Book: Храм Фортуны II



Храм Фортуны II

Эндрю Ходжер

Храм Фортуны — II

Пролог

Богат, славен и красив город Эфес, крупный порт и торговый центр, столица проконсула римской провинции Малая Азия.

Это здесь некогда высился грандиозный храм греческой Артемиды, называемой римлянами Дианой, одно из семи чудес света, которое в припадке болезненного честолюбия сжег сумасшедший Герострат. Преступника постигла заслуженная кара, а легенда долго еще гласила, что именно в эту ночь пришел на свет великий и страшный македонский царь Александр.

Лучшие греческие архитекторы: Денократ, Деметрий и Пеоний в 430 году от основания Рима возродили святыню. И хотя жители Эфеса утверждали, что новый храм ничуть не хуже старого — сто двадцать семь колонн, из них тридцать шесть резных, но ведь произведения искусства не могут родиться дважды. В лучшем случае получается приличная копия.

У Эфеса долгая история. Еще во времена персидских царей этот город служил важнейшим портом и не случайно именно его соединяла со столицей Сузами знаменитая «царская дорога», выстроенная по приказу всесильных повелителей.

А потом на смену персам пришли греки, которые в кровопролитных войнах отхватили этот лакомый кусок и накрепко вцепились в него зубами. От азиатов город им удалось отстоять, но вот сами они его поделить не смогли. Афины и Спарта в жестоких, безжалостных междоусобицах выясняли отношения, а Эфес, несмотря ни на что, разрастался и богател. Он дал миру многих выдающихся художников, скульпторов, политических деятелей. Именно здесь через некоторое время апостол Павел будет вколачивать первые гвозди в основание созданной им доктрины христианства.

Город многое пережил на своем веку, много было взлетов и падений. После смерти Александра его самозванные наследники затеяли бесконечную распрю, деля завоеванное своим царем, и Эфес был не последней ставкой в этой борьбе.

Селевк и Антигон, Птолемей и Деметрий, Кассандр и Лисимах, а также вмешавшийся в игру эпирец Пирр без устали швыряли своих солдат в кровавые битвы, дабы урвать кусок побольше.

Повезло Лисимаху. Именно он в результате войны стал македонским царем. Под его властью оказались также Фракия и значительная часть Малой Азии. Включая Эфес.

И он — как большинство монархов до него и после него — принялся вершить свою волю, не считаясь ни с чем. Высочайшим повелением целый город был перенесен на новое место, ближе к морю. Эфес, правда, от этого только выиграл, но вот жители, лишившиеся домов и достояния...

А потом пришли римляне. В двух войнах железные легионы Вечного города вдребезги разнесли хваленую фалангу македонского царя Филиппа и с ненасытностью завоевателей рванулись дальше. Но сириец Антиох не пожелал отдать им Эфес. Его мощная армия высадилась на Балканах, и разгорелась очередная война.

Эфес стал столицей Антиоха. Но недолго длился его триумф. В ущелье Фермопил — том самом, где много лет назад героически сражались триста спартанцев — сирийские войска были наголову разбиты. А великий Ганнибал — заклятый враг Рима — едва не принял яд, сломленный поражением. Он сделает это немного позже, когда в битве при Магнесии Луций Корнелий Сципион — брат героя пунической войны — окончательно поставит Антиоха на колени. Эфес перейдет в римское владычество.

Но неприятностей еще доставит немало. И Риму и его врагам. Когда сводный брат умершего пергамского царя Аристоник вдруг воспылает идеями всеобщего равенства и братства и — безумец — объявит войну Риму, экспедиционный корпус консула Красса высадится в Малой Азии. А помощь ему окажет именно Эфес, флот которого наголову расколотит в Эгейском море эскадру Аристоника.

Красс умрет в плену под пытками, но назначенный ему на смену Перперна одержит все-таки победу, возьмет Стратоникею — последний оплот мятежников — и достойно вознаградит верных жителей Эфеса.

С тех пор город сделается римским владением и более того — резиденцией проконсула, первого человека во всей Малой Азии.

Мутная, илистая река Кестр лениво проталкивает свои тягучие волны через узкие улочки Эфеса, облизывает своими желтыми языками мраморное основание Артемизиона и позволяет жителям набирать из себя воду. А с водой этой нередко приходили опустошительные эпидемии...

* * *

Как-то майским свежим утром на пристань Эфеса ступил человек, которого здесь давно ждали. То был знаменитый Аполлоний из Тианы — мудрец, философ и прорицатель, слава которого прокатилась уже по всему эллинистическому миру, хотя было ему тогда не больше сорока. Случилось это в конце правления цезаря Августа.

Аполлоний прибыл в Эфес проездом из Пафоса родосского в Смирну, но жители, наслышанные о его науках, упросили мудреца задержаться. Ведь именно тогда в городе разразилась одна из страшных эпидемий какой-то азиатской безжалостной болезни, и люди валились с ног прямо на улицах, моментально чернея лицом и издавая отвратительное зловоние.

Эфес был в панике, и лишь надежда на Аполлония придавала некоторую уверенность горожанам.

Суровый Аполлоний, взобравшись, с помощью своих учеников, на высокую стену храмового дворика, произнес речь. Или, скорее, проповедь. Он призывал жителей города серьезно заняться изучением философии и вести подобающий образ жизни. Жестко осуждал их увлечение праздностью, роскошью и театром.

На следующий день он вышел в сад вблизи портика и продолжил свою науку, основанную на постулатах Пифагора.

— Все мы люди и должны помогать друг другу, — говорил мудрец, окидывая строгим взглядом свою аудиторию.

Богатые преуспевающие жители Эфеса скептически улыбались, слушая слова мудреца.

Над головой проповедника, в кроне раскидистого дуба, о чем-то беспечно щебетала стая воробьев. Вдруг к ним подлетела еще одна птица и возбужденно что-то прочирикала. Это отвлекло внимание людей, а когда все. воробьи взвились в воздух и улетели, взгляды присутствовавших еще долго провожали стаю.

Аполлоний покачал головой и скупо улыбнулся.

— Вижу, вы заинтересовались, — сказал он. — Что ж, объясню вам, в чем дело. На соседней аллее только что споткнулся мальчик, который нес корзинку с пшеницей. Зерна высыпались на землю. И вот воробей, который это видел, немедленно прилетел к своим товарищам и сообщил им, где есть корм. Проверьте, кто сомневается.

Несколько человек тут же бросились убедиться. Мудрец оказался прав. Действительно, воробьи жадно клевали рассыпанное зерно.

— Вот и смотрите, — продолжал Аполлоний, — как птицы небесные помогают друг другу и радуются, если могут это сделать. Мы же, люди, считаем такой поступок чем-то глупым и даже позорным. Если богатый человек начинает делить свое достояние с бедными, мы называем его расточителем, а тех, кто пользуется его добротой, -иждивенцами. Но если уж так, то может нам стоит жить в клетках, как скоту, предназначенному на убой, и набивать себе желудки, обрастая жиром?

— Все это хорошо, — крикнул какой-то купец из толпы, вытирая потные руки о свой голубой хитон тирского шелка, — но твои науки, Аполлоний, мы бы с удовольствием послушали в других обстоятельствах. А сейчас ты сам видишь — в городе бесчинствует страшная болезнь и хоть бы все воробьи мира решили помогать друг другу, нас это не спасет.

Аполлоний нахмурился и задумался. Повисла напряженная тишина. Все чего-то ждали.

— Ладно, — сказал наконец философ. — Сейчас мы пойдем с вами и посмотрим, что тут можно сделать.

Аполлоний молча двинулся в направлении городского театра; толпа последовала за ним.

По дороге к походу присоединялись все новые и новые люди; они возбужденно переговаривались, терзаясь сомнениями и все-таки веря в мудрость прославленного философа.

У самого входа в театр Аполлоний остановился. Толпа замерла за ним в предчувствии чуда.

Глаза тианца обратились на дряхлого нищего, слепого и жалкого, который сидел под мраморной колонной. Старец вяло вращал бельмами и то и дело с тревогой ощупывал свою кожаную сумку, которую милосердные граждане Эфеса от души набили кусками хлеба, сушеными финиками и ошметками копченого мяса.

— Станьте вокруг него, — показал рукой Аполлоний, сурово нахмурив брови.

Люди недоуменно выполнили его приказ. Кольцо вокруг нищего сомкнулось. Все молчали, ожидая мудрых слов философа. А тот стоял неподвижно, сверля пронзительным взглядом слепого старца, который словно сжался в комок, нервно трогая сумку и беззвучно шевеля губами.

— Собирайте камни, — сказал вдруг Аполлоний глухо, — и бросайте в этого человека.

Толпа загудела; люди возбужденно перешептывались, недоверчиво качали головами.

— Да что он хочет? — раздавались крики.

— Почему мы должны убить этого несчастного, и так наказанного судьбой? Чем он виноват в нашей беде?

А нищий, разобравшись в ситуации, тоже принялся плакать и ударять себя в грудь.

— Смилуйтесь! — стонал он. — Пожалейте жалкого калеку! Чем я провинился перед вами?

Толпа колебалась. Но несколько человек — телохранители Аполлона и с десяток фанатиков, безоговорочно верившие словам своего учителя, — неохотно подобрали с земли камни и бросили их в направлении нищего; не сильно, скорее для испуга.

Но вот вдруг люди вскрикнули в страхе и отшатнулись — слепец внезапно прозрел. Его горящие глаза ненавистью обжигали тех, на ком задерживался его взгляд.

— Демон! — раздались встревоженные голоса. — Это демон! Он призвал болезнь на наш город!

Все больше рук потянулось за камнями. Твердые куски гранита полетели в старца.

А тот извивался и стонал под ударами, сверкая глазами и бормоча проклятия. Толпа выла все громче, а Аполлоний стоял неподвижно, нахмурившись; его вытянутый палец неумолимо указывал на виновника несчастья, постигшего город.

— Бей его! — раздавались крики.

— Смерть демону!

— О, Боги, помогите нам!

В этот момент по улице проходили двое римских офицеров из свиты проконсула. Удивленные, они остановились и принялись наблюдать за происходящим.

— Что это? — спросил один из них, молодой, недавно прибывший из Италии.

— А, — махнул рукой второй, более опытный. — Какой-то варварский обычай. Так тут наказывают колдунов и другую подобную публику.

— Но как же закон? — возмутился юный офицер. — Ведь мы, римляне, должны стоять на страже порядка.

Его спутник пожал плечами.

— Пусть об этом думает проконсул. Он тут олицетворяет власть, а мы лишь подчиняемся его приказам. Ладно, пойдем лучше выпьем вина.

Они двинулись дальше. В тот момент, когда римляне поравнялись с толпой, из нее вдруг послышались еще более громкие и возбужденные крики; кольцо людей сомкнулось еще плотнее.

Молодой офицер, с выражением недовольства и брезгливости на лице, заглянул через плечи стоявших перед ним. Он увидел небольшой холм из камней, под которым что-то слабо шевелилось. Потом движение прекратилось.

— А теперь посмотрите, с кем вы имели дело! — вдруг громко произнес сурового и аскетического вида мужчина и дал знак своим телохранителям разгрести курган.

По толпе словно пробежала дрожь, люди в ужасе отшатнулись. А молодой римлянин вдруг улыбнулся и нагнал своего товарища, который уже успел отдалиться на некоторое расстояние.

— Ну, что там? — спросил тот без особого интереса.

— Это была всего лишь собака, — с облегчением ответил юноша. — Наверное, бешеная.

И они двинулись дальше, тут же позабыв об увиденном.

А под грудой камней пораженные жители Эфеса действительно обнаружили огромного грязно-желтого пса с окровавленной оскаленной пастью, с которой на землю падали хлопья пены.

Люди молчали в изумлении. Лишь один из спутников Аполлония повернулся к нему.

— Кто это был, учитель? — тихо спросил он.

— Демон, — ответил философ. — Демон, который послал заразу на город.

— Мы убили его?

— Нет, — качнул головой Аполлоний. — Так просто его не убить. Видишь, он только сменил телесную оболочку и исчез.

— Но ты знаешь, кто он, где его искать?

— Да, — глухо сказал мудрец. — Это Шимон из Самарии, называемый Черным Магом...



Часть первая

На всех фронтах

Глава I

День пастухов

В год консульства Друза Цезаря и Норбана Флакка, в девятый день до июньских календ, уже с самого раннего — прозрачного и солнечного — утра в Риме царила праздничная атмосфера. И неудивительно — именно на этот день пришлись сразу три знаменательных события, наполнявших радостью сердца граждан и многочисленных гостей из провинций.

Испокон веков отмечали эту дату — двадцать первое апреля — италийские пастухи и скотоводы, воздавая таким образом честь Богине Палле, покровительнице их нелегкого труда. И сам праздник назывался Паллилии — День пастухов.

Но что еще более важно, в этот же самый день — правда, было это давным-давно — буйный Ромул, сын весталки Реи Сильвии, во главе вооруженного отряда (состоявшего преимущественно из пастухов) штурмом взял дворец царя Амулия, вернул незаконно отобранную власть своему деду Нумитору, а сам вместе с братом Ремом решил основать новый город.

Так возник великий Рим, и с тех пор каждый год двадцать первого апреля благодарные квириты чтили память своего прародителя.

Но сегодня — спустя семьсот шестьдесят восемь лет после того, как Ромул очертил плугом границы будущего города — к этим двум праздникам добавился еще и третий.

Вот Друз Цезарь, сын Тиберия, консул, устраивает для народа грандиозные игры и представления от своего имени и от имени брата Германика. Будут торжественные процессии, раздача хлеба и вина, гладиаторские бои и травля диких зверей, состязания колесниц в Большом цирке и выступления лучших актеров Империи в театре Помпея.

Скупой Тиберий, который терпеть не мог подобную, как он выражался, «показуху» и заискивание перед плебеями, скрепя сердце согласился все же на предложение сына. Что ж, сейчас у него были причины, чтобы забыть на время об экономии и швырнуть немножко золота на подачки римскому народу, всегда жаждавшему увеселений и подарков, panem et circenses — хлеба и зрелищ.

Да, Тиберий имел основания быть благодарным Богам-покровителям. Ведь еще недавно власть его выглядела столь непрочной и эфемерной, что трусоватый цезарь готов был даже отречься от нее, дабы сохранить жизнь и душевный покой. Восстали легионы на Рене и Данувии, грозя ввергнуть страну в хаос и открыть границы варварам; беглый раб Клемент, выдававший себя за внука Божественного Августа Агриппу Постума, собрал немалый отряд и готов был силой отобрать причитавшееся ему наследство, в самом Риме дерзкие язвительные сенаторы откровенно насмехались над тугоумным Тиберием, а люди на улицах свистели ему в спину и громко орали вслед: «Пьяница! Тиберий! Старый козел!»

Лишь железная воля его матери Ливии, вдовы Августа, и энергия преданного префекта преторианцев Элия Сеяна удержали тогда цезаря от позорного бегства и капитуляции. Что ж, теперь надо признать, что они были правы. Им пришлось пережить несколько дней панического страха, пришлось изо всех сил бороться со всепоглощающим отчаянием, но усилия не пропали даром и Боги олимпийские не оставили без защиты Тиберия и его сторонников.

Обстановка вдруг начала меняться с головокружительной быстротой. Сын цезаря Друз с помощью Сеяна и его гвардейцев неожиданно легко усмирил бунт в Далмации, Германик, верный своему гражданскому долгу, не бросил границу и привел войска к присяге на верность Тиберию, отряд мятежника Клемента (или же Агриппы Постума — какая теперь разница?) был разгромлен, а сам предводитель захвачен в плен и казнен; главу сенатской оппозиции Гнея Сентия Сатурнина бросили в тюрьму по обвинению в государственной измене, и остальные крикуны сразу же поутихли, а народу удалось заткнуть рот, оперативно выплатив завещанные Августом подарки.

Да, теперь Тиберий наконец-то мог вздохнуть свободно и почувствовать себя истинным повелителем Империи. Ради этого стоило раскошелиться. Так сказала ему императрица Ливия, а цезарь, по своему обыкновению, лишь молча кивнул и поплелся в библиотеку Палатинского дворца, где он любил проводить долгие часы вместе с самым близким ему человеком — астрологом Фрасиллом, копаясь в древних книгах и ведя философские диспуты.

Друз, избранный консулом на нынешний год, с радостью взял на себя организацию празднеств. Он очень любил повеселиться; особое предпочтение сын цезаря отдавал гладиаторским боям в амфитеатре, причем, чем больше крови лилось, тем большее удовольствие он получал.

Подготовка к играм была в разгаре, когда пришло известие из Могонтиака: Германик, главнокомандующий войсками обеих приграничных провинций, во главе своих легионов форсировал Рен и в нескольких битвах разгромил варваров, отбросив их в непролазные леса. Угроза вторжения германцев, которая вот уже несколько лет держала в страхе всю страну, была устранена. И хотя военные действия на правом берегу Рена еще продолжались, уже можно было говорить об успешной кампании.

Естественно, эта новость только добавила энтузиазма, и Друз, повсеместно приветствуемый толпами ликующего и снедаемого нетерпением народа, с удвоенной энергией продолжал подготовку к грандиозным торжествам.

Специальные корабли один за другим входили в порты Остии и Брундизия, доставляя из Африки и Азии всевозможных диких зверей: львов, тигров, пантер, слонов, носорогов. Из Испании везли злобных кантабрийских волков, из Германии — огромных свирепых медведей и диких туров, со всех концов необъятной Империи стекались в Рим сотни и тысячи обитателей лесов, полей, джунглей и саванн, дабы окропить своей кровью арену амфитеатра, доставив тем самым радость многочисленным зрителям и потешить самолюбие устроителей игр.

В повышенную, можно сказать, боевую готовность, были приведены и школы гладиаторов. Ланисты римских Людус Магнус на виа Лабикана и Людус Эмилия возле театра Помпея сбивались с ног, отбирая людей для предстоящего выступления. Не меньший переполох царил и в главных провинциальных заведениях такого рода — из Капуи, Пренесте и Равенны потянулись в столицу представители местных школ. Агенты Друза, не скупясь, вербовали и бродячие профессиональные труппы гладиаторов, которые кочевали по городам страны, давая свои представления.

Несколько сот лучших бойцов Империи должны были вскоре предстать пред взыскательными римскими зрителями, восхитить их своим искусством и потешить видом крови, хлещущей из ран.

В то время, правда, ни сами гладиаторы не горели особым желанием сложить голову на арене, ни ланисты, которые обучали их и организовывали выступления, не хотели лишаться доходного человеческого мяса. Если раньше в амфитеатрах сражались главным образом военнопленные и преступники, которым не приходилось рассчитывать на снисхождение публики, то сейчас ведущая роль постепенно переходила к профессионалам, а те, имея возможность неплохо зарабатывать своим опасным трудом, предпочитали покорять аудиторию не столько видом распоротых животов и срубленных голов, сколько своим мастерством во владении оружием, а потому частенько щадили друг друга, не нанося смертельных ударов.

И с этим приходилось считаться, но на сей раз Друз, которого вид крови приводил в гораздо большее возбуждение, нежели умело выполненный фехтовальный прием, вызвал к себе представителей Союза гладиаторов и различных школ и решительно потребовал, чтобы борьба была самая настоящая, иначе всем придется плохо. Ему не нужны халтура и жалкие пародии в столь торжественный день. А уж о надлежащей оплате он позаботится.

Поэтому хозяева объявили своим бойцам, что шутки кончились и придется драться всерьез. Друз позаботился, чтобы об этом его распоряжении узнали в городе, и люди теперь с еще большим нетерпением ожидали начала игр, ибо успели очень соскучиться по настоящему зрелищу — последнее, устроенное за полгода до смерти Августа, было откровенно скучным, и народ потом еще долго роптал и плевался.

Не были обойдены вниманием устроителя и соревнования колесниц. Большой Цирк во всю готовился к приему двадцати четырех забегов в день — максимально дозволенному законом числу. Сторонники четырех цирковых группировок — Красных, Белых, Зеленых и Синих — потирали руки в предвкушении интереснейших состязаний и уже заранее делали ставки на своих любимцев. У всех на устах были имена знаменитых возниц и их лошадей.

А в столичных театрах труппы лучших актеров — преимущественно греков — проводили последние репетиции своих спектаклей. Трагедии и драмы не пользовались особой любовью римской публики, а потому в программе были главным образом комедии, фарсы, фривольные ателланы и пантомимы. Приехали на гастроли и танцевальные группы из Сирии и Малой Азии. В городе поговаривали, что знаменитый Диомед из Апамеи привез новую постановку, в которой девушки из его балета будут выступать полностью обнаженными.

Так шло время; одни нетерпеливо ждали, считая дни, другие напряженно готовились, чтобы не ударить лицом в грязь. Кто-то уже подсчитывал возможные барыши, кто-то приносил жертвы Богам, моля сохранить ему жизнь или даровать победу, а в вивариях и подземных клетках по ночам грозно рычали львы и тигры. Рычали от голода и предчувствия скорой смерти.

И вот, наконец, наступило двадцать первое апреля — день Богини Паллы, День пастухов, день основания Рима и тот великий день, который должен был снискать Друзу, Германику и всей цезарской семье еще большую любовь и уважение народа.

* * *

Сначала, с самого раннего утра, сразу же по восходу солнца, за свои ритуалы принялись почитатели Богини Паллы.

По традиции на жертвенниках покровительницы пастухов возжигали странную смесь, которую приготовляли девственные весталки: засохшую кровь лошади, убитой в честь Марса во время прошлогоднего праздника, смешивали с пеплом умерщвленного несколькими днями ранее ягненка и разными травами, преимущественно со стеблями фасоли. Нежная Богиня не любила кровавых жертв.

Затем, помолившись, люди старательно выметали свои конюшни и загоны для скота новыми метлами, самих животных окропляли чистой родниковой водой, а в садах на деревьях развешивали венки.

На кухне, в присутствии всех домочадцев и рабов, отец семейства разжигал в очаге огонь. Топливом служили ветки оливкового и лаврового деревьев и засохшие цветы. Если дрова начинали громко потрескивать, все бурно радовались — хорошая примета.

Затем приносили еще одну жертву — из хлеба и молока, призывая при этом Богиню помочь им в трудах, умножить стада, дать хорошую траву и воду и простить грехи.

На этом первая часть ритуала заканчивалась. Вторая и последняя наступит ночью, когда запылают костры из соломы, а люди будут прыгать через них, пить молоко и вино и славить свою добрую покровительницу.

Теперь, когда солнце стояло уже довольно высоко над головой, начиналась самая торжественная часть праздника, в которой каждый хотел принять участие, а потому последние молитвы, обращенные к Богине Палле, звучали уже несколько торопливо; народ повалил на улицы.

Сначала устроитель игр Друз в сопровождении своего отца, цезаря Тиберия, и нескольких наиболее достойных сенаторов принес жертву в храме Юпитера на Капитолии, поблагодарив Бога за помощь и пообещав не забывать его в будущем. Затем члены коллегии Верховных жрецов совершили тот же обряд в святилище Аполлона на склоне Палатинского холма.

После этого наступила очередь прочих римских Богов — их храмы заполнились людьми, а служители того или иного культа принялись старательно выполнять свои обязанности. Брызнула кровь жертвенных животных — быков, овец, коз, голубей, затрещало пламя на алтарях, взметнулись клубы дыма над великолепными мраморными строениями: жилищами Юноны и Нептуна, Минервы и Венеры, Меркурия и Цереры, Вулкана и Марса, Геркулеса, Фортуны, Латоны и многих других.

Жрецы чужеземных Богов — таких, как Изида, Астарта или Кибела, — не принимали действенного участия в торжествах и лишь выполняли свои обычные функции. Рим очень терпимо относился к завезенным из покоренных стран религиям, но все же официальными они по-прежнему не считались.

Ливия и другие женщины из цезарской семьи, а также жены и дочери сенаторов, совершали свой обряд в храме Весты, где представительницы прекрасного пола — в отличие от других святилищ — пользовались большими правами, нежели мужчины.

Затем, когда с этим было покончено, сплошные потоки людей потекли с Капитолия и Палатина, из других районов города, чтобы слиться на виа Сакра в огромную, веселую, расцвеченную всеми цветами и оттенками радуги колонну. Теперь процессия направлялась к мавзолею Божественного Августа, чтобы там наконец покончить с официальной частью и отдаться развлечениям.

Впереди похода двигались торжественно и с достоинством ликторы со своими топорами, воткнутыми в связки прутьев. За ними степенно ступала прекрасная белоснежная четверка коней из цезарской конюшни. Она везла раззолоченную, украшенную цветами и лентами колесницу, в которой стояли сам Тиберий и его сын Друз — устроитель игр.

Далее двигались представители всех жреческих коллегий Рима — мудрые понтифики в длинных белых одеждах, зоркие авгуры с обвитыми лавром посохами в руках, суровые гаруспики, которые могли предсказывать будущее по внутренностям жертвенных животных.

За ними легким шагом шли непорочные весталки — девственные жрицы Богини Весты, хранительницы домашнего очага. Их лица и головы были покрыты тонкими белоснежными покрывалами, дабы не смущали они очей народа своей неземной красотой.

Старшая жрица несла чашу с горящим в ней вечным огнем Весты. Это священное пламя никогда не должно было угасать, и девы в своем храме денно и нощно поддерживали его. Тут же на повозке ехал знаменитый Палладиум, которого привез в Рим еще легендарный Эней.

За весталками, весело приплясывая и подпрыгивая, что разительно контрастировало с полным достоинства поведением непорочных жриц, двигались служители грозного Марса, салии, в сопровождении группы музыкантов, во всю дующих во флейты и колотящих в барабаны. Эти были одеты в короткие пурпурные туники военного образца, в шлемы и панцири. На поясах жрецов болтались короткие мечи, а копьями с медными наконечниками они то и дело ударяли в священные бронзовые щиты, которые несли специальные прислужники.

Много веков назад один из этих щитов упал с неба к ногам доброго царя Нумы и громовой голос приказал ему как зеницу ока беречь эту реликвию, ибо щит символизирует мощь и силу Рима.

По совету жрецов Нума приказал изготовить еще одиннадцать таких же щитов, и теперь уже никто не мог разобрать, где подлинный, а где копии. Так что берегли все двенадцать.

Далее, смешавшись в кучу, шли служители прочих культов: фециалы, луперки и множество других.

Замыкали религиозное шествие августалы — недавно созданная коллегия, в чьи обязанности входило попечительство над культом Божественного Августа. Во главе их в легкой повозке ехала императрица Ливия — именно ее, вдову покойного цезаря, сенат назначил главной жрицей нового Бога.

А потом сплошной толпой валили неисчислимые массы народа — степенные купцы из Аргентарского квартала, трудолюбивые ремесленники с виа Импудика, бойкие молодцы неопределенных профессий из Субурры, ободранные пролетарии из Заречья, с нетерпением ожидающие раздачи хлеба и вина; все они шли с семьями, детьми, женами, друзьями и знакомыми. Тут же, опасливо озираясь, семенили крестьяне из Кампании и Самния, прибывшие в столицу посмотреть невиданное зрелище; было много иностранцев, мелькали даже черные африканские лица. Вся эта толпа с гомоном, шумом, свистом и песнями тащилась по просторной виа Сакра, спеша к мавзолею Августа.

Достойные сенаторы, патриции и всадники предпочитали не смешиваться с толпой и — кто в повозках, кто пешком — пробирались к месту последнего жертвоприношения боковыми улицами, которые в это время казались совершенно вымершими.

Впрочем, не совсем. Памятуя о недавних волнениях, осторожная и предусмотрительная Ливия вывела из казарм усиленные наряды преторианцев и расставила их в разных местах, так, правда, чтобы они не бросались в глаза. Но, кажется, предосторожность оказалась излишней — никто не вспоминал мятежного Агриппу Постума и не проявлял ни малейшего желания вступать в конфликт с законной властью. До политики ли сейчас, когда вот-вот откроются цезарские склады и поток дармовой еды, вина и денег обрушится на римский народ? А потом еще будут гладиаторские бои, гонки колесниц, голые девчонки на сцене театра...

— Да здравствует Тиберий Клавдий Нерон! — гремели крики.

— Слава нашему цезарю!

— Пусть хранят Боги щедрого Друза!

— Salve, Imperator![1] Salve! Salve!

* * *

Величественное здание мавзолея Августа высилось на Марсовом поле возле Триумфальных ворот. Покойный цезарь построил его еще при жизни, дабы подготовить достойное место для своего праха, но злая судьба распорядилась так, что еще раньше ему пришлось хоронить здесь останки тех, кого он так любил и кто был еще так молод: Марцелла и Друза Старшего, Гая и Луция... А вот прах дочери Юлии, внучки Юлиллы и внука Агриппы Август строжайше запретил помещать в семейную усыпальницу. Что ж, может не без причины.



Возле мавзолея гудящая толпа несколько задержалась, давая жрецам место и возможность выполнить свои обязанности. И те аккуратно, без суеты, приступили к делу.

Ярко светило солнце на небе, легкий ветерок шевелил волосы людей, пронзительно-голубое небо настраивало на лирический лад. Всем было хорошо и весело. В такие дни и сенат, и патриции, и плебеи, и даже рабы начинали вдруг особенно сильно ощущать, что они все крепко-накрепко связаны друг с другом и с этим огромным городом. И никуда от этого не деться. Пусть в будни стоят между ними имущественные и социальные различия, пусть иногда в стычках на Форуме они готовы глотки рвать друг другу, но все же они — единое целое и именно поэтому сумели покорить половину мира и удерживать ее в своей власти. Они — сенат и народ римский, Senatus populus que Romanus. SPQR — эти буквы украшали фасады общественных зданий, знамена непобедимых железных легионов, флаги гордых боевых трирем, бороздивших моря, а также арены амфитеатров и деревянные кресты, с прибитыми к ним врагами этого самого римского сената и народа.

Жрецы и их помощники — пекари с караваями жертвенного хлеба, погонщики жертвенных животных, люди, которые несли кадильницы и ритуальную посуду, — окружили высокие каменные алтари, и вот понеслись в небо слова торжественной молитвы, которую читал Верховный Понтифик, молитвы, обращенной к Богу Августу.

Все собравшиеся молча, с благоговением слушали. Звучный мощный голос жреца парил над толпой. Было тихо, лишь иногда слышалось мычание или встревоженное блеяние предназначенных на заклание животных.

Но вот молитва была завершена, Понтифик подал знак. Взвились вверх струи ароматного дыма из кадильниц, послышались глухие удары каменных молотов, которыми помощники жрецов глушили жертвы. Потом уже сами августалы взялись за свои ритуальные кремниевые ножи. Брызнула кровь...

Люди терпеливо ждали, пока все формальности будут соблюдены. Ведь по обычаю, если в обряде жертвоприношения будет допущена хоть одна ошибка, то всю церемонию придется повторить с самого начала. А этого никто не хотел. Хватит уже религии, пора веселиться.

И наконец пришел долгожданный миг — Верховный Понтифик громко возвестил, что все в порядке, предзнаменования самые благоприятные, Божественный Август принял жертву и теперь можно продолжать праздник. Громовой рев толпы приветствовал эти слова, огромная колонна начала разворачиваться, смешивая ряды. Достойные граждане рассаживались в свои повозки и носилки.

И весь этот пестрый, гомонящий веселый поход двинулся обратно в город по чистой просторной виа Аппия, мимо храма Марса, сквозь Триумфальные ворота на Авентин. Проходя под Триумфальной аркой, воздвигнутой в честь Друза Старшего, отца Германика, люди бросали к ее подножию цветы и лавровые ветки, воздавая честь памяти великого полководца.

Теперь путь праздничной процессии лежал к амфитеатру Статилия Тавра, где уже вскоре должно было начаться грандиозное представление, включающее травлю диких зверей и поединки гладиаторов. Вот будет зрелище! Люди возбужденно переговаривались и ускоряли шаг.

Глава II

Амфитеатр Статилия

Обычай проводить гладиаторские бои пришел в Рим несколько веков назад. Это кровавое зрелище римляне получили в наследство от этрусков и самнитов — воинственных италийских племен, которые они покорили в ожесточенных войнах, закладывая основы своего государства.

Поначалу этот ритуал был чисто религиозным — рабы и военнопленные должны были насмерть биться у погребального костра умершего или погибшего в сражении римлянина, дабы тени их сопровождали потом покойного во время путешествия в Подземное царство.

Но затем, постепенно, прагматичные квириты решили соединить полезное с приятным и вот уже поединки гладиаторов стали устраивать не только на похоронах, но и в дни рождений, громких побед, посвящений новых храмов, их приурочивали к юбилеям и национальным праздникам.

И так со временем мрачная церемония человеческого жертвоприношения (за что римляне, кстати, сурово осуждали своих заклятых врагов карфагенян) перевоплотилась просто в спорт. Кровавый и жестокий, но очень популярный и любимый.

Изменилось и положение гладиаторов, и отношение к ним общества. Если раньше человек, вынужденный выступать на арене, считался изгоем, достойным всяческого презрения, то теперь имена знаменитых бойцов были у всех на устах, им ставили памятники и роскошные надгробия, их приветствовали тысячеголосой овацией, а молодые девушки из приличных семей со слезами на глазах вздыхали томно при виде могучих фигур своих кумиров.

Даже родовитые римляне уже не считали для себя чем-то зазорным сражаться в амфитеатре на глазах ревущей толпы. Одних вынуждали к этому долги, другие выбирали такую стезю из жажды сильных ощущений, третьи решали в поединке какие-то споры.

Впрочем, старая сенатская знать по-прежнему оставалась консервативной в своем отношении к подобным эксцессам и гневно клеймила тех из своего круга, которые унизились до роли гладиатора. Август, сам очень любивший подобные зрелища, тоже порицал эту порочную практику.

Но пока еще нравы в Империи не упали столь сильно. То ли будет через несколько десятков лет, когда на арену полезут все, кому не лень, даже женщины. А такие цезари, как Коммод или Каракалла, самозабвенно влюбленные в ритуал гладиаторских боев, мало того, что начнут выступать сами, так еще и без тени смущения будут принимать деньги за одержанные победы и кланяться зрителям, благодаря их за поддержку.

С появлением моды на подобные зрелища возникла и необходимость иметь специальные места для их устроения. В прежние годы поединки обычно проходили на римском Форуме, но затем — ввиду все большего числа желающих посмотреть состязания — принялись возводить специальные здания, амфитеатры.

Здесь, правда, столицу опередила провинция — первые подобные сооружения возникли в Капуе и Помпеях. Но затем и в самом Вечном городе соратник Юлия Цезаря Гай Курион возвел деревянный амфитеатр; самолюбивый диктатор последовал его примеру и воздвиг еще один.

Деревянные строения часто горели — пожары в Риме бушевали чуть ли не ежедневно, пока не была создана стража вигилов, которая повела успешную борьбу с этими бедствиями. И вот наконец в семьсот двадцать четвертом году от основания города приятель Августа Тит Статилий Тавр за свой счет выстроил монументальный каменный амфитеатр, вмещавший до шестидесяти тысяч зрителей. Именно здесь с тех пор проходили все наиболее значительные представления, хотя время от времени возводились и другие арены, по большей части недолговечные.

Впрочем, и амфитеатр Статилия не уберегся от пламени — здание сгорело через восемьдесят лет после своего открытия во время страшного пожара при Нероне. Но тогда вообще была уничтожена половина города.

Ну а затем династия Флавиев воздвигнет свое детище — знаменитый Колизей, который переживет века.

* * *

Амфитеатр постепенно заполнялся зрителями. Народу было очень много, наверняка не всем удастся занять местечко, но люди не суетились, не толкались, двигались чинно и организованно. Ведь за порядком бдительно следили вигилы с дубинками, а кому хочется провести такой день в участке? Ладно, не получится здесь, так можно ведь пойти и в цирк, и в театр, а то и просто поваляться на травке, потягивая цезарское винцо. Праздники продлятся не один день, еще успеется.

И сословные различия сегодня не очень-то соблюдались — всадники и патриции стояли в одной очереди с простолюдинами. Но, правда, у большинства из них были постоянные, зарезервированные места на самых удобных скамьях, так что можно не волноваться.

Густые потоки жаждущих зрелища медленно текли в амфитеатр через настежь распахнутые вомитории.

Лишь один вход был специально оставлен для устроителя игр и членов цезарской семьи. Но ни Друз, ни Тиберий пока не появились — они завернули перекусить и освежиться в дом одного из сенаторов. Придут, когда скамьи уже заполнятся. Без них ведь все равно не начнется, да и достоинство надо блюсти — не будет же цезарь ждать кого-то, пусть его ждут.

Люди рассаживались по местам, смеялись, весело переговаривались, шутили, некоторые — самые азартные — тут же принялись делать ставки, руководствуясь информацией из программок, которые еще за несколько дней до представления раздавали на улицах.

А те, кто успел уже проголодаться, завертели головами по сторонам, высматривая лоточников с жареными пирожками, ароматной кровяной колбасой, орехами, сладостями и прохладительными напитками. Предприимчивые торговцы уже вовсю шныряли по рядам, предлагая свой товар.

Гул стоял над ареной, которая сверкала египетским песком в лучах яркого весеннего солнца. Пока еще кровь не оросила его, но уже скоро, скоро...

Иногда, в жаркие или дождливые дни, над рядами зрителей натягивали специальный шелковый веларий — огромный тент, но сегодня обошлись без этого. Такого расточительства скупой Тиберий уже не мог допустить, о чем прямо заявил Друзу. Тот особенно не настаивал. И так все сделано по высшему классу, долго еще будут в Риме вспоминать эти игры и их устроителя. Популярность ему обеспечена.

Лишь цезарская ложа была снабжена пурпурным, расшитым золотом балдахином, который чуть подрагивал на легком ветру и к которому все чаще обращались глаза нетерпеливых зрителей. Ну, когда же? Пора начинать. Что там они себе думают?

Вот появились чинные весталки и расселись на специально отведенных для них местах. По традиции, они обязаны были присутствовать на всех торжественных мероприятиях, но, независимо от этого, многие из непорочных дев испытывали огромное удовольствие, наблюдая за кровавыми схватками гладиаторов.

Заняли свои скамьи также жены и дочери сенаторов и патрициев. В амфитеатре женщины и мужчины сидели отдельно, лишь для императрицы Ливии сегодня было сделано исключение как для бабки Друза и Германика, от имени которых давались игры, и ее ждало удобное мягкое кресло в цезарской ложе.

Особое место предназначалось и для иностранцев, пребывавших при дворе. Римский народ с интересом разглядывал закутанных в парчу и увешанных бриллиантами парфянских послов, делегатов от различных варварских и полуварварских племен, которые прибыли клянчить милости, внешне невозмутимых, но в глубине души потрясенных всем увиденным великолепием, разных марионеточных царьков карликовых государств, обязанных своей короной Риму и опасавшихся в любой момент лишиться ее, а то и жизни в придачу. Вечный город в политике не терпел сентиментов.

Но вот наконец какое-то движение возникло и в пульвинаре — цезарской ложе. Засуетились рабы, сдувая последние пылинки с кресел, появились слуги с золотой и серебряной посудой в руках. Достойный властелин и его окружение ни в чем не должны испытывать недостатка.

Народ оживился. Все, сейчас придут. Недолго уже осталось. Такое томительное это ожидание...

А из подземных помещений, находившихся под ареной, время от времени доносился лязг оружия или львиный рык, заглушаемые шумом толпы. Там тоже ждали. И тоже томительно. Но по другим причинам...

И вот воздух разорвали резкие звуки военных труб, в которые не щадя сил Дули музыканты. Рявкнула шеститактовая цезарская фанфара.

Амфитеатр взорвался восторженным ревом, люди повскакивали с мест, в едином порыве приветствуя Тиберия, Ливию и Друза, которые важно шествовали по специальному проходу.

— Да здравствует цезарь! — орали впавшие в экстаз зрители.

— Слава Друзу!

— Живи сто лет, достойная Ливия Августа!

Тиберий небрежно махнул рукой в ответ и, наклонив голову, проследовал в ложу, Ливия вымученно улыбалась; зато Друз — с широкой улыбкой на лице — раскланивался во все стороны, словно актер после представления. Он чувствовал себя великолепно.

Толпа вопила все громче, уже и труб не было слышно.

— Salve, Imperator!

— Хлеба и зрелищ!

— Слава...

— Да здравствует...

— Пусть живет...

Тиберий уселся в свое кресло, огляделся по сторонам и скривился. Он не любил подобных зрелищ, вообще не любил многолюдных собраний — его подозрительная натура вечно чего-то опасалась. Но — положение иногда обязывает. «Ничего, — подумал он со злобой, — повеселитесь последний раз. А уж потом я за вас возьмусь всерьез».

Ливия тоже прошла в ложу и села рядом с сыном; Друз еще некоторое время общался с народом, но потом и он занял свое место и тут же, не желая больше испытывать терпение людей — да и свое собственное, дал знак распорядителю игр. Тот кивнул и побежал вниз.

Через минуту он появился на арене и вскинул вверх руки, призывая к тишине. Зрители прекрасно знали, что сейчас последует, а потому шум моментально стих. Тысячи глаз впились в невысокую фигуру, одиноко стоявшую на белом песке.

Распорядитель выдержал паузу и громко крикнул:

— Сенат и народ римский! Устроитель сегодняшних игр консул Друз, сообразуясь с волей Богов и мнением цезаря Тиберия Клавдия Нерона, объявляет о начале представления!

Толпа снова взревела, но лишь на несколько секунд. Во вновь повисшей тишине взвыли трубы, разрывая барабанные перепонки тем, кто сидел слишком близко.

Настал долгожданный миг. Представление начиналось.

Глава III

Probacio Armorum[2]

Послышался резкий скрежет открываемых ворот, и вот на арену одна за другой начали выкатываться легкие колесницы, украшенные лентами, флажками и ветками лавра. Лошади в позолоченной или посеребренной сбруе резво потряхивали мордами, сверкали на солнце вплетенные в гривы золотые нити, звенели подвешенные к упряжи маленькие колокольчики.

Колесницы сделали несколько кругов по арене и остановились. И лошади, и возницы замерли, словно изваяния, позволяя зрителям вдоволь полюбоваться собой.

Но интерес публики уже переключился на другое. Широко распахнулись створки бронзовых ворот, которые вели в подземные помещения, служитель амфитеатра, одетый в костюм этрусского Бога смерти Харуна — черный плащ с перепончатыми крыльями за спиной, взмахнул тяжелым молотком и изо всех сил ударил в большой медный гонг. Глубокий раскатистый звук поплыл над толпой. Тут же снова завыли трубы.

В темном проходе замаячили рослые фигуры, и вот первые гладиаторы ступили на песок арены. Из тысяч глоток вырвался восторженный крик, люди вскакивали с мест и размахивали руками, не в силах совладать с эмоциями и нервами.

Медленно, размеренно, с чувством собственного достоинства и некоторого презрения к этой орущей беснующейся толпе, жаждущей напиться человеческой крови, обреченные на смерть люди обходили арену, сверкая на солнце своими великолепными доспехами и бряцая оружием.

О, Боги, как великолепно они выглядели! Высокие, широкоплечие, мускулистые парни на крепких, словно у бронзовой статуи, ногах, с сильными руками, уверенно державшие мечи и копья. Их спины покрывали разноцветные, расшитые золотом и серебром плащи, кожаные сандалии были украшены кусочками янтаря, на запястьях поблескивали драгоценные браслеты, а шлемы переливались самоцветами.

Все это великолепие было, конечно, только напоказ: владельцы гладиаторов не хотели ударить лицом в грязь перед взыскательной столичной публикой и не жалели средств на экипировку своих бойцов. Ну а когда придет время поединков, все украшения будут сняты и спрятаны в сундуки, чтобы не пострадали; да и сами гладиаторы предпочитают в серьезном деле простые обычные доспехи и надежное оружие без всяких побрякушек. Такие изыски только мешают.

Но это будет позже, а пока можно и потешить публику, которая выла от восторга.

Да, там было на что посмотреть. Вот закованные в железо тяжелые, мощные самниты с большими овальными щитами в руках и короткими прямыми обоюдоострыми мечами у пояса. Их большие шлемы украшены пучками страусовых перьев, которые колышутся на ветру.

А вот — фракийцы с короткими кривыми мечами и квадратными щитами; их тела переплетает узор кожаных ремней, руки и ноги прикрыты специальными щитками.

Полуголые ретиарии, вооруженные сетями и трезубцами, галлы с легкими копьями и мечами, в шлемах, украшенных изображением рыбы, секуторы, круппеларии, сагитарии — кого там только не было! Все виды и разряды гладиаторов, весь цвет этой опасной, но такой притягательной профессии собрался сегодня на арене амфитеатра Статилия, дабы сразиться друг с другом на глазах у римского народа.

Восторженный рев стоял над ареной, зрители приветствовали своих любимцев и кумиров, женщины бросали на песок цветы и лавровые веточки, богатая молодежь швыряла золотые монеты, но гордые неприступные гладиаторы, казалось, ни на что не реагируют. Они все так же молча и с достоинством двигались вперед, обходя арену, пока не собрались и не остановились напротив покрытой пурпурным балдахином просторной цезарской ложи, где сидели Тиберий, Друз и Ливия.

Шум постепенно стих, а гладиаторы терпеливо ждали полной тишины. И лишь когда она наступила, несколько сот мускулистых загорелых рук вдруг одновременно взлетели в воздух в жесте приветствия, а из нескольких сот крепких глоток вырвался крик:

— Ave, Caesar! Morituri te salutant!

— Будь здоров, цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя!

Тиберий махнул рукой в ответ; на его лице застыла гримаса скуки и отвращения. Ливия не пошевелилась, зато Друз вскочил с места и крикнул, перегнувшись через перила ложи:

— Привет и вам, храбрые воины! Сражайтесь смело и честно, а уж я вас не обижу! Покажите римскому народу все свое искусство, а он вознаградит вас овацией!

— Перестань паясничать, — буркнул Тиберий. — Ты не на рынке. Сядь и успокойся.

«Вот зануда, — с неприязнью подумал Друз. — Подумать только, что мне все время придется сидеть здесь с этими двумя мумиями. Все удовольствие испортят. Ладно, пока придется потерпеть, а в перерыве, может, удастся пересесть или пригласить пару друзей сюда. В конце концов, это я устраиваю игры и сам могу выбирать, где мне сидеть и с кем общаться».

Гладиаторы тем временем развернулись и двинулись обратно в свои подземные клетки, чтобы снять все лишние украшения и подготовиться к серьезному испытанию. Некоторые из них на ходу нагибались и подбирали монеты или яркие цветки, но большинство не обращало внимания на посторонние предметы. Не до них сейчас. Если победишь — золота будет достаточно, а если смерть — то зачем оно нужно?

Пока профессионалы будут готовиться к своим поединкам, Друз распорядился выпустить на арену прегнариев и лусориев — скорее, клоунов, нежели бойцов, дабы народ не скучал в ожидании и как следует разогрелся перед основным представлением.

Двое прегнариев — один хромой, с жердью в руках, а второй слепой на один глаз, с бичом — стали друг против друга. Для такого рода фарса специально подбирали людей с какими-нибудь физическими недостатками.

По сигналу распорядителя хромой неловко бросился на своего противника, размахивая чересчур длинной жердью, которая, скорее, только мешала. Одноглазый, смешно выворачивая шею, отскочил назад и взмахнул бичом, но не попал. Публика покатывалась со смеху.

Забава продолжалась еще некоторое время, пока наконец хромой не огрел-таки соперника палкой по спине, но и сам при этом потерял равновесие и полетел на песок. Трибуны взорвались хохотом.

Распорядитель пинками вытолкал горе-бойцов с арены и вызвал следующую пару. Эти назывались лусории и должны были драться деревянным оружием. Тут уже было больше искусства и меньше клоунады, но ведь крови тоже не было, а потому публика не воспринимала такие поединки всерьез. Они служили чем-то вроде пикантной закуски перед главным блюдом.

Лусории во всю старались завести зрителей, но те скучали все больше и начали уже с шумом двигать ногами, что служило выражением недовольства в римских амфитеатрах и цирках.

— Пора уже пробовать оружие! — послышались голоса.

— Друз, мы засыпаем!

Друз услышал эти крики и встал в ложе. Он чувствовал себя героем; на него были сейчас устремлены десятки тысяч глаз, его слов ждал своевольный римский народ, затаив дыхание.

— Пусть принесут оружие! — громко возвестил он, вскидывая вверх правую руку.

Распорядитель прогнал с арены запыхавшихся лусориев и скрылся в подземном помещении. Он появился снова через несколько минут уже с мечом в руках. Меч был в ножнах, к которым крепились ремни. Это производило впечатление, что оружие только что сняли с пояса кого-то из гладиаторов. Так того требовала традиция.

Все с нетерпением ждали совершения ритуала, который был прелюдией к настоящим, кровавым схваткам. Церемония называлась probacio armorum — проба оружия — и заключалась в том, что устроитель игр должен был собственной рукой проверить остроту лезвия меча, которым будут драться гладиаторы и объявить публике о результате своего исследования. Действие это было, конечно, скорее символическим — таким образом устроитель как бы гарантировал людям, что поединки будут вестись серьезно, без обмана.

Распорядитель тем временем поднимался по ступенькам к цезарской ложе, прижимая меч к груди. Это был пожилой мужчина, и на его лбу выступили капли пота, а дыхание несколько сбилось.

Друз поднялся ему навстречу, нетерпеливо притопывая ногой. Он и сам уже устал ждать.

Наконец распорядитель приблизился и обеими руками протянул меч устроителю игр. Друз с важным видом принял его, медленно, не спеша вытащил из ножен, осмотрел. Он явно наслаждался моментом.

Тиберий нахмурился и отвернулся. Ливия с неодобрением наблюдала за внуком, который раздулся от гордости, словно индюк.

— Не строй из себя клоуна, — зло прошипела она. — Что скажут люди? Ты же позоришь нас...

Друз не обратил на нее внимания. Сейчас он был главным и хотел как можно дольше продлить удовольствие. Зрители молча смотрели, ожидая его реакции.

Друз медленно провел подушечкой большого пальца по блестящему лезвию меча, улыбнулся. Потом провел еще раз, нажимая сильнее. Капелька крови рванулась из-под разрезанной кожи и скользнула по ладони. Друз с довольным видом оглядел ранку, горячим языком слизнул кровь и поднял вверх обе руки, сжимая в одной из них меч.

— Arma decretoria! — громко крикнул он в тишине амфитеатра. — Оружие острое!

Трибуны взорвались торжествующим ревом. Все формальности закончены. Сейчас начнется самое интересное.

Глава IV

Представление

Снова пронзительно взвыли трубы, и на арену выбежали десять гладиаторов в доспехах и с короткими мечами в руках. Это были так называемые андабаты. Спецификой боя с их участием являлось то, что шлемы этих людей не имели прорезей для глаз и драться приходилось в прямом смысле слова вслепую. Эта деталь имела свою прелесть, и публика охотно наблюдала за поединками андабатов, но более взыскательные зрители — а таких было немало на трибунах — не без оснований считали такие бои чем-то второразрядным, имеющим не много общего с подлинным искусством.

Одетые в длинные кольчуги на манер воинов Востока, андабаты остановились и принялись вертеть головами — слух теперь должен был заменить им зрение. Но жестокая публика часто специально поднимала невообразимый шум, чтобы сбить бойцов с толку, а то и вообще давала ложные подсказки.

Распорядитель громким голосом приказал начинать, трубы еще раз рявкнули и смолкли. Андабаты принялись бегать по арене, с силой размахивая своими короткими клинками. Зрители веселились от души.

Вот первые двое неожиданно столкнулись спинами и тут же отпрянули, словно вспугнутые коты.

— Эй, длинный, налево бей! — надрывались на трибунах.

Послушав совета, высокий гладиатор сделал выпад, но лезвие лишь рассекло воздух. А на его противника вдруг напоролся еще один боец. Тот был начеку и моментально нанес удар. Острие меча пронзило руку коренастого кривоного мужчины. Тот вскрикнул от боли и неожиданности. Первые на сегодня капли крови упали в песок.

— Попал! — взорвалась толпа. — Так его! Бей! Руби!

Но затем долгое время столкновений больше не происходило. Андабаты осторожно перемещались по арене, стараясь не рисковать понапрасну. Это разозлило публику.

— Трусы!

— А ну деритесь, лентяи!

— Эй, дайте-ка им огонька!

По краям арены стояли несколько работников амфитеатра, так называемые лорарии. Они держали в руках кожаные бичи и раскаленные металлические прутья. В их обязанности входило подгонять и подстегивать не особенно ретивых бойцов.

Распорядитель колебался, следует ли ему прибегнуть к их услугам, а тем временем с трибун неслось:

— Бабы трусливые!

— За что вам деньги платят?

— Беритесь за дело!

Наконец одному из андабатов надоели эти оскорбления — у гладиаторов ведь тоже была своя гордость. Он остановился и поднял вверх руки, прося тишины. Постепенно крики утихли.

— Я готов драться насмерть! — возвестил мужчина. — Кто хочет схватиться со мной?

После короткого раздумья еще один боец поднял вверх руку.

— Я!

Зрители оживились, это было уже интересно. Распорядитель был согласен с ними, а потому приказал убрать с арены восьмерых, не оправдавших доверия андабатов и оставить лишь двоих храбрецов. А трусам и лентяям всыпят хороших плетей после окончания представления.

Между тем двое, вызвавшихся биться насмерть, приблизились друг к другу, руководствуясь теперь уже правдивыми указаниями зрителей. Сойдясь вплотную, они протянули левые руки, крепко переплелись ладонями, чтобы не потерять противника во время боя, и замерли, ожидая сигнала. Распорядитель, довольный тем, что ситуация спасена и публика не будет крыть его с трибун за недосмотр, дал знак. Пропели трубы.

Андабаты, не расцепляя рук, принялись наносить друг другу быстрые, но по большей части неточные и беспорядочные удары. Мечи лязгали о кольчуги и шлемы, но на телах бойцов появилось лишь несколько неопасных царапин. Зрители громко подбадривали сражавшихся, но те и так себя не щадили. Лорарии с раскаленными прутами скучали у бортика.

Поединок продолжался уже несколько минут, но ни один из гладиаторов не нанес пока точного удара.

— Это уже становится однообразным, — недовольно сказал Друз, откинувшись на спинку кресла в цезарской ложе.

И андабаты словно услышали его. В следующую секунду они практически одновременно взмахнули своими острыми клинками и тут же лезвия нашли наконец своих жертв: один получил удар точно в горло, а у второго меч проскользнул каким-то чудом между плотными пластинками шлема и вонзился глубоко в глазницу.

Оба гладиатора рухнули на песок, забрызгивая арену кровью, но по-прежнему не разжимая рук.

Зрители взревели от восторга. Довольно редко случалось, чтобы двое участников поединка погибли одновременно. Это считалось хорошей приметой.

Тела андабатов между тем дернулись еще несколько раз и замерли. Распорядитель подошел ближе, осмотрел раны и кивнул лорариям. Те приблизились и коснулись по разу своими раскаленными прутами ноги и руки каждого из бойцов, проверяя, действительно ли те умерли.

Наконец распорядитель, удовлетворенный, выпрямился и обратился лицом к цезарской ложе.

— Periit! — возвестил он. — Погибли!

Амфитеатр ответил оглушительным ревом.

Друз улыбнулся, его настроение сразу улучшилось.

— Прикажи отложить для меня их мечи, — повернулся он к своему слуге, который неподвижно стоял у него за спиной. — Я хочу, чтобы из них сделали маленькие ножички, и подарю их моей любимой бабушке и почтенному отцу. На счастье.

Считалось, что оружие Погибшего гладиатора приносит удачу и лечит некоторые болезни.

— Благодарю, — буркнул Тиберий. — Я прекрасно обойдусь и без такого подарка.

Ливия промолчала.

Слуга бросился вниз по ступенькам, а Друз, нимало не смущенный столь холодной реакцией со стороны родственников, вновь откинулся на спинку кресла и прищурил свои зеленоватые глаза.

— Ну, что там будет дальше? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

А дальше была травля диких зверей. Сегодняшние игры проходили по полной программе, организаторы не хотели упустить ни одного номера, когда-либо исполненного в амфитеатре.

Трупы двух андабатов уволокли с арены через Либитинские ворота; несколько чернокожих мальчиков с граблями и метлами привели песок в порядок. На нем уже не было видно следов крови.

Снова лязгнули ворота, снова загудели трубы, что-то загрохотало под ареной — это рабы с помощью лебедок поднимали из подземелья клетки со зверями.

А другие принялись быстро, но без суеты, умело, устанавливать вокруг арены высокие решетки, которые должны были защитить зрителей, если бы вдруг обезумевшие от боли и страха животные захотели прорваться на трибуны. Бывало ведь уже и такое.

Сначала из ворот выбежали, громко стуча копытами, несколько крупных остророгих быков и принялись под крики зрителей кругами носиться по арене, фыркая и хлеща себя хвостами по бокам.

Вслед за ними появилось человек десять волосатых подвижных иберийцев с короткими копьями в руках. Началась травля. Иберийцы мастерски приводили животных в состояние полного бешенства, нанося несильные, но болезненные удары своим оружием; быки ревели и пытались поддеть на рога своих обидчиков, но те знали толк в этой забаве и ловко уворачивались от грозных острых наростов.

Беготня и прыжки продолжались, зрители поначалу весело хохотали и криками подбадривали как быков, так и иберийцев. Но вскоре это стало надоедать — всем не терпелось посмотреть, что же еще приготовили организаторы игр.

— Ну, пора заканчивать! — крикнул кто-то с трибун визгливым голосом. — Убейте их!

— Убейте! — поддержал его рев толпы.

Иберийцы подчинились и взялись за дело более активно. Вот уже один бык рухнул на колени, пронзенный копьем, потом второй. Но третий, видимо, не хотел умирать. Он не позволил своему противнику слишком глубоко воткнуть копье, резким движением развернулся, вырвав оружие из рук иберийца, а потом проворно подцепил того рогами и швырнул в воздух. Остальные бросились на помощь своему товарищу, громко вопя. Но бык все же успел подставить рога и незадачливый ибериец, упав сверху, просто нанизался на них, словно на вертел.

Трибуны взвыли и зааплодировали. Бык моментально стал героем арены, теперь симпатии зрителей были на его стороне. Но недолго новая звезда успела покупаться в лучах славы — сразу несколько копий вонзились в его тело, и животное повалилось на песок, надрывно хрипя.

С остальными быками тоже было быстро покончено, служители уволокли трупы, мальчики опять привели в порядок песок. Представление продолжалось. Следующий номер.

Теперь на арене появилась стая косматых свирепых волков; они хищно щелкали зубами и подозрительно оглядывались по сторонам в поисках добычи. Конечно, шум трибун и сверкание белого песка мешали им и даже пугали, но зверей не кормили так долго, что сейчас чувство голода притупило в них инстинктивную осторожность.

Против волков выпустили группу гельветов — обитателей альпийских гор, привыкших к такому противнику. Ведь им часто приходилось защищать свои стада в схватках со свирепыми лесными разбойниками.

Рослые ловкие гельветы вызвали громовую овацию трибун — они молниеносно разделались с волками, забросав их короткими дротиками и изрубив широкими пастушескими ножами. Под восторженный рев трибун они ушли с арены, а служители выпустили еще одну стаю волков — на сей раз кантабрийских, поджарых, мускулистых, с горящими желтым огнем глазами.

А места на специальных возвышениях у бортика заняли широкоплечие балеарцы — непревзойденные мастера пращи. Раскрутив свои кожаные ремни, они принялись метать круглые тяжелые камни в мечущихся и воющих зверей. Избиение продолжалось минут двадцать. Мертвых и оглушенных волков утащили обратно в подземелье, а балеарцы гордо прошествовали мимо цезарской ложи. Даже Тиберий оценил их мастерство и одобрительно качнул пару раз своей большой лысой головой.

Теперь пришел черед более экзотического зрелища — из ворот выкатились легкие колесницы, запряженные парой специально обученных коней. В них — рядом с возницами — стояли, опираясь на копья, рослые воины с подвязанными черными бородами, в пурпурных, расшитых золотом одеждах, в высоких тиарах на головах. Они должны были изображать древних египтян, ассирийцев и вавилонян и продемонстрировать знаменитую «царскую охоту», которой увлекались фараоны и прочие восточные владыки — охоту на львов и леопардов.

Вот и сами животные появились на арене, подрагивая боками, размахивая хвостами, открывая и закрывая хищные пасти с грозными клыками. Пружинистым шагом двинулись они вдоль арены, в любой момент готовые к прыжку на врага.

Пропели трубы, давая сигнал к началу охоты; колесницы сорвались с места и мягко, плавно покатились, песок летел из-под копыт лошадей, гривы развевались на ветру. Возницы крепко держали поводья, воины поудобнее перехватили свои тяжелые копья.

Львы и леопарды беспокойно заметались, сверкая глазами, выискивая место, где можно спрятаться. Но на пустой арене сделать это было невозможно. Оставалось принять вызов.

Вот первый охотник напрягся, прицелился и копье резко вырвалось из его руки. Острие пробило бок одному из леопардов, прошло насквозь, зверь забился на песке, заливаясь кровью.

Зрители рявкнули от восторга.

— Есть!

— Отлично!

— Habet! Попал!

Еще несколько копий просвистело в воздухе; одни нашли свои жертвы, другие воткнулись в песок. Гонка продолжалась.

Но вот один из львов высоко подпрыгнул и всей тяжестью тела обрушился на лошадей ближайшей к нему колесницы. Легкая повозка перевернулась, люди вылетели из нее. Охотник успел припасть на колено и острием своего оружия встретить ринувшегося на него разъяренного зверя, а вот вознице не повезло — другой царь зверей могучим ударом лапы просто сорвал голову с плеч участника «царской охоты».

Запах крови привел животных в бешенство; с громовым рыком они метались по арене, норовя вцепиться в лошадей или людей. Запас копий у охотников уже закончился, а сходить на землю и атаковать хищников с мечами в руках они не отваживались. Да и не было такого в традициях древних египтян и ассирийцев.

По сигналу распорядителя из ворот выбежала и заняла свои места группа ливийцев; это были сагетарии — стрелки из лука, стажеры из цезарской гладиаторской школы на виа Лабикана.

Протяжно запели стрелы. От них львам и леопардам было уже не укрыться. Один за другим звери замирали на песке. Зрители негодующе топали ногами — зрелище не оправдало их ожиданий.

А затем было и многое-многое другое — Друз действительно не поскупился, такого разнообразия римский народ давно не видел.

Чернокожие нубийцы с короткими острыми дротиками и сетями истребили еще несколько львов; крупные полосатые азиатские тигры в свою очередь истребили несколько преступников, брошенных на арену по приговору суда без оружия. Потом какой-то парень из Малой Азии пытался сразиться со здоровенной змеей, но та вела себя очень пассивно, даже раскаленные железные прутья не смогли расшевелить гада и пришлось просто отрубить ему голову.

Вслед за этим на арену выходили носорог, несколько горных барсов, какая-то огромная ящерица неизвестно откуда, еще и еще звери, рептилии, пресмыкающиеся.

Больше всего публике доставил удовольствие поединок огромного германца, захваченного недавно в плен где-то на Рене, и исполинского черного медведя родом из тех же краев. Человек располагал всего-навсего парой тяжелых свинцовых перчаток — в таких обычно выступали профессиональные боксеры, а зверь, помимо страшной силы, имел еще зубы и когти.

Схватка проходила очень интересно — германец поначалу едва не угодил в объятия своего страшного противника, но потом стал осторожнее, выжидал момент, ловко маневрируя. Зверь ревел, поднимаясь на задние лапы и брызгая слюной из зловонной пасти.

Под поощрительные крики зрителей человек неожиданно перешел в атаку и нанес правой рукой сильнейший удар прямо в голову медведя. Тот на миг потерял ориентацию, обалдело крутя мохнатым загривком. Германец тут же врезал с левой ему по носу, а потом вновь обрушил правую; попал по черепу, между ушами. Медведь коротко всхрапнул и вдруг повалился на песок. И замер там. Германец стоял над огромной поверженной тушей, тяжело дыша, его грудь вздымалась, а тело блестело от пота.

Распорядитель произвел проверку и возвестил, что зверь мертв. Зрители встретили это известие таким ревом, что Тиберий скривился и закрыл уши ладонями.

Провожаемый громом аплодисментов, германец удалился. Все, теперь его будущее — по крайней мере, ближайшее — обеспечено. Ланисты сейчас передерутся друг с другом, желая заполучить такого бойца. С этим парнем можно делать хорошие деньги. С сегодняшнего дня у него будет калорийное питание, новая одежда, ежедневные тренировки, а ночью — вино и женщины. Что еще нужно варвару?

Пока публика надрывала глотки, выражая свое восхищение силой и мужеством германца, Друз, которому уже наскучила травля зверей, махнул распорядителю. Тот понял приказ и коротко переговорил со своими помощниками. Те принялись за дело.

К большому неудовольствию эстетов и ценителей искусства бестиариев, завершилось это отделение Программы безвкусной кровавой резней. На арену просто выпустили всех тех зверей, которые еще уцелели, и вновь ливийцы, нумидийцы и балеарцы принялись разить их своими стрелами, дротиками и камнями.

Несколько десятков волков, тигров, оленей, серн, страусов и медведей полегли на арене; песок медленно впитывал густую кровь.

Пора было сделать перерыв, подкрепиться, отдохнуть. А затем зрителей ждало самое интересное, ради чего, собственно, многие и пришли сегодня в амфитеатр Статилия — поединки профессионалов, схватки лучших гладиаторов империи.

Вновь завыли трубы, запищали флейты, ударили барабаны. Глашатай от имени устроителя игр объявил, что представление возобновится через час, а пока почтеннейшая публика может отдыхать.

Его слова были встречены одобрительным гулом; люди начали подниматься со скамей, разминать затекшие члены, оглядываться в поисках лоточников с прохладным вином или холодными закусками.

Рабы и служители амфитеатра тем временем принялись приводить в порядок арену, убирая трупы животных и посыпая ее свежим белым нильским песком. Распорядитель ушел к себе в комнату, чтобы тоже немного передохнуть. Стало почти тихо, лишь глухой, словно сонный гул голосов висел над трибунами. Люди устали от эмоций, надо расслабиться.

Глава V

Знакомые лица

Ливия приказала задернуть шелковые занавески цезарской ложи, чтобы любопытный народ не пялился на своих повелителей, и рабы быстро накрыли на стол, подали легкое разбавленное вино, закуски, сладости. Мать и сын приступили к трапезе.

Друзу никак не хотелось сидеть тут с ними в этой скучной, гнетущей обстановке, и он — извинившись с притворным почтением — выбрался из ложи и принялся шляться по рядам, приветствуя многочисленных друзей и знакомых и принимая разнообразные знаки внимания от восхищенной его щедростью публики.

Справа от пульвинара, на широких мраморных, выстеленных мягкими подушками скамьях расположились представители золотой римской молодежи — сыновья консулов и патрициев. Туда и направился Друз в первую очередь.

— Привет, друзья! — воскликнул он. — Ну, как вам понравилось представление? Признайтесь, что давненько вы не видывали ничего подобного. Только празднества по случаю триумфа моего дяди могли бы сравниться с сегодняшним зрелищем.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Помпоний Флакк. — Но хочу заметить, что количество крови не всегда компенсирует настоящее мастерство. Зачем, спрашивается, ты приказал перебить бедных страусов и антилоп?

— А, ерунда, — махнул рукой Друз. — К тому же, я люблю вид крови. Папочка постоянно попрекает меня этим, но я ничего не могу с собой поделать.

— Садись, выпей с нами, — предложил Авл Вителлий. — Сейчас принесут прекрасное цекубское. Я сам его выбирал.

— Ну, на твой вкус можно положиться, — расхохотался Друз. — По крайней мере, если дело касается выпивки и еды. Но вот выбрать мне любовницу я бы тебе не доверил.

Молодые патриции покатились со смеху. Намек был им ясен. Ведь всем известно, что толстый Вителлий питает пламенную страсть к хорошеньким сирийским мальчикам, а Друз с отвращением относится к педерастии. Ну, да ладно, о вкусах не спорят.

В этот момент рабы подали вино и закуски на серебряных подносах в форме морских раковин. Проголодавшиеся патриции набросились на угощение.

— А где Силан? — спросил Друз, пережевывая крылышко жареного фазана. — Неужели он не пришел в амфитеатр? Что-то на него не похоже.

— Он заболел, бедняга, — грустно качая головой, сказал Луций Пизон. — Уже три дня лежит пластом и клянет всех лекарей подряд.

— Да что с ним такое?

— Паштет из языков фламинго, — еще более грустно ответил Пизон. — Я ведь предупреждал его, что с этим блюдом надо быть осторожным. Но ты же знаешь Силана — он никого не станет слушать.

— Жаль, — искренне огорчился Друз. — Нам будет его не хватать. Надо, пожалуй, послать ему моего врача. Тот большой специалист по желудочным проблемам.

— Ну, как вам нравится вино? — спросил Вителлий, блаженно жмурясь. — Скажите мне правду?

— Отличное, — коротко ответил Флакк. — Где ты его нашел?

— Не скажу, — насупился Вителлий. — Ведь ты сейчас же побежишь туда и закупишь все, что есть.

Он повернулся к Друзу.

— Вот уж человек, который хлещет вино как воду. Клянусь Юпитером, он может выпить целую бочку и даже не поморщится.

— Совсем как мой папа в молодости, — съязвил Друз. — Тот тоже любил хорошенько нагрузиться.

— Ну, думаю, что даже достойный цезарь тут не сравнился бы с Флакком, — вмешался Пизон. — Готов даже поспорить на тысячу золотых, что наш друг Помпоний перепил бы твоего отца, Друз.

— А что, это интересно, — задумчиво сказал сын Тиберия. — Вот бы мы организовали такое соревнование. Ладно, я попробую подсунуть цезарю эту мысль. Но, правда, папа большой лицемер и с ним трудно иметь дело. Вот, помните недавно он при всех обругал толстяка Цестия Галла за обжорство и мотовство, а потом сам напросился к нему на обед и пировал до рассвета. Да еще и потребовал, как мне говорили, чтобы за столом им прислуживали голые рабыни. Старый развратник!

Он засмеялся, но патриции предпочли не выражать громко свои мнения. Все-таки речь шла о цезаре, повелителе Империи. Кому нужны неприятности? Друз — другое дело, тут вопрос семейный, но посторонним лучше не затрагивать столь щекотливую тему.

Веселая беседа продолжалась еще несколько минут, потом Друз встал, напоследок осушив большой кубок разрекламированного цекубского из тайных запасов гурмана Авла Вителлия.

— Ладно, друзья, — сказал он. — Спасибо за угощение. Пойду, пожалуй, нанесу еще визит нашим дамам, а потом можно и продолжать представление. Народ уже начинает волноваться.

С этими словами он спустился на несколько рядов и принялся обходить амфитеатр, поскольку знатные женщины сидели с другой стороны цезарской ложи. Балдахина Над их местами не было, но зато стояли рабы с широкими зонтиками из пальмовых листьев и опахалами из страусовых перьев, готовые защитить нежную кожу своих хозяек от лучей апрельского солнца.

Проходя по ступенькам, он бросил взгляд на скамьи/ которые занимали почтенные сенаторы. Там царило полное спокойствие. Достойные отцы римского народа всегда на людях держались подчеркнуто невозмутимо, сохраняя дистанцию. Зато в курии Помпея — среди своих — они уже не стеснялись и заседания не раз заканчивались гневными перебранками, а то и самым обыкновенным мордобоем.

Друз увидел среди белых с пурпурными широкими полосками тог строгий профиль Квинта Гатерия, приятеля Гнея Сентия Сатурнина, которого недавно обвинили в государственной измене и арестовали прямо в курии. Согласно официальному сообщению, в тюрьме он скоропостижно скончался. Но никто не стал доискиваться, какая же болезнь сгубила Сатурнина. Сенаторы были напуганы этой расправой и предпочитали не ссориться с властью, которую все увереннее забирал в свои руки цезарь Тиберий, руководствуясь мудрыми советами императрицы Ливии и пользуясь поддержкой своего верного сторожевого пса — префекта преторианской гвардии Элия Сеяна. Этот негласный триумвират и вершил сейчас в стране суд и расправу.

Друз не стал подходить к сенаторам — нужны ему эти занудные старики. Хотя, конечно, он был консулом и элементарные правила приличия требовали от него поприветствовать коллег, но все уже давно и прочно привыкли к экстравагантному поведению цезарского сына, а потому сделали вид, что ничего страшного не произошло.

Лишь Курций Аттик и Плавтий Сильван — два главных прихлебателя Ливии и Тиберия — сорвались с мест, радостно улыбаясь при виде столь достойного и почтенного гражданина, как Друз. Тот вяло качнул головой им в ответ и прошествовал дальше.

Чтобы попасть в сектор, где сидели дамы, ему надо было преодолеть еще ряды, предназначенные для всадников. Друз настойчиво пробирался сквозь толпу, раскланиваясь со знакомыми и выслушивая очередные комплименты. Тут его поспешно догнали двенадцать ликторов — почетный эскорт, положенный консулу. Это Тиберий вспомнил о них и приказал им не отходить от сына. Надо же соблюдать традицию. Что он себе думает, этот мальчишка? Бродит в толпе, словно обыкновенный плебей из Субурры. Подрывает авторитет и величие цезарской семьи, семьи Божественного Августа!

Друз, оглянувшись на запыхавшихся телохранителей, только скривился, но ничего не сказал и продолжал свой путь.

Внезапно он резко остановился и посмотрел на человека, который сидел на скамье, задумчиво опустив голову и глядя себе под ноги. Это был высокий, правильного сложения мужчина лет тридцати, немного сутулый, с длинными сильными руками воина.

— Кого я вижу! — громко воскликнул Друз, хлопнув себя ладонями по бокам и широко улыбаясь. — Лопни мои глаза, если это не трибун Гай Валерий Сабин!

Мужчина медленно поднял голову. Действительно, это был Гай Валерий Сабин. Правда, за последние месяцы лицо его несколько осунулось, возле рта пролегли морщины, а на висках появилась легкая седина, но взгляд карих глаз остался прежним — скептическим и упрямым.

— Как поживаешь, приятель? — радостно спросил Друз и положил руку ему на плечо. — Давненько я тебя не видел. Ты, значит, не на службе?

Трибун покачал головой. Выражение его лица совершенно не изменилось, лишь чуть дрогнули уголки губ.

— Приветствую тебя, достойный Друз, — ответил он немного хриплым голосом. — Ты прав, я действительно больше никому не служу. Наконец-то у меня появилось время заняться изучением трудов греческих философов, к чему в свое время всячески склонял меня мой покойный отец.

Друз хмыкнул.

— Советую начать с Эпикура, — сказал он весело. — Это единственный толковый человек среди всей своры старых зануд. Послушай-ка...

Он озабоченно огляделся по сторонам и вновь посмотрел на трибуна.

— Знаешь, я так рад тебя видеть, что не собираюсь расставаться с тобой в ближайшее время. Сейчас я приглашу еще несколько друзей и мы пойдем ко мне, в ложу. Места там хватит.

Сабин горько улыбнулся и покачал головой.

— Благодарю тебя, но не думаю, что цезарь и достойная Ливия горят желанием меня увидеть.

— А-а, — протянул Друз, что-то припоминая. — Да, мне говорили. Ты же оказался замешанным в дело этого раба, Клемента. Как тебя так угораздило?

Сабин промолчал, не желая развивать эту тему.

— Ну, ладно, — решил Друз. — Все равно идем. Плевать мне, что им понравится, а что нет. Сегодня я тут главный. Да и к тому же, помнится, цезарь после всей этой заварухи объявил амнистию. Надеюсь, тебя она тоже коснулась?

— Да, — ответил Сабин. — Я получил официальное извещение.

— Ну, вот видишь. Идем скорее, а то скоро уже пора открывать второе отделение. Эти бедняги-гладиаторы, наверное, совсем запарились в своих доспехах.

Трибун еще пару секунд колебался, но потом поднялся на ноги.

— Я готов, — сказал он твердо.

Амнистия, объявленная Тиберием после подавления мятежа, действительно вернула Сабину гражданские права и сняла ответственность за участие в антигосударственном выступлении. Он мог жить теперь совершенно спокойно, но это-то и угнетало его. О нем словно все позабыли, одиночество стало его уделом.

Не было уже рядом Гнея Сентия Сатурнина, не было Скрибония Либона и Агриппы Постума, даже верный лентяй-Корникс покинул своего бывшего хозяина. Правда, сражался еще где-то в Германии Кассий Херея и однажды Сабин даже решил бросить все и ехать к нему, на фронт. Однако на его запрос из военной канцелярии ответили вежливым отказом.

Вот и сидел он теперь дома на Авентине или в полученном по наследству поместье в Этрурии, читал книжки, пил вино, играл сам с собой в кости и думал. Много думал.

Его открытая честная натура не могла дольше выносить мук неизвестности. Что ж, с прошлым покончено: Постум мертв, завещание Августа сгорело. И цезарь Тиберий сейчас олицетворяет собой законную власть. А он, Гай Валерий Сабин, римлянин, он воспитан как римлянин и хочет служить своей стране там, где он больше всего нужен.

Да, его не бросили в тюрьму, не казнили, не сослали. Его, похоже, просто вычеркнули из жизни. И это было самое страшное. Он даже не знал, чего ему ждать, на что надеяться. Неизвестность сводила его с ума.

И вот, кажется, подвернулся хороший случай. Он, Гай Валерий Сабин, свободный римлянин, сейчас войдет в цезарскую ложу, воспользовавшись приглашением устроителя игр Друза. И посмотрит в лицо Тиберию. Пусть цезарь даст прямой ответ. Нуждается ли он и государство в услугах бывшего трибуна. А если нет, найдется другой выход. Все что угодно, лишь бы только не это подвешенное состояние.

И он решительно шагнул вслед за Друзом, который продолжал свой путь, пробираясь к местам для женщин.

— Сейчас еще навестим наших дам, — бросил он через плечо. — Жена не простит мне, если я не поприветствую ее в амфитеатре на глазах у всех. И дома устроит мне сцену. А я последнее время плохо их переношу.

Сабин вздрогнул. Сейчас они подойдут к скамьям патрицианок... А ведь там сидит и та зеленоглазая золотоволосая красавица, которая своим взглядом когда-то пронзила его сердце. В последнее время, правда, Сабин не так часто вспоминал очаровательную Эмилию, другие заботы вытеснили из его памяти внучку Божественного Августа. Но чувство это лишь задремало, а вовсе не умерло, и резким рывком сердца ожило сегодня, когда, придя на трибуны и оглядываясь по сторонам, он вдруг заметил знакомое и дорогое лицо.

Девушка вместе с другими дамами заняла отведенные для них места и уселась, весело улыбаясь кому-то. Но ее прекрасные глаза, хотя и бегали бойко по сторонам, все же не выделили из толпы ничем не примечательную среди других эквитов фигуру Гая Валерия Сабина.

Да где там! Она, наверное, его уже и не помнит. Сколько всяких щеголей каждый день бывает во дворце. Нужен ей скромный бывший трибун Первого Италийского легиона,

С такими грустными мыслями и сидел Сабин на своей скамье, когда его заметил молодой Друз. И вот теперь он с дрожью в коленях приближался к той, которая пленила его душу.

Патрицианки встретили Друза радостными восклицаниями и кокетливыми улыбками.

— Ну, наконец-то достойный консул вспомнил о нас!

— А мы уж думали, что со своими гладиаторами и бестиариями он совсем голову потерял.

— Ничего подобного, прекрасные мои дамы, — бойко ответил Друз. — Я с самого начала собирался подойти к вам, но вы же понимаете — столько всяких обязанностей на меня свалилось.

Пока сын цезаря вел эту шутливую беседу, Сабин осторожно скользил взглядом по рядам. Его лицо слегка побледнело, ладони вспотели. Воистину, встречать атакующую лаву германцев на берегу Рена было в сто раз легче. О, Амур, что ты делаешь с людьми?

И наконец он увидел ту, которую искал. Эмилия сидела рядом со своей подружкой Домицией. Они о чем-то оживленно беседовали и даже не обратили внимания на Друза и его спутника. Золотая головка девушки вздрагивала, когда она начинала смеяться, волосы сверкали в лучах солнца.

Сабин с трудом проглотил комок, застрявший в горле, не в силах отвести глаз от прекрасной нимфы.

Тут он вдруг почувствовал толчок в бок и очнулся от гипноза; нахмурившись, повернулся к Друзу, недовольный тем, что ему помешали наслаждаться божественной красотой.

— Эй, приятель, — улыбнулся Друз. — На кого это ты там засмотрелся? А, вспоминаю, тебе, кажется, приглянулась какая-то из подруг моей жены, не так ли, трибун?

Сабин почувствовал, что краснеет. Матроны и молодые девушки, сидевшие рядом, принялись с любопытством его разглядывать.

И вдруг... И вдруг Эмилия тоже повернула голову. Ее глаза встретились с глазами Сабина.

Трибун не сомневался, что девушка не слышала слов Друза — было слишком шумно, но у него не осталось никаких сомнений — она узнала его и без подсказки.

И приветливо, мягко улыбнулась, слегка качнув головой и выстрелив зелеными глазками, такими же убийственными, как парфянские стрелы.

Она не только узнала его, она была рада его видеть!

Сабин почувствовал, что ему не хватает дыхания. Собрав всю волю, он по-военному отсалютовал Эмилии. Выглядело это довольно глупо. И прекрасная блондинка, и тоже заметившая Сабина Домиция расхохотались так звонко, что их серебристый смех долетел до ушей смущенного до крайности солдата. Но в смехе этом не было издевки или презрения, только чистое, какое-то детское непосредственное веселье. Почувствовав это, Сабин тоже улыбнулся, сначала слегка натянуто, но потом уже во весь рот.

Эмилия что-то крикнула ему и сделала знак рукой, приглашая подойти ближе. Сабин рванулся было на зов, но сообразил, что он здесь находится исключительно в роли спутника Друза и должен сообразовывать свои желания с его намерениями.

Он повернулся к сыну цезаря, чтобы обратить его внимание на приглашение Эмилии, но заметил, что тот почему-то сделался хмурым и мрачным. Проследив за его взглядом, трибун понял причину.

В нескольких рядах от них сидела холодная, утонченно-красивая Ливилла — жена Друза. Ее обычная сдержанность куда-то подевалась; она оживленно беседовала с молодым мужчиной, который склонился к ее уху и что-то говорил. Ливилла смеялась.

Мужчина стоял спиной, и Сабин не видел его лица. Но вот одна из почтенных матрон сказала несколько слов жене Друза. Та подчеркнуто медленно обернулась, окинула мужа мимолетным взглядом и снова вернулась к разговору. Но мужчина тоже на миг повернул голову и Сабин вздрогнул. Это был Элий Сеян, префект претория.

— Пойдем отсюда, — хмуро сказал Друз. — Пора начинать представление, а то народ сейчас поднимет шум.

Они двинулись обратно. Сабину было жаль Друза, он очень хотел как-то успокоить, приободрить его. Сцена действительно получилась очень некрасивая и наверняка больно ранила его самолюбие. Но вопрос был слишком деликатным, чтобы трибун осмелился тут вмешаться.

Словно угадав его мысли, молодой консул повернул голову и наигранно улыбнулся.

— Да пусть она хоть с Цербером спит, — сказал он со злостью. — Мне какое дело?

И добавил после паузы, уже с обидой:

— Но ведь не с этим же подонком Сеяном...

Глава VI

Представление продолжается

По пути обратно в цезарскую ложу Друз пригласил еще нескольких человек занять в ней места. Он выбрал своих закадычных друзей Флакка, Пизона и Вителлия, а также второго консула, Норбана, но последний был включен в эту группу просто из вежливости.

Ливия и Тиберий уже покончили с едой и ожидали возобновления игр. Императрица, сидя в своем высоком кресле, о чем-то сосредоточенно думала; цезарь потягивал розовое вино из золотой чаши.

— А вот и мы, — весело сказал Друз, входя в ложу. — Эй, поставьте еще кресла, — бросил он рабам. — У нас гости.

Тиберий с недовольным видом оторвался от чаши и неприветливым взглядом скользнул по людям, которых привел его сын. Что ж, этого можно было ожидать — Друз не был бы Друзом, если бы не устроил сейчас какую-нибудь пьянку или оргию. Ладно, сегодня его день. Пусть веселится. Но скоро этому раздолью придет конец...

Ливия равнодушно повернула голову, и вдруг ее глаза сузились, а губы сжались. Она увидела Сабина. Трибун смело выдержал ее взгляд, хотя ему и стало немного не по себе, вежливо поклонился, приветствуя цезаря и императрицу, и опустился в кресло, пододвинутое ему рабом.

Остальные тоже выразили свою признательность за приглашение и уселись. Тут же слуги подали вино и фрукты. Друз уже чувствовал себя гораздо лучше. Он забыл о недостойном поведении Ливиллы и наглой физиономии Сеяна и теперь весело болтал с друзьями, регулярно прикладываясь к чаше. Зато второй консул явно был не в своей тарелке — Тиберий его просто игнорировал, а Друз, казалось, совершенно забыл о нем.

Сабину тоже было довольно неуютно. Он чуть скосил глаза и увидел, как Ливия наклонилась к уху Тиберия и что-то зашептала. Слов он разобрать не мог, но почувствовал, что речь идет о нем. И напрягся, готовый отразить удар. Будь что будет, но ползать на коленях перед этой достойной парочкой он не станет.

Императрица, тем временем, говорила, еле сдерживая рвущееся наружу раздражение:

— Да что же это такое? Что твой сыночек себе позволяет? Он же просто издевается над нами.

— В чем дело? — буркнул Тиберий. — Чем он тебе опять не угодил? Пусть пообщается с молодежью. Мы ведь ему не компания.

После всех тек испытаний, которые Тиберию пришлось пережить по воле матери, толкавшей его к власти, он стал еще более прохладно относиться к ней. Да, цель достигнута, он стал цезарем, но чувство унижения от этого не стало меньше. Ведь Тиберий прекрасно понимал, кому обязан своим возвышением, понимал, что если бы не Ливия, плевать на него хотели бы все те, кто сейчас униженно и раболепно кланяется.

Но вместо благодарности в сердце его были только злоба и горькое чувство обиды. Теперь, когда он стал цезарем, такое положение было просто невыносимым, он тяготился своей зависимостью от матери и больше всего на свете хотел вырваться из-под ее контроля.

«Ладно, — думал он, — ты силой заставила меня принять власть и ответственность лежит на тебе. Ты хотела, чтобы я был настоящим цезарем, повелителем? Хорошо, сделаю тебе одолжение. Сенаторам я уже заткнул глотки, солдатам и народу тоже. А теперь твоя очередь. Уж не думаешь ли ты, что я могу быть цезарем для одних и слугой для других? Нет, кости брошены. Все или ничего».

И с тех пор послушный сын, не имея пока возможности открыто выступить против матери и отстранить ее от государственных дел (ведь еще неизвестно, кого в случае их конфликта поддержали бы Сеян и преторианцы), принял другую тактику. В серьезных вопросах он по-прежнему уступал Ливии, но вот по мелочам неизменно старался возразить, и неважно, о чем в данном случае шла речь. Делая это публично, он как бы всячески подчеркивал свою независимость и самостоятельность. Это очень раздражало императрицу, но ей приходилось терпеть, чтобы не доводить до открытого столкновения, которого она опасалась не меньше, чем сын, хотя и по другим причинам.

— Что тебя беспокоит? — недовольно переспросил он. — Сейчас уже возобновится представление.

— Посмотри, кого этот олух привел сюда, — не разжимая губ, прошипела Ливия.

Тиберий вздохнул и оглянулся. Он невольно вздрогнул, увидев Сабина, но тут же взял себя в руки и даже бдительная императрица не заметила этого. Цезарь спокойно повернул голову и взглянул в глаза матери:

— Ну и что? — спросил он равнодушно.

— Как это что? Ты видишь, кто там сидит, справа, у колонны?

— Да, — все так же спокойно ответил цезарь. — Это трибун Гай Валерий Сабин.

Ливия чуть не задохнулась.

— Да ты что? Ведь это человек, который смертельно оскорбил не только меня, но и тебя. Человек, который принимал деятельное участие в мятеже и верно служил изменникам.

— Изменникам? — с иронией переспросил Тиберий. — Ты так считаешь? Что ж, в любом случае он был прощен. Ведь это ты подала идею объявить амнистию, чтобы стабилизировать обстановку, и теперь трибун Сабин является таким же полноправным гражданином, как и любой другой римлянин.

— Я не собираюсь сидеть рядом с ним, — резко заявила Ливия, кипя от бешенства.

— А что же ты сделаешь? — невинно спросил Тиберий. — Встанешь и уйдешь? И как это будет выглядеть?

— Не я, — отрубила императрица. — Ты сейчас прикажешь этому наглецу покинуть нашу ложу и больше никогда не попадаться нам на глаза. Я требую этого.

— Опомнись, матушка, — мягко сказал сын. — Разве может цезарь унизится до такой мелочной мести? Вспомни, что ты мне говорила о достоинстве правителя...

— Я требую, — повторила Ливия.

Тиберий вздохнул, несколько секунд пристально смотрел ей в глаза, а потом медленно повернул голову.

— Как поживаешь, трибун? — громко спросил он.

Сабин вздрогнул, его сердце учащенно забилось. Голос Тиберия звучал вполне доброжелательно.

— Благодарю, цезарь, — ответил он. — Неплохо.

— Надеюсь, игры тебе понравятся, — продолжал Тиберий. — Отсюда тебе будет лучше видно.

И он снова уткнулся в свою чашу. Ливия скрипнула зубами, резко дернула головой и демонстративно отодвинулась дальше от сына. Ее желтые пальцы впились в резные перила ложи так, что ногти побелели.

В этот момент вдруг взвыли трубы, возвещая о начале второго отделения. Трибуны ответили на это оглушительным ревом и свистом. Друз прервал свой спор с Флакком и махнул рукой распорядителю.

Тот важно вышел на середину арены и поднял руки. Шум стих. Люди ждали, что он скажет.

— Слушай, римский народ! — громко возвестил распорядитель. — Десять лучших гладиаторов Кампании бросили вызов десяти бойцам из Рима. Сейчас вы узнаете, кто из них сильнее.

Эти гордые слова: gladiatores primores Campaniae — десять лучших из Кампании — до предела завели публику. Трибуны отчаянно завопили.

— Какая наглость! — слышались голоса.

— Что эти провинциалы о себе думают?

— Римляне, покажите им!

Под несмолкающий рев из ворот вышли двадцать гладиаторов. Десять из них — кампанцы — были в доспехах самнитов, остальные экипировались как фракийцы. Все знали, что Друз любит фракийцев и всегда ставит на них.

Бойцы разошлись на две стороны и вскинули руки, приветствуя сначала сидевших в цезарской ложе, а потом и всех остальных зрителей. Те ответили восторженным воплем.

— Ну, — Друз повернулся к своим друзьям, — ставлю две тысячи на римлян. Кто смелый?

После секундного колебания Вителлий махнул рукой.

— Ладно, рискну. Хотя, конечно... Колумб сейчас в форме. Он один может с тремя справиться. Предлагаю ставку два к одному.

— Согласен, — кивнул Друз.

Он уже смотрел только на арену, его щеки пылали, ноздри раздувались, как у норовистой лошади. Сын цезаря был фанатиком гладиаторских боев, а уж если выступали фракийцы, вообще больше ничего кругом не замечал. Тиберий в очередной раз неодобрительно поморщился при виде такой невоздержанности, но промолчал.

На трибунах зрители тоже делали свои ставки, из рук в руки переходили навощенные таблички с именами гладиаторов и суммами закладов.

— Сыграем, трибун? — предложил Сабину Помпоний Флакк. — Я готов поставить на самнитов. Гилас из Капуи тоже неплохо знает свое дело и имеет опыт. Предлагаю пятьсот ауреев один к одному.

Сабину не очень-то хотелось рисковать, но — положение обязывает. Ладно, деньги у него пока есть, поместье приносит доходы.

— Хорошо, — ответил он коротко.

Пропели трубы, и бой начался.

В первом же столкновении кампанцы потеряли двоих; они — разозленные реакцией толпы на их вызов — слишком рьяно бросились в атаку и поплатились за это. Фракийцы, руководимые знаменитым Колумбом, четко встретили их своими искривленными короткими мечами и добились определенного успеха. Трибуны ревели от восторга, подбадривая своих.

Небольшая группа болельщиков из Капуи и Помпеи пыталась было поддержать земляков, но в нее тут же полетели апельсины и яблоки, так что пришлось вмешаться вигилам. А схватка, тем временем, продолжалась.

После первого неудачного наскока кампанцы стали действовать осторожнее и, повинуясь командам многоопытного Гиласа, выстроились полукругом, отгородившись от противника большими овальными щитами и выставив вперед короткие обоюдоострые мечи. Фракийцы нападали, но пока безрезультатно.

Друз, с горящими от азарта глазами, выкрикивал советы, которые его фавориты, конечно, не могли услышать.

Увлеченные зрители бесновались, подскакивая на своих местах. Даже нежные девственные весталки покрылись румянцем и выкрикивали что-то воинственное.

— Бей его!

— Нападай!

— Промазал, растяпа!

Бой становился все более ожесточенным. В один момент показалось было, что вот сейчас фракийцы прорвут оборону соперников и уничтожат их, но лидер кампанцев Гилас спас ситуацию. Его меч молниеносно пронзил горло ближайшего римлянина и тут же другой самнит обрушил свой тяжелый щит на голову самого Колумба. Тот попятился и упал на песок, оглушенный.

Торжествующий крик гостей из провинции утонул в горестном вопле трибун. Теперь самниты перешли в контратаку.

Но фракийцы сумели отстоять своего предводителя, им даже удалось вывести из строя еще одного противника. Инициатива снова перешла к хозяевам арены. Двое самнитов получили раны и опустились на песок, не в состоянии продолжать бой. Потом рухнул еще один, сраженный насмерть. Пострадал, правда, и один из фракийцев.

На скамье, предназначенной для всадников, сидел грузный черноволосый мужчина, а радом с ним — шестилетний мальчик, его сын. Они специально приехали из Этрурии, чтобы посмотреть игры.

Мальчик еще никогда не видел такого зрелища, и теперь ему было страшно. Он зажмурился и отвернулся. Отец заметил это.

— Смотри, сынок, — сказал он твердо, беря ребенка за худенькие плечи и разворачивая лицом к арене. — Смотри, как умеют сражаться и умирать эти люди. А ведь они всего-навсего презренные рабы, жалкие гладиаторы. Насколько же выше, сильнее, храбрее должен быть римлянин. А ты римлянин, сынок. Смотри же и учись. И никогда не забывай этого.

Мальчик беззвучно всхлипнул, сжал зубы и открыл глаза. Больше он их не закрывал, хотя иногда так хотелось...

Мальчика звали Тит Флавий Веспасиан. Через пятьдесят пять лет он станет цезарем и именно он начнет строительство знаменитого Колизея, величайшего амфитеатра всех времен.

А когда, уже на ложе смерти, он почувствует приближение кончины, то вспомнит слова отца и скажет слабым прерывистым голосом:

— Поднимите меня. Римский цезарь должен умирать стоя.

А бой продолжался, хотя исход его был уже практически предрешен — римляне добивали кампанцев под аккомпанемент несмолкающего рева трибун.

— Давай! Давай! — орал Друз, перегнувшись через перила ложи.

Сабин искоса взглянул на Флакка, но тот, казалось, вовсе не был огорчен проигрышем.

— Хороший бой, — сказал он с уважением. — За такой и денег не жалко. Не то что смотреть, как избивают бедных страусов.

Но Друз не услышал насмешки, он весь был там, на арене.

Да, самниты были побеждены, но оставалась еще одна интрига. Вот лицом к лицу сошлись лидеры двух команд — Гилас и Колумб.

— Ко-лумб! Ко-лумб! — скандировали зрители.

— Пусть дерутся один на один! — раздавались голоса.

Как правило, в таких случаях воля публики была законом, поэтому прочие бойцы — шестеро фракийцев и двое еще стоявших на ногах представителей Кампании — отошли в сторону. Начался поединок.

Оба гладиатора были сильными, опытными — настоящие мастера своего дела. Долгое время слышался только лязг мечей и хриплые выдохи сражавшихся, но вдруг Колумб — видимо, сказывались последствия удара щитом по голове — немного замешкался. Гилас резко отвел руку и нанес удар. Однако в последнюю долю секунды фракиец успел присесть и лезвие лишь срубило пучок страусовых перьев с его шлема. Зато сам Колумб не упустил момент — его клинок вонзился в грудь противника, попав в открывшуюся на миг щель между доспехами. Гилас тяжело рухнул на песок, уже мертвый.

В амфитеатре поднялся невообразимый шум. Остальные фракийцы бросились на двух уцелевших самнитов и быстро разоружили их и сбили с ног. Те не очень-то и сопротивлялись, понимая, что бой проигран, и надеясь на милосердие зрителей.

Но с милосердием дело обстояло туго. Публика решительно требовала добить побежденных. Все взоры обратились к цезарской ложе.

Друз пожал плечами.

— Что ж, сражались они достойно, — сказал он задумчиво. — Но какова наглость — бросить вызов Риму.

И он указал большим пальцем правой руки вниз — знак добить поверженных. Толпа одобрительно заревела.

— Pollice verso! Добей его! — в унисон вопили зрители.

Фракийцы быстро подошли к лежавшим на песке еще живым самнитам и короткими точными ударами мечей перерубили им шеи.

А за «кулисами» ланиста из капуанской школы рвал на себе остатки рыжих волос.

— Я разорен... разорен, — причитал он.

И из его бесцветных глаз текли самые настоящие слезы.

А из перерезанных глоток побежденных гладиаторов текла самая настоящая кровь...

Друз с улыбкой на лице принял от Вителлия чек на тысячу ауреев. Но радовался он не столько деньгам, сколько победе своих любимых фракийцев. Флакк хотел расплатиться с Сабином, но тот удержал его.

— Подожди, — сказал он. — Может, еще сыграем.

— Как хочешь, — пожал плечами патриций. — Я готов. Должна же Фортуна и ко мне повернуться.

Между тем служители амфитеатра убирали с арены трупы, африканские мальчики опять бороздили своими граблями песок, устраняя следы крови. Все ждали следующего номера.

Глава VII

Рыболов

Распорядитель вновь выбежал на средину и громко объявил, в восторге всплескивая руками:

— А сейчас, уважаемая публика, перед вами выступят знаменитый и непревзойденный мирмиллон Кронос из школы Эмилия и непобедимый ретиарий Гермес, краса и гордость Фессалии!

Имена эти много чего говорили знатокам — а таковых в амфитеатре было большинство, поэтому толпа отчаянно завопила, предвкушая первоклассное зрелище.

Под рев труб на арене появились оба гладиатора.

Мирмиллон — тяжеловооруженный воин, в панцире, со щитом и мечом, в высоком шлеме с изображением рыбы на забрале, и ретиарий — голый, в одной только набедренной повязке, с трезубцем и сетью в руках. Высокий, стройный, мускулистый, с блестящей смуглой кожей он вызвал вздох восторга на трибунах, хотя, конечно, Кронос — это свой, а тот — гастролер из Греции. Но его слава успела уже дойти и до Рима, а потому обоих встретили громкими криками, поровну разделив симпатии.

— Ну, друзья, на кого ставите? — спросил Друз, нервно подергиваясь. — Я бы предпочел мирмиллона.

— Приму, пожалуй, — сказал Пизон. — Тысяча, один к одному.

— Мелко играешь, — улыбнулся Друз. — Ладно, идет.

Флакк повернулся к Сабину.

— А ты, трибун?

Тот пожал плечами.

— Выбирай ты, достойный Флакк.

— Ну, пусть будет мирмиллон. Друзу сегодня везет, надо следовать его примеру. Тысяча, идет?

— Хорошо, — согласился Сабин без особого интереса.

Между тем представление противников закончилось, они взмахами своего оружия приветствовали публику и изготовились к бою.

По сигналу труб поединок начался.

Мирмиллон сразу устремился в атаку, выставив меч вперед; фессалиец отступал. Кроносу тяжело было преследовать подвижного противника, и он остановился, переводя дыхание. Гермес качнул сетью, широко улыбнулся и запел:

Nonte peto, piscem peto,

Quid me fugis, galle?

He убегай так быстро, ибо

Не ты мне нужен, друг, а рыба!

Эта песенка-дразнилка уже несколько веков постоянно звучала в римских амфитеатрах, когда схватиться один на один предстояло ретиарию — вооруженному сетью и трезубцем, на манер рыбака, и мирмиллону, на шлеме которого была изображена рыба. И — непонятно почему — она всегда приводила в ярость «рыбу» и привлекала Симпатии публики к «рыболову».

Так случилось и на этот раз. Трибуны одобрительно захохотали, а мирмиллон, покраснев от злости, снова бросился в атаку.

Теперь уже ретиарию пришлось туго. Он с трудом уворачивался от ударов и забыл даже о своей сетке. Кронос, громко сопя, упорно наступал, немилосердно потея под своими тяжелыми доспехами.

Вот он чуть не вышиб трезубец из руки противника, но тот в последний момент сумел удержать оружие. Устав от напряжения, Гермес бросился бежать вокруг арены. Разочарованный топот зрителей показал, что они не в восторге от такого маневра. Мирмиллон продолжал преследование, но ему было очень неудобно передвигаться по песку.

— Давай! Давай! — выкрикнул Друз. — Сейчас ты его достанешь! Он уже твой! Вперед!

— Да Гермес просто заманивает его, — ответил Пизон, чувствуя, как тысяча ауреев медленно, но неотвратимо уплывает от него. — Сейчас вымотает, а потом ударит. Уж я знаю этого парня, видел его в Антиохии.

— Может, в Антиохии он и герой, — заметил Помпоний Флакк, — но здесь Рим, а это совсем другое дело.

Вителлий с шумом втянул огромный глоток вина и потянулся за финиками. Он был в прескверном расположении духа из-за потерянных в предыдущем бою денег.

Ретиарий, приплясывая, уходил все дальше, зрители топали все громче, Друз кипятился все больше.

— Да что это за комедия? — крикнул он. — Я же их предупреждал! А ну, давай, дерись, трус!

— Irrumator! — грязно выругался Пизон и тут же прикусил язык, бросив испуганный взгляд на Ливию.

Но императрица, похоже, ничего не услышала, погруженная в собственные мысли.

Вдруг ретиарий, продолжая свой бег, неловко споткнулся и полетел на песок. Яростно взвыв, Кронос бросился на него, занеся меч. Но это был лишь обманный маневр. Ловкий фессалиец молниеносно вскочил и метнул свою сеть в потерявшего бдительность противника. Бросок не достиг цели, сеть не опутала мирмиллона, но один из свинцовых шариков, прикрепленных к ее краям, угодил в глаз Кроносу.

Тот зажмурился, неловко взмахнув мечом, и отступил на шаг. И тут же трезубец ретиария обрушился на его запястье. Меч вырвался из руки и, сверкнув серебряной рыбкой в лучах солнца, подлетел вверх и упал на песок. Кронос остался безоружным.

Теперь тяжелые доспехи, предназначенные для защиты тела, лишь мешали ему. Он неловко топтался на месте, а Гермес бегал вокруг, не давая противнику возможности подобрать клинок и раз за разом взмахивая сетью.

Мирмиллону приходилось постоянно быть начеку, но вот он наконец не уберегся. Под оглушительный рев трибун ретиарий набросил на него сеть и с силой дернул. Кронос рухнул на песок и в тот же миг трезубец ретиария уперся ему в горло. Бой был закончен.

— Позор! — крикнул Друз. — Он же дал себя свалить, как мальчик. И это называется гладиатор!

Он решительно указал большим пальцем вниз, требуя добить побежденного. Но симпатии зрителей разделились, а с толпой в амфитеатре, как известно, не спорят.

— Прости его, — сказал Флакк. — Я ведь тоже проиграл. Но, обещаю тебе, Кронос еще не раз наполнит наши кошельки.

— Сопляк несчастный, — фыркнул Друз. — Так опозориться перед этой поганой Грецией.

Но видя, что большинство людей на трибунах просят пощадить гладиатора, медленно повернул большой палец вверх. Жизнь Кроноса была спасена. Радуйся, римский народ! Друз Цезарь — твой лучший друг и благодетель. Не забывайте этого!

Флакк с улыбкой вручил Сабину чек на полторы тысячи.

— Вот уж кому везет, — сказал он беззлобно. — Не хотел бы я играть с тобой в кости, трибун.

— Сыграем, сыграем, — оживился Друз. — Сегодня же вечером. Я устраиваю маленький банкет для друзей...

Тем временем Кронос ушел с арены, а Гермес принимал поздравления публики.

— Vicit! — громко объявил распорядитель, указывая на него пальцем. — Он победил! Аплодируйте ему, римляне!

Статус мирмиллона был определен термином «missus» — он проиграл, но сохранил жизнь. И теперь ему предстоит реабилитироваться в последующих выступлениях.

А потом выступали еще другие виды гладиаторов — крупелларии, секуторы, велиты. Напоследок сражались эсседарии, которые, на британский манер, выступали на колесницах, швыряя друг в друга тяжелые копья, а затем — если требовалось — схватываясь в рукопашной.

День клонился к вечеру, а солнце — к закату. Насытившиеся видом крови и смерти зрители начинали уже подумывать о праздничном ужине в кругу семьи и о продолжении обрядов в честь Богини пастухов Паллы, мирной Богини, которая не любила кровавых жертв.

Но вот снова в центр арены вышел распорядитель, уже изрядно уставший, и в очередной раз призвал к тишине, хотя люди уже и не очень вопили — у всех устали глотки от многочасового крика.

— И последнее на сегодня, — возвестил он. — Сейчас перед вами выступят два преступника, которые сразятся между собой. Оба они должны сегодня умереть, так что победителя не будет. Того, кто останется в живых, расстреляют из луков.

Публика отреагировала довольно вяло, но лишь немногие потянулись к выходу. Ведь случалось, что поединки обреченных на смерть преступников бывали более захватывающими, чем единоборства профессиональных гладиаторов, весьма ценивших собственную шкуру.

По сигналу распорядителя, уже без сопровождения труб, на арену вышли двое. Они остановились у самых ворот, щуря глаза от яркого солнца. Видимо, до сих пор их держали в темнице и люди отвыкли от дневного света.

— Внимание! — надрывался распорядитель. — Вот это, — он показал рукой, — германский раб, осужденный на смерть за поджог дома своего хозяина, а это — сицилийский бандит, пират и мятежник, схваченный патрулем стражников с оружием в руках. Сейчас они сразятся друг с другом, а вот каким оружием, определит Судьба.

Служители амфитеатра вынесли на арену несколько мешков и положили на песок.

— Теперь каждый из них, — продолжал кричать распорядитель, — выберет свой мешок. Там лежит оружие, разное. Ну, давайте, парни!

Сицилиец стоял молча, германец бегло осмотрел мешки и указал пальцем на один из них, крайний справа.

— А ты? — рявкнул распорядитель, обращаясь к сицилийцу. — Или хочешь получить бичом по ногам?

Разбойник несколько секунд смотрел на него невидящим взглядом, а потом равнодушно пнул по ближайшему мешку. Служители кинулись вынимать оружие. Трибуны несколько оживились. Такая лотерея представляла определенный интерес для зрителей.

— Германец будет драться топором! — торжествующе возвестил распорядитель. — А сицилийский бандит — мечом. Внимание, почтеннейшая публика! Бой начинается!

В цезарской ложе интерес к поединкам уже угас. Даже Друз выглядел сонным и уставшим. Сабин сидел молча, думая о своем. Но при последних словах распорядителя он поднял голову и посмотрел на арену.

Его лицо напряглось, а челюсти сжались. Трибун почувствовал, как что-то неприятно шевельнулось внутри.

Там, на песке, держа в руке короткий широкий меч, стоял Феликс.

Глава VIII

Обмен

Да, Сабин сразу узнал его, узнал эту высокую фигуру, мужественное лицо с черной бородой. Никаких сомнений, это был тот самый человек, которого трибун некогда спас от петли и который потом спас его самого во время стычки с преторианцами на Аврелиевой дороге. Да и не только его он тогда спас, и Кассия Херею, и Корникса тоже. А по большому счету — и Агриппу Постума. Хотя и ненадолго...

— Будем делать ставки? — спросил Друз. — Германец смотрится неплохо. Такой же здоровенный, как и тот, что убил медведя. Да и топор против меча выигрывает. Ладно, предлагаю три тысячи против одной на германца.

Сабин поднял голову.

— Принимаю, — глухо сказал он.

И подумал, что хоть так он сможет поддержать старого знакомого, который очутился в столь критической ситуации.

Флакк и Вителлий тоже ударили по рукам; первый поставил на Феликса полторы тысячи.

Распорядитель махнул рукой, призывая участников начать поединок. Лорарии со своими раскаленными железными прутами подобрались. Ведь таких «бойцов» наверняка придется подстегивать, не очень-то и так обреченные преступники горят обычно желанием сражаться.

Обиженный на весь свет германец — дом он поджег из-за того, что управляющий со своими друзьями изнасиловали его жену, а хозяин, в ответ на жалобу раба, только посмеялся — сразу же бросился вперед. Его товарищ по несчастью сохранял выдержку, держал дистанцию и ждал удобного момента.

Страшное безжалостное лезвие топора со свистом рассекало воздух; Феликс, имея в своем распоряжении лишь короткий широкий самнитский меч, вынужден был отступать. Обладающий огромной силой германец хотел как можно скорее, одним разящим ударом, закончить бой, а потом принять свою судьбу, отдаться во власть всесильных варварских Богов Зея и Манна, которым его племя приносило щедрые жертвы.

Феликс время от времени делал выпад, но длиннорукий поджигатель не подпускал его близко и маневры сицилийца пока ничего не давали. Вскоре тот заметил, в каком состоянии находится его противник, а ведь гнев — плохой помощник. Феликс решил еще больше разозлить германца, вывести его из себя окончательно.

Он сам не знал, почему сейчас сражается с таким же обреченным, как и он сам, почему доставляет удовольствие этой ненавистной звероподобной толпе, алчущей крови. Не проще ли и не достойнее было бы всадить сейчас нож себе в сердце и уйти из жизни свободным человеком, а не быть растерзанным здесь на потеху орущим трибунам?

Но какой-то инстинкт, жажда жизни и надежда на что-то невозможное заставляли бывшего пирата отчаянно сражаться за каждую секунду пребывания на этом свете.

Однако время от времени он бросал по сторонам горящие взгляды, полные такого презрения к тем стервятникам, которые слетелись на кровавый пир, слетелись насладиться смертью своих ближних, что даже многим закаленным подобными представлениями зрителям стало не по себе.

— Клянусь Марсом, — буркнул Флакк в цезарской ложе, — глядя на этого парня, я думаю о Спартаке. И согласен даже потерять еще полторы тысячи, лишь бы его сейчас прикончили. Он опасен, говорю вам, очень опасен.

— Не волнуйся, — хмыкнул Друз. — Сейчас этот исполин-германец как следует махнет своим топором и не будет больше твоего Спартака. А Сабин заплатит мне мою тысчонку.

Сабин вовсе не был так в этом уверен. Он знал Феликса и от души молил Диану, Геркулеса, Викторию, Фортуну и даже суровую Немезиду даровать победу сицилийцу. Хотя и знал, что это его не спасет, — Феликс был приговорен, и ничто не могло сохранить ему жизнь.

Германец начинал уже ощущать недостаток сил — топор был тяжелый, песок на арене тоже не очень помогал. Феликс хладнокровно маневрировал, держа меч в вытянутой руке.

Он уже приноровился к манере своего противника вести бой и теперь контролировал ситуацию. С трибун это не было заметно, там по-прежнему преобладало мнение, что германец владеет инициативой, но на самом деле все обстояло несколько иначе.

Блестящее лезвие топора в очередной раз блеснуло перед его глазами; сицилиец увидел, что его противник очень устал и еле держит оружие. Он молниеносно подбросил свое тело вверх и обеими ногами обрушился на правое предплечье германца. Топор вырвался у того из руки, поджигатель еще пытался удержать оружие левой, но в тот же момент острый меч сицилийца мягко вошел ему под лопатку.

Трибуны дружно охнули, а потом засвистели и завопили, приветствуя победу Феликса. Им было все равно, кто выиграет этот бой, лишь бы интересно получилось. Сицилиец оправдал их надежды и теперь получал свою Долю аплодисментов.

— Тьфу, — сплюнул Друз. — Вот остолоп. Дать себя так зарезать? Ну и дураки эти германцы. Что там мой брат Делает так долго на Рене? Ведь такого противника можно брать голыми руками.

Сабин облегченно вздохнул. Молодец, Феликс. Но тут же помрачнел. Вот сейчас наступит конец. Выйдут на арену ливийцы с луками и в упор расстреляют приговоренного, у которого не будет уже ни малейшей возможности спастись. А это ведь несправедливо.

Феликс стоял молча, тяжело дыша, возле трупа германца. Вопли зрителей его совершенно не трогали. Он уже мысленно прощался с жизнью. Ну, что ж, пират, ты сделал все, что мог...

Внезапно в тишине ложи раздался скрипучий голос императрицы Ливии, которая вдруг словно очнулась ото сна;

— Послушай, внучек, — сказала она, — у меня есть предложение. Пусть этот бандит сразится сейчас с тем фессалийцем-ретиарием, который победил Кроноса. Ему все равно умирать, а Гермес, по крайней мере, отработает деньги, которые на него потрачены. Ведь он не очень-то намаялся в своем поединке.

Мысль пришлась Друзу по душе.

— А что? — воскликнул он. — Хорошо придумано. Посмотрим еще один бой. Но вот ставки делать...

Он оглянулся на своих друзей, но те не проявили никакого энтузиазма.

— Это бессмысленно, — сказал Флакк. — Гермес же профессионал.

— Да, — с сожалением согласился Друз. — И тем не менее, бой состоится. Эй, ты!

Он подозвал слугу и отдал приказ. Раб бегом бросился вниз по лестнице и что-то сказал распорядителю. Тот почесал в затылке и кивнул. Потом он дал Феликсу знак оставаться на месте и скрылся за воротами. Люди начали подниматься с мест, собираясь уходить.

— Подождите! — крикнул Друз. — Еще не все!

Но его мало кто услышал.

Тем временем вернулся распорядитель и опять привлек к себе внимание толпы.

— Римский народ! — крикнул он. — Минуту терпения. Сейчас состоится еще один поединок. Ретиарий Гермес выйдет на арену, чтобы убить этого преступника, который уже показал вам свое мужество. Делайте ставки, граждане! Последняя схватка на сегодня!

Феликс отрешенно слушал вопли распорядителя. Ему было уже все равно. Какая разница — умереть от стрел или от трезубца? Что ж, по крайней мере, ему дают возможность зацепиться за жизнь.

Сабин сидел молча, он даже не взглянул на чек, который положил рядом с его рукой Друз.

Из ворот вышел Гермес. Выглядел он расслабленным и недовольным. Наверняка, гладиатор уже успел хлебнуть кубок-другой винца за победу и отнюдь не горел желанием снова начинать бой. Но — здесь командует распорядитель игр и никто, даже самый знаменитый боец, не смеет ему указывать, как поступить. Надо подчиняться.

— Какие ставки? — спросил Друз, оглядываясь.

— Да хватит уже, — махнул рукой Флакк. — Мне совершенно не везет сегодня. Давайте дождемся финала и пойдем ужинать.

Остальные тоже не выразили особого желания рисковать деньгами. Друз улыбнулся.

— Ну, как хотите. Действительно, пора уже сменить обстановку.

Тем временем распорядитель установил Феликса и Гермеса друг против друга и махнул рукой. Пропела одинокая труба — видно, у кого-то из музыкантов не выдержали нервы. Бой начался.

Фессалиец чувствовал себя совершенно спокойно. Он не раз уже шутя разделывался с настоящими профессионалами, а тут какой-то бандит с большой дороги. С ним не должно быть проблем.

Их и не было.

Феликс, вооруженный по-прежнему своим коротким самнитским мечом, не имел ни одного шанса. Ведь даже мирмиллоны и секуторы, традиционные противники ретиария в амфитеатре, очень часто проигрывали это единоборство, хотя располагали еще щитом, панцирем и шлемом. Так что в такой ситуации мог сделать неопытный дилетант?

Гермес с первого же броска опутал его ноги сетью, и Феликс полетел на песок. Трезубец свистнул возле его головы. Но бывший пират все же обладал недюжинной реакцией. Он сумел каким-то чудом уклониться и двинул мечом в массивное бедро ретиария. Брызнула кровь.

Трибуны восторженно завопили. Зрители тоже понимали, что сицилийцу не на что рассчитывать, и теперь подбадривали его, одобряя мужество обреченного и желая, чтобы бой продлился подольше.

Феликс освободился от сети и вскочил на ноги. Еще миг и его клинок вонзился бы в грудь слегка опешившего от такого поворота событий ретиария. Но тот недаром считался классным бойцом.

Ловко убрав корпус, Гермес ушел из-под удара и вновь завладел своей сетью. Но публика оставила этот подвиг без внимания, зато вовсю аплодировала Феликсу.

Окрыленный успехом сицилиец вновь бросился в атаку, но тут уж счастью его пришел конец. Гермес просто двинул его в висок рукояткой трезубца, одновременно ударом ноги выбив меч. Сеть ему уже не понадобилась. Феликс свалился на песок.

— Вот так, — сказал Друз. — Ну все, можно идти отдыхать. Сейчас этого добьют...

Но публике, видимо, Феликс понравился. Люди вставали с мест и оборачивались к цезарской ложе.

— Пощади! — слышались крики.

— Пусть живет!

— Мы хотим еще увидеть его на арене!

Друз колебался.

Сабин глубоко вздохнул и взглянул ему в глаза.

— Ты называл меня своим другом, достойный Друз, — глухо сказал он. — Выполни мою просьбу. Я прошу сохранить жизнь этому человеку.

— Что ты говоришь? — изумился сын цезаря. — Неужели он так тебе понравился? Мы же даже ставок не делали.

— Тут дело не в ставках, — упрямо произнес Сабин. — Сохрани ему жизнь и тогда действительно будешь иметь во мне преданного друга.

— Ну... — протянул Друз. — Не знаю... Это вроде не положено. Да что тебе до него за дело?

— Я тебе скажу, что ему за дело, — вмешалась вдруг Ливия. — Рука руку моет. Они же вместе участвовали в мятеже беглого раба. Дружки-бандиты. Я требую немедленно добить преступника.

Резкие слова бабки, однако, произвели на Друза совсем не то впечатление, которого она ожидала.

— Ну нельзя же быть такой жестокой, бабушка, — притворно улыбаясь, сказал он. — Пожалуй, я пощажу этого человека. Пусть народ славит не только мою щедрость, но и великодушие.

— Этот человек — государственный преступник, — заявила Ливия. — При аресте он заколол двоих моих агентов.

— Невелика потеря, — пренебрежительно махнул рукой Друз. — Других найдешь. Сейчас много желающих...

— Не дерзи бабушке, — сурово сказал Тиберий.

На несколько секунд установилось напряженное молчание. Сабин угрюмо смотрел в пол. Он понял, что спасти Феликса ему не удастся.

— Извини, трибун, — вздохнул Друз. — Рад бы тебе помочь, но не могу. Закон говорит, что таких преступников нельзя оставлять в живых. Хотя дрался он совсем неплохо и я бы с удовольствием поставил на него в следующий раз...

Ливия удовлетворенно вскинула голову и отвернулась, глядя на арену, где Гермес, приставив острие трезубца к горлу лежавшего на песке Феликса, ожидал приговора зрителей.

Тиберий вдруг оставил уже пустую чашу и выпрямился. Его холодные бледные глаза уперлись в Сабина.

— У меня есть к тебе предложение, трибун, — сказал он негромко и по обыкновению медленно.

Сабин поднял голову и встретил взгляд цезаря.

— Слушаю тебя принцепс, — произнес он.

— Твой любимец останется в живых, больше того, ему будет возвращена свобода, — продолжал Тиберий. — Но за это я потребую от тебя оказать мне одну услугу.

Наступила пауза.

Сабин пытался привести свои мозга в порядок и осмыслить сказанное цезарем; Тиберий молча смотрел на него, Друз и его приятели открыли рты от изумления, а императрица Ливия, сообразив, что сын хочет сделать ей очередную пакость, гневно раздувала ноздри.

— Я согласен, принцепс, — сказал наконец трибун. — Если только эта услуга не потребует от меня поступиться моей честью солдата и гражданина.

Тиберий чуть улыбнулся.

— Не потребует, — сказал он. — Это будет, собственно, услуга не мне, а Риму. И если ты сочтешь, что обстоятельства того требуют, то можешь в любой момент сойти со сцены. Это я говорю тебе при свидетелях.

— В таком случае, — сказал Сабин, — повторяю: я согласен.

— Отлично, — ответил Тиберий и посмотрел на Друза. — Сынок, соблаговоли распорядиться, чтобы этого человека на арене освободили.

— Ну ты даешь, папа, — с уважением сказал Друз. — Я буду рад выполнить просьбу моего друга Сабина.

— А римские законы для вас что, уже не писаны? — вдруг взорвалась Ливия, еле сдерживаясь, чтобы не вцепиться ногтями в лицо послушного сыночка.

Тиберий окинул его холодным взглядом.

— Теперь в Риме только один закон, — произнес он, отчетливо выговаривая каждое слово. — Воля цезаря.

Снова повисла тишина. Потом Друз смущенно кашлянул. Даже ему было не по себе от этой сцены.

Ливия вдруг резко поднялась с места и отрывистым шагом вышла из ложи. Все посмотрели ей вслед. Кроме Тиберия.

— Распорядись насчет того человека, сынок, — повторил цезарь и посмотрел на Сабина. — Так мы договорились, трибун?

Тот молча кивнул,

Глава IX

Германик за Реном

Пока в столице торжественно праздновали его победы, командующий Ренской армией и наместник обеих провинций Германии продолжал свой успешный поход в глубь вражеской территории.

После того, как ему удалось — хоть и с немалым трудом — все же усмирить бунт в войсках и восстановить дисциплину, ситуация на границе перестала быть критической, но по-прежнему внушала серьезные опасения. Как Германику, который, будучи проконсулом, нес ответственность за порядок на вверенных ему территориях, так и в Риме, где Ливия с Тиберием, с одной стороны, радовались, что мятеж удалось подавить и граница вновь под защитой, но с другой — крайне опасались, что удачные военные действия еще больше укрепят авторитет Германика, а тогда они уже не смогут бесконтрольно править в стране.

Поэтому каждый из них и начал действовать согласно своим принципам и характеру.

Германик сначала безжалостно расправился с зачинщиками бунта — лишь немногим удалось удрать за реку и скрыться в лесах, а потом со всей суровостью взялся вершить суд по многочисленным жалобам легионеров.

Он из своего кармана выплатил солдатам прибавку к жалованью, под свою ответственность уволил в запас тех, кто выслужил двадцать лет, а остальных ветеранов распорядился использовать только в гарнизонах. Затем командующий со всей тщательностью разобрался с претензиями, которые рядовые высказывали к своим офицерам.

В результате многие трибуны и центурионы были заменены теми людьми, которых легионеры сами выбрали; даже один легат вынужден был подать в отставку и, затаив обиду, уехал в Рим. Но Германика нисколько не волновало то, как в столице отнесутся к его действиям. Он был глубоко убежден, что поступает справедливо, а значит, готов был в любой момент дать отчет в своих поступках

А тем временем, пока его приемный сын, не жалея сил, восстанавливал закон и порядок в обеих Германиях, Верхней и Нижней, сам Тиберий испытывал постоянную тревогу по поводу событий на границе.

Будучи человеком болезненно подозрительным, крайне недоверчивым и пугливым, цезарь просто не мог понять благородного поведения Германика. У него не укладывалось в голове, как можно было отказаться от верховной власти, предложенной ему легионами? Как можно было не воспользоваться моментом и не стать первым человеком в Риме?

Узнав о бунте на Рене, Тиберий перепугался до того, что даже написал приемному сыну униженное письмо, в котором просил, просто умолял, повременить еще немного. Дескать, он, цезарь, совсем старый и больной, недолго уже ему осталось жить, и тогда Германик получит свое наследство.

Открытый, искренний, благородный молодой человек ни за что не нарушил бы присягу, как то и предвидела Ливия, но Тиберий по-прежнему жил в постоянном страхе.

Агенты императрицы перехватили это письмо, и Германик никогда не получил его. Иначе он бы весьма удивился такому странному раболепию своего приемного отца, наследника, назначенного Божественным Августом, и, возможно, начал бы подозревать, что власть досталась цезарю не совсем честным путем. А уж если и не сам Германик пришел бы к такому выводу, то эту мысль наверняка подкинул бы ему кто-нибудь из друзей или офицеров свиты. Этого уж Ливия никак не могла допустить.

Видя, что Германик не собирается становиться главарем мятежа, Тиберий несколько успокоился и принял в отношении его другую тактику. Он стал везде и всегда до небес превозносить благородство и военные таланты своего приемного сына, выступал на эти темы на каждом заседании сената, а самому Германику слал одно за другим льстивые хвалебные письма. Тут уже Ливия не вмешивалась.

А Германик принимал все это за чистую монету. У него, правда, оставались в душе некоторые сомнения, посеянные там сенатором Гнеем Сентием Сатурнином и подтвержденные трибуном Кассием Хереей, которого он очень ценил и уважал, но, по здравому размышлению, Германик пришел к выводу, что цезарь, видимо, просто очень наивен. Он явно не участвовал ни в каких интригах, а если и так, то наверняка делал это помимо своей воли, став жертвой обмана или клеветы.

Будучи сам воплощением порядочности, Германик и в других людях хотел видеть только хорошее. Поэтому он отвечал Тиберию в столь же дружеском и почтительном тоне, не осмеливаясь намекнуть на неблаговидную роль Ливии, которую та играла в политической жизни страны. Молодой полководец решил сначала довести до победного конца Ренскую кампанию, а потом уже вернуться в Рим и откровенно поговорить с цезарем относительно его матери. Вот тогда прояснится и дело Постума, и другие придворные тайны. И снова в цезарской семье воцарится мир и согласие, как при Августе.

Но императрица, которая умела читать между строк, очень быстро догадалась о намерениях своего внука. Она прекрасно понимала, что если тот приведет этот план в исполнение, то Тиберий просто перепугается насмерть, свалит все на нее и отдаст на расправу.

И даже префект преторианцев, верный Сеян, тут не поможет — вряд ли его гвардейцы захотят задираться с ренскими легионами. И тогда придет конец безраздельной власти.

Вот почему императрица через своих многочисленных агентов пристально следила за ситуацией в Германии, а ее преданный слуга Гней Домиций Агенобарб получал все новые и новые секретные инструкции из Рима.

* * *

Покончив с мятежом в провинциях, Германик принял решение форсировать реку и нанести удар по обнаглевшим варварам. Таким образом он хотел сплотить армию, в которой тлели еще искры бунта, а также продемонстрировать германцам силу римского оружия, чтобы они больше не смели совершать свои грабительские набеги. А вдобавок командующий хотел выловить и наказать тех зачинщиков беспорядков, которым удалось избежать возмездия и которые, как ему было доподлинно известно, вели переговоры с вождями варваров, собираясь открыть им границу и пустить ненасытные полчища на земли мирной трудолюбивой Галлии.

Это было прямое предательство интересов страны, я Германик, превыше всего ставивший чувство долга, никак не мог сквозь пальцы смотреть на подобные преступления.

Хотя была уже осень — не самое лучшее время для начала военных действий, но погода стояла теплая и сухая, а потому Германик решил рискнуть и нанести молниеносный, но ощутимый удар по врагу.

Солдаты, горя желанием загладить свою вину, проявляли невиданный энтузиазм. Офицеры тоже рвались в бой; им хотелось вновь убедиться, что они командуют дисциплинированными кадровыми войсками, а не бандой пьяниц и разгильдяев, в которых легионеры превратились во время мятежа.

До этого Германик почти год готовился к тщательно планировавшемуся им походу за Рен, ставя перед собой и армией цель отомстить за позорный разгром римлян в Тевтобургском лесу. Легионы уже были выведены на заранее выбранные позиции, каждый солдат и офицер знал, что от него требуется.

Но бунт после смерти Августа спутал все его планы — воинские части разбрелись по всей округе в поисках пропитания и фуража, многие офицеры погибли от рук мятежников, немало было и таких, которых сам Германик разжаловал за некомпетентность, излишнюю жестокость или трусость, проявленные во время беспорядков.

К тому же и союзники — когорты галлов и батавов — не желая быть втянутыми в конфликт, ушли от греха подальше в свои родные места, чтобы переждать и посмотреть, как дело обернется.

Но сейчас у Германика уже не было возможности хорошо подготовиться и продумать все до последней детали, как он обычно делал. Удар следовало нанести немедленно.

На военном совете решено было собрать те войска, которые были под рукой, переправиться через Рен в районе Бонны и углубиться миль на восемьдесят — сто в земли сигамбров и хаттов. Предполагалось дойти до линии бывших римских укреплений — Гравинария и Науасия, сожженных и разрушенных варварами после разгрома трех легионов Квинтилия Вара шесть лет назад.

Решено было привлечь к участию в походе четыре легиона — Двадцатый Валериев из Бонны, Пятый из Ветеры, Четырнадцатый Марсов из Колонии и Тринадцатый Сдвоенный из Конфлуэнта.

На местах оставались, таким образом, два легиона на юге провинции — в Виндониссе и Аргенторате, один в столице Могонтиаке и еще один на севере, в Ветере. Но и эти войска были приведены в боевую готовность и могли по первому же сигналу вступить в бой.

Вдобавок уже в последний момент подошли и частя союзников — галльская пехота и конные лучники, а также батавские пращники. В общем сила собралась немалая: Германик вел с собой тридцать с лишним тысяч солдат. По данным разведки, варварам потребовалось бы значительное время, чтобы собрать армию, численно превосходящую римский корпус, так что была возможность нанести несколько стремительных ударов и разбить врага по частям, пока он еще не успел объединиться.

В противном случае Германику пришлось бы туго — мощный племенной союз херусков, хаттов и хауков, не говоря уж о примкнувших к нему более мелких племенах, мог собрать до ста пятидесяти тысяч свирепых, кровожадных воинов, которые не имели, правда, никакого понятия о дисциплине, но в своих непролазных, глухих лесах были все же очень опасным и коварным противником.

Итак, вое понимали, что времени терять нельзя. В начале октября, который выдался теплым, сухим и безветренным, главнокомандующий Ренской армией дал приказ своим войскам переправиться за реку.

Маневр был выполнен быстро и организованно. Специальные отряды навели легкие, но прочные мосты, и римляне перешли Рен.

Варвары никак не ожидали нападения — они были уверены, что их враги еще не оправились от последствий мятежа. К тому же, приближалась зима. Кто воюет в такое время?

Чувствуя себя в полной безопасности, большое количество хаттов со своими семьями, женами и детьми, собрались в одном из окруженных частоколом лесных поселений, чтобы как следует отметить ежегодный осенний праздник, посвященный какому-то из их диких кровожадных Богов. Присоединились к ним и представители других соседних племен.

В момент высадки римских войск на правом берегу Рена веселье в германских деревнях было в самом разгаре. Несмотря на предупреждения бунтовщиков-дезертиров, которые нашли убежище в лесах и обязались за это помогать своим новым союзникам, вожди варваров не предприняли никаких мер предосторожности.

Дикари целыми днями распевали свои заунывные песни, обменивались военными трофеями, захваченными во время набегов, набивали животы мясом и хлебом, выпивали каждый день неимоверное количество свежесваренного пива и долго лежали у костров, рассказывая друг другу о своих кровавых подвигах и наблюдая, как молодежь с азартом прыгает через воткнутые в землю мечи и копья, пытаясь привлечь к себе внимание строгих германских девушек. Скоро ведь начнется пора свадеб, надо присмотреть будущих жен, которые затем усядутся у домашнего очага, будут терпеливо ждать возвращения мужа из походов и рожать ему крепких, здоровых детей — воинов, не знающих жалости к врагу.

Имея хороших, надежных и знающих местность проводников, Германик, разделив свой экспедиционный корпус на четыре части, неожиданно подошел к главному поселению варваров, окружил его и повел своих солдат на штурм одновременно со всех сторон.

С яростными воинственными криками, гремя доспехами, потрясая мечами и копьями, сверкая медью шлемов, лавиной обрушились римляне на врага, просто смяв обезумевших от страха дикарей. Прошло совсем немного времени, и вот уже гордые римские орлы — знамена легионов — взметнулись над частоколом захваченной деревни, заваленной трупами варваров.

Главный вождь хаттов — Ательстан — погиб в резне; его семья попала в плен, чтобы потом пройти по улицам Рима в триумфальном походе Германика-победителя.

Те немногие дикари, которым удалось уйти, в панике разбегались по округе, разнося по лесным хуторам и селениям страшную весть о появлении врагов из-за Рена и об учиненном ими погроме.

Германик продолжал методично опустошать окрестности, продвигаясь вперед, к намеченной цели — линии старых римских укреплений. Выполняя приказ своего командира, солдаты предавали деревни огню, а жителей вырезали под чистую, не щадя ни женщин, ни детей.

Германик, в общем, не был человеком жестоким, но этот поход имел целью отомстить варварам за предательское нападение на армию Вара и непрекращавшиеся набеги на земли римских провинций, а потому жалости или великодушию тут уже не было места.

Лесные разбойники должны крепко усвоить, как опасно злить своих грозных соседей.

Уже почти дойдя до заранее определенного рубежа, Германик наткнулся на хорошо укрепленную деревню, скорее, даже форт, выстроенный по римскому образцу. Здесь укрылся сын вождя хаттов, Ульфганг, с остатками своих воинов.

Хотя римляне значительно превосходили врага численностью, но идти на штурм без поддержки стенобитных орудий явно не стоило — потери оказались бы неоправданно большими. Начинать осаду тоже не было смысла — это могло затянуться, а времени у Германика уже не оставалось.

Посчитав, что урок варварам уже преподан хороший, командующий Ренской армией предложил Ульфгангу условия мирного соглашения.

Хатты должны были выдать дезертиров, выйти из племенного союза, направленного против Рима, и признать цезаря Тиберия своим верховным правителем. Кроме того, они обязаны были поставлять солдат для вспомогательных войск. За это Германик обещал сохранить племенное самоуправление — то есть власть вождя, и гарантировал целостность территории, которой хатты владели до сего дня.

Несмотря на столь мягкие условия, Ульфганг ответил оскорбительным отказом.

— Не вам устанавливать тут свои порядки! — громко крикнул он со стены своего укрепления. — Мы свободный народ и останемся свободным народом. А вы лучше убирайтесь к себе домой, пока не поздно. А то как бы не повторилась история с Квинтилием Варом.

Возмущенный и взбешенный этими дерзкими словами Германик собрал военный совет, чтобы решить, как поступить дальше.

Авл Плавтий, легат Четырнадцатого легиона, высказался за то, чтобы начать штурм.

— У нас в десять раз больше людей, — убеждал он. — Варвары привыкли биться в лесу или на болотах, а как защищать укрепления они не знают. Одна решительная атака, и мы взойдем на стены. Берусь сделать это с моими солдатами.

Его поддержал и Гней Домиций Агенобарб, который командовал вспомогательными частями.

— Нельзя позволить им посмеяться над нами. Мы успешно начали дело и надо так же успешно его закончить.

Он имел свой умысел — выполнял инструкции Ливии. Ведь при штурме наверняка погибнет много солдат, а тогда верные императрице сенаторы в Риме смогут обвинить Германика в том, что ради удовлетворения собственных амбиций он бросается жизнями соотечественников без особой необходимости. Таким образом, его могут даже лишить заслуженного права на триумф и популярности полководца будет нанесен ущерб. Люди в столице, от которых все и зависит, иначе смотрят на такие вопросы, чем кадровые военные, привыкшие рисковать собой и считающие это своим долгом.

Германик колебался. Он понимал, что штурм будет трудным и много крови прольется, но ведь на кон поставлен престиж Рима...

В разговор вмешался Публий Вителлий, начальник штаба.

— Да пусть они сидят в своей норе, — сказал он пренебрежительно. — Не стоит эта кучка бандитов таких жертв. Мы уже отправили в Подземное царство несколько тысяч варваров и отправим еще столько же по пути назад. Они и теперь напуганы так, что больше и носа не покажут за Рен. А весной вернемся с осадными орудиями и без всякого риска по бревнышку раскатаем эту их берлогу.

Наша задача выполнена. Не очень-то почетно будет уложить сейчас здесь половину кадрового легиона, чтобы только добраться до какого-то жалкого дикаря, имевшего наглость, а вернее, не имевшего достаточно ума, чтобы принять великодушное предложение Германика.

Авл Плавтий постепенно сдавал позиции, но Агенобарб упорно стоял на своем. Это была хорошая возможность подорвать авторитет Германика (ведь штурм мог вообще закончиться неудачей), и Ливия наверняка осталась бы довольна таким оборотом событий.

Однако Вителлий тоже понимал всю опасность подобного шага и аргументированно убеждал своего командира не принимать поспешных решений, которые могут оказаться весьма пагубными и для него, и для армии.

В самый разгар дискуссии в ставку командующего прибыл гонец от легата Двадцатого Валериева легиона с тревожным известием. Этот легион находился в арьергарде, и вот его неожиданно атаковали превосходящие силы германцев.

— Как донесли лазутчики, — сказал гонец, хрипло дыша и вытирая со лба пот, — это подошел сам Херман с крупными силами.

Германик нахмурился. Положение резко осложнилось. Ведь он рассчитывал разбить врага по частям, уложившись в минимальное время и располагая минимальными силами. Но каким-то образом варварам стало известно о его прибытии и вот теперь в тылу у него оказался Херман, вождь могущественного племени херусков — союзников хаттов, главный виновник разгрома армии Квинтилия Вара шесть лет назад.

Именно Херман — весьма способный полководец и толковый стратег, прошедший обкатку в Риме, — втерся тогда в доверие к самовлюбленному и самоуверенному, но весьма недалекому проконсулу, с помощью грубой лести проник в его душу, а потом заманил в ловушку и бросил на растерзание своим свирепым воинам.

Тогда в Тевтобургском лесу погибло двадцать тысяч римлян и их союзников. И пятно позора все еще не было смыто.

Эта мысль была следующей, которая пришла в голову Германику. Молодой военачальник решительно поднялся на ноги, его глаза сверкали, лицо чуть побледнело.

— Ну что ж, — сказал он твердо. — Он-то мне и нужен. Мы встретимся с этим предателем лицом к лицу, и, клянусь Марсом, он кровью заплатит мне за свою подлость.

— Разумное решение, — похвалил Вителлий. — Пусть херусков там даже пятьдесят тысяч, на открытом месте мы легко с ними справимся. Надо выступать немедленно.

Германик кивнул и вышел из палатки отдать приказы. Домиций Агенобарб разочарованно вздохнул...

Римский корпус еще в тот же день двинулся в обратном направлении, провожаемый улюлюканьем и насмешками, которыми осыпали их люди Ульфганга, поднявшиеся на стены. Но дисциплинированные легионеры не обращали на них внимания. Они верили своему командиру и знали, что их час еще придет, никуда эти варвары не денутся.

При известии о том, что римляне отступают, приободрился и прочий лесной народ, который до того в ужасе удирал во все лопатки, забираясь в самую непролазную чащобу.

Зная уже о появлении друзей-херусков во главе с самим Херманом, вождь хаттов вышел из своей крепости и начал преследование противника, соблюдая, впрочем, максимальную осторожность и держась на безопасном расстоянии, чтобы не попасть ненароком в железные челюсти римского медведя.

А этот медведь шел себе спокойно через лес, окруженный — словно голодными, но трусливыми псами — небольшими отрядами хаттов, сигамбров, тенктеров. Шел, не отвечая на укусы и не реагируя на дикий вой и лязганье зубов.

Лишь иногда, когда варвары, увлекшись, теряли бдительность, он вдруг останавливался и наносил молниеносный разящий удар своей страшной когтистой лапой. И тогда в ужасе улепетывали псы, поливая землю своей кровью.

Германик хорошо помнил урок, преподанный Вару, и строжайше приказал никому не отходить от колонны. Он досконально изучил тактику противника и знал, чего хотят варвары — заманить римлян куда-нибудь в чащу или на болота и там перебить по одному. Но не на тех напали. Германик не собирался повторять ошибку бывшего проконсула. Он без остановок шел и шел вперед, ожидая встречи с Херманом и его херусками. Встречи, которая должна была пройти по плану римского полководца.

И вот желанный день настал. Вождь херусков не ожидая столь быстрого маневра от своих врагов и не был готов к бою. Тем более, что римляне умелым обходом вынудили его отступить практически на открытое место, что резко снизило шансы варваров на успех, несмотря даже на их значительное численное превосходство.

Да, в лесу, прячась за деревьями и неожиданно небольшими группами атакуя из-за кустов, германцы представляли грозную силу, но на пустом пространстве их бесформенная толпа никак не могла противостоять прекрасно выученным и дисциплинированным римским когортам.

Варвары были разбиты вдребезги. После короткой, но ожесточенной и яростной рубки легионеры расстроили их ряды и погнали по широкой просеке, без жалости разя в спины.

Дальше местность была изрыта оврагами, дикари с воплями скатывались туда, а сверху их в упор расстреливали из луков галльские конники. Почти десять тысяч германцев полегло на поле боя, остальные в панике рассеялись по лесу. Римляне потеряли восемьсот человек убитыми и ранеными.

Сам Херман поначалу храбро сражался в первых рядах, но потом и он не выдержал и кинулся бежать. Ему удалось уйти, бросив свой богато украшенный щит, чтобы враги не распознали в нем вождя.

Союзнику — дерзкому Ульфгангу — повезло меньше. Его отряд не вовремя наткнулся на римлян, преследовавших разбитых херусков. Главарь хаттов попытался оказать сопротивление, но его люди были просто смяты и растоптаны ударом тяжелой пехоты. Тут же подоспевшие батавы засыпали их градом дротиков и камней.

Ульфганга — оглушенного и раненного в ногу — верные дружинники утащили с поля боя и без остановки рванули к своей крепости, которая теперь, после поражения главных германских сил, уже не казалась им такой прочной и неприступной.

Первый акт мести свершился. Германик одержал блестящую победу и мог теперь спокойно вернуться на зимние квартиры. Уж после такого побоища точно ни один варвар не сунется за Рен.

— А весной мы снова придем! — крикнул Германик своим солдатам, которые, построившись по легионам, приветствовали и поздравляли молодого полководца, колотя мечами по щитам. — И тогда окончательно разделаемся с этими бандитами. Спасибо вам, храбрые воины. Вы здорово поработали сегодня. Великий Рим не забудет своих защитников. Вы искупили вину, и теперь я опять могу с гордостью называть вас своими соотечественниками. С победой вас, братья!

— Ура Германику! — в едином порыве рявкнули тридцать тысяч человек. — Да здравствует наш командир! Да хранят его Бога!

Германик улыбнулся, еле сдерживая слезы. Да, он имел все основания гордиться этим днем. Но дело еще не закончено — враг еще силен, не возвращены пока знамена легионов, которые германцы захватили у Вара, не наказаны мятежники и дезертиры, предавшие свою страну.

— Мы еще вернемся, — тихо сказал Германик сам себе и оглянулся, скользя глазами по рядам своих солдат, которые продолжали издавать торжествующие крики.

Подъехавший Вителлий радостно обнял молодого полководца, хлопнул по плечу.

— Отлично сработано, — сказал он. — За такую победу цезарь и сенат обязательно должны предоставить тебе право на триумф.

— Мой триумф здесь, — махнул рукой Германик. — Я предпочитаю не показуху, а конкретные дела.

«Твоя скромность равна твоим военным талантам, — с некоторой грустью подумал Вителлий. — Вот если бы ты еще был не такой наивный и не до абсурда благородный... Хотя, может, в этом случае мы и не были бы с тобой друзьями. Ладно, Богам виднее».

А рядом улыбался Гней Домиций Агенобарб. Его тоже захватила горячка боя, и он со своими галлами и батавами немало способствовал общей победе. Но вот он вспомнил о Ливии, и улыбка сползла с его лица.

Глава X

Военный совет

Эти события произошли полгода назад, а сейчас, в апреле, когда Рим готовился торжественно отпраздновать День пастухов, Германик вновь собирался в поход.

За победу над херусками и хаттами сенат — по предложению Тиберия — признал за его приемным сыном право на триумфальный въезд в город. Это было самое высокое отличие, которое только мог получить в дар от своего народа римский гражданин. Немногие за всю историю страны удостаивались этой чести, но многие мечтали о ней. И порой даже ради этой заветной цели намеренно провоцировали кровопролитные войны, часто совершенно ненужные. Сознательно жертвовали жизнями своих соотечественников, да и своей собственной, только бы въехать в ликующий Рим на колеснице, с лавровым венком на голове и услышать, как толпы скандируют:

— Ave, Imperator!

Те, кто пережил подобное в роли главного участника торжества, говорил потом, что это был самый счастливый и запоминающийся день в их жизни. И они не очень преувеличивали.

Расчетливый и прагматичный цезарь Август положил конец охоте за триумфами, издав указ, по которому лишь члены цезарской семьи могут удостаиваться этой чести. Свое решение он объяснил тем, что не желает больше терпеть бесполезного кровопролития ради амбиций жаждущих славы военачальников. Но многие считали главным мотивом его поступка простую зависть — дескать, цезарь не хочет делиться почестями с кем бы то ни было, кроме своих потомков.

Сам Август лишь раз в жизни совершил триумфальный въезд, но зато отпраздновал сразу три победы — в Далмации, у мыса Акций, а также взятие Александрии и окончательное поражение своего многолетнего соперника Марка Антония и его возлюбленной царицы Клеопатры.

Тиберий дважды удостаивался лаврового венка. Этими отличиями сенат отметил его победы в Германии и Паннонии.

И вот пришла очередь Германика. Это было тем более отрадно, что его отец, Друз Старший, который совершил множество победоносных походов, получил право лишь на «овацию» — малое торжество, которое по своему значению, конечно, никак не могло сравниться с настоящим полновесным триумфом. И Германик был очень рад, что своими подвигами сможет возвеличить и память отца, которого он боготворил.

Но ведь война еще не была закончена, разгром Квинтилия Вара еще не был отомщен, а варвары недостаточна наказаны за свои разбойничьи набеги. И Германик, для которого чувство долга всегда было на первом месте, поблагодарив цезаря и сенат за оказанную честь, попросил разрешения продолжить кампанию, а триумф отпраздновать лишь после успешного ее завершения. Он писал, что условия сейчас самые благоприятные для нанесения решающего удара и нельзя упускать такую возможность.

Сенаторы не возражали, Тиберию тоже пришлось согласиться, хотя все растущая популярность его приемного сына больно ранила самолюбие цезаря. Но пока он ничего не мог сделать.

Получив свободу действий, Германик немедленно начал готовиться к новому походу. У него созрел оригинальный план, с помощью которого он рассчитывал свалиться на врага как снег на голову и вести военные операции на территории противника, в самом ее сердце.

Для обсуждения этого стратегического замысла полководец и созвал военный совет. В его штаб-квартиру под Могонтиаком были приглашены легаты всех восьми ренских легионов, а также многие старшие офицеры и командиры союзных отрядов. Предстояло внести последние коррективы в план главнокомандующего, в последний раз обговорить и уточнить все детали. Чтобы потом операция прошла без сучка и задоринки, в лучших традициях обоих Германиков — отца и сына.

Ведь почетное прозвище Germanicus получил сначала Друз Старший, а затем, как бы по наследству, оно перешло на его потомка. Но сейчас, после громких побед над варварами за Реном, тот мог с гордостью сказать, что заслужил его не только по праву наследования.

* * *

В год консульства Друза Цезаря и Норбана Флакка — семьсот шестьдесят восьмой от основания Рима, в пятый день до апрельских календ — в просторном шатре главнокомандующего Ренской армией Германика собрался военный совет.

Приглашенные расселись на низких деревянных табуретах, полукругом расставленных у стены. У всех были серьезные, сосредоточенные лица. Они знали, что дело предстоит нешуточное, так что разговор пойдет только по существу — никакого вина и закусок во время совещания. Это еще успеется. Германик сам был образцом солдата и от своих подчиненных требовал того же, всегда и везде.

Сейчас в шатре собрались все легаты ренских легионов, офицеры штаба, интендант, квартирмейстер, префект обоза, командиры союзных когорт, а также двое мужчин, но внешнему виду которых можно было без труда признать в них опытных моряков.

Были тут и храбрый Авл Плавтий, и суровый Гай Силий, и порывистый молодой Публий Аврелий, и рассудительный Вителлий, начальник штаба, и рыжебородый Гней Домиций — ответственный за вспомогательные войска, другие надежные проверенные офицеры.

Слева, с краю, сидел старший трибун Кассий Херея — доверенный человек Германика, скорее, друг командующего, нежели подчиненный. Германик недавно зачислил его в свою свиту и теперь под надзором Хереи находились и контуберналы, и личная охрана полководца.

Помимо выполнения своих гражданских обязанностей, Германику пришлось решать еще и личные проблемы. Дело в том, что его жена — смелая и преданная Агриппина, родная сестра Агриппы Постума — часто сопровождала мужа в походах, деля с ним все тяготы фронтовой жизни.

Во время солдатского бунта она проявила недюжинное мужество и однажды, в отсутствие Германика, просто спасла ситуацию, которая, казалось, бесповоротно вышла из-под контроля.

Когда разъяренная толпа смутьянов окружила палатку командующего, требуя, чтобы его жена склонила супруга на уступки, отчаянная женщина смело вышла им навстречу, раздвинув плечом побледневших от напряжения телохранителей, которые ничего уже тут не смогли бы сделать. На руках она несла своего трехлетнего сына, маленького Гая, прозванного Калигулой. Он был любимцем целой армии, солдаты считали его своим талисманом.

— Убейте его! — крикнула Агриппина, протягивая ребенка к бунтовщикам. — А потом и меня! Пусть Германик узнает, что мы погибли, но не пошли на поводу у позабывших о своем долге изменников. Вам же прекрасно известно, что он скорее бросится на меч, чем нарушит присягу, данную цезарю Тиберию. Что он предпочтет увидеть гибель своей семьи, чем бросит без защиты границу Империи. Как же вы можете требовать от него этого?

Гневная речь смелой женщины произвела сильное впечатление, но окончательную победу одержал маленький Гай, когда вдруг громко и тревожно заплакал.

Солдаты — сами большие дети — тут же стушевались.

— Тихо, тихо, — зашептали они. — Мы напугали нашего Калигулу. Смотрите, он плачет и боится нас.

— А разве должен сын Германика бояться римских солдат? — холодно спросила Агриппина.

Это окончательно отрезвило бунтовщиков, и они разбрелись по своим палаткам, словно побитые собаки. На следующий день они все как один присягнули Тиберию и стали самыми ревностными помощниками своего командира в усмирении мятежа.

Так что популярность Агриппины в армии немного уступала популярности ее великого мужа.

И вот теперь, в преддверии грандиозного похода, Германик очень тревожился за свою верную подругу. Во-первых, экспедиция потребует мобилизации всех сил, а значит в пограничных городах и укреплениях останутся лишь небольшие гарнизоны — все остальные пойдут за Рен. И вовсе не исключено, что какой-то отряд варваров прорвется на левый берег и займется своим обычным разбоем.

Конечно, особого стратегического значения такой эпизод иметь не будет, он никак не повлияет на общий ход кампании, но вот напакостить такие бандиты могут здорово. А если они узнают, что рядом находится жена самого Германика, то уж наверняка попытаются заполучить ее в свои руки. И тогда даже страшно подумать, что с ней станет.

А усугубляло дело то, что Агриппина была беременна их очередным ребенком.

Но женщина проявила все свое природное упорство, унаследованное от отца — знаменитого адмирала Випсания Агриппы, — и наотрез отказалась уезжать даже в Лугдун. Единственное, чего удалось добиться Германику после долгих уговоров, это ее согласия эвакуировать хотя бы детей. Таким образом двое их старших сыновей Нерон и Друз, а также маленький Гай были отправлены в Рим.

Германик командовал Ренской армией, а Агриппина командовала Германиком. Но в отличие от императрицы Ливии она не вмешивалась в служебные дела мужа, а сферу своих влияний ограничивала лишь домашними, бытовыми вопросами. Зато уж тут с ней приходилось считаться. Впрочем, Германик очень любил жену и, возможно, ему даже нравилось, что, целый день, отдавая приказы другим, он вечером и сам должен был выполнять распоряжения супруги. Не исключено, что такой баланс способствовал поддержанию его душевного равновесия и не давал переродиться в диктатора, привыкшего, что никто не смеет ему возражать.

И вот, пожелав мужу удачи, Агриппина направилась в Колонию, столицу провинции Нижняя Германия и наиболее надежно укрепленный порт на Рене, чтобы ждать там известий о ходе боевых действий.

А Германик, решив хоть как-то эту проблему, теперь мог сосредоточиться на своих непосредственных обязанностях.

* * *

Командующий Ренской армией, заметив, что все уже собрались, жестом приветствовал своих товарищей по оружию и кивнул ординарцам, которые быстро повесили на стену карту — большой кусок пергамента с изображенной на нем частью германской территории на правом берегу Рена.

Эту карту составил в свое время еще сам Друз Старший. Ведь он пока являлся единственным из римских полководцев, кто совершил плавание по Северному морю, а по суше дошел до самого Альбиса.

Все собравшиеся с интересом посмотрели на карту. Каждый думал о том, что вот уже скоро, если помогут Боги, и он окажется в этих таинственных неизведанных местах и тогда условные изображения на старой карте обретут для него реальный смысл. Ну, что ж, а пока придется напрячь воображение и память.

Германик сделал небольшую паузу и заговорил.

— Итак, приступим, друзья, — начал он. — Всем вам уже известен, по крайней мере, в общих чертах, тот план, которым я предлагаю руководствоваться при проведении нынешней кампании. Повторю лишь вкратце основные пункты.

Так вот, до сих пор обычно подобные экспедиции всегда двигались по суше. Что ж, римляне, конечно, больше любят твердую землю, нежели зыбкие волны, однако такой путь, как правило, сопряжен с большими опасностями и неудобствами.

Во-первых, он отнимает слишком много времени, во-вторых — в этом мы могли недавно убедиться — варвары имеют возможность атаковать нас со всех сторон при неблагоприятных для нас условиях. Ведь в лесу с ними сражаться очень тяжело. Кроме того, столь долгие переходы выматывают солдат и отбирают у них силы, нужные в битве.

Исходя из всего этого, я предлагаю переправить армию по реке вниз, до самого побережья.

Германик повернулся к карте и показал предполагаемый маршрут передвижения острым позолоченным стилосом из слоновой кости.

— Примерное расстояние составляет двести семьдесят миль, и путь этот можно проделать за довольно короткое время, если будет благоприятная погода. Таким образом, армия преодолеет дорогу, не подвергаясь никаким нападениям врага, а кроме того, солдаты сохранят силы и бодрость.

— Далее, — стилос вновь заскользил по карте, — суда продолжат плавание по каналу, который двадцать лет назад прорыл мой отец, Друз. Разведка донесла мне, что он находится в хорошем состоянии и вполне судоходен. По нему наша флотилия выйдет в узкий залив, который контролирует племя фризов, зависимое от Рима.

Ранее я послал к ним надежного человека с приказом выяснить обстановку — ведь с этими дикарями никогда ничего неизвестно. Оказалось, что все в порядке. Фризы не только согласились пропустить наши корабли, но и сами предложили дать лоцманов. Думаю, они вполне искренни в желании помочь нам, ибо уже устали от постоянных нападений своих воинственных соседей, хауков — наших врагов.

Из залива затем мы снова выйдем в море и мимо гряды прибрежных островов проследуем до устья реки Эмис. Тут суда станут на якорь, а армия сойдет на берег.

Германик несколько секунд задумчиво смотрел на карту, еще раз все взвешивая, а потом решительно ткнул стилосом в пергамент и вновь заговорил:

— Я хочу неожиданно атаковать противника вот здесь, за Визургисом. Уверен, мы застанем их врасплох, а ведь тут базируются основные силы и хауков, и херусков. Хатты Уже получили урок и вряд ли придут к ним на помощь. Визургис — река широкая, но мелкая. Наши проводники знают места, где ее можно просто перейти вброд.

Вот таким образом мы внезапно высадимся в самом логове врага и нанесем свой удар. А к югу от нас будет Тевтобургский лес. Думаю, никому не надо припоминать, что значит это название для каждого римлянина? Позор Квинтилия Вара должен быть смыт кровью!

Последние слова Германик почти прокричал и с силой вонзил острый стилос в карту, так, словно вонзал его в грудь предателя Хермана. Все невольно вздрогнули.

Но командующий тут же взял себя в руки и вновь спокойным взглядом посмотрел на своих офицеров.

— У кого-нибудь есть возражения? — спросил он. — Высказывайтесь смело, буду рад любому совету и дополнению.

Но план был продуман так хорошо, что никакие дополнения не требовались и все лишь одобрительно закивали, соглашаясь с замыслом главнокомандующего.

Один только легат Четырнадцатого легиона, называемого Марсовым Победоносным, Авл Плавтий — буркнул что-то не совсем членораздельное и с сомнением покачал головой.

Публий Вителлий улыбнулся ему и шутя погрозил пальцем.

— Знаем мы тебя, старый рубака, — сказал он. — Тебе бы сразу в бой, окольные пути не любишь.

— Да уж точно, — согласился Плавтий. — Я бы предпочел прямо войти в лес и пробивать себе дорогу мечами, а не прятаться от этих дикарей, словно нашкодившие мальчишки.

Все засмеялись, Германик тоже.

— Обещаю тебе, Авл, — сказал он весело, — такую возможность я предоставлю, как только мы высадимся на берег. Твой легион пойдет в авангарде.

Это известие успокоило старого солдата, и командующий перешел к другим вопросам.

Он сообщил, что еще раньше приказал собрать из всех портов подходящие суда, а также построить несколько десятков новых, чтобы использовать их для перевозки армии. Флотилия получилась внушительная — более тысячи кораблей разных размеров и тоннажа.

Естественно, такую масштабную работу трудно было полностью засекретить, но были приняты чрезвычайные меры предосторожности — римские отряды заняли полоску земли на правом берегу Рена и круглосуточно следили, чтобы ни один варвар не высунул носа из леса.

Моряки, привлеченные в качестве консультантов, доложили, что все суда находятся в удовлетворительном состоянии и вполне способны проделать путь до устья Эмиса.

Затем командиры легионов поочередно доложили о готовности своих подразделений.

Германик выслушал отчеты и удовлетворенно кивнул. Кажется, все в порядке.

— Ну, что ж, друзья, — сказал он. — Давайте на этом закончим. Приступайте к своим обязанностям. Прошу еще остаться тебя, Публий, — повернулся он к Вителлию, — и тебя, Гней Домиций. Обсудим, сколько солдат следует направить для усиления гарнизонов, а также, кому и где грузиться на корабли. Остальных благодарю за работу и желаю удачи.

Все встали, отсалютовали командующему и потянулись к выходу из палатки, негромко переговариваясь.

Германик жестом пригласил Вителлия и Агенобарба присесть к столу.

Глава XI

Опасность

Выйдя из палатки командующего, трибун Кассий Херея одел шлем, поправил меч на боку и твердым шагом двинулся через лагерь, глядя прямо перед собой.

К нему приблизился молодой контубернал, который нес службу при Германике. Он выбросил руку в воинском салюте; лицо юноши было очень серьезным. Этот паренек — сын патриция не очень знатного рода — был чрезвычайно горд своей нынешней должностью и весьма старательно выполнял все обязанности, которые накладывает такой пост.

Кассий знал и любил его.

— Говори, Децим, — кивнул он с улыбкой. — Что там еще случилось? Германцы перешли Рен? Или тебя назначили Верховным понтификом?

Но контубернал по-прежнему был серьезен.

— Нет, трибун, — ответил он. — Тут пришел человек, он хочет увидеться с командующим. Говорит, что дело очень важное.

Кассий нахмурился.

— Чего-чего, а важных дел у Германика сейчас хватает. Что это за человек? Ты его знаешь?

— Да, это один из младших командиров той новой когорты галльской пехоты, которая пришла недавно.

— А что ему нужно?

— Он не говорит. Сказал, что объяснит все или лично Германику, или кому-то из старших офицеров.

— Однако, — хмыкнул Кассий. — Нашел парень время. Где он?

— Вон там.

Юноша указал рукой на молодого стройного галла в воинских доспехах, который стоял чуть поодаль.

Херея направился к нему. Солдат приветствовал его легким поклоном, по своему обычаю.

— Ты откуда? — спросил трибун.

— Из Тревера, — спокойно ответил галл. — Прибыли три дня назад. Готовимся к походу.

— Это правильно, — одобрил Кассий. — Но, понимаешь ли, Германик тоже готовится. Какое у тебя к нему дело?

Молодой белокурый галл слегка покраснел, но ответил все так же спокойно и твердо:

— Это я могу сказать только самому командующему. Или кому-то из высших офицеров.

Кассий минуту смотрел на него. Он вдруг вспомнил Корникса. Вот же, земляки, а так непохожи. Возникший в памяти образ бывшего слуги Гая Валерия Сабина, по которому Херея очень скучал, настроил его на добрый лад и трибун чуть улыбнулся.

— Ну, хоть намекни, о чем пойдет речь? А то я сейчас ворвусь к Германику, а потом окажется, что у тебя кто-то стянул старые сандалии и ты хочешь получить замену.

Галл с напряженным лицом коротко мотнул головой.

— Как мне сказали здесь, командующий сам распорядился по этому вопросу докладывать ему лично.

Кассий пожал плечами.

— Ладно, парень, попробую тебе помочь. Смотри, не подведи меня. А вечером поставишь кружку этого вашего вина. Очень оно мне понравилось. Даже лучше италийских сортов.

— Слушаюсь, трибун, — ответил галл с облегчением. — Благодарю тебя. За вином дело не станет.

Кассий еще раз окинул его взглядом и двинулся обратно в палатку командующего, где все еще что-то обсуждали Германик, Публий Вителлий и Гней Домиций Агенобарб.

Охрана беспрепятственно пропустила его, и трибун шагнул под шелковый свод шатра. Германик с недовольным видом поднял голову от карт, разложенных на столе. В его глазах был вопрос.

— В чем дело, Кассий? — спросил он отрывисто. — Надеюсь, ничего не случилось?

Херея отсалютовал и коротко изложил свое дело. Командующий нахмурился.

— Неужели это такой большой секрет? Я же не могу встречаться с каждым, кто того пожелает.

— Не думаю, что этот галл расположен шутить, — ответил трибун. — Видимо, там действительно что-то важное,

Германик секунду думал, а потом посмотрел на Домиция Агенобарба.

— Гней, с тобой мы уже закончили. Может ты поговоришь с этим настырным молодым человеком? В конце концов, ты его непосредственный начальник. Прошу тебя.

Домиций кивнул без особой радости.

— Хорошо. Посмотрим, что там такое.

— А потом доложишь мне, если дело того стоит.

Агенобарб кивнул еще раз и встал. Кассий Херея без слова вышел из палатки — он увидел, что Германик уже забыл о нем и вновь склонился над картами, что-то объясняя Публию Вителлию.

Галл, который все еще стоял рядом с юным контуберналом, сразу же повернулся к нему. Кассий медленно подошел.

— Будешь говорить с Гнеем Домицием Агенобарбом. Тебе надо было именно к нему и обратиться. Он же твой старший командир. А Германик очень занят и сейчас не может с тобой встретиться.

— Спасибо, — ответил галл с облегчением. — Это меня устраивает. Как я сам не догадался...

Заметив, что Агенобарб выходит из палатки командующего, Кассий хлопнул галла по плечу и двинулся дальше, бросив на ходу:

— Ну, вот он. И не забудь насчет вина. Вечером найдешь меня где-нибудь возле штаба.

Тот кивнул и обратил взгляд на приближающегося Гнея Домиция.

Агенобарб явно был не в духе. Он смерил галла недовольным взглядом и махнул рукой контуберналу:

— Иди, займись своими делами.

Тон приказа был довольно резким; юноша вспыхнул и торопливо отошел в сторону.

— Говори, — бросил Домиций. — Как ты вообще осмелился беспокоить командующего в такой момент? Или ты думаешь, что мы тут на прогулку выбираемся?

Галл побледнел, но высоко поднял голову и с достоинством ответил, глядя прямо в глаза собеседнику:

— Нет, не забыл. Но могу напомнить, что я тоже принимаю участие в этой прогулке.

— Ладно, — фыркнул Домиций. — Гордые все какие стали. Выкладывай, что там у тебя. Я спешу.

— Я пришел, — медленно, отчетливо выговаривая каждое слово, произнес белокурый солдат, — дать командующему информацию об убийце офицера Первой галльской когорты Риновиста.

Агенобарб вздрогнул, его рыжая борода несколько раз шевельнулась, словно он хотел что-то сказать, но не мог. Потом он все же овладел собой и глухо пробормотал:

— Что ты несешь? Какой убийца?

Перед его глазами вдруг отчетливо встала картина: он, Гней Домиций, наклонившись в седле, всаживает меч в грудь галльского офицера. И тот медленно, хватаясь за гриву коня, сползает на землю. И смотрит, смотрит таким страшным взглядом...

Неужели проклятый Риновист и после своей смерти будет его преследовать?

— Я могу указать человека, который совершил убийство, — твердо повторил стоящий перед Агенобарбом молодой солдат.

"Это невозможно, — в панике подумал тот. — Никто не мог нас там видеть... никто... ".

После той схватки, когда римские когорты отбили валет переправившихся через Рен германцев Сигифрида, Гнею Домицию пришлось давать объяснения, почему он не появился на поле боя.

Хорошо хоть Германик тогда отсутствовал... Публию Вителлию и легату Руфу Агенобарб рассказал, что произошло недоразумение из-за того, что он плохо разбирает ломаную латынь, на которой изъясняются союзники, и не понял толком, по какой дороге нужно ехать.

Все прошло лучше, чем он ожидал. Главное, сражение было выиграно, бандиты разгромлены и — слава Богам — помощь Домиция не понадобилась. Вителлий, правда, покосился на него пару раз, но промолчал, и больше к этой теме не возвращался. А Руф, полушутя, полувсерьез, посоветовал ему или самому овладеть галльским языком, или научить своих подчиненных нормальной латыни. А то как же он собирается командовать, если дойдет до настоящего дела?

А потом к нему в палатку пришел вольноотпущенник Каллон и рассказал, как он наткнулся на дороге на раненого Риновиста и как прикончил его, услышав, что первый удар — к сожалению, не совсем точный — нанес его хозяин Гней Домиций.

Поначалу Агенобарб испугался, что слуга начнет его шантажировать, но быстро успокоился. Каллон служил ему не первый год, на него можно положиться. К тому же, египтянин очень любит деньги, а кто заплатит ему за молчание, как не хозяин?

Тем более, что в случае чего тому тоже пришлось бы объяснять, что он делал на дороге ночью. А если бы вышло наружу, что он возвращался от германцев, которых сам и навел на деревню, то никто бы с ним вообще не стал разговаривать.

Нет, хозяин и слуга теперь были повязаны одной веревочкой и должны были дорожить безопасностью друг Друга.

Казалось, что все обошлось. Галлы, правда, наутро отыскали труп своего командира, но Агенобарб сказал, что тот отстал от колонны где-то по пути и они не решились его искать в темноте, чтобы не задерживать марш. Его слова подтвердили несколько офицеров из когорты, и ни у кого не возникла даже тень подозрения.

Все решили, что Риновист действительно отстал и в лесу наткнулся на кого-то из разбитых к тому времени германцев Сигифрида, которые удирали в панике. И те убили галла, чтобы он их не выдал.

Правда, Германик, когда вернулся и узнал об этом, приказал провести расследование и о результатах доложить лично ему. Но затем у него, да и у всех, появились новые проблемы — мятеж, потом поход за Рен, так что о галльском командире скоро забыли. Тем более, что расследование было поручено именно Гнею Домицию, а уж он постарался, чтобы результаты оказались как можно более скромными.

Лишь земляки Риновиста, похоже, не оставили мысль посчитаться с его убийцей, и вот теперь один из них явился с какой-то информацией. Слава Богам, он хоть не попал прямо к Германику.

Агенобарб собрался с духом и принял надменный и недоверчивый вид; рыжая борода воинственно топорщилась.

— Ты хорошо понимаешь, что говоришь? — вопросил он грозно. — Как ты мог что-то узнать об этом, когда столько времени прошло? Наверное, ты просто хочешь подвести под трибунал какого-нибудь своего личного врага, оклеветав его. Но за ложное обвинение полагается суровое наказание. Ты помнишь об этом?

Молодой галл смело встретил его взгляд.

— Помню, — сказал он. — Прошу тебя, выслушай меня, а потом сделаешь выводы. Если мое обвинение беспочвенно, я готов понести любую ответственность.

— Ну, говори, — бросил Агенобарб, делая вид, что ему абсолютно неинтересно.

Но он с ужасом вслушивался в каждое произнесенное галлом слово.

— У меня тут недалеко живет родственник, — начал тот свой рассказ. — Когда моя когорта пришла сюда, я отправился его навестить, в ту деревню, что лежит за холмом. Мы посидели, выпили вина...

— Вина... — хмыкнул Агенобарб многозначительно. — Ну, теперь понятно. После хорошей дозы еще и не такое может привидеться.

— Я прошу меня выслушать, — твердо сказал галл. — Иначе мне придется снова обратиться к командующему.

— Ладно, ладно, — испугался Домиций. — Я пошутил.

— Так вот, мы посидели, поговорили. И разговор вдруг зашел о бедном Риновисте. Мы оба его хорошо знали. И мой родственник вдруг сказал мне, что видел убийцу в ту ночь. Он расставлял силки на зайцев в лесу и был свидетелем, как тот человек вонзил меч в нашего командира.

— А почему же он не сообщил сразу? Ведь была даже объявлена награда? — спросил Агенобарб. — Наверное, он это потом сочинил, когда узнал обо всем. Да и как можно было что-то увидеть в такой темноте? Я же и сам был там, не забывай, и знаю, о чем говорю?

— Мой свояк ночью видит, как филин, — с гордостью сказал галл. — И он поклялся мне нашими Богами, что хорошо разглядел и запомнил того человека.

— Так почему же он не пришел ко мне? — с вызовом спросил Агенобарб. — Я же вел расследование этого случая по приказу Германика.

— Он побоялся, — ответил галл. — Своим он рассказал, но старики посоветовали ему не наживать себе неприятностей. Ведь убитый был галлом, а убийца, возможно, римлянином. Они сказали ему: «Если ты еще раз увидишь того человека, то сообщи нам и мы подумаем, как поступить». И свояк согласился.

— Умные у вас старики, — со злостью произнес Агенобарб. — Но ты-то вот явился к Германику. Тебе что, больше всех надо?

— Дело не в этом, — мотнул головой галл. — Вчера свояк пришел ко мне сюда. И тут, в лагере, он опознал убийцу.

У Домиция перехватило дыхание.

— Кто это был? — хрипло спросил он. — Офицер?

— Почему ты так решил? — удивился галл. — Нет, скорее этот человек походил на слугу. Я не знаю, кто он.

«Каллон, — подумал Агенобарб. — Слава Богам, он видел Каллона, а не меня. Но... Ведь египтянин не станет меня покрывать, расскажет все. И суд Германика будет коротким. Даже Ливия тут не поможет. Надо что-то срочно предпринимать».

— А ты не видел этого человека? — с опасением спросил он.

— Нет, — покачал головой солдат. — Свояк хотел мне его показать, но больше он не попался нам на глаза. Однако он здесь, в лагере, и найти его будет несложно.

— Это уж не твоя забота, — буркнул Домиций. — Ладно, сделаем так... Как тебя зовут?

— Гортерикс.

— Хорошо, Гортерикс. Благодарю за бдительность. Но это дело тонкое, тут нельзя спешить. Я по-прежнему отвечаю за ход расследования и возьмусь за это сам. Где сейчас твой родственник?

— Ушел обратно в деревню. У него там много работы. Но он обещал, что опознает убийцу. Я уговорил его сделать это, хотя он и боялся.

— А ты, значит, смелый, — ухмыльнулся Агенобарб — Ладно, скажи ему, пусть пока сидит тихо. Я сам соберу сведения обо всех подозрительных людях, а тогда он сможет указать на него пальцем. И сам смотри — никому ни слова. Нельзя спугнуть убийцу.

Гортерикс кивнул. Он, правда, ожидал, что его информация будет воспринята по-другому, но — командиру виднее. Возможно, так и нужно. Придется подождать.

— Хорошо, возвращайся в свою когорту, — махнул рукой Агенобарб. — Я сообщу, когда понадобится твой свояк. Положись на меня — если преступник действительно в лагере и его вина будет доказана, он не избежит возмездия. Мы, римляне, уважаем закон.

Гортерикс молча отсалютовал и ушел. А Гней Домиций еще несколько минут стоял на месте, ожесточенно теребя свою огненно-рыжую бороду и напряженно о чем-то думая.

Глава XII

В поисках выхода

Вышедший из палатки командующего Публий Вителлий заметил Агенобарба и подошел к нему.

— Ну, как? — спросил он. — Действительно было что-то важное?

Домиций вздрогнул от неожиданности, но тут же взял себя в руки и пренебрежительно мотнул головой.

— Да нет, ерунда всякая. Что-то не поделили с земляками, я толком так и не понял.

— И с этим он лез к Германику? — удивился Вителлий. — Вот уж оригинально они понимают субординацию и дисциплину.

— Союзнички, — презрительно протянул Домиций. — Такие же варвары, в сущности, как и те, за рекой.

— Ну, не совсем. Наша культура все-таки оказала на них сильное влияние. Они еще не римляне, но уже и не дикари.

— А, все они одинаковые, — бросил Агенобарб и развернулся, собираясь уходить. — Ну что, все обговорили? — спросил он еще напоследок.

— Да, — кивнул Вителлий. — Люблю я воевать под началом Германика. Четко, красиво, без суеты и ненужного напряжения. Да не обидится на меня наш достойный цезарь Тиберий, но в его войсках было по-другому. Старик слишком круто перегибал палку.

— Не советовал бы я тебе в наше время критиковать цезаря, — буркнул Агенобарб и торопливо двинулся к своей палатке.

— Вот то-то и оно, — грустно сказал сам себе Вителлий. — Наши правители уже, похоже, при жизни становятся непогрешимыми Богами. А это ужасно скучно. Да и небезопасно.

И он направился по своим делам.

Домиций резкими шагами вошел в свой роскошный; шатер, быстро огляделся и увидел раба, который чистил ковер.

— Позови сюда Каллона, мигом, — рявкнул он. — И скажи там, пусть мне принесут вина. Побольше.

Перепуганный раб стрелой вылетел из палатки.

Агенобарб шлепнулся в высокое удобное кресло и вытянул ноги. Закрыл глаза. Его кадык нервно подергивался под густой рыжей бородой, а пальцы рук беспокойно бегали по поручням кресла.

Через пару минут слуга принес ему большую чашу с красным крепким и сладким галльским вином, а вскоре появился и запыхавшийся Каллон. Раб объяснил ему, что хозяин не в духе и следует поторопиться.

— Заходи, — бросил Домиций, заметив остановившегося на пороге шатра египтянина. — Как же можно быть таким дураком, а, Каллон? Ты впутал нас в прескверную историю.

И он коротко, сжато пересказал своему вольноотпущеннику разговор с галльским офицером Гортериксом.

Египтянин побледнел, это было заметно даже несмотря на его смуглую кожу. Черные миндалевидные глаза с тревогой смотрели на хозяина.

Домиций сделал большой глоток из чаши, громко рыгнул и уставился на слугу.

— Что ж ты хватаешься за меч, не оглядевшись по сторонам? — со злостью спросил он, топнув ногой. — Видишь, как мы влипли по твоей милости, растяпа?

— Прости, господин, — покорно сказал египтянин, низко кланяясь. — Но ведь я исправлял твою ошибку.

Агенобарб поперхнулся и закашлялся. Каков наглец! Но сейчас не время учить его хорошим манерам. Каллон ясно дал ему понять, что не собирается брать всю вину на себя.

— Ладно, — буркнул он. — Теперь уже поздно выяснять, кто больше виноват. Надо подумать, как из всего этого выкручиваться.

Египтянин принял унылый вид и опять покорно поклонился. Он молчал, ожидая, что скажет хозяин.

Домиций тоже молчал, сосредоточенно потягивая вино. Так прошло несколько минут.

Наконец Агенобарб отставил чашу и упер тяжелый взгляд в слугу. По его рыжей бороде стекала капелька красного, как кровь, вина.

— Ну, что? — спросил он приглушенно. — Сможешь ты теперь убрать их? Этого галла и его проклятого Богами глазастого свояка?

Каллон немного подумал, а потом пожал плечами.

— Убрать недолго. Сложнее не попасться при этом. Особенно там, в деревне, где чужого человека сразу заметят,

— А если его вызвать сюда?

— Это все равно ничего не даст, господин, — возразил египтянин. — Ты же сам сказал, что он сообщил обо всем своим старейшинам. И если вдруг теперь одновременно насильственной смертью погибнут оба человека, которые что-то знали об убийстве Риновиста, это будет выглядеть очень подозрительно. Наверняка галлы тогда обратятся непосредственно к Германику и он будет вынужден их выслушать. К тому же нет гарантии, что этот Гортерикс не растрепал уже о разговоре с тобой своим сослуживцам.

— Я же приказал ему молчать! — рявкнул Домиций.

Египтянин чуть заметно улыбнулся.

— Это не всегда действует, господин.

— Но что тогда делать? Если я просто буду тянуть время, рано или поздно галлы потеряют терпение и снова полезут к Германику. А этого нельзя допустить.

— Значит, главная опасность для тебя, господин, это Германик? — вкрадчиво произнес Каллон.

— Да, естественно. На остальных мне плевать, но если за дело возьмется он сам, то тут никакие самые высокие покровители меня не спасут. Да и тебя тоже.

— Я понимаю, господин, — снова поклонился Каллон. — Но... прости меня... ведь Германик тоже смертный.

— Ты что? — взвился Агенобарб. — О чем ты болтаешь?

Он резко понизил голос.

— Убить Германика? Это невозможно. Во-первых, его охраняют, как самого цезаря, а во-вторых... нет, у меня же строгие инструкции — Германика пальцем не трогать.

— Ну, тогда извини, господин, — тихо произнес Каллон. — В этом случае нам остается только одно — ждать и надеяться, Ведь Германик скоро уходит в поход и ему будет не до жалоб каких-то галлов.

— В поход... — задумчиво повторил Домиций. — Но погрузка на суда начнется только дней через десять. У этого Гортерикса будет достаточно времени поднять шум. Он и так выглядел недовольным тем, что я не потащил его сразу к командующему.

Каллон задумался.

— А что, если мне, господин, пока исчезнуть из лагеря? Я знаю надежное место, где можно переждать. Даже если они и сообщат о своих подозрениях Германику, тот просто не найдет нужного человека.

— Но не можешь же ты исчезнуть навсегда? — с некоторой угрозой спросил Домиций. — Вот это был бы выход.

— Не для меня, — твердо ответил Каллон и взглянул в глаза хозяину. На его лице было спокойствие и уверенность. — Прости, господин, но ты же знаешь — у меня есть известная тяга к литературному творчеству. И особенно я любил записывать подробную информацию о всех тех поручениях, которые ты мне давал. Сейчас эти бумаги хранятся у моего хорошего приятеля...

Агенобарб скрипнул зубами в бессильной ярости. Эта скотина пытается его шантажировать. «Ну, подожди, мерзавец, я еще спущу с тебя шкуру. Ты поплатишься за свою дерзость», — подумал он.

Но сейчас вспышка гнева ничего бы не дала и Домицию пришлось смирить себя.

— Однако если ты исчезнешь только на время, — сказал он глухо, — это мало нам поможет. Германик вернется из похода и возобновит...

— А почему ты уверен, что он вернется из похода? — вкрадчиво спросил египтянин, бесцеремонно перебив хозяина.

— Об этом и думать не смей! — крикнул Агенобарб. — Я же тебе сказал: в Риме не хотят, чтобы мы трогали Германика. Еще, видимо, не время. А может, эта старая карга Ливия действительно любит своего внука. Ведь с остальными родственниками ей не очень-то повезло.

— Я глубоко уважаю чувства достойной императрицы, — сказал Каллон, — но в данной ситуации ее интересы перестали совпадать с нашими. Выбирай, чьи для тебя сейчас важнее.

— Но мы не можем убить Германика, — прошипел Домиций, закрыв глаза ладонями. — Не можем...

— Прости, господин, но разве я сказал, что это сделаем мы?

Агенобарб рывком поднял голову.

— А кто же тогда? Было бы самоубийством посвящать в это еще кого-то, пусть даже самого верного человека.

— Германика убьют германцы, — спокойно сказал Каллон. — Вот какая красивая фраза получилась. Я должен обязательно сказать ее моему учителю риторики в Александрии.

— Ты с ума сошел, — отрешенно произнес Агенобарб. — Не забывай, с кем разговариваешь, либертин!

— Я помню, — с достоинством ответил египтянин. — И тем не менее, рискну повторить мои слова: Германика убьют германцы.

— Каким образом? Он же не один пойдет на войну, С ним будет шестьдесят тысяч закаленных солдат. Все прекрасно продумано и подготовлено. О поражении, а тем более о гибели главнокомандующего не может быть и речи. Ты спятил...

— Нет, господин, — упрямо сказал Каллон. — Представь себе, что варварам вдруг станет известен тайный план римлян. И тогда рассчитывающая на эффект внезапности армия Германика сама угодит в засаду. Уж я немного знаю германцев. Они сумеют повторить тевтобургскую бойню, если только будут точно знать, что надо делать.

— А как они узнают о плане?

— Ну, предположим, некий человек сообщит им это.

— Какой человек? Уж не ты ли?

— Я, господин, — вздохнул Каллон. — Готов пожертвовать собой ради твоей безопасности.

— Так ты предлагаешь мне, римлянину, патрицию, выдать на расправу дикарям шестьдесят тысяч моих сограждан и их союзников?

— Тебе выбирать, господин. Тут одна твоя голова против их шестидесяти тысяч. Выбирай, которая для тебя больше значит.

Агенобарб схватил со стола чашу и выпил вино до Дна. Он тяжело дышал. По его лицу струился пот.

— Но ведь я тоже буду участвовать в битве, — сказал он хрипло. — И разгром римлян будет означать и мою смерть.

— Нет, господин, — улыбнулся Каллон. — Я думаю, что сумею спасти тебя. У меня много друзей среди варваров. Ко мне питает доверие сам Сигифрид, да и Херман тоже. Не беспокойся. Я еще хотел бы послужить тебе и обещаю спасти твою жизнь.

Домиций напряженно смотрел в пол. В самом кошмарном сне ему не могло привидеться, что он, родовитый патриций, станет предателем своей страны. Но... все дело было в том, что его собственная рыжая голова действительно казалась ему сейчас самым важным предметом на свете.

Что ж, так будет лучше. Он отведет от себя угрозу, а Германик погибнет. И Ливия не сможет упрекнуть его в этом — он не нарушил инструкции, варвары виноваты и все тут.

— Ладно, — наконец сказал он. — Как ты думаешь добираться до места?

— Лодкой, господин. Ты скажешь мне пароль и дашь какой-нибудь пропуск, чтобы меня не останавливал каждый патруль. Думаю, я успею вовремя и у Хермана будет достаточно времени подготовиться к встрече.

— Но если меня потом спросят, куда это ты пропал? — размышлял Агенобарб. — А, ладно, придумал. Последнее римское укрепление в устье Рена это форт Флевий. Комендантом там служит мой дальний родственник. Я дам тебе письмо к нему, это и будет пропуском, с ним ты беспрепятственно пройдешь все заслоны, кроме последнего. Ну, а там уж сам выкручивайся.

— Постараюсь, господин, — улыбнулся египтянин и снова подобострастно поклонился.

* * *

Вечером Гортерикс разыскал Кассия Херею возле штаба армии и поманил к себе. Трибун подошел, довольно улыбаясь.

— Ну, что, все в порядке? — спросил он.

— Да, спасибо тебе. Думаю, теперь все прояснится. Я изложил суть дела Гнею Домицию, и он обещал разобраться.

— Вот и отлично. А где вино?

— Все приготовлено в моей палатке. Я еще пригласил двух моих друзей. Надеюсь, ты не будешь против?

— Нет, — улыбнулся трибун. — За последнее время я почему-то полюбил галлов.

И он снова подумал о Корниксе. Где-то теперь этот бравый лентяй и почитатель женских прелестей?

В небольшой палатке Гортерикса они расселись на войлочных ковриках, галл разлил по кубкам густое вино с резким запахом цветов.

— Пью за тебя, трибун, — сказал он. — За твою удачу.

Друзья молодого солдата поддержали тост.

— Ну, а я пью за тебя, — усмехнулся Кассий. — Чтобы успешно решилась твоя проблема, из-за которой мы познакомились.

Все осушили кубки, закусили хлебом и козьим сыром. В котле у входа аппетитно побулькивало мясо.

Гортерикс вновь наполнил посуду.

— А теперь, — серьезно сказал Херея, — давайте выпьем за победу. За победу и за Германика. Да пошлют ему и нам удачу олимпийские Боги.

Галлы смущенно переглянулись.

— Ну, и ваши, конечно, тоже, — добавил трибун и поднес кубок к губам.

На римский военный лагерь под Могонтиаком спускались неторопливые густые сумерки.

* * *

Когда уже совсем стемнело, к одному из прибрежных постов подошел человек с мешком за плечами.

— Стой! — скомандовал патрульный. — Пароль!

— Венера, — ответил Каллон и смело двинулся дальше.

Солдат внимательно оглядел его в свете звезд.

— Куда? — спросил он.

— По поручению Гнея Домиция. Мне нужно спуститься вниз по реке. Тут для меня приготовлена лодка.

И он показал письмо с печатью Агенобарба.

Легионер осмотрел документ и кивнул.

— Проходи.

Каллон осторожно спустился к воде, отвязал лодку с крытой будкой на корме, бросил на дно суденышка мешок с провизией и проворно перелез через борт. Взялся за весло.

— Удачи тебе, — крикнул солдат с берега. — Смотри, не попадись германцам, а то они из тебя барабан сделают.

— И вам удачи, — ответил египтянин и сильными движениями весла направил лодку на середину реки. — Это вы попадетесь германцам, — буркнул он себе под нос. — И уж такой дурень им даже на барабан не сгодится.

Неярко светили звезды на темно-синем небе, слабо поблескивала, отражаясь в черной воде, луна. Легкая лодка неслышно скользила вдоль по Рену, спокойному и величественному.

В лагере, в палатке Гортерикса, новые друзья поднимали уже, наверное, пятнадцатый тост.

А в своем большом шатре, за столом, уставленным светильниками, сидел Германик. Он без устали снова и снова просматривал карты, делал пометки, снова и снова шлифовал разработанный им великий план вторжения.

Ночь все плотнее брала землю в свои объятия; негромко перекрикивались караульные на прибрежных постах, а на том, на правом берегу широкой реки грозно шумел на ветру грозный черный лес, который уже однажды стал могилой римской армии.

Глава XIII

Тайная миссия

На следующее утро после памятных событий в амфитеатре Статилия бывший трибун Первого Италийского легиона Гай Валерий Сабин, легко позавтракав, приняв теплую ванну и одев праздничную белоснежную тогу с узкой пурпурной каймой, послал слугу нанять на Торговой площади носилки, уселся в них и приказал нести себя в Палатинский дворец.

Он имел все основания быть довольным судьбой, которая, похоже, начала меняться к лучшему. Капризная Фортуна словно вспомнила о неудачнике-трибуне и резким движением крутнула свое загадочное непредсказуемое колесо в нужном направлении.

Вчера Сабину самым невероятным образом удалось, во-первых, спасти от верной смерти старого знакомого Феликса, которому он был кое-чем обязан, а во-вторых, получить приглашение от самого цезаря. Не говоря уж о выигранных у азартных приятелей Друза деньгах.

А вдобавок он стал свидетелем того, как утерли нос спесивой и заносчивой императрице Ливии.

Правда, он не получил приглашения посетить банкет, который после представления устраивал Тиберий от имени своего сына. Видимо, цезарь все же не хотел обострять отношения с матерью до того предела, после которого уже останется только один путь — окончательный разрыв и смертельная вражда. Ведь в таком случае было еще совершенно непонятно, кто выйдет победителем из схватки.

Несмотря на некоторое ослабление ее влияния, Ливия была еще очень и очень сильна.

Сабин прекрасно понимал состояние цезаря, а потому и не обиделся, что его не позвали на пир. «Ничего, здоровее буду, — подумал он. — Уж мы знаем, что такое пить с Друзом».

Дома перед сном он, правда, осушил вполне приличный кубок вина, но утром проснулся бодрый, свежий и с надеждой в груди.

Сейчас, покачиваясь в носилках, которые тащили на плечах шестеро здоровенных, но крайне неряшливо одетых парней, он думал о том, что ждет его впереди.

Цезарь сказал, что хочет поручить ему какое-то важное задание. Что ж, это неплохо. Если он удачно справится с этим делом, то для него откроется верный путь к вершинам карьеры.

Но вот что это будет за миссия? Что задумал вечно подозрительный и угрюмый Тиберий? Не хочет ли он устранить какого-нибудь своего врага руками Сабина?

Да нет, вряд ли. Ведь он при свидетелях сказал, что позволит трибуну отказаться, если тот сочтет это необходимым. А он достаточно знает своего избранника, чтобы понять, на что Сабин согласится, а на что нет. Тиберий отнюдь не глуп, хотя и мыслит довольно медленно.

«Что ж, чего гадать, скоро все узнаю, — подумал Сабин. — Но в одном можно не сомневаться: услуга, о которой попросит цезарь, будет стоить мне немало сил, нервов, а может, и крови. Старый скупердяй ничего так просто не сделает, и если уж он пошел на ссору с матерью, чтобы освободить Феликса, то можно быть уверенным — мне придется заплатить за это ту цену, которую он назначит».

Сабин подумал еще о Феликсе. Тогда, после представления, у него не было времени повидаться с пиратом — вежливость требовала проводить Друза и цезаря до дворца. А потом его раб, посланный в амфитеатр, вернулся с известием, что Феликс уже на свободе, знает, кому он ею обязан, но успел быстро исчезнуть и как камень в воду провалился куда-то в толчею и суматоху оживленных римских улиц.

«Ладно, — улыбнулся про себя Сабин. — Он уже отблагодарил меня за это. Пусть теперь сам заботится о себе. Мы квиты, и больше я не стану выручать его, что бы ни случилось. Теперь твоя очередь, Феликс. Хотя я буду молить Богов, чтобы твоя помощь не скоро мне понадобилась».

Пока он так размышлял, запыхавшиеся носильщики уже поднялись на Палатин и остановились возле охраняемого преторианцами входа во внутренний дворик, ожидая дальнейших распоряжений своего пассажира.

Сабин вылез, жестом отпустил парней — заплатили им вперед — и медленно двинулся к воротам, возле которых стояли четверо солдат в блестящих доспехах и с копьями в руках.

«Новые порядки, — подумал Сабин. — При Августе такого не было. Цезарь изволит беспокоиться о своей безопасности. Или это Сеян хочет показать, как ревностно он выполняет свои обязанности?»

Охрана беспрепятственно пропустила его, как только Сабин назвал свое имя. Видимо, их предупредили заранее. За воротами уже ждал Протоген, доверенный вольноотпущенник Тиберия. Он вежливо поклонился и пригласил трибуна следовать за ним.

Что ж, дворцовая прислуга по-прежнему работала безукоризненно. Да и попробовали бы они теперь позволить себе послабление, Ливия — это не добряк и скромняга Август, и дело вполне могло бы закончиться поркой, а то и отправкой в загородные поместья императрицы, где пришлось бы работать до седьмого пота. Удовольствия мало, и поэтому слуги очень дорожили своим местом, где, в принципе, жилось им довольно вольготно.

Они прошли через просторный атрий, мимо искрящегося брызгами воды фонтана, украшенного цветной мозаикой, и двинулись дальше, в жилые помещения.

Тиберий как раз начинал строительство нового величественного дворца на северо-западном склоне Палатина, я пока цезарь и его семья по-прежнему жили в старом доме Августа, но теперь здание выглядело обновленным и посвежевшим, да и внутреннее убранство приобрело черты роскоши, немыслимой при прежнем правителе.

Протоген повел трибуна вверх по широкой мраморной лестнице, потом по длинному коридору и наконец остановился у солидной двери с золотыми ручками. Осторожно постучал.

Сабин вспомнил, что когда он первый раз приходил к Тиберию, еще тогда, с письмом от Августа, то его проводили в другое крыло. Видимо, цезарь решил поменять апартаменты.

Дверь открыл еще один слуга — грек в голубом нарядном хитоне. Протоген поклонился трибуну и ушел, а грек отступил в сторону, давая гостю место. Сабин вошел.

В просторной комнате никого больше не было. Зато стоял стол, накрытый блюдами с фруктами и уставленный кувшинами с вином и драгоценными кубками. В воздухе пахло ароматными арабскими благовониями.

«Неужели это меня так встречают? — удивился Сабин. — Хороший знак. Хотя... милость таких правителей, как Тиберий, в любой момент может смениться чем-то совсем противоположным. И чем ласковее он с тобой будет сейчас, тем свирепее станет преследовать в будущем».

Усилием воли трибун отогнал от себя эти мысли и огляделся, не зная, что ему делать.

— Прошу, господин, — негромко сказал раб за его спиной. — Присядь и подожди.

Сабин опустился на мягкий табурет. Раб как-то незаметно исчез, В комнате повисла тишина.

Внезапно бесшумно отворилась дверь в углу, до тех пор скрытая за расшитой узорами занавеской. Из нее вышли три человека.

Сабин проворно вскочил на ноги, приветствуя цезаря, который шел первым. За ним появился какой-то не известный трибуну мужчина, последним двигался астролог Фрасилл, неизбежный спутник Тиберия, знаток его души, а также будущего.

— Будь здоров, цезарь император! — громко отчетливо произнес Сабин. — Я прибыл по твоему вызову.

— Хорошо, трибун, — как всегда медленно протянул Тиберий. — Садись.

Сабин дождался, пока усядется сам принцепс, и лишь тогда снова опустился на свой табурет. Рядом с ним расположился не знакомый ему мужчина, а Фрасилл проследовал к своей любимой кушетке у стены и с достоинством возлег на нее. Сабин заметил, что астролог изрядно поправился после их предыдущей встречи — его туника плотно обтягивала округлый живот.

— Выпьем вина, — глухо сказал Тиберий. — Сейчас должен подойти еще один человек.

Сабин послушно взял кубок и сделал глоток.

— Познакомьтесь, — снова заговорил цезарь, жестом указывая на соседа Сабина. — Это Марк Светоний Паулин, мой хороший друг. Надежный друг. Я во всем доверяю ему.

В устах подозрительного цезаря такая фраза звучала странно, но Сабин понял, что сказана она была специально для него. Дескать, ты тоже должен доверять этому человеку и — видимо — подчиняться ему.

Трибун повернул голову и посмотрел на Марка Светония Паулина. Тот, в свою очередь, внимательно изучающе смотрел на него.

Это был среднего роста и крепкого сложения человек лет сорока, с проседью в густых черных волосах. Его мужественное, истинно римское лицо с широким волевым подбородком и крупным носом, с кустистыми бровями и высоким лбом мыслителя одновременно располагало к себе и несколько отпугивало своей суровостью.

Мужчина чуть улыбнулся одними губами и произнес резким звучным голосом:

— Рад видеть тебя, трибун. Достойный цезарь уже рассказал мне о тебе. Думаю, мы сработаемся.

— Надеюсь. — Сабин тоже попытался улыбнуться. — А...

Он хотел задать вопрос, но вовремя прикусил язык. Во дворце надо соблюдать этикет.

— Ты хотел спросить, какова будет работа? — протянул Тиберий. — Сейчас узнаешь. Так вот, Валерий Сабин, в самое ближайшее время я направляю нового прокуратора в Иудею. Пора сменить Вентидия Руфа, который ух очень там засиделся. Надеюсь, ты знаешь, где находится Иудея, трибун?

— Примерно, — ответил Сабин. — Но я никогда там не был, только в Египте один раз.

— Знаю, — перебил его Тиберий. — Ничего, это можно поправить. Так вот с новым прокуратором — его зовут Валерий Грат, он достойный человек и хороший администратор — поедет и Марк Светоний Паулин. В качестве моего специального комиссара по национальному вопросу. Там, в Палестине, постоянно возникают какие-то конфликты между иудеями и греками, так что время от времени приходится заниматься их спорами.

Тиберий замолчал, глядя в глаза Сабину. Тому не понравилась эта театральная пауза.

«Что ж, — подумал он, — я не придворный, а солдат, в конце концов. И люблю говорить ясно, без недомолвок».

— То, что ты сказал, достойный цезарь, — произнес он, — имеет отношение ко мне?

— Имеет, — кивнул Тиберий. — Прямое. Я бы хотел, чтобы ты тоже поехал в Иудею. В качестве помощника Марка Светония. Это и есть моя просьба, которую ты обещал выполнить. Ведь я выполнил твою, не так ли? Тот преступник уже на свободе?

— Да, — ответил Сабин. — И благодарю тебя еще раз, достойный Тиберий. Что ж, я согласен поехать в Палестину, но еще надо узнать, что мне предстоит там делать. Ведь ты сказал...

— Я помню, что я сказал, — перебил его цезарь. — Сейчас ты все поймешь. Только одно условие. Ты действительно можешь сейчас отказаться, и обещаю тебе, что тот человек не будет снова арестован. Но ты должен поклясться всеми Богами, что ни одно слово, из услышанного тобой здесь, не достигнет чужих ушей. Это — строгая государственная тайна.

«Везет мне на государственные тайны в последнее время, — подумал Сабин. — Что ж, может, на сей раз все сложится удачнее».

Он не колебался. Если хочешь чего-то достичь в жизни — надо смело бросать вызов судьбе и идти на риск. Он уже давно понял, что тихая жизнь с книжкой в руке не для него.

— Я согласен, — повторил трибун. — Клянусь молчать, даже если откажусь от твоего предложения, достойнейший.

Но он знал, что уже не откажется.

— Помни об этом, — погрозил ему Тиберий согнутым пальцем. — Если ты нарушишь клятву, кара Богов тебя настигнет. Уж я об этом позабочусь, будь уверен.

Сабин промолчал.

В этот момент дверь открылась и в комнату вошел еще один человек. Он двигался с трудом, волоча ноги и опираясь на палку с резным набалдашником. Это был старик лет восьмидесяти, сгорбленный и седой. Его слезящиеся глаза на изрезанном морщинами желтом лице казались потухшими и безжизненными. Голова мелко тряслась на жилистой шее.

Раб закрыл за ним дверь, и Тиберий первый поднялся навстречу новоприбывшему, протянув к нему руки.

— Приветствую тебя, Публий, — сказал он. — Проходи, садись. Мы ждем тебя. Как твое здоровье?

— Хвала Богам, пока еще жив, — ответил старик на удивление молодым голосом, дополз до кресла со спинкой из слоновой кости и тяжело опустился в него.

— Жарко сегодня, — сказал он, вытирая ладонью пот со лба.

— Освежись, вот вино, — предложил Тиберий.

Сабин с удивлением смотрел на странного старика. Кто он такой? Почему сам цезарь так его обхаживает?

Словно прочтя его мысли, Тиберий сказал:

— Перед вами сидит Публий Сульпиций Квириний, консуляр, старый соратник и друг Божественного Августа и мой тоже. Это очень достойный человек.

«Что случилось? — подумал Сабин. — Тиберий похвалил вот уже двоих за какие-нибудь десять минут. Наверное, этим он исчерпал весь свой запас похвал на ближайшие пять лет».

Публий Квириний поднял голову и вдруг глаза его, казавшиеся навсегда потухшими, живо сверкнули.

— Это и есть твои избранники, Тиберий? — спросил он. — Что ж, смотрятся неплохо. Настоящие квириты. Я уж думал, таких больше не осталось на этом свете.

— Еще немного есть, Публий, — улыбнулся цезарь, — Ну, не будем терять времени. Мне не обязательно здесь присутствовать, так что мы с Фрасиллом отправимся в библиотеку, а вы побеседуете. Потом я вернусь и обсудим детали. Паулину уже кое-что известно. А ты, трибун, слушай внимательно. Ты ведь уже заинтригован, не так ли?

— Да, — согласился Сабин.

— И ты конечно догадался, что в Иудее вам вовсе не придется разрешать национальные споры? Что это только прикрытие?

— Догадался, — ответил Сабин. — И очень хочу...

— Молодец, — похвалил его Тиберий. — Значит, я выбрал правильного человека. Пойдем, Фрасилл.

И он двинулся к выходу.

— Но что нам предстоит делать в действительности? — вырвалось у Сабина, который так и не привык к светским обычаям и дворцовому этикету.

Тиберий остановился и медленно обернулся. Фрасилл уже вышел из комнаты, его шаги звучали в коридоре.

— Прости, цезарь... — пробормотал Сабин.

Тиберий вытянул вперед шею, его колючие глаза уперлись в трибуна, который с трудом выдержал этот взгляд.

— В действительности, — громким шепотом сказал цезарь, — вам предстоит найти сокровища царицы Клеопатры.

Глава XIV

Рассказ Квириния

Сабин удивленно посмотрел на Марка Светония, но тот сохранял полную невозмутимость. Видимо, слова цезаря не явились для него новостью. Тогда трибун тоже решил держать марку и, не издав ни звука, перевел глаза на Квириния. Что ж, послушаем...

Старик хихикнул.

— Хорошо звучит, да? Ну, ладно. Тиберий попросил меня рассказать вам все, что мне известно на этот счет. А известно мне немало. Вы скоро поймете, почему. О многих событиях мне поведали их очевидцы, а некоторых я и сам был свидетелем. История эта давняя, поэтому я и начну издалека. Наберитесь терпения. Надеюсь, память меня не подведет.

И она действительно не подвела Квириния. Сабин сразу же увлекся рассказом и внимательно ловил каждое слово.

— Вы, наверное, кое-что слышали, — начал старик, — об иудейском царе Ироде Великом? Он является главным героем моего рассказа, а потому давайте познакомимся с ним поближе.

Итак, почти восемьдесят лет назад к границам Палестины — тогда еще независимого государства — подошли римские войска. Это был передовой корпус Авла Габиния, легата Помпея Магна, который осуществлял свой грандиозный восточный поход, пытаясь отобрать славу у Юлия Цезаря, воевавшего в то время в Галлии.

Конницей у Габиния, кстати, командовал тогда один молодой, но весьма способный офицер. Его звали Марк Антоний. Да, да, тот самый...

Старик взял кубок, смочил губы вином и продолжал:

— Римляне подоспели кстати — в Иудее вовсю шла ожесточенная борьба за престол между двумя братьями, Аристовулом и Гирканом. Не буду утомлять вас всей подноготной этого соперничества, она слишком сложна, хотя мне пришлось довольно детально разбираться в этом вопросе, когда я получил назначение... ну, это потом.

Иудея — это удивительная страна, там все так запутано. У них есть множество враждующих друг с другом жреческих каст, куча непонятных священных книг и самый необъяснимый Бог в мире. Там происходят просто не доступные нашему, римскому, пониманию вещи, которые для местных являются чем-то совершенно обыденным...

Квириний замолчал, погрузившись в воспоминания, но потом встряхнул головой и вновь заговорил:

— Да, если так растягивать, то мы и к утру не закончим. Хорошо, я попытаюсь изложить суть дела по-латински просто и ясно. Вам ведь сейчас все равно толком не понять, кто такие Асмонеи, садуккеи, фарисеи. В этом вы разберетесь на месте.

Короче, оба брата — Гиркан и Аристовул — досаждали друг другу типично по-варварски: засыпали колодцы, разоряли деревни, подсылали убийц. Иудея, это маленькая страна, но людей там живет довольно много. А еще больше их соплеменников рассеяно по свету. В одной Александрии их почти миллион, а сколько еще в Парфии, в Сирии...

Война между братьями шла уже долго, но ни один не мог одержать победу. Поэтому, когда к границе подошли римляне, оба они наперегонки бросились к ним, заверяя в своей преданности и прося помочь.

Но Габиний был человеком рассудительным. Он не стал открыто на сторону кого-либо из соперников, а предпочел выжидать. Тем временем, его войска медленно продвигались к Иерусалиму — столице Иудеи. Город тогда был в руках сторонников Аристовула.

Все шло своим чередом, но вот — уже не припомню, почему — Габиний начал отдавать предпочтение Гиркану. Тогда Аристовул и его люди заперлись в Иерусалиме, и когда подошел Помпеи с основным своим войском, началась осада.

Правда, напуганные грозным видом легионов, жителя города очень скоро открыли ворота Помпею и его союзнику Гиркану, однако несколько тысяч самых фанатичных сторонников Аристовула заперлись в храме и поклялись сражаться до последнего. Ох уж это ослиное упрямство иудеев, сколько оно им самим принесло горя.

Храм — монументальное сооружение с толстыми стенами и высокими башнями — был взят приступом через три месяца. Ни один из его защитников не остался в живых.

Помпеи расположил по нескольким крепостям свои гарнизоны и отбыл в Рим, где его ждал триумф, увезя с собой пленного Аристовула. А Иудею обложил данью, поставил ее под контроль римского наместника Сирии, но все же сохранил в стране некоторое подобие самоуправления и назначил Гиркана — в благодарность за оказанные им услуги — нет, даже не царем, а просто правителем, этнархом этих мест.

Тут надо заметить, что этот самый Гиркан был от природы человеком недалеким, неэнергичным, слабовольным. Все, чем он мог гордиться, сводилось только к знатности рода. А направлял его и, по сути, руководил им очень толковый советник, некий Антипатр.

Да вот только этого Антипатра терпеть не могли другие иудеи. И вы будете смеяться — лишь из-за того, что тот был родом из Идумеи, есть такая область в Палестине. Иудеи и идумейцы — близкие родственники, происходят от одного предка, но вот возненавидели друг друга из-за какой-то ерунды... Впрочем, я уже говорил, что это сумасшедшая страна.

Короче, именно Антипатр сделал Гиркана правителем и теперь очень старался укрепить дружбу с римлянами. Когда легат Марк Скавр предпринял экспедицию в соседнюю Набатею, дабы приструнить тамошних арабов-кочевников, которые чересчур увлеклись пограничным разбоем, Антипатр оказал ему значительную помощь.

И римляне платили ему тем же — до определенных пределов. Когда сын Аристовула Александр поднял восстание и практически захватил власть в стране, все тот же Габиний — к тому времени уже наместник Сирии — бросил на помощь Гиркану свои войска. Мятеж был подавлен.

Однако Габиний убедился, что этнарх не пользуется в стране популярностью и абсолютно не способен управлять государством. Тогда он с чисто римской решительностью лишил его титула, оставив лишь в должности верховного жреца, разделил всю страну на пять автономных областей и уничтожил последние остатки иудейской «независимости».

С тех пор римские чиновники чувствовали себя истинными хозяевами Палестины. После Габиния проконсулом Сирии стал небезызвестный Марк Красс, который подавил бунт гладиаторов Спартака. Собирая средства на свой поход в Парфию, он не только ободрал до нитки города и села Иудеи, но и вывез сокровища из их храма. А храм свой они очень уважают.

Жрецы прокляли Красса, и это помогло. Из Парфии он не вернулся — его предательски убили, а римская армия почти вся погибла в песках.

При известии об этом иудеи снова восстали. Но поражение одной армии еще не было поражением всего Рима. Новый наместник Гай Кассий потопил восстание в крови.

Но тут в Вечном городе появились свои проблемы. Началась уже открытая война между Цезарем и Помпеем. Цезарь перешел Рубикон и занял столицу республики. Помпеи бежал в Македонию.

Будущий диктатор немедленно освободил Аристовула и собирался даже отправить его в Палестину. Причем не одного, а с войском из двух легионов. Он понимал, что Аристовул может оказаться очень полезным, вокруг него сплотились бы все иудеи, которые ненавидели Помпея за то, что тот осквернил их храм.

Однако у Магна оставались еще сторонники в Риме — Аристовул был тайно отравлен.

А Гиркан — вернее, Антипатр — понял, что раз связавшись с римлянами, нельзя уже оставаться нейтральным. Надо твердо и решительно выбрать, с кем ты будешь.

Но они не успели сделать свой выбор. События разворачивались стремительно. Разбитый в битве при Фарсале, Помпеи бежал в Египет, где и был умерщвлен придворными царя Птолемея. Цезарь одержал победу.

Но это и беспокоило Антипатра. Ведь что ни говори, а они верно служили Помпею. Не захочет ли теперь Цезарь отомстить сторонникам своего врага. А народ Иудеи бурно радовался: вот погиб человек, который осквернил наш храм. Слава Богу единому!

Однако враги Гиркана не имели достаточно сил, чтобы воспользоваться моментом и захватить власть. Им оставалось лишь ждать. Вот придет Цезарь и наведет порядок. Ведь он уже высказался в поддержку Аристовула. У того остался еще один сын — Антигон. Вот кто должен стать царем. Смерть ненавистному Гиркану!

Видимо, так бы все и вышло. Но — случилось непредвиденное. Цезарь влюбился в египетскую царицу Клеопатру.

Квириний глубоко вздохнул, медленно покачал головой и опять смочил губы вином, Сабин слушал, затаив дыхание. Рассказ старика захватывал его все больше и больше. Марк Светоний невозмутимо смотрел в свой кубок, чуть прикрыв глаза.

— Да, он влюбился в Клеопатру, — снова заговорил старик. — Это было неразумно, но Цезарь есть Цезарь. Вот уж кому везло.

В результате он оказался с кучкой солдат осажденным в Александрии. Правда, армия Птолемея никак не могла захватить город, но римлянам грозила голодная смерть, не было и воды. Цезарь разослал гонцов во все стороны, чтобы те позвали хоть кого-то на помощь. Тогда, кстати, отец Тиберия и муж Ливии командовал флотом Цезаря, но корабли не могли оказать значительного влияния на ход войны.

Соратник Цезаря Митридат из Пергама сумел собрать значительные силы и двинулся из Сирии в Египет. Но вынужден был остановиться у стен Пелузия. Эта неприступная крепость закрывала путь в царство Птолемея, и с нею Митридат ничего поделать не смог.

Ситуация осажденных в Александрии ухудшалась со дня на день, а войско Митридата беспомощно стояло под стенами Пелузия.

И тут к нему подошло подкрепление — несколько тысяч хорошо вооруженных и обученных солдат. А привел их Антипатр, советник Гиркана. Он быстро сориентировался, что сейчас выгоднее держать сторону Цезаря, и поспешил доказать свою лояльность.

Митридат начал штурм крепости. После ожесточенного боя Пелузий был взят. Первым на стены поднялся Антипатр.

Дорога на Египет была открыта.

Армия двинулась к Александрии на помощь Цезарю. Все египетские иудеи стали под ее знамена, а это уже была значительная сила.

Войска Птолемея были разбиты под Мемфисом, а потом еще раз — у стен столицы. Разгром был полным. Царь Птолемей утонул во время панического бегства, а Цезарь — в начале марта — стал полновластным повелителем страны, которая чуть не сделалась его могилой.

Власть над Египтом он отдал Клеопатре. Но и о тех, кто помог ему, будущий диктатор не забыл.

Антипатр и его семья получили римское гражданство — особое отличие. В числе других стал гражданином Вечного города и сын советника Гиркана — Ирод.

Сын Аристовула — Антигон — пытался еще воззвать к чувствам Цезаря, но римлянин был прежде всего политиком. Он знал, что ему нужно и как этого можно достичь.

Гай Юлий издал декрет, в котором назначал Гиркана этнархом и верховным жрецом Иудеи и называл «другом и союзником римского народа». Антигон уехал не солоно хлебавши.

В декрете ничего не говорилось об Антипатре, но неофициально Цезарь именно его сделал главным человеком в Иудее. Советник получил титул «эпитропос», то есть стал, по сути, первым прокуратором Иудеи.

И он взялся за дело, сразу же принялся восстанавливать мощные стены Иерусалима, разрушенные легионерами Помпея. Старшего сына — Фазаила — Антипатр назначил комендантом столицы; младшего — Ирода — сделал губернатором Галилеи.

Идумеец правил разумно и справедливо — Гиркан был лишь тенью на его фоне. Все шло неплохо, но однажды...

Знаете ли вы, кто такие зелоты?

Квириний пытливо посмотрел на Паулина и Сабина. Те лишь пожали плечами. Это слово им ничего не говорило.

— Ну, конечно, — усмехнулся старик. — Откуда же вам это знать? Так вот, зелоты — римляне называют их секариями — это самые непримиримые, самые фанатичные из иудеев. Они руководствуются в своей деятельности поступком, который совершил их далекий предок Финеас.

Это связано с легендой, которая гласит, что когда-то иудеи совсем отбились от рук и забыли заповеди своего Бога, В частности, они занимались развратом с женщинами из других племен.

Квириний хмыкнул.

— Уж этого, конечно, Бог не мог допустить. Он никак не хотел, чтобы его дети смешивались с прочими народами. Главный вождь иудеев — Моисей, уверяя, что действует по приказу свыше, повелел убить тех, кто согрешил. Но поскольку грешили почти все люди, слова Моисея просто проигнорировали и продолжали блудить дальше.

И вот один юноша, уверенный в своей безнаказанности, осмелился совокупиться с девушкой-мидианитянкой чуть ли не на глазах патриарха. Видя это, Моисей выпустил из глаз слезы бессилия.

Тоща встал Финеас, сын Элиазара, обычный парень, не жрец, не судья. Он взял копье и одним ударом пробил тела обоих — израильтянина и его подружки.

Все оторопели. И тогда раздался голос Бога:

— Финеас, сын Элиазара, спас вас, народ Израилев. Он смирил мой гнев, а то бы я сейчас показал вам, что это такое.

Квириний захихикал, из его глаз побежали старческие слезы. Потом он вытер лицо и снова хихикнул.

— Ну, может, он и не совсем такие слова сказал, не знаю. Меня там не было. Иудеи уверяют, что их Бог очень страшный и лучше с ним не связываться. И тут они правы. Мне гораздо больше нравятся наши Юпитер с Юноной и все остальные.

Ладно, хватит шутить. Так вот, по примеру этого самого Финеаса — импотента, наверное, раз он не мог и себе найти девчонку — стали действовать и другие иудеи. Они принялись, считая своим долгом блюсти суровый закон, наводить порядок с помощью силы. Мы бы назвали их террористами.

Эти люди — в основном молодые и здоровые — из-за угла убивали тех, кто нарушал заповеди, сеяли страх и смерть. А уж когда пришли римляне, тут-то они развернулись по-настоящему. Прямо на улицах Иерусалима, в толпе, они выбирали тех, кто сотрудничал с «оккупантами» и наносили короткие точные удары своими кривыми ножами — сикками. Отсюда и их римское название: сикарии.

Квириний вздохнул.

— Ох, если рассказывать все подряд, то вы, пожалуй, уснете. Нет ничего более тоскливого, чем история иудейских религиозных конфликтов. Ладно, скажу только, что вскоре зелоты сделались одной из самых влиятельных партий в стране.

И вот когда двадцатипятилетний Ирод, сын Антипатра, стал губернатором Галилеи, один из таких безумцев -Изикия — начал подбивать людей на восстание.

И оно началось. Но Ирод действовал очень грамотно. Его войска быстро разделались с мятежниками, сам предводитель был схвачен и казнен. Однако иудейские жрецы — они имели свой орган власти, так называемый Синедрион, пользовавшийся большим влиянием, — немедленно вызвали Ирода на свой суд, якобы за допущенное тем бесправие. Но я ведь говорил вам, что они ненавидели Антипатра за то, что тот имел неосторожность родиться в Идумее и то ли забыл обрезаться, то ли сделал это только наполовину...

Квириний весело посмотрел на своих собеседников.

— Обрезание — это такой иудейский обычай, — пояснил он.

Марк Светоний кивнул.

— Я слышал.

Сабин промолчал.

— Так вот, — говорил дальше Квириний, — Ироду пришлось подчиниться и ехать в Иерусалим. Но явился он не один, а в сопровождении отряда своих солдат. Перепуганные судьи не решились вынести ему приговор и лишь тянули время. Ирод ночью уехал из города, а вскоре разнеслись слухи, что он идет на Иерусалим во главе своей армии.

Это решило дело. Сын Антипатра был оправдан и тут в первый раз сам почувствовал свою силу.

Ну а потом... потом убили Юлия Цезаря. И началась страшная гражданская война, которая охватила и Италию, и Азию, и Восток.

Новым наместником Сирии стал Гай Кассий — один из участников заговора. И теперь Антипатру снова надо было выбирать, с кем держаться.

Смотрите, как интересно сложилось: сначала они поддержали Помпея и получили от него власть в стране, затем успели вовремя переметнуться к Цезарю — врагу Помпея, ну а теперь-то что было делать? Как бы не прогадать...

Квириний довольно захихикал.

— Да, в хорошую переделку угодил хитрый идумеец. Восток был в руках Брута и Кассия, но ведь и Италия, и Галлия, и Испания поддержали цезарианцев. А это серьезная сила.

И Антипатр сделал свой выбор. Впрочем, он скорее был вынужден поступить именно так — ведь маленькая армия Гиркана никак не смогла бы оказать сопротивление сирийским легионам.

Антипатр присягнул Гаю Кассию и принялся — дабы заслужить доверие нового хозяина — рьяно собирать дань с иудейских городов. Ведь Кассию очень нужны были деньги.

Первым требуемую сумму в кассу наместника внес Ирод, губернатор Галилеи.

Но вскоре мудрый предусмотрительный Антипатр не уберегся. Он совершил одну ошибку — начал заискивать перед иудейской родовитой аристократией, которая его презирала. Те сделали вид, что готовы возвысить идумейца до своего уровня, и Антипатр потерял бдительность.

На пиру у Гиркана его отравили по приказу некоего Малиха, иудейского патриция.

Взбешенный Ирод хотел немедленно и страшно отомстить за отца, но его удержал старший брат Фазаил. Еще не пришло время, когда можно было бы бросить открытый вызов противникам.

Тем более, что Гай Кассий — покровитель Антипатра — не мог помочь. У него появились свои проблемы — в Сирию вошли войска Долабеллы, цезарианца. Кассий, правда, сразу же запер того в Лаодикее и начал осаду, но руки у него были связаны.

Ирод устроил отцу роскошные похороны и покинул Иерусалим. Он занялся наведением порядка в Самарии, одной из областей страны. Внешне он как будто помирился с аристократической оппозицией и даже с Малихом, виновником смерти Антипатра. Но то было только внешне.

И вот из Сирии пришло известие — Лаодикея взята. Гай Кассий одержал победу.

Поздравить его с ней выехала и делегация из Иерусалима. Возглавлял ее Гиркан; в составе были также Ирод и Малих.

Идумеец уже успел сообщить Кассию о том, кто виновен в смерти его верного союзника Антипатра. И меры были приняты.

По пути делегация задержалась в Тире, чтобы встретиться с иудейскими заложниками, которых держали там римляне. Среди заложников был и сын Малиха.

Вечером в тот же день Гиркан давал банкет. Было приглашено много гостей. Когда слуги сообщили, что приближается Малих, Гиркан и Ирод вышли ему навстречу, протягивая руки в знак приветствия и уважения. Гордый аристократ самодовольно улыбался.

Но тут же дорогу ему преградили несколько римских офицеров, сверкнули лезвия мечей... Окровавленное тело рухнуло на землю.

— Кто приказал вам убить его? — слабым голосом спросил оторопевший и перепуганный Гиркан.

— Проконсул Гай Кассий, — ответил римский трибун, бросил меч в ножны и махнул рукой своим людям: — За мной!

Квириний покачал головой, его лицо стало грустным.

— Да, Ирод никому не прощал обид, он был очень мстительным человеком. И со временем это и привело к той ужасной трагедии... Ну, ладно, обо всем по порядку.

Так вот, вскоре Ироду пришлось пережить несколько неприятных моментов. Наместник Сирии Гай Кассий увел свою армию в Малую Азию, где его соратники Марк и Децим Бруты собирали войска, чтобы сразиться с Антонием, Лепидом и Октавианом — будущим Августом, которые заключили союз, триумвират, и тоже копили силы.

А в Иудее, лишенной римского строгого надзора, воцарился совершеннейший хаос. Марионеточные правители множества миниатюрных государств набросились друг на друга, словно голодные волки, пытаясь урвать у соседа кусок пожирнее. Каждый воевал с каждым...

Ирод, назначенный Кассием губернатором южной части Сирии, ничего не мог поделать. В стране поднял восстание некий Геликс, поклявшийся отомстить за Малиха. Да и сам Гиркан — как стало известно — тайно вел переговоры с враждебными Ироду силами.

Но энергия будущего иудейского царя спасла ситуацию. Его брат Фазаил быстро подавил мятеж и занял стратегически важные крепости Масаду и Махеронт, а сам Ирод сначала разгромил тирийцев, которые оккупировали часть Галилеи, а потом разбил войска правителя Халкиды Птолемея — союзника Антигона.

Жители Иерусалима торжественно встретили победителя. Ему был вручен лавровый венок.

А вскоре Ирод женился, уже во второй раз. Первой супруге он дал развод, хоть та и родила ему сына. Но к тому были веские причины — ведь его новой избранницей должна была стать Мариам, внучка самого Гиркана. Старый правитель хотел таким образом задобрить своего грозного советника, который начал уже подозревать его в интригах.

Квириний умолк, его бесцветные глаза не мигая смотрели в стол. Наконец он глубоко и грустно вздохнул и вернулся к прерванному рассказу:

— Это была очень красивая женщина, тогда, правда, еще совсем ребенок. Я видел ее потом, когда она уже расцвела, как нежный цветок. И наверняка Ирод женился на ней не только по расчету — он действительно любил Мариам. Но ей его любовь счастья не принесла.

Ну, а пока молодые справляли свадьбу, пока веселились жители столицы, пока отряды Фазаила наводили окончательный порядок в стране, а гордая аристократия вынуждена была смиренно склонить головы перед Иродом, который через женитьбу оказался принятым в род Асмонеев — древнейший и наиболее почитаемый род в Иудее, — непредсказуемая Фортуна вдруг снова крутнула свое колесо, да так, что в одночасье начали рушиться троны и рассыпаться целые государства.

В битве под Филиппи в Македонии войска Брута и Кассия потерпели сокрушительное поражение. Предводители покончили жизнь самоубийством. Победу праздновали Октавиан, Лепид и Антоний.

Именно Антонию — после дележа добычи — достался Восток. Верный соратник Юлия Цезаря быстро собрал армию И двинулся к месту назначения, в края, где прошла его молодость.

А Ирод и вся Иудея оказались перед стеной неизвестности. Кого поддержит, а против кого ополчится новый правитель? Будет ли он мстить тем, кто держал сторону Гая Кассия?

На эти вопросы скоро был получен ответ.

Глава XV

Ирод и Антоний

Квириний замолчал, вспоминая тревожную атмосферу тех дней. Он сам — тогда еще молодой двадцатилетний трибун из армии Марка Антония — принимая участие в походе на Восток.

— Так вот, — снова заговорил старик, — Антоний задержался в Дафне под Антиохией и тут к нему со всех ног бросились соперники из Иудеи. С одной стороны — сто самых знатных аристократов, с другой — Гиркан, Ирод и их друзья.

Они не жалели сил, поливая друг друга грязью в глазах римского полководца. Тому надо было проявить недюжинную смекалку, чтобы сделать правильный выбор.

И он его сделал. Этому способствовали несколько факторов. Первый — Антоний ведь уже раньше бывал в Палестине и лично знал Антипатра, верного союзника римлян. Поэтому решил, что и на сына его можно было положиться. Второй — Ироду удалось привлечь на свою сторону близкого друга и советника Антония — Валерия Мессалу. Поговаривали, что идумеец не пожалел золота, чтобы обеспечить себе поддержку влиятельного патриция.

И третий — если бы Антоний решил сейчас передать власть из рук Гиркана в руки оппозиции, это наверняка вызвало бы гражданскую войну, совершенно ненужную Риму. Зачем же перекраивать политическую карту, если те, кто сейчас правят страной, вполне лояльны и надежны? Так думал Антоний и был прав.

Через несколько дней он издал указ, в котором назначал Гиркана первосвященником и этнархом Иудеи; Ирод и Фазаил получили титулы тетрархов, что по-гречески значит: правитель части страны.

Оппозиция пыталась еще бороться. Несколько фанатиков даже подбили людей на демонстрацию — она состоялась, когда Антоний прибыл в Тир. Но римлянин не пожелал даже разговаривать с иудейскими аристократами, а когда те стали настаивать и отказались разойтись по-хорошему, бросил на них солдат.

Десятки человек погибли, остальные бежали в страхе. Вопрос о власти в Иудее был решен.

Квириний поднес к губам кубок и сделал два маленьких глотка. Светоний Паулин тоже пригубил из своей чаши. Лишь Сабин не пошевелился, ожидая продолжения рассказа.

Старик прокашлялся и заговорил:

— Но тут в жизни Антония произошла крутая перемена. Он встретил Клеопатру, царицу Египта. Собственно, это была не первая их встреча — Антоний видел ее и раньше, когда в качестве офицера Габиния помогал вернуть трон отцу Клеопатры, Птолемею Авлету, и потом, когда она стала подругой Цезаря. Но на сей раз он посмотрел на эту женщину другими глазами.

Клеопатра приехала к нему в Тарс, в Малую Азию, чтобы заверить в своей лояльности по отношению к Риму. Она прибыла туда на огромном корабле, украшенном гирляндами цветов, одетая, как Венера, Богиня любви. И пышность царского двора, и, конечно, красота самой царицы ослепили Антония. Он — опытный храбрый воин и трезвый искушенный политик — совершенно потерял голову.

Вдвоем они направились в Александрию, где проводили время в пирах и забавах. Все остальное отошло на второй план, Антоний потерял интерес к политике. И это была его главная ошибка.

Ну, как обстояли тогда дела в Италии, вы знаете, не буду об этом говорить. Сосредоточимся на положении в Палестине.

Так вот, погруженный в любовные утехи правитель Востока проморгал нового и очень опасного врага. Парфян.

Ох уж эти парфяне! Сколько неприятностей доставили они Риму и до сих пор продолжают доставлять. У нас был шанс разделаться с ними раз и навсегда, но Марк Красс провалил дело, погубив свою армию и позволив врагам казнить его самого. С тех пор между Римом и парфянскими царями установился какой-то шаткий нейтралитет, лишь изредка нарушаемый при столкновениях в Армении.

Но парфяне не собирались успокаиваться, они давно вынашивали захватнические планы и вот, казалось, настал самый подходящий момент, чтобы их осуществить.

Тем более, что тогда при дворе «царя царей», как величали себя парфянские монархи, находился один весьма неглупый и совершенно беспринципный человек.

То был римлянин, Квинт Лабиен. Он служил Бруту и Кассию, убийцам Цезаря. Они и отправили его на Восток, попросить помощи у парфянского государя Орода. Но пока шли переговоры, армию заговорщиков разбили под Филиппи и Лабиен остался не удел. Тогда он и решил послужить новому хозяину.

Именно Лабиен уговорил царя начать войну. Он привел множество аргументов в поддержку своего плана, и все они оказались очень вескими. Ород недолго колебался.

Уже весной отряды превосходной парфянской конницы перешли пограничную реку Евфрат и вторглись в римские владения.

Войско двигалось тремя колоннами. Одну возглавлял сам Лабиен, вторую — сын царя Пакор, а третью — сатрап Барсафарн, опытный и осторожный полководец.

Ситуация сложилась просто катастрофическая. Мало того, что парфянская армия и сама по себе являлась грозной силой, так еще на ее сторону перешли многие солдаты сирийских легионов. Ведь они раньше вместе с Лабиеном служили Гаю Кассию, а Антоний был для них чужаком. Хитрый Лабиен мастерски сыграл на их чувствах.

Почти не встречая сопротивления, парфяне заняли Сирию и вошли в ее столицу — Антиохию. Местные жители с радостью встречали их. Им уже до смерти надоели бесконечные римские склоки и постоянно меняющиеся наместники, каждый из которых прежде всего заботился о том, как бы набить свой карман, и ради этого безжалостно грабил всех и вся.

Овладев Сирией, враг разделился. Лабиен со своим корпусом двинулся в Малую Азию, а Пакор и Барсафарн пошли на юг.

На их сторону перешел Птолемей из Халкиды, многие другие мелкие царьки. Выразили готовность сотрудничать и натабейцы из Аравии.

Лишь один город Тир в Финикии решил не сдаваться. Там укрылось много римлян. И они, и местные жители приготовились к борьбе не на жизнь, а на смерть, и тревожно, с надеждой поглядывали в сторону Александрии.

Где же Антоний? Пора ведь уже браться за дело. Когда он появится во главе своих непобедимых легионов, чтобы расправиться с дерзким агрессором и освободить римскую территорию?

Антоний действительно заглянул в Тир, но только проездом — он спешил в Италию, чтобы навербовать там еще солдат, поскольку считал, что сил у него недостаточно для серьезной войны.

А парфяне, между тем, подошли уже к границам. Иудеи. Теперь Ирод мог, по сути, рассчитывать только на себя. Римской помощи пока не предвиделось. Вся страна в тревоге ждала, как будут разворачиваться события. Что предпримут Гиркан и Ирод? Как поведет себя Антигон, сын Аристовула? Какую позицию займут жрецы?

Первым вызов бросил Антигон. Он собрал своих сторонников — а таких было немало — и перешел к активным действиям. Его армия нанесла несколько поражений отрядам правительственных войск и начала марш на Иерусалим. Вели они себя столь смело потому, что сзади за ними уже двигался мощный парфянский корпус под командованием самого принца Пакора.

При известии об этом волнения начались и в самой столице, но тут сторонники Ирода сумели подавить мятеж. Однако главная опасность была впереди. И тем не менее, Ирод и Фазаил решили принять бой, решили остаться до конца верными своему союзнику и покровителю — Риму.

Вскоре подошел Антигон со своим войском. При виде этого в городе снова вспыхнули беспорядки. На сей раз Ироду пришлось туго — после ожесточенных уличных боев в его руках остался лишь царский дворец и некоторые укрепления. Но идумеец не сдавался...

В конце концов, отчаявшись овладеть городом, Антигон решил прибегнуть к хитрости. Он обратился к Ироду и Фазаилу с предложением договориться мирным путем.

— Пусть парфяне, — сказал он, — будут нашими судьями в этом споре. Я уверен, что нам удастся найти компромисс.

Ирод колебался, но Фазаил настаивал на том, чтобы пойти на соглашение с Антигоном. По его совету в город был впущен отряд парфянской кавалерии и командовавший им офицер провел с Фазаилом предварительные переговоры. Он заявил, что соглашение вполне возможно, взаимовыгодное для обеих сторон, но окончательно обговорить детали необходимо с одним из высоких государственных сановников. И посоветовал Фазаилу отправиться в ставку сатрапа Барсафарна.

Несмотря на возражения Ирода, Фазаил и Гиркан отправились в путь. Уже по дороге они сориентировались, что стали жертвой обмана, но изменить что-либо было уже поздно: Ирод далеко, а здесь кругом лишь парфяне и сторонники Антигона.

Гиркан и Фазаил, понимая, что обречены, все же двигались дальше. Представ перед сатрапом, они пожаловались на интриги Антигона, который хотел бы поссорить иудеев с парфянами. Барсафарн торжественно заверил послов, что примет необходимые меры. Сразу же после этого разговора он выехал в район Тира, который все не сдавался.

А Гиркана и Фазаила заковали в цепи.

Квириний снова умолк, переводя дыхание. Чувствовалось, что старик уже очень устал. Паулин с невозмутимым видом допил вино из чаши. Сабин покачал головой:

— Ну и страна, — сказал он. — Тут бы и сам Меркурий не разобрался. У меня уже голова кругом идет от всех этих событий.

Квириний довольно хихикнул.

— Терпи, сынок, — сказал он. — То ли еще будет. Я ведь предупреждал Тиберия, чтобы он выбрал терпеливых и сообразительных людей. Другим в Иудее делать нечего.

— Чувствую, что Рен покажется мне садами Саллюстия по сравнению с этой непонятной Палестиной, — сказал Сабин.

— Ладно, трибун, — резко перебил его Светоний Паулин. — Философствовать будешь потом. Продолжай, достойный Квириний. Мы внимательно слушаем тебя.

Сабин крепко сжал зубы и ничего не ответил. Однако этот парень много себе позволяет. Ведь официально Гай Валерий еще не дал согласия участвовать в экспедиции и никто пока не имеет права относиться к нему, как к своему подчиненному.

Не повернув даже головы, Светоний Паулин добавил:

— Здесь не светская беседа. У нас очень ответственное задание, трибун. Так что прошу не обижаться на меня. Если нам придется работать вместе, то начинай уже сейчас привыкать к моим требованиям.

— Хорошо, достойный Паулин, — коротко ответил Сабин.

Его гнев прошел. Действительно, Марк Светоний прав. Они ведь не в кабаке за кружкой вина сидят. Вспомнив о вине, Сабин взял свой кубок и сделал солидный глоток.

Квириний кашлянул.

— Продолжим, друзья, — сказал он. — Что-то я уже подустал. Надо поторопиться.

Итак, на чем я остановился? Ах, да... При известии о том, что его брат и Гиркан схвачены парфянами, Ирод понял, что больше ждать нельзя. Ночью он и его сторонники — со своими семьями — тайно покинули Иерусалим и направились к неприступной крепости, которая называлась Масада. Она стояла в горах, и тот, кто владел ею, мог держать под контролем значительную территорию.

Но о бегстве Ирода быстро стало известно и парфяне выслали погоню. Конники настигли иудеев. Пришлось принять бой.

Парфяне были отбиты, но вскоре караван Ирода атаковали отряды сторонников Антигона. Никогда еще будущий царь Иудеи не был столь близок к гибели. В кровавой и страшной ночной рубке его людям с трудом удалось отразить нападение врага.

Оставив детей и женщин в Масаде, на попечение своего младшего брата Иосифа, Ирод с небольшим отрядом поскакал в Аравию, в Петру — столицу набатейцев. Он хотел просить тамошнего царя о помощи, тем более, что тот был ему кое-чем обязан. Но араб решительно отказался вступать в конфликт с парфянами. Ирод уехал ни с чем.

Тогда идумеец двинулся в Египет. По дороге он узнал, что парфяне выдали Фазаила и Гиркона Антигону. Тот отомстил им за свои обиды. Старому правителю он отрезал уши, чтобы тот не мог больше выполнять функции первосвященника — калекам это запрещено. А Фазаил, зная, что его ждут страшные пытки, решил покончить жизнь самоубийством и разбил голову о стену. Но перед смертью друг сообщил ему, что Ироду удалось бежать. Фазаил умирал спокойно — он знал, что за него отомстят.

А Гиркана Антигон отправил в Месопотамию, в тамошнюю иудейскую диаспору, где земляки окружили его почетом и уважением, как потомка славного рода Асмонеев.

В Александрии Ирод первый раз встретился с Клеопатрой. Египетская царица, оценив ум и способности идумейца, предложила ему хорошую должность в своей армии. Но Ирод отказался и, несмотря на неблагоприятные погодные условия, отплыл в Рим, чтобы там прояснить ситуацию и заручиться поддержкой могучего соседа.

Ведь Иудея к тому времени уже полностью была в руках парфян и сторонников Антигона.

Клеопатра проводила иудейского правителя со всеми почестями, но в душе затаила некоторую обиду. Ведь этот человек сумел отказать ей, перед которой не устояли ни Цезарь, ни Антоний. О, уязвленная женская гордость — это страшная штука.

Квириний глубокомысленно покивал головой.

— Страшная... — повторил он. — Да, так вот, Ирод отправился в Рим. По пути ему пришлось пережить еще несколько испытаний — штормы, бури, нападение пиратов. -

Но когда его корабль вошел, наконец, в порт Бриндизия, Ирод с радостью и облегчением узнал, что политический кризис миновал, Октавиан и Антоний снова стали — по крайней мере, внешне — друзьями, Перузийская война не привела к войне гражданской.

Теперь уж Антоний мог спокойно собраться с силами и обрушить свою армию на парфянского агрессора. Ирод немедленно выехал в Рим, где и встретился с обоими триумвирами. Так он впервые увидел Октавиана.

Выслушав его отчет, римские вожди решили немедленно оказать своему союзнику самую существенную помощь. Но тут возник один вопрос, на который обратил внимание сам Ирод.

Ведь ему теперь предстояло воевать против Антигона, представителя древнего царского рода. И в отсутствие Гиркана Ирод — ведя такую борьбу — должен был в глазах иудеев каким-то образом соответствовать достоинством своему противнику. Другими словами...

Но Антонию и Октавиану некогда было вникать в эти восточные тонкости. Они решили проблему чисто по-римски: решительно и быстро.

— Отныне ты — царь Иудеи по воле Рима, — объявили они Ироду. — Иди и забери то, что тебе принадлежит. Можешь рассчитывать на нашу помощь.

Указ был представлен на утверждение сената, доклад сделал Валерий Мессала, друг Ирода. Римские сенаторы единогласно признали Ирода царем Иудеи, Самарии и Галилеи.

Новоявленный правитель снова сел на корабль и поплыл в родные места. В столице мира — Риме — он пробыл всего неделю. Но время не ждало, надо было начинать действовать.

Квириний устало прикрыл глаза. Его голова качнулась, словно старик задремал. Сабин нерешительно взглянул на Паулина. Похоже, рассказчик уже не в состоянии говорить дальше. Но Светоний лишь чуть двинул бровью. Дескать, не волнуйся, все в порядке.

И действительно, Квириний через минуту открыл глаза и опять заговорил так, словно и не было никакой паузы.

— Ирод начал готовиться к войне. Войск у него не было, денег тоже. Но как-то он выкрутился, набрал отряд наемников из греков и сирийцев. Да и иудеи, поверив в звезду Ирода, пополняли ряды его сторонников. Вскоре новый царь располагал уже довольно большими силами.

Но и Антигон не дремал.

С обещанной римлянами помощью дело обстояло туго. Антоний пока проводил время в Греции, а в Сирин распоряжался его легат Вентидий. Ему удалось потеснить парфян и освободить Палестину и значительную часть Сирии, но в иудейские конфликты он предпочитал не вмешиваться.

Однажды — после настойчивых просьб Ирода, ссылавшегося на обещания Антония, — легат даже повел свою армию на Иерусалим, занятый войсками Антигона, но у самых стен города повернул и пошел обратно. Говорили, что Антигон буквально озолотил его.

Таким образом, рассчитывать Ироду приходилось только на свои силы и свою удачу.

Главные боевые действия проходили сначала в Галилее — горной области на севере страны. Там сильным влиянием пользовались сикарии — религиозные фанатики, с которыми Ироду уже приходилось сталкиваться раньше.

И на сей раз он быстро и уверенно расправился с бандами, наводившими ужас на мирных жителей, а попутно занял несколько городов, в которых стояли гарнизоны Антигона.

Но тут вдруг разошлись вести, что парфяне снова перешли Евфрат. Наместник Сирии Вентидий отозвал и Палестины все римские войска и начал готовиться к отражению удара.

И уже в июне под городком Гиндаром в Сирии парфяне были наголову разбиты, в сражении погиб наследник престола принц Пакор. Теперь у Вентидия снова были развязаны руки и он мог оказать Ироду необходимую помощь.

И легат оказал ее — выслал своего офицера во главе двух легионов, дабы тот помог царю взять наконец непокорный Иерусалим и заковать в цепи смутьяна Aнтигона.

Но если прежние представители Вечного города попросту давали себя подкупить и не очень-то вмешивались в междоусобную борьбу, то новый посланник — Махер -во время марша своей армии вообще принялся избивать всех иудеев подряд, не давая себе труда выяснить, чьими сторонниками они являются.

Возмущенный этими откровенными убийствами Ирод немедленно двинулся на встречу с Антонием, который наконец-то появился в Сирии. Первым делом вождь сместил с поста Вентидия, который стал слишком популярен в армии после своей блестящей победы над парфянами.

Это было на руку Ироду — не очень-то Вентидий жаловал иудейского царя. Деньги он явно любил больше.

Встреча с Антонием произошла под стенами города Самосаты, который осаждала римская армия. Ирод оказал значительную помощь своему союзнику и, когда твердыня пала, поспешил обратно в Палестину, весьма довольный результатами переговоров — по приказу Антония легионы нового проконсула Сирии Созия уже начали марш на Иерусалим.

Но тут страшный удар обрушился на царя. Прибывшие из Иудеи посланцы сообщили ему о гибели его младшего брата Иосифа, которого Ирод очень любил. Они рассказали, как это случилось.

Иосиф со своими людьми и пятью когортами римских легионеров угодил в засаду под Иерихоном. Враг в несколько раз превосходил их численностью и после яростной многочасовой битвы одержал победу.

Павшему в бою Иосифу Антигон приказал отрезать голову и воткнуть ее на копье, хотя родственники предложили за тело огромный выкуп — пятьдесят талантов.

Ирод немедленно двинулся в Палестину, по пути вербуя все новых солдат. К границе страны он подошел уже командиром крупного корпуса, к которому присоединился и один римский легион.

Огнем и мечом пройдя через вновь восставшую Галилею, Ирод затем двинулся на юг, к столице. По дороге он разгромил шеститысячный отряд сторонников Антигона, взял несколько городов и в итоге, стал у стен Иерусалима. Началась осада.

Она продолжалась пять месяцев. И каждый день был наполнен лязгом мечей и копий, свистом стрел, криками раненых. Кровь лилась потоками.

Римляне и люди Ирода упорно, методично, шаг за шагом продвигались вперед, занимая одну башню за другой. И вот наконец, уже в октябре, последнее сопротивление осажденных было сломлено и победители ворвались в обессилевший и истекающий кровью город.

Началась резня — рассвирепевшие от упорства защитников римские легионеры разбежались по улицам, убивая всех на своем пути — детей, женщин, стариков. Солдаты Ирода тоже не выказали особого гуманизма.

Царь бросился к легату Созию.

— Останови побоище! — крикнул он. — Или я должен быть царем пустыни? Прикажи своим воинам остановиться.

Созий пожал плечами.

— Но они столько лишений натерпелись за эту войну. Пусть немного погуляют.

Чтобы компенсировать легионерам перенесенные лишения, Ирод из своего кармана выложил крупную сумму. Но жители Иерусалима были спасены от полного истребления.

А захваченного в плен Антигона Созий отправил в Антиохию, где Антоний приказал отрубить ему голову топором. Узнав об этом, Ирод, наверное, не очень огорчился.

* * *

Квириний провел рукой по лицу и улыбнулся.

— Ну что, вам еще не надоело? — спросил он, хитро прищурившись.

— Нет, — искренне ответил Сабин. — Все это очень интересно. Но когда мы подойдем к главному?

— Терпение, молодой человек, — произнес наставительно Квириний. — Уже недолго осталось. Скоро все узнаете. Дайте-ка вот соберусь с мыслями, как бы это изложить...

Светоний Паулин по-прежнему молчал, глядя в стол. Он ждал возобновления рассказа.

Квириний продолжил свое увлекательное повествование:

— Казалось бы, все тревоги позади — Ирод утвердился на троне Иудеи и мог с оптимизмом смотреть в будущее. Но тут у него появился еще один противник. Кто? Да кто же еще, как не Клеопатра. Вы не забыли, что Ирод обидел ее отказом от предложенной должности? Так вот, теперь гордая царица решила отыграться на дерзком идумейце.

Пользуясь моментом, эта авантюристка нажала на влюбленного в нее и совсем потерявшего голову Антония, требуя все новых и новых подарков. Причем не каких-то там колец с рубинами или жемчужных ожерелий (хотя и от этого не отказывалась), нет, египтянка возжелала сделать свое государство самым могущественным на Востоке, чтобы потом — как я думаю — бросить вызов Риму.

Не будучи в состоянии отказать Клеопатре, Антоний принялся дарить ей одно за другим римские владения. Финикию, Халкиду, изрядный кусок Сирии, даже часть территории набатейцев, которые не посмели возразить.

Ну, а драгоценным камнем в этой роскошной оправе должна была стать — по глубокому убеждению ненасытной царицы — именно Иудея.

Однако тут Антоний уперся. Ирод был его другом и союзником, на которого можно было положиться и который уже не раз доказал свою лояльность. Римлянин отказал Клеопатре, но, дабы не доводить дело до конфликта, отобрал у иудеев и отдал Египту богатый город Иерихон.

Да, города Ирод лишился, но зато его страна сохранила независимость и это было главное в тот момент. Ну, а отношения между двумя монархами, естественно, не улучшились. Теперь уже и Ирод затаил обиду на алчную мстительную соседку.

Но прежде всего ему надо было думать, как укрепить свою власть и поднять из руин разрушенную войнами экономику страны.

Первым делом он приговорил к смерти сорок пять жрецов и аристократов — самых опасных своих противников. Остальных богачей обложил немилосердными налогами.

Затем сместил со всех постов и должностей тех, кто хоть косвенно содействовал Антигону, и заменил их своими людьми, надежными, проверенными, преданными.

Кроме того, вокруг нового царя сплотились те слои населения, представителей которых ранее гордые иудеи не признавали равными себе — идумейцы, самаритяне, греки. Таким образом он в короткое время стал действительно всенародным повелителем.

Пока Ирод занимался этим, Антоний готовился к новому грандиозному походу против парфян. Ему удалось собрать огромную армию, самую большую из тех, которыми римляне когда-либо располагали на Востоке.

Любящая Клеопатра провожала полководца до самого Евфрата. А на обратном пути посетила Иерусалим.

Ирод принял египетскую царицу со всеми возможными почестями, осыпал ее подарками, пытаясь задобрить женщину, от которой так много зависело. Но Клеопатра ответила на это еще одним оскорблением — она «милостиво» согласилась отдать царю в аренду город Иерихон, отобранный в пользу Египта. В очередной раз Ирод был жестоко унижен, но внешне не показал ничего. Он проводил царицу до стен Пелузия, всячески заверяя ее в своей преданности и дружбе.

Однако в душе его все сильнее разгоралась ненависть к надменной любовнице Марка Антония.

Дверь комнаты неожиданно открылась, и в помещение вошли несколько слуг. Одни несли серебряные кадильницы, благоухающие ароматным дымом, другие — чаши с вином и подносы с закусками. Вперед выступил Протоген и вежливо поклонился:

— Достойный цезарь Тиберий просил узнать, не нужно ли вам чего? Если да, то я готов все сделать.

— Нет, поблагодари цезаря и скажи, что нам очень приятна его забота, — за всех ответил Светоний Паулин. — Но тут уже есть все, что нам требуется. Скажи еще, что мы внимательно и с интересом слушаем рассказ почтенного Квириния. Как только он закончит, мы сообщим об этом и будем просить цезаря принять нас.

Протоген еще раз поклонился; слуги расставили на столах то, что принесли, и все бесшумно выскользнули из комнаты. Дверь закрылась.

— Порядки в Риме стали, как при дворе Клеопатры, — то ли с грустью, то ли просто в задумчивости сказал Квириний. — Не то было раньше, не то...

Он помолчал, качая головой.

— Поход Антония завершился полной неудачей, — вновь заговорил старик. — Я принимал участие в этой экспедиции и видел все своими глазами. Соратник и ученик Цезаря, талантливый полководец, Антоний, казалось, совершенно растерял все свои лучшие качества.

Сначала он загнал армию в дикую глушь, но как ни старался, не смог взять столицу мидян, союзников Парфии.

А потом был этот страшный переход через горы Армении. Зимой, в лютый мороз... Люди замерзали сотнями. Немногим тогда удалось вернуться в границы Империи. Мне вот повезло...

А Антоний просто бросил свое войско и устремился в Сирию, где собирался встретиться с Клеопатрой. Больше ни до чего ему уже дела не было. Только эта шлюха и вино...

Вот тогда несколько офицеров из его армии — и я в том числе — пришли к вождю и потребовали отказаться от египтянки и заняться делами, достойными правителя. В таком случае — сказали мы — солдаты сохранят ему верность, памятуя о прошлых победах. Но если нет...

Антоний не стал нас слушать. Одно время даже казалось, что он прикажет казнить нас, но обошлось. Он просто уже совсем отупел от пьянства и плохо соображал, что делает.

— Ну что ж, — крикнул он в гневе. — Можете убираться куда хотите. Такие воины мне не нужны. У меня есть достаточно смелых и преданных бойцов, чтобы я не очень переживал по поводу трусливого бегства кучки предателей и дураков.

Вот так он ответил нам. И мы ушли, переправились в Италию и вступили в армию Октавиана. Что ж, теперь поступки Антония могут судить только Боги, но мне все же кажется, что он тогда совершил ошибку. Ведь можно еще было...

Квириний огорченно махнул рукой, на его лице было выражение горечи и обиды.

— Ладно, чего уж тут сейчас говорить... В общем, Антоний вернулся в Александрию, а мы вернемся к царю Ироду.

А Ирод пока разбирался со своей семьей. К тому времени — постоянно подвергаясь опасностям и постоянно живя в ожидании каких-то интриг и неприятностей — он очень изменился, стал болезненно подозрительным, недоверчивым и жестоким.

«Совсем, как Тиберий, — подумал Сабин. — История повторяется, учат философы... Да, похоже, что так».

— Теперь, когда царь расправился с оппозицией, — продолжал Квириний, — наибольшую опасность для него представляли — или, по крайней мере, так ему казалось — ближайшие родственники. В частности, теща Александра и ее сын, шестнадцатилетний Аристовул, брат Мартам.

Ирод уже давно подозревал, что теща интригует против него — она не могла смириться с тем, что ее зятем стал безродный идумеец. Но из-за жены, которую он очень любил, царь пока не предпринимал никаких шагов. Но с Аристовулом дело обстояло иначе.

Ведь именно его противники Ирода — тайные противники, ибо явных у него уже не было — решили выдвинуть на должность первосвященника, второй по значимости пост в государстве. Кто как не Аристовул — говорили они — представитель древнего рода Асмонеев, должен занять это место? Такое же пожелание высказала и Клеопатра. Антоний пока предпочитал не вникать в суть проблемы.

Но Ирод-то прекрасно понимал: стань вдруг Аристовул первосвященником, и вокруг него моментально сплотятся все враги царя. И тут уж будет трудно с ними разделаться. К тому же, совершенно ясно, что они получат поддержку египтянки — та не станет перебирать в средствах, лишь бы только устранить строптивого идумейца и захватить его страну.

Под давлением тещи и жрецов Ироду пришлось пообещать, что Аристовул будет назначен на должность первосвященника, как только ситуация в государстве это позволит, а пока он предложил другую кандидатуру, своего ставленника Хананела.

А спустя неполный год, во время праздника Кущей, который двор отмечал в Иерихоне, случилось несчастье — Аристовул утонул.

Говорили, что верный слуга Ирода подплыл к юноше, когда тот купался, и, схватив за ноги, долго держал его под водой. Но, естественно, все было подано как несчастный случай.

Александра не поверила официальной версии и с удвоенной силой принялась строить свои козни. С Клеопатрой они очень сжились за это время. Под влиянием матери даже Мариам стала прохладнее относиться к мужу. Но пока Ирод терпел...

Глава XVI

Золото фараонов

Квириний взял свой кубок, глотнул вина. Сабин и Паулин сделали то же самое. Уже миновал полдень, но время бежало незаметно в этой прохладной комнате Палатинского дворца.

— А тем временем, — вернулся к рассказу старик, — атмосфера снова начала накаляться. Октавиан и Антоний осыпали друг друга обвинениями и угрозами. Из Италии Антония обзывали пьяницей и мальчишкой, которым вертит, как хочет, вздорная египетская баба. А он раздаривает ей земли, завоеванные ценой римской крови. Антоний огрызался: дескать, Октавиан отстранил от власти Лепида, третьего триумвира, занял Сицилию и Африку, не позволяет набирать солдат для восточных легионов.

Короче, война уже витала в воздухе. Никто не сомневался, что вооруженный конфликт неизбежен. А то, что он будет страшным, тоже все прекрасно понимали.

Октавиан собрал большую армию в Италии и вывел в море свой флот, состоявший по преимуществу из небольших подвижных кораблей. Антоний концентрировал силы в Малой Азии и Греции, готовясь ко вторжению на Аппенины. А на помощь ему из Александрии вышел флот Клеопатры — несколько сот огромных, мощных, но неповоротливых галер.

Союзники, естественно, тоже должны были оказать содействие своим. И поэтому Ирод, собрав войско, двинулся в Южную Сирию, чтобы соединиться там с легионами Марка Антония.

— И вот тут, — Квириний сделал значительную паузу и внимательно посмотрел на своих слушателей, — начинаются события, из-за которых вы, собственно, и находитесь сейчас в этой комнате.

Могу заметить, что события эти не отражены в официальной хронике, но я уверяю вас — а, по крайней мере, сам глубоко уверен, — что они действительно имели место.

Не буду сейчас открывать источник своей информации, скажу лишь, что он был весьма надежным. Если цезарь того пожелает, я могу объяснить и подробнее, а пока и этого достаточно. Итак, слушайте дальше.

Ирод продвигался в Сирию, но до места сбора так и не дошел. По пути, у самой границы его встретил Квинт Деллий.

Вы, наверное, слышали это имя? Еще и сейчас по Риму ходят копии его любовных писем к Клеопатре и ласковых ответов царицы. Могу сказать, что все это чистой воды фальшивка. А вот то, что Деллий был, пожалуй, самым в то время доверенным человеком Антония, правда. Только ему вождь мог поручить столь деликатную миссию.

Дело в том, что Антоний — несмотря на хвастливые заверения — вовсе не был уверен в своей победе. Клеопатра в ней не сомневалась, но она была женщиной, а опытный полководец прекрасно понимал, что сам он уже далеко не тот, да и боевой дух в его армии был весьма невысок.

И Антоний решил подстраховаться. В глубокой тайне он собрал все те огромные сокровища, которыми располагал, и решил спрятать их до поры до времени — деньги могли очень пригодиться ему для продолжения борьбы, если бы первое столкновение закончилось неудачно.

В основном там были драгоценности и золото, собранные еще во времена фараонов, и приумноженные потом правителями из династии македонских Птолемеев. Но и сам Антоний внес в сокровищницу немалый вклад — тратил он, правда, очень много, но золотой ручей из богатейшей Сирии, Египта и Палестины тек к к нему широкой рекой.

Короче, чтобы не распалять ваше воображение, скажу, что там было ценностей столько, что никто не мог даже подсчитать хоть примерную сумму. На те деньги можно было купить половину мира, и это не преувеличение.

Сабин слушал с открытым ртом. Даже вечно невозмутимый Светоний Паулин уважительно качнул головой.

— Так вот, — продолжал Квириний, — Антоний поручил Квинту Деллию тайно вывезти сокровища из Египта — даже Клеопатра не знала об этом, хотя тут я ничего не могу утверждать, уж очень хитрая это была особа.

Необходимо было укрыть их в надежном месте до поры до времени. Где найти такое место? Антоний его нашел.

Были предприняты все меры предосторожности. Сначала золото на судах перевезли в Тир, а оттуда Деллий повел караван к границам Иудеи. Навстречу Ироду.

Да, именно Ирод, царь, обязанный своим престолом Антонию, должен был сейчас помочь своему союзнику. В письме, которое Деллий передал правителю Иудеи, вождь сам просил его об этом.

Письмо Антония я видел собственными глазами.

Так что Ирод принял караван с сокровищами и повернул обратно. Официально ему было приказано остаться в Палестине на тот случай, если набатейцы из Аравии захотят воспользоваться моментом и нападут на страну.

Ирод выполнил поручение — он надежно укрыл золото.

— Но где? — вырвалось у Сабина.

Светоний Паулин смерил его недовольным взглядом.

— Ха! — хмыкнул Квириний. — Вот этого я как раз и не знаю до сих пор. Именно поэтому вы и сидите тут сейчас. Вам Тиберий поручил найти сокровища Египта.

Ладно, дайте мне закончить. Так уж получилось, что как только царь покончил с этим делом, арабы и правда напали. Ему пришлось ехать на войну, которая долго шла с переменным успехом. Сначала Ирод одержал блестящую победу, но потом потерял бдительность и под Канатой был больно бит. Там, правда, его врагам помогали и отряды Клеопатры, тайно посланные царицей в Палестину из Сирии. Клянусь Юпитером, эта женщина все же что-то подозревала. Но Ирод опять оказался удачливее.

Вскоре в жестокой сече под Филадельфией он нанес страшное поражение противнику и триумфатором вернулся в Иерусалим. Но не успели закончиться празднества по случаю победы, как гонцы принесли ошеломляющую новость, которая потрясла царя и всю Иудею.

Третьего сентября в битве у Акция флот Антония и Клеопатры был наголову разгромлен, их сухопутная армия капитулировала, вождь и царица бежали в Александрию, а победитель Октавиан идет на Восток, чтобы награждать друзей и карать врагов.

Ну, вы знаете ход той кампании. Антоний не смог придумать ничего интересного и целиком положился на своих советников — в основном, приближенных Клеопатры. Да что эти евнухи понимали в военном деле?

Короче, Октавиан — а точнее, адмирал Випсаний Агриппа — блокировал флот Антония в Амбракийском заливе у мыса Акция. При попытке прорвать блокаду завязалась битва. Исход ее еще не был ясен, когда Клеопатра в панике приказала своим судам взять курс на Египет. Совсем потерявший голову Антоний бросил армию и помчался за ней.

Потеряв вождя, его солдаты прекратили сопротивление. Офицеры сосредоточенных в Малой Азии и Греции войск начали переговоры с Октавианом и вскоре сдались ему. Все провинции отпали; Антоний утратил все, чем владел. У него остались только Клеопатра и Египет, И сокровища фараонов.

Именно о них он подумал, когда немного пришел в себя. И немедленно послал своего доверенного офицера — немного их уже у него оставалось — в Кизик, к берегам Пропонтиды, в Малую Азию. С секретным и важным заданием, которое требовалось выполнить как можно скорее.

Сейчас Антоний еще больше нуждался в золоте. За деньги он мог купить себе новых солдат, навербовать новую армию — ведь восточные царьки и правители готовы были поддержать его. С помощью египетских сокровищ он мог бы еще остановить триумфальный поход Октавиана и, в конце концов, выйти из войны победителем.

Вы хотите спросить, почему тот офицер поехал в Кизик? Почему не к Ироду? Неужели Антоний перестал доверять иудейскому царю?

Нет, не перестал. Но он понимал, что при известии о его поражении все враги Ирода вновь поднимут голову И страна окажется снова охваченной пламенем гражданской войны. И неизвестно, в чьи руки попадет золото. Он не мог рисковать. И у него не было солдат, чтобы послать их в помощь союзнику.

Но зато у него были гладиаторы. Там, в Кизике, он еще раньше собрал несколько тысяч опытных, закаленных бойцов, чтобы после ожидаемой победы выпустить их на арены амфитеатров. Победы не получилось...

Но удивительная вещь — в то время как все отворачивались от неудачника, предавали его и перебегали к Октавиану — эти рабы, обреченные на смерть, сохранили верность своему господину. Они — без приказа — сразу же двинулись на юг, чтобы помочь Антонию.

И вот к ним-то он и послал своего офицера с приказом: направиться в Иудею, взять у Ирода сокровища и доставить их в Египет.

Гладиаторы представляли собой значительную силу, но ведь им предстояло пройти через всю Малую Азию, а потом и через Сирию — территории, ставшие враждебными Антонию.

И тем не менее, они смело двинулись вперед, прорубая себе дорогу мечами. Шли форсированным маршем.

Правители Азии не очень то мешали им, больше боясь за собственную шкуру, но в Сирии ситуация изменилась. Тогдашний наместник — назначенный Антонием — Квинт Дидий уже успел присягнуть Октавиану и теперь всячески старался продемонстрировать свою преданность. Его войска преградили путь гладиаторам, но были разбиты.

Поход обреченных продолжался, они уже приближались к Дамаску, где стоял египетский гарнизон, сохранивший верность своей царице.

Дидий предпринял последнюю попытку — собрал все свои силы и вновь ударил. И на сей раз он бы потерпел поражение — его зеленые рекруты не могли противостоять опытным профессионалам, но неожиданно наместник получил помощь. И от кого, как вы думаете?

Квириний хитро прищурился и выжидательно посмотрел на своих слушателей.

— От царя Ирода, — негромко сказал Светоний Паулин.

— Правильно, — разочарованно протянул старик. — Вижу, Тиберий по-прежнему неплохо разбирается в людях — он выбрал самых достойных. Хорошо, слушайте дальше.

Действительно, помощь Дидию оказал Ирод. Он сразу понял, что Антонию уже не подняться, с золотом или без золота. И решил опять вовремя перейти на сторону победителя. А сокровища фараонов оставить себе. Или уж, в крайнем случае, откупиться ими от Октавиана, если бы тот вдруг сильно рассердился.

Так вот, солдатам Дидия и Ирода удалось запереть гладиаторов в небольшой крепости, но это было все равно, что схватить волка за уши. Ни одна из сторон не имела достаточно сил, чтобы одолеть противника. Приходилось ждать.

А время, ясное дело, играло на сторонников Октавиана. Гладиаторы отправили посланцев в Александрию, прося Антония дать какие-то указания, а еще лучше — самому прибыть и возглавить поход. Клялись в верности и обещали победить. Но вождь даже не ответил — он впал в апатию и не отрывался от чаши с вином. Для него жизнь уже закончилась.

Наконец, устав ждать, офицер, командовавший гладиаторами, решил начать переговоры. Он до конца выполнил свой долг и теперь согласился сдаться при условии, что его люди никогда не будут брошены на арену, а он получит возможность уехать в Александрию, чтобы быть со своим вождем до самой развязки.

Представители Октавиана уверили его, что сделают даже больше — гладиаторы будут приняты на военную службу, а он сам сможет ехать, куда пожелает.

Статус легионера давал его обладателю римское гражданство и право на земельный надел после окончания срока, так что гладиаторы с радостью согласились. Временно их расположили в Дафне, возле Антиохии, и начали постепенно, небольшими группами или даже по одному, отправлять к местам назначения. Офицер выехал в Египет через Иудею.

Но туда он не добрался, просто пропал без вести. То же стало и со всеми гладиаторами. Кто и зачем устранил их — об этом можно только догадываться. Оставляю это на ваше усмотрение. А дальше...

— Прости, достойный Квириний, — вдруг глухо сказал Светоний. — Ты не помнишь, как звали того офицера?

Старик взглянул ему прямо в глаза.

— Помню, — медленно сказал он. — Его звали Луций Светоний Паулин. Это был твой отец.

Глава XVII

Последние указания

Паулин потер глаза пальцами. Он с трудом сохранял обычную невозмутимость.

— Я знал, что отец участвовал в тех событиях, — сказал он тихо. — Но чтобы...

— Понимаю, сынок, — ласково ответил Квириний. — И это была одна из причин, почему Тиберий выбрал именно тебя. Думаю, ты не откажешься сделать то, что не удалось твоему отцу. Хотя он добывал золото для Антония, а ты — для Тиберия, все равно вы оба римляне и это ваш долг перед страной.

— Да, — кивнул Светоний. — Прости меня, почтенный Квириний. Продолжай, прошу тебя.

— Ну, теперь уж я буду краток, — усмехнулся тот. — А то разговорился по-стариковски.

Ладно, слушайте. Сразу после этого Ирод отправился на Родос, где остановился Октавиан. Он присягнул новому повелителю, и тот великодушно решил забыть прошлое. Ведь он прекрасно понимал, что иудейский царь служил тому, кто в данный момент был ближе и сильнее. Главное — он служил верно. А раз он был надежным союзником Антония, то будет таким же и для Октавиана.

Ирод был утвержден на троне, все его права и привилегии сохранялись. Теперь у него были развязаны руки — ведь Клеопатра погибла, не пожелав стать добычей победителя. Антоний еще раньше бросился на меч. По воле Октавиана Ирод стал полновластным хозяином в Палестине.

Вопрос о золоте даже не подымался — ведь мало кто знал о нем. Видимо, Антоний доверился очень немногим, а те не сумели, не смогли или не захотели откровенничать. Царь Иудеи имел все основания полагать, что ему удался замечательный бросок в опасной игре в политические кости. И, наверное, он возблагодарил за это своего непонятного Бога.

А потом начал свирепствовать.

Сначала он приказал убить Гиркана, которого вывез из Месопотамии в Иерусалим. Причина — участие в заговоре.

А затем... затем пришла очередь Мариам, его любимой жены. Всего у Ирода их было десять, но эту он просто боготворил. И, тем не менее, приговорил к смерти. Все за то же — участие в заговоре и попытка отравить мужа.

Не знаю, сколько было правды в этих обвинениях, думаю, что не много. Тут, видимо, тайна золота сослужила Ироду плохую службу. Как всякий обладатель бесценного сокровища, он сделался вдвойне подозрительным и недоверчивым.

А потом начались процессы над его многочисленными сыновьями. Одних он приближал к себе, других отдалял, но, в конце концов, казнили и тех и других. Благо, хоть у него не было недостатка в детях, а то остался бы Иудейский трон без наследника.

Август сквозь пальцы смотрел на зверства своего союзника, лишь иногда мягко укоряя за излишнюю жестокость. Ему нужна была сильная Иудея, а в таком состоянии страну мог поддерживать только Ирод. Приходилось мириться с не совсем цивилизованными методами восточного правителя.

Странно, что кто-то из семьи царя вообще уцелел. Но цезарь не вмешивался. Лишь однажды, когда Ирод сообщил ему об очередном заговоре, раскрытом его тайной службой, в котором якобы принимали участие два царских сына, Август заметил:

— Воистину, я предпочел бы быть свиньей Ирода, а не его сыном.

Чтобы вы поняли смысл, поясню: иудеи не едят свиней и эти животные имеют все шансы дожить до преклонного возраста и умереть своей смертью.

Но Ирод не только убивал, он еще и строил. О, Боги, сколько он всего понастроил. Замки, крепости, дворцы, храмы... Он давал игры, он возводил целые города!

Откуда у царя столько денег? Этим вопросом задавались многие. Но никто не мог дать правильного ответа. В то время и я еще не мог, мне стало это известно гораздо позже.

Конечно, вы-то теперь понимаете — он строил на золото Антония. Расходы были огромные, но не думаю, что сокровища очень сильно пострадали. Ведь бережливый и умный правитель постоянно пополнял казну за счет налогов и ловких финансовых операций.

Но вот о том, где он прятал свой клад, так никто ничего и не узнал. Ирод умел хранить тайну. Хотя у меня есть одна догадка... ладно, к этому мы еще вернемся.

Итак, шли годы, Ирод правил, казнил и строил. Иногда воевал, главным образом с извечным противником — набатейскими арабами.

И вот наступил семьсот пятидесятый год от основания Рима.

Все уже знали — царь умирает. Но, словно раздавленная оса, он еще продолжал жалить даже в агонии.

Вот были осуждены и сожжены живьем несколько человек, которые разбили золотого орла, поставленного Иродом в Иерусалимском храме; первородный сын царя, Антипатр, пошел на плаху, ибо, поверив ложным слухам о смерти отца, пытался склонить на свою сторону дворцовую стражу. Ходили даже слухи, что в свои последние дни Ирод приказал истребить всех младенцев в одном из иудейских городов, поверив какому-то дурацкому пророчеству. Лично я полагаю, что это были сплетни.

Но вот пришел роковой день. Царь действительно умер. И умер страшной смертью. Его болезнь так и называли — иродова болезнь. Мучения были ужасны — плоть гнила заживо, черви завелись под кожей, его рвало кровью и желчью. Никому бы не пожелал такой кончины.

Иудеи уверяли, что это Божья кара за грехи. Не знаю...

В завещании царь назвал своим преемником одного из уцелевших сыновей — Архелая. Но никто не знал, утвердит ли Рим его на троне.

Наместником Сирии был в то время Публий Квинтилий Вар, тот самый, которого через тринадцать лет в Тевтобургском лесу разобьют германцы. Он сменил на этом посту Гнея Сентия Сатурнина.

Сабин невольно вздрогнул. Его мысли переключились на судьбу Сатурнина, который — в этом не было сомнений — был тайно казнен в тюрьме. Что ж, он проиграл... Горе побежденным.

Сабин глубоко вздохнул и попытался вновь сосредоточиться на рассказе Квириния.

Старик продолжал:

— Август утвердил Архелая на троне Иудеи, но доверием особым его не баловал. И вот через несколько лет он сместил нового царя и отправил его в ссылку за какую-то провинность. Кажется, тот неосмотрительно вступил в контакт с арабами и парфянами.

Территория Иудеи была поделена между оставшимися сыновьями Ирода, которые считались уже не царями, а лишь тетрархами. Страна была вновь поставлена под контроль наместника Сирии, а кроме того, в нее был послан римский прокуратор.

Первым прокуратором стал мой приятель Марк Копоний. Ну а Сирией в то время управлял не кто иной, как Публий Сульпиций Квириний, сидящий сейчас перед вами.

Вот тогда-то я и узнал многое из того, о чем сегодня поведал вам по просьбе Тиберия.

Мне повезло встретить нескольких людей, которые располагали кое-какой информацией. Руководствуясь ею, я и составил для себя картину того, что произошло.

Я сразу сообщил о своих открытиях Августу, и цезарь приказал выяснить вопрос. К сожалению, наши усилия не увенчались тогда успехом — обстановка была нестабильная и у меня хватало других проблем.

Потерявший терпение Август распорядился прекратить поиски. Я охотно подчинился.

Но вот теперь, после смерти цезаря, Тиберий начал копаться в архиве и наткнулся на мой отчет, который весьма заинтересовал его. Он встретился со мной и сообщил, что собирается послать надежных людей, чтобы еще раз попытаться найти сокровища. Выбор его пал на вас. Что ж, посмотрим, как вы справитесь. В любом случае, желаю вам удачи. Если понадобятся еще подробности, я готов поделиться всем, что знаю.

Старый Квириний тяжело поднялся на ноги.

Светоний Паулин громко хлопнул в ладоши. Появился раб.

— Передай цезарю, — сказал Паулин, — что мы ждем его указаний.

* * *

Тиберий задумчиво прохаживался по комнате, как обычно глядя в пол и крепко сжав свои тяжелые челюсти. Наконец он остановился и пристально посмотрел на двух стоявших перед ним мужчин.

— Ну, что скажете? — спросил он. — Сначала ты, Светоний.

Паулин расправил плечи.

— Жду твоих указаний, цезарь, — ответил он. — Ты же знаешь, что я не могу отказаться от этого задания. Хотя бы только ради памяти моего отца.

Тиберий кивнул и вновь заходил по комнате. Лежавший в углу на кушетке Фрасилл поднял голову и внимательно следил за ним своими проницательными черными глазами. Руки астролога механически перебирали голубые бусинки, нанизанные на шнурок.

— А ты, Сабин? — спросил вдруг Тиберий, не останавливаясь и не глядя на трибуна.

— Жду твоих указаний, цезарь, — ответил тот. — Я готов.

— Хорошо, — протянул Тиберий и ожесточенно почесал покрытую прыщами щеку. — Я рад, что ты проявил благоразумие.

Это было сказано таким тоном, что Сабин похолодел. Он понял, что если бы сейчас отказался, то подозрительный Тиберий отнюдь не стал бы полагаться на его благородное слово. Он принял бы соответствующие меры и сделал бы так, что бывший трибун Первого Италийского легиона уже никому ничего не смог бы рассказать.

— Но и о клятве не забывай, — добавил цезарь, продолжая прохаживаться и чесать попеременно то щеки, то затылок.

— Фрасилл, — обратился он к астрологу, — что говорят звезды по поводу нашего предприятия?

— Звезды говорят: счастье покровительствует смелым, — ответил тот. — И умным, конечно.

— Ну, что ж, — Тиберий наконец остановился и повернулся лицом к Светонию Паулину и Сабину. — Тогда перейдем к делу.

Итак, как я уже сказал, вы отплывете в Иудею вместе с новым прокуратором Валерием Гратом. Судно уже почти готово и выйдет в море из Бриндизия через несколько дней, как только вы туда доберетесь. У вас будет официальный документ с государственной печатью — ваше прикрытие. Помните, никто не должен догадаться об истинной цели вашей поездки.

Наместник Сирии Пизон получит приказ всячески содействовать вам, но и он не будет знать цели вашего прибытия.

Человеком, который отвечает за успех миссии, является Марк Светоний Паулин. Он будет отчитываться лично передо мной. А Гай Валерий Сабин обязан во всем подчиняться ему. Таково мое требование.

Сейчас вы ознакомились с информацией, которую мог вам предоставить Публий Квириний. Если захотите спросить о чем-то еще — он готов помочь.

— Перед отъездом вы получите деньги, — при этих словах скупой Тиберий поморщился. — Достаточную сумму... вполне... Охраны не дам — она привлекла бы к вам ненужное внимание. Но в случае чего, в вашем распоряжении будут силы, которыми располагает прокуратор Иудеи и даже легионы проконсула Сирии.

И последнее — хотя все это хранится в строгой тайне, нелишне будет принять и дополнительные меры предосторожности. Сейчас вас в крытых носилках доставят за город, на одну из моих вилл. Там вы будете жить, пока не придет время выезжать. Предупреждаю — никаких контактов с посторонними. Ты, Светоний, напишешь жене, что покидаешь Италию, а тебе, Сабин, и писать-то некому, насколько мне известно.

Трибун промолчал.

— И это хорошо, — продолжал цезарь.

Он вновь заходил по комнате, глядя себе под нога и сердито хмурясь. Видимо, его одолевали какие-то не совсем приятные мысли.

— Ну, ладно, — сказал он наконец. — Пора. Носилки уже ждут. Желаю вам удачи. Если вы хорошо справитесь с заданием, можете рассчитывать на достойную награду. Если возникнут какие-нибудь новые обстоятельства, Я поставлю вас в известность. Да хранят вас Боги.

Светоний Паулин чуть наклонил голову, Сабин выбросил руку в салюте; они вышли из комнаты.

В коридоре ждал Протоген.

— Прошу вас за мной, достойные, — сладким голосом сказал он и двинулся по коридору.

Оба мужчины молча последовали за ним.

Внезапно откуда-то сбоку появилась небольшая процессия — молодая девушка и три-четыре служанки. Это была Домиция, подруга Эмилии и сестра Гнея Агенобарба.

Увидев Сабина, она округлила свои прелестные игривые глазки, коралловые губы приоткрылись.

— О, — сказала она удивленно, — наш храбрый трибун опять здесь? Как замечательно. Корина, — повернулась она к одной из своих рабынь, — беги, скажи Эмилии...

Марк Светоний Паулин решительно отодвинул плечом слегка покрасневшего Сабина и вежливо поклонился девушке.

— Прости нас, достойная. Мы спешим. Поговорите в другой раз.

И он вновь двинулся по коридору. Трибун бросил на Домицию отчаянный взгляд, но ему ничего не оставалось, как только последовать за своим спутником.

Сейчас он готов был убить Светония Паулина, зануду и педанта, который, возможно, только что разрушил его счастье.

Домиция посмотрела им вслед и покачала головой с сожалением в своих больших красивых глазах.

— Грубиян, — сказала она. — Но все равно, надо сообщить Эмилии. Какой, однако, симпатичный этот трибун.

А в комнате, которую Сабин и Светоний только что покинули, Тиберий продолжал расхаживать, все так же глядя в пол. Фрасилл смотрел на него изучающим взглядом.

— Что тебя тревожит, господин? — спросил он наконец мягким приятным голосом.

Цезарь махнул рукой.

— О, проблем всегда хватает. Ну да ладно, хватит на сегодня государственных дел. Сейчас пойдем пообедаем, а потом поговорим о теории Анаксагора. Это куда более занимательно.

Фрасилл слез с кушетки и двинулся к двери, по-прежнему перебирая свои голубые бусы.

— Да, — вспомнил вдруг Тиберий. — Еще одно. Только что мне сообщили, что обострилась обстановка в Нумидии. Там какой-то местный вождишка поднял смуту и перерезал римский гарнизон. Надо бы разделаться с ним сразу, пока бунт не разошелся по всей стране. Эти проклятые, кочевники только и ждут случая вцепиться в горло цивилизованным людям. Как ты думаешь, кого бы мне назначить командующим африканской армией?

Глава XVIII

Феликс

Когда на арене амфитеатра Статилия, после боя с ретиарием, в котором Феликс потерпел вполне предсказуемое поражение, к нему подошел распорядитель и приказал идти обратно в помещение для гладиаторов, он не поверил своим ушам.

Бывший пират прекрасно знал, что преступникам — таким, как он — жизнь не дарят, это запрещено законом. И был готов достойно встретить смерть, которая давно за ним охотилась.

Стоя там, на песке, и скользя невидящим взглядом по орущим в экстазе рядам зрителей, Феликс уже ни на что не надеялся и ни о чем не жалел. Будь что будет. Богам виднее.

И лишь когда в подземную клетку к нему спустился невысокий худощавый мужчина, представившийся Протогеном, отпущенником самого цезаря, и сообщил, что великодушный Тиберий своей милостью прощает его и освобождает, он начал понемногу приходить в себя.

«Это невозможно, — подумал Феликс. — Чего вдруг цезарь воспылал ко мне такой любовью? Уж не потому ли, что мы с ребятами перебили на виа Аврелиа его преторианцев?»

— Ты свободен, — коротко бросил Протаген, собираясь уходить. — Но советую тебе не оставаться в Риме. Императрица Ливия была не очень довольна таким поступком своего сына.

Феликс кивнул, все еще находясь в легком трансе.

Уже у двери Протаген повернулся и сказал:

— Да, чтобы ты знал. Цезарь помиловал тебя по просьбе некоего Гая Валерия Сабина.

И вышел.

Теперь Феликс начал кое-что понимать. Но ведь и Сабин отнюдь не мог — насколько он знал — похвастаться благорасположением Тиберия, против которого активно боролся в числе сторонников Агриппы Постума. Хотя, кто разберет этих благородных римлян? Сегодня он с одним, завтра с другим...

Короче, надо пользоваться моментом и исчезнуть побыстрее с глаз Ливии, Тиберия и их агентов. Пока они не передумали и опять не погнали его на арену, сражаться, например, с африканским слоном.

Но Сабину Феликс был очень признателен. Он любил жизнь и вовсе не стремился преждевременно расстаться с ней, хотя и был к этому готов постоянно. Уж такая у него работа.

В общем, не теряя больше времени, он покинул амфитеатр и растворился в людском потоке, который заливал после окончания представления римские улочки.

Тогда, после разгрома «армии» Агриппы Постума у Остийских ворот, ему удалось благополучно уйти и увести с собой полтора десятка своих людей. Теперь им предстояло скрываться.

Но разбойники быстро освоились в Риме, у них появились новые друзья, которые помогли устроиться и дали заработать. Были, впрочем, и враги. Но если с конкурентами — а занялись они, конечно, своим привычным делом, грабежом — еще можно было справиться, то с агентами Ливии дело обстояло хуже.

Агенты эти буквально наводнили город после подавления мятежа Постума, выслеживая тех, кто был или мог быть причастен к тем событиям. Приходилось соблюдать максимальную осторожность.

Феликс и его товарищи чуть не каждую ночь меняли квартиры, старались не задерживаться долго на одном месте. Римские авторитеты преступного мира полюбили смелого сицилийца и как могли помогали ему.

И все же Феликс не уберегся. Кто-то донес на него, польстившись на награду, и вот однажды агенты Ливии набросились на него в темном переулке. Пират отбивался отчаянно. Своим острым широким пастушеским ножом он прикончил двоих, но все же был схвачен.

Суд быстро вынес приговор — смерть. А поскольку приближались апрельские игры, обреченного решено было выпустить на арену. Пусть перед смертью потешит публику.

Так и случилось.

Но вот невероятное стечение обстоятельств теперь вдруг позволило Феликсу вновь стать свободным человеком. Богиня Фортуна высмотрела его среди множества других людей и благосклонно указала на него пальцем. Вот этот! Пусть сегодня он будет счастлив.

Богам легко делать людей счастливыми.

Чем дальше Феликс удалялся от амфитеатра, забираясь в Субурру, где он обитал последнее время перед арестом, тем веселее становилось у него на душе. Ну что ж, значит, еще не пришло время умирать, значит, еще погуляем! Вперед, бродяга!

Феликс свернул на виа Секулариа, направляясь в знакомые места, и вдруг навстречу ему бросилась группа людей.

— Вот ты где! — в восторге завопили они.

— Жив и свободен!

— Клянусь Юпитером, это он!

Феликс немедленно угодил в объятия друзей.

Тут были все. И его товарищи по разбою и мятежу — Харисс, Солон, Терренций... И новые знакомые — римские бандиты — Бурр, Латоний, Крисп... А на шею ему бросилась молодая девушка, с распущенными черными волосами и горящими от возбуждения глазами.

— Феликс! Ты опять со мной!

— Амира!

Пират сжал ее плечи и поцеловал в губы. Он был сейчас на вершине блаженства.

— Ты ведь уже не ждала меня, да?

Девушка смахнула слезу.

— Мы пришли в амфитеатр, чтобы достойно проводить тебя. Но Боги решили иначе. Слава Богам!

— Слава Богам! — рявкнули остальные, подпрыгивая на месте и размахивая руками.

— Слава Тиберию цезарю, — то ли шутя, то ли всерьез сказал Феликс. — И особенно Гаю Валерию Сабину. Это из-за них я сейчас жив, свободен и могу обняться с вами.

— Слава! — завопили разбойники, не помня себя от избытка чувств. — Слава! Да живут они вечно!

Агент Ливии, который с противоположной стороны улицы наблюдал за этой сценой, недоверчиво скривил губы. Надо же, такое верноподданничество. Уж никак не ожидал он этого от воров и бандитов. Хотя, чему радоваться — ведь зарабатывает он как раз на другом. Ну да ладно, пусть веселятся сегодня. Праздник!

И агент, нащупав пару монет в кармане, решительно направился в ближайший кабак, чтобы отдохнуть после трудов праведных.

Впрочем, Феликс и его друзья тоже пришли к подобному выводу.

— Эй, ребята! — крикнул Латоний. — А ну, все за мной! Идем в гадючник Кротона. Там уже ждут. Сегодня наш день!

Вся толпа с шумом, гамом и смехом двинулась по улице. По пути к ней присоединялись новые и новые люди; все поздравляли Феликса с чудесным спасением, славили цезаря и предвкушали, как сегодня напьются в ознаменование столь памятного события.

В кабаке Кротона, который носил устрашающее название «Гром и молния», их действительно уже ждали.

Сам; хозяин — низенький пучеглазый мужичок с заячьей губой — выбежал навстречу.

— Феликс! Родной ты мой!

В Риме успели очень полюбить веселого пирата. В Субурре, да и в Эсквилине, все его знали и уважали.

— Ну, что, старый жулик? — улыбнулся Феликс. — Ты хорошо подготовился? Имей в виду, сегодня я не намерен жрать твою протухшую баранину и пить кислятину, которую ты называешь вином. Деньги есть, гуляем по высшему классу!

— Да что ты говоришь! — обиделся Кротон, — Все самое лучшее, клянусь Меркурием! И еще за полцены!

Громовой вопль приветствовал эти слова. Скупердяй Кротон угощает за полцены! Такое бывает не каждый день!

— Идем! Идем! — загалдели люди. — Веселись, братья! Ура Феликсу! Ура Кротону! Ура цезарю!

Компания ввалилась в просторный сумрачный зал заведения, моментально сдвинула тяжелые деревянные столы и расселась за ними, нетерпеливо барабаня кулаками по доскам.

— Подавай!

— Скорее!

— Жрать хотим!

— Вина! Вина!

Выбежали девушки-служанки с закусками и напитками; они тоже хотели обняться с Феликсом, но под холодным взглядом ревнивой Амиры несколько стушевались и занялись выполнением своих непосредственных обязанностей. Запахло мясом и чесноком.

— Внимание! — возвестил Крисп. — Давайте поднимем кубки за нашего друга, за Феликса! Сегодня он увернулся от смерти и теперь она долго его не достанет! Будь здоров, Феликс!

Все завопили, расплескивая вино из поспешно вскинутых кубков. Пират встал.

— Спасибо, ребята, — сказал он с чувством. — Я рад, что сейчас сижу с вами, и...

— Ну, уж Плутон бы тебе такого вина не налил! — крикнул Терренций, улыбаясь во весь рот.

Все захохотали.

Люди навалились на еду, жадно хватая куски жареного мяса, сыр и хлеб. Слышалось громкое чавканье, мерный гул голосов, изредка выкрики и смех. Кротон довольно улыбался. Он был искренне рад, что Феликс так удачно выкрутился, да и доход от сегодняшнего вечера обещает быть неплохим.

— Ну и здорово же ты разделался с тем германцем в амфитеатре! — крикнул кто-то, когда первый голод уже был утолен. — Парень и не понял ничего. Как это у тебя получилось?

— А вот подожди, — с улыбкой ответил Феликс. — Попадешь на арену, тогда узнаешь.

Все снова захохотали.

Было провозглашено еще несколько тостов, настроение стало совсем праздничным. Выпивки и жратвы не убывало — за этим бдительно следил Кротон, который никак не хотел ударить лицом в грязь.

Осушив очередной кубок, вытерев губы ладонью и резко встряхнув лохматой головой, Крисп вдруг крикнул, напрягая связки, чтобы перекрыть шум зала:

— А где Филострат? Почему он не играет?

— Филострат! Филострат! — завопили остальные. — А ну, иди сюда!

— Музыку давай!

— Бездельник!

Из подсобного помещения торопливо выскочил бледный и тщедушный грек Филострат. Он был, в общем, ни к чему не пригоден, но хозяин держал его, потому что тот здорово умел играть на китаре, что весьма ценили подвыпившие клиенты.

Только поэтому Критон до сих пор и не продал раба, который — как он знал — был педерастом и только отвлекал от работы главного повара и его помощника, падких на мужские прелести.

Филострат — понимая, что от него требуется — приволок обшарпанную китару, уселся в уголке и брякнул рукой по струнам, ожидая заказов взыскательных гостей.

— "Квирину!" сыграй! — раздались крики.

— Нет, из Леандра что-нибудь!

— Нашу! Нашу! Разбойничью!

Грек понимающе улыбнулся, кивнул, перебрал пальцами струны, на что китара ответила мелодичным звуком, и резко встряхнул головой. Его лицо и большая плешь блестели от пота.

Филострат начал петь:

На большой дороге,

На большой дороге,

В темноте разбойнички стоят,

Эй, вы, недотроги,

Уносите ноги,

Мы сегодня грабим всех подряд.

Публика подхватила песню. Орал изо всех сил, выкатив глаза, кривоногий Крисп, тоненько подтягивал удивительно пискливым голосом здоровяк Латоний, в ритм мелодии стучал по столу ладонью смуглый Харисс, подвывал, зажмурившись, широкоплечий Солон.

Всем было весело, всем было хорошо.

Праздник в честь освобождения Феликса продолжался три дня; люди ели, пили, смеялись. Но вот, на четвертый день, уже после полуночи, пора было расходиться.

— Мы проводим тебя, Феликс, — предложил Крисп.

— Не надо, — махнул рукой сицилиец. — Теперь меня охраняет сам цезарь. За собой лучше следите.

Он вышел на улицу, обнимая левой рукой за талию слегка подвыпившую Амиру, которая положила голову ему на плечо.

— Ну что, котенок, идем к тебе? — спросил Феликс.

— Да, — мечтательно протянула девушка. — И вся эта долгая ночь будет наша.

Они двинулись по виа Секулариа, целуясь через каждый шаг. Им было так хорошо...

Свернув на виа Тибуртина, Феликс крепко прижал к себе Амиру, ладонью жадно теребя ее грудь. Девушка постанывала от удовольствия. Сейчас для них больше никого не существовало.

Внезапно скрипнула и открылась дверь одного из домов, оттуда вышел невысокий мужчина в длинном плаще.

— Где носилки? — крикнул он раздраженно.

Тут же из-за угла появились шестеро парней с носилками. Мужчина влез в них, напоследок повернув голову и бросив подозрительный взгляд на двух влюбленных.

В руке одного из носильщиков был факел, который брызгал смолой и искрами. Отблеск огня упал на лицо мужчины в плаще. Феликс резко выпрямился, забыв об Амире. Его лицо напряглось, губы сжались. Он не отрываясь смотрел на человека, который неспешно задернул полог носилок.

«Это наваждение, — подумал сицилиец. — Этого не может быть. Откуда он взялся?»

Феликс готов был поклясться, что в носилки на виа Тибуртина только что сел шкипер Никомед.

Глава XIX

Наваждение

Феликс протер глаза и встряхнул головой. Амира удивленно посмотрела на него.

— Что случилось, любимый?

— Ничего, — ответил Феликс. — Ты извини меня, мне надо сделать еще одно дело. Иди домой, а я подойду попозже.

— Феликс! — разочарованно вскрикнула девушка. — Что ты говоришь? Это же наша ночь!

— Тише. Я должен. Прости, милая.

Амира обиженно вывернулась из его объятий.

— Ладно. Как хочешь.

На душе у Феликса было очень паршиво, но он ведь действительно должен был убедиться...

Рабы, тем временем, подхватили носилки и двинулись по виа Тибуртина, ритмично переставляя ноги.

Феликс еще раз поцеловал Амиру и быстро побежал за ними. Девушка растерянно смотрела ему вслед,

Пират не ошибся — в носилки действительно сел Никомед. Да, в свое время Феликс от души всадил ему в живот свой острый нож, но живучий грек не спешил расставаться с жизнью. Ему повезло — вскоре рядом проходил патруль вигилов, стражники подобрали раненого и доставили его в больницу. Там Никомеда зашили, благо крови он не успел потерять очень много.

Уроженец Халкедона выжил, провалявшись пару недель на койке в лечебном заведении на острове Эскулапа. Он даже пытался сообщить достойной Ливии о своем бедственном положении, но императрица не проявила интереса к состоянию здоровья ее агента.

Выписавшись из больницы, Никомед незамедлительно явился на Палатин, злой и обиженный таким явным невниманием. Но с Ливией ему увидеться не удалось — прошли те времена. Императрица просто передала ему через своего отпущенника мешочек золота и приказала больше не появляться во дворце. Мол, нужно будет, — сама найду.

Грек почувствовал себя оскорбленным — ведь он же жизнью рисковал, чтобы помочь цезарской парочке выпутаться из неприятностей, — но золото принял и с комфортом устроился в Риме, купив мебельную мастерскую. На море его как-то не тянуло.

И жил себе Никомед безбедно, богател, не зная забот. Женился даже на дочке гончара с той же улицы и отхватил неплохое приданое. Супруга — молодая еще девчонка — была уже беременна, и Никомед с нетерпением ожидал появления потомка. Вот скоро родится у него новый Леонид или Александр, уж он потом покажет этим собачьим римлянам, кто действительно чего-то стоит в мире.

Римлян Никомед по-прежнему не любил.

Жизнь его текла размеренно и неторопливо. Но что же заставило почтенного купца выйти из дому в хмурую полночь, сесть в носилки и двинуться куда-то в неизвестность?

Феликсу очень хотелось выяснить это, а потому он, недолго думая, осторожно — стараясь не привлекать к себе внимания — двинулся за крытым паланкином, который тащили на плечах трудяги-носильщики.

Хмель тут же выветрился из головы пирата; он снова мог трезво рассуждать и рассчитывать.

Удивленная и озадаченная Амира с выражением горечи на лице молча смотрела вслед Феликсу. Она чувствовала себя оскорбленной, но, подумав немного, пришла к выводу, что, видимо, у ее возлюбленного действительно была какая-то веская причина поступить так, как он поступил.

И у него была такая причина — Феликс чуял недоброе. А интуиция очень редко его подводила,

Прошло уже где-то с полчаса, когда рабы наконец свернули в сторону и остановились возле большого каменного дома с освещенными окнами, из которого долетал приглушенный гул голосов.

Феликс узнал это здание — то был постоялый двор Гортензия Маррона, известного всей Субурре пройдохи и жулика. Пират был с ним знаком, но доверия к хитрому и скользкому трактирщику не испытывал.

Однако что же здесь понадобилось Никомеду? Корчма, которая называлась «Три циклопа», не относилась, правда, к разряду самых худших в Риме, но ведь и шкипер, судя по всему, преуспевал и мог бы найти себе место поприличнее, если уж ему так захотелось глотнуть винца на сон грядущий.

Феликс, укрывшись за углом, дождался пока грек выбрался из носилок, расплатился и скрылся за дверью дома, а тогда осторожно двинулся вслед за ним.

Заглянув в дверной проем, он увидел, как Никомед о чем-то разговаривает с Марроном. Через минуту хозяин подозвал своего слугу, что-то сказал ему и раб повел шкипера по лестнице на второй этаж, где — как Феликс знал — находились отдельные кабинеты.

Когда грек скрылся из вида, пират небрежным шагом вошел в зал и направился прямо к Маррону. Тот с искусственной улыбкой на широком красном потном лице поспешил навстречу гостю.

— Феликс! — воскликнул он, разводя руки для объятия, — Как я рад, что ты жив и свободен!

— А уж как я этому рад, достойный Гортензий, — улыбнулся пират. — Постой-ка, не кричи так громко. Я не хочу, чтобы меня тут заметили и начали от радости бить твою посуду.

Маррон сразу стал серьезным. Действительно, все клиенты уже пьяны — увидят Феликса и от избытка чувств нанесут ущерб заведению. Он с опаской завертел головой, проверяя, не распознал ли кто из посетителей ставшего сейчас, наверное, самым популярным в Риме человеком Феликса.

Но никто, казалось, не обратил на пирата внимания.

Тот подхватил хозяина под руку и увлек в угол комнаты, за грязную засаленную ширму.

— Послушай, приятель, — вкрадчиво сказал Феликс. — Только что к тебе подходил один парень, грек. О чем вы говорили?

— А тебе-то что? — подозрительно спросил Маррон. — Обычный клиент, вот и все.

— Не ври, Гортензий, — строго сказал пират. — Выкладывай правду, а то пожалеешь. Или ты хочешь, чтобы я сейчас пригласил сюда моих друзей погулять за твой счет, а?

— Да что ты? — испугался Гортензий. — Ладно, скажу, мне скрывать нечего. Этого типа наверху ждет еще один человек, какой-то иностранец. Он снял у меня комнату на вечер и приказал, когда придет некий Никомед из Халкедона, провести его к нему. Им, дескать, надо поболтать. Ну и на здоровье. Денежки он заплатил вперед, заказал вина и мяса, так что может теперь устраивать хоть любовное свидание, ха-ха-ха!

— Понятно, — протянул Феликс, задумчиво глядя себе под ноги. — Иностранец, говоришь?

— Ну да, откуда-то с Востока. Сириец, может, или египтянин. А тебе что, знаком этот маленький грек?

— Знаком, — медленно ответил Феликс. — Еще как знаком. Я, кажется, еще не совсем расплатился с ним за одно дельце.

Это было сказано таким тоном, что Гортензий испугался.

— Только без крови, — умоляюще попросил он. — Пожалуйста, Феликс. Своди свои счеты на улице. Мне тут ни к чему проблемы с вигилами.

— Не трусь, — улыбнулся пират. — Постараюсь не запятнать репутацию твоего благородного дома. Но ты мне скажи, те двое, они случайно сидят не в той комнате, где на стене нарисовано похищение Европы?

— В той, — кивнул, несколько смутившись, Гортензий.

Феликс довольно улыбнулся.

— Ну, тогда ты знаешь, чего я хочу. Проведи-ка меня в свою заветную каморку.

— Какую каморку? — сделал удивленные глаза Маррон.

— Да из которой ты подглядывал за мной, когда я в той комнате однажды задержался с девчонкой. Мне так и показалось, что у бедняги Юпитера, нарисованного на стене, вместо левого глаза дыра, а в ней что-то блестит. Это был ты сам или кто-то из твоих слуг?

Гортензий опустил голову.

— Я... Вот уж не думал, что ты меня заметишь. Но ты не обижайся, я вовсе не хотел подсматривать за вашими любовными играми. Просто проковырял эту дырку на всякий случай. У меня ведь тут разные люди бывают. Иногда полезно послушать, о чем они болтают.

— И капнуть вигилам?

— Да ты что? — обиделся Маррон. — Я таким не занимаюсь.

— Ладно, ладно. А слышно-то хоть там хорошо?

Хозяин пожал плечами.

— Нормально...

— Ну сейчас проверим. Веди, почтенный, поторапливайся.

Гортензий вздохнул, но послушно повернулся и начал взбираться вверх по лестнице. Феликс пружинистым шагом следовал за ним, правой рукой пощупывая рукоятку ножа, скрытого под плащом.

Они поднялись на второй этаж; хозяин показал Феликсу приложенный к губам палец и на цыпочках двинулся по темному коридору.

— Сюда... — шепнул он еле слышно.

Пират шел с максимальной осторожностью, чтобы не налететь на что-то и не поднять шум.

Наконец им удалось преодолеть коридор и Гортензий тихонько открыл дверь в конце его, которая вела в какую-то темную комнату.

— Иди туда, — прошептал он, наклонившись к самому уху Феликса. — Там сам увидишь. Только, ради Богов, осторожнее...

Пират успокаивающе хлопнул хозяина по спине, вытолкал из комнаты и медленно двинулся во мрак, вытянув вперед руки и аккуратно переставляя ноги.

Это помещение, скорее, напоминало какой-то потайной коридор, который тянулся вдоль всего дома. За стеной его размещались отдельные кабинеты — было их шесть или семь. И в каждый можно было заглянуть сквозь старательно просверленную в стене дырочку; к ней же следовало прикладывать ухо, желая что-то услышать из разговора.

Гортензий проделал солидную работу. Видимо, это вполне окупалось — он был не из тех, кто станет зря тратить силы и время.

«Доносит, сукин сын, вигилам, — подумал Феликс. — Вот почему ему так спокойно живется. Ну ладно, уж я предупрежу, кого надо, и не дай тебе Фортуна, почтеннейший, попасться с поличным. Вот тогда счастью твоему придет конец».

По пути пират заглядывал, соблюдая все меры предосторожности, в дырочки, проверяя, в какой из комнат находятся те люди, которые ему нужны. Но большинство кабинетов оказалось пустыми; лишь в одном на твердой кровати в углу потели мужчина и женщина. Гортензий не гнушался подрабатывать даже сводничеством.

Феликс продолжал бесшумно перемещаться по коридору и вот наконец нашел то, что искал.

В освещенной двумя светильниками небольшой комнате за дубовым столом сидели двое. Да, теперь уже никаких сомнений не оставалось — перед пиратом действительно находился шкипер Никомед. Немного постаревший, поседевший и осунувшийся, но все же это был он и никто другой.

Напротив него расположился высокий статный мужчина с гордо поднятой головой и благородным профилем. Капюшон его плаща был откинут, открывая черные жесткие слегка вьющиеся волосы, орлиный нос, узкие губы, чуть прищуренные глаза и смуглую кожу незнакомца.

Иностранец — сказал Гортензий. Что ж, Феликс был вполне согласен с хозяином корчмы. Но что же общего у этих двоих, Никомеда и гостя из-за границы? Зачем они сегодня встретились здесь, да еще и соблюдая при этом все меры предосторожности?

Пират решил, что как раз подошло время это выяснить, и приложил ухо к проделанной предусмотрительным Марроном дырке. Слышно было действительно неплохо.

Глава XX

Парфянин Абнир

— Не волнуйся ты так, почтенный Никомед, — как раз говорил незнакомец греку. — Поешь, отдохни, выпей вина, а потом и о делах поговорим. Так уж у нас принято.

— Нет у меня времени тут рассиживаться, — хмуро буркнул Никомед. — Я занятой и уважаемый человек. Говори быстрее, что хотел, и будем прощаться. Не думаю, что меня заинтересует твое предложение.

— А почему же ты тогда согласился встретиться со мной? — вкрадчиво спросил мужчина. — Почему ты не сказал моему посланцу, что не желаешь ни о чем разговаривать? Это сэкономило бы тебе время, а мне деньги. Ведь этот прохиндей, хозяин корчмы, содрал с меня двойную цену.

Никомед испугался, что его сейчас, видимо, попытаются заставить принять участие в расходах, и лицо грека вытянулось. Заметив это, мужчина с орлиным профилем успокаивающе махнул рукой.

— Не беспокойся. Сегодня ты мой гость, а значит, за все плачу я. Ешь и пей смело.

Такая щедрость незнакомца вернула Никомеду уверенность в себе. Он снова принял надменный вид крайне занятого человека.

— Благодарю тебя за угощение, — произнес он холодно. — И все же потрудись побыстрее изложить свое предложение. Твой человек сказал, что оно может быть выгодным для нас обоих, потому я и решил встретиться с тобой. Только не воображай...

— Отнюдь, достойный Никомед, — перебил его мужчина. — Ты встретился сейчас со мной не потому, что мой человек сказал тебе о взаимной выгоде. Нет, ты пришел лишь потому, что понял: если ты этого не сделаешь, то выгода обернется для тебя крупными неприятностями. Поверь, халкедонец, я достаточно изучил твою натуру, прежде чем пригласить тебя на беседу, и не советую морочить мне голову.

Теперь в голосе иностранца звучала уже прямая угроза. Никомед перетрусил.

— Ну что ты, — забормотал он, — Конечно, я готов выслушать тебя. Мы ведь оба порядочные, благородные люди...

— Не равняй меня с собой, — надменно бросил мужчина. — Ты — жалкий грек без роду и племени, а я принадлежу к царской семье.

В прошлом Никомед и Феликс редко совпадали во мнениях, но сейчас у каждого из них в голове мелькнула одна и та же мысль:

«Этот человек сумасшедший!»

Шкипер с опаской посмотрел на своего собеседника. Хоть бы тот еще кусаться не начал... Вот же угораздило связаться с психом.

Мужчина заметил его состояние и чуть искривил в улыбке свои тонкие бледные губы.

— Ладно, сейчас все поймешь, — сказал он. — Слушай внимательно и не перебивай, пока я тебе не разрешу.

Так вот, я — Абнир из рода Аршакидов, правителей Парфии. В Риме я сейчас нахожусь в качестве одного из членов посольства царя Артабана, которое ведет переговоры с цезарем.

Но, кроме этого, на меня возложены и другие, весьма ответственные и секретные поручения.

«Парфянский шпион, — подумал Феликс. — Это уже интересно. Вот в какую достойную компанию угодил бедняга Никомед».

Греку и самому стало не по себе. За такие дела, за связь с парфянами, по головке не погладят.

— А что тебе нужно от меня? — с дрожью в голосе спросил он, по-собачьи глядя на Абнира.

Тот чуть улыбнулся.

— Одна маленькая услуга, за которую тебе, кстати, хорошо заплатят. Мне известно, что императрица Ливия не очень честно обошлась с тобой после всех тех услуг, которые ты ей оказал. Мы же вознаградим тебя по-настоящему. Половину суммы получишь немедленно.

Парфянин сунул руку под плащ и брякнул по столу тяжелым кожаным мешочком. Глаза Никомеда вспыхнули, но тут же снова потухли. Он понурился и с сожалением покачал головой.

— Нет, я боюсь, — ответил он. — У Ливии полно агентов по всему городу, и они меня знают. Если вдруг выйдет на свет, что я работаю на парфян, не сносить мне головы.

— А как же всегреческая солидарность? — вкрадчиво спросил Абнир. — Ведь и я, и ты, мы оба ненавидим римских варваров и должны всемерно бороться с ними. Ты — эллин из Халкедона, а я — парфянин, в чьих жилах течет и кровь старой македонской аристократии из окружения Александра Великого. Разве идея освобождения эллинистического мира из-под римского гнета не близка тебе?

— Близка, — грустно согласился Никомед. — Эх, я бы им дал, будь моя воля... Но — своя рубашка ближе к телу, достойный принц. Хватит с меня приключений. Я хочу тихо и мирно прожить остаток своей жизни, работая в мастерской и воспитывая сына.

— Вот как? — холодно осведомился парфянин. — Что ж, выбирать тебе. Но сдается мне, что ждет тебя вовсе не покойная старость, а Мамертинская тюрьма. Для начала. А потом — плаха или арена.

— Что ты говоришь? — прерывистым голосом спросил Никомед. — Да за что же меня в тюрьму?

— Я буду говорить напрямик, — жестко сказал Абнир. — Мне нужна твоя помощь, и я намерен ее себе обеспечить. Так вот, ты не захотел работать на меня ни за деньги, ни из патриотизма. Что ж, дело твое. Тогда тебе придется послужить нам из страха.

Никомед с трудом проглотил застрявший в горле комок; его глазки затравленно бегали по комнате. В животе похолодело от предчувствия чего-то крайне неприятного.

— Так вот, достойный Никомед, — продолжал парфянин с нехорошей усмешкой. — Напряги-ка свою память, пожалуйста. Вспомни, как два года назад ты плыл по Тирренскому морю на своем корабле, «Золотой стреле», и подобрал несколько человек, потерпевших крушение. Они сидели на плоту, кое-как сколоченном из обломков.

Ты поднял их на борт и выяснил, что имеешь дело с сицилийским купцом и его слугами. Купец предложил тебе хорошие деньги, чтобы ты доставил его в Панорм. Ты заметил, что при нем находится полный мешок золота и драгоценностей.

Ты согласился, а ночью вместе со своими людьми убил купца и его слуг и ограбил его. Ведь так было, Никомед?

Грек не мог вымолвить ни слова, его губы дрожали, руки нервно бегали по столу.

— Откуда... — с усилием прохрипел он.

— Откуда я это знаю? — улыбнулся парфянин. — Все очень просто. Когда вы выбросили тела убитых за борт, то не заметили, что один из тех людей был еще жив. Так уж получилось, что следом за вами шло другое судно. Оно и подобрало беднягу, которого алчный шкипер Никомед хотел лишить жизни, дабы обогатиться неправедным путем.

Грек опустил голову. Слова парфянина были чистой правдой. Возразить тут нечего.

— Семья сицилийского купца долго пыталась разыскать его, но безуспешно. Решили, что он погиб во время кораблекрушения. И я пока не стал никого в этом разубеждать, хотя тот человек, уцелевший слуга, находится сейчас в надежном месте и готов дать против тебя показания.

Не буду подробно рассказывать, откуда я так хорошо знаю эту историю. Тут во многом заслуга случая. Но вот так интересно получается, что теперь ты, Никомед, находишься в моих руках. И я волен решать, забыть ли обо всем или передать дело в суд. Как ты думаешь, что с тобой сделают за убийство римского гражданина?

Думать тут было нечего. С бедного грека просто сдерут шкуру или скормят его в амфитеатре диким зверям. И в том, и в другом случае удовольствия мало.

Никомед поднял голову, затравленно глядя в лицо Абнира. Он понял, что выхода у него нет. Не может же он, в самом деле, просить Ливию или Сеяна выпутать его из такой скверной истории? Ему ведь ясно дали понять, что свою работу он сделал и более нечего путаться под ногами.

А то ведь ребята Сеяна — Эвдем и его компания — запросто могут воткнуть ему в спину ножичек где-нибудь в темном переулке.

Да, Никомед крепко влип. Это понимал Абнир, понимал и сам грек. Феликсу тоже все было ясно.

Поначалу он даже обрадовался, что подлый шкипер получит по заслугам, но тут же сообразил, что не в интересах парфянина выдавать Никомеда. Конечно же, смуглый представитель рода Аршакидов попытается использовать грека в своих целях.

Нельзя сказать, чтобы Феликса очень уж заботили вопросы величия римской Империи, но все же он чувствовал себя гражданином этой страны, для которой парфяне были исконными и опасными врагами.

Тем более пират испытывал сейчас некоторую благодарность к цезарю Тиберию, который сохранил ему жизнь и подарил свободу. И разве не правильно будет теперь сообщить префекту города о сговоре парфянского шпиона и беспринципного грека? Феликс решил, что так и сделает, но для начала надо было еще узнать, в чем же заключается та услуга, о которой Абнир хочет попросить шкипера.

Почувствовав, что его правая нога совсем затекла, пират перенес тяжесть тела на левую и снова плотно приложил ухо к столь полезной дырке в стене.

— А скажи-ка мне, любезный Никомед, — говорил тем временем парфянин, — ведь у того купца была при себе целая куча денег. Куда же ты дел такое богатство? Почему еще тогда не зажил покойно и безбедно где-нибудь в провинции?

Грек горестно хмыкнул.

— Как бы не так! — со злостью сказал он. — На следующий день мы и сами наткнулись на пиратов и те обчистили нас до нитки. Вот уж не повезло, так не повезло!

— Ну, не расстраивайся, — успокоил его Абнир. — Разве тебя не учили в детстве, что нажитое неправедным путем впрок не идет? А я предлагаю тебе заработать не меньше, но зато совершенно честно.

— Да уж, честно, — буркнул грек. — За такую честность меня того и гляди на крест прибьют.

— Ты, похоже, весьма ценишь свою шкуру, — с улыбкой заметил парфянин.

— А ты — нет? — с вызовом спросил шкипер.

Абнир нахмурился.

— Не забывайся, грек, — холодно произнес он. — Помни, с кем говоришь. Ладно, слушай внимательно.

Его взгляд медленно прополз по стене, и Сабин невольно вздрогнул — ему показалось, что пытливые черные глаза парфянина встретились с его глазами. Абнир смотрел в стену несколько секунд, но выражение его лица совершенно не изменилось, и Феликс успокоился. Нет, тот его не заметил. Иначе вряд ли смог бы сохранить самообладание.

— Так вот, — заговорил парфянин все тем же спокойным, уверенным голосом. — Тебе придется, любезный Никомед, в самое ближайшее время выехать в Иудею...

— В Иудею? — взвыл охваченный ужасом грек. — Чего вдруг? Терпеть не могу этот народец.

— Замолчи и слушай, — резко перебил его парфянин. — Мы, кажется, уже выяснили, что выбор у тебя невелик.

Никомед схватился за голову и принялся раскачиваться из стороны в сторону, всем своим видом демонстрируя полнейшее отчаяние. Но на сурового Абнира это не произвело никакого впечатления.

— Дело в том, — продолжал он, — что — как мне удалось выяснить — цезарь посылает в Иерусалим нового прокуратора. Прежний, Руф, был у меня на жалованье, но Валерий Грат — человек другого покроя.

Впрочем, это уже наша забота, тебя сей вопрос не касается. А вот, что должен сделать непосредственно ты.

Вместе с прокуратором Тиберий посылает еще двоих людей с каким-то специальным заданием. Каким именно — мы так и не смогли узнать. Это предстоит сделать тебе.

Могу только сказать, что миссия эта чрезвычайно важная и секретная — предприняты строжайшие меры предосторожности. У меня есть кое-какие догадки на сей счет, но пока о них рано говорить.

Я уверен, что выполнение этого задания может нанести ущерб интересам Парфии в Сирии и Палестине. Этого допустить нельзя. Наши позиции и так сейчас несколько ослаблены, но уже очень скоро парфяне восстановят прежнее могущество и отберут у Рима все захваченные Помпеем и Антонием территории. И ты, Никомед, если не подведешь меня, будешь достойно вознагражден. Мой повелитель, царь Артабан, ценит преданных и умных людей. Ты слышал, каких почестей достиг Лабиен, который искренне помогал парфянам? Почему бы тебе не повторить его карьеру?

А уж в золоте ты сможешь просто купаться. Ну как, заманчиво звучит, а, грек?

Никомед кивнул. Оно, конечно, так, но риск...

— А почему вы именно меня выбрали? — спросил он. — Разве у столь могучего царя не нашлось более достойного кандидата в Лабиены?

Абнир улыбнулся.

— Это сделал я. Так уж получилось, что мне кое-что известно о тебе. К тому же, сейчас у меня невелик выбор агентов. Но я уверен, что ты прекрасно справишься с этой задачей. Если, конечно, захочешь. А ты ведь захочешь, любезный, не так ли?

Шкипер тяжело вздохнул.

— Разве у меня спрашивают?

— Вот и хорошо. Я рад, что ты понял ситуацию. В общем, ты попшионишь немного за теми римлянами, разнюхаешь, зачем они приехали.

Через пару месяцев я сам покину Рим и отправлюсь на Восток. По дороге планирую заехать в Дамаск и Иерусалим — поздравить нового прокуратора с назначением. Мы ведь добрые соседи, правда?

И вот тогда ты дашь мне отчет, а я уж посмотрю, какие меры следует принять. Сопровождать тебя будет мой доверенный человек. Он проследит за твоей безопасностью — Барсат прекрасно владеет всеми видами оружия. Тебе с ним будет спокойно.

— А почему он сам не может взяться за это дело, раз уж он такой способный? — с надеждой спросил шкипер.

— Но он не такой хитрый, — заметил Абнир. — И запомни — без фокусов. Если ты вдруг захочешь предать меня, Барсат знает, что ему делать, и поверь — живым тебе от него не уйти. Он предан мне до безумия и не задумываясь выполнит любой мой приказ.

«Час от часу нелегче», — подумал Никомед с отчаянием.

Честно говоря, у него действительно мелькнула в голове мысль прихватить денежки и удрать куда-нибудь в Испанию, подальше от Рима и Парфии. Но теперь от этого плана пришлось отказаться...

Абнир встал, подошел к боковой стене комнаты — не той, за которой прятался Феликс, и трижды стукнул по ней кулаком.

Через несколько секунд дверь открылась и в комнату вошел человек. Это был рослый широкоплечий мужчина лет тридцати с грубым жестоким лицом, покрытым шрамами. Он был одет в серый хитон с серебряной застежкой на плече. Его большие руки висели вдоль тела.

— Вот и Барсат, — сказал парфянин, усаживаясь обратно за стол. — Запомните друг друга. Когда придет время выезжать, он найдет тебя. Для вида он будет прикидываться твоим слугой, слугой почтенного купца, который путешествует по делам. Но не советую тебе слишком вольно с ним обращаться. Барсат весьма крут нравом.

Этого можно было и не говорить. Никомед и так вздрогнул от страха, представив, как он будет день за днем находиться рядом с этой обезьяной, готовой в любой момент сломать ему шею.

О, Бога, и за что вы так взъелись на несчастного халкедонца?

Абнир что-то сказал Барсату на не известном ни Феликсу, ни Никомеду языке. Тот слегка поклонился и вышел из комнаты. Парфянин вновь повернулся к греку.

— Да, — сказал он, — запомни еще одно. Тех римлян, за которыми тебе предстоит следить, зовут Марк Светоний Паулин и Гай Валерий Сабин. Они являются...

Глава XXI

Удар кинжала

Абнир прервал и удивленно посмотрел на Никомеда, у которого вдруг отвисла челюсть, а лицо исказилось в дикой гримасе.

— Нет! — прохрипел грек, дико вращая глазами. — Это невозможно. Я отказываюсь...

— Что? — Теперь парфянин разозлился всерьез. — Долго ты еще будешь морочить мне голову, собака?

— Ты сказал — Сабин? — переспросил шкипер, дрожа всем телом. — Но он же меня знает! Он убьет меня, как только увидит, и я не смогу выполнить твое задание!

И Никомед дрожащим голосом коротко рассказал парфянину, почему это у него сложились столь напряженные отношения с римским всадником Гаем Валерием Сабином.

— Да, — задумчиво протянул Абнир, когда грек закончил исповедь. — Выходит, ты и ему успел напакостить. У тебя талант наживать себе врагов, любезный Никомед.

А в душе шкипера затеплилась надежда. Ведь не захотят же парфяне ставить всю операцию на грань срыва, так рискуя. Ведь если Сабин узнает грека, то немедленно придет к выводу, что тот неспроста околачивается возле него. И задание Абнира не сможет быть выполнено!..

Однако парфянин тут же развеял эти иллюзии.

— Ну, делать нечего, — сказал он. — Лучше бы, конечно, чтобы вы не были знакомы, но теперь уже поздно что-либо менять. Я уже направил отчет моему повелителю и сообщил, что все организовано в лучшем виде. А наш царь обладает несколько порывистым характером и не потерпит задержки. Мне некогда искать тебе замену, приятель. Так что будем рисковать оба. Советую тебе хорошенько помолиться и принести щедрые жертвы твоим Богам. Думаю, их покровительство тебе весьма пригодится.

Феликс, который по-прежнему стоял, прижавшись к стене, едва поверил своим ушам. Значит, Тиберий отправляет Сабина с каким-то важным поручением, а подлец-Никомед попытается сорвать его планы...

Ну, что ж — в такой ситуации ждать больше нечего. Надо немедленно сообщить обо всем префекту города.

Но додумать мысль до конца пират не успел. За его спиной внезапно послышался легкий шорох и быстрые шаги. Феликс резко отпрянул от стены, но его глаза, до того смотревшие на свет, сейчас ничего не видели в темноте. Только какое-то неясное движение...

А в следующий миг он почувствовал на своем горле гибкую упругую петлю, сильная ладонь уперлась ему в подбородок и отогнула голову назад, мощное колено двинуло в живот.

Феликс захрипел, перед глазами его вспыхнули разноцветные огоньки, и он потерял сознание...

* * *

Сколько прошло времени, он не знал. Открыв глаза, пират понял, что лежит на полу в той самой комнате, в которой вели разговор Абнир и Никомед. Когда его зрение и мозга пришли, наконец, в порядок, Феликс увидел, что парфянский принц все так же невозмутимо сидит за столом, а рослый Барсат стоит рядом, грозно хмурясь и наматывая на левую руку гибкий длинный кожаный ремешок.

Зато Никомед в страхе забился в самый дальний угол и оттуда расширенными от ужаса глазами смотрел на Феликса.

Теперь пират мог догадаться, что произошло. Несомненно, Абнир все-таки заметил, что кто-то за ними подглядывает — ведь заметил же это сам Феликс в свое время. Видимо, парфянин был не менее наблюдательным.

Тогда он приказал своему слуге, воспользовавшись каким-то восточным наречием, неизвестным пирату и греку, проверить, в чем дело. И Барсат блестяще справился с заданием.

Он застал потерявшего бдительность Феликса врасплох, нейтрализовал его и приволок в комнату, чтобы тут принять решение о его судьбе. Каким будет это решение — сомневаться не приходилось. Уж очень важную тайну подслушал сицилиец, и теперь его, конечно, в живых не оставят. Интересы великой Парфии важнее.

Шансов на спасение у него не было — огромный Барсат внимательно следил за каждым его движением. Мало того, что парфянин был гораздо сильнее физически, так у него еще и петля, да и нож наверняка есть за поясом. И Абнир с Никомедом вряд ли останутся сторонними наблюдателями, если дело дойдет до драки.

— Кто ты такой? — безразличным голосом спросил парфянский принц. — Кто тебя подослал?

Феликс промолчал.

Никомед оживился.

— Я его знаю, господин, — сказал он. — Это бандит, пират с западного побережья. Он, кстати, дружок того самого Сабина, про которого ты мне говорил...

— Ах вот как? — глаза Абнира сузились, он холодным взглядом окинул распростертого на полу Феликса. — Это Сабин приказал тебе шпионить за мной?

— Я ни за кем не шпионил, — глухо ответил пират. — Просто случайно оказался в том коридоре и услышал голоса... Любопытно стало.

— Любопытно? — нехорошо усмехнулся парфянин. — Любопытство не всегда идет на пользу.

— Хозяин корчмы знает, что я здесь, — уцепился Феликс за последнюю соломинку. — Он будет меня искать.

Абнир пренебрежительно махнул рукой.

— И найдет мешок с золотом. Знаю я этого хозяина. Он за пару ауреев родную мать продаст. Так что, надежды у тебя нет, парень. Впрочем, если ты мне все сейчас честно расскажешь, то, может, мы еще и договоримся.

Феликс знал, что это ложь. Нет, в живых его не оставят.

Абнир еще несколько секунд выжидательно смотрел на него, а потом пожал плечами.

— Ладно, не будем терять времени. Никомед, у тебя есть оружие?

Грек, после некоторого колебания, вытащил из-под хитона острый кинжал с рукояткой из слоновой кости. Лезвие тускло блеснуло в свете факелов.

— Хорошо, — сказал парфянин. — Подойди ближе. Если этот человек шевельнется, бей его сразу же.

С этими словами он извлек откуда-то узкий короткий обоюдоострый меч, украшенный драгоценными камнями, которые немедленно заискрились. Никомед с опаской вышел из своего угла и приблизился к Феликсу. Парфянин упер локоть руки, которая сжимала меч, в стол, но с места не двинулся. Он повернул голову к Барсату.

— Здесь его убивать нельзя, — сказал он. — Иди вниз, предупреди наших людей. Пусть подготовят носилки. Потом выберешь момент, когда в зале никого не будет, придушишь его немного и вынесешь на улицу. Там посмотрим, как от него избавиться. Иди.

Барсат бросил злобный взгляд на Феликса, а потом вопросительно посмотрел на Абнира.

— Но, господин... — прогудел он.

— Не бойся, — улыбнулся парфянин, поигрывая мечом. — Ты ведь знаешь, что я тоже неплохой боец. К тому же, меня всегда поддержит этот доблестный грек.

Доблестный грек с трудом удерживал дрожь в коленях; пот струился по его лицу.

Барсат; с сомнением качая головой, вышел из комнаты. Дверь закрылась, послышались тяжелые шаги.

Феликс с тоской подумал, что уж лучше было бы погибнуть на арене, на глазах тысяч зрителей, в присутствии друзей, чем дать себя задушить или зарезать каким-то парфянским ублюдкам. Еще больше его злило, что и этот червь — Никомед станет свидетелем его смерти. Вот уж порадуется, сволочь. И это было хуже всего.

Внезапно в голове у пирата появилась одна мысль. Что ж, вероятность спастись, конечно, нулевая, но он ведь ничего не потеряет, если попробует. Надо рискнуть, делать-то больше нечего.

Феликс решил посеять недоверие в сердце Абнира. Наверняка тот уже и так задумывался, откуда тут взялся этот пират, вдобавок — знакомый Никомеда. А может, грек что-то крутит, ведет двойную игру? Сицилиец принялся старательно раздувать в парфянине огонек подозрения.

Он, для начала, подмигнул несколько раз Никомеду, вроде бы стараясь, чтобы Абнир ничего не заметил, хотя тот просто обязан был перехватить его взгляд.

Увидев, что грек недоуменно таращит глаза, Феликс состроил умоляющую гримасу, словно говоря: ну, чего ты ждешь? Мы же с тобой друзья-приятели и вместе работаем.

Лицо парфянина напряглось. Он уже начал жалеть, что отпустил Барсата. А вдруг и правда эти двое — сообщники? Или это просто хитрость? Богам известно...

Абнир чувствовал все большее беспокойство, его пальцы сжались на рукоятке меча так, что суставы побелели. Никомед, сбитый с толку гримасами и подмигиваниями Феликса, нерешительно поглядывал на парфянина, но затем его взгляд невольно вновь обращался на пирата. На лице грека было написано полное смятение.

Атмосфера накалялась, и вот Феликс решил, что дальше ждать нет смысла — в любой момент мог появиться тот здоровенный парень с петлей и представлению пришел бы конец.

Пират подобрался, напрягая все свои мышцы, — очень многое зависело от того, насколько быстро ему удастся вскочить с пола.

Никомед сам помог ему. Его нервы не выдержали этой игры, и шкипер вдруг истерически выкрикнул:

— Да чего ты пялишься? Сдурел, что ли?

— Бей его! — рявкнул пират, молниеносно оказавшись на ногах. — Забыл, кому служишь, сволочь?

Никомед, опешив от неожиданности, сделал шаг назад. Могло показаться, что он хочет приблизиться к Абниру. Парфянин, уже полностью уверенный в том, что остался один против двоих врагов, сорвался со стула и взмахнул лезвием своего меча перед глазами грека, который в ужасе отшатнулся. А Феликс не терял времени.

Он быстро схватил тяжелый дубовый стул, на котором только что сидел Абнир, и обрушил его на голову принца. Тот рухнул как подкошенный, меч вырвался из его пальцев и отлетел к стене.

Никомед по-заячьи взвизгнул и хотел выскочить из комнаты. Пират поймал его за складки хитона и отшвырнул обратно. Он бы с удовольствием сейчас расправился с предателем, но времени уже не оставалось. Если бы появился Барсат, песенка его была бы спета.

Феликс с силой наотмашь врезал грека кулаком по лицу, пинком распахнул дверь и выскочил в коридор. За своей спиной он услышал, как тело шкипера налетело на стену и сползло на пол.

Феликс бегом бросился вниз по лестнице. На полпути он столкнулся с хозяином — Гортензий Маррон, который приводил свое заведение в порядок после рабочего дня, удивленно вскинул голову.

— Что там такое? — воскликнул он.

Феликс не ответил, оттолкнул его и бросился в кухню. Он знал, что там есть черный ход, который позволит ему избежать встречи с Барсатом и прочими кровожадными парфянами.

— Ну и ну, — сказал Гортензий, провожая пирата долгим взглядом. — Что же там случилось? Как бы не наделал он мне неприятностей. Надо, пожалуй, пойти взглянуть...

А в комнате, которую Феликс так поспешно покинул, Никомед как раз поднялся на ноги, вытирая полой хитона кровь с лица и тихонько жалобно поскуливая. В руке он все еще держал свой кинжал, которым так и не воспользовался.

Послышался стон. Никомед повернул голову и посмотрел на тело Абнира, лежавшее на полу. Парфянин слабо пошевелился — ему здорово досталось, стул действительно был очень тяжелый.

Грек подошел ближе и наклонился над ним. Абнир открыл глаза, с трудом перевернулся на спину и чуть приподнялся на локте.

— Где он? — хрипло спросил парфянин. — Убежал?

Шкипер кивнул.

— Проклятие. Растяпа... как же ты...

И внезапно Никомеда осенило. Вот это случай, другого такого уже не представится! Ему ведь никак не хотелось ехать в Иудею, да еще и шпионить там за Валерием Сабином. А теперь Феликс точно донесет тому о неприглядной роли шкипера во всей этой истории...

Нет, Бога дарят ему чудесный шанс раз и навсегда решить свои проблемы. Обе сразу. Двух зайцев одной стрелой... точнее — кинжалом.

— Что ты стоишь? — слабо произнес Абнир. — Помоги мне... Где Барсет? Позови мне...

Никомед вдруг истерически всхлипнул, отвел назад руку с кинжалом и с силой всадил лезвие в грудь парфянину. Тот вздрогнул, его глаза снова закрылись, а голова медленно завалилась набок. На плаще выступило быстро расползающееся пятно крови.

"Вот так, — подумал Никомед, чувствуя приступ тошноты, но героически с ним сражаясь. — Не будешь ты теперь меня шантажировать. А того шустрого пирата опять отправят на арену за убийство парфянского посла. А вы еще хотели обвести вокруг пальца меня, Никомеда из Халкедона? Дураки безмозглые, ослы... ".

Шкипер бегло огляделся по сторонам, размазал по лицу текущую из носа кровь, бросил на пол кинжал, сделал дикие глаза и стремительно выбежал из комнаты, отчаянно вопя:

— На помощь! Убили! Убили!

* * *

Феликс благополучно выбрался из «Трех циклопов» и углубился в темные улочки Эсквилина. Погони не было. Пока...

Сразу же с утра он решил отправиться к префекту города и сообщить о парфянском шпионе и его агенте — греке Никомеде.

Пират понимал, что ночью по городу ходить опасно — еще арестуют. А он хотел первым изложить свою версию — ведь, чего доброго, если он сейчас попадется, его могут запросто обвинить в нападении на посла. И подлый Никомед охотно подтвердит это, спасая свою шкуру. Да и хозяин кабака Гортензий Маррон вряд ли станет выгораживать Феликса. Он, скорее всего, вообще не признается, что знаком со столь подозрительным человеком, разбойником и преступником. Пусть даже помилованным.

Пират решил переночевать у Амиры — у той была своя комната в доме старой сводни Тертуллы, у которой девушка регулярно подрабатывала проституцией. Там было тихо и спокойно — окружные вигилы получали хорошую мзду от опытной хозяйки публичного дома и особенно ей не досаждали, чтобы не распугивать клиентов, среди которых преобладали вполне приличные люди — торговцы из Аргентарского квартала и мастеровые с виа Импудика.

Все знали, что девочки у Тертуллы чистые, здоровые и не обворовывают посетителей, поэтому заведение под названием «Лепесток розы» пользовалось устойчивой популярностью.

Но чтобы добраться туда, Феликсу пришлось сделать солидный крюк через Кливус Вибриус — он не хотел быть замеченным и выбирал самые темные переулки. Дорога заняла у него больше часа, но — слава Богам — ни вигилы, никто другой его не зацепили.

Пират осторожно приблизился к дому Тертуллы — большому шестиэтажному зданию с занавесками на окнах — и вновь воспользовался черным ходом, скупо освещенным единственным факелом.

Привратник и вышибала — бывший гладиатор Марсий — который сидел у двери на низеньком табурете, сонно подмигнул пирату, узнав его.

— К Амире идешь, Феликс? — проницательно прохрипел он. — Давай, давай. Она у себя и, кажется, свободна.

Феликс кивнул ему в знак приветствия и быстро взбежал по узкой и крутой лестнице.

Амира жила на втором этаже. Пират бесшумно приблизился к ее двери и коротко постучал. Через несколько секунд послышались легкие шаги и дверь открылась.

Девушка была в одной набедренной повязке, ее красивая упругая грудь возбужденно вздымалась. Видно было, что Амира еще не спала.

— Я так и знала, что это ты, — с радостью сказала она. — Заходи, я ждала тебя.

В освещенной маленьким изящным бронзовым светильником комнате стояла застеленная кровать, стул, столик и резной шкаф для одежды. На столе Феликс увидел кувшин с вином и блюдо с орехами и фруктами.

Он тепло улыбнулся — действительно, верная подруга ждала его и приготовилась к встрече. Ну что ж, сейчас он оправдается перед ней за то, что так неожиданно покинул бедную девчонку.

Феликс обнял ее за шею и прижал к себе, чувствуя каждой клеткой горячее тело Амиры. Девушка блаженно закрыла глаза.

В этот момент в коридоре послышались быстрые шаги, а потом — резкий стук в дверь. Амира в испуге отпрянула от пирата и недовольно скривила губы. Опять им мешают!

— Кто там? — нетерпеливо спросила она. — Обязательно нужно шляться по ночам?

— Это я, Солон, — раздался встревоженный голос. — Феликс у тебя? Мне надо предупредить его...

Пират быстро открыл дверь. На пороге действительно стоял Солон — его товарищ по банде с Аврелиевой дороги.

— Что случилось?

Грузный Солон с трудом дышал, запыхавшись после быстрого подъема на второй этаж.

— Плохо дело, — прохрипел он. — Как же ты так вляпался? Вигилы уже вовсю ищут тебя...

— Во что вляпался? — напряженно спросил Феликс. — Говори толком. Мне бояться нечего...

— Ну, мне-то можешь не заливать, — ухмыльнулся Солон, уже немного отдышавшись. — Сейчас ко мне прибежал Бурр и сказал, что вигилы прочесывают весь район — ищут тебя. Они уже были у Кротона и у Септимия, при случае скрутили Эния...

— Да причем тут я? — нетерпеливо бросил Феликс. — Я же еще ничего не сделал!

— Да-да, — покачал головой Солон. — Убийство парфянского посла — это, по-твоему, ничего?

— Убийство? — переспросил изумленный Феликс. — Да он ведь был жив, когда я уходил...

— Ну, не знаю, — протянул Солон. — Да только там есть какой-то свидетель, который видел, как ты всадил нож в посла. И тот ублюдок, Гортензий Маррон, дал показания против тебя — это Бурру сообщил один знакомый вигил. Так что думай сам. Если тебе нужна помощь...

Пират схватился руками за голову; Ему все стало ясно. Конечно, это Никомед убил посла, чтобы избежать хлопотной поездки в Иудею, но дело-то в том, что все улики против него, Феликса.

Грек, естественно, поклянется, что видел все своими глазами, да и Гортензий наверняка припомнит, как сицилиец упоминал о счетах, которые должен свести. Уж покрывать он его не станет — не захочет портить отношения с властями.

Нечасто в жизни Феликс чувствовал растерянность, но сейчас был как раз такой момент. О Боги, надо же так попасть — из огня да в полымя. А ведь как все хорошо складывалось...

А если пойти сейчас к префекту города и рассказать правду? Нет, кто ему теперь поверит? Скажут: пират, разбойник, уже побывал на арене и вот опять взялся за старое. Такого только могила исправит.

И ладно бы, пристукнул еще Никомеда или кого-нибудь подобного, так нет — всадил нож в посла иностранной державы, с которой Рим сейчас никак не хотел портить отношения.

Международный скандал!

Скорее всего, его без лишних слов выдадут парфянам, а уж те используют все свои изощренные восточные пытки, чтобы примерно наказать убийцу благородного Абнира.

Короче говоря, Феликс пропал. Теперь он отчетливо видел это. Рано или поздно его все равно арестуют — все подняты на нога, ему не уйти, не скрыться. Это конец...

Пират растерянно посмотрел на Амиру, у которой в глазах появились слезы, на Солона, который вытирал ладонью пот с лица, потом опустил голову и уставился в пол.

— Что же мне делать? — спросил он глухо; в его голосе звучало отчаяние и горечь.

Амира всхлипнула и припала к его плечу, судорожно вцепившись в руку возлюбленного.

Солон тяжело вздохнул.

— По-моему, — сказал он медленно, — у тебя остался только один шанс: попытаться стать царем Неморенского сада.

Глава XXII

Rex Nemorensis[3]

Шестнадцать миль отделяло Ариций от Рима, шестнадцать миль по просторной, чистой, ухоженной Аппиевой дороге.

Путники обычно выезжали через Капенские ворота; там всегда было людно и шумно. Здесь находились конторы по прокату дорожных повозок, мулов и верховых лошадей, здесь располагалось множество киосков и лотков, где можно было купить все, необходимое в дороге, здесь крутились нищие, бродяги, жулики и прорицатели, добывая свой кусок хлеба, была здесь и претория когорты городской стражи, солдаты которой надзирали за порядком и вылавливали всяческих подозрительньх типов, в которых никогда не ощущалось недостатка при Капенских воротах.

Отсюда лежал путь вдоль западного побережья через Террацину, Неаполь, Капую, до самых южных точек Италии — Регия и Бриндизия.

По виа Аппия — царице римских дорог — нескончаемым потоком двигались те, кто решил отдохнуть в своих загородных поместьях, виллах и домиках в Кампании, Кумах или Байях — модных морских курортах, а также те, кто выбирался в более длительную поездку — деловую или туристическую — в Иллирию, Грецию, Сирию или Египет. Но немало среди выезжавших через Капенские ворота было и таких, которые стремились именно в Ариций.

То были паломники, жаждавшие поклониться великой Богине Диане, чей храм — один из самых знаменитых и популярных в то время в мире — находился в этом скромном городке в шестнадцати милях от Рима.

Римская Диана, чьим прообразом являлась греческая Артемида, была родной сестрой Аполлона. Удивительно красивая, она, тем не менее, решила навсегда остаться девственницей и не позволяла мужчинам хотя бы взглянуть на себя.

Когда самоуверенный охотник Актеон однажды дерзнул, затаившись в кустах, полюбоваться прекрасным телом Богини, которая купалась в озере, разгневанная Артемида тут же превратила его в оленя, и беднягу разорвали собственные псы, приняв за животное.

Но и сама Богиня очень любила охоту. С луком и копьем, со сворой быстроногих собак она могла целыми днями носиться по лесам, загоняя зайцев, вступая в единоборства с дикими кабанами и свирепыми волками.

Греки почитали Артемиду как Богиню рождения и смерти одновременно. Ей посвящали реки, ручьи и болота, леса и нивы. Ведь она благословляла и растения, и животных, и детей, помогала матерям при родах.

А как повелительницу смерти ее чтили в Спарте, где ежегодно перед алтарем Артемиды розгами секли мальчиков, так, чтобы кровь их брызгала на статую Богини. В Тавриде же в древности ей вообще приносили человеческие жертвы. Это пришлось сделать и царю Агамемнону перед тем, как отправиться на Троянскую войну, — он посвятил Артемиде свою дочь.

Римская же Диана поначалу была особой серьезной, достойной. Но очень скоро и она отказалась от строгой латинской одежды и набросила на себя короткий легкомысленный хитон, в котором так удобно охотиться в лесах.

Она даже обзавелась быстрой колесницей, чтобы можно было каждую ночь с ветерком промчаться по небу.

И моментально в нее влюбились все поэты и художники, именно Диана стала источником их вдохновения.

Считалась она и покровительницей бедных, голодных, обиженных — им Богиня помогала советом и заботой. Именно поэтому римский царь Сервий Туллий выстроил ей храм на Авентине, который в те незапамятные времена был еще районом бедноты.

Но самое главное святилище великой Богини находилось в Ариций.

Это было довольно уединенное место, со всех сторон окруженное горами, среди которых блестело и переливалось своей кристально чистой водой озеро, называемое «зеркалом Дианы».

Все здесь дышало покоем, ощущалось единение с природой, тихо шумели на ветру зеленые деревья и щебетали в листве птицы, голубело небо и ярко светило солнце.

Но жители Ариция — видимо, из желания быть оригинальными — серьезно утверждали, что их Богиня, — это та самая жестокая Артемида Тавридская, которая так любила человеческую кровь.

Они с пеной у рта доказывали, что когда Орест бежал с берегов Понта Эвксинского, похитив сестру, которая была жрицей, и священную статую Артемиды, то поселился он именно в Ариций и ввел тут древний культ кровавой Богини-охотницы.

Впрочем, честь считаться центром поклонения Артемиде Тавридской оспаривали и Афины, и Спарта, и еще несколько городов в Италии, Греции и Малой Азии.

Однако, в подтверждение своих слов, уроженцы Ариция имели весьма веский аргумент. А именно — обычай, связанный с утверждением царя Неморенского сада, посвященного Диане.

В самом центре священной рощи росло дерево, считавшееся неприкосновенным. Никто из обычных людей не смел срывать с него листья или срезать ветки.

Но если вдруг какой-то безумец решался на это, то затем у него оставался лишь один путь к спасению — он должен был убить верховного жреца, который надзирал за священной рощей, и сам занять его место.

В таком случае, этот человек тоже становился неприкосновенным и получал титул Rex Nemorensis — царь Неморенского сада. Все его прошлые прегрешения и преступления уже не имели никакого значения, вся светская власть заканчивалась возле первого же дерева священной рощи.

Отныне любой злодей, которому посчастливилось убить прежнего жреца, мог чувствовать себя в полной безопасности.

Впрочем, безопасность эта все же была относительная. Да, даже сам цезарь не мог тут ничего поделать, но ведь существовали и другие кандидаты на Неморенского царя. И они только и ждали момента, чтобы наброситься на своего предшественника с мечом в руке, швырнув к его ногам срубленную ветку священного дерева.

Днем и ночью, в зной и в дождь должен был оставаться на своем посту жрец Дианы, один, не могущий рассчитывать ни на чью помощь. И постоянно помнить, что секундная потеря бдительности может принести ему смерть. Быструю и неотвратимую.

Некоторые погибали сразу же, некоторые выдерживали несколько лет. Лишь единицы сумели дожить до старости, но это было их приговором — дряхлого жреца любой мог брать голыми руками.

Беглые рабы, гладиаторы, всевозможные преступники — вот кто стремился в священную рощу. Ведь должность Неморенского царя давала ему возможность — часто единственную — еще хоть немного продлить жизнь, а там видно будет. Авось Богиня Диана не оставит их в беде.

Этот путь выбирали сильные духом, которые не хотели умирать на арене или в каменоломнях. Хоть еще немножко погулять перед смертью, вдохнуть еще раз сладкий воздух свободы...

* * *

Когда Солон произнес слова: Неморенский царь — Феликс невольно вздрогнул. Пойти по этому пути, значило все равно рано или поздно обречь себя на смерть от руки более удачливого претендента на должность жреца священной— рощи.

Но... скоро ли это будет? А может, через некоторое время все изменится, может, его невиновность будет доказана, а проклятый Никомед попадет в тюрьму за лжесвидетельство и убийство?

Нет, нельзя бросаться такими возможностями. Главное сейчас — выжить, а там уж Немезида решит, что делать с его судьбой. Ведь сейчас, по горячим следам, никто не станет слушать бывшего пирата.

Легко отрубить голову, но вот потом вернуть ее на место уже невозможно. Надо тянуть время!

Феликс решился. Он резким движением расправил плечи, высоко поднял голову. В его глазах вспыхнули прежние — смелые и отчаянные — огоньки. Пальцы сжались на рукояти ножа, который пират носил под плащом.

— Ты прав, Солон, — твердо сказал он. — Другого выхода у меня нет.

Глава XXIII

Вилла под Арицием

Феликсу хоть в чем-то повезло — ему удалось незамеченным выбраться из города, хотя и Субурра, и Эсквилин буквально кишели вигилами, разыскивавшими убийцу парфянского посла. Да и все ворота — и Капенские, и близлежащие Квертулианские, и Латинские находились под надзором бдительных стражников из когорт префекта города.

Солон, оставив пирата пока в комнате Амиры, где его в ближайшее время не стали бы искать, побежал организовывать побег: добыть лошадь, немного денег на дорогу и обеспечить безопасный выезд из Рима.

Местные уголовники, знающие всех и вся, охотно согласились помочь. В этой среде солидарность была делом святым и горе тому, кто откажется выручить товарища, попавшего в беду.

Солон вернулся через час и сообщил, что все в порядке. Лошадь ждет, деньги есть — он тут же вручил Феликсу небольшой кожаный мешочек, позвякивавший серебром, а Латон знает место, где можно беспрепятственно преодолеть городскую стену сквозь мало кому известную дыру. Бурр же пока успешно морочит голову вигилам, направляя тех по ложному следу.

Времени терять было нельзя. Феликс обнял плачущую Амиру, поцеловал в губы.

— Не реви, милая, — сказал он мягко. — Все будет хорошо, вот увидишь. Фортуна меня не оставит.

— Я буду молиться за тебя, — всхлипнула девушка.

— Да, да, — нетерпеливо буркнул Солон, — только потом. Сейчас надо шевелить задницей, а то неровен час...

Они вышли из дома старой Тертуллы и быстро двинулись по темной улице. Солон показывал дорогу.

— Скорее, скорее, — беспрестанно повторял он, тревожно оглядываясь по сторонам.

В условленном месте их ждали двое местных бандитов с лошадью. Один из них, Латоний, приказав Солону возвращаться домой, повел Феликса какими-то кривыми переулками через Кливус Малорум, под аркадами Аппийского водопровода к городской стене.

Там — у заросшего густым кустарником пролома — стоял еще один человек. Он быстро оглядел Феликса и махнул рукой.

— Давай, брат. Сейчас свернешь налево и через милю выедешь прямо на виа Аппия. Там уже не будет солдат. Но берегись преторских патрулей — эти волки так и шастают по дороге.

Феликс улыбнулся в бороду. Уж эту публику он знал отлично — часто приходилось встречаться, когда они с дружками подстерегали добычу на пригородных трассах.

— Спасибо, ребята, — сказал он с чувством. — Меркурий не забудет вас, да и я тоже. Авось еще свидимся.

Латоний положил руку ему на плечо.

— Запомни, — сказал он, — в Неморенском саду сейчас правит один здоровый парень из Заречья. Мы выгнали его отсюда, когда он ограбил своего же товарища, и этот ублюдок смылся в Арицию.

Будь осторожен — он дерется нечестно. У него всегда второй нож в запасе. Да, и он левша. Смотри, не попадись.

— Спасибо, — повторил Феликс и обнял Латона. — Ничего, справлюсь. И мы еще погуляем всей нашей компанией. Ну, прощайте.

— Да хранят тебя Боги, — ответил Латоний.

Второй римлянин согласно кивнул.

Феликс взобрался на спину лошади и взял поводья. Он не очень уверенно чувствовал себя в седле — но делать нечего. Надо как можно скорее добраться до Ариция.

* * *

Феликс скакал по неширокой проселочной дороге; мерный стук копыт разносился окрест.

Животное ему попалось не самое резвое, но ведь, дареному коню в зубы не смотрят. Ничего, только бы не наткнуться на патруль, а уж там, в Неморенском саду, он сумеет постоять за себя.

Безвыходная ситуация придаст ему силы, и тот парень, который там сейчас сидит, скоро в этом убедится. Будет знать, как обижать своих же товарищей.

Примерно через милю — как ему и сказали — Феликс выехал на виа Аппия. Топот копыт стал звонче — дорога была вымощена камнем. Луна скупо освещала путь, звезды поблескивали над головой.

Людей видно не было — да ведь поздно уже, какой же путник поедет куда-то на ночь глядя? Если здесь в такое время и можно кого-то встретить, так только солдат претора или коллег-разбойничков. Феликс предпочел бы последних.

В три часа утра он проехал Бовиллы — небольшое сонное местечко, погруженное в темноту. Одинокий сторож у ворот не обратил на него внимания, лишь проводил сонным взглядом и снова задремал на своей скамеечке.

Только в двух или трех домах горели неяркие огоньки — оливковые лампы. У придорожного алтаря Меркурия сидел пьяный, привалившись к нему спиной, и что-то бормотал себе под нос. До Феликса ему тоже не было никакого дела.

Оставив Бовиллы за собой, пират пятками пришпорил коня, который уже изрядно запыхался, Ничего, осталось всего мили две, а там — пробраться в священную рощу, срезать ветку и швырнуть ее под ноги жрецу.

А потом принять бой. В исходе его Феликс не сомневался — он просто не имел права сейчас проиграть.

Внезапно где-то сбоку послышался топот копыт. Пират напрягся. Это еще кто? Едут, судя по шуму, несколько всадников. Неужели патруль? Только его сейчас не хватало, когда цель уже так близка...

Но спрятаться у Феликса не было никакой возможности. Он продолжал свой путь, прислушиваясь и пытаясь взглядом пронизать темноту.

Стук копыт приближался, слышались уже и приглушенные голоса, и лязг металла.

"Солдаты, — мрачно подумал Феликс. — О Боги, в самый последний момент... ".

Он успел проехать поворот, из-за которого доносился этот шум. Повернув голову, пират увидел группу всадников, которые не спеша приближались к виа Аппия.

Феликс крепко сжал зубы, дернул поводья и двинул пятками, заставляя лошадь двигаться быстрее. Но бедному животному уже, похоже, до смерти надоела эта скачка. Оно обиженно встряхнуло мордой и горестно заржало, жалуясь на свою несчастную судьбу.

"Пропал, — подумал Феликс. — Не уйти... ".

И действительно, в темноте, окутывавшей Аппиеву дорогу, прогремел чей-то повелительный голос:

— Стой! Остановись! Здесь стражники претора!

Если бы тот человек сказал: здесь африканские людоеды, может быть, Феликс бы и остановился. Но стражники претора? Нет, с ними пират никак не хотел встречаться.

Он с силой замолотил пятками по бокам лошади, немилосердно дергая поводья и ругаясь на своем сицилийском диалекте.

— Но! Но! Пошла, скотина!

— Держи его! — завопили сзади.

Копыта преследователей застучали быстрее, но и конь Феликса из последних сил бросился вперед, подчинившись насилию. Однако его прыть никак не могла равняться с аллюром раскормленных лошадей преторских стражников. Пират понял, что недолго ему оставаться на свободе. Если чего-нибудь быстро не предпринять...

Недолго думая, он соскочил со спины коня на землю и бросился в сторону от дороги, путаясь в густых кустах и налетая на деревья.

— Стой! Стой! — продолжали орать позади.

— Дайте огня!

— Вон он, я его вижу!

Феликс все бежал, спотыкаясь, ловя пересохшим ртом густой влажный воздух и вытянув вперед руки, чтобы ветки кустов не выкололи ему глаза.

Стражники, похоже, тоже спешились и не думали прекращать погоню. Они наверняка неплохо знали эти места, а вот Феликс передвигался наугад и каждую секунду рисковал угодить в какой-нибудь тупик без выхода. А затем и в руки солдат претора.

Пират с опозданием подумал, что нервы подвели его. Может, стоило остановиться и поговорить с ними? У него ведь на лбу не написано, что он три часа назад убил парфянского посла. А теперь попробуй объясни, почему это он так стремительно удирал, едва завидев патруль. А то, глядишь, и обошлось бы, и отпустили бы... Эх, да чего уж теперь жалеть...

Феликс продолжал бежать, чувствуя, что долго он этого не выдержит. А крики преследователей звучали все ближе и ближе. Его, кажется, пытались окружить.

Словно загнанный заяц, Феликс метался по каким-то полянам, остервенело моля Фортуну помочь. Ну, хоть еще один разок... Последний...

Внезапно он резко остановился, едва не треснувшись лбом о какую-то стену, увитую плющом. Тут же слева мелькнул огонек — кто-то шел прямо на него с факелом в руке.

Феликс собрал весь остаток сил, подпрыгнул, подтянулся на руках и тяжело перевалился через стену. Он упал прямо на цветочную клумбу в большом фруктовом саду. Где-то рядом слышался плеск фонтана.

— Стой, кто идет? — крикнул кто-то за стеной, которую он только что преодолел.

— Патруль претора, — ответил прерывистый голос. — Мы гонимся за человеком, который не остановился на наш окрик. Наверное, какой-то бандит. Мы хотели...

Преторский стражник словно оправдывался.

— Здесь нельзя ходить, — грозно рявкнул первый мужчина. — Разве вы не знали?

— Знали, но...

"О, Боги, куда это меня занесло? — подумал Феликс. — Что за ночь сумасшедшая... "

Он быстро поднялся на ноги, побежал через сад, стараясь шуметь как можно меньше.

"Надо добраться до противоположной стены, — стучало у него в голове, — перелезть и удирать дальше. Тогда те не успеют меня перехватить... ".

Внезапно перед глазами пирата мелькнуло какое-то белое пятно, а в следующий миг он просто сбил с ног неожиданно вышедшего из-за деревьев человека.

Тот глухо выругался, но больше ничего сделать не успел — Феликс молниеносно сжал рукой его шею и приставил к горлу острие ножа.

— Тихо, — прошептал он. — Молчи, если хочешь остаться в живых. Я не шучу...

Мужчина, видимо, не спешил на тот свет. Он не пытался сопротивляться и не произнес ни звука.

Голоса стражников продолжали звучать за стеной. Им кто-то отвечал. Отблеск факелов падал на кусты и деревья.

Феликс выждал еще несколько секунд, а потом наклонился к уху своего пленника и приглушенно спросил:

— Что это за место? Говори, ну...

— Это вилла цезаря Тиберия под Арицием, — спокойно ответил мужчина. — Надеюсь, ты предупредил управляющего о своем визите?

Феликс машинально выпустил его шею. Он был ошеломлен, в голове что-то дико кружилось. О, Фортуна, вот как ты посмеялась... Удирать от стражников и попасть в самое логово волка... Да, видно от судьбы не уйдешь, как ни старайся.

Феликс обреченно сунул нож под плащ и встал на ноги. Теперь уже точно все пропало. Сейчас его найдут и схватят, независимо от того, прирежет он этого человека, который подвернулся ему в саду, или нет. Да уж пусть живет. Он-то ни в чем не виноват.

Мужчина тоже медленно поднялся на ноги. Он не пытался закричать и поднять тревогу, что слегка удивило пирата. Но уже в следующую минуту он перестал удивляться чему-либо. Так много на него всего свалилось в эту проклятую ночь...

Луна вдруг на миг выглянула из-за туч, и свет ее упал на лицо человека, который стоял перед Феликсом. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом пират отрешенно покачал головой и прислонился к стволу дерева, чувствуя, как у него подкашиваются ноги.

— Да-а, — протянул Гай Валерий Сабин. — Вот уж кого не ожидал здесь увидеть... Или ты специально выбираешь для встреч со мной самые неподходящие моменты?

Глава XXIV

Свидание

В других обстоятельствах Сабин, может быть, и обрадовался бы, повстречав старого знакомого. Но не сейчас. Трибун сказал правду — пират действительно выбрал самый неподходящий момент, да и место, чтобы предстать перед ним.

Феликс все еще не мог вымолвить ни слова. Он тоже никак не ожидал наткнуться в вилле под Арицием именно на бывшего трибуна Первого Италийского легиона.

— Что ты тут делаешь? — быстро спросил Сабин. — Говори скорее, у меня очень мало времени.

Он взглянул на стену, за которой продолжали бушевать стражники, разыскивая беглеца.

— Да и у тебя, наверное, тоже, — с иронией добавил трибун, вновь поворачиваясь к Феликсу.

Тот уже немного пришел в себя и — сбивчиво, торопливо — сообщил Сабину, что с ним произошло.

Трибун покачал головой.

— Царь Неморенского сада? — хмыкнул он. — Это ты здорово придумал. А почему не китайский император?

Но тут же вновь стал серьезным.

— Так ты действительно не убивал посла?

— Нет, — мотнул головой Феликс. — Думаю, это сделал грек, когда я ушел. Он боялся...

— Ладно, — перебил его Сабин. — Если так, то, наверное, я сумею спасти твою жизнь. Известие, которое ты принес, действительно очень важное, и цезарь, надеюсь, оценит твою услугу.

Но решать это, как ты понимаешь, буду не я. Впрочем, Светоний Паулин весьма рассудительный человек и не станет пороть горячку. Если, конечно, весь этот шум не разбудил его и он не появится сейчас здесь, злой, как двенадцать гарпий. Достойный Паулин очень любит поспать...

Послышался какой-то шум, лязгнул засов; несколько человек вошли в сад и двинулись по аллее, освещая Дорогу факелами.

— Это преторианцы, — шепнул Сабин. — Охрана виллы. Спрячься вон там, в кустах.

Феликс молниеносно нырнул в густую листву.

— Кто здесь? — громко крикнул Сабин.

— Прости, господин, — раздался голос. — Стражники претора гнались за каким-то бандитом, но тот исчез. Мы подумали, что может он проник сюда и хотели проверить...

— Я уже час в саду, — раздраженно ответил трибун. — Никого здесь не было. Стражники претора — известные растяпы, они собственные головы могут потерять.

— Да, господин, — виновато сказал рослый преторианец в мундире центуриона, выходя из-за деревьев, — но мы подумали...

— Вы здесь не для того, чтобы думать, — резко бросил Сабин. — Говорю вам — тут никого не было. Немедленно прекратите шуметь и уходите отсюда. Еще не хватало, чтоб вы разбудили Паулина.

К этому, преторианцы, видимо, отнюдь не стремились.

— Кругом марш, — негромко скомандовал центурион своим людям. — И отгоните тех олухов, преторских стражников, подальше от виллы. Пусть ищут своего бандита в другом месте.

— Правильно, — похвалил Сабин. — Так и действуйте. Не забывайте о приказе цезаря.

Солдаты торопливо выбежали из сада. Вновь лязгнул засов на калитке. Сабин и Феликс остались вдвоем.

— Вылезай, — шепотом сказал трибун. — Сейчас я проведу тебя в дом, переночуешь в одной из моих комнат. А утром расскажу о тебе Паулину. Он решит, как поступить. Только не советую тебе пытаться удрать. Тогда или тебя прикончат преторианцы, или нынешний царь Неморенский, или уж я больше не захочу тебе помогать.

— Спасибо, господин, — негромко ответил Феликс. — Я не забуду твоей услуги.

Сабин хотел сказать что-то язвительное, но, взглянув на бледное напряженное лицо пирата, передумал и двинулся к дому, махнув рукой Феликсу.

— Иди за мной. Только никаких вопросов...

Тот послушно последовал за трибуном.

Они вошли в дом, и Сабин провел своего спутника в небольшую комнату в левом крыле виллы. Там горел светильник на бронзовой подставке.

— Останешься здесь, — шепнул трибун. — Кровати тут нет, но ничего — поспишь на полу. Все же лучше, чем в Мамертинской тюрьме. Располагайся и да помогут тебе Боги, если ты попадешься кому-то на глаза. Не смей и шагу сделать из комнаты.

— Хорошо, господин, — послушно ответил Феликс.

Он прошел через помещение и устало опустился на пол у стены. Напряжение все не отпускало его, нервы звенели, как натянутые струны.

— Еды у меня нет, — бросил Сабин, поворачиваясь, чтобы уйти. — Так что придется потерпеть до утра. Я же не могу будить повара и объяснять ему, что внезапно захотел подкрепиться. Да и некогда мне.

Феликс устало кивнул. О пище он сейчас, после всех переживаний, и думать не мог.

— Ладно, я ухожу, — сказал Сабин. — Помни — ни шагу отсюда, пока я не разрешу. Увидимся утром. Моя спальня за стеной, но не вздумай меня беспокоить без крайней необходимости. Спокойной ночи.

И он вышел из комнаты.

Однако в спальню трибун не пошел — он снова направился в сад и остановился под большой яблоней рядом с фонтаном, пытаясь вновь вернуть себе блаженное настроение, из которого его столь неожиданно и резко вывело появление пирата Феликса.

Дело в том, что у Гая Валерия Сабина на эту ночь было назначено свидание...

* * *

Примерно за шесть часов до визита Феликса перед воротами виллы остановилась крытая дорожная повозка. Четверо мужчин, по виду бывшие гладиаторы, которые следовали за ней верхом, спешились и замерли возле своих лошадей. А с козел слез сидевший рядом с кучером невысокий пухлый человечек и с достоинством приблизился к вооруженным преторианцам, которые охраняли вход на территорию поместья цезаря.

А в поместье этом — в полутора милях от Ариция — вот уже два дня находились Марк Светоний Паулин и Гай Валерий Сабин. Именно здесь Тиберий поселил их, дабы никто не смог вступить в контакт с выбранными им для специального задания людьми и каким-либо образом расстроить его планы, связанные с розысками сокровищ Царицы Клеопатры.

Теперь Сабин наблюдал через окно на втором этаже, как подкатила повозка. Уже начинало темнеть, сумерки опускались на землю, и трибун, отложив книгу, сидел у окна с кубком старого вина под рукой, думая об отвлеченных вещах.

Марк Светоний Паулин, плотно поужинав, предавался отдыху в своей комнате. О чем он думал — неизвестно.

Пухлый мужчина подошел к преторианцам и заговорил с ними. Сабин слушал, не проявляя, впрочем, особого любопытства.

— Кто здесь старший? — надменно спросил толстяк.

По его акценту трибун понял, что это грек. Видимо, вольноотпущенник какого-то богача.

— Центурион Корнелий, — ответил один из солдат, — Что ты хотел? Это вилла нашего достойного цезаря Тиберия.

— Я знаю, чья это вилла, — раздраженно ответил мужчина. — Но моей хозяйке нужен ночлег. У нас в дороге вышла поломка, и теперь мы не успеем до темноты попасть в Таберну.

— Ничего себе! — воскликнул преторианец. — Я же сказал — это цезарская вилла, а не гостиница.

— Но и приехала не купчиха из Субурры, — бросил толстяк. — Позови центуриона.

Солдат нахмурился.

— Никого я не буду звать, — резко ответил он. — У меня приказ — никаких посторонних. Центурион скажет вам то же самое. В миле отсюда есть постоялый двор. Там вы найдете ночлег.

Толстяк покраснел от гнева. На его лысине выступили капельки пота. Он, видимо, не привык, чтобы с ним так разговаривали,

И тут вдруг открылась дверца кареты. На землю грациозно спрыгнула девушка в легкой столе, с какой-то сумкой в руках. Она посторонилась, давая выйти еще одному человеку, который находился в повозке.

У Сабина перехватило дыхание.

Он увидел стройную фигурку и золотистые волосы красавицы Эмилии, которая поставила свою очаровательную ножку в изящном сандалии на ступеньку кареты, собираясь выйти.

Преторианцы отсалютовали копьями.

— Ты меня знаешь, солдат? — капризно спросила Эмилия, хмуря подведенные брови.

— Да, госпожа, — ответил караульный. — Я нес службу во дворце...

— Ну, так чего ты ждешь? Или правнучка Божественного Августа не может провести ночь на вилле своего деда цезаря Тиберия, если уж возникла такая необходимость?

— Да, госпожа, — пробормотал преторианец. — Конечно... Одну минуту, сейчас.

Он судорожным движением схватил висевший на шее серебряный свисток и резко дунул в него три раза. Тут же появился центурион, на ходу что-то дожевывая.

При виде Эмилии он едва не подавился и нервным движением поправил шлем, который съехал ему на лоб.

Сердце Сабина билось так, словно он только что пробежал от Марафона до Афин. Трибун вскочил с места и поспешил вниз, в комнату Светония Паулина. Трезво размышлять он теперь был не в состоянии.

Паулин вопросительно взглянул на него, недовольный тем, что ему помешали отдыхать.

— Достойный Светоний, — с трудом хватая воздух, произнес Сабин. — Там прибыла Эмилия, внучка цезаря. Ей нужен ночлег. Но охрана почему-то возражает. Не оставим же мы женщину ночью на дороге?

Паулин несколько секунд размышлял. На его лбу появились две глубокие морщины.

— Достойный Тиберий приказал, чтобы мы ни с кем не общались до отъезда, — сказал он наконец. — Об исключениях речи не было.

— Но ведь это непредвиденный случай, — упирался Сабин, приходя в ужас от того, что суровый Светоний и непреклонные солдаты просто могут не пустить Эмилию на виллу и он не сможет еще раз полюбоваться ею, — Уверяю тебя, цезарь не осудит нас...

— Эмилия, — хмыкнул вдруг Паулин, пытливо глядя на трибуна. — Уж не она ли так хотела видеть тебя в Палатинском дворце, когда мы уходили оттуда? Кажется, это имя назвала благородная Домиция...

Сабин густо покраснел. Значит, его тайна перестала быть тайной. Но если этот патриций посмеет насмехаться над ним...

Паулин доброжелательно улыбнулся.

— Ладно, трибун, — сказал он. — Беру ответственность на себя. Прикажи охране впустить путников.

А теперь Сабин был готов целовать его руки. Но от волнения он не мог и слова произнести...

Паулин видел его состояние и снова улыбнулся.

— Иди, Гай, — мягко сказал он. — А то преторианцы действительно еще арестуют их всех.

— Спасибо, — выдавил Сабин и повернулся к двери.

— Еще одно слово, трибун, — остановил его Светоний. — Прости меня, но скажу откровенно. Надеюсь, ты понимаешь, что она — правнучка Августа, а ты пока лишь простой всадник?

Сабин повернул к нему голову. В его глазах блеснули упрямые огоньки.

— Пока, — с нажимом сказал он.

— Да, конечно, — ответил Паулин. — Что ж, желаю удачи. Любовь ведь не знает преград. Как это там у Овидия...

Но Сабина сейчас меньше всего интересовал Овидий. Он бросился к двери, выбежал из комнаты и поспешил вниз.

Но оказалось, что его вмешательство уже не нужно. Разозленная неуступчивостью охраны Эмилия устроила преторианцам разнос в лучших традициях своего деда, и те не посмели больше противиться.

На лестнице Сабин столкнулся с центурионом, который как раз шел доложить о прибытии правнучки Августа, и о том, что ему пришлось впустить ее на территорию виллы.

— Я знаю, — махнул ему рукой Сабин. — Где управляющий?

Тут же неизвестно откуда возник Апулей — управляющий виллы. На его лице читалась озабоченность.

— У нас гости, — коротко сказал ему Сабин. — Дама. Приготовь все, как положено.

— Но господин... — начал Апулей.

— Это распоряжение Светония Паулина, — бросил трибун и двинулся вниз по ступенькам, чтобы встретить каким-то чудом появившуюся в этой глуши женщину своих грез.

А Эмилия уже поднималась ему навстречу. За ней семенил пухлый мужчина и шла служанка с небольшой сумкой в руках.

При виде Сабина девушка удивленно встряхнула своими прекрасными волосами и улыбнулась.

— Трибун? — спросила она. — Так вот кто гостит на вилле цезаря. Это из-за тебя меня не хотели впускать?

Сабину показалось, что удивление ее деланное, но он так смутился, что тут же позабыл обо всем на свете.

— Я... Мы рады приветствовать тебя, достойная Эмилия, — пробормотал он. — Да, цезарь пригласил нас провести несколько дней на своей вилле, но не будем говорить об этом. Ты, наверное, устала с дороги? Я уже распорядился. Сейчас все будет готово...

— Благодарю, трибун, — с достоинством ответила девушка и повернулась к пухлому мужчине. — Болон, прикажи перенести вещи в мою комнату. — А ты, — это уже к рабыне, — проследи, чтобы ванна была приготовлена как положено. Все, идите.

И нетерпеливым взмахом руки она отпустила слуг. Те поспешили удалиться. Сабин, в свою очередь, кивком дал понять центуриону, что тот может вернуться на свой пост.

— Я провожу тебя, госпожа, — сказал он Эмилии все еще дрожавшим голосом. — Прошу, следуй за мной.

Девушка вдруг легонько коснулась его руки своими нежными пальцами. Трибун почувствовал себя так, словно его сердце пронзила огненная стрела. В голове у него все помутилось.

— Нам надо поговорить, — шепнула Эмилия. — Жди меня в саду ночью. Как это вы называете в армии? После третьей смены караула.

Сабин едва верил своим ушам. Она назначает ему свидание! Возможно ли это? О, Бога олимпийские!

— Я не лягу сегодня спать, — сказал он торопливо. — И все время буду в саду. Приходи, когда пожелаешь.

Девушка игриво улыбнулась и легко взлетела вверх по лестнице, на которой уже появился Болон, чтобы доложить, что все в порядке и комната готова принять достойную гостью.

Сабин еле помнил себя от счастья. О такой удаче он Даже мечтать не мог. Мысли путались, он был не в состоянии сосредоточиться на чем-либо. Сердце в ускоренном ритме отбивало секунды. Такие длинные и тягучие, просто бесконечные...

Но — хотели они этого или нет — каждая из них приближала миг сладостной встречи.

Сабин шлялся по саду, натыкаясь на деревья и глухо ругаясь себе под нос. Ну, когда же, когда?

И вот откуда-то ему на голову свалился этот несчастный пират со своими проблемами...

* * *

Вернувшись в сад, Сабин принялся прохаживаться по аллеям, делая вид, что изучает перемещения луны, которая то скрывалась за тучами, то вновь выглядывала, проливая на землю свой слабый мутный свет.

Прошло всего несколько минут и вдруг за его спиной послышался шелест ветвей, более резкий, чем тот, который вызывали порывы теплого шаловливого ветерка.

— Трибу-ун, — позвал нежный голосок из-за кустов. — Ты где? Отзовись, мой храбрый воин.

— Я здесь, — чуть не завопил во весь голос Сабин.

Ему чудом удалось сдержаться, и он резко повернулся навстречу голосу, жадно прорезая взглядом темноту.

Мелькнуло что-то белое, и вот рядом с ним выросла изящная женская фигурка.

Сабин провел по пересохшим губам не менее пересохшим языком. У него кружилась голова, ему казалось, что еще секунда и он рухнет на землю, потеряв сознание.

— Давно ждешь? — спросила Эмилия. — Что там был за шум? Я не хотела выходить, пока тут все не успокоится.

— Да так, ерунда, — ответил Сабин. — Забудь об этом, госпожа. Я очень рад тебя видеть...

Ему показалось, что он слишком вольно заговорил с достойной патрицианкой, но Эмилия тут же сама развеяла его сомнения.

— Оставь эту «госпожу», — с улыбкой сказала она. — Мы ведь не на Палатине. Сейчас здесь, в этом очаровательном саду, находятся только мужчина и женщина. Называй меня Эмилией. А я тебя буду называть Гаем. Ты не против, Гай?

Сабин хотел сказать, насколько он польщен, но слова застряли у него в горле и он лишь буркнул что-то нечленораздельное.

Девушка негромко рассмеялась своим серебристым голосом, видя его смущение, а потом положила ладонь ему на руку.

— Ну, успокойся, Гай. Я же не кусаюсь. Скажи лучше, что ты тут делаешь на этой вилле?

— Я... по приказу цезаря... — забормотал Сабин. — Мы должны... Ну я хочу сказать...

Несмотря на одурманивающее воздействие любви, он все же помнил о данной им клятве и теперь отчаянно пытался сказать что-нибудь нейтральное, дабы не обидеть недоверием Эмилию, но и не подвести цезаря.

Девушка сама пришла ему на помощь.

— А, понимаю, — сказала она грустно. — Дед собирается поручить тебе какое-то дело государственной важности.

Она вздохнула.

— Да, цезарь любит тайны. Мне будет жаль, если ты уедешь куда-нибудь далеко. Правда, Гай...

Видя, что она относится к нему как к хорошему другу... даже больше, чем другу... Сабин чуть расслабился и приободрился. Что ж, перед ним только женщина — очаровательная и обожаемая, конечно, но все же... Не стоит так дрожать.

— Прости, я не могу говорить об этом, гос... Эмилия, — сказал он, сладостно выговаривая дорогое имя. — Я дал слово, это не моя тайна. Поверь, я бы с удовольствием...

— Не надо, — засмеялась девушка. — Государственные дела вызывают у меня скуку. Давай лучше прогуляемся. Тут так хорошо. Оказывается, цезарь умеет выбирать себе виллы. Хотя, наверное, он просто конфисковал ее у кого-нибудь...

Такой поворот разговора Сабина тоже не устраивал — он не хотел обсуждать Тиберия, да еще и с его собственной внучкой.

Осторожно взяв девушку под руку, он повел ее по аллее в глубь сада, во весь объем легких вдыхая божественный аромат, который струился от ее волос и кожи.

— Как я рад, что ты оказалась здесь, — вырвалось у него. — Прости, тебе это может не понравиться, но я готов благословить колесо, которое так вовремя сломалось.

Эмилия захохотала и на миг коснулась его плеча своим.

— Ох, какой ты наивный, трибун. Да ничего у нас не ломалось. Просто, когда Домиция рассказала мне о том, что встретила тебя во дворце, я догадалась, что дед хочет поручить тебе какое-то дело. А зная его страсть к секретности, поняла, что до поры до времени тебя спрячут на одной из его вилл. Ну, а выяснить на какой именно, мне было не так уж трудно — слуги любят золото.

Сабин опешил.

— Ты хочешь сказать, — хрипло произнес он, — что приехала сюда специально, чтобы...

— Да, чтобы увидеть тебя, — просто ответила девушка. — Неужели ты еще не заметил, что понравился мне?

— О, Боги, — прошептал Сабин. — Я и мечтать об этом не мог.

— Скромность — хорошее качество, — со смехом ответила Эмилия, — Но всего должно быть в меру, не так ли?

— Да, но... — Сабин запнулся, вспомнив слова Светония. — Ведь я только простой всадник, а ты...

— А разве сердце выбирает? — тихо спросила Эмилия. — К тому же, у тебя есть все возможности сделать карьеру. Ведь выбился же в люди этот безродный Сеян.

Сабин скрипнул зубами, вспомнив, что на месте нынешнего префекта преторианцев мог быть и он.

— Но ты, кажется, уже просватана, — произнес он с горечью. — Мне говорили...

— Это только формальность, — махнула рукой Эмилия. — Все может измениться по прихоти деда или достойной Ливии. К сожалению, судьба девушки из приличной семьи в наше время зависит главным образом от политической и финансовой ситуации.

— Так ты не любишь Аппия Силана? — с надеждой спросил Сабин.

— Люблю? — презрительно фыркнула Эмилия. — А разве я нужна ему? Нет, совершенно не нужна. Ни я, ни даже мое тело. Просто, переспав с правнучкой Божественного Августа, он породнится с цезарской семьей и это для него главное. Как унизительно!

Сабин не знал, что сказать. Его сердце переполнила горячая волна чувств. Он готов был убить и Силана, и всех тех, которые могут покалечить жизнь Эмилии ради собственной выгоды.

— А вот ты меня действительно любишь, — тихо произнесла девушка. — Я сразу заметила. И один твой взгляд значит для меня гораздо больше, чем все подарки Силана и угрозы деда.

— Эмилия, — почти простонал трибун, резко поворачиваясь к ней: его сильные руки сжали хрупкие плечи девушки.

Они находились сейчас в глубине сада, скрытые от нежелательных свидетелей густой стеной деревьев.

Эмилия тоже положила ладони ему на плечи. Сабин почувствовал, как локон золотистых волос коснулся его лица, и ощутил порывистое движение груди под легкой столой.

Он снова впал в транс и перестал что-либо соображать. Сейчас для него существовала только она, его любимая. Все остальное потеряло всякое значение...

Девушка, судя по всему, находилась в подобном же состоянии. Она высоко подняла голову, ее горячие упругие губы жадно скользили по лицу Сабина, пока не нашли ею рот. Они слились в страстном сладостном поцелуе, крепко прижавшись телами друг к другу.

«Милая моя, единственная», — стучало в мозгу у трибуна; он весь словно горел, душу переполняло волшебное ощущение никогда не испытанного им ранее неземного блаженства.

Его ладони проникли под одежду Эмилии; нежно и вместе с тем властно они гладили, ласкали и сжимали податливое горячее тело.

Вдруг Сабин почувствовал, что девушка словно обмякла в его объятиях, ее ноги подкосились. Он осторожно опустился на колени, увлекая ее за собой на мягкую, прохладную, чуть влажную от росы траву, которая так приятно холодила охваченные любовным огнем тела.

Их губы снова соединились; слова уже не были нужны. Они теперь стали как одно целое, но оба страстно желали сблизиться еще больше, и сейчас же, немедленно...

Трибун порывисто приподнял Эмилию и бережно уложил ее на траву, потом наклонился над ней, одной рукой поддерживая за шею. Вторая скользнула вниз по бедру девушки, забирая с собой и так уже спущенную с плечей столу. Пальцы Сабина трепетно и чувственно изучали каждую точку на дорогом и желанном теле.

А через несколько секунд, не в силах больше сдерживаться, он с протяжным стоном подвинул Эмилию под себя и прижался к ней изо всех сил. Девушка, полузакрыв глаза и прерывисто дыша, крепко обнимала его руками за шею. Ее губы шептали что-то неразборчивое, а ноги сомкнулись вокруг бедер Сабина. И время словно остановилось для них...

* * *

— Уже светает, любимый, — услышал Сабин возле самого своего уха тихий голос Эмилии. — Как жаль, что нам пора расставаться.

— Но ведь будет и сегодняшняя ночь, — умоляюще сказал трибун. — Ты придешь?

В его глазах была надежда.

Девушка грустно качнула головой.

— Вряд ли, — сказала она. — Не забывай, что попасть сюда мне удалось, только применив обман. Если задержаться еще — пойдут слухи. Ты же не хочешь, чтобы твою любимую обсуждали на всех углах в Риме?

Сабин скрипнул зубами.

— Я убью каждого, кто посмеет...

Девушка поцелуем заставила его замолчать.

— Не надо, — сказала она. — Лучше сделай так, чтобы ты мог смело попросить у Тиберия моей руки. Ты же можешь, я знаю...

— Я сделаю все, что в моих силах, — страстно прошептал Сабин. — И даже больше. Клянусь, уже скоро я одену тебе на палец железное кольцо в храме Венеры.

Эмилия мечтательно улыбнулась.

— А я с радостью произнесу традиционные слова: «Где ты, Гай, там и я, твоя жена». И тогда мы будем вместе и нас никто и ничто уже не разлучит, правда?

Вместо ответа Сабин крепко прижал ее к себе.

— Но тебе придется очень тяжело, — задумчиво произнесла девушка. — Мой дед так просто меня не отдаст. Доблестному трибуну придется послужить ему как следует.

— Я готов, — просто сказал Сабин.

Эмилия села и начала одеваться. Трибун с обожанием смотрел на ее тело, которое исчезало под мягким материалом столы.

— Пора, — сказала Эмилия. — Я не хочу, чтобы меня кто-то заметил. Прощай, мой дорогой.

— Когда ты уезжаешь? — с тоской спросил Сабин. — Я приду тебя проводить.

— Хорошо. Но только веди себя достойно.

Они негромко рассмеялись.

Внезапно у ворот сада послышался какой-то шум, шаги, лязг металла и приглушенные голоса.

Девушка испуганно вздрогнула.

— О, Боги, — шепнула она. — Меня увидят...

— Это опять проклятые преторианцы, — сквозь зубы процедил Сабин. — Вот уж действительно сторожевые псы. Ладно, я пойду и задержу или отвлеку их, а ты беги вон по той аллее. Войдешь в дом боковым входом.

Эмилия порывисто обняла его за шею, быстро поцеловала в губы и легко, как нимфа, побежала по гравиевой дорожке сада.

Сабин, злой и недовольный, поднялся на ноги, поправил одежду и двинулся навстречу преторианцам, чувствуя, как голова его медленно кружится от упоения последним поцелуем.

— Кто там опять шумит? — раздраженно крикнул он. — Я же приказал вам. Центурион, ко мне!

Центурион сделал несколько шагов и выбросил руку в салюте.

— Прости, достойный Сабин, — сказал он. — Там прибыл курьер из Рима. Он привез письмо от цезаря, адресованное тебе и достойному Светонию Паулину. Это срочно.

Сабин вздохнул. Вот и настало время уезжать. Но тут же он вспомнил, что, выполнив задание цезаря, будет иметь шанс отвоевать свою ненаглядную Эмилию, и на лице его появилось решительное и непреклонное выражение. Он был готов на все.

— Хорошо, — коротко бросил трибун. — Проведите курьера в дом. Я пойду доложу достойному Паулину.

Он повернулся и твердым шагом двинулся по аллее к зданию виллы, которое уже освещали первые робкие лучи восходящего солнца.

Глава XXV

Плавание

В пятый день после майских ид того же года подготовка к вторжению на территорию германских племен была полностью завершена и огромная римская флотилия степенно и величаво двинулась вниз по Рену, чтобы пройти по намеченному главнокомандующим маршруту и нанести затем варварам разящий удар в самое сердце.

Лениво катила свои серые воды великая река, разделявшая два мира — эллинистическую цивилизацию и дикие кровожадные племена Восточной Европы, покачивая на волнах всевозможные суда и суденушки, которые Германику удалось собрать для перетранспортировки своей пятидесятитысячной армии к устью Эмиса.

Были тут старые списанные военные триремы, доставленные с побережья Галлии, где они несли необременительную службу, отпугивая своим некогда грозным видом местную пиратскую мелочь и дерзких британских корсаров, которые давно зарились на богатые земли римских провинций.

Были и неповоротливые грузовые плоскодонные баржи, способные принять на борт значительное количество людей. Но вот об элементарных удобствах там приходилось забыть начисто.

А рядом с этими громадами и между ними суетился целый сонм маленьких суденышек — унирем, рыбацких лодок и даже плотов, которые были частично собраны по речным портам, частично конфискованы у купцов и рыбаков, а частично специально построены для этого плавания.

В основном флотилия шла на веслах, лишь иногда поднимались паруса, если дул попутный ветер. Германик — в соответствии с древней латинской поговоркой: festina lente — спеши медленно — не собирался подгонять события. Он заявил своим офицерам, что сейчас главное: благополучно, без потерь достичь устья Эмиса — намеченной цели. А случится сие неделей раньше или позже — не имеет существенного значения. Лето еще впереди, и у армии будет достаточно времени.

Каждое судно было максимально загружено солдатами — римскими легионерами из восьми ренских легионов и союзниками — галльской пехотой и батавскими копейщиками и пращниками.

А кавалерия — в основном, разъезды лучников из Белгики и земли треверов — шли берегом, неся при этом еще и дозорную службу. Мало ли что? Ведь в любой момент из леса могли появиться варвары и забросать флотилию камнями и стрелами.

Посреди колонны кораблей находилась флагманская трирема Германика, на которой плыл главнокомандующий со своим штабом. Между нею и остальными судами постоянно курсировали маленькие легкие увертливые лодки, развозя приказы и распоряжения.

Педантичный и помнящий обо всем военачальник стремился постоянно держать ситуацию под контролем и каждую минуту точно знать, что происходит в его армии.

Пока все было в порядке — флотилия медленно, но неуклонно приближалась к устью Рена, где высланные вперед отряды землекопов под охраной солдат расширяли, чистили и углубляли два канала, прорытые много лет назад по приказу великого Друза — отца Германика.

Именно с помощью этих каналов предполагалось выйти в Северное море и вдоль фризского побережья добраться до Эмиса. Ну, а там уж можно будет наконец покинуть качающиеся под ногами палубы судов и ступить на твердую землю, чтобы повести боевые действия в римских традициях — на суше. И да помогут тогда варварам их лесные Боги.

Поскольку легионеры, да и галлы с батавами тоже, были неважными мореплавателями, то от них и требовалось только одно — сидеть спокойно и не мешать опытным морякам вести корабли.

На каждом судне находился свой шкипер и несколько его помощников, которые следили за рулем и парусами. Солдатам лишь приходилось иногда поработать веслами, что они, как правило, считали не очень-то почетным занятием для себя, хотя и не роптали, понимая ситуацию.

Ведь Германик, чтобы не перегружать и без того глубоко сидевшие в воде суда, приказал не брать рабов-гребцов и в напутственной речи перед погрузкой и выходом из порта попросил своих соратников-бойцов стерпеть это неудобство во имя общей великой цели.

А не было сейчас такой просьбы, которую бы солдаты не выполнили ради своего обожаемого командира.

— Сделаем! — со смехом ответили ветераны. — Чего уж там! Можно и погрести немного, лишь бы потом как следует накостылять дикарям.

— Слава Германику! — рявкнула вся армия, размахивая мечами и копьями. — Веди нас, а мы уж сделаем свое дело!

— Спасибо, соотечественники, — ответил тронутый до глубины души полководец. — Спасибо. Будьте уверены, я выполню свой долг. Мы ведь сейчас должны быть как одно целое, чтобы отсечь головы германской гидре. И я горжусь тем, что командую людьми, которые это понимают и готовы на все ради победы. Вперед и да помогут нам Бога!

Погрузка прошла очень быстро и организованно, и вот первые суда пустились в путь, вниз по широкому могучему Рену, а по дороге к ним приставали все новые и новые корабли из портов Конфлуэнта, Бингия, Бонны, Колонии, Ветеры...

Остававшиеся на месте солдаты — гарнизоны сторожевых фортов — выходили на берег и провожали своих товарищей приветственными криками и взмахами рук.

— Удачи, ребята! — прощались они.

— Ждем вас с победой!

— Да поможет вам Марс и Юпитер Статор!

— Счастливого плавания!

Настроение Германика, который мечтал отомстить за разгром легионов Квинтилия Вара и вернуть захваченные тогда врагом знамена, передалось всей армии. Каждый солдат и офицер, каждый конник и пехотинец знали, что от них требуется и готовы были выполнить свой долг до конца. Пожалуй, со времен победоносных походов великого Гая Юлия Цезаря не было в римских войсках такого боевого духа и энтузиазма.

* * *

Караван судов продвигался вниз по реке, все ближе подходя к устью Рена. Справа тянулась нескончаемая стена черного мрачного густого леса — места обитания варваров, а слева — все более редкие римские пограничные укрепления.

Старший трибун Пятого легиона Цетег Лабион — тридцатишестилетний мужчина со строгим худым лицом аскета — стоял у борта медлительной грузовой баржи, на которой он проделывал путь вместе с двумя когортами своих солдат, и задумчиво смотрел в воду.

Это был не первый боевой поход трибуна — он сражался в здешних местах еще под командованием Тиберия, нынешнего цезаря, но никогда еще у него не было такого настроения, как сейчас.

Германик действительно сумел сплотить армию, превратить ее в единый боеспособный организм, проникнутый осознанием общей задачи, готовый выполнить любой приказ командующего и сражаться с любым врагом до последней капли крови.

"Вот это войско, — невольно подумал Лабион. — Да скажи сейчас Германик хоть одно слово, солдаты тут же повернули бы на Рим, разогнали бы преторианцев и сделали его цезарем. Как же повезло Тиберию, что его пасынок родился таким благородным и преданным присяге и долгу. Уж сам он на месте нашего командира, наверное, недолго бы колебался.

Впрочем, это было бы невозможно — Тиберий никогда не пользовался в армии такой любовью и популярностью. Хотя полководец из него неплохой, надо признать... "

Но тут Лабион — дисциплинированный солдат — сообразил, что не его ума дело рассуждать о власти и претендентах на нее, а потому попытался отбросить несоответственные мысли и переключить свое внимание на что-нибудь другое.

Его привлек молодой парень-рулевой, который стоял на корме, уверенно манипулируя румпелем. Было ему лет двадцать, не больше, но весь его вид выдавал уже вполне опытного моряка. На юном безусом лице было написано полное спокойствие и уверенность, сильные руки крепко и вместе с тем бережно держали рычаг.

Судно шло строго по своему фарватеру, не мешая другим кораблям, не обгоняя их и не притирая бортами, что частенько случалось в такой большой колонне. Ведь действительно хороших мореходов Германику удалось собрать не очень много — капитаны торговых суденышек из приренских портов отнюдь не рвались в военную экспедицию, а многие кадровые офицеры и матросы из мизенской эскадры долго находились под следствием по делу о мятеже беглого раба Клемента и — хотя в конце концов была объявлена амнистия — не успели вовремя прибыть в Могонтиак.

Положение спасли — в какой-то степени — фризы.

Это племя обитало главным образом на побережье Северного моря, занимаясь рыболовством и меновой торговлей. Ведь его территория служила как бы буферной зоной между землями батавов — римских союзников и хауков — непримиримых врагов Вечного города.

В свое время Друз вторгся во владения фризов и заставил их покориться силе римского оружия. Он заключил договор, по которому те обязаны были платить дань, состоявшую из дубленых бычьих шкур, а также снабжать продовольствием гарнизоны близлежащих фортов на Рене. Но зато фризы были освобождены от повинности давать солдат для союзных когорт, как, например, их соседи батавы.

Условия договора устраивали обе стороны, и с тех пор фризы и римляне мирно уживались друг с другом. Правда, части племени пришлось оставить побережье и уйти в глубь суши — к лесам, озерам и равнинам — и тут заняться скотоводством, но от этого благосостояние варваров только повысилось.

И вот, когда Германик начал готовить свой грандиозный поход, он обратился к фризам за помощью и те не отказали. Им самим уже надоели воинственные и беспокойные хауки, которые частенько грабили и разоряли деревни своих миролюбивых соседей, а потому главный вождь фризов согласился предоставить римлянам своих лоцманов, которые должны были провести флотилию по лабиринту узких проливов, пронизывавших побережье.

Кроме того, вождь сообщил, что не будет препятствовать своим людям, если те захотят подняться вверх по Рену и помочь довести караван судов до устья реки.

И вот таким образом две сотни фризов — опытных моряков — появились в Могонтиаке, где казначей выплатил им авансом определенную сумму за услугу. Затем они — в качестве рулевых и шкиперов — разместились на самых крупных кораблях и принялись за работу.

И претензий к ним ни у кого не было — фризы знали свое дело и уверенно, грамотно вели римскую флотилию вниз по реке.

Одним из таких проводников и был молодой парень у румпеля, на которого обратил внимание старший трибун Пятого легиона Алода Цетег Лабион, восхищенный искусством, с которым тот обращался с рулем, и спокойствием, написанным на лице юного морехода.

Лабион, держась за борт, подошел ближе и приветливо кивнул парню, чуть улыбнувшись.

— Здорово ты работаешь. Где научился?

Юноша пожал плечами, не улыбнувшись в ответ.

— Мой отец — староста рыбаков в нашем селении. Я с детства ходил с ним в море.

Он помолчал немного и добавил с неожиданной горечью.

— И это он послал меня сюда, помогать вам.

Трибуна удивил тон ответа.

— А ты что, не любишь римлян? — спросил он.

Моряк снова пожал плечами, не глядя на Лабиона и ни на секунду не забывая о румпеле.

— Разве они мои жены или родители, чтобы я их любил? У вас своя жизнь, у нас — своя. Зачем мешать друг другу?

— Да кто же вам мешает? — искренне удивился трибун. — Римляне принесли вам закон и порядок, научили многим ремеслам, ввели в обращение деньги, защищают вас от врагов. И за все это вы должны отдать нам несколько бычьих шкур в год. Неужели так много?

Фриз упрямо смотрел себе под ноги.

— Много, — ответил он. — Дело не в шкурах. Вместе с ними вы забираете у нас свободу.

— Какую свободу? — взорвался трибун, уже изрядно выведенный из себя. — Свободу пробивать друг другу головы дубинками или свободу жить, как дикие звери в чаще? Неужели ты еще не понял, что такое цивилизация?

— Нам не нужна такая цивилизация, — бросил моряк и повернул руль, крепко упершись ногой в палубу.

— Вы посмотрите на него! — воскликнул Лабион, теперь, скорее, развеселенный юношеским максимализмом молодого фриза. — Всему миру она нужна, а вам нет? Оригинально...

Парень промолчал. Несколько солдат, привлеченных разговором, поднялись со своих мест и подошли ближе.

— Слава Богам, — продолжал Лабион, — что и у вас в племени далеко не все так думают. Ведь ваш вождь согласился помогать нам.

— Ну и что? — снова пожал плечами юноша. — Он был вынужден, к тому же — он боится римлян. Я бы на его месте предпочел договориться с нашими соотечественниками — германцами.

— Ого! — воскликнул трибун. — Смотри, какой смелый. Вот передам я эти слова вождю, тогда надерут тебе задницу старейшины.

— Пускай, — упрямо сказал моряк. — А я все равно буду думать по-своему. Всегда.

Легионеры, стоявшие вокруг, громко засмеялись. Но в их смехе сквозило и уважение к этому юноше, который с таким упорством отстаивает свои взгляды.

— Ну, ладно, — сказал наконец Лабион. — А как же тебя зовут, борец за свободу?

— Ганас, сын Батовира, — смело ответил юноша. — Мне нечего стыдиться своего имени.

— Пока — да, — произнес трибун, став вдруг очень серьезным. — Но смотри, чтобы этого не случилось в будущем. Ты молод сейчас, самоуверен и дерзок. Надеюсь, с годами это пройдет.

— А если не пройдет? — спросил фриз, поднимая голову и первый раз глядя в глаза Лабиону.

Римлянин невесело усмехнулся.

— Тогда, боюсь, нам еще предстоит с тобой встретиться в другой обстановке. С мечами в руках.

Моряк хотел что-то ответить, но передумал и снова опустил голову. Его руки судорожно сжали рычаг румпеля.

— Я понял тебя, трибун, — ответил он тихо.

— Вот и хорошо, — улыбнулся Лабион и повернулся к своим легионерам. — Что у нас там с обедом, ребята? -

Солдаты радостно загомонили и двинулись на свои места, по которым дежурные уже разносили миски с дымящимся рыбным супом и ковриги твердого белого хлеба.

Суда римской флотилии все так же плавно и неторопливо скользили по мутной воде Рена, чуть покачиваясь на легких волнах.

Глава XXVI

Враги

А в густых лесах за извилистым мелководным Визургисом, на землях племени херусков — самых опасных и сильных врагов Рима — царило необычное оживление.

Непролазная чащоба, казалось, была наполнена гулом гортанных голосов, лязгом оружия, скрипом легких повозок. По неприметным узким лесным тропинкам стекались только в им одним известное место тысячи и тысячи германских воинов — херусков, хаттов, хауков и их многочисленных союзников, решивших дать бой своим поработителям с далекого юга.

Отряды концентрировались в деревнях, на хуторах или просто на опушке леса и высылали своих делегатов на Большой совет, который великий вождь Херман собирал в своей резиденции — укрепленном поселке неподалеку от правого берега Визургиса, рядом со столь милой его сердцу Тевтобургской пущей, в которой еще белели кости солдат из армии Квинтилия Вара, шесть лет назад сложивших тут головы из-за некомпетентности своего полководца и предательства германцев.

Все многочисленные варварские племена были немало удивлены, когда вдруг появились посланцы Хермана и срочно созвали вождей на Большой совет, чтобы решить, как дать отпор римлянам.

Ведь никаких военных действий в этом году не предполагалось — Германик уже нанес удар по хаттам и увел армию за Рен, а дикари отползли в свою глухую чащобу, зализывая раны и в бессильной ярости грозя кулаками вслед победоносным легионам.

И тут вдруг Херман объявляет общий сбор.

Вот и потянулись отряды варваров к Тевтобургскому лесу, гадая, что же задумал великий вождь херусков и с кем им придется сразиться. Боевой дух был в ополчении не на высоте — слишком хорошо еще помнили германцы недавно преподанный им урок.

Но никто не посмел ослушаться и, верные союзническому долгу, племенные дружины со всей возможной скоростью двинулись туда, куда приказал им идти глава антиримской коалиции — бесстрашный, мудрый, жестокий и коварный Херман.

Лишь немногие из приближенных вождя знали, чем был вызван этот неожиданный приказ: за день до него, когда сумерки уже спустились на землю и лишь багровые языки сторожевых костров сражались с темнотой, храбрый Сигифрид — правая рука Хермана — провел в дом вождя какого-то человека, плотно закутанного в плащ.

Позже караульные за кувшином вина рассказали своим сородичам, что человек этот появился перед их постами со стороны Эмиса и решительно потребовал позвать Сигифрида. Говорил он на языке херусков, но с сильным акцентом.

После некоторого колебания воины доложили своему командиру. Тот приказал доставить мужчину к нему в шатер, поговорил с ним с глазу на глаз не дольше, чем требуется нормальному варвару, чтобы обглодать свиную лопатку, и тут же повел незнакомца к великому вождю.

Херман беседовал с ним гораздо дольше, а под утро и отдал приказ воинам готовиться к бою, а вождям и командирам — собраться как можно быстрее на Большой совет.

* * *

В просторной, но задымленной и закопченной хижине, сложенной из бревен, в которой Херман — на римский манер — устроил свой штаб, было теперь тесно и душно.

Людей собралось очень много; маленькие, затянутые бычьим пузырем окошки плохо пропускали воздух, а дверь вождь запретил открывать по соображениям секретности, да еще и выставил вокруг дома два кольца охранников из самых свирепых херусков.

Те были недовольны, так как им приказали не пить на посту пива, но ослушаться своего грозного начальника не посмели и теперь «бдительно» несли караул, опершись на тяжелые фрамеи и позевывая время от времени.

В армии Германика за такую службу их бы уже отделали розгами, но тут — другое дело. Дикари всегда неохотно подчинялись чьим-либо указаниям, только себя считая самыми смелыми и умными, и Херман даже не пытался заставлять их неукоснительно соблюдать дисциплину — он знал, что даже авторитет великого вождя не спас бы его от расправы соплеменников, и ограничился в своем войске минимумом необходимой строгости,

А в доме его в тот вечер собрался, наконец, Большой совет, на который прибыли делегаты от всех германских племен, населявших территорию от Рена до Альбиса, от Герцинского леса до Тевтобургского.

Тут были предводители херусков — сам Херман, Сигифрид и Зигмирт; вождь хаттов — Ульфганг, которого недавно разгромил Германик; глава хауков — седой бородатый хитрый Зигштос; достойные послы от племен поменьше — сигамбров, хамавов, марсов.

А в углу одиноко сидел закутанный в темный плащ человек; его лицо прикрывал капюшон, он не смотрел по сторонам, но внимательно прислушивался к разговору, с трудом продираясь сквозь особенности германских языков и диалектов.

После того, как шаман принес жертву лесным Богам, немилосердно навоняв в помещении какими-то ритуальными травами и кусками кожи, которые он сжег в примитивном каменном очаге, Большой совет начался.

Лица вождей были серьезными — они прекрасно понимали, что позвали их не на пир, а если и на пир, то весьма кровавый, с которого многие уже не вернутся.

Впрочем, война и смерть были их ремеслом, к которому варваров готовили с детства, и никто из них не боялся врага или гибели, боялись они лишь позора.

А ведь именно позором покрыли многие из них себя в последнем сражении с римскими войсками. Не успев даже сформировать ряды, они бросились врассыпную, не выдержав страшного удара железных легионов. И очень им не хотелось, чтобы такая ситуация повторилась. Вот чего опасались храбрые воины, собравшиеся на Большой совет, вот чего хотели избежать и вот почему хмурились они, слушая слова своего предводителя.

Херман — рослый, широкоплечий, слегка грузный мужчина с небольшой бородой и густыми светлыми волосами — тяжелым шагом прошел на середину комнаты и медленным взглядом обвел всех собравшихся.

В то время ему только исполнился тридцать один год (Германик, его коварный враг, был на одиннадцать месяцев младше), но, несмотря на молодость, вождь херусков пользовался громадным авторитетом как в своем племени, так и среди других варваров.

Еще в детстве он попал в плен к римлянам, когда армия Друза промаршировала от Рена до Альбиса, сметая всех на своем пути.

Вместе с другими мальчиками знатных германских родов он был отправлен в Рим, на воспитание.

Август все время держал при своем дворе несколько десятков ребятишек — то ли захваченных в качестве военной добычи, то ли присланных в роли заложников зависимыми от Рима правителями.

Он очень хотел вылепить из этого податливого детского материала будущих цивилизованных и образованных царей и вождей — верных союзников Империи, на которых впоследствии можно было бы смело положиться в случае необходимости.

Некоторые легко поддавались дрессировке — в основном это были эллины из Малой Азии, но другие — парфяне, например, и германцы — лишь делали вид, что готовы служить интересам Рима, но в глубине души оставались верными своим традициям и любви к свободе.

Особенно это касалось гордых, не знавших рабства херусков, которые никак не могли позволить кому-либо диктовать им свои законы.

И главным среди этих непримиримых был Херман, которого римляне называли Арминием, не в силах выговорить его варварское имя.

До поры до времени юный вождь — со свойственным дикарям коварством — ловко прикидывался другом римлян и даже у Августа не возникло сомнений в его лояльности.

Когда Херман достиг подходящего возраста, он — вместе с другими соплеменниками, которые должны были помочь ему установить цивилизованную власть над херусками и превратить это воинственное племя в покорных данников Империи — был отправлен в родные края.

— Там он получил под свою команду крупное соединение германцев, присягнувших на верность Риму, и вместе с ними поступил в распоряжение наместника провинции за Реном Публия Квинтилия Вара.

Херман старательно выполнял свои обязанности, поддерживал в своем войске строгую дисциплину и всячески пытался втереться в доверие к самодовольному проконсулу, используя самую грубую лесть и богатые подарки. Он не гнушался даже участвовать в оргиях, которые регулярно устраивал Вар, что отнюдь не способствовало его популярности у подчиненных, верных древним суровым традициям и моральным принципам.

А римские офицеры лишь посмеивались, наблюдая за ним. Они полагали, что таким путем примитивный варвар хочет сделать карьеру и ищет покровительства влиятельного консуляра Публия Квинтилия.

Но лишь один Херман знал, к чему он в действительности стремился, и, не обращая внимания ни на что, медленно, но верно шел к цели, которую поставил себе уже давно.

А целью этой было полное освобождение германских территорий от римского влияния.

Уже вскоре он принялся устанавливать тайные контакты с вождями других племен, живших между Реном и Альбисом. Речь шла о том, чтобы объединить все силы, создать могучий Племенной союз и раз и навсегда отбросить завоевателей за великую реку.

Сначала к предложению Хермана отнеслись весьма скептически, а к нему самому — с недоверием. Как же, ведь вождь херусков считался самым активным лизоблюдом в ставке наместника Квинтилия Вара.

Но со временем упорство, сила убеждения и железная логика Хермана сделали свое дело. Союз был заключен и скреплен — по обычаю — кровавой клятвой. Теперь оставалось только ждать возможности нанести удар по врагу, безжалостный и сокрушительный удар.

И такая возможность скоро представилась: Вар повел свою армию в Тевтобургский лес, где и угодил в засаду.

Недавние союзники, столько раз клявшиеся в верности Риму, набросились на его легионы со всех сторон, словно бешеные псы, кусая и царапая. Разгром был полным...

Но напрасно после учиненной резни Херман заклинал своих соотечественников развить успех — охмелевшие от крови и трофейного вина варвары предпочли приступить поскорее к дележу добычи, а не продираться сквозь густую чащу к Рену, чтобы напасть на пограничные римские провинции и опустошить их, возможно, навсегда прекратив процесс цивилизации и романизации местного галльского населения.

Момент был упущен — армия Тиберия успела захватить переправы на Рене и не пустила варваров на левый берег.

И хотя Август приказал не расширять больше территорию Империи, установив границу по великой реке, противостояние между Римом и германскими племенами сохранялось с тех пор и по нынешний день.

И вот теперь явился Германик — мститель, готовый огнем и мечом смыть позор поражения Вара и гнать ненавистных ему варваров хоть до самого Китая.

И с этим надо было что-то делать. Вот почему собрался сегодня Большой совет.

* * *

Херман пристально оглядел всех присутствующих, глухо кашлянул и заговорил:

— Приветствую вас, братья, борцы за свободу наших народов. Я рад и благодарен вам за то, что вы откликнулись на мой призыв и собрались здесь. Для этого действительно была очень важная причина, и сейчас вы ее узнаете.

Он помолчал немного. Все взгляды были обращены на него. Вождь сжал свои огромные кулаки, и вновь раздался его чуть хрипловатый сильный и звучный голос:

— Мне стало известно, что наши враги готовятся нанести очередной удар. Оказывается, нападение на хаттов было всего лишь разведкой боем. Теперь же римский командир Германик поклялся вовсе стереть наши племена с лица земли и уже готов к этому.

Все глухо загудели, переглядываясь. Новость была не из приятных. Многие из них уже встречались с Германиком и знали, что он не бросает слов на ветер.

— Так вот, — продолжал Херман, — слушайте внимательно. Римляне собрали армию в пятьдесят тысяч человек, сели на корабли и плывут сейчас вниз по Рену. Они хотят морем добраться до устья Эмиса, высадиться на сушу и перейти Визургис. И застать нас врасплох.

— Откуда у тебя такие сведения, вождь? — с тревогой спросил хатт Ульфганг. — Ты уверен, что это действительно так? Ведь Германик мог устроить и провокацию, и обманный маневр. Он достаточно хитер для этого.

— Уверен, — решительно ответил херуск. — Откуда у меня сведения — вы узнаете позже. Но клянусь моей матерью, это так. И сейчас я хочу вас спросить: что мы будем делать? Разбежимся ли, как трусливые зайцы, или примем бой?

Вожди зашевелились, что-то выкрикивая и потрясая кулаками. Упомянув зайцев, Херман больно задел их самолюбие. Германцы не привыкли отступать ни перед кем.

— Я хочу сказать! — раздался голос Сигифрида. — Да, брат мой, Херман, мы готовы сражаться. Но ведь невелика честь просто сложить свои головы в лесу или на болотах, как то было недавно. Нет, мы хотим сражаться и победить. Знаешь ли ты, как это сделать?

— Знаю, — громко ответил вождь херусков. — Знаю и сейчас расскажу вам. Римляне часто побеждают потому, что действуют по заранее продуманному строгому плану, а мы просто бросаемся в бой, уповая лишь на собственную храбрость и силу. Но сейчас этого уже мало.

Слушайте меня, соплеменники. Наши Боги послали нам прекрасную возможность рассчитаться с захватчиками. Ведь дело в том, что мы знаем их план, но они не знают наших намерений, они думают напасть на нас неожиданно, когда мы не будем готовы. Но клянусь Зеем, Манном и Одином, это у них не выйдет. На сей раз мы используем свой шанс!

— Говори, Херман! — послышались голоса. — Мы слушаем тебя! Предлагай, мы готовы!

Глаза собравшихся воинственно заблестели, лица покраснели, кулаки сжались.

— Так вот, братья, — продолжал херуск, — мы можем победить римлян, но только если примем на вооружение их же тактику — строгую дисциплину и повиновение начальникам.

Многие разочарованно загудели. Слова «дисциплина» и «повиновение» вызывали у своевольных германцев жестокую изжогу.

Не обращая на это внимания, Херман говорил дальше, яростно взмахивая рукой:

— Да, вы не ослышались. И я скажу больше — вы свободные люди и вольны поступать, как вам вздумается, но если вы хотите победить врага, если хотите, чтобы я повел вас в сражение, то должны хотя бы на время этого похода смирить свою гордость и смирить гордость своих воинов. Только так мы можем надеяться на успех. А если нет...

Он сделал паузу и скользнул взглядом по рядам вождей.

— А если нет, то можете уже сейчас прятать свои семьи в чаще и уходить за Альбис. Толпой мы не одолеем римлян.

Вожди приглушенно обсуждали слова своего предводителя. Некоторые кивали своими косматыми нечесаными головами, некоторые пожимали плечами, были и такие, которые решительно трясли бородами, словно говоря: нет, это невозможно.

Херман терпеливо ждал, поглядывая на закутанного в плащ человека, который не принимал участия в дискуссии.

Наконец общее мнение собрания стало, кажется, склоняться в его пользу. Херуск одобрительно качнул головой. Его глаза заблестели.

— Ты говорил разумно, брат, — произнес наконец Зигмирт. — Но объясни нам, как ты хочешь воевать с римлянами?

— А вот как, — торжественно возвестил Херман. — Они собираются атаковать нас за Визургисом, ударить в самое сердце. Мы же встретим их на полпути, в лесистой местности, когда они не будут ожидать этого.

Но вот тут-то мне и нужно ваше полное повиновение, чтобы ни один отряд, ни один воин не вздумал действовать по собственному плану и раньше времени не обнаружил нас перед врагом. Вот почему я требую от вас строжайшей дисциплины.

Поверьте, этим не будет нанесен ущерб вашей независимости, так вы лишь завоюете себе свободу, которой потом сможете пользоваться, как только пожелаете. У меня и в мыслях нет становиться тираном или царем над вами, и ради общей цели, ради будущего ваших детей прошу вас довериться мне. И обещаю вам полную победу!

Речь вождя произвела сильное впечатление, германцы одобрительно загудели.

— Он прав! — раздались голоса.

— Пожертвуем малым, чтобы достичь большего!

— Командуй, Херман!

Херуск поднял голову; его лицо напряглось.

— Благодарю вас за доверие, братья, — сказал он громко. — И командовать я начну прямо сейчас. Время не ждет. Итак, мое первое распоряжение: кто не подчинится приказу начальника, будет предан смерти, будь он хоть самый знаменитый вождь, хоть мой родственник, а хоть и простой ополченец. Запомните это!

Теперь перейдем к делу. Детали обсудим потом, а пока вот мой план в общих чертах: наша армия, выставив дозоры, арьергард и боковое охранение, как то принято у римлян, немедленно выступит в поход. Мы должны первыми успеть дойти до того места, где начинается Тевтобургский лес, и занять там самую выгодную позицию.

Когда римляне двинутся от побережья, чтобы форсировать Визургис, мы нападем на них, предварительно окружив, и перебьем всех до единого, как это уже случилось с армией Вара. Пусть наш родной Тевтобургский лес снова станет их могилой!

Оглушительный восторженный рев нескольких десятков глоток приветствовал слова вождя. Германцы поверили в победу!

— Хорошо, — одобрительно сказал Херман. — А теперь обсудим, кто сколько и куда поведет людей. Предупреждаю — не должно быть ни малейшей ошибки или небрежности. Цена ей — наша кровь и наши жизни. Итак, слушайте и запоминайте. Ты, Сигифрид...

Подавшись вперед, варвары внимательно ловили каждое слово своего предводителя, которому только что вверили самое дорогое, что у них было, — свободу.

Глава XXVII

Высадка

Все указывало на то, что великий план Германика благополучно будет претворен в жизнь.

За все время плавания погода ни разу не испортилась достаточно сильно, чтобы создать для судов трудности в дальнейшем продвижении. Постоянно светило нежаркое ласковое солнце, пролетал над караваном легкий ветерок, лишь иногда незначительно усиливаясь, но это было лишь на руку римлянам — можно было поставить парус.

Дождь прошел всего два раза, да и то не сильный; он лишь освежил расслабившихся от долгого сидения на палубе солдат. И никаких бурь, штормов, ураганов, весьма обычных для этих мест в начале лета. Одним словом, тихо, прохладно, спокойно.

Полевые жрецы — авгуры и гаруспики — проведя свои гадания, в один голос заявили, что чуть ли не все олимпийские Боги в полном составе явно благоволят экспедиции и ее участникам. Блестящая победа уже, можно считать, одержана. Осталось только прийти и взять варваров голыми руками.

Но Германик строго запретил служителям Богов объявлять столь оптимистические предсказания солдатам, боясь, как бы это не расстроило их боевой дух, не посеяло в них легкомысленное отношение к противнику, который, несмотря ни на что, был еще очень и очень силен и опасен. И победу — пусть даже легкую — все равно еще надо добыть.

Как и пристало опытному и предусмотрительному полководцу, Германик был очень осторожен и предпочитал не искушать судьбу — как бы не сглазить ненароком.

Кроме того, он был весьма суеверен, как, впрочем, и все члены цезарской семьи, исключая, может быть, лишь Тиберия. Да и тот после встречи с астрологом Фрасиллом пересмотрел свои взгляды на судьбу и предопределение в жизни людей.

Флотилия римлян и их союзников в установленный срок благополучно завершила плавание по Рену и вышла в широкое устье великой реки.

Тут оказалось, что каналы уже расчищены и полностью подготовлены к судоходству — землекопы потрудились на славу.

Корабли без труда прошли по ним и оказались в районе узких и извилистых проливов, где приняли на борт фризских лоцманов, которые уверенно провели караван в открытое море. Отсюда начинался последний этап долгого, но безопасного водного пути.

Все — командующий, его штаб, солдаты и офицеры — рвались в бой, устав от ожидания. Не растратив попусту свои силы на мучительные пешие марши, армия была готова к любым тяготам. Но тягот как раз, судя по всему, и не предвиделось.

По спокойному Северному морю корабли двинулись на восток вдоль побережья, и вот, через несколько дней, одолев последнюю сотню миль, впередсмотрящие наконец заметили конечную цель плавания — неширокое устье реки Эмис.

Здесь флотилия остановилась и Германик вновь собрал совет, чтобы решить, как действовать дальше.

Особых разногласий во мнениях у штаба не было, и на следующий день началась высадка на берег. Корабли должны были стать на якорь здесь, а затем, в соответствии с изменением ситуации, продвигаться вдоль побережья параллельно курсу армии, как предполагалось, до самого Альбиса. Именно к этой реке намеревался Германик отшвырнуть варваров и, таким образом, вновь поставить под римский контроль территорию, некогда потерянную вследствие разгрома войск Квинтилия Вара.

Лишь несколько широких плоскодонных барж должны были войти в Визургис и подняться немного вверх по течению, до места, где Германик собирался перейти реку. Их предполагалось использовать для наведения понтонных мостов, чтобы солдаты перешли на другой берег, буквально не замочив ног.

Высадка на сушу проходила так же организованно, быстро и слаженно, как перед тем погрузка. Каждый офицер знал свои обязанности, а каждый солдат — свое место. Германик лично наблюдал за всем, не делая даже перерыва, чтобы перекусить.

Ел он тут же, на берегу, и ту же пищу, что и простые легионеры, — хлеб, натертый чесноком, и сушеное мясо или рыбу. Запивал пищу простой солдатской поской.

Видя это, воины громкими криками выражали свою любовь к командующему, уважение к которому лишь возросло. Штабные же офицеры — в основном аристократы, не особенно любившие тяготы походной жизни, вынуждены были следовать примеру своего полководца.

Впрочем, сейчас и они готовы были пожертвовать удобствами ради общей победы, и в них взыграл всепоглощающий несокрушимый боевой дух римлян — правителей мира.

Не прошло и пяти дней, как все уже было готово: армия стояла на берегу в полном боевом строю, а моряки на судах ждали лишь приказа, чтобы приступить к выполнению своей части задания.

Германик — в полном вооружении, в позолоченном нагруднике, высоком шлеме со страусовыми перьями, красном плаще, с мечом у пояса — поднялся на импровизированный трибунал и произнес речь, которой, затаив дыхание, внимали все собравшиеся.

Речи, произносимые римскими полководцами перед битвами, служили отдельной темой для исследований риторов и литераторов, ибо являлись весьма специфическим разделом науки красноречия, так высоко ценившейся во всем эллинистическом и романизированном мире.

История сохранила для потомков суровые сдержанные выступления Камилла, тщательно выстроенные по всем законам риторики речи Сципиона и Клавдия, простые и краткие — Гая Мария, страстные, пламенные — Луция Суллы, вычурные, витиеватые — Гнея Помпея, шутливые и фривольные — Гая Юлия Цезаря, проникновенные — Божественного Августа.

Германик нашел свой путь в этом море, он не подражал никому, но взял что-то у всех. И его речи перед битвой остались одними из лучших, произнесенных когда-либо перед легионами в преддверии решающего сражения с врагом.

— Привет вам, соратники! — громко крикнул он. -Благодарю вас, вы успешно завершили первый этап нашей экспедиции. Теперь остался второй и самый важный.

Вы знаете, с кем вам предстоит сражаться, — с варварами, с германцами. Многие из вас уже встречались с ними, и я лишь напомню о том, с кем нам предстоит иметь дело.

Хорошие ли германцы солдаты? Отвечу — нет и еще раз нет. Да, они не лишены храбрости и, нападая толпой, бьются отчаянно. Да, они обладают известной хитростью и коварством, а потому не стоит в борьбе с ними забывать о предосторожности и слишком легкомысленно к ним относиться — они сразу же воспользуются этим.

Но повторю еще раз — как солдаты, германцы ни в какое сравнение не идут с вами, римскими легионерами.

Они не знают, что такое дисциплина и в бою руководствуются не приказами своих командиров, а желанием выказать личную доблесть. Это приводит к тому, что после первого же серьезного столкновения варвары быстро теряют энтузиазм.

Они хвастливы, самоуверенны, напыщенны, но стоит только дать им отпор, как тут же они теряются и готовы бежать куда глаза глядят.

Они не знают, что такое тактика, действуют, исходя из своих собственных соображений. Каждое племя бьется отдельно, не думая об общей победе, а желая лишь превзойти земляков смелостью и жестокостью.

Нет и еще раз нет — германцы никогда не были и не будут достойным противником для вас, квириты, и ваших союзников, которых мы научили искусству войны.

Да, война это искусство и его надо постигать не менее старательно, чем живопись, театр, литературу. Помните, что ответил великий мой предок Гай Юлий Цезарь греческому мудрецу, который упрекнул его в том, что римляне не создали своего искусства, все заимствовав у других?

— А разве война — не искусство? А разве мир — не искусство? А разве закон — не искусство? И разве мы не создали всего этого?

И он был тысячу раз прав!

Армия в едином порыве восторженно завопила, размахивая копьями и колотя мечами по щитам. Германик с улыбкой подождал, пока восстановится тишина, и продолжал:

— Так вот, германцы не постигли эту науку. Когда счастье на их стороне, они становятся не в меру дерзкими и хвастливыми. Но стоит только преподать им урок, как они тут же превращаются в самых больших трусов и паникеров на свете.

Скажу вам так: никогда не верь германцу и не поворачивайся к нему спиной, но никогда не пугайся его, став с ним лицом к лицу!

И последнее: в бою смело напирайте на них, не обращая внимания на копья, которыми они так гордятся. Стремитесь завязать рукопашную и рубите их по лицам. Этого они не любят.

Вот и все, соотечественники. Я верю в победу и знаю, что вы в нее тоже верите. Так вперед, воины, сразимся с врагом и поставим его на колени. Да помогут нам Боги!

Оглушительным криком армия приветствовала речь своего любимого полководца. Шум еще долго не стихал.

Германик сбежал со ступенек трибунала и подозвал к себе штаб и легатов, а также командиров союзных когорт.

— Сделаем так, — сказал он. — В авангарде пойдет Четырнадцатый легион, я обещал это Авлу Плавтию и знаю, как он рвется в бой. Основную колонну возглавит Двадцать второй под командой Гая Силия, за ним пойдут остальные в обговоренном нами порядке. В арьергарде — Пятый с Луцием Апронием. Союзные когорты составят наше боковое охранение.

Он немного подумал и повернулся к Гнею Домицию Агенобарбу, который, как и все остальные, внимательно слушал своего командующего.

— Гней, выдели пару тысяч своих галлов и батавов для авангарда. Конницу и пехоту. Это не помешает.

— Слушаюсь, командир, — кивнул Агенобарб.

— Ну, все, — Германик оглядел столпившихся вокруг него офицеров. — С утра выступаем. Помоги нам, Юпитер Статор.

— Помоги нам! — хором откликнулись собравшиеся и быстро двинулись к своим подразделениям, чтобы отдать последние приказы и проверить последние детали перед выступлением.

* * *

Вернувшись в расположение союзных когорт, которыми он командовал, Домиций Агенобарб скрылся в своей палатке и минут десять не выходил оттуда, размышляя.

Он думал о том, удалось ли Каллону выполнить возложенную на него миссию, а также о своей шкуре, которая, в случае неудачи их плана, подверглась бы серьезной опасности.

И все-таки Гней Домиций надеялся на лучшее. А что ему еще оставалось делать?

Отдохнув немного и выпив кубок вина, он собрался было выйти из палатки, чтобы отдать приказы, но тут ординарец доложил, что к нему просится офицер галльской когорты.

Домиций поморщился. Он понял, кто это. Наверняка, опять настырный Гортерикс, которому никак не давала покоя таинственная смерть его земляка Риновиста.

Еще перед посадкой на корабли галл подходил к нему и спрашивал, как обстоят дела с расследованием. Агенобарб тогда резко ответил, что и у него, и у командующего сейчас других забот хватает. Вот если бы Гортерикс привел к нему человека, которого видел тогда в лесу его родственник, то другое дело...

Галл только развел руками. Ни он, ни его свояк так и не смогли отыскать в лагере того мужчину.

Да оно и понятно — Каллон в то время уже должен был подплывать к устью Рена.

— В этом случае, — ответил Домиций, — следует отложить разбирательство до возвращения из похода. Ведь сейчас самое главное — разгромить варваров, а потом уже можно посвятить внимание прочим проблемам.

Гортерикс удалился не солоно хлебавши, но Агенобарб по-прежнему не чувствовал себя в достаточной безопасности.

Тем более, что на корабле, во время плавания, офицер снова подошел к нему и сообщил, что намерен все же доложить о своих подозрениях главнокомандующему.

Домиций было перепугался, но так счастливо сложилось, что галлу не представилось такой возможности до самой высадки на берег. И вот теперь тот снова пришел, чтобы опять надоедать своими проблемами.

Впрочем, это была также проблема и самого Гнея Домиция, а потому он скрепя сердце распорядился пропустить к нему надоедливого подчиненного, которого с удовольствием приказал бы отстегать плетями за упрямство и назойливость.

Ординарец вышел, и вскоре в палатку ступил Гортерикс. Галл был бледен, но настроен весьма решительно. Он отсалютовал и открыл рот, чтобы что-то сказать, но Домиций нетерпеливо махнул рукой.

— Знаю, знаю, — пробурчал он. — Я же тебе объяснял. Не до того сейчас. Командующий просто не примет тебя, а я ничего не могу сделать, пока ты не представишь мне человека, которого подозреваешь в убийстве. Или ты уже нашел его?

— Нет, командир, — ответил галл. — Но кое-что о нем узнал.

Домиций насторожился.

— Что именно?

— Один из солдат рассказал мне, что когда он нес караул на берегу Рена, какой-то человек отплыл в лодке вниз по течению. И, по описанию, он был очень похож на того, которого мы... — он сделал паузу, — которого я ищу.

— Что за глупости? — фыркнул Агенобарб. — Что это за призрак такой? Как он мог покинуть лагерь без особого разрешения?

— У него было особое разрешение, — глядя прямо в глаза римлянину, произнес Гортерикс. — Разрешение, подписанное тобой.

— Мной? — изумился Домиций. — Да ты в своем уме? Ты что, хочешь и меня впутать в эту историю?

Галл молча пожал плечами.

— Сейчас я был в штабе, — глухо сказал он, — но Германик ответил, что не может меня принять и сделает это после завершения похода.

— Ага, — оживился Домиций. — А что я тебе говорил?

— Послушай теперь, что я скажу, — твердо произнес галл. — Я не верю тебе и больше не поверю, что бы ты не обещал. После кампании я снова пойду на прием к командующему... если Боги сохранят мне жизнь.

— Вот именно, если сохранят, — со злостью бросил Домиций. — Что ж, твое право. Я понятия не имею, что ты от меня хочешь, и сам доложу Германику о твоих бреднях сумасшедшего. Но — после похода.

— Мой свояк... — начал Гортерикс.

— Да плевать мне на твоего свояка! — взорвался Домиций. — Все, вопрос исчерпан, и больше не смей надоедать мне. Иди и передай офицерам мой приказ построить когорты. У нас есть задание командующего.

— Слушаюсь, — ответил галл.

Он повернулся и вышел.

Домиций еще несколько минут просидел в палатке, собираясь с мыслями и глотая вино. Потом встал, одел шлем и откинул полог.

Когорты союзников, которыми он командовал, уже были построены. Галлы и ботавы застыли ровными рядами, поблескивая оружием и доспехами в лучах заходящего солнца. Развевались флажки отдельных подразделений, негромко ржали лошади под седлом конных лучников.

Агенобарб вышел из палатки и взмахом руки привлек к себе внимание солдат.

— Слушайте меня! — крикнул он. — Достойный Германик приказал отправить часть нашего отряда вместе с авангардом, с Четырнадцатым легионом Авла Плавтия. Это очень почетное задание — первыми столкнуться с варварами и первыми нанести удар.

Поэтому я могу отрядить для этой цели только самых достойных. Все вы знаете, кто из вас самый достойный.

Домиций тяжелым взглядом обвел ряды солдат.

— Итак, мой приказ. С авангардом пойдут: первый, второй и четвертый эскадроны под общей командой Виндоникса; вторая когорта батавов под началом Перения и первая с пятой когорты галльской пехоты, командир — Гортерикс. Все ясно?

— Так точно! — дружно ответило войско.

— Разойдись, — приказал Агенобарб. — Авангарду быть готовым к рассвету.

И он тяжелым шагом двинулся через лагерь к своей палатке. Рядом с ним вдруг появился командир пятой пехотной когорты Дуровир. На лице галла читалось явное недовольство.

— Что, офицер? — сочувственно спросил его Домиций. — Расстроен? Да, мне понятны твои чувства. Ведь ты считаешь, что ничем не хуже Гортерикса, а теперь тебя поставили под его начало, правильно?

— Да, господин, — хмуро ответил Дуровир. — Почему ты так поступил? Разве я не служил верой и правдой?

Агенобарб покровительственно обнял его за плечо.

— Служил, — шепотом ответил он. — Я и сейчас считаю, что лучший — ты. Но вот перед построением Гортерикс буквально ворвался в мою палатку и с пеной у рта требовал его назначить командиром. Кричал, что у него есть влиятельные покровители в штабе... В общем, я вынужден был согласиться. Но как он мне надоел, этот наглец.

— Мне тоже, — скрипнул зубами Дуровир.

Домиций пристально посмотрел ему в глаза.

— Я понимаю, — еще раз сказал он. — Но что поделаешь? Вот если бы, скажем, Гортерикс погиб в бою, то тогда у тебя точно не осталось бы конкурентов и ты возглавил бы передовую когорту.

Дуровир с усилием проглотил комок, застрявший в горле, и ничего не ответил.

Но Агенобарб видел, что галл понял смысл его слов.

— Ладно, иди, — сказал он. — Вам выступать на рассвете. Желаю тебе удачи. Тебе, а не Гортериксу.

— Слушаюсь, командир, — вытянулся в струнку Дуровир и браво отсалютовал.

Домиций двинулся в свою палатку, усмехаясь на ходу и качая своей огненно-рыжей головой.

«Что ж, — подумал он, — Каллон — это хорошо, но и со своей стороны подстраховаться не помешает».

Глава XXVIII

В ожидании

Германцы пока держали свое слово и во всем подчинялись приказам верховного вождя, Хермана, они, буквально стиснув зубы, смиряли свою гордыню и буйство.

В течение нескольких дней армия варваров продиралась сквозь леса и болота к месту назначения — окраине Тевтобургского леса между Эмисом и Визургисом.

Воины шли, гневно сверкая глазами и ругаясь про себя, но ослушаться не посмел никто — дисциплина в армии Союза племен была на довольно высоком уровне.

И это весьма радовало предводителей, не без основания опасавшихся случаев неповиновения и других эксцессов. Но самым довольным был, конечно, Херман.

Наконец-то близка к осуществлению его мечта — он ведет за собой не своевольную толпу, а настоящее войско, способное дать бой ненавистным римлянам и одержать победу.

В поход отправились сто двадцать тысяч германцев — свирепых, жестоких, отчаянных, жаждущих вражеской крови и богатой добычи, готовых на все.

Не прекращая форсированного марша даже ночами, они все шли и шли, пока, наконец, не добрались до места, которое выбрал Херман, чтобы встретить здесь ничего не подозревающую армию Германика и уничтожить ее раз и навсегда.

Позиция была действительно неплохая — не зря Херман всегда был одним из самых старательных слушателей на лекциях по тактике, которые читали опытные офицеры и в Риме, и в ставке Квинтилия Вара. Он многое запомнил и усвоил тогда, да и смекалкой, и стратегическим мышлением Боги его не обидели. Вся беда этого талантливого военачальника заключалась в том, что его воины выучкой и организацией не соответствовали замыслам своего вождя, именно в этом заключались причины неудач Хермана в его многочисленных столкновениях с римлянами.

Но сейчас все должно быть по-другому, сейчас возле Тевтобургского леса встретятся два равных противника и все решит гений полководцев и храбрость их солдат. Ну, и конечно, численность армий.

В храбрости своих людей Херман не сомневался, а что до численности, то тут германцы в два с половиной раза превосходили противника. Весьма солидное преимущество.

Место предстоящего боя верховный вождь Союза племен выбирал очень старательно и, наконец, нашел подходящее.

Это была клинообразная долина между чередой невысоких, но с крутыми склонами холмов и густым лесом. Ни холмы, ни деревья не позволили бы римлянам развернуть боевой строй, а именно это и требовалось Херману. Лобового удара легионов он страшился больше всего, так как знал — ни одна армия в мире не смогла бы его выдержать.

Силы германцев разместились в узком конце долины; за спиной их тоже был дубовый лес, а слева, чуть в отдалении — неширокая, но бурная и глубокая река.

Идеальная позиция для предпочитающих нападать из засады варваров, но губительная для привыкших к простору римлян. Куда ни поверни — везде естественные препятствия. Сам Ганнибал не нашел бы лучшего места. Херман имел все основания быть довольным собой.

Все свое войско вождь поделил на три части. В первую были включены отряды хаттов под командой Ульфганга, горевшего желанием отомстить за свой недавний позор, и ополчения более мелких племен.

Вторую возглавлял сам Херман, и состояла она преимущественно из его соплеменников-херусков, самых многочисленных из германцев. Это была основная ударная сила.

И, наконец, в третью вошли дружины воинственных хауков, старых, опытных бойцов. Они должны были нанести завершающий, смертельный удар по армии Германика.

План Хермана был такой: первая колонна атакует передовые части римлян и завяжет бой. Затем, в определенный момент, сделает вид, что отступает и заманит торжествующего победу противника в такое место, где тот не сможет сформировать строй.

Тогда на врага обрушится второй отряд — из засады, с фланга, из густого леса. Он должен будет смять боевые порядки римлян и отбросить их к холмам.

А оттуда, в решающий момент, нанесет разящий удар третья часть германского войска, глубоко вклинившись в ряды противника; в то же время и первая колонна снова пойдет в атаку, в лоб.

А когда зажатые в клещи римляне в панике побегут, бросая оружие, немногочисленная, но маневренная и подвижная германская конница довершит разгром.

И тогда позорное поражение Квинтилия Вара покажется гордым квиритам невинной потасовкой по сравнению с тем, что они испытают под натиском храбрых воинов Союза племен.

* * *

Херман — как и Германик — на сей раз не хотел упустить ни единой мелочи, могущей повлиять на исход предстоящей битвы. Слишком высока была ставка, слишком много он поставил на кон.

С утра и до ночи верховный вождь на своем гнедом коне, в полном вооружении, дабы поднять боевой дух воинов, объезжал свою армию, лично следил за тем, как отряды занимают предназначенные для них места, советовал командирам, как правильно вести себя в бою.

Его выслушивали и подчинялись. Германцы умеют держать слово, раз пообещали — значит, потерпят. Но уж потом, после победы над римлянами, они опять станут самым свободным народом на земле.

Херман со своей свитой из самых храбрых юношей древних родов подскакал к расположению первой колонны, где вождь хаттов Ульфганг, потея с непривычки, обучал своих воинов боевому строю. Бородатые германцы хмурились, но послушно выполняли все указания начальника. Чего не сделаешь ради такой нужной победы.

— Как дела, брат? — спросил Херман, сдерживая коня. — Все в порядке? Вы готовы?

— Готовы, — вздохнул хатт. — Почти готовы. Еще день-два и мои рубаки освоят эту премудрость. И тогда уж римлянам не поздоровится, клянусь Манном!

— Отлично, — улыбнулся Херман. — Задачу свою помните?

— Еще бы. Ты столько раз нам ее повторял.

— Не сердись, брат, — снова улыбнулся Херман. — Так надо. Ничего, у врага тоже не грех поучиться. И будет справедливо, если ученики превзойдут учителей.

— Это правильно, — вздохнул Ульфганг, сдвигая шлем на затылок и вытирая ладонью вспотевший лоб.

— Ну, удачи, — кивнул ему верховный вождь и тронул пятками коня. — После боя приглашаю на пир в моем шатре.

Затем он поскакал к своим, херускам, обучением которых руководили Сигифрид и Зигмирт.

— Привет вам, братья! — крикнул Херман. — Готовы ли наши воины? Как у них настроение?

— Готовы, — ответил Сигифрид. — И настроение боевое. Они ждут серьезного дела, это ведь не то, что тайком переплывать Рен и нападать на жалкие деревушки.

Его самолюбие все еще страдало после того, как римляне отделали его во время последнего грабительского налета на левый берег, и Сигифрид жаждал мести и крови.

— А ты, Зигмирт? — обратился верховный вождь к другому военачальнику. — Как твои копейщики? Поняли свою задачу?

— Поняли, — кивнул Зигмирт, щуря свой единственный глаз. — Не волнуйся, брат, все сделаем как надо. Ни один проклятый римлянин не уйдет, уж это я тебе обещаю.

— Отлично, — улыбнулся Херман. — Смотрите же, я сам поведу вас в бой, так что не посрамите своего верховного вождя. Ну, готовьтесь. Уже скоро пробьет час возмездия. Удачи, друзья!

В районе за холмами, где дислоцировался третий отряд, Херман отыскал Зигштоса, предводителя хауков.

— Как дела? — задал он традиционный вопрос. — Надеюсь, твои воины готовы к сражению?

— Хоть сейчас пойдут, — с гордостью ответил Зигштос. — Они, правда, немного поворчали, когда узнали, что предстоит подчиняться дисциплине, но потом поняли, что иначе римлян не одолеть.

Это все старые, закаленные бойцы, ветераны, не в одной переделке побывали. Можешь смело на них рассчитывать.

— Спасибо им и тебе, — с довольным видом ответил Херман. — Ждите, скоро наступит ваш черед. И я верю, что вы сомнете этих наглых римлян одним ударом.

— Не беспокойся, брат, — повторил Зигштос. — Нас учить не нужно — дело свое знаем неплохо.

В заключение Херман проинспектировал конницу. В ней было всего две тысячи воинов, но большего и не требовалось — ведь им предстояло всего лишь догонять и рубить длинными острыми мечами бегущих легионеров, обезумевших от страха и впавших в панику.

Начальник кавалерии — маленький, но с очень широкими плечами херуск Ниэлс, в железном шлеме с устрашающими турьими рогами на нем — с улыбкой указал верховному вождю на своих воинов, уверенно сидевших в седлах и крепко сжимавших копья и мечи.

— Полюбуйся, брат, — сказал он гордо. — Экие молодцы! Они будут гнать врага до самого моря и не остановятся, пока не перебьют всех. За нас можешь не переживать.

— Молодцы, — похвалил Херман. — Я в вас и не сомневался. Ладно, скоро и римляне узнают, чего стоит доблестная конница Союза племен. Да помогут вам Зей и Манн, Ниэлс!

И верховный вождь поскакал обратно в свою ставку. Он закончил инспекцию и остался весьма доволен ее результатами.

Лишь одна мысль беспокоила его: когда подойдут римляне? Только бы поскорее. Сейчас германцы держатся прекрасно, но если пройдет еще несколько дней, кто знает, не упадет ли их боевой дух, не заскучают ли они, не вспомнят ли о прежней вольнице?

Не переставая думать об этом, Херман направил коня к одинокой палатке на краю лагеря, которую бдительно стерегли шестеро дюжих воинов с топорами и мечами в руках.

* * *

У входа вождь спешился, бросил поводья одному из охранников, резким движением откинул кожаный полог и вошел в шатер.

Привыкшие к яркому солнечному свету, его глаза не сразу разглядели в полумраке помещения фигуру человека, который сидел на войлочной подстилке у дальней стены.

Несколько секунд херуск осматривался, а потом шагнул вперед. Человек поднялся на ноги и наклонил голову в приветствии.

— Будь здоров, храбрейший, — сказал он. — Надеюсь, у тебя все в порядке и ты готов встретить римлян?

Херман бросил на него презрительный взгляд.

— Не твое дело. Мы сами знаем, как биться с врагом. Повтори еще раз то, что ты мне говорил раньше.

— Да ведь я уже сто раз... — начал было мужчина, но Херман резко взмахнул рукой.

— Повторяй.

Каллон — ибо это был не кто иной, как египтянин, верный слуга Гнея Домиция Агенобарба, — вздохнул и послушно заговорил, глядя себе под ноги, чтобы не смотреть на грозное лицо варвара.

Херман внимательно слушал.

Когда рассказ был окончен, херуск пятерней почесал свой затылок, сдвинув шлем на лоб.

— Что ж, кажется ты не лжешь, — сказал он. — Молись своим Богам, чтобы это было так. Иначе нет на свете таких мучений, которые я бы для тебя не придумал.

— Что ты, храбрейший? — ужаснулся Каллон. — Все чистая правда, клянусь Исидой и Осирисом. Разве посмел бы я обманывать тебя? Я же сам, добровольно, отдался в твои руки.

— Ну, хорошо, — уже более миролюбиво произнес Херман. — Скоро увидим. Если не соврал — получишь столько золота, сколько сможешь унести. Даю тебе слово верховного вождя.

— Благодарю, господин, — низко поклонился египтянин.

Херман еще раз окинул его взглядом, повернулся и вышел из палатки, не прощаясь.

— Стерегите его как зеницу ока, — сказал он караульным. — Если уйдет — посажу вас всех на кол.

Германцы нахмурились, ко промолчали.

— Не беспокойся, вождь, — ответил один из них. — От нас никуда не сбежит. Из-под земля достанем.

Херман вскочил в седло к поскакал к своему шатру, где его жена Трунзильда и ее служанки уже готовили ужин.

Запах дыма, жареного мяса и пива плыл над лагерем германской армии. У других палаток тоже суетились люди, собираясь приступить к трапезе. Ну что же это за война с пустым желудком?

Глава XXIX

Авангард

Четырнадцатый легион, называемый Марсовым Победоносным, опередив на добрый десяток миль основную. группу войск, в среднем темпе продвигался по германской территории, направляясь к Визургису, к месту, намеченному для переправы.

Хотя соблюдать особую осторожность, казалось бы, не было необходимости, старый опытный вояка Авл Плавтий не пренебрег ничем. Это было у него в крови, как, впрочем, и у большинства кадровых офицеров римской армии.

И именно неукоснительное соблюдение правил передвижения по вражеской местности, равно как и других, столь же строгих и детально разработанных поколениями профессиональных солдат инструкций, в значительной степени способствовали ошеломляющим успехам римлян в их бесконечных войнах со всеми народами мира.

Любой римский полководец прекрасно знал, как сформировать походную колонну и как вести ее, в зависимости от данной ситуации; знал, что на месте остановки следует немедленно разбить укрепленный лагерь со рвом, частоколом и всем остальным. Пусть уставшие после марша легионеры потрудятся еще немного, зато ночью смогут спать спокойно, не опасаясь внезапного нападения.

Любой полководец знал, что, придерживаясь этих правил, он имеет все шансы одержать победу и сохранить жизни своих соотечественников. Знал, что скрупулезное следование уставу порой на войне значит не меньше, чем талант военачальника и храбрость, и выучка его солдат.

Квинтилий Вар в Тевтобургском лесу пренебрег требованиями безопасности и жестоко поплатился за это. И он, и его солдаты, и вся Империя.

Никто не хотел повторения трагедии, а потому легат Авл Плавтий и без напоминаний Германика знал, что ему делать.

Легион в римских войсках являлся самостоятельной тактической единицей, был как бы маленькой моделью всей армии, со своим авангардом, арьергардом, боковым охранением, вспомогательной конницей, ядром из кадровой пехоты, отрядами легковооруженных воинов, инженерным подразделением, службой интенданта и обозом. В необходимых случаях, когда того требовала ситуация, придавался еще и парк метательных орудий.

Численность полного легиона достигала десяти тысяч человек, но так бывало не всегда.

Вот и сейчас легат Четырнадцатого легиона Авл Плавтий вел за собой лишь восемь когорт — около пяти тысяч человек — римских пехотинцев в полном вооружении, три сотни галльских конных лучников, смешанную когорту батавских пращников и копейщиков, а также две когорты легкой галльской пехоты, каждая численностью в пятьсот человек.

Итого в его распоряжении было семь тысяч бойцов.

Так выглядел авангард римской армии.

Верный уставу, Плавтий не забыл ни о чем. Впереди, на некотором удалении от основных сил, двигалась первая галльская когорта и центурия батавов. За ней следовало ядро легиона — римляне. Замыкали поход опять же галлы с батавами.

А конные разъезды прикрывали фланги, проскакивая вдоль колонны туда-сюда.

Вот в таком порядке шел передовой отряд армии Германика.

* * *

Гортерикс — верхом на лошади — ехал во главе своей когорты, внимательно оглядываясь по сторонам. Он был старательным, толковым, ответственным офицером, с хорошим боевым опытом.

И его люди прошли необходимую школу римской тактики, знали все, что им положено было знать, и аккуратно выполняли свои обязанности. И в лагере, и на марше, и в бою.

До Визургиса, за которым, по расчетам Германика, находились варвары, было еще миль тридцать — сорок. Здесь же, в местах, через которые следовала римская армия, она не должна была встретить противника.

Напуганные прошлогодним разгромом хаттов и пришедшего им на помощь самого Хермана с его херусками, дикари — по сведениям разведки — ушли в глухие леса за Визургисом, чтобы там отлежаться и подготовиться к новой войне.

Так что максимум, кого могли встретить римляне, это шайки грабителей и мародеров, помышляющие вовсе не о победе германского оружия, а лишь о собственном брюхе и кошельке.

Справиться с такой публикой не составляло никакого труда.

Авл Плавтий и его люди получили приказ командующего: всех встреченных по дороге варваров убивать или каким-то образом изолировать (это относилось к женщинам и детям), чтобы никто не мог сообщить Херману о продвижении римлян. Слишком много усилий было приложено для сохранения секретности, чтобы теперь все испортить.

Хотя, как справедливо предполагал Германик, сейчас уже дикари не успели бы собрать все свои силы, даже если бы их и предупредили о высадке римлян в устье Эмиса.

Отряд Гортерикса продвигался сейчас по равнинной, поросшей редкими деревьями местности; впереди слева виднелась гряда каких-то невысоких холмов, а справа чернела во всем своем мрачном великолепии стена страшного Тевтобургского леса.

Гортерикс повернул голову и посмотрел туда. На его лбу пролегла складка, а глаза наполнились грустью.

«Где-то там, — подумал галл, — до сих пор лежат кости моего старшего брата, который служил в армии Вара. Их так и не предали погребению. Ну, ничего, скоро мы разделаемся с германцами, а потом отдадим долг памяти павших».

Когорта двигалась походным шагом; везде тихо и спокойно, никакой опасности, все идет по плану...

* * *

Херман с самого утра находился в своей ставке в лесу; между ней и тремя группами германских войск постоянно курсировали гонцы, сообщая вождю о ситуации и передавая его распоряжения командирам отрядов. Все пребывали в каком-то лихорадочном возбуждении, чувствуя, что близится час решающего сражения.

Каллон по-прежнему сидел в своей палатке под присмотром бдительных стражников.

Было около двух часов пополудни, когда к месту, где расположился Херман, подлетел на взмыленном коне молодой воин, посланный утром вместе с дозором за холмы.

— Вождь! — крикнул он громко. — Римляне!

Всегда невозмутимый германец не смог сдержаться — он так долго и с таким напряжением ждал этого известия.

— Где? — воскликнул он, вскакивая на ноги. — Сколько?

— Немного, — ответил юноша. — Они идут вдоль леса через долину. Сотен пять-шесть.

— Это авангард, — понимающе кивнул вождь. — Да, римляне верны себе — всегда подстрахуются. Далеко они еще?

— В полутора милях от наших войск.

Херман задумался и молчал несколько минут.

— Ладно, — сказал он наконец, — Возьми свежую лошадь, скачи к постам и передай, чтобы никто не вздумал напасть на них. Пусть идут, чем дальше, тем лучше. Угрозы эта горстка не представляет.

Это, видимо, только передовой отряд римского авангарда, в котором будет тысяч восемь солдат. Дойдя до леса, где скрывается Ульфганг со своими воинами, они, скорее всего, остановятся и подождут основные силы, чтобы расположиться тут на ночлег.

Когда весь авангард — повторяю: весь, а не эти пять сотен — подойдет к лесу, тогда хатты и отряд Зигштоса окружат их и уничтожат. Это надо сделать очень быстро и так, чтобы ни один не ушел. Конница отрежет им путь к отступлению.

Не получив донесения от своего дозора, Германик решит, что все в порядке, что путь безопасен, и спокойно будет идти через долину. Ну а что делать нам в этом случае, все уже прекрасно знают. Запомните, сейчас главное — быстро разгромить авангард.

В этот момент прискакал еще один гонец.

— Вождь! — крикнул он. — Показался крупный отряд. Они идут за тем, маленьким.

— Отлично, — злобно улыбнулся Херман. — Все по местам! Да помогут нам Боги!

— А если римляне попытаются уйти в Тевтобургский лес? — спросил один из старейшин племени.

— Милости просим, — ухмыльнулся Херман, одевая. шлем. — Там стоят мои херуски. Уж они не проворонят ни одного.

Он взмахом руки приказал подать коня и снова посмотрел на старейшину. Его глаза весело блеснули.

— К тому же, им очень неудобно будет бежать по лесу. Они будут спотыкаться о кости солдат Вара.

* * *

По мере того, как отряд Гортерикса продвигался вперед, долина, по которой он шел, начинала сужаться.

Теперь гряда холмов была уже совсем близко, всего в паре стадиев слева, а Тевтобургский лес словно немного отодвинулся вправо. Впереди же виднелась средних размеров дубовая роща.

По-прежнему ничто не предвещало опасности и когорта галлов все в том же темпе маршировала по узкой дорожке, топча подбитыми гвоздями сандалиями нежно-зеленую траву.

Где-то пели птицы, игривый ветерок шелестел ветками деревьев, светило солнце, медленно перемещаясь по голубому небу с редкими белыми пятнами облаков. Идиллия.

Развернувшись в седле, Гортерикс посмотрел назад. Он увидел вдалеке неясную бесформенную темную массу — то показались основные силы авангарда — Четырнадцатый легион и конные эскадроны.

Поворачиваясь обратно, Гортерикс вдруг краем глаза выхватил слева среди холмов какое-то движение, там что-то блеснуло.

Еще не успев ни о чем -подумать, галл резко вскинул вверх руку, приказывая своим людям остановиться. За его спиной коротко прозвучали команды сотников и колонна замерла.

Гортерикс, словно охотничья собака, медленно вертел головой по сторонам, раздувая ноздри. Он напрягся и подобрался, ладонь сама легла на рукоять меча.

Что-то здесь было не так...

Видя тревогу своего командира, копейщики покрепче перехватили свое оружие и плотнее прижали к себе щиты; пращники развязали веревочки на сумках с камнями. Все ждали.

Гортерикс снова заметил блеск — так могло блестеть в лучах солнца оружие или доспехи. Он еще раз огляделся. Тевтобургский лес по-прежнему казался молчаливым и неподвижным, дубрава впереди тоже дышала спокойствием. Но холмы...

Да, теперь он уже не сомневался — там, на холмах были люди. Но вот вопрос: кто? Сколько? С какими намерениями?

Мирные пастухи, поспешившие спрятаться, увидев солдат? Или хуторяне, у которых там дом? Или...

Рисковать он не имел права.

— Брен, — негромко позвал он, не оборачиваясь, и в следующую секунду спрыгнул с коня.

— Да, командир, — отозвался один из сотников, стройный высокий парень лет двадцати пяти.

— Садись на мою лошадь и скачи назад. Предупреди легата, что здесь какие-то люди. Мы попробуем выяснить обстановку. Спеши.

Сотник подбежал к животному, одним прыжком взлетел в седло и дернул поводья.

Копыта простучали вдоль колонны.

Гортерикс проводил Брена взглядом и махнул рукой своим воинам.

— Боевая готовность. За мной.

И двинулся в направлении холма, где был ранее замечен подозрительный блеск.

* * *

Наблюдавший за римским отрядом Зигштос грязно выругался и стукнул кулаком по колену.

— Проклятие! Они что-то заподозрили.

Ординарец Хермана, который находился рядом, нахмурился. Вождю это не понравится.

— Скачи в ставку, — приказал ему Зигштос. — Скажи, что мы атакуем немедленно.

— Но вождь...

— Молчать, щенок! — рявкнул хаук. — Делай, что говорят.

Обиженный ординарец прыгнул на лошадь и, прячась за холмами, понесся к дубраве, где размещался штаб Хермана.

Зигштос сузившимися глазами следил за фигурой сотника Брена, который, пригнувшись к шее лошади, уходил все дальше.

— Кто там у нас? — обернулся вождь к своим воинам. — Ательблад, сними его.

Ательблад потянул было лук с плеча, но потом нахмурился и покачал головой.

— Не достать. Далеко. Он к лесу забирает.

Действительно, Брен, сокращая дорогу, повернул ближе к Тевтобургскому лесу. Так он быстрее доберется до своих.

— Уйдет, — процедил Зигштос. — Эй, там, пошлите человека к Ниэлсу. Пусть бросит своих конников. Его надо перехватить.

— Так ведь их увидят, — резонно заметил Ательблад.

— Проклятие! — еще раз выругался Зигштос.

Он отчаянно дернул себя за бороду и бросил свирепый взгляд на своих воинов.

— Всем приготовиться. Когда они подойдут поближе и я дам команду — нападаем. Чтоб ни один не уцелел.

Великолепно продуманный и подготовленный план Хермана дал первый сбой. Будет ли он последним?

* * *

Галльская когорта настороженно двигалась по направлению к холмам. Солдаты выставили вперед копья и напряженно всматривались в поросшую густыми кустами возвышенность.

Гортерикс пружинистым шагом охотника, выслеживающего дичь, шел во главе отряда. Он оглянулся еще раз. чтобы проверить, где там Брен, и вдруг замер.

Сотник находился уже довольно далеко от них и от холмов, но совсем рядом с первыми деревьями леса. И там, среди стройных сосен, зоркие глаза Гортерикса вдруг тоже заметили движение.

А в следующий миг в воздухе что-то сверкнуло, Брен неловко взмахнул руками и полетел с лошади на землю. Животное испуганно заржало, этот звук далеко разнесся вокруг. Галльский сотник лежал на траве лицом вниз, неподвижно.

С такого расстояния трудно было определить, что случилось, но Гортерикс и так прекрасно все понял. Ему даже показалось, что он видит зеленое оперение стрелы, глубоко вонзившейся под левую лопатку Брена.

И действительно — засевшие в лесу херуски тоже заметили всадника, который во весь опор скакал назад, к римлянам. Сигифрид не получил инструкций, как действовать в таком случае, но он не долго колебался.

Вождь сам натянул свой тугой лук и пустил смертоносную стрелу. На ежегодных германских ярмарках он всегда брал первые призы в соревнованиях по стрельбе. Не промахнулся херуск и на этот раз.

Несколько секунд Гортерикс и его люди смотрели на тело своего товарища, чувствуя, как сердца их наливаются ненавистью, а пальцы до боли сжимают рукоятки мечей и древка копий.

Наконец Гортерикс стряхнул оцепенение и махнул рукой своим воинам.

— Отступаем, — приказал он. — Тут кругом полно варваров. Идем на соединение с авангардом.

И в этот миг воздух разорвал дикий рев, издаваемый тысячами глоток, — хауки Зигштоса бросились в атаку.

* * *

Услышав этот вой, Херман в своей ставке в дубраве с проклятием вскочил на ноги и, расталкивая всех на своем пути, бросился к высокому дубу, на котором был устроен наблюдательный пункт.

Цепляясь сильными руками за перекладины веревочной лестницы, он добрался до смотровой площадки и окинул взглядом долину, которая раскинулась перед ним как на ладони.

Он сразу все понял.

— Будьте вы проклята! — завопил вождь. — Зигштос! Зигштос! Что же ты делаешь? Ты же обещал!

Но теперь изменить что-либо было уже невозможно. Побелевший от ярости Херман безумными глазами следил за тем, как разворачиваются события, хрипло ругаясь в бороду.

А происходило следующее.

Видя, что принимать бой бессмысленно, галлы бросились бежать по направлению к своим.

Хауки гнались за ними, потрясая оружием и издавая дикие воинственные крики.

Авл Плавтий во главе Четырнадцатого легиона, который находился уже лишь в миле от входа в долину, тоже правильно оценил ситуацию. Он немедленно бросил вперед своих конных лучников, чтобы те помогли попавшим в трудное положение людям Гортерикса, а за ними рванула и пехота. В темпе марш-броска.

Германцы не сумели использовать свое преимущество. Ведь понятия «приказ» и «дисциплина» для них — что хомут на шее. Варвар всегда сделает или слишком мало, или слишком много.

Так получилось и на этот раз.

Зигштос, действуя, впрочем, из лучших побуждений, вывел своих воинов из укрытия, нарушив распоряжение Хермана.

Но вот командир конников Ниэлс остался верен своему слову и его бойцы не покинули позицию.

Вышла полная неразбериха. Любой римский младший офицер разобрался бы в ситуации куда лучше. Ведь тут одно из двух — или до конца сохранять секретность, или уж действовать быстро и слаженно.

Поскольку хауки Зигштоса уже все равно обнаружили себя, Ниэлс должен был помочь им — послать конницу наперехват отряда Гортерикса. Но он этого не сделал — ведь он обещал земляку-Херману придерживаться дисциплины и ничего не предпринимать без приказа.

Подобным же образом отреагировали и херуски Сигифрида, затаившиеся в Тевтобургском лесу.

Ситуация сложилась просто трагикомическая.

Галлы Гортерикса во все лопатки удирали туда, откуда недавно пришли. С той стороны на помощь им мчались три сотни конных лучников. Воины Зигштоса, несмотря ни на что, продолжали преследование, но от врагов их отделяло еще целых полтора стадия.

А Ниэлс и Сигифрид в растерянности наблюдали за всем этим, не решаясь предпринять хоть что-либо.

Видя такую картину с высоты своего наблюдательного пункта, Херман просто взвыл от бессильной ярости и вцепился руками себе в волосы. Он кубарем скатился с дуба и дико завопил, сверкая глазами:

— Я их убью! Я их всех убью! Безумцы! Что же они делают?

Ординарцы ухватились за поводья своих коней, ожидая приказов вождя, но тот, казалось, потерял контроль над собой. Он метался по поляне, изрыгая проклятия и потрясая огромными волосатыми кулаками. Из прокушенной в бешенстве нижней губы вождя текла кровь.

Несогласованность в действиях германцев спасла жизнь Гортериксу и его людям. Видя, что три эскадрона его земляков уже совсем рядом, молодой командир громко крикнул:

— Отряд, стой! В боевой порядок!

Галлы — не варвары, приказ был выполнен точно и быстро. Когорта моментально образовала правильный четырехугольник, внутри которого укрылись пращники, и ощетинилась остриями копий. Обшитые медными полосками прямоугольные щиты сомкнулись в сплошную стену.

Первая волна разгоряченных погоней и забывших об осторожности хауков с разгона налетела на эту живую крепость и откатилась назад, воя от боли и устилая траву трупами своих воинов. Запахло кровью...

* * *

Херман наконец опомнился.

— Скачите туда! — крикнул он ординарцам. — Пусть Зигштос и Сигифрид возьмут весь авангард в кольцо! Пусть они уничтожат его немедленно. Ниэлс пусть пошлет своих конников по дороге — римляне наверняка уже отправили гонцов к Германику.

Ординарцы взлетели в седла и во весь опор понеслись к месту сражения, яростно колотя лошадей пятками.

Вождь был прав — заметив опасность, Авл Плавтий первым делом отрядил нескольких кавалеристов, чтобы те поспешили назад и предупредили армию Германика. И догнать их теперь было трудно. Хотя лошади у херусков Ниэлса хорошо отдохнули, а галльские были изрядно вымотаны долгим переходом. Но легат очень надеялся, что хоть один гонец, да доберется до основных сил римлян и выполнит задание.

А тем временем хауки продолжали бросаться на каре, сформированное солдатами Гортерикса; они натыкались на копья, камни пращников разили их в не защищенные шлемами головы, и, несмотря на свое огромное численное преимущество, дикари ничего не могли поделать.

Обезумевший Зигштос, понимая, что нарушил приказ и поставил на грань срыва весь план Хермана, во что бы то ни стало хотел реабилитироваться и швырял все новые и новые отряды своих воинов на острия галльских копий и под камни батавских пращников.

Германцы тоже не хотели опозориться в первой же стычке и остервенело перли и перли вперед, не обращая внимание на ждавшую их смерть и разбрызгивая вокруг кровь из многочисленных ран.

А галлы уже из последних сил сдерживали сумасшедший натиск противника. Бледные, спокойные, выдержанные, они продолжали все так же методично разить врагов, но силы их убывали с каждой минутой.

В горячке боя обе стороны как-то упустили из вида эскадроны конных лучников, которые во весь опор неслись к месту схватки. И вот вдруг послышался многократный пронзительный свист, небо словно потемнело, и лавина острых стрел обрушилась на оторопевших от неожиданности воинов Зигштоса.

Галлы стреляли с седла, навскидку.

Новые трупы германцев повалились на траву, взвыли от боли раненые, прибавилось крови.

Варвары смешались, остановились, закрываясь легкими щитами, которые представляли слабую преграду для стрелков.

Но тут из Тевтобургского леса показались первые ряды херусков, которых вел бесстрашный Сигифрид. Его воины двигались неторопливо, они выжидали, пока корпус Авла Плавтия подойдет поближе.

А конники Ниэлса уже мчались, пока еще прячась за холмами, вслед за гонцами римлян.

Херман вновь забрался на дерево и, озирая оттуда поле боя, выкрикивал свои приказы, которые тут же бросались разносить по всем позициям ординарцы из его свиты.

А первые шеренги Четырнадцатого легиона подходили все ближе и ближе. Солнце играло на медных доспехах, сверкали острия пиллумов, ветер развевал перья на шлемах, гордый орел на толстом древке, казалось, расправил свои золоченые крылья и грозным клекотом звал солдат за собой.

Когорта Гортерикса начала медленно отступать — не ломая строя, удерживая дистанцию. Лучники гарцевали вокруг, посылая стрелу за стрелой. Растерянные хауки робко двинулись вперед.

А колонна германцев из Тевтобургского леса уже обходила правый фланг отряда Плавия, пытаясь замкнуть кольцо. И опытный полководец понимал, что у него не осталось выхода. Авангард должен был принять бой и попытаться задержать врага, дать Германику время.

Еще немного, и галлы Гортерикса слились со своими. Легионеры расступились, давая возможность уставшим товарищам уйти под прикрытие щитов, а сами вновь моментально сомкнули строй.

По команде Авла Плавтия римляне тоже выстроились в каре, внутри которого остались обессилевшие люди Гортерикса и конники, в любой момент готовые совершить стремительную вылазку.

Пятая галльская когорта под командой Дуровира и батавские копейщики заняли свой участок в одной из сторон четырехугольника. А у пращников уже не осталось камней...

Опомнившись немного, хауки Зигштоса вновь двинулись вперед; справа все ближе и ближе подходили херуски Сигифрида. На равнине собралось около пятидесяти тысяч германцев. Римлян же — только семь.

— Держитесь, солдаты! — крикнул легат Плавтий, выдергивая из ножен меч и занимая место в первой шеренге. — От нас зависит все. Мы должны выстоять.

Легионеры ответили молчанием, но молчание это было красноречивее любых слов.

Они были готовы сражаться и умереть.

Глава XXX

В осаде

Было около четырех часов дня; солнце уже потихоньку начинало клониться к западу. Его теплые лучи, все больше отливающие багрянцем, освещали зеленую долину, окаймленную грядой холмов и стеной леса, и людей с оружием в руках, пришедших в это тихое, мирное место, чтобы насмерть сразиться друг с другом, победить или погибнуть,

Римский легион, словно черепаха панцирем, закрытый со всех сторон щитами, ровным четырехугольным медно-красно-коричневым пятном замер посреди зеленого травяного ковра, уже во многих местах обагренного кровью и устеленного телами павших.

А вокруг него все плотнее сжималось кольцо германцев — хауков и херусков, чтобы разом наброситься на врага и раздавить его в своих страшных объятиях.

Но командиры варваров понимали — этому они неоднократно учились на собственном горьком опыте, что простым навалом этих дисциплинированных, хладнокровных, прекрасно обученных солдат не одолеть.

Узкая долина не давала германцам возможности обрушиться на противника всеми своими силами, что могло бы, хотя и с огромными потерями, принести успех. А потому — хочешь не хочешь — надо было приступать к планомерной осаде этой живой крепости, несокрушимой в своем отчаянном желании выстоять и победить.

Зигштос и Сигифрид громкими голосами отдавали распоряжения своим воинам, формировали ударные колонны и отряды прикрытия — насколько, конечно, умели это делать.

Положение варваров было достаточно неприятным — с одной стороны, следовало как можно быстрее разделаться с авангардом, пока не подошли основные силы римлян, а с другой — спешка и суета могли бы запросто привести если не к поражению, то к излишним жертвам, что моментально вызвало бы резкое падение боевого духа среди дикарей.

Херман, снова взобравшись на дуб, через своих ординарцев слал указание за указанием. Многие из них были не лишены смысла, но уже и сам великий вождь херусков и всего Племенного союза впал в состояние, близкое к панике, а потому и инструкции его зачастую носили противоречивый характер, что отнюдь не способствовало наведению порядка в бесформенных и своевольных рядах германцев.

Сначала варвары обрушили на римлян дождь своих тяжелых копий — фрамей и коротких дротиков, которых у каждого воина был большой запас. Но крепкие, обитые медью щиты легионеров, как правило, выдерживали удары, и обстрел не принес желаемого результата.

В ответ же всадники-галлы дали несколько залпов из своих тугих луков, и германцы попятились, роняя на траву тела своих бойцов.

— Берегите стрелы! — крикнул Авл Плавтий. — Они нам еще пригодятся. Бейте копьями!

Легионеры, понимая, что их главная задача — это тянуть время, вовсе не стремились активизировать боевые действия и лишь отражали удары, не переходя в контратаку, чтобы не расстроить сомкнутые ряды, делавшие солдат неуязвимыми для вражеских клинков.

Зверея все больше и больше, варвары волнами накатывались на блестящее медными доспехами каре римлян, но ничего не могли поделать и после короткой ожесточенной рубки неизменно отступали, истекая кровью и зажимая ладонями колотые и резаные раны.

Херман в отчаянии рвал на себе волосы, проклиная всех и вся вокруг. Он понял, что так противника не одолеть, а это означало лишь одно — скоро подойдут главные силы Германика и тогда исчезнет всякий эффект неожиданности, а смешавшие ряды и покинувшие свои позиции херуски и хауки не смогут оказать достойного сопротивления железным легионам Ренской армии, которые поведет в бой один из величайших полководцев современности,

Таким образом, тщательно продуманный хитроумный план Хермана будет сорван и германцы — в который уж раз — потерпят страшное поражение. А авторитет великого вождя будет подорван окончательно.

Предводитель Племенного союза осознал, что сейчас решается все; от того, как будет развиваться ситуация в следующие несколько минут, зависит исход боя и вообще всей кампании.

Херман, рискуя сломать ноги, спрыгнул с дуба на землю, махнул рукой своей свите, взлетел на спину лошади и поскакал к месту сражения, яростно хлеща благородное животное ножнами меча.

— Ульфганг! — крикнул он, проносясь мимо позиции хаттов, которые единственные остались там, где и находились ранее. — Будь готов! Если я подам сигнал — быстро всеми силами атакуй! Я надеюсь на тебя, брат. Мы не имеем права проиграть.

— Будь спокоен, вождь, — мрачно усмехнулся Ульфганг. — Ударим так, что только пыль полетит. Уж у нас с этими негодяями свои счеты. Мы им припомним прошлую осень.

Херман поскакал дальше, туда, где херуски Сигифрида и хауки Зигштоса по-прежнему безуспешно штурмовали крепость, имя которой — римский легион. Вождь резко осадил коня.

Еще с дерева он заметил, что германцы атакуют беспорядочной толпой и вооружены они чем попало — копьями, мечами, палицами, топорами. Мешая друг другу, они не могли добраться до римских рядов и навязать ближний бой, а пиллумы солдат успешно удерживали их на дистанции.

Варвары вопили от бессилия и боли, снова и снова яростно бросались на врага, но результат оставался тот же — каре стояло и не собиралось дать себя разгромить.

Херман не зря старательно изучал тактику и технику боя в римских штабах. Видя, что таким образом до противника не добраться, он моментально сообразил, что следует предпринять.

— Сигифрид! — крикнул он. — Собери всех, вооруженных секирами. Построй их в колонну. За ней поставь людей с копьями, а по бокам этого отряда — тех, у кого мечи. Быстро! Не теряйте времени!

Вдохновленные появлением вождя, херуски тут же начали перестраиваться, готовясь к нанесению нового удара.

Херман повернулся к Зигштосу. В его глазах был гнев — ведь хаук первым нарушил его строгий приказ, но сейчас не время было ссориться и выяснять отношения.

— Брат! — крикнул он. — Пусть твои воины окружат римлян. Мы ударим в лоб, прорвем каре, и тогда хауки должны ворваться внутрь четырехугольника и изрубить там всех в капусту. Будьте готовы!

Легат Четырнадцатого Легиона Авл Плавтий, наблюдая за перемещениями германцев, понял план Хермана.

Сначала рослые крепкие парни, вооруженные тяжелыми боевыми топорами на длинных ручках, обрушатся на первые ряды легионеров, стараясь срубить с древок острия пиллумов.

Если им это удастся, римлянам придется доставать мечи, но тут на них бросится второй отряд — с копьями. И снова солдаты окажутся в невыгодном положении.

Ну, а когда каре будет таким образом прорвано, в брешь немедленно хлынут воины с мечами и палицами. Врукопашную очень трудно справиться со здоровенными высокими сильными дикарями — выстроенные в боевой порядок, римляне без труда могли дать им отпор, но вот если ряды будут смешаны и каждому придется сражаться в одиночку...

Плавтий взмахнул мечом, привлекая к себе внимание, и крикнул, перекрывая лязг оружия, доспехов, вопли и стоны сражавшихся и громкое ржание лошадей.

— Галлы! Готовьте луки! По моей команде солдаты расступятся и вы дадите залп в упор по первому отряду варваров. Если будет нужно — затем легионеры метнут свои пиллумы (у каждого по два)! Внимание на меня! Еще немного!

А германцы уже поперли вперед. Секироносцев вел Сигифрид, а копейщиков — сам Херман.

Размахивая страшными боевыми топорами, с диким ревом волна дикарей накатилась на строй римлян.

Прозвучала команда легата. Четко, как на учениях, солдаты расступились, и три сотни железных пчел просвистели в воздухе. Их острые жала сразу же нашли свои жертвы в густой толпе врагов. Германцы, бежавшие впереди, один за другим валились на колени или на спину, задерживая остальных и оглашая окрестности ужасным предсмертным хрипом.

— Нападай! — орал сзади Херман. — Дави! Дави!

Послушные приказу вождя, варвары рвались все дальше; копейщики подталкивали их остриями в спины, вынуждая двигаться быстрее. Те херуски, которые имели в тот день неосторожность вооружиться топорами, не обладая возможностью свернуть в сторону или отступить, шли навстречу своей гибели.

— Пиллумы к броску! — скомандовал Авл Плавтий. — Целься! Замах! Раз! Два!

Лавина легких пиллумов с острыми блестящими наконечниками накрыла варваров. Одно копье вонзилось в щит самому Херману, и вождь с яростным воплем обломал древко движением своей сильной руки. Но рядом с ним валились на землю все новые и новые воины, раненые и убитые.

— Конница к бою! — охрипшим голосом продолжал руководить своими солдатами легат. — Луки за спину, мечи из ножен! Вперед!

Три сотни галлов, забросив на плечо ставшие бесполезными луки — стрел уже почти не осталось, сверкнули длинными гибкими мечами, дернули поводья своих верных лошадей, и вот уже эскадроны вылетели из каре и устремились на ошеломленных и подавленных херусков.

Запела сталь, послышались глухие удары; бросая оружие и закрывая ладонями головы, варвары бросились врассыпную.

Напрасно Херман пытался остановить их — его просто никто не слушал. Вождю стало страшно — ведь он столкнулся пока всего лишь с авангардом римской армии и уже терпит поражение. Что же будет, когда подойдут основные силы под командой Германика?

— Ульфганг! Ульфганг! — взвыл он. — Эй, кто-нибудь! Скажите хаттам, пусть атакуют. О Боги, помогите нам!

И Херман в отчаянии повалился на колени. Его обступили люди из свиты, прикрывая своими щитами.

Но галльская конница не уходила далеко от своих. Покружив немного по полю, всадники повернули коней и снова скрылись за железной стеной легионеров.

Римляне издавали торжествующие крики, потрясая оружием. Они преподали достойный урок варварам. Слава легату Плавтию!

Но и их потери были довольно значительны — беспорядочные наскоки дикарей все же нанесли немалый урон, хотя и не смогли расстроить ряды легионеров.

Гортерикс и его люди, уже придя в себя и немного отдохнув, тоже заняли место в боковой стороне четырехугольника.

Авл Плавтий ждал, что же теперь предпримут варвары, и все чаще поглядывал на солнце, уползавшее к горизонту. Когда уже подойдет Германик? Ведь они не могут вечно сдерживать тут все варварское войско. А если темнота наступит раньше, чем появится римская армия, то плохо Дело. Дикари обязательно что-нибудь придумают, чтобы добраться до врага.

В открытом бою грош им цена, но по части военных хитростей трудно найти им равных.

А тем временем из дубравы выходили и поспешно строились в ударную колонну хатты Ульфганга. Они видели неудачные попытки своих союзников прорвать ряды римлян и горели желанием доказать, что уж у них-то это получится сразу.

К тому же они жаждали отомстить врагам за прошлогоднее нападение на свои земли, за кровь, смерть и слезы соплеменников, за сожженные деревни и разрушенные укрепления.

Плавтий, встревоженно поглядывая на нового противника, приказал плотнее сомкнуть строй и встретить германцев остриями копий. Силы римлян были уже на исходе, но необходимо было держаться. Легат знал, что в случае, если варвары сумеют расстроить их ряды, никто не уйдет живым. Многие будут тут же изрублены на куски, а раненые солдаты, которым не повезет попасть в плен, подвергнутся самым изощренным и жестоким пыткам, на которые только способны кровожадные дикари.

Германцы не знали жалости к побежденным, и какие-либо переговоры с ними были невозможны. Если варвар чувствует свою силу — он с насмешкой отвергнет любые предложения, а если нет, — пойдет на любой обман и подлость, чтобы добиться своего.

Римлянам оставалось только одно — сражаться до последнего, уповая на скорейший подход своих товарищей. Ну, а если уж такова воля Богов — умереть достойно.

Короткими резкими командами Ульфганг подгонял своих людей, и так почти бежавших.

— Скорее! Скорее! Копья на изготовку! Ударим в самый центр! Ни шагу назад, пока не прорвем строй!

Варвары злобно хмурились и молча двигались вперед, сжимая в руках древка фрамей, топоры, палицы и мечи.

Четырнадцатый легион римской армии, называемый Марсовым Победоносным, словно раненый лев, напрягся и изготовился, чтобы дорого отдать свою жизнь, ощетинившись когтями пиллумов и зубами клинков.

До заката солнца оставалось еще три-четыре часа и можно было надеяться, что Германик подойдет вовремя и не даст дикарям истребить своих солдат. Боги олимпийские, помогите!

Первые шеренги хаттов врезались в живую римскую крепость; гул и лязг повис над долиной. Молча, сцепив зубы, рубились воины и с той и с другой стороны. Каждый понимал, что именно от него сейчас зависит, победа или смерть ждет его товарищей.

А херуски и хауки, приходя в себя после полученного жестокого отпора, перестраивали ряды, готовясь, если понадобится, снова броситься в атаку. Сам Херман наблюдал за этим, громкими криками подбадривая воинов и отдавая приказы вождям.

Узкая долина не позволяла германцам всем разом навалиться на врага и смять его массой и численностью. И это давало римлянам какие-то шансы. Но сил оставалось все меньше и меньше. Густо стелились трупы легионеров и их союзников под ноги варварам...

Еще немного и, казалось, железный строй щитов и панцирей будет прорван.

— Вперед! — взвыл Ульфганг, потрясая своим огромным мечом и дико вращая глазами.

Он бился в первых радах и вот могучим ударом снес пол черепа римскому центуриону, вот сбил с ног какого-то галльского пехотинца.

На пути вождя варваров вырос Гортерикс. Молодой офицер с бледным лицом, сцепив зубы, бросился на врага, умело работая длинным гибким мечом и прикрываясь небольшим круглым щитом.

Взревев от ярости, здоровенный германец принял вызов. Началось единоборство силы и ловкости.

Гортерикс уже очень устал, к тому же, получил один раз камнем в голову, а потому его реакция не была уже такой хорошей, как обычно. И тем не менее, он довольно успешно отражал мощные, но безыскусные удары варвара. Ему удалось даже легко ранить соперника в бедро.

Ульфганг зверел все больше и больше; его страшный меч со свистом рассекал воздух, грозя снести все, что попадется ему на пути. Но Гортерикс пока не попадался.

Бойцы забыли уже и о том, что вокруг них кипит яростное сражение. Сейчас в мире для них существовали только две вещи: блестящий клинок в собственной руке и меч в руке противника.

Хатты тем временем все напирали; римское каре начало медленно, шаг за шагом, отступать, сохраняя, впрочем, незыблемость рядов.

Германцы при виде этого издали торжествующий вопль и с удвоенной силой навалились на врага. Четырехугольник был окружен хаттами и хауками Зигштоса. Херуски под руководством Хермана и Сигифрида отошли к дубраве, чтобы там перестроить ряды и быть готовыми нанести очередной удар.

Когда по долине пронесся радостный крик варваров, Гортерикс на миг отвлекся и повернул голову, чтобы посмотреть, что случилось. Ульфгангу хватило этого неуловимого момента.

Могучим ударом он тут же разрубил пополам легкий щит галла и вновь занес меч, чтобы обрушить его на голову противника. Гортерикс попытался выставить вперед свое оружие, чтобы парировать клинок германца, но его нога поехала на скользкой от крови траве и молодой офицер рухнул на землю. Лезвие хатта свистнуло над его головой.

Видя, что их командир упал, несколько галлов, находившихся поблизости, бросились ему на помощь и сумели оттеснить Ульфганга. Над Гортериксом склонился офицер пятой пехотной когорты Дуровир.

Падение слегка оглушило Гортерикса, к тому же, он выронил меч и был теперь безоружен. Открыв глаза, молодой галл вдруг встретил какой-то странный, неприязненный взгляд Дуровира. И было еще что-то непонятное и пугающее в черных зрачках командира пятой когорты.

Гортерикс знал, что Дуровир недолюбливает его, считая своим конкурентом и думая, что он мешает его карьере. Отношения между ними всегда были натянутыми, но до явной вражды все же не доходило — римляне этого не любили и решительно пресекали всякие проявления межплеменной или иной розни в войсках союзников.

Но сейчас с Дуровиром творилось что-то неладное: его губы дрожали, лицо побледнело и покрылось потом. В руке он конвульсивно сжимал свой гибкий меч.

Но, может, он просто был охвачен горячкой боя и еще не пришел в себя? Гортерикс приподнялся на локте и поискал глазами свое оружие. Вот оно, рядом.

— Спасибо, — сказал молодой галл, протягивая руку за мечом. — Ты помог мне, брат. Я этого не забуду.

А Дуровир вдруг скрипнул зубами, его лицо исказила дикая гримаса. Видно было, что в нем идет страшная упорная внутренняя борьба. Внезапно он резко выпрямился.

— Нет! — крикнул он яростно. — Не могу! Моя мать прокляла бы меня, и наши Боги не приняли бы меня к себе после смерти! Я не смогу этого сделать! Никогда!

— Чего сделать? — удивленно спросил Гортерикс.

Но Дуровир не ответил. Он быстро огляделся по сторонам и бросился в самую гущу боя, что-то выкрикивая и размахивая мечом.

Гортерикс с усилием поднялся на ноги и тоже поспешил туда, где ряды римлян уже опасно прогнулись под неослабевающим давлением обезумевших варваров.

Он сделал всего несколько шагов, как вдруг увидел, что Дуровир падает на траву — меч высокого хатта с клочковатой редкой бородой пронзил его грудь.

Одним прыжком Гортерикс оказался рядом; его клинок молниеносно рассек германцу шею, из перерубленной аорты ударила густая струя крови, и мужчина с коротким хрипом повалился на траву.

— Прикройте! — крикнул Гортерикс своим воинам и склонился над упавшим Дуровиром.

— Не волнуйся, брат, — сказал он, — сейчас я перевяжу тебя. Все будет в порядке.

— Нет, — скрипнул зубами командир пятой когорты. — Я попросил у Богов смерти, и они дали мне ее. Я заслужил это.

— Но чем? — удивленно спросил молодой галл. — Ты храбро сражался и можешь гордиться собой.

Дуровир мрачно улыбнулся.

— Да, — ответил он. — Я неплохо бился. Но Бога видят все, от них не скроешься. Я совершил тяжкий грех, один из самых страшных в нашем племени, и этому нет прощения.

— О чем ты говоришь? — с тревогой сказал Гортерикс. — Не думай об этом. Сейчас я перевяжу тебя.

Перевяжешь меня, — задумчиво повторил Дуровир. — А я хотел убить тебя, чтобы занять твое место командира передовой когорты.

— Ну чего не придумаешь в гневе, — примиряюще улыбнулся Гортерикс. — Поверь мне, мы еще будем с тобой хорошими друзьями и выпьем не одну чашу доброго вина.

Тело Дуровира потрясла крупная дрожь, на губах выступила кровь. Он судорожно вцепился в руку Гортерикса и прошептал слабым прерывистым голосом, уже не открывая глаз:

— Я ухожу. Боги покарали меня. Но ты должен знать: это Гней Домиций хотел, чтобы я убил тебя. Берегись его, это страшный человек...

Голова командира пятой когорты качнулась в сторону, он еще раз вздрогнул и замер.

Гортерикс медленно поднялся на ноги.

«Спасибо, брат, — подумал он с грустью. — Я отомщу за тебя. И варварам, и Гнею Домицию».

И в этот же момент все римское каре — уже изрядно помятое в нескольких местах — взорвалось радостным криком: -

— Идут! Идут! Германик!

— Мы спасены!

— Армия подходит!

Гортерикс оглянулся.

Действительно, там, где только начиналась долина, постепенно вырастала на горизонте какая-то густая масса, кое-где расцвеченная красным и желтым. Доспехи проблескивали сквозь пыль, солнце отражалось на медных щитах и наконечниках пиллумов.

То шла римская армия. Германик успел вовремя, чтобы спасти свой авангард. Чаша весов судьбы начала медленно клониться на другую сторону. Богиня Фортуна резко крутнула свое колесо и теперь с интересом наблюдала, что же из этого выйдет.

Глава XXXI

Битва

А вышло вот что.

Заранее оповещенный гонцами Авла Плавтия, которых не сумели перехватить конники варваров, Германик сразу же оценил ситуацию и ускоренным маршем повел всю армию к месту сражения.

По пути он отдавал приказы и распоряжения легатам и старшим офицерам. Войско на ходу перестраивалось в соответствии с указаниями своего полководца, и в долину вышла уже готовая к бою могучая колонна.

Впереди шли когорты галльской пехоты, которые по бокам прикрывали батавские копейщики и пращники.

Затем — отряды пеших лучников и четыре кадровых легиона: Пятый Алода, Двадцать Первый Стремительный, Двадцатый Валериев и Восьмой Августов, собранные в единый ударный корпус.

Далее следовал сам Германик во главе двух когорт своей гвардии и конницы, а за ним — вторая ударная группа: три оставшиеся легиона, галльские эскадроны конных лучников и легкая бельгийская пехота, которая прикрывала тыл колонны.

И вся эта масса, словно рассвирепевший грозный носорог, неслась вперед, чтобы нанести страшный, неотразимый удар по смешавшимся в кучу и впавшим в отчаяние варварам.

Даже Херман растерялся. Он не ожидал, что римляне подойдут так быстро, и теперь уже почти утратил веру в победу.

Не потерял головы среди германцев лишь один человек — безрассудно храбрый командир херусской конницы Ниэлс.

Его люди еще не вступали в бой, и теперь вождь, понимая, что дорога каждая минута, вывел две тысячи своих всадников из-за холмов и бросил их прямо на передовой отряд римских войск.

Шаг был отчаянный и больше напоминал самоубийство, но Ниэлс сознательно пошел на него — надо было любой ценой задержать врага, чтобы дать Херману возможность перегруппировать силы для отражения удара.

Германская кавалерия с разгону ударила в самый центр галльской пехоты, яростно рубя по головам длинными широкими мечами и разя тяжелыми копьями.

Удар был настолько силен, что галлы смешались и подались назад, а батавские пращники не могли помочь им без риска попасть камнями и в своих. С торжествующими криками варвары напирали все сильнее.

Римская боевая колонна замедлила ход, а потом и вовсе остановилась, не имея возможности быстро перестроиться в узкой долине. Своей самоотверженной атакой Ниэлс дал Херману шанс, и тот понял это. Еще можно было спасти ситуацию.

Ведь германцы по-прежнему обладали почти двукратным численным перевесом, и это следовало использовать.

Авангард римлян по команде Авла Плавтия продолжал отступать на соединение со своими. Хауки Зигштоса откатились к холмам, чтобы там собраться с силами и напасть на врага с фланга, а хатты Ульфганга поспешно формировали строй, чтобы встретить римлян лоб в лоб и продержаться, пока на помощь им из дубравы не поспеют херуски.

Легкая паника в римских рядах длилась недолго. Германик бросил в бой свою собственную тяжелую конницу, которая обошла позицию галлов и сбоку ударила по отряду Ниэлса. С другой стороны всадников окружили батавские копейщики, перекрывая им путь и не давая вырваться на простор долины. Началось избиение.

Но хатты уже успели построиться в боевой порядок. Воины уперли в землю древка своих тяжелых копий и готовы были встретить удар римлян. Их суровые напряженные лица говорили о том, что они предпочитают смерть позору поражения.

Охрипший от крика Зигштос торопливо сколачивал из своих хауков боеспособную группу, чтобы лавиной обрушиться потом с холмов.

Херман же, вскочив на лошадь, понесся к дубраве, чтобы лично повести в бой херусков, которых подбадривал воинственными воплями Сигифрид. А в Тевтобургском лесу затаились последние силы варваров — корпус Зигмирта, резерв на самый крайний случай.

Но прежде чем Херман доскакал до первых деревьев, римская армия снова двинулась вперед, топча подкованными сандалиями трупы конников Ниэлса, разбросанные на зелено-красной траве. Сам бесстрашный вождь, изрубленный мечами и исколотый копьями, остался умирать на поле битвы. Но свою задачу он выполнил — враг был задержан на несколько драгоценных минут.

Среди радостных, торжествующих криков обескровленный авангард встретился наконец со своими товарищами. Но обниматься и выражать свой восторг было особенно некогда — этим можно будет заниматься после боя. Если, конечно, Бога даруют победу.

— Авангард — в тыл! — скомандовал Публий Вителлий, прискакавший из походной ставки Германика. — Приказ командующего. Отдохните немного.

Авл Плавтий повел своих бойцов мимо колонны римлян, которая громовыми воплями выражала свое уважение к проявленному ими мужеству.

— Ничего, ребята! — слышались крики. — Сейчас мы им покажем!

— Попомнят нас, сукины дети!

— Вы здорово потрудились, теперь наша очередь!

А солдаты Плавтия устало улыбались и благодарили добрых Богов за чудесное спасение.

Но не все пошли отдыхать.

Бледный окровавленный Гортерикс решительно стал в ряды галлов из передового отряда, слегка потрепанного конницей Ниэлса, и огляделся, выискивая взглядом рыжую бороду Гнея Домиция.

Но Агенобарба не было видно — он находился при штабе, по приказу Германика, чтобы в нужный момент возглавить корпус бельгийской пехоты, которому отводилась особая роль.

— Вперед марш! — раздалась команда.

Римский носорог снова наклонил голову и устремился вперед, грозно сопя и роя копытами землю.

И да помогут Боги тому, кто осмелится преградить ему путь...

* * *

По приказу Публия Вителлия, который принял командование передовым отрядом, галлы и батавы, разделившись на два потока, быстро двинулись вперед, чтобы взять в клещи застывших на равнине хаттов Ульфганга; со стороны холмов их прикрывала конница, страхуя от возможного нападения воинов Зигштоса.

А четыре римских кадровых легиона мерным шагом маршировали прямо на врага.

Не доходя тридцать — сорок шагов, легионеры по команде метнули свои острые пиллумы, которые дождем обрушились на первые ряды варваров. Германцы чуть дрогнули, но не попятились.

Ответить римлянам они не могли — разбросали уже свои дротики, когда атаковали авангард Авла Плавтия. Теперь хатты хотели навязать ближний бой и использовать свое численное преимущество.

Легионы, выстроенные в массированные колонны, продолжали сближаться с противником. Порядки их были сформированы по всем правилам римского военного искусства: первой шла легкая пехота, потом — тяжелая, третий же эшелон состоял из триариев — старых, опытных, закаленных воинов, ветеранов многих сражений.

Им редко приходилось вступать в бой — обычно хватало и первого удара. Но уже один их грозный вид устрашал врага, а хладнокровие и авторитет придавали смелости молодежи.

«Дело дошло до триариев», — говорили римляне, если что-то уж слишком затянулось. И эта поговорка полностью отвечала действительности. Триарии составляли костяк армии, ее хребет.

Расстояние между легионерами и хаттами стремительно сокращалось. Когда противников разделяли всего десять шагов, прозвучала резкая команда офицеров. Солдаты вскинули копья, выставили вперед щиты и перешли на бег. Казалось, красно-коричневая, отсвечивающая медью, могучая река катится по долине, заливая все на своем пути.

— Барра! — оглушительно гремел боевой клич римских легионеров.

Послышался грохот и лязг, дикие крики и стоны, топот ног и грозный гул — две армии встретились.

Несмотря на свою отчаянную решимость стоять до последнего, хатты не выдержали напора, да и объективно не могли этого сделать. Десять секунд, двадцать, тридцать...

И вот уже дрогнули ряды варваров, подались назад, а затем рассыпались вдруг и опрокинулись.

С таким трудом сформированная Ульфгангом боевая колонна вновь превратилась в беспорядочную толпу, вдобавок еще в панике удирающую.

А римляне продолжали напирать, тесня противника к дубраве. Галлы и батавы навалились с флангов, а наперехват двинулись по команде Германика эскадроны лучников, засыпая стрелами бегущих.

Худший поворот событий для германцев и представить было трудно. Когда из леса появились отряды херусков, ведомые Херманом на помощь Ульфгангу, беспорядочно отступающие и охваченные ужасом хатты врезались прямо в них. Все смешалось в один момент.

Стон и вопль повис над порядками варваров.

А легионеры методично косили их своими короткими острыми мечами, оттесняя все дальше. Столь большое скопление людей не могло быстро разбежаться по лесу — мешали густые деревья.

И германцы вязли в кустах и между стволами дубов, заклиная великих Манна и Одина спасти их жизни и поразить римлян. Но Юпитер с Марсом были, видимо, сильнее в тот день. Это солдаты поражали дикарей — безжалостно, размеренно, как на учениях.

Тем временем еще три легиона — Второй Августов, Тринадцатый Сдвоенный и Двадцать второй из Могонтиака атаковали хауков Зигштоса, рассеяли их по холмам и, оставив беспорядочно бегущих дикарей на расправу коннице, вновь повернули к долине.

А на вышедших из Тевтобургского леса дружинников Зигмирта — последний резерв германцев — напали бельгийцы и галлы под командой Гнея Домиция Агенобарба...

Побоище продолжалось еще два часа. Разгром был полный. На четыре мили вокруг земля была устелена мертвыми и умирающими варварами. От огромной армии Племенного союза не осталось почти ничего.

* * *

Египтянин Каллон, сидевший под охраной в палатке на краю германского лагеря, с тревогой прислушивался к шуму боя, который все приближался. Он в отчаянии кусал свои бледные губы и шепотом молился Исиде, Осирису и Гору. Каллон чувствовал, что дело для него оборачивается довольно скверно.

Из отрывистых реплик своих стражей, стоявших перед шатром, он понял, что все попытки германцев остановить римлян ни к чему не приводят и вот-вот легионеры окончательно сломят их сопротивление.

Изобретательный мозг Каллона начал интенсивно работать.

Что ж, дело провалено. Жаль, конечно, но это еще не конец света. К сожалению, предстать теперь перед Агенобарбом он не может — Гней Домиций наверняка впадет в ярость от неудачи, да и перетрусит изрядно, опасаясь, как бы не раскрылось его предательство. А загнанный в угол зверь всегда опасен.

"Ладно, мой благородный хозяин, — подумал Каллон. — Выкручивайся, как знаешь. Да помогут тебе твои Боги. А я — если угодно будет судьбе — встречусь с тобой в другой раз. Ты ведь еще не до конца рассчитался со мной за все мои услуги. Сейчас же пора подумать о собственной шкуре. Было бы нежелательно угодить в руки римлян и попасться на глаза какому-нибудь пленному германскому вождю, который тут же укажет на меня пальцем: вот, дескать, кто выдал нам план Германика.

Жаль. Ведь идея была неплохая. Но я же не виноват, что эти дикари понятия не имеют о военном искусстве. Уж не знаю теперь, что им еще нужно, чтобы наконец одержать победу. Нет, видно их удел — всегда быть битыми, но не извлекать никакой пользы из жестоких уроков".

Размышляя так, Каллон продолжал прислушиваться к доносившимся снаружи звукам.

Вот послышался топот копыт и чей-то испуганный голос проорал:

— Спасайтесь, люди! Римляне идут!

Все завопили; судя по звукам шагов, охранники палатки разбегались, куда глаза глядят.

Подъехали еще несколько всадников.

— Херману удалось уйти! — раздались крики.

— Ульфганг убит!

— Хауки отходят к реке!

— Херуски Зигмирта прячутся в Тевтобургском лесу!

— Спасайтесь, кто может!

Послышались истошные вопли женщин, плач детей, ржание лошадей и блеяние скота. Но все эти звуки перекрывал мерный гул, доносившийся со стороны долины, — то шли римляне.

Калл он осторожно выглянул из палатки. Стражников как ветром сдуло, и до египтянина никому не было дела.

Словно ящерица, он выскочил из шатра и побежал. В его руке был зажат узкий острый стилет. Надо было срочно раздобыть лошадь и продуктов на дорогу — путь предстоял неблизкий, ведь Каллон хотел сделать большой крюк, чтобы обойти и римлян, и рассеянных по лесу германцев.

Возле одной из палаток на краю лагеря он увидел оседланного коня, подбежал туда и заглянул внутрь.

На полу у грубого очага сидела перепуганная женщина, прижимая к себе двух плачущих детей. Больше в палатке никого не было.

Египтянин стремительно вскочил внутрь и огляделся. При виде чужеземца с кинжалом в руке женщина сдавленно вскрикнула. Каллон, не обращая на нее внимания, подобрал с пола кожаный мешок, бросил туда валявшиеся на расстеленной холстине три ковриги хлеба, кусок сушеного мяса и головку козьего сыра.

Потом схватил еще тяжелый бурдюк с пивом и выбежал из палатки. Влез на спину коня и дернул поводья.

Множество всадников и пеших разбегалось из лагеря в разные стороны, и никто не обратил внимания на египтянина. Ориентируясь по уже почти скрывшемуся за горизонтом солнцу — этому он научился еще в Египте, когда служил при храме Исиды, Каллон выбрал правильную дорогу и принялся яростно колотить пятками лошадь, спеша как можно быстрее покинуть опасное место.

А с другой стороны на просеку уже выходили первые шеренги римских легионеров...

* * *

Победа была полной и безоговорочной. Войско варваров перестало существовать. Сорок тысяч германцев полегло на поле боя, пленных еще предстояло сосчитать, а деморализованные и охваченные паникой остатки армии Племенного союза разбегались по лесам, не помышляя ни о каком сопротивлении и в страхе бросая оружие.

Раненный галльской стрелой Херман сумел все же уйти через болота, его сопровождали две тысячи воинов. Великий вождь херусков попеременно то рыдал, то сыпал проклятиями, то, вцепившись себе в волосы, вопрошал Богов, за что его постигла такая кара.

Но Боги молчали, сами потрясенные страшным разгромом, учиненным римлянами в зеленой долине на окраине Т'евтобургского леса.

А счастливый Германик, в окружении своих офицеров, с невысокого холма озирал поле боя, на котором батавы и бельгийцы добивали раненых варваров. Римские легионы снова строились в боевой порядок, ожидая, когда полководец выступит перед ними с речью.

— Отлично, друзья! — восклицал Германик.

Его глаза горели огнем, щеки покрыл румянец; прядь светлых волос выбилась из-под высокого шлема и шевелилась на ветру.

— Превосходно! Всем выражаю благодарность. Вы бились как настоящие герои. Хвала Богам, наконец мои солдаты смыли с себя позор мятежа против цезаря и я снова могу с гордостью назвать их моими соратниками и соотечественниками.

— Слава Германику! — откликнулись штабные офицеры и командиры легионов. — Это ты привел нас к победе!

— Но заслужили мы ее вместе! — радостно ответил полководец. — А где Авл Плавтий?

— Я здесь, командир, — выступил вперед легат Четырнадцатого легиона.

— Ты заслужил золотую корону, Авл, — сказал Германик. — Ведь это благодаря тебе мы не попали в засаду. Клянусь, ты получишь свою награду. Ваш героизм спас армию.

— Что ж, — улыбнулся старый воин, — нам пришлось тяжеловато, но Боги помогли выстоять. А я хочу представить тебе человека, который, пожалуй, больше всех заслужил твою награду.

Он повернулся, призывно махнул рукой, и перед главнокомандующим Ренской армией предстал смущенный такой честью, покрытый кровью и грязью Гортерикс в иссеченном панцире и с зазубренным мечом у пояса.

— Это командир первой галльской когорты, — пояснил Авл Плавтий и коротко рассказал о том, как предусмотрительность и мудрость Гортерикса и самоотверженность его солдат спасли от гибели сначала авангард, а в конечном итоге — всю армию.

— Молодец! — воскликнул растроганный Германик. — Благодарю за службу. Ты — пример того, как римский союзник должен относиться к своему долгу. Клянусь, я не забуду твой подвиг. Я сам доложу о тебе цезарю и уверен — он вознаградит тебя по заслугам.

От волнения горло Гортерикса перехватило спазмом, и он не смог ничего сказать, лишь отсалютовал по уставу.

В этот момент радостное настроение, царившее среди офицеров, испортил Публий Вителлий.

— Все это хорошо, — сказал он мрачно — Но вот интересно — каким образом создалась такая ситуация, что германцы ждали нас в засаде? А ведь они явно были знакомы с нашим планом. Откуда Херман узнал о нем, а?

И Вителлий пытливо оглядел всех собравшихся.

Германик нахмурился.

— Да, — медленно сказал он. — Но я не могу понять...

— Зато я уже понял, — перебил его Вителлий. — Предательство, командир. Самое настоящее. Более того — предатель этот был прекрасно знаком со всеми деталями плана, а значит — занимает высокую должность.

Повисло напряженное молчание. Неприятные мысли одолели всех собравшихся. Кто-то из них предатель...

Гортерикс вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Он повернул голову и увидел Гнея Домиция, который смотрел на него не мигая, с напряженным бледным лицом.

Молодой галл глубоко вздохнул, его губы шевельнулись, уже готовые произнести слова: «Я знаю, кто нас предал».

Но в последний миг офицер сдержался. Да, он был уверен, что изменник — Агенобарб, и он же несет ответственность за гибель Риновиста. Но ведь неопровержимых доказательств пока нет и нельзя вот так с ходу обвинить в предательстве приближенного Германика, который только что в бою доказал свою отвагу и преданность, разгромив и отбросив в лес херусков Зигмирта. Ну что ж, еще придет время...

Видимо, Гней Домиций понял, что происходит в сердце молодого галла, и криво улыбнулся. На душе у него было очень неспокойно, но пока он еще не проиграл и будет сражаться до последнего. Ничего, с помощью Богов он выкрутится из сложного положения, а дерзкий юнец, этот полуварвар, еще поплатится за свое упрямство.

Они продолжали смотреть друг другу в глаза. Один — с осознанием своего превосходства, которое давало ему высокое положение и знатность рода, другой — со спокойной уверенностью, которую дает понимание того, что ты прав и выполняешь свой долг,

Наконец Гортерикс чуть качнул головой и отвернулся, бросив через плечо короткую фразу:

— Душа Дуровира посылает тебе привет, достойный Гней Домиций, и ждет тебя в Подземном царстве.

Агенобарб скрипнул зубами и яростно дернул себя за рыжую бороду. Слышавший эти слова Публий Вителлий с любопытством оглядел сначала молодого офицера, потом — Домиция, хмыкнул многозначительно и повернулся к Германику.

— Ну что, командир, — сказал он весело, — мы сделали свое дело. Теперь можно и отдохнуть. У меня в обозе есть бочонок прекрасного вина, Я специально припас его, чтобы отпраздновать победу.

— Думаю, у нас еще будет случай распить его, — со смехом ответил Германик. — Да, сейчас мы отдохнем, это все заслужили, но успокоюсь я не раньше, чем искупаю моего коня в водах Альбиса, и не раньше, чем знамена легионов Вара будут возвращены и сложены в храме Божественного Августа. Только тогда мы сможем считать нашу задачу выполненной.

— Слава Германику! — эхом отозвались окружавшие своего военачальника офицеры. — Слава цезарю! Слава Риму!

И подхваченный солдатами, этот крик далеко разошелся по округе, пугая птиц и разбегавшихся по лесу варваров.

Часть вторая

Воля богов

Глава I

На службе империи

Без сомнения, самым несчастным в мире человеком был в тот роковой день бедный уроженец Халкедона шкипер Никомед. Боги явно за что-то невзлюбили его и наперегонки подстраивали почтенному греку всевозможные пакости, от которых его редкая бороденка еще более поредела и покрылась грязно-серой сединой.

В тот вечер, когда Никомед, пырнув ножом парфянского посла Абнира, поднял тревогу, обвиняя во всем «бандита и мятежника Феликса», корчма «Три циклопа», принадлежавшая достойному Гортензию Маррону, моментально наполнилась вигилами, которых вызвал, видимо, осторожный хозяин, не желавший портить отношения с властями.

Никомед был взят за шиворот и — в качестве свидетеля — препровожден прямо в канцелярию префекта города для снятия допроса.

Несмотря на не совсем вежливое обращение, грек считал, что ему повезло. В убийстве будет, без сомнения, обвинен Феликс — это подтвердит и Маррон (ведь шкипер все же не забыл прихватить мешочек с золотом, который показывал ему парфянин, и успел пообещать трактирщику половину, если тот надежно укроет деньги и поможет Никомеду избежать неприятностей).

К тому же, что немаловажно, греку удалось избежать небезопасной и обременительной командировки в Богами проклятую гиблую Иудею, а также встречи с Гаем Валерием Сабином, который наверняка первым делом спустил бы с почтенного халкедонца его и так изрядно потертую беспокойной жизнью шкуру, а ведь он ею, тем не менее, весьма дорожил.

Короче, почтенный Никомед имел все основания быть довольным судьбой. Но вот она — коварная — вовсе так не думала.

В канцелярии префекта формальности завершились довольно быстро: шкипер красочно описал, как подлый разбойник ворвался в комнату и зарезал иностранного гостя, который обсуждал с ним, Никомедом, одну торговую сделку, чего закон не запрещает.

Достойный Гортензий Маррон поклялся Ларами и собственным дедушкой, что все оно именно так и было, шепнув, впрочем, греку на ухо, что возьмет за услугу две трети золота,

Никомед лишь отрешенно махнул рукой. Пусть подавится, собака. Сейчас главное — безопасность, а денежки еще придут.

Оба свидетеля были отпущены с миром. О состоянии здоровья посла ничего не говорилось, и Никомед решил, что тот благополучно отправился в царство Плутона, кляня, видимо, по дороге, свою чрезмерную доверчивость. Ну, знай наших, азиат несчастный. Мы тут любого купим и продадим, и не вам, грязным парфянам, в Риме свои порядки устанавливать.

Короче, Никомед был весьма доволен собой и мысленно пообещал Гермесу двух овец и телку-двухлетку с позолоченными рогами. Впрочем, к завершению допроса жертва доброму Богу снизилась до одной козы и пары голубей. Нельзя быть слишком расточительным, когда имеешь дело с небожителями, а то они и впоследствии будут требовать столь же много.

Так подумал мудрый Никомед, покидая канцелярию префекта и прикидывая в уме, сколько же составит его доля парфянского золота, бесстыдно присвоенного жадным Гортензием Марроном.

Когда почтенный шкипер выходил из курии, на плечо его упала чья-то тяжелая рука. Грек вздрогнул и обернулся.

Сначала он испытал облегчение, увидев вместо сурового лица парфянина Барсата, пришедшего мстить за хозяина, грубую физиономию Эвдема, старого знакомого и верного слуги префекта преторианцев Элия Сеяна, но потом, со свойственной ему бдительностью, насторожился. А этому чего надо? И нашел же, крокодил...

Он еще не успел как следует удивиться странной и неожиданной встрече, когда Эвдем, взмахом руки приказав удалиться проявлявшему нездоровое, любопытство Гортензию Маррону, глухо произнес:

— Пойдешь со мной. Тебя хотят видеть. Немедленно.

— Кто? — испугался Никомед. — Префект города отпустил меня, я ни в чем не виноват...

Эвдем ухмыльнулся, видя, как побледнел грек.

— А никто тебя пока ни в чем и не обвиняет. Но вот если будешь медлить, то...

И он многозначительно положил руку на рукоятку короткого меча, торчавшую из-под складок хитона.

— Уже иду, — обреченно сказал Никомед. — Но может, по старой дружбе, объяснишь мне все-таки, в чем дело?

— Не знаю, — буркнул Эвдем. — Господин приказал доставить тебя и побыстрее. Это как-то связано с сегодняшними событиями в «Трех циклопах». Больше мне ничего не известно.

— Господин? — переспросил грек. — Ты хочешь сказать: достойный Элий Сеян?

— Тихо, — сдавленно прорычал Эвдем. — Не болтам, а то язык отрежу. Ну, вперед.

И Никомед покорно поплелся за ним, чувствуя, как над его головой снова сгущаются тучи, и начиная жалеть, что вообще родился на свет.

* * *

Сеян встретил его в боковой комнате старого дворца, на страже у которой стояли двое преторианцев. О том, что разговор пойдет сугубо деловой, свидетельствовало полное отсутствие какого-либо угощения, а также напряженное серьезное лицо самого префекта.

— Будь здоров, Никомед, — сразу сказал Сеян и указал рукой на табурет. — Садись.

— Как я рад видеть тебя, почтеннейший... — начал было грек, униженно кланяясь.

Префект резким жестом перебил его.

— Садись, — повторил он холодно. — И рассказывай, что там произошло в той забегаловке.

Никомед разместил на табурете свою тощую задницу и тяжело вздохнул. Его опасения начинали оправдываться.

— Да ведь я все уже сообщил достойному префекту города, — заныл он. — Есть и протокол моих показаний. Их подтвердил также Гортензий Маррон, известный своей честностью...

— Если ты собираешься морочить мне голову, — с плохо скрытой яростью произнес Сеян, — то я прикажу отделать тебя плетьми. Сейчас не время для шуток.

Никомед изрядно перетрусил, но сделал еще одну попытку выкрутиться. У него противно ныло в желудке — поведение достойного Элия Сеяна не сулило ничего хорошего.

— Клянусь Богами, — пролепетал он, — тот бандит вбежал в комнату и ударил ножом светлейшего посла...

— Послушай, приятель, — медленно, с расстановкой произнес Сеян, наклонившись к греку и глядя ему прямо в глаза. — Эти сказки оставь для вигилов. Мои люди уже давно следили за парфянином. Он тут занимался шпионажем. И я уверен, что встретились вы не для того, чтобы обсуждать торговые дела. Да и этот бандит как-то не вписывается сюда. Так что говори правду, тебе же лучше будет.

Никомед понял, что влип, а будучи реалистом, смирился с неизбежным и рассказал обо всем.

— Но ударил я того негодяя ножом, — закончил он с пафосом, — исключительно потому, что он осмелился подбивать меня изменить Империи, моей родине, а вовсе не по личным мотивам. И обвинил в этом бандита Феликса лишь затем, чтобы меня не задержали и я имел возможность лично доложить обо всем тебе, глубокоуважаемый господин.

Сеян понимающе хмыкнул.

— Этот Феликс, кажется, дружок нашего старого знакомого Гая Валерия Сабина? — спросил он. — Ну, ладно, о нем потом. Сейчас есть дела поважнее.

Никомед подобострастно вытянул шею, ловя каждое слово префекта преторианцев.

* * *

Несколько дней назад императрица Ливия вызвала к себе Сеяна и строго взглянула на него своими пронзительными бесцветными глазами.

— Мне нужна твоя помощь, Элий, — сразу заявила она. — Я надеюсь, ты по-прежнему остаешься моим верным слугой?

— Конечно, госпожа, — уверил ее префект. — После того, что ты для меня сделала, можешь во всем рассчитывать на меня и моих людей.

— Это хорошо, — произнесла Ливия. — Ты помнишь добро и не пожалеешь об этом. К сожалению, есть люди, которые очень быстро забывают об оказанных им услугах. Но Боги накажут их.

Сеян прекрасно понял, кого она имеет ввиду — цезаря Тиберия, своего сына, которого она возвела к самым вершинам власти и который теперь всеми силами пытался отделаться от нее, спихнув на обочину политической жизни страны.

— Тогда перейдем к делу, — продолжала Ливия. — Мне стало известно, что цезарь обнаружил в архивах покойного Августа нечто весьма любопытное. К сожалению, не знаю, что именно. Когда я попросила у него разрешения просмотреть документы, Тиберий ушел от ответа, а потом заявил, что архив — дело государственное, и потому отныне он будет держать его под ключом. И это от родной матери!

Ливия возмущенно фыркнула.

Сеян понимающе и осуждающе покачал головой. Подумать только, какая черная неблагодарность.

«Ничего, — решил он про себя, — деритесь, родные. А я выберу момент и нанесу свой удар. Вы оба еще будете ходить передо мной на задних лапках, клянусь Эриниями».

— Тем не менее мне удалось выяснить, что цезарь отправляет в Палестину своего эмиссара Светония Паулина с каким-то важным поручением. В помощь ему выделен твой приятель Валерий Сабин.

Префект нехорошо усмехнулся. Ох уж, этот приятель. Намаялся он с ним в свое время.

— Дело это очень секретное, — продолжала Ливия, — но мне бы крайне хотелось узнать о нем побольше. Ты понимаешь меня, Элий?

— Да, госпожа.

— Вот и хорошо. Как сообщили мои агенты, повышенный интерес к миссии Паулина проявляет и парфянский посол Абнир. Это большой мошенник и интриган. Уж он зря тратить время и деньги не будет. Абнир пытался подкупить кое-кого из моих людей и слуг цезаря. Не знаю, как с персоналом Тиберия, но мои сразу донесли мне об этой попытке. Вот откуда мне известны подробности. И это уже не мало.

Префект снова кивнул с умным видом.

— Светония и Сабина цезарь пока спрятал в каком-то надежном месте, — опять заговорила императрица. — Сейчас я пытаюсь выяснить, где именно. А тебе поручаю парфянина. Наверняка он попытается завязать отношения с кем-нибудь подходящим — купцом, капитаном судна, чтобы тот проследил за людьми Тиберия. Ведь сам посол не может сейчас покинуть Рим, а дело не терпит отлагательств. Их царь Артабан не отличается долготерпением, и на тех, кто ему не угодит, круглосуточно точат топоры.

В общем, наша задача, любезный Элий, выяснить суть дела. Ну, и извлечь из него пользу. Я имею в виду — пользу для нас с тобой, а не для цезаря и уж тем более не для парфян — заклятых врагов Рима.

Я полагаю, что эта миссия, если будет успешно завершена, послужит Тиберию крупной ставкой в игре с нами. Ведь для тебя не секрет, что он пытается отстранить меня от управления государством? А за мной непременно последуешь и ты. На место префекта претория у цезаря полно других, более покладистых кандидатов.

— Это мне ясно, госпожа, — чуть наклонил голову Сеян. — Жду твоих мудрых приказов.

— Ты установишь слежку за Абниром и выяснишь, с кем он будет вступать в контакт. Я, в свою очередь, используя другие каналы, постараюсь раздобыть дополнительную информацию. Надеюсь, Боги будут на нашей стороне и мы еще раз прижмем хвост цезарю, этому зарвавшемуся неблагодарному наглецу. Цель святая, не так ли, Элий?

— Да, госпожа, — покорно ответил префект. — Когда я должен приступить к действию?

— Немедленно.

* * *

Вот почему верный Эвдем поджидал Никомеда у курии префекта города и вот почему сам Сеян не поверил ни единому слову шкипера, пока тот все же не рассказал ему правду, которая вполне совпадала со сведениями самого начальника гвардии.

Дело облегчалось тем, что хитрого трусливого грека он знал прекрасно, видел насквозь и понимал, на какой струне и когда сыграть, чтобы обеспечить себе его лояльность и сотрудничество.

— Слушай внимательно, — строго сказал Сеян, пристально глядя на шкипера. — Ты все-таки поплывешь в Палестину и...

— О, я несчастный! — завопил Никомед, воздевая руки к потолку. — За что Боги меня преследуют? Уж лучше, господин, пошли меня в Тартар! Я ненавижу иудеев!

— А тебя никто и не заставляет целоваться с ними, — криво улыбнулся Сеян. — Но интересы государства прежде всего. Итак, парфянин Абнир неплохо придумал. Что ж, мы выполним его последнюю волю. Но теперь ты, любезный Никомед, будешь работать не на гнусных азиатов — врагов Рима, а на благо своей страны. Как, хочешь послужить Империи?

Никомед обреченно опустил голову.

«Да уж, — с тоской подумал он, — если раз. связался с такой публикой, то потом уже от них не отделаешься. Что ж, надо хоть соблюсти свой интерес в этой авантюре».

И он дерзко взглянул в глаза префекту.

— Согласен, господин, — сказал грек. — Но придется мне, хорошо заплатить. Ведь пока я буду отсутствовать, дела придут в упадок и я, чего доброго, разорюсь...

— Об этом не волнуйся, — махнул рукой Сеян. — Ты уже мог убедиться — я не обманываю и не страдаю излишней скупостью. Хотя, конечно, мне бы хотелось, чтобы ты согласился из патриотических побуждений, приятель, — добавил он с издевкой,

Никомед скорчил кислую гримасу.

— Ладно, — расхохотался Сеян. — Как хочешь. А Сейчас мы обговорим детали. Время не ждет.

Он предусмотрительно не сказал греку, что парфянский посол Абнир выжил и, по мнению врачей, его здоровье довольно скоро придет в норму.

Глава II

Беседа в семейном кругу

Спустя три дня после встречи Сеяна с Никомедом императрица Ливия направилась в новый Палатинский дворец и велела номенклатору цезаря доложить, что она просит сына принять ее.

Через минуту Ливия была допущена в апартаменты Тиберия. Повелитель Империи сидел за столом. При виде матери он с недовольным видом отложил в сторону свиток трагедий Эврипида и вздохнул.

— Что ты хотела, матушка? — спросил он ласково.

— Поговорить, — коротко ответила Ливия, проходя и усаживаясь на диван. — Мы уже так давно не разговаривали наедине.

Тиберий отнюдь от этого не страдал, но из вежливости кивнул и придал лицу скорбное выражение.

— Действительно, — сказал он. — Ну, и о чем же пойдет речь? Прошу тебя, только не о политике, тем более — не о внешней. У меня достаточное количество советников, и не стоит тебе забивать свою голову этими проблемами. Займись лучше...

— Я сама знаю, чем мне заниматься, — резко перебила его Ливия.

— Послушай, матушка, — терпеливо продолжал цезарь, — власть в стране олицетворяю я и твои попытки вмешаться в государственные дела могут быть неправильно истолкованы. Я-то понимаю, что ты хочешь помочь и весьма ценю твои советы, но вот сенаторы...

— Сенаторы? — презрительно фыркнула Ливия. — Да, теперь ты пресмыкаешься перед ними, корчишь из себя демократа, чтобы завоевать союзников для борьбы со мной. Ты отказался от множества титулов, на которые имел право, ты запретил воздавать тебе почести, ты просто ошарашил меня, когда в курии заявил: «В свободной стране мысль и язык тоже должны быть свободны». А чего стоит это заявление: «Если кто неладно обо мне отзовется, я постараюсь разъяснить ему мои слова и дела, если же он будет упорствовать, я отвечу ему взаимной неприязнью».

И это говорит цезарь, повелитель Империи? Да у любого либертина больше гордости и достоинства!

Тиберий с хмурым видом слушал эти упреки.

— Ты унижаешься перед консулами, — продолжала кипятиться императрица, — ты позволяешь сенаторам голосовать так, как они захотят, ты оставляешь столько свободы своим чиновникам...

— Подожди, матушка. — Цезарь поднял руку. — Я хочу объяснить тебе ситуацию.

— Ты? Объяснить мне? Неужели ты думаешь, что я ничего не понимаю? Нет, дорогой мой, лучше я тебе объясню. Ты с моей помощью захватил власть, а теперь дрожишь как осиновый лист, что у тебя ее отнимут. Ты бы с удовольствием отправил меня в ссылку, но боишься Сеяна; ты бы с наслаждением раздавил всех этих крикунов из курии, но боишься... Сказать, кого ты боишься, Тиберий?

Цезарь угрюмо молчал.

— Ты боишься Германика и его армии, — презрительно бросила императрица. — Потому что без меня ты ни на что не способен. И уверяю тебя — так и будет продолжаться, пока ты не образумишься и не поймешь, что я нужна тебе больше, чем кто бы то ни было.

Цезарь продолжал молчать, глядя в пол. Его лицо покрылось красными пятнами, а губы побелели.

— Ну, не сердись, — уже более миролюбиво сказала Ливия. — Пойми, мы сейчас союзники и должны держаться вместе. Да, признаюсь, я имею доступ к власти только благодаря твоему нынешнему положению, но не забывай, что положением этим ты обязан мне и без меня можешь очень скоро его лишиться. Разве я не права?

Тиберий поднял голову. В его глазах была тоска.

— Ну вот, вижу — ты и сам все понимаешь, — дружелюбно произнесла Ливия, сочувственно глядя на сына. — Так что предлагаю тебе помириться и помогать друг другу, по крайней мере, до тех пор, пока власть наша не окрепнет и мы сможем с уверенностью смотреть в будущее.

Слова «наша власть» больно резанули слух Тиберия, но он сдержался. Да, мать, как всегда, права. Придется еще потерпеть. Но пусть она не думает, что ей удалось его обмануть своими уловками. Нет, он по-прежнему будет начеку, готовый в любой момент дать отпор. А уж когда Паулин успешно справится со своим заданием и добудет для цезаря сокровища фараонов, вот тогда ему ни с кем не надо будет считаться. Ни с матерью, ни с Германиком, ни с Сеяном.

Да за такие деньги он купит себе хоть все парфянское войско, да и армян в придачу. Кто тогда сможет ему противостоять?

Тиберий успокоился и согласно кивнул.

— Хорошо, матушка, — произнес он покорно. — Я готов. Я всегда стремился поддерживать с тобой хорошие отношения, но вот ты...

— А что я? — удивилась императрица. — Разве я тебя чем-то обидела? Если так, то извини...

— Ты еще спрашиваешь! — с горечью воскликнул Тиберий. — А кто выставил меня на посмешище с этим банкетом?

Ливия прекрасно поняла, что сын имеет в виду. Не так давно — поскольку цезарь демонстративно перебрался в новый дворец, а ей выделил комнаты в старом, и сенаторы с чиновниками уже не так спешили нанести ей визит вежливости — императрица поставила у себя в атрии золотую статую Божественного Августа и в качестве верховной жрицы нового культа пригласила самых достойных граждан и их жен на торжественный банкет.

Тиберий обиделся и заявил, что поскольку прием носит официальный характер, то и он должен играть на нем не последнюю роль. Ведь он, в конце концов, является правителем Империи,

Ливия не стала спорить и предложила ему председательствовать на собрании мужчин, а она, в свою очередь, организует вечер для их супруг.

Тиберий не почувствовал подвоха и согласился, полагая, что принимать достойных сенаторов и патрициев более почетно, чем каких-то болтливых глупых баб.

Но в результате все вышло наоборот. Поскольку банкет проходил в доме, где хозяйкой была Ливия, слуги слушались только ее, а потому на столы, предназначенные для женщин, попали самые лучшие блюда и самые тонкие вина. Мужчинам пришлось довольствоваться чуть ли не объедками.

Это, естественно, никак не могло поднять авторитет цезаря, и он ужасно разозлился на мать, выставившую его в таком свете.

— Ах банкет, — вздохнула императрица. — Что ж, если это тебя так задело, то прости, пожалуйста. Но ты сам виноват. Ведь я являюсь верховной жрицей культа Божественного Августа и имею право сама организовывать мероприятия в его честь. Ты же пытаешься быть затычкой к каждой бочке, боясь, что в противном случае тебя вовсе перестанут уважать.

Запомни, сынок, если ты хочешь, чтобы люди тебя уважали, сначала начни уважать себя сам. Без этого ничего не выйдет.

«И опять она права, — со злостью подумал Тиберий. — Вот ведьма. Как же с ней бороться?»

— А зачем надо было зачитывать письма Августа? — с обидой спросил он. — Чтобы посмеяться надо мной?

На том же банкете Ливия, не удовлетворившись и так уже достаточным своим триумфом, собрала женщин в своей приемной и зачитала им несколько писем Августа, которые покойный цезарь писал ей в разное время. Во всех этих посланиях он весьма нелицеприятно характеризовал своего пасынка, жалуясь на его угрюмый характер, подозрительность и склонность к пьянству и разврату.

Супруга сенаторов получили огромное удовольствие и, естественно, не замедлили затем рассказать все подробности своим мужьям.

— Ну, сынок, — с улыбкой ответила императрица, — ведь если уж ты отказал мне в доступе к архиву моего покойного мужа, то должна же я была — хотя бы для сохранения авторитета верховной жрицы — показать, что и у меня есть некоторые документы Божественного Августа.

Тиберий понял, на что она намекает, и лишь скрипнул зубами в бессильной ярости,

— По крайней мере, — буркнул он, — можно было не так демонстративно проявлять свое неуважение ко мне и к моим гостям. Очень некрасиво выглядело, когда на твой стол подали прекрасного фазана на золотом блюде и тут же на мой — какую-то тощую пригоревшую курицу в мокрых перьях.

— Но я же во всем следовала твоим наставлениям, сын, — язвительно улыбнулась Ливия. — Разве не ты выступил недавно в сенате с гневной речью, направленной против роскоши и расточительства, и весьма остроумно заметил, что половина кабана ничем не хуже целого, а потому следует придерживаться умеренности? Я только хотела, чтобы ты сам подал пример воздержанности своим сенаторам и патрициям — мотам и чревоугодникам.

Тиберий только махнул рукой. С ней бесполезно спорить, только нарываешься на новые насмешки.

Императрица прикрыла глаза и покачала головой.

— Да, — мечтательно протянула она, — вот, вспоминаю, как в подобной ситуации поступил твой приемный отец, Август. Он, конечно, был человеком довольно мягким и слабовольным, но умел сохранить лицо в любой ситуации и всегда находил выход.

Однажды цезарь сурово попенял нескольким знатным гражданам за то, что их жены питают страсть к неумеренной роскоши и одеваются, словно александрийские гетеры. Не пристало это, дескать, почтенным римским матронам, и долг мужа — вовремя приструнить зарвавшуюся супругу.

Сенаторы с почтением выслушали речь Августа и пообещали принять меры. «Мы будем во всем следовать твоим мудрым указаниям, которые ты подкрепляешь личным примером», — сказали они.

А я — специально, чтобы поддеть Августа — в тот же вечер пришла на званый ужин в самом шикарном своем туалете, а уж драгоценностей навесила столько, что едва могла двигаться.

Все остолбенели и уставились на цезаря, ожидая, что же он скажет своей жене, бросившей ему столь дерзкий вызов.

Но Август не растерялся. Он с улыбкой поблагодарил меня за весьма своевременную и остроумную пародию на излишества, осужденные им утром.

Вот так поступал твой приемный отец, и все его любили и уважали. Ты же на том банкете готов был с кулаками на меня наброситься. Гости это заметили, и поверь — общественное мнение было не на твоей стороне.

Тиберий снова опустил голову и уставился в стол. Левой рукой он ожесточенно чесал язву на щеке.

— Ладно, сынок, — доброжелательно произнесла императрица, видя, что он совсем расстроился. — Что было, то было. Теперь начнем сотрудничать по-настоящему. И вот первый вопрос, который мы обязаны решить, — что делать с Германиком?

— А что делать с Германиком? — буркнул цезарь. — Пусть себе воюет. Я бы не очень хотел, чтобы он вернулся в Рим.

— Естественно, — согласилась Ливия — Но предоставлять ему свободу действий в Германии очень опасно. Он и так сделался уже слишком популярным, а новые победы, которые он обязательно одержит, только добавят ему сторонников.

Ведь ты же помнишь — у нас есть кое-какие тайны, о которых он никогда не должен узнать, иначе вполне может повернуть оружие против нас. Если посчитает, что мы нарушили закон.

Тиберий задумчиво кивнул. Да, это так. Германик верен долгу и присяге, но не позволит и никому другому нарушать их.

— Вот видишь, — продолжала Ливия. — Наше положение еще не настолько прочно, сенат еще не лежит у наших ног и готов в любой момент переметнуться от тебя к Германику.

У нас есть хорошее средство прижать их и сделать своими рабами, но для этого надо иметь свободу действий.

— И что это за средство? — без особого интереса спросил Тиберий. — Мечи преторианцев и твой верный пес Сеян?

— Не совсем, — улыбнулась Ливия. — Да, Сеян готов выполнить любой наш приказ, но он тоже боится Германика. И ему нужно какое-нибудь юридическое основание, чтобы развязать репрессии против сенаторов и прочих смутьянов.

— А у тебя есть это основание? — спросил цезарь.

— Да, — ответила Ливия. — Я говорю о добром старом законе об оскорблении величия римского народа. Ведь он настолько расплывчатый, что по нему можно осудить практически за любой поступок, даже намерение. Поэтому закон сей — crimen laesae maiestatis — весьма действенное оружие в руках единоличного правителя.

Особенно сейчас, когда появился культ Божественного Августа, к которому люди еще не привыкли. Многие до сих пор относятся к покойному цезарю, как к простому смертному, и это следует использовать.

— Каким образом? — непонимающе спросил Тиберий.

— О, — усмехнулась императрица, — не мне тебя учить. Ведь ты же сам недавно дал прекрасный пример, как следует наказывать за неуважение к Августу. Помнишь того парикмахера?

Тиберий медленно кивнул. Да, он вспомнил. Тогда он не придал этому эпизоду особого значения, а вот мать сразу сообразила, как можно использовать подобные случаи.

Это произошло месяц назад. Тиберий прогуливался на Форуме, а мимо проходила какая-то похоронная процессия. Вдруг цезарь заметил, как некий человек подбежал к носилкам с телом покойного и что-то шепнул ему на ухо. Заинтригованный Тиберий приказал подвести к нему мужчину, который оказался парикмахером из Аполлинского квартала, и спросил, что это такое тот сказал мертвому.

— Я попросил его, — дерзко ответил парикмахер, — чтобы он, когда попадет в царство Плутона, передал Августу, что завещанные им подарки для народа еще не выплачены полностью.

Тиберий просто дар речи потерял от возмущения. А придя в себя, отправил шутника в тюрьму за высказывание о Божественном Августе в неподобающем и кощунственном тоне.

Естественно, основной причиной его гнева был намек на то, что он, Тиберий, не спешит расставаться с деньгами, предназначенными Августом для народа, но обвинение в святотатстве позволило и так примерно наказать языкастого парикмахера.

Ливия, узнав об этом случае, ничего не сказала, но запомнила его и решила использовать в своих целях.

— Вот видишь, — продолжала она, — ты сумел приструнить этого вольноотпущенника, а чем же лучше почтенные сенаторы? Ведь для закона не имеет значения, оскорбил ли Бога Августа консул или последний раб? Наказание предусмотрено одно и то же.

Смотри, как интересно получается. Оскорбил-то этот парикмахер тебя, а осудили его за профанацию имени Августа. И так можно поступать и впредь: всех неугодных нам отправлять в тюрьму, ссылку, а то и на казнь, прикрываясь заботой о культе Божественного Августа. Уж поверь мне, сынок, повод всегда найдется.

— Какая ты циничная, матушка, — недовольно сказал Тиберий. — Тебя бы саму сейчас следовало осудить по этому закону.

Ливия довольно расхохоталась.

— Помнишь, как я тебе говорила когда-то: что позволено Юпитеру, не позволено быку. Не забывай этого, дорогой.

— Ладно, — согласился цезарь. — Мысль неплохая. Вся эта банда из курии у меня уже в печенках сидит. Видеть не могу ни Гатерия, ни Азиния Галла, ни Квинта Аррунция...

— Придет их час, — торжественно произнесла императрица. — Клянусь Марсом Ультором-Мстителем, что они за все нам заплатят, за все насмешки и издевательства.

Она замолчала, и несколько секунд в комнате стояла полная тишина. Потом Ливия снова заговорила:

— Так вот для начала нам надо как-то изолировать Германика от армии, но и в Риме не оставлять. Почему бы тебе не поручить ему какую-нибудь миссию в Малой Азии или в Сирии? Пусть совершит инспекционную поездку, проверит, какова обстановка в провинциях. Ведь он является твоим приемным сыном и первым помощником в управлении государством. Нельзя же все время проводить на войне, а государственную деятельность совсем забросить. Как ты считаешь?

— Да, мысль неплохая, — согласился Тиберий. — Надо отозвать его из Германии. Но кого же назначить командующим?

— О, — Ливия пренебрежительно махнула рукой. — Да хотя бы Друза. Германик наверняка уже так отколотил варваров, что они теперь лет десять из леса не выйдут.

— Ладно, подумаю еще, — сказал Тиберий. — Так говоришь: пусть едет на Восток?

— Именно. А мы уж позаботимся, чтобы у него было достаточно работы и вернулся он в Рим не так скоро. Нынешний наместник Сирии — Гней Пизон — мой преданный слуга и сделает все, что я попрошу. Он постарается, чтобы Германик не скучал в поездке.

И она довольно хихикнула, потирая свои маленькие сухонькие ладошки, желтые, словно пергамент.

— Хорошо, — согласился цезарь. — Так и сделаем. У тебя есть еще вопросы? Я бы хотел теперь отдохнуть.

— Только один, сынок, — медовым голосом сказала императрица. — Но сначала повтори еще раз: мы помирились с тобой?

— Да, — неохотно буркнул цезарь.

— И мы теперь друзья и союзники? — настаивала императрица с улыбкой на бледных губах.

— Да.

— В таком случае, не откажи мне в одной любезности, сынок.

— В какой именно? — сразу насторожился Тиберий.

— Позволь мне заглянуть в архив Августа. Меня интересуют кое-какие документы.

Цезарь смутился.

— Ну, матушка, — пробормотал он, — там такой беспорядок, Ты можешь утомиться, разыскивая нужные тебе свитки, а я бы этого не хотел. Сейчас там работают мои секретари — сортируют бумаги, составляют картотеку и списки. Вот, когда они закончат — милости прошу.

— Ну что ж, — невозмутимо сказала Ливия. — Меня трогает твоя забота, сынок. Пусть будет так.

Она поднялась с дивана.

— Прощай, Тиберий. Будь здоров.

— Да хранят тебя Боги, матушка, — ответил цезарь, довольный, что Ливия так легко дала себя уговорить. — Желаю тебе всего наилучшего. Спасибо за советы.

— Да, еще одно, — припомнила императрица. — У меня для тебя есть неприятное известие.

— Какое? — глухо спросил Тиберий, чувствуя недоброе.

— Твой друг, Публий Сульпиций Квириний, который недавно был во дворце и с которым вы о чем-то так долго беседовали за закрытыми дверями, умер.

«Она все знает обо мне, — с каким-то детским страхом подумал цезарь. — От нее ничего нельзя скрыть».

И только тут до него дошел смысл сказанного.

— Умер? — переспросил он недоверчиво. — Квириний? Но от чего? Хотя да, он был уже старый...

— Не старость была причиной смерти, — многозначительно сказала императрица. — Его убили.

— Что? — Тиберий вскочил на ноги и побледнел.

— Да, сынок. К нему в дом проникли какие-то люди, видимо, разбойники. Они и отправили почтенного Квириния к Плутону. Но перед этим, как сообщил мне префект города, его пытали. Видимо, хотели узнать, где он прячет деньги и драгоценности.

И, выпустив эту последнюю стрелу, императрица повернулась и вышла из комнаты.

Тиберий, закусив губу, смотрел ей вслед.

Квириний... человек, который знал тайну золота царя Ирода. Какие там бандиты, ведь ясно, почему его пытали и убили.

Но кто это сделал? Кто выследил бывшего проконсула Сирии? Кто теперь посвящен в планы цезаря?

Парфяне? Или... сама Ливия? Да, скорее всего. Она не могла примириться с тем, что от нее что-то скрывают. Но что она теперь собирается предпринять? Союзница...

Иллюзий Тиберий не строил. Он прекрасно понимал, что мать пошла на примирение с ним лишь по необходимости. Как, впрочем, и он сам. И как только у кого-то из них появится достаточное преимущество, маски немедленно будут сброшены и более удачливый растопчет соперника. Но кто же окажется этим счастливчиком?

Ответ на этот вопрос в немалой степени мог бы дать успех миссии Светония Паулина.

А успех миссии Светония Паулина был теперь поставлен под весьма серьезную угрозу.

Глава III

В пути

«Минерва» входила в Ионическое море. Крутобортый корпус двухъярусной правительственной галеры уверенно разрезал волны загнутым носом, украшенным статуей Богини мудрости. Весла, управляемые уверенными, отработанными движениями опытных гребцов, размеренно опускались и поднимались, вспенивая нежно-голубую прозрачную воду.

Ветра пока не было, и большой четырехугольный льняной парус с вышитыми на нем буквами SPQR — аббревиатурой выражения «сенат и народ римский» — лежал пока у борта, свернутый в рулон и прикрепленный к массивной дубовой рее.

На мачте развевался лазоревый флаг с теми же буквами — знак принадлежности судна к мизенской эскадре.

Бывший трибун Первого Италийского легиона, а ныне специальный посланник цезаря Тиберия Гай Валерий Сабин стоял у высокого борта и задумчиво смотрел вдаль.

Вокруг суетились матросы, слышались команды шкипера и скрип румпеля, возле которого стоял рослый рулевой в короткой тунике, но Сабин, казалось, не обращал ни малейшего внимания на то, что происходило рядом с ним. Мысли его были далеко.

Трибун размышлял об очередной перемене, которая случилась в его судьбе.

На следующий день после такого сладостного свидания с Эмилией цезарь приказал ему и Марку Светонию Паулину отправляться в путь. Все уже было обговорено и подготовлено заранее, поэтому им осталось лишь сесть в закрытый экипаж у Капенских ворот и пуститься в дорогу, навстречу неизвестности, новым испытаниям, опасностям, а затем, может, и к славе, почестям, богатству.

И к Эмилии...

Да, эта мысль помогла Сабину легче перенести болезненное расставание; она грела и утешала его. Вот скоро уже он выполнит поручение цезаря, сделает стремительную карьеру, которая не снилась даже наглому Элию Сеяну, и сможет открыто попросить руки правнучки Божественного Августа. И тогда он будет по-настоящему счастлив.

Лошадей меняли на каждом перегоне, поэтому карета стремительно неслась по виа Аппия, делая лишь короткие остановки на ночь. Через пять дней они въехали в Брундизий — южные ворота Италии — и поспешили в порт.

Там их уже ждала быстроходная галера «Минерва», специально предназначенная для обслуживания государственных чиновников, отправляющихся по делам в провинции.

Новый прокуратор Иудеи Валерий Грат, назначенный вместо смещенного Руфа, уже несколько дней находился в городе, и его багаж был уже погружен на судно. Грат со своей свитой — секретарями, писцами и другими чиновниками, которыми он собирался заменить старую команду, ждал лишь прибытия Паулина, да еще попутного ветра, чтобы, помолясь и принеся жертву Богам, тронуться в далекий и опасный путь.

Буквально на следующее утро помощник капитана «Минервы» сообщил, что все благоприятствует отплытию, и спустя два часа, после исполнения всех ритуалов, которым суеверные моряки придавали огромное значение, галера вышла из порта Брундизия и взяла курс на юго-восток, к берегам Эпира.

Сабин, которому довелось за последнее время немало попутешествовать по морю, уже не проявлял особого беспокойства. Марк Светоний Паулин зато чувствовал себя куда менее уверенно,

Что ж, римляне никогда не были нацией моряков и, дабы утешить свое самолюбие, просто возвели в культ неприязнь к водной стихии, считая ее одним из признаков цивилизованного человека. Дескать, не то что эти греки или жулики-финикийцы; нормальный, уважающий себя мужчина никак не может сохранять собственное достоинство на вечно прыгающей тонкой дощатой палубе какой-то неустойчивой скорлупки, а потому обязан избегать морских путешествий. Вот и Божественный Август не любил кораблей и ужасно страдал от противной унизительной морской болезни. Другое дело — на суше. Там уж римлянин никому не уступит.

Сабин оглянулся и посмотрел на две массивные, но вместе с тем изящные и подвижные военные триремы, которые следовали за их галерой. Они должны были сопровождать «Минерву» до самой Антиохии и выполняли вовсе не. декоративную функцию, хотя высшие римские чиновники, отправлявшиеся в провинции, имели право на почетный эскорт.

Но главное было не это — в водах, которые предстояло пересечь цезарской галере, обитало несметное множество всевозможных пиратов и разбойников. Им было все равно — напасть ли на жалкую лодчонку нищего рыбака или на официальное судно, везущее проконсула из Рима, были бы шансы на успех. Вот почему конвой трирем был просто необходим — один вид грозных морских бойцов мог отпугнуть самых отчаянных сорвиголов и никто не решился бы бросить вызов могучему римскому флоту.

Отвернувшись, Сабин снова задумался об Эмилии. Она обещала ждать его и молиться за успех. Какая она красивая! И такая веселая. И нежная. Трибун не был повесой, но всегда мечтал именно о такой девушке. О Боги, как им будет хорошо вдвоем!

Но еще так долго ждать... И кто знает, что подстерегает его впереди? Он ведь едет за золотом, которое каждый считает своим, и за которое каждый готов другому глотку перегрызть. Как глупо... Но что поделаешь — золото правит миром. Видимо, такова воля Богов.

— Господин, — раздался позади трибуна негромкий чуть хриплый голос. — Обед готов.

Сабин обернулся.

— А, Феликс, — сказал он. — Уже управился? Молодец, Зря ты посвятил свою жизнь разбою. Из тебя вышел бы прекрасный слуга.

Бывший пират невесело усмехнулся.

— Спасибо, — сказал он. — Но я бы уж лучше предпочел, чтобы меня прибили к кресту, чем всю жизнь прислуживать кому-то. Даже тебе, господин, при всей моей благодарности...

— Ладно, не обижайся, — примирительно сказал Сабин. — Я понимаю, что человек, который умеет держать в руках меч, никогда не променяет его на стилос или опахало раба. Не волнуйся, как только мы сойдем на берег, я найму пару человек для себя и для Паулина. Пока же придется потерпеть. Мы не могли взять слуг из Рима — приказ цезаря.

— Я понимаю, — ответил Феликс. — Прости, господин, но у тебя, кажется, был неплохой слуга. Помнишь, когда ты спас меня от петли, с тобой был такой черноволосый парень...

— Да, Корникс, — задумчиво произнес Сабин. — Где-то он теперь, бродяга? Покинул меня и возжелал вернуться в свою родную Галлию, чтобы обзавестись хозяйством и создать семью. Кочевую жизнь он никогда не любил. Что ж, я дал ему немного денег и отпустил. Надеюсь, он хорошо устроился. Ладно, пойдем, пора уже перекусить.

Да, бывший пират и разбойник Феликс путешествовал теперь вместе с Сабином. Когда трибун доложил цезарю о происках парфян и их контактах со шкипером Никомедом, Тиберий нахмурился и покачал головой.

— Это плохо, — буркнул он. — Уж слишком быстро они проведали. Ладно, делать нечего, все равно вы должны выполнить задание. А что делать с этим... Феликсом, ума не приложу? Что посоветуешь, трибун?

— Жду твоего приказа, цезарь, — дисциплинированно ответил Сабин. — Хочу только напомнить, что он рисковал жизнью, чтобы оказать нам важную услугу.

— Да, да, — нетерпеливо бросил Тиберий и задумался. — Что ж, — сказал он после паузы, — разумнее всего было бы, конечно, отправить его в тюрьму или вообще... Но ведь это я подарил ему жизнь и негоже теперь было бы забирать ее обратно. Хорошо, возьмешь его с собой. Пусть будет вашим телохранителем, что ли... Кажется, он неплохо умеет обращаться с оружием. Но смотри, отвечаешь за него головой.

— Да, господин, — радостно ответил трибун. — Я понял. Спасибо.

Тиберий поморщился. В сенатской курии, играя роль демократа, он запретил свободным римлянам называть себя «господином». Ну да ладно, тут можно не ломать комедию.

Вот так судьба бывшего пирата Феликса вновь плотно переплелась с судьбой Гая Валерия Сабина.

Когда он сообщил тому о приказе цезаря, Феликс только пожал плечами.

— Благодарю, господин, — ответил он. — Наверное, это для меня не худший вариант. Все-таки не Мамертинская тюрьма и не плаха. А я не хочу умирать, пока окончательно не рассчитаюсь с мерзавцем Нккомедом, Клянусь Эриниями, он еще пожалеет о своей подлости.

Они прошли вдоль борта, спустились на нижнюю палубу и приблизились к двери каюты. Пассажирских судов как таковых в то время просто не было, и обычно путешественникам не приходилось рассчитывать даже на элементарный комфорт. Но цезарские галеры — суда спецназначения — были исключением из правила.

Все трое, Светоний, Грат и Сабин, располагали отдельными кабинами, довольно удобными и просторными. Имелось также помещение для слуг и общая столовая.

Вот к этой столовой и подошли сейчас трибун и Феликс. Пират чуть поклонился и ушел к себе, в крытую плотной тканью будку на корме, которую он занимал вместе с челядью Валерия Грата, а Сабин толкнул дверь и вошел в столовую.

Новый прокуратор Иудеи и Марк Светоний Паулин уже сидели за столом, накрытым к обеду.

Еда на море была, конечно, не изысканной, но здоровой и питательной. Трибун увидел на подносе копченую индейку, рядом — хлеб, сыр, оливки, яйца и вяленую рыбу. На соседнем маленьком столике стоял десерт: сушеные финики, виноград, абрикосы и яблоки. И солидный кувшин вина.

— Приветствую вас, достойные, — сказал Сабин и присел на низкий стульчик у стены.

— Будь здоров, трибун, — ответил Светоний. — Твой Феликс обо всем позаботился. Расторопный парень.

— Боги, помогите нам, — негромко сказал Валерий Грат — высокий жилистый мужчина с желтым болезненным лицом, отломил от буханки кусочек хлеба и бросил его на переносную жаровню с раскаленными углями, к которой была прикреплена маленькая статуэтка Нептуна и которая на море символизировала алтарь могучему повелителю водной стихии.

Остальные сделали то же самое; Паулин даже плеснул каплю вина. Все, Боги накормлены, можно и самим подкрепиться.

Правда, Светоний и Грат не отличались хорошим аппетитом — сказывались последствия качки, но Сабин был голоден как волк и сразу набросился на еду. Морское путешествие уже не казалось ему долгим, скучным и неприятным. Тем более, что его ждет такая награда...

Глава IV

Маршрут

«Минерва», пользуясь хорошей сезонной погодой и подувшим через два дня попутным северным ветром, быстро двигалась к намеченной цели, идя почти на пределе скорости — галера делала пять узлов.

Конвойные триремы, тоже без особого труда, плыли рядом. Их экипажи постоянно держали оружие наготове, высматривая в море пиратов или другие опасности.

Дорога, по предварительным подсчетам, должна была занять около месяца, если не будет непредвиденных задержек. Ведь плыть приходилось осторожно, все время держась берега: судостроение находилось еще на таком уровне, что лишь самые отчаянные капитаны рисковали выводить свои корабли в открытое море и идти напрямик. Все остальные, исключая лишь военные эскадры во время проведения боевых операций, когда приходилось рисковать, считали, что тише едешь — дальше будешь, и вовсе не рвались в опасные и полные неожиданностей морские просторы.

Впрочем, каботажное плавание имело и свои преимущества. Ведь можно было почти каждую ночь приставать к берегу и высаживаться на сушу, проводить несколько часов на благословенной Богами твердой земле, пополнять запас свежих продуктов и питьевой воды, поспать спокойно, не терзаясь ежеминутно мыслью, что вот сейчас тебя поглотят коварные волны.

Как правило, с наступлением темноты движение на море прекращалось, разве что кто-то очень спешил и сознательно шел на немалый риск.

«Минерва» поступала по-разному — иногда входила в гавань и пассажиры перебирались на сушу, чтобы найти ночлег в портовой гостинице или частном доме, а иногда и проплывала мимо — если капитан хорошо знал местность и погода не сулила неприятных сюрпризов. Шкипер Эгнаций Поллион, хотя и являлся римлянином до рождению, был классным мореходом (учился у финикийцев, непревзойденных мастеров морского дела) и имел солидный опыт. Он прекрасно ориентировался по солнцу и звездам, знал все ветра и большинство акваторий Среднего моря и Понта Эвксинского.

Впрочем, на цезарские галеры кого попало и не нанимали. Проверка была строгой, но и платили неплохо.

Сначала судно двинулось на юго-восток, вдоль побережья греческого Эпира — скалистой, неприветливой и опасной местности. Оставила по правому борту большой остров Керкиру и миновала знаменитый, вошедший в историю Амбракийский залив.

Именно здесь сорок с лишним лет назад флот Гая Октавиана — будущего Августа — блокировал мощную эскадру Марка Антония и египетской царицы Клеопатры.

При попытке прорвать блокаду у мыса Акций произошло грандиозное морское сражение, в котором блестящую победу одержал адмирал Октавиана Марк Агриппа. Сам будущий цезарь — весьма посредственный моряк в то время валялся на койке в каюте своего флагмана, сраженный морской болезнью. Он не переносил качку, но, тем не менее, отказался сойти на берег и принял посильное участие в бою. По крайней мере, при сем присутствовал. Так что грандиозный триумф, которым он почтил эту победу, был им вполне заслужен. Каждому свое.

Глядя с борта галеры на мыс Акций, Сабин невольно представил себе, как все тут было в тот день. Мысленно увидел огромные корабли Клеопатры, брызгающие смертоносным «греческим огнем», и увертливые биремы Агриппы, выполняющие ловкие маневры.

«Как странно иногда получается в истории, — додумал трибун. — Сейчас мы плывем в Палестину, чтобы найти египетское золото, а ведь началось все именно здесь, в Амбракийском заливе. Ведь если бы тогда победил Антоний, кто знает, как бы все повернулось?».

Затем «Минерва» обогнула Итаку — остров легендарного царя Улисса, героя Троянской войны, который после ее окончания десять лет добирался до дома, если верить великому Гомеру, хотя дорогу эту можно было проделать за месяц, максимум — за два.

Ну, понятно, ведь красавец Улисс никак не мог вырваться из объятий любвеобильных нимф, жаждавших задержать его у себя в гостях как можно дольше. К тому же, по пути ему еще приходилось сражаться со всякими чудовищами и просто бандитами, не говоря уже об искусительницах сиренах.

Однако мудрый Улисс все же добрался до дома и учинил там жестокую расправу над женихами, которые все это время безуспешно сватались к его верной жене Пенелопе, а попутно жрали улиссовых овец и пили его вино.

Глядя на Итаку, Сабин вспомнил, как в Риме называют императрицу Ливию: «Улисс в платье». Что ж, меткое определение.

Далее «Минерва» вышла к берегам Пелопоннеса, полуострова, входившего теперь в состав римской провинции Ахайя. А когда-то тут была колыбель греческих героев, здесь крепло и развивалось могущество Спарты и Коринфа, Эллиды и Мессены.

Впрочем, сами города стояли и до сих пор, но вот значения прежнего уже, конечно, не имели.

С борта галеры пассажиры видели и стены знаменитой Олимпии, родины Олимпийских игр, которыми греки так гордились, что даже календарь вели, отталкиваясь от дат соревнований.

Странный народ. Что там было такого великого? Римлянам этого не понять. То ли дело гонки колесниц в Большом цирке или поединки гладиаторов в амфитеатре Статилия. Вот это спорт!

Теперь приближался самый, пожалуй, опасный отрезок пути — «Минерва» подходила к мысу Малея.

«Огибая Малею — забудь о доме», — говорили древние греки. И были правы. Ведь вполне можно было и не вернуться в родные пенаты. Многие корабли нашли свою смерть, а в лучшем случае были отнесены в открытое море, пытаясь пройти это место.

Капитан Эгнаций Поллион предупредил пассажиров об опасности, но заметил, что выхода нет и надо рисковать.

— Я уже несколько раз проходил здесь, и пока Боги были ко мне милостивы, — сказал он. — Будем надеяться, что и на этот раз пронесет.

— А что нам еще остается? — резонно заметил Светоний Паулин. — У нас есть приказ цезаря, и мы обязаны его выполнить.

Затем он — бледный, но спокойный — ушел в свою каюту. Валерий Грат последовал за ним.

А Сабин остался на палубе. Он все больше ощущал, что ему начинает нравиться море и был не прочь понаблюдать, как капитан собирается сражаться с коварным мысом.

Судно чуть замедлило ход и, словно осматриваясь, осторожно двигалось дальше.

И погода внезапно словно ухудшилась — вдруг потемнело, небо затянули облака, ветер усилился. Запахло дождем. Сабин удивленно огляделся. Что за метаморфоза.

— Так здесь всегда, — сказал, заметив его любопытство, помощник капитана, который стоял рядом и наблюдал за рулевым, готовый в любой момент вмешаться в управление кораблем. — Проклятое место. Боги за что-то прогневались на него.

— Но причем же здесь моряки? — слабо улыбнувшись, ответил Сабин. — Чем они виноваты?

Ему почему-то стало немножко не по себе. Прежняя уверенность и хладнокровие, которыми он уже начинал так гордиться, совершенно улетучились, и трибун вновь ощутил себя всего лишь жителем земли, дерзко бросившим вызов могучему Богу Нептуну.

— Не знаю, — пожал плечами помощник. — Это уж небожителям виднее. Они тут все решают.

Несколько минут они молчали, пока «Минерва» медленно ползла вперед. Конвойные триремы чуть отстали, чтобы при выполнении маневров не налететь на галеру.

— Вон уже мыс Тенар, — показал рукой помощник капитана. — За ним сразу будет и Малея.

«Тенар, — подумал Сабин. — Как будто специально придумано, чтобы сделать это место еще более мрачным».

Он знал, что по поверьям где-то возле мыса Тенар существует прямой спуск в подземное царство Плутона. Если люди, умершие в других точках земли, должны были получить на дорогу монетку, чтобы заплатить Харону, который перевозил души покойников через подземную реку Стикс, то тенарийцы могли добраться до Тартара и по суше. А потому прагматичные местные жители не вкладывали своим мертвецам в рот монету и радовались, что так удачно экономят, используя свое географическое положение.

Справа на горизонте замаячил какой-то массивный темный контур, словно окруженный дымкой.

— Остров Китира, — пояснил помощник капитана.

Сабин кивнул.

— А вон уже и Малея, — показал моряк. — Вон, слева. Смотри, господин, она похожа на обезьяну, которая пьет воду из моря.

Помощник был прав — очертания скалистого мыса действительно напоминали то ли огромную черную обезьяну, то ли медведя, который, припав на брюхо, жадно тянет в себя соленую серую морскую воду.

А вместе с ней — корабли, людей, грузы.

Да, сразу чувствовалось, что место это опасное и страшное. Недаром моряки, которым предстояло плавание вокруг Малеи, приносили в храмах щедрые жертвы перед дорогой и еще более щедрые, если удавалось благополучно вернуться. Без помощи Богов тут не обойтись. Их воля решает все.

Лишь спустя много лет будет прорыт канал через Истмийский перешеек и суда получат возможность безопасно обходить Пелопоннес с другой стороны, и кровожадная обезьяна — мыс Малея — лишится своей добычи и будет только грозно, злобно реветь в штормовую погоду, пугая тех, кто осмелится приблизиться к ней.

— Приготовиться! — послышалась команда капитана с мостика.

Он кричал в большой медный рупор, чтобы преодолеть все усиливавшийся вой ветра и грохот волн.

Рулевой крепко уперся пятками в палубу, ухватившись за рычаг румпеля. Матросы уже некоторое время назад спустили парус и теперь заняли свои посты. Каждый знал, что от него требуется и как он должен выполнять свою работу.

А в трюме, повинуясь ритму гортатора, рабы налегли на весла, чтобы не позволить ветру и морю отнести галеру с курса или швырнуть на острые скалы, которые высились слева.

Очертания мыса все приближались, и вдруг Сабин даже вздрогнул от неожиданности — черная громада оказалась совсем рядом; у него было ощущение, что можно дотянуться до нее рукой.

Капитан что-то выкрикивал с мостика; трибун уже не мог разобрать слов, но матросы, видимо, все прекрасно понимали, ибо без спешки и суеты то подтягивали какие-то шкоты, то отпускали их, а рулевой, нахмурившись и крепко сцепив зубы, сосредоточенно ворочал румпелем.

— Поворот! — завопил капитан так, что его слышали, наверное, даже в каюте, где неподвижно сидели Светоний Паулин и Валерий Грат.

Рабы нажали на весла, рулевой с натугой потянул рычаг. Судно резко подпрыгнуло, и у трибуна создалось впечатление, что галера просто закружилась на волнах.

Любой моряк на его месте понял бы, что курс изменился почти на триста градусов и нос «Минервы» смотрел теперь совсем в другую сторону. А опасный мыс остался где-то позади.

Прошло еще несколько томительных минут, и вдруг как по волшебству все закончилось — стих ветер, рассеялись облака, улеглись волны, и вот уже галера ровно и спокойно заскользила по тихой воде.

Опасность миновала, и можно было вознести хвалу Богам.

Сабин вспомнил о двух триремах эскорта и оглянулся. Как они там? Столь же опытны их капитаны, как и достойный шкипер Эгнаций Поллион? Помоги им, Нептун.

Трибун вдруг почувствовал какое-то душевное единение и солидарность со всеми моряками мира, с этими храбрыми сильными людьми, которые бросают вызов коварной стихии и смело бороздят безбрежные просторы на своих утлых суденышках.

Даже шкипер Никомед из Халкедона показался Сабину чуть более симпатичным. Ведь ему приходилось в течение многих лет совершать вот такие же головокружительные и опасные маневры, один из которых только что продемонстрировала красавица-"Минерва".

На мизенских триремах кадры тоже были подобраны старательно, и оба судна благополучно обогнули мыс Малею. Теперь можно было спокойно плыть дальше.

Сабин спустился в столовую, чтобы порадовать своих спутников. Но те и так уже все поняли. Невозмутимый Светоний Паулин сидел за столом, полузакрыв глаза, и, видимо, шептал молитву. А желто-зеленый лицом Валерий Грат воскурял что-то на импровизированном алтаре Нептуна, благодаря Бога за то, что он сохранил им жизни и корабль.

* * *

В последующие дни их небольшая эскадра не торопясь продвигалась на северо-восток, лавируя между многочисленными маленькими островками архипелага Киклад и приставая на ночь к островкам побольше.

Так они прошли Мелос, Парос и Наксос, повернули строго на восток, переночевали на Косе, где хорошо отдохнули в местной гостинице и выпили местного вина, закусывая свежей жареной рыбой и глядя сквозь легкий туман на огни Галикарнаса, а потом взяли курс на Родос.

На Родосе суда задержались на пару дней, чтобы пополнить запасы продовольствия и слегка подлатать обшивку, поистрепавшуюся за время путешествия.

Паулин и Грат настолько были рады твердой почве, что блаженствовали на постоялом дворе, а Сабин отправился побродить по столице острова — одноименному городу.

Он ходил по шумным улицам, где смешались эллинизм и Восток, и думал о своем. Как-то ему вспомнилось, что именно на Родосе провел семь лет жизни нынешний римский цезарь Тиберий, когда вынужден был отправиться в почетное изгнание, не найдя общего языка с Августом.

И именно эти годы — годы тревог, страха за свое будущее и напряженного ожидания — во многом повлияли на характер Тиберия, сделали цезаря таким, каким все знали его сейчас: скрытным, подозрительным, угрюмым и недоверчивым.

Хотя, конечно, и воспитание матушки Ливии наложило свой неизгладимый отпечаток на личность повелителя Империи.

И вот теперь по приказу этого человека он, Сабин, плывет куда-то в далекую таинственную Палестину, а по пути получил возможность погулять по Родосу.

В Риме ходил такой анекдот: когда Тиберий жил на острове, то однажды пришел в школу местного грамматика Диогена, чтобы принять участие в еженедельной философской дискуссии.

Однако ученый муж не принял его и через раба передал, что сейчас у него в классе нет свободных мест и чтобы Тиберий пришел через семь дней.

А позже, когда Тиберий официально стал цезарем, Диоген Родосский уже сам явился к нему во дворец, чтобы выразить свою радость по этому поводу, но сын Ливии желчно ответил:

— Приходи через семь лет, мудрец. Сейчас в рядах моих льстецов, к сожалению, нет ни одного свободного места.

Вспомнив эту историю, Сабин улыбнулся. Цезарь обладал своеобразным чувством юмора и никогда не забывал обид. И об этом следовало помнить всегда и везде.

Ну а после Родоса путь кораблей лежал вдоль побережья Малой Азии — они видели песчаные пляжи Ликии и труднодоступные скалы Киликии, которая еще недавно считалась настоящим заповедником пиратов.

Но после беспощадной войны, объявленной морским разбойникам сначала Помпеем Великим, а затем и цезарем Августом, тут стало намного спокойнее. Охотники за легкой добычей переместились в другие регионы, куда еще не дотянулась карающая рука властей.

За Тарсом «Минерва» и ее сопровождение отошли от берега, в хорошую погоду пересекли неширокий залив и в три часа пополудни следующего дня вошли в гавань Селевкии — порта знаменитой Антиохии, столицы римской провинции Сирии.

Глава V

Антиохия

Риму исполнилось уже четыреста пятьдесят четыре года, когда бывший соратник Александра Македонского Селевк основал этот город.

В то время, когда диадохи насмерть грызли друг друга, деля наследство безвременно умершего царя, покорившего половину мира, Антиохия была лишь маленькой крепостенкой в живописном уголке Сирии, удачно, правда, расположенной, что впоследствии сыграло свою роль.

Шло время, неторопливо катила свои воды река Оронт, а на ее берегах разрастался и ширился новый город, которому суждено было стать — наряду с Александрией Египетской — столицей эллинистического мира, колыбелью многих религий, в том числе и позднейшего христианства.

Здесь, в Антиохии, частенько бывал апостол Павел, который словно старательный каменщик подводил крепкий фундамент под основание новой науки; местная христианская община считалась одной из крупнейших и наиболее влиятельных в мире.

Но это еще только будет...

А в течение трех веков до рождества Христова Антиохия неоднократно переходила из рук в руки, меняя хозяев и вероисповедание. Ей выпала бурная и интересная судьба.

Но город, несмотря ни на что, окреп и возмужал. К тому времени, когда «Минерва» вошла в гавань Селевкии, в нем насчитывалось свыше полумиллиона жителей — лишь Рим и Александрия могли бы составить ему конкуренцию; а на улицах высились роскошные блистательные храмы всевозможных Богов и дома местных богачей, своим великолепием не на много уступавшие храмам. Неисчислимые толпы людей на первый взгляд хаотично сновали туда-сюда, десятки различных языков звучали с утра до ночи, и маняще колыхались прохладные зеленые деревья в садах Дафны.

Широкие прямые городские улицы были выложены плитами белоснежного мрамора, а по обе их стороны высились прекрасные статуи Богов и героев, изготовленные лучшими мастерами; ночью освещали их оливковые лампы и фонари, развешанные по стенам домов. Даже столица мира — Рим — не знал еще освещения в таких масштабах.

Трубы водопроводов, уложенные на изящных акведуках, гнали в город прохладную прозрачную воду, чтобы каждый мог освежиться и утолить жажду под лучами жаркого солнца.

Высокие трехэтажные дома с плоскими крышами, на которых так приятно было отдыхать вечерами, заполняли целые кварталы.

А над городом возвышалась огромная статуя любимого местными жителями Бога Аполлона, играющего на арфе.

Тело олимпийца, изваянное из белого мрамора, было словно укутано в золотистый пеплос, золотом отливали и кудри прекрасного Бога, и лавровый венок на его голове, и сама арфа.

Глаза Аполлона, сделанные из драгоценных розовых гиацинтов, словно горели неземным огнем.

И вся эта величественная статуя вызывала восторг и преклонение, а также служила ориентиром судам и караванам, направлявшимся в Антиохию по торговым или иным делам.

Культурная и научная жизнь в столице Сирии тоже кипела вовсю. Антиохийские школы риторики, логики, философии были известны и почитаемы во всем мире. Многие прославленные мудрецы и ораторы считали за честь выступить с лекциями на берегах Оронта, а сыновья римских патрициев и сенаторов, в свою очередь, считали за честь послушать речи этих софистов, стоиков, циников и поклонников Эпикура.

Гордостью Антиохии — вернее, одним из мест, которыми гордился город, — была знаменитая Дафна, цветущий пригород, отдаленный от метрополии на несколько миль.

Там раскинулась огромная благоухающая лавровая роща, посаженная на том самом месте, где нимфа Дафна, преследуемая сгорающим от любви Аполлоном, предпочла превратиться в стройное деревцо, чем отдаться похотливому любителю игры на лире.

Теперь вся округа была превращена в подобие земного рая: на склонах холмов били многочисленные источники с прозрачной ледяной водой, и потоки ее жемчужным каскадом падали в зеленую долину.

Среди буйной растительности тут и там были разбросаны виллы, дворцы и храмы, с террас которых открывался великолепный вид на серебряную ленту Оронта.

А с южной стороны горизонт закрывал голубой массив высоких гор с заснеженными вершинами.

Круглый год проходили в Дафне всевозможные спортивные соревнования, фестивали, театрализованные представления.

Иметь виллу или хотя бы домик в окрестностях лавровой рощи было весьма престижно, и многие купцы шли практически на разорение, только бы купить желанный участок земли.

Благородные же граждане, а также многочисленные гости из соседних стран и краев, могли без помех наслаждаться тишиной, прохладой, свежим воздухом и прочими усладами Дафны, как десятилетия назад это делали первые селевкиды.

Но и простым людям был открыт доступ в благословенные сады, за исключением лишь отдельных участков. Больше того — роща считалась священной, а потому любой преступник мог найти здесь убежище, из которого никакая власть не смогла бы его вытащить и подвергнуть заслуженному суровому наказанию.

Впрочем, так было только до недавнего времени. Цезарь Тиберий своим указом три месяца назад отменил право убежища и в Дафне, и во многих других местах, особенно в греческих храмах.

— Греки имеют склонность потакать преступникам, — заявил цезарь в сенате. — Любой убийца и насильник может безнаказанно отсидеться в каком-нибудь храме, а потом замолить грехи и спокойно вернуться в общество. Но римское государство стоит на стороне потерпевших, а не бандитов. Закон есть закон, и никакой самый священный храм не может избавить виновного от кары, определенной судом.

Так сказал цезарь Тиберий, повелитель Империи, и, естественно, никто не стал с ним спорить. Право убежища было отменено, и для преступников наступили тяжелые времена.

А в садах Дафны сразу стало спокойнее.

И еще одним славилась Антиохия во всем эллинистическом мире. Именно здесь ежегодно в марте проходил торжественный шумный праздник в честь полубога Адониса, прекрасного юноши, бывшего в свое время страстным любовником суровой Богини Астарты.

Этот ритуал — Адонии — отправляли в течение восьми дней. По легенде, темпераментный и ревнивый Адонис как-то не выдержал и в порыве любовного экстаза отрезал себе гениталии. После чего, естественно, скончался.

Но Астарта не оставила своего милого и волею своею сделала так, что тот воскрес.

Все эти драматические события символизировали вечный кругооборот природы: Адонис умирал с наступлением осени, а возрождался весной, что соответствовало циклам посева, созревания и сбора урожая. Это был любимый праздник сентиментальных жителей Антиохии. В первые четыре дня люди с плачем окружали символическую гробницу юного героя, щедро поливая ее слезами и моля не оставлять их и вернуться на землю, которая не может без него дать урожай.

Ведь Астарта — она же египетская Исида, вавилонская Иштар, фригийская Кибела и греческая Киприда — считалась Богиней плодородия, и, дабы природа расцвела, ее следовало оплодотворить.

А этим-то и занимался всю свою сознательную жизнь любвеобильный пылкий Адонис.

Когда он, наконец, по прошествии четырех дней, внимал горячим просьбам и оживал, толпа со смехом, песнями и танцами принималась носить его статую по городским улицам. Грандиозная красочная процессия в сопровождении жрецов шествовала от дома к дому.

Звучали торжественные гимны и фривольные песенки, женщины прилюдно обнажали груди, а наибольшие фанатики даже оскопляли себя в память о страданиях Адониса. Храмовые проститутки трудились, не покладая ног, зарабатывая деньги для святилища. Но в такие дни было позволено все и даже суровые римляне сквозь пальцы смотрели на эту вакханалию, снисходительно пожимая плечами: Азия, что с них возьмешь.

Антиохия пользовалась славой столицы развратников и сводниц; самым ходовым товаром на местных рынках были молодые красивые рабыни и рабы, годные для удовлетворения любого сексуального каприза своего хозяина. Здесь им давали соответствующее образование, а потом экспортировали дальше на Восток или даже в саму метрополию, в Рим, который пока еще стыдливо прикрывался вуалью прежней добродетели, но все более откровенно начинал перенимать азиатское искусство разврата.

Гнусный Оронтос, разврата река,

Ты в землю уходишь незримо

И шлюх своих к Тибра несешь берегам,

Прямо под стены Рима.

Так напишет в свое время сатирик Ювенал, возмущенный откровенным блудом, в котором погрязло римское общество.

Ну а в общем, жизнь в Антиохии била ключом, здесь можно было хорошо отдохнуть и развлечься, заключить выгодную торговую сделку; отсюда начинались караванные пути в земли парфян, Армению и Индию, а также дальше на юг — в Палестину, Финикию и Египет.

Глава VI

Богиня Тихе

«Минерва» и обе триремы стали на якорь в порту Селевкии. Здесь часть их путешествия заканчивалась, и можно было возвращаться в Италию, поскольку дальнейшую дорогу Грат и Паулин предполагали проделать по суше. Однако Светоний еще должен был написать цезарю какой-то рапорт, а потому капитану Эгнацию Поллиону было приказано подождать пару дней, пока нужный документ не будет составлен.

Сойдя на берег, новый прокуратор Иудей со своей свитой, а также Паулин и Сабин с Феликсом наняли тут же в порту несколько легких открытых повозок и, рассевшись в них, двинулись в направлении Антиохии. Багаж должны были подвезти позже, и надзирать за этим был оставлен доверенный слуга Валерия Грата.

Спустя два часа небольшой караван въехал в город, который встретил гостей шумом, гамом, толкотней и палящим солнцем. На центральных улицах многочисленные фонтаны и водопроводы рассеивали вокруг прохладу, но в ремесленных и бедняцких районах в воздухе висели густые клубы пыли, раскаленной от зноя, которая моментально набивалась в рот, нос и глаза людей.

После того, как морское путешествие закончилось и под ногами вновь появилась твердая почва, Марк Светоний Паулин немедленно обрел свою всегдашнюю уверенность и невозмутимость.

Он приказал вознице править на постоялый двор «Три короны» и вообще вел себя так, словно это был далеко не первый его визит в город селевкидов.

Гостиница «Три короны» оказалась большим четырехугольным белым домом с плоской крышей и просторным, вымощенным каменными плитами, внутренним двориком, в котором били два фонтана. Вдоль фасада здания высился ряд стройных пальм; справа находился большой блок служебных помещений: конюшни, кухня, всевозможные склады, а слева — изящный портик с мраморными скамьями.

Видно было, что заведение это блюдет свою репутацию и кого попало сюда не пускают.

Хозяин, или управляющий, пухлый сириец с черными усами, низко кланяясь, пригласил достойных гостей внутрь и провел в комнаты. Сабину показалось, что он попал во дворец из восточных сказок, но Паулин недовольно поморщился, долго качал головой, однако в конце концов кивнул, и обрадованный сириец бросился сгонять свою прислугу, чтобы она занялась новыми важными постояльцами.

— Никогда нельзя проявлять при восточном человеке свои подлинные чувства, — пояснил Светоний Сабину. — Иначе он тут же начнет придумывать, как бы тебя надуть. Уж я повидал эту публику.

Все было готово в мгновение ока. После посещения бани, которая была тут же, при гостинице, путешественники сменили одежду и прошли в обеденный зал, где накрытый всевозможными яствами стол доводил аппетит просто до пределов разумного.

За едой Паулин и Грат договорились, что сейчас же отправятся нанести визит проконсулу Сирии Гнею Пизону, чья резиденция находилась в Антиохии, а для Сабина нашлась другая работа.

— Мы задержимся здесь на два-три дня, — сказал Светоний, — потом надо двигаться дальше. Будь добр, трибун, организуй все для поездки. Найми повозки, лошадей или ослов, погонщиков, носильщиков, ну, сам понимаешь. Распорядись, чтобы заготовили провиант. Я дам тебе адреса, по которым надо обратиться, там хоть не такие жулики, как в других местах. Но все равно будь с ними построже. Восточный человек уважает силу. Вот деньги на расходы. Квитанции и чеки потом сдашь мне для финансового отчета.

Марк Светоний Паулин был римлянином до мозга костей, суровым реалистом и педантом.

Прихватив тяжелый мешочек с золотом, Сабин вызвал Феликса, и они вдвоем направились в город. Одеты оба были в гражданское платье, но на боку у них покачивались короткие мечи в простых ножнах.

Кроме Германии и Италии, Сабин лишь один раз был проездом в Египте, а потому с любопытством рассматривал непривычные квадратные дома с плоскими крышами, статуи сирийских и вавилонских Богов и Богинь, выставленные прямо на тротуарах, роскошные колесницы местных богачей, которые с достоинством прокатывались по улицам и площадям, одежду прохожих, играющую всеми красками радуги, длинные черные бороды ассирийцев и халдеев, пышные усы сирийцев, иудеев в высоких отороченных мехом шапках, ленивых греков в легких хитонах и замотанных по самые глаза в какие-то одеяла арабов. Казалось, все народности мира толпой вывалили на улицы Антиохии, чтобы погалдеть на своих невообразимых языках и вдоволь потолкаться на перекрестках и площадях.

Сабин не успел еще даже немного освоиться, пробираясь сквозь густое скопление людей недалеко от гостиницы, когда почувствовал, что кто-то сзади резко дернул его за одежду. Трибун хотел обернуться, но какие-то рослые азиаты, словно невзначай, приперли его к стене, и плакал бы кожаный кошелек с золотом Паулина, если бы не Феликс.

Сицилиец с кошачьей быстротой рванулся вслед за щуплым вором, который ловко срезал кошелек с пояса трибуна и уже нырял с добычей в толпу. Бывший пират настиг его через несколько шагов, сильным ударом сбил на землю и отобрал украденное. Воришка только затравленно тряс головой, подтянув ноги к животу.

Двое его сообщников, которые блокировали Сабина, попытались было возмутиться, но трибун, вспомнив наставления Паулина, решительно положил ладонь на рукоятку меча и смело встретил дерзкий взгляд азиатов.

Те моментально стушевались и исчезли в толпе.

— Спасибо, — сказал Сабин Феликсу, принимая у него кошелек. — Как я так зазевался?

— Ты, наверное, никогда не бывал в больших восточных городах, господин, — улыбнулся сицилиец.

— Да, не приходилось как-то. А ты?

— Случалось, — уклончиво ответил Феликс, и они двинулись дальше по улице, пытаясь отыскать по оставленным Паулином адресам прокатное бюро Менелая, Дорожное агентство Патробия и продовольственный магазин некоего Хамшимозада.

Поиски продвигались не очень быстро, ибо латынь никто тут вообще не понимал, а греческий, на котором изъяснялся Феликс (Сабин слабо владел этим языком) весьма существенно отличался от местного диалекта, а потому объясняться приходилось в основном на пальцах, что, естественно, не ускоряло процесс расспросов.

Поплутав немного, они отыскали все-таки конторы Патробия и Менелая, где договорились обо всем необходимом, но вот с Хамшимозадом дело обстояло хуже. Возможно, Сабин не так произносил это странное имя, поскольку все спрошенные лишь пожимали плечами.

Кружа по городу, они вдруг оказались на какой-то небольшой площади, запруженной народом. Тут сновали юркие продавцы всего, что душа пожелает, от боевых слонов до зубочисток. Это было какое-то подобие римской Биржи, только, естественно с восточным колоритом.

Более солидные купцы стояли по краям площади, степенно переговариваясь, но мелкие торговцы так и путались под ногами, нагло хватая прохожих за одежду и прямо в ухо выкрикивая:

— Вот эликсир молодости! Купите эликсир!

— Смотрите, смотрите, арабские благовония! Таких вы больше нигде не найдете!

— Есть две девушки из Коммагены. Нежные, юные, их только что привезли. Не пожалеешь, господин!

— Жареные орехи! Финики в меду!

— Вино! Вино! Холодное вино!

Оглушенный этими воплями, Сабин принялся решительно пробиваться вперед, бесцеремонно расталкивая торгашей. Те совершенно не обращали внимания на непочтительное обращение и продолжали вопить.

— Купите!

— Посмотрите!

— Не пожалеете!

Уже на самом краю площади, когда казалось, что все позади, перед трибуном вдруг возник шустрый черноглазый мальчишка в грязной одежонке и с полотняной сумкой за плечами.

— Купи Богиню Тихе, господин! — заверещал он, отчаянно вращая матовыми белками. — Она принесет тебе удачу!

— Она сейчас принесет тебе смерть! — рявкнул злой и потный Феликс. — А ну проваливай!

Но мальчишка и не думал отступать, одной рукой он вцепился в тунику Сабина, а другой достал из сумки бутылочку зеленого стекла высотой с ладонь. Она была выполнена в виде статуи какой-то Богини.

— Вот Тихе, господин! Она поможет тебе! И сюда можно налить духи для твоей женщины! У тебя есть женщина, господин? Моя сестра живет тут, недалеко, пойдем, я провожу...

Феликс взмахнул рукой, чтобы дать юному своднику подзатыльник и отшвырнуть его с дороги, но Сабин вдруг остановил сицилийца. Трибун почувствовал какое-то волнение в груди, еще не отдавая себе отчета, что было тому причиной.

— А ну-ка, покажи, — сказал он мальчишке и взял бутылочку.

Несколько секунд Сабин рассматривал ее, а потом повернулся к Феликсу и спросил глухим голосом:

— Здесь что, есть храм этой Богини?

Сицилиец тоже присмотрелся к статуэтке и пожал плечами.

— Кто его знает, наверное.

— Есть, господин! — торжествующе завопил мальчишка, чувствуя поживу. — Хочешь, я покажу?

— Веди, — коротко ответил Сабин и бросил ему монетку. — Это за бутылочку.

— Мало... — заныл парень.

Феликс легонько пнул его ногой под зад, мальчишка вздохнул и двинулся куда-то в сторону от площади. Мужчины последовали за ним. Сицилиец подозрительно оглядывался по сторонам, но Сабин быстро шел вперед, ничего не замечая вокруг. На его лице застыло странное напряженное выражение.

Минут через пятнадцать мальчишка остановился и показал пальцем на высокое здание из белого мрамора.

— Вот храм Богини Тихе, господин. Я при нем работаю. Дай еще монету, и я проведу тебя внутрь.

— Сам найду, — буркнул Сабин, сунул руку в карман и высыпал на алчно раскрывшуюся ладонь юного сирийца несколько медных кружочков. — Иди отсюда, быстро.

Мальчишка, не помня себя от счастья, моментально исчез за каким-то углом.

— Пойдем, — сказал трибун Феликсу. — Посмотрим. Мне надо выяснить одну вещь.

Они двинулись к храму между двумя рядами киосков и лотков, с которых их настойчиво призывали купить всевозможные сувениры, включая и бутылочки, одна из которых уже лежала в кармане Сабина.

Не обращая внимания на продавцов, они прошли в прохладный вестибюль здания и огляделись. Тут же рядом оказался мужчина в белой жреческой одежде.

— Что вам угодно? — спросил он на правильном греческом языке. — Вы хотите помолиться, принести жертву или узнать судьбу?

Сабин увидел, что люди, видимо, паломники, которые толпой валили в храм, не задерживаются в вестибюле, а идут дальше и сворачивают направо, в следующий зал.

— Где статуя твоей Богини? — спросил трибун. — Я хочу посмотреть на нее, а потом определимся насчет жертвы и молитв.

— Иди за мной, господин, — ответил служитель культа, повернулся и двинулся в глубь храма.

Его наметанный взгляд сразу выделил римлянина из толпы бедняков, целыми днями ошивавшихся вокруг святилища, забивавших Богине голову своими дурацкими просьбами и почти ничего не жертвовавших на алтарь.

По пути жрец сказал что-то двум храмовым служителями с палками в руках, и те бросились в зал расчищать место для достойного посетителя.

Когда Сабин вошел в помещение, никто и ничто не мешало ему смотреть в оба глаза. Он посмотрел и вздрогнул.

Перед ним высилась статуя Богини Фортуны, точно такая же, какую он видел в храме на виа Аврелия под Римом, только гораздо больше и величественней.

Трибун долго смотрел на нее. Да, он не ошибся. Тот же венец на голове, тот же руль в руках, то же слегка надменное невозмутимое выражение лица.

— Что это за статуя? — спросил он, поворачиваясь к жрецу.

— О, это очень древняя статуя, — важно ответил тот. — Никто не знает, сколько ей лет. Ее привезли сюда из Греции еще солдаты Александра Македонского, а сколько она простояла в храмах Эллады, одному Зевсу известно. Так как насчет жертвы, господин?

Сабин не ответил и молча думал. Значит там, на виа Аврелия, была только копия, а настоящая Богиня находится здесь. Что ж, она славно поиграла судьбой трибуна Первого Италийского легиона. И это она забрала завещание Августа, которое могло изменить весь мир. Значит, такова была воля Богов. Как это говорил тот старик в святилище? Люди не могут быть равны Богам...

Что ж, он оказался прав. Божественный Август ушел из жизни несчастным обманутым старцем, лишившись всего. А теперь вот сенаторы в Риме лепят себе нового идола — Тиберия.

Сабин вспомнил судьбу, предсказанную ему жрецом с помощью мальчика-провидца. Да, они не очень ошиблись. Почта все вышло так, как и было объявлено оракулом.

"И вот теперь, — подумал Сабин, — я встретил ее опять. Опять Фортуна, капризная и легкомысленная. А может, наоборот, расчетливая и хладнокровная. Или просто безразличная и бездушная к людям.

Ладно, в тот раз мне не повезло, но судьбе было угодно, чтобы здесь, на Востоке, я вновь взглянул в это лицо. И вновь это случилось, когда решается мое будущее. Может, в тот раз Богиня просто хотела испытать меня, а сейчас-то и начинается самое главное.

И, наверное, она знала, что делала. Не людям равняться мудростью с бессмертными олимпийцами. Что ж, я опять выйду навстречу судьбе и надеюсь, что ты, Фортуна, или Тихе, как тебя называют греки, окажешься ко мне более благосклонной, чем раньше".

— Ты хочешь принести жертву, господин? — снова спросил жрец с жадным блеском в глазах.

— Да, — медленно ответил Сабин. — Что ты можешь порекомендовать? Какое животное больше по вкусу Богине Тихе?

— Животное... — Жрец поскреб подбородок пальцем. — Ну, это вы в Риме так привыкли. А мы тут, в Антиохии, вообще-то предпочитаем наличные деньга. Они пойдут на украшение храма и так далее... Животные жертвы мы обычно приносим только по праздникам и тогда сами их закупаем. Вот если ты будешь тут осенью, милости просим. Ты увидишь наши торжества, увидишь, как мы заботимся о Богине и...

— И так далее, — язвительно сказал трибун. — Ладно, Доверюсь вам, мне больше ничего не остается.

Он с некоторой горечью подумал, что старик в храме на виа Аврелия не вымогал у него ни асса. Тот думал о душе, а не о кармане, и рад был любому, самому скромному подношению, воспринимая его как сим