и говорит ему так же просто и по-деловому, как Мадонна говорила Хуану Перону в «Эвите», – как она ему пригодится.

Князь был мужчиной жизни Джинджер, ее Фредом Астером.

Только он пока еще этого не знал.

В восемь лет Джинджер хотела быть святой (то, что она не католичка, казалось куда меньшим препятствием, чем отвращение матери к «рыбоедам»). В школе она вступала в любой клуб и кружок, куда ее принимали. После школы она страстно хотела трудиться в каком-нибудь кибуце в Израиле с бронзовыми от солнца Избранными, но мать не пустила. («Детка, там одни евреи – никакого аристократизма».) В колледже университета Теннесси она ударилась в трансцендентальную медитацию, даже думала перевестись вуниверситет Махариши. Она примкнула к «харе-кришнам», но постоянное распевание и нищенство ее утомляли. Она по очереди впадала (и выпадала) в нумерологию, рефлексологию и астрологию и френологией обязательно бы занялась, родись она лет на сто раньше.

И все же Джинджер еще должна была стать звездой – то есть, кстати, найти еще и созвездие, которое ее приютит. Ей было двадцать девять. Три месяца назад она переехала в округ Севьер, Теннесси, в поисках вдохновения – здесь родилась Долли Партон. У Долли был самый лучший голос, который доводилось слышать Джинджер, голос слаще любого ангельского а Джинджер любила петь. Она ощутила связь. Примерно месяц назад она услыхала о Детях Света, которых прозвали «светляками», и об их хоре – лучшем в округе. И она быстренько вступила в их ряды.

Конгрегация «светляков» насчитывала уже человек сто и быстро росла. Они верили своему предводителю, преподобному Шикльтону Дуну, Князю Света, великому пророку, может быть, даже второму Мессии. Князь Света творил чудеса, превращал посохи в змей, добывал из воздуха монеты и даже отправил козла в Святую Землю в клубе дыма. И еще – как он пел! Как только Джинджер узрела пророка, она тут же поняла, что судьбы их неразделимы.

Краеугольным камнем Послания Князя Света была неминуемость Вознесения. Вознесение – то есть внезапная телепортация Достойных с земли на небо. На земле останутся их одежда, имущество, домашние животные, а также недостойные друзья и родственники, останутся грешники всех мастей, и будут их ждать семь суровых лет Скорбей, потом приход Антихриста, и постигнет их Армагеддон – решающая битва между добром и злом. Князь Света не раз говорил пастве, что он все время знал: Вознесение случится не на переломе тысячелетий, как ожидают многие, но позже, когда сойдутся странности погоды, падающая звезда и тревоги на Ближнем Востоке. И начнется оно в Гатлинбурге, штат Теннесси.

Джинджер машинально одернула свою микромини и поправила лифчик, огладила уютный белый кашемировый свитер, вспушила длинные волнистые светлые волосы, и – о Боже мой, вот он! Князь Света собственной персоной. Стоит на узком тротуаре на той стороне улицы, любуется своим домом. И не зря любуется. Даже «Грейсленд» Элвиса Пресли не мог бы затмить его. Дом Князя был как будто из «Унесенных ветром»… или почти оттуда.

Хотя двухэтажный дом был построен по чертежам швейцарского шале одним процветающим, ныне разорившимся продавцом подержанных автомобилей, Князь добавил четыре внушительные пятнадцатифутовые фиберглассовые колонны и широкую плантаторскую веранду с фасада.

Сейчас Князь подходил к широкой центральной лестнице, настороженно оглядываясь по сторонам. Но ведь он же не знает, что она здесь?

Пора, сказала себе Джинджер. Пока он не вошел в дверь и не исчез внутри.

Высоко-высоко в небе темная тучка набежала на серп луны, погрузив пейзаж в чернила. Одной рукой Джинджер автоматически заправила непослушный локон. Вспомнились слова, которые всегда повторяла мать: «Детка, все мужчины – сволочи и развратники. Держись от них подальше».



Джинджер досадливо отмахнулась от воспоминания, глубоко вдохнула, щелкнула трижды каблуками красных туфелек – на счастье – и вышла из кустов. Прошла, вихляя на каблуках, по асфальту, набирая скорость, потому что Князь уже дошел до середины лестницы.

План требовал, чтобы эта встреча была случайной. Пока Князь возился с ключом в скважине, Джинджер прокашлялась, гадая, не будет ли реплика «Я вам могу пригодиться» преждевременной.

Вздрогнув, он резко обернулся к ней:

– Кто вы такая?

Оказавшись от него в двух шагах, Джинджер лишилась смелости и голоса. Она заморгала, пошатнулась на каблуках и потупилась. Потом заставила себя поднять глаза.

– Э-э…

Он был пониже, чем ей помнилось, хотя трудно было судить во время службы в Доме Света, потому что там он обычно стоял одиноко. И еще он выглядел моложе. Не Ретт Батлер, но и нельзя сказать, что непривлекателен с такими длинными волосами, хотя нос вблизи казался больше, и сбоку на нем была бородавка, и еще одна на самой брови, от которой волосы росли в стороны, и…

Князь был сердит:

– Я спрашиваю: кто вы такая? Вы здесь одна?

Он тревожно оглянулся по сторонам, всматриваясь в темную улицу, и снова сердито посмотрел на Джинджер.

Она сделала реверанс. Реверанс? В узкой юбке трудновато, но он казался уместным. Наморщила нос от отчетливого сильного запаха «Олд спайс».

– Я… я из хора. Джинджер Родджерс – Родджерс с двумя «я». Я просто проходила мимо, увидела вас, сэр, и подумала, что надо бы поздороваться. Нас не знакомили, я знаю, но…

Она осеклась.

Лицо Князя смягчилось:

– А, понимаю.

Он посмотрел на нее оценивающе. Полюбовался – не осталось сомнений, когда его взгляд опустился от лица к облегающему свитеру с двумя расстегнутыми пуговками, открывающими ложбину, изящно оформленную кружевным поддерживающим лифчиком. И ниже, изучая мини-юбку и ноги Джинджер. Хорошие ноги – в этом она была уверена, не хуже, чем у оригинала, пусть даже не столь устойчивые. И снова взгляд в ее синие глаза. Теперь уже с улыбкой.

– Не знакомили? Просто хотели поздороваться?

Снова взгляд в обе стороны улицы, и Князь повернул ключ, открывая дверь. Заглянул.

– Эй, есть кто-нибудь дома?

Жена! Об этом Джинджер не подумала. Легкий страх сменился злостью. Ведьма эта. Сука неблагодарная. Женщина, которая – все знают! – разводится с бедненьким Князем!

Князь еще раз окликнул пустой дом – никто не отозвался. Бетси – новая подруга Джинджер из хора – была права: наверное, жена его уже бросила. Джинджер и Преподобный были одни. Будь смелее – Князь одинок, ему хочется общества. Нет, не просто компании – ему нужна партнерша, конфидентка, хорошая женщина, которая поможет в эти трудные времена. То есть – я.

Убедившись, что дом пуст, преподобный Дун придержал дверь открытой, нашарил на стенке выключатель и жестом пригласил Джинджер заходить.

Она сделала три шага в прихожую и упала на колени, ошеломленная мириадами прожекторов, вспыхнувших лазерным отражением от полированной бронзы, преломившихся в резном хрустале, отражающихся снова и снова в зеркальных стенах. Холодный алебастр под коленками почти сиял от небесного света, струившегося с высокого куполообразного потолка в двадцати футах над головой. Она подняла глаза на облака сахарной ваты и золотых ангелов по обе стороны огромной вро-де-как-микельанджеловской картины, представляющей Бога: правая рука Его вытянута, согнутый палец вот-вот коснется такого же массивного Князя Света, левитирующего по другую сторону купола. Сходство было очевидно, хотя мускулатурно и косметически усовершенствовано.

Оригинал – куда пониже – из плоти и крови стоял за спиной упавшей на колени Джинджер, возложив благословляющую длань на белокурые локоны. Джинджер закрыла глаза, предвкушая слова благословения, слова приглашения в княжеское обиталище. Молчание. Она сложила ладони под подбородком и крепко зажмурилась в ожидании слов молитвы. Опять ничего.

Пальцы сжались сильнее, повернули голову Джинджер к правой руке Дуна… которая уже расстегнула ширинку. О Господи милосердный, он помахивал своим… этим…

– НЕТ! – выкрикнула Джинджер – и тут же пожалела о своем порыве.

Не перспектива секса вызвала у нее это восклицание, в конце концов соблазнить его – это и было целью подстроенной встречи. Но под самой входной дверью? На коленях, на твердом мраморном полу, под светом прожекторов, под взглядом Бога с нарисованных на куполе облаков?

Нет, не такой сценарий разыгрывался в воображении Джинджер. Сперва экскурсия по дому, может быть, молитва, что-нибудь выпить, легкое прикосновение, ведущее к робким предварительным ласкам. И Джинджер губами сказала еще одно молчаливое «нет». Если бы она согласилась сейчас – здесь – на это, что бы это ей дало? Поглаживание по голове, жевательную резинку и такси домой, а наутро – лишь беглое воспоминание о макушке Джинджер.

– Нет? – переспросил Дун в трех футах над головой Джинджер с легким оттенком разочарования. Левая рука упала на пояс, правая все еще сжимала княжеский скипетр.

Джинджер подняла голову, ежась и конфузясь, боясь, что сейчас ей покажут на дверь, все еще отворенную, и отправят в ночь. Ее план включал больше, чем просто совершить действие с Князем: она хотела сделать его так хорошо, чтобы не только провести с ним ночь, но и овладеть его сердцем, укрепиться в средоточии его духовной империи, стать спутницей второго Мессии. Княгиней Света. Звездой, которой мамочка так хотела ее видеть.

– Я хотела сказать, ваша светлость, – начала она, излучая раскаяние, но удивленная его похотью (тот ли это человек, что проповедовал умеренность во всем, кроме добровольных пожертвований), – я просто… лучше не здесь. Мне нужно привести себя в порядок. – Она встала, на голову выше Князя, смущаясь и отворачиваясь, чтобы не глядеть на предмет, который Князь все еще сжимал правой рукой, – и все равно глазела. Она отвела глаза к лестнице, ведущей вверх, туда, где… – В спальне. Я пойду в спальню, а вы останьтесь пока здесь.

– Привести себя в порядок? – Лицо у Князя прояснилось. – Конечно же!

– Куда идти?

Он нетерпеливо показал рукой:

– Вон туда, наверх. Все там найдете.

Джинджер нежно поцеловала его в макушку, еще раз увидев священный посох Князя – настороженный, рвущийся в бой.

– Вы подождите, пока я позову.

И она полетела вверх по лестнице. Чуть не споткнулась на пороге большой спальни – так ее впечатлила роскошь, тисненые обои, пушистый ковер, круглая двуспальная кровать, огромный телевизор. И еще – зеркала на потолке. Пораженная, сразу вспомнившая о своем скромном происхождении, Джинджер склонила голову и беззвучно помолилась своей великой тезке, прося уверенности – и чтобы выступить убедительно.

Виновато оглянувшись на дверь, она не смогла удержаться и не заглянуть в платяной шкаф, где оказалась только одежда Князя. Пренебрегающая домом своим гарпия уже выехала… либо у нее отдельная спальня.

Джинджер разделась, аккуратно сложила вещи на кресло рококо, вытащила из сумки шелковую мини-пижамку, розовую рубашонку с тюлевыми рюшечками, тщательно выбранную в Ноксвиле в магазине «Викториаз сикрет». И побежала в ванную. Быстро по-маленькому, подмыться, проверить косметику, причесать волосы, прыснуть духами пару раз туда, где Князю они понравятся, и можно возвращаться в кровать. С энтузиазмом отвернув покрывало, Джинджер не удержалась и подпрыгнула на толстом матрасе перед тем, как скользнуть между шелковых простыней.

Она полежала секунду, слушая, как стучит сердце, прижав руки к бокам, подоткнув простыню под подбородок, крепко сжав ноги… расслабься, ну! Она изменила положение, легла на высокие взбитые подушки, простыню свободно опустила до талии, ноги развела в стороны, руки на бедра. Посмотрела в зеркало на потолке – так лучше. Поправив локоны на подушке, она сделала глубокий вдох, гадая, не будет ли разочарован Князь.

Кто знал, что высокий темноволосый красавец, Прекрасный Принц грез ее юности, окажется совсем не высоким, совсем не таким уж красавцем Князем Света? Джинджер еще раз поправила простыни, подтянула рубашечку чуть-чуть выше бедер, облизала губы, прочистила горло и позвала:

– Ау-у! Я гото-ова!

5

Взгляд Дуна не задержался на лодыжках, спешащих вверх по лестнице, а скользнул по длиннющим ногам вверх, до едва прикрытых ягодиц, перекатывающихся под обтягивающей мини как два огромных бирманских колокольчика Бен-Ва для сексуальных игр. Дун тихо присвистнул.

Как только она скрылась в холле второго этажа, он перетащил трусы через все еще стоящий по стойке «смирно», сбросил туфли, снял носки, содрал с себя рубашку, расстегнул штаны и спустил их вместе с трусами к лодыжкам.

– Скажу тебе, брат, – заявил он, стоя в чем мать родила посреди кучи шмоток, забыв начисто лас-вегасский инцидент, – вот это возвращение в дом родной!

Он покачался, перенося вес с ноги на ногу, ожидая зова со второго этажа. Посмотрел на свой «Ролекс». Три минуты. Еще минута прошла, еще одна. Сколько времени девчонке нужно, чтобы вылезти из этой юбочки со свитером да влезть под простыни? Он бы ее раздел и на спину уложил за двадцать секунд максимум.

Дун нетерпеливо постучал пальцем по стеклу часов.

– Ой-ой-ой! – завопил наэлектризованный Дун, когда пара стальных тисков взяла его за локти и подняла, лягающегося и визжащего, на шесть дюймов от пола.

– Тихо, – произнес ему в ухо убедительный голос. – С тобой хочет говорить мистер Траут, насчет денег, которые ты ему задолжал.

– Кто?

Все еще отбиваясь, Дун извернулся посмотреть, кто его, черт побери, держит и кто говорит. Трое. Молодые. Один, тощий и прыщавый, с зубами как у хорька, жидкой бороденкой и явный торчок. Рядом с ним приземистый, толстый, веснушчатый сельский парень, со стриженными под горшок рыжими волосами, на пухлой нижней губе – палочка от леденца. Третий – мальчик с рекламного плаката анаболических стероидов, – который его и держал, был прилично выше шести футов. Он повернулся – мотнулся хвост волос почти до половины спины, – вынес Дуна в дверь, остальные вышли за ним. Прыщавый закрыл дверь, которую Дун, к его глубокому теперь сожалению, забыл закрыть и запереть раньше.

Тощий визгливо передразнил:

– Кто, кто… Тадеуша Траута не знаешь, да, Дун?

– Траута? Никогда не слышал… да пустите же, хулиганы! – Он бросил горестный взгляд через плечо, печально вспоминая длинноногую хористку, все еще, наверное, возящуюся с помадой там или с простынями или чем еще. – Не знаю, кто вы такие, но вы не того схватили!

– Не того? – повторил за ним визгливый и ткнул гиганта локтем под ребра, в живот, торчащий буграми мускулов из сетчатой рубашки. – Вот так они всегда говорят, когда приходит время платить. Или вот так. – Он ткнул пальцем в пузо своего толстого товарища. – Вот послушай, Персик: «Деньги есть, но я их только завтра смогу принести». – Он мерзко и пискляво хихикнул. – Ты это моему старику скажешь, Дун.

– Пустите! – потребовал Дун, пытаясь вывернуться. – Честно говорю, вы меня не за того приняли!

– Вот как? – сказал прыщавый, подходя уже к тротуару, где стоял здоровенный «бьюик» одиннадцати лет от роду. – Ты не Шики Дун, проповедник? А что ты тогда здесь делаешь? Ты, наверное, почтальон, ночную закладку принес в почтовый ящик наверху? Прямо, значит, в щель заложить?

Его приятели взгоготнули вместе с ним.

– Я… я декоратор интерьера, – сказал Дун. – Проверял, как здесь все сделано. Пьер Ле Фей, это я. Владельцы дома, они в отпуске, а мне ключ оставили.

– Декоратор. С голой задницей. Сегодня ты с твоей крошкой хотел заняться спальней?

Снова ржание.

– Мы помолвлены. Я понимаю, что в чужом доме такое делать нехорошо, но, ребята, вы зря время теряете, точно. Я же не этот… как его… Щука Дун, да? Клянусь могилой моей матери…

Персик, розовый и пухлый, вытащил палочку из губ.

– Отрезать ему ухо, Младший? – спросил он у Траута-Младшего – тощего, который здесь командовал. Вытащив из поясных ножен тринадцатидюймовый нож, он рубанул воздух.

Младший посмотрел на него сурово:

– Мой старик что сказал? «Привезите его одним куском».

И Младший остановился у задней двери «бьюика», вспомнив, что отец на самом деле сказал так: «По этому адресу возьмите Шики Дуна, да смотрите, не облажайтесь снова».

– Просто чтобы убедиться, что на этот раз взяли кого надо, – сказал Младший Персику, – сбегай принеси его бумажник. Штаны Дуна там на полу лежат. – Он повернулся к гиганту: – А ты вытяни ему руку, Ящик.

Ящик, человек в тройке новый, предвкушая, что сейчас будут ломать локтевую или лучевую кость, охотно подчинился, желая прислужиться, но Младший просто избавил Дуна от «Ролекса». Сапфировое кольцо великовато было на костлявые пальцы Младшего, и он его надел на большой палец.

Пока Персик копался в шмотках Дуна в доме, Ящик, прижимая Дуна к борту «бьюика», заметил:

– Это точно, лучше убедиться. Если опять облажаемся, твой отец поклялся нам руки через мялку для помадки пропустить.

Младший глянул на Ящика отработанным клинт-иствудовским взглядом:

– Это не наша была вина. И тот другой раз – тоже, так что нечего мне говорить «опять облажаемся». А то разозлюсь.

– Вы опять облажаетесь, – сказал Дун. – Потому что я не тот.

Вернулся Персик с бумажником. Банкноты Младший сунул себе в карман.

– Вот спасибо! А то я глаз положил на пиджак «Хард-Рок-Кафе», и тут как раз хватит. – Он раскрыл бумажник и просмотрел содержимое. – А это все кредитные карты? И на каждой написано – Шикльтон Дун. Ах ты врунишка!

Он отвесил Дуну размашистый подзатыльник.

– Ой! Послушайте, клянусь, это ошибка…

Ящик бесцеремонно засунул его на заднее сиденье, Младший сел на пассажирское место, Ящик обнял рукой Дуна за плечи, и Персик повел машину.


– Ау-у! Ваша светлость?

Джинджер снова позвала из спальни, тщательно сохраняя положение рубашечки и простыней.

Ответа не было. Не слышно было ни шагов босых ног по ковру, ни дыхания у двери. Джинджер почувствовала, как дернулась левая нога, увидела, как тщательно поставленные на бедро пальцы судорожно сжались в кулак. Может быть, будущий любовник сейчас внизу в туалете, умывается, смотрит на себя в зеркало. Приподнимается на цыпочки, чтобы казаться выше. Джинджер хихикнула. Стыдно, подумала она. Джинджер, мысли позитивно. Он не Тарзан, но у него красивые длинные черные волосы. Проповеди его куда лучше воплей по телевизору, и поет он как ангел. Он вдохновитель своей конгрегации и хора. И он… он действительно Князь Света.

Ладони повлажнели от мысли – стать парой второго Мессии. Повернувшись в большой мягкой кровати, она снова позвала, громче:

– Ваша светлость?

Тихо.

– ВАША СВЕТЛОСТЬ!

Она села, сбросила босые ноги с кровати, вгляделась в тихий коридор. Прошло долгих десять секунд. Что, если он передумал? Джинджер встала, набросила на плечи свитер, осторожно шагнула к двери. Высунула голову в коридор и посмотрела в обе стороны. Нет Князя Света.

– Ваша светлость? – позвала она в сторону лестницы.

Ответа не было.

На цыпочках подойдя к лестнице, она выглянула вниз. Одежда. Одежда Князя Света. Кучей лежит на мраморном полу, где она оставила его ждать. Джинджер сбежала вниз, слыша, как колотится сердце, и еще раз позвала, зная, что ответа не будет. Входная дверь оказалась закрытой, дом – пуст. Джинджер была одна. Она уставилась на трусы, туфли, носки, брюки и рубашку, лежащие где упали, и тут поняла, что случилось. Закрыв рот ладонью, Джинджер упала на колени и подняла глаза к нарисованному небу на потолке.

– Господи Боже мой! – ахнула она, и это было не столько восклицание, сколько обращение. – Вознесение пришло!

6

Джимми Перо сидел на крыше пикапа, прослужившего уже тринадцать лет, зацепившись стертыми каблуками за край оцинкованного бака, стоящего в прицепе для скота. В сгущающихся сумерках он смотрел, как кларион грампус, трехфутовый рыжеватый дельфин, нарезает бесконечные круги. Он так метался со вчера, с того момента, как его поймали.

– Не выбраться, малыш, – сказал Джимми.

Грампус – как всегда, когда Джимми с ним заговаривал – остановился, высунул из воды тупое рыло, уставился на Джимми внимательно и стал болтать: стаккато свистков, щелчков и треска, загадочных и неразличимых, как передача инопланетян из глубин космоса.

– Извини, не понимаю по-дельфински, – неискренне усмехнувшись, сказал Джимми.

Он поднял глаза к серым тучам и застегнул джинсовую куртку – холодало. На самом деле Джимми отлично понимал, что хочет ему сказать грампус.

Красный шар солнца, на миг показавшийся в промоине затянутого западного неба, брызнул светом, спускаясь за силуэты сосен на дальнем гребне холма у океана. Внизу, в темнеющей долине, двумя желтыми прямоугольниками светилась хижина, где друзья Джимми, девять молодых индейцев племени махак, обсуждали форму грядущего обряда, который якобы выполняли их праотцы век назад по окончании морской охоты.

Джимми, будучи индейцем, братом по цвету кожи, но неизвестного племени, был удален сегодня из внутреннего святилища и поставлен стражем. Его пикап, где содержался грампус, стоял на подъеме на грунтовой двухполосной дороге, достаточно высоко, чтобы отсюда была видна хижина и огни приближающихся по далекому хайвею машин. Но зато в этом тайном месте вряд ли его побеспокоят защитники окружающей среды, которые изо всех сил старались – а вот фиг им! – лишить народ махаков его традиции.

Братство Махаков было местной ветвью АДС – Американского Движения Сопротивления, небольшой, но радикальной группы разгневанных молодых людей. Джимми знал, что отец его одобрил бы, потому что отец был Великим Вождем.

Мать его была рыжей и веснушчатой апалачской девчонкой по имени Мэгги Мак-Дауд из Восточного Теннесси. В отца она влюбилась в Нэшвиле, бурно и романтически. Потом ее любовник покинул город и не вернулся, а девушка оказалась беременной. Она воспитывала Джимми в Восточном Теннесси, пока не погибла через двенадцать лет в селевом потоке. Тогда Джимми взял под крыло дед, ее отец. Мать Джимми так и не открыла племенную принадлежность его отца или хотя бы его имя, всегда называла его только Вождь.

Джимми унаследовал от матери светлую кожу и серые глаза, хотя дед считал, что у него самого и матери Джимми тоже есть индейская кровь. От отца ему достались черные волосы и тяга к странствиям вместе с половинкой индейской монетки для волос – он подарил ее матери Джимми в тот вечер, когда они встретились в баре, где играли «блуграсс». Когда на десятый день рождения мать вложила монету Джимми в ладошку, то сказала ему, что Вождь нашел ее на поле битвы Литтл-Биг-Хорн.

– Не потеряй, Джимми, она тебе счастье принесет.

С тех пор он всегда носил монету на шее.

В смысле географии отец Джимми мог происходить из восточной ветви чероки, но, зная только прозвище, Джимми не мог связать его с резервацией в Грейт-Смоки-Маунтинз. Пенни наводило на мысль о сиу или шайенах, великих воинах равнин, но Джимми съездил на запад и ничего не нашел.

В шестнадцать он назвал себя Джимми Перо, попрощался с дедом и отправился странствовать в поисках себя. Он участвовал в самых скандальных пикетах коренных американцев возле белых музеев, требуя возвращения костей предков. После НАГПРА – Акта о Репатриации 1996 года, когда тема костей и похоронных принадлежностей стала менее актуальной, Джимми включался в борьбу за игру в казино на землях племен. Он перепрыгивал от дела к делу: празднование Дня Колумба, спортивные логотипы, повтор по кабельному телевидению фильмов про ковбоев и индейцев, а теперь примкнул к протесту махаков. Когда у Джимми в карманах становилось пусто или же он падал духом, он приезжал в Теннесси к деду, заряжался энергией прохладных зеленых холмов – и возвращался на тропу войны.

Месяц назад он связался с Братством Махаков, услышав про клариона грампуса по радио, – от тогда ехал в автомобиле приятеля из АДС в Медисин-Бау, штат Вайоминг.

Моросило. Джимми поднял воротник, глянул в бак и снова получил приветствие в виде щелчков и свистов. Сгорбившись, он отвернулся от блестящих щенячьих глаз. Посмотрел на затянутое небо. Хотя наверняка не видно будет, скоро за этими облаками взойдет первый серпик нового месяца. Все согласились, что именно эту ночь выбрали бы предки. Единственное, что еще не было решено – и что соплеменники Джимми как раз сейчас обсуждали, – так это как доставить свой шумный приз и что с ним делать потом.

К сожалению, самые древние из стариков племени ничего не помнили об охоте предков на клариона грампуса, понятия не имели ни о ритуалах, сопровождающих принесение жертвы, ни о самом миниатюрном дельфине. Да и вообще стариков грампус мало интересовал – куда больше их занимали такие будничные вопросы, как падение вылова лосося, разработка вебсайта и ремонт протекающей крыши общего дома племени.

Джимми слушал дебаты Братства (но не участвовал) за ужином из холодной пиццы и пива. С самого начала было решено, что хвост будет установлен на берегу на высоком шесте как свидетельство победы махаков, но в какой форме будет принесена жертва – согласия не было. Наиболее популярные варианты: пронзить дельфина копьем, сердце вырезать и съесть ломти теплого мяса. Или забить дубиной и освежевать, потом мясо высушить полосками на солнце, а из шкуры сделать церемониальную погремушку. Или просто застрелить, а труп запечь на открытом огне. Мяса грампуса никто не пробовал, но все Братство согласилось, что каждому, даже Джимми, будет выдана его доля – приготовленная на огне или в виде суши.

До прошлого года никто и не знал, что кларион грампус – это отдельный вид. Пока мелкие дельфины заплывали иногда в далекую, почти закрытую и редко посещаемую бухту Сандер-Бэй и считались всего лишь ювенильной формой обыкновенного бутылконоса, никто на них и внимания не обращал. Потом одна женщина-океанограф из Сиэтла, проводя рутинное вскрытие небольшой самки, найденной на берегу мертвой, неожиданно для самой себя нашла шесть почти созревших эмбрионов. То есть предмет исследования оказался не детенышем бутылконоса, а взрослым представителем нового вида, еще неизвестного науке. Заключение ученой подтвердил анализ ДНК, и миниатюрный дельфин вместе со своим ограниченным ареалом обитания – бухтой Сандер-Бэй, штат Вашингтон – был должным образом описан в научном журнале.

Новое морское млекопитающее – новость интересная, и СМИ северо-запада наняли рыбачье судно и послали репортеров в Сандер-Бэй посмотреть, что и как. Репортеры получили больше, чем рассчитывали: к восторгу операторов, как только судно остановилось на разведку, тут же появились два клариона, высунули из воды рыла и началось то, что сейчас от побережья до побережья известно как «зов клариона» – живая трескотня, которую свидетели под присягой готовы были назвать попыткой завязать разговор. Почти сразу же зоолингвисты со своими компьютерами стали пытаться перевести это на человеческий язык. Бухту наводнили стада «зодиаков», набитых любопытными, начался туристский бум на ранее девственных берегах, защитники среды выступили с протестами против коммерциализации Сандер-Бэй. В результате кларион грампус был объявлен угрожаемым видом.

Маленькие грампусы стали новостью национального масштаба, но кто-нибудь упомянул при этом живущее рядом племя махаков, хотя бы вскользь?

Чтобы исправить это упущение, Братство Махаков продекларировало свой суверенитет над бухтой Сандер-Бэй и объявило охоту на грампуса – черт с ним, с угрожаемым видом. Микрофоны и видеокамеры репортеров материализовались как по волшебству.

Экологи протестовали. Гринпис, защитники рыбы и дичи, береговая охрана, общество этичного отношения к животным, общество Кусто и Друзья Животных посылали в Сандер-Бэй лодки для охраны грампуса. Братство и один энергичный молодой юрист обратились в Конгресс. Хотя в племени не было ни воспоминаний о грампусе, ни мифов об охоте на него, ни обрядовых предметов, сделанных из его шкур, зубов или костей, Братство сумело отыскать в близлежащих холмах несколько выветренных камней и сочло их доказательством, что грампус играл в религии махаков важную роль. Среди резных фигурок обнаружились несколько похожих на рыбу, круг – очевидно, ритуальный барабан, и человекообразная фигурка – наверняка шаман. Экологи кричали «Ни за что!», но несколько влиятельных конгрессменов, почуяв запах пиара и возможность угодить ранимым этническим чувствам, протолкнули билль, дающий Братству право на отлов или отстрел одного клариона грампуса, с каковым потом могут поступить по своему усмотрению. Одного. После чего вид останется строго охраняемым и в списке угрожаемых.

Таким образом, как ни смешно, но под эгидой береговой охраны, на виду у армады экологов и набитых репортерами судов Братство Махаков выехало на фиберглассовом «скифе» на воды Сандер-Бэй осуществить свое историческое право. Не успело суденышко остановиться, как небольшой грампус тут же приветствовал охотников «зовом клариона». Гарпун и винтовки отложили в сторону, заменив простой сетью, потому что увезти живого грампуса навстречу неизвестной судьбе – это продлит и внимание прессы, и страдания защитников китообразных.

Углубившись в свои мысли, Джимми чуть было не пропустил момент, когда окна хижины погасли и замигали фонарики, сигнализируя, что решение принято.

– Похоже, все, дружище, – сказал Джимми.

Отсутствующим взглядом он продолжал смотреть на уже невидимую хижину. Сглотнув сухим ртом, он украдкой глянул на прицеп, надеясь, что кларион как раз у противоположной стенки.

И вздрогнул, когда кларион зачирикал, защелкал и засвистел в футе под ним. Голову он высунул из воды, глаза смотрели на Джимми не отрываясь. Дельфин ушел под воду, потом высунулся до половины, лихорадочно плеща хвостом и вереща еще громче.

Джимми зажал уши и спрыгнул наземь. Через минуту он сел за руль и, как было договорено, три раза мигнул фарами в сторону хижины, подтверждая получение сигнала от Братства. Включив зажигание, он в сгущающихся сумерках медленно тронул машину, выключив фары, как ему было заранее велено, – скрываясь от возможных врагов, осматривающих местность.

Он замедлил ход, оглянулся на темный прицеп, налево на хижину – и резко вывернул руль вправо, к хайвею.

Фары он не включал, пока не выехал на асфальт, потом проехал тридцать одну милю до съезда в сторону Сандер-Бэй. Там он откинул задний борт и задним ходом загнал прицеп в море. Оцинкованный бак шевельнулся, всплыл на минутку и тут же погрузился в воду.

Кларион грампус махнул хвостом – и был таков.

Джимми вышел из кабины, сунул туда руку и отпустил ручной тормоз, послав грузовик в те же холодные темные воды бухты Сандер-Бэй – все равно старому пикапу не осилить было дороги домой. Потом постоял, глядя на потревоженную черную воду, пока не услышал знакомый зов клариона – щебечущее прощание в пятидесяти футах от берега.

Он сунул два пальца в рот и свистнул в ответ.

– Береги себя, малыш, – сказал Джимми и пошел к хайвею – ловить попутку до Восточного Теннесси и готовиться к долгому разговору с дедом.

7

Младший, Персик и Ящик со своим голым пленником остановились возле стальных стен какого-то склада. Фирма «Грейт-Смоки Фудз – лучшая вяленая говядина в мире» втиснулась между горой и задним фасадом мотеля в даунтауне Гатлинбурга. Младший понажимал кнопки на панели, и дверь на колесиках размером с грузовик со скрипом поднялась, пропуская машину, и с тем же скрипом за ней опустилась. Вся тройка вместе с пленником задержалась перед самым кабинетом Тадеуша Траута, запустив сперва Младшего попробовать воду. Мистер Траут был известен своими бурными настроениями, и разумно было не лезть без разведки.

Траут, главный источник быстрых, хотя и драконовских ссуд для нуждающихся Восточного Теннесси, организатор грабежа грузовиков по всем южным Аппалачам, разговаривал по телефону с каким-то ополченцем, обсуждая сроки годности мяса вакуумной сушки. «Грейт-Смоки Фудз», поставщик всех ресторанов, снабжала также туристов, охотников и экстремалов продуктами вакуумной сушки, одинаково пригодными для тропы и для бункера.

– Продержится ли десять лет? – переспрашивал Траут. – Да куда ж оно денется? Видели когда-нибудь египетские мумии? Смотрели, какие они сухие? Как вы думаете, им сколько?

Подгрудок и брыли у него хлопали в энтузиазме, как у бегущей по следу гончей. Обычно бледная кожа лица, испещренная старческими пигментными пятнами, порозовела от возбуждения.

– Слишком дорого? А сколько, по-вашему, будет через десять лет стоить электричество для вашего холодильника? Это если вообще после вторжения НАТО электричество будет…

Младший сдал назад, ожидая затишья в этой буре. Другие честные заведения его отца – «Лавка помадки мистера Т.» на стрипе Гатлинбурга, «Мокасины! Мокасины!» и магазинчик «Из кузова – в шкаф» в Пиджин-Фордже – были приобретены для очистки прибыли от не столь публичных предприятий мистера Траута. Отмывание – это Младший понимал, но зачем отец так пашет на эти бизнесы, как какая-то конторская крыса «с девяти до пяти»? И любимая папочкина игрушка «Музей Библии Живой», главный аттракцион Гатлинбурга: четырехэтажное здание бывшей матрасной фабрики, перестроенное в виде вавилонской пирамиды, на вершине холма, перед старым арсеналом. И все прибыли других предприятий мистера Траута, легальных и мошеннических, находили путь в эту воронку.

– Это вещь! – говорил Траут Младшему не меньше сотни раз в день и добавлял каждый раз: – Знаешь, какую книгу читают больше всего на свете? – (Младший в таких случаях, чтобы его просто позлить, отвечал: «Телефонную?»)

Траут, притворяясь, что не слышит, говорил так:

– Ты и оглянуться не успеешь, как меня назовут Уолтом Диснеем от религии. Мальчик, в Библии полно золота, и я эту шахту к нему прокопаю.

А больше его ничто не трогало, кроме боулинга. Ох этот боулинг! Младший мрачно покосился на трофеи. Сотня их была, наверное. В бывшей кладовой рядом с кабинетом Траут устроил святилище. Фотографии знаменитых боулеров и старые карты со счетом на стенах. Шар, которым Траут выиграл игру в «Хойнке Классик» в Цинциннати тридцать один год назад, возвышался на алтаре. Священный шар, обрамленный двумя кеглями, которые когда-то создали знаменитый сплит 7-10, «змеиные глаза». В другом памятном турнире Траут не только добил этот сплит, но (еще тогда были пин-споттеры) одну из священных кеглей послал на насест пин-боя, сбив его оттуда (и в нокаут отправив). Этот ошеломительный результат заслужил Тадеушу Трауту бессмертие в Международном Музее Боулинга и в Зале Славы в Сент-Луисе, штат Миссури.

К хренам этот боулинг! У Младшего стояк бывал от другого: захватывающая уголовная работа, чтобы с горячими бабами, с пистолетами и мордобоем. Но это, увы, редко бывало более чем мечтой. Мистер Траут подкупал водителей, чтобы заезжали на глухие дороги, прикидываясь, что заблудились, а ребята Младшего их связывали. Младший и его команда оказывались просто грузчиками – таскали ящики с грузовика на грузовик. Редко когда попадалась приятная работка наказать халявщика. А когда мистеру Трауту надо бывало, чтобы не стало кого-то, он Младшего звал? Фиг. Звонил Молоту.

Младший хотел переехать в Вегас, командовать сетью проституток и наемных убийц вроде Молота, но мистер Траут постоянно отказывал, напоминая, что конкуренция в Вегасе жесткая, а жизнь в Гатлинбурге – легкая. В частности, мистер Траут любил своих приятелей по гольфу и чистый горный воздух – на аллергию жаловался. И удить рыбку любил. А еще – тут у Младшего щеки загорались от стыда – свой легальный, скучный, блин, бизнес.

В Восточном Теннесси мечтам Младшего было до боли тесно. Иногда случалось ему купить на юге малость травки или кокса или местную дурь и толкнуть со скромной прибылью в Ноксвиль или Эшвиль. Недавно он купил подержанный фургон булочника в честолюбивой надежде найти горячую бабенку для работы на стоянках грузовиков на семьдесят пятой федеральной дороге, но все бабы, к которым он с этим подкатывался, предпринимательской жилкой не обладали и либо ржали, либо давали ему по морде. А бордельчик, который он хотел организовать в Гатлинбурге? Плюнь и забудь. Мало того что кадров не было, так проезжающие туристы всегда были скованы женами с детишками, по вечерам болтались по улицам, глядя, как готовится сливочная помадка, либо ахая на дурацкие футболки в лавчонках. Деточки эти небось никогда и косяка не пробовали, так что тут тоже ловить нечего. Младший давно решил, что Гатлинбург – самый занудливый, скучный и пресный город во всей Америке.

Тадеуш Траут хлопнул рукой по столу, прервав вялое течение мыслей Младшего, а потом самым ласковым, самым дружелюбным голосом запел в телефон:

– Давайте я посмотрю, что есть на складе, может быть, найдем что-нибудь на лучших условиях. – Он нажал паузу на трубке и жестом велел Младшему подойти: – Тут заказ на вакуумное мясо, для двадцати трех кретинов в камуфляже на полторы недели. Я им еще впарю патронов девятимиллиметровых столько, чтобы могли снова Вторую мировую начать. – Он прищурился в темноту склада (бережливый Траут был не из тех, кто тратит электроэнергию, когда свет не нужен). – Дуна взяли, партачи?

Всего три дня назад по приказу отца Младший со своей командой накинули одеяло на голову капитану команды соперников из лиги мистера Траута. Поймали прямо на тротуаре, как ястребы зайчика, бросили на заднее сиденье старого «бьюика», и Персик сел ему на грудь, а Ящик, новичок в команде, сломал ему средний палец, кратко объяснив: «Чтобы не слишком в финале старался». В качестве последнего оскорбления у него отобрали кегельный шар, лиловый с бирюзой, Эль-Ниньо Голд, и презентовали мистеру Трауту как свидетельство выполненного задания.

Вот тут поразвлеклись хотя бы.

К несчастью, поврежденный палец принадлежал не тому, кому надо было. Мистер Траут тут же опознал шар как принадлежащий – о горе! – капитану его собственной команды. У Младшего отобрали ключи от «камаро» и вычли из жалованья две с полтиной штуки баксов.

– Взяли мы Дуна, взяли, – ответил Младший и с победной ухмылкой махнул рукой Ящику, стоящему вместе с жертвой в темноте у дверей. Освещенный прожектором настольной лампы мистера Траута, Ящик поднял тщедушного заложника под микитки, размахивая им как куклой, чтобы босс видел: действительно взяли.

Траут посмотрел, щурясь, поскольку на внушительном носу сейчас не было правильных очков. Явно безразличный к наготе Дуна, он хмыкнул, подтверждая, что видит.

– А начнем мы с пытки помадкой, – говорил пленнику Младший. – Заставим ее жрать, пока не станешь весь красный и блевать не начнешь…

Траут покачал головой и показал в светящийся коридор в темном провале склада.

– Нет. Мне в гражданском центре быть на боулинге через двадцать минут – хотя что толку, когда у капитана нашего палец сломан. А Дуна киньте в мясной холодильник на ночь – пусть поймет, что я не шучу.

– Есть, сэр!

Младший шагнул назад из дверей кабинета, Ящик мускулистой лапой обхватил Дуна за грудь, объятием удава прекратив его писк насчет «не того взяли».

– Ребята! – позвал Персик из комнаты отдыха футах в ста от кабинета. Там светился телевизор. – Игра уже идет, а у меня тут упаковка пива и пакет чипсов с беконом. Давайте быстрее.

Младший поспешил к нему, на ходу передавая инструкция отца новичку, Ящику.

– В мясной холодильник его – вон по тому длинному коридору, вдоль погрузочных доков. Здоровенная такая дверь, ни с чем не спутаешь. Сам справишься?

– Без проблем.

Ящик закинул Дуна на плечо и пошел по коридору, не обращая внимания на яростные удары босых ног по спине и на повторение одного и того же:

– Отпустите меня, черт вас побери! Вы не того поймали!

Ящик увидел слово ЗАМОРОЗКА на круглой двери из нержавейки, скупо освещенной лампой дневного света, горящей вполнакала. Дверь была массивная, чем-то похожа на вход в банковский подвал, только с плетьми шлангов и труб и с какими-то циферблатами. Ящик распахнул дверь настежь, закинул коротышку внутрь, плечом затворил дверь, повернул здоровенное колесо посередине, чтобы ее запереть, а потом нажал большую красную кнопку ВКЛЮЧЕНИЕ – чтобы Дун поостыл малость. Замигал яркий светодиод под надписью НАЧАЛО ЦИКЛА.

Не особенно приверженный искусству чтения, Ящик не заметил другие слова: «ЗАМОРАЖИВАНИЕ» и «ВАКУУМНАЯ СУШКА АКМЕ».

Повернувшись спиной к подмигивающим реле и гудящим насосам, Ящик рысцой побежал в комнату отдыха, к товарищам, упаковке пива и игре.

А в стальной камере десять на десять футов, остывающей с каждой секундой, метался Дун в поисках выхода. Он стучал по двери, дергал медные провода, бронзовые клапаны, стальные вентиляционные решетки – безнадежно крепкие.

– Блииииин! – подскочил он при виде скунса, розовоносого опоссума, сидящего енота с бандитской рожей – мертвых, закрепленных жесткой проволокой. Еще раз, куда громче прежнего, он завопил:

– Отпустите! Вы не того поймали!

Холодные металлические стены вернули ему этот крик. Дун захлопал руками по голым плечам, покрытым гусиной кожей, стал растирать синие холодеющие ляжки, с ледяного пола забрался на низкую полку, где на одной стороне лежали бруски мяса, на другой – корзины с клубникой, свернулся в эмбриональной позе, стуча зубами.

И еще раньше, чем индикатор на табло в центре двери вместо ЗАМОРОЗКА показал ГЛУБОКАЯ ЗАМОРОЗКА, коротышка впал в бессознательное состояние. А когда со звоном и шипением индикатор переключился на ВАКУУМ/СУШКА, он давно уже и дрожать перестал.

8

На следующее утро в девять тридцать мистер Траут поднял руку, чтобы залепить сыну пощечину, поскольку Ящик оказался в самовольной отлучке.

– Сэр, сегодня воскресенье. Я ему разрешил. Траут занес руку еще на несколько дюймов.

– У нас каждый день – рабочий! Можешь пить или по бабам шляться, дело твое, но если я тебе говорю, чтоб был у меня со своей группой ровно в восемь, то будь, черт побери, РОВНО В ВОСЕМЬ!

Младший сжался.

– Ящик скоро здесь будет, сэр! Он сказал, что должен свою маму отвезти в церковь.

Занесенная над головой Младшего рука застыла, пока мистер Траут сопоставлял относительную ценность сыновней преданности Ящика и непослушания Младшего. Наконец он опустил руку и дал шлепка сумке для боулинга.

– Дун! – Он снова дал сумке шлепка. – Это я последний раз с тобой по-хорошему.

– Я не понял, – сказал Младший. – Зачем вы ему подарили этот тур в Вегас? Вы же говорили, что он игрок. Наверняка он все спустил…

– Спустил? А как же, – ответил Траут. – В этом и была задумка. У него долгосрочная аренда на арсенал за Музеем Библии Живой, для этой его секты, и аренда дешевле глины. Я на это здание давно глаз положил, уже много лет. И никто на него не зарился. Я все ждал, чтобы еще раз цену сбросили, как следует, чтобы совсем уже даром взять. И тут вылезает этот Дун и снимает здание у меня из-под носа за так. За цену, до которой сбил я, а я – в заднице. А мне этот арсенал нужен для музея, для крыла Нового Завета.

И когда этот Дун нашел меня на боулинге пару недель назад, прося одолжить денег, я решил ему еще соломину добавить к грузу на спине – а чего нет? Набил ему карманы монетой и подарил ему этот тур – за то, что он такой хороший клиент. Он клялся вернуться из Вегаса и заплатить все еще вчера. Я решил быть великодушным, взять, что у него осталось – если осталось, – и пусть он еще передачу аренды подпишет на арсенал. Вот прямо уже на языке была у меня эта аренда. На языке!

А он вернулся и появился? Ничего подобного. Вам пришлось его тащить силой, правда? Вы слыхали, чтобы он сказал: «Вот у меня тут сколько-то денег, а остальное арендой на этот арсенал, вот она у меня, аренда, в кармане джинсов»?

– На нем не было джинсов, сэр. Он был голый.

Траут махнул рукой, но Младший успел убраться из-под удара.

– Ладно, он не говорил так: «Деньги и аренда вон там, в моих вещах, которые я снял»?

– В шмотках тоже не было. Мы смотрели. Траут покачал массивной головой:

– Ну, значит, вот оно как. Тогда он эту аренду сегодня подпишет. Для начала, думаю, твой этот Ящик ему ножки кегельным шаром погладит… в предположении, – добавил он, строго глядя на Младшего, – что Ящик не забудет сегодня прийти на работу.

– Он с минуты на минуту будет. – Младший подхватил сумку: – А можно мне это? Шаром ему по ногам?

– Это когда у тебя средний сто семь? Хорошо, если по полу шаром попадешь. – Траут повернулся к Персику: – А ты? Вытащи соску из пасти! Ты шар через свое толстое брюхо не перекинешь. Ладно, вы двое – тащите этого мелкого мерзавца сюда. Хоть с мертвой точки сдвинемся.

Младший поставил сумку возле колонны, к которой собирался привязать Дуна. Поставил в шести футах от нее складной стул, чтобы отцу было удобно во время допроса, направил рабочую лампу туда, где будут глаза допрашиваемого, и махнул рукой Персику, направляясь к холодильнику. Там, возле этой тяжелой двери, Младший сказал:

– Я его вытащу. А если он мимо меня проскочит, держи его.

Персик встал, расставив ноги и руки, готовый схватить Дуна при попытке к бегству. Младший чуть-чуть приоткрыл дверь и заглянул в пещеру холодильника, настороженным взглядом оглядел контейнеры на деревянных полозьях, бока свисающих с потолка мясных туш, тускло освещенных голыми лампами.

– Пахнет дохлым мясом, – заметил Персик. – Вроде как воняет.

– Холодным, а не дохлым. Так оно и должно пахнуть. Персик заглянул одним глазом.

– Жутковато. Вроде этой сцены из «Чужого», помнишь, когда там…

– Заткнулся бы ты с такими разговорами, – бросил Младший в темноту. – Эй, Дун? Вылезай!

Дун не ответил, и потому Младший неохотно пролез внутрь, осторожным кошачьим шагом пробрался в глубину, заглядывая за ящики, отпихивая туши, пытаясь найти свою дичь.

– Смотри, хуже будет, – предупредил он Дуна, но тот все равно не вылез.

– А ты видел это кино, «Тварь» называется? – спросил Персик от двери. – Там оно на северном полюсе или где, ну, холодно, как тут. Там монстр из космоса прятался за…

– Хватит! – рявкнул Младший, и тут же: – Аййййй! – когда отпихнутая им туша вернулась маятником и хлопнула его по спине, сбив на колени. Он чуть не бросился наружу.

– Чего там?

– Ничего.

Младший злобно пнул сапогом напавшую на него половину коровы и уклонился от ответного удара. Потом продвинулся еще на десять футов, на каждом шагу оглядываясь через плечо.

Дун, значит, прячется за тем поддоном в дальнем углу, заставленном картонными коробками с бараньими отбивными. По спине Младшего пробежал холодок – он ощутил кого-то, что-то, там, за поддоном.

– Дун! Ты там?

Дун не ответил. Младший широко расставил руки, готовясь поймать Дуна – или кого там еще, – как только он – или эта тварь – выскочит наружу.

– Вылезай, черт побери!

Но это больше походило на мольбу, чем на угрозу.

Молчание.

– Ладно, значит, не хочешь по-хорошему? Ну, тогда я тебя силой вытащу.

Младший предупредил Персика, чтобы был готов ловить Дуна – Это должен быть Дун! – слева от груды ящиков, пока он будет обходить эту груду справа.

Он сделал три быстрых шага и увидел… никого не увидел. Младший крикнул:

– Он что, выбежал? Видел ты его?

– Ничего не видел.

– Ну ладно, черт побери! – Младший в досаде взмахнул руками. – Иди сюда, помоги мне искать. И дверь не забудь подпереть – она изнутри не открывается.

Стало темнее. Щелкнула затворенная дверь.

– Персик?!

Ответа не было.

– Блин, Персик, если ты еще и дверь за собой закрыл… Персик?

Дверь приотворилась на шесть дюймов, послышалось из коридора довольное хихиканье.

– Блин, не смешно. Подопри эту чертову дверь и иди сюда. Не могу найти этого паразита.

Через долгую минуту Младший и Персик оказались лицом к лицу и недоуменно пожимали плечами.

– Нет его, – сказал Персик.

– Ты уверен, что он мимо тебя не проскочил? – спросил Младший с сильным подозрением.

– Не видел я его, понял?

– Ни хрена себе! Ящик его сюда засунул, папа меня за ним послал, а его нету. Сбежал, мерзавец.

На заплетающихся ногах Младший и Персик вернулись к мистеру Трауту, согнувшись под тяжестью дурных вестей.

– Что???

Пигментные пятна на лице мистера Траута зловеще потемнели.

– Его там нету.

– Нету, – подтвердил Персик.

– Врете! Упустили вы его!

– Нет.

– Нет, – повторил Персик.

– Клянусь, – добавил Младший. – Мы хорошо смотрели. Мистер Траут подвел Младшего к допросному табурету,

приготовленному для Дуна.

– Сядь, – велел он. – А ты, – он показал пухлым подбородком, – принеси мне стул, а сам там стой. Подождем Ящика.

Через двадцать минут вечности вбежал Ящик, насвистывая, после хорошей тренировки, накачанный стероидами. Свист оборвался, как только он увидел комиссию по встрече. Через минуту он клялся всем на свете, что запер Дуна в холодильнике. Да, дверь закрыл. Нет, никак не мог Дун выскочить. Никак.

– Я предохранитель изнутри убрал сам, – сказал Траут. – Ему никак было не выбраться без помощи – или без вашей глупости. – Цвет лица мистера Траута перешел уже грань между красным и бордовым, а пигментные пятна стали чернее мух. – Кто-то из вас снова облажался. Или все трое.

Без малейшего предупреждения он вцепился в ухо Младшего и потащил его, визжащего, в сторону мясного холодильника.

– Все со мной, все! Сам хочу видеть.

У коридора, ведущего к холодильнику, он выпустил ухо младшего, крутанув последний раз как следует, и махнул рукой:

– Давайте показывайте.

Младший подошел к холодильнику, показал, что дверь закрыта и заперта. Мистер Траут поднял засов и задвинул его снова.

– Намертво. Вы уверены, что так и было, когда вы пришли?

– Клянусь, па!

Младший посмотрел на Персика, тот энергично закивал. Траут посмотрел на их лица, все сильнее гневаясь, потом с отвращением фыркнул.

– Вот так. Значит, кто-то сюда пришел и его выпустил.

К счастью, ни мистер Траут, ни Младший, ни Персик не стали слишком пристально рассматривать Ящика: он ерзал, потел, явно волновался. Потому что по пути к холодильнику все трое, к большому удивлению Ящика, не останавливаясь, миновали солидную металлическую дверь с надписью: АКМЕ: ВЕЧНАЯ ВАКУУМНАЯ СУШКА, где на двери была та самая красная кнопка, которую вдавил Ящик, уходя.

На обратном пути Ящик мрачно глянул на мигающий светодиод:

ЦИКЛ ВАКУУМНОЙ СУШКИ: ЗАКОНЧЕН.

9

– Клянусь вам, дьякон Пэтч: преподобный Дун просто исчез. Я проходила мимо его дома на холме, любовалась им с дороги – ну, как домом кинозвезды… – Джинджер Родджерс судорожно перевела дыхание, -…он шел домой и узнал меня, видел в хоре, пригласил на чашку травяного чая и помочь выбрать гимны для воскресной службы.

Джинджер примчалась как бешеная на машине от дома Дуна к Храму Света, известному в народе как «Маяк», только заехав домой переодеться во что-то более скромное. Храм Света был когда-то арсеналом Национальной гвардии и много лет пустовал, пока преподобный Дун не снял его для своего служения. Совершенно не вдохновляющий эстетически, прямоугольный дом занимал половину квартала – литые бетонные стены тридцати футов высоты и плоская крыша. Две трети здания, бывший сборочный цех с фермами крыши вместо потолка, сейчас служили святилищем. В настоящий момент это пространство наполовину заполняли складные металлические стулья. Бетонный пол, выкрашенный в серый цвет, внутренние стены из гипсолита, когда-то учрежденчески-зеленые, ныне выцветшие до цвета бледной плесени. Задняя треть строения была разделена на два этажа, набитых кабинетами, санузлами, кладовыми; еще там были две служебные квартиры. Честолюбивые планы преподобного предусматривали ковровое покрытие в зале собраний, ложные балконы цветного стекла и вишневого дерева молитвенные скамьи перед переоборудованной кафедрой (ранее место осмотра для офицеров Национальной гвардии). И все это теперь стало весьма сомнительно.

Голос Джинджер гулко отдавался от по-прежнему голых, твердых стен святилища:

– Я была в таком восторге – я же никогда не видела этого дома, а он знаменит, ну, как «Тиара» в «Унесенных ветром» или даже «Грейсленд». Мы стояли в холле, я только на секунду отвернулась посмотреть на фрески неба на потолке, а потом глянула обратно – Пуф! – а Князя не было. Вознесся.

– Боже милосердный!

Будто пораженный божественной молнией, дьякон Крили Пэтч покачнулся на толстых ногах, рухнул на узловатые колени, сел.

– Началось.

С бьющимся сердцем, моргая, он сидел на бетоне, разбросав согнутые в коленях ноги, шевелил губами, но никаких при этом членораздельных звуков не издавал. Даже в спокойные моменты он обильно потел, а сейчас просто потек. Подмышки жесткой накрахмаленной рубашки, волосатая грудь и спина уже промокли, и скоро должны были проступить пятна на блестящем черном костюме. На жестких клочках волос над ушами выступила испарина, на затылке тоже и уже потекла по шее. Сняв сильные очки, дьякон промокнул кустистые брови и костяной купол лысины большим клетчатым платком. Он поднялся на колени, закрыл глаза и ждал божественного прикосновения, знаменующего вознесение на небо.

– Я готов, Господи!

– …и только одежда от него осталась: рубашка, брюки, белье, кучей на полу поверх туфель и носков. Вроде как Злая Колдунья из «Волшебника страны Оз», когда Дороти плеснула на нее водой, – только это, конечно, совсем не то, потому что преподобный Дун, он Князь Света и вознесся прямо на небо, через потолок, наверное, а не… ну, понимаете…

Джинджер показала на пол, чуть слева от коленопреклоненного и покрытого потом Пэтча.

Вообще-то испарина прошибла дьякона еще до ошеломительных известий Джинджер. В предвидении возвращения преподобного из проповеднического турне по Западному Теннесси и Кентукки, когда с ним почему-то не удавалось связаться, Пэтч заехал в «Маяк» посовещаться насчет расписания изучения Библии на следующие месяцы – библейские курсы были его специальностью. Он постучал в дверь кабинета Дуна, увидел, что она приотворена, и заглянул. Преподобный явно еще не вернулся, и Пэтч на секундочку зашел набросать записку на настольном календаре Князя.

Естественно, он не стал бы совать нос, но его внимание привлекла стопка неоплаченных счетов. И не только счетов, но и угрожающих писем из банка, от автобусной компании, от составителей книги гимнов, от типографии. Как это могло быть? Дети Света были паствой щедрой, радостно отстегивали двадцать процентов, а не скупую десятину, как баптисты. Двадцать процентов – такая была идея у Дуна с самого начала, и сундуки должны были быть полны.

Князю Света являлись видения, но не их детальная проработка, и Пэтч подумал, не вложил ли Князь слишком много ресурсов в запуск дирижабля. Привязанный к крыше воздушный гелиевый шар в виде ангела, излучающий стробированный свет из глаз, должен был быть виден, как гордо провозглашал Князь, «из семи штатов, если не из восьми. Маяк, указующий жаждущим душам путь к нашей церкви». А может быть, преподобный слишком неосмотрительно приобрел для церкви такое больше здание. Да, конечно, холм, где расположился «Маяк», доминировал над Гатлинбургом, и плоская крыша идеально подходила для массового Вознесения, как и внутренняя стальная лестница, ведущая на крышу из святилища. Толстые непробиваемые стены здания и стальные двери также могли бы послужить пастве еще долго после Вознесения, в годы Скорбей, если кто-то из Детей Света останется, когда первая волна уйдет на небо. Но… крыша текла, стенам не хватало гидроизоляции, проводка вся алюминиевая, потолок с асбестом, а всего хуже – отопление и кондиционер для огромного бетонного сарая должны были сжирать все средства.

Пэтч еще крепче зажмурился, не замечая лужиц пота, скапливающихся в складках кожи, пока он стоял на коленях, потому что – у него тени сомнения не было – в списке св. Петра на Вознесение он должен был стоять сразу вслед за Князем.

– Так и было! – объясняла Джинджер горстке верных, неровным кругом стоящих около Пэтча, разинув рты от изумления. – Вознесся! Прямо у меня на глазах. Я тут же прибежала и рассказала дьякону Пэтчу. Нет-нет, с ним ничего – его просто потрясли вести. Мне кажется, он сейчас молится…

Не слыша разговора у себя над головой, Пэтч почувствовал стекающую по лопатке струйку пота; она слилась с такой же, образовав на пояснице виртуальный Нил. Попытался заговорить – но голос ему изменил. «Соберись, ты! – шепнул ему тихий, но очень разумный голос из какого-то дальнего угла черепа. – Этим людям надо сказать, что делать, или они впадут в панику».

– Точно как в «Титанике», – говорила тем временем Джинджер хористкам, снующим в платьях Вознесения, подобно перепуганным мышам. – Помните? Когда пассажиры первого класса надели спасательные жилеты и пошли к шлюпкам? Но если все будут сохранять спокойствие, все будет хорошо. Теперь построимся и по порядку – к лестнице на крышу. Бетси, запусти оповещение по телефону, сообщи всем, кто еще не пришел к «Маяку», что Вознесение началось.

Вознесение! От грома этого слова мозги у Пэтча поплыли лужей. Он остался стоять на коленях, с отвисшей челюстью, таращась на пол невидящими глазами. Полуобернулся на звук хлопнувшей двери, замотал головой, чтобы собраться с мыслями. Испустил резкий и – да, презрительный – вздох. Он всегда полагал, что, когда начнется Вознесение, именно он поведет Достойных на Небеса. В конце концов, именно он цитировал строки Писания в присутствии Князя. Он, Пэтч, был предан, предан замыслу Господа, он вел жизнь аскета, он проповедовал Слово куда раньше, чем забрел в этот город Шикльтон Дун.

– Зачем же ты первым взял Дуна, о Господь? – вопросил он, возводя открытые глаза горе.

– Затем, – ответила Джинджер откуда-то у него из-за плеча, – что преподобный Дун был Князем Света, новым Мессией, Тем, кто Избран.

Пэтч костяшками пальцев потер взмокшие виски, пульсирующие тревогой и осознанием. Да, он, аки Фома, усомнился. Что, если Господь оставил меня здесь ради неверия моего? Одного, пред лицом Антихриста и Времен Скорбей?

Нет. Не может этого быть. Пэтч снова обдумал все с начала и до конца. Пусть пути Господни неисповедимы, но ведут они к цели. Итак, какова же Его цель, когда Он оставляет меня распростертого на полу, а Дуна возносит к Небесам? Разве не я основал эту церковь? Разве не я бродил по улицам, проповедуя грешникам Гатлинбурга, приезжим и местным, предупреждая их о пришествии Скорбей, об адском огне, о необходимости спасения. И не моя была вина, что их больше привлекали дикие медведи, соленые ириски, откровенные футболки и торговые ряды. Не моя вина, что меня презирали местные церкви за ревность к Господу, что полицейские лакеи Торговой Палаты предупреждали меня, чтобы «сбавил тон».

А потом однажды я встречаю Дуна возле Музея Библии Живой; он ищет, по его словам, «благотворительное предприятие». Я его просвещаю Даниилом и Иезекиилем, рассказываю ему пророчества Откровения, говорю о душах, жаждущих спасения, мириадах туристов, прибывающих каждый год в наш маленький городок, швыряющих деньги на непристойные пустяки. Я говорю ему о моей церкви воинствующей. Он предлагает мне помощь, и я беру его к себе.

Беру к себе? Как бы не так, это он берет все себе, меня понизив до дьякона. Меня, постигшего призвание священнослужителя Божия.

Джинджер потянула его за локоть, Пэтч отстранился, погруженный в свои попытки проникнуть разумом Божественный Замысел. Он покачивался, закрыв глаза ладонями.

Почему Дун? Надо отдать ему должное, словом он владел. Мастер проповеди и обращения. Он излучал некую ауру, хотя больше напоминал не пророка древности, а павлина. При плюгавой фигуре и простой роже у него был загар цвета старой бронзы, а зубы у него были не то что у меня – белые, как крылья ангелов. Длинные и густые черные волосы, как у Иисуса, хотя не светлые, как у Господа, а черные. Да, Дун мог своими речами из гадюки сделать комнатную собачку. За ним шли, как за Гаммельнским Крысоловом, каждое его слово ловили.

Слово? Как бы не так! Если Дун читал Книгу Книг каждую свободную минуту, как утверждал, как он тогда мог так уродовать Писание? Да только в прошлое воскресенье пожилой чете, запутавшейся в родословных Ветхого Завета, он говорил, что Каина и Авеля воспитала дикая волчица! И что, обращенные возмущенно ахнули? Да нет. Покивали довольно, как мирные сонные овцы.

Презрение, которое уже несколько недель кипящей кислотой разъедало душу Пэтча, захлестнуло мозг. Дун стал главным, а меня понизили до его помощника. Почему же Дун, а не я, о Господи?

Кто-то похлопал его по плечу:

– Эй, дьякон Пэтч, мы уже идем наверх.

Он закрыл слух для слов Джинджер, думая только одно: «Почему? Почему? Почему?»

Под нестройный звон кожаных подошв по металлу Дети Света поднимались по стальной лестнице на крышу, где Джинджер уже звонила в Гонг Вознесения с непонятными китайскими символами, подвешенный на шелковых шнурах в шестифутовой тиковой раме. Гонг был привезен из Святой Земли, как объяснил Князь, наследие от рыцаря-крестоносца, и никогда до сих пор не звонил. А сейчас он призывал верных на Крышу Вознесения.

Пэтч истолковал этот шум как звон небесных колоколов, предисловие к посланию Господа. Господа! – говорящего хотя бы в ухо Пэтчу, объясняющего свою Божественную логику: «Это Я послал Дуна в Гатлинбург, потому что тебе нужна была помощь, Крили Пэтч. Дун был тебе полезен? Он умножил твои ряды, собрал деньги, чтобы приобрести старый арсенал, и запустил дирижабль, привлекая неверующих. Он писал заявления для печати, организовал хор, доводил паству до транса во время своих пусть не слишком точных, но уж точно одухотворенных проповедей. Я вознес Дуна в обещание и в остережение многим. Им говорю Я: близко Конец Времен. Ищите спасения. Идите за новым Моим пророком, Крили Пэтчем, и вы тоже будете вознесены в Царствие Небесное».

И спросил Бог:

– Будешь ли ты посланцем Моим? Возьмешься ли управлять церковью нашей? Подготовишь ли Детей Моих к Великому Вознесению?

– Да! – ответил Пэтч, вскакивая на ноги. – Да, Господи, буду!

Приведенный в действие божественным наставлением, Крили Пэтч воздел руки и повернулся, чтобы сообщить Детям Света весть радости.

В зале было пусто.

10

Младший прижимал ладонь к щеке, пылающей от сердитой пощечины отца. Персик почесывал затылок. Ящик стоял, свесив руки, не замечая боли в плече от удара Траута, мысли его метались в беззвучной мольбе: «Только не гляди в соседний морозильник». Он представил себе роковой телефонный звонок мистера Траута смертоносному Молоту, отмечающий его, Ящика, клеймом судьбы.

– Одно только могу придумать! – Лицо мистера Траута багровело, как красная ракета фейерверка. – Тот, кто его выпустил из морозильника, проскочил, когда вы трое откатили наружную Дверь. По-другому быть не могло. За вами, кретинами, хвост был.

Младший энергично замотал головой:

– Не может быть!

– Никак нет, сэр, – сказал Персик. – Я проверялся как следует.

Ящик увидел свалившуюся с неба возможность:

– Точно, так оно и выходит.

Младший и Персик бросили на него взгляд, говорящий: «Спятил?»

– В смысле, – объяснил Ящик, – по-другому точно не может быть? Наверное, та телка.

Кто угодно, что угодно, сказал он себе, только не я и не этот морозильник.

Голова мистера Траута повернулась к нему орудийной башней:

– Телка?

– Ага, – попятился Ящик. – В доме Дуна… была там телка.

– Она с ним вошла, – подтвердил Младший. – Мы их из машины увидели. Они пришли, ну, это… – Он сделал колечко из пальцев левой руки и подвигал в нем указательным пальцем, осклабившись до ушей. – Мы на крыльцо поднялись и стали на них смотреть через окно возле двери. Оттого-то этот Дун и был голый, как кочерга. Разделся и торчал в холле, а она наверх пошла. Значит, она там была в спальне, а мы его взяли – и ходу. Не могла она нас видеть.

– И как она выглядит, эта девка? – спросил Траут. – Вы ее раньше видали? Может, это его жена была – я слыхал, Дун женат.

– Вряд ли, – сказал Младший. – Он слишком был заинтересован. А она блондинка, отличная фигура.

– Еще какая, – добавил Персик.

– Одета – люкс, – сказал Младший. – Все как надо: на шпильках, юбка пуза не прикрывает, свитерок в обтяжку. Ноги длинные, и задница такая… ну, тугая.

– Отличная, – подтвердил Персик.

Мистер Траут отмахнулся:

– Ладно, понял. Я другое хочу знать: вы ее узнаете, если опять увидите?

– Там темно было, – ответил Младший.

– Вы сказали, она была в холле. Наверняка свет был включен.

– Ага… – Младший посмотрел на Персика, на Ящика. – Похоже, я не рассмотрел лица как следует. – Ящик и Персик пожали плечами – дескать, они тоже. – Но вид отличный, блондинка такая. Увижу снова – узнаю, наверное. Ноги длинные…

– Это мы уже выяснили. – Руки мистера Траута сжались в кулаки, а ногой он зло, но безрезультатно попытался пнуть Младшего – тот отскочил с дороги. – Слушайте, вы! Если пойдет слух, что кто-то меня нагрел и смылся, длинный нос показывая, все уважение потеряют. – Он возбужденно заплясал. – Понимаете? Потеряют уважение!

– Понимаем, сэр.

– Я не для того сорок один год строил бизнес за бизнесом, налаживал контакты и всем давал понять, что Тадеушу Трауту лучше дорогу не переходить…

Багровое лицо в пигментных пятнах вдруг стало лиловым. Траут разевал рот, как выловленный карп, глаза вылезли из орбит, веки задрожали, ненатурально замигали, потом медленно, дрожа, закрылись. Старик схватился за грудь.

– Папа! – Младший подбежал сбоку, обхватил Траута за дрожащие плечи. – Персик, стул ему!

Младший вытащил у отца из кармана коробочку в форме кегли, вытряхнул оттуда таблетку и сунул Трауту под посеревший толстый язык.

Персик подставил под его тушу стул, Ящик схватил «Боулинг тайме» и стал обмахивать лицо Траута. Оно медленно меняло цвет обратно – все оттенки лилового, красное, затем снова розовое.

Траут открыл глаза, резко встал со стула и глубоко вздохнул.

– Ф-фух… да, серьезный был приступ. Этот гад Дун чуть меня Не убил – так вывел меня из себя. – Он подрулил к сыну: – Эту Девку доставить сюда, ясно? – Он замахал руками, снова наливаясь кровью: – И Шики Дуна тоже доставить! За церковью его присматривайте, за домом. Поймать обоих – и ко мне. Всех оповестить: складских рабочих, фабрику помадки, музей, мокассиновую лавку, все наши магазинчики!

Он хлопком сцепил руки, и зловещая усмешка заиграла у него на широкой веснушчатой физиономии.

– Перейди дорогу Тадеушу Трауту – и увидишь, что с тобой станет.

11

Ящик вышел со всеми, но остановился купить еще четверть галлона «Бурбона» и треть бутылки выпил в такси, чтобы утишить свои страхи. Трясясь от выпитого и все еще расходившихся нервов, всегда натянутых от стероидного коктейля, он вернулся на склад в одиночку.

Думать он мог только об одном: «последнее средство» мистера Траута, смертоносный Молот.

– Жуткий зверь, – сказал как-то Младший. – Не то чтобы он просто давил, или душил, или стрелял до смерти. Говорят, он им пальцы отстреливает, на руках, на ногах, носы, уши, ну, и все хозяйство – просто для поразвлечься. Без булды. Мой старик мне говорил, что этот тип устроил пару месяцев назад в Лексингтоне. Две или три обоймы расстрелял, отщелкивая кусочки, пока наконец пулю в сердце не положил.

И еще более зловещую историю рассказывал Младший, как мистер Траут обнаружил, что предшественник Ящика ворует со склада: как-то ночью его пикап заехал в погрузочный док, и кузов был полон стейков на косточке и лопаточных частей. Младший услышал судьбоносный призыв. Через два дня вор не появился на работе. И на следующий день, и через день тоже. Имя его никто не произносил, но ходили разговоры, что Молот смолол его в мясорубке в гамбургер и доставил в белой мясницкой бумаге – сто пятьдесят три пакета для распространения в фаст-фудах Гатлинбурга, Пиджин-Форджа и Ноксвиля.

С тех пор Ящик гамбургеров не ел.

Мистер Траут об этом даже не заговаривал – просто сказал Младшему, чтобы нашел человека – им оказался Ящик. Было это всего три недели назад, и с тех пор уже случилось прискорбное недоразумение с капитаном команды мистера Траута по боулингу. А теперь еще и вот это.

Ящик подкрался к двери склада. Какой там код тревоги? Ему еще пока не доверили этот секрет, но он часто видел, как Младший нажимал кнопки. И сейчас ввел идеальный счет боулинга на третьем броске: 3-0-0-3. Лампочка замигала и осталась красной. А, черт. Он не так запомнил этот боулинговский счет или не те кнопки нажал? Может, там двести, 2-0-0-3. Попробовал – мигает… красный. 2-0-0-2? Три неверные попытки, и сработает сигнал – так говорил Младший.

Нет, три сотни – волшебное число. Наверное, он не ту кнопку нажал. Ящик собрался, взялся левой рукой за правую и наставил палец. 3-0-0-3.

Есть! Зеленый. Ящик приоткрыл дверь, заглянул – свет все еще был выключен. Он осторожно позвал: – Эй, есть кто?

Темнота отозвалась только эхом его дрожащего голоса. Ящик вошел, посветил фонариком и нетвердой походкой двинулся в холодный коридор. Детские страхи перед духами и телами заставляли его все время вздрагивать. Наведенная стероидами паранойя включилась на последнюю передачу. Перед роковым морозильником Ящик остановился, осветил фонариком тяжелую стальную дверь «Сушителя вакуумного Акме Эверласт», повел лучом налево-направо, боясь, что в темноте затаился Молот и ждет. Кое-как пробормотав короткую молитву, он повернул холодное стальное колесо. Дверь приотворилась. Перед тем как посветить внутрь, Ящик шепнул: «Дун?» – надеясь, что из темноты появится именно Дун, а не какая-нибудь клыкастая ночная тварь или гигантская крыса.

Дун не ответил. Почти готовый дернуться назад, если в луче покажутся желтые зубы и острые когти, Ящик перекрестил камеру фонариком. Луч отразился от нержавеющей стали, бронзы, медных труб. А еще – белого и черного меха. Скунс, опоссум, енот. И все замерли в страхе. Что же там такое?

Постой… Вон там свернулся такой у задней стенки, между поддоном с вяленой говядиной и какими-то сушеными фруктами… Ага! Дун это. А хорошо это или плохо? Если б Дун удрал на самом деле, у мистера Траута был бы шанс получить деньги обратно. А если Дун мертв… тут перед глазами нарисовался призрак Молота. Нет, туда лучше не суйся – мысли позитивно. Если Дун тут и еще дергается, Ящик может даже стать героем, что беглеца поймал.

– Эй, Дун! Вставай!

Дун не шевельнулся. Как и вся прочая дичь.

Ящик ухватился за край двери:

– Дун, кончай дурака валять, все путем. Я пришел тебя выпустить.

Он распахнул дверь, подождал, проверяя, что она не закроется за ним, и вошел. Направил луч фонарика на похожий на зародыша предмет и посмотрел, не дышит ли он, но Дун был неподвижен, как камень – лежал на боку, скрестив руки на груди, колени подтянуты к подбородку. Ящик наклонился поближе, всмотрелся. Увидел полную неподвижность, неестественно тускло-серую гусиную кожу, обтянувшую кости. Глаза не просто закрыты – запали внутрь.

– Черт побери!

Ящик отступил на два шага, почувствовал, как прыгает туда-сюда желудок. Выключив фонарик, он вытер пот со лба тыльной стороной ладони, покачнулся и налетел на полку. Сгустилась темнота, и он снова включил фонарь.

– Проверить надо.

Он подошел ближе.

Да, это был Дун. Тот самый тип, только как-то меньше его стало.

– О нет! – Ящик покачнулся, когда до него дошло. – Он же мумия!

Как и те животные в проволочных обвязках.

Он толкнул тельце Дуна фонариком – оно качнулось, как сухой каштан. На Ящика нахлынули адреналин и страх – страх перед мистером Траутом и зловещим Молотом, страх перед тем, что он сделал, и страх перед мумией. Вдруг навалилась клаустрофобия, и Ящик ринулся прочь из камеры, отлетев по дороге от стены. Что там говорят насчет мумий и проклятия? Посветив вдоль коридора, он поискал выключатель, нашел, щелкнул. Флюоресцентные лампы дважды мигнули и залили его болезненно-зеленым светом.

– Ладно, – неразборчиво произнес он. – Что дальше?

И сам себе ответил:

– Мексика? Нет, рано. Сперва уничтожить улики. Они думают, он сбежал – пусть он сбежит. Закопай.

При мысли о сморщенном теле на полке по коже побежали мурашки.

За годы своей жизни Ящику приходилось причинять боль. Щипать, резать, давить, рвать живое тело. Приятно было слышать, как эти фраера воют, умоляют и визжат. Не раз ему приходилось отправлять в нокаут здоровых мужиков, но они всегда, оклемываясь, стонали, плакали, кашляли или блевали. Были всегда живыми. Однажды он и женщину без сознания видел – тетка его хлопнулась в обморок в гостиной, обнаружив у себя в сумочке дохлого бурундука – Ящик его туда положил. Ее быстро привели в чувство нашатырным спиртом – живая, только ругалась дико. Но живая.

Сотни раз он видел мертвые тела в кино и по телевизору, но всегда знал, что они не настоящие мертвецы. Вопреки своим рассказам, он никогда не убивал и никогда мертвого тела настоящего не видел – кроме дяди Бенни.

Когда Ящику было девять лет, и звали его тогда Рэндольф, мама повела его на похороны дяди Бенни. К гробу он шел охотно и с любопытством. Мама попросила его поцеловать дядю Бенни на прощание, и это он сделал так же охотно. Сейчас он содрогнулся, вспомнив ощущение холодной резиновой кожи, Жутковатый запах – смесь формалина и дешевых духов. После этого поцелуя Ящик – то есть маленький Рэндольф – рухнул на колени и заблевал мамины новые траурные туфли от «Зирса».

– Послушай, – сказал он вслух за дверью морозильника, сам себя ободряя. – Тебе же его не надо трогать, даже смотреть не надо. Найди перчатки.

Поиск перчаток оказался безрезультатным. Зато удалось найти коробку мешков для мусора – больших.

Ящик вернулся к морозильнику, возясь с мешком – пальцы не слушались. Где тут горловина, блин? А, вот она.

Встряхнув мешок, чтобы открыть, Ящик наклонился над Дуном, старательно отводя глаза. Посматривая искоса, он натянул мешок Дуну на голову, дернулся, когда руки коснулись – через пластик, но тонкий – кожи мумии. Не резинистой и холодной, как у дяди Бенни, а жесткой и хрупкой на ощупь. От манипуляций Ящика Дун сдвинулся по полке дюймов на шесть.

Я щи к закрутил горловину жгутом, ухватился покрепче и вздернул мешок вверх, но перестарался. Раз! – и мешок свистнул мимо плеча к потолку, как отпущенный воздушный шар. Ящик подхватил падающий мешок и аккуратно уложил на пол. Дун, оказалось, весит не больше двадцатипятифунтовой гантели.

– Князь Света, блин. И правда, легок, как свет.

Но от шутки мандраж не стал меньше.

Ящик, способный выжать два шестьдесят, без труда закинул Дуна на плечи, как мешок Санта-Клауса с подарками, и понес из склада прочь, хотя на каждом шагу ему мерещилось, будто мешок шевелится или дергается. При выходе он держал мешок на вытянутой руке, как задушенную индейку, разглядывая, не зашевелится ли. И так, на вытянутой руке, в свой пикап и отнес.

Когда Дун оказался в машине, Ящик вздохнул свободнее. Глотнул заслуженную порцию «Бурбона», потом еще одну. Теплая волна притупила страх перед мистером Траутом и перед Молотом. Он выпил еще, и еще, и вскоре забыл их обоих начисто. Рухнув на сиденье, Ящик задремал.

Разбудила его муха, расхаживающая под носом.

– Что за черт? Где это я?

Он сел, увидел парковку, склад и солнце, выглядывающее из-за гористого горизонта. Память вернулась, будто кипятком ошпарила!

– Твою мать!

Мистер Траут вечно хвастался, что на работу приходит раньше всех. Ящик повернул голову – посмотреть в кузов пикапа. Пластиковый мешок все еще там громоздился.

– Ф-фух. Так, надо уматывать по-быстрому и этот вещдок сбагрить.

Нервы жгло огнем, голова раскалывалась. Ящик газанул со стоянки, через несколько кварталов свернул на главную дорогу Гатлинбурга, мимо холма, мимо растянувшейся на целый квартал пирамиды мистера Траута – Музея Библии Живой, мимо заведения Рипли «Хоть верьте, хоть нет» и «Мира рекордов Гиннесса», вдоль кондитерских прилавков, стендов с футболками и мотелей, обступивших Парквей. Он едва не налетел на семью ранних пташек-туристов на пешеходном переходе возле Аквариума Смоки, засигналил и пролетел мимо, миновал «Хиллбил-ли-гольф» и «Динозавр-гольф», свадебную часовню «Лепестки Купидона», салон тату «Крекер Джек» и вылетел наконец из Гатлинбурга на простор национального парка Грейт-Смоки-Маунтинз. Подумал насчет съехать на обочину и выкинуть Дуна в чащу, но даже в такой ранний час между Гатлинбургом и Пиджин-Форджем тянулся ровный поток машин. Что, если какой-нибудь турист заснимет, как он бежит в лес с мешком, или какой-нибудь рейнджер здесь остановится отлить, или медведь выйдет за ним на дорогу с Дуном в зубах?

Он проехал пять миль, выехал из холмов и лесов на шестиполосный разделенный равнинный хайвей, ведущий через Пиджин-Фордж. Туристский лагерь прилип к обочине здоровенным грибом. Слишком много людей, слишком большое движение. Ящик миновал копа, который целился радаром в другую сторону, возле въезда в Долливуд, и чуть придавил тормоза. Только этого ему не хватало: «Вы пили, сэр? И бутылка у вас с собой? А что это у вас в кузове? Разрешите взглянуть?»

– Ох ты, Господи!

Ящик вытер лоб рукой, немного отхлебнул и швырнул бутылку на разделительный газон.

– Так, теперь по-быстрому выбираемся из Пиджин-Форджа.

Он рефлекторно свернул на дорогу 321, оставив позади коммерческую полосу. Слишком взвинченный, чтобы остановиться, он промчался через мирный Вирз-Вэлли и вылетел на вспомогательную в Таунсенд. Проскочил мимо объявления, зовущего в пещеры Такаличи, и хлопнул ладонями по рулю – его осенило.

Пацаном он с приятелями лазил по этим пещерам, плюя на зловещие предупреждения родителей. Они трусишкам сажали летучих мышей в волосы, сопляков оставляли без света, пока те орать не начинали как недорезанные поросята. Тех пещер в лесу он бы сейчас, пожалуй, и не нашел, но воспоминание о большой промоине на поле у подножия горы было достаточно ярким. Фермеры ее огородили, чтобы скотина туда не попадала. Дна у этой промоины не было, говорили детишки, и называли ее Преисподней. Подначивали друг друга спуститься туда на бельевой веревке, но смельчаков не находилось.

Преисподняя – отличное место для Шики Дуна.

А где она? По этой дороге туда или по той сюда? Нет.

Он поехал обратно, уже помедленнее, выискивая знакомые ориентиры. Вспоминались ему добрые старые времена, сбитые со столбов почтовые ящики, бейсбольные биты «луисвильские слаггеры», болтающиеся на задних бортах пикапов, пятничные драки по вечерам в городке, приключения с овцами.

Вот справа старая знакомая церковь. На полмили дальше фермерский сарай, дым из каменной трубы. Преисподняя будет в следующей долине, за лесистым гребнем.

Поле почти полностью заросло, но посередине стояла круглая изгородь. Заросшая ежевикой, она все так же обрамляла воронкообразное углубление.

Ни одной машины на дороге. Видна какая-то хижина, но никаких признаков жизни.

Он съехал с дороги, закинул мусорный мешок на плечо, перепрыгнул через изгородь и пошел через заросли к промоине. Сбоку от него по земле стелилась колючая проволока, все еще прибитая к упавшему столбу. Дрожь давно забытого страха пробежала по спине, когда он наклонился и всмотрелся в черную пасть Преисподней.

Ящик опустил мешок, посмотрел, нет ли вокруг фермеров или охотников – но только стервятник кружил высоко в небе. Он снова посмотрел на бурьян, цепляющийся за комковатую землю у известкового края – глубокий камин, размытый тысячелетиями дождевого стока, уходящего в подземную пещеру.

А что, если она заткнута на глубине несколько футов и какой-нибудь любопытный фермерский пацан увидит мешок и откроет?

Ящик нашел камень размером с футбольный мяч, поднял его над головой и швырнул в дыру. Камень отскочил от стен с резким звуком, послышались удары и шорох сыплющейся земли и обломков. Еще раз что-то стукнуло далеко внизу, но финального удара не было. Бездна.

Он поднял мешок – и дернул на себя. Пластик. Отпечатки пальцев.

Ящик, превозмогая нехорошее чувство, пододвинулся, крадучись, к краю пропасти, опасаясь, как бы не поехала земля. Развязав мешок, он поднял его над ямой на вытянутых руках, закрыл глаза и перевернул. Почувствовал, как выскочило высушенное тельце Дуна, услышал, как оно зацепило стену. Посыпались камешки и земля.

И все.

Ящик открыл глаза. В руках у него был пустой мешок.

Чтобы уж точно никто тела не нашел, он затащил на яму большой плоский камень и присыпал его щебнем и камнями побольше.

Потом прислонился к столбу изгороди вокруг дыры и вздохнул. Он был один. Освободился от Дуна.

И от страха перед Молотом.

12

Рита Рей Дивер-Дун, принимавшая в лифчике и трусах солнечные ванны на балконе квартиры Орландо в Майами-Бич, наклонилась положить последний мазок лака на ноготь на ноге. Выщелкнув за перила сигарету, она осторожно подула на лак и сняла ноги со стеклянного столика – полюбоваться на свою работу. Пухлые клочки зеленой ткани между пальцами, перемежаемые яркими пятнами ногтей, придавали всему ритуалу какой-то рождественский колорит.

Но настроение у Риты Рей было совершенно не праздничным.

Она прислонилась спиной к полуоткрытой скользящей стеклянной двери и заорала так, что перекрыла уличный шум тремя этажами ниже:

– Я звонила домой – не отвечает. Психи в его церкви ничего мне не говорят – что-то они задумали. Может, они его прячут. Я лечу в Гатлинбург и разберусь, что там затеял этот жирный червяк.

Орландо в бирюзовых плавках делал на ковре приседания:

– …у cuatro, cincuenta y cinco [6]. – Он хлопнулся на спину и потянулся по-кошачьи. – Я скоро приду, mi nica [7]. Завтра из Колумбии приходит большая поставкаantiguedades [8], и я должен проверить качество.

– Надеюсь, что «качество», спрятанное в твоих маленьких сокровищах, такое, как должно быть, потому что в этой семье ты единственный кормилец, пока этот мелкий говнюк…

– Ты его найдешь. А если он не окажется щедрым, получишь страховку за его жизнь.

У Риты Рей остекленели глаза:

– Миллион баксов. – Она потрогала ноготь на ноге, проверяя, высох ли лак. – Я буду жить в доме, а ты найди себе мотель в Гатлинбурге или в Пиджин-Фордж. И не забудь привезти с собой свой счастливый складной ножик.

Орландо улыбнулся шире Чеширского кота.

Рита Рей погладила глазами смуглое тело, блестящее от пота, облизнула губы, расстегнула лифчик и бросила его в грудь Орландо:

– Если обещаешь не перепутать мне волосы, детка, можно тогда малость поразвлечься, а потом я вещи уложу.

– Рауль Орландо Соса-и-Кастро де Монтеобеха, – ответил он, уже сдергивая с себя плавки, – не знает такого слова, – он взял в ладонь свои гениталии и чуть качнул ими, – «малость».

* * *

Джимми Перо припал к банке холодного пива. Он лежал, растянувшись, на бархатной обивке расшатанного дивана в летнем домике деда в Таунсенде, в Теннесси. На нем были только шорты и шлепанцы, а между ногами свернулась дедова колли.

– … и вот как это делается у навахо. У них резервация вообще здоровенная, как Западная Вирджиния. Как тебе? – Деда издал восхищенный звук.

– Ну, они ребята дружелюбные, но… я же не навахо. Ты точно помнишь, что мама больше тебе ничего не рассказывала про папу? Про Вождя?

– Джимми, мы это уже тысячу раз проходили. Она его подцепила в Нэшвиле. Когда у нее стало расти пузо, его и след простыл. Мэгги – она романтик была, вроде тебя. Искала героя, искала клад золотой под ближайшим холмом. Героем для нее был твой папаша, а клад – стать звездой кантри-вестерна. Герой ее бросил, а с пением так ничего и не вышло, зато она тебя родила на свет, а ты хороший парень. Так что сейчас наверняка она улыбается где-то там, наверху.

Он посмотрел на Джимми долгим взглядом:

– Я рад, что ты вернулся, и оставайся тут сколько захочешь – кровать, стол, пиво, – но мне едва хватает, так что тебе придется подумать насчет работы. Молодому человеку вроде тебя нужно немного мелочи в карманах – повеселиться или девушку куда сводить.

– На женщин, деда, у меня времени нет, но я кое-что придумал. Если я узнаю, из какого народа был мой отец или какого племени индейцы в роду у тебя, может, я смогу заявку сделать. И землю получить.

– Что ж, флаг в руки. Мне еще моя ма говорила про индейцев у нее в роду, чероки, кажись, но документов нет. Отца твоего тоже давно нет. Считай, что кровь у тебя шотландская да ирландская. Гордое племя Мак-Дауды, живут здесь уже много поколений. Средства к жизни выбивают из этих гор.

И эта земля вся к тебе отойдет – шестьдесят отличных акров. На фига ж тебе четверть акра пустыни в какой-нибудь резервации? Тут земля хорошая, с колодцем чистой воды, прямо рядом с Парком. Сотворим какую-нибудь туристскую приманку…

– Вроде той, что у тебя в лавке «Мокасины! Мокасины!»? Оденемся в липовые оленьи шкуры, помадой нарисуем боевую раскраску, перья индейки в волосы, тайваньские мокасины на ноги и пояс навахо из раковин, отштампованный в Гонконге? И станем на хайвее руками размахивать: «Эй, к нам!»

– Жить-то надо, а туристы все равно не разбираются. Я как раз такой, как они в телевизоре смотрят. Я сам с ними развлекаюсь – трясу томагавком на детишек и ору недорезанной свиньей, имена им говорю вроде Грозовая Туча или Храбрый Орел, всякие сказки сочиняю, как в кино с Джоном Уэйном…

– Ой, ё…

– Джимми… мистер Траут, мой босс – он тут большая шишка, у него бизнесов с полдюжины, и вроде им нужен охранник в Музей Библии Живой. Это самый большой аттракцион в Гатлинбурге, и с каждым днем он растет. Платят прилично и премии дают, хотя поначалу придется работать в неудобных сменах. Я за тебя замолвлю словечко.

– Я подумаю. – Джимми высвободил ноги из-под собаки и пошел на кухню за очередной банкой пива. Содрал крышечку, пошел в ванную, остановился перед большим зеркалом, привинченным к двери. Оценивающим взглядом окинул свою индейскую половину – темные руки, шею и лицо, длинные черные прямые волосы, а потом оценил неправильную половину: бледные ноги и туловище, серые глаза.

– Ни фига себе индеец, – сказал он своему отражению. – На строителя-англосакса похож. Надо будет найти себе солярий подзагореть.

После непостижимого исчезновения Дуна прошел день. Группа Младшего стояла в кабинете папаши Траута, разглядывая кубки боулинга и чучела рыб и избегая пылающего взора босса.

– Ни следа от него? И от девушки тоже? Вы за домом наблюдаете?

Персик вытащил изо рта сигаретку:

– Так точно, сэр. Ни он, ни девушка не возвращались. Дом пуст.

– И никто ничего не сообщал? Вы людей известили?

– Да, сэр, – ответил Младший.

– А эта его секта? Та, что в арсенале? Если он вообще появится, то именно там.

Ящик прокашлялся:

– Мы с Младшим дежурили по очереди, сэр. Там на крыше полно народу в белых балахонах, но Дун не появлялся. Все как всегда – и дирижабль подсвечен ночью большим прожектором.

Траут хряпнул кулаком по столу:

– Арсенал этот! Черт побери, мне нужно это здание! – По шее поползла краснота, заливая подбородок, щеки, лоб. – Кинул меня на бабки, здание за собой оставил и смылся прямо у меня из-под носа! – У него глаза выпучились, как у бостонского терьера, он забормотал, брызгая слюной. – Никому такие фокусы с Тадеушем Траутом с рук не сходят. Черт, потому-то он мне и нужен, да? Если убрать его из картинки, эта секта развалится, как коровья лепешка, и аренда сама мне в руки упадет. – Он посмотрел на своих парней исподлобья: – Вы трое – обратно на улицы, ищите дальше. А мне тут позвонить надо.

Ребята имели представление, что это значит, – и быстро-быстро вышли из кабинета.

– Ты думаешь, он будет звонить, ну… – начал Персик, -…Моло…

– Вслух не говори, – одернул его Младший.

– А если он… это, – вставил Ящик, – то ведь не про нас же? Младший посмотрел на него ошеломленно:

– С чего тебе такое в голову пришло? – Голос его слегка подсел. – Не мы же его выпустили. Мы не виноваты. Мы же делаем, что он хочет, да? Скажите сами, ребята, делаем?

– Ну конечно, – ответил Ящик.

13

В аэропорту Ноксвиль Рита Рей пошла за сигаретами и, проходя мимо газетного киоска, глянула на стенд. Глаз зацепился за какую-то статью, Рита Рей вчиталась и завопила:

– Ах ты мерзавец!

Согнутые над журналами тела дернулись вверх, лица обернулись на крик. Студентка в футболке университета Теннесси уронила лэптоп – он зловеще дзинькнул, упав на пол. Долговязая женщина впереди Риты Рей тоже вскрикнула, обернулась и сбила стенд с жевательной резинкой. Все внимание обратилось на мужчину позади Риты Рей – не иначе как он ее ущипнул – при такой-то одежде: короткая шелковая юбочка, прозрачная кофта и каблуки в четыре дюйма. Подозрительный тип – лысеющий, в гавайке, из-под которой выпирало круглое пузцо, и шортах цвета хаки, – средних лет мужик, явно любитель поиграть в покер, посмотреть футбол, подымить сигарой, – конечно же, подобный тип мог ущипнуть в толпе такую эффектную женщину, как Рита Рей, если думал, что его не поймают.

– Извинитесь немедленно! – потребовала долговязая леди, буравя его взглядом.

– Стыдно вам должно быть, – поддержала ее молодая мать.

Одной рукой она катила коляску, где вопил младенец, другой пыталась ухватить семилетнего ребенка, в восторге кинувшегося к рассыпанной жвачке.

Обеспокоенный продавец за прилавком спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Охрану вызвать?

Студентка, стоя на коленях и собирая обломки лэптопа, посмотрела на предполагаемого хулигана весьма недружелюбно:

– Довольны, да? Целый семестр работы псу под хвост.

Подозреваемый воздел руки к небу:

– Я же ничего не делал!

Рита Рей, не замечая суматохи, все еще таращась на заголовок, произнесла одно только слово:

– Вранье!

Схватив с прилавка газету, она сжала ее побелевшими пальцами, развернулась и решительным шагом ушла, не заплатив. Взгляд ее не отрывался от той статьи, что ее зацепила:

Руководитель секты вознесся – говорят его ученики.

Последователи преподобного Шикльтона Дуна, харизматического лидера секты Дети Света из Гатлинбурга, утверждают, что преподобный вознесся (был мгновенно транспортирован на небо) в девять часов вечера в понедельник. Хористка мисс Джинджер Родджерс, как утверждается, была тому свидетельницей.

– Вознесся на небо на крыльях ангелов, – заявил преподобный Крили Пэтч, принявший на себя сан священника в отсутствие преп. Дуна. – Он исчез в мгновение ока, точно так, как пророчествовал нам, оставив всю одежду и мирское имущество свое.

Прихожане секты «Светляки», или «Фонарики», как их часто называют, верят, что библейское Вознесение достойных смертных будет предшествовать началу конца света, Временам Скорбей, за которыми – явление Антихриста и Армагеддон, последняя битва между добром и злом.

Преподобный Дун, которого наиболее восторженные ученики называли Князем Света и вторым Мессией, утверждал, что возглавит Вознесение, которое начнется в Гатлинбурге, и начнется с аномалий погоды, волнений на Ближнем Востоке и явления падающей звезды. Ожидая призыва с небес, Дети Света облачились в балахоны и, светя в небо фонарями, поднялись на крышу своей церкви, Храма Света (бывший оружейный склад Национальной гвардии), расположенный за известным в Гатлинбурге Музеем Библии Живой.

– Вознесение началось, – утверждает преп. Пэтч. – Преподобный Дун открыл нам путь, и было это предупреждением и обещанием. Оставляя эту землю, он возложил мантию пастыря на мои плечи, подвиг меня спасать души для исхода из сей грешной юдо…

– Ха! – Рита Рей швырнула газету на пол. Каблуки высекали искры из камней по дороге к выдаче багажа, лицо Риты Рей стало каменным. – Ах ты червяк, – сказала она. – Можно дурачить всех лохов некоторое время. Можно дурачить некоторых лохов все время. Но никогда, никогда такой номер не пройдет у тебя с Ритой Рей Дивер!


Мори Финкель поднял палец, показывая официантке, что готов выпить второй «Манхэттен».

Он сидел на третьей от входа банкетке, как всегда, по вторникам и четвергам в баре в Цинциннати, «Уютный уголок Коры». Одет он был в безупречный темно-синий блейзер, накрахмаленную бело-синюю рубашку с запонками, в темно-красный галстук в горошек, серые слаксы, туфли «Коул Хаан» и светло-голубые носки. Тщедушный, семидесяти девяти лет от роду, лысый, но с седыми клочками над ушами и с аккуратно подстриженными усами, Мори был здесь постоянным клиентом. Он неспешно пил свой «Манхэттен», здоровался с другими завсегдатаями, давал дружески-покровительственные советы официанткам и вел игривые беседы с одинокими стареющими женщинами, которые обосновались в «Уголке» ради нескольких часов общения каждую неделю. Обитатели «Уголка Коры» – это и была вся общественная жизнь для Мори.

Официантка передала заказ бармену, который тут же прекратил протирать стаканы и деловито стал наливать «Манхэттен» для Мори. В «Уголке» все любили старика – дружелюбного коротышку, щедрого на чаевые. Уже одиннадцать лет как уйдя на покой из торговли мебелью, Мори так и остался похож на персонажа старых рекламных роликов. Все, кому больше тридцати, помнили этот густой баритон и улыбку: «Эй, люди! Это я, ваш дядя Мори из «Мебельного базара M и Н»! Приходите – и увидите меня. Приводите с собой мужей, детей, потому что сегодня и только сегодня мы продадим вам любую мебель – кровать, шкаф, столик, диван, кресло-качалку – да, сэр, все вместе и каждый предмет в отдельности – за один пенни. Вы не ослышались: все что захотите – за один цент! – Камера медленно наезжала и давала крупным планом улыбающееся лицо. Проходили секунды – и Мори подмигивал: – Да ладно, я просто пошутил. А что, вы думали, старый Мори совсем спятил? – Он снова подмигивал и улыбался во весь рот. – Но зато приму я вас как родных, это я обещаю».

Мори улыбнулся официантке, погладил ее по руке, когда она поставила на стол «Манхэттен», вспомнил свою жену Розу, когда ей было тридцать один год, до той роковой ночи двадцать лет назад.

Роза была миловидной женщиной, и Мори нежно ее любил, даже когда она начала оставаться дома во время его посещений «Уголка». Ну и ладно, Мори никогда не был особо требовательным.

А в тот последний вечер Роза принесла Мори его третий вечерний «Манхэттен» и пошла спать – такая у нее в последние годы возникла привычка. Он оставался смотреть позднюю передачу внизу, в гостиной, с выключенным светом, и звук приглушал, чтобы жене не мешать. Сам он оставался клевать носом в кресле «Лей-зи-бой», потом просыпался где-то около половины третьего, когда голова падала на грудь, выключал телевизор и брел наверх по темной лестнице, посвечивая себе фонариком. Осторожно раздевался, молча, чтобы не разбудить Розу, ложился рядом, нежно целовал ее в лоб и засыпал довольный.

Или не слишком довольный. Оборот магазина стал хилым, прибыль – вообще анемичной. И уже не первый год. Бизнес едва был способен прокормить одного человека, не говоря уже о двух, у одного из которых жена была. Сетевые магазины давили конкуренцией, заставляя продавать чуть ли не себе в убыток. Долги вздымались, как чудища из болота неудач бизнеса. Мори и его партнер Ник Анархос вели бесконечные споры о том, что делать. Ник, молодой и нетерпеливый, говорил:

– Вполне может случиться пожар – я знаю одного парня…

Но Мори слишком любил свои рекламные ролики, чтобы дать им уйти с дымом.

– Остынь, Ник, – говорил он. – Все еще переменится, как всегда бывает, сам увидишь.

Но фея мебельного бизнеса надолго повернулась к «Мебельному базарчику M и Н» задней частью своего холодного кринолина.

Так что в тот вечер Мори выключил телевизор и сидел в темноте, думая, как же двум партнерам выбраться из тесной дыры. Потом он задремал. Где-то около часа ночи его разбудил тонкий звон разбитого стекла, громкий стук и чье-то придушенное восклицание.

– Что такое? – Мори нашарил подлокотник кресла, чтобы сесть, взял с телевизорного столика фонарь и осветил комнату. – Гевалт!

На ковре лежал человек – видны были только ноги, а тело рухнуло под кресло Розы.

Мори схватил кочергу – тяжелую, бронзовую – от камина и на цыпочках подобрался к этим неподвижным ногам. Он увидел разбитое окно рядом с дверью и распростертого человека – мужчина, одет весь в черное, если не считать туфель кордовской кожи. Человек лежал неподвижно головой к тяжелому никелированному столику, у ног валялась опрокинутая оттоманка. Мори посветил на голову человека, увидел черную бандану, завязанную поперек лица, кровавый порез на лбу и кровь на уголке кофейного столика.

Не надо было быть вундеркиндом, чтобы разобраться, что случилось. Взломщик – сволочь такая, в мой дом залез! – разбил стекло, сунул руку и открыл засов, вошел, споткнулся в темноте об оттоманку, стукнулся головой об угол стола, и… Мори пощупал ему шею сбоку – пульса не было. Около руки грабителя лежал пистолет – автоматический, с толстым цилиндром на конце. Глушитель. Мори такие в кино видел. Он попытался нащупать пульс на руке, но тоже ничего. Так этому типу и надо.

Наверху скрипнула кровать и послышался перепуганный голос Розы:

– Ник, у тебя все? Ты его… да?

Ник?

Мори стащил платок с мертвого лица и убедился: да, это его партнер, Ник Анархос.

Мори медленно двигался, но соображал для своих лет быстро – сложить два и два было достаточно просто. Ники Роза, а Мори с пулей в черепе. Он увидел эту картинку прямо по сценарию:

– Взломщик, очевидно, вошел через переднюю дверь, мэм, не зная, что ваш муж здесь спит в кресле. Он проснулся, грабитель его застрелил и сбежал, вас не тронув.

Ник – сволочь, двойной предатель! – бросил бы пистолет в реку Огайо с Подвесного моста, получил бы страховку на пережившего, которую Мори с Ником друг на друга оформили, и достались бы ему и «Базарчик», и Роза.

Снова голос сверху:

– Ник, все в порядке? – Пауза. – Я не хочу его видеть. Я здесь подожду, в кровати.

В полуоглушенном состоянии Мори вынул из кармана халата платок с монограммой, обернул им руку, поднял пистолет, посмотрел, разбираясь, как он должен действовать – курок взведен, готов к стрельбе, – и пошел наверх по лестнице, зажимая пистолет рукой в платке. У него в ушах продолжало звенеть: «Ник, у тебя все?», когда он всаживал в Розу три пули. Потом он уронил пистолет, упал на колени, пополз в туалет, и его вырвало в унитаз. Потом он долгую минуту сидел на корточках и всхлипывал, пока наконец «Ник, у тебя все?» не заглушило упреки совести. Ник и Роза шпокались. И они это давно задумали. Как давно?

Мори глубоко вздохнул, овладел собой. Спустившись вниз, он снова завязал Нику лицо бандитским платком и вставил ему в руку пистолет. Положил палец Ника на спусковой крючок, поднял его руку своей, обернутой платком, и нажал на спуск, послав пулю в стену над спинкой кресла-качалки.

Потом Мори переоделся, быстро, но тщательно вымывшись, и вызвал полицию.

Измененный сценарий прозвучал так:

– Наверное, он убил бедняжку Розу, а потом увидел меня в качалке. Я проснулся, прыгнул к нему – он выстрелил, зацепился за оттоманку и головой об стол. Я его не трогал, он лежит, где лежал. Он страховку хотел получить, наверное, – убил бедняжку Розу, чтобы получить весь бизнес. Подумать только, Ник! Мой партнер, мой друг все эти годы…

Магазин он продал – даже близко не получил, сколько хотел, но это уже не надо было делить с партнером, и ему дали приличный залог на пять лет, чтобы и дальше крутились по телевизору его ролики.

Посиживая после этого в «Уголке», Мори все думал про пистолет Ника, как он удобно ощущался в руке, как легко было разобраться с неверной женой, какое праведное было чувство, когда это кончилось. Немного времени прошло, и в центре адаптации пожилых граждан на лекции «Концы с концами сходятся: новая карьера для людей на заслуженном отдыхе» у него произошел примечательный разговор с одним восьмидесятилетним стариком. Тот рассказал, как друга его сына выбросил из бизнеса партнер-обманщик. Мори ощутил, как растет в нем гнев, ниточка протянулась от пистолета Ника к этой лекции – и к возможности. Он потихоньку навел справки, установил связь – и выполнил свой первый контракт. Эффективно и быстро.

Так началась одиночная война Мори Финкеля против обманщиков.

Мори глотнул «Манхэттена», улыбнулся, купаясь в сиянии одинокой, но теплой славы супергероя, улучшающего мир для тех, кто этого достоин. И разумеется…

– Мистер Финкель? Мори? – Это был бармен. – Вас к телефону. Что-то там насчет поломанной мебели вроде бы. Спросили мистера Молота.

– Вы мое имя не называли?

– Нет, сэр. Эта починка мебели дает вам немного лишних денег сверх социального страхования? Наличные, без имен, и не надо впутывать сюда Дядю Сэма?

– Правильно поняли. Спасибо.

Мори взял трубку, посмотрел задумчиво вслед бармену, возвращающемуся за стойку.

– Молот слушает. У вас проблема?

– Это говорит Т., – сказали на том конце провода. – Проблема носит имя Ши…

– Мы говорим о мебели или вы ошиблись номером?

– Да, конечно, мебель. Мебель. У меня тут сломанный стул, который продал мне мой, гм, партнер. А говорил, что стул целый.

Мори сжал трубку покрепче:

– Нечестный партнер?

– Вот именно. Я хочу только исправить… вот этот стул.

– Может быть, я смогу помочь.

Мори глянул на бармена, расправляющего на полу дорожку.

– А о каких условиях мы здесь говорим – ну, в смысле гонорара?

– За починку стула? То же, что в прошлый раз, если мне не придется искать…

– Я уверен, что вы сможете починить его прямо здесь, в Гатлинбурге. Так что… пятнадцать, гм… долларов?

– Пятнадцать? Вы меня разыгрываете. Гонорар – все те же двадцать плюс расходы.

Т. вздохнул:

– Я этого опасался… но ладно. Я вам передам все подробности, фотографию стула по почте до востребования. Оплата по доставке – живым или мертвым.

– Я ремонтирую мебель, – напомнил Мори собеседнику. – Я не выращиваю деревья. И работаю только с мертвым деревом. Вы меня понимаете?

– Понимаю.

– Тогда жду от вас почты.

Мори повесил трубку.

14

Джинджер поставила чашку перед Крили Пэтчем.

– Вы так любите, сэр? Сливки и сахар?

– Да, спасибо. Закройте дверь, пожалуйста.

Пэтч сидел за большим столом недавно отбывшего Князя Света и сейчас жестом пригласил Джинджер сесть возле двери в готическое кресло с высокой спинкой. Он наклонился вперед, поставив локти на стол, и показал волосатой рукой на газеты:

– Посмотрите эти статьи?

Джинджер убрала ноксвильские и эшвильские газеты, достала снизу таблоид.

– Уау!

Шевеля губами, она прочла про себя:

* * *

Вознесен!

Преподобный Шикльтон Дун из церкви Детей Света в Гатлин-бурге, известный среди своих учеников как Князь Света, был «в мгновение ока вознесен на крыльях ангелов на небо» в ночь на понедельник, и, как сообщил его преемник, преп. Крили Пэтч: «Именно так, как Князь пророчествовал».

Хормейстр Джинджер Родджерс была свидетельницей исчезновения преп. Дуна во вспышке света – одежда осталась на земле.

«Я думаю, на небесах тепло, – сказала мисс Родджерс, бывшая болельщица и королева красоты. – Вот секунду назад он был здесь, а потом – Пуф! – и его не стало». Мисс Родджерс выразила уверенность, что это «не было обыкновенное похищение инопланетянами. В прошлом году похитили двух хористок с парковки возле супермаркета, а сейчас было совсем не так. Ни инопланетян, ни НЛО, а просто – Пуф!»

Преп. Крули Пэтч, выдающийся библиолог, указал, что Вознесение подтвердило сущность преп. Дуна как второго Мессии, «хотя преподобный Дун был в отличие от Иисуса низкого роста и темноволосый. Он был первым, кто Вознесся, – сказал преп. Пэтч, – но другие последуют за ним, Вознесутся на небо с крыши нашей церкви, с Храма Света. И я избран мостить следующей волне путь на небо».

Согласно книге Откровения, а также пророкам Эдварду Кейсу и Нострадамусу…

Джинджер сморщила нос.

– Я им не говорила, что я хормейстер, дьякон… то есть простите, преподобный Пэтч, клянусь вам. И про королеву красоты тоже не говорила.

Пэтч отмахнулся от этих слов и отпил кофе.

– Это не могло быть похищение, я бы знала тогда.

– Конечно, Джинджер.

Она повернула таблоид статьей к нему:

– Посмотрите вот на эту картинку. Это мое выпускное платье, а не риза Вознесения, а поместили меня на крыше Маяка, а не на скамейках школьного стадиона. Тут показано, что преподобный Дун пролетел мимо меня вверх, как ракета. Как они это сделали? Все было совсем не так. Меня даже там не было, но…

– Оставим детали, Джинджер. Джинджер?

Она все еще изучала загадочную фотографию, не отрываясь.

– Послушайте меня! – Пэтч пощелкал пальцами, привлекая ее внимание. Когда это отчасти ему удалось, он сказал: – Со мной говорил Господь.

– Не может быть!

– Это было. Громовым голосом. Я закрыл уши руками в страхе, но Он сказал: «Не страшись», и я открыл Ему сердце свое и ум свой. И Он сказал мне, что Он Вознес преподобного Дуна, чтобы дать последнее остережение грешникам.

Бог хочет, чтобы я показал им путь до того, как начнется настоящий исход. И… – теперь все внимание Джинджер было приковано к нему, -…Он хочет, чтобы ты помогла мне.

– Я?

На лицо Джинджер легла печать тревоги. Она стала накручивать на палец конец длинной светлой пряди, стараясь не смотреть на Пэтча.

– Да, ты. Почему, думаешь ты, Он выбрал тебя свидетельствовать о первом Вознесении? Моя роль в этом божественном плане очевидна. Я – муж веры, я знаю Писание, как мало кто его знает. У меня есть сила и ум, чтобы выполнять волю Господа. Но каждому из нас дается свой крест. Меня Бог не благословил внешностью Самсона – я человек невзрачный.

Джинджер молча кивнула. Да, уж иначе, как невзрачным, преподобного Пэтча не назовешь. Ну, Князь тоже был таким, но у Князя была эта улыбка, и такие длинные волосы, и красивые зубы, и голос, такой голос… Уж если назвать невзрачным Князя, то преподобный Пэтч тогда… Джинджер вспомнила мистера Хайда, alter ego доктора Джекила. Выступающие надбровные дуги над бисеринками глаз, увеличенных бутылочными стеклами очков до размера бильярдных шаров-восьмерок. Желтые лошадиные зубы, остатки волос по бокам, которые попытались зачесать на макушку, но они только поднялись и остались торчать клоками, как у клоуна, потому что слишком курчавились, и еще потеет он сильно, иногда пахнет, и…

– Джинджер! – Пэтч снова пощелкал пальцами. – Я вот что говорю: современных людей развратили телевизор и кино. Их тянет к красоте, она на них имеет влияние. Ты, дорогая моя, весьма привлекательная молодая женщина…

Это он к чему? Джинджер подалась назад на кресле, оглянулась через плечо на дверь…

– Нет нужды скромничать. Господь избрал тебя приветствовать обращенных. Меня Он избрал им в наставники. Мы дополняем друг друга: мужчина и женщина, делатель и свидетель, содержание и форма. У меня – мудрость возраста, у тебя – наивность юности.

Люди сюда приходят не только послушать мое послание, но и посмотреть на тебя – из-за твоей фотографии в газетах, из-за того, что ты Свидетель первого Вознесения. Ты для них символизируешь ангелов, коих они надеются встретить, когда сами тоже Вознесутся к небесам.

Он перевел дух, сделал еще глоток кофе и выдал заключительную фразу:

– Таким образом, Бог объявляет, что я да буду Его Посланцем, а ты – Его Свидетелем.

– Я? – И тут же завет матери «Детка, будь звездой!», до сих пор не выполненный, зазвучал в голове. – Значит, я теперь… – ответила она – больше воспоминанию о матери, нависшей в костюме Фреда Астера над Джинджер-колодой, чем своему новому ментору, преподобному Пэтчу. – Свидетель Божий.

– Именно так. – Пэтч пододвинул к ней чашку по столу. – И если не трудно, налей мне еще чашку. Сахара только одну ложечку – этот был слишком сладкий.

15

Дедуля Мак-Дауд услышал стук наружной двери, увидел Джимми, быстро шагающего по коридору с обувной коробкой в одной руке и с пластиковым мешком на вешалке – в другой. Дедуля выключил телевизор:

– Джимми? Я слыхал, ты работу получил в Музее Библии. Все путем?

– Вроде бы.

– Что-то голос у тебя не радостный. Льготы тебе дали?

– Дали. Бесплатное питание в кафе «Сад Эдема» – фрукты и салатный бар, а за горячее, если захочу, все-таки платить. Должен какое-то время соглашаться на любые смены, но платят прилично, если учесть, что я никогда охранником не работал. А с другой стороны… – Джимми шагнул в гостиную и снял мешок с вешалки, – ты вот на это посмотри.

– Юбка и какая-то блузка женская. Тебе не тот мешок в химчистке отдали?

– Нет, это и есть моя форма. Есть у меня и еще одна, только другого цвета. – Он встряхнул одежду. – Ничего себе форма!

На вешалке висел короткий белый килт с золотой оторочкой, и поверх него – таких же цветов блузка.

– Им не хочется, чтобы в музее был кто-нибудь, похожий на копа. Я, значит, должен выглядеть как Давид. Помнишь, который Голиафа победил? Я для них тоже аттракцион. За свои баксы они двойную выгоду получают.

Дедуля подавил смешок.

– Давид, – сказал он ободряющим тоном, – был настоящий герой.

– Они мне так и сказали. И вот этим еще нагрузили. – Он открыл коробку и вытащил кожаные сандалии с длинными кожаными ремнями. – Вот это крест-накрест завязывается на голенях. А это, – он показал рогатку, – мое оружие.

Джимми сумел улыбнуться, но готов был расплакаться.

– Да ну, Джимми, черт с ним. Ты отлично сложен, поджарый. Спорить могу, дамы от этого наряда забалдеют. Вспомни кинозвезд из старых фильмов, что были так же одеты: Виктор Мэтюр, Ричард Бертон, Тони Кертис, Кирк Дуглас.

– Музейщикам еще мои волосы понравились, – сказал Джимми, криво улыбаясь. – Не на всякой работе можно себе длинные волосы оставить. Ладно, это получше, чем полиэстровый костюм нанятого копа или пиджак с галстуком. Может быть.

Старик подошел к Джимми, любовно ткнул его кулаком в плечо.

– В Гатлинбург и в этот музей много заглядывает симпатичных туристок. Они к тебе полетят как мухи на мед. И насчет Давида тебе подходит: неудачник Джимми, сокрушающий гигантов – этими вашими протестами. – Он снова ткнул Джимми кулаком в плечо. – Пошли, Давид, отпразднуем. По телевизору бейсбол показывают, а у меня пиво в холодильнике.


Не успела Рита Рей Дивер повернуть ключ в замке резиденции Дун – Дивер, как ей сзади зажала рот жесткая мозолистая ладонь. Мускулистое предплечье обхватило за талию, Риту Рей подняли, повернули и поставили на тротуар. Она стала отбиваться ногами – без особого успеха, одна туфля упала на землю. Рита Рей попыталась зубами ухватить кусок зажимающей рот ладони, но эта ладонь ловко извернулась и со стуком сомкнула ей челюсти.

– Не надо, – посоветовал Ящик ей в спину.

– Это она, та крошка! – сказал Младший. – Мы ее взяли!

Рита Рей, зажатая, но далеко не беспомощная, среагировала на звук с точностью сонара. Свободная рука махнула в воздухе и алыми когтями полоснула лицо Младшего.

– Ой-й-й! – Младший схватился за горящую щеку, убрал руку и увидел на ней кровь. – Ах ты сука! Ребята, видите, что она сделала?

– Да, заметно будет, это точно, – согласился Персик.

– В машину ее, пока никто не увидел.

Ящик швырнул Риту Рей на заднее сиденье «бьюика» и сел, приперев ее своей массой к двери. Раньше, чем у Риты Рей крик успел вырваться из горла, он поднес ей кулак к подбородку:

– Крикни, и я тебе челюсть сломаю.

Рита Рей скрипнула зубами и кивнула.

Ящик просмотрел содержимое ее сумочки, вытащил карманный «кольт» девятого калибра и протянул его Младшему, сидевшему на пассажирском сиденье. Персик на водительском месте изогнулся, пропуская его руку.

– Веди себя прилично, – сказал Младший, – а то из твоего же пистолета застрелю.

– Свистишь, – сплюнула она в ответ. – Хотели бы вы меня убить, убили бы прямо у дверей. А если собираетесь меня изнасиловать, так знайте, что у меня сифилис и мандавошки.

И она лениво поскребла себе пах.

Ящик отодвинулся прочь.

– Просто с тобой хотят поговорить, понятно? – ответил Младший. – А теперь заткнись.

– Не знаю, кто вы, – заявила Рита таким голосом, что им можно было стекло резать, – но вы не ту взяли. Так что отпустите меня.

– Нет, ну класс! – восхитился Младший. – То же самое твой дружок говорил, когда мы его взяли.

– Орландо? Как вы его могли взять? Он же в Майами!

– Того, с которым ты была тут позавчера вечером. С которым в том доме собиралась покувыркаться. Мы его дернули прямо из холла, пока ты возилась в спальне.

– Шики? Он вернулся? Эта мелкая скотина, которая меня кинула?

И Рита Рей выдала впечатляющую череду ругательств.

– Потише, – сказал Ящик, поглядывая на забитый туристами стрип Гатлинбурга, проплывающий за окном.

– Слушай, ты, говно с мускулами, я…

Ящик схватил ее за горло и сжал. Перекрывая звуки ее отчаянных попыток вдохнуть, он сказал:

– Если тебя сломанная челюсть не пугает, то придушить я тоже могу.

Персик, до сих пор молчавший, вытащил свой охотничий нож и помахал им над плечом:

– А то могу снять с тебя скальп, и это воронье гнездо на приборную доску закрепить.

Рита Рей потерла горло.

– Знаешь, что говорят про мужиков с большими ножами, Детка?

Персик прищурился в зеркало заднего вида:

– Это про что?

– Про то, что у них пиписьки маленькие, – объяснил Младший. – Кажется, это она про тебя.

– Слушай, Младший, ты-то на чьей стороне?

– Может, отключить ее? – предложил Ящик.

– Привезем ее в отключке, мой старик с нас шкуру сдерет. Если она будет и дальше ругаться, найди, чем ей пасть заткнуть. Если у тебя не осталось в заначке клейкой ленты, Персик, придется нам ее слушать всю дорогу.

Персик сгорбился над рулем и помрачнел. Ящик костяшками пальцев провел по носу Риты Рей в качестве предупреждения. Рита Рей стиснула кулаки у боков и посмотрела на него злобно.

Через десять минут Ящик втолкнул ее в склад, держа за локти. Младший постучал по косяку двери мистера Траута; Ящик втолкнул Риту Рей внутрь.

Мистер Траут оторвался от груды счетов, испытующе посмотрел на вошедшую.

– Рита Рей?

– Ну и ну, Тадеуш Траут! Сколько лет, милый, сколько зим! Младший перевел глаза с женщины на отца:

– Ты ее знаешь!

– Знает, знает. Правда, Тадди?

Она придвинулась ближе, села на край стола и ласково пощекотала ногтями лысину мистера Траута. Траут закрыл глаза на долгую секунду.

Потом отодвинулся и прищурился:

– Так это ты выпустила Дуна?

– Она, она! – подтвердил Младший.

Рита Рей перевела взгляд на него.

– Какой у тебя красивый полосатый сыночек, Тадеуш! И подумать только, я ведь могла быть его мамочкой. – Она закатила глаза. – Какая же я дура была, что сбежала.

Младший глянул на Риту Рей, на отца:

– О чем это она?

Траут отмахнулся от вопроса и посмотрел на Риту Рей, сдвинув брови:

– Что ты делала в доме Дуна?

– В своем доме.

– Не понял?

– Шики Дун, этот сукин сын, – мой любимый муженек.

– Невероятно. Я слышал, что он женился, но что на тебе? Что ты в нем нашла? Религию, что ли, обрела, Рита Рей?

– Я с первого взгляда поняла, что Шики будет моим следующим экс-супругом. Он тогда затеял выгодное мошенничество, и я ожидала хорошей компенсации при разводе. На самом деле этот скряга держал меня почти впроголодь – а потом смылся. Вознесен? Ага, щаз. Ты видел ту ноксвильскую газету?

– Нет, – ответил Траут, – но слыхал. Вроде бы как Дуна вознесли на небо ангелы. Он просто идиот, если думает, что я на это куплюсь.

– Как и я. – Рита Рей достала из сумочки пачку, вытащила сигарету и держала ее во рту, пока Младший – по знаку мистера Траута – не поднес к ней зажигалку. Рита Рей глубоко затянулась и отблагодарила Младшего за любезность, выдохнув клуб дыма прямо ему в лицо. – Шики заложил наш дом дважды, – сказала она Трауту. – «Мерседес» забрали за неуплату взносов. На банковском счету – ноль, и все и каждый со своими незаконными детьми, – она подмигнула Младшему, – гоняются теперь за этим типом в расчете с него получить.

Младший с недоуменным видом посмотрел на отца, ожидая объяснений. Траут отмахнулся от него, щелкнув пальцами.

– Она тебя подкалывает, – сказал он и обратился к Рите Рей: – Тогда зачем ты помогла ему сбежать? Наверняка у него где-то есть хорошая заначка, иначе бы ты…

Рита Рей встала, сумев не покачнуться на одном оставшемся каблуке. Подарив Трауту взгляд тверже кремня, она ткнула алым ногтем ему в грудь:

– Давай сразу проясним. Я не помогала ему сбежать. Я собиралась с ним развестись и ободрать как липку. Vi я не была в нашем доме в ту ночь, про которую говорят эти недоноски. Я была в Майами, навещала больную маменьку. Значит, эта скотина мелкая притащила какую-то шлюшку.

Рита Рей полезла в сумку, порылась, вытащила конверт от авиабилетов и бросила на стол Траута.

– Посмотри корешки билетов.

Траут надел очки для чтения, прочел. Устало покачал головой, вздохнул и посмотрел на Младшего, Персика и Ящика.

– Вы уверены, что именно эту женщину тогда с ним видели?

Учуяв нехороший поворот дела, троица осталась немой.

– Ну-ка, посмотрите как следует!

– Она это, она, – сказал Младший. – Мы ее видели сзади, отлично рассмотрели. Много девок так сложены? И одета была классно, вот так – короткая юбка, вот такие ноги и на высоких каблуках.

– Один из которых, – вставила она, – вы потеряли, морда твоя конопатая. «Шарль Журдан», между прочим. Это вам дорого обойдется. Про похищение я вообще не говорю.

– А может, – сказал Персик, покосившись на Младшего, – та девка была помоложе.

Ящик присмотрелся к Рите Рей:

– И намного.

– Значит, он теперь школьниц трахает, – фыркнула Рита Рей.

– Не, – ответил Персик. – Той девке почти тридцать было с виду.

Рита Рей размахнулась, но Персик уклонился. Это движение напомнило Младшему про его щеку, и он повернулся поцарапанной стороной к отцу:

– Посмотри, что она мне сделала!

Мистер Траут взялся ладонями за собственные щеки и ссутулился, поставив локти на стол.

– Опять обосрались… – Надув губы, он выдохнул, как морж, всплывший в полынье. Кивком показал Рите Рей на стул напротив. – Твой муж, – сказал он, скривившись при этом слове, – одолжил у меня пятьдесят тысяч долларов на отделку своей церкви и на этот дирижабль в виде ангела – который виден из семи штатов… или из восьми? И уже начал денежки загребать, но привычки у него дорогие. – Траут ткнул толстым пальцем в сторону Риты Рей. – Он игрок.

– У него всегда стояк на покер, это ты прав.

– На той неделе он меня уговорил дать ему еще пятнадцать кусков, клялся, что отдаст вовремя. День отдачи пришел, а его не было. С процентами теперь получается почти девяносто штук. – Траут опустил руки на стол, отпер ящик.

– Чтобы не осталось неясностей, – он порылся в папках и вытащил какую-то бумагу, – я с него взял расписку, что за каждую тысячу он мне отвечает фунтом мяса. Так что он теперь мой с потрохами – в буквальном смысле.

Но он не появился. Я вот этих трех мушкетеров послал его притащить и показать ему, что я шутить не люблю. Мы ему дали время подумать – в мясном холодильнике. Очевидно, та женщина, что была в доме, – та другая женщина проследила за ребятами, залезла внутрь, когда они открыли дверь, и выпустила Дуна. Но если он думает, что от меня уполз, то ошибается. Тадеушу Трауту никто не сделает козью морду. Никто. И твой муж, дорогая, в глубокой-глубокой заднице. И что до меня, то ты, его верная любящая супруга, унаследовала его долги.

– Чушь! – Рита Рей швырнула сигарету на пол. – Он и меня нагрел. Вычистил наш банковский счет и вот, смотри!

Она протянула Трауту палец с кольцом.

Траут подсунул под ее ладонь руку с пигментными пятнами, улыбаясь заранее, рассчитывая снять это кольцо в счет долга, потом рассмотрел камень через свои очки для чтения и уронил руку.

– Без лупы видно, что это подделка.

– Кубический циркониевый ангидрид. А был красивый бриллиант в пять каратов. Он его подменил в тот вечер, когда слинял в Вегас.

– Ага, в Вегас, – подтвердил Траут. – Но он же вернулся.

– Только чтобы кости обглодать. Я полетела обратно – спасать, что можно, и кольцо вернуть. Все, что осталось, – так это арсенал, который он не купил, а снимает, и еще наша мебель, которую я продам.

Траут сцепил руки и завертел большими пальцами. Потом поднял глаза с набухшими веками от собственных пальцев на Риту Рей:

– Я тебе скажу, что сделаю ради старой памяти. Младший, – Траут повел крупной головой в сторону сына, – купит тебе новые туфли. Ты мне пришлешь счет, и я вычту у него из очередной получки.

– Ни за что! – взвизгнул Младший.

Рита Рей улыбнулась ему преувеличенно ласково и спросила:

– А мой пистолет?

Мистер Траут приподнял бровь, и Младший достал из кармана пистолетик, разрядил и бросил Рите Рей.

– Теперь, – продолжал мистер Траут, – Младший и его недотепы отвезут тебя домой и дом прочешут. Найдут денежки – прежде всего моя доля. Потом могут мебель на собственном горбу вытаскивать. Я ее продам в магазине и выручку вычту из долга твоего муженька.

Еще я тебе плачу гонорар в две штуки, если ты мне найдешь Дуна. И гарантирую, что больше он у тебя под ногами путаться не будет. Устраивает тебя?

Рита Рей пожевала губу, имитируя размышление. Учитывая, что туфли от Шарля Журдана износились давно, мебель все равно заберут за неуплату взносов, а мертвый Шики Дун означал жирный куш страховки, и еще – что этот червяк приставать не будет, она пожала плечами:

– Разве у меня есть выбор?

16

Крили Пэтч поставил метлу в углу офиса:

– Нас преследуют стервятники.

– Нет, сэр. – Джинджер сидела на подлокотнике готического кресла, обращенного к столу. – Я говорила с лесничим парка, и он мне сказал, что это не стервятники, а грифы.

– Безразлично. Но почему они вторглись на нашу крышу? – Он сел в вертящееся кресло Князя Света. – Когда я их прогоняю, они на меня шипят. И как только я ухожу, прилетают обратно.

– Им там нравится.

– Почему сейчас? Когда Дун был с нами, там из птиц были только белые голуби, которых он доставал из рясы. Преследующие нас стервятники – это не свидетельствует в пользу чистоты моего служения. Видели вы их помет?

– Да, какают они много. А знаете, почему они при этом на ноги встают?

– Надеюсь, что вы мне расскажете.

– Для прохлады. Когда солнце нагревает толь – он жутко горячий становится.

– Демоны любят жар. – Пэтч уставился вдаль, как обычно, и заговорил, ни к кому не обращаясь: – Мерзкие экскременты… пронзительные голоса… адская жара… три зверя с алыми гребнями, три крючковатых клюва, шесть черных крыл, двадцать четыре хищных когтя… – Он положил руку на кожаный переплет Библии посреди стола. – Это один из знаков Апокалипсиса, если только мне дано раскрыть его значение.


Бугерс Тарбелл и Тедди Кин вместе со всем отрядом кивали, слушая инструкции вожатого Брауна:

– Пока вы на этой стороне гребня, вы не заблудитесь: по одну сторону – горы, по другую – ручей в долине. Смотрите на компас и держитесь все время группой. Остерегайтесь змей, ядовитого плюща, пещер и незнакомых людей, предлагающих подвезти. Если попадете в беду – свистите в свисток. Ваша задача – определить пятнадцать деревьев…

Как только ребята скрылись из глаз вожатого Брауна, Бугерс пихнул Тедди в куст ядовитого плюща. Тедди пихнул Бугерса в тот же самый куст. Тут же они начали переворачивать камни и колоды в поисках змей. Когда ничего, кроме скорпиона, не обнаружилось, ребята спустились в русло ручья и пошли вверх по течению.

– Тут должно быть полно мокассиновых щитомордников, – сказал Бугерс.

Найти удалось только саламандр, но и это было здорово – потому что саламандры оказались жирные, быстрые и скользкие.

Через полчаса, перелезая через камень в русле, Тедди глянул вверх.

– Эй, Бугерс, глянь! Тут пещера, а из нее ручей.

– Класс! Пошли смотреть.

Следуя девизу скаутов «Будь готов!», ребята сняли с пояса фонарики и включили их.

– Смотри, головой не стукнись, – предупредил Бугерс, – тут низко.

Через десять минут ругательств и стука головой о стенки Бугерс выключил фонарь и на «слабо» подначил Тедди сделать то же самое. Тедди сказал:

– Я даже собственных рук не вижу.

У Бугерса по спине поползли мурашки, и он снова включил фонарь.

– Может, стоит вернуться, – предложил Тедди.

– Не, – отказался Бугерс. – Посмотрим, куда она ведет. Он кинул камешком в уходящую черноту и спугнул летучую мышь.

– Блин! Блин! Блин!

Тедди пригнулся, мышь метнулась к его лицу, ныряя и взмывая с каждым взмахом крыльев, в трех футах вильнула в сторону, едва не зацепив.

– А это точно был вампир, – сказал Бугерс. – Хорошо, ты увернулся, а то бы он у тебя всю кровь высосал.

– Слушай, давай вернемся. Их там еще черт-те сколько может быть…

– Сдрейфил? Да ты зассал, Тедди! Вот погоди, я ребятам расскажу, как ты труса праздновал! – Бугерс посветил фонариком Тедди на штаны, посмотреть, не обмочил ли. Вот был бы рассказец, если бы он налил в штаны из-за одной маленькой летучей мышки! К сожалению, штаны у Тедди были сухие от колена вверх, зато морду он скривил со страшной силой. Готов был зареветь, как девчонка визгливая. – Плакса-вакса-гуталин!

Бугерс его дразнил, пока Тедди не стал клясться, что ничего не боится и готов идти по потоку до самого его источника.

А до источника оказалось только десять минут ходу: вода хлестала из дырки на высоте пятнадцать футов в почти вертикальной натечной стене, покрытой глиной. Слишком крутой и слишком скользкой, чтобы забраться, хотя Бугерс сделал такую попытку, достойную скаута.

– Вроде все, – сказал с облегчением Тедди.

– Фиг тебе, – возразил Бугерс. Он встал на цыпочки, направил фонарь под карниз, что шел чуть выше его головы. – Здесь боковой проход.

– Толку с него. Высоты меньше фута, и явно никуда не ведет.

– А вот и нет. Я вижу выход. Может, там сталактиты и всякое такое в зале, куда грузовик может въехать. И спорить могу, что там еще никто не бывал.

Пока что вся пещера была всего лишь низким извилистым ходом в толще известняка.

Тедди не успел возразить, как Бугерс залез на полку и головой вперед, на пузе, ящерицей полез в узкий проход.

– Я тут останусь на случай, если ты застрянешь, – сказал Тедди, посвечивая фонариком туда-сюда – он все-таки боялся летучих мышей.

– Отлично, оставайся, бздун. – Верхняя половина Бугерса уже влезла в проход, ноги болтались в воздухе. – Но если я найду там суперпещеру, то сам ее назову.

– О'кей.

Звук текущей воды Тедди не нравился: вдруг как она хлынет и поднимется до самого потолка? И одному быть ему тоже не нравилось. Подошвы кроссовок Бугерса уже исчезли в Дыре, но в эту змеиную нору Тедди тоже не собирался лезть – нет уж. Он прислонился к стене напротив лаза – на случай, если еще мыши полетят из дыры, откуда вода хлещет. А если там медведь, и они его разбудили светом фонарей и криками, и он сейчас выломится оттуда, мокрый и злой? Тедди затих.

Через пять минут он залез на полку и посветил в боковую пещеру, которая проглотила его приятеля. Но увидел только следы на пыльном полу.

– Бугерс! – осторожно позвал он.

Ответа не было. Тедди испугался. А вдруг Бугерс сдвинул большой камень, и его придавило? Или упал в яму, как в кино, когда герой попадает в ловушку? Или его схватил горный лев и сейчас отгрызает ему ногу…

– Эй, Тедди! – Голос пронесся по всему гроту, и звучал в нем не страх, ужас или боль, а восторг. – Я тут нашел сталактиты, сталагмиты, и тянется без конца! Ты подожди, я тут разведаю.

Тедди шумно перевел дыхание и пробормотал что-то вроде «о'кей».

Потянулись минуты – может быть, часы.

А Бугерс то и дело звал, все еще в ажиотаже от своего открытия, и голос его становился неразборчивым, и даже каким-то гулким. А потом он в самом деле крикнул:

– Ух ты! Ух ты! Погоди, ты должен это увидеть, лезь сюда! Класс!

Слова отражались от каменных стен, приглушенные шелестом и плеском воды, их едва можно было разобрать, но смысл был ясен: Бугерс что-то нашел потрясающее. Клад, может быть.

– Я тут останусь.

Тедди решил твердо. Но все же не смог удержаться, сложил ладони рупором и крикнул в дыру:

– Что там?

– Мумия!

Умия, умия, – повторило эхо в туннеле.

– Что? – Тедди был уверен, что ослышался.

– Я тебя не разыгрываю, Тедди, – мумия! Мертвый пещерный человек, или заблудился кто-то и застрял, и…

– Нет!

Вот теперь Тедди испугался по-настоящему. Кто-то застрял, значит, Бугерс тоже может застрять, и Тедди придется бежать звать на помощь, одному, и все объяснять, и потом…

– Иду обратно!

Голос Бугерса звучал громче и яснее.

Прошли минуты, и из дыры вынырнула вытянутая вперед рука, за ней перемазанная глиной голова. В руке был зажат фонарь. Лаз был такой узкий, что Бугерсу так и пришлось лезть – выставив вперед только одну руку.

Он вывалился на пол с плеском.

– Мертвец! Весь вот так скрючился. – Бугерс пригнул подбородок к шее, сложил руки на груди, охватив себя за плечи, ноги подтянул к животу. – Весь в глине и высохший, как те мумии, что в телевизоре показывают.

– Ты не свистишь?

Тедди вечно был жертвой бесчисленных розыгрышей Бугерса. Однажды как-то Бугерс спустился в ручей под высоким мостом черепах поискать. Там на берегу валялась размокшая картонная коробка, Бугерс ее открыл и заорал Тедди – тот стоял наверху на дороге, – что в коробке мертвый ребенок лежит. Тедди рванул вниз, обдирая шкуру о колючки ежевики, а там всего-то лежал сгнивший уже цыпленок. Может, Бугерс не нашел там никакой пещеры, а просто карман, где можно было встать, и приглушил голос рукой, чтобы Тедди подумал…

– Вот гадом буду! Настоящий мертвец. Мумия.

– Пошли тогда отсюда быстро, никому не говорим. Если мистер Браун узнает, что мы в пещеру лазили…

Забыв о медведях и летучих мышах, они отчаянно спорили по дороге.

– Прославимся! – говорил Бугерс.

– Ага, как же. Мистер Браун так разозлится, что нас из отряда выгонит. А мама меня убьет.

– Прославимся, – повторял Бугерс, – в газеты попадем. И в телевизор.

Как оказалось, спор был беспредметным. Выбрались они Уже в сумерках, и один из скаутов – все уже их искали – увидел свет их фонариков и скаутской перекличкой передал известие встревоженному мистеру Брауну.

После допроса с пристрастием, во время которого Бугерс стойко держался своей версии, мистер Браун позвонил с мобильника в полицию. Полиция позвонила группе спелеологов-спасателей из Ноксвиля. Хотя Бугерс клялся, что нашел «мертвеца, мумию», взрослые сомневались. Если мальчик действительно видел там человека, наверняка удрал со страху сломя голову, не посмотрев, что там с ним. Это мог быть дурак-турист, полезший в одиночку в пещеру, и теперь он там лежит, раненый и без сознания.

Скаутов, в том числе Тедди, трепещущего заранее в ожидании материнского гнева, отвезли домой на автобусе. Бугерс, перепуганный, но в восторге оттого, что оказался в центре внимания, остался у входа в пещеру показывать дорогу спасателям. Полицейские прошлепали по подземному потоку к боковому лазу, поорали туда через мегафон без всякого результата, но дальше не полезли из опасения сдвинуть плохо лежащий камень и самим застрять. Прибыла съемочная группа, отверстие лаза осветили как в театре, и спасательная команда спелеологов – трое мужчин и одна женщина – в комбинезонах и шахтерских касках, с веревками и прочим снаряжением, полезла в туннель.

Спасательная команда вернулась с пустыми руками, но подтвердила растущей толпе, что да, ребята не только открыли новый большой зал, но и тело там действительно есть – только им его не захотелось беспокоить. Давно умерший, решили они. Голый, обезвоженный, полузасыпанный обломками, нападавшими из камина сверху, ведущего либо в другой зал, либо даже на поверхность. Пока полиция обсуждала вероятность преступного деяния и связывалась с судмедэкспертами, спелеологи подумали о возможности, что мертвец – это древний индеец, а захоронение может быть ритуальным, и известили одного антрополога из исторического музея в Пиджин-Фордже.

А репортерам в любом случае был рай: либо загадочное убийство, либо древний индеец, голый как кочерга, найденный в новооткрытой пещере фантастической красоты, и всего в десяти жалких милях от Долливуда и цивилизации XXI века.

17

Джимми Перо, новый охранник Музея Библии Живой в Гатлинбурге, бросил рацию в ящик и отбил уход с работы после первых восьми часов дежурства. Прошлявшись большую часть года по американскому западу, Джимми страдал от жестокой клаустрофобии. Хотя музей был просторный, высоты семьдесят футов – поддельная вавилонская пирамида, тянувшаяся на целый квартал вдоль Гатлинбургского стрипа, – в нем было тесно: как соты в улье, набиты были туда стенды, между которыми бродили толпы туристов. И полумрак был как в склепе – окон недоставало.

Джимми выбежал на улицу, вдохнул полной грудью чистый горный воздух и зашагал, освобожденный, вниз по дороге. Через три квартала туристы, что таращились на его голые ноги, напомнили Джимми, что он все еще в костюме Давида – линялые джинсы вместе с поясом, западными сапогами и рубашкой и джинсовой курткой «Левис» остались в шкафу. А, ладно.

К чертовой матери. Что ему сейчас нужно было – это банка пива. Индейская монетка все еще свисала у него с шеи, бумажник торчал из-за маскарадного кушака, и Джимми зашагал дальше, бормоча про себя насчет отбивания времени, десятиминутных перерывов на туалет, получаса на ленч и прочих прелестей режима. Девки подросткового вида изумленно ахали, хихикали, спрашивали, что у него там под «юбкой». Пожилые дамы задавали вопросы по Библии. Детишки хотели услышать историю Давида и Голиафа из первых рук, а туристы всех мастей снимались рядом с ним, как с картонной фигурой Элвиса, Мэрилин Монро или президента. Одна старая дева-учительница сделала ему выговор за то, что праща у него не настоящая – хрен ее знает, что она имела в виду. Баптистский проповедник обратил внимание руководства, что Джимми позволяет себе говорить «сегодня» вместо «днесь», и не менее трех деревенских кретинов спросили, действительно ли он еврей и можно ли его потрогать.

Все время Джимми подмывало заорать: «Да индеец я, краснокожий, черт побери!», – но он сохранял спокойствие. Деду пришлось поручиться за Джимми, чтобы добыть ему эту работу, и Джимми обещал продержаться на ней хотя бы неделю.

Пива мне, пива, подумал он. А еще лучше – два или три. Мелькнула вывеска «Пончо Пират», вторая «П» не горела [9]. Заведение выглядело симпатично. Джимми вошел, сел на табурет возле круглого стола, и черт с ними, с килтом, жилетом и сандалиями на дурацкой шнуровке.

Он прижал ко лбу холодную кружку, закрыл глаза и выругался про себя. Надо было остаться в резервации навахо, заключил он, наняться бакалею паковать на стоянке грузовиков в Шипроке. Хотя бы туристы маршрута Четырех Углов меня бы за навахо принимали, а не за… кто я там такой есть.


Поездка из Цинциннати в Гатлинбург на арендованном «линкольн-тауне» заняла у Мори четыре часа пятьдесят три минуты. Он остановился в мотеле «Шепчущие сосны», где «AAA» зарезервировала для него место в беспокойном сердце Гатлинбургского стрипа. Мори принял душ, натянул свежую розовую вискозную рубашку, узорчатую, цвета пейсли, бабочку и темно-синий блейзер. Полуавтоматический «кольт» двадцать второго калибра уютно устроился в кобуре под мышкой слева – на случай, если сразу повезет.

Мори вышел из мотеля и остановился у тротуара, чтобы почувствовать обстановку. Возвращались с экскурсий туристы, ездившие в горы Смоки, в Долливуд и магазинчики Пиджин-Форджа. Некоторые уже начали вечерний поиск сувениров, бредя из магазина в магазин, где продавались футболки с рисунками, свечи ручной работы, дощечки с переводными картинками Тайной Вечери, фарфоровые гномы, индейские головные уборы из перьев, рога изобилия кустарных конфет, мириады солонок в виде медведей, расшитые бисером мокасины, настоящие устрицы с настоящими жемчужинами, портреты под старину, и многое, многое другое.

И все это Мори не интересовало. Внутренние часы подсказали ему, что сейчас как раз счастливый час, время выпить «Манхэттена», посплетничать с местными и найти свою цель – Шикльтона Дуна. Несколько вопросов, несколько кварталов прогулки – и Мори неохотно расстался со своими мечтами найти здесь «Уютный уголок Коры». Пришлось остановить свой выбор на баре «Пончо Пират», заметный своей десятифутовой неоновой вывеской, где скалился мексиканец с усами, как ручки пилы, в сомбреро и с повязкой на глазу. Здоровый глаз Пончо подмигивал синхронно с движениями танцующего попугая на плече. Мори усмехнулся перегоревшей «П», отчего получалось «Пончо злобный». Интерьер был в псевдомексиканском примитивном стиле, с голыми кирпичными стенами, пыльными пальмами и поддельными чучелами попугаев в клетках, подвешенных к потолку. Массивные колонки (молчащие пока, слава богу), длинная стойка, просторный танцпол, заставляющий думать, что по вечерам в уик-энд здесь не скучают.

Мелькнуло и тут же исчезло ностальгическое воспоминание, как танцевали они с Розой в старые добрые времена. Фокстроты, свинг, румба. Интересно, танцует в Гатлинбурге кто-нибудь щека к щеке или просто вертятся?

Мори сел у стойки и взял в руки первый «Манхэттен» со льдом, в Старомодном Стакане, как он любил. Придержав правую руку левой, он поднес стакан к губам. Годы были к нему милостивы, но руки уже не были так верны, как раньше.

Он стал рассматривать публику – в основном туристы, молодые, шумные даже в такой ранний час. Барменша, разбитная девица, едва только из школы, одетая в сомбреро, спортивные шорты красного атласа и желтую футболку с одноглазым ухмыляющимся мексиканцем на груди, насчет этого «Пуф!» преподобного Шикльтона Дуна знала все. Весь город гудит, сказала барменша. Нет, сама она никогда Князя не видела, но может узнать «светляков», последователей Дуна, – они ходят в белых балахонах и ночью все с фонарями. Еще она нарисовала на салфетке план, где церковь их была отмечена крестом (она эту церковь называла «Маяк»), и даже вывела Мори на тротуар показать дирижабль в виде ангела с глазами, мерцающими стробированным светом. Мори счел, что ангел похож на раздутого ныряльщика, повисшего вниз головой, с крыльями жирного лебедя – ноги сведены вместе, их пальцы направлены вниз, разведенные руки протянуты к небу.

– А ночью он подсвечен прожектором, – сказала барменша. – Говорят, что его из семи штатов видно или из восьми даже.

– Это действительно так?

– Если хотите посмотреть поближе, поднимитесь на «Небесную иглу». По одному билету можно пройти два раза – днем и вечером.

Мори подумал, что это неплохая мысль. Оттуда, с птичьего полета, будет видна церковь Дуна и его дом.

Он допил стакан, закинул в рот вишенку и заказал второй.

Примерно когда он допил его до середины, вошли трое молодых людей, сели за два стула от Мори и заказали пиво. Волосы у них перепутались от пота, футболки промокли. Один был в кожаной куртке – наверное, очень ею гордится, раз носит в такой день. Похоже, работяги. Один, быть может, строитель или (он закрыл глаза, омываемый теплым воспоминанием) мебельный грузчик. Здоровенный парень крутого вида, моложе тридцати, с хвостом волос, пирсингом, татуировками и выпирающими мускулами – явно любит таскать железо. Его спутник – толстый, веснушчатый, светловолосый, моложе года на два, уже набивал пасть орешками со стойки. Его Мори определил как работающего в лавке, где он помадку продает – и съедает не меньше. Третий, похожий на хорька, как раз в кожаной куртке, щеголял редкой бородкой, бритой головой и нездоровым цветом лица. Судя по присвисту и уханью, которое они издавали, ребята были заняты охотой на туристок. Мори решил, что если они про Дуна и не знают, то могли хотя бы заметить ту молодую женщину, что видела его исчезновение. Она будет путеводной нитью Мори к цели – выполнению контракта.

. Потом еще раз, потом чуть пристукнул стаканом по стойке, чтобы обратить на себя внимание. Все трое повернулись как один и нахмурились.

– Привет, ребята! Как жизнь? – сказал Мори и тут же понял, каким старым и чуждым должен он казаться этим ребятишкам.

Три головы отвернулись одновременно и стали хихикать над какой-то только им понятной шуткой.

Мори заговорил громче:

– Просто поговорить хотелось. Немножко одиноко вот так ездить самому по себе. Жена двадцать лет назад умерла.

Бить на сочувствие тоже не получилось. Все трое демонстративно повернулись спиной, и Мори решил зайти с другой стороны.

– А что, если я всем пива поставлю?

Сначала пухлый, потом тощий, а потом и здоровяк повернулись к Мори. Он махнул рукой барменше – по пиву всем ребятам, – а потом пересел поближе к жирному.

– Меня можно называть Мори, – сказал он с улыбкой коммивояжера и протянул руку.

Пухлый неуверенно пожал ее вялой рукой.

– Персик.

Мори повернулся к крупному, протянул руку и тут же об этом пожалел, получив в ответ сокрушительное пожатие. А мужик держал, ухмыляясь.

– Меня называют Ящик.

Третьему Мори только сделал рукой приветственный жест. Тот кивнул и представился:

– Младший.

– Отличный город Гатлинбург, – начал Мори. Ответа не получил. – Вы тут не слыхали насчет…

Никто и ухом не повел. Барменша подала пиво, и ребята вернулись к своим разговорам.

Три пива прожили недолго. Мори попробовал еще раз:

– Отличная куртка, – сказал он тощему.

– Хард-рок-кафе, – ответил юнец, но ничего не добавил.

– Ручаюсь, вам нелегким трудом денежки достаются. Как насчет еще по одной?

Это заработало ему еще минуту внимания, и он решил ковать железо, пока горячо. Будь это в «Уютном уголке», они бы уже смеялись над шутками друг друга.

– Только усердным трудом можно заработать себе горб на спину, да? Давайте-ка я угадаю. Строители?

– Хуже, – ответил Младший. – Мебель двигаем.

– Мебель? – с ностальгией переспросил Мори. – Я этим долго занимался. Начал сразу после войны.

– Вьетнам? – спросил Младший таким тоном, будто там был.

– Нет… Вторая мировая. Большая. В Европе.

Младший посмотрел на него пристально.

– Людей убивал?

Мори лихорадочно соображал. Не может же этот мальчишка…

– А, – сказал он с облегчением, – на войне? Да наверняка убивал. ВВС, пятнадцатый воздушный. Бомбером на «Б-17». Пятьдесят боевых вылетов из Фоджи – это в Италии. Румынию бомбили, Польшу и Германию. Это вам не развлекушечки, нет, сэр.

Персик развернулся на табурете лицом к Мори:

– Класс.

– Бомбы к сбросу! – сказал Младший и присвистнул, поднял пустую банку пива и сбросил ее на стол. – Прощай, фрицы, да?

Мори приподнял бровь. Ящик подумал и спросил:

– Значит, видеть их не приходилось? Ну, там, мертвецы, трупы…

– Не тогда, – сказал Мори и замолчал. Потом заговорил снова, направляя разговор на более плодотворную почву. – Слушай, мальчик, – сказал он, обращаясь к Ящику, – про этого Шики Дуна можешь мне рассказать? Что оно там на самом деле было?

– Кто? Что? Ничего, ничего не знаю.

Побелевшими пальцами Ящик сжимал горлышко бутылки, таращась на этикетку.

– Дуна ищете? – спросил Персик. – Небось говорили уже с мистером Траутом?

Мори смутился:

– С Траутом? Откуда вы знаете…

– У нас никто ничего ни о чем не знает, – произнес Младший голосом, отсекающим продолжение разговора, и посмотрел недружелюбно. – Ясно? Так что оставим тему.

Мори побелел:

– Да, конечно. Извините.

Он допил «Манхэттен», попытался разобраться, что же это был за разговор. Откуда эти ребята, незнакомые, могли знать…

– Бли-и-ин! Гляньте-ка!

Младший мотнул головой в сторону нового посетителя – худощавого, хорошо сложенного молодого человека с черными волосами до плеч, одетого в юбку с золотой каймой и жилет, в сандалиях с ремешками до колен, зашнурованными крест-накрест. Он сел у стола и заказал себе пива.

Ящик грохнул кулаком по стойке:

– Да что они себе думают, что прямо так сюда заходят? Мори, радуясь, что может увести разговор от своей профессии и предполагаемо анонимного заказчика, буркнул:

– Смотри ты, фейгеле!

– Ты его знаешь?

Персик дернулся прочь так энергично, что чуть с табурета не свалился. Понятно, почему старик им пиво ставил.

– Нет-нет, – сказал Мори. – Фейгеле – это не его имя, и я его не знаю. Это слово означает – как их теперь называют? Гея.

Младший выразился грубее:

– Квиры блядские!

Надеясь прояснить ситуацию, чтобы снова вернуться к Дуну под другим соусом, Мори сказал:

– Каждому свое, я всегда так говорил. Вот в чем надо отдать им должное: в мебели у них вкус безупречный. Чувство цвета хорошее. Готовы дороже заплатить за качество. Мне чего не нравится – так это слова, которые они украли. – Заметив вопросительные взгляды, он улыбнулся. Язык у него отлично был подвешен, и сейчас он снова оказался на коне. – Ну, те слова, которые значили совсем другое? Например, мы с моей женой Розой, благослови Господь ее душу, были отличной гей-парой. – Он укоризненно глянул на Персика. – Это значит веселой, жизнерадостной. Значило, пока они не украли это слово. Квир? Всего лишь означало «странный». Во время войны «фэгз» – это были сигареты. «Квин»? Пожилая дама с короной на голове [10]. А дайк [11]? Туда голландский мальчик пальчиком тыкал.

Младший фыркнул:

– А сейчас туда девочки пальчиком тыкают.

Мори рассмеялся и шлепнул себя по ляжке. Вот к такой болтовне в барах он и привык. Но не успел он найти ответ, как Младший бросил злобный взгляд на того молодого парня.

– Мужики мужиков лапают? Меня от такого тошнит.

Он обнял Ящика за плечи и придвинулся к нему, показав Персику, чтобы наклонился поближе.

– Вот что, ребята, – сказал он. – Надо бы ему морду набить.

– Точно, – согласился Персик.

– Я его возьму в захват, а вы ему можете руку сломать, – предложил Ящик.

– Вот мы как сделаем. – Младший понизил голос. – Персик? Они всегда на тебя облизываются – из-за твоей девичьей кожи и пухлой задницы.

– Младший, полегче!

– Но это правда. Даже Ящик на нее поглядывает, когда накурится.

Ящик схватил младшего за руку и сжал:

– Еще так скажешь – я тебе пальцы сломаю, хоть ты и сын босса.

Младший завертелся, пытаясь вытащить руку:

– Да пошутил я, пошутил!

– Ребята? – обратился к ним Мори со стороны.

Они не слышали. Разминая освобожденную руку, Младший сказал:

– Мы пошлем вперед Персика. Он подмигнет этому типу и выйдет наружу…

– Ни за что! – сказал Персик.

– Я первый выйду, – заявил Ящик. – Заверну ему руку за спину, как только он появится, кину на заднее сиденье…

– Ребята?

– Чего? – с досадой оглянулся на него Младший.

– Он ушел. Этот фейгеле. Бросил на стол банкноту и ушел.

– Черт! – в сердцах сказал Младший. – Чего ж ты ничего не сказал?

– Пошли его найдем, – предложил Ящик.

Все трое встали, бросились к двери и скрылись на улице. Мори заказал себе еще «Манхэттен». Когда барменша подала стакан, Мори поднял его в тосте перед боковым зеркалом.

– А ты-то думал, это будет легко.

18

Платон Скоупс, нервный молодой человек в перекрахмаленном лабораторном халате, на два размера большем, чем нужно для его тощей фигуры, поднял руку, прося внимания. Журналисты, все пятеро – обтерханный оператор, бойкая репортерша из Ноксвиля и двое скучающих газетчиков из Ноксвиля и Эшвиля, а также новичок-стрингер из АП, – поставили свои банки с газировкой и повернулись к нему. С разлетающимися волосами, выпуклыми глазами над темными полукружиями, с костлявым телом, шуршащим в больничном халате, Скоупс был похож на пациента после электрошока, которому выдали больше, чем нужно. Щурясь от прожекторов телевидения, он заморгал, потом пискнул:

– У меня потрясающие новости…

Прокашлявшись, он повторил эти слова разборчивее, хоть и не с той силой, с которой ему хотелось бы. Здесь, в маленьком кафетерии, должно было быть так, чтобы яблоку упасть негде. Где все главные СМИ? «Тайм», «Ньюсуик», «Сайентифик америкен», «Канал дисквери», «Нейшнл Джеографик»? Хотя чего он мог ожидать? Кто-нибудь из них слышал о музее капитана Крюка, влачащем полуголодное существование на хилом финансировании и жалкой струйке посетителей? И о нем они, конечно, тоже не слышали: Платон Скоупс, главный (и единственный) научный сотрудник. Миссис Триллип, добровольная пиарщица, за такой короткий срок сделала все, что смогла.

Дело, наверное, в том, что и находка его вряд ли сенсационная – пока что. Но если его инстинкты не врут, то действительно новости будут сногсшибательные, такие новости, что вознесут Платона Скоупса из пыли безвестности к научной славе.

Вот именно – безвестности. При страстной преданности науке Скоупса преследовало фатальное невезение. Началось оно с бесплодной попытки тайно взять образцы феромонов с трусов у школьной команды болельщиц. Его намерения были поняты совершенно неверно. Когда он был студентом-антропологом, его за чисто научное исследование «Межвидовой эротизм: визуальная стимуляция homo sapiens видеосъемкой высших приматов в процессе коитуса» чуть не выбросили из колледжа: зашоренная администрация совершенно неправильно поняла наблюдение над студенческими парами, тискающимся на диване в полутемной лаборатории под картинки обезьяньего секса на экране.

На летних раскопках в Нью-Мексико Платона чуть не убили в баре в Гэллапе за честность – он объяснял нескольким мрачным индейцам-пуэбло, что их предки-анасази были каннибалами. Он достиг известности, если не славы, когда выступил против НАГРПА – акта о защите и восстановлении могил в Северной Америке. Платон был убежден, что НАГРПА грабит музеи – те, которые получают федеральное финансирование, то есть практически все, – отбирая подлинные скелеты и артефакты из захоронений и отдавая их индейцам, чтобы их закопали – в буквальном смысле. Уничтожили, продали коллекционерам, вообще сделали что захотят. От мысли о религии, угнетающей науку, Платон Скоупс просто кипел. Невежды тупоголовые.

Скоупс писал письма, звонил на радио, обращался к Конгрессу, как ни урезонивали его трусливые советчики. И сколько же коллег к нему примкнули? Горстка. А остальные? Эти овцы знали, что он прав, но выступить против политкорректной риторики у них кишка была тонка. И вот к чему это их привело. Коллекции разграбили. Бесценные скелетные материалы, по которым можно было проследить происхождение, открыть древние болезни, определить заболевания и данные о питании – навеки утеряны.

А куда это привело Платона Скоупса? В черные списки для любой серьезной антропологической работы в США, вот это уж точно. Ни одно учреждение, имеющее дело с коренными американцами, этого склочного Скоупса к себе в штат ни за что не взяло бы.

Поэтому, получив диплом магистра, он поехал в Мексику искать сенсационные открытия в стране Майя, пока она тоже чертовым хвостом не накрылась.

Он работал на местности, которая называлась Чичисмал в Чьяпасе, раскапывал захватывающие ритуалы кровопускания, протыкания пенисов и языков шипами ската, когда вдруг обнаружил, что грабители тащат важнейшие стелы и бесценные черепки прямо под носом у правительственной охраны. Policia? Как же. Торгаши и взяточники. Скоупс брал за грудки чиновников всех рангов, но толку не добился. Подмазав несколько лап, он узнал, где воры прячут добычу, и как-то подговорил девицу легкого поведения заявиться в притон воров с текилой, куда кое-чего было подмешано. Под покровом ночи, под храп мародеров, Скоупс нагрузил краденые артефакты в грузовик и взял курс на Мехико-Сити, намереваясь вывалить этот груз на стол директора Museo Archeologico, сопроводив резкими словами насчет охраны национального достояния.

И был бы героем, если бы эти чертовы мародеры не просекли его план и не сделали так, что его перехватили rales. Платона Скоупса обвинили в расхищении национальных сокровищ. Платона Скоупса – в расхищении! Ну а дальше, естественно, никакого участия ни в какой работе в Латинской Америке, ни в каком учреждении, что ведет исследования к югу от границы. Прощай, диссертация, как и публикации во всех научных журналах, кроме самых захолустных.

И здравствуй, Богом забытый исторический музей капитана Крюка, в самом сердце Пиджин-Фордж, штат Теннесси, основанный капитаном Горацио Крюком, героем испано-американской войны и одним из самых великих коллекционеров крючков для пуговиц. Крючок для пуговиц: предмет длиной от дюйма до фута с ручкой на одном конце и крючком на другом, чтобы продевать пуговицы в петли. Крючки бывают причудливые, бывают совсем простые, но с середины XIX века и по начало XX они были повсюду – тогда на ботинках и перчатках бывало больше двадцати пуговиц, а на одежде – больше сотни. Все застегивалось – от гетр до пиджаков и корсетов.

Крючки для пуговиц – кто их теперь помнит, тем более интересуется?

То же можно сказать и про Платона Скоупса. В свободное от каталогизации крючков время он раскапывал сортиры пионеров и выполнял анализы копролитов – окаменевших фекалий. Платон Скоупс, специалист по копанию в дерьме. Отнюдь не та искрометная карьера, что рисовалась ему когда-то.

Но вчерашний телефонный звонок из пещеры скоро все это переменит.

Скоупс услышал собственные слова, обращенные к репортерам:

– …осмотрен полицейским экспертом и мной in situ – то есть еще в пещере. Мы пришли к выводу, который еще требует подтверждения анализами, что это не убийство. По крайней мере не недавнее. – Он усмехнулся собственной шуточке, но по тупым взглядам репортеров понял, что она не дошла. – Этой мумии сотни лет. На высохшей теперь глинистой стене соседней камеры выцарапаны иероглифы, наводящие на мысль о жертве божествам плодородия.

Это их всколыхнуло.

– А как его убили? Что-то сексуальное? – спросила репортерша с телевидения, на октаву выше, чем когда спрашивала, не найдется ли здесь «диет-спрайт».

– Этого мы пока не знаем. Однако мумификация замечательная. Лучше, чем работа южноамериканских хиваро – без сморщивания.

– А можно на нее посмотреть?

– Пока нет. Может быть, завтра. Мы оставили ее на месте, чтобы до анализа не тревожить обстановку, в которой она лежит. Мумия полузасыпана упавшими детритами, которые могут дать ключ к ее происхождению.

Репортерша:

– А можете нас туда отвезти, чтобы мы поснимали на видео?

– Или фотографии сделали? – вставил стрингер, унюхавший возможность Сенсации.

– К сожалению, нет. До камеры добраться нелегко, а главное – нельзя нарушать целостность пола. Вход охраняется службой Парка. Кто знает – может быть, мы найдем следы людей, которые там его оставили, вы только представьте себе! Я надеюсь извлечь мумию завтра и доставить к себе в лабораторию…

Лаборатория, как же. В начальных школах лаборатории получше. Но Скоупс хотел, чтобы мумия оказалась у него как можно скорее. Пусть это не лучший метод с точки зрения науки – так быстро работать, но пещера могла оказаться на землях национального парка «Смоки Маунтинз», пока еще точно не было понятно. Если так, то археологи службы Парка захотят наложить лапы на мумию. И НАГПРА тут же высунет свою мерзкую харю. И другие ученые роем налетят.

– И что вы будете с ней делать?

– Фотографировать, обмерять. Снять рентгенограммы, компьютерную томографию сделать. Датировать с помощью углеродного анализа. И исследовать ДНК для определения этнической идентичности.

– Это мумия индейца?

Этого вопроса следовало ждать.

– Может быть, но, судя по виду, я бы не сказал.

– Тогда это пионер? Заблудившийся старатель?

– Маловероятно. Тело сложено в утробной позе, – Платон сложил руки на груди, подтянул колено, показывая, – а это обычное положение для древних захоронений. Что более существенно – мумия голая… – репортеры лихорадочно записывали, – и, как я сказал, мумификация замечательная. Пещера карстовая, это не шахта. Ничего в ней нет ценного, кроме небольшого количества гуано летучих мышей, и никаких признаков разработок или частых посещений. Все указывает на ритуальное захоронение тела.

Скоупс поднял руки, предупреждая дальнейшие вопросы:

– Завтра в два часа дня я смогу сообщить вам больше. Благодарю за внимание. Кто хочет еще газировки – не стесняйтесь.

Лампы видеосъемки погасли, репортеры потянулись к выходу.

Оставшись один, Скоупс перевел дыхание. Он знал, что рано еще было заводиться с репортерами.

«Но нет, – сказал он себе. – Важно было утвердить свою позицию. Это может означать целую научную монографию в признанном журнале. Только бы я не ошибся – падать мне ниже некуда. Я знаю, что инстинкт меня не обманывает. Предварительные данные…»

Размышления были прерваны хлопками. Медленными, ироническими аплодисментами. Скоупс обернулся на звук – ой! Директор музея, Хорейс Дакхаус. Скоупс забыл известить его о пресс-конференции. И о мумии тоже на самом-то деле.

– Ну-ну, Скоупс. Спасибо, что не забываете держать меня в курсе.

Дакхаус был лишенным чувства юмора человеком на пороге пенсии, напоминавшим диккенсовских канцелярских клерков: высокий, сгорбленный, лысый, с небольшим брюшком и постоянным прищуром. Единственным его желанием было уйти в отставку, оставив коллекцию больше, чем он принял, музей без долгов и пенсию без уменьшения. Сейчас он поставил руки на бедра и приподнял бровь.

– Итак? – нарушил он неловкое молчание Скоупса.

– Я прошу прощения, сэр, я виноват. Полиция меня вчера вызвала уже после закрытия, я почти всю ночь провел в пещере. Там, видите ли, какие-то мальчики нашли мумию, и я…

– Я слушал ваше выступление, – кисло улыбнулся Хорейс Дакхаус. – Неплохая реклама для музея, но вам следовало сперва поговорить со мной. Сколько вы потратили на угощение?

– Только газировка и пакет чипсов. Я заплатил из своего кармана.

– Э-гм… А все эти анализы, о которых вы говорили? Кажется, это потребует затрат. Вы на вашу работу по туалетам израсходовали почти весь наш бюджет. При такой конкуренции со стороны всех этих лавок, туристских приманок, Долливуда, гор – счастье еще, что мы можем оплачивать счета за электричество и зарплату платить.

– Я найду способ, сэр. Невозможно переоценить значение…

– Может быть, можно будет выставить эту вещь на стенде. Видит Бог, наши дивные крючки больше никого сюда не притягивают. Если вы сделаете из этого медийное событие, можем даже Рипли составить конкуренцию. Что скажете?

– О нет, сэр! – Скоупс запустил пальцы в вечно растрепанные волосы, чуть ли не запрыгал на месте, не в силах сразу ответить от волнения. Наконец он сказал: – У нас есть обязательство следовать научному протоколу. Нельзя из этого делать ярмарочное шоу уродцев. Кроме того, – немезида Скоупса вдруг встала на его защиту, – захоронения больше не выставляются. Коренные американцы поднимут такой крик…

– Хм… плохую прессу мы позволить себе не можем.

– Не можем, сэр.

Дакхаус ткнул пальцем в своего молодого собеседника:

– В общем, так. Вот вам сухой остаток: если эта вещь окупится, привлечет к нам посетителей и деньги, тогда действуйте. Но если она будет стоить нам затрат или принесет неприятности – ее здесь не будет.

Он повернулся на каблуках и удалился.

Скоупс вспыхнул яростью и пылал этак с полминуты. Схватив открытую банку газировки, он швырнул ее в стену – гейзер колы плеснул по залу.

– Ха! – выдохнул довольный результатом Скоупс, потряс кулаком в сторону кабинета директора. – Эта мумия – моя! – обратился он к пустому кафетерию. – И никто – ни ты, ни индейцы, ни федералы, – никто ее у меня не отнимет! Она моя, слышите?

19

Рита Рей встретила Орландо на крыльце холодным поцелуем в щеку.

– Добро пожаловать в Гатлинбург и в мой «дом, милый дом»! Предложила бы я тебе стул, но, – она широким жестом показала на пустой интерьер, – как видишь сам, ни одного. Акулы-ростовщики моего муженька все подмели. Все, кроме матрасов – это им было лень вытаскивать.

Орландо пожал плечами и обнял Риту Рей за талию, свободной рукой погладил по голове, но тут же отдернул руку от шероховатой залаченной прически. Встряхнув пальцами у нее за спиной, чуть передернувшись, он притянул женщину поближе.

– Сото se dice? [12]Бутылка вина, матрас. Что еще нам нужно, mi querida flaquita [13], кроме мощной pinga [14]нашего Орландо?

Рита Рей вывернулась.

– Для начала – мой красивый бриллиант. Потом – денежки, которые эта скотина мне должна за то, что я год целый с ним жила. «Вознесся»? Да ежели бы Бог его взял к себе, тут же выплюнул бы, как гнилой орех! – Она стала нервно пританцовывать, бормоча ругательства. – Вот погоди, доберусь я до него.

Орландо снова прижал ее к себе и втащил внутрь. Захлопнув дверь ногой, он взял Риту Рей ладонью сзади за шею и стал грубо целовать.

Рита Рей подергалась, потом распробовала вкус его губ у себя во рту, ощущение щекочущих усов. Объятие тянулось с добрую минуту, потом руки Риты Рей стали гладить прилизанные волосы Орландо, а он задрал ей юбку, одной рукой оглаживая пах, другой сжимая правый бок. Чуть прикусив ей ухо, он шепнул:

– Орландо не против был бы посмотреть спальню.

Рита Рей облизнула чуть ноющие губы, зацепила согнутым пальцем Орландо за брючный ремень и потянула его к лестнице.

– Наверху. На матрасе у этой скотины.


Джинджер скривилась:

– Ой, преподобный Пэтч, я же девочкам сказала, что сегодня иду танцевать.

– Джинджер, у тебя есть обязанности. Предписанные свыше. Теперь, когда милостивый Господь назначил меня Своим Посланником, а тебя – Своим Свидетелем, неуместно тебе танцевать в каком-то баре. Как сказал Павел Тимофею: «Юношеских похотей убегай, а держись правды».

Джинджер надула губки и заерзала на золоченом троне, который наспех подготовил для нее Пэтч – кухонный стул, покрашенный золотой краской и сверкающий блестками. У него спинка и сиденье были ниже, чем у трона Посланца, но все равно вид эффектный. Сойдет, пока не появится возможность позволить себе получше. Оба стула стояли в середине низкого деревянного помоста у стены темного зала Храма Света, носившего гордое имя святилища. В военном воплощении этого здания Национальная гвардия отвела это помещение под любительские спектакли, выставки кошек и собак и ежегодную клоунаду с ножами и пистолетами. С момента Вознесения взыскующие – чаще всего просто любопытствующие туристы – выстраивалась в очередь у входа в помещение и, когда вызывали их номер, подходили для беседы с Посланцем и Свидетельницей.

Джинджер надула губы, отвернулась.

– Я девочкам обещала.

– Я Господу обещал. – Он наклонился вперед, протянул руку, указывая на ее грудь. – Закрой ризу свою.

Джинджер застенчиво отодвинулась, завязывая пояс на светло-голубой рясе, сшитой миссис Бинкль по заказу Пэтча. У него самого ряса была пурпурная, с таким же обшитым золотом краем и желтым вышитым пламенем на сердце – под цвет сиденьям кресла.

– Джинджер, всего за два дня триста шестьдесят один паломник пришел услышать о Вознесении. Многие души спасем мы от адского пламени. А кроме душ, не будем забывать о щедрости их. Вопреки добрым намерениям Князя, его расточительство отверзло перед нами диавольскую финансовую пропасть. Если мы не оплатим счет за гелий, ангела нашего сволокут за крылья на землю. И какой это будет иметь вид? А его стробированные глаза рассогласовываются. Я вызвал ремонтников, и, несмотря на наши духовные усилия, они ожидают платы.

– Э-гм…

Она старательно избегала его взгляда.

– Я не хочу тебя связывать. Если петь хвалу Господу недостаточно…

– Репетиция хора только завтра вечером.

– Э-гм… – Пэтч побарабанил пальцами по спинке стула. – Давай я тебе так скажу: где были бы мы все, если бы, когда ангел благовещения сообщил Марии, что ей надлежит принять младенца Иисуса в свое чрево, она бы сказала: «Извините, не могу, мне сегодня надо на танцы».

Джинджер колупнула ногой ступень своего трона:

– Я не Мария и вроде бы мне не надо сейчас становиться беременной?

Пэтч покраснел:

– Ну нет, конечно. Но Господь выбрал тебя свидетельствовать о Вознесении Князя. Он возвысил тебя пред Собою.

Джинджер склонила голову набок:

– Как святую?

– Святые – это у католиков. Детям Света не нужны посредники. Мы говорим прямо с Богом. И Бог говорит нам. Он рек мне, Джинджер, и очень конкретно: мне надлежит спасать души для Вознесения, тебе же – способствовать мне.

Джинджер уставилась в пол:

– Мне хотелось когда-то стать монахиней.

– Опять эти католические разговоры! Ты – Свидетель, это куда больше, чем какая-то там монахиня. Ты – моя помощница, и это ставит тебя практически у подножия Господа. А у католиков монахини раболепствуют перед священниками, священники – перед епископами, те – перед архиепископами. У них там кардиналы, папы, чистилище, обряды – просто трясина теологическая.

– Ага, зато они всегда знают, что им делать – колена преклонять или еще чего. А мне жутко, когда приходят все эти люди и на меня таращатся. Я не знаю, что им говорить.

– Они хотят видеть юную жену, что стояла бок о бок с Князем, когда Господь Вознес его. Может быть, стремятся коснуться твоей руки, услышать, как он исчез. Самую трудную работу делаю я – предостерегаю их о Последнях Днях, предлагаю им спасение. Неужто спасение их душ не радует твое сердце?

– Ну, радует.

Она покосилась на Посланца, думая: «И почему это не мог быть Князь, как я хотела, а надо, чтобы дьякон Пэтч? Наверное, Бог меня наказывает. У Князя все эти люди смеялись бы да глаза широко раскрывали в ответ на библейские повествования и чудеса».

Она ножками выбивала на полу дробь – танцы в баре, пиво да крепкие тела романтических мужчин были у нее на уме.

А Пэтч разливался насчет спасения:

– …Пятьдесят долларов от той пожилой дамы из Шарлоты, и на колени встала вся та семья из Мемфиса – обрела спасение прямо у наших ног. А тот старый еврей, как там его – Мэнни? Джинджер, обратить еврея – это заслуга двойная.

– Не Мэнни, а Мори его зовут.

Она вспомнила его – такого одинокого, тоскующего по умершей жене. Симпатичный старик, на Гручо Маркса похожий. Увидел разболтавшийся подлокотнику кресла, предложил его починить – и починил. Просто слегка каблуком пристукнул – и помогло. Он знал смешные байки, как Князь. Хорошо, что Мори пришел, когда преподобный Пэтч удалился по нужде, а то бы дьякон своим занудством прогнал старика раньше, чем тот успел рот раскрыть.

Пэтч тем временем цитировал Писание:

– …мы должны быть мудры, как змии, и кротки, как голуби.

Джинджер вдруг неодолимо захотелось проколоть этот пузырь, чтобы сдулся малость.

– Мы даже и близко не обратили Мори. Единственное, чего он хотел, – услышать, как Князь вознесся. Знаете, так – Пуф! Я даже не знаю, поверил он мне или нет. Все переспрашивал и переспрашивал, как это случилось.

– Иудеи жестоковыйны, Джинджер. Помнишь, как трудно было Иисусу с менялами? Как предупреждал он апостолов о бичевании в синагогах? Но здесь, я думаю, ты ошибаешься. Миссис Бинкль мне говорила, как он заинтересовался. Мэнни вернется. Мы с тобой вместе над ним поработаем.

– Ara, конечно. – Джинджер уже надоело отсиживать задницу на троне. Девочки вот-вот без нее уйдут. Она подняла глаза – в дверях стояла Джолин и постукивала пальчиком по наручным часам.

– Ой! – Джинджер встала. – Я же обещала к маме зайти! – Она сбросила рясу, швырнула ее на позолоченное кресло. – До завтра, преподобный Пэтч, я сразу после работы приду. И мы еще много-много душ спасем.

Повернувшись на каблуках, она выбежала.

Пэтч поднял небольшой скипетр, принадлежавший ранее Князю – алюминиевый жезл с подсвеченным от батарейки пластиковым языком пламени на конце, – и потряс им в сторону закрывающейся двери.

– Пренебрегла ты советом моим и остережения моего не убоялась, – сказал он сквозь сжатые губы. – Берегись, юная жена, если не выберешь ты страх перед Господом!

Следуя совету бармена из «Пончо Пирата», Мори Финкель воспользовался потенциалом наблюдения с «Небесной иглы» Гатлинбурга. Накануне вечером он использовал первую половину билета, чтобы осмотреть «Маяк» сверху. Облаченные в белые мантии сектанты копошились на крыше, размахивая фонариками. Над ними, на сотню футов выше площадки наблюдения небоскреба, парил ангел-дирижабль. Стробированные огни глаз подмигивали как сумасшедшие – то один, то другой.

Сегодня, на второй день, Мори наводил свой бинокль на нахохленных черных тварей у края крыши. Людей для сравнения не было, и трудно было оценить размер. Похожи твари были на птеродактилей из какого-нибудь фильма про динозавров. Мори навел бинокль на резкость, решив про себя, что эти жутковатые твари прилетели с гор, окружающих город.

Он навел бинокль на вход в «Маяк» и мигающую светодиодную надпись: «Спасено: 223». Цифра «3» мигнула и сменилась четверкой. Высоко над крышей лез по подвесной лестнице дерзновенный ремонтник – настроить дирижаблю глаза.

Мори вспомнил разговор с Джинджер Родджерс – симпатичная красивая шикса, уж точно не самая умная голова в конторе, но болтливая и даже очаровательная своей наивностью. Не может быть, чтобы она придумала историю про Вознесение, но всей правды тоже явно не говорит. Однако Мори не мог себе представить, чтобы она сговаривалась с Дуном разыграть его исчезновение. Если Дун хоть наполовину такой умный, как нужно было, чтобы создать эту секту, он такой легкомысленной девчонке, как Джинджер, тайну не доверил бы. Скорее этот шмуклер ее надул – побросал на пол шмотки, пока ее не было, и быстро смылся. Асама Джинджер, столько раз после того рассказав эту историю, уже не могла допустить правды. Либо Дун так распрощался с миром, чтобы улизнуть от Траута, либо это фокус, чтобы набрать новообращенных. А может, и то и другое сразу.

– Вознесение-шмознесение… – Он побарабанил пальцами по перилам. – Обращенные – это гельд. Не дурак этот Дун. Как получит себе в лапы наличные, расплатится с Траутом, тот меня отзовет – и Дун снова вылезет. И вскорости, потому что этому нуднику Крили Пэтчу он свое шоу надолго не доверит.

Надо бы и мне когда-нибудь заняться этим рэкетом, показать им, что может сделать продавец от Бога. Да, это будет весело.

Внезапное движение ремонтника на веревочной лестнице, качающейся в воздухе, вернуло Мори к текущей проблеме. Он поднял бинокль и осмотрел дом Дуна, дорогу, другую дорогу к шале с белыми колоннами. Старый «кадиллак» еще стоял у парапета. Часом раньше Мори видел, как на нем подъехал какой-то тощий макаронник, обнялся с женой Дуна у дверей, погладил ей тухес и проскользнул в дом. Ясно, что они там собирались делать. Пятнадцать минут назад, мокрые от пота и голые, они вылезли на заднее крыльцо, невидимое с земли, с сигаретами в руках. Лапа этого развратника лежала у жены Дуна на талии, а ее светлые волосы защищал слой туалетной бумаги.

Дуна, значит, точно дома нет. На секунду Мори ему посочувствовал. Бедный шлимейл добывает баксы чем придется, а его жена шпокается с каким-то скользким итальяшкой в собственном доме своего мужа, пока он вынужден делать ноги. Но ведь сам Дун был партнером у Траута? И нагрел его на серьезные бабки; Траут так сказал.

Еще раз Мори глянул на обернутые бумагой волосы жены Дуна и вспомнил, как Роза под конец занудствовала, когда он просил немного супружеской нежности. «Мори, только волосы мне не растрепли», или «Давай, если так уж надо, только без поцелуев. Я только что губы намазала». А чаще бывало: «Я устала, давай потом», или традиционная головная боль, или спина болит. И все это время она шпокалась с его партнером, с Ником. Обманщики. Мори передернуло.

Избавить землю от подобных обманщиков стало для Мори смыслом жизни. Этот смысл вернул пружинность походке, улыбку лицу и «Манхэттен» – руке, дрожащей все сильнее к вечеру долгого и трудного дня.

20

Джимми брал себе неудобные смены, когда только мог, чтобы не попадаться на глаза туристам. Он вошел и швырнул на стол утреннюю газету:

– Деда, ты это читал? Они все никак не поймут, да? Эти чертовы археологи, ворующие тела наших предков, они их режут, складывают кости в ящики и суют на пыльные полки музеев…

– Остынь, Джимми. – Дед вскрыл банку колбасного фарша. – Кофе будешь?

– Нет. – Джимми отошел к окну. – Да это просто. Вход в пещеру в тамошних лесах. На земле парка. Они там охрану поставили. А мумия где-то под дождевой воронкой на заросшем поле. – Джимми ткнул пальцем. – Видишь? Спорить могу, что на твоей земле.

Дед шлепнул ломоть фарша на сковородку.

– Не, не на ней. Я тут позвонил кое-куда. Между нашей землей и Парком проходит полоска земли Гомера Дилени. Промоина на его земле, без вариантов, и он дал разрешение эту мумию поместить в исторический музей в Пиджин-Фордже. – Не обращая внимания на ругательства Джимми, он приподнял свою чашку и махнул с намеком в сторону кофейника. – Как в газете сказано, его нашли какие-то ребятишки. Человек из музея там торчал вчера почти весь день и сегодня утром. А к вечеру он приедет ее забрать.

– И у тебя душа не горит?! Обворовать древнее индейское захоронение?

– Может, оно. А может, какой-то бедолага год назад заблудился спьяну и помер от голода.

– Год назад? И так глубоко в пещере? Мумифицированный? Ты же читал, что ученые пишут: возраст – сотни лет, тело обнаженное, в позе зародыша. Я достаточно читал про захоронения и знаю: это ритуальная поза. А про находки в могиле вообще газета не пишет. Молчат. Я уже позвонил в АДС.

– А что это за зверь?

– Американское Движение Сопротивления, сопротивление американских индейцев. Мы апеллируем к закону НАГПРА, выставим пикеты около этого чертова музея, сегодня же. Подадим на гадов в суд, мумию отберем, похороним снова в священной земле…

– Ты имеешь в виду в освященной? И где ты ее найдешь, Джимми, ту освященную землю? – улыбнулся дед. – На христианском кладбище?

Он поставил на подоконник бумажную тарелку с сандвичем – фарш на белом хлебе – и кружку с кофе.

– Не утомляй, деда, – отмахнулся Джимми. – Мой народ знает места. – Он сел на подлокотник дивана, задумался. Откусил от сандвича и вдруг посмотрел на деда. Проглотил кусок, запил глотком кофе. – А знаешь, что я думаю? Даже не думаю – вот чую внутри?

– Наверняка ты мне сам расскажешь.

– Эта мумия – мой предок. Со стороны Вождя или с твоей. Земля принадлежала твоей семье, считай, вечность – так ты говорил. Я предъявлю на него права и похороню прямо здесь. Как тебе?

– Я думаю, насчет предъявить права у тебя будут трудности. У меня никаких бумаг, а отца твоего уже давным-давно нету. Адвокаты стоят дорого, и такой процесс может вечно тянуться.

Джимми встал, огляделся.

– А где твоя винтовка? Та, что на оленей?

Дед положил руки на плечи Джимми, заставил его сесть.

– Слушай, что я тебе скажу. Из всего моего рода ты один живой. И я не хочу, чтобы ты сдох в тюрьме за убийство агента ФБР или еще кого-нибудь. И чтобы ты работу терял из-за своего длинного языка – тоже не хочу. Я подставил шею, чтобы получить у мистера Траута работу для тебя в Музее Библии Живой. Если ты меня подведешь, я могу свою работу потерять, а в моем возрасте найти ее непросто.

– Ага, я знаю.

– Так вот, обещай, что не будешь устраивать шум в музее, носить плакаты и орать, чтобы нас обоих не выставили на улицу.

– Я не могу…

– Джимми, ради меня… если уж никак не можешь, работай за кулисами. – Он подтянул к софе оббитый винилом кухонный стул, сел лицом к внуку, наклонился, глядя ему в глаза: – Для тебя это так много значит?

– А как же, черт побери! Я мотался по всей стране, вступаясь за чужие права, а теперь та же ситуация у меня. Худшее унижение – разорить могилу предка. Я не могу не…

– Я так и думал. Тогда… если ты обещаешь не светиться на публике, я, может, знаю дорогу из чащи, так сказать.

– Да?

– Да я так и думал, что тебя заденет за живое. Смотри сюда. – Он развернул тетрадный лист, вынутый из заднего кармана, разгладил его на кофейном столике. Это оказалась грубо нарисованная карта. – Вот вход в пещеру, – он показал пальцем на кружок на карте, от которого отходила волнистая линия, – а вот текущий из него ручей. Штриховая линия – граница национального парка. Вот эта промоина, где крест, – это примерно где лежит мумия под землей Дилени, а вот – граница нашей земли. Вот этот пунктир – примерно где проходит пещера.

– А как это твоя линия проходит мимо промоины? Прямо к кресту?

– Наша земля.

Джимми подался вперед, догадываясь уже, к чему дед клонит.

– Вот эта здоровенная задница – на нашей земле. Изгородь рухнула тринадцать лет назад, и туда чуть не свалилась корова. Мычала на всю округу – передний конец торчит, а задний в дыре. Мне ее трактором пришлось вытаскивать. Изгородь я починил, дыру для верности закрыл листом жести и придавил камнями как следует.

– И не только от коров, – добавил Джимми. – Ты мне обещал хороших ивовых прутьев, если я туда хоть близко подойду. Это когда мы с приятелями лазили по пещерам на той стороне фермы или в парке. Я все боялся, что ты меня заметишь с этой своей качалки подокном.

– Вполне мог бы. – Деда Мак-Дауд хлопнул себя по бедру и усмехнулся. – Сознаюсь малость: когда я был пацаном, мы с приятелем как-то залезли в эту дыру. Там, если не поберечься, вполне можно шею сломать. Вот почему я тебе пригрозил, чтобы ты туда не совался. Там недалеко вниз есть низкий лаз, который никуда не ведет, а еще футов на тридцать ниже – уже нормальный. Эти пещеры как соты, по всей долине. Мы много их облазили, хотя боялись, что отцы нам задницы надерут или что попадемся медведям либо летучим мышам. Ох ты, веселож было! Мы еще на слабо фонари гасили – керосиновые. Боялись до судорог.

– А мы с электрическими фонариками так же.

– Пацаны и пещеры. Да, есть вещи, которые не меняются, правда? – Снова дед усмехнулся, вспоминая. – Как-то, когда мои родители уехали, мы с приятелями там целую ночь провели, в пещере под промоиной. Царапали на стенках зверей и похабные картинки. Ели, спали и гадили внизу, как пещерные люди.

– Как индейцы.

– Точно. Отличное было приключение. Смотри сюда. – Он провел пальцем от креста на своей земле до креста у мумии. – Промоина Дилени примерно за тысячу футов от нашей. Я вот что подумал: если пещера тянется аж до самой той промоины, а мне помнится, так оно и есть, ты можешь туда пробраться, забрать свою мумию – эти яйцеголовые за ней раньше сегодняшнего вечера не появятся – и…

Джимми его обнял.

21

Платон Скоупс, магистр наук, старший научный сотрудник музея капитана Крюка, вздохнул глубоко и нервно. У него под ложечкой свернулся ком, влажные ладони похолодели.

Волшебные слова «мумия», «обнаженная», «несколько сотен лет» и «ритуальное жертвоприношение», произнесенные по телевизору и повторенные газетами Ноксвиля и Эшвиля, на эту, вторую его пресс-конференцию нагнали репортеров в изобилии. Хотя они численно превосходили армию газировки и пончиков, никто из них не смущался скормить автомату с газировкой собственный квотер. Скоупс отметил, что директор Дукакис прибыл достаточно рано, чтобы оприходовать три из заготовленных Скоупсом шоколадки и банку газировки.

Скоупс подошел к эстраде и нервно посмотрел на часы: 14.00. Не успел он поднять руку, прося внимания, как тут же вспыхнули сверхновой три комплекта осветительной аппаратуры телевизионщиков. Он пошатнулся, схватился за старенький музейный микрофон и кое-как пробормотал в него свое имя. Слишком громко и слишком близко к микрофону. От пронзительно заверещавших динамиков руки взметнулись к ушам. Платон заметил, что миссис Триллоп показывает ему «дальше от микрофона», и «Добро пожаловать» уже смог произнести без тяжелых последствий. Еще он вспомнил ее предложение – отметить присутствие директора Дакхауза, выполнил его и был потрясен, когда директор заспешил вперед.

Дакхауз, с мазком шоколада на подбородке и каплей крема на носу, широко улыбаясь, отобрал у Скоупса микрофон – и понеслось:

– Добро пожаловать, о представители Американской Свободной Прессы, в наш музей капитана Крюка, расположенный на самом краю гор Смоки… третья в мире коллекция крючков для пуговиц к востоку от Миссисипи и к югу от Огайо… как школьники, так и ученые… наша миссия – накапливать и распространять знание о крючках для пуговиц и их золотом веке…

Телевизионщики проверяли фокус и звук, возились со своими ноутбуками и выбирали позицию получше – на случай, если эта лабораторная крыса в белом халате каким-то чудом вернет себе микрофон. А Дакхаус, не замечая скуки, наведенной им на аудиторию, гудел:

– …название Пиджин-Фордж происходит от горной гряды, сложенной из…

Еще пять тоскливых минут, и он закруглился:

– …представить вам нашего мумиолога и старшего научного сотрудника Платона Скоупса.

Скоупс взял микрофон, но не успел и рта раскрыть, как потонул в лавине вопросов:

– Нам ее покажут?

– Вы ожидали пикетов АДС?

– Сколько точно лет…

Скоупс замахал руками, восстанавливая порядок.

– Давайте я вас проинформирую о положении дел, а потом отвечу на конкретные вопросы. Во-первых, мумия все еще в пещере, in situ, ждет результатов микростратиграфического анализа.

Он оставил за скобками, что правильная экскавация почвы заняла бы недели, но Скоупс не собирался пускать к своему образцу службу парка, патологоанатомов Университета Теннесси или вообще кого бы то ни было. Еще часа два поскрести грунт, просеять – и хватит.

Новость о том, что «мумия все еще в пещере», вызвала общий стон.

– Тем не менее, – сказал Скоупс, не давая уснуть интересу, – сразу после этой пресс-конференции я немедленно туда направлюсь в сопровождении двух одаренных старшеклассников из Пиджин-Фордж. – Он махнул рукой на нервную пару в лабораторных халатах – бледный юноша, слегка страдающий ожирением, и анемичная девушка с окрашенными хной волосами и двойным кольцом в носу. – Я извлеку мумию и доставлю ее сюда.

– Да, – ответил он разбитной репортерше, что была на первой пресс-конференции. – Можете снимать вход в пещеру, когда мы вынесем оттуда нашего древнего американца. Это будет около пяти вечера. А теперь, – он снял белую простыню, скрывавшую стоявший перед ним металлический стол, – некоторые потрясающие новости. – Он поднял со стола тяжелый, черный с оттенком бежевого, полуопалесцирующий предмет размером с небольшой батон хлеба, с правильно расположенными зазубринами по краю. – Вот это, – Скоупс поднял предмет над головой, – это бивень шерстистого мамонта.

Съемочные группы надвинулись поближе, по толпе репортеров прошел гул. Скоупс прижал бивень к груди.

– В пещере есть не менее двух слоев в той зоне, где лежит мумия, и куча промоин, ведущих вверх, вниз и в стороны, почти все непроходимые. Один из таких вертикальных каналов – их называют каминами – выходит в промоину на поверхности. В этой долине много таких воронкообразных промоин. Такое строение геологи называют карстовым, по имени…

– А при чем тут мумия? – выкрикнул какой-то репортер.

– Я к этому еще подойду, – оборвал его Скоупс. – Дело в том, что хотя упомянутая мною промоина сверху сейчас закрыта, так было не всегда. За многие века поверхностные материалы вроде этого бивня падали или бывали смыты водой в нижние камеры.

– Мамонт – это доисторический слон?

– Да-да. – Скоупс потер переносицу. Ему хотелось бы дать полную научную картину: фауна плейстоцена, геология, но ясно было, что им нужно лишь упрощенное заключение, которое они наполовину переварят и отрыгнут необразованной публике. – Этот бивень обнаружен в отложениях, которым десять тысяч лет. До анализа мы не можем точно определить возраст мумии, но есть причины полагать, что она примерно того же периода.

– Десять тысяч лет?

– Да, может быть, и старше.

Камеры взяли бивень крупным планом. Лихорадочный цокот клавиш ноутбуков и черканье в наладонниках.

– Вы хотите сказать, что вот этот пещерный человек мог ездить на мамонтах, как индейцы на лошадях?

– Не приписывайте мне то, чего я не говорил. Мои предположения о возрасте подтверждаются… – Скоупс наклонился к столу, поднял сломанную кремневую пластину с зазубренными краями, – вот этим. Хотя находка не полная, но сколы этого лезвия говорят, что над ним работали более десяти веков назад. То, что оно такое тонкое, – он повернул камень так, чтобы виден был край, – это существенно. Хотя этот нож был найден возле мумии, он мог упасть с поверхности и раньше, и позже. К сожалению, с сопутствующими материалами всегда есть такая проблема.

Он помрачнел, но тут же просиял вновь.

– Еще более интересны, – он поднял лист картона с прикрепленными полароидными снимками, – вот эти петроглифы, выцарапанные на стенах пещер. Непривычная фауна – очевидно, плейстоцен, ледниковый период. Давно вымершие звери и ритуалы плодородия.

Камеры дали крупный план фотографий с ритуалами плодородия – примитивные фигуры из черточек в откровенно сексуальных позах и с увеличенными гениталиями.

– Опять-таки мы не можем быть уверены, что эти рисунки контемпоральны мумии – то есть принадлежат к тому же периоду, – но если свести все вместе – бивень, петроглифы, геологические признаки, – то складывается довольно убедительная картина.

– Это точно, – сказал какой-то остряк. – Вот этот шланг у мужика из палочек на третьей фотке очень убедителен.

Скоупс поморщился, делая вид, что не услышал.

– А вот это, – он показал небольшой полиэтиленовый мешочек, – копролит, один из нескольких. Я бы предположил, что человеческий, надо только, чтобы анализ подтвердил.

– А что такое копролит?

– Это… гм… древние экскременты.

– Фу!

Этот возглас отвращения был поддержан еще многими, но камеры уставились на копролит так же охотно, как только что на первобытную порнуху.

– Мумиевое дерьмо, – сказал один репортер другому.

– Прошу серьезнее, – заявил Скоупс, держа пакетик у сердца. – Копролиты – просто бесценная вещь. Они нам сообщают о режиме питания древних, о наличии в организме паразитов, о болезнях…

– И что вы будете с этим делать?

И Скоупс выпалил свою тайную надежду, о которой не собирался говорить до анализа:

– Что, если этот копролит покажет нам, что наш мумифицированный покойник или его соплеменники попробовали того самого мамонта, чей бивень сейчас перед вами? Или одно из тех животных, что изображены на стенах пещеры? Что вы тогда скажете?

– Скажу, что офигительное барбекю они себе устроили. Это легкомыслие Скоупс подчеркнуто игнорировал.

– Чтобы проверить эту гипотезу, я собираюсь произвести тщательный анализ. – Он повел рукой надлежащими на столе предметами. – Радиоуглеродное датирование, микроскопия, срезы, сканирование…

– В сухом остатке что получается? Что мумия действительно старая?

– Старость, – повторил Скоупс с загадочной усмешкой, – может быть не столь существенным пунктом, как другой: кто это?

– Кто? Вы его по имени знаете?

– Нет, конечно. Но если мои подозрения оправдаются, то наши голосистые друзья вон там, снаружи, – он махнул рукой в сторону окна, откуда доносились еле слышные выкрики полудюжины пикетчиков АДС, – будут весьма недовольны.

Ага! Противостояние! Перья и пальцы нависли над компьютерами, ожидая развития темы.

– Вы, конечно, помните, что монголоидные народы, предки современных индейцев, пришли через перешеек – Берингию – на месте теперешнего Берингова пролива никак не раньше, чем тринадцать тысяч лет назад, и от них пошло население обеих Америк. Общепризнанный факт, да? – Подтверждающие кивки многих голов. – Так вот, уже нет. Открытия последних лет указывают, что и не монголоидные группы также могли мигрировать в западное полушарие, как позже, так и раньше. Древний череп – Кенневикский человек, найденный в штате Вашингтон, после реконструкции наводит на мысль, что имеет не индейское, а европейское происхождение. Другой европеоидный череп из Мексики датируется периодом около тринадцати тысяч лет назад. Такие открытия кладут конец традиционным представлениям о том, как были населены обе Америки. – Он кивнул в ответ на приподнятые брови: – Да-да. Есть свидетельства, что европеоиды проникали из Азии на лодках вдоль южного края Берингии, полинезийского типа народы приплывали через Тихий океан с запада прямо в Южную Америку, и европейцы – через северную Атлантику. И некоторые из них могли достичь Нового Света за тысячи лет до наплыва монголоидов.

Скоупс выдержал паузу, чтобы мысль дошла.

– И неудивительно, что группы, подобные тем, что сейчас там демонстрируют у дверей, пытаются помешать антропологическим исследованиям, заявляя свои права на скелетные останки, пока ученые не успеют изучить их значение и вывести следствия.

Очень своевременный выкрик протеста снаружи подчеркнул его слова.

Подняла руку научно-популярная писательница:

– Скажите, такие термины, как европеоид и монголоид – разве они не устарели? Разве не рассматривается раса обычно как…

Скоупс нахмурился:

– Я пытаюсь изложить так, чтобы было понятно вам и вашим читателям, о'кей? Теперь, если позволите продолжать, анализ ДНК свидетельствует, что не менее четырех не родственных групп колонизировали Северную Америку еще до конца последнего ледникового периода. Около двадцати процентов североамериканских индейцев имеют митохондриальную ДНК гаплогруппы X – редкий европеоидный генетический маркер, которого нет ни в Восточной Азии, ни на западе Северной Америки. Очевидный вывод – что этот маркер унаследован от смешивания с более старой популяцией европейского происхождения. Кремневые ножи культуры Кловис вроде этого, – он показал образчик из пещеры с мумией, – напоминают находки европейского солютре ледникового периода.

По недоуменным лицам Скоупс понял, что увлекся и потерял понимание аудитории.

– Это все есть в моем пресс-релизе. Главный вывод: наша мумия принадлежит, по всей видимости, не монголоиду, а европеоиду.

Он специально подчеркнул эти слова, чтобы щелкнуть по носу научно-популярную выскочку.

Снова он выждал паузу, проверяя, что значение этой мысли дошло, увидел, как в ожидании приподнимаются брови.

– И еще, – продолжал он, – нам не нужно прибегать к реконструкции, как было с Кенневикским человеком, потому что наша мумия сохранилась замечательно. И лицо у нее – европеоидное.

Наблюдая реакцию на свое сообщение, Скоупс удовлетворенно улыбался.

– И нам ее покажут, когда вы ее доставите? Разрешат снимать?

– Непременно.

– Когда?

– Примерно через три часа, через пять – наверняка. Но… зачем вам столько ждать?

Зал загудел:

– Простите?…

– Не понял…

– Но вы говорили…

Скоупс скрестил руки на груди, наслаждаясь ожиданием. Через десять долгих секунд он взял со стола коробочку восемь на одиннадцать с половиной дюймов.

– Я вчера ее снял. Конечно, вы снимете куда лучше, когда мы вынесем ее на дневной свет, но эти, – он поднял пачку из восьми или десяти снимков, – пока что подойдут.

Когда репортеры бросились расхватывать снимки, Скоупса просто отпихнули в сторону.

22

К ужасу двух рейнджеров национального парка, неуправляемый отряд репортеров топтал растительность и мутил ранее чистые воды ручья, вытекающего из Пещеры Мумии – как ее теперь назвали.

– Мхи и многолетние растения очень уязвимы, – говорила сотрудница парка, – и такую экосистему, как здесь, необходимо… Осторожнее! Вон там, в зарослях мха, ключ, и я там заметила саламандру pseudotriton…

Плюх! Шлеп!

Ботинок телеоператора прибил мох поплотнее, чтобы твердо поставить ногу от треножника. Ветер подхватил и унес в ручей брошенную каким-то репортером промасленную бумагу от сандвича. Одному из фотографов мешал побег дерева – он его обломил на уровне пояса, чтобы не загораживал вид на пещеру.

– Вижу свет!

– Назад, назад! Осторожнее! – надсаживалась женщина-рейнджер абсолютно без толку.

– Идут! – крикнул чей-то голос спереди.

– Ты это видел? Летучая мышь вылетела! А вон другая!

– Осторожнее!

Разбитная репортерша с ноксвильского телевидения закрыла идеальную прическу растопыренными пальцами и издала истошный визг. Через микрофон этот звук ударил в парящих в воздухе рукокрылых.

– Прекратить! – рявкнула рейнджер. – Летучие мыши никого не трогают. В волосы они не влетают, это бабьи сказки. Они…

– Идут!

– Мумию несут?

– Не вижу, там очень узко. Первый весь сгорбился…

Ударили прожекторы телекамер, замигали фотовспышки. Первыми вышли два помощника-старшеклассника в шахтерских касках, заляпанных грязью комбинезонах и с кислыми физиономиями. За ними тащился этот ученый, Скоупс, волоча ноги по воде. Он еще сильнее, чем они, был заляпан грязью, залит водой, а на лице – испарина? Нет, это слезы. Крупные слезы по щекам, оставляющие белые бороздки на черном от грязи лице.

Вытянулись шеи, зажужжали камеры, защелкали фотоаппараты.

– Он без нее!

– А где она?

– Вы ее оставили там?

– Черт побери, мы сюда зря тащились?

– Ну так что?

Скоупс прикрыл глаза ладонью от света. Шмыгнул носом, два раза сглотнул, подыскивая слова, отирая слезы грязными руками, и наконец произнес еле слышно:

– Пропала. Исчезла моя мумия. Я видел следы. Это… это, наверное, медведь ее унес.


Орландо въехал на парковку «Маяка» на своем «кадиллаке-эльдорадо» 1972 года. Рита Рей хотела поехать с ним, но Орландо знал, что стоит ей увидеть молодую Джинджер Родджерс, которая, если верить газетам, была свидетелем Вознесения Дуна, то искры полетят. Ох и вспыльчивая она carajo [15]! Никогда не заставляй женщину ревновать и не поворачивайся к ней спиной после этого. Так что пришлось пристегнуть ее наручниками к дверце холодильника. Она еще вслед ему изрыгала ругательства и угрозы. Не то чтобы Орландо был против посмотреть хорошую кошачью драку, но церковь Дуна казалась для этого неподходящим местом. По крайней мере сейчас.

Он перекрестил увешанную золотом грудь. Матерь Божья, подумал он, она просто демон, моя Рита Рей. I, mi madre, que fiera! Que mujer mвs ardiente! [16]Не удивительно, что она такая великолепная любовница. Орландо задумчиво потрогал собственные cojones [17]. Горяча, как цыганка, ловка, как дикая кошка из джунглей, вот только кашляет от сигарет и спрея для волос. А ради мошенничества готова на все – даже спать целый год с этим gusano [18].

Орландо поймал себя на том, что хмурится. А почему это она так злится, стоит только вспомнить, что этот gusano, муж ее, dano elpalo [19]молодую женщину, если этот червяк для нее ничего не значит? Может быть, она ревнует к этой Джинджер? Да, тощая женщина вроде Риты, с гусиными лапками у глаз и губ и несколько недостаточным задом. Может быть, эта Джинджер – роскошная и толстая. С пухлыми naglas [20]и мягким круглым животом, и затмила бы костлявую Риту, mi querida guajira flaquita [21]. Этой Джинджер между двадцатью и тридцатью. А Рите Рей? Уж точно не тридцать один, как она говорит. Сорок? Сорок пять? Или больше?

И даже если оставить в стороне возраст, какое ей дело, если Дун завел себе девочку? Рита Рей уехала, оставила его одного, а Дун – мужчина, и девица сама захотела к нему в постель. Орландо пожал плечами, пытаясь найти в этом смысл. И наконец сказал про себя: «Cuidado, осторожно Шики Дун! С пустым счетом в банке и этим липовым бриллиантовым кольцом… Когда Рита Рей тебя найдет, тебе конец. Так, а как же нам тебя искать? Думаю, лучше всего через Джинджер Родджерс».

Входя в двойные металлические двери арсенала, Орландо, погруженный во внутренний диалог, налетел на широкую губчатую спину толстенной женщины с выдающимися грудями, одетую в ситцевое платье с печатным рисунком и шлепанцы на распухших ногах. За ее подол цеплялись то ли пять, то ли шесть угрюмых детишек.

– Permiso, se?ora! [22]– бросил Орландо, сверкнув белыми зубами.

Он впервые огляделся. Это была первая протестантская церковь, куда попал Орландо. Тоже мне, cathedral [23], подумал он. Эти мне norteamericanos [24], молятся в бараках. Вместо шпиля с крестом у них воздушный шар в виде ангела. Голые стены, бетонные полы… где santos [25], где дорогое дерево, живопись, золото, свечи и реликвии? И исповедальни нет? И даже Мадонны нет! А вон сбоку несколько человек в белых балахонах лезут по стальной лестнице на крышу.

Когда он вошел вместе с толпой, то увидел их там не меньше тридцати – они стояли, уставившись на облака.

Толстуху с ее выводком остановила пожилая дама в белой рясе за длинным складным столом, где стояла коробка для денег и лежал рулон билетов. Рядом с нею протянута была бархатная полоса, отделяющая главный зал вроде тех, которыми в театре выстраивают в очередь посетителей.

– Десять долларов, пожалуйста, – сказала женщина в рясе, – и возьмите номерок. Дети до десяти лет за полцены. Посланец – преподобный Пэтч и Свидетель – мисс Родджерс вас примут, когда придет ваша очередь.

– А фотографировать ее можно? – спросил муж толстухи – тень мужчины с дешевой цифровой «мыльницей» в руках.

– Конечно. И Посланца тоже.

– А он кто?

– Посланец Пэтч – преемник преподобного Дуна, Князя Света. Его поставил Сам Господь, и он ответит на ваши вопросы о Вознесении. Только спасенные войдут в Царствие Небесное, когда придет Великое Вознесение, так что если вы хотите спастись – а время уже уходит, – он выслушает ваше исповедание веры. – Женщина в рясе сурово поглядела на семилетнего мальчишку, который дергал за волосы ребенка помладше, а тот хныкал.

– Недостойные дети, – добавила она, – останутся на земле, цепляясь за опустевшую одежду матерей своих.

Мальчишка не обратил внимания, но преступную руку перехватила железная ладонь матери.

– А эти чего там стоят на лестнице? – спросил муж.

– Это Дети Света, поднявшиеся Лестницей Восхождения. Князь предсказал, что именно там произойдет Великое Вознесение.

– Без булды? – спросил толстяк в джинсовом комбинезоне без рубашки, зажимая в руке номерок. – И когда оно начнется?

– Князь пророчествовал, что предшествовать Вознесению будут необычная погода, падающая звезда и волнения на Ближнем Востоке. Я подозреваю, что этот необычайный зной…

Орландо взял религиозную брошюрку три с половиной на пять дюймов с названием «ХОЧЕШЬ ЛИ ТЫ БЫТЬ ОСТАВЛЕННЫМ?» и стал читать о знаках Зверя: «И когда настанут Времена Скорбей, Антихрист вживит смарт-карту с подменным знаком 666 под кожу тех, кои…»

Бросив брошюру обратно на стол, он оглядел дальний конец комнаты – низкая деревянная платформа с двумя позолоченными, но более ничем не примечательными креслами, и сидели в них, очевидно, этот самый Посланец или как его называют, и Джинджер Родджерс. Орландо мысленно присвистнул. Отсюда эта Джинджер смотрелась – muy guapa [26].

Через десять минут Орландо смотрел, как стоявшая перед ним семья подходит к помосту. Женщина по очереди клала своих мелких потомков на колени Джинджер Родджерс, а муж щелкал «мыльницей». Посланец, сидящий слева от Джинджер, вроде бы что-то говорил, но семейство не обращало на него внимания, глядя только на Джинджер.

И тут до Орландо дошло, что тут происходит: Посланец, значит, Бог, а Джинджер – Мадонна. И очень ничего себе Мадонна. Золотые волосы, и отличные ноги – то, что видно из-под рясы. Неудивительно, что эти rusticos [27]на старика и не смотрят – с этакой лысиной с пучками клоунских волос по краям, в дешевом типовом костюме. Неубедительный Бог. Если бы это организовал он, подумал Орландо, то Богом выбрал бы кого-то вроде… себя самого. Высокий, стройный, загорелый, одетый стильно.

– Сэр? Сэр? – обращалась к нему женщина. – Ваш номер четыреста семьдесят восьмой, вы следующий.

Она отцепила крючок бархатной полосы и жестом предложила Орландо проходить.

Он зашагал по бетонному полу, с каждый шагом восхищаясь Джинджер Родджерс все сильнее. Не зная, каких действий от него ожидают, он остановился за два шага, перекрестился и молитвенно преклонил колени.

– Madr? Maria [28], – начал он, опустив очи долу.

– Стоп! – произнес Посланец. – У нас в Храме Света – никаких этих папистских штучек!

Орландо взметнулся на ноги, правой рукой нашаривая в кармане складной нож и глядя на Посланца убийственным взглядом. Но тут же в мгновение ока расслабил мышцы, полыхнул широкой латиноамериканской улыбкой, сочтя, что сахар поможет лучше клинка.

– Permiso [29], Бог-Отец наш, – сказал он шелковым голосом. – Я не знал.

– Я не Бог, – сварливо бросил Пэтч. – Я – Посланец Его, но Он говорит мне… – Пэтч уставился в пространство и заговорил нараспев: -…и мы, что живы и остаемся, будем взяты с теми, что в облаках…

– Да-да, – перебил Орландо, – конечно же. Послушайте, se?or Посланец, я хотел бы поговорить с двойственницей – минуту наедине.

– С кем?

– С дайственницей, – отчетливо повторил Орландо, как будто Пэтч не расслышал. – Ох! – И он повторил отчетливо: – С действенницей.

Джинджер прыснула. Пэтч возмущенно прокашлялся:

– Это невозможно! – Он смутился и стал объяснять Джинджер: – Я хотел сказать, что невозможно говорить с тобой наедине, а не что… – Он снова закашлялся, перевел взгляд на Орландо: – Мы, Посланец и Свидетель, едины в передаче послания от Господа. И никто…

– Наедине! – прошипел Орландо.

Его рука снова легла на нож, но вместо ножа на свет появилась хрустящая стодолларовая бумажка.

– Я имею к вам mucho respecto, se?or [30], – сказал он с легким поклоном, – но я хочу быть один с этой молодой женщиной, когда она мне будет говорить про то чудо, понятно? – Он помахивал банкнотой, улыбаясь дружелюбно и дразняще. – Я буду благодарен.

– Гм-м-м-м-м…

Пэтч потянулся за бумажкой.

Орландо отвел руку назад:

– Наедине?

Пэтч освободил Орландо от сотни.

– Я думаю, тем временем мог бы поговорить с миссис Бинкль о ризах, которые нужно забрать из чистки.

И он сошел с помоста.

Орландо сел на кресло Пэтча, наклонился к Джинджер:

– Расскажи мне о чуде, bonita [31]. Как этот Дун исчезал.

Джинджер набрала воздуху и повторила уже машинально воспроизводимый рассказ.

– Я пришла домой к Князю поговорить о гимнах, которые должен был петь наш хор, примерно в семь часов вечера в прошлый вторник. Мы были внизу, в холле, где на потолке нарисовано небо. Я на секунду повернулась спиной, а когда оглянулась – Пуф! – Князя не было. Его одежда и туфли остались горкой на полу. Они теперь здесь, в этом пластиковом ящике, – показала она.

– Вот как?

Орландо вопросительно глянул на плексигласовый куб с земным имуществом исчезнувшего Дуна. Значит, реликвии у них хотя бы есть.

Но ему хотелось услышать больше.

– И ты слышала, как открывалась дверь после этого «Пуф!»?

– Нет, он ее закрыл, когда мы вошли. И она осталась закрытой.

– А свет был выключен?

Явно непривычная к таким каверзным вопросам, Джинджер ответила с нажимом:

– Нет! Свет все время горел.

– А как далеко была ты от Дуна, когда слышала этот «Пуф!»?

– Хм… – Джинджер неловко поерзала в кресле. – Я не то чтобы слышала, просто это случилось. Я стояла… несколько шагов от него.

– Понимаю. А зачем ты повернулась спиной? Он тебя попросил повернуться, может быть, посчитать до десяти?

– Нет, я… я была вроде как на лестнице, и тут это и случилось.

– На лестнице? Значит, не так близко. То есть не в холле с Дуном?

– Да, то есть… нет. – Джинджер начала краснеть. – Я… мне нужно было… ну, в туалет, и это было как бы… наверху… Но я только на несколько шагов отошла, и повернулась – а его нет. Пуф! И исчез. Вознесся.

Она произнесла последнее слово решительно, кладя конец разговору.

Орландо смотрел, как Джинджер прикусывает губу, глядит куда-то в зал, избегает его взгляда, а пальцы ее так вцепились в подлокотники, что просто побелели. Он понял, что разыгрывая злого полицейского, большего уже не добьется. Поэтому он убрал из голоса каменную твердость и заговорил очень доброжелательно:

– Извините мои вопросы. Просто ваше чудо мне показалось таким… как это вы говорите? – поразительным. – Он несколько секунд помолчал, а потом заговорил снова: – Джинджер Родджерс, – он положил руку ей на колено, – tus ojos, tuslabios, tu trasero biengordo… que maravilla de la naturaleza er?s tu. Venjovencita [32]. Моя прекрасная pinga так хочет быть с тобой. Mira, смотри, как она поднимается приветствовать твою belleza [33].

Встретив совершенно ошеломленный взгляд Джинджер, он добавил:

– Ты самая красивая мадонна, которую я видел.

Джинджер взяла его руку за запястье и сняла со своего колена, потом наклонила голову набок и посмотрела вопросительно:

– Мадонна? Как рок-звезда?

– Claro. [34]

Джинджер оглядела его с головы до пят, отметив смуглую латинскую красоту, напомаженные волосы, скопление золотых цепей на шее, свободную шелковую рубашку и полотняные брюки, ноги без носков в белых сандалиях. Орландо совсем был не похож на других посетителей, да и на «светляков» тоже.

– Вы певец? – спросила она.

Орландо ответил не задумываясь:

– Киноактер.

– Bay! А где вы снимались?

– Кубинские фильмы, jovencita. Их тут не показывают из-за этого hijo dе puta dictador comunista [35].

Джинджер неуверенно наморщила лоб, но повернулась в кресле к нему лицом. Ноги она подобрала на сиденье, колени под рясой – такого Пэтч никогда не разрешал.

– Но вы наверняка знакомы с кинозвездами, правда? Скажем, с Антонио Бандерасом?

– С Тони? Конечно. Мы с ним каждый четверг играем в хаи-алаи.

– Bay! – Но она снова наморщила лоб: – А что это такое – хайлай?

– Это… это как гольф, только быстрее. – Орландо кончиком ухоженного пальца коснулся ее подбородка. – Может, мы могли бы где-нибудь вместе кофе выпить? Не здесь, конечно. И поговорить о кино.

Джинджер поджала губы, бросила настороженный взгляд на Пэтча – он стоял спиной в другом конце зала.

– Я не знаю. Преподобный Пэтч не любит, когда я ухожу или разговариваю с посетителями. Он вообще хотел, чтобы я сюда переехала и всегда была под рукой, когда приходят люди спрашивать о Вознесении.

– Qu? l?stima! [36]A я был бы так рад вам рассказать о моих приятелях-кинозвездах.

Джинджер задумчиво намотала на палец конец пряди, размотала, намотала снова. Поерзала на сиденье.

– Я не знаю… а вы действительно знаете Антонио Бандераса?

23

Всего за несколько часов до того, как Платон Скоупс вышел из пещеры с пустыми руками, дедуля Мак-Дауд привязал один конец веревки к проржавевшему насквозь «шевроле», а другой, пропустив через бедро и наполовину вокруг спины, передал вниз Джимми.

Он чувствовал постоянное натяжение, перемежаемое рывками, когда внук где-то футах в сорока внизу пробирался по извивам и поворотам промоины. Примерно через секунду после того, как он в пятый раз спросил «Все о'кей?», послышался глухой стук, и веревка ослабла. И стало тихо.

Он снова крикнул – тишина. Чувствуя, что случилось что-то нехорошее, бордер-колли залаяла, бегая вокруг дедули и входа в промоину.

– Боже мой, – сказал дедуля. – Что же я натворил?

Он дернул веревку и почувствовал, что она идет свободно. Еще раз крикнул – сверху лай, снизу тишина.

Прошла минута. Показалось, что веревка у ног шевельнулась. Просто от собственной тяжести – или это Джимми? Веревка дернулась снова – как леска при осторожной поклевке. Дедуля жестом приказал собаке прекратить лай и сесть. Она послушалась, но продолжала тихо и тревожно скулить.

Потом снизу донеслись приглушенные, но различимые слова:

– Сорвался типа, – и веревка натянулась снова.

– Ты цел?

– Хлопнулся здорово, но ничего не поломал. Скользко тут. Камни скользкие, глина.

И через минуту тот же приглушенный голос сказал:

– Я на дне. Ух ты…


Полминуты Джимми простоял, оглушенный. При падении у него отшибло дыхание, и он потянул плечо. Еще колола боль, когда он переносил тяжесть на левую руку, а в ушах звенело. Каска времен Второй мировой, которую Джимми дал дед, послужила ему так, как никогда не служила деду: она спасла ему жизнь.

Спадала нервная дрожь от падения, и начинало трясти лихорадкой открытия. Дедуля всю дорогу был прав. Пещера под промоиной соединялась с пещерой на земле Дилени. Несмотря на компас, Джимми сунулся все же в три тупика, пока нашел ход, ведущий к мумии. В глубоком ходу, ведущем в другую сторону, он нашел фантастические скальные образования: сталактиты и сталагмиты, натечный камень всех цветов радуги, сверкающие кристаллы кальцита – волшебная страна, не хуже любой коммерческой пещеры, только ее не осквернили электрические лампы и провода, надписи с глупыми названиями, дорожки с металлическими перилами и толпы шумных туристов. Девственная пещера.

Он понял, что идет правильно, когда нашел весьма недевственные рисунки, которые накарябал на стенах его тринадцатилетний дедушка с приятелями. Джимми не слишком много времени уделил слонам и медведям – или кем там были эти плохо нарисованные звери, – но не мог не остановиться перед сексуальными картинками: палочные человечки с большими дрынами вставляли эти дрыны палочным женщинам с арбузными грудями, другим палочным человечкам и даже животным. Кто бы мог подумать, что у дедули в детстве было такое изощренное воображение?

Неподалеку от рисунков, как дедуля и говорил, Джимми увидел мумию. Поглядев на нее, он вздрогнул и отвел глаза; чуть не заплакал при мысли о древних, которые отнесли покойника в пещеру, считая ее местом его вечного упокоения. Колени они подтянули ему к груди, руки перекрестили над поджатыми коленями и положили тело в благочестивой дремоте зародыша. На одном плече мумии была сухая рана – скорее всего от упавшего камня, но в остальном она была совершенно невредима.

Неподалеку расщелина в полу вела, очевидно, в другой грот, ниже. Сверху и чуть сбоку свод поднимался к широкой трещине и уходил в зигзагообразный камин, ведущий, очевидно, к промоине на земле Дилени, далеко вверху, и свет в него не проникал. Лежащий внизу мусор – камни, щебенка и кое-где сухие палки – свидетельствовал о вековом падении материала сверху. Джимми тихо выругался в адрес сетки колышков и веревок, натянутых этим ученым, покрывающей мумию как квадратная паутина, и в адрес выкопанной круговой ямы, посреди которой на островке земли лежала эта мумия. Сбоку валялось большое сито, заступ, мастерки, кисти, крошечные кирки, похожие на зубоврачебные инструменты, и две раздавленные банки из-под колы.

Никаких предметов в захоронении не было: ни связок кремневых наконечников, ни любимой трубки или сумки из оленьей кожи с лекарствами. Наверное, это все уже унесли археологи.

Джимми подошел к мумии со спины и сперва не увидел лица, но, подойдя ближе и посветив фонариком, он чуть не упал в обморок, увидев, насколько оно живое, насколько по-киношному жуткое. Хотя губы слегка были приоткрыты, а глаза закрыты и запали, густые черные волосы доставали почти до плеч и отлично сохранились, а лицо, посеревшее и высохшее, можно было почти принять за лицо спящего. Джимми прищурился, убеждая себя, что лицо на него похоже.

Он присел рядом и пробормотал короткую молитву, разученную перед зеркалом в ванной:

– О Великий Дух вселенной, мать и отец всех земных созданий, людей, животных и растений, и самой живой земли! Прости мне, что беспокою это создание, одно из твоих чад. Но если я этого не сделаю, его унесут ученые, не знающие почтения к тебе, они будут снимать его, выставлять под стеклом, разрежут на куски и кости его сложат в ящики. Я должен унести это твое дитя, моего предка, но я похороню его в земле, где никогда его уже не увидят очи белых.

Утерев выступившую на щеке слезу, Джимми взялся за работу. Очень осторожно он повернул мумию, просунул под нее дедово пендлтоновское одеяло – настоящее индейское, – связал углами в узел, бережно поднял узел на плечо и отнес футов на двадцать. Мумия оказалась неожиданно легкой.

Из уважения к предкам Джимми был в мокасинах. Чтобы как можно меньше оставить отпечатков, он старался идти по камням, не наступая на пыль. Потом вернулся к месту раскопок, тщательно затер следы своих ног и ножом порезал землю там, где была мумия. Убрав нож, он вытащил из рюкзака узел из оленьей шкуры: там была завернута задняя лапа от чучела медведя – подарок товарища по АДС из Монтаны. Возвращаясь от мумии пригнувшись, Джимми стер отпечатки своих мокасин, заменив их следами когтей и отпечатками лапы.

Довольно хмыкнув при виде результатов своей работы, он закинул мумию на плечо и, держась твердого грунта, вернулся к промоине. Приложив руки рупором ко рту, он испустил улюлюкающий вопль, чтобы разбудить деда.

– Черт тебя побери, Джимми! Я тут задремал, а из-за тебя чуть штаны не обмочил. Добыл ты ее?

– Все прошло как по маслу. Я ее привязываю к веревке. Я полезу, а ты поднимай, тяни. Это просто.

Через пятнадцать минут Джимми, дедуля и мумия в одеяле были уже на поверхности. Джимми показал на бинокль:

– Там в парке что-нибудь происходило?

– Какое-то движение я видел в лесу у входа, но не рассмотрел – далеко. Стоит там только машина рейнджера, так что твой ученый еще не вернулся.

– Отлично. – Джимми показал на узел. – Хочешь на него посмотреть?

– Нет. Мне не так много времени осталось, и совершенно я не рвусь увидеть, как буду выглядеть, когда загнусь.

– Кончай такие разговоры, деда. Я просто хочу, чтобы ты посмотрел хоть на его лицо. – Джимми развернул одеяло. – Скажи, что он тебе напоминает.

Дед отступил на шаг, но не мог удержаться и не посмотреть.

– Напоминает то, что я в зеркале каждый раз вижу. Только куда лучше выглядит.

– Я не про то. – Джимми нагнул голову точно так, как мумия. – Со мной сходство видишь?

Дедуля Мак-Дауд прищурил глаза, посмотрел долгим взглядом на мумию, потом на Джимми.

– Светлая кожа и длинные черные волосы. Хватит тебе сходства?

– Ладно, проехали.

Джимми завернул мумию и вскинул узел на плечо.

– Ты помнишь, что везешь его на ту сторону фермы?

– Не волнуйся, я тут надыбал отличное местечко. Небольшой холмик с видом на долину.

Дома Джимми открыл дверцу машины, на которую занял денег у дедули – триста пятьдесят долларов. Подержанный югославский автомобильчик, самый дешевый на стоянке. Их у дилера было два. Увидев у Джимми наличные, он добавил и второй бесплатно, «на запчасти».

Джимми устроил мумию на переднем сиденье. Понимая, что вскоре она покинет его навсегда, он отвернул одеяло вокруг лица, чтобы разговаривать с ней по дороге.

– Я бы хотел знать твою историю, дружище, – сказал он, выезжая на дорогу. – Все битвы и приключения за то время, когда ты уже набрал полный рот земли, а я еще не родился…

На хайвее, направляясь к выбранному месту, где уже заранее была выкопана яма, Джимми полной грудью вдыхал сельский воздух. Плечо еще побаливало от падения, но мандраж прошел полностью – победа придавала уверенности. Джимми включил радио – громкий кантри-рок.

Он вдруг сел ровно, выпрямив спину – неужто мумия стала подпевать вот на этой длинной ноте? Глянул вниз – губы шевельнулись? А вой продолжался.

Ой, не-ет!

Это была сирена. Джимми глянул в зеркало заднего вида – нуда, копы сели на хвост, мигают маячком. А спидометр показывал добрых двадцать миль в час выше ограничения.

Джимми проглотил слюну, снова глянул на полицейский «крузер», надеясь, что тот проедет мимо, что он по какому-то срочному делу – ага, как же. Коп показал рукой на обочину. Джимми встревоженно глянул на мумию. Что теперь?

Он резко нажал на педаль – старый «югослав» и внимания не обратил. Но через сотню футов дорога пошла вверх, и автомобиль сам по себе замедлил ход. А коп все еще требовал остановиться, теперь уже и фарами сигналил, переключив сирену на непрерывное завывание.

Ой!… Приехал я.

Джимми бессильно пожал плечами, признавая поражение, и остановился у обочины. Потянул было за одеяло – накрыть лицо мумии, но одеяло перекрутилось под головой и не хотело расправляться. В горле у Джимми пересохло, на лбу выступила испарина. Взглянул в зеркало – коп выходил из машины.

Думай. Не подпусти его к переднему сиденью.

Джимми приоткрыл свою дверь. Рука копа дернулась к поясу, остановилась над рукоятью пистолета.

– Сэр, оставайтесь в машине! Руки на руль, будьте добры.

Джимми подчинился. Он тысячу раз умер, пока коп подходил к окну и нагибался посмотреть на человека, который гоняет с превышением на старом «югославе».

– Права и регистрацию? – Глянув на напряженную позу Джимми, коп добавил: – Не надо так волноваться, ничего страшного.

Джимми достал бумажник из верхнего кармана комбинезона, открыл его, пытаясь наклоняться вперед, закрывая корпусом от копа своего пассажира. Протянул бумажник полицейскому.

– Бумажник оставьте, сэр. Только документы.

Джимми достал их, чувствуя, как его покидает жизнь.

Коп взял документы:

– Оставайтесь в машине. Я осмотрю… – Пауза. – А что это у вас на сиденье? – Долгая пауза, пока коп всматривался, прищурившись. – Мать моя!

Коп резко отступил, нашаривая застежку кобуры.

– Выходите из машины. Без резких движений.

Джимми, борясь с подступающей от страха тошнотой, подчинился.

– Руки на голову. Десять шагов вперед. Не оборачиваться. Джимми отсчитал десять шагов, закрыл глаза, стараясь сдержать слезы.

Прошло пятнадцать секунд. Послышался звук открываемой дверцы. Еще несколько мгновений, и коп сказал:

– Это мумия из пещеры в национальном парке.

Джимми вздохнул.

– Ага, верно.

Значит, его выследили в бинокль точно так же, как дед следил за ними, только у рейнджеров было укрытие – лес. А его и мумию в этой воронке было легко засечь. Они позвонили в полицию, чтобы его перехватили.

– Я знал, что ее сегодня должны вывезти, – продолжал коп. – Возвращайтесь в машину. Извините, что помешал, но вы ехали как-то, как белка мечется, плюс еще вот эта грязная одежда и превышение скорости на вот этом… с позволения сказать, автомобиле.

Джимми повернулся – челюсть у него отвисла, слова пропали. А коп разглядывал мумию на сиденье.

– Я бы решил, что вы будете ее перевозить на машине «скорой» или, скажем, на катафалке. Вы, наверное, думали, что если поехать окольными дорогами да еще на малолитражке, вас никто не заметит? Извините, что лезу не в свое дело, сэр, но знаете, при этих всех пикетах и прочей шумихе я бы все равно какую-нибудь охрану организовал. Вы тот самый археолог?

Чувствуя себя как приговоренный, которого помилование губернатора настигло у подножия виселицы, Джимми смог выдавить из себя что-то вроде «угу», перевел дыхание и неверными шагами вернулся к своей машине.

Коп отдал ему права и регистрацию.

– В музей едете?

– Конечно. Да, в музей. Извините, что превысил. Знаете, немного нервничал. – Он уже успокаивался, входя в роль археолога. – Вы же сами сказали – пикеты эти и репортеры, которые за нами гоняются.

Коп вернулся к своей машине, небрежным жестом отдал честь и сказал:

– Поосторожнее все-таки с педалью газа, ладно? В этих горах, когда едешь вот на таком ржавом ведре, никогда не знаешь, не нарвешься ли за поворотом на туриста, который ползет на двадцати милях в час. Можно въехать ему прямо в выхлопную трубу.

– Да, сэр.

Джимми открыл дверцу, сел, закрыл глаза и прижался лбом к холодной пластмассе руля. Потом включил мотор, подмигнул мумии на сиденье и услышал, как коп вслед ему говорит:

– А знаете что…

Джимми высунулся из окна.

– Просто на всякий случай – давайте я вас провожу до самого музея. Как?

24

Тадеуш Траут постукивал по клавишам калькулятора. Вдруг без предупреждения он резко захлопнул гроссбух с громким шлепком, от которого разлетелись бумаги и опрокинулась бронзовая кегля. Ее он успел поймать, не дав упасть на пол, тут же резко обернулся к Младшему и его группе, стоявшим в дверях, и погрозил им кеглей.

– Терпеть не могу деньги терять! Вы, кретины, понятия не имеете, чего тут стоит свести концы с концами. Оптовые продажи провизии не растут. Лавки на улицах работают нормально, но товар кончается – уже два месяца как не получается организовать угон. Помадка кончилась на шести точках в городе, а мое детище, Музей Библии Живой, высасывает меня досуха. Да, посещение растет, но счета за отопление и кондиционирование Зала Бытия живьем меня сожрут. В резервуаре потопа пора менять воду, а тысячелетний мужик грозит снова уйти в отставку. Установка микроклимата на нижем этаже работает как пьяная, и жена Лота уже растворяется от повышенной влажности, так эти идиоты ее на солнышко вытащили сушиться, и олени ей руку отлизали начисто. Договорились насчет шестнадцатифутовой анаконды для сада эдемского, но дурак-дрессировщик не может ее заставить даже залезть на древо познания добра и зла, не то что яблоко в зубах держать.

И это еще не самое плохое. Похоже, просочились слухи, что Дун ускользнул, и теперь каждый-всякий старается смыться. Ссудный бизнес рушится.

– Так, может, тем, кто пытается смыться, уронить на ноги твой бронзовый шар? – спросил Младший, замечая только серебристую изнанку и в упор не видя бушующий ураган.

– А ты… – лицо Траута начало наливаться кровью, – это ты упустил Дуна!

– Нет, сэр, он сбежал…

– Он бы никуда не делся, если бы вы, партачи, работали лучше! – Траут из сиреневого становился уже лиловым. Он три раза глубоко вдохнул, подышал тяжело еще с полминуты, перевел дыхание и напустился на Младшего: – Да что ты меня доводишь? Вот когда-нибудь хватит меня удар, и голова на плечах взорвется!

– Я прошу прощения, сэр…

– В бизнесе нет такого слова – прощение.

Траут взялся ладонями за толстые щеки, ткнулся лбом в стол и вздохнул долгим, протяжным вздохом. Потом поднял отягощенную раздумьями голову, помотал ею, размахивая лишними подбородками, будто стряхивая с себя финансовые заботы. И посмотрел на ребят, несколько смягчившись после мотания головой.

– Ну, с себя я тоже вины не снимаю. Я ведь сам поощрял Дуна играть, знал, что он просадит все деньги. Но я думал, он приползет обратно с мокрыми от страха штанами и отдаст мне свою аренду на здание, чтобы я его отпустил. А он смылся. Ох, здорово меня разозлил этот Дун.

Еще один вздох.

– Настолько разозлил, что я, боюсь, поступил поспешно. – Он на минуту замолчал. – Я пригласил человека со стороны, чтобы его найти. – Косой взгляд на ребят. – Профессионала. Из тех, кто шутить не любит, и, когда я его нанял, сказал, что «живым он не занимается». Вы поняли, о чем я?

Младший, Персик и Ящик боязливо переглянулись. Они знали, о ком он.

– Дилемма тут вот какая, – продолжал Траут. – Если мы найдем Дуна, я знаю, что смогу от него получить передачу мне аренды. А если с ним что-нибудь случится, то с его сектой не так легко будет сладить – у них дела резко пошли вверх после этой чуши с Вознесением.

А профессионал, о котором я говорю, – я не могу его отозвать. Я даже не знаю ни где он, ни кто он, ни как выглядит, а если он уберет сейчас Дуна, у меня шансов получить аренду ноль. Да, еще ему заплатить гонорар – а это недешево.

Так что я хочу, чтобы вы трое нашли мне Дуна. И если сделаете, будет бонус.

– Отлично, па. Ты мне и «камаро» мой тоже отдашь?

Траут покопался в ящике стола, вытащил связку ключей и бросил сыну.

– Держи как задаток.

Младший поймал ключи на полпути и воскликнул:

– Есть! – Толкнул локтями Ящика и Персика. – Хватит на этом толстожопом «бьюике» мотаться!

– Теперь – внимание, – сказал Траут. – Наш лучший шанс – это шлюшка, с которой он путался, про которую в газете было, Джинджер Родджерс. Что про нее известно?

– У этой крошки своя квартира, – сказал Младший, – но почти все время она торчит в арсенале. Мы за ней приглядываем, и за домом Дуна. Пока ни там, ни там.

– Я думаю, – задумчиво сказал мистер Траут, – что лучше бы мне самому с девушкой поговорить. Найдите ее и наврите ей, что я фанат Дуна, что хочу вступить в секту. Предложите ее сюда привезти для разговора со мной. Сможете, думаю?

– Без проблем.

* * *

Платон Скоупс зарулил на стоянку музея капитана Крюка, в одиночку, с покрасневшими глазами.

– Медведи проклятые!

Пресса с отвращением покинула его прямо у входа в пещеру. Он пытался себя утешить, что у него хотя бы есть доказательства существования мумии – ее фотографии, и он их раздал репортерам. И еще у него мамонтовый бивень, кремневый наконечник, несколько еще кусков обработанного камня, органический материал, поддающийся датированию, копролиты и – последнее по порядку, но не по значению – восхитительные петроглифы на стене пещеры. Их уже хватило бы на научную статью, пусть он даже в академических черных списках. Пещерные рисунки шерстистых мамонтов, пещерных медведей и других гигантских млекопитающих ледникового периода не попали бы даже в нижнюю строку списка произведений пещерного искусства в Европе, но для востока США очень неплохо. А ритуалы плодородия? Это же открытие, они найдены впервые.

И все равно – мумии нет. Чудесная, идеально сохранившаяся мумия, почти наверняка европеоид, а не американский индеец (теперь поди докажи), возраста десять тысяч с лишним лет – в пасти вонючего медведя. Скоупс ощутил во рту вкус желчи, он готов был завыть и тут увидел директора Дакхауза, стоящего у дверей музея и глядящего на него так, будто убить хочет.

«Вот только этого мне и не хватало. Соли на раны».

– Ну что, Скоупс? – процедил директор. – Я, вообще говоря, ожидал от вас более аккуратной работы.

– Я ничего не мог сделать…

– Чушь собачья. Вы торчали в пещере, купаясь в славе и наслаждаясь вниманием прессы, а своего ассистента послали сюда с мумией.

Скоупс украдкой смахнул слезу, готовую сорваться с левого глаза. О чем это он?

– Простите?

– Неряшливая работа, Скоупс, если хотите знать мое мнение. Я поместил ее в лабораторию, на тот складной стол.

Скоупс пролетел мимо него, чуть не сбил пожилого туриста, любующегося на стенд «Крючки для пуговиц у богатых и знаменитых». Влетел пулей в лабораторию, и там, на столе, завернутая в пендльтоновское одеяло – индейское одеяло, – лежала его драгоценная мумия, целая и невредимая.

Платон Скоупс, адепт науки и разума, готов был поверить в чудеса.


Сопровождаемый идущим в трех шагах копом сзади и директором музея впереди, Джимми не имел другого выбора, как оставить мумию в музее.

– Я тебя спасу, – повторял он снова и снова, возвращаясь в дом деда. – Клянусь, я не дам им тебя резать или выставлять на витрине на потеху зевакам.

Дед его сочувственно обнял и посоветовал плюнуть на это дело, напомнив, как ему еще повезло, что Закон не взял его за задницу, а оставил с хорошей работой, сытым брюхом и крышей над головой – и на свободе.

Джимми позвонил своему координатору из АДС – проинформировать, но слишком устыдился, чтобы сообщить о едва не удавшемся спасении мумии. Потом принял долгий горячий душ, осушил стакан дедова «Бурбона» и, блаженно оглушенный, завалился спать. Спал он беспокойно, и ему снилось, что нацистские ученые привязали его к госпитальным носилкам, наклонились над ним с зубастыми пилами и серпами стальных ножей и спокойно обсуждают, как его анатомировать.

Наутро он проснулся от запаха свежего кофе, бекона и яичницы. Ворча, со все еще тяжелой головой, он снова принял душ, натянул костюм Давида и сел к столу, где уже завтракал дед. Голова болела, сердце ныло, но он сумел кое-как улыбнуться старику перед тем, как идти на работу.

К моменту въезда в город он уже воспрянул духом из-за яркого солнца и чистого горного воздуха и подпевал Рою Орбисону. За квартал последний хор из «Хорошенькой женщины» перекрыл чей-то вопль. Джимми сделал радио тише, остановился, прислушиваясь, услышал еще один крик, на этот раз приглушенный, с парковки между старым зданием арсенала Национальной гвардии и Музеем Библии Живой. Там в сотне футов от него трое мужчин пытались скрутить какую-то женщину.

Джимми рванулся из машины, петляя между автомобилями, пролетел мимо пожилой четы, застывшей на месте с вытаращенными глазами. Резко затормозил, увидев солнечный блеск на длинном ноже в руках у толстого коротышки, держащего открытой дверцу автомобиля. Его приятель, этакий злобный Мистер-Без-Вредных-Привычек в рубашке под черным галстуком, обхватил девушку за пояс и пытался запихнуть ее в красный «камаро». Девушка упиралась расставленными ногами в дверной проем, руками в крышу. Третий бандит, хорек лет двадцати с небольшим в кожаной куртке «хард-рок-кафе», командовал операцией с расстояния в шесть футов, размахивая руками, как рэп-звезда.

С расстояния в сорок футов Джимми крикнул:

– Отпустите ее!

Хорек отмахнулся от него, крикнув какое-то неразборчивое оскорбление, и, явно намекая на костюм Давида, выставил руку с расслабленной кистью. Пухлый сверкнул ножом, а у силача руки были заняты.

Джимми поискал глазами оружие, в досаде переминаясь с ноги на ногу, – всюду только асфальт. И тут он вспомнил о рогатке-праще на поясе.

Пусть бутафоры из Библии Живой придали ей древний вид и разрисовали рукоять шестиконечными звездами, это был настоящий «Мак-Кой» из дуба и доброй резины. Поскольку использовать ее никогда не предполагалось, боеприпасов Джимми не выдали. Ох, как нужна была бы сейчас ему горсть хороших шариков от подшипника! Оглядев землю под ногами, он нашел несколько камешков, ржавую ребристую гайку и окаменевший леденец, обсаженный муравьями. Лучший из камешков он зарядил и стрельнул в сопляка с ножом. Камешек стукнул о капот. Второй, поменьше, упал с недолетом, у ног хорька. Третий ушел высоко, так что видно не было.

Хорек теперь держал обе руки на уровне плеч, побалтывая кистями, складывал губы поцелуйчиком, пританцовывая на носочках. Пухлый так ржал над представлением хорька, что чуть нож не выронил. А Мистер Чистюля был полностью занят девушкой – с тем же успехом он мог бы пытаться запихнуть поперек десятифутовую лестницу в трехфутовую дверь.

Хорек расстегнул штаны, спустил их вместе с трусами, повернулся и наклонился, выставив зад в сторону Джимми.

– Давай, снайпер! – выкрикнул он, просунув голову между ног, виляя голым задом из стороны в сторону. – Делай свой лучший выстрел!

Джимми зарядил леденец и выстрелил. Конфета попала в середину правой ягодицы, и хорек рухнул, как мишень в тире, задергался на мостовой, оглашая воздух собачьим воем.

На миг девушка и громила прекратили борьбу. Пухляк опустил нож, глядя на поверженного хорька, потом беспокойно оглянулся на Джимми. Тот зарядил в кожаный лоскут пращи гайку, оттянул резину почти до подбородка, нацелился в широкую спину Культуриста – и отпустил снаряд. На этот раз он промахнулся на четыре фута, и гайка ударила громилу в сухожилие на дюйм выше пятки. Выкрикнув фистулой грязное ругательство, культурист отпустил девушку и свалился на спину. Девушка рухнула на него сверху.

Джимми зарядил рогатку – толстяк завопил и бросился прочь. Хорек все еще завывал, громила катался на спине, пытаясь перевести дыхание.

Джимми подхватил девушку с его груди, поставил на ноги, взял под руку и сказал:

– Пойдемте отсюда.

25

Джимми поспешно усадил девушку в «югослава» и поехал к центру города – где машины и люди. Ни он, ни она не говорили ни слова. Он заехал на стоянку у мотеля, припарковался за несколько рядов от улицы и наконец глубоко вздохнул, еще не оторвав от руля побелевших пальцев.

– Bay! – произнесла девушка, как только стих шум двигателя. – Вы меня спасли, прямо как в кино!

Она наклонилась к нему, чуть опершись рукой на его колено для равновесия, и поцеловала в щеку. Когда она повернулась, юбка у нее задралась до верха бедер.

Время остановилось. Будто после укола морфия, кости у Джимми стали резиновыми, теплое, головокружительное сияние наполнило тело. Глаза его остановились на этих длинных голых ногах, потом поднялись к лицу – огромные голубые глаза и белые зубы. Перепутанные волосы блондинки висели чуть ниже плеч. Девушка из тех, понял Джимми, которые, если он не поостережется, могут растопить его праведный гнев и мозги превратить в желе, заставить его брызгаться одеколоном и носить модные шмотки, приходить к ним ужинать – свечи на столе, – и АДС станет далеким воспоминанием…

– …настоящий герой.

– Ничего бессовестного… то есть ничего особенного, – ответил он заплетающимся языком.

– Еще как особенное! Они могли вас избить, или этот жирный мог пырнуть ножом, или вообще у них могли быть пистолеты. Вы очень смелый.

Она заметила, что Джимми пялится на ее руку, все еще лежащую у него на колене. Руку она убрала, положила локти на приборную доску и наклонилась вперед – посмотреть, не видно ли того «камаро». Розовая футболка задралась, обнажив талию.

Джимми сглотнул сухим ртом.

– Кто были эти люди?

Она скривилась:

– Наверняка безбожники.

– Безбожники?

Гримаса сменилась улыбкой. Между передними резцами у нее была едва заметная щель, а в остальном зубы совершенно безупречные.

– Я так решила, – пояснила она, – по тем гнусным прозвищам, которыми они называли Князя.

– Князя?

Кто бы ни был этот Князь, Джимми он уже не нравился. Девушка, похоже местная, а тот сукин сын заехал небось в город на шикарном лимузине с шофером и телохранителями, увидел ее в магазине, пригласил… куда? В Монте-Карло какое-нибудь, и…

– Я работаю у Детей Света, – говорила она, – знаете, церковь на холме над городом, в старом арсенале? С дирижаблем в виде ангела? – Она правой рукой подобрала лодыжки на сиденье, подоткнула под бедра, еще сильнее показав ноги – юбка собралась у талии. – Нас называют «светляками» из-за фонариков, которые мы носим с собой по ночам на Крыше Вознесения. Только это не совсем моя работа. – Она рассеянно одернула юбку, но та опустилась едва ли на дюйм. – Или… нет, это, наверное, теперь моя работа, потому что раньше я работала в магазине помадки, пока не увидела, как Князь Света был Вознесен – знаете, так вот: Пуф! – прямо на небо, а теперь Посланец – это, значит, преподобный Пэтч – хочет, чтобы я совсем переходила на работу в церковь, и потому платит мне сколько я получала в магазине и еще бонус за каждого, кто обретает спасение. Я про то, что я теперь делаю работу для Господа, а их, значит, дьявол послал, чтобы нам помешать. Безбожники.

– Конечно, – ответил Джимми, моргая. – Князь – он вроде религиозного гуру со своей церковью, а вы там работаете.

– Не только работаю… я теперь Свидетель, и я… но вы не слушали? Князь был Вознесен! Он был самым-самым первым, и теперь…

– Вознесение! Извините, я этого слова не знал. Это вроде как Благословение?

– Это из Библии, и, как про-ро-чес-тво-вал сам Князь, – произнесла она с трудом по слогам, – Вознесение начнется с падающей звезды, волнений на Ближнем Востоке и странностей погоды. Когда ты Воз-но-сишь-ся, – снова сказала она по слогам, – Бог берет тебя на небо, оставляя на земле одежду и все твое имущество. Князь был первым – наверное, подготовить там небеса для нас. И мы все ждем Великого Вознесения, понимаете? И те, кто не будет Вознесен, останутся на земле и встретят Скорби, возвышение Антихриста и Конец Времен. Теперь понимаете?

Она снова одернула юбку, нахмурилась на нее, склонила голову набок и оглядела Джимми долгим взглядом.

– А почему вы так одеты? Вот эта юбка и блуза…

Джимми стал подыскивать слова, чувствуя, как у него горят щеки, и повернулся влево, притворившись, что высматривает тех троих.

Очевидно, неверно истолковав смущение и молчание, девушка подвинулась к нему, положила руку ему на плечо и ласково сжала:

– Мне все равно, что говорит преподобный Пэтч. Я не думаю, что вы будете гореть в аду.

– Чего? – распахнул глаза Джимми.

– Я насчет быть геем. Каждому ведь свое, да? – Она увидела, как у него даже уши покраснели, и добавила: – А у вас отличный загар. Солярий и крем?

Джимми произнес в боковое зеркало:

– Я… не… гей. Это костюм, который я надеваю на работу. В Музее Библии Живой. Я – Давид.

И хотелось ему оказаться где-нибудь за тысячу миль отсюда.

– Рада познакомиться, Давид. – Она протянула руку, но так как Джимми ее не видел, то вытянутыми пальцами она ткнула ему в ребра, чтобы привлечь внимание. – А я Джинджер. Джинджер Родджерс, с двумя «д».

Джимми потер лицо ладонями, пытаясь как-то прекратить этот абсурд.

– Меня не зовут Давид, – сказал он, наконец глядя на нее. – Я Джимми. Люди называют меня Джимми Перо.

– О'кей, Джимми, а я Джинджер. – Она снова протянула руку. Ладошка была теплая, мягкая, весила не больше воробушка. Джимми почувствовал, как снова загораются щеки, и отпустил ее руку, меняя тему.

– Наверное, надо вызвать копов.

– Ни в коем случае. Преподобный Пэтч разорется… то есть будет недоволен. Знаете, тут же прикажет меня приковать цепями к сцене. Нет. Бог меня хранит. Он послал вас меня спасти, и Он этих людей накажет.

Не очень понимая, при чем тут сцена – актриса она, что ли, в каком-то шоу? – и не уверенный в воздаянии небес, но довольный, что ему не придется иметь дела с законом, Джимми ответил:

– Ну, может быть… – и тут вспомнил: – Постойте, я ваш портрет видел в газете. Там что-то… про того человека, который исчез…

– Ну вот! Я вам что только что говорила? Князь Света. Я теперь, кажется, ну… знаменита. Вы даже не поверите, какие странные люди приходят на меня посмотреть. Это моя работа – чтобы они глядели на меня на сцене, пока преподобный Пэтч им объясняет, что они тоже будут Вознесены, если позволят ему спасти их души.

Только знаете, что я вам скажу? – Джинджер уставилась куда-то вдаль. – Быть звездой – это не совсем так, как тебе казалось. Половину времени я себя чувствую Санта-Клаусом каким-то: все эти жуткие люди сажают мне на колени своих липких детишек, а сами щелкают фотоаппаратом, приговаривая: «Улыбайтесь, улыбайтесь!» У меня лицо уже просто застыло – как у карточного джокера. – Она улыбнулась механической улыбкой. – В лавке хотя бы можно говорить с людьми нормально и улыбаться, потому что весело. – Она тяжело вздохнула и посмотрела на него вопросительно. – А у вас что за работа? Тоже приходится улыбаться?

– Иногда. Я по должности охранник, но и позировать тоже должен. Я же Давид. Помните того Давида из Библии, который победил великана?

– Еще бы. Персонаж из Библии. И вы победили великана, чтобы меня спасти. Даже троих – великана и двух помощников. Пусть стыдно будет тем, кто не верит в рассказанное в Библии; там все так здо-орово! Вот погодите, я девочкам расскажу в «Маяке» – это там, где на меня безбожники напали… – Она посмотрела на часы: – Ой, пожалуй, пора мне.

– Я вас подвезу.

Джинджер попросила остановиться у какого-нибудь фаст-фуда ради банки колы, «потому что Посланец меня заставляет на работе ромашковый чай пить».

Джимми заказал себе шейк, и они выпили свои банки на парковке. Джимми перестал смущаться, когда Джинджер его спросила, каково быть индейцем. Он пустился в рассказы о своих странствиях, признался, что отпустил клариона грампуса.

– Хорошо, что так. Мне было бы очень неприятно, если бы меня спас человек, способный обидеть маленького Флиппера.

Она рассказала ему о грифах на крыше, как она их кормит, и как самый большой, которого она прозвала Крили, берет у нее жареную картошку из рук, и как их ненавидит преподобный Пэтч, потому что какают себе на ноги, а на него шипят. Джимми рассказал ей о собаке деда, как она бегает, останавливается и лает по дедулиному свистку.

– Ой-ой, – сказала Джинджер, поглядев на часы, и поднесла циферблат к глазам Джимми. – Мы здесь пятьдесят минут – правда, не верится? Я уже опоздала.

– Бог ты мой! Да мне же уже полчаса как надо быть на работе!

– А о чем же мы почти час говорили?

– О стервятниках. Как они какают.

– О грифах. Ты не слушал?

Джимми стал извиняться, но увидел, что она смеется. Он открыл рот, но снова слова ему изменили, и он запустил мотор.

На обратном пути разговор шел вяло, и Джимми гадал, что же он такого сделал и что надо было сказать, а он не…

– Вот здесь, – сказала Джинджер. Она открыла дверцу, наклонилась и еще раз чмокнула Джимми в щеку. – Спасибо. Ты отличный парень, Джимми Перо. Хотелось бы еще с тобой увидеться. Слушай, не заглянешь сегодня в «Бешеного мексиканца»? Мы с девочками там будем, если мне удастся смыться от преподобного Пэтча. – Она сжала ему руку и вышла из машины спиной вперед: – Пока!

– Погоди – «Бешеный мексиканец»?

– Ага, «Пончо Пират».

Джимми кивнул, вспомнив перегоревшую букву «П» в слове «пират». Но не успел он сказать, что сегодня у него собрание в АДС, как Джинджер уже бежала вверх по лестнице.


– Одной из chicas в белых балахонах я дал записку для этой Джинджер, – объяснил Орландо Рите Рей. – Написал, что хочу с ней говорить про кинозвезд. Девушка позвонила, говорит, Джинджер будет сегодня вечером в одном кафе, «Пончо Пират».

– Туристская дыра, – бросила Рита. – Шумные студенты, пьют пиво и в кустах блюют. Без меня. – Она пристально посмотрела на него: – А личного интереса у тебя к ней нет? Чего это ты не хочешь, чтобы я ее видела? Вот клянусь, если еще раз меня прикуешь наручниками иначе как в спальне, я тебе глаза выцарапаю.

Орландо жестом отвел угрозу:

– Нет повода для тревоги, mi vida. Я объяснил, что ты слишком для этой Джинджер утонченная. Она же простая крестьянская девушка, понимаешь? Как школьница у ног кинозвезды, она бы при тебе просто голос потеряла.

– Немая школьница, которая раскидывает ноги и не пререкается. Неудивительно, что Шики на нее запал. Я просто слышу ее голос: сделай мне хорошо, Шики, о чудесный мой Князь Света!

Она ткнула Орландо в грудь острым ногтем.

– Так вот, мистер: если тебе дороги твои яйца, не распускай там руки!

– Mi amor, эта Джинджер es muy religiosa [37]. Очень консервативна. Я с ней говорю, как говорил бы с сестрой церкви. Но когда я спрашиваю ее про Дуна… Ответы, которые она дает, неправильные. Она знает больше, роr cierto [38]. Сегодня я ей ставлю выпивку, она будет говорить Орландо все, что знает.

– А то смотри. Нам надо найти Дуна раньше Траута, а то мы никогда ни наших денег, ни моего кольца не увидим. Шансы такие, что если Траут узнает, где червяк прячется, он его тело закопает, и я поседею раньше, чем увижу деньги по страховке.

А где он? Я уже все ниточки перещупала. – Она потерла кончиками пальцев. – В банке его не видели. Не видели ни в чистках, ни в магазинах, где он покупал. Он не пытался использовать наши кредитные карты – хотя и это было бы без толку, они все вычерпаны. Машину отобрали за долги, а он не из тех, кто будет голосовать или ездить на автобусе. Все его шмотки наверху в комнате. Нет, точно, если он еще где-то есть, то ушел в подполье.

* * *

Без пяти девять, когда уже почти пора было открывать двери Храма Света для публики, Джинджер подпрыгивала на мягком сиденье своего нового трона, украшенного позолоченной резьбой рококо и оббитом толстой бархатной пенорезиной – почти такой же внушительный получился трон, как у самого Посланца. Пэтч их заказывал у одного долливудского декоратора и заплатил наличными, как и за плюшевый пурпурный ковер, укрывший голую фанеру помоста. Дорожка тянулась от помоста до столика билетерши и огороженного веревками квадрата ковра под плексигласовой коробкой с последним имуществом Князя. Бизнес процветал, численность паствы выросла от ста трех до ста шестидесяти одного, и любопытные каждое утро терпеливо выстраивались в очередь за номерками, готовые вынести проповеди Посланца ради возможности увидеть, поговорить, дотронуться до Свидетельницы или сфотографироваться с нею.

Джинджер ничего не сказала о нападении безбожников, опасаясь, что Пэтч просто ее запрет. Она знала, что стала для Храма Света гусыней, несущей золотые яйца, и Посланец сделает для защиты своего главного актива все, что сочтет необходимым.

Вот-вот пора было начинать представление. Пэтч слева от Джинджер спокойно пил горячую воду с лимоном и капелькой уксуса, читая газету. Вдруг неожиданно он выпрямился и выпалил:

– Боже мой, это что такое?

Джинджер вздрогнула, еще не успокоившись от его недавних выкриков, разговора с невидимыми собеседниками, и чуть не пролила ромашковый настой.

Пэтч потряс в воздухе страницей из ноксвильской газеты и бросил ее на колени Джинджер.

– Bay! – сказала она. – Волнения на Ближнем Востоке! А где тут о погоде?

– Нет, нет, – ответил Пэтч. – Вон там, справа.

Он показал пальцем. Она стала читать вслух:

– «Мумия возраста десять тысяч лет, обнаруженная в…»

– Фотография. Посмотри на фотографию. Сходство видишь?

Джинджер ахнула, глянула на Пэтча большими глазами и вгляделась в фотографию внимательней – в портрет мумии.

– Это он. Преподобный Дун, Князь Света. Я знаю… то есть я думаю…

Она вопросительно посмотрела на Пэтча, потом снова на фотографию.

– Кожа обтянута, и глаза закрыты, но посмотрите сюда, – она ткнула пальцем в середину снимка. – У Князя была вот такая бородавка на носу сбоку, и еще одна на правой брови, вот как здесь. Я их запомнила как раз перед тем, как он был Вознесен. И этот большой нос, широкий лоб, черные брови, длинные волосы? Это наверняка он.

– Написано, что это мумия, возраст десять тысяч лет. Высохшая, вес не более тридцати фунтов, обнаженная. Ее нашли неподалеку в пещере и отвезли в музей в Пиджин-Фордже.

– Это он. Разве вы не помните бородавки?

Пэтч нахмурился:

– Я никогда не видел его лица так близко. Бородавки? У меня их на руках тринадцать, видишь? – Он протянул руки. – И никто их не замечает. Как ты можешь быть так уверена?

Джинджер отвела взгляд от бородавчатых рук Пэтча.

– Но я-то их видела! В тот вечер, когда он Вознесся. Это точно он. И конечно, он голый – вон его одежда, там.

Она показала на плексигласовое святилище.

– Чушь. Как его тело могло остаться на земле?

Джинджер наморщила лоб, размышляя:

– Может быть. Богу нужна была только душа Князя. И если это Его первое Вознесение, может, он взял излишки, а потом телесную часть вернул.

– Джинджер, Бог не совершает ошибок. Хотя, если честно, я никогда не мог понять, зачем Ему нужно загрязнять небеса человеческой плотью. Если подумать, то души вполне достаточно…

Голос Пэтча оборвался – он пытался постичь непостижимое.

Джинджер вывела его из размышлений:

– Вы сами сказали: вознесения совершает архангел Гавриил. Так что это не Бог напутал, а архангел. И Бог велел ему вернуть тело Князя и…

– За десять миль от того места, где Дун вознесся?

– Небеса ведь такие огромные, что для них десять миль на земле? Бог оттуда такой разницы и не заметил, наверное.

– Глупости! Тут сказано, что мумия весит всего двадцать семь фунтов. А Князь должен был весить… ну, сто шестьдесят?

Джинджер поджала губы и ответила, глядя ясными глазами:

– Душа ведь тоже что-то должна весить.

Пэтч поскреб подбородок.

– Наверное, да. Но ведь мумию нашли в пещере.

У Джинджер глаза округлились.

– В пещере, преподобный Пэтч? Совсем как?…

– Э-гм…

– Это он, я знаю.

– Да… с этим надо разобраться. – Пэтч откинулся на троне, закрыв глаза и сцепив руки, что-то стал про себя бормотать. Через полминуты он сам себе кивнул и открыл глаза. – Я думаю, – обратился он к Джинджер, – нам следует увидеть эту мумию во плоти. Как называется этот музей?

26

У миссис Бинкль, Привратницы Храма Света, вид был обеспокоенный.

– Простите, сэр, – обратилась она к Посланцу, – но там какие-то… гм… люди хотят вас видеть.

Преподобный Пэтч положил Библию на стол.

– Приведите их сюда. Мы уже готовы спасать души, верно, Джинджер?

Джинджер устроилась на троне, свернувшись клубком, и разгадывала кроссворд. Она кивнула.

Через две минуты вошли двенадцать мужчин с длинными клочковатыми бородами и лохматыми волосами ниже плеч, все в комбинезонах и тяжелых ботинках. За ними следовали десять крепко сбитых женщин с волосами, упрятанными под чепчики, а еще – не менее четырех дюжин детей разных возрастов, таких же ширококостных и с такими же неухоженными волосами. У всех от природы покатые плечи и выпученные глаза.

– Я – Голиаф Джонс, – сказал самый крупный мужчина – очевидно, главный. В руке на уровне пояса он комкал кепку почтальона; глаза его были почти на уровне глаз Джинджер и Пэтча, сидящих на помосте высотой в четыре фута.

Джинджер слезла с трона и встала за ним, схватившись за спинку.

Пэтч напрягся. Он неловко перевел дыхание, возвел глаза к небу для храбрости, потом ответил:

– Добро пожаловать, мистер Джонс. – Я преподобный Крили Пэтч, тот, кого Бог назначил Своим Посланцем, а вот… женщина, выйди из-за трона! – вот Джинджер Родджерс, Его Свидетель.

– Мы слышали, – сказал Джонс. Он кивнул куда-то себе за правое плечо. – Вот это Леви Джонс и его жена Бетали Джонс и дети их, Сэмюэл, Ренди Рей, Джинни Лу и Марк Джонс. Это Люк Джонс и его жена Рут Джонс, и их дети, Мэтью, Эзра и Бонни Джонс. Это Эфраим Джонс и его…

Пэтч и Джинджер переглянулись, и глаза у них остекленели, пока шло представление.

– Мы, – заявил Голиаф Джонс и повел рукой, включая в это «мы» всех своих спутников, – клан Джонсов. Все мы прочли о Вознесении и приехали из Техаса. Мы жили там в Джонстауне. Когда мы услышали, что этот ваш Князь вознесся, мы продали все, что у нас было, купили подержанный школьный автобус и… вот мы здесь.

– Рад за вас. Вы готовы принять спасение?

– А мы уже его приняли. Много раз. Все мы. И дети тоже. Что нам нужно – это Вознесение. Мы останемся до тех пор, пока оно не случится.

– Я скажу миссис Бинкль, чтобы порекомендовала вам в городе мотели.

– Мы лучше здесь останемся, если можно.

Пэтч резко выпрямился:

– Здесь? В святилище?

– Мы думали – там, – Джонс показал кепкой, – возле здания. У нас с собой палатки и все, что нужно. Мы, мужчины, можем охотиться, а женщины – собирать растения. Детей мы держим в строгости, так что неприятностей от них не будет.

– Полагаю, – сказал Пэтч, – что это можно. Удобствами можете пользоваться внутри.

– Чем?

– Туалетами.

– А! – Джонс обернулся к своему клану. – Он говорит, что мы можем остаться, а в сортир ходить сюда.

Тут же над извивающимися телами поднялось с полдюжины детских рук, подтверждая, что предложение удобств было совсем не преждевременным. Джинджер показала в боковой коридор, и Джонс шуганул детишек туда.

– Когда? – спросил он у Пэтча.

– Простите?

– Когда Великое Вознесение?

– Гм, вскорости, – ответил Пэтч.

– А вскорости – это когда?

За посланца ответила Джинджер:

– Бог только недавно начал с ним говорить, и потому он еще не знает точно.

– Годится. Мы подождем.


После того как почти все представители клана Джонсов посетили удобства и ушли во двор ставить палатки, Посланец отправил Джинджер в город за продуктами, а сам пошел в прежний кабинет Князя и набрал номер музея капитана Крюка. Ответила какая-то женщина. Пэтч сказал, что ему нужна информация о мумии. Она перевела его на телефон главного научного сотрудника Платона Скоупса, который не дал ответа, а потом на директора музея Хорейса Дакхауза.

– Это говорит преподобный Крили Пэтч из Храма Света. – Пэтч пропустил мимо ушей «простите, но я вас не знаю» и продолжал: – Мистер Дакхауз, эта мумия представляет для меня интерес. Я хотел бы знать, можем ли мы с моей ассистенткой ее увидеть?

– Этот вопрос надо решать с нашим научным сотрудником Платоном Скоупсом. Он сейчас занят: готовит пресс-конференцию, которая состоится сегодня. Он, боюсь, наверняка вам откажет, но через некоторое время, не сомневаюсь, мумия будет выставлена в экспозиции, и тогда вы ее увидите без проблем. Вы не могли бы позвонить через неделю или две?

Пэтч нетерпеливо фыркнул:

– Боюсь, вы не расслышали мое имя – Крили Пэтч. Может быть, вы знаете меня как Посланца, с тех пор как Князь Света Шикльтон Дун был вознесен…

Дакхауз фыркнул в ответ:

– Никогда ни о ком из вас не слышал. Боюсь, это вы не расслышали меня. Наша мумия пока что на обозрение публики не выставляется.

Пэтч фыркнул громче:

– Послушайте… – Он прикрыл микрофон рукой и громко сказал в сторону: – Да, я знаю. Терпение, Как, Господи? А, как Давид с филистимлянами: стратегия побеждает. – И снова в телефон: – Директор Дакхауз, наверное, я недостаточно ясно высказался. Нашу церковь Бог благословил щедрой паствой. Когда я прочел о вашей мумии, я сказал себе: «Крили, это же такой маленький музей, наверняка ему нужна финансовая помощь. Уверен, что хороший фант пришелся бы кстати. Почему бы тебе не позвонить туда и не предложить…»

– Э-гм! – прокашлялся Дакхауз. – Преподобный Пэтч? Как же, конечно! Я ваш большой почитатель. Но нам так часто звонят психически нездоровые люди, поэтому, боюсь, и случилось это недоразумение. Конечно же, для вас можно будет организовать осмотр мумии…

– Мы можем быть у вас через двадцать минут.

– Без проблем. Скоупс еще не вернется к тому времени, но спросите у входа меня, и я лично вами займусь.

Через девятнадцать минут улыбающийся Хорейс Дакхауз провел Пэтча и Джинджер в лабораторию музея. Дакхауз открыл дверь и пригласил их войти.

– Вот она, на столе, в большом эмалированном лотке. Скоупс пока что не перенес ее в кафетерий на пресс-конференцию… Ой! – Он бросил смущенный взгляд на Джинджер. – Я забыл, что эта мумия голая…

– Отврати глаза! – приказал Пэтч и обратился к Дакхаузу: – Накройте чем-нибудь интимные места.

– Ничего страшного, – сказала Джинджер. – Я прошла курсы первой помощи и в школе еще была добровольной медсестрой.

– Ну, только туда не гляди, – велел Пэтч. – Не отводи глаза от лица.

Джинджер уже видела это лицо. Бородавки. И Джинджер решилась. Игнорируя предупреждение Пэтча, она опустила взгляд к интимным частям мумии, вспомнив, как Князь помахивал своим предметом в двенадцати дюймах от ее лица – в ту ночь, когда его вознесли. Да, тогда эта штука была существенно больше. Куда как больше. Джинджер потом мечтала о ней. И – да, не обрезанный. Сейчас он весь сморщился. Бедный маленький орешек, подумала Джинджер, и на глазах у нее выступили слезы. Она пыталась себе сказать, что Князь на небесах, возлежит с ангелами, а это только смертная его оболочка, но сердце все-таки болело. С Князем люди были счастливы: радостные гимны, ритмичные проповеди, ни тебе угроз дьяволом, ни выкриков. А как бы весело ей было стать женой Князя…

Она знала, что должна быть благодарна. В конце концов, сейчас она стала кем-то – Свидетелем, звездой, как хотела мамочка. Но сидеть рядом с Посланцем – это была хилая награда по сравнению с возможным счастьем быть Княгиней Света. Тыльной стороной ладони Джинджер вытерла слезы и произнесла безмолвную молитву по своему павшему – нет, вознесенному – Князю Света.

С дрожащими губами, со щемящей тоской смотрела она на безжизненную скорлупу. Неужто это действительно он? Она наклонилась поближе, шмыгая носом, принюхиваясь к следу знакомого стойкого запаха: «олд спайс» Дуна. Без вопросов: это и есть ее Князь.

– Что ты делаешь? – Пэтч увидел, как Джинджер низко наклонилась к лицу мумии. – Не смей его целовать, ради Бога! Ты же не знаешь, где он мог быть…

Джинджер повернулась к нему, решительно сжав челюсти.

– Я его не целовала. Я его нюхала.

У Пэтча губы скривились гримасой отвращения, Дакхауз зажал ладонью нос и рот. Джинджер с грустью посмотрела на Посланца:

– Это он, нет сомнения, – сказала она, вытирая катящуюся по носу слезу.

Пэтч придвинулся ближе, разглядывая лицо.

– Действительно, на него похоже, но…

– Кто такой этот «он»? – спросил Дакхауз. – Этой мумии уже тысячи лет!

– Это он, – повторила Джинджер, отвернувшись к стене, раздраженная этими двумя стариками и полная грусти, что видит своего Князя таким недвижным, серым, мертвым. – Его лицо. Его бородавки. И его «олд спайс». И его…

Она вовремя поймала себя за язык.

Пэтч упал на колени, обращаясь к пустому воздуху:

– А что думаешь Ты?

Джинджер и Дакхауз тревожно переглянулись.

– Да, – сказал Пэтч не ему, не ей и не мумии, но какому-то высшему существу. – Я тоже. И он сейчас рядом с Тобой, его дух? Я согласен. Это святотатство. Ему место в Храме Света, в подходящей раке. Да, конечно. Сию же минуту.

Глаза Пэтча открылись и остановились на Дакхаузе.

– Вот это, – он показал на мумию, – бренные останки Шикльтона Дуна, Князя Света, чья душа взошла на небо, вознесенная архангелом Гавриилом, и кто ныне сидит одесную от Господа. Мне дано указание перенести Князя в Храм Света. – Он шагнул к столу. – Мы его увезем с собой.

– Черта с два! – У Дакхауза отвисла челюсть, он брызгал слюной, прыгал между Пэтчем и мумией, размахивал руками, не давая Пэтчу подойти, и криками звал охрану.

– У вас есть какой-нибудь большой ящик? – спросил Пэтч.

27

Ящик стоял, прислонившись к стене офиса мистера Траута, согнув колено и держа ногу в шести дюймах над полом. За ним стоял Персик, а Младший сидел в кресле через стол от отца на бубликообразной подушке в пластиковом чехле.

– Давайте еще раз, – сказал Траут. – Вы попросили эту Джинджер, очень вежливо, поехать поговорить со мной, и она на вас набросилась?

Младший кивнул:

– Просто спятила. Ящик пытался ее от меня оттащить, и… Траут договорил за него:

– Подошел какой-то сопляк в юбке и отрубил нашего качка выстрелом из рогатки? А тебя подстрелил в задницу?

– Так и было.

Младший уставился себе в колени, поправляя пенорезиновое сиденье с дырой. Одну руку он положил под него снизу, ощупывая рану – болезненную контузию размером с клубничину.

Мистер Траут развернулся лицом к Персику.

– Так. А ты, значит, на это смотрел.

– Нет, сэр. Я пытался ее удержать, но она оказалась очень сильной, и…

Траут покачал большой, как у гончей, головой.

– Просто стыд и срам, что Четвертое Июля еще так не скоро. Вы могли бы маршировать на параде Дня Независимости, как на той картине: один на костылях, один с перевязанной задницей стучит на барабане, и еще один наяривает на флейте. Ха! Вот думаю, не выгнать ли вас троих и не нанять ли этого сопляка и эту девочку.

– Мы доставим эту деточку. И расплатимся с тем хмырем в платье.

– Держитесь подальше от них обоих – они вас могут опознать. Скажите спасибо, что копов здесь еще не было – это они, наверное, номера вашей машины не запомнили. Если появятся, я им скажу, что вы целый день разгружали говяжьи туши на третьем складе.

– Отлично, па.

– А зачем ты поехал на собственной машине вместо незаметного грузовичка с заляпанными номерами – никогда мне не понять. – Траут протянул Младшему руку ладонью вверх. – Ключи, пожалуйста.

– Только не мой «камаро»! Я же не могу…

– Будешь ездить на «бьюике», пока пыль не осядет. – Траут посмотрел на сына вопросительно: – Ты же не хочешь, чтобы твой отец был лжецом?

Младший посмотрел недоуменно, но все же покачал головой.

– Я так и думал. Так что гребите все трое на третий склад. Там разгрузки этой говядины как раз на целый день хватит.

Крили Пэтч вцепился в рулевое колесо:

– Ты только представь себе: этот дурак Дакхауз еще спрашивает, собираемся ли мы все-таки внести обещанный вклад! Я ему сейчас двадцать пикетчиков туда пришлю, как ему этот «вклад» понравится?

Джинджер поерзала на сиденье.

– Я не знаю, смогу ли я, преподобный Пэтч. Я, гм…

– Что? – Пэтч обращался не к ней, а к солнцезащитному козырьку автомобиля. – Да, конечно. Рака рядом с одеждой Вознесения Дуна.

Джинджер завопила – автомобиль занесло влево от середины.

Пэтч вывернул руль. Пикап, взрывший гравий на противоположной обочине, гудел еще футов триста.

– Прости, что прервал, Господи, – сказал Пэтч. – Да, конечно. Мы положим Князя в колыбель верных еще этой ночью.

Только диким напряжением воли Джинджер удержалась, чтобы не начать грызть ногти. Мало того что Посланец вел машину как самоубийца, так еще все время подступали слезы, когда она вспоминала бедного Князя, такого высушенного. Как угодно, но непременно она смоется сегодня из «Маяка» на танцы с пивом с девчонками в «Бешеном мексиканце».

– Книга Даниила! – вдруг выкрикнул Пэтч.

Джинджер проверила ремень безопасности. Она должна будет выбраться. Эта кубинская кинозвезда, Орландо, там будет. А может, и Джимми Перо, этот симпатичный герой из Библии. Ее уже тошнит от травяного чая, тошнит сидеть на троне, улыбаться, бесконечно повторять этот самый «Пуф!». А жутковатые странности Пэтча становятся… до странности жуткими.

Бог заберет Князя обратно, как Он послал Джимми Перо спасти ее от безбожников. И Бог, веровала она, даст ей выбраться к «Бешеному мексиканцу».

– Правую ручку теперь, – сказала маникюрша. – Левая пусть отмокает.

Мори положил правую руку ей на ладонь.

– Ах вы бедненький, – заворковала она. – Ручка-то как дрожит…

– Слишком много кофе, – сказал Мори, но сам знал, что дело не в этом. Тремор у него определенно усиливался. Последний осмотр он прошел без проблем, давление и сердце в норме, но Мори ничего не сказал о паркинсонизме. Не о паркинсонизме, поправил он сам себя, просто иногда припадки дрожи. Верно. Тебе почти восемьдесят. Он вспомнил последний свой контракт – продавец из магазина электроприборов, который не только подделывал записи, но и обкрадывал целый год своего работодателя. Две обоймы пришлось потратить, пока его прикончил. Больше пуль ушло в фанеру за этим обманщиком, чем в него самого. А те, что попали в цель? Пальцы рук, ног, ухо… грязь. И вряд ли потому, что этот человек был сложной целью – у него была хромая нога, в руках телевизор с диагональю тридцать дюймов, и он стоял нагнувшись, сунув голову в кузов пикапа.

Двенадцать лет назад, чтобы отправить Рози в ад для обманщиков, ему понадобилось три выстрела – а это он впервые держал в руках пистолет. У профессионала на это ушел бы один выстрел плюс контрольный для верности. Мори терял хватку, тут ничего не поделаешь.

– Ой, смотрите! – пискнула маникюрша. – Бемби с родителями!

Мори выглянул в широкое окно задней стены салона, выходившее на травянистый склон. В пятидесяти футах, не дальше, стоял молодой олененок, а оленуха и пятнистый олень паслись неподалеку, спокойные, как коровы.

Ну и городишко, этот Гатлинбург, подумал Мори. Медведи да олени прямо на задний двор заходят. Больше индивидуальных лавчонок, чем сетевых магазинов, и ни одного «Уютного уголка Коры» на пятьдесят миль. Хотя Мори от отчаяния стал завсегдатаем счастливого часа в «Пончо пирате».

Знакомясь с родными местами Дуна, Мори обошел музей Рипли «Хотите верьте, хотите нет», музей Элвиса, Долливуд, Музей Библии Живой и почте все прочие туристские приманки. Он играл в хилбилли-гольф рядом с розовощекими подростками, сплетничал с клетчатым продавцом – праздная болтовня при прогулке по лечебному маршруту. Он слушал чужие глупости, читал все идиотские надписи на футболках, смотрел в магазинах на жирно текущую струю помадки, застывающей холодными брикетами. Наверное, он уже дважды говорил с каждым жителем этого городка, независимо от пола и возраста. Дун был известен на удивление многим, и вроде бы все его любили. «Каждый день останавливался сыграть в покер на долларовой бумажке – знаете, когда загадывают на серийный номер?» «Всегда умел рассмешить – он прямо у тебя из носа или уха вынимал монетки». «И совсем был не фанатик, несмотря на эти религиозные истерики в арсенале».

Мори Финкель тоже имел к людям подход – от него никто ничего не скрывал. Дун был здесь, это точно, до самого – как называла это та девочка, Джинджер – «Пуф!»

Так этот мошенник Дун смылся из города? Почему-то Мори в этом сомневался.

Вопреки всем тупикам, у Мори в рукавах его холщового пальто еще пряталась пара тузов. Джинджер вроде бы верила в это дурацкое Вознесение, но начинала вилять, если на нее нажать. Потом эта его жена, Рита Рей, за которой Мори сегодня целый день следил. Она пошла по лавочкам, а сейчас сидела в комнате, полной сплетниц, в салоне красоты Лорел Линн, три фута направо от Мори. Уж если кто и знал, чего там на самом деле, так только она.

Мори глянул на нее: красные ногти высыхают, на ногах тоже, ноги положены на подушечки, а волосы в руках самой священнодействующей Лорел Линн вздымаются над головой, будто на радиоактивных дрожжах заварены, и похожи на меховую шапку вроде как у гвардейцев Букингемского дворца, только пышнее и желтее. На пальце у нее был чудовищный бриллиант, хотя, на взгляд Мори, слишком искристый.

Когда Рита Рей закурила третью сигарету от окурка второй, Мори закашлялся.

Лорел Линн подала ей зеркальце.

– Хм… – задумчиво оглядела себя Рита Рей.

Лорел Линн разразилась речью:

– Я думаю, милочка, вам пойдет стрижка пузырем, как у Барби, тре буф-фон, как говорят в Пари-и-и. Куда как более о курант, чем этот прежний улей. Ваш мужчина просто набросится на вас, когда увидит, как это выглядит.

– Закрепите спреем, – велела Рита Рей. – Не хочу, чтобы он это раздавил.

Мори отметил про себя это «он». Она для Дуна прихорашивается или для макаронного любовничка?

Лорел Линн подняла профессионального размера банку спрея, попросив сперва Риту Рей загасить сигарету, чтобы они обе не вспыхнули. Рита Рей выщелкнула окурок на пол.

Мори решил бросить маленькую бомбочку и посмотреть на реакцию.

– А отличного парня я сегодня видел, – сказал он маникюрше, но достаточно громко, чтобы его услышали в кресле справа. – Кажется, его зовут Шики Дун.

– Что? – Рита Рей отбросила зеркало – осколки стекла разлетелись по полу – и повернулась к Мори так резко, что чуть не вылетела из кресла. Лорел Линн брызгала спреем воздух. Босые ноги Риты Рей описали дугу и скрылись под парикмахерской простыней. Она ухватилась за подлокотник, чтобы не упасть, и наклонилась поближе. – Где вы его видели?

– Кажется, мы незнакомы? – спросил Мори. – Обычно меня называют Мори.

– Мори, ладно. Так где вы его видели, Шики Дуна?

– Сейчас… на главной дороге, кажется. Она здесь называется парквей. Я так понимаю, вы знаете этого джентльмена?

– Знаю? Я за ним замужем! Этот червяк от меня сбежал, украл мое прекрасное бриллиантовое кольцо. – Она махнула левой рукой: – А оставил мне вот это. Цирконий. И столько долгов, что вы за всю жизнь столько не захотите.

– Бедняжка! – ахнула Лорел Линн. – Мужчины просто змеи!

Маникюрша дала кассирше знак принести веник – для осколков стекла – и кувшин воды – залить вонючий огонек, который окурок Риты Рей зажег среди отрезанных волос, усыпавших пол. Посетители, не замечая ни разбитого стекла, ни дыма, глядели, затаив дыхание, на сцену, разыгравшуюся между блондинкой и стариком.

Мори всмотрелся в лицо Риты Рей и решил, к сожалению, что ее реакция – бона фиде. Она действительно не знала, где скрывается Дун.

Рита Рей не до конца восстановила равновесие, и простыня соскользнула с нее наполовину, открыв – Мори не мог не заметить – пару отличных икр, переходящих в босые ступни с красными ногтями. Рита Рей схватила его за руку, выдернула из пальцев маникюрши и задергала, стараясь выкачать дополнительную информацию.

– Где точно и когда вы его видели? Вы уверены, что это он? Шики Дун?

– Н-ну, – протянул Мори, – кажется, он сказал, что его так зовут. Низенький такой джентльмен, китайской внешности… сейчас… Дун… нет, Пун, так он сказал, теперь я вспомнил. Рикки Пун. Китайский ресторан у него в Ноксвиле.

– Блин! – Выпустив руку Мори, Рита Рей рухнула обратно в кресло. – Блин, блин, блин!


Джинджер и Бетси – пухлая девятнадцатилетняя девица с глазами лани за стеклами совиных очков – сидели на стойке умывальника в дамском туалете «Маяка».

– Не могу поверить, что ты выбралась, – говорила Бетси. – Преподобный Пэтч почти полный автобус набрал на марш к этому музею. И хотел, чтобы ты нас повела.

– Ни за что. Я уже напрыгалась и наоралась, когда была с кришнаитами.

Бетти нахмурилась:

– Они же не христиане?

– Бетси, там, снаружи, мир очень большой. Был по крайней мере, пока я не нашла Князя и Детей Света.

– А я была назареянкой до того. – Бетти понизила голос: – Не могу поверить, что Посланец тебя сегодня отпустит к «Бешеному мексиканцу». С тех пор как он переехал в комнату Князя в «Маяке» и для тебя тоже место организовал, я вообще удивлюсь, если он тебя хоть когда-нибудь выпустит. – Она спрыгнула со стойки и заглянула под двери кабинок. – Если честно, – зашептала она, – преподобный Пэтч знает, что это ты их сюда притягиваешь. Вот почему он хочет, чтобы ты все время была здесь.

– А я скучаю по Князю, – сказала Джинджер. – Я мечтала когда-то… только между нами?

Бетти перекрестила себе сердце.

– Мне никогда не случалось говорить с Князем до того вечера, но я мечтала, что он в меня влюбится. Когда разведется с этой стервой, своей женой.

– Не надо говорить «стерва».

– А она и есть стерва. Все это знают, и вот почему я к нему пришла. Мне во сне явился ангел и велел мне пойти. И это получилось бы, если бы только его раньше не Вознесли.

– Ангел! Это как чудо.

– Это и было чудо. Ангел не объяснил этого, но наверняка Бог послал меня к нему домой, чтобы быть Свидетелем, как говорит преподобный Пэтч.

– Джинджер… ты как святая!

– Преподобный Пэтч говорит, что святые – это только для католиков.

– Тогда ангел Божий на земле.

– Но это все равно не значит, будто Бог хочет, чтобы я каждую минуту здесь проводила. Сидеть, обнимать этих визгливых младенцев, ладить с преподобным Пэтчем. – Она скривила губы. – Ты знаешь, что я последнее время делаю?

– А что?

– Кормлю стервятников. Они все жрут: жареную картошку, корки от пиццы, шкурки бананов, куриные кости. Они не слишком красивые с этой сморщенной красной кожей на голове, и гадят себе на ноги, и они вонючие, но что-то симпатичное в них есть. Самого большого я назвала Крили.

– Но это же зло!

– Есть немного. Но приятно видеть, как они улетают, как только преподобный или кто-нибудь из Джонсов их прогоняют. Но этого мало, я должна выбраться. Сегодня. В «Бешеный мексиканец».

Бетси уставилась себе на руки:

– Может, я бы тоже пошла. Если ты. А преподобный Пэтч разрешил?

– Вроде того. Я ему сказала, что ко мне приехала тетушка Роза.

Бетси тронула ее за руку:

– Бедняжка. У тебя со спазмами?

– У меня еще две недели не начнется. Ты вот что послушай: я видела, какое было лицо у преподобного, когда Синди сказала Сюзанне, что у нее как раз тяжелое время месяца. Лицо заострилось, он весь покраснел и тут же вышел. Вчера я так, случайно, обронила в разговоре с Джолин слова «менструация» и «тампон», когда он сидел рядом со мной на троне и читал свою библию. Он сразу весь задергался и говорит: «Не говори так!» Я ему: «Это как – так?». «Ты сама знаешь – эти неприличные слова». «Какие слова? – спрашиваю. – «Менструация» и «тампон»?»

– Ты прямо так и сказала преподобному Пэтчу?

– Конечно. А вот тебе самое лучшее: когда я сказала про тетю Розу, он спросил, не приведу ли я ее, чтобы она спаслась. Я на него посмотрела, будто он спятил, и говорю: «У меня менструация, преподобный Пэтч, так что я на демонстрацию не могу пойти и вернуться сегодня не могу». Он закашлялся, слюной брызгая, и в глаза мне не глядит. А потом говорит: «Ну, да, конечно», – и исчез.

Джинджер схватилась за живот и застонала:

– Вряд ли он вообще что-нибудь о женщинах знает. Я думаю, что рассказы о менструации мне позволят отсюда смываться хотя бы два раза в неделю.

28

Хорейс Дакхауз из окна своего кабинета смотрел на катастрофу, развивающуюся на ступенях музея крючков для пуговиц. Восемь демонстрантов из АДС тащили плакаты «АРХЕОЛОГИЯ = СВЯТОТАТСТВО», или «ВЕРНИТЕ НАШЕГО ПРЕДКА!», или просто изображение красного кулака. Они ходили по кругу против часовой стрелки под звуки тамтама, пытаясь перекричать двадцать двух Детей Света в белых рясах, распевающих гимны, идущих по часовой стрелке с наспех сооруженными плакатами «АРХЕОЛОГИЯ = АТЕИЗМ» или длинными транспарантами «ВЕРНИТЕ НАШЕГО КНЯЗЯ!». Копы суетились изо всех сил, стараясь держать две демонстрации порознь, зевак – подальше, машины въезжали и выезжали, а два белых фургона с телевидения с вытянутыми антеннами привлекали любопытных еще сильнее демонстрации.

Дакхауз заломил руки:

– Проклятый Скоупс! Черт бы побрал его мумию! Столько народу собралось, и никому не интересны крючки, а полиция грозит выдвинуть против нас обвинение, что собрали толпу… эй!

Он постучал по стеклу – безрезультатно, – когда какой-то фотограф для лучшего ракурса залез на крышу его машины. Новую живую изгородь вокруг стоянки давно уже растоптали, всюду валялся мусор, а пресс-конференция Скоупса еще не началась.

Дакхауз посмотрел на часы – через десять минут должно начаться. Он бросился прочь из кабинета, и тут же его подхватила толпа репортеров и операторов, несущихся к битком набитому кафетерию. Доносились обрывки разговоров:

– …классный материальчик, если индейцы и эти библейские схлестнутся. Может, их можно накрутить – знаешь, бутылку там бросить или что…

– Никогда об этом музее раньше не слышал…

– …точно, там наскальная порнография…

– …голый, как кочерга…

– Пах возьми крупным планом – это ж научный материал, никто не вякнет.

– Доисторическое дерьмо?

– Чертов Скоупс, – снова повторил Дакхауз, отпихивая локтем неопрятного мальчишку с цифровой камерой.

Он пробился в кафетерий – остались только стоячие места – всего за пару секунд до того, как Скоупс начал выступление.

Он стоял в огороженной веревками зоне, где находился стол три на шесть футов, а на нем посередине – накрытая простыней мумия. Единственный охранник музея размахивал руками, пытаясь сдержать напор прессы. Снимки пещерных рисунков крупным планом, фотографии мамонтового бивня, кремни и копролит были закреплены на штативах. Кто-то из репортеров внимательно изучал пресс-релизы, содержащие те же фотографии. Дакхауз прикинул, во сколько это обошлось, и еще раз помянул «чертова Скоупса».


У Платона Скоупса крутило в животе, воротник новой белой рубашки передавливал шею, на лацкане нового белого халата уже красовалось пятно кетчупа, дешевые туфли давили пальцы, но душа его воспаряла. Кто мог бы предположить, что мир вот таким образом окажется у его ног? Он предвкушал, как сейчас поразит репортеров началом: «Я сегодня говорил с Национальным Географическим Обществом, и там проявили сильную заинтересованность…» Если честно, то ответ НГО вряд ли был более чем вежливым, но репортерам об этом знать не обязательно.

Он также аккуратно обошел предложения помощи от факультета судебной антропологии Университета Теннесси – светил судебных экспертиз с их знаменитой «фермой тел» и хрен знает откуда берущимися ресурсами. О да, они бы эту мумию обработали, взяли срезы, изучили и классифицировали до последней молекулы одной левой, но где бы был при этом Платон Скоупс? А за воротами, вот где. А если их еще поддержит служба национальных парков с ее сетью специалистов, протянувшейся от океана до океана, а еще лаборатории Национального музея в Вашингтоне? Трам-там-там – мерси, мадам, дорогой Платон Скоупс. Свободен.

Как же повезло, что зять Скоупса оказался одним из копов, принявших вызов от национального парка, и позвонил прежде Скоупсу, что дядя его жены был судебно-медицинским экспертом графства и у него хватило ума понять, что скорчившаяся голая мумия двадцати семи фунтов весом в глубокой пещере не является жертвой недавнего убийства. И еще повезло, что мумия была найдена на частной земле и владелец охотно подписал разрешение.

А что за история с исчезновением мумии из пещеры и ее загадочным появлением в музее? Скоупс мог предположить только одно: медведь, держа в зубах мумию, вылез через какой-то другой вход, потом его застрелил или напугал какой-нибудь охотник, подобрал тело, каким-то чудом неповрежденное, и у него хватило мозгов доставить тело в музей. Так сказать, с нарочным. Скоупс не был уверен, что в небе есть Бог, но если он есть, то на этот раз улыбнулся Платону Скоупсу.

Все шло, как было запланировано. Скоупс уже представлял себе разворот в «Нейшнл джеографик», иллюстрации – белокожее племя в килтах и сапогах из звериных шкур, за ними – силуэты пасущихся мамонтов на фоне ледника в милю высотой, женщины с обнаженной грудью, у мужчин в руках факелы, и опоенного дурманом воина ведут ко входу в пещеру для ритуального жертвоприношения. Статья будет открываться фотопортретом ученого-открывателя Платона Скоупса, показывающего на наскальные рисунки, а в руках у него бивень мамонта.

Скоупс поморщился, когда проснувшийся червь сомнения начал подгрызать с уголка это величественное полотно. Как быть с этими проклятыми индейцами и сектантами? Наверняка ведь пресса отмахнется от них, как от пустых смутьянов? Правда ведь?

– Хелло-о-о, пора начинать! – крикнул кто-то, и тут же добавил: – Снимите простыню, дайте нам посмотреть, доктор Скоупс!

На «доктора» Скоупс просиял. Сегодняшнее допущение репортера очень скоро станет явью.

Он поднял руку, призывая к порядку, сглотнул слюну – смочить пересохшее горло, и начал по отрепетированному сценарию:

– Сейчас вам предстоит увидеть так хорошо сохранившуюся мумию, каких еще не видел мир. В Северной Америке вообще сравнить не с чем, мумии египетских фараонов – ерунда по сравнению с ней. И все золото инков не может повторить…

– Вы слышали этих индейцев? Которые говорят, что вы должны ее вернуть.

– Да-да, – вмешался репортер в дешевом твидовом костюме. – Согласно АЗЗКА…

– Что такое АЗЗКА? – перебил другой голос.

– Акт Защиты Захоронений Коренных Американцев, – ответил твидовый. – Гласит, что такие мумии, или кости, или предметы из захоронений должны быть возвращены…

– Все это к делу не относится, – перебил Скоупс, – и если моя гипотеза подтвердится, мы узнаем, что это – не предок современных индейцев, а потомок древних европейцев, переплывших Атлантику более десяти тысяч…

– А откуда вы знаете, что это не индеец? Те люди на улице думают, что индеец.

– Потому что им так хочется думать, – ответил Скоупс с нарастающим раздражением. – Ученый опирается на факты – например, на анализ митохондриальной ДНК, компьютерную томографию, показывающую расположение зубов…

– И что, если у него окажется полный рот золотых вставок?

– Тогда я сформулирую новую гипотезу! – огрызнулся Скоупс. – Я ученый, и у меня единственная цель: поиск фактов. И действовать я буду соответственно. – Он приподнял брови. – Позволите продолжать? У людей монголоидного происхождения форма резцов заступообразная, это отличительный признак – смотрите брошюру, страница третья. В целях детальнее уточнить происхождение мумии я произведу набор антропометрических измерений черепа и длинных костей.

– Почему я подозреваю такой древний возраст и европейское происхождение? – Он поднял бивень мамонта, объяснил сходство обработанного кремня с европейскими ножами.

– Свидетельства массовой миграции в обе Америки из Азии, Европы и даже Африки множатся лавинообразно. Когда увидите лицо этой мумии, вы согласитесь, что внешность у нее европейская, а не…

– Так дайте же увидеть!

Другой голос, и новый вопрос:

– «Светляки» утверждают, что это тело их главы, Шикльтона Дуна, который пять дней назад был вознесен на небеса.

– Давайте к реальности, – поморщился Скоупс. – Я как ученый…

– Говорят, потому-то она так и сохранилась: Бог взял душу Дуна, а смертное тело и одежду оставил. У них есть очевидец, и одежда тоже. Как доказательство – рубашка, штаны, носки, туфли, белье…

Репортер подмигнул коллегам.

И еще кто-то, наслаждаясь отчаянием Скоупса, добавил:

– Если они правы, то ваша мумия, конечно, выглядит как европеец, потому что Дун – шотландско-ирландского происхождения. Они даже распространяют его фотографии.

Репортер взмахнул церковной газетой с фотографией Князя Света – и близко не такой детальной, как снимки мумии, сделанные Скоупсом, но вполне достаточно для сравнения.

– Абсурд! – Скоупс возбужденно затанцевал перед столом с мумией. – Значит, молния ударила вниз, – он показал рукой в воздухе, – и тут же, – он щелкнул пальцами в сторону укрытой простыней мумии, – бах! Тело обезвожено? Перенесено в пещеру за несколько миль? А душа, – он взметнул пальцы к потолку, – вознеслась на небо. Это вы мне хотите сказать?

– Да.

– Так можете мне поверить: чтобы человек мумифицировался в такой пещере, нужна сотня лет, если не больше, а такое обезвоживание дало бы сморщенное тело цвета ботинок. И не думайте, что это какой-нибудь несчастный старатель или спелеолог. Кто-нибудь слыхал, чтобы они лазили под землей голыми?

– Я думаю, что наша мумия – это ритуальное жертвоприношение, связанное с обрядами плодородия, изображенными на стенах пещеры. Отсюда нагота. И я полагаю, что данная культура владела необычайно эффективным способом мумификации, в последующие века утерянным. Когда вы увидите образец, вы просто остолбенеете.

– Давайте уже остолбенеем! – крикнул кто-то из репортеров.

– Конечно, – ответил Скоупс и сделал паузу, заполненную напряженным ожиданием. – Почему бы и нет?

Заранее вспыхнули огни видеокамер, поднятых высоко над головой, чтобы ничто не закрывало обзора. Толпа репортеров подалась вперед. Скоупс предупреждающе взмахнул рукой:

– За заграждение не заходить.

Он сделал глубокий вдох, поднял руки над головой, пошевелил пальцами и резко опустил их, схватившись за два угла белой простыни. Медленно потянув ее, он с театральным шелестом обнажил мумию, лежащую на боку лицом к аудитории, абсолютно голую, если не считать носового платка, прикрывающего чресла (по настоянию Дакхауза).

Визжали приводы, гудели камеры, вытягивались шеи, репортеры отталкивали друг друга, чтобы лучше видеть.

– Эй, я ее почти не вижу!

– Уберите тряпку!

– Хватит и так, – сказал Скоупс и добавил отрепетированную фразу – как он надеялся, для цитирования: – Я не хочу проявлять неуважение к мертвым.

Когда стихли разочарованные стоны, кто-то спросил:

– Какой маленький… это не ребенок часом?

– Нет, – ответил Скоупс. – Я оцениваю его рост в пять футов шесть или семь дюймов. В те времена люди были меньше, чем сейчас.

– Сколько оно весит?

– Двадцать семь фунтов.

– Без шуток? А сколько он весил, пока не высох?

– Скорее всего около ста шестидесяти.

– Тогда, – достаточно громко заключил тот въедливый тип, который заговорил о «светляках», – его душа весила сто тридцать три фунта.

– Что? – Скоупс бросил на него уничтожающий взгляд. – Мы ведем научный разговор, об испарении Н20, а не…

– Лицо и тело сохранены отлично, – сказал вдруг сочувственный голос среди стаи репортеров. – Я видал египетские мумии, они по сравнению с этим как сушеные сливы…

– Я же вам говорил? – напомнил Скоупс и приподнял край простыни, закрывавший лицо. – Вы обратили внимание, насколько у него европейский вид?

– У него вид преподобного Дуна, – заметил тот же смутьян с листовкой Храма Света.

– Это точно, – подтвердил какой-то репортер из первых рядов. Остальные заглянули в свои экземпляры.

Скоупс набросил простыню.

– На этом все. Пресс-конференция закрыта.


На улице, пробираясь между пикетчиками индейцев и выкриками «светляков», один репортер сказал другому:

– Я бы сказал, что можно это подать тремя способами.

– Какими?

– Первый: «Потрясающее открытие ученых в Хрен-его-знает-вилле, штат Теннесси». Второй: «Индейцы в ярости из-за выкопанного предка». И третий…

– Да?

– «Первое в мире Вознесение: Бог берет душу на небо, тело возвращает на землю».

– Неплохо. Укоротить – и можно заголовком на первую полосу.

29

У «Пончо Пирата» был вечер старого и классического рока. Джинджер Родджерс и ее сестра по «Маяку» Джолин пробирались через толпу. Они были одеты в джинсы, ковбойские сапоги и футболки, большие не по размеру, с закатанными рукавами и изображениями воздушного шара – ангела. Под ангелом была надпись: «Покажи мне Свет». Джинджер убрала волосы в хвост, перевязанный синей ленточкой, у Джолин блестящие черные пряди спадали прямо на плечи. В ответ на лозунг на футболке посетители-мужчины радостно завывали или щелкали зажигалками.

Они заняли пустую кабинку, Джолин жестом показала официантке два пива, занесла открытую руку, чтобы встретиться с Джинджер ладонями над столом.

– Как ты смогла смыться с демонстрации? Я бы сдохла, если бы меня туда затащили.

Джинджер не подняла ладонь навстречу.

– Ужасно было бы оказаться так близко от Князя, высушенного, в музее. Я знаю, что его душа на небе, но все равно грустно.

– Взбодрись, Джинджер. Ты же Свидетель. Кто бы мог подумать? – Джолин быстро оглянулась, будто в ближайшей кабинке мог прятаться Крили Пэтч. – Скажи мне правду: что ты на самом деле о нем думаешь? Столько времени проводите вместе… мне кажется, он к тебе неровно дышит.

– Преподобный Пэтч? Ты сдурела. Но знаешь что? Боюсь, что он собирается распустить хор. Говорит, что музыка – это грех. Как танцы.

– Распустит – меня тут не будет. У нас лучший в Гатлинбурге хор. Я только поэтому и вступила.

– А еще ему не нравится надпись над дверью «спасено столько-то» и дирижабль. И мне уже надоело слышать, что он спас душ вдвое больше, чем Князь. По-моему, посетители уже говорят ему, что спаслись, просто чтобы отвязаться.

– Они приходят только посмотреть на тебя, потому что ты была с Князем, когда он вознесся.

Джинджер задумалась:

– Может быть, Бог меня испытывает. Преподобный Пэтч такой зануда, а Князь всегда был весел. Иногда он собственные цитаты из Библии опровергал…

– Как с теми его чудесами? Помнишь, когда он отправил козла в Святую Землю? Я присягнуть могу, что видела, как кулисы колыхались за сценой после вспышки.

– Держись своей веры, Джолин. – Джинджер наклонилась ближе и заговорила тише: – Как ни хочется мне верить в Вознесение, все время у меня в глубине души остается этот черный мазок сомнения. – Она уставилась на собственные руки, сцепленные на столе. – «И тут оно случилось – Пуф! – и моя жизнь переменилась. Так что смотри, во что ты не веришь, потому что это может просто оказаться правдой».

Официантка поставила на стол две бутылки.

– А что это он все время выкрикивает? – спросила Джолин.

– Говорит с Богом. Знаешь, жутковато. Иногда похоже на ту девочку в «Изгоняющем дьявола». – Джинджер поднесла бутылку к губам, набрала пива в рот, замотала головой, вытаращив глаза, высунула язык и выпустила пену с горловым бульканьем.

– Ух ты!

Джинджер вытащила из держателя пару салфеток и вытерла пиво с шеи.

– И эти новообращенные тоже жуть, – добавила Джолин.

– Клан Джонсов. Они не бреются и не стригутся, потому что «если бы Бог хотел их укоротить, то не заставил бы их расти». А вот что еще: сегодня приходила целая семья. Пятеро детей, двое подростков и трое малышей. Отец проглотил, не жуя, рассказы преподобного Пэтча насчет потопов и нашествия саранчи, насчет Антихриста, который пронумерует всех внедренными чипами с кодом шестьсот шестьдесят шесть…

– К делу, Джинджер, я эту проповедь уже слышала.

– Ладно. Тут жена этого человека вроде как вскрикивает и смахивает с плеча кузнечика – ты же знаешь, они все время залетают с того лужка бурьяна, где стоят палатки Джонсов и бегают их дети. Преподобный Пэтч смотрит, глаза у него сразу Устремляются куда-то вдаль, и он бормочет: «Саранча нападет на землю». Тут же в мгновение ока возвращается с небес на землю, ерошит волосы одному из малышей и спрашивает, сколько детям лет. «Шесть, сэр», – отвечает мальчишка. «Они тройняшки», – говорит мать, гордая такая. Преподобный Пэтч сперва тормозит, а потом говорит отцу: «Трое детей шести лет? Шесть, шесть и шесть?»

Папаша сперва делает вид, что не слышит, и начинает рассказывать об оружии и консервах, которыми они запаслись, и тут ему один из подростков выдает: «Вроде как в нору закопаемся и жуков будем есть?»

А преподобный опять смотрит вдаль и говорит: «И сыновья поднимутся против отцов». А потом каменеет, заметив у мальчишки на зубах скобки. И заявляет: «Зверь с зубами из железа».

– Не может быть!

– Это еще не все. У одного из малышей игрушка – летучая мышь-вампир, резиновая. Преподобный ее у него из руки выхватывает и говорит: «И первый зверь подобен был льву с орлиными крыльями». Поворачивается к его сестре – а у девочки угри на лице, заметные. Посланец щурится на них и кричит: «Господи, гляньте на ее лицо – это печать Зверя!» Девочка краснеет, пытается лицо закрыть – и в слезы.

– Бедный ребенок.

– Ага. Родители уже не знают, что сказать, пятятся, поглядывают через плечо на дверь, детей за собой тянут. А Пэтч совершенно уже дикий, спрыгивает с трона и орет: «Полынь!» – уж не знаю, что ему померещилось, а потом: «Армагеддон, Армагеддон! Изгоните этих дьяволов!»

Большой Джонс, Голиаф, в это время на крыше гонял грифов. Он услышал, прибежал, размахивая метлой. Детки разлетелись, как куры, но Джонс наскочил на отца, тот кувырком на пол, вскочил, не останавливаясь, и перегнал жену по дороге к своему фургону. Можешь мне поверить, это семейство очень быстро уехало.

Джолин снова подняла руку, чтобы хлопнуть Джинджер по ладони:

– Шествуй, Посланец!

– И помните, – сказала Джинджер тихим голосом, подражая диктору на радио, – это вы впервые услышали от Свидетеля.

– Чего веселимся?

«Светлячка» Бетси протиснулась в кабинку и села рядом с Джолин.

Та покачала головой – «даже не спрашивай».

– Бетси, что там было возле музея крючков для пуговиц? Отдают нам Князя?

– Я молилась, чтобы отдали. Но… все говорят, что его будут резать.

– Нет! – воскликнула Джинджер на выдохе. Бетси взяла ее за руку:

– Господь придет на помощь, вот увидишь.

– Надеюсь, Он придет на помощь мне прямо сегодня, – сказала Джолин. – Хочу сегодня встретить горячего парня. Бетси, пиво будешь? Расслабишься, может, тебе повезет.

Бетси покраснела:

– Ты же знаешь, я не пью. И не думаю, чтобы в таком месте можно было бы найти хорошего христианина. – Эй! – Джинджер смотрела на дверь. – Вот это – Джимми Перо. Который меня спас от безбожников.

30

– Если Джимми Перо – это вон тот симпатичный парень с серебряной пряжкой и волосами, завязанными в хвост, – сказала Джолин, – я бы сказала, что он классного вида ковбой.

– Он профессиональный библейский герой. – Джинджер поймала взгляд Джимми, махнула ему рукой. Покосившись на Джолин, добавила: – Он пришел сюда со мной повидаться.

Она похлопала рукой по сиденью рядом с собой, подвинулась, освобождая место, и представила своих подруг. Джолин повторила свое имя, пожала Джим ми руку и задержала ее. Джимми вытащил руку и уронил себе на колени. – Я никогда здесь вечером не был. – Тут безопасно, – сказала Бетси и тут же добавила: – А вы – христианин?

– Думаю, да, – кивнул Джимми.

– А знаете ли вы, что если умрете сегодня, ваша душа пойдет в…

– Оставь! – Джолин вытянула ноги под столом, голенью зацепив ботинок Джимми. А над столом сказала: – Бетси делает предложение уголовникам. Пожизненно сидящим.

– Я им пишу, чтобы помочь обрести Господа, – сказала Бетси. – Только одному я предлагала на мне жениться, и он не уголовник, потому что он невиновен.

– Это тот таксидермист, – сказала Джолин. – Расскажи Джимми, что он сделал со своей матерью.

Джинджер недовольно посмотрела на Джолин:

– Оставь ее в покое. – И повернулась к Джимми: – Мы тут говорили про музей в Пиджин-Фордже. Бетси там была на демонстрации.

Джимми восхищенно поднял бровь:

– Вы тоже из АДС? – Он схватил руку Бетси двумя руками и неловко пожал. – Я не мог быть – работа. Эта мумия – мой предок.

Бетти уставилась на свою руку в его ладонях.

– Вы родственник преподобного Дуна?

– Чей? – Джимми недоуменно помотал головой.

– Князя Света, – пояснила Джинджер. – Мумия – это то, что осталось от преподобного Дуна, Князя Света, когда он был Вознесен. Помнишь? Я тебе говорила, что была с ним, когда Бог взял его к себе.

– Что-то вроде.

Джолин толкнула Бетси бедром, показывая, что ей нужно выйти. Потом взяла Джимми за руку:

– Пошли, ковбой, потанцуем.

– Я не ковбой, я индеец.

– Поняла. Так что, потанцуем, Тонто?

– Джо-лин! – Бетси сделала большие глаза.

Джинджер сняла руку Джолин с запястья Джимми и положила на стол. Потом повернулась к Джимми:

– А со мной потанцевать?

У Джимми вдруг проснулся интерес к подставке под пивную бутылку.

– Я не очень-то умелый танцор.

Джинджер мотнула головой в сторону танцпола, где танцевали человек двадцать, каждый сам по себе.

– Да это же свободный танец. Просто шевелишься под музыку. Пошли, это «Грейпвайн» играет.

Джимми покраснел даже сквозь загар.

– Может быть, потом.

– Тогда мы с Джолин пойдем потанцуем. – Джинджер вылезла из кабинки. – Пошли, Джолин?

Джолин поглядела на Джимми, пожала плечами и пошла следом за Джинджер. На танцполе она сказала, глядя не на Джинджер, а куда-то в пространство:

– Ты на него запала?

– Он мне жизнь спас.

Джолин сместилась влево:

– Я не о том спросила.

Джинджер сместилась вправо:

– Он симпатичный.

Они сменили направление, и Джолин сказала, когда их пути пересеклись:

– Всего-то? Симпатичный? Мне странно, что ты его оставила одного с Бетси. Ты уверена, что она ему под столом ногу не жмет?

Джинджер шагнула назад:

– Это не ее тип. Он не в тюрьме.

Джинджер прыгнула в танце в ее сторону:

– Так ты еще будешь с ним видеться?

Джинджер остановилась, твердо поставила ноги на пол.

– Он мне просто друг, так что брось ты это, о'кей?

Она резко повернулась и пошла снова танцевать.

– Просто друг, – сказала Джолин ей в спину. – Ладно, раз ты так говоришь.

Протанцевав еще две песни, они вернулись на место.

– Джимми жил с индейцами навахо, – сообщила Бетси. – Он мне рассказал об их обрядах лечения. Какой простор для миссионерской работы – сражаться с подобными суевериями!

– Ты все не так поняла, – начал Джимми. – Они не…

Джолин ткнула Джинджер локтем:

– Вон тот старик тебе машет, мисс Популярность.

Она показала на вход, где стоял аккуратный седовласый джентльмен в синем блейзере и розовой рубашке с темно-красной бабочкой.

Джимми посмотрел на старика, на Джинджер.

– Извините, – сказал он. – Кажется, пиво нам никогда не принесут. Я уж сам за ним схожу.

– А, да это Мори! – пояснила Джинджер. – Погоди! Это было сказано Джимми, но он уже исчез среди танцующих.

Мори пробрался к ним. Он поклонился, коснувшись пальцами воображаемой шляпы, поцеловал руку каждой девушке.

– Моя излюбленная пророчица! – сказал он звучным голосом продавца из передачи «Мебельный базарчик M и Н». – Мисс Джинджер Родджерс.

Джинджер объяснила подругам, как Мори приходил в «Маяк».

– Рада за вас, сэр, – сказала Бетси и добавила очень серьезно: – Приведите в порядок дела земные, потому что никто не знает, когда возьмет его Господь. Если бы вы умерли сегодня вечером…

Мори подмигнул ей и заверил, что еще довольно много лет он никак умирать не собирается. Предложение Джинджер присесть к ним он отклонил:

– Не хочу вторгаться, нет. Но один танец с мисс Родджерс? Это была бы для меня большая радость.

Джинджер не успела возразить, как он уже уводил ее прочь. Оказавшись на танцполе, Джинджер подняла руки над головой и стала раскачиваться.

– Я имел в виду, – Мори взял ее за левую руку, – настоящий танец. Скажем, фокстрот? Этот мотив, хотя и чуть громковат и никак не Бенни Гудмен, вполне подойдет.

Джинджер резко освободилась – в голове мелькнуло, как таскала ее мать в костюме Фреда Астера с гладко зачесанными волосами, сама Джинджер в своем конфирмационном платье, виляет на детских туфельках. И голос матери хлестнул плетью: «Да ради всего святого, не будь ты такой колодой!»

– Я не умею танцевать близко.

– Ерунда. – Мори привлек ее к себе, поднял ее правую руку на уровень плеча и обнял за талию. Уверенно держа, он повел ее по площадке. – Вам только хорошего ведения не хватает.

Она попыталась вывернуться, но Мори, хоть и ниже ее на полголовы, держал крепким бальным захватом. Она еще не успела сообразить, как они уже танцевали фокстрот.

– Расслабьтесь, все хорошо. Чувствуйте, как я веду. Вот, видите? – Они кружились по полу. – Я бы сказал, у вас природный талант. – Он ввел ее в левый кросс-свивл, едва избежав столкновения с коренастой дамой в свитере. Он делал длинные шаги, плел, скользил, вертелся.

– Да вы настоящая Джинджер Роджерс!

Джинджер хихикнула.

Еще через несколько минут гладкого танца Мори сказал:

– А что, если нам посвинговать?

Он чуть оттолкнул от себя Джинджер и завертел под выставленными пальцами. Плавным движением изнутри наружу он повернулся под выгнутыми аркой руками, Джинджер повернулась ему навстречу, потом завертелась наружу, пока Мори стоял на месте.

Возникшие сперва смешки при виде старика с шикарной блондинкой сменились любопытными, а потом и восхищенными взглядами, когда Мори стал расширять свой репертуар. Танцоры расходились, освобождая место. Несколько зрителей стали хлопать в ладоши. Танцпол очистился, люди приподнимались из-за столов посмотреть, кто это там так выступает.

Мори закончил второй номер, опустившись на колено. Джинджер засмеялась, выгнувшись так, что хвост ее волос коснулся пола.

Мори отвесил театральный поклон Джинджер, потом – зрителям. Слышались крики, люди хотели еще, но Мори повел Джинджер к бару, указав на два пустых табурета. Сев рядом с ней, он вынул из кармана блейзера носовой платок и вытер лоб, потом попросил у бармена «Манхэттен».

– …на льду, в старомодном стакане. А вас, дорогая, чем я мог бы угостить?

– Наверное, пивом.

Мори болтал о пустяках, пока бармен не подал пиво и «Манхэттен». Тогда он поднял свой стакан и чокнулся с бутылкой Джинджер:

– За Джинджер Роджерс! – провозгласил он. – Ах, был бы я вашим Фредом Астером!

Джинджер чокнулась с ним своей бутылкой, но чуть нахмурилась, увидев дрожащую руку Мори. Янтарная жидкость в его стакане плеснула через край, на пальцы.

Мори успел отвести колени в сторону, чтобы не промочить брюки.

– Пустяки, – сказал он. – Это от кофе. Знал же, что не надо было после обеда пить третью чашку.

Он поставил стакан на стойку и улыбнулся Джинджер, понизив голос:

– Дорогая моя, я хотел бы продолжить наш разговор об этом человеке, Шикльтоне Дуне. Я хотел спросить, он еще не вернулся?

Мори с надеждой наклонился вперед.

– Как раз вернулся. Я его сегодня утром видела.

– Правда? – Мори просто сиял улыбкой. Одной рукой он потер себе подбородок, а другая, держащая стоящий на стойке стакан, стала дрожать. Но он будто не замечал. – И где я могу его найти? Я бы так хотел познакомиться с Дуном, может быть, даже поговорить с ним о том, чтобы спастись?

– Может быть, вам разрешат его увидеть, – сказала она. – У вас дар убеждения. Уж точно больше, чем у преподобного Пэтча. Князь находится в музее капитана Крюка в Пиджин-Фордже. Его туда привезли, найдя в пещере. Он там в подсобном помещении, под простыней.

– Под простыней? – Дребезжащий стакан Мори привлек внимание других посетителей. – Он ранен?

– С ним нельзя говорить.

– Почему? Так сильно ранен?

Выпивка пролилась на стойку.

– Он мертв.

– Ой! – Мори поставил почти опустевший стакан, заломил руки и запричитал: – Я такой путь проделал, я поверить не могу, что он умер раньше…

– Ну, если точно, то не совсем мертв. Вы же знаете, как он вознесся на небо? Пуф?

Мори перестал заламывать руки, они как-то поспешно задвигались.

– Бог оставил себе его душу, но вернул тело. Его нашли в пещере…

– Он прятался в пещере? Учуял, наверное, что я…

– Не прятался. Его туда поместил Гавриил. Какие-то бойскауты его нашли, и его перевезли в музей. И там он и сейчас. Там я его и видела. – Джинджер выставила нижнюю губу, все больше мрачнея. – И они его не отдают.

– У них его тело? А откуда вы знаете, что это он?

– Я его отлично рассмотрела как раз перед Вознесением. – Без упоминания, что именно она видела. – Он вроде как высох, когда лишился души, но это он. И пахнет он также, как раньше, и бородавка эта на брови. И все те же густые черные волосы, и…

Мори потянулся к стакану, поднес к губам, но засосал только воздух через подтаявшие ледяные кубики и со стуком поставил стакан на место.

– Ой! – повторил он. – Мертв… – Но тут его губы изогнулись в хитрой улыбке, и он пробормотал про себя: – Мертвый или живой, как сказал мне Траут, если я правильно помню. Так кому какая разница, рука Господа или рука Молота выполнила контракт?

31

Мори шлепнул десятку на стойку бара, поднес руку к воображаемой шляпе, глубоко кланяясь Джинджер, и вышел прочь.

Когда Джинджер вернулась в кабинку, Джолин сидела возле Джимми, а Бетси отодвинулась – или ее отодвинули – на другую сторону стола.

– Черт побери, Джолин, выйди на минутку и…

– Джинджер Родджерс, – произнес у нее за спиной приторный голос с акцентом.

Джинджер обернулась:

– Орландо!

– A sus ordenes [39], Джинджер. – «H» и «р» в этом имени прозвучали звонко и раскатисто. Позвякивали золотые цепи на шее Орландо, свободная зеленая шелковая рубашка оттопырилась, когда он склонился в поклоне. – Я пришел специально к тебе.

– Э-гм, это вот мои друзья…

– Само собой. Приветствую вас, друзья Джинджер. – Он снова поклонился, взял ее за руку. – Пойдем, jovencita, vamos a bailar [40]. Я слышу сальсу.

– Это «Ла бамба».

– Как я и говорю.

Джинджер бросила через плечо взгляд на Джолин и Джимми, пока Орландо расчищал дорогу сквозь толпу пьющих у стойки. В море джинсов, шортов и кроссовок Орландо был одет в полотняные брюки поверх зеленых туфель на босу ногу.

Он взял Джинджер левой рукой за правую, другую руку положил ей на поясницу в более интимном варианте, чем поза Мори для бальных танцев, и притянул ее в шелково-змеиной хватке к поджарому телу, пахнущему одеколоном.

Джинджер попыталась вырваться:

– Я не умею танцевать близко.

– Не о чем беспокоиться, Джинджер. Орландо еsel maestro [41]. Слушай, как я веду, и будешь танцевать хорошо, chica.

Через несколько секунд она уже так же легко вертелась под этими смуглыми наманикюренными руками, как недавно под руками Мори, только более ловкими и костлявыми. И снова посетители раздвинулись и стали смотреть.

Музыка переменилась.

– Меренга, – сказал Орландо. – Видишь, ты в моих руках танцуешь как принцесса.

Чтобы выразить свои нежные чувства, он придвинулся к ней вплотную и прижался ногой к ноге.

Пока Джинджер пыталась отцепить его от собственной ноги, диск-жокей сменил музыку на зубодробительный рок. Орландо закрыл уши ладонями.

– Qu?feo! [42]Этот шум! И mira los norteamericanos [43], прыгают, как marionetas. – А про себя он буркнул: – Maric?nes [44]. – И снова к Джинджер: – Ven, mi amor [45]. Выпьем чего-нибудь.

Поскольку все табуреты были заняты, Орландо расчистил место, постучав закрытым выкидным ножом по стойке бара, так, чтобы Джинджер не видела.

– Смотри, – сказал он, – два свободных табурета. Правда, маленькое чудо? – Он махнул бармену двадцаткой: – Два «Куба либре», роr favor [46]. – И к Джинджер: – А знаешь что? Тони сегодня звонил. Я ему говорил про тебя и про великое чудо. Про твой «Пуф!».

– Антонио Бандерас?

– А есть другой Тони? Конечно, он. – Бармен подал коктейли, Орландо махнул ему рукой, чтобы сдачу оставил себе. – Мы с Тони друзья с тех пор, как он снимал «Зорро», а я его учил шпаге. – Он быстро начертил пальцем «Z» на футболке у Джинджер. Палец несколько задержался над надписью.

Джинджер взялась за палец и вернула его поближе к Орландо.

– Вы снимались вместе с Антонио Бандерасом?

– А, нет. Я ведь, как это у вас говорится, grand estrella, большая звезда в el cine Cubano, кубинском кино. Национальное достояние нашей la patria, э-э нашей страны. Но el hijo de puta tirano Castro [47]говорит, что если увидит меня в кино из Голливуда, el imperialisme, то мою любимую мать отправит работать на тростниковые плантации в Байамо. Сo?o! И что я могу сделать? Тони – он бы меня в голливудский фильм вставил только так… – Орландо щелкнул пальцами, – но моя madre, она же старая. И больная. Соjones! Ублюдки. Miquerida madre [48].

Орландо опустил глаза, будто вспоминал что-то далекое-далекое, но на Джинджер все же покосился, проверяя, что она смотрит. Тут же грустное выражение лица исчезло, сменившись белозубой улыбкой:

– Не есть важно. Я теперь счастливый, счастливый дружбой таких amigos, как Тони и теперь ты, Джинджер Родджерс.

Орландо потянулся поцеловать ее в щеку, но Джинджер отвернулась, и поцелуй пришелся в хвост волос.

– Я не знаю, как часто приезжает Тони в Гатлинбург, – сказал он, – но в следующий раз, обещаю, я тебя представлю. Мы все будем здесь пить у pirata, bailamos toda la noche [49], a утром есть на завтрак форель, oiste [50]? – Он заказал еще по бокалу и стал рассказывать еще истории про Тони, одну про верблюжьи бега, другую про марафонский заплыв в океане. -…И я вижу, Тони машет руками на палубе, куда-то показывает. Я оборачиваюсь – а там плавник. Большой, как высокий черный парус, и плывет ко мне. Я хватаюсь за борт лодки, а Тони – он меня одной рукой поднимает из воды, и челюсти у меня за спиной – щелк-щелк! Тони смеется и говорит, чтобы никогда не надевал на шею цепи в океан, потому что акула – если женщина, – они как женщины, да? – Орландо приподнял путаницу металла и позвенел под подбородком у Джинджер. – Они любят золото, sabes [51]!

Он развернулся к ней с табуретом, развел ноги и сомкнул, обхватив колени Джинджер.

– Джинджер! – Изменение интонации показывало смену темы. – Как я увидел тебя в твоем красивом соборе, я думаю:

Орландо, спорить могу, Джинджер Родджерс, она снова увидит Шики Дуна. – Он подался вперед, проницательные глаза будто смотрели ей в душу. – Да? – Он потрепал ее по колену. – Ты мне теперь расскажи.

– Вы просто телепат, – сказала Джинджер. – Как на горячих линиях работают, потому что я его действительно видела. Сегодня утром.

– А! Я так и знал. Расскажи мне. Где он?

– Вам не понравится.

– Da le. [52]Говори.

– Он мертв.

– Carajo! [53]Как это случилось? Где он?

– Я же говорила, Бог взял его к себе, но оставил только душу, а тело отправил обратно. Его нашли в пещере и отвезли в музей капитана Крюка в Пиджин-Фордже. Так это печально… Мы с преподобным Пэтчем его видели, но его нам не отдали. Он весь высох, когда у него души не стало, но это он. – Она состроила гримасу. – Проклятый музей.

– А интересно, были у него ключи? Этот… как вы его называете… кейс?

– На нем ниточки не было. Я же говорила вам в «Маяке». Вся его одежда осталась на земле, когда он вознесся.

– А! – Орландо закрыл глаза ладонями, бормоча про себя: – Нету. Если только в пещере…

– Там ничего не было, кроме слоновьего бивня, камней и старого дерьма. Ученые как следует все обыскали, когда унесли Князя. В газетах писали.

Орландо покрутил усы, про себя бормоча:

– Он пытается спрятаться от Траута и Риты, идет в пещеру, там теряет дорогу и умирает в темноте.

– Князь не умер.

– Нет? – подался к ней Орландо.

– Он был Вознесен. В этом ужасном музее – только его тело.

– Его тело, – повторил Орландо. Склонил голову набок, как собака на логотипе фирмы грампластинок, прислушиваясь к приятному наитию. – Умер… но не все потеряно… добудем тело, проведем опознание, и… bienvenido [54], se?or страховой агент!

Орландо вскочил на ноги, ухмыльнулся, видя недоумение Джинджер. Левой рукой он взял ее за подбородок и влепил в лоб долгий поцелуй, правую руку завел ей за спину – ущипнуть за зад. Она не успела возразить, как он уже это сделал, заговорщицки ей подмигнул, быстро попятился и исчез в толпе бара.

Джинджер вернулась к своему столу, где сидела одинокая Бетси, попивая диет-колу.

Джимми ушел с Джолин.

Часть вторая. ВОСКРЕСЕНИЕ

32

Шики Дун всплывал из пустоты к Свету. Ослепительный, сверкающий, ошеломительный, Свет наполнял его бытие. Он не ощущал себя, не ощущал тела – ничего, только Свет.

Свет был альфой и омегой существования. Сверхновой. Радостный и одновременно болезненный, он излучал жар, как доменная печь.

Первой сознательной мыслью Дуна было: он в аду.

Сквозь смутное сознание он пробился к восприятию, и из сверкающего тумана появилась форма. Тень. Ангел. Это небеса?

Парящий в ореоле Света Ангел нагнулся к нему и шепнул:

– Я знал, что ты справишься.

Перед глазами расплылось, Дун почувствовал, что ускользает.

– Не покидай нас, – взмолился Ангел.

Дун рвался заговорить, схватить протянутую руку, но почувствовал, что падает. Падает из Света.

Вниз, вниз, вниз.

33

Мори промокнул губы салфеткой, заверил официантку, что завтрак был как раз на его вкус, и спросил, где ближайший телефон-автомат.

Он вбил цифры, глядя на пьяный танец собственных пальцев над кнопками, нажав четверку вместо пятерки и тройку вместо шестерки. Крепко взявшись левой рукой за запястье правой, он со вздохом набрал номер заново, вспоминая судьбоносное фиаско на контракте полгода назад – когда обрывки ушей, пальцев и прочие куски мошенника летали в кузове пикапа.

Мало утешали уличные слухи, не подозревавшие, что Молот не умеет попадать в цель, а провозглашавшие его жутким садистом. Мори приложил все усилия, чтобы следующее задание получилось успешным, но черт побери эту дрожь в руках – снова летающие клочья мяса, лишние обоймы, чтобы выполнить работу. Рано или поздно он промахнется окончательно, и мир окажется под властью мошенников.

Работа на контрактах давала подспорье к пенсии, оплачивала счета у «Коры» и галантерейщика (Мори имел слабость к щегольству) и придавала жизни смысл. Увы, ничто не вечно: мебельный бизнес прокис, жена тридцати одного года и верный партнер по бизнесу двадцати трех лет его предали, телевизионные ролики накрылись медным тазом, а теперь и собственные пальцы не хотят служить.

Время менять занятие – на что? Мори не очень себя представлял в роли мальчика за кассой в «Макдоналдсе».

На том конце взяли трубку:

– Траут слушает.

– Говорит Молот, – произнес Мори своим глубоким баритоном. Хотя бы голос он не утратил. – Шики Дун мертв. Я бы получил плату сегодня, если вы не против.

– Погодите. Вы сделали Дуна?

– Я же сказал? – Мори ощутил легкий трепет под ложечкой, услышав обвинительные нотки в голосе Траута. И это ему не понравилось. Не ошиблась ли Джинджер Родджерс?

– Вы видели сегодняшние газеты? – спросил Траут. – О вчерашних событиях?

Мори не видел. Не зная, что ответить, он проглотил слюну и промолчал. Скромность предпочтительнее каши во рту.

– Когда именно вы его сделали? – спрашивал Траут. Мори не мог ответить, так что Траут стал говорить дальше: – Бойскауты его нашли три дня назад – если это действительно он. В пещере. Совершенно голого. Весом двадцать семь фунтов. В виде какой-то мумии. Сейчас он в каком-то музее. Это не похоже на вашу работу.

– Естественно, – ответил Мори решительным голосом, скрывавшим недостаток убежденности. Джинджер Родджерс ничего не сказала про три дня или про то, что Дун весит двадцать семь фунтов. Мумия? Это как в Египте?

– Я вот интересуюсь, – продолжал Траут, – почему вы не позвонили сразу, как сделали работу. И еще я интересуюсь, действительно ли эта мумия – Дун. Яйцеголовый из музея говорит, что это доисторический пещерный человек. Индейцы шумят, что это их древний предок. Полиция как воды в рот набрала – и ни слова о насильственной смерти.

Джинджер Родджерс говорила очень уверенно. Мори посмотрел, как пляшут пальцы на стенке кабины, прямо по надписи: «Хочешь классную девочку – позвони Флоре».

– Я признаю, – говорил Траут, – что фотография в газете очень на него похожа, хотя он и высох.

Мори задышал чуть легче.

– Его последователи, – продолжал Траут, – утверждают, что это он, что он вознесен был Богом Всемогущим, а потом выплюнут с неба и высушен. Как вы это объясните? И что это вы с ним сделали – если это он и если это сделали вы?

Первое правило продавца, напомнил себе Мори: лучшая защита – нападение.

– Я его сделал, – твердо сказал Мори. – Как – это моя забота.

Траут произнес долгое «хммммммм…», потом сказал так:

– Я вот что хочу спросить: если вот позвонить копам и послушать, что они скажут? Я не стану платить за работу, если Дун заблудился и не смог выйти из пещеры.

Но в его голосе была некоторая робость. В конце концов, он же говорил с грозно знаменитым Молотом.

– Вы ведь понимаете мое положение? Мне нужны гарантии.

Гарантии. Мори вспомнил звонок Траута в «Уголок Коры», вспомнил его слова.

– Послушайте, – сказал Мори, вплетая в ответ угрозу, – мы договаривались так: двадцать штук. Аванс, расплата по доставке. Живым или мертвым. Это ваши слова.

– Да, но…

– Как именно я его сделал – профессиональная тайна. Вы думаете, я только бабахать умею? Лучше ради нас обоих, если это будет выглядеть как несчастный случай. – Он заворчал в телефон: – И вы уже начинаете меня утомлять, дешевый вы понтярщик…

– Послушайте, я только…

– Живым или мертвым. Плата по доставке. Дун мертв. Вам он нужен? Я его привезу и вывалю у вашей двери, спецдоставкой. Контракт выполнен. С вас остаток от двадцати штук или Дун будет не единственный, кто испустит свой последний вздох до моего отъезда из вашего занюханного бурга.

Мори повесил трубку, думая: надо бы купить утреннюю газету и узнать, что тут почем. Все-таки плата по доставке. Я ему кто – «Федерал экспресс», что ли?


– Пещерный человек? Индеец? Мессия? – бормотал сердитый Скоупс. – Эти невежды не могут плейстоценовых млекопитающих отличить от динозавров! Представьте себе шестьдесят пять миллионов лет! – Он швырнул газету на стол директора Дакхауза. – Вот это и есть дезинформация общественности.

Дакхауз расправил газету и прочел:

Таинственная мумия: пещерный человек, индеец или мессия?

Пиджин-Фордж. Вчера на шоссе 66 остановилось движение: водители притормаживали, разглядывая шумную демонстрацию возле обычно сонного музея капитана Крюка. Скандал разразился после находки бойскаутами загадочной отлично сохранившейся мумии (на фото сверху) в пещере на границе национального парка «Грейт-Смоки-Маунтинз». Мумия – голый мужчина среднего возраста с черными волосами до плеч – была перевезена в музей для анализа.

Платон Скоупс, главный научный сотрудник музея, объявил на пресс-конференции, что, судя по нарисованным изображениям динозавров на стенах и окаменелого мамонтового бивня, найденного неподалеку, мумия принадлежит доисторическому воину, принесенному в жертву в ритуале плодородия около десяти тысяч лет назад. Мистер Скоупс далее указал, что пещерный человек может иметь европейское происхождение, которое он намерен подтвердить рентгеновским анализом и анализом ДНК. Он также заявил, что «Нейшнл джеографик» планирует поместить статью об этом пещерном человеке и «его необычайной мумификации».

Музей пикетировали разгневанные члены Движения Сопротивления Американских Индейцев, утверждающие, что останки принадлежат коренному американцу и должны быть переданы АДС для перезахоронения, в то время как Дети Света – Гатлинбургская религиозная секта – устроили контрдемонстрацию.

Преподобный Крили Пэтч, глава этой эсхатологической секты, опознал в мумии Шикльтона Дуна (см. фото), он же Князь Света, некоторыми называемый Мессией. Преп. Дун, как утверждается, был вознесен на небеса прямо из своего дома, причем его одежда осталась кучей на полу в холле. Преп. Пэтч заявил: «Бог оставил себе душу Князя и вернул его бренные останки на землю, дабы они стали реликвией нашего святилища. Эта мумия принадлежит нам».

– Мумия принадлежит науке, – утверждает главный научный сотрудник музея Платон Скоупс. – Разум должен победить.

– Это было священное индейское захоронение, – заявил неизвестный оратор из АДС, – и тело следует возвратить матери-земле.

– Владение – это девять десятых закона, – добавил мистер Скоупс.

Дакхауз скомкал газету и костлявым пальцем погрозил своему ведущему ученому.

– Плохая реклама. Все дело плохое. Я вас предупреждал о протестах, молодой человек. – Он снова прочел статью. – «Обычно сонный» – так он назвал наш музей. Это привлечет посетителей, как вы думаете? И ни слова о крючках для пуговиц. Вашу фамилию, как я вижу, написали верно, но обо мне

ни слова.

– Я прошу прощения, сэр, но у меня нет влияния на…

– И все же, – протянул Дакхауз, несколько смягчаясь, – статья о нас в «Нейшнл джеографик»? Это правда?

– Они, гм, выразили интерес. – Скоупс опустил глаза и уставился на газету, нервно переминаясь с ноги на ногу. Потом с возрожденным энтузиазмом поднял взгляд на директора и сказал: – Представьте себе, сколько цветные фотографии наших крючков в «Нейшнл джеографик» дадут нам новых посетителей!

Дакхауз забарабанил пальцами по столу, представляя.

– Сэр, нам нужен еще один охранник.

Дакхауз моргнул и вопросительно посмотрел на Скоупса.

– Чушь. Те, кто ценит крючки для пуговиц, никаких забот не приносят – не то что сброд, который вы сюда натащили. За все годы, что я здесь, ни одного крючка не украли.

– Не для крючков охранник, сэр. Для защиты мумии. От этих психов.

Директор энергично замотал головой:

– В смете нет средств на второго охранника.

Платон Скоупс, рассеянно ковыряя пол носком ботинка, снова повторил соблазнительные слова «Нейшнл джеографик».

– Хм… – промычал Хорейс Дакхауз, рисуя себе картинку Музея Крючков, центральный холл, и он стоит, опираясь на витрину, лицом к камере, улыбаясь с профессиональной гордостью, а в руке – знаменитый крючок горничной королевы Виктории. – Я рассмотрю этот вопрос.

– Я только знаю, что ушли они вместе, – сказала Бетси.

Джинджер фыркнула:

– Ну и нахалка эта Джолин! Он же мой друг.

– У тебя друзья вчера вереницей тянулись.

– Ой, не начинай. Тут Князь в музее, его там хотят разрезать, засунуть в банку какую-нибудь…

– Не сделают они этого, – заявила Бетси.

– А откуда ты знаешь?

Бетси подняла подбородок, готовая отбить возражения:

– Потому что у меня сегодня видение было. На блинчиках.

– На блинчиках!

– Ты не издевайся, Джинджер Родджерс. Разве не так с тобой разговаривают маловеры? – Бетти подождала, пока Джинджер кивнет в знак согласия. – Это вот как было: как только я выжала сироп, тут же увидела лицо Князя – прожаренными пятнами на верхнем блинчике. – Бетси увидела, как Джинджер приподняла бровь: – Клянусь тебе! Там был его большой нос, и он улыбался, как всегда улыбается. Потом сироп разлился по всему блину, и лицо пропало. Но как только он появился, я сразу сердцем поняла, что Бог хочет оставить Князя целым и вернуть нам.

– Это радует, – сказала Джинджер – Надеюсь, что ты права.

– А вообще-то его мумия может вернуться скорее, чем ты думаешь.

Джинджер посмотрела вопросительно.

– Я слышала, как преподобный Пэтч говорил с Голиафом Джонсом. Он сказал, что Бог велел ему не валять дурака с просьбами, демонстрациями и адвокатами, а взять то, что ему принадлежит.


Рита Рей шмякнула сотовый телефон о стойку.

– Я этого директора с сахаром умасливала вернуть моего дорогого усопшего супруга. Так он трубку вешает… ты меня слышишь?

– Да-да, – пропыхтел Орландо, отжимаясь на кухонном полу.

– А если верить тебе, верить газетам, кто его опознал? Я? Его законная жена, прожившая с этой скотиной двенадцать долгих месяцев? Нет – малолетняя писюха, с которой он крутил шашни – вот кто!

– Джинджер не малолетняя, – сказал Орландо. – Ей не меньше двадцати пяти.

Сотовый телефон попал ему в ребра.

Орландо улегся набок, почесал ребра и, увидев свою fiera [55]в ярости, почесал еще и пах.

– Ах, люблю, когда ты сердишься. Иди ко мне.

– К тебе, хрена с два. Ты слышал, что я сказала? Они отказываются мне его отдать. Нет Шики – нет страховки.

Рука Орландо ушла от паха вверх, когда он пожал плечами, разведя ладони.

– Не надо волноваться. Мы его заберем. Для того ведь и существует la policia [56]. Прокуроры. Судьи. Это же la Estados Unidos [57], страна закона и порядка, sabesl

– Копов звать? – сказала Рита Рей. – Прокуроров? Судей? Ты забыл, что нас все еще ищут в Кентукки? Нам только шумихи не хватает. – Она нахмурилась, поджала губы, раздумывая. – Хотя, знаешь, Траут при его связях мог бы вернуть мне этого червяка, чтобы мы страховку обналичили… – Она еще пожевала губами. – С другой стороны, если Тадеуш просечет, что мне очень надо, он сообразит, что почем, и потребует долю. Да, проблема. Серьезная.

Орландо снова стал отниматься.

– Ага. Много проблем. Много.

Рита Рей скривила губы в хитрой усмешке.

– А знаешь, может, и нет. Есть у меня план. Прежде всего надо подать заявление о пропаже человека.


– Послушайте, ребята, – прокашлялся Траут. – Что, если получится так: Молот вламывается в музей добыть тело Дуна и привезти мне, как обещал… а там никого нету?


– Деда, отчего с этими красивыми всегда какая-нибудь лажа?

– Вроде бы она хорошая девушка.

– Ее бойфренды шли вереницей, а у меня нет времени на игры.

– Ты ее испугался.

– Да нет… это… это как с ее подругой, которую я домой подвез. Они от тебя чего-то хотят, и пойди пойми чего. Мне сейчас меньше всего нужны осложнения по женской линии, когда мой предок лежит на секционном столе и его вот-вот разрежут.

– А почему ты не подключишь к этому делу чероки? Они бы…

– …захотели забрать его себе. Это мой предок, и я его похороню на нашей земле. А единственный способ это сделать…

– Сынок… – Дедуля встал с качалки, положил руку на плечо Джимми. – Прошу тебя, не делай ничего такого, о чем потом пожалеешь.

– Ну нет, – ответил Джимми. – Не пожалею. Об этом ты не беспокойся.

34

Шики Дун извивался от жара. И жалящего света. Тела он не ощущал, но острый приступ страха сообщил ему, что он в аду.

Он изо всех сил зажмурился, чтобы это все пропало. Но свет и жар остались.

Поле ощущений слегка потемнело. Что-то склонилось над ним, закрывая свет. Он хотел взмолиться, чтобы его вернули туда, в то промежуточное место, где ни ощущений, ни жара, ни света. Но говорить он не мог.

– С возвращением, – сказала эта тень. – Мы за вас переживали.

Вроде бы речь ангела, но Шики боялся, что это демон издевается над ним.

– Бедняжка, слишком яркое солнце? Ну давайте я жалюзи закрою.

Свет и жар стали тише. Через секунду Шики почувствовал на лбу что-то мокрое и холодное. Он открыл глаза, и пред ним предстала размытая картина. Ангелица в белом, и волосы подсвечены лучистым золотом. Она погладила его по голове, отвела волосы в сторону и смочила лицо холодной тканью.

– Где я? – Шики не знал, произнес он это вслух или только подумал. – Я добрался? Я и вправду на небе, или…

Снова мокрая ткань.

– Тише, мой хороший, – сказала ангелица. – Я позову доктора. И тут еще есть люди, что хотят с вами поговорить.

35

– Эй! – Супервайзер Джимми Пера взмахнул перед ним папкой.

– Да, сэр?

Джимми замечтался в тени резервуара с Ноевым Ковчегом, раздумывая, как же ему раздобыть своего мумифицированного предка из музея капитана Крюка, когда он торчит в этой Библии Живой с девяти до пяти плюс сверхурочные.

Стенд с Ноевым Ковчегом был наполовину открыт, хотя у резервуара все еще были деревянные крепления из брусьев два на четыре, и надписи сделаны далеко не все. Пусть даже не всякой твари по паре, но ковчег Библии Живой имел приличный набор домашней скотины, промысловой рыбы, местных диких млекопитающих, птиц и жуков. И экзотических тварей тоже: две огромные черные крысы с отрезанными хвостами в роли «редких амазонских нутрий», два бесхвостых макака с наклонностью к аутоэротизму, крупный боа-констриктор, разжиревший в неволе, пара незаметных мексиканских носух и одинокий резко пахнущий муравьед в стойле на палубе юта, где была еще и конура, намекавшая на скрытную подругу. Из иллюминаторов правого борта торчала пара моторизованных жирафьих шей, а под палубой воспроизводилась запись трубного гласа слонов вперемежку со смехом кукабарры, треском насекомых, воем обезьян и всяким прочим хрюканьем и рычанием.

Джимми выдавил из себя улыбку, ожидая выговора, но начальник сказал:

– Я знаю, что это в твои обязанности не входит, но водитель фургона вчера опять перебрал и сегодня не появится. У нас три автобуса туристов из Шарлотты в туре по Грейсленду, будут здесь через полтора часа, а осталось всего-то дюжина солонок Жены Лота, один набор кружек Грааля и полпакета купальников из фиговых листков. Мистер Траут мне здорово припечет задницу, если узнает, что туристы ушли отсюда, не потратив своих долларов. Не можешь съездить на склад нашего поставщика в Пиджин-Фордж? Даже переодеваться не надо, за час обернешься. Как ты?

– Пиджин-Фордж? Легко.

Джимми вслед ему пробормотал «спасибо». По крайней мере он доедет до этого музея крючков. Может быть, вблизи его осенит вдохновение.


Мистер Траут собрал группу Младшего у себя в кабинете.

– Значит, так: тащите свои задницы в этот исторический музей в Пиджин-Фордж и разузнайте, где они держат мумию. Если это Дун и я смогу его оттуда вытащить, опередив Молота, я кучу денег сэкономлю.

– Но у тебя все еще ключи от моего «кама…», – начал Младший.

– «Бьюик» возьмешь.

– Это собачье дерь…

Персик отложил недоеденный яблочный пирог из «Синей птицы».

– Я только что получил из покраски свой «монте-карло супер спорт».

– Класс, – сказал Младший. – Пустишь за руль?

– Размечтался.

– Слушайте меня! – рявкнул Траут. – Вы там осторожнее. Ваше дело – только разведка. И не заводитесь там с Молотом. Он тоже за Дуном охотится.

Младший фыркнул:

– Как мы можем с ним завестись, если никогда его не видели?

Траут посмотрел на него, как на последнего идиота.

– Ты думаешь, такой тип, как Молот, не будет там вытарчивать, как борец сумо за чашечкой чая в гостиной? И если заметите, так имейте в виду: он вас уберет, не задумываясь, если заподозрит, что его хотят обдурить.

Ящик вспомнил, как перепутал мясную камеру холодильника с вакуумным морозильником, и у него желудок будто улетел в пропасть. Перспектива снова увидеть и, что еще хуже, трогать серое и очень мертвое тельце Шики Дуна тоже радости не добавляла. Снова желудок прыгнул вверх-вниз при мысли, что если Траут узнает о его роли в этой мумификации Шики Дуна, следующим в списке Молота будет он.

Траут ткнул в их сторону ручкой в виде удлиненной кегли:

– Смотрите не облажайтесь!

– Никак нет, сэр! – ответили все трое в один голос.


Мори прочел газеты. Заехал в «Маяк» снова поговорить с Джинджер Родджерс. Крили Пэтч был весь – масляные улыбочки, надеялся обратить Мори. Мори заверил, что «об этом думает», но ему нужен совет мисс Родджерс. Наедине. Пэтч отвел его прямо к ней, обещая, что никто их беседу не прервет. Уходя, он потрепал Джинджер по руке и сказал загадочную фразу: «Помни, они засчитываются вдвое».

Задав Свидетельнице очередные двадцать вопросов, Мори решил, как бы невероятно оно ни было, что мумия в музее капитана Крюка – это действительно Шики Дун. Очевидно, он просек, что Мори у него на хвосте, спрятался в пещере и… и что? Заблудился, спятил, разделся, умер от жажды – по-настоящему, и высох. Мори вполне резонно заключил, что если так, то именно он был причиной гибели Дуна, пусть и косвенной, и тем самым выполнил контракт.

Он позвонил в музей и попросил к телефону того ученого, о котором писали газеты, – Платона Скоупса. Мозги и образование у клиента никогда не мешали Мори на распродаже мебели и сейчас тоже препятствия не составят. Кто бы ни был перед тобой – Эйнштейн или лопух, стань ему другом, заставь его полюбить твой товар, убеди, что такая возможность представится ему раз в жизни, и – ОППА! ЕСТЬ!

Секретарша ответила Мори, что мистер – нет, не доктор – Скоупс сейчас возьмет трубку, и когда Скоупс подошел к телефону, Мори обратился к нему так:

– Доктор Платон Скоупс?

– Да. – Скоупс не стал поправлять.

ОППА!

– Блестящая работа. Просто блестящая!

– Гм… спасибо…

– Знаете, на руководство «Нейшнл джеографик» это произвело впечатление, и серьезное. Я тут был в командировке – исследовали поведение одного редкого вида дятлов к северу отсюда: они бьют дыры в приборной доске «лексуса» с откидным верхом, добывая японских жуков… ох, простите, я забыл представиться: доктор Морис Финкельштейн, изыскатель Национального Географического Общества. Мне позвонили из редакции, сказали, что с приоритетом А-1-А мне следует немедленно оставить исследование дятлов и гнать прямо сюда к вашей мумии. Сочетание с млекопитающими ледникового периода? Европейское происхождение? Наскальные рисунки? Обряды плодородия? Я вам скажу, что если мой доклад будет положительным, то в вашем будущем я вижу не только статью в «Нейшнл джеографик», но и хороший увесистый грант. Но, быть может, я ставлю телегу впереди лошади… я мог бы сперва осмотреть образец? Я сейчас в Гатлинбурге…

В трубке раздалось частое дыхание, а потом:

– Разумеется, сэр!

ЕСТЬ!


Скоупс работал над экспозицией, которую задумал для мумии: двадцатифутовая диорама за стеклом у задней стены кафетерия, а лучше – у входа в Зал Крючков, если позволит Дак-хауз. Теперь, когда в картине нарисовался «Нейшнл джеографик», этот вариант становился железным. Следом за результатами анализа ДНК он собирался поместить тело на каменный алтарь (закрыв интимные части лисьей шкурой), в разрезе искусственной пещеры с копиями сталактитов, сталагмитов, мамонтового бивня, кремневых орудий и настенных рисунков, отредактированных в расчете на юную аудиторию. Из устья пещеры откроется вид на плейстоценовый ландшафт: нависающий синий ледник вдали, отряд счастливых охотников европейской расы, нападающих с копьями на мохнатого мамонта.

К сожалению, сметы ни на что из этого не было. Увы. Так что для Скоупса проект получался по типу «сделай сам». Пещера, хоть и займет много времени, будет проще всего: напылить цемент да покрыть аэрозольной краской. Немного лака на пещерные образования, чтобы изобразить влагу, там – чучело летучей мыши, здесь – панцирь пещерного сверчка, настоящие известняковые блоки, составляющие алтарь. А вот наружная часть – это проблема посерьезнее. Чтобы нарисовать на фоне неба хвойный лес и ледяную стену, нужен будет настоящий художник. Может, доброволец из Долливуда? Законы перспективы потребуют уменьшить фигуры охотников и мамонта.

Скоупс уже начал искать материалы для конструкции. После некоторых переделок пластиковые борцы, которых он закупил, с выпирающими мускулами и длинными волосами, сойдут за охотников. Фигура «Барби едет на природу», одетая в меховой саронг, станет женой воина, заодно взывая к сексуальным инстинктам публики и указывая на европейское происхождение охотников. И с мамонтом тоже повезло. В одной из туристских лавок Пиджин-Форджа нашелся трехфутовый плюшевый розовый слон – со скидкой в тридцать процентов, и Скоупс его тут же купил. Соотношение масштабов борцов и Барби было отличным. Клеевой аэрозоль и обрезки шерсти от собачьего парикмахера, краска для обуви, горб на спине и два длинных загнутых вверх бивня сделают из игрушечного слона выставочного мамонта. Скоупс остановился перед игрушкой. А вот эту дурацкую улыбку надо будет убрать – его же убивают копьями.

Скоупс возбужденно расхаживал по будущей экспозиции, но мог думать только о предстоящем визите представителя Национального Географического Общества. С деньгами от НГО он приобретет самые лучшие товары, найдет настоящего оформителя. Слон был удален на полку в углу комнаты, мумии Скоупс придал несколько более пухлый вид, намотав простыни, еще несколькими простынями декорировал стол, на котором она лежала, и побежал делиться радостной новостью с директором Дакхаузом.


Рита Рей заехала на процедуры в салон Лорел Линн: воск на зону бикини и новый лак на прическу. Орландо она послала в музей капитана Крюка с инструкцией сообщить ей, когда найдет останки ее дорогого незабвенного Шики.

В данный момент Орландо сидел на краешке стола у входа, рассматривая пухлую девичью ладошку билетерши.

– А вы действительно цыган?

Она хихикнула, когда он наманикюренным ногтем провел по линии, которую указал ей как линию любви.

– А как же. Моим дедушкой был Рудольф Валентино, известный цыганский экстрасенс. – Он поднес ладошку к губам, слегка подул на бугор Венеры. – Вас ждет романтичнейший поворот в жизни. Вы выиграете викторину на телевидении и сбежите с каким-то актером-звездой к нему во дворец на высоком холме в Рио. Да, боюсь, скоро этот museo [58]лишится своей прекрасной хозяйки.

Слушая смущенные смешки, он глядел, как какой-то сотрудник прошел в дальний конец коридора, в самой глубине, в «лабораторию», как назвала ее билетерша, где и жила мумия. Сотрудник – тощий молодой человек со спутанными волосами, одетый в плохо сидящий костюм, сперва осмотрел дверную ручку. Дверь эта была оббита металлом, самозапирающаяся, и на виду у билетерши и вообще всех, проходящих по достаточно людному центральному коридору. Внешний осмотр одноэтажного шлакоблочного здания сто на семьдесят футов показал, что в лаборатории есть четыре маленьких зарешеченных окошка и одна прочная внешняя дверь, тоже запертая. Чтобы добыть мужа Риты Рей, понадобится либо взлом, либо хитрость.

Он знал, что Рита Рей все равно захочет сама проверить результат его разведки. А значит, надо будет еще ждать. От мысли дальше рассматривать крючки для пуговиц Орландо побледнел и решил, что за это унизительное задание он отплатит Рите Рей обедом в кафетерии. С дежурным блюдом: вареные венские сосиски с разрезом на боку, куда залито зеленое желе.

Но пока что он мог скрасить себе ожидание, максимально используя свое время и талант. Ему очень нравилась идея внести радость в жизнь билетерши с неуклюжими обкусанными пальцами, робкой улыбкой и широкими, зовущими бедрами. Подвинувшись ближе, он позволил собственному локтю ненавязчиво ознакомиться с обильной грудью девушки, пока сам внимательно изучал географию ее ладони.


Вопреки предупреждению Персика не трогать краску его только что переделанного и разрисованного автомобиля, Ящик и Младший сидели на капоте на стоянке музея и «строили планы». Младший хотел не просто разведать, а украсть мумию для отца. Настороженно относясь к музеям как таковым и опасаясь потенциального взаимодействия с Молотом, Младший послал Персика внутрь на разведку, оставив при себе Ящика для защиты.

Ящик же, опасаясь мертвых тел вообще и этого в частности, поеживался, гадая, как бы это ему не смотреть на мумию, если им в самом деле можно будет ее похитить.

Чем дальше были эти планы от материализации, тем больше бездельничали Младший и Ящик. Они кидали томные взгляды на тех молодых туристок, которые, по их мнению, были таковых достойны, – и ждали.

36

Мори заехал на запруженную стоянку перед музеем капитана Крюка, «обладающего третьей по величине коллекцией крючков для пуговиц к югу от Огайо и к востоку от Миссисипи», как сообщал плакат на невзрачном прямоугольном здании. Свой «линкольн-таун» он припарковал между фургоном с мичиганскими номерами и другим, на котором аэрозольной краской было написано: «Семья Картер: Большой Джо, Бетти, Маленький Джо, Джонни и Крошка Лиз, из Нью-Мадрида, где было великое землетрясение 1812 года. Мы сотрясаем мир!»

Мори перешел стоянку из конца в конец, прикоснулся к шляпе, приветствуя пикетчиков, явно придерживающихся двух различных мнений насчет мумии, кивнул тощему парню латинского вида в прикиде сутенера, который вышел покурить за дверь, вошел внутрь и подошел к билетерше. Вежливо поклонившись с прижатой к груди шляпой, он обратился к пышной, откормленной кукурузой веснушчатой девице – того типа, на который он мог бы запасть в молодости, до предательницы Розы.

– А где ваша мамочка [59], мисс? – подмигнул он. – Не мама, конечно, а тот высушенный человек?

Она уставилась пустым взглядом:

– Мама… высушенный… А, мумия! Дошло. Она там, в лаборатории. Вон туда. – Девица ткнула большим пальцем себе за плечо, в длинный коридор. – Но посетителей пока туда не допускают. Зато вы можете много всякой старины посмотреть в Зале Крючков, это большой зал направо. Магазины подарков чуть вон в ту сторону, а кафетерий – налево. Сегодня там хот-дог с желе и банка кока-колы – все за три семьдесят пять. За вход, – сказала она, смущаясь, – два доллара. – Потом с надеждой подняла глаза: – Пожилым людям – доллар пятьдесят центов.

– Ну-ну. Изысканная кухня и время наедине с шедеврами величайшей в мире коллекции крючков для пуговиц всего за пять баксов с четвертью? Повезло мне сегодня.

– Не величайшей, но третьей к югу от Огайо и к востоку от Миссисипи, – поправила девушка.

– Зато, я думаю, самой красивой.

Из кошелька, засунутого в карман спортивной куртки, Мори выудил шесть четвертаков и положил их на стол. Про себя запомнил местную географию, в частности, расположение окон и дверей, ничего интересного не нашел в магазине подарков, скривился от запаха вареных сосисок из кафетерия, сменил курс и неспешно направился в зал крючков к первому экспонату: «БЛАГОРОДНЫЙ КРЮК ДЛЯ ПУГОВИЦ. ПОМОГАЛ НАШИМ ПРАМАТЕРЯМ И ПРАОТЦАМ ОСТАВАТЬСЯ В ОБУВИ И НА НОГАХ». Рассматривая коллекцию крошечных ботинок с пуговицами вместо шнурков, он подумал, не найдется ли в каком-нибудь другом «бурге» музея «Храм Шнурков», а может, «Чудесный мир липучек».

Он прислушался к разговорам полутора дюжин туристов:

– Ну и тощища. Может, хоть на мумию поглядим.

– Мам, а где Питер Пэн? А где Чинь-Чинь? А Нану мне дадут погладить [60]?

– Тут завтрак вполне ничего себе, куда дешевле, чем в Долливуде.

– Чтобы уж зря день не терять, заглянем в ту мокассиновую лавку через дорогу, где старик-индеец в перьях и с томагавком.

– Мама, я пи-пи хочу!

Последнее замечание напомнило Мори, что ему бы тоже в туалет зайти не мешало. Билетерша его направила по тому самому коридору, который вел в комнату мумии. Закончив с более важным делом, Мори быстро дошел до конца коридора, осторожно попробовал ручку – дверь была заперта.

«Нейшнл джеографик» даст ему пропуск внутрь, но что дальше? Вряд ли он торжественно вынесет товар через парадный вход.

Задняя дверь? Скорее всего это аварийный выход.

Мори прошел по коридору, мимо билетерши, вышел наружу. Обошел здание, сопоставляя то, что видел, с интерьером, который запомнил. Конечно: дверь в середине задней стены. Как единственный выход, может быть заперта изнутри на ключ с сигнализацией против взлома. Звонков он снаружи не заметил – хотя это еще ни о чем не говорит – и камер наблюдения тоже. Если бы он уговорил персонал оставить его в помещении одного, и сумел бы не зацепить сигнал тревоги, удалось бы вынести Дуна через эту дверь к машине? Сколько там весит мумия? Двадцать семь фунтов? Столько он унесет. Бросить ее в багажник и смыться, пока здесь не спохватились. Хотя, вздохнул Мори, он далеко уже не спринтер. Да и рискованно нести мумию у всех на виду. Прикрыть ее курткой? Может быть, она в ящике – но тот-то уже должен быть тяжелым. «Эх, дер алтер кокер, – подумал о себе Мори недовольно. – Чемодан уже не могу донести от «линкольна» до номера в мотеле без чужой помощи. Что мне толку вытащить Дуна, если я не смогу…»

– Эй, старик!

Мори резко обернулся на громкий голос, чуть не споткнувшись. Уже на него вышли? Он увидел какого-то мальчишку в черной кожаной куртке, который махал ему с капота автомобиля. Еще один, здоровенный, в распираемой мускулами рубашке, сидел с ним рядом. Так это ж знаете кто? Те ребята вчерашние, из «Пончо». И улыбаются во весь рот.

Мори помахал в ответ, и мысли его понеслись вскачь. Может быть, все же Судьбы ему улыбаются. Если нужна помощь, так…

Он неспешно пошел к ним:

– Привет, друзья! Что привело вас к музею в такой чудесный день?

– Да просто болтаемся без дела, – ответил тощий.

– Каждому свое, как я всегда говорил. А не хотите еще чуть-чуть здесь поболтаться?

Они переглянулись, пожали плечами:

– Можно.

– Понимаете, друзья, я ученый, и у меня тут дело к людям, которые там работают. – Он показал на здание. – Мне тут может понадобиться маленькая помощь, один большой пакет. Вы как насчет по двадцать пять баксов каждому, чтобы помочь его перетащить?

– Запросто.

– Без проблем.

Мори вытащил из кошелька две десятки и пятерку, протянул их тощему парню хищного вида, с бритой головой и прозрачной бороденкой.

– Остальное потом. Я свою машину поставлю позади здания, повидаюсь с теми людьми и выйду через заднюю дверь… через полчаса где-то, вас устроит? Сунете пакет в мой багажник и станете, ребята, на пятьдесят «вашингтонов» богаче.

– Отлично.

Мори поставил свой таун-кар в сорока футах от двери, помахал ребятам и вернулся к главному входу.


– «Нейшнл джеографик»? Грант, говорите? И сюда приедет доктор Финкельштейн? Сегодня?

Директор Дакхауз радостно потер руки.

Платон Скоупс нервозно переминался с ноги на ногу:

– Должен быть здесь с минуты на минуту.

– Мы его угостим завтраком.

– Сэр, сегодня опять венские сосиски.

– Нет-нет, не здесь! Повезем его куда-нибудь в приличное место. Жаркое «море и суша», вино, банан с мороженым – все, что он захочет. – Дакхауз бросил в окно хмурый взгляд. – Ох, если бы убрались эти богом проклятые пикетчики!

– Сэр, доктор Финкельштейн – ученый. Я думаю, он поймет трудности передового знания перед лицом невежества и предрассудков.

– Вы Флору предупредили, чтобы она его ждала? Я снял табличку «Вклады приветствуются». На весть об этой вашей мумии посетители налетели как мухи, так что я велел ей начать взимать плату за вход. Надеюсь только, у нее ума хватит не взять с Финкельштейна. Как вы думаете, не стоит ли пока закрыть Зал Крючков для посетителей? Не хочется, чтобы он слышал замечания этих молодых кретинов, которые ищут пиратов, крокодилов или фей.

– Сэр, его интересует только мумия.

– Понятно, хотя мы должны ясно указать, что наше главное дело…

Зазвонил телефон.

Скоупс снял трубку, послушал, кивнул.

– Скажите ему, Флора, что я прямо сейчас буду. И смотрите, не вздумайте брать с него пла… Да? – Он посмотрел на нахмуренного Дакхауза и сказал в телефон: – Верните немедленно. Да, все полтора доллара. И подружелюбнее будьте. Это очень важный посетитель. – Дакхаузу: – Я пойду его встречу.

– Вместе пойдем.

* * *

Персик, зажав в кулаке половину сосиски, с капающей с пальцев горчицей вылетел из дверей здания. Младший и Ящик спрыгнули с капота, небрежно облокотились на борт. Но запыхавшийся Персик им выпалил:

– Он тут… внутри… Молот. Я его видел, вот как вас сейчас, близко.

– Свистишь! – не поверил Младший. – Как он выглядит?

– Как твой старик говорил: торчит, как третья сиська. Этакий латинос в фиолетовых штанах, и рубашка на нем розовая, болтается. Спорить могу, настоящий шелк. Золотых цепей немерено. Сандалии на босу ногу, и вроде как пушка под рубашкой выпирает. У него усишки тощие, темные волосы напомаженные. Загар темный. Тонну духов на себя вылил. Не такой верзила, как мы думали, но точно из тех, кто вывозит людей из Вегаса на прогулку в пустыню без возвращения. Мафиозо типичнейший.

– Ты с ним говорил?

– Да ну, к черту. Но я слышал, он эту девицу при входе спрашивал, где у них мумия хранится.

– Ой-ой…

Персик заметил свои вымазанные горчицей пальцы и запихнул в рот остаток сосиски.

– Такчоделатьбум? – Он проглотил сосиску, облизал руку. – А, Младший? Так чего?

– Ну, если он с ней выйдет, – начал Младший, – может, тогда Ящик…

– Только не я, – перебил Ящик. – У таких ребят – у них реакция будь здоров. Сделаешь неверное движение – и тебя подстрелят, сам не заметишь как. Сперва в колено, а потом контрольный в голову, чтобы не вопил.

– Да ну, – возразил Младший. – У него же руки будут мумией заняты.

– Твой старик говорил, чтобы мы с ним не связывались, – напомнил Персик. – Просто выяснили про мумию.

– И как мы это сделаем?

– Я там все обошел, – сказал Персик. – Она в дальней комнате. – Он показал на заднюю стену здания. – Вон за той дверью.

– За той дверью? – Младший посмотрел на Ящика, очень собою довольный. – Ты о том же подумал, что и я?

– Тот старик.

– Точно. – Младший объяснил Персику: – Помнишь того старпера в бабочке, что нам пиво ставил у «Пончо»? Он какой-то ученый, и сейчас он сюда приехал. Там ему нужно забрать какой-то пакет, вынести из той двери где-то через полчаса, и он просит нас поднести ему этот пакет к машине. Так вот что я говорю: когда он откроет дверь, один из нас ей не даст до конца закрыться. Мы ему поможем погрузиться, он уедет, мы залезаем внутрь и вывозим мумию.

– Класс. – Персик вытер горчицу об штаны. – Там полно народу, Молот наверняка будет ждать до закрытия и только потом действовать. Может, уберет сторожа или возьмет заложника – но нас с мумией давно уже тут не будет.

– А ты пока, – сказал Младший, – за ним поглядывай. Если он начнет действовать, беги оттуда и скажи мне. – Он протянул руку: – Дай-ка мне ключи от твоей машины.

– Не дам.

– Послушай, когда мы возьмем мумию, этот Молот здорово разозлится. И подпалит тебе твою жирную задницу. Лучше, чтобы уже двигатель был включен.

Персик отдал ему ключи:

– Ладно, но только завести машину, о'кей?

– О'кей. – Младший озарился триумфальной улыбкой. – Мой старик, – сказал он, – будет чертовски нами гордиться.

37

Лицо Шики Дуна гладила прохладная рука ангелицы. Он пробормотал:

– Гудини?

– Мистер Мозес?

Он балансировал на грани забытья: только что ему снилось, что он бежит по высокой траве, а Гудини рядом.

– Мистер Мозес?

Ангелица. Значит, он на небе.

Шики открыл глаза. Она была облачена в белое, золотые волосы горели на солнце ореолом. Он закрыл глаза, услышал собственные слова:

– Оботрите меня губкой.

– Шалун! – Она нежно потрепала его по подбородку. – Кто бы подумал, что мужчина в бессознательном состоянии…

– Сестра, он пришел в себя?

Шики дернулся на низкий мужской голос. Бог. Несомненно, пришел покарать его за… за что? За что-то такое, что он сделал или чего не сделал.

– Прости меня, Бог, – сказал он, не открывая глаз, но сейчас уже нарочно, не желая смотреть Богу в лицо.

Бог щелкнул пальцами. Шики открыл глаза. Бог был одет в блейзер из верблюжьей шерсти, нежно-голубой, в хлопчатобумажную рубашку, застегнутую сверху донизу, и ярко-синий галстук с канарейками Твитти из мультика. В руках Бог держал папку.

Твитти с их большими глазами Шики принял за демонов, зажмурился и дернулся в сторону, почувствовал резкий рывок и боль в тыльной стороне руки. Снова открыв глаза, он увидел пластиковую трубку, выходящую из-под полоски пластыря на руке и ведущую к прозрачному пакету, висящему на крючке из нержавеющей стали. Вместо «ролекса» на запястье болтался дешевый пластиковый браслет с надписью от руки. Шики хотел поднять голову и взглянуть, но голова была тяжелой. Ангелица подсунула прохладную руку ему под затылок, подложила подушку поудобнее и отодвинулась, давая смотреть. Он услышал жужжание, пощелкивание, и голова приподнялась, потому что спина согнулась в поясе. Оказалось, что он одет в тонкую хлопковую нижнюю рубаху бледно-зеленого цвета и лежит в изогнутой кровати. Ноги босы. Провода уходят от груди куда-то за голову.

Что за черт?

Бог сел на край кровати и приподнял ногу Шики под колено. Постучал ниже коленной чашечки молотком с резиновыми кончиками. Шики увидел, как дернулась голень.

– Рефлексы в норме, – сказал Бог.

Потом приподнял на Шики рубашку и кольнул в бедро чем-то острым.

– Ой!

– Почувствовали? Хорошо. А в остальном мы как, мистер Мозес? Попробуйте поднять руку.

Мозес? Бог его с кем-то спутал. Неудивительно, что его пустили на небо.

Шики смотрел, как поднимается его рука по команде Бога, как сгибаются пальцы. Он поднял другую руку, покрутил ступнями.

– Отлично. Вы знаете, где находитесь?

– На небесах?

Бог засмеялся. Ангелица погладила Шики по лбу, наклонилась ближе и шепнула:

– Вы в больнице.

– В больнице? Опять на земле?

– Именно так, – сказала она. – Если назвать это землей. Вы в Лас-Вегасе.

– В Вегасе…

– Вспоминаете? – спросил Бог.

– Гм… нет.

– Помните, как вас зовут?

– Сейчас… минутку… да… Дун. Шики, Шикльтон Дун. Преподобный Шикльтон Дун.

Поздно, не сообразил. Надо было держать язык за зубами.

– Значит, вы не Мозес. Как, говорите? Дун? – Бог отметил что-то у себя в блокноте, но вместо того чтобы щелкнуть пальцами и отправить Шики вниз, он сказал: – Так, начало хорошее. И вы живете…

– Гм… Теннесси, Гатлинбург.

Бог продолжал игру в двадцать вопросов:

– Значит, священник? И с кем нам связаться, чтобы сообщить, что у вас все в порядке?

– С женой… нет, с матерью… нет, я сам позвоню. А почему я здесь? Что случилось?

– Это был бы мой следующий вопрос. Я вам должен сказать, преподобный Дун, что вы везунчик.

– Я?

– Конечно. Вы были в коме. Слыхали вы когда-нибудь слово «рогипнол»?

Шики промямлил «нет».

– Это лекарство такое. Флунитразепам, из бензодиазепинов. Детки его называют «крыша». Еще называют его наркотиком изнасилования на свидании. Кто-то вам дал опасную дозу, такую, что…

– Изнасилование?

Шики подскочил, повернулся набок, провел рукой по щели сзади, ощупывая.

Бог взял его за руку и уложил опять на спину:

– Нет, нет. Вас тщательно осмотрели, никаких признаков насилия нет. Похоже…

В дверь настойчиво постучали.

– Они пришли, – сказала ангелица.

Бог постучал ручкой по блокноту.

– Я думаю, он вполне в состоянии с ними говорить, хотя визит все же преждевременный. Я останусь здесь, чтобы они были кратки.

И он снова обратился к Шики:

– К вам посетители. У них есть несколько вопросов, хотят выяснить, что с вами случилось. И у них, несомненно, есть информация, которая поможет вам вспомнить. Вы готовы с ними говорить?

– Да, наверное.

Сестра открыла дверь, и вошли трое – не улыбался ни один. Первый был коротко стрижен, из-под заношенного клетчатого спортивного пиджака выступало внушительное пузо. Свободный вязаный галстук висел косо, и концы его были сколоты брелоком в виде пары миниатюрных наручников. Второй – может быть, бывший морской пехотинец – с волосами, выкрашенными в неестественно черный цвет и подстриженными почти под ноль, был одет в кричаще-желтый спортивный пиджак, обтягивающий мускулистые плечи. На кармане пиджака была вышита эмблема с кривым ятаганом, разрубающим стебель четырехлистного клевера, и зеленая надпись: «Кабул вандерленд». Третий, возраста за шестьдесят, был высок и тощ, подстрижен у дорогого парикмахера, с благородной сединой на висках. Одет он был в тысячедолларовый серый полотняный костюм поверх шелковой розоватой футболки.

Открыл беседу доктор обращением к вошедшим:

– Наш пациент в сознании. Он в хорошей физической форме, хотя в памяти имеются вполне понятные провалы. Он из Гатлинбурга в Теннесси, и теперь мы знаем его настоящее имя… – он заглянул в блокнот, -…Шикльтон Дун. Он священник. Вот все, что мы знаем. Преподобный Дун готов ответить на ваши вопросы, но не утомляйте его, джентльмены.

– Священник, – сказал мужчина в желтом пиджаке. – Это объясняет липовую кликуху. – Он улыбнулся своему спутнику в клетчатом пиджаке. – Зарегистрировался под именем Мозес.

Клетчатый испустил смешок:

– И чего он не остановился в «Луксоре»?

– Хорошо сказано, Крип, – ответил желтый пиджак. Мужчина в дорогом костюме просто кивнул.

– Вы приехали в оплаченный тур из Ноксвиля, – продолжал клетчатый. – После вашего прибытия казней египетских было не более обычного, и не поступало сообщений, что Моисей пропал в пустыне. – Снова смешок. – Люди, оформлявшие поездку, ничего о вас не знают. Никаких документов при вас не было.

Человек в костюме добавил с примиряющей улыбкой:

– Не то чтобы нас смущало, что вы скрываете свою личность, сэр. В конце концов, вы же священнослужитель. Многие наши клиенты предпочитают приезжать инкогнито. – Он повернулся к человеку в желтом пиджаке: – Я верно говорю, Томми?

Томми в желтом пиджаке кивнул.

– Я детектив Криппен, полиция Лас-Вегаса, – сказал клетчатый.

– А что я такого сделал? – встревожился Шики Дун.

Костюм всплеснул руками:

– Да что вы, сэр… то есть преподобный.

Детектив Криппен добавил:

– Мы прогнали ваши отпечатки пальцев, хотели идентифицировать вас. Ничего. Nada. И, как я уже сказал, ни одного пропавшего Мозеса.

– Что мы хотели бы узнать, – сказал человек в костюме, – так это кто с вами такое сделал. И почему. Я – мистер Ласситер, управляющий «Кабул вандерленд», – добавил он. Наклонившись к постели, он двумя руками коротко сжал свободную руку Шики и тут же уронил ее на кровать. – Мой спутник в желтом блейзере – это Томми Романо, наш начальник службы безопасности. Позвольте мне сказать, что мы рады видеть вас в таком добром здравии. Мы ведь волновались, не правда ли, джентльмены?

– Это да, – подтвердил Романо, начальник службы безопасности.

– Уж точно, – добавил детектив Криппен и сказал: – Может, расскажете нам, что помните до того… ну, до того, как оказались в таком состоянии?

– Ничего. Вообще ничего не помню. Кроме… Вегаса. Вроде как помню… нет, ничего. Погодите – «Кабул вандерленд»? Да, большой номер, горячая ванна, вид на Стрип… извините, ничего больше не помню.

Угольки памяти начинали разгораться, Шики вспомнил дым сигары, игру в покер. Высокие ставки. Римский центурион что-то говорит в рукоять копья. Резкая боль в большом пальце ноги. Туфли… туфли? Он уставился на свои босые ноги.

– Томми, – сказал мистер Ласситер из «Вандерленда». – Сообщите мистеру Дуну, что нам известно.

Шеф безопасности ткнул носком ботинка в пол, явно не одобряя такого предложения.

– Все рассказать?

– Разумеется. Я хочу закончить с этим как можно раньше. Сегодня. Сейчас. – Ласситер посмотрел на часы – инкрустированные бриллиантами «Пьяже» с циферблатом из ляпис-лазури. – Уверен, что и преподобному Дуну это тоже будет приятно.

Шики заметил этот взгляд на запястье и вспомнил свой «ролекс» – часы, которыми хвастался после своего первого – единственного – крупного выигрыша в Вегасе.

– У меня были на руке часы, когда меня сюда привезли?

Сестра покачала головой.

– А кольцо?

Кольцо с сапфировой звездой: подарок от учителя в ловкости рук, Дензеля Великолепного.

– Следа не было ни от часов, ни от кольца, – подтвердил начальник службы безопасности. – Минутку… – Он справился с наладонным компьютером. – Горничная вас нашла без сознания на полу в номере в девять сорок пять утра. Одеты вы были так: пара черных брюк, рубашки не было, подошвы носков грязные, будто вы в них по улице ходили. В номере обнаружено: белье, пара рубашек, бритвенные и туалетные принадлежности. Все. Ни ценностей, ни бумажника, ни чемодана. Пусто.

– Мы тут кое-что прикинули… – Он оглянулся на мистера Ласситера, и тот кивнул. – Камеры наблюдения показали, что вы вернулись накануне вечером в девятнадцать сорок семь, полуодетым, как я описал. Ну, поразвлекались где-то, да? Вошли в лифт. Но при этом… – Еще взгляд на Ласситера, еще кивок. – Сменившаяся горничная говорит, что вы подходили к ней в холле за час до этого, полностью одетый – в джинсах и большой ковбойской шляпе, – сказали ей, что забыли ключ-карту, и попросили, чтобы она вас впустила. Она клянется, что узнала вас, но сама она только-только после отсидки, и я не думаю…

– Томми? Пожалуйста, держитесь фактов.

– Да, сэр. Горничная нарушила правило: она должна была вызвать нас. Камеры не видели вас до девятнадцати сорока семи, так что, похоже, кто-то выдал себя за вас, обдурил ее или подкупил…

– Ею займутся, мистер Дун, – перебил Ласситер. – Мы тут поддерживаем порядок жесткий. Такие вещи в «Кабул вандерленде» просто не случаются.

– Конечно, нет, – согласился Шики.

Томми Романо, начальник службы безопасности, вел дальше:

– Мы продолжаем расследование. Похож ли этот человек на вас, по съемке верхними камерами мы сказать не можем – из-за шляпы. Он мог охотиться за каким-нибудь богатым типом из высшего общества, а не… извините, не имел ничего в виду. А может, он вас наметил, потому что вы были похожи, и – понимаете? – обманул горничную. В общем, он проник в ваш номер и там ждал.

Всплывали воспоминания. Шики вспомнил крупные проигрыши в «Вандерленде», в «Нара», в «Мираже», в «Цезаре», во второразрядных заведениях… по всему городу. Вспомнил катастрофический покерный марафон в «Цезаре», как над ним смеялись, ободрали и рубашку с туфлями сняли. Кольцо и «ролекс». Правая рука коснулась левого запястья, где ничего не было, кроме пластикового браслета. Но… он же вернул себе часы, симулируя обморок, и приличную долю банка прихватил – это он помнил. Всплыли в памяти шампанское и шоколад…

– Он подсыпал дурь в бутылку шампанского, – говорил коп, читая по блокноту на пружинке. – Добавил туда ро-гип-нол. Флуни… это… флуниаз…

– Флунитразепам, – договорил за него доктор. – Этот момент я уже прояснил мистеру Дуну. Наркотик изнасилования на свидании.

– Но вас не… ну, понимаете, – сказал коп.

– Не изнасиловали, – помог ему Шики. – И это очень здорово.

– Это вы правы. – Романо почесал себя сзади. – Ой-ой… хотя в вашем возрасте, мы не думали всерьез…

– В Вегасе всякое бывает, – возразил коп. – Я вам скажу, мы тут и не такое видели. Если есть отверстие и есть возможность… – Он горестно покачал головой. – И не только людей. Помните этого… что это за тварь была, Томми, – муравьед? Этот тип таскал его в упряжи с драгоценными камнями, у него трудно было отличить передний конец от заднего…

Ласситер поднял руку:

– Хватит, джентльмены. Вернемся к прискорбному случаю с преподобным Дуном.

– Это не было сексуальное преступление, – подытожил начальник службы безопасности.

– «Кабул вандерленд» – семейный отель, – добавил мистер Ласситер.

Коп продолжил рассказ:

– Вы выпили шампанское. Бутылка и бокал остались в номере. На них только ваши отпечатки. Пойло не из «Вандерленда». Кто бы ни был этот тип…

Рита Рей? Могла она его подставить? Может, она сообразила, что стоит его ободрать до того, как вывешивать сушиться в разводном суде. Хотя это тоже как-то не складывалось: Рита Рей в Вегасе не могла показаться. Это Шики узнал месяц назад – подделка фишек казино. Мошенница – эта его милая «нефтяная вдовушка». Но это его не очень удивило. Такая красотка, как Рита Рей, вдруг воспылала к нему чувствами, согласилась жить в Гатлинбурге. Сперва он про себя хмыкал по поводу ее «содержания», лавины счетов по кредитным картам, особняка, где она должна была жить. Такой бриллиант… А когда она по-настоящему на него наехала – у него начинало щипать в носу и глаза слезились при воспоминании, как она продала его собаку. Бедный мальчик…

Если Рита Рей кого-то пустила по его следам, почему они не сделали этого раньше? Когда он еще не проигрался?

Вдруг его осенила страшная догадка. Шики резко выдохнул. Черт побери! Что, если все дело было в том, чтобы его уделать? Отравить, выдать за ограбление. Она ничего не знала о закладных, о долге Трауту. Ожидала бы большого наследства. Плюс жирная страховка, которую она его заставила оформить. О да. Завалить его в Вегасе, а самой иметь железное алиби с больной мамочкой в Майами-Бич.

Настолько она его ненавидит?

Шики испытал укол сожаления. Но… нет. Сказав ей, что едет в Вегас, он очень постарался скрыть детали, в том числе псевдоним Мозес. Траут подарил ему этот тур в редком приступе щедрости.

Траут? Мог Траут его устранить за небольшое опоздание? Не складывается.

Романо в желтом пиджаке продолжал говорить:

– Итак, как я уже сказал, он вас обчистил – взял все, кроме рубахи с плеч и ботинок с ног, – и то потому, что вы их где-то в другом месте оставили. Ха. Ха. Ха.

Ласситер – который в костюме – сказал:

– Томми, хватит.

Коп спросил:

– Вы не можете вспомнить, что еще у вас в номере было? Если что-нибудь всплывет, оно может навести нас на преступника.

Чувствуя себя уже более или менее самим собой (если не считать туго ворочающихся мозгов), Шики в этих словах услышал стук Фортуны в дверь.

– Дайте припомнить… был чемодан. Билет на самолет. «Ролекс». И… где-то двадцать пять тысяч наличными. У меня была полоса удачи…

Сочувственный, но в чем-то при этом зловещий мистер Ласситер перебил его:

– Доктор, сестра, скажите, не могли бы мы ненадолго остаться наедине с преподобным?

Доктор кивнул сестре, и они оба вышли. -

– Так вот что, преподобный. – Приятные манеры Ласситера испарились быстрее редкого дождя на раскаленном асфальте Вегаса. – Вернемся с небес на землю. Вы по прибытии положили у нас на счет пятнадцать тысяч долларов. Почти все вы их просадили в кости и в покер в первый же вечер. Так, Томми?

Начальник службы безопасности улыбнулся:

– И в других местах он тоже не выигрывал.

– Я играл просто с людьми, не в казино! – стал брызгать слюной Шики. – И я…

Ласситер жестом руки отмел его протесты.

– Не хочу спорить со служителем Божьим, но… послушайте мое предложение. За номер у вас было заплачено. Остаток счета? Хлоп – и его нету. Мы покрываем ваши медицинские издержки – устраивает? – Он поиграл шлангом от капельницы, отпустил. – Наслаждайтесь местной кухней, заигрывайте с сестрой – что хотите. – Он игриво подмигнул Шики. – Когда будете выписываться, Томми запакует ваши пожитки… сумка от «Луис Вуттон» устроит? Купите самую лучшую, Томми. Этому человеку нужна будет одежда и какая-то обувь. Пусть Андре из «У Али-Бабы» ему подберет. Самое лучшее.

А когда вы будете на ногах – док сказал, что все будет хорошо, – Томми посадит вас в лимузин и отвезет в аэропорт. Мы покупаем вам билет домой первым классом и суем в карман пять штук. Как, смотрится?

– Пять? У меня украли двадцать пять. И часы «ролекс».

– Да, вы говорили. Но я вот что думаю: доктор говорит, что от этих наркотиков изнасилования на свидании в памяти бывают провалы. Может быть, вы помните слишком много?

Мы хотим вам помочь, но если вы хотите, чтобы мы прямо сейчас отсюда убрались, только скажите. Можете подать заявление детективу Криппену и оставаться в Вегасе на свои средства. Может быть, вы вспомните, кто был этот грабитель, может быть, копы его поймают, может быть, у него еще остались ваши деньги – все, что вы сказали, и вам удастся убедить судью, что они действительно ваши, или найти хорошего адвоката, и может быть…

Шики заморгал.

– Э-гм… я думаю, что ваше предложение вполне справедливо.

– И даже более того. Единственное, что мне от вас нужно… – Ласситер поманил начальника службы безопасности, который тут же вытащил четыре сложенных вчетверо листа бумаги из бокового кармана желтого пиджака, – это подписать заявление об отсутствии претензий к «Вандерленду». И знаете что? Вот у Томми как раз такое заявление с собой. Томми, впишите имя преподобного, где нужно, и отметьте крестиком строки, где ему расписаться. Детектив может быть свидетелем.

Ласситер щелкнул пальцами. Романо вписал нужные реквизиты во все четыре копии и положил их Шики на грудь. Ласситер достал из кармана авторучку «Монблан» и вложил в правую руку Шики.

Шики, будучи без очков, притворился, что тщательно изучает документ.

– Там все, что я сказал, – объяснил Ласситер. – В том числе определенные санкции, если вы будете с кем-либо обсуждать этот печальный инцидент. – Он улыбнулся Шики подчеркнуто широко. – Отличная сделка, друг мой. Соглашайтесь, поверьте мне, глупо было бы отказываться. А буде вы вспомните что-нибудь полезное о вашем госте и сообщите Томми, для вас может быть симпатичный бонус. Мы очень хотели бы добраться до этого злоумышленника. Правда, Томми?

Томми кивнул.

Шики взял перо и подписался там, где стояли крестики.

– Наш человек! – Ласситер потрепал Шики по плечу, взял у него бумаги и повернулся к своим спутникам. – Джентльмены?

Он сделал рукой жест к двери и вышел вслед за ними.

Шики обмяк, вспотевший и вымотанный. Черт!

Он резко вскочил, вспомнив – узнав – голос, прозвучавший за спиной до того, как в глазах потемнело в тот роковой вечер.

– Дорогой братец Фенстер! – сказал он вслух и ударил ладонью по матрасу, чуть не вырвав иголку у себя из руки. Не замечая боли, он ударил снова, извергая ругательства. – Ах ты ворюга!

38

Фургон медленно тормозил под гатлинбургским светофором, а Джимми лихорадочно думал. Свалившаяся громом с ясного неба поездка в Пиджин-Фордж – это и была та возможность, которой он ждал. Да только вот Джимми понятия не имел, как эту возможность реализовать.

АДС доставала музей капитана Крюка, но эта контора пока что не собиралась отдавать предка Джимми. В предвкушении победы некоторые активисты АДС чуть не подрались в прошлую ночь за право вынести мумию, когда музей капитулирует. Джимми держал язык за зубами. Ему ответ на этот вопрос был ясен: тело найдено на земле его предков, он уже держал его в руках и второй раз из рук не выпустит.

Хотя оба пикета прекратили диспут, слух прошел. Разные объединения коренных американцев звонили дедуле, оставляли сообщения – Джимми ни на одно не ответил. Это было то внимание, которого он издавна хотел, – и все же не совсем то, потому что он мог себе представить, как чероки, шауни, крики, ючи – если они еще остались – заявляют свои права на мумию. В этом случае кто станет слушать слова Джимми Пера, последнего из могикан, чистого сердцем, но при этом сына неизвестного вождя?

Он глянул на светофор и увидел Джинджер Родджерс – белокурые локоны танцуют на плечах, целеустремленно движутся длинные ноги. Тут же при воспоминании о старике с галстуком-бабочкой и тощем пижоне гангстерского типа Джимми обожгло адреналином. Когда Джинджер вертелась в их руках, наслаждаясь каждой минутой танца, нетанцующий Джимми почувствовал себя удаленным с поля.

А подруга Джинджер, Джолин, ему говорила, как Джинджер заигрывает с любым мужчиной, который попадется ей на глаза. Проклятие хорошеньких женщин: им никогда не бывает достаточно внимания. «Блондинки», – сказала Джолин, движением головы отбрасывая назад волну темных волос, будто это слово все объясняло.

Может, и объясняло. Приземленная каштановая Бетси сказала, что будет за него молиться. А Джолин, когда увидела, как огорчен Джимми, что Джинджер его игнорирует, проводила его до машины, сочувственно обняла и поцеловала и даже телефон оставила. Лишние сложности Джимми не были нужны, так что он не позвонил. Пока что.

Он пригнулся, надеясь, что Джинджер его не увидит. Но она, конечно же, увидела – повернулась без всякой причины, увидела его – глаза в глаза – и просияла улыбкой:

– Эй, Джимми!

Она стукнула по капоту.

Светофор готов был уже переключиться. Джимми поднял руку в небрежном приветствии, включил первую. Нога двинулась к педали газа. Но красный не успел смениться зеленым, как Джинджер уже оказалась у пассажирской дверцы, открыла ее и запрыгнула внутрь.

– Успела! – сказала она, когда машины поехали. – Эй, Джимми Перо! – Она ткнула его кулаком в плечо. – Куда направляешься?

– Гм… Пиджин-Фордж. Там кое-что надо забрать и привезти в Музей Библии.

– Не против, если я с тобой проедусь?

Он пожал плечами.

Джинджер восприняла это как одобрение.

– Мне просто надо было выбраться из «Маяка». Преподобный Пэтч организовал мне эту квартиру за кулисами, хочет меня заставить туда переехать. Джонсы уже мои вещи перевезли, хорошо, что вообще удалось смыться.

– А что значит – «заставить переехать»? Как он может это сделать?

– Он Посланец Божий. – Настала очередь Джинджер пожимать плечами. – Вознесение Князя изменило мою жизнь. Я думаю, это как преподобный Пэтч сказал: я теперь исполнитель Его плана – в смысле, спасать души, пока не пошла большая волна. – Она нахмурилась. – Бог мог взять Князя в любой момент, но Он дождался, пока рядом оказалась я. Именно я. – Она посмотрела на Джимми вопросительно. – Как же мне повернуться спиной к Богу?

– Я так понимаю, что теперь ты будешь реже появляться у «Пончо».

– Да, наверное. Может, ты теперь чаще будешь видеться с Джолин. Вы хорошо провели время?

– Не так хорошо, как ты со всеми своими мужчинами.

– Всеми? Мори? Он же как мой дедушка. А Орландо? Я тебя умоляю. Он вроде как кинозвезда. Ему только и надо было, что расспросить про Князя. Но танцует он здорово.

– Я заметил.

Несколько минут они ехали молча, не глядя друг другу в глаза. Наконец Джинджер сказала:

– Ты все еще думаешь, что эта мумия – твой предок?

– Так и есть.

– А вот и нет. Это Князь Света… и вообще послезавтра его уже не будет в музее, так что можешь не беспокоиться.

Джимми ударил по тормозам и подъехал к обочине:

– Где ты это слышала? И куда его заберут?

– В Музее Крючков еще не знают, что его у них заберут. Преподобный Пэтч привезет завтра туда всю нашу конгрегацию, чтобы его забрать. У них только один охранник, а копы уехали. На этот раз они нас не остановят. Мы ему создадим святилище в «Маяке» – как этот Горбун в соборе Парижской Богоматери, – а тогда никто, ни копы, ни кто еще, не сможет его у нас отобрать.

Она сердито посмотрела на Джимми, будто хотела сказать «Так-то вот!», открыла дверь, вышла и скрылась в свечной лавке.

Джимми грохнул руками по рулю:

– Черт, черт и еще раз черт!


– Доктор Финкельштейн? – Скоупс протянул руку. – Я – Платон Скоупс, главный научный сотрудник.

Дакхауз перехватил руку Мори раньше.

– Хорейс Дакхауз. Милости просим в музей капитана Крюка, хранилище третьей по величине коллекции крючков для пуговиц к востоку от Миссисипи и к югу от Огайо.

– Крючки для пуговиц, – ответил Мори с энтузиазмом коммивояжера. – По важности где-то между вешалками для пальто и двигателем внутреннего сгорания.

– Воистину, – подхватил улыбающийся Дакхауз. – Не будь в прошедшие годы крючков для пуговиц, были бы у нас пуговицы? А без пуговиц – что было бы с нравственностью? С цивилизацией? Просто под откос. Пойдемте, сэр, я быстренько проведу вас по экспозиции. Раз вы понимаете ключевую роль крючка для пуговиц в Американской Истории, я уверен, что «Нейшнл джеографик»…

– Простите, – перебил Скоупс, – но доктор Финкельштейн прибыл сюда осмотреть мумию.

– Да, конечно, но…

– Мистер Скоупс? – окликнула его билетерша. – Вы велели вас ни с кем не соединять, но тут пришли сообщения от… – она посмотрела на кучу наклеенных клочков на столе, – Смитсоновского института, от УКЛА, от Университета Теннесси, от Университета Мичигана…

– Видите? – просиял Скоупс. – Все они хотят заняться мумией. Но я им пока отказал, потому что хочу, чтобы первым увидели ее вы.

Истинная причина, конечно, была в том, что если бы серьезные антропологи, пока что не более чем любопытствующие, наложили лапу на мумию, то Платон Скоупс, из деревни, даже-не-доктор, главный-но-единственный научный сотрудник в этом-как-его-музее-капитана-Крюка, был бы сметен в строну, как пушинка на ветру.

Мори улыбнулся:

– Очень вам благодарен. Быть первым – это как раз то, чего я хочу.


У Мори уже шея болела от кивания, лицевые мышцы застыли в улыбке в неизбежном туре по Залу Крючков. Самые долгие полчаса в истории. Он искоса поглядывал на Хорейса Дак-хауза, трещащего про перламутр и черепаховый панцирь, про агат и кость, про резиновые и кожаные рукояти и что-то о непрочности никелевого покрытия. Мори подчеркнутым жестом вытащил карманные часы и стал внимательно их рассматривать, надеясь, что директор музея поймет намек.

Он не понял, но понял Скоупс.

– Доктор Финкельштейн прибыл сюда ради мумии, – напомнил он.

– Разумеется, – подтвердил Мори. – Крючков я уже насмотрелся.

«На десять жизней!» – хотелось ему заорать.

– О, – сказал Дакхауз, – простите, увлекся. Теперь… э-э… Скоупс отведет вас в лабораторию. Я думаю, существенно, что на этой мумии, хотя тело совсем высохло, нет ни клочка одежды, что свидетельствует…

– Сэр!

Дакхауз закашлялся и помахал пальцами внутрь здания.

– Давайте покажите доктору Финкельштейну вашего покойника. А потом приведите его… – он захихикал, – доктора Финкельштейна, конечно, а не покойника, ко мне в кабинет, и мы пообедаем. За счет музея. Поедем к «Пончо» в Гатлинбург, съедим по хорошему бифштексу, с этими жареными… вроде луковиц. И графин вина, если вы не против. Как, доктор Финкельштейн?

Услышав слово «пообедаем», Мори испугался, что ему сейчас предложат вареные сосиски с лимонным желе.

– Да, хорошо, – сказал он и снова посмотрел на часы. Тем ребятам он сказал «полчаса», но у молодых память как решето – кто знает, сколько они будут ждать на самом деле?

Скоупс не стал терять времени и отвел Мори сразу туда, где лежала мумия. Тело было прикрыто белой простыней на задрапированном простыней же столе, а на соседних столах экспонировались камни, кости и чудовищный клык. На штативах были закреплены фотографии примитивных рисунков – палочных человечков и нарисованных будто детской рукой чудовищ.

Мори все это напомнило школьную работу по естественным наукам.

Скоупс взял указку и постучал по фотографии – той, на которой были наскальные рисунки.

– Некоторых мне удалось идентифицировать. Вот это – Smilodon, a это Glyptodon, хотя расположение ног скорее как у Glossotherium. Конечно, если даже не опознать в них Mammuthus, поскольку у нас есть бивень…

Мори кивал, изображая интерес к жужжанию Скоупса о примитивных глиняных изображениях, найденных в другой пещере в Теннесси.

– В сравнении с ними рисунки в пещере мумии, – он постучал указкой, – настолько реалистичны, что мы…

Мори впервые по-настоящему глянул на фотографию с палочными фигурками.

– Бог ты мой! – сказал он, не успев подумать. – Они же трахаются! А вот этот, что стоит, дает в рот тому…

– Да-да, – перебил Скоупс. – Ритуалы плодородия, сэр.

– Извините мою запальчивость, – произнес тут же Мори, краснея. – Просто это было как-то неожиданно. – Он глянул на бугор под одеялом. – Это она и есть? Наша мумия?

Скоупс положил руку на угол простыни и отвесил что-то вроде полупоклона.

– Позвольте мне представить… – Он резко выпрямился, театральным жестом сорвав простыню. – Мумия Скоупса!

– Совсем как настоящий! – сказал Мори, действительно впечатленный. Вопреки газетным фотографиям и рассказу Джинджер Родджерс, он наполовину ожидал увидеть большую сморщенную изюмину с иссохшими ручками и ножками.

Он положил руку на стол, рассматривая серое, пергаментное, но вполне человеческое лицо, сравнивая в памяти с фотографией Шики Дуна.

Может быть, подумал он. И правда. Кажется, эта девушка, Джинджер Родджерс, была права. Он хлопнул в ладоши:

– Великолепно! И весит она… сколько, вы сказали?

– Двадцать семь фунтов.

– Идеально… то есть я хотел сказать, экстраординарно.

– Это одна из характеристик, которая ставит ее особняком. Ясно, что этот народ разработал такие тайны бальзамирования, о которых египтяне и мечтать не могли. Наклонитесь, понюхайте.

– Мумию? – Мори чуть попятился, опасаясь, как бы этого не сделать действительно.

– Все еще определяется аромат бальзамирующих масел. Понюхайте.

Исполненный сомнения Мори наклонился и втянул носом воздух.

– А что, неплохо. Немножко даже напоминает «олдспайс», я бы сказал.

– Я думаю, ладан или миро. – Скоупс показал на голову мумии. – Обратите внимание на структуру лица. Видите? Типичный европеец.

– Я бы сказал, полушотландец-полуирландец, как многие местные жители, – поддержал его Мори, про себя усмехнувшись.

– Мудро. Европейский гаплотип ДНК был обнаружен в нескольких местах Северной Америки. Миграция из Ирландии морским путем…

Время, время, время! – повторял про себя Мори, а Скоупс уже перешел к бивню мамонта. Мори поглядывал на заднюю дверь, озирал комнату, строя планы.

У него возникло неприятное чувство, что мумия на него смотрит, предвидя свое грядущее похищение, и потому он будто случайно закрыл ее.

– Уважение к мертвым, – пояснил он свои действия. – Вы знаете… – Он приложил руку ко лбу, закрыл глаза. – Кажется, мне слегка нехорошо. Низкий сахар крови. Ничего страшного, но вы не могли бы мне раздобыть стакан фруктового сока?

– О Боже! Конечно, конечно! В кафетерии наверняка есть.

Скоупс показал рукой на складной стул и рысцой выбежал из комнаты.

Как только дверь за ним закрылась, Мори перевязал углы простыни крест-накрест, взвесил получившийся узел – даже двадцать семь фунтов ощущались бременем в дряхлых руках.

Он положил узел на пол, быстро подошел к полке, которую заметил заранее – там стоял большой розовый плюшевый слон. Этого слона Мори положил на стол, несколько раз обернул простынями со стола для объема, взбивая и расправляя, чтобы придать сходство с ранее завернутой мумией, потом накрыл другой простыней.

Узел с мумией он поволок к выходу, открыл дверь и поискал своих грузчиков. Тощий – все еще никуда не делся – помахал с капота своего сияющего «шевроле» и вместе со здоровенным порысил к Мори.

– Вот это, – сказал Мори, – положите в багажник моей машины. Он открыт. И захлопните перед тем, как уедете.

Здоровенный подхватил узел и потащил к машине Мори, а тощий остался у двери. Мори вытащил из кармана пиджака положенные туда двадцать пять долларов и отдал юному сообщнику. На миг он подумал, не смыться ли прямо сейчас, но тут услышал в коридоре голоса. Боясь перспективы быть обнаруженным и пойманным, он решил доиграть сцену внутри.

– Спасибо, – сказал он юнцу. – Теперь вы свободны.

– Э-гм… – Тощий замялся, держа руку на двери.

– Деньги вы получили, – сказал Мори. – Свободны.

Парнишка нерешительно поджал губы, уронил руку и отошел – казалось даже, что неохотно. Мори с бьющимся в висках пульсом затворил дверь, сделал три быстрых шага в комнату и резко сел на испачканный линолеум пола, как раз когда повернулась ручка двери. Вбежали Скоупс и Дакахауз.

– Боже мой! – воскликнул Дакхауз при виде Мори, который сидел на полу, раскинув ноги. – Быстро дайте ему сок!

Скоупс протянул Мори открытую бутылку апельсинового сока.

– Как вы себя чувствуете, сэр?

Мори сделал глоток, промямлил что-то вроде «спасибо, уже лучше», хотя на самом деле тяжело дышал. Еще три секунды – и его бы застигли на месте преступления.

Скоупс помог ему встать, поддержал рукой под локоть.

– Вы что-то говорили про обед? – сказал быстро Мори, глянув на игрушечного слона под простынями. – Кажется, это как раз то, что надо. Я на завтрак ел блинчики, слишком много сиропа… вот сахар в крови и упал. Видите?

Он показал дрожащую руку.

– Допивайте сок, – сказал Дакхауз, – и я вас прямо отвезу в город. Плотный обед вам поможет, вот увидите.

Пухлую простыню никто не заметил.

– Да-да, – согласился Мори. – Как только мы отсюда выйдем, мне станет куда легче дышать.

39

Ящик уже наполовину закрыл багажник Мори, как увидел Младшего, который бежал к нему. Забывшись, он отпустил крышку, и она взлетела наверх.

– Ты дверь подпер? – спросил он Младшего.

– Хм… – Младший поковырял ногой асфальт. – Не совсем.

– Не совсем?

– Этот старик ее закрыл раньше, чем я успел. Она снова заперта.

– Хреново.

– Знаю.

– Что будем делать?

Младший пожал плечами, продолжая ковырять ногой асфальт.

Ящик кивнул в сторону незакрытого багажника:

– А что, если нам вот эту фигню, которую старик вынес, захватить вроде как заложником за… ну, за то, что нам нужно?

– Может сработать, если это что-то ценное, а не какой-то исторический мусор. Проверь, я на стреме постою.

Ящик наклонился к багажнику, развязал узлы на белой простыне. Ткань распахнулась, открыв – не какой-то исторический мусор, а тело. То самое. Тело Дуна. Преследующее его, как какое-то гробовое создание из романа Стивена Кинга.

– Ай-й-й!

Он повернулся как по команде «кругом!», ухватился за никелированный бампер, чтобы удержаться на ногах.

– Чего там? – Младший обошел его, заглянул. – Ничего себе! Спорить могу, старик собрался ее резать или еще что. – Он заметил, что Ящик давится рвотными движениями. – Что с тобой?

Ящик заставил себя проглотить слюну.

– Я терпеть не могу мертвых тел – я тебе говорил. С тех пор как меня мама в детстве заставила дядю Бенни поцеловать. – Он потер губы тыльной стороной ладони и всосал воздух, уставившись куда-то за горизонт. – Когда дядя Бенни был покойником. На похоронах. Ты клялся, что я не должен буду на это смотреть… на тело. Меня сейчас стошнит.

– Потом будешь тошниться, старик в любую минуту выйдет. – Младший толкнул его, приводя в чувство. – Соберись! Я сам это понесу, открой у Персика багажник.

Прихрамывая до сих пор после столкновения с пращником в юбке, Ящик побрел к «монте-карло».

Младший поднял узел из развернувшейся простыни.

– Смотри ты, – сказал он в спину Ящику, – вроде ничего не весит. Слушай, есть мысль. Давай что-нибудь завернем в эту простыню, чтобы старик не просек обмена, пока не доедет домой. У него номера штата Огайо. Так, как ездят старперы, он туда будет два дня добираться, а потом нас и не вспомнит и не будет знать, не подменили ли ее тогда, когда он отходил отлить…

– Ладно, уговорил. – Ящик оглядел местность, ничего не увидел подходящего по размеру. – Дай мне ключи, я проверю у Персика багажник. Может, у него там есть надувной матрас, или дюжина пакетов с чипсами, или… – Он открыл багажник, поднял его… – Персик, извращенец ты этакий!…

– Чего у него там?

– Надувная баба. В блондинистом парике.

Младший заглянул, ткнул пальцем в розовое надувное тело. По форме оно напоминало раздутую палочную фигурку с широко расставленными руками, ногами в виде буквы «Y» со складчатым западением в паху и некоторыми украшениями: внушительные конические груди с красными сосками, торчащий пупок, пухлые красные губы, открытые в произнесении глубокого «о», примитивный нос и широко открытые шелковые глаза с длинными ресницами, как в каталоге «Бетти Буп».

– А я-то думал, что Персик вообще никого никогда, – ухмыльнулся Младший. – Вот интересно.

– Не хочу я об этом думать. Смотри. – Ящик ткнул пальцем в глубину рта куклы, застывшего в гримасе. – Такая крошка не может сказать «нет».

Младший скривился:

– Знаешь, я бы не стал туда палец совать. – Он потрепал куклу по щеке. – Хотя ротик у нее красивый, только для Персика великоват.

– А интересно, – спросил Ящик, – она пищит «я тебя люблю», как детская куколка, когда в нее засунешь?

Младший взялся за остроконечную грудь и сдавил. Губы куклы подались вперед, но она молчала.

– Правильная девочка, – сказал Младший. – Не отгавкивается. – Он развел ей ноги пошире, исследуя анатомию куклы, но вспомнил про дело. – Видишь, вон клейкая лента лежит? Выпустим из нее малость воздуха, привяжем ноги и руки к телу, чтобы она была размером с мумию, завернем в ту же простыню – и старику в багажник.

– Четко. – Ящик оторвал кусок серебристой ленты и перевернул куклу за щиколотку. – А где у нее клапан?

Младший показал на пупок. Ящик потянул, и выскочил пластиковый шланг. Ящик вытащил пробку и надавил на туловище. За шесть секунд кукла из пухленькой стала дистрофичной.

Через полминуты Младший подвязал ей лодыжки к плечам, а запястья к бедрам.

– Всегда хотел с какой-нибудь девицей такое проделать. – Он обошел машину спереди. – Я суну мумию в машину Персика, а ты этим займись.

Ящик засунул розовую куклу в багажник Мори, завязал простыню узлом, захлопнул крышку и вернулся к Младшему. Они хлопнули друг друга по ладоням.

– Персик взял с меня обещание не крутить его колеса, – сказал Младший, – но мы, черт побери, спешим.

Он подъехал ко входу музея, дал долгий сигнал, на мрачные взгляды демонстрантов и посетителей ответил поднятым пальцем и снова загудел.

– Куда он, к черту, делся? Ящик пожал плечами.

Младший еще погудел, потом велел Ящику пойти и найти.

Пять минут прошло – от обоих и следа не было. Младший занервничал. Там, внутри, – Молот. Что, если он просек обман, узнал в Персике и Ящике членов команды Младшего – то есть Тадеуша Траута? Обнаружил, что они сперли мумию прямо у него из-под носа? Он прислушался, ожидая выстрелов, но ничего необычного не услышал. Но ведь у Молота наверняка глушитель?

– Черта с два я туда пойду, – объявил он рулевому колесу. – Папа им хорошо платит. Они знали, на что шли.

В дверях появились Ящик и Персик – Ящик вел Персика за локоть. Другую руку, явно раненую, Персик прижимал к боку.

– Вот он! – крикнул Ящик.

– Господи, что Молот с ним сделал? Отстрелил что-нибудь? Что? Как?

– Это не Молот, – ответил Ящик. – У Персика рука застряла в автомате с леденцами. Пришлось эту хрень разломать, чтобы его вытащить.

– Рука застряла, – объяснил Персик. – Иногда можно…

– Мудак, мы же на задании!

– А я проголодался, а делать там было нечего – так какая разница? Ящик сказал, что мумия у вас?

– Все по моему плану, но без твоей помощи. Персик стряхнул руку Ящика:

– А что ты делаешь в моей «монте-карло»?

– Мы же должны были быть готовы сразу рвать когти, если Молот займется тобой.

– Ладно, он нас не заметил, так что вылезай. – Персик заглянул в заднее стекло: – А где она?

– Договаривается с твоей девицей у тебя в багажнике. Ужас мелькнул на лице Персика. Он залился краской.

– На самом деле, – продолжал Младший, – мумия действительно в багажнике, а твоя надувная красотка бросила тебя ради той окаменелости в «линкольне».

– Ах ты гад!

– Заткнись, – сказал Младший. – Я тебе куплю другую. – Он посмотрел на Персика серьезно: – А Молот все еще там?

– Ага. Но ничего не делает, только девицу охмуряет, которая билеты продает. Тоже мне киллер.

– Киллер, который смеху ради куски отстреливает. С твоей жирной задницей ему тебя хватит на…

У Младшего зазвонил телефон. Он пошарил на поясе, поднес телефон к уху.

– Да, сэр. А знаете что? Мумия у меня. Ответ вызвал у Младшего улыбку:

– Без проблем. Мы его видели, но он не знает, кто мы. Он из этих макаронников из мафии. Прямо сейчас. Нет, правда? Папа, спасибо!

Младший отключил телефон, улыбнулся Ящику и Персику – тот, все еще краснея, старался не встречаться с ним глазами.

– Чего я вам скажу, парни… с меня сегодня пиво у «Бешеного мексиканца». Папочка дает премию в пять сотен баксов.


Джимми Перо ехал от поставщика сувениров в Пиджин-Фордже к Музею Крючков. Чтобы товарищи по АДС его не узнали, он, въезжая на парковку, пригнулся к сиденью. Произнеся про себя молитву о возвращении предка, он поднял индейскую монетку-талисман, висящую на шее, и потер ее на счастье.

Открылась задняя дверь музея, оттуда вышел старик, махнул двум молодым ребятам, сидящим на капоте навороченного «шевроле», и завязал с ними разговор. Рука Джимми сжалась на металле – он узнал двоих из безбожников, напавших на Джинджер. Тощий сидел боком, очевидно, щадя пострадавшую ягодицу.

Старик вернулся в дом. Безбожники – здоровенный все еще хромал – произвели какой-то непонятный обмен между машинами – мумию на что-то вроде, как показалось Джимми, сморщенного пляжного мяча. Предок Джимми оказался теперь в багажнике «шевроле».

К двоим безбожникам подошел третий, и они уехали. Джимми последовал за ними на безопасном расстоянии от Пиджин-Форджа до Гатлинбурга, на стоянку у бара «Пончо Пирата». Вся троица вошла внутрь. Через десять минут Джимми на фургоне Библии Живой вклинился между рестораном и «шевроле», достал из багажника монтировку, оглянулся влево-вправо – не видит ли кто, и шагнул к багажнику «шевроле». Одно ловкое движение – и он оказался лицом к лицу с мумией, лежащей, подтянув колени к подбородку в постели багажника, как жертва заказного убийства Вегасе, ожидающая неглубокой могилы в пустыне Невада.

– Здравствуй, предок, – тихо сказал Джимми, бережно доставая своего родоначальника из кучи оберток от фаст-фуда и истрепанных порножурналов. Осторожно устроив тело среди ребристого картона в багажнике своей машины, он сел за руль и вздохнул с праведным удовлетворением.


Мори, выстрадав скучнейший ленч у «Пончо» с людьми из музея крючков, узнал своих недавних союзников – двоих ребят с парковки у музея и их толстого товарища, – они вошли и пошли к бару. Незапасливые молодые люди, подумал про себя Мори. Не терпится им быстрее сбыть полученные пятьдесят баксов.

Тощий с прыщавой кожей заметил Мори и толкнул своих спутников локтем в бок. Они обернулись, уставились на секунду, потом расплылись дурацкими ухмылками. Тощий поднял бутылку пива в тосте через весь зал – очевидно, благодаря Мори за щедрость.

Он поднял в ответ опустевший «Манхэттен». Они от этого опять захихикали и ответили все трое поднятием бутылок. Мори снова поднял стакан, вызвав еще один приступ безудержного веселья.

Чего эти мишугене [61] ржут? Уже набрались, что ли? Мори подчеркнуто отвернулся.

– Десерт? – спросил Дакхауз, не замечая странностей молодых людей.

– Нет, спасибо, – ответил Мори и тут же озабоченно добавил: – Уже поздно, скоро четыре, а мне же нужно еще попасть… – он чуть не забыл, -…в Вашингтон. А еда здесь замечательная. Очень сытная.

Но Дакхауз настаивал:

– А что, если мы попросим вам на дорогу завернуть яблочного пирога? «Пончо» славится своими пирогами. С ломтиком сыра? Ручаюсь, что в Вашингтоне ничего подобного не найдется.

Мори изобразил сытую отрыжку.

– Мысль чудесная, но я положительно объелся. – Он поднял руку, посмотрел на часы. Эти мальчишки все еще толпятся у бара. А ему надо выложить мумию у порога Траута до того, как тот уйдет домой. Если Траут заканчивает рабочий день в пять, то остается всего час, даже меньше.

– Чем быстрее доктор Финкельштейн отправится в путь, тем быстрее отправится в печать статья для «Нейшнл джеографик», – напомнил Платон Скоупс. – Я прав, доктор Финкельштейн?

– Абсолютно. Так что ничего заворачивать не будем.

– Понимаю, – вздохнул Дакхауз.

Мори, выходя, помахал ребятам рукой, получив напоследок еще один взрыв сдавленного хохота.


Скоупс и Дакхауз смотрели вслед изыскателю из «Джеографик», который, как он сказал, «взял курс прямо на Вашингтон».

Раздосадованный, что этот человек так мало выразил интереса к крючкам для пуговиц, Дакхауз вернулся к себе в кабинет раздумывать над неминуемым дефицитом музейного бюджета на следующий квартал. Вопрос о дополнительном охраннике для мумии Скоупса даже не рассматривался.

А Скоупс ерзал возле компьютера, слишком взвинченный, чтобы сосредоточиться. Доктор Финкельштейн согласился на все, что он просил: грант на исследования мумии, художник из «Нейшнл джеографик» разрисует фон панорамы, картограф составит подробный план Пещеры Мумии, фотограф снимет все наскальные рисунки. И еще многое. Скоупсу стоило только попросить. Теперь, когда его исследования будут поддержаны «Нейшнл джеографик», все волнения насчет расследования со стороны властей, или парковой службы, или других научных институтов и все неприятности от религиозных психов развеялись как туман. Конечно, коренные американцы продолжают сидеть занозой в боку, но от них он сможет отмахиваться достаточно долго…

Скоупс прижал ладони к вискам и приказал себе успокоиться.

Не получилось. Он схватил ключи от машины и бросился прочь из музея – на охоту по магазинам за бивнями для плюшевого слона, предполагаемой звезды диорамы. Он собирался купить техасскую шляпу с рогами лонгхорна – такую он видел в одной из гатлинбургсих лавчонок, и предназначена она, без сомнения, была для спальни будущего ковбоя. Отделить эти рога от крепления, и два одинаковых загнутых пластиковых рога отлично подойдут. Если бы только вспомнить, в какой из этих одинаковых лавок он эту шляпу видел.

40

Шики Дун собирался помахать ручкой лимузину отеля «Кабул вандерленд», доставившему его в аэропорт, поймать такси, приехать на Стрип и пустить в игру эти пять кусков, выиграть себе на расплату с Тадеушем Траутом – ну и еще немножко.

Но не тут-то было. Томми Романо, начальник службы безопасности отеля, приставил к нему копа, который провел его через охрану, прямо в зал отлета и дальше, до самого сиденья первого класса в самолете, и только потом отдал волшебный конверт с сотней Бенов Франклинов. Как и было обещано, казино нарядило Шики в двухсотдолларовый костюм, а оставшиеся шмотки упаковало в новую сумку «Луис Вуттон». Водитель лимузина сдал ее в багаж по билету Шики прямо по прибытии в аэропорт Вегаса.

Шики тронул счастливый талисман в кармане с безмолвной молитвой, чтобы упаковали все его туалетные принадлежности. Его волновал не деликатный шампунь из «Кабул вандерленд», не французское мыло или шапочка для душа, не зубная щетка, зубная нить, паста, бритва, пена для бритья, стареющая головная щетка или аспирин, а пятикаратовое бриллиантовое кольцо, утопленное во флаконе крема для кожи с витамином Е. Кольцо Риты Рей. Кольцо, которое он купил на первый роковой заем от Тадеуша Траута. Которое он, улетая в Вегас, подменил на отличную циркониевую копию. Отплатил Рите Рей за то, что продала его лучшего друга в этом мире, малыша Гудини, четырехфунтового йоркширского терьера, – продала какой-то чужой тетке на улице Гатлинбурга.

Гудини. Друг куда лучше Фенстера, который родному брату подсыпал наркотик изнасилования на свидании. Выйдя из тюрьмы, Фенстер сразу позвонил Шики в Гатлинбург накануне отлета в Вегас. Шики неохотно согласился выслушать про мошенничество в Лос-Анджелесе – «шанс, который бывает один раз в жизни»: Фенстер продавал липовые кладбищенские участки нелегальным иммигрантам. Основная идея: «Смотрите, что вы получаете» – и документ на участок с надписью мелким шрифтом на юридическом жаргоне: «Лица, похороненные в США, получают гражданство автоматически».

– Загляни по дороге в Вегас, – сказал Шики, размягченный новым займом Тадеуша Траута. – Выпьем в «Мираже», посмотрим «шоу белых тигров», и если я смогу на тебя поставить, то поставлю.

Когда братья обняли друг друга в баре «Миража», собственная ставка Шики, как и его оптимизм, были сильно уже потрепаны. После первой же рюмки Фенстер предложил, чтобы наплевать на кошачье шоу и позвонить двум классным девочкам по вызову. Ключевым моментом плана было то, что Фенстер называл «по-настоящему крепкой дурью» – настолько крепкой, что можно будет с девушками поразвлечься, потом выкинуть их, а они «не вспомнят, как маму зовут», а не то что с кем и где они были и заплатили ли им.

– Без меня, – ответил Шики, как всегда отвечал на планы Фенстера, не зная еще, что «по-настоящему крепкая дурь» окажется в шампанском на столе предоставленного Шики номера в «Кабул вандерленд».

Шики собирался вовремя смыться от брата ради покера в «Цезаре» – последнего удара, избавляющего от финансовой зависимости от Траута. Но после нескольких рюмок он расхвастался о своем бесплатном номере, удаче и о выгодности своей церкви в Теннесси. Увидев жадный блеск в глазах Фенстера и его протянутую ладонь, Шики сдал назад, начал жаловаться на бедность и наконец дал брату пятьсот долларов. Фенстер в благодарность запустил ему в голову миску орехов с барной стойки, оставив Шики шишку на лбу и билеты на Зигфрида и Роя в кармане рубашки.

Последний раз Шики видел своего брата в тот роковой момент перед отключкой на плюшевом ковре своего номера.

Сейчас он смотрел, как тает в пустынном тумане международный аэропорт Мак-Каррана. Когда прозвучал звоночек, разрешающий включать электронику, он взял со спинки сиденья телефон и позвонил матери.

Обычно он звонил маме на ее день рождения и на Рождество, ни разу не пропустив. День рождения был уже два дня назад. Мамочка Дун бывала женщиной суровой и упущенные сроки могла так же не простить, как Тадеуш Траут, так что Шики уже ожидал тяжелой нотации сиплым голосом. Но позвонить все равно надо было. Не только поздравить с днем рождения, но еще выйти на след Фенстера – засранца этого, который брату подсыпал наркотик и обчистил – бумажник, «ролекс», остаток денег, бриллиантовое кольцо, билет на самолет и почти всю одежду.

Кредитной карты не было, Шики позвонил за счет абонента.

Первое слово из уст матери было такое:

– За мой счет?

– Прости, ма, – сказал Шики и, пока оператор не успел прервать, добавил: – С днем рождения тебя.

Она повесила трубку.

В Атланту самолет прилетел с получасовым опозданием – Шики едва успел пересесть на Ноксвиль. Приземлившись в Теннесси, он поспешил за багажом – проверить, запаковали ли крем для кожи.

Сумку он открыл на пеленальном столике в первом же попавшемся туалете, быстро перебрал содержимое.

В «Кабул вандерленде» флакон все-таки уложили. Кольцо было на месте. Шики Дун произнес короткую молитву за святого покровителя путешественников, хозяина гостиницы, и поволок свой чемодан в газетный киоск за мелочью, а оттуда – к платному телефону – узнать, может ли он выпросить еще время у Тадеуша Траута. Он попросил оператора соединить его с «Грейт-Смоки фудз». Ожидая соединения, он репетировал фразу: «У меня сейчас столько нет, но давайте я отдам частями?»

Ответил писклявый голос – мальчишка какой-то. Шики прокашлялся:

– Не соедините меня с мистером Траутом?

– Может, и соединю. Это кто?

– Шики Дун.

– Понимаю.

Очевидно, мальчишка прикрыл микрофон рукой, потому что Шики услышал приглушенный голос: «Па, это кто-то звонит насчет Дуна», – а потом далекий, но вполне узнаваемый голос Тадеуша Траута: «Это Молот»?

У Шики перехватило дыхание. Молот. Наемный убийца, о котором Траут его предупреждал, когда он брал вторую ссуду. Эта жаба уже заказала его!

«Откуда я знаю? – сказал мальчишка отцу. – Мне спросить?»

«Нет-нет. Дай мне трубку».

Шики услышал более ясный, хотя и нерешительный голос:

– Молот?

Шики сумел прохрипеть:

– Нет.

– А кто? Вы из музея?

– Я… я… – Шики почувствовал, что заикается.

– Говорите прямо. Если вы добыли тело Дуна, я вам плачу за него пять штук.

Шики повесил трубку и привалился к кабине, вцепившись руками себе в лицо. И что теперь? Быстро забежать в «Маяк» за скромной припасенной заначкой, попрощаться с некоторыми из любимых «светляков», а потом… Мексика? Подумав о своем невезении, он вспомнил женщину, которая запустила этот черный шар. Мамочка. День рождения. Два дня тому назад.

Он запихнул в телефон порцию монет:

– Ma?

– На этот раз ты хотя бы сам за разговор платишь.

Он не успел ответить, как лед в ее голосе растаял:

– Слава богу, что ты все еще жив.

– Он до меня еще не добрался, – сказал Шики, имея в виду Молота. Но откуда она могла про это знать? Траут пытался ее трясти? Мамочку? Крыса он подлая.

– Кто «он»? – спросила она.

Вопрос смутил Шики, и потому он не ответил. Факт тот, что во всей Калифорнии одна Рита Рей знала, что у Шики есть мать, а Шики не мог себе представить, чтобы Рита Рей сказала об этом Трауту, даже если он на нее нажал, пытаясь вернуть долг.

– …я до смерти переволновалась, – говорила мамочка, – когда тут во всех газетах, по телевизору говорят, что ты был Вознесен и найден мертвым в пещере – да как ты смел меня заставить такое переживать?! Я звонила, тебя не нашла. Ты не перезвонил. Вижу я, что ты меня в могилу свести хочешь…

– Я? Вознесен? Мертвым?

– Эти твои «светляки» говорят, что мумия – это ты.

– Мумия?

– Я видела фотографию, и она куда больше похожа на тебя, чем твой гламурный портрет. Слава богу, что они ошиб…

– Когда это было, мама?

– Вчера. Ты газет не читаешь? Телевизор не смотришь? Где ты вообще? Эта твоя жуликоватая жена, охотница до денег, тоже звонила, тебя искала. Наверное, деньги ей нужны на украшения. Если бы ты тогда меня послушал…

– Мам, хватит…

– Рита Рей Дивер! Ха! Я тебе точно скажу, что никакая она

не нефтяная вдова.

– Мам, Фенстер последние дни не проявлялся?

– Ну ты и брат! Как ты мог забыть, что Фенстер снова в каталажке? Он звонит первого числа каждого месяца – не то что другой мой сын, который, хотя и на свободе, даже в мой день рождения забывает поздравить.

– Фенстера выпустили, ма.

– Уже? И он тоже не позвонил? Господи Боже, чем прогневала я Тебя, что Ты проклял меня двумя неблагодарными сыновьями?

Шики показалось, что он слышит скрежет зубов. Потом мама сказала:

– Фенстер всегда звонит, когда его выпускают. Ему было сидеть еще три месяца. Ты уверен…

Фенстер! Шики вспомнил, как хвастался своими гатлинбургскими доходами, шикарным домом. Фенстер украл у него билет на самолет и все остальное. Если Фенстер поехал в Теннесси…

Шики вспомнил упоминание Траута о «теле», мамины слова о мумии, очень на него похожей… М-да…

Очевидно, мамочка пришла к тому же заключению.

– Иисус, Мария и Иосиф! – взвыла она. – Это был не ты, это он! Мой мальчик, мой младенец! Они из него сделали мумию. Ты, негодяй… как ты это допустил?

– Ma, когда я видел Фенстера последний раз, он был жив и здоров.

Здоров меня надуть, добавил он про себя, одновременно гадая, почему это Фенстер оказался мумией… и как это получилось? Наверняка это какое-то жульничество. Чтобы…

Но мамочка прервала ход его мыслей:

– Господь наш небесный! Мое дитя! И ты, его старший брат, позволил им…

– Ma, Фенстер жив и здоров. Это его очередное жульничество.

– Если ты хочешь еще когда-нибудь услышать мой голос, ты найдешь мое дитя и…

– Я его найду, мам. Клянусь.

Шики услышал ее хриплое сопение – как бывало всегда, когда она заводилась. Еще, наверное, сейчас дергает себя за волосы.

Мамаша Дун сумела взять себя в руки, и голос ее прозвучал холодной сталью:

– Очень тебе советую постараться.

41

Рита Рей наморщила нос:

– Это что так воняет?

– Вареная венская сосиска, – пояснил Орландо. – Уже пора закрываться, а эта штука все еще отравляет воздух. Обидно, что ты осталась без almuerzo [62]. Американские хот-доги откладывают симпатичный жирок у тебя на culo, guajira [63], – добавил он, выдав ей игривый шлепок. – Ay, Dios mio, я уже в этом тоскливом museo торчу… – он глянул на тонкие золотые часы, – вечность.

– Лапушка, красота требует времени. Я поменяла цвет ногтей на ногах, пока мне доделывали прическу. Как она тебе?

Масса жестких белокурых волос, бросая вызов тяготению, взметалась гребнем волны с затылка и падала каскадом застывших кудрей, зависших в дюйме от лба.

– Миу bonita, сото siempre [64], – сказал Орландо. – Ты слышала, что я говорил? Скоро закроют двери.

– Расскажи, как тут чего.

Орландо объяснил про запертую дверь, про мумию – то, что рассказала билетерша, – лежащую под белой простыней на стальном столе в лаборатории.

– Кроме сторожа, ключ есть у двоих, которые уходят при закрытии… – еще взгляд на часы, – через десять минут. Ученый, который уходил несколько часов назад, и директор, который сейчас у себя кабинете, в середине коридора – вон там. – Он показал пальцем. – Остальные скоро уходят.

– Значит, нам только надо попасть в лабораторию, взять нашего любимого сушеного Шики, выйти через заднюю дверь и подбросить его в полицейский участок. У копов есть мое заявление о пропаже, и они его идентифицируют, как должны были еще несколько дней тому назад, когда его нашли бойскауты. Законное свидетельство о смерти убедит страховую компанию заплатить мне – бедной неутешной вдове – то, что я по справедливости заслужила. Все просто.

– У тебя всегда все просто. Но как мы попадем туда, одни, всего за десять минут?

Рита Рей задумчиво постучала ногтями по подбородку.

– Ты спрячешься в сортире, пока все не уйдут. Я выдурю у директора ключ, задержу его после закрытия, передам ключ тебе, а ты сунешь нашего Шики в багажник.

– Может быть.

– Никаких «может быть». На что он похож, этот директор?

– Ничего, кроме крючков для пуговиц, в жизни не видит. Мешковатый костюм, из моды вышел много лет назад. Желтые зубы. Дыхание наверняка отдает гнилым мясом. Древний и уродливый, как vampiros [65], что выходят по ночам из могилы сосать кровь девственниц.

– Фу! – скривилась Рита Рей. Оправила короткую кожаную юбку, пробежалась рукой по налаченным волосам, глянула в карманное зеркальце проверить помаду на губах. – И что ты думаешь?

– Я думаю, тебе ничего не грозит. По крайней мере в смысле сосать кровь девственниц.

– Очень остроумно. Давай теперь в сортир и появись в кабинете точно в пять сорок пять. – Она посмотрела на часы, сверяя их с часами Орландо. – Я его отвлеку и брошу тебе ключи. Ты отопрешь дверь лаборатории, оставишь ее открытой, вернешь мне ключи и выйдешь через заднюю дверь, унося моего бедного мужа. Должно занять не больше двух-трех минут. Я прощаюсь и выхожу через переднюю дверь, встречаемся в машине. Годится?

– А если это не получится, у меня есть план «Б», oistel В руке Орландо вдруг возник выкидной нож.

– Нет. Должно быть все чисто. Мой пропавший любимый Шики оказывается в полицейском участке. Точка.

Орландо пожал плечами и сунул нож в карман. Когда из динамиков прозвучало «десять минут до закрытия», он спрятался в кабинке мужского туалета. Рита Рей осталась в кафетерии, выглянула в коридор, никого не увидела и быстро прошагала к кабинету Хорейса Дакхауза. Перед тем как войти, она расстегнула верхнюю пуговицу шелковой блузки и осмотрела свое отражение в стекле темной витрины с французскими крючками для пуговиц. Подмигнув своему зеркальному двойнику, она открыла дверь и шагнула внутрь.

При виде Дакхауза, нависшего над бухгалтерской книгой как гуль над кладбищенской падалью, Рита Рей поднесла руку ко рту и прикусила палец. Страховка, напомнила она себе. Миллион баксов. «Маргариты» на солнышке. Орландо мне будет ноги массировать на пляже.

Стол директора стоял лицом не к двери, а к окну, выходящему на парковку. Не поднимая глаз от своих расчетов, Дакхауз махнул рукой:

– Служебный кабинет. Музей закрывается. Выход через переднюю дверь.

Рита Рей как следует вдохнула, набираясь мужества, и подошла к директору. Присев на угол стола, она положила ногу на ногу, обнажив загорелые бедра.

– Ах, я в таком восторге от ваших крючков! А вы, наверное, тут главный?

Дакхауз прокашлялся, отъехал с креслом на фут и поднял подбородок. Он старался смотреть в лицо Риты Рей, чтобы не видеть голых ног, покачивающейся икры, красных открытых туфелек.

– Э-гм… могу я быть чем-нибудь вам полезен?

– Очень на это надеюсь. Я школьная учительница – преподаю историю. Какая у вас чудесная коллекция!

– Да, мы стараемся…

– А вы сам директор? Это как президент большой корпорации? А какое это чувство – такая большая власть? Нанимать и увольнять, подписывать чеки, а вам все говорят «сэр»?

– Я вообще-то не думал…

В дверях возник толстый сторож:

– Закрываем, сэр. Джинни осталась последняя, сейчас уходит. Проверю кафетерий и туалеты и закрою, уходя, переднюю дверь. Мистер Скоупс уехал в город, вряд ли вернется. Вы сигнализацию включите?

Рита Рей при упоминании туалетов напряглась. Выпуклые шрамы на лице сторожа и почти исчезнувший синяк под глазом говорили, что он пусть не очень скор, но вполне горазд подраться. И в руках у него была металлическая дубинка полицейского.

Дакхауз развернулся лицом к сторожу:

– Да, конечно, Кларенс. Эта молодая дама сейчас уходит.

Рита Рей потерла медальон на шее, подняла его к губам и едва заметно поцеловала. Потом затрепетала ресницами:

– Ой, а можно мне? – Сидя спиной к сторожу, она наклонилась вперед, открывая вырез без лифчика. Ритмично задвигала плечами – остальное сделает гравитация. – Я так надеялась задать вам несколько вопросов насчет крючков…

Дакхауз заморгал на округлости, покачивающиеся в двух футах от его лица.

– Н-ну, я думаю… да. – Он снова прокашлялся, довольно громко. – Я ее провожу, Кларенс. До завтра. Приятного вам вечера.

– И вам тоже, сэр. – Он сумел подчеркнуть слово «тоже» так, что Дакхауз покраснел. Сторож, пятясь, вышел.

Рита Рей прислушалась к удаляющимся шагам, надеясь, что судьба не подстроит подлянку встречи Орландо и сторожа. Тем временем она оглядывала стол в поисках ключей и продолжала разговор:

– Он вам дважды сказал «сэр». – Она протянула руку к плечу директора, лениво царапнула красными длинными ногтями мятый рукав пиджака. – Меня зовут Мария. Такие сильные, властные мужчины – я просто преклоняюсь перед ними!

Дакхауз уставился на собственный рукав, будто тот обратился в камень.

– Я… гм… что именно вы хотели?

– Да вот, про крючки для пуговиц. – Она расстегнула еще одну пуговицу, над солнечным сплетением. – Типа зачем нужен крючок на ручке, если можно сделать просто пальцами? – Она спрыгнула с края стола, смела в сторону бухгалтерскую книгу и заняла ее место. При этом она едва заметным движением взяла директора за запястье, так что его пальцы задели перламутровую пуговицу.

Указательный палец Дакхауза дернулся, но не отодвинулся. Директор забормотал:

– Понимаете, гм… в XIX веке, ботинки и…

– А вы посмотрите, – настаивала она. – Проверьте сами, что пальцами куда приятнее.

Он вытянул шею в сторону коридора – конечно, прислушиваясь к затихающим шагам охранника. Рита Рей помахала на себя ладошкой.

– Ой, как здесь жарко. Ну что же девушке сделать, чтобы остыть?

У Дакхауза открылся рот, бледный язык лизнул верхнюю губу. Он сглотнул слюну, сморгнул три раза подряд. Сперва осторожно, потом поспешно его первые три пальца расстегнули пуговицу.

Последнюю пуговицу Рита Рей расстегнула сама. Подняв болтающийся в ложбине медальон, она закинула его за спину, освободившись для дальнейших действий, и препроводила руку Дакхауза на свою обнаженную правую грудь. Пальцы его судорожно сжались. Рита Рей положила руку ему на плечо, наклонилась к нему и застонала.

Вторая рука Дакхауза сама поползла к левой груди. Он отвел шелк неуклюжим движением руки и вытаращил глаза.

– Лапонька, они не сломаются, – сказала она, поверх лысины директора выглядывая в коридор.

Дакхауз сперва осторожно погладил, потом стал мять грудь как тестомес.

У Риты Рей позвоночник выпрямился как палка, когда она услыхала приглушенный расстоянием одинокий стук где-то у выхода из музея. Барабанные перепонки напряглась, но других звуков слышно не было.

Дакхауз явно ничего не слышал, но в ответ на движение Риты Рей застыл:

– Я тебе сделал больно?

– Нет, детка, нет. У тебя волшебные руки.

Еще тридцать секунд усердного тисканья – и никаких признаков сторожа или Орландо. Рита Рей слегка хлопнула его по макушке.

– Ой, как хорошо, – сказала она. – Отлично я разогрелась. Теперь будем по справедливости.

Она спрыгнула со стола на пол, нырнула под стол, глядя на Дверь между директорских ног – куда, к черту Орландо запропастился? Запустив руку вверх по бедру Дакхауза, она ослабила ему ремень.

Директор закинул голову назад, задрал подбородок, закрыв глаза. Колени его разошлись в стороны.

Рита Рей расстегнула пуговицу штанов. Пока левая рука расстегивала молнию, правая проверила левый карман пиджака и брюк на предмет ключей.

С левой стороны не нашлось ничего, и потому ее руки поменялись ролями: левая ощупывала одежду, правая нырнула в открытую ширинку трусов, сомкнулась на слабой эрекции и сжала.

– Ого, какой ты большой!

Дакхауз содрогнулся. Дыхание его стало прерывистым. Он попытался скинуть с себя брюки и трусы, но Рита Рей шлепнула его по рукам. Он тут же послушно их убрал. Бедра его задергались в такт движению полусжатого кулака Риты Рей.

– Вот так, большой мой мальчик, – сказала она, когда левая рука наконец нащупала ускользающие ключи на тощей ляжке. Но положение не позволяло засунуть руку в этот карман. Она повернулась, досадливо пробормотав:

– Блин!

– Блин! – отозвался Дакхауз. – Блин, блин, блин!

На каждое движение кулака Риты Рей он вскидывал бедра, и ключи отзванивали ритм.

– Что это за шум? – сказала она между его ног.

Дакхауз открыл глаза.

– А? Что? А… монеты, ключи. В кармане. Ерунда.

Рука Риты Рей застыла.

– Не останавливайся!

– Такой звон, будто вся армия спасения стучит надо мной в бубны. Убери это.

Дакхауз вытащил два клочка бумаги, кольцо с пятью ключами и семьдесят шесть центов мелочью и хлопнул все это на стол. Монеты скатились на пол.

– Вот. Давай… быстрее…

Ориентируясь на звук извлеченного металла над головой, Рита Рей изменила позу, чтобы оказаться сверху. По дороге она потеряла равновесие, качнулась, и пышная прическа со стуком ударила по столу снизу.

– А, нах!… – выругалась она.

– Да, да! Иди на него, иди!

Она ответила автоматически:

– Да иди туда сам! – Но тут же овладела собой: – Ты за кого меня принимаешь?

Она вывернулась из-под стола, встала рядом с Дакхаузом:

– Подтяни штаны и молнию застегни.

– Застегнуть… я… извините, если я…

Он краснел и отворачивался от ее взгляда.

– Ты же не хочешь, чтобы я залетела?

– О боже, нет, конечно. – Дакхауз дрожащими пальцами подтягивал штаны. – Я прошу прощения, у меня нет… предохранительных средств…

– Я девственница, – пояснила Рита Рей. – Я обет приняла вместе с моими ученицами. Полное воздержание до брака. Пол-но-е.

– Я не знал…

– Я надеюсь, что ты отнесешься к обету с уважением.

– Да, конечно, – согласился Дакхауз, заправляя увядающую полуэрекцию в штаны и застегивая молнию.

– Это хорошо. Но это же не значит, что я так уж совсем не могу себя порадовать.

Она задрала юбку до пояса. Не снимая трусов, она оседлала Дакхауза, сидящего на стуле, охватила его руками за шею и начала медленный танец нажимов и трений, хлопок на полиэстере.

– Да, да, да! – стонал Дакхауз.

Она выгнула спину, вытянула руки, одна рука держится за стол, другая по нему шарит. Глядя в потолок, она произнесла:

– Боже, прости меня, не могу устоять перед сильными мужчинами.

Наконец-то пальцы ее нашарили ключи.

Свет мигнул в коридоре, у дальней стены легла приближающаяся тень. Рита Рей наклонилась и потрясла грудями, отвлекая Дакхауза, глядя при этом на его мотающуюся лысую макушку. А директор уже вовсю распелся:

– У-у-у…

Тень была слишком массивна для Орландо. Рита Рей отдула с лица упавшую прядь волос.

Если это тот охранник, и я все это зря…

Из-за угла выглянул Орландо.

– Слава богу! – вслух произнесла Рита Рей.

Дакхауз открыл глаза:

– Это ты… да?

– Уже четвертый раз, детка. А ну, поехали по пятому кругу!

– О да… Хотя я… гм… еще не… возраст… но… но еще немного можно…

Орландо стоял в дверях. Увидев танец лобка Риты Рей, он театрально хлопнул себя рукой по лбу, прикрывая глаза. Потом расставил пальцы, чтобы видеть. И глаза вытаращил.

Она бросила ему ключи.

Он их поймал в дюйме от собственного лица и исчез.

Минуты, решила Рита Рей, должно ему хватить, чтобы открыть дверь в коридор, найти мумию, заклинить дверь и вернуть ключи. Еще минута – смыться с товаром. Еще сто двадцать секунд тяжкого труда. Она посмотрела на часы – но без очков не могла увидеть секундную стрелку. И потому стала считать: тысяча и один, тысяча и два, – в такт елозя бедрами по костистому паху Дакхауза.

На сорок пятой секунде она простонала:

– Детка, не прекращай! Не прекращай!

Дакхауз кивнул, не открывая глаз, сильнее ухватил ее за бедра, чтобы усилить трение, и начал вопить более экспрессивно:

– Киска! Киска! Киска!

– Мя-я-я-яу! – ответила Рита Рей, закатывая глаза.

Через двадцать секунд появился Орландо, показывая большой палец. Он скользнул в кабинет, толкнул ключи по столу к Рите Рей и пошел доделывать работу.


Орландо подошел прямо к куче простыней на столе посередине комнаты, в точности как описала билетерша. Нашел моток скоча, перевязал узел крест-накрест, чтобы не рассыпался, сгреб в охапку, отметив, насколько узел легок, и поспешил

к выходу.

Убедившись, что снаружи зрителей нет, он зашагал по асфальту к машине Риты Рей.

Не успела еще захлопнуться стальная дверь музея, как голос директора взлетел до крика: «Да, да, ДА!», потом дикий вопль – и удовлетворенное молчание.

42

Приземлившись в Ноксвиле, Шики прошел мимо газетного киоска и тут – Бог ты мой! – увидел свое имя в таблоиде. Он чуть не упал, когда повернулся рассмотреть, что там. И прочел: «Князь Света вознесся на небо и вернулся мумией. Преподобный Шикльтон Дун…»

Он бросил монеты на стойку, а кассирша на него бросила долгий взгляд типа «Где это я вас видела?». Закрыв статью рукой, он поспешил прочь, опустив голову и притворяясь незаинтересованным. Сев на скамейку в будочке, он поднял статью на вытянутых руках – чертовы глаза совсем уже не те, что были – и недоверчиво уставился на текст, на уменьшенную репродукцию своего рекламного портрета и еще одну фотографию: мумия, о которой говорила мама. Мелкий шрифт он не мог прочесть, подробностей тоже было не разобрать, но сходство, хотя и неполное, было поразительным. Длинные волосы, нос… если это не я, – Шики хлопнул себя по лицу, чтобы проверить, – и все это не какой-то колоссальный розыгрыш, – то это мог быть Фенстер. Свернувшийся клубочком. С закрытыми глазами, запавшими. Раздетый до нитки. Неудивительно, что мама так разгневалась.

Шики похлопал себя по карману в поисках очков и сообразил, что их тоже украл Фенстер. Еще одно путешествие украдкой к киоску за дешевыми очками, еще несколько взглядов от покупателей, еще более укромная скамейка – и он стал рассматривать фотографию.

И заметил у мумии бородавки на носу и на брови.

– Черт побери. Это Фенстер.

Желудок провалился куда-то вниз. Что же сделал этот дятел, что его так высушили?

Он увидел вторую фотографию – кучка одежды, и узнал свой ремень с серебряной пряжкой в виде подковы. Прочел: «Одежды его остались на полу там, где Господь взял его, – заявила мисс Джинджер Родджерс, одна из Детей Света, свидетельствовавшая Вознесение». И ее фотография тоже была: симпатичная девушка, белокурая, с хорошей фигурой, волосы развеваются на ветру. Здоровенькая, как розовощекая швейцарская молочница на этикетке от шоколада. Она бы очень уместно выглядела на цветущем лугу, среди белых коров с черными пятнами, пасущихся на крутых склонах, и с Маттерхорном на заднем плане.

Джинджер Родджерс? Что-то знакомое… нуда. Хористка, вступила в церковь пару недель тому назад. Он ее заметил, конечно – как можно пропустить такую женщину? – но случая с ней поговорить так и не представилось. Согласно этой статье, Джинджер видела его Вознесение: «Пуф! И вознесся в небо, как и обещал нам Князь».

Что за чертовщина?

Он набрал еще газет и журналов. История Вознесения попала даже в «Пипл». Шики узнал, как Крили Пэтч – дурак толстозадый! – взял на себя руководство «светляками», как требовал возвращения мумии из музея ради помещения ее в святилище в «Маяке», как индейцы выдвинули претензию на ту же мумию. Шики тихо засмеялся. Ближе всего к индейцам Фен-стер был в доме тети Лу в Кливленде. Исторический музей Пиджин-Форджа заявил, что мумия имеет европейское происхождение. Ну, если это Фенстер, то музей прав.

Но как это случилось? Голый в пещере? Чем дальше читал Шики, тем больше был уверен, что если это очередное мошенничество Фенстера, то пошло оно совсем не так, как он того хотел. Более вероятно, что Тадеуш Траут, приняв его за Шики, натравил на него Молота. Или Рита Рей это сделала, чтобы получить страховку, – или разозлилась, обнаружив поддельное кольцо. Да…

Характерец у нее – ну-ну. В том золотом медальоне в виде сердечка, висящего над татуировкой с разбитым сердцем на шее, – что? Она ему не раз говорила, что там – высушенный кончик члена ее бывшего любовника. «Этот гад хотел меня обдурить», – только и говорила она, злобно улыбаясь и поднося медальон к губам.

Шики поежился. Вспомнилось слово «высушенный». Бедняга Фенстер.

А как они это сделали? Привязали его на солнце? Запекли в печи для пиццы? Связали и положили под стог силикагелевых пакетов, какие кладут в коробки с электронными устройствами?

Шики решил, что лучше всего будет тихо пробраться в Гатлинбург, забрать свою заначку и так же тихо смыться.


– Когда, о Господи? Когда же Ты возьмешь к Себе меня, Посланца Своего? – Крили Пэтч, коленопреклоненный в кабинете Князя, бурно потеющий, крепко сомкнул ладони под подбородком. – Ведь я же куда более достоин Вознесения, чем… что Ты говоришь, Господи? – Он наклонил голову, прислушиваясь. – А чудеса? Это ведь поможет? Дай мне ту силу, что дал Ты Дуну. – Снова прислушался. – Понимаю… обрести священную реликвию, что послал на землю Ты для привлечения многих… А тогда – чудеса! Радостно мне творить волю Твою…

Конец разговору положил стук в дверь. Пэтч буркнул Богу извинение за прерванный разговор и взялся рукой за край стола. Потом повернулся на стук.

– Кто там?

– У вас там все в порядке, сэр? – спросил из-за двери Голиаф Джонс. – Я слышал разговор.

– Не просто в порядке, у меня вдохновение! – ответил Пэтч. – Войдите, Джонс.

Он показа рукой на высокое готическое кожаное кресло с красным сиденьем – Пэтч даже себе представить не мог, что оно выиграно в покер у одного ноксвильского антиквара.

– Настало время? Готовить ли мне мой народ? Вести на крышу?

– Гм… нет еще. Голиаф, Господь послал тебя и твой клан, дабы стали вы моею мощной десницей. Время пришло проявить эту силу – обрести священные останки Князя.

– Значит, забрать его? А потом чего – Вознесение?

– Да, вскоре. Пусть все свободные члены нашей конгрегации соберутся у автобуса в восемь утра. Мы сотрясем основания этого музея язычников, как смел Иисус Навин стены Иерихона. Мы штурмом возьмем двери, как только их откроют.

Голиаф ударил себя кулаком по ладони:

– Будем готовы, сэр! И тут еще одно…

– Да? У тебя есть предложение?

– Маленький Билли Майк умеет играть на рожке, сэр.

– Отлично! Он и возглавит наступление.


Рита Рей повернула зеркало заднего вида, рассматривая свое лицо.

– Бр-р-р-р! – Она стерла салфеткой размазанную косметику, углом рта обращаясь к Орландо: – Чего ты так долго добирался до кабинета?

Он с визгом шин вырулил на хайвей:

– Ты думаешь, я ждал нарочно? Я считаю плитки, читаю на стенах bа?о [66], пока этот сторож ищет… сото se dice [67]? – hu?rfanos. Сирот.

– Сирот?

– St, turistas [68], которые остались после закрытия. Наконец он входит в bа?о, стучит в дверцы своей железной палкой. Я стою на сиденье, жду с ножом в руках – может, слишком сильно дышу, и золотые цепочки играют музыку – вот так. – Он показал. – Охранник останавливается, медленно открывает дверь и хочет заглянуть, а дверь почему-то – трах! – и его прямо в лоб. В следующий раз, когда очнется, я думаю, он будет поосторожнее заходить в bа?о.

– Пока ты там трахался с дверьми, я…

– Трахалась с el viejo maric?n [69], – договорил за нее Орландо и передернулся. – Qu? feo! Mi pobrecita guajira, бедняжечка моя, как ты ради меня страдала! Но по te preocupas, mivida [70]. Сегодня ты будешь с настоящим мужчиной, oiste? Будешь танцевать настоящую мамбу с расчудесной pinga Орландо.

– Трусы разорвались к чертям – я их выбросила в горшок какого-то растения у двери. – Рита Рей выбросила из окна салфетку и покосилась на Орландо. – Только я его в рот не целовала, ты видел. – Она застегнула блузку, заправила ее в юбку. – Блин, ты на это глянь! Здоровенное пятно у меня на юбке. Вот тебе и трах всухую.

– Не так уж сухо то, что я вижу.

– Это не я.

– Как скажешь, только, пожалуйста, прими душ как следует, когда приедем.

– Слушай, ты… – Она забыла, что хотела сказать, пораженная внезапной мыслью, и резко повернулась к заднему сиденью. – А где он? Мой Шики? Он в багажнике?

– Обернутый белой простыней. Лежал и ждал меня, завернутый как un regalo [71]– подарок.

– Отлично. Мы его выбросим возле полицейского участка, как только стемнеет, а завтра прочтем в газетах, если только раньше не позвонят домой со словами: «Вы бы сперва сели, мэм».

Она потерла уголок глаза:

– Надо бы порепетировать печальное лицо. – Но это печальное лицо тут же стало счастливым: – Детка, какая жизнь начнется! Карибы, Ривьера! Миллион долларов!


Уходя от «Пончо», Младший скалился во весь рот:

– Я папе сказал, как мы уперли Дуна из-под носа у Молота, и он сказал, что мной гордится. И вами, ребята, тоже. Блин, как сейчас этот латинос злится…

– А этот старик как офонареет, когда увидит Персикову надувную бабу в багажнике, – добавил Ящик.

– Ее зовут Анджелина, – буркнул Персик. – Интересно, что он с ней сделает?

Ящик хихикнул:

– Как следует промоет шлангом, перед тем как совать, – это если мозги у него есть.

– Слушай, – серьезно сказал Персик, – такую вот девушку не обрюхатишь, и мандавошками она тебя не наградит или чем другим. Я ж никогда яйца не скребу, как ты.

– И я не скребу, – возразил Ящик.

– Скребешь.

– Не скребу.

– Все нормальные мужики яйца чешут, – помирил их Младший и прищурился на Персика вопросительно: – Ты уверен, что Молот нас не видел?

– Не мог он нас видеть. Он всю дорогу подкатывался к той девице за столиком. И никуда вообще не отходил. Держал ее за ручку. Раздолбай этот Молот, каких мало.

Они прошли среди припаркованных машин, подошли к «монте-карло» Персика. Ящик вдруг резко остановился и показал на взломанную крышку багажника:

– Это что?

– Мой багажник! – Персик бросился к машине.

Младший отпихнул его плечом, поднял крышку:

– Нету!

Ящик погрозил Персику кулаком:

– Значит, Молот – раздолбай? Дал нам сделать за него всю работу, поехал за нами и запросто взял, что хотел.

Младший захлопнул крышку. Она отскочила от сломанного замка, чуть не снеся ему подбородок. Он посмотрел на нее испепеляющим взглядом.

– Что же я теперь папе скажу?

43

Джимми насвистывал, ведя фургон от «Пончо» к Музею Библии Живой. Он планировал доставить сувениры в лавку, а мумию сунуть в один из пустых, еще не готовых выставочных залов до конца своей смены. И еще до захода солнца мумия упокоится навеки в священной земле предков. Вопросы по телефону, которые приходили дедуле от главных групп коренных американцев, останутся без ответа. «Светляки» Джинджер могут поднимать хай как хотят, а ученые пусть зубами скрипят, пока не сотрут их до корешков.


Мори остановился на заправке в Гатлинбурге, собираясь отвезти Тадеушу Трасту сушеное тело Дуна. Он решил еще одну ночь провести в Теннесси – водить машину по ночам он не любил – и вернуться в Цинциннати на следующий день. И в счастливый час тянуть в «Уголке Коры» «Манхэттен».

– Жизнь великолепна, – сказал он озадаченному мужчине в «бермудах» и цветастых носках у соседней колонки, потом добавил про себя «Упс!», когда трясущаяся рука вынимала из бака пистолет. Едва не забрызгал бензином собственные сверкающие туфли.

Через две минуты он включил зажигание – и тут же отключил, решив, что сперва стоит проверить, как там мумия. Если скептически настроенный Тадеуш Траут вздумает задавать неприятные вопросы, надо быть готовым ответить. Пробравшись спиной между грузовиком и ржавым «доджем» сбоку от гаража, он открыл багажник.

Осторожно потянул неподдающуюся клейкую ленту, стягивающую связанные узлом простыни.

– Противная работка, – буркнул он про себя. Одно дело – самому делать трупы, а вот их рассматривать – совсем другое. Он дернул сильнее, оторвав складку простыни и обнажив…

– Ой! Что это?

Похоже было на грудь. Мори дернул ленту.

– Гвалт! – воскликнул он, увидев явно не мумифицированную кожу, а надутый воздухом пластик.

Пляжный мяч с грудями?

Эти негодные мальчишки! Это они так шутят. Неудивительно, что так они ржали в баре. И подумать только, что я дал денег этому пишеру и тому голему, что ходит за ним как тень. Где же теперь моя мумия? Наверняка бросили они ее где-то на парковой скамейке, туристов пугать.

Разъяренный Мори схватил этот порнографический мяч за… кажется, за лодыжку и швырнул через крышу своей машины на ту сторону улицы. Мяч отскочил от загорелой спины какой-то толстухи в ядовито-красном топе, ее муж тут же автоматически дал подзатыльник старшему из их четырех детей и строго приказал никогда больше так маме не делать. Пластиковый мяч выкатился на дорогу под колеса голубого фургона с надписью «Музей Библии Живой. Ты ее прочел? Теперь проживи ее!»

Фургон взвизгнул тормозами – поздно. Шар с грохотом лопнул под колесами.

Мори не стал обращать внимания на уличную суматоху и скользнул за руль своего «линкольна», все еще дымясь. Проверив обойму висящего под мышкой кольта, он вернулся к «Пончо Пирату». Как он и боялся, все трое уже смылись. Не будет сегодня триумфальной поездки к Тадеушу Трауту, не будет выплаты, а завтра не будет «Манхэттена» у «Коры».

Мори сел у бара – приглушить гнев стаканчиком. Или двумя-тремя.


Джимми увидел это – что бы оно ни было – уголком глаза: розовое и толстое, оно летело прямо под правое переднее колесо. Он изо всех сил ударил по тормозам – фургон юзом пронесло еще шесть футов.

БАХ!

Он вылетел из машины и упал на четвереньки – посмотреть на останки сбитого им несчастного создания.

При виде расплющенной массы пластика лицо его расплылось в улыбке. Чего ему только не хватало – так это дорожной аварии и еще одного любопытного копа вроде того, что проводил его и освобожденного предка до этого чертова музея. Потерев счастливый пенни, висящий на шее, Джимми влез обратно в машину.

С тротуара послышалась сердитая ругань – там поджарый мужик рядом с корпулентной бабой тряс за шкирку какого-то подростка, который, без сомнения, и бросил эту штуку под колеса Джимми.

– Так тебе и надо! – крикнул Джимми подростку.

Его взгляд упал на часы приборной доски. Начальник будет дымиться на тему, сколько времени Джимми ездил.

Он запетлял в потоке и подъехал к стоянке музея, забитой машинами и тремя большими автобусами – туры «Джорджия грейсленд». Припарковав машину между первым и вторым автобусом, поближе к служебному входу музея, он включил сигнализацию и бросился в лавку, держа в руках коробки сувениров.

Супервизор суетился за прилавком, принимая деньги и пакуя покупки.

– Чего так долго? – спросил он, не поднимая глаз. – Помоги Салли ящики распаковать.

– Да, сэр.

– А когда кончишь, съездишь на наш склад в городе – здесь, в Гатлинбурге. Знаешь его?

– Да, сэр.

– У нас запретные плоды кончаются. Того и гляди, туристы останутся без них. Там тебе кладовщик с полдюжины контейнеров приготовил.

– Да, сэр.

– Это займет не больше…

У супервизора на поясе затрещала рация. Он схватил ее, поднес к уху…

– О черт! Джимми!

– Да, сэр?

– Мальчишки из группы «Агнцы Божий» кидают монетки в муравьеда. Дуй к Ноеву Ковчегу, пронто! Мне только еще не хватало, чтобы какому-нибудь пацану пипку откусили.

– Мне сперва надо поставить фургон…

У супервизора зазвонил мобильник.

– Ага… понял, дорогая. Уже еду.

Он сунул телефон в чехол, бросил на Джимми озабоченный взгляд, чуть окрашенный гневом.

– Этот гаденыш бросил в унитаз шутиху. Моя машина все еще в магазине. Дай ключи от фургона, я плоды прихвачу на обратном пути. Кончатся – значит, так тому и быть.

Он протянул ладонь.

– Я там оставил пращу, – сказал Джимми. – Давайте я ее заберу сперва…

– Потом. К Ковчегу давай, быстрее. Ключи, мистер! У меня дома наводнение, а завтра мы в отпуск едем. Потом свою пращу возьмешь.

Джимми отдал ключи, бросил тревожный взгляд на фургон и пошел к Ноеву Ковчегу – спасать муравьеда от Агнцев Божиих.

По дороге он безмолвно вознес благодарственную молитву, что догадался укрыть мумию ребристым картоном и брезентом. Осталась только одна проблема: надо было дождаться, чтобы вернулся супервизор с фургоном. Дай бог теперь добраться с предком домой до темноты, не говоря уже о том, чтобы предать его земле.


Работники проката автомобилей в аэропорту отказались дать Шики «колеса» без водительских прав или кредитной карты, так что в Ноксвиль пришлось ехать на такси. За пять сотен из пяти тысяч долларов казино он на мрачной окраинной стоянке купил разваливающийся на ходу «шевроле» – зато без всяких вопросов.

Пробежав пальцами по «желтым страницам», он поехал в лавку маскарадных костюмов.

– Небольшая шуточка – хочу приятелей разыграть в офисе, – объяснил он. – Нет, не клоун, – отклонил он первое предложение.

– Костюм курицы – всегда смешно получается. Посмотрите, какие ноги.

– Да нет, пожалуй.

– Вот этот всем нравится. Смотрите, как это, когда сюда зубы вставить.

– Ага, страшно. И пелерина отличная. Но Дракула тоже не пойдет.

Не Кларк Гейбл, не Билл Клинтон, не Гуфи, не Билли Грэм.

– Никаких знаменитостей. Без масок. Просто хочу выглядеть иначе, понимаете?

Наконец он выбрал фермера-амиша. Светлая борода, обрамляющая подбородок, очки с янтарным оттенком в металлической оправе, костюм из мусорки для использованной одежды: поношенный и обвислый, черные габардиновые брюки с застежкой на пуговицах, подтяжки, без пояса, выцветшая синяя рабочая блуза, черные ботинки на шнурках до лодыжек и сверху – круглая соломенная шляпа. Шики добавил еще пару рубашек и комбинезонов, заключив, что хотя комбинезоны не входят в этот набор, кто в Гатлинбурге может увидеть разницу? И в довершение всего – светлый парик «Датч-бой».

– Настоящие волосы, – сказал продавец. – Год тут пыль собирал, пока грамотный покупатель не нашелся.

Покидая Ноксвиль, Джимми остановился в магазине реквизита фокусников и пополнил свой мешок с трюками, который ему всегда так верно служил. Человеку с его головой пара новых трюков может пригодиться. По дороге в Гатлинбург Шики репетировал голос на пол-октавы выше своего обычного и немецкий акцент, который он использовал в своем старом представлении «Изумительный Шварц». С амишами бы этот номер не прошел, но Шики не ожидал встретить в Восточном Теннесси уж слишком много амишей.

Первая остановка у него была на городском водопое – у «Пончо Пирата»: узнать, кто что знает о некоей мумии.

44

Хорейс Дакхауз, один в пустом музее, сидел, откинув голову и уставясь в потолок, и повторял шепотом:

– Мария, Мария…

Был это сон? Невероятно смелая школьная учительница с высокой белокурой прической вошла к нему в кабинет без доклада и… набросилась на него, как дикая кошка с течкой.

Он вызвал смутные воспоминания о сексе с женой Рут… когда же это было? Восемь лет тому назад? Но «отношения» – слова «секс» они вообще не говорили – с Рут всегда были покрыты темнотой и стыдом. Тайно, молча, редко.

Дакхауз перевернул фотографию Рут в рамке лицом вниз.

– Я знаю, что я не кинозвезда, – сказал он потолку, – но…

«Властность», – так сказала Мария. Да, это оно и есть: биологический императив, самок влечет к доминантным самцам. В конце концов, заключил он, в моих руках жизнь шести моих служащих, а также ответственность за третью по величине коллекцию крючков для пуговиц к югу от Огайо и к востоку от Миссисипи.

Спорить могу, что она – коллекционер. А я даже не знаю ее фамилии. Вернется она? Она поражена – или это была всего лишь погоня за знаменитостью?

Он резко подскочил от стука в окно кабинета, чуть не свалился со стула. Кто-то там был снаружи, что-то говорил, хотя слов было не слышно через тяжелое стекло на проволочном каркасе. Кто-то из этих чертовых демонстрантов? Нет, мужчина в пиджаке и галстуке, аккуратно причесанный. На сумасшедшего не похож.

Дакхауз поднялся, кивнул, показал, что окно не открывается, а надо подойти к входной двери. Сам он побежал туда изнутри и выглянул через стеклянную панель. Человек в костюме был один. Дакхауз отпер дверь, приоткрыл на шесть дюймов, поставил ногу, чтобы дверь не открылась сильнее.

– Да? В чем дело?

– Я нашел в коробке мумию, – сказал человек. – И подумал, не из вашего ли она музея.


Мори вошел к «Пончо» и сел за два табурета от странного вида фермера – со старомодной подстриженной бородой, темными очками в металлической оправе и в круглой соломенной остроконечной шляпе. Белокурые волосы, стриженные в кружок, висели где-то на два дюйма ниже плеч. Решив, что из-за дорого ему обошедшейся глупой шутки негодников не даст испортить себе настроения, Мори кивнул и сказал:

– Ну и жара стоит, правда?

Может быть, разговор отвлечет мысли от невыполненного контракта.

– О я, горячей, чем мы знайт, друг, – ответил фермер с акцентом, который Мори не опознал. Голландский, что ли?

– Вижу, вас далеко занесло от родины. Голландия?

– Индиана, – ответил фермер. – Я амиш.

– Правда? И что же привело вас в Гатлинбург? Вряд ли желание покататься на фуникулере?

Несмотря на подавленное настроение, Мори сам усмехнулся своей шутке.

– Жена и дети. Мы приехали смотреть горы Грейт-Смоки. Сказано было так: «Жена унд киндер. Мы приезжаль смотрейт горы Грайт-Шмоки».

– Вы водите? Я думал, вам машины запрещены.

– Мы… у нас водитель. Небольшой школьный автобус. Отпуск, понимаете?

Мори представил себе автобус, тормозящий движение на однополосной дороге в национальном парке, и в нем девятнадцать хнычущих детишек, которых бы медведям скормить. Упоминание о жене вызвало мысль о Розе, предательнице. Он нахмурился, быстро прогнал эту мысль и протянул руку:

– Меня называют Мори. А вас?

– Энос Шварц.

Они пожали друг другу руки, и Мори заметил, что для человека, гоняющего мулов или полющего кукурузу или чего там они делают, у фермера на удивление мягкие ладони.

Амиш обратился к бармену

– Я буду пиво.

– Вам разрешается пить? В барах? – спросил Мори.

– Ну конечно. Мы в отпуске молимся больше, уравновешивая наши проступки.

– Это разумно. И рыбу тоже ловите? Здесь есть отличная форель [72], как мне говорили.

Бармен в широкой футболке с поперечными полосами, красной бандане на голове с изображением зеленого попугая подвинул фермеру холодное пиво.

– Траут? – сказал он, дернул себя слегка за толстую золотую серьгу и оглянулся в обе стороны. – Если вы про мистера Траута, то советую поосторожнее.

Фермер неловко поерзал на табурете:

– Мистер Траут?

– Шишка местная. – Бармен рукой подманил к себе Мори фермера поближе. – Это его Музей Библии Живой – вон та пирамида, видите, на целый квартал? И «Фабрика помадки мистера Т.», и фабрика пищевых продуктов – много еще чего. А еще он дает ссуды – без залога, под высокий процент. – Он снова оглянулся по сторонам. – Вон тот мужик тут вчера был, с раздавленной рукой, весь в бинтах, жутко больно. Мой приятель говорит, что он запоздал с выплатой и мистер Траут велел своим людям прижать ему руку к цементному полу, а сам сбросил на нее шар для боулинга. Гадом буду.

Фермер чуть не поперхнулся глотком пива.

– Суровый клиент, этот Траут, должен я вам сказать, – заметил Мори.

Бармен еще понизил голос:

– Ходят слухи, что он, ну, знаете… – он изобразил пальцами пистолет, -…заказывает людей. У него киллер, который для развлечения отстреливает от них куски и только потом делает этот… куп де грасс.

Фермер-амиш опрокинул бутылку. Она прокатилась три фута по стойке, извергая пену. Бармен ее поймал, поднес к свету, увидел, что там пива не больше чем на два дюйма. Вытерев пену со стойки тряпкой, он сунул бутылку под стойку.

– Я вам другую сейчас дам, сэр, – сказал он. – Извините, надо было мне держать язык за зубами про такое. Вы же, квакеры, это… как его… пацифисты? Ни телевизора, ни кино, и про такое даже и не слышали, наверное. – Он улыбнулся фермеру успокоительной улыбкой. – Да вы не волнуйтесь, в Гатлинбурге безопасно, как нигде.

Фермер присосался к пиву долгим глотком, явно никак не успокоенный.

– Приятный городок, – подтвердил Мори. Он наклонил голову набок и спросил у бармена: – Вот этот Музей Библии Живой, что вы говорили, – он напротив той церкви с ангелом-дирижаблем, где заправляет – как его зовут-то… Дун?

Вторая бутылка фермера зазвенела о стойку. Он чуть не опрокинул и эту. Видно, не привык к алкоголю этот человек.

– Извиняйт, – пробормотал он.

Вошел новый посетитель – ухоженный молодой человек лет тридцати с черными волосами до плеч и золотистым загаром – и сел с другой стороны от фермера-амиша. К нему повернулись все головы, так как одет он был только в просторную розовую блузу с фиолетовой отделкой по краю, килт той же ткани и сандалии с перекрещенными ремешками на икрах. Бармену он сказал:

– Пива, Карлос. Ох, как оно мне нужно.

Мори приподнял бровь. Это был тот же фейгеле, которого он видел, когда встретил этих чертовых мальчишек. И одет в тот же бабский наряд. Мори с отвращением выдохнул – не при виде молодого парня в юбке, а при мысли об этих троих негодниках. «А я еще им пиво ставил, разговор завязывал. Ну и дурак же я».

– Держи, Джимми. – Бармен поставил перед ним бутылку. Бармен и этот фейгеле – друзья, отметил про себя Мори.

Если не считать серьги в ухе, обтягивающей футболки и прически «Кармен Миранда», бармен вполне натурал с виду, но… Он оглядел заведение, думая, не превращается ли «Пончо» в определенные часы в гей-бар. Этот амиш, конечно, разницы не заметит. И даже на краткий миг Мори подумал, что эти вот трое негодников – ведь все-таки здесь он их впервые увидел, – может, тоже малость того. Этот здоровый, голем, весь такой накачанный, в обтягивающей рубашке-сеточке, а жирный – что-то в нем от куклы есть. А тощий весь в коже. И обнимаются все время.

Нет. Мори заключил, что эти несомненно неотесанные мальчишки совсем не подходят в геи по параметрам, а этот молодой в юбке, если посмотреть на прочих посетителей «Пончо», как раз четвертый лишний, так сказать.

– Дун? – говорил бармен. – Говорят, что этот Дун вознесся – ну, в смысле, Бог его взял к себе, оставил душу, а остаток бросил обратно на землю высушенный. Вроде как мумию. Он в этом музее в Пиджин-Фордже.

– Это не Дун, – возразил фейгеле.

– Да? – спросил Мори.

– Да? – спросил фермер.

– И он уже не в музее.

– Не в музее, – вздохнул Мори.

– Не музее? – спросил фермер.

– Это мумия индейца, – сказал фейгеле. – Древнее захоронение.

– Джимми сам индеец, – вставил бармен.

Индеец-фейгеле, заметил про себя Мори. Как из Гринвич-Вилледж.

– А где эта мумия, кто бы он ни был? – спросил амиш.

– Если подумать, – обратился Мори к Джимми, индейцу-фейгеле, – так откуда вы знаете, что он уже не в музее? Он у этих ребят? Такой один большой, мускулистый, другой с маленькой головой и третий такой жирный?

– Безбожники? – спросил Джимми.

– Они безбожники? Вы их знаете? Они ваши приятели?

– Кто? – спросил фермер. – Кто?

– Они не мои приятели, и не знаю, как он мог бы у них оказаться, – ответил Джимми. – Они напали на Джинджер, и я ее спас. Больше я про них ничего не знаю.

– Джинджер? Джинджер Родджерс? – спросил Мори. – Вы знаете Джинджер Родджерс?

– Джинджер Родджерс? Из «светляков»? – спросил фермер.

– Ага, Джинджер Родджерс, – кивнул Джимми. – Вы ее тоже знаете?

– Джинджер Родджерс – подружка Джимми, – пояснил бармен.

– Мы просто друзья, – сказал Джимми.

«Вот в это я могу поверить», – подумал Мори. А индейцу-фейгеле он сказал:

– Позвольте старому человеку дать вам совет. Если вы думаете ввести в свою жизнь женщину… будьте осторожны. Она вас предаст. Отдайте женщине свое сердце, и рано или поздно она из него сделает гамбургер. Думаю, так оно было еще в пещерные дни. Мужчина добывает, женщина режет и жарит. Такова их природа.

– Поддерживаю тостом, – сказал фермер-амиш.

– Спасибо за совет, сэр, – ответил Джимми. – Я его запомню.

– Погодите-ка, – попросил фермер-амиш. – Вы минуту назад говорили про Дуна. Про эту мумию. Он где?

Джимми пожал плечами и влил в себя треть бутылки.

– Он появляется и исчезает, – сказал он голосом человека, только что потерявшего лучшего друга. – Пуф! – Он сделал еще один глоток. – Мой босс бросил фургон и уехал на три дня в горы. Ящик пуст. – Он допил остаток и уставился на пустую бутылку. – И я понятия не имею, где он. Ну никак.

Мешугене индейцы, подумал Мори. Ужас что алкоголь с ними делает.

45

Нежные воспоминания Хорейса Дакхауза о прошлой ночи были прерваны шагами, донесшимися из лаборатории. Он быстро запихнул свежекупленную коробку (дюжина профилактических средств с резервуарами на конце) в самую глубину ящика стола и посмотрел на часы. 8.20. Двери не откроются до десяти, сотрудники никогда раньше девяти не приходят, значит, это Платон Скоупс – явно снова сердитый, если судить по темпу шагов.

Главный научный сотрудник ворвался в кабинет, не здороваясь:

– Мой слон! Кто-то украл моего слона. Это вот тот уборщик с хитрой рожей, он здесь ночью убирал. Притаскивает с собой детишек, и один из этих мелких мерзавцев…

– Тпру-у-у! Что за слон?

Скоупс заходил из угла в угол, совершенно выведенный из себя.

– Игрушечный розовый слон, вот такого размера. – Он развел руки. – Для диорамы с мумией. Я нашел в этом городе сапожную ваксу правильного оттенка и отличную пару бивней и…

На краткий миг вместо раздражающего и физически не вдохновляющего Платона Скоупса перед взором директора явилось видение гологрудой Марии.

Он моргнул, и вместо Марии увидел Скоупса, рычащего насчет своего игрушечного слона.

Мысль о Платоне Скоупсе даже в мимолетной сексуальной близости с пылкой Марией была весьма огорчительной.

– Сядьте, ради Бога, – сказал Дакхауз. – Вы меня нервируете.

Скоупс сел.

– Кто-то из вороватого отродья этого уборщика…

– Отис, – с нарочитым спокойствием перебил его Дакхауз, – работает в музее более семнадцати лет. Его дети помогают ему бесплатно, и работа Отиса обходится нам дешево. У нас ни разу даже медный крючочек для пуговиц при нем не пропал. Вы, наверное, куда-то сами своего слона положили. И чем беспокоиться о вашей никчемной игрушке, вы бы лучше больше внимания уделяли своей драгоценной мумии.

– Мумии? А что с ней?

– Ваша мумия ушла отсюда сегодня ночью. -ЧТО?

Скоупс бросился из офиса прочь. Слышно было, как открылась и захлопнулась стальная дверь лаборатории.

Через тридцать секунд дверь снова клацнула, и Скоупс, отдуваясь, снова появился в кабинете.

– Мумия там, где я ее оставил, но эти чертовы дети простыни перепутали.

Дакхауз поправил:

– Мумия снова там, где вы ее оставили, и я уверен, что это не дети Отиса ее трогали. Как обычно, я вчера уходил последний. И считал, что мумия на столе, где вы ее оставили, когда уехал доктор Финкельштейн – кажется, в половине четвертого? – Скоупс кивнул, и директор продолжал: – Охранник проверил помещения и закрыл их в семнадцать тридцать. Я оставался здесь… – снова головокружительное видение Марии с дрожащими грудями, -…гм… где-то до после шести. Вчера вечером кто-то постучал в окно. Оказалось, что это помощник менеджера из Музея Библии Живой. Ваша мумия оказалась у него, и он был столь любезен, что ее привез.

– Что? Как она у него оказалась? Это невозможно!

– Тем не менее верно. Он ее нашел в багажнике музейного фургона. Очевидно, она туда попала в результате совместной доставки либо из склада сувениров на Ривер-Роуд, либо от их поставщика в Гатлинбурге. Мы тоже используем обе эти службы, и каким-то образом она попала отсюда в одну из этих компаний, а оттуда – в фургон музея Библии, не надо мне тут качать головой, молодой человек! Я сам вынес этот предмет из грузовика, и он был завернут в ваши простыни, и я его положил на тот стол у вас в лаборатории.

– Не может быть!

– Но было. Двери лаборатории были заперты. Ни следов взлома, ничего больше не тронуто. Это второй раз уже мумия исчезает и возвращается, почти чудом. Это, можно сказать, похоже на заявления тех религиозных фанатиков – что этот Дун был вознесен с земли и…

– Вы же человек науки, не говорите так!

– Но жутковато, согласитесь сами. Вспомните, как мумия исчезла из пещеры, прямо из-под носа у вас и охраны парка? Теперь она снова это проделала. Пуф! – и нету, а потом вернулась. И вот что, Скоупс! – Дакхауз ткнул в его сторону костлявым пальцем. – Мне эта ваша мумия нравится все меньше и меньше. У нас из-за нее одни только неприятности. Эти исчезновения, индейцы, религиозные фанатики, судебно-медицинские эксперты и полиция, интересующиеся анализом ДНК, акулы из газет и телевидения. Я думаю, не будет ли мудрее от нее избавиться?

– Что? От научной находки века? Это же наш шанс вывести этот жалкий музей…

– Жалкий музей???

– Извините, неудачное слово – незаслуженно малоизвестный музей – на уста всей страны, всей научной общественности, на телевидение… и в «Нейшнл джеографик».

– Да, и это меня тоже беспокоит. Капитан Крюк завещал нам – напоминаю, если вы запамятовали, – «накапливать и распространять знания о крючках для пуговиц и их золотом веке». А не о каких-либо мумиях.

– Сэр, но нельзя же…

Дакхауз поставил локти на стол и подался вперед, положив подбородок на сплетенные пальцы. Посмотрел на Скоупса долгим ледяным взглядом.

– Никаких больше проблем с мумиями. Я ясно выразился?

– Мы наймем еще одного охранника, установим видеокамеры…

– Мы не можем себе позволить ни дополнительного охранника, ни видеокамер. Прикуйте свою мумию к столу, ночуйте рядом с ней. Делайте что хотите. Но чтобы больше никаких проблем с мумиями в музее капитана Крюка!

Дакхауз хлопнул ладонями по столу, скрестил руки на груди и принял суровый вид.

Скоупс покраснел, закусил губу, сжал зубы и впился ногтями в подлокотники кресла. Потом с шипением выпустил из легких воздух, полный горькой желчи, и выдавил из себя слова:

– Да, сэр. Проблем с мумией больше не будет.


– Хочешь отрубевых хлопьев? – спросила Рита Рей, протягивая коробку.

Орландо скривил губы:

– Отрубевые хлопья – это для maric?nes.

Они сидели в кухне на полу, поскольку обеденный набор из стола и стульев был вместе с остальной мебелью из дома Дуна – не считая трех матрацев – вывезен и продан Тадеушем Траутом.

– Зато поддерживает бодрость.

– Если выпить достаточно кофе, то таких проблем не будет. – Орландо встал и со стуком поставил чашку на стойку.

Морщась, он огладил штанину, потом другую в тщетной попытке убрать морщины с ткани. – Если и дальше придется сидеть на полу, то мне придется полотняные брюки отправить в Майами и ходить в полиэстере, как местные.

– Черт побери, я стараюсь быть законопослушной! – Рита Рей вскочила и запустила в стену миской отрубевых хлопьев. Молоко расплескалось, размокшая коричневая масса поползла по стене вниз. Рита обернулась к Орландо, уперев руки в боки. – Когда эти копы позвонят? Ты его подбросил или нет? С запиской?

Орландо шагнул вперед, почувствовав, что взрыв Риты Рей направлен на него.

– Si. Когда настала ночь, под дверь этого policia [73]. – Он небрежно погладил Риту Рей по плечам и шее, отвлекаясь от темы. – А записку приколол к простыне, там говорится: «Это тело Шики Дуна». И я подписался: «Abajo comunismo! Libert?d!» [74]Они просто estиpidos [75], если не поймут.

Рита Рей отмахнулась от его авансов:

– Если там указано «Шики Дун», почему они не позвонили и не приехали? У них есть заявление о пропаже. Есть мой адрес и телефон. Как можно быть такими бессердечными?

Mиска от хлопьев остановилась у ее правой ноги, Рита Рей глянула на нее злобно и пнула, пустив через всю кухню. От этого движения она потеряла равновесие, трехдюймовый каблук скользнул восемь дюймов по мокрому полу. Рита завизжала, падая, потом хлопнулась со стуком и плеском в разлитое молоко.

Орландо помог ей встать, крепко держа под локти – чтобы она его не двинула. Наклонился поцеловать ее в шею, но Рита Рей вывернулась, злобно ругаясь.

Несколько успокоившись, Рита Рей отодвинулась, тыча пальцем в сторону Орландо, будто предупреждая его не подходить. Сорвав с себя мини-юбку, она бросила ее на стойку, налила в раковину воды с порошком и бросила юбку отмокать.

– Если копы не хотят играть честно, – сказала она, – я сама им позвоню. Не могу выдержать этой неопределенности.

– Мне тоже тяжело, да. Позвони, будь добра.

Набрав номер, Рита Рей задержала дыхание и скривилась в горестной гримасе, чтобы создать настроение.

– Да… полиция? Я так беспокоюсь…

– Успокойтесь, мэм. Что у вас случилось?

– Это говорит миссис Шикльтон Дун. – Шмыганье носом. – Мой муж, преподобный Дун, пропал… – Еще один всхлипывающий шмыг. – Я подала заявление, но пока ничего. Эти «светляки» утверждают, что мумия в музее Пиджин-Форджа…

– Да-да, я читал про это. Говорят, вознесся и снова брошен на землю. Дун – это ваш муж?

– Да, преподобный Дун. Мне позвонил какой-то неизвестный и сказал так, как через тряпку: «Мы сегодня ночью тело твоего мужа подбросили в полицию».

– Его тело? Сюда? Ночью?

Ответ Риты Рей был подогрет хорошей каплей злости:

– Вы копы или куда я звоню?

– Хм… погодите минутку. – Очевидно, рука закрыла микрофон, потому что внешний шум стал тише. Рита Рей слышала далекие голоса, потом ее спросили: – Ваш муж был небольшого роста, худой?

– Да, он был не высокий. Да.

– У него длинный нос?

– Нос? Да, пожалуй, длинный.

– Цвет кожи розовый?

– Что вы имеете в виду? Что он белый? Да, он белый. Он у вас?

Снова рука на микрофоне и смех в несколько мужских глоток. Вернулся тот же голос, но почти не мог говорить и только сумел выдавить из себя:

– Кожа сухая?

И тут же снова фыркнул и захихикал.

Рита Рей прижала трубку к груди и сказала Орландо:

– Он точно у них, но что-то там не так.

Вернув трубку к уху, она услышала едва различимый голос:

– Уиллис, дайте мне телефон. Бедная женщина потеряла мужа, и ей это совсем не смешно. Вы слушаете, мэм? – спросил этот новый голос уже громче. – Вы подавали заявление о пропаже человека, Шикльтона Дуна?

– Да. Что там у вас творится? У вас мой Шики или нет?

– Мэм, иногда люди уходят из дому по своим причинам. Разбираются с этим причинами так или иначе и возвращаются. А насчет этой мумии – судебно-медицинский эксперт в курсе, и «Нейшнл джеографик» собирается провести анализы, чтобы определить ее возраст и так далее.

– Но она ведь у вас, мумия?

– У нас?

– У вас. Мне звонил какой-то аноним и сказал, что мой Шики у вас, он его вам подбросил в простыне.

– Мэм, в этом мире полно психов, которые любят издеваться над убитыми горем родственниками. Этот ваш аноним нам сегодня подбросил… игрушечного розового слона. Он сейчас передо мной на столе.

– Слона?

Рита Рей шмякнула трубку.

– Что за слон? – начал Орландо. – Que pasa?Они там…

Его прервала коробка хлопьев, влетевшая в холодильник.

Он едва успел уклониться от разлетевшейся о стену кофейной чашки.

– Que! Mi fiera!

И он выскочил из кухни, не дожидаясь, пока полетит остальная посуда.

46

Тадеуш Траут, переливаясь всеми цветами гневной радуги, ткнул пальцем в сторону Младшего:

– Подай мой шар для боулинга.

Младший, Ящик и Персик шагнули назад синхронно, как кордебалет.

– Сэр, не надо… – заныл Младший.

– Мы все сделали, что могли, – поддержал его Ящик.

Персик перестал жевать что там было у него во рту – что-то оранжевое, судя по пятнам на губах, и захныкал.

– Если хотите это сделать, то вот его, – попросил Младший, выталкивая перед собой Персика. – Это он виноват.

– Не!

Персик отшатнулся за спину Ящика, в спешке разжав кулак, и по полу склада раскатились с полдюжины леденцов.

– Что сделать? – спросил Траут у Младшего.

– Но вы же знаете… вы же хотели… это…

Траут шумно выдохнул:

– Я хотел поехать в боулинг. Если я еще с вами, кретинами, тут поторчу, у меня сосуды лопнут.

Он прижал к вискам пальцы, закрыл глаза и потер виски.

– Только себя я должен винить, что поручил вам настоящее дело.

С таким глубоким выдохом, что задергался покрасневший подбородок, он добавил:

– А может, оно и к лучшему. Если бы вы украли мумию, а Молот об этом узнал… он ненавидит обманщиков. И вскорости от нас всех отстреливал бы кусочки.

Ребята нервно переглянулись.

Тяжелые веки Траута раскрылись, он сел прямо. Резиноватая кожа начала, как у спрута, менять цвета на все более холодные и наконец стала бледно-серой. Пигментные пятна, скрытые предыдущим приливом крови, появились снова. Толстые губы задрожали:

– Минуту… минуту…

Опасаясь Большого Припадка, Младший подбежал к отцу:

– Папа, тебе нехорошо?

Траут махнул рукой, чтобы отошел.

– Если бы вы сперли эту мумию так, чтобы Молот не знал, я бы должен был ее уничтожить, так? Мумии нет – денег тоже нет. Неплохо, но мумия бы исчезла навсегда. А так, как сейчас – Молот ее мне привозит, я выплачиваю остаток…

– Это дело чести, – пояснил Младший своим спутникам.

– К хренам честь, – нетерпеливо бросил Траут.

– Реклама? – предположил Персик.

Траут усмехнулся:

– Очко в пользу юноши с оранжевыми губами.

– Понял! – сказал Младший. – Мы ее сохраним показывать бездельникам!

– Тоже неплохо, – согласился Траут, – но у меня планы более серьезные. – Сколько, как вы думаете, берут телевизионщики за тридцатисекундный ролик во время новостей прайм-тайма? Умножьте это на… сколько там они раз говорили про Дуна после того, как Молот сделал из него мумию и эти яйцеголовые его нашли? И чем больше шуму поднимают манифестанты, тем больше эффект. Вот вы мне скажите, почему эти туристы стадом прут в этот занюханный музей капитана Крюка? Увидеть высушенный труп?

– А ведь верно, – сказал Младший.

– Это нам дает чистый сплит семь-десять. В музеях мумий полно, а посетителей ноль. Вся деревенщина прет посмотреть на Шикльтона Дуна, Князя Света, первого человека, вознесенного на небо добрым Господом и возвращенного на землю – за вычетом стопятидесятифунтовой души. Вот что их туда манит. Это чудо, понимаете? Как та плащаница, или кровоточащий глаз, или чудотворные источники в Европе. А теперь скажите, каким мы бизнесом занимаемся? Посмотрим, сумеете ли этот сплит взять.

– Акульи ссуды?

– Десять кеглей свалил, семь осталось стоять.

– Угонами? – попытался угадать Персик.

– Кегли качаются, но не падают. Попробуй еще.

Младший неохотно сказал:

– Музей Библии Живой?

– Бинго! Дун в качестве экспоната переплюнет и Ноев ковчег, и кита Ионы. Наш двухтысячелетнего возраста человек все угрожает уволиться – кому он теперь будет нужен? Мы будем открыты до полуночи, и туристы увидят машущих факелами «светляков» в облаках – нам это ни пенни стоить не будет. Мы сделаем инсценировку Вознесения, будем продавать светящиеся в темноте цепи мумии и Ризы Вознесения, набор для выживания в Конце Времен – мясо вакуумной сушки, пока оно у нас есть. Устроим пугательные поездки по Пещере Мумии, только они будут не вниз, как на русских горках, а вверх. Может, даже отщипывать будем кусочки от мумии и продавать фундаменталистским церквям. Ребята, тут от возможностей глаза разбегаются.

– Так ты доволен, – спросил Младший, спеша отоварить доброе настроение отца, – что мы не доставили мумию?

– Доволен я буду, когда Молот сгрузит товар у нашего порога.


Рита Рей стояла рядом с матрацем, оттирая с себя арахисовое масло и шоколадный сироп «Херши» банным полотенцем. Пальцы нашли какой-то твердый сгусток, бросили его в мусорное ведро со звоном и продолжили поиск.

– Вот тебе и приключение с ореховой помадкой. Надо было мне знать, что нельзя тебя посылать в магазин.

Орландо, лежа на спине и морщась на опадающую эрекцию, возразил:

– Ты меня не посылала. Я пошел, потому что мне нужны были cigarillos.

Она бросила полотенце ему в голову.

– Не могу поверить, что ты купил кусковой. Ты этикетку не прочел, что ли?

Орландо снял с лица полотенце и бросил на ковер.

– Ты говоришь «арахисовое масло», я покупаю арахисовое масло. Ты думаешь, я буду этикетки читать, как какой-то maric?n? – Он сбросил ноги с матраса и встал. – Пойди в душ. Я знаю и другие игры.

Рита Рей вздохнула.

– Я не в настроении. Все думаю о Шики. – Она посмотрела на Орландо долгим прищуренным взглядом и добавила: – Вот Шики ни за что не купил бы кусковой.

Орландо пожал плечами:

– Ну и что? Твой муж был maric?n.

Рита Рей подобрала полотенце, стерла мазок шоколада на бедре и фыркнула:

– Вся работа – ради игрушечного слона. – Скомкав шоколадно-арахисовое полотенце, она снова кинула его в Орландо: – Почему ты не проверил?

Орландо поймал полотенце и сел на край матраса.

– Я все это уже говорил. Receptionista мне сказала, где мумия: в белой простыне, посередине комнаты, на стальном столе Я пошел в laboratorio, пока ты там развлекала этого хилого дурака-директора. – Он подскочил, имитируя ее движения. – Я вижу эту белую материю, – он намотал полотенце Риты Рей себе на кулак, – и думаю, это мумия, точно как она говорила. Ничего рядом не лежит. Nada. Я ее поднимаю – она легкая, как те ceramicas с белыми серединками, которые я из Колумбии вожу, – он приподнял обернутый полотенцем кулак другой рукой, – и несу в машину. – Свернутое полотенце он прижал к животу и описал небольшой круг. – Как-то они нас обманули. – Он бросил полотенце в стену. – Ручаюсь, твой муж в этом museo, oiste?

Рита Рей закурила почти посткоитальную сигарету и глубоко затянулась. Потом выдохнула дым в сторону Пиджин-Форджа тонкой длинной струйкой.

– И мы его достанем. Как только они утром откроются, я еще раз поболтаю с этим старым блядуном.

47

Джимми мог бы проспать весь свой выходной день или шататься по дому, лелея собственное похмелье. Он мог бы прибегнуть к проверенному лекарству, чтобы утишить горе новой Утраты своего предка. Но мысль о друзьях из АДС, протестующих сейчас без него возле этого музея (где его стараниями, однако, уже нет мумии), давила на совесть тяжким грузом. Джимми решил поехать к ним, и к черту все последствия.

Когда дедуля напялил свой фальшивый индейский костюм с убором из перьев индейки и уехал заманивать туристов с хайвея в траутов магазин «Мокасины! Мокасины!», Джимми выволок себя из кровати и полез под обжигающий холодный душ. Потом вытерся и в первый раз после приезда в Теннесси натянул свой индейский костюм. Он надел черные габардиновые брюки, просторную бирюзовую рубаху навахо, шайенский жилет с бахромой с вышитым красным бисером узором из птиц грома, ремень племени зуни с серебряной пряжкой, сапоги сиу из оленьей кожи, гуронскую наплечную сумку с бисерной вышивкой и наголовную повязку кайова, тоже с бисером. Из твердой картонной коробки он достал величественное, хотя и запрещенное, перо золотого орла – подарок приятеля-навахо – и заткнул за головную повязку.

Он не мог не отметить иронию этого ассорти, отражавшего неуверенность Джимми в своем происхождении, неизвестность племени отца его, Вождя. Вопреки данному деду обещанию держаться подальше от демонстрантов – не говоря уже о будущих неприятностях от мистера Траута, – Джимми проведет этот день как воин АДС, участвуя в пикете.

Он проклинал судьбу своего предка, представлял себе, как тот лежит на холодном мраморном столе морга, а вокруг толпятся копы. Если в это дело вмешаются индейские племена и их адвокаты, то затеется долгая судебная битва, и даже если хорошие победят, все равно предка не получить. Он скорее всего достанется чероки. Если победят ученые, они его разрежут и фотографии напечатают у себя в книгах. Если предка получит Джинджер Родджерс, его поместят на витрине в стеклянном гробу. А если предок никому не достанется, власти графства бросят его в могилу для нищих. В любом случае бедняга-воин не упокоится в земле предков.

Джимми, похожий на статиста из вестерна Джона Уэйна, оседлал своего верного «юго» (без орлиного пера, чтобы оно не попало в заголовки) и поехал в город к великой битве у музея капитана Крюка.

* * *

За счет любезности нанимателя команда Младшего набивала себе брюхо в гатлинбургском буфете завтраков: фрукты, тосты, варенье, яйца, овсянка, рубленое мясо и – не без прикола – фирменное гатлибургское блюдо, жареная форель. Задание у них было – разозлить демонстрантов возле музея крючков для пуговиц. Уже был сделан анонимный звонок на телевидение. Мистер Траут хотел публичности. «Расшевелите их, но не попадитесь, понятно?»

Всего в квартале вниз по главной гатлинбургской дороге Персик ударил по тормозам. Машина остановилась юзом, поврежденный багажник распахнулся настежь. Ехавший следом «камри» чуть не врезался в них и сам получил сзади от пикапа.

Младшего, не уважавшего ремни безопасности, бросило на приборную доску. Ящик на заднем сиденье, тоже не пристегнутый, столкнулся с отскочившим от приборной доски Младшим.

Не замечая ругани изнутри и клаксонов снаружи, Персик вылетел из машины, пробежал мимо сцепившихся «камри» и пикапа. Через пару секунд он вернулся, таща с собой трехфутовый блин раздавленного розового пластика. С глазами, полными страдания, он потряс этим перед окнами «монте-карло»:

– Смотрите, что этот старик с Анджелиной сделал!

– Да ну тебя, Персик, – сказал Младший, все еще потирая череп. – Валим отсюда, накачаешь ее потом. Если мы завяжемся с копами, папочка нас всех кегельным шаром огладит.

Автобус Детей Света подъехал к стоянке музея капитана Крюка без четверти десять. Как и было отрепетировано, «светляки» выгрузились и построились в линию. Крили Пэтч, прижимая к груди Библию в кожаном переплете, поддерживаемый с флангов двумя самыми большими Джонсами, потрясая внушительным плакатом «Верните Князя», возглавил строй. Две коренастые дамы клана Джонсов встали за Пэтчем, ведя между собой Джинджер Родджерс, Свидетеля. Остальная масса «светляков» в белых ризах и суковатых Джонсов выстроились за ними по три в ряд.

В десять ровно Пэтч дал свисток, и строй двинулся ко входу музея.


Директор Хорейс Дакхауз выглядывал из окна своего кабинета, мечтая о недавней, единственной своей возлюбленной Марии.

Трель свистка привлекла его внимание к фаланге Детей Света. Кувалды в руках двух Полов Баньянов в передней шеренге ясно говорили об их намерении. Дакхауз набрал номер охранника.

– Кларенс, беспорядки на парковке. Заприте входную дверь, если она уже открыта. Я звоню в полицию.


Джимми Перо в полной боевой раскраске вел демонстрантов АДС – четверых молодых людей и одну женщину. Они маршировали по кругу возле входной двери под плакатами «Верните нашего предка!» и распевали постоянно: «Те-йе-йе-йа, те-йе-йе-йа!» под звуки тамтама в руках у шестого пикетчика.

Орландо Соса-и-Кастро и Рита Рей Дивер, несколько семейных пар с детьми и трое крепких футболистов из Университета Теннесси крутились неподалеку, ожидая открытия дверей музея.

Маленькая девочка дергала мать за юбку, показывая на женщину в пикете АДС, одетую в оленьи шкуры:

– Ma, а это Тигровая Лилия? А крокодила нам покажут? А Чинь-Чинь у них в клетке сидит?

Один из студентов передал приятелю дешевый фотоаппарат:

– Я хочу улучить момент, схватить эту мумию и поцеловать ее в ягодицу. Ты меня сними по-быстрому, пока не заметят.

Рита Рей это услышала.

– Присматривай за этими качками, – шепнула она Орландо. – Если они найдут Шики, я им суну двадцатку, чтобы вынесли его нам к парковке.

* * *

Мори сидел в своем «линкольне» на дальнем краю стоянки подагрическими пальцами барабаня по баранке, надеясь, что эти негодники вернутся на место преступления.


С другой стороны парковки, сидя в своем ржавом пикапе и попивая кофе, разглядывал музей Шики Дун в наряде амиша. Ночью в припадке разбуженной алкоголем совести он решил, что до того, как взять заначку в «Маяке» и уехать в преисподнюю этой планеты, он должен хотя бы как полагается попрощаться с братом Фенстером, сволочью этой, который его опоил и ограбил.

48

Завидев Джинджер Родджерс, бледную и явно не очень рвущуюся в бой, Джимми споткнулся, потерял равновесие и врезался в пикетчика АД С сбоку. Джинджер шагала в передних рядах, зажатая между двумя ширококостными женщинами в чепцах. Перед ней шел Крили Пэтч, а по обе стороны от него – двое мужчин с косматыми бородами и спутанными волосами. Еще много было бородатых мужчин и крепко сбитых женщин, у всех одинаковые выпученные глаза и сгорбленная осанка, и от всех от них веяло свирепой решимостью. Более многочисленные «светляки» были бы неотличимы от ожидающих открытия туристов, если бы не их белые рясы.

Мальчишка, едва заметный среди нескольких бородатых, задул в трубу, но вместо задуманного сигнала кавалерийской атаки у него получилось только фальшивое гудение. Впрочем, Пэтчу этого хватило: он поднял руку, давая пастве сигнал запеть:

– Отдайте нам Князя, отдайте нам Князя…

Плотный строй шел наперерез пикетчикам АДС.

Когда Джинджер увидела Джимми, глаза у нее стали как у оленя в свете фар, и она начала вырываться. Плотные женщины, крепко держа Джинджер за локти, потащили ее вперед. Одна нахмурилась и что-то шепнула ей на ухо, и хотя губы Джинджер двигались в такт общему напеву, она мотнула Джимми головой, явно прося его отойти.

Соратники Джимми по АДС обменялись тревожными взглядами при виде приближающейся фаланги, но решительно сомкнули ряды.

Дверь музея отворилась, и появился плечистый охранник в форме, сопровождаемый тощим директором. Дакхауз воздел обе руки и крикнул:

– Стойте! Вы нарушаете границы частной собственности! Это…

Его слова потонули в схлестнувшихся скандируемых лозунгах: «Верните нашего предка» и «Отдайте нам Князя».

Через несколько секунд Дети Света столкнулись с пикетом АДС. Идущие с флангов Джонсы отшвырнули единственную женщину в пикете и прямым ударом в грудь свалили на колени одного из ее спутников.

В тот же миг женщина налетела на своего обидчика сзади, вцепившись ему в ухо. Павший боевой товарищ поднялся на коленях и головой ударил того же Джонса в живот. Здоровенный Джонс согнулся пополам, но его понесло вперед по инерции. Тычки и пихания сменились ударами рук и ног. Бойцы разбились на пары, затоптались по площади.

При первом же контакте Крили Пэтч дематериализовался и возник снова в задних рядах, отступая пригнувшись. Женщины в чепцах удерживали Джинджер Родджерс. Фаланга сменила строй, когда пухлая Бетси и почти все прежние «светляки» сбились с ноги, а Джонсы сломали ряды и устремились вперед. Трое Джонсов рвались к ступеням музея.

Прохожие стали уводить детей подальше от драки, но остановились в тридцати футах, наблюдая за разворачивающейся драмой. Машины на хайвее замедляли ход и подъезжали к обочине.

Трое футболистов в нумерованных футболках хлопнули друг друга по ладоням, гаркнули «В бой!» и ринулись в свалку.

Хорейс Дакхауз закрыл рот ладонью и прислонился к двери спиной. Он увидел Риту Рей, неуверенно улыбнулся и заверещал:

– Мария, беги!

Орландо пригнулся в боевой стойке, левой рукой отодвинул Риту Рей себе за спину и раскрыл нож:

– Мария, значит? – бросил он через плечо. – Так вот, Мария, держись ко мне поближе. Мы пойдем за los locos. Если они найдут твоего мужа, я парочку их порежу для создания паники, а его мы вытащим через заднюю дверь.


– Класс! – сказал Младший на заднем сиденье Персикова «монте-карло». – Эти религиозные психи и краснокожие перемешались.

– А знаешь что? – вдруг сказал Персик. – Вон тот индеец в оленьих шкурах с пером, который сейчас свалил здоровенного мужика? Это ж тот пидорок, что напал тогда на нас на стоянке.

– А ну, отплатим ему! – предложил Ящик.

Они бросились прочь из машины к музею, хотя Персик тут же перешел на медленную рысь, потом почти на шаг, когда крики стали ближе.


Шики Дун, фермер-амиш, сидел в пикапе в сотне футов от месте действия.

– Пэтч, гад ты этакий, где же ты нашел этих гуннов?

В противоположном лагере он узнал вчерашнего гея-индейца из бара, а потом – Риту Рей.

– Ах ты сука!

Он видел, что она прижимается к тощему танцору танго с прилизанными черными волосами, одетому в светлый костюм и держащему у пояса выкидной нож. Одной рукой Рита Рей за него хваталась и что-то говорила ему на ухо.

Шики ударил руками по рулю:

– Рога мне наставила! И ручаюсь, этот вот латинос – тот самый, которого она натравила на бедного Фенстера, приняв его за меня.

По плакатам и выкрикам можно было без труда сообразить, что Фенстер в музее. Шики пригнулся на сиденье, боясь высунуться, несмотря на свою маскировку, когда здесь Рита Рей и наверняка где-то затаился Молот. Через спицы рулевого колеса он внимательно следил за разворачивающейся дракой.


На другой стороне парковки Мори в своем «линкольне» держал у глаз бинокль.

– С какой же толпой ты водишь компанию, девушка, – сказал он в адрес Джинджер Родджерс, когда Дети Света пошли вперед. – Так, а это кто? Жена Дуна и этот ее макаронник.

Он перевел бинокль на того фейгеле, который только что сокрушил одного из больших «фонарей».

– Кто говорил, что вы не драчливы? А смотри-ка, это настоящая война. Куда интереснее армреслингау «Коры».

На его глазах здоровенный футболист получил в зубы ребром плаката «Верните нашего предка».

– Ой! Да, теперь сынку какого-нибудь дантиста обучение в колледже обеспечено, – сказал он, когда качок вытер окровавленный рот, сложил кулак и боковым ударом отправил владельца плаката в глубокий нокаут.

– Та-ак, минутку… – Он навел бинокль на резкость. – А вот это из тех негодников!

Праведный гнев закипел в диспептических кишках Мори, огнем зажег запавшие щеки. Опустив бинокль, он достал из-под мышки пистолет, навинтил глушитель и положил пистолет на костлявые колени.

Жирный держался позади – «Трус, шлимазл» – и картинно размахивал ножом, никуда не двигаясь. Но его два друга – «Посмотри только на этого пишера и этого голема» – бежали вперед, уклоняясь от всех столкновений и стремясь только – да, точно – добраться до того фейгеле на ступенях музея.

– Мальчик, осторожно!

Тощий обманщик с непропорционально маленькой головой, которого Мори прозвал пишером, остановился подобрать пустую бутылку из-под пива, покатившуюся по асфальту. Он уклонился от удара кого-то из пикетчиков, схватил бутылку за горлышко и понесся среди дерущихся, не сводя глаз с того фейгеле.

Коренастая женщина в чепце подставила ножку пробегающему голему. Он покатился по асфальту, но вскочил, смел кого-то из ее союзников и побежал к индейцу-фейгеле. Схватил его сзади, прижав ему руки к бокам, а тощий обманщик уже набегал, занося пустую бутылку.

– А вот и нет, – сказал Мори. – Мне вроде нравится этот мальчик. К тому же это будет урок: обман всегда наказывается.

Он положил ствол пистолета на край опущенного стекла и прицелился.

Ствол стучал по стеклу, а тощий мошенник уже замахивался бутылкой, выкрикивая оскорбления обездвиженному фейгеле. Мори взял рукоять двумя руками – все равно пистолет трясся. Мори вздохнул:

– Мне отсюда в дом не попасть, не то что в этих обманщиков. Извини, – сказал он беспомощному фейгеле и уронил пистолет на колени, огорченный своим бессилием.

Его внимание привлек пухлый обманщик, который размахивал ножом и ругался в шестидесяти футах от него. И машина, на которой обманщики приехали: навороченный, разрисованный «шевроле монте-карло суперспорт».

«Хм-м… когда я был пацаном, – вспомнил Мори, – для меня второй по важности вещью – после хрена – была машина. Хрены мне им отсюда не отстрелить, а вот…»

Он включил двухсотдвадцатисильный 4,6-литровый двигатель на «линкольне» весом в тысячу пятьсот фунтов, твердо зная, что машина в отличие от пистолетной пули попадет именно туда, куда он ее направит.


Директор Дакхауз скрылся при первом же намеке на драку, но Кларенс, сторож музея, не отступил. Когда первый из Джонсов налетел на него в свинге, Кларенс упал на колени и перетянул нападавшего железной дубинкой по голени – тот заплясал на одной ножке. Другой Джонс взбежал на ступени и мощным взмахом плаката «Верните Князя» выбил дубинку из его рук. Следующий свинг попал Кларенсу в переносицу. Он пошатнулся, кровь залила губы и подбородок, но сторож сумел открыть дверь музея и вбежать внутрь.

Дакхауз опустил засов и в ужасе стал смотреть на бушующую битву. С десяток «светляков» столпились на ступенях у двери – кто тянул на себя, кто толкал внутрь, обнуляя собственные усилия. Один из них поднял плакат «Верните Князя» и древком ударил в стекло, тут же расцветшее паутиной трещин. Две из них дошли до краев. Еще удар – и внешняя стеклянная панель двухслойного стекла поддалась.

Человек с плакатом поднял его над головой, но остановился в замахе, услышав душераздирающий скрежет металла о металл где-то в семидесяти футах поодаль. Крики стали тише, и битва перешла в режим замедленной съемки – все головы повернулись на звук.

Длинный «линкольн», управляемый пожилым и явно потерявшим ориентировку туристом, столкнулся – нет, раздавил – передний конец припаркованного «шевроле». Линкольн дал задний ход, оставшись без царапины, и тут же поехал обратно, пропахивая глубокую борозду вдоль всего борта «шевви». Явно запаниковавший старик в «линкольне» тут же набрал скорость и покинул парковку.

Круглолицый молодой человек, размахивающий ножом, заорал, бросился догонять «линкольн», споткнулся через пять шагов и покатился по асфальту.

В наступившей тишине завыли сирены. Противники по двое и по трое останавливались, прислушивались, бросали плакаты и разжимали кулаки – и разбегались в разные стороны. Кто хромал, кто бежал со всех ног. Один из демонстрантов АДС, которого держал здоровенный детина в рубашке-сеточке, вывернулся, когда тот отвлекся, уйдя от удара пивной бутылки тощего. Бутылка опустилась на плечо мускулистого, и тот рухнул на колени.

Под трель свистка Дети Света в белых рясах прекратили штурм. Долгую секунду они злобно глядели на Хорейса Дакхауза, Кларенса и прочий перепуганный музейный персонал через последнее неразбитое стекло в двери, потом быстро побежали по ступеням вниз, к своему автобусу.

Пикетчики АДС унеслись в двух пикапах, некоторые – в побитом «юго». Трое берсерков из Университета Теннесси завели свой джип и на четырех ведущих колесах рванули прямо по заросшей бурьяном земле.

Остались всего трое бойцов: пухлый с большим ножом, тощий юнец с жиденькой бородкой, сжимающий за горлышко пивную бутылку, и верзила, потирающий плечо. Четыре полицейские машины, сверкая мигалками и оглушая сиреной, съехали с хайвея и окружили всю троицу возле обездвиженного «монте-карло».

49

– Я вам велел замутить заварушку, – объяснял мистер Траут только что отпущенной своей группе, – а не участвовать в ней.

– Если бы этот старпер не въехал в машину Персика, мы бы умотали раньше, чем началась свалка. Мы только смотрели, как эти идиоты с плакатами…

– Моя машина, – повторял Персик уже в сотый раз, уста-вясь в пол. – Моя красивая машина…

– Да черт с ней, с твоей машиной, – бросил Ящик. – Я теперь с этим плечом ни махов, ни отжиманий неделю не смогу делать.

– Не уверен, что все правильно понял, – сказал Траут. – А ну-ка еще раз объясните, почему этот индеец налетел на вас с пивной бутылкой.

Младший покосился на Ящика.

– Пьян был, наверное. Знаешь, как они…

Зазвонил телефон. Траут снял трубку.

– Да?

– Говорит Молот, – произнес баритон. – Послушайте, у меня тут небольшая проблема с тем, чтобы добыть Дуна. Я его достал, собирался везти к вам, так эти мальчишки…

– Мальчишки?

– Обманщики. Не важно, я с ними разберусь. Главное в том… – Молот прокашлялся, помолчал и наконец закончил: – В общем, это займет еще некоторое время.

Траут молча выругался. Младший и его недотепы не смогли вытащить Дуна. Эта его секта ничего не добилась. Индейцы аналогично. И теперь Молот, самый крепкий орешек из всех, кого знал Траут, тоже потерпел неудачу. Этот исторический музей, получается, охраняется не хуже форта Нокс.

Молот говорил что-то насчет наказания обманувшим его мальчишкам.

– Не сомневаюсь, накажете, – сказал Траут и повесил трубку.

Кажется, если он хочет заполучить Дуна в Музей Библии Живой, придется самому эту работу сделать.

А Дуна заполучить он хотел. Более чем когда-либо. Когда Дун, скользкий этот жулик, удрал из склада, Траут вышел из себя и поддался порыву гнева. Тогда он хотел смерти и исчезновения Дуна по совершенно логичной причине: месть, пример другим халявщикам, а еще – возможность выдурить у наследника Дуна, этого простака, аренду арсенала за бесплатно. Но теперь он знал, знал как никогда раньше, что Дун, мумия, может стать звездой в Музее Библии Живой. Звездой класса П.Т. Барнума.

Траут отпустил Младшего и его недотеп, а сам погрузился в размышления возле своего боулингового святилища.

Угоны и кабальные ссуды – дело выгодное, интересное, но невероятно рискованное. Чтобы не провести годы своего заката за решеткой, Тадеуш Траут последние несколько лет плавно переходил от криминальных предприятий к легальному бизнесу: «Грейт-Смоки фудз», «Лавка помадки м-ра Т.», «Мокасины! Мокасины!», магазин «С грузовика в багажник», а главное – Музей Библии Живой.

На этот только что вылупившийся из яйца музей Траут наткнулся еще тогда, когда это был ярмарочный балаганчик у дороги – ясли с голодными животными да владелец, одетый в тогу и устраивавший моноспектакли по Библии. Кончилось тем, что полный автобус школьников застукал его однажды за актом любви с одним из осликов.

Надеясь богоугодным делом искупить свои менее благочестивые предприятия в день, когда он предстанет перед вратами неба и будет нуждаться в снисхождении, Траут заплатил аренду и оставил двери открытыми.

В ту же ночь ему приснился, как сказали бы экстрасенсы, Вещий Сон. Коротенькие ножки его работали как поршни, сердце колотилось, легкие просили воздуху, а он бежал в глухую ночь по скользкому бревну, переброшенному через гниющее болото, и за ним гнался чудовищных размеров шар для боулинга. А внизу, в темной воде, щелкала зубами и шлепала хвостом одинокая акула [76], настоящий левиафан.

Траут не смел оглянуться, но когда услышал гулкое падение, он понял точно, что это страйк – по звуку падающих кеглей. Бревно превратилось в дорожку, желтую дорожку золотых кирпичей, а шла она через благоухающий сосновый лес. Стигийская тьма впереди развеялась, и сквозь деревья увидел мистер Траут свет нового дня и сверкающее солнце, поднимающееся над башнями Фэнтезиленда.

Он подошел к замку с высокими башнями, и опустился подъемный мост, поднялась решетка ворот, и сам уолт дисней шагнул навстречу ему, улыбаясь своей благословляющей Уолт-Диснеевской улыбкой, и нес он в руках массивную, в кожаном переплете, с поворотным корешком Библию. Синяя Птица Счастья пела, сидя на плече Уолта. К другому прицепился Микки-Маус, улыбаясь, и одной мышиной лапой в белой перчатке он держался за ухо Уолта, а другой размахивал, зажав в ней пук стодолларовых бумажек. Из лесу величественно шагнул огромный олень из «Бэмби», застыл в героической позе, высоко подняв ветвистые рога.

Покоренный Траут рухнул на колени. Уолт жестом велел ему подняться, открыл Библию – и тут же голову благородного оленя окружил золотой нимб.

Взгляд Траута упал на строку светящегося Писания:

«Не взыскуйте же бакса [77] всемогущего, но Оленя Всемогущего взыскуйте».

И в этот момент божественный олень скрылся в облаках.

Проснулся Траут с улыбкой, зная теперь точно, что его будущее – в Музее Библии Живой. Здесь возникнет Динсей-мир Гатлинбурга и Тадеуша Траута, Уолта Диснея от религии.

И с этого момента все прочие предприятия Траута стали вспомогательными.

Изначально Траут расширял музей за счет доходов от менее легальных предприятий, приобретая участок за участком, и наконец набрал целый городской квартал. Но честолюбие и нетерпение его росли, и он – неразумно, быть может – залез в долги к ребятам с севера, чтобы построить сегодняшнее внушительное сооружение: бывшая фабрика матрасов, перестроенная в виде удлиненной пирамиды с выступами этажей – диснеевские висячие сады Вавилона.

Траут последовательно начал с Книги Бытия и двигался от нее. Экспозиции обходились дорого. Так, например, «Поездка по Небу и Аду» была широко популярна, но платежная ведомость для ангелов и демонов просто устрашала – не говоря уже о заоблачной цене пропана для адского огня в подвале. И даже детали обходились недешево: саранчу для казней египетских из «Исхода» доставляли каждую среду «ФедЭксом» из Бригам-Сити в штате Юта. Световое и музыкальное шоу «Шесть дней творения» потребовало самой современной технологии, и хотя насчет зверей-актеров Траут договорился с прогоревшим бродячим цирком, сам Ноев Ковчег просто выламывался из бюджета. Теперь инспекция по строительству требовала основательных усилений конструкции под резервуар с водой для «Сорока дней и сорока ночей Потопа» – это была чуть ли не самая большая масса воды в закрытом помещении на всем юге.

От Нового Завета музей еле-еле начал отщипывать крошки. Траут страстно желал охватить все книги, от Бытия до Откровения, быть первым в истории человеком, вызвавшим Библию к жизни. In toto.

И за задней автостоянкой музея находилось идеально подходящее для такого расширения здание: бывший арсенал Национальной Гвардии, занятый в настоящее время Детьми Света.

Траут погладил лежащий перед ним на алтаре шар «Хойнке классик».

– Деньги, – произнес он и повторил: – Денги, деньги, деньги. Мне нужна эта мумия. С высушенным телом Дуна под стеклом у меня тут туристы в очередь выстроятся на улицах, и я тут же смогу расплатиться с ребятами с севера. Отберу аренду у этого дунова простака-наследника, и через год крыло Нового Завета будет готово.

Он почтительно поцеловал шар и ласково потрепал его по боку.

– Сын меня подвел, и Молот ничего не смог сделать. Теперь Тадеуш Траут займется этим делом сам.

50

Крили Пэтч преклонил колени перед столом своего предшественника, потея, как всегда во время своих все более частых разговоров с Богом. Он не замечал ни прилипающую к спине рубашку, ни струек пота, стекающих по щекам, по лбу, ни запотевших стекол толстых очков – Пэтч и без всякой оптики отлично видел Бога, в данный момент парящего между столом и плитками потолка, и вид у Него был сердитый, как всегда у Него бывало во время Его ветхозаветных приступов гнева.

– Извини, Господи, – говорил Пэтч. – Мы пытались его забрать, но препятствовали нам силы Сатаны: индейцы, хулиганы, музейный сторож, полиция. Но сегодня из Техаса приедут еще восемь Джонсов. Не сомневайся, мы в следующем нашем крестовом походе добудем Князя.

А? Да, ангел-дирижабль. Я думал это уродство отрезать и отпустить, но оно привлекает грешников. Хор? Распущен, как Ты велел. Более не будет этого греховного завывания. Да, теперь они только ворчат. Есть и хорошие новости – туристские автобусы из резервации Чероки в Долливуд теперь останавливаются возле нас – хотя и не ради благоговения, боюсь. Они снимают Свидетеля и дирижабль, хихикают, когда я их увещеваю, – и бегут по соседству в этот дурацкий Музей Библии Живой.

Должен с прискорбием сообщить, что Джинджер Родджерс оказалась позорно неблагодарной и не оценила роли, на которую Ты назначил ее, – Твоей Свидетельницы и моей будущей пары. Хотя я организовал ей жилище здесь, в Храме Света, она настойчиво желает погрязать в болоте грехов этого развратного города.

Посланец сделал несколько глубоких вдохов, собираясь перед важным вопросом.

– Гм, Господи… когда оно будет? Эти Джонсы понятия не имеют о терпении. А у меня нет златых уст Князя, а паства просит знака, чуда – вроде тех, что творил Князь.

Да, понимаю. – Пэтч застыл, выпрямившись. – Взять еще одну как окончательный знак? Да! Я прослежу, чтобы она была готова.

Раздосадованный дневными событиями, Шики заехал к «Пончо» выпить пива. Сегодня он надел на синюю рубашку праздничный комбинезон и – а какого черта? – красные носки под зашнурованные ботинки. Носки, несомненно, нарушали дресс-код амишей не менее комбинезона, но посмотреть, как мелькает красное на лодыжках, – от этого душа радовалась. Соломенную шляпу на голландский парик он все-таки надел.

За три табурета от Шики оказался вчерашний юноша, сегодня одетый индейцем: никакой тебе юбки, блузы или сандалий с ремешками. Рядом с ним на стойке стояли уже две пустые бутылки, и он приканчивал третью.

– Джимми, если я правильно помню, – сказал Шики. -Мы с вами тут беседовали вчера, вместе с этим стариком. Я не мог вас видеть в свалке возле музея капитана Крюка?

– Вы тоже там были?

– Для нас крючки для пуговиц очень много значат. Вся семья мечтала их посмотреть, но беспорядки вчера разразились до того, как мы могли войти.

– «Светляки» Джинджер умеют затевать беспорядки, я вижу.

– Джинджер Родджерс? Это с которой вы «просто друзья»?

Покраснев сквозь загар, молодой человек уставился на свою бутылку.

– Мы знакомы и вроде как друг другу понравились. Мне казалось. Но сейчас ее люди и мои дерутся за моего предка…

– Шики Дуна, Князя Света?

Джимми бросил на него раздраженный взгляд:

– Нет. Эта мумия – древний индеец.

Шики недоуменным жестом попросил объяснений, согласно кивал, слушая таковые, но понял, что Джимми на неверном следу – как и ученые.

Объяснение Джинджер Родджерс насчет встречи с Шики – Фенстером – в доме Шики имело смысл. Дом должен был стать первой остановкой Фенстера, это понятно – у него были ключи Шики, и он, без сомнения, рассчитывал как следует поживиться. Неудивительно, что Джинджер приняла его за Шики – даже мамочка без очков их путала. Фенстер наверняка стал подбивать к ней клинья и так напугал милую девушку, что она просто сбежала. «Вознесение» – это разумная версия, которой объяснила Джинджер свое смущение. Очевидно, как только она покинула дом, Фенстера уволок Молот.

Черт побери Молота, сказал себе Шики. Черт побери Тадеуша Траута. И черт побери Риту Рей. Наверняка она здесь руку приложила. И, черт побери, – тут он стукнул бутылкой по стойке, – как мне попрощаться по-братски с Фенстером, если он заперт в музее и столько народу им интересуется? Единственным светлым пятном на горизонте остался факт, что сейчас никто за мной не охотится – все думают, что я уже мертвый и наверху.

Когда Шики хлопнул бутылкой по стойке, Джимми подумал, что это – жест сочувствия рассказу о предке.

– Спасибо, что поддерживаете меня, сэр. Правда, забавно, в какую только чушь верят люди? – Глянув еще раз на амишевский наряд Шики, он попытался исправиться: – Ну, конечно, каждому свое…

Вполне подходящие слова, подумал Шики, для человека, который один день ходит в юбке, другой – как индеец из кино.

– И что же вы теперь собираетесь делать, мой юный друг?

– Не знаю. У входа в музей стоит полицейская машина, так что придется действовать осторожно. Мы с дедом оба работаем на Тадеуша Траута, и если я вляпаюсь в историю, дедуле это может стоить работы.

– Тадеуша Траута?

Шики обеспокоенно провел рукой по наклеенной бороде, поправил на лбу очки в металлической оправе, надвинул сильнее шляпу на парик.

– Ага, – подтвердил Джимми. – Говорят, он никому ничего не прощает.


Уходил от «Пончо» Шики далеко не в радужном настроении. Рука его рефлекторно полезла в карман пощупать счастливую монетку. И только его пальцы коснулись металла, как тут же внимание отвлеклось на тявканье целой своры собак. И один из самых высоких визжащих голосов показался знакомым. Шики проследил источник звука до «шевроле субурбан», припаркованного на пятачке перед офисом ветеринара и с надписью «Щенячья ферма Каталучи» на борту. Еще одно тявканье, и у Шики сердце заколотилось. Он побежал к фургону, заглянул в окошко, приоткрытое для вентиляции. Внутри стояли ярусы клеток и контейнеров, все заперты, и в них – дюжина щенков – тявкающих и скулящих комочков шерсти – черной, коричневой, белой, желтой – и семь взрослых собак: большой пудель, далматин, два голден-ретривера, колли, ротвейлер и… крошечный йоркшир. Тот, которого Шики выиграл у заводчика в игру на пяти картах в Лексингтон-Хайате почти девять месяцев тому назад. Любимый мальчик Шики.

– Гудини! – вскрикнул Шики.

Значит, эта стерва соврала, что продала его какой-то туристке, – она его продала на щенячью ферму.

Гудини тявкал из клетки у дальней стены фургона.

Дверцы фургона были закрыты, но Шики, потянувшись рукой в окно, открыл их без труда, залез внутрь и присел к полу, оглушенный невероятным собачьим грохотом. Когда Шики наклонился к сетке Гудини, тявканье йоркшира превратилось в пиротехнический визг. Шики сложил губы трубочкой:

– Держись, друг, ты уже, считай, на свободе.

Гудини вертелся в клетке шелковым дервишем, бросался на дверь, кидал землю задними лапами.

Шики вытащил из кармана кожаный бумажник, оттуда металлическую отмычку и шильце, пригнулся к жалкому замку на клетке Гудини – и вуаля! Взяв йоркшира одной рукой, он прижал его к щеке, чтобы пес его облизал, потом сунул за пазуху комбинезона и спрыгнул на тротуар.

Он подумал было выпустить больших собак, но решил, что здесь у них хотя бы есть еда и регулярная возможность потрахаться. К тому же кто знает, когда может вернуться владелец фургона, привлеченный собачьей суматохой?

– Извините, ребята, – сказал он и поспешил прочь.

Через несколько секунд он заметил мужчину в коричневом тренировочном костюме, выходящего от ветеринара с большим пуделем на поводке. Человек этот окинул фургон критическим взглядом. Шики быстро забежал за угол и погладил скулящий у груди комок.

– Добро пожаловать домой, малыш. Многое переменилось с тех пор, как я в Вегас уезжал.


Платон Скоупс ворвался в кабинет Дакхауза:

– Моя мумия пропала!

Давно уже хмуро глядя на парковку и с каждым часом теряя надежду на появление своей пышноволосой обожательницы Марии, владычицы его сердца и паха, Дакхауз повернулся к Скоупсу и прищурился:

– Сядьте.

– Надо было нанять второго сторожа, как я вам говорил! – продолжал Скоупс. – И закрыть музей, потому что кто-то проник в лабораторию и…

Дакхауз поднял руку, призывая к молчанию.

– Держать эту мумию в вашей лаборатории – значило бы размахивать приманкой перед этими безумцами. Второго охранника мы себе позволить не можем. Равно как не можем себе позволить подобной печальной известности – она привлекает к нам совсем не тех людей, что нужно.

– Куда вы девали мою…

– За последние три дня я получил – и оставил без ответа – письма от адвокатов, представляющих две различные племенные группы коренных американцев, от судебно-медицинского эксперта графства и от шерифа.

– Вы спрятали мумию? Я думаю, в лаборатории ей было бы надежнее.

Дакхауз повел в воздухе рукой, призывая Скоупса молчать и слушать.

– Вы думаете, мы получили бы компенсацию от людей, которые на нас напали? Полиция никогда не тронет религиозной секты, если только там не жарят и не едят младенцев. Они арестовали только троих, и нет доказательств, что прямых участников. У Кларенса, – продолжал он, – сломан нос. Я не удивлюсь, если узнаю, что он уже позвонил кому-нибудь из адвокатов 1-800-L-E-T-S-U-E. Совет по вопросам компенсации работникам? Страховка? Обязательно вылезут с вопросами. Наши служащие напуганы до смерти, а посетители…

Скоупс вскочил со стула, наклонился над столом директора и заорал:

– Где моя мумия?!

Дакхауз посмотрел ему прямо в глаза, улыбнулся едва заметно и пожал плечами:

– Я ее продал.

– Вы… ЧТО?

– Вы меня слышали. Я ее продал. Это был пассив, я превратил его в актив.

– Вы не посмели бы. Нет! – Скоупс сжал виски ладонями, мотая головой. – Умоляю, скажите, что вы пошутили!

– Я не шутил. Продал. За наличные. Шестизначная сумма, между прочим.

Скоупс застыл, глаза у него полезли на лоб:

– Ах ты сукин сын!

– Я игнорирую ваше оскорбление. На этот раз – учитывая ваше умственное состояние. Понимаю ваше разочарование, но я действовал ответственно, в интересах музея. Наша задача – накапливать и распространять знание о крючках для пуговиц и их золотом веке, а не возиться с мумиями. Я вас об этом предупреждал – и смотрите, что получилось. – Дакхауз приподнял бровь. – А теперь я предлагаю вам успокоиться и вернуться к работе.

Он движением пальцев показал Скоупсу на дверь.

Скоупс рухнул на стул и пробормотал:

– «Нейшнл джеографик…»

Дакхауз кивнул:

– Я тоже себя обманывал, но они на самом деле не интересуются нашей коллекцией.

Ученый утирал слезы:

– Продали мою мумию… кто? Кто это?

– Вы хотите спросить, кому я ее продал? – Дакхауз явно радовался горю Скоупса. – Если вам так уж необходимо знать, то я ее продал Тадеушу Трауту, владельцу Музея Библии Живой. Он ее хочет выставить на стенде.

Скоупс мотал головой, ничего не видя.

– Как вы могли продать тело, научную находку века, в ярмарочный балаган для туристов?

– Мог и продал. У Траута были своего рода права. Бумага, подписанная этим самым преподобным Дуном, с обещанием либо вернуть весьма существенную ссуду, либо отдать фунт мяса из собственного тела за каждую недоплаченную тысячу долларов. Дун не заплатил Трауту ни пенни, потом оказался убитым (как – не мое дело), и Траут указывает, что при ее весе – сколько там? Двадцать семь фунтов? – он многократно владеет телом Дуна. – Дакхауз захихикал: – Не думаю, что хотел бы отстаивать такую претензию в суде, но, как я уже сказал, это теперь проблема Траута. Пусть с психами разбирается он сам.

– Эта мумия доисторического пещерного человека, а не какого-то спятившего проповедника!

– Траут думает иначе. А так как его чек у меня, какая теперь разница?

– Вы сукин…

– Стоп! – Дакхауз поднял костлявый палец. – Я вас предупредил насчет грубостей. Если вы дорожите вашей работой, то предлагаю вам вернуться к себе в лабораторию и заняться анализом экскрементов, который вы начали до того, как свалилась на нас это проклятие мумии.

Скоупс по-рыбьи раскрывал рот, но слов не слышалось. Потом он последний раз бросил стальной взгляд на Дакхауза, повернулся и громко хлопнул дверью выходя.

51

Сидя на стойке у раковины спиной к холодильнику, Рита Рей буркнула грубое матросское ругательство и сказала:

– Он теперь у Траута.

– Откуда ты знаешь?

Орландо сидел по-турецки на полу, держа на одном колене чашку с кофе и заполняя бланк ставки на собачьи бега в Майами.

Она встряхнула газетой:

– Смотри, на первой странице. Эта жирная жаба стоит в позе охотника и держит моего Шики, как тушку карликового носорога. – Она держала газету на вытянутой руке и даже с такого расстояния щурилась, чтобы прочесть текст. – Цитируют, как Траут сказал: «Ситуация была взаимовыгодной. Мы сделали музею капитана Крюка щедрое пожертвование на расширение коллекции крючков, а зато теперь духовно просвещенные люди всего мира смогут увидеть останки Князя Света, преподобного Шикльтона Дуна, первого Вознесенного, в подходящей обстановке: в Музее Библии Живой».

Годится, да? – Рита Рей снова потрясла газетой. – Годится для Траута по – можешь поверить? – по десять баксов за голову! Он наживется, выставляя тело этой сушеной креветки, а я, верная жена этой креветки, осталась в этом пустом доме, который вот-вот будет продан банком! Это несправедливо!

Она запустила газетой в Орландо, но газета, раскрыв крылья как бабочка, приземлилась в двух футах от ее ног, никому не причинив вреда.

– А если я буду напирать, – продолжала она, – Траут просечет вариант со страховкой. Что нам нужно – так это спереть Шики из-под его свинячьего носа и положить на стол страховому агенту.

Орландо взял газету и стал рассматривать одну из фотографий.

– В этом museo, – сказал он с тонкой улыбкой, – много дверей и много людей, не то что в Пиджин-Фордже. Твой муж там будет на обозрении публики. Взять его будет легко.


Дедуля Мак-Дауд перегнулся через стол и убрал газету от лица Джимми.

– Забудь ты на минуту про свою мумию.

– Забыть? Как я могу забыть?

– Ты знаешь, сколько народу сейчас толчется возле входа в Пещеру Мумии – это теперь ее так называют?

Джимми покачал головой.

– При такой шумихе – толпы. Охрана национального парка никого внутрь не пускает, конечно, и потому они болтаются вокруг и фотографируют.

– И что?

– И то, что я малость поговорил с Гомером Дилени. Мумию нашли на земле его фермы.

На лице Джимми мелькнуло кислое выражение:

– Не нашли, а похитили с места его священного упокоения.

– Я хочу сказать, что мумия была на земле Дилени, а теперь ее там нет. И взялась она оттуда, где мы с моим другом детства нарисовали похабные картинки – которые этот ученый назвал «ритуалами плодородия» и «пляскосеновой мегафауной». С нашей земли открывается единственный другой путь в эту пещеру – так? И есть еще эти кристаллы и сосульки, которые ты нашел…

– Сталагмиты, сталактиты, кальциты, натечный камень…

– Они самые. Настоящий природный магический парк. Замешай все это с тем, что в газетах, по радио и в телевизоре, и подумай, что мы ближе к Гатлинбургу и Пиджин-Форджу, чем любая коммерческая пещера, и… ты понял?

– Деда, меня не интересует…

– Мы откроем эту нашу промоину, построим ступени, проведем свет и привлечем чертову уйму туристов. Третья часть пойдет Гомеру и по трети нам с тобой. Может, мистер Траут в нас вложит…

– Траут купил мумию.

– Вот почему, я думаю, он захочет инвестировать.

– Траут – жадный и недалекий сукин…

– Не обязательно он. Можем большую часть работы сделать сами.

– Не сейчас. – Джимми передал деду утреннюю газету и постучал по первой странице. – Я вот о чем думаю: мой предок – в Музее Библии Живой… а я там ночной охранник. Вроде как лису поставили курятник сторожить, да?

– Ох, Джимми.


Шики смотрел важные новости по национальному телевидению. Мумия обрела новый дом. Траут, подумал он, отлично знает, как использовать эту историю. Фотографии для всех подойдут. «Смотрите – первое Вознесение! – говорил Траут, показывая на тело Фенстера. – И началось оно здесь, в Гатлинбурге. Хотя оборудование стенда еще не закончено, мы пускаем посетителей, чтобы удовлетворить спрос публики. Некоторые говорят, – Траут подмигнул, не уточняя, кто такие «некоторые», – что увидевшие бренные останки Князя Света будут первыми избранными Господом, когда Великое Вознесение начнется всерьез».

В объяснимо мрачном настроении – все-таки неприятно увидеть мертвого брата с голой задницей в телевизоре, свернувшегося в плюшевой будке как уродец в балагане – Шики решил пройтись. Он оставил Гудини в номере, насыпал ему сухого корма и повесил на дверь табличку «Не беспокоить».

Пройдя полквартала, он хлопнул себя по лбу, сообразив, что наполовину забыл свой амишевский наряд. Ботинки на нем были, грубые габардиновые штаны – тоже, но бороду, солнечные очки в металлической оправе, парик и соломенную шляпу он забыл начисто. Оглядевшись по сторонам, он убедился, что никто его не видит, и поспешил обратно в номер, обещая себе быть более осторожным. Потом, снова амиш с головы до пят, он вышел и прошел два квартала до ресторана. Горячий завтрак его взбодрит, а парочку ломтей бекона он принесет в номер. Гудини бекон любит.

Мори, прочитав заголовок, выронил изо рта недонадкушенный бейгель. Тот покатился по пластику стола на пол, оставляя на линолеуме творожные полумесяцы. Он еще катился, когда Мори был уже в телефонной кабине.

– Соедините меня с ним, – сказал Мори в трубку не очень довольным голосом. – Скажите, Молот звонит.

– Да? – ответил через минуту неуверенный голос Траута.

– Вы его купили! Я же сказал, что привезу его к вам.

– Да, вы сказали. Но я не мог ждать.

– А мой гонорар?

– Мы договаривались с оплатой по доставке. Доставки нет – нет и…

Мори зарычал.

Наступила напряженная пауза. Потом Траут сказал:

– Послушайте, что спорить из-за мелочей? Я полагаю, вы его сделали. Честно говоря, Дун мне куда полезнее в таком виде, чем если бы его расстреляли на куски в переулке. Куда вам прислать деньги?

Настала еще более долгая пауза. Мори переживал за получение гонорара с тех самых пор, как услышал про мумию. Все получалось слишком легко. Обычно он использовал какой-нибудь из почтовых ящиков, которые держал в Цинциннати, но ему не улыбалось ехать до самого дома и только там узнать, что Траут его надул. Но… получать гонорар лицом к лицу? Нет, Мори должен сохранять свой имидж, свою анонимность.

– Я перезвоню, – ответил он и повесил трубку.

Он вернулся на свое место и стал думать. Колокольчик у двери звякнул, и вошел новый посетитель – тот самый амиш в соломенной шляпе, с прямыми белокурыми волосами и лентой бороды, в темных очках с металлической оправой.

Мори задумался. Амиши – это те люди, которыми окружил себя Говард Хеджес в Вегасе, так? Честные до самой сердцевины.

Он помахал рукой. Амиш помахал в ответ. Мори поманил его к себе:

– Не составите старику компанию на завтрак?

– Скорее на ленч, – ответил фермер. – Поздно уже.

Все же амиш сел за его стол и заказал себе двойную порцию бекона, яичницу, кофе и овсянку. Первым принесли кофе. Когда официантка вернулась с едой, фермер улыбнулся ей и сказал:

– Милочка, как-то не получается кофе подсластить. Вот, смотрите.

Он открыл пакетик с сахаром, высыпал его себе на правую ладонь, накрыл левой и убрал руку. Ладонь была пуста. Мори улыбнулся, официантка всплеснула руками. Фермер снова закрыл ладонь, открыл – на ней лежал золотой доллар с профилем Сакаджавеи. Зажав монету в кулаке, амиш поднес ее к лицу официантки, открыл – там было пусто.

– В кармане передника посмотрите, – предложил он.

Через секунду официантка смеялась и спрашивала:

– А как вы это делаете?

Она показала монету Мори, и тот покачал головой в подобающем изумлении. Фермер сказал, что монету благословил амишский священник и чтобы официантка обещала вечно ее хранить на счастье.

Мори решил, что этот человек ему нравится. Может, день все-таки окажется удачным.

Они поговорили о туристах, о погоде и посевах. Не понимая ничего в фермерстве, Мори только кивал, слушая рассуждения бородатого амиша о хлопке, травах и гибридных овощах, которые он, по его словам, выращивает. Когда фермер доел последнюю ложку своей овсянки, Мори сказал:

– Друг мой, хотел бы я вас попросить о небольшой услуге, если вы не против.

– Конечно. Все, что хотите.

– Тут один человек забросит мне конверт в этот Музей Библии Живой на холме – там статья о сокращении туризма в Святой Земле. А на меня сегодня что-то погода действует. Давайте я плачу за ваш завтрак, отвожу вас туда, вы входите и берете конверт? Я подожду в машине.

– Библии Живой? – По лицу фермера пробежала рябь страха: наверняка сомнения насчет нарушения амишевских правил, – но, достаточно поподжимав губы, помычав и погудев, он согласился: – Почему бы и нет?

– Договорились.

Мори встряхнул вялую руку фермера. Он попытался нащупать крошки сахара, но не было ни одной. Как он это сделал?

Мори позвонил Трауту и сказал, чтобы деньги доставили в Музей Библии Живой. Когда он вернулся к столу, фермер заказал еще стопку блинчиков, увенчанных еще четырьмя полосами бекона. Он едва успел съесть половину стопки – неудивительно, если учесть, сколько он уже убрал, – но к бекону не притронулся. Хотя унести его официантке не дал.

– Я еще кофе выпью, – сказал он, – а бекон уложите в собачий пакет [78].

Когда фермер наконец разделался с завтраком, Мори отвез его на холм.

52

Шики объяснил охраннику, что ему в музее оставлен пакет. Охранник дал ему пропуск, позволяющий обойти длинную очередь, разноцветной змеей вытянувшуюся по зигзагу пандуса, ведущего ко входу. Думая о Фенстере, Шики едва заметил фальшивую пирамиду из необожженных кирпичей, увешанную пластиковыми деревьями и цветами. Он прошел через парадные двери с фальшивой бронзой и направился прямо к офису музея, где получил толстый конверт, на котором было написано, как старик и говорил: «Финансовый отчет по Святой Земле. Для Г. Хеджеса».

Шики сунул конверт в большой карман брюк и подошел к карте «ВЫ НАХОДИТЕСЬ ЗДЕСЬ», которая сообщила ему, что Фенстера поместили глубоко внутри здания, за огромным Залом Бытия. Одновременно стремясь и опасаясь увидеть брата, Шики едва заметил остальные экспонаты, хотя и замедлил шаг, чтобы полюбоваться на совсем как настоящего, пусть и не по размеру, кита возле большого судна, плавающего в океане водного резервуара. Возле Зала Вознесения его притормозила толпа туристов, явно настроенных увидеть эту мумию, о которой столько споров. Протискиваясь вперед, он увидел рабочих, спешно развешивающих пояснительные плакаты, цитаты из Библии, снимки из газет крупным планом, и даже наброски, сделанные скетчистом для «ВОСХОЖДЕНИЯ ДУНА». От ног фигуры расходились штрихи, изображающие скорость, а сама фигура возносилась к небу. Прикрепленная внизу записка гласила: «ПОЛНОЦВЕТНАЯ КАРТИНА МАСЛОМ УЖЕ ЗАКАЗАНА».

Очередь ползла в Зал Вознесения, и до Шики стали долетать спереди обрывки разговоров:

– Ух ты, это ж покойник! – воскликнул какой-то мальчик.

– Бог мой, он же под этим полотенцем совсем голый! – Это сказала пожилая дама. – Как стыдно!

Другая дама:

– Наклонись вот так, Миртль, тебе будет видна его эта штука.

– Не смотри, деточка.

Чей-то родитель. И снова первая дама:

– Так он же не больше лесного орешка.

Шики прочитал надпись под пухлым чучелом лесного сурка:

КНЯЗЬ СВЕТА БЕЗ СВОЕЙ БЕССМЕРТНОЙ ДУШИ ВЕСИТ НЕ БОЛЕЕ ЭТОГО ГРЫЗУНА, ОБИТАТЕЛЯ НАШИХ ПРЕКРАСНЫХ ГОР ГРЕЙТ-СМОКИ.

Игнорируя запрет на фотографии, впереди пылала гроза блицев. Ошеломленный психоделическими вспышками, насыщенным испариной и одеколоном воздухом, толкотней прижатых друг к другу тел и ужасом от лицезрения Фенстера, Шики ощутил панику, поднимающуюся откуда-то изнутри роем рассерженных пчел.

Когда он дошел до ниши с мумией, то едва успел взглянуть на брата, бледного как воск, лежащего на боку в ячейке, задрапированной пурпурным велюром. Голова Фенстера покоилась на подушке с золотой бахромой. Нежно-голубое банное полотенце едва прикрывало пах.

Беглого взгляда хватило. Голова закружилась, ноги стали резиновые. Шики вскинул руку, прикрывая спрятанного за пазухой Гудини, и опустился на пол. Тут же его пнули коленом в ребра, ногой в спину, но какой-то жилистый подросток в бейсболке схватил его за шиворот и вздернул на ноги.

– Давай иди, дядя, тут тебе не рок-концерт с сидячими местами.

Другой добрый самаритянин прижал ему к груди упавшую соломенную шляпу. Шики охватил ее рукой и обернулся еще раз взглянуть на Фенстера, но инерция стада понесла его вперед, до самой лавки сувениров на ступенях храма.

Он прислонился к какой-то витрине, приходя в себя, моргая на послеобраз серой, мертвой, пыльной кожи. Сглатывая обратно свой завтрак, он сделал несколько неверных шагов к двери, на которой было написано: АДАМЫ. В кабинке он, одной рукой придерживая Гудини у груди, схватился второй за стульчак, и его вывернуло. Спустив воду и несколько раз глубоко вздохнув, Шики прижал к лицу прохладную туалетную бумагу, проверил бороду, поправил парик, шляпу и очки и вышел из музея как в тумане.

Кто-то постучал его по спине:

– Я за вас беспокоился, – произнес голос старика. – Вы пакет принесли?

Шики отдал ему пакет, отмахнулся от благодарностей и удрал в свой мотель.

Отдав Гудини бекон, он лег на кровать и уставился в потолок.

Потолок дрожал и снижался. Стены смыкались.

– Ч-черт! – Шики сел на кровати. – Воздух мне нужен.

Подхватив Гудини с подушки, он выбежал из комнаты.

Через десять минут он въезжал в сосновую свежесть гор Грейт-Смоки, ехал все выше и выше, пока наконец не остановился на незанятом кругозоре. Если не считать круговорота машин на узкой дороге за спиной, не было здесь никаких следов человека – только деревья и вид на понижающиеся горы, каждый гребень чуть мягче, чуть более запорошен синевой, чем предыдущий. Шики подошел к каменной стене на краю обрыва, глубоко вдохнул прохладный воздух гор и сел, рассеянно почесывая ушки Гудини.

– Ну кошмар, – сказал он перечеркнутым облаками холмам, не замечая полдюжины оленей, безмятежно пасущихся метрах в пятнадцати. – Фенстер в пасти Траута, где-то затаился Молот, Рита Рей и ее латинский любовничек на охоте за страховым полисом в миллион долларов, который она меня заставила взять. Крили Пэтч и его варвары захватили Детей Света, а мамочка – она, наверное, теперь никогда со мной разговаривать не станет. Остались только мы с тобой, детка, – сказал он Гудини, свернувшемуся на груди.

Шики унесся мыслью далеко, начал задремывать, но резко очнулся от рычания Гудини и «тик-тик-тик» коготков черной белки. Черный с рыжими подпалинами грызун цеплялся за пробковую кору сосны, на каждом «тик» подергивая хвостом. Из-за дерева высунулась голова другой белки, на шесть футов пониже. Одна метнулась к другой, хлопнула по спине лапкой, перепрыгнула и исчезла снова за деревом. Через пять секунд пара снова появилась на узловатом суку повыше, перепрыгивая друг через друга, как воздушные гимнасты, бегая нос к хвосту по верхним веткам дерева.

Далекое воспоминание вызвало у Шики улыбку на устах: они с Фенстером еще дети, в Сэндаски, в Огайо, играют в салочки у болота, привязав свою сестренку Нелл к большой сикоморе, на самом краю ямы, которую они называли «аллигаторовой».

Шики должно было быть восемь, Фенстеру семь.

Нет, не в салочки. Фенстер, припомнил Шики, спер у него кошелек, и Шики за ним гонялся, грозя догнать и все кости переломать.

Ах, невинное детство.

Кажется, всего мгновение прошло, хотя это должны были быть годы, когда Фенстер, засранец такой, подсластил мамин утренний кофе ее же снотворными таблетками и смылся с фамильным серебром, а Нелл удрала со Свидетелем Иеговы. Потом папочка пошел на работу пьяный в доску и между сменами заснул в дробилке для кокосов. Обнаружили это только через восемь часов, когда одна подошва все-таки шнек заклинила. Но уже поздно было добывать как останки человека, так и давно спеченные, запакованные и отосланные печенья, частью которых он теперь стал. Деточки по всей Америке до сих пор, наверное, кушают кусочки папы Дуна, запивая холодным молоком. Шики и мама отслужили небольшую панихиду над папиной подошвой и похоронили ее на заднем дворе. Мама очень злилась.

– Какого черта, Фенстер, – сказал Шики лесистым холмам, – сунулся ты в Вегас? И какого черта я расхвастался, как я поднялся?

Далекое «тик» в верхушках деревьев привлекло его внимание. Мелькнул на верхней ветке пушистый хвост. Шики провел рукой под носом и полминуты любовался на раскинувшуюся панораму. Было уже почти время ужина. Он взглянул в сторону Гатлинбурга, скрытого сейчас за гористым горизонтом, но определимого по крошечному силуэту ангела-дирижабля, его мигающему световому глазу – левый снова отключился, – сияющему Венерой в сумеречном небе.

Гудини завозился на груди. Шики шмыгнул носом.

– Ну что, Фенстер, мерзавец с наркотиком для изнасилования? Самое меньшее, что я могу сделать перед тем, как свалить из этого бурга, это добыть твой сушеный труп и отвезти его маме в Сэндаски. Пусть похоронит тебя рядом с попугаями, своими тринадцатью собачками и папиной подошвой на пионовой клумбе рядом с мусорным баком, на краю болота.

53

Мори похлопал себя по карману пиджака, где лежал конверт от Траута, и, чуть пританцовывая, пошел прочь от «линкольна», оставленного на стоянке мотеля. Он спешил к себе в номер, предвкушая до слюнки во рту вкус настоящего «Манхэттена» в «Уголке Коры» дома, в Цинциннати.

Но когда он начал паковать рубашки, то вдруг почувствовал угрызения совести. Он принял двойную дозу «пепто-бис-мола», надеясь, что это всего лишь изжога от жирной яичницы на завтрак, но угрызения только усилились.

Он сел на край кровати и сказал сам себе неохотно: «Мори Финкель! Если ты возьмешь деньги Траута, то будешь не лучше, чем обманщики, которых ты отправлял в великую пустоту. Может, ты и напугал Дуна до смерти, но он не принял смерть от твоей руки. Что, если прав этот фейгеле-индеец и это вовсе не Дун? Или если прав этот тощий ученый? Не мог Траут принять пещерного человека за Дуна? Джинджер Родджерс – милашка, конечно, но всего лишь клевая шикса. Что, если Дун все еще жив и здоров?»

Мори решил, что должен посмотреть лично. Он снова поехал в Музей Библии Живой и вскоре входил в зал мумии.

Толпа пронесла его мимо Зала Вознесения раньше, чем он успел как следует рассмотреть небольшое тело, вложенное в велюровый ящик, но оно точно было похоже на ту фотографию, что прислал Траут. Как он сумел так усохнуть?

Уносимый к следующей приманке – лавке сувениров, Мори провел пальцем по аккуратным усам и сказал вслух – по привычке одиноко живущих:

– Так это Шики Дун или нет?

Идущая впереди женщина в розовом свитере и белых кроссовках решила, что Мори обращается к ней.

– Не может быть, – ответила она, оборачиваясь. – Я думаю, эта мумия – подделка, знаете, как этот бэтбой в таблоидах.

– Подделка, – вежливо согласился Мори. Потому что для него мумия выглядела вполне настоящей.

– Потому что, – говорила женщина, – я только сегодня утром видела настоящего преподобного Дуна.

– Простите?

– Я работаю в магазине помадки. Знаете, «мистер Т.»? И каждое утро хожу на работу пешком. Я в его церкви не была, но встречала преподобного постоянно. Он всегда так хорошо улыбался, обычно приглашал меня на службу в церкви Детей Света. Естественно, я там не была, потому что я добрая методистка почти уже…

– Извините, – спросил Мори, – вы его знали?

– Только в лицо и так, поздороваться, но если он был вознесен, как все говорят, то вернулся он во плоти, потому что я его сегодня утром видела. Он шел по парквею возле реки. Я ему улыбнулась, но он меня не видел. Я пришла посмотреть, что это тут за ерунда – вроде как он мумией стал и прочее. Так это чушь собачья. Не скажу, что эта штука совсем на него не похожа, но ведь фотографии бэтбоя тоже с виду были настоящие, правда? Я клянусь, тут уж не знаешь, кому верить. А вдруг он все-таки был на небе и вернулся с каким-то посланием от Господа? Может, тот, кого я сегодня видела, был ангел. Хотя он был совсем настоящий с виду, ни крыльев, ни нимба, ничего такого, и наступил на жевательную резинку, отскреб подошву о канализационную решетку, как совсем живой человек, и…

– Мадам…

Мори попросил ее описать этого человека.

– …и чуть выше вас, синие глаза, черные волосы почти до плеч. И нос великоват для человека такого невысокого…

Описание подходило. Мори поблагодарил женщину и побрел по музею подумать. Ему попалась скамейка, стоящая лицом к огромному водяному резервуару, закрепленному перекрещенными брусьями два на четыре. Спущенный веревочный трап тридцать футов вел к большому деревянному судну, плавающему посередине резервуара. Мори, человек обычно любопытный, проявил к грубо сбитому плавсредству не больше внимания, чем к загадочным трубным звукам, рычанию и завыванию, исходящему от кораблика, хотя и наморщил нос от аммиачного запаха зоопарка и нашел для своих размышлений место подальше.

Как следует подумав, он хлопнул кулаком по трясущейся ладони и зашагал обратно, мимо резервуара, вдоль фибергласового кита, через лавку сувениров на ступнях храма, через закусочную «Эдемский сад», и вышел на летнее солнце. Обратно в мотель он ехал со скоростью десять миль в час, тщательно изучая каждого прохожего.

В номере он плюхнулся на кровать, свесив через край костлявые ноги, положив на подушку рядом с собой пистолет с глушителем.

– Шикльтон Дун! – обратился он к потолку. – Если ты жив и ходишь по улицам Гатлинбурга, я тебя найду. Эти двадцать кусков я заработаю честно и добросовестно.

Скоро я соберусь с силами, снова залезу на смотрелку с биноклем и стану присматривать за этой твоей фарштункене [79] церковью.


– Бетси, выпусти меня.

Бетси оглянулась налево-направо, приложила рот к самой двери и попробовала ручку.

– Не могу, Джинджер, тут заперто. Наверное, ключ у преподобного Пэтча.

– Он меня приковал наручниками к водопроводной трубе.

– Не может быть! Он всем сказал, что ты медитируешь по поводу собственной греховности и что тебя нельзя беспокоить.

– Ага, как же. Слушай, помоги мне отсюда выбраться.

– Я не знаю… дай подумать… они в любой момент могут вернуться.

– Джонсы?

– Они типа теперь за всем наблюдают. Преподобный Пэтч всех прихожан собрал в святилище. Хочет сделать какое-то важное объявление. Ой, сюда идет какая-то Джонсиха в чепце – я побежала. Пока, Джинджер.


Шики Дун, фермер-амиш, вошел в Музей Библии Живой за двадцать минут до закрытия и быстро прошел к Ноеву Ковчегу. Отличное укрытие (если не считать вони), чтобы пересидеть до закрытия музея и тогда выкрасть Фенстера. Гудини, устроившись за пазухой, повизгивал, слыша рычание зверей и их запахи.

Шики зажал ноздри и спрятался в стойле, отпихнув любопытную козью пару – козел был подозрительно похож на того чудесного козла, которого Шики послал в Святую Землю. Шики пригнулся возле иллюминатора и сказал «Кыш!» когда коза попыталась жевать его бороду. Потом еще раз сказал «Кыш!», когда козел фыркнул и хотел на него взгромоздиться. Гудини затявкал, и семейство коз отошло прочь.

Шики знал, что единственным охранником в музее после темноты останется этот парнишка в юбке из «Пончо» и что музей – слишком большое сооружение, чтобы его мог эффективно охранять один человек. Он собирался пятнадцать минут подождать, прокрасться в зал мумии, сунуть двадцатисемифунтового братца под мышку – и к задней двери. Фенстера он спрячет за мусорным ящиком в углу стоянки, проникнет в «Маяк», чтобы втихую достать десять штук, примотанных снизу к ящику стола в его бывшем кабинете, – и в Ноксвиль. Там купить в секонд-хэнде дешевый костюм и по почте послать Фенстера маме в Сандаски с запиской: «Прости, ма, я сделал все, что мог». И вперед, на закат, свободным человеком.

Выглядывая в иллюминатор, он услышал возле уха фырканье, и его обдала струя горячего воздуха с запахом перезрелого сыра. Острое копыто крюком зацепило плечо и…

– Да отстань ты!

Шики резко дернулся в сторону, и козел завалился на спину.

Мэээээээээ!

Тяф-тяф-тяф!

В пурге соломы и шерсти Шики вскочил на ноги, ударился башкой о низкий дощатый потолок.

– Ойййй!

Испуганные павлины на носу заверещали как выпотрошенные сопрано, захохотала гиена, кто-то шипел, Гудини лаял изо всех сил.

– Черт, – сказал Шики, потирая череп и прислонился спиной к толстой дубовой балке. Сердце его колотилось, он ждал оклика охранника «Выходите с поднятыми руками!»

Очевидно, грохот джунглей был тут делом обычным, потому что никто на него не отреагировал. Через двадцать минут Шики вылез из Ковчега и потопал к Залу Мумии.


Джимми Перо проводил последних туристов, быстро сделал обход и вернулся в столовую для служащих выпить кофе. Уборщики придут только через несколько часов. А через двадцать минут Джимми начнет действовать.

Из глубин музея донесся такой душераздирающий вопль, что Джимми уронил чашку. Голую ногу окатило раскаленной лавой.

Чертовы павлины. Как это птицы могут издавать столько шума? Ночные смены приучили Джимми к рычанию и реву из Ковчега, но от завываний павлинов он каждый раз вздрагивал.

Он промокнул руку и ногу бумажными полотенцами, заставляя себя успокоиться. Это твой шанс, сказал он себе. Наконец-то ты один со своим предком.

К открытию, уверял он себя, мумия будет уже надежно спрятана на ферме у деда в ожидании нормальных похорон. Он вернется в музей, будет строить из себя дурачка, пялиться на ноги и бормотать: «С вечера она точно была здесь, сэр. Может, ее кто-то из туристов вывез в коляске или…»

Пожав плечами, он сказал сам себе вслух:

– Ладно, я потеряю работу. Так это же ерунда по сравнению с тем, что древний воин будет возвращен в землю предков?

Он поставил чашку и посмотрел на часы. Еще семнадцать минут.

54

Крили Пэтч стоял на своем троне, обильно потея, и вдохновлял на битву Детей Света в белых ризах. Соседний трон, принадлежащий Свидетельнице Джинджер Родджерс, был сознательно оставлен пустым. Дети Света у ног Пэтча образовали два отряда – с одной стороны прежние «светляки», с другой – неряшливый клан Джонсов.

Скорее скрипучим, чем командным голосом, Пэтч провозглашал:

– …и вернем Князя Света из Музея Библии Живой сегодня же вечером. И Бог говорит мне о чуде, которое воспоследует. Он желает, чтобы я оставался…

– Чудо? – спросил кто-то из «светляков». – Вроде тех, что Князь делал?

– Как когда он козла в Святую Землю послал? – спросил другой.

– Мы тоже слышали, – сказала какая-то Джонсиха. – И посох свой превратил в змею. Он, наверное, был…

– Это будет лучше. Пока я буду ждать божественного слова здесь, в Храме Света, Бог приказывает вам вернуть Князя из этого святотатственного Музея Библии Живой. Маршируйте же туда и…

– В смысле, наискось через стоянку к задней двери? – спросил бухгалтер из Гатлинбурга, один из самых дотошных «светляков».

– Красться как воры? Разумеется, нет. Вы должны выйти парадным входом нашего Храма, блистательной процессией, по тротуару вокруг квартала ко входу музея. Трубя в фанфары и осадные рога…

– А нету у нас, – сказал какой-то Джонс. – Зато у маленького Билли Майка есть рожок.

– Отлично, – сказал Пэтч. – Рожок подойдет. И да будут факелы в руках ваших…

– В смысле – наши фонарики? – «Светляк» в ризе мигнул фонариком, подняв его.

Пэтч нетерпеливо всплеснул руками.

– Да все, что подсвечивает ночное небо, понятно? Пусть это будет шоу. Пусть знает весь мир, что нашей миссии не смогли воспрепятствовать жадные оппортунисты. Когда дойдете до бастионов Музея Библии Живой, да вознесет ваш юный воин трубный глас, и падут стены врагов. Я это видел, мне было видение. Вы войдете, каждый мужчина и каждая женщина из рядов ваших, возьмете бренные останки Князя и принесете их мне.

– И тогда мы будем вознесены?

– Вскоре после этого.

– Слушайте, – сказал Голиаф Джонс, – вы нам это «вскоре» талдычите с самого нашего появления. Я отдал жилой трейлер двоюродной сестре своей жены, отдал всю мебель, ружья, все ее коллекции – целиком эту проклятую коллекцию «Бини-бэби», – все на свете. Мы хотим вверх. Эта жизнь в палатках на стоянке начинает нас доставать. Вы обещали…

– Обещал Бог! – перебил его Пэтч с растущим нетерпением. – Он мне сам сказал всего десять минут назад: верните Князя в Табернакль Мой, и воззрите на чудо.

Джонс сжал кулаки:

– Чудо – это было бы неплохо, – сказал он, – особенно такое, которое заберет нас на небо, потому что у нас малость терпение кончается.

Пэтч раздраженно сделал вдох и задержал дыхание. Пот лил по его щекам, туманил толстые очки. Он про себя посчитал до десяти, потом только выдохнул.

– Верните Князя. Только тогда может Вознесение совершиться. Это воля Бога.

– Вернем Князя, – повторил кто-то из «светляков».

– Воля Бога, – дуэтом произнесли две Джонсихи.

– Вернем Князя! – присоединился еще один «светляк», потом еще один.

– Воля Бога! – контрапунктом отзывались Джонсы, отбивая ритм ногой.

Темп и громкость нарастали, пока не зарезонировали половицы арсенала. Пэтч на своем троне потерял равновесие и позорно рухнул бы на задницу, если бы не успел ухватиться за позолоченное крыло ангела на спинке.

– Ступайте! – проорал он с пошатнувшегося трона. – Ступайте!

Отрядом численностью в восемьдесят три человека Дети Света устремились в ночь. Несколько Джонсов размахивали бейсбольными битами. Включились фонари. Высоко над головой подмигивал на привязи ангел-дирижабль, исчезая на миг, когда выходил из луча прожектора, и снова сияя.

А внизу маленький Билли Майк протрубил на пробу в свой рожок, и распев «Вернем Князя – воля Бога» зазвучал ровным ритмом здорового сердца.

По дороге толпа прошла мимо ресторанчика Мак-Муллина «Таитянская луау». Посетители подались назад, когда Джонсы – «Воля Бога… воля Бога… воля Бога» вырвали из стоек вдоль улицы дюжину пламенеющих факелов-тики. Предводитель отряда Голиаф выхватил восьмифутовое копье из руки фибергласового таитянского воина вдвое больше натуральной величины и обрушил героическую статую ударом тяжелого сапога. На пол ресторана посыпались каскадом горячие крылышки, салаты, жареные цыплята, картофельные чипсы и прочие полинезийские деликатесы.

Толпа двинулась дальше.

* * *

Двое парней – водителей гонок с выбиванием из Валдосты, штат Джорджия, братья Калвины, Бей и Жги, запланировали выступление в смертельном матче на ноксвильской арене на следующий вечер, а сейчас пили пиво в соседнем баре.

– Посмотри на эти белые простыни, – сказал Бей. – И факелы, блин…

– Твою мать, – ответил Жги, – это же Клан марширует! Пошли посмотрим, чего они затеяли.


Спортсмены Университета Теннеси – те же ребята, что уже малость поучаствовали в фиаско на стоянке возле музея капитана Крюка – поставили бутылки, завидев на улице процессию.

– Пахнет дракой, – сказал один.

– Пошли за ними, – сказал другой.

– Йо-хо-хо! – сказал третий.


Рита Рей и Орландо сидели в «кадиллаке» Орландо, припаркованном возле музея. Орландо разложил на приборной доске набор инструментов, чтобы вскрыть заднюю дверь музея и вытащить мумию для получения страховки.

– Это они, – сказала Рита Рей. – Эти Шикины «светляки». Парад какой-то у них.

Процессия двигалась вперед, стала приближаться к музею, и Рита Рей поняла:

– Слушай, они же тоже за ним идут!

– Mui bueno, – ответил он. – Отвлекающий момент. Perfecto. – Он отложил мелкие отмычки и ухватил монтировку. – Тогда ведь нам не нужны тонкости?


Мори смотрел в бинокль на марширующих «светляков» с обзорной площадки «Небесной иглы», высматривая среди освещенных факелами лиц физиономию Шикльтона Дуна.

– Если ты там, друг мой, – сказал он, – я тебя найду. Найду, не сомневайся.

* * *

Вскоре после ухода Детей Света из арсенала Крили Пэтч постучал в дверь Джинджер.

– Это я, – сказал он. – Посланец.

– Выпустите меня.

– Ты могла бы вести паству в поход за бренными останками преподобного Дуна, но нет – ты не такая. Ты бы дотащилась только до ближайшего бара.

– Я не такая, – донеслось изнутри. – Я буду хорошая. Выпустите меня.


Музей Библии Живой возвышался гигантским угловатым свадебным тортом. Каждый из пяти этажей был шестиугольным, подобным лежащему ниже, только поменьше, с двумя короткими стенами, образующими острия на каждом конце, и с двумя стенами подлиннее, идущими параллельно улице. Стены также наклонялись внутрь от основания кверху, и все здание казалось многогранной пирамидой. На каждом этаже цвели пластиковые растения, напоминая голливудскую имитацию висячих садов Вавилона. На вершине полыхал пропановый факел – в пару к подсвеченному прожектором ангелу-дирижаблю, парящему рядом над арсеналом.

Голиаф Джонс, патер фамилиас клана Джонсов, остановился у основания двойного пандуса, зигзагом идущего вдоль фальшивого глиняного фасада пирамиды, и поднял руку. Скандирование затихло. Джонс жестом вызвал из толпы маленького Билли Майка с его рожком.

Билли Майк застенчиво грыз ноготь, оказавшись среди взрослых, уставился на кроссовки и цеплялся за мамину юбку.

– Я боюсь, – сказал он и шмыгнул носом.

– Сын! – сказала мать и встала рядом с ним на колени. – Ты избран для священной задачи. Пути Господни неисповедимы. Когда Грэмпс подарил тебе на Рождество эту штуку, я готова была поклясться, что это Сатана меня карает. Теперь я вижу, что и этот рог, и ты – орудия Божьи. – Она взъерошила ему волосы и дала неслабый подзатыльник. – А теперь дуй в свою трубу что есть силы, а то я тебе задницу надеру так, как тебе ее еще в жизни не драли.

Билли Майк почесал затылок и поднял глаза горе. В темном хэлоуииском небе ангел-дирижабль играл в прятки со скользящими в лунном свете тучами и иссиня-белым лучом прожектора. Мальчик тревожно оглянулся по сторонам. Озаренные факелами взрослые кивали ему ободрительно и подталкивали вперед.

Билли Майк продвинулся к Голиафу Джонсу, поднял рожок к губам – и зазвучали первые незабываемые ноты «Когда святые маршируют». Слегка жестяной был звук, и несколько нот провалились, но узнать мотив можно было вполне.

Лица повернулись к фасаду музея, ожидая хруста кирпича и цемента – обещанного библейского обрушения стен.

Стены стояли неподвижно. Билли Майк снова сыграл припев из «Святых».

– Попробуй что-нибудь еще, – сказал Голиаф Джонс. Билли Майк сыграл сигнал побудки. Не помогло. «Медведь

спустился с гор». Безрезультатно. «Три слепых мышонка». Ни трещинки.

Он выдул три первых ноты «Джингл беллз», уронил трубу, повисшую на веревке, и захныкал:

– Я больше ничего не знаю…

– Что теперь делать? – сказал Голиаф Джонс. – Видение, понимаешь, у преподобного Пэтча.

– А у меня бейсбольная бита есть, – сказал один из его двоюродных братьев.

– И у меня, – сказал его дядя.

– Господь помогает тому, кто сам себе помогает. Идите и высадите двери.

Первый размахнулся на двойные металлические двери, на которых была начертана таинственная помесь барельефа, санскритской надписи и клинописи. Прозвучал глухой удар. Подскочил второй, и удар повторился.

Но на металле едва ли осталась хоть царапина, и потому Джонсы стали разбивать стеклянные панели – по одной в каждой двери. В эти окна было не пролезть, но стекло оказалось куда более податливо под ударами. Одно покрылось паутиной трещин, и толпа радостно завопила. Вторая панель вывалилась внутрь. Ободренный Джонс заорал:

– Плечами на дверь!

Его спутники навалились, уперлись.

– Раз, два, три – пошел!

Двери дрогнули, поддаваясь. На пятом толчке они прогнулись внутрь.

55

Преподобный Крили Пэтч, прижимая локтем к груди поднос, вставил ключ в замочную скважину. Поворачивая ключ, он через плечо сказал:

– Да, Отче. Исполнена будет воля Твоя.

– Бетси? – спросили изнутри.

– Нет, это Посланец.

– Я не хочу больше быть Свидетельницей. Выпустите меня. Пэтч открыл дверь ногой и вошел.

– Я думал, может, ты проголодалась. Смотри – вот чашка горячего шоколада и овсяное печенье.

Тонкая цепочка, приковывающая наручник на правом запястье Джинджер к водопроводной трубе, заскользила по кровати, когда девушка прижалась спиной к стене.

– Иди ты к хренам со своим шоколадом!

Пэтч поставил поднос на столик и сел на край кровати:

– Грубость не подобает христианке. – Он жестом показал ей, чтобы села. – Если ты успокоишься, я буду согласен поговорить о твоем будущем.

Джинджер села на край низкого табурета, держась прямо, крепко сжимая колени.

– Мой Отец нас избрал. – Пэтч подался к ней, положил волосатую руку ей на колено и улыбнулся. – Если бы только ты…

Джинджер, окаменев от его прикосновения, уда