Book: Спящий в песках



Спящий в песках

Том Холланд

Спящий в песках

Сказано: у Владыки Зари ищу я прибежища

От зла, творимого сотворенными,

От зла тьмы, тень свою простирающей,

От зла приверженных Тайным Знаниям,

От зла завистников, зависти предающихся.

Священный Коран. Сура аль-Фаладж (Рассвет)

Посвящается Маттосу, фараону среди друзей.


Спящий в песках

Кольцо, найденное Говардом Картером в 1892 году в Эль-Амарне. Рисунок с оригинала выполнен Уильямом Флиндерсом Петри.


Спящий в песках


Спящий в песках

История золотой птицы

Всю ночь ему снилось, что он занят поисками. Он видел себя затерявшимся в каменном лабиринте, где не было ничего, корме обрывков тканей, в которые пеленали мумии, да папирусов с давно стершимися письменами. Однако все это время, даже когда он брел, не разбирая дороги, в темноте и пыли, у него не было сомнений в том, что впереди ждет чудесное открытие, сокровенная погребальная камера, удивительная, укрытая глубоко под толщей камня гробница. Лишь эта уверенность придавала ему сил, не позволяя уступить отчаянию. Пошатываясь и спотыкаясь, он упорно шел вперед, воображая, что с каждым шагом приближается к заветной цели. Он вытянул перед собой руки, как будто намереваясь раздвинуть камни. На мгновение ему почудился впереди блеск золота, и его охватил буйный восторг: жизнь прошла не напрасно. Однако спустя долю мгновения блеск исчез, и он осознал, что тайны, связанные и с его жизнью, и с далеким, затерянным в глубинах веков прошлым, так и остались нераскрытыми. Руки его уперлись в стену, и он со злостью принялся молотить кулаками о камень. Нет, никакого золота он не видел – лишь камень, песок и пыль.

Сон резко оборвался. Говард Картер проснулся и сел, тяжело дыша, но вместе с тем чувствуя себя почти отдохнувшим. Он несколько раз моргнул. Раннее утреннее солнце, еще теплое, несмотря на близость зимы, уже высвечивало яркий прямоугольник на противоположной стене комнаты, однако разбудило его не солнце. Картер снова моргнул и потер глаза. И тут он услышал звуки, которые, вероятно, и послужили причиной его пробуждения: птичье пение.

Бросив взгляд в другой конец комнаты, на золоченую клетку с канарейкой, привезенную им неделю назад из Каира, он встал и направился к ней, вспоминая при этом день своего возвращения на раскопки и восклицания, которыми встретили его нанятые на новый сезон рабочие.

– Золотая птица в золотой клетке непременно принесет удачу! – наперебой твердили они. – Если аллах будет милостив, в этом году нам обязательно повезет и мы непременно найдем гробницу! Золотую гробницу!

Сам Говард Картер, безусловно, был склонен с ними согласиться, однако улыбка его, когда он наклонился, чтобы покормить канарейку, была хмурой. Ибо Картер отнюдь не нуждался в напоминании о том, как не хватало ему в последние шесть лет тех самых везения и удачи. Ничтожные результаты, полученные за это время, были никоим образом не соизмеримы с колоссальными усилиями, затраченными на поиски. Хуже всего, что патрон уже начинал терять веру, и лишь с большим трудом удалось уговорить лорда Карнарвона профинансировать еще один, последний, сезон. Если доведется найти искомое: до сих пор не разграбленную, полную золота гробницу, их ждет великая слава, но это должно случиться в ближайшие несколько месяцев. В ближайшие несколько месяцев... Или никогда...

Несмотря на то что найти в Долине царей нетронутую гробницу до сих пор никому не удалось, Картер твердо верил: она есть. Он ни разу не позволил себе в этом усомниться. Археолог помедлил, глядя на клюющую корм птицу, а потом резко выпрямился, подошел к письменному столу, взял ключ и открыл самый нижний ящик. Вытащив из самой глубины ящика связку выцветших бумаг, он крепко прижал их к груди.

Неожиданно птичка запела снова, и в голосе ее, разносившемся в прозрачном воздухе ясного фиванского рассвета, казалось, и впрямь зазвучали золотые нотки.

Говард Картер положил бумаги на место и запер ящик. Его ждала работа. Раскопки в Долине царей.

* * *

Поморщившись, мальчишка-водонос поставил на землю свою ношу. Рабочий день археологов только начинался, и большой кувшин был еще полон до краев. Парнишка растер плечи и с завистью огляделся по сторонам. Конечно же, ему хотелось работать на раскопках – тогда у него появилась бы надежда найти золотую гробницу. Ясно ведь, что, таская день-деньской воду да бегая по поручениям старших, ничего подобного не отыщешь.

Рассеянно ковыряя ногой землю, он нащупал какой-то камень – что-то похожее на плоскую плиту. Паренек копнул еще несколько раз, потом наклонился и стал счищать грязь руками. Стоило ему взяться за это, как рядом с камнем обнаружился провал.

Какой-то рабочий крикнул, чтобы ему принесли напиться, но водонос не отреагировал: он, похоже, просто не услышал этого требования. Землекоп, громко бранясь и угрожающе подняв словно для удара руку, направился в его сторону. Однако, подойдя ближе, он неожиданно осекся. Рука мужчины упала, челюсть отвисла, и он, не в силах произнести ни слова, широко раскрытыми глазами уставился на то, что отрыл мальчишка.

Перед ним явно была ступенька лестницы. И эта высеченная в камне лестница, по-видимому, вела куда-то вниз – под землю.

* * *

Когда Говард Картер прибыл к месту раскопок, там по-прежнему стояла напряженная тишина – подобно облаку неистребимой в этих краях белесой пыли, она окутала все вокруг. По обращенным на него взглядам рабочих Картер догадался, что им удалось что-то найти. Из толпы навстречу ему шагнул десятник, Ахмед Гиригар. Скованно поклонившись, он с каменным лицом указал на что-то рукой.

На миг Картеру почудилось, будто сердце в груди остановилось, а Долина царей, земля и небо закружились, сливаясь в одно целое.

Наконец он отрывисто кивнул и молча пошел сквозь толпу землекопов. Те возбужденно переговаривались между собой. Их голоса звучали все громче, и в конце концов со всех сторон послышались исполненные страха и благоговения выкрики, смысл которых сводился к одному: обнаружена «гробница птицы».

* * *

Чтобы воодушевить рабочих, придать им уверенности, Картер приказал доставить клетку с канарейкой прямо на место проведения раскопок. А если уж быть совсем честным – а археологу не было смысла лгать самому себе, – то сделал это он в значительной мере ради собственного спокойствия, надеясь таким образом хоть чуточку унять волнение. Картер с детства любил птиц и рядом с ними всегда обретал душевный комфорт. Но хотя в тот долгий, нелегкий день, да и в следующий, он выглядел со стороны совершенно спокойным, мысли его так путались от хаотического смешения страхов и радостных надежд, что пения канарейки Картер почти не слышал. Уши его наполнял лишь один звук: стук заступа о камень. Слой за слоем снималась земля, и его взору, ступенька за ступенькой, открывалась уходящая вниз лестница.

Уже смеркалось, когда наконец показалась часть двери. Говард Картер замер на верхней ступеньке, не в силах шелохнуться: сомнения и страхи нахлынули на него с ужасающей силой. Быть в полушаге от цели и пережить очередное разочарование... Он боялся, что попросту не переживет неудачу. Однако археологу удалось взять себя в руки, и, когда он медленно спускался к наполовину раскопанной двери, лицо его оставалось столь же невозмутимым, как и на протяжении всего этого томительного дня.

Правда, протянув руки, чтобы стряхнуть с двери землю, Картер заметил, что они дрожат. А когда обнаружилось, что печать на двери не повреждена, дрожь стала такой сильной, что ему пришлось опереться ладонями о камень. Это, впрочем, не помешало исследователю внимательно осмотреть печать, и он почти мгновенно различил на ней широко распространенный в некрополе Долины царей мотив: торжествующий победу шакал и девять связанных пленников возле него.

Картер глубоко вздохнул. Ему не раз доводилось видеть подобные изображения на печатях других гробниц Долины, но все те печати были сломаны, а гробницы разграблены. Он погладил ладонью камень и провел пальцем по рельефному узору. До сих пор шакалу нигде не удалось оказаться надежным стражем усопших, и не было никаких оснований полагать, что это случай окажется исключением. С замиранием сердца археолог вновь принялся счищать с камня землю, а когда обнаружил над каменным блоком тяжелый деревянный брус, немедленно приказал принести кирку с острым концом и осторожно проделал в нем отверстие, после чего достал из кармана электрический фонарик, прищурился и заглянул в образовавшийся глазок.

Ему удалось рассмотреть плотно уложенные от пола до потолка камни, перекрывавшие коридор. Судя по всему, их не пытались сдвинуть с места. А значит, то, что скрывалось за ними, должно было оставаться в целости и сохранности.

Картер медленно опустил фонарь и прислонился лбом к пыльной каменной плите.

Сомнений почти не оставалось: он стоит на пороге открытия. Внутри его явно ожидает нечто чрезвычайно ценное, тщательно погребенное и замурованное много столетий тому назад.

Но что?

Что?

Охваченный нетерпением, – он чувствовал, что не может ждать, – Картер присел на корточки и принялся с удвоенным усердием обметать дверь, попутно выискивая другую печать – ту, которая позволила бы определить владельца гробницы. Отсутствие таковой попросту исключалось, ибо, как ему было известно, согласно мировоззрению древних египтян, не что иное, как упоминание личного имени обеспечивало посмертное существование души умершего. «И кто может с уверенностью сказать, – подумал Картер, неожиданно настроившись на философский лад, – что данный постулат, в сущности предположение о том, что именно слава заключает в себе истинное бессмертие, не соответствует действительности?»

Однако на глаза ему ничего подобного не попадало. Картер продолжал трудиться с удвоенной энергией, чувствуя, как его уже в который раз охватывает близкая к отчаянию неуверенность. Стремясь поскорее расчистить дверь полностью, он начал отскребать землю пальцами и почти сразу же ощутил под ними какую-то выпуклость. Картер на мгновение застыл в замешательстве и с новой силой и особой осторожностью возобновил работу. Вскоре Картер понял, что его находка представляет собой табличку из обожженной глины – совершенно целую, с начертанным на лицевой стороне рядом иероглифов. Бережно смахнув остатки земли, археолог поднялся на ноги и принялся внимательно рассматривать реликвию. Губы его беззвучно шевелились: он пытался прочитать надпись.

В какой-то момент пристально следившие за своим нанимателем рабочие увидели, что с его лица схлынула краска.

– Сэр, – осмелился подать голос Ахмед Гиригар, – что это? Что там написано?

Картер встрепенулся, словно возвращаясь к действительности, но лицо его тут же приобрело прежнее невозмутимое выражение. Ничего не ответив, он поднялся по ступенькам, старательно завернул табличку в мягкую ткань и, указав десятнику на лестницу, приказал:

– Заложи раскоп, Ахмед. Мы не можем продолжать работу до прибытия лорда Карнарвона. Засыпь яму доуровня поверхности и забросай камнями. Все должно выглядеть так, будто никакой гробницы здесь нет и никогда не было.

* * *

Домой Картер отправился лишь поздно вечером. Скалы причудливыми уступами вырисовывались на фоне звездного неба, на тракт ложились мрачные, молчаливые, как души умерших, тени. В такой час дорога из Долины царей была совершенно пустынна, и он едва ли рисковал встретить кого-либо в пути. Однако только возле самого дома археолог позволил себе расслабиться, и выражение отрешенного спокойствия на его лице сменилось торжествующей улыбкой. Вспомнив об оставленной на месте находки охране – самых надежных, пользовавшихся его безусловным доверием рабочих – и о том, что эти простые, необразованные люди были взволнованы почти так же, как и он сам, Картер улыбнулся снова Да, почти так же... Но не совсем...

Спрыгнув с седла, он огляделся по сторонам, как будто желая убедиться в том, что действительно вернулся в свой дом, а не заблудился где-то во сне. Его жилище – хрупкий оазис зелени среди остроконечных скал, камней и песка, располагавшийся в максимально возможной близости от царства смерти, – выглядело так же, как утром, когда он его оставил. Вокруг царила тишина, но Картер знал, что здесь, в стороне от Долины, среди с любовью обихоженных деревьев и цветов, ночь наполнена движением и полна жизни. Ощутив над головой биение крыльев, он вскинул глаза и увидел стремительно снизившуюся, а потом причудливыми зигзагами помчавшуюся в погоне за насекомыми птицу. Несмотря на сумрак, Картер по характерной, пятнистой окраске с первого же взгляда узнал козодоя, ибо он различал всех птиц, обитавших в Египте.

– Тейр-аль-мат, – тихо пробормотал археолог арабский термин, перевести который можно было как «трупная птаха», то есть птица, приносящая несчастье, встреча с которой предвещает беду.

Картер мгновенно вспомнил о таинственной находке, спрятанной в его сумке. Он поискал взглядом козодоя, но птица уже исчезла. С волнением и тревогой в душе он нащупал рукой завернутую в ткань табличку и направился в дом, чувствуя, как его бросает в жар от внезапно нахлынувшего смятения. Картер всегда гордился тем, что, следуя высочайшим нравственным меркам своей профессии, работал во имя знания и просвещения, во имя раскрытия тайн прошлого, а не ради присвоения и сокрытия от других его реликвий. Что, кроме интересов науки, могло оправдать раскопки гробниц?

В отличие от многих не столь щепетильных коллег, в большинстве своем не более чем богатых любителей старины, дилетантов, а не профессионалов, ему никогда прежде даже в голову не приходило тайно унести с места раскопок какой-либо найденный предмет. Однако сейчас собственный поступок казался ему безусловно оправданным. Он знал, насколько суеверны местные жители, и не мог позволить нелепым сплетням и неоправданным страхам лишить его помощи квалифицированных рабочих, тем паче теперь, когда заветная цель была столь дразняще близка.

При появлении слуги Картер едва ли не впился руками в сумку и крепко прижал ее к груди. Коротко ответив на приветствие, археолог поспешил в свой кабинет, запер дверь и засветил лампу. Вокруг царила полная тишина. Канарейка, привезенная домой раньше, видимо, спала. Во всем доме не ощущалось никакого движения, лишь изредка мелькали какие-то тени. Несколько мгновений Картер неподвижно стоял перед лампой, потом взял ее, перенес на письменный стол, выдвинул стул, сел, положил сумку на столешницу и, открыв ее, осторожно достал табличку.

Пока археолог разворачивал находку, сердце его билось так сильно, что, казалось, готово было вот-вот выскочить из груди. Он непроизвольно поднял руку и принялся подкручивать кончик уса, но тут же рассердился на себя за излишнюю нервозность и усилием воли постарался унять терзавшее душу беспокойство. Какая глупость! Он же специалист, ученый! Неужели сейчас, в момент величайшего успеха, он проявит слабость и тем самым сведет на нет результаты многолетних усилий и тяжкого труда? Раздраженно покачав головой, Картер заставил себя выбросить из головы все постороннее и принялся внимательно изучать начертанные на табличке иероглифы. Расшифровав надпись, он откинулся на стуле.

– На быстрых крыльях явится смерть за тем, кто дерзнет потревожить гробницу фараона... – шепотом произнес он.

Казалось, будто эти слова повисли в воздухе и наполнили собой тишину.

Он еще раз вслух повторил перевод. В следующее мгновение что-то заставило его обернуться. Картер мог поклясться, что слышал какой-то звук. Он вновь огляделся по сторонам. Ветерок мягко колыхал штору, но кабинет был пуст – кроме самого хозяина, в комнате никого не было. Картер резко поднялся и подошел к окну. Снаружи тоже царило спокойствие, и только в теплом бархатном небе мерцали звезды.

Картер вернулся к столу и снова сел. И тут его внимание привлекла статуэтка, четко вырисовывавшаяся на фоне дрожащего света лампы. Потянувшись, он взял ее в руки. Маленькое, поражавшее изяществом изваяние было высечено из куска черного гранита, но каждая деталь, каждая линия были на удивление четкими – словно статуэтка вышла из-под руки мастера лишь вчера, а не три с половиной тысячелетия тому назад. Археолог присмотрелся внимательнее. Древний скульптор изобразил юношу, едва ли переступившего порог двадцатилетия, но неумолимость взгляда и некая вневременность облика заставляли думать, что этот образ скорее служит неким воплощением смерти, а не живого человека. В руках юноша сжимал символы бессмертия, а чело его венчала корона владыки Египта. На головном уборе фараона красовалась кобра – священный урей, с поднятой головой и раздутым капюшоном, готовый плюнуть во врагов фараона смертоносным ядом. Уаджет – богиня-кобра – считалась помимо прочего и стражем царских гробниц.

Неожиданно для себя Картер почувствовал, как страхи ею начинают рассеиваться, сменяясь прежним ощущением торжества и радостного возбуждения. Отложив статуэтку, он снова взялся за табличку. Разве начертанное на ней проклятие, в конце концов, не свидетельствовало в пользу того, что он отыскал-таки погребение фараона? И не просто фараона, а того самого царя, могилу которого поклялся найти давным-давно! Еще раз взглянув на статуэтку, Картер достал из кармана ключи и отпер нижний ящик письменного стола. С облегчением убедившись в том, что выцветшие документы находятся на том же месте и в том же положении, как были оставлены, он вынул их, осторожно положил на табличку и спрятал ценные реликвии в самый дальний угол ящика, после чего снова запер его. Пусть находка лежит там вместе с бумагами до прибытия в Египет лорда Карнарвона, решил археолог, ибо теперь, когда было ясно, что гробница найдена, ему предстояло кое о чем поведать если не всем, то, по крайней мере, своему патрону. Эта тайна тяготила его с давних пор, и, хотя Картер всегда считал себя человеком сильным и самодостаточным, сейчас он не без удивления осознал, что рад возможности разделить ее бремя с другим человеком.



Положив перед собой лист бумаги и свинтив колпачок ручки, Картер вывел:

"4 ноября 1922 года.

Корду Карнарвону.

Замок Хайклир,

Гэмпшир, Англия".

Помедлив несколько мгновений, археолог продолжил:

"Наконец-то нам удалось сделать замечательное открытие. В Долине найдена великолепная гробница с нетронутыми печатями. Раскоп приведен в первоначальное состояние и останется таковым до вашего прибытия. Поздравляю.

Картер".

Промокнув написанное и решив, что завтра как можно раньше отправит сообщение телеграфом, он угрюмо усмехнулся. Конечно, ему достанет терпения, чтобы дождаться патрона, но ни малейшего желания мучиться ожиданием без крайней на то необходимости у него не было.

Перед тем как лечь спать, Кратер вновь взял статуэтку и прижал ею послание. Подняв фонарь, он пристально всмотрелся в каменное лицо. И вдруг ему показалось, что фараон моргнул. Нет, конечно же, то была всего лишь игра света. В следующее мгновение царский взгляд обрел прежнюю невозмутимость и пустоту, а падавшая на лицо тень только усугубила безжизненность его выражения.

* * *

В следующие дни на него навалилась уйма хлопот. Лорд Карнарвон немедленно телеграфировал ему в ответ, обещая не позднее чем через две недели прибыть в Александрию вместе со своей дочерью, леди Эвелин Герберт. Он признавался, что в последнее время занедужил и до сих пор чувствовал себя не лучшим образом, однако известие об открытии явилось тем самым живительным эликсиром, которого ему так недоставало. И сам лорд, и леди Эвелин пребывали в крайнем возбуждении.

Картер со своей стороны сделал все возможное для того, чтобы их не постигло разочарование. Оставшиеся две недели он посвятил тщательным приготовлениям. Следовало раздобыть необходимое снаряжение и нанять специалистов самого разного профиля – иными словами, предусмотреть все возможные и даже невозможные ситуации, ибо в такого рода экспедиции можно было ожидать возникновения любых непредвиденных проблем. Самое главное – все скрупулезно рассчитать и спланировать. Сосредоточившись на этой работе, Картер старался действовать размеренно и не спеша. Лестница и дверь засыпаны землей и завалены камнями, табличка и бумаги надежно укрыты под замком в ящике письменного стола. Более того, воспоминания о гробнице он предпочел до поры до времени запрятать на задворки собственного сознания, дабы никто не смог прочесть его мысли и раскрыть секрет.

Правда, во снах – порой кошмарных – эти ограничения не действовали. Вновь и вновь Картеру снилось, что ступеньки очищены от земли и он стоит перед открытой всем взорам каменной дверью. В руках у него табличка с проклятием, причем иероглифы кажутся начертанными кровью. Он знает, что печати должны остаться нетронутыми, но все равно приказывает вскрыть дверь. Но тут табличка в его руках разламывается, и Картеру кажется, будто он неожиданно проснулся. Но вокруг тьма, и лишь пыль от расколотой плакетки витает во мраке, наполняя комнату странными тенями.

Эти кошмары раздражали Картера, буквально выводили из себя – особенно если действительно служили причиной его внезапного пробуждения. Оказавшись так близко от цели своих долгих поисков, археолог вдруг понял, как не хочется ему вспоминать о той тайне, которая привела его к дверям гробницы и которую он предпочел скрыть под замком в ящике своего письменного стола. Кроме того, его мучило чувство вины из-за унесенной с места раскопок таблички, хотя он не мог ни вернуть находку на место, ни объявить о ней открыто, поскольку по-прежнему опасался возбудить суеверные страхи среди рабочих. Однако пока находка оставалась в его доме, Картер в известном смысле ощущал себя вором. Все это в совокупности весьма беспокоило, раздражало и настоятельно требовало решения. Найти каковое ему никак не удавалось.

По мере того как близился день приезда лорда Карнарвона, сны Картера становились все ужаснее.

О том, что он взял ее с собой, Говард пожалел почти сразу. Как и в тот день, когда Картер обнаружил ее и унес домой, тяжелая табличка оттягивала сумку, заставляя археолога то и дело перекладывать ее из руки в руку. Однако когда подошедший мальчишка предложил господину свою помощь, тот отказался принять ее и, отослав парня прочь, еще крепче вцепился в ношу, ибо перспектива даже недолгого расставания с только что обретенным сокровищем повергла его в смятение.

Проследив за тем, чтобы весь остальной его багаж погрузили на фелюку, и убедившись, что все его распоряжения выполнены в точности, Картер взошел на борт судна.

Уже поднимаясь по трапу, Картер неожиданно испытал острое желание повернуть обратно и отнести сумку с ее содержимым домой. Но ни о какой задержке, разумеется, не могло быть и речи, ибо если он не отправится в путь немедленно, то опоздает на поезд. Лорд Карнарвон ждал его в Каире и собирался провести в столице всего три дня, так что терять время попусту просто недопустимо. Поэтому археолог поспешил выбросить из головы мысли о возвращении, поздоровался с капитаном и занял свое место, пристроив рядом сумку. Отдали швартовы, и судно стало медленно отдаляться от причала, направляясь к середине реки, пока наконец его не подхватило мощное течение Нила.

Поерзав на сиденье и оглядевшись, Картер заметил в предрассветном (до восхода солнца оставалось еще полчаса) небе изящно парившую ночную цаплю. Нервы его были напряжены, и, даже любуясь полетом птицы, он непроизвольно придвинул к себе сумку, а потом, хотя вовсе не собирался это делать, щелкнул замком, заглянул внутрь и, словно не доверяя собственному зрению, потрогал рукой лежавший на самом дне запечатанный конверт с документами.

Потом его пальцы словно сами собой коснулись таблички. Воровато оглядевшись по сторонам и убедившись, что на него никто не обращает внимания, Картер достал свою находку. Он осторожно положил ее на колени и посмотрел за борт судна. Нильские воды в этом месте были очень темны, что указывало на большую глубину.

Картер сгорбился и довольно долго сидел неподвижно, терзаясь сомнениями, ибо отчетливо понимал: задуманное им по существу свидетельствует не только о его трусости, но и, хуже того, об измене всем тем принципам, которыми он до сего дня дорожил и в соответствии с которыми строил всю свою жизнь. Археолог снова заглянул в мешок, где лежал запечатанный конверт, и покачал головой. На протяжении почти двадцати лет содержимое этого конверта подталкивало его вперед, укрепляло решимость, питало веру в себя даже в самых сложных, казавшихся безнадежными обстоятельствах. И вот наконец на его коленях лежало вещественное доказательство ценности и истинности манускрипта – доказательство того, что на гробницу фараона действительно наложено проклятие.

Картер с виноватой улыбкой пригладил усы. Разумеется, такого рода чушь нельзя воспринимать буквально. На самом деле наличие в манускрипте упоминаний о мистических чудесах и тайнах, в основе которых лежат древние, давно позабытые суеверия, явилось для него лишь намеком на возможность открыть за всем этим нечто вполне реальное. Опытный археолог прекрасно знал, что древние мифы при всей их фантастичности могут содержать конкретную и правдивую, очень важную для искателя древностей информацию.

Все эти соображения, однако, никак не влияли на тот факт, что при воспоминании о табличке и начертанном на ней грозном пророчестве Картеру всякий раз становилось не по себе. Он непроизвольно посмотрел на нее снова. Неужели суть состоит в том, что он чересчур глубоко погрузился мыслями в таинственный, иррациональный мир манускрипта с его невероятными чудесами и сверхъестественными силами и слишком долго пребывал во власти такого рода иллюзий? Неужто это могло затронуть его сильнее, чем он предполагал?

Археолог вздохнул. Именно опасение за здравость собственного рассудка, боязнь утратить интерес и способность к работе, ставшей смыслом его существования, заставили Картера принять решение. Он высокомерно насмехался над предрассудками невежественных феллахов-землекопов, стремился сделать все, чтобы не давать повода к пробуждению многовековых суеверий, в то время как его собственные предубеждения и страхи представляли собой гораздо более коварную угрозу. Картер едва заметно улыбнулся. Ах, если бы одним-единственным жертвоприношением действительно можно было отвести все угрозы и предотвратить надвигающиеся несчастья... Древние, во всяком случае, безоговорочно верили в это и, наверное, отнеслись бы к его решению с пониманием.

Еще раз оглядевшись по сторонам и удостоверившись, что за ним не следят, Картер снял табличку с коленей, положил ее на бортовое ограждение фелюки и... позволил ей соскользнуть в воду. Послышался тихий всплеск. Табличка мгновенно ушла под воду. Фелюка продолжала двигаться вперед. Когда спустя мгновение Картер оглянулся, Нил, как прежде, катил свои темные, спокойные, ничуть не потревоженные этим падением воды к морю, и лишь ночная цапля, кружившая над кораблем, с испуганными криками унеслась прочь. Скорее всего, однако, причиной ее поспешного бегства послужил близившийся рассвет.

* * *

В тот самый момент слуга Картера, сидевший на веранде его дома, наслаждаясь доносившимся из помещения пением канарейки, внезапно услышал слабый, почти человеческий крик. Затем воцарилась тишина. Слуга напряженно прислушался, и только чуть позже до него дошло, что канарейка больше не поет. Поднявшись, он направился в ту комнату, со стороны которой, как ему показалось, донесся крик, – к личному кабинету самого мистера Картера. Войдя внутрь, слуга первым делом взглянул на клетку.

Сначала ему почудилось, будто там находится какое-то фантастическое чудовище, но, подойдя поближе, он увидел раздутый капюшон и понял, что в клетку забралась кобра. Несчастная птичка уже обмякла в ее зубах. По длинному змеиному телу пробежала дрожь, голова начала раскачиваться, словно ядовитая гадина вознамерилась броситься на очередную жертву, но... Броска не последовало. Змея, разжав челюсти, уронила мертвую птичку, сложила капюшон и, проскользнув между прутьями, направилась прямо к слуге. В ужасе глядя на приближавшуюся кобру, он попятился, прижался спиной к письменному столу и принялся отчаянно шарить позади себя в поисках какого-либо средства защиты. Под руку ему попала каменная статуэтка. Слуга схватил ее и поднял над головой. Однако змея быстро проползла мимо него, обвилась кольцами вокруг ножки стола, поднялась вверх, по столешнице перебралась на подоконник и вскоре, сверкнув хвостом, исчезла за окном.

Оттолкнув стол в сторону, слуга выглянул наружу, чтобы проследить, куда денется опасная гостья. Увы, кобра пропала бесследно. Бесследно в буквальном смысле этого слова, ибо не оставила даже следа в пыли. Кобра будто испарилась, растворилась в воздухе. Содрогнувшись, испуганный слуга торопливо пробормотал молитву.

Он поспешил к клетке, просунув руку внутрь, бережно вынул мертвую канарейку и только тогда вспомнил, что досих пор сжимает в другой руке какой-то предмет. Взгляд, брошенный на статуэтку, поверг его в еще больший ужас. То было изображение древнего царя, того, чью гробницу они нашли и в скором времени намеревались потревожить. Насколько он помнил, этого царя, чей головной убор украшало изображение готовой к броску кобры, звали Тутанхамон.

История спящего в песках

Письмо Говарда Картера лорду Карнарвону.

"Клуб любителей скачек.

Каир.

20 ноября 1922 года.

Дорогой лорд Карнарвон!

Считаю своим долгом напомнить о том, каким несказанным удовольствием является для меня каждая встреча с вами, а уж тем более состоявшаяся по столь исключительному и радостному поводу. Однако самое лучшее, смею надеяться, ждет нас впереди, и следующие два дня я проведу в нетерпеливом предвкушении вашего прибытия. Искренне надеюсь, что к тому времени все необходимые для вас и леди Эвелин приготовления будут завершены, ибо моя поездка в Каир прошла успешно. Мне удалось найти и закупить все необходимое для завершения раскопок, а потому я не предвижу никаких причин для задержки и выражаю уверенность в том, что работа в Долине царей начнется сразу же по вашем прибытии в Фивы.

Прошлым вечером вы спросили меня о том, что мы можем увидеть за каменной дверью, за входом в нашу найденную, но пока еще не идентифицированную гробницу. Тогда, в присутствии посторонних, я не решился дать однозначный ответ. Теперь же, оставшись наедине с пером и бумагой, осмеливаюсь утверждать, что мы находимся на пороге величайшего открытия, благодаря которому наши имена будут навеки вписаны в анналы истории археологической науки. Ибо за этой в течение многих веков запертой дверью может находиться все – воистину все! – что только можно себе представить! Я говорю не только об артефактах и золоте, но о сокровищах, возможно, в сотни раз более ценных. Дело в том, что, если я не ошибся, обнаруженное нами захоронение является могилой фараона Тутанхамона, а стало быть, перед нами откроется возможность проникнуть в великие тайны глубочайшей древности. Когда гробница будет вскрыта и ее содержимое изучено, наше понимание прошлого может измениться коренным образом – и навсегда.

Вы, несомненно, вправе задаться вопросом, что же подталкивает меня к подобному хвастовству, тем паче после шести лет тщетных трудов и неудач, которые, как вам могло бы показаться, должны были положить конец даже самым скромным чаяниям. Осмелюсь, однако, напомнить вам один эпизод. Когда этим летом, после череды провалов, вы всерьез задумались о прекращении поисков, я со всем пылом, на какой только способен, принялся уверять вас в том, что Долина царей исследована далеко не полностью и мы непременно найдем еще не разграбленную гробницу. Конкретных доказательств своей правоты я вам не представил, и тем не менее вы сочли возможным поверить мне на слово. Я всегда буду благодарен вам за оказанное высокое доверие, ибо, вне всякого сомнения, только ваш энтузиазм, постоянная поддержка и неиссякаемая щедрость позволяли нам снаряжать долгие экспедиции и продолжать раскопки и исследования.

Ныне я живу ожиданием часа нашего торжества. В преддверии такого события у меня уже нет оснований, способных оправдать дальнейшее молчание. Смею, однако, надеяться, что по прочтении посылаемых мною бумаг вы поймете причины, доселе принуждавшие меня проявлять сдержанность. История, описанная в них, более чем необычна, и я, разумеется, не поставил бы свою репутацию серьезного исследователя в зависимость от странного повествования, но должен со всей откровенностью признаться, что без этих документов я ни за что не поверил бы в реальность существования до сей поры не потревоженной царской усыпальницы. А потому прошу, если найдете время, ознакомиться с прилагаемыми к настоящему письму материалами. Часть из них есть не что иное, как мои собственные записи, прежде всего реминисценции биографического характера, сделанные в течение последнего месяца, после того как я решил, что в случае неудачи этот сезон раскопок в Долине царей станет для меня последним. Происхождение других бумаг не столь заурядно. Уже долгие годы находятся они в моем владении, однако вы первый, кого я решил с ними ознакомить. Мне, разумеется, нет надобности просить вас сохранить в тайне их содержание. Как вам станет ясно по прочтении, в них затрагиваются вопросы, представляющие значительный интерес. Предлагаю обсудить их конфиденциально в ходе нашей встречи в Фивах.

До того момента прошу вас набраться терпения и поберечь силы, ибо, не сомневаюсь, нам предстоит еще немало волнений и упорного труда. Впрочем, мы так долго двигались к заветной цели, работая не покладая рук, что, уж конечно, не позволим себе проявить слабость на последнем, завершающем, участке пути.

Итак, дорогой лорд Карнарвон, берегите себя. А эти бумаги теперь ваши, вместе с моим искренними надеждами на успех.

Г. К."

* * *

Повествование, составленное Говардом Картером ранней осенью 1922 года.

Замок Картер,

Элват-эль-Адбан,

Долина царей.

По природе своей я человек необщительный, скорее склонный к уединению и привык держать свои мысли при себе. Однако чувство, обуревающее меня сегодня вечером, – его можно назвать если не отчаянием, то, во всяком случае, нетерпением, неодолимой потребностью, – буквально принуждает поделиться с кем-то накопившимися в душе тайнами, дабы в определенной степени обосновать некоторые свои поступки и оправдать неудачи. Разумеется, в действительности я могу довериться лишь бумаге и буду вынужден держать эту исповедь под замком, подальше от любопытных глаз. Однако, как кажется, даже такой вариант сулит мне некоторое облегчение. Вот почему этой ночью – а возможно, и на протяжении многих последующих – я, делая свои записи, буду воображать, что одновременно веду беседу с сидящим напротив другом или коллегой – например, тем же лордом Карнарвоном, – способным выслушать и понять меня.



Разумеется, даже сейчас, кропая эти строки в одиннадцать часов вечера, я тешу себя надеждой на то, что им не суждено бесславно истлеть непрочитанными в ящике моего письменного стола. Следует признать, что покойный фараон Тутанхамон и его гробница упорно игнорируют мои усилия и раскопки не дают желаемых результатов, равно как и то, что этот сезон в Долине царей станет для меня последним. Однако меня не покидает уверенность в конечном успехе. Завершение моих трудов уже не за горами. Погребение будет найдено – оно должно быть найдено! – ибо в противном случае придется смириться с мыслью, что вся моя жизнь, все мои старания пропали втуне. Я до сих пор не женат и, наверное, уже никогда не свяжу себя узами брака. Тем не менее можно с полным правом сказать, что в течение многих лет я был обручен – и даже повенчан – с этой гробницей. Поиски ее стали смыслом моего существования. Теперь для меня очевидно, что я, сам того не осознавая, был наведен на след гробницы Тутанхамона в первые же месяцы своего пребывания в Египте. Точнее, даже намного раньше. В последнее время мне все чаще вспоминается некое имевшее место в годы моей юности событие, которое на первый взгляд казалось тривиальным, но по прошествии лет, в ретроспективе, все чаще воспринимается мной едва ли не как предзнаменование. В том, что в свое время я не смог воспринять и оценить его должным образом, нет ничего удивительного: кругозор мой в ту пору был ограничен, а возможности более чем скромны. По существу, я был, увы, всего лишь орнитологом-самоучкой, и одно только страстное увлечение исследованием жизни птиц, конечно же, не могло служить основой для блистательной карьеры в будущем.

К величайшему сожалению, мне не удалось должным образом завершить свое образование – оно так и осталось поверхностным и фрагментарным. Сей плачевный факт объяснялся весьма просто: учеба стоила денег, и немалых, а мне с юных лет приходилось помогать семье и заботиться о хлебе насущном. Зарабатывать на жизнь я начал в качестве помощника своего отца, который подвизался в Лондоне как иллюстратор, а в сельской местности писал заказные портреты. В те годы многие состоятельные землевладельцы, следуя моде, стремились украсить ими свои роскошные резиденции, а потому без работы мы не оставались. Такой род деятельности был связан с разъездами и необходимостью проживать – иногда подолгу – во многих загородных поместьях. Более всего мне понравилась усадьба Дидлингтон-Холл в графстве Норфолк. Мы с отцом провели там очень много времени. Хозяева Дидлингтон-Холла обладали незаурядными талантами и изысканным вкусом, присущими, по их мнению, лишь людям благородного происхождения. Тем не менее господа признавали, что я не лишен определенных художественных способностей, и охотно позволяли мне бродить по всему дому и любоваться хранившимися в нем произведениями искусства. Стоит добавить, что они были страстными коллекционерами, и не только комнаты, но даже коридоры большого дома были увешаны и заставлены настоящими сокровищами. Разумеется, подобное великолепие не могло не поразить воображение скромного юноши, и мне захотелось когда-нибудь в будущем тоже стать обладателем подобных чудес. Поиск бесценных раритетов вскоре стал целью... нет, лучше сказать – страстной мечтой всей моей жизни.

Меня невозбранно допускали во все помещения дома, за исключением одной только комнаты, вход в которую был для меня закрыт. Свой запрет хозяева объясняли высочайшей ценностью того, что там хранилось. Я, естественно, с уважением относился к их требованиям, однако нетрудно догадаться, что содержимое таинственной комнаты возбуждало во мне сильнейшее любопытство. Что поделаешь – такова уж человеческая природа, а уж тем паче природа ребенка.

Искушение было столь велико, что в конце концов я, подобно жене Синей Бороды, не смог ему противиться и, улучив момент, когда отец с головой ушел в работу, улизнул в надежде удовлетворить наконец свой интерес. К величайшему моему удивлению, дверь оказалась не заперта. Я осторожно открыл ее и украдкой проскользнул внутрь. Свет в комнате не горел, и в первые несколько секунд я решительно ничего не увидел.

Нашарив рукой стену, я добрался вдоль нее до окна и отдернул штору. В комнату ворвался солнечный свет, и я замер, потрясенный увиденным. Никогда ранее мне не доводилось лицезреть столь странных, поражающих воображение предметов. Меня окружали причудливые статуэтки из глины, камня и золота, удивительные картины, написанные на деревянных панелях, и прочие диковины. Самым же большим чудом показалась мне туго спеленутая мумия, столь хорошо сохранившаяся, что, казалось, лежащий передо мной в саркофаге человек просто спал. Это зрелище заворожило меня, заставив замереть от страха, смешанного с восторгом. Приблизившись к мумии, я застыл как вкопанный и таращился на нее невесть сколько времени. А когда наконец нашел в себе силы оторвать взгляд от этого чуда, стал переходить от предмета к предмету, осматривая каждый с неослабевающим интересом. Казалось невероятным, что создатели этих удивительных диковин, видевшие мир столь своеобразно и необычно, были такими же людьми, как и я.

Залюбовавшись невиданными мною доселе редкостями, я забыл обо всем и, разумеется, был в конце концов застигнут «на месте преступления». К счастью, хозяева дома, увидев мои сияющие восторгом глаза, проявили доброту и снисхождение и не стали меня наказывать. Напротив, они сочли, что интерес к искусству и старине заслуживает поощрения.

На протяжении нескольких следующих лет я упорно учился, и знакомство с египетским искусством пробудило во мне страстное желание побывать в стране, обладающей столь древней историей. Как горько сожалел я в ту пору о своей бедности и отсутствии настоящего систематического образования, которое никак не могли заменить поверхностные знания, полученные самостоятельно – главным образом при изучении литературы и художественных произведений, имевшихся в Дидлингтон-Холле. Однако случилось так, что в семнадцатилетнем возрасте мне удалось-таки осуществить заветную мечту – и именно благодаря навыкам рисовальщика. Перед археологической экспедицией, отправлявшейся в Египет, была поставлена задача тщательно осмотреть и по возможности скопировать росписи, покрывавшие стены древнейших сооружений, дабы сохранить бесценные шедевры искусства для потомков, прежде чем они осыплются и превратятся в пыль. Рекомендаций, данных моими добрыми покровителями, оказалось достаточно, чтобы я оказался в составе этой экспедиции. Разумеется, не в качестве непосредственного участника раскопок – это требовало специальных познаний, – а в роли скромного копииста.

Так я впервые ступил на землю, о которой столь долго мечтал, и впервые перешагнул порог древней гробницы. Боже, какие потрясающие росписи я там увидел! Однако и второе, и третье, и множество последующих захоронений – все, где мне довелось побывать, тоже не принесли разочарования: они виделись мне нескончаемыми галереями красоты и чудес. Стоя в подземной камере, освещенной лишь дрожащим светом единственного факела, я испытывал те же эмоции, что и несколькими годами ранее, когда воочию увидел собрание артефактов в Дидлингтон-Холле, но только тысячекратно усиленные. Ведь теперь я стоял там, где некогда пребывали сами древние творцы этих чудес, и осознание данного факта производило на меня даже более сильное впечатление, чем можно было ожидать. Я ощущал себя пребывавшим вне времени, словно меня и удивительных мастеров далекой древности не разделяла долгая череда минувших столетий. Казалось, что фигуры на стене были нарисованы только вчера, а иногда они будто оживали перед моими глазами.

Мне вспоминается один весьма показательный случай, в котором, если можно так выразиться, сфокусировались все чувства, которые я тогда испытывал. Как-то раз, закончив копировать настенное изображение удода, я направился к выходу из гробницы и вдруг, к величайшему своему изумлению, увидел ту же самую птицу, но только... живую. Весь ее облик, хохолок на голове, поза, угол поворота головы в точности совпадали с теми, что я только что рисовал. Это совпадение ошеломило меня, но еще большее потрясение я испытал, когда в ответ на мой взволнованный рассказ о случившемся наш руководитель мистер Перси Ньюберри сообщил, что древние приписывали удоду магические свойства. Я, помнится, ответил, что вполне могу в это поверить, ибо и сам ощутил некое прикосновение магии. Мысль о том, что и я, и художник, живший четыре тысячи лет назад, могли наблюдать и изображать совершенно одинаковых птиц, изумила меня. Я ощущал свою сопричастность былому, неразрывную связь настоящего с давним прошлым. Все это воодушевляло меня, побуждая работать еще более старательно, а моя увлеченность Древним Египтом и желание проникнуть в его тайны становились еще сильнее. Тщательно копируя древние изображения, я не уставал поражаться тому, какими знакомыми – и в то же время странными, призрачными – они казались.

Как-то раз я поделился этими наблюдениями с мистером Ньюберри, и тот, пристально глядя мне в глаза, поинтересовался, как я объясняю для себя данный феномен. Поразмыслив, я ответил, что дело, скорее всего, в нашем подходе к формализму в искусстве древних: с одной стороны, мы научились понимать его условность, но с другой – это понимание не делает его в наших глазах менее экзотическим.

Ньюберри медленно кивнул.

– И все же, – сказал он, – еще более странным мне видится то египетское искусство, которое радикально порвало с этой условностью. Некоторые именуют этот стиль «жизнеподобным» или «реалистичным», но я... – Он помолчал и поморщился. – Я предпочитаю называть его... абсурдным, фантастическим... гротескным, если хотите.

– Вот как? – Меня это заинтересовало.

– Именно так, – решительно подтвердил Ньюберри, а когда я вознамерился задать ему еще один вопрос, резко поднялся на ноги. – Абсурдным и фантастическим! – повторил он, и ушел, оставив меня в растерянности.

Я проводил его озадаченным взглядом. Столь разительная перемена настроения Ньюберри и поспешный уход не могли не удивить, ибо наш руководитель отличался добродушием и общительностью. Я невольно задумался о природе искусства, которое произвело на него столь странное впечатление, однако приставать к нему с новыми расспросами не решился, а сам он на эту тему больше на заговаривал. Тем не менее по прошествии немалого времени, в канун Рождества, когда в нашей работе намечался перерыв, Ньюберри подошел ко мне и поинтересовался, не желаю ли я совершить небольшое путешествие по пустыне. До тех пор я не выезжал за пределы прибрежной полосы Нила и, разумеется, принял столь заманчивое предложение с радостью. Польстило мне и то, что мистер Ньюберри выделил меня среди прочих, ибо двое моих коллег-копиистов приглашения не получили. Более того, мне даже было велено ничего не говорить им о предстоящей поездке. Впрочем, степень оказанного мне доверия переоценивать не стоило: в ответ на вопрос, куда именно мы направляемся, мистер Ньюберри лишь слегка постучал пальцем по носу и отделался одним словом: – Увидите.

В тот же день мы отправились в путь. Ехать пришлось на верблюдах, а поскольку до сих пор мне никогда не приходилось передвигаться на этих животных, очень скоро у меня не осталось ни единой косточки, которая бы не болела.

От Ньюберри мое состояние, разумеется, не укрылось, и он в утешение пообещал вскоре показать мне нечто такое, что заставит мигом позабыть обо всех болячках. Однако все попытки узнать об этом побольше ни к чему не привели: мистер Ньюберри лишь усмехался, направляя своего верблюда все вперед и вперед.

Качаясь и подскакивая на спинах животных, мы продвигались по пыльной тропе, а затем, оставив позади прибрежные пальмовые рощи, свернули в сторону и начали углубляться в пески. Меня поразило, сколь быстро преобразился пейзаж: только что нас окружали деревья, возделанные поля и луга, на которых пасся скот, а в следующий момент вокруг не осталось ничего, кроме камней и песка. Порой порыв жаркого ветра взметал с верхушек барханов песчаную взвесь, но все остальное время вокруг царила мертвая тишина и ландшафт поражал своей неподвижностью. Казалось, будто мир живых остался позади. Глядя на жгучие пески, я сразу понял, почему древние египтяне считали их красновато-рыжую окраску цветом зла.

Дикая, каменистая и безжизненная местность, по которой мы ехали, безусловно могла служить подходящим местом обитания для всякого рода демонов и зловредных духов, и когда с уступа одного из утесов перед нами вновь открылась панорама Нила, спокойно несущего свои воды в окружении зеленых полей и деревьев, я, должен признаться, испытал некоторое облегчение. Мы следовали вдоль кряжа, пока его изгиб не увел нас прочь от реки. Как оказалось, полумесяц скал образовывал нечто вроде естественного амфитеатра, окаймлявшего песчаную равнину. На первый взгляд в ней не было ничего примечательного – лишь чахлые, низкорослые кусты да жалкие галечные холмики. Однако я почти сразу заметил, что в центре равнины копошатся в песке одетые в белое рабочие, а поодаль видны неказистые глинобитные хижины.

Мы начали спускаться с утесов, и я, не в силах больше сдерживать любопытство, стал настоятельно расспрашивать Ньюберри о том, куда он меня привез.

– Это место, – ответил он, широко взмахнув рукой, – ныне известно как Эль-Амарна, но в давние времена оно называлось Ахетатон. Некогда, правда всего в течение пятнадцати лет, здесь располагался город – столица Древнего Египта, резиденция фараонов.

– Вот как? А они, стало быть, раскапывают этот город? – спросил я, указав на рабочих.

Мистер Ньюберри кивнул, и я приметил в его глазах возбужденный блеск.

– А кто ими руководит? – не унимался я.

– Мистер Петри, – последовал ответ.

– Мистер Флиндерс Петри?

– Он самый.

Услышанное чрезвычайно меня заинтересовало, ибо имя этого выдающегося, чрезвычайно авторитетного в своей области археолога было известно мне еще до приезда в Египет, а за те несколько дней, которые я провел в Каире, мне даже посчастливилось встретиться с ним и выслушать его суждения по некоторым вопросам египтологии. Он поразил меня сочетанием глубоких познаний, редкой проницательности и изрядной эксцентричности, и я, разумеется, был рад возможности увидеть столь примечательную личность за работой.

Когда мы подъехали к кучке глинобитных хижин, Ньюберри позвал Петри по имени. В проеме одной из дверей возникла запомнившаяся мне с первой встречи фигура. Черная борода четко выделялась на фоне жарких песков.

Надо признать, появление незваных гостей особого энтузиазма у археолога не вызвало: он довольно-таки резким тоном осведомился о цели нашего визита, при этом всем своим видом давая понять, что мы отрываем его от дела. Ньюберри ответил, что его привлек сюда отчет о последней находке, и Петри хмыкнул.

– Ну что ж, – проворчал он, – раз уж вы притащились сюда через пески, вам стоит пойти и посмотреть, что да как.

Правда, первым делом мистер Петри потребовал, чтобы мы спешились: одной из его причуд было категорическое нежелание ездить верхом Впрочем, с моей стороны это требование было встречено с одобрением: я был рад возможности сойти наконец с опостылевшего животного. Мы побрели к каким-то отдаленным холмам, выслушивая при этом сетования Петри на происки французов. Это был его любимый конек. Тогда, как и теперь, Слркба древностей Египта находилась под полным контролем французских властей и, как утверждал археолог, при каждом удобном случае старалась препятствовать осуществлению его планов.

– Вы только представьте себе, – бормотал он, – они едва не отказали мне в предоставлении концессии на раскопки. Мне, Флиндерсу Петри! И даже получив ее, я не могу вести работы нигде, кроме этой равнины.

Я обратил внимание, что при этих словах Ньюберри побледнел и воззрился на утесы так, словно опасался увидеть на них полчища французов. Там, конечно, никого не было. Однако его поведение вновь заставило меня задуматься, ибо Ньюберри явно испытывал к этому месту раскопок особенное, пока непонятное для меня пристрастие.

Очень скоро мне предстояло выяснить, что его интересовало и что он надеялся найти, однако сейчас я, к сожалению, вынужден прервать свой рассказ. Оказывается, час уже поздний, а завтра с утра меня ждет напряженная и кропотливая работа. Обещаю, однако, что, если только грядущие труды не вымотают меня окончательно, завтра же вечером я вернусь к своим бумагам и продолжу повествование.

* * *

Итак, продолжаю. Место действия – Эль-Амарна.

По мере нашего приближения к месту назначения Петри постепенно ускорял шаг и под конец едва ли не бежал рысцой.

– Когда-то здесь стоял Большой дворец! – возгласил он, взбегая по краю насыпи. Вернувшись к нам, Петри неожиданно схватил меня за руку и спросил: – Картер, вы ведь художник?

Не дождавшись ответа, археолог все так же поспешно потащил меня куда-то. Мы миновали несколько невысоких холмиков и остановились перед дощатой дорожкой, чрезвычайно тщательно и аккуратно освобожденной от песка и поднятой на поверхность. Мне сразу вспомнилось, что еще в Каире Петри говорил о долге археолога перед прошлым, о том, что истинный ученый обязан не только искать и находить, но и тщательно сберегать следы древних цивилизаций.

– Сюда, – пригласил он, так и не выпустив моей руки.

Повинуясь, я взошел следом за ним на дорожку.

– Вот! – Петри ткнул пальцем вниз. – Если вы действительно художник, то скажите: что вы об этом думаете?

Я проследил за его жестом и не без трепета увидел расчищенную мостовую, покрытую удивительно изящной росписью. В ней господствовали природные мотивы: рыба, плавающая в заросших лотосами прудах, скот, пасущийся на сочных лугах, коты с зажмуренными от удовольствия глазами, вальяжно развалившиеся на солнышке... И птицы. Великое множество птиц – сидящих на ветвях деревьев, парящих, раскинув крылья, в небе или взмывающих ввысь.

Именно они главным образом и привлекли мое внимание, ибо я мигом понял, что могу идентифицировать почти каждую. Там были ласточки и зимородки, гуси и утки, ибисы и удоды – словом, все многообразие пернатых, обитающих в долине Нила И какой живостью, какой удивительной точностью отличались эти изображения! Конечно, мой опыт общения с египетским искусством был скромен, но никогда доселе мне не удавалось видеть древние творения, в которых натурализм так примечательно сочетался бы с утонченной изысканностью стиля.

– Как можно называть такие изображения фантастическими?! – воскликнул я, обернувшись к Ньюберри. – Это же настоящее чудо реалистичности!

– Естественно, – хмыкнул Петри. – Перед вами самое совершенное художественное творение, какое мне когда-либо удавалось раскопать.

Ньюберри медленно кивнул.

– Пожалуй. Но это наводит на мысль о том, что и фараон, заказывавший подобные произведения, фараон, пожелавший жить в таком месте, был человеком еще более выдающимся и необычным, чем мы думали. Ибо – вы только посмотрите! – здесь нет никаких колесниц, никаких войск, никаких сцен войны и насилия. Лишь... – Глаза его расширились. – Лишь богатство и великолепие жизни.

Пребывая в восхищении, он не отрывал глаз от росписи, и даже Петри, похоже, проникся его настроением, выражение мрачной неприветливости на его лице уступило место улыбке, вызванной гордостью за выдающееся открытие.

– Да, он явно был человеком экстраординарным.

– Кто? – спросил я, воззрившись на археолога.

– Как это – кто? Фараон, конечно. А кто же еще?

– Какой фараон?

Брови Петри полезли на лоб.

– Это что же получается, Ньюберри? – удивленно воскликнул он. – Выходит, вы держите своего помощника в неведении? Неужели вы и словом не обмолвились ему об Эхнатоне?

– Он в Египте совсем недавно, – извиняющимся тоном пробормотал Ньюберри. – А вы прекрасно знаете, что я не склонен рассказывать о моих надеждах, связанных с этим местом, каждому встречному.

– Ваших надеждах? – рассмеялся Петри. – На сей счет могу сказать одно: вы попусту теряете время.

– Я отказываюсь этому верить, – возразил Ньюберри.

– Отказываетесь? Да разве вы не знаете, что все концессии на проведение раскопок там, – Петри махнул рукой в сторону кольца утесов, – находятся в руках французов. Они – а не вы – в конце концов и доберутся до столь милой вашему сердцу гробницы.

– До какой гробницы? – осмелился подать голос я. – О какой гробнице идет речь?

Ньюберри посмотрел на меня с сомнением.

– Пожалуйста! – теперь уже взмолился я. – Тот, кто увидел и оценил эту красоту, – я указал на расписной пол, – просто не сможет и дальше оставаться неосведомленным. Я должен узнать больше! Если тут замешана какая-то тайна, то я обещаю вам свято ее хранить!

Петри неожиданно рассмеялся и похлопал меня по плечу.

– Я вижу, вы славный юноша и искренне увлечены нашим делом. Ну что ж, так и быть, если вас и вправду интересует история царя-вероотступника, то я, пожалуй, расскажу вам все, что смогу, – точнее, все, что в настоящий момент уже является достоянием гласности.

– История царя-вероотступника? – недоуменно переспросил я, на самом деле сгорая от нетерпения ее услышать.

– Да, его самого, – подтвердил Петри. – Ибо нет никаких сомнений в том, что фараон Эхнатон был самым настоящим бунтарем.

Покосившись на Ньюберри, Петри вновь похлопал меня по плечу и повел по дощатым мосткам дальше, к палаткам.

– Вот, – сказал он, подойдя к одной из них и откидывая полог. – Наша последняя находка. Состояние, конечно, плачевное, но даже в таком виде это заслуживает внимания.

Я неуверенно приблизился к лежавшему в дальнем углу палатки обломку каменной плиты. Ньюберри, напротив, нисколько не скрывал крайнего возбуждения. Какое-то время мы оба молча рассматривали артефакт.

– Видите? – спустя несколько мгновений обратился ко мне Ньюберри. – Разве я не был прав, называя это гротеском?

Я не ответил, продолжая с изумлением вглядываться в покрывавшую камень резьбу. Композиция включала в себя группу фигур, несомненно египетских, но не похожих ни на какие из тех, что приходилось мне видеть прежде. Фараона среди них я узнал исключительно по царским регалиям, ибо в отличие от всех прочих владык Египта этот не походил ни на бога, ни на героя. Отвисший живот, широкие, почти женские, бедра, худые, практически лишенные мускулатуры руки и куполообразный череп делали его откровенно уродливым. Удлиненное лицо с пухлыми губами и миндалевидными глазами тоже нельзя было назвать красивым. Глядя на это отталкивающее изображение, походившее на портрет скорее евнуха, чем мужчины, и – тут нельзя было не согласиться с Ньюберри – безусловно гротескное, я почувствовал, как по спине моей пробежал холодок. Впрочем, общее впечатление мое не сводилось к одному лишь гротеску – присутствовало и какое-то иное ощущение, противоречившее первоначальному чувству отвращения и неприятия. И лишь спустя несколько мгновений мне открылся источник этого ощущения: рядом с фараоном художник изобразил трех девушек с такими же странными куполообразными черепами, как и у самого царя. Две сидели у его ног, а третью властелин Египта нежно целовал в лоб. Ни в одной из гробниц, ни в одной из книг по египтологии мне ни разу не довелось встретить что-либо похожее на столь трогательную, нежную семейную сцену.

– Это его дочери? – спросил я.

Петри кивнул.

– Похоже, этот царь ценил семейные привязанности чрезвычайно высоко. Что, если судить по сохранившимся изображениям, совершенно нехарактерно для древних владык.

– А откуда же взялся столь странный художественный стиль?

Петри пожал плечами.

– Кто знает, каковы его источники. Возможно, в жизни народа произошли какие-то перемены, причем настолько существенные, что они сломали устоявшиеся представления и наложили свой отпечаток на традиции в искусстве.

– Загадок много, – поспешно вставил Ньюберри, – но существуют и ключи к их решению. Они разбросаны повсюду – достаточно только внимательно посмотреть вокруг. Разве не так?

Он бросил взгляд на Петри.

– Ну, – археолог сделал широкий жест, – пожалуй, вся эта огромная равнина представляет собой своего рода ключ и готова предоставить нам массу полезных сведений.

– Правда? – Я выглянул из палатки и обвел взглядом пески и чахлые кустики. – Что-то я ничего подобного не вижу.

– Именно! – воскликнул Петри и снова указал на открывавшийся перед нами песчаный простор. – Точно так же, как и вы, не увидел здесь ничего и сам Эхнатон, когда впервые прибыл на эту равнину с намерением построить собственный город. А ведь в его распоряжении были Фивы – великолепная столица, украшенная многими поколениями его предков, ибо этот фараон был наследником великих правителей. Ни для кого не секрет, что Фивы в ту пору процветали, находились, можно сказать, на пике благоденствия. Спрашивается, почему же Эхнатон покинул обжитые Фивы и перенес столицу в эту пустынную долину, находившуюся в двух сотнях миль от какого-либо из существовавших тогда городов?

Я недоуменно покачал головой.

– Должен признаться, я не представляю, что могло побудить его к такому решению.

Петри прищурился:

– Полагаю, у вас еще не было случая осмотреть то, что осталось от Фив?

– Увы, пока нет.

– Не сомневаюсь, рано или поздно вы посетите их поистине царственные развалины. Поверьте, это будет незабываемо, хотя бы потому, что вы увидите храм в Карнаке. Невзирая на разрушительное действие всесокрушающего времени, руины храмового комплекса и сейчас поражают своей мощью и величием. Приходится лишь изумляться тому, как древние могли воздвигнуть столь грандиозное сооружение. А ведь ответ прост: оно создано силой суеверия. Карнак был домом Амона-Ра, повелителя всего сонма богов Древнего Египта, и к его ногам все жители государства приносили свои страхи и упования.

– И все же Эхнатон...

– ...Покинул его. – Над усами Петри промелькнула едва заметная улыбка. Археолог осторожно, едва ли не с благоговением опустился на колени рядом с обломком каменной плиты. – Да, покинул. Но вы же слышали – я только что назвал его вероотступником и бунтарем. Знайте же, он восстал не только против условности в искусстве.

– Что? – Я наморщил лоб. – Вы хотите сказать, он отказался от почитания Амона-Ра?

– Если бы только отказался! Он объявил его вне закона, и не его одного. Фараон вознамерился изгнать из памяти людей Амона, Осириса и прочих богов и повелел стереть по всей земле их имена Мириады богов были отринуты – все, кроме одного... – Петри умолк и снова устремил взгляд на резной камень. – Да, кроме одного...

Он указал на верхнюю часть камня – туда, где проходила линия раскола Завершающая часть композиции была утрачена – от нее остались лишь радиально расходящиеся из какого-то центра над головой царя тонкие, как спицы колеса, линии – словно благословляющие его руки. Однако я ошибся: на камне были изображены вовсе не руки.

– Это солнечные лучи, – пояснил Петри. – На утраченной части был изображен солнечный диск.

– Так какому же богу поклонялся Эхнатон? – спросил я, внимательно рассматривая край фрагмента.

– Атону, – ответил Петри. – Атону, дарующему жизнь. Фараон даже сменил имя в его честь. Некогда он, как и его отец, звался Аменхотепом, что означало «Мир Амона», но после прибытия сюда уже не мог носить это имя и тогда избрал для себя другое – Эхнатон. – Петри бросил еще один взгляд на фигуру царя и поднялся на ноги. – Значение этого имени просто: «Радость Атона».

Он вышел из палатки. Мы с Ньюберри последовали за ним и молча остановились снаружи. Вдалеке, за припорошенными пылью насыпями Эль-Амарны и темнеющей вдоль Нила полосой пальмовых рощ, сгущались сумерки, и все мы – понятно почему – устремили взгляды на багровый солнечный диск.

– "Жить по правде", – нарушил наконец затянувшееся молчание Петри. – Таков был девиз Эхнатона: «Ankh em maat».

Мне подумалось, что фараон имел право считать, что служит истине, когда принял решение провозгласить единственной святыней живительную энергию солнца. Ведь почитание этого источника жизни – а то, что солнце является таковым, подтверждено данными современной науки – было исполнено глубочайшего философского смысла.

Ньюберри неожиданно поежился.

– И все же, – молвил он, указывая на закатное зарево, – мы все видим, как оно заходит за горизонт.

– Да, – ворчливо откликнулся Петри, бросив на него странный взгляд, – однако лишь для того, чтобы взойти снова.

Ньюберри не ответил, и вскоре мы засобирались в обратный путь, ибо тени уже начали удлиняться и пора было возвращаться. Петри проводил нас до верблюдов, причем, пока мы шли, Ньюберри взял с него торжественное обещание не утаивать от нас ничего из его будущих находок. Однако при всем множестве полученных мною интересных сведений истинная цель мистера Ньюберри, о которой упоминалось в ходе нашей беседы, так и осталась для меня тайной. Откровенно говоря, мне уже начинало казаться, что я не узнаю этого никогда, но, когда мы взобрались на верблюдов, начальник мой, ничего не поясняя, направил свое животное не к той тропе, по которой мы приехали, а вдоль скального полумесяца, следуя его изгибу. Полагая, что мистер Ньюберри замыслил показать мне что-то еще, я молча последовал за ним и лишь через некоторое время осмелился еще раз поинтересоваться, что же все-таки он так надеется найти.

Поерзав в седле и оглянувшись на оставшиеся позади хижины и палатки, он наконец сказал:

– Петри – великий археолог. У него удивительное чутье на мелочи и детали. Поразительно, но, основываясь лишь на исследовании какого-нибудь черепка, он способен проникнуть в глубину веков и выстроить целую теорию. Но все же... – Мой собеседник повернулся ко мне. – Есть люди, которых манит нечто более ценное, чем битые горшки.

– И вы, надо думать, из их числа?

Ньюберри резко кивнул, и я даже в сумраке увидел, как блеснули его глаза.

– Боже мой, Картер! – воскликнул он с неожиданным жаром, и слова полились из него как поток, прорвавшийся сквозь долго сдерживавшую его плотину. – Вы когда-нибудь задумывались о том, как, в сущности, ничтожно мало знаем мы о древних? Да, Петри раскапывает свои черепки и осколки, но на самом деле эти предметы могут рассказать нам о жизни их создателей ничуть не больше, чем голый череп о мыслях и чаяниях своего бывшего владельца. А какие мысли, какие дивные мечты, должно быть, посещали умы былых обитателей долины Нила. Вот они-то и интересуют меня в первую очередь. – В порыве воодушевления мистер Ньюберри потянулся и схватил меня за руку. – Да, мой юный друг, я охочусь за древними, давно позабытыми тайнами!

– Тайнами? – Я непонимающе наморщил лоб. – О каких тайнах речь?

Ньюберри спохватился, как будто понял, что сболтнул лишнее.

– Ну, я имею в виду то, о чем повествуют греческие источники, – уже гораздо более сдержанно пояснил он. – То, о чем сами египтяне дерзали говорить лишь туманными намеками, исполненными благоговейного трепета. Речь идет о мудрости и познаниях, которыми обладали египетские жрецы, о чем-то древнем, невероятно древнем, малопонятном и весьма странном... – Он сглотнул и отвел взгляд. – Я верю... – Он прервался на полуслове и снова сглотнул. – Дело в том, что легенды об этих знаниях... живы и по сей день.

– Что вы имеете в виду? – заинтересованно осведомился я.

– Здешние крестьяне... феллахи... – Он повернулся ко мне. – Они рассказывают необыкновенные истории.

– О чем?

Ньюберри покачал головой.

– Признаюсь, – промолвил я, – я крайне заинтригован, однако мне трудно поверить...

– Во что? В то, что минувшее и по прошествии стольких столетий может иметь свое продолжение?

Удивленный его взволнованным, страстным тоном, я не нашелся что ответить. Надо полагать, моя реакция не укрылась от Ньюберри, ибо он снова потянулся и мягко взял меня за руку.

– Все вокруг нас дышит историей, и история эта похожа на сам Нил, – более спокойным тоном промолвил мой собеседник. – Вечный, непрекращающийся поток. Статуэтки и горшки время сохранило для нас под слоем песка. Почему бы древним традициям, верованиям и знаниям тоже не сохраниться, а пережившим века преданиям не содержать зерно истины?

– Какие именно предания вы имеете в виду? – спросил я, надеясь, что выражение лица не выдало моего скептицизма.

– Ходят толки, будто в здешних краях сохранилась гробница. Древнее захоронение, скрытое под толщей песков, потревожить которое до сих пор никто не решился, ибо его оберегает проклятие. – Ньюберри помолчал и добавил: – Считается, что там погребен царь.

– Тот самый? Эхнатон?

Ньюберри едва заметно пожал плечами.

– Так считают местные жители. Они толкуют о древнем царе, который в отличие от прочих не поклонялся идолам, но, подобно чтящему Аллаха правоверному мусульманину, веровал в единого Бога. Во имя Всевышнего сей благочестивый владыка изгнал из этой земли всех демонов, а вкупе с ними и жрецов нечестивых, кровавых культов. Однако и этот царь впал во грех: убоявшись смерти и возжелав жить вечно, он ради этого попытался вызнать тайное имя Бога. Непомерные амбиции сгубили его, уподобив Люциферу, которого местные феллахи именуют Иблисом, эмиром джиннов. На гробницу его было наложено проклятие. Возжаждавшего вечной жизни обрекли на вечные скитания, лишили упокоения в смерти. Он и по сей день остается демоном, пребывающим между жизнью и небытием. Его дыхание – знойный ветер пустыни. Его именем матери пугают детей.

Он помолчал и улыбнулся.

– Прошу прощения за некоторую театральность изложения, – промолвил Ньюберри с нехарактерным для него смущением – Но, уверен, вы не станете отрицать, что история действительно захватывающая.

– Однако... – Я нахмурился и покачал головой. – Ведь это не более чем миф. Разве не так?

– А что такое миф, как не изложение, пусть завуалированное и в определенной степени искаженное, некой скрытой или забытой истины?

– И все же... За столь чудовищный промежуток времени... Кстати, когда он правил, этот Эхнатон?

– Как полагают, около тысяча триста пятидесятого года до Рождества Христова.

– Бог мой, но как могла сколь бы то ни было правдоподобная легенда пережить такую бездну времени?

– О, с величайшей легкостью, – беззаботно ответил Ньюберри. – Легенды местных арабов напрямую восходят к традициям Древнего Египта. Если вы мне не верите, то попробуйте сравнить всем известный цикл «Тысяча и одна ночь» с Уэсткарским папирусом.

Я промолчал, ибо не знал, что ответить. Причина была проста: слова «Уэсткарский папирус» решительно ничего мне не говорили – я впервые слышал это название. Тем не менее на лице моем, видимо, было написано сомнение, ибо Ньюберри слегка раздраженным тоном принялся проводить параллели между Эхнатоном и царем, упоминаемым в народных преданиях. И тот и другой поклонялись единому Богу и боролись с нечестивыми жрецами.

– И чем он кончил? – прервал я собеседника. – Как завершилось царствование Эхнатона?

– Это нам не известно, – мгновенно ответил Ньюберри. – Но нам достоверно известно другое. Его бунт... – Он поерзал в седле и оглянулся на пыльную, безжизненную равнину. – Его бунт не получил продолжения.

– А как же дети?

Ньюберри нахмурился.

– Что – дети?

– Если помните, на фрагменте, показанном нам Петри, царь предстает в качестве любящего семьянина. Я думал, у него были наследники.

– Были. Два сына.

– И что с ними случилось? Почему они не продолжили дело своего отца?

Ньюберри пожал плечами.

– По данному вопросу мы тоже не располагаем достоверной информацией. По сведениям, полученным в результате раскопок Петри, первый сын правил здесь не более двух или трех лет. А после воцарения на египетском троне второго сына двор покинул Эль-Амарну и вернулся в Фивы. Это нам, по крайней мере, известно точно.

– Откуда такая уверенность?

– Дело в том, что этот царь поступил так же, как и его отец: сменил имя. Первоначально он был известен как Тутанхатон, что можно перевести как «Живой образ Солнца». Но по возвращении столицы в Фивы, где по-прежнему сохраняли сильное влияние жрецы Карнака, именоваться так было решительно невозможно. Думаю, вы догадываетесь, как он себя назвал.

– Не имею представления.

– Подумайте, Картер, подумайте.

Я покачал головой.

Ньюберри улыбнулся.

– Ну как же! Разве в таких обстоятельствах могло найтись более подходящее имя, чем Тутанхамон? Понимаете? Ведь это значит: «Живой образ Амона». Тутанхамон... – повторил мой собеседник, и улыбка его сделалась мечтательной.

Вот так мне впервые довелось услышать имя царя, оказавшего поистине колоссальное влияние на всю мою дальнейшую судьбу. Стремление узнать о нем как можно больше отодвинуло в тень все другие мои мечты и надежды и со временем стало главной целью моей жизни. Думайте что хотите, но в сопутствовавших этому обстоятельствах я усматриваю своего рода предзнаменование. Ибо как раз в тот самый момент, когда прозвучало судьбоносное имя, мы обогнули очередной скальный выступ и приблизились к створу тесного ущелья, чуть сбоку от которого я увидел вырезанное на камне изображение.

Ньюберри указал на него рукой.

– Взгляните, – едва ли не торжественно произнес он. – Здесь сохранились детали, отсутствующие на фрагменте, найденном Петри.

Даже сидя в седле на спине верблюда, я вынужден был задрать голову, чтобы рассмотреть рельеф, ибо он находился намного выше уровня моих глаз. Фараона Эхнатона я признал сразу: его своеобразный облик невозможно спутать с чьим-либо другим. Причем стиль рисунка показался мне еще более гротескным, чем на фрагменте, оставшемся в палатке Петри, а стоявшие позади царя девочки выглядели моложе и причудливее. Воздев руки, царь приветствовал благодетельные лучи солнца. Однако здесь присутствовал еще и образ взрослой женщины с царской короной на голове. Несмотря на нарушение пропорций, ее изображение едва ли можно было назвать гротескным. Напротив, необычность ее облика лишь подчеркивала его прелесть. Внешность женщины завораживала и одновременно порождала в душе странную тревогу, вызывая ощущение, что такая красота не может принадлежать нашему бренному миру. Я напряг зрение, чтобы лучше разглядеть царицу, и решил подъехать поближе. Но едва я направил верблюда к утесу, угол падения закатных лучей изменился и все фигуры окрасились кровавым багрянцем, а спустя мгновение солнце зашло за горизонт, свет его померк и рельеф скрылся во мраке.

– Надо поторопиться, – озабоченно сказал Ньюберри. – Вовсе ни к чему, чтобы ночь застигла нас в пустыне.

Однако и после этого замечания он продолжал всматриваться в темноту, словно не мог оторвать взгляд от фантастического изображения.

– Тот, кто найдет эту гробницу, совершит великое открытие... – прошептал он. – Воистину великое!

– А если нам все же повезет?.. – Я помолчал. – Что тогда? Что вы надеетесь обнаружить внутри?

– Свет, рассеявший тьму, – ответствовал Ньюберри после минутного размышления. – Разгадку тайны. Ибо на том, что судьба Эхнатона представляет собой величайшую тайну, сходятся и наука и легенды.

– Но ведь легенда утверждает, что он так и не обрел покой в своей гробнице, – напомнил я со смешком.

Ньюберри оглянулся и досадливо поморщился.

– В конце концов, кто знает, какие находки нас там ждут, – раздраженно проворчал он и, бросив последний взгляд на неразличимый во тьме каменный рельеф, тронул с места верблюда. – Это есть великая тайна. Раскрытие ее уже само по себе будет величайшей наградой.

* * *

Рано утром мы безотлагательно приступили к поискам Ньюберри вновь взял с меня слово никому ни о чем не рассказывать и, со своей стороны, сделал все возможное, дабы наш ранний отъезд остался незамеченным. Поделившись своими мечтами со мной, он категорически не желал делать их достоянием кого-либо еще. Откровенно говоря, я практически не сомневался в том, что наше отсутствие вскоре привлечет внимание и возбудит любопытство остальных участников экспедиции. Во-первых, я знал своих товарищей, Блэкдена и Фрэйзера, как людей наблюдательных, а во-вторых, полагал, что верблюд отнюдь не самое неприметное животное. Однако стоило мне указать на это мистеру Ньюберри и предложить ему привлечь молодых людей к поискам, как на его лице появилось выражение, близкое к паническому.

– Нет, ни в коем случае! – пылко возразил он. – О том, что я вам рассказал, и о связанных с этим планах не должен знать никто, кроме нас двоих.

Он вновь заговорил о своих надеждах и чаяниях, уверяя, что, дабы раскрыть тайну фараона, мы должны до поры до времени свято хранить собственные секреты. Должен признаться, я согласился с ним, причем подействовала на меня не логика его доводов, а горячая убежденность. Энтузиазм оказался заразительным, и я впервые испытал то, о чем давно мечтал: подлинное трепетное возбуждение, что сродни охотничьему азарту.

В первую очередь объектом нашего внимания стали скалы над равниной. И на сей раз, когда мы, оставив позади нильскую долину, углубились в пустыню с ее уходящими к горизонту волнистыми рыжими песками, мне показалось, что мир живых остался позади, вокруг же расстилается безбрежное, пребывающее в вечном молчании ничто. Пока мы рыскали среди оврагов и расщелин, Ньюберри рассказывал мне легенду о Сете, древнем боге злобы и тьмы, оспаривавшем власть у своего брата, бога Осириса. Борьба была долгой, жестокой и исполненной драматизма, но в итоге Сет был низвергнут и изгнан в простирающуюся за Нилом пустыню. Там он и пребывает – вечно мятущийся, жаждущий отмщения дух. Когда жгучие ветры начинали дуть из-за реки и на возделанные поля наступали пески пустыни, древние египтяне со страхом в сердце молились о том, чтобы злобный Сет не вернулся и над их миром не воцарилась тьма. А по ночам, прислушиваясь к завыванию гуляющих над бескрайними безжизненными равнинами песчаных бурь, молились еще жарче, ибо пребывали в твердой уверенности, что внимают пронзительным воплям бога-демона.

– Любопытно, – заметил я. – Надо полагать, что нынешние феллахи, пересказывающие упомянутую вами легенду, слышат в стонах ветров жалобы и сетования не находящего упокоения царя.

– Любопытно и примечательно, – с улыбкой подтвердил Ньюберри. – Живучесть такого рода мифов не может не поражать.

Могу добавить, что способность этих мифов воодушевлять самого Ньюберри удивляла, пожалуй, ничуть не меньше. Представьте же себе, какое возбуждение охватило его, когда на третий день поисков явившиеся к нам трое бедуинов завели разговор о древних захоронениях, скрытых под толщей песков. Похоже, они были наслышаны о навязчивой идее мистера Ньюберри, поскольку, стоило ему упомянуть о древней легенде, повествующей о мятущемся духе фараона, как все трое принялись уверять, что могилу именно этого царя они и имели в виду.

Мы без промедления взгромоздились на своих верблюдов и, следуя указаниям проводников, углубились в пустыню. После нескольких часов утомительной езды по пескам кочевники вывели нас к древней дороге, путь по которой занял еще не менее двух часов. Наконец мы приблизились к глубокому и очень тесному ущелью, белесые стены которого были подернуты оранжево-розовыми прожилками, а на дне громоздились кучи щебня и обломков известняка. Ньюберри соскочил с верблюда. Некоторое время он перебегал от одной груды камней к другой, внимательно рассматривая каждую, а потом разочарованно воскликнул:

– Но это же карьер! Всего-навсего карьер!

Выглядел он при этом так, что жалко было смотреть.

Ньюберри поспешил к бедуинам и заговорил с ними на повышенных тонах. Спустя некоторое время бедуины принялись дружно указывать куда-то вперед, а мой спутник достал из кармана несколько монет и нетерпеливым жестом передал их в руки одного из кочевников. Тот спешился и направился вглубь ущелья, намереваясь проводить нас дальше.

– Что они говорят? – спросил я Ньюберри, поспешно следуя вместе с ним за бедуином.

– Утверждают, насколько я мог понять, что, поддавшись искушению и став слугой Иблиса, царь совершал нечестивые жертвоприношения на этом самом месте, – с сомнением в голосе ответил мой наставник, – и что где-то здесь будто бы имеются свидетельствующие о том надписи.

– А как насчет обещанных захоронений?

Ньюберри поджал губы и указал на девять шахтных стволов, уходящих под утесы.

– Это и есть так называемые гробницы, – с горечью произнес он. – И одному Богу известно, что он нам предъявит в качестве «надписей».

Я посмотрел вперед, вослед бедуину. Тот остановился у отходившей в сторону лощины, дожидаясь нас, а когда мы подошли, кивком указал на утопающий в тени проход. Ньюберри велел ему идти первым, но кочевник поежился, покачал головой, а потом, сбивчивой скороговоркой пробормотав молитву, быстро побежал обратно.

– Ну и народ! – с презрением буркнул Ньюберри и полез в расщелину.

Едва я последовал за ним, как почувствовал невероятный холод, буквально пробравший меня до костей. Мы и до этого продвигались в полутьме, но здесь тьма казалась непроглядно черной и ледяной. Я даже поймал себя на том, что дрожу точно так же, как сбежавший бедуин.

На мой вопрос о том, чувствует ли он холод, Ньюберри, раздраженно обернувшись, переспросил:

– Чувствую что?

Ответить мне не удалось: в горле вдруг пересохло и непонятный, необъяснимый страх лишил меня дара речи.

Настигнув Ньюберри у дальнего конца расщелины, я снова спросил, не испытал ли он каких-либо странных ощущений. Но мысли моего спутника были поглощены совсем иным. Похоже, он меня даже не услышал, ибо вместо ответа указал на стену.

– Судя по всему, вот то, что мы ищем. – Голос Ньюберри прозвучал уныло.

Я проследил за его жестом и действительно увидел какую-то высеченную на камне надпись. Над ней красовалось изображение солнечного диска и двух человеческих фигур – кажется, мужской и женской. Впрочем, они были так затерты, что утверждать с уверенностью я бы не взялся.

На миг мое сердце подскочило от радости, но, присмотревшись, я озадаченно нахмурился.

– Это, кажется, по-арабски? – В тоне моем звучало нескрываемое разочарование.

Мое знакомство с арабским языком было весьма поверхностным. Я провел пальцем по высеченным буквам, потом обернулся к Ньюберри.

– Можете вы прочесть, что тут написано?

Он покачал головой.

– Боюсь, моего знания языка хватит лишь на то, чтобы понять уличного попрошайку, когда тот клянчит бакшиш.

– Может, стоит это скопировать?

Ньюберри нахмурился.

– Чего ради?

– Ну-у... Я бы рискнул предположить, что перед нами изображение Атона. Это ведь его символ? – Я указал на солнечный диск.

– Не спорю, определенное сходство присутствует, – кивнул Ньюберри. – Но надпись-то арабская, а значит, этот рельеф никакого отношения к Эхнатону не имеет. И уж всяко не приведет нас к его гробнице.

– Однако, помнится, вы сами говорили...

– Что я говорил?

– Что история Египта уходит корнями в далекое прошлое... что истоки нынешних легенд лежат в глубочайшей древности... ну и все такое.

– Боюсь, это изображение к столь глубокой древности не относится, – промолвил он, глядя на диск солнца едва ли не с укоризной. – По моему разумению, оно появилось никак не раньше чем через две тысячи лет после смерти Эхнатона. Проку от него никакого. Как и от всего этого дурацкого ущелья. – Он со злостью пнул камень. – Пора идти, Картер. Надо отсюда выбираться!

Резко повернувшись, Ньюберри поспешно двинулся по тропе в обратном направлении. Прежде чем последовать его примеру, я все же достал листок бумаги и торопливо срисовал рельеф и надпись, а покончив с копированием, почти бегом устремился за своим наставником. Возможно, кому-то покажется, что у меня не в меру разыгралось воображение, однако, сам не знаю почему, оставаться в ущелье одному мне совсем не хотелось. Даже когда мы ехали на верблюдах через пустыню, я не переставал ощущать пронизывающий холод, так испугавший меня в расщелине. А когда поднявшийся ветер принялся с завыванием кружить песок, в моей памяти всколыхнулись древние суеверия, и мне почудилось, будто вой ветра и впрямь есть не что иное, как голос Сета, пробудившегося от глубокого сна и восставшего, дабы вернуть себе власть над миром.

В лагерь мы вернулись усталыми и подавленными, а поскольку наше состояние бросалось в глаза, не было ничего удивительного в том, что Блэкден и Фрэйзер поинтересовались, где это нас носило. Я ограничился лишь рассказом о найденном карьере, но по тому, как многозначительно переглянулись мои товарищи, понял: еще немного – и тайна наша будет раскрыта.

Время шло, а поиски гробницы не приносили никаких результатов. Ньюберри все больше и больше мрачнел, переживал и нервничал. Вся наша затея начинала казаться безнадежной.

Наконец рождественские каникулы подошли к концу, и я был готов вернуться к своим обязанностям по копированию. Оказалось, однако, что у Ньюберри на мой счет имелись иные планы. Он сообщил, что переговорил с моими покровителями и те дали согласие на мой переезд в Эль-Амарну, где Петри обучит меня методике поведения раскопок.

Разумеется, я отлично понимал, какими мотивами руководствовался Ньюберри: он хотел иметь в долине своего человека, чтобы без промедления узнавать о любой примечательной находке. Но какое мне было дело до его побуждений? Петри являлся величайшим археологом своего времени, и этот выдающийся человек вознамерился поделиться со мной своими знаниями. Со мной! С простым рисовальщиком-копиистом, то есть человеком, принадлежащим к едва ли не самой низшей касте в египтологии. Еще недавно я даже мечтать не смел о подобном везении. Недолгого – всего-то несколько месяцев – пребывания в Египте оказалось достаточно, чтобы детская влюбленность в эту страну чудес переросла в подлинную любовь. Я не желал для себя иной судьбы, кроме как изучать древние реликвии и раскрывать тайны далекого прошлого. А еще недавно дерзкая цель стать когда-нибудь в будущем настоящим археологом теперь уже не казалась недосягаемой.

Мне хотелось верить, что Петри – тоже самоучка – отнесется к моей увлеченности с пониманием. Впрочем, именно на увлеченность мне и следовало уповать, поскольку учение у мистера Петри едва ли обещало стать легким. Я уже был наслышан о его эксцентричности, и в самом ближайшем будущем мне предстояло в полной мере испытать ее на себе. Долго ждать не пришлось: в первый же день моего пребывания в лагере он направил меня на строительство хижины, ибо наемные рабочие занимались исключительно раскопками и использовать их в качестве слуг было строжайше запрещено. Мебель и постельное белье тоже не входили в число разрешенных в лагере бытовых удобств. Результат моих трудов был не в большей степени достоин восхищения, чем условия, в которых мне пришлось работать впоследствии. О странствиях по пустыне в поисках сокрытых гробниц или охоте за таинственными сокровищами пришлось забыть. Вместо этого мне приходилось день-деньской кропотливо просеивать песок и осторожно разбирать каменные обломки в надежде натолкнуться на черепок или осколок статуэтки. Именно из таких скудных фрагментов, как из элементов мозаики, должна была сложиться более или менее целостная картина древней жизни. Признаться, в ту пору я видел в своем учителе прежде всего упрямого, безжалостного педанта, за что ненавидел его смертной ненавистью. Но одновременно и преклонялся перед ним, поскольку он, несомненно, был гениальным археологом и, как верно заметил Ньюберри, обладал способностью воссоздавать историю из хаоса. Обливаясь потом под палящим солнцем, я трудился не покладая рук и постепенно начинал понимать, в какой мере результаты археологических исследований зависят от скрупулезного, тщательного изучения, казалось бы, несущественных мелочей. Источником познания в первую очередь служили не сногсшибательные открытия, а долгая, многомесячная, а то и многолетняя рутинная работа, связанная с исследованием, сопоставлением и осмыслением бессчетного числа мельчайших деталей. Короче говоря, Петри учил меня тому, что составляло альфу и омегу моей будущей профессии: археолог должен быть настоящим ученым, что подразумевает бесконечное терпение.

Однако, сколь бы старательно и уважительно ни относился я к этим урокам, порой мне, честно говоря, очень не хватало Ньюберри – его безоговорочной веры в необычное и той страстной увлеченности, которая окрашивала его поиски. А вот у Петри, как я знал, подобный эмоциональный подход был не в чести. Более того, однажды утром, когда я счищал со скал грунтовые наслоения, мой новый наставник едва ли не с оттенком удовольствия в голосе сообщил, что поблизости видели каких-то французов.

– Сюда, – заявил он, широким жестом обводя долину, – я их всяко не допущу, ибо это место отведено мне, и только мне. Однако если французы действительно шныряют среди утесов, тогда... – Он помолчал, поглаживая седую бороду. – Что ж, тогда можно догадаться, что именно они рассчитывают там отыскать.

Когда в тот же день в наш лагерь прибыл Ньюберри, меня это ничуть не удивило, ибо я был уверен, что он тоже прослышал про французов, и выражение его лица только подтверждало правильность этой догадки. Да Ньюберри, собственно, и не скрывал причину своего появления: он сам сказал, что собирается нанести французам визит, и даже предложил нам к нему присоединиться. Выбрав подходящий момент, мы направились в пустыню втроем. Ньюберри выглядел рассеянным и мыслями витал где-то далеко. И вдруг он буквально застыл на месте и побледнел.

– Смотрите! – воскликнул он, вытянув руку, и мы, проследив за его жестом, увидели на песке отпечатки сапог – зрелище для пустыни весьма редкое. Мы двинулись по следу, протянувшемуся на несколько миль, и он в конце концов привел нас к мрачному, окаймленному зазубренными скалами ущелью, на дне которого чуть впереди были видны две человеческие фигуры. Когда мы осторожно приблизились к ним, загадка разъяснилась. То были Блэкден и Фрэйзер. Они вели в поводу двух мулов с притороченными к седлам лопатами.

– Чем это вы тут занимаетесь, молодые люди? – осведомился Ньюберри, с трудом сдерживая гнев, а когда Блэкден забубнил в ответ что-то невнятное, схватил его за грудки. – Я спрашиваю, чем вы тут занимаетесь?

Неожиданно Блэкден рассмеялся.

– Да ничем особенным, – сказал он, – просто ищем гробницу Эхнатона.

У Ньюберри аж перехватило дыхание.

– Вы разве не знаете, что я сам искал эту гробницу? – яростно прошипел он.

– Знаем, – невозмутимо ответствовал Блэкден, – но один человек может заметить то, что проглядел другой. Вот, например... – Он достал из кармана связку бумаг. – Мы еще раз и более тщательно осмотрели карьер в пустыне. И обнаружили нечто прошедшее милю вашего внимания: загадочные граффити, относящиеся к Среднему Царству. – Он вручил Ньюберри бумаги. – Я счел себя вправе опубликовать находку.

– Но... Но ведь карьер был обнаружен мною! – взъярился Ньюберри.

– Карьер – да, но не граффити, – возразил Блэкден. – А некоторые из них представляют несомненный интерес.

– Конечно, – добавил с улыбкой Фрэйзер, – вы были настолько... как бы поточнее выразиться... увлечены собственными поисками гробницы, что на такие мелочи, как письмена, не обращали внимания. Отныне вам не стоит беспокоиться: местоположение гробницы известно. Она найдена.

– Что-о-о?! – Ньюберри утер лоб. – Где она? Где?

– Вон там, – Фрэйзер указал рукой, – в самом конце сухого русла, которое наполняется водой лишь в сезон дождей.

Дрожа от бешенства, Ньюберри несколько секунд смотрел на него неверящим взглядом, потом лицо археолога исказила судорожная гримаса, он повернулся и побежал прочь.

– Без толку! – крикнул ему вослед Блэкден, – мы только что оттуда. К гробнице они никого не подпускают.

Но если Ньюберри и услышал его, то не подал виду: он продолжал мчаться вперед. Мы с Петри, однако, за ним не последовали.

Позднее я узнал, что Ньюберри забросил свою работу, уехал в Англию и поклялся никогда более не ступать на землю Египта. Несколькими месяцами ранее мне было бы трудно поверить, что поиски гробницы могут породить столь жаркое соперничество и превратиться в навязчивую идею, способную довести человека до отчаяния, лишить его контроля над собой и побудить к совершению самых неожиданных поступков. С течением времени, однако, я стал относиться к его чувствам с пониманием, а точнее говоря, с некоторых пор в определенной мере даже разделять их, хотя, как сказал мне как-то вечером Петри, от всей этой истории остался неприятный осадок.

– Пусть случившееся послужит вам уроком, – посоветовал он мне. – Не следует направлять все свои силы и помыслы на достижение одной-единственной цели, ибо в этом случае вы рискуете пройти мимо множества других важных и интересных вещей.

Я кивнул, признавая правоту его слов. Но уже через минуту, сунув руку в карман и нащупав там бумажку с надписью, скопированной мною в карьере, я извлек для себя еще один урок: напав на какой-либо след, держи свои соображения при себе и не спеши сообщать всем и каждому о своей находке. В Египте скрытность отнюдь не является недостатком.

* * *

Несколько дней спустя, в начале января, Петри получил разрешение на посещение вожделенной гробницы. Я сопровождал его. Нетерпеливое желание узнать наконец, какие чудеса и тайны хранит это древнее захоронение, заставляло меня буквально трепетать от возбуждения. Увы, нас постигло горькое разочарование. Гробница оказалась пустой. Более того, даже роспись на ее стенах пострадала от рук каких-то вандалов. Я в полном недоумении растерянно озирался по сторонам, отказываясь верить, что перед нами действительно предмет страстных чаяний Ньюберри. Неужели таковым окажется результат ею многолетних поисков? Что же все-таки он рассчитывал найти на самом деле? Мне смутно припомнился наш давний разговор о тайной мудрости древних, о событиях, упоминать о которых по тем или иным причинам было строжайше запрещено, о веками хранимых тайнах, со временем превратившихся в народные предания, такие как, например, легенда о не нашедшем успокоения царе.

– А как насчет мумии? – спросил я француза, знакомившего Петри с результатами раскопок. – Удалось ли вам отыскать какие-нибудь следы самого Эхнатона?

Криво ухмыльнувшись в ответ, француз жестом пригласил нас следовать за ним. Пройдя по минному темному коридору и спустившись по каменным ступеням, мы оказались в круглом, обрамленном колоннами помещении. Француз поднял факел, и моему взору предстала погребальная камера.

Увы, повсюду были видны следы разрушения и насилия. Рисунки и рельефы на стенах уничтожали намеренно: головы, лица, имена в текстах исчезли – их старательно стерли. Пол усеивали каменные обломки, как оказалось – остатки разбитого саркофага. Я поднял и поднес к свету один из них. Поразительно! У меня в руках был осколок гранита!

– Какой же силой должны были обладать те, кто разрушил все это! – не сумев сдержать изумление, воскликнул я. – Такое впечатление, будто кто-то хотел навсегда искоренить саму память о погребенном здесь человеке!

– Так оно и есть, – кивнул Петри. – Думаю, на сей счет не может быть никаких сомнений. Он повернулся к французу.

– А на чем вообще основывается ваша уверенность в том, что здесь был захоронен именно Эхнатон?

Француз ответил на своем языке. Я не уловил смысл его слов, однако достаточно оказалось и жеста, которым они сопровождались: он указал на чудом сохранившийся над дверью картуш – овал, по традиции обрамлявший имя царя.

Внимательно рассмотрев картуш, Петри пожал плечами и повернулся ко мне.

– Да, это единственное, что здесь уцелело. Надо полагать, погромщики его просто проглядели.

Я покачал головой и, обведя взглядом картину разрушения, спросил:

– Но кому могло прийти в голову прилагать такие усилия ради того, чтобы уничтожить его имя?

– Кто знает? В конце концов, он был царем-вероотступником, еретиком. А ересь по самой своей природе угрожает власти и установленному порядку.

– Полагаете, это было сделано по повелению жрецов Амона?

Петри подобрал фрагмент саркофага и принялся тщательно его изучать.

– Несомненно, – задумчиво произнес он. – Эхнатон закрыл их храм и своими реформами практически лишил жрецов могущества и власти. Так что у них имелись веские основания для ненависти к мятежному фараону. Вполне естественно, что они намеревались предать его забвению.

Помолчав, археолог подошел поближе к фигуре со стертым лицом.

– И все же... – задумчиво пробормотал он. – И все же... – Петри провел рукой по самым крупным выбоинам в штукатурке. – Удары здесь наносились с куда большей силой, чем требовалось, чтобы просто сделать изображение неузнаваемым. Ненависть и отвращение, руководившие действиями разрушителей, можно назвать поистине безграничными. Осмелюсь утверждать, что ярость тех, кто крушил гробницу, смешивалась со страхом. Такое впечатление, будто одно лишь воспоминание об Эхнатоне повергало их в ужас. И не только о нем самом. Вот, взгляните... – Петри указал на следующий рисунок. – Видите? Здесь, судя по фигурам, были изображены его дети. Их лица тоже стерты. Нечто похожее мы встречаем не только здесь, но и в других местах. Неопровержимые свидетельства тщательного искоренения всего, что связано с именем Эхнатона, его деяниями и его родом, мы находим по всему Египту.

– Неужели? – удивился я. – Но разве и он, и его потомки не принадлежали к законно царствовавшей династии?

– Принадлежали, – кивнул Петри. – Им предшествовала долгая череда великих царей, но, похоже, эта древняя династия правителей Египта пресеклась именно на двух сыновьях Эхнатона.

Я попытался вспомнить все, что рассказывал мне о них Ньюберри. Особенно о том, который изменил свое имя.

– Один из них, кажется, назвался Тутанхамоном?

– Да. – Петри посмотрел на меня с удивлением. – Вот уж не думал, что вы о нем знаете.

– Увы, но, кроме имени, мне ничего не известно.

– Вы в этом не одиноки. Сведения о нем практически отсутствуют, а о его предшественнике Сменхкара информации и того меньше. Оба правили, обе умерли, а все остальное покрыто мраком. Что ни говорите, а жрецы Амона добились своего. Вплоть до начала нашего столетия, до времени, когда здесь начали проводить раскопки, никто даже не слышал о фараоне по имени Эхнатон.

– Неужели его имя было напрочь вычеркнуто из истории государства?

– О да, – кивнул Петри. – В сохранившихся египетских текстах вы не отыщете ни единого упоминания о нем. Похоже, саму память о нем предали проклятию.

– Да, похоже, – негромко подтвердил я, в который уже раз вспомнив легенду о лишенном покоя царе, и снова посмотрел на разбитый саркофаг. – Его и вправду постигло страшное проклятие.

Завершив наконец осмотр, мы направились к выходу. После сумрака погребальной камеры солнечный свет и голубизна неба показались нам особенно яркими и доставили обоим несказанное удовольствие. Похоже, посещение гробницы оказало странное воздействие не только на меня, но и на Петри, ибо пока мы шли пешком по равнине, он хранил молчание, да и весь тот вечер пребывал в меланхолическом настроении. Позднее, когда мы сидели возле костра, он заговорил об Эхнатоне и периоде его правления, причем слова его заставили меня вновь вспомнить о Ньюберри.

– Когда я стоял там, внутри, – признался археолог, – мне казалось, что сам воздух вокруг пронизан древними чарами. Откровенно говоря, меня всегда мутило от всяких дурацких суеверий, но на сей раз трудно было отделаться от впечатления, будто рядом витают какие-то тени.

Он поворошил костер. Оранжевые искры взметнулись и угасли в ночи.

– Какие же тайны хранит эта гробница, – с неожиданным чувством воскликнул Петри, – если она до сих пор источает ауру зла и отчаяния? Ведь если кто-либо из фараонов и заслуживал доброй памяти, то в первую очередь Эхнатон. В отличие от своих воинственных предков, безмерно восхвалявших себя за пролитые ими же реки крови, он был привержен свету, истине и животворной силе солнца. И все же... – Археолог умолк и нахмурился. – Интересно... – Он поднялся на ноги и устремил взгляд к видневшейся в отдалении линии утесов. – Как объяснить то, что я испытал в его погребальной камере?

Петри надолго замолчал.

– Вопросы, вопросы... – вновь заговорил он, раздраженно пожимая плечами. – Сплошные загадки. А вот ответов, увы, почти нет. Впрочем... – Мне показалось, будто в его голосе проскользнули усталые нотки. – Боюсь, такова уж печальная особенность нашей с вами профессии.

Однако при всем грустном скепсисе этого заявления Петри отнюдь не распростился с надеждой на новые открытия. Несколько дней спустя он сообщил, что добился для меня разрешения скопировать рисунки и рельефы со стен, и по этой причине я вновь оказался в усыпальнице Эхнатона. Петри не было надобности призывать меня к внимательности и скрупулезности, но, несмотря на все старания и жажду удовлетворить собственное любопытство, я не обнаружил ничего такого, что поразило бы мое воображение. Правда, выяснилось, что настенная живопись, к счастью, пострадала не столь безнадежно, как нам показалось на первый взгляд. Самому страшному надругательству подверглась главная погребальная камера, тогда как в боковых отсеках удалось обнаружить практически не поврежденные изображения. Наиболее сильное впечатление произвела на меня трогательная сцена оплакивания царем и царицей маленькой девочки, лежавшей на погребальных дрогах, – видимо, их дочери. Древний художник так убедительно передал неизбывную скорбь царя, рыдающего над телом горячо любимого ребенка, что я словно слышал исполненные страдания вздохи и стенания. В какой-то момент мне даже почудилось, будто владыка Египта вовсе не умер и если я оглянусь, то увижу его воочию – здесь, в этой камере, за моей спиной. Я непроизвольно обернулся и, конечно же, никого не увидел. Однако обратил внимание на нечто иное. Осознав, что именно предстало моим глазам в луче фонаря, я едва не задохнулся от волнения.

Изображение солнца! Оно пряталось в углу, глубоко в тени, и я запросто мог пройти мимо этого рисунка. Он был выполнен не в стиле остальных изображений, а так, словно над ним работали в большой спешке, и мне показалось, что подобный рисунок я уже рассматривал раньше. Стоило мне сделать шаг вперед, как последние сомнения исчезли: солнце, сидящие под ним человеческие фигуры и арабские письмена были идентичны тем, что я видел в карьере. Поскольку такое совпадение никак не могло оказаться простой случайностью, я дрожащими руками принялся копировать изображение. По окончании работы, когда чертежная доска была уже отложена в сторону, мне показалось, будто участок стены в круге падавшего на нее света фонаря имеет не совсем обычный оттенок. Я максимально напряг зрение и с изумлением обнаружил, что из-под небрежно нарисованного изображения солнца проступает другое – женский портрет. Судя по стилистическим особенностям, он относился к эпохе правления Эхнатона и, скорее всего, не был уничтожен так рьяно потрудившимися в гробнице ненавистниками фараона-вероотступника только благодаря своему неприметному положению. Однако при взгляде на лицо женщины мне пришла в голову другая мысль: руку осквернителя могил могла удержать и другая причина – несравненная, потрясающая красота, которая ошеломляла, завораживала, вызывала благоговение. Ею хотелось любоваться, любоваться и любоваться... Голова жившей в глубокой древности красавицы казалась величественной орхидеей, распустившейся на стройном стебле шеи; взгляд четко очерченных, огромных глаз был холоден и горделив; губы, слегка изогнувшиеся не то в одобрительной, не то в презрительной полуулыбке, манили в немыслимые, непостижимые глубины. Собственно говоря, только губы и сохранили первозданную яркость. Несмотря на минувшие тысячелетия, они остались свежими и насыщенно красными. Того же цвета, осенило меня внезапно, что и нарисованное тут же солнце.

Догадка относительно принадлежности портрета возникла у меня почти мгновенно. Тем не менее я наклонился в поисках какой-либо надписи и довольно скоро нашел рядом с изображением полустертые мазки. Приобретенные к тому времени навыки распознавания иероглифов позволили мне – хотя и не без труда – составить из сохранившихся символов слоги, а из слогов – слово. Точнее, имя: Не-фер-ти-ти. Радуясь в душе правоте собственных предположений, я невольно улыбнулся. Да, это она – супруга Эхнатона, царица Нефертити, «Красавица грядет».

Вниз по стене тянулись линейки других иероглифов. Я позволил себе вновь улыбнуться. Не приходилось сомневаться в том, что находка чрезвычайно заинтересует Петри, ибо царица Нефертити – фигура в истории столь же таинственная, как и Эхнатон. Я сам с первого же взгляда на чудом уцелевший потрет стал пленником ее чар. Красавица, что и сулило ее имя, явилась, но практически ничего больше о ней известно не было. Древняя, незыблемая традиция требовала, чтобы владыка Египта брал в жены свою сестру, однако Эхнатон был склонен попирать традиции. Кем в действительности являлась Нефертити, откуда она приехала и как оказалась при дворе – ответов на эти вопросы египтология не давала. Одно, во всяком случае, было известно точно: она не принадлежала к царствовавшему дому. У Петри, насколько мне было известно, имелись на сей счет некоторые соображения, но, к сожалению, абсолютно бездоказательные.

Я снова схватился за свою доску. Пусть скудные познания не позволяли мне прочесть всю надпись, но скопировать ее я мог. Петри сумеет перевести текст, и кто знает, какая информация может в нем содержаться.

И действительно, кто? Даже сейчас, тридцать лет спустя, когда я сижу здесь, под теплыми лучами фиванского солнца, этот вопрос вызывает у меня озноб. Вообще-то, я по природе своей вовсе не наделен избыточным воображением и отнюдь не склонен к фантазиям, однако в извинение своего тогдашнего, юношеского легкомыслия должен сказать, что случившееся несколько мгновений спустя заставило меня твердо усвоить одну непреложную истину. Археолог, алчущий открытий, находок и познания, зачастую склонен легко забывать о том, что являющаяся предметом его вожделений гробница есть нечто больше, нежели просто вместилище древних артефактов. Прежде всего, это усыпальница – место упокоения мертвых, и хотя я, конечно, скептически отношусь к россказням о привидениях, мне почему-то кажется, что умершие порой способны удивить тех, кто дерзновенно и бесцеремонно тревожит их покой.

Именно такое впечатление вынес я из случившегося в тот день. Сначала, когда я неотрывно таращился на изображение Нефертити, мне вдруг показалось, будто царица оживает... Улыбка ее сделалась шире, глаза заблестели... Меня парализовал ужас Никогда прежде мне не доводилось встречать столь страшный взгляд. Создавалось впечатление, будто в глубине прекрасных глаз таится первозданный кошмар, а сама их обладательница при всей своей красоте вовсе не человек, но некое таинственное и опасное порождение замогильного мрака Переполненный эмоциями, я, разумеется, все же осознавал нелепость подобных фантазий и, чтобы отделаться от наваждения, заставил себя отвернуться и протереть глаза. Взглянув на портрет снова, я убедился, что это не более чем рисунок и никакой угрозы для меня в нем нет. И тем не менее... Мне показалось, что губы царицы стали чуть полнее и сочне, чем несколькими минутами раньше. Крайне заинтригованный столь странной метаморфозой, я поначалу попытался убедить себя в том, что причиной ее послужило изменение угла падения света Но даже после того, как фонарь был перемещен в прежнее положение, моя галлюцинация – или уж не знаю, что это было, – не исчезла Стыдно признаться, но даже по прошествии стольких лет я краснею при одном только воспоминании о своем следующем поступке. Как бы то ни было, изумление и любопытство мои оказались столь сильны, что я склонился к портрету, словно намереваясь тронуть поцелуем соблазнительные губы, а рука моя сама собой потянулась к стене и кончик пальца едва не коснулся щеки царицы. В то же мгновение фреска, замерцав перед моим взором, отделилась от стены, повисла в воздухе, а потом осыпалась на пол, превратившись в тончайший слой невесомой пыли. На месте портрета остался лишь голый камень.

Я так и не решился рассказать о случившемся Петри – слишком уж сильно было чувство вины. Вместо этого на протяжении нескольких недель я лез из кожи вон, силясь обнаружить нечто невероятно ценное с исторической или эстетической точки зрения и таким образом искупить свой грех. Увы, все мои чаяния оказались тщетными. Ничего хотя бы отдаленно сопоставимого со столь постыдно и нелепо уничтоженной мною находкой отыскать так и не удалось.

Правда, почти перед самым окончанием нашей работы на этом участке раскопок я все же показал Петри скопированный рисунок с арабской надписью. Изображение солнца и солнцепоклонников вызвало у него мимолетный интерес, но не более того. Как и Ньюберри, мысль о том, что арабы могли воспроизвести изображение, относящееся к эпохе Эхнатона, он находил не заслуживающей внимания.

– Несомненно, это оригинальная гипотеза, – сказал он мне, – но, увы, ни на чем не основанная. Изучите как следует имеющиеся источники, Картер, и вы увидите: это нелепое предположение развеется в пыль.

Разумеется, археолог не мог знать, какой болью отзовется в моем сердце упоминание о «пыли». В наших последующих беседах я больше не возвращался к этому вопросу, однако, несмотря на пренебрежение, с каким воспринял мои домыслы Петри, мне все равно казалось, что и рисунок, и надпись чрезвычайно важны, а быть может, представляют собой ключ к величайшей тайне.

Два последующих открытия утвердили меня в этой точке зрения. Первым из них стал перевод арабской надписи. Поначалу я боялся, что она вообще лишена смысла, ибо Петри, прилично знавший арабский, не смог прочесть скопированную мною вязь, а когда я показал свою бумагу старейшине ближайшей деревни, тот лишь хмуро пожал плечами. Возможно, это заставило бы меня махнуть на всю затею рукой, но я случайно приметил, что, вперив взгляд в срисованные каракули, старик вздрогнул и побледнел.

На следующий день, когда Петри был в отлучке, я спросил десятника, не поможет ли он мне с переводом. Сносно объяснявшийся по-английски араб охотно согласился, но, стоило ему увидеть текст, тоже побледнел и замотал головой. Правда, в отличие от деревенского старейшины десятник не мог отрицать, что узнал эти строки, и я твердо вознамерился выяснить наконец правду.

– Плохие слова, – запинаясь, пробормотал араб. – Не надо их читать, не надо знать. Это плохо.

– Почему? – настаивал я, еще более заинтригованный таким поворотом дела.

Десятник затравленно огляделся по сторонам, словно надеясь на помощь, но поскольку ожидать ее, похоже, было неоткуда, вновь покачал головой и глубоко вздохнул.

– Это проклятие, – прошептал он, указывая на скопированную мною в карьере надпись. – Проклятие Аллаха: «Изыди навеки, ибо ты проклят». Так сказано в Священном Коране.

– А на кого пало проклятие Аллаха? – не отставал я.

– Конечно на Иблиса, на падшего ангела, – дрожа и запинаясь, ответил араб. – Теперь вы видите, господин, это плохие слова и знать их ни к чему.

– А это что? – игнорируя его страхи, указал я на вторую строчку. – Тоже выдержка из Священного Корана?

Десятник нервничал так, что на него жалко было смотреть. Однако отступать я не собирался. Бедняга застонал, покачал головой и пробубнил что-то невнятное.

– Прошу прощения, – гнул свое я, – боюсь, мне не все удалось разобрать.

– Нет, – чуть ли не со слезами вымолвил мой собеседник, – это гадкий стих, злой. Вовсе не из Корана, нет, Священный Коран был написан Всемилостивейшим Аллахом, а это... – Он указал дрожащей рукой на письмена. – Это написал Иблис, отец лжи.

– И что же именно он написал, этот Иблис?

Десятник завел свою прежнюю шарманку с нытьем, вздохами и качанием головой, но посредством небольшого финансового вливания мне удалось-таки склонить его к более продуктивному сотрудничеству.

– "О Лилат помыслил ли ты? – страдальческим голосом прочел он. – Помыслил ли об иной, великой? Воистину надобно трепетать пред ликом ее, ибо велика Лилат среди богов".

– Кто она такая, эта Лилат?

Десятник пожал плечами.

– Ты наверняка знаешь.

– Это запретное знание.

На сей раз не помогли и деньги.

– Клянусь, я не знаю, господин, – уверял меня араб, с сокрушенным видом отказываясь от очередной подачки. – Она из числа величайших демонов – одна из тех, кого следует страшиться... Но сказать больше, мой господин, я не могу... Истинная правда, господин, не могу!

Я поверил ему, тем паче что весь наш разговор о каких-то там демонах вдруг показался мне невероятно смехотворным, и, отпустив десятника, я остался наедине со своими мыслями. Надо признаться, невеселыми. Получалось, что все мои надежды и чаяния пошли прахом, а непомерные амбиции завели в трясину нелепых суеверий. Иблис! Лилат! Стихи из Корана! Какое отношение мог я иметь к подобной белиберде? Ну что общего может быть у серьезного исследователя с такого рода мифами? Стыдно даже всерьез думать о подобных вещах! Я вернулся к рутинной и не воодушевляющей, но зато и не сулящей подобных разочарований работе на раскопках. Выуживая из песка черепки и обломки, я дал себе слово навсегда выбросить из головы все вздорные фантазии.

Неукоснительно следовать этому решению мне удалось в течение нескольких недель. Наверное, я твердо придерживался бы данного себе слова гораздо дольше, не помешай тому сделанная мною в последние дни нашей работы в Эль-Амарне вторая, еще более поразительная, находка. Точнее сказать, находка была не совсем моей. Жара к тому времени стояла такая изнурительная, что я занедужил и поневоле все чаще оставлял работу, чтобы хоть немного отдохнуть и освежиться в тени пальм. Во время одной из таких передышек ко мне подошел землекоп. На раскрытой ладони его вытянутой вперед руки что-то сверкнуло. Золотое кольцо! Я был настолько измотан и слаб, что в первый момент находка не вызвала у меня особого интереса. Но стоило мне приглядеться, как от плохого самочувствия не осталось и следа. Отказываясь верить глазам, я тщательно потер их, дабы проверить, не окажется ли кольцо лишь навеянным жарой мороком. Нет! Вот оно! И гравировка на нем никуда не исчезла! Здесь повторялся так хорошо знакомый мне сюжет: две согбенные человеческие фигуры под солнечным диском. Заплатив землекопу, я поспешил в свою палатку, достал копии, сделанные мною с прежде найденных изображений, и сравнил их с рисунком, выгравированным на кольце...

Из груди моей невольно вырвался вздох.

Изображения были идентичны.

Оправившись от потрясения, я поспешил на поиски рабочего, и тот проводил меня на место, где была сделана находка. Я изучил раскоп и по характеру сопутствующих деталей – кирпичной кладки, глиняных черепков и всего прочего – пришел к выводу, что кольцо, несомненно, является артефактом эпохи Эхнатона. И все же, несмотря на столь очевидные доказательства, мне было трудно в полной мере поверить им и признать их неопровержимость. А еще труднее постичь и внятно объяснить, что же все это означает.

Как могли оказаться практически идентичными рисунки, разделенные колоссальным интервалом времени – в две тысячи лет? Могло ли это оказаться простым совпадением или здесь присутствовало нечто большее? Ответить на подобные вопросы я, разумеется, тогда не мог, но сомнений в их важности и в необходимости их постановки у меня не осталось.

Правда, задаваться ими мне предстояло уже не в Эль-Амарне, ибо вскоре работы на раскопках завершились и по окончании сезона я уехал. Но то, что удалось там узнать, переменило всю мою жизнь.

Петри заложил основу моего становления как профессионального археолога, человека, способного кропотливо трудиться, терпеливо искать и, главное, смирять необузданную энергию и порывы воодушевления, способные завести неведомо куда. Кроме того, работая под его руководством, я не только усвоил азы археологической науки, но и – в этом я был совершенно уверен – столкнулся с интригующей, непостижимой загадкой. Как выяснилось позже, этой загадке суждено было преследовать меня на протяжении многих и многих лет.

* * *

После отъезда из Эль-Амарны я, признаться, опасался, что вовсе лишусь работы и буду вынужден покинуть Египет. Но мне повезло – и, надо сказать, основательно: осенью 1893 года я получил должность, позволявшую заниматься любимым делом и удовлетворять свою любознательность. Благодаря рекомендациям и поддержке моих благодетелей мне предоставили не только работу, но и возможность исследовать именно тот район страны, который интересовал меня более всего. Рассказы Петри о величии Египетского царства пробудили во мне страстное желание собственными глазами увидеть храм в Карнаке и досконально изучить окрестности древних Фив. И вот наконец я оказался там, куда столь страстно мечтал попасть и где нахожусь сейчас.

Должен сказать, что, хотя мне довелось провести в этом месте долгие годы, оно никогда не переставало возбуждать мое удивление. Здесь в отличие от любой другой части Египта время кажется остановившимся, а прошлое и настоящее – слившимися воедино. Нил, пальмы, орошаемые поля, купающиеся в лучах полуденного солнца, воспринимаются не как элементы природного ландшафта, а как застывшие, не меняющиеся с течением веков декорации. Помню, как поразила меня эта мысль в самый день прибытия в Фивы, когда, выглянув из окна поезда, я увидел возвышающуюся над далекими пальмами каменную громаду и понял, что передо мной великий храм Карнака. Нетерпение увлекло меня к нему сразу же после приезда, а пребывание в этом воистину циклопическом сооружении утвердило во мнении, что монументальное величие храма действительно способно противостоять сокрушительной силе столетий. Дворы, колоннады, галереи... Казалось, будто храм бесконечен, и я, разумеется, не мог не сравнить его непревзойденную красоту с безжизненными песками пустыни возле Эль-Амарны, находившейся в двухстах милях к северу отсюда. Здесь, в сердце грандиозного комплекса, я проникся еще большим интересом к Эхнатону и его дерзновенным реформам, ибо понял, что своей попыткой уничтожить Карнак он вознамерился сотворить то, что не под силу самому Времени. Какие мечты могли подвигнуть его к решению бросить вызов подобному устрашающему величию? Какие надежды? Какие чаяния? Или, быть может, опасения?

Мне, конечно, хотелось бы задержаться в Карнаке, познакомиться с ним поближе и проникнуть хотя бы в некоторые хранимые им тайны. Однако новые служебные обязанности требовали моего присутствия в других местах, и в тот же вечер, едва стали сгущаться сумерки, я переправился на западный берег Нила.

Плодородные, щедро удобренные илом поля вскоре сменились рыжевато-коричневыми песками, за которыми, на фоне закатного зарева, выделялся невысокий скальный хребет. Здесь, согласно верованиям древних, пролегала граница между миром живых и царством мертвых. Считалось, что как солнце заходит за горизонт, так и души умерших отравляются на запад, в неведомые дали за пределами пустыни. Именно в районе этой предполагаемой границы мне и предстояло работать, ибо там были сосредоточены памятники, представлявшие огромный научный и художественный интерес. Сказочный город мертвых – своего рода врата в иной мир – стал подлинной Меккой для археологов.

На протяжении следующих шести лет я неустанно трудился, совершенствуясь в избранном ремесле. Мне посчастливилось участвовать в раскопках величайшего из погребальных храмов фараонов. Практически полностью скрытый песками в момент моего прибытия сюда, он постепенно раскрывал свои тайны, являя миру подлинные шедевры искусства Раскопки были изнурительными, и мне не удавалось найти что-либо, способное пролить свет на загадки Эль-Амарны, но тем не менее воспоминания о проведенных там годах не вызывают у меня досады. Порой мне казалось, что, если бы в начале моего жизненного пути карты судьбы легли по-иному, из меня мог бы получиться неплохой сыщик. Не Шерлок Холмс с его интуицией и блестящими озарениями, но добросовестный детектив, тщательно собирающий, исследующий, анализирующий и сопоставляющий все улики, дабы из-под множества наслоений извлечь зерно истины. Я понимал, что для достижения заветной цели мне потребуются профессиональные навыки, глубокие познания и опыт, и успешно приобрел все это за время шестилетней работы в храме. Именно в Карнаке я узнал о Древнем Египте, его истории и его жителях больше, чем мог бы узнать в каком-либо ином месте, и наилучшим образом подготовился к величайшему и важнейшему в своей жизни предприятию.

Справедливости ради следует сказать, что и в период своего ученичества, честно и скрупулезно исполняя свои рутинные обязанности, я отнюдь не забывал о загадках, взбудораживших мое юношеское воображение. Да оно и не диво: прямо за храмом, в котором велись работы, вздымался могучий утес, а за ним простиралась укрытая от ветров, а вместе с ними, кажется, и от самого дыхания жизни Долина царей. По моему разумению, ни одно из чудес Египта не пробуждало стольких фантазий и не вызывало большего любопытства. В древние времена целые династии сменявших друг друга фараонов находили последнее пристанище в вырубленных в толще камня гробницах, и даже по прошествии тысячелетий это место внушало благоговение и трепет, как то и подобает обиталищу смерти. Попавшему туда было очень легко вообразить, будто он оказался в каком-то ином мире, а петляющие по долине, четко выделяющиеся на фоне песка и скал белесые тропы есть не что иное, как известковые прожилки неимоверно огромного окаменевшего чудовища. Всю полноту впечатлений от тишины темных, с таящимися в углах черными тенями погребальных камер, где эхо шагов могло показаться громом, от жаркого, обжигающего при каждом вдохе воздуха, а главное, от незримой ауры всепроницающей Вечности невозможно передать словами.

Однако при всей грандиозности великолепных памятников Долины царей я не обнаружил на их стенах ни единого изображения, способного сравниться с непостижимо прекрасным и одновременно устрашающим портретом Нефертити. Ее лицо то и дело возникало перед моим мысленным взором наяву или представало в снах – оно будоражило фантазию, манило, увлекая меня к неведомой цели.

Не встретил я в Долине царей и каких-либо загадочных символов, равно как и арабских надписей, подобных виденным мною в Эль-Амарне, хотя, признаться, наличие таковых заслуживало бы куда большего удивления, нежели их отсутствие. В конце концов, стражем этой Долины был отнюдь не Атон, лучезарный образ единого бога, а древние божества подземного мира. Те самые, с почитанием которых так страстно желал покончить Эхнатон.

Чаще всего на стенах гробниц попадались изображения Осириса – бога и первого владыки Египта, чью власть над долиной Нила оспаривал его брат Сет. Изучая фрески и рельефы, я вспоминал легенду, рассказанную мне Ньюберри. Бог зла дважды убивал своего брата; в первый раз он заключил его тело в саркофаг, а во второй – расчленил и разбросал части тела по всему миру. Однако сестра Осириса, великая богиня Исида, вернула его к жизни, и этот бог навеки воцарился в подземном мире. Естественно, что образ владыки царства мертвых практически всегда присутствовал в местах погребений фараонов. Легенды умалчивали о том, как именно осуществила Исида воскрешение, однако едва различимую улыбку на непроницаемом лице вечного стража царских саркофагов можно было воспринять как намек на его готовность поделиться этой тайной по крайней мере с душами царей. И опять же, размышляя об этом, я вновь и вновь вставал в тупик перед загадкой Эхнатона: что могло побудить его отречься от почитания такого бога, то есть, по существу, отказаться от перспективы вечной загробной жизни.

К сожалению, у меня не было возможности проводить раскопки в Долине, а без них ни на какие серьезные открытия не приходилось и надеяться. Оставалась лишь тоненькая тропка, способная привести меня к истине. Та самая, которую указал Ньюберри. Вспоминая пересказанную им арабскую легенду о царе, предавшемся гордыне и не обретшем упокоения, я подумал о том, что такого рода мифы вполне могли бы бытовать и в окрестностях Фив. Кроме того, не следовало упускать из виду тот факт, что уж одна-то традиция, восходящая к глубочайшей древности, благополучно сохранилась здесь до наших дней. Со времен фараонов Долина царей из века в век притягивала к себе бесчисленные орды расхитителей гробниц. Следы их варварской деятельности попадались чуть ли не на каждом шагу: полузасыпанные углубления, откуда были похищены мумии, обрывки холстов, торчавшие из песка, осколки разбитых каменных гробов... и так далее, и так далее – перечислять можно бесконечно. Грабители вывезли или уничтожили несметное количество шедевров искусства и тем самым нанесли науке неоценимый и непоправимый ущерб. Однако, имея дело с материальными свидетельствами минувших эпох, они, сами того не подозревая, могли извлечь из своих находок крупицы интересной для меня информации. К тому времени мне уже удалось сносно освоить разговорный арабский, так что душными ночами, когда назойливая мошкара все равно не позволяла заснуть, я нередко покидал свое жилище и наведывался к старейшине соседней деревни.

Разумеется, прямых ответов на большую часть моих вопросов я не получал, но это меня не удивляло, поскольку рассчитывать на немедленный результат было бы нелепо. Опыт научил меня не торопить события. Расспрашивая о тайнах древних гробниц, я чувствовал, что мои собеседники многое скрывают, однако их поведение свидетельствовало о том, что интересующие меня предания все-таки существуют, а значит, следовало лишь терпеливо ждать, внимательно слушая рассказчиков и мотая на ус все, что могло иметь хотя бы косвенное отношение к предмету моих исканий.

Бывало, потягивая кофе и вслушиваясь в длинные, витиеватые истории, которые знатоки легенд излагали по памяти, я улавливал туманные намеки на некую магическую тайну, связанную с Долиной царей и защищенную страшным проклятием. Выделить что-либо конкретное мне удавалось далеко не всегда, но эти истории будоражили мое любопытство: трудно было не задуматься о том, какие реальные факты скрываются за поэтическими наслоениями позднейшего времени.

Впрочем, пока я был занят работой в храмовом комплексе за пределами Долины, этот вопрос едва ли можно было считать актуальным.

Осенью 1899 года, к концу шестого сезона полевых работ в Фивах, в моей судьбе внезапно произошел резкий поворот. Как выяснилось, упорное стремление начинающего археолога неуклонно следовать своему призванию и в совершенстве овладеть навыками избранной профессии было замечено и высоко оценено. Я получил неожиданное предложение: занять пост главного инспектора древностей. Столь высокая честь казалась мне тем более удивительной по двум причинам. Первая из них – молодость: мне минуло всего двадцать пять лет. Вторая, намного более серьезная, причина состояла в том, что я не француз. Предубеждения Петри оказали на меня большое влияние и сформировали весьма невысокое мнение о Службе древностей. Ничего хорошего от ее чиновников я не ожидал. Однако в действительности глава Службы древностей мсье Гастон Масперо оказался человеком дельным и весьма проницательным. Более того, смею предположить, что именно благодаря тому, что он был не англичанином, а французом, ответственная должность досталась лицу столь скромного происхождения, как ваш покорный слуга.

Разумеется, я принял это лестное предложение с гордостью, волнением и благодарностью. И с огромными ожиданиями, ибо теперь мне предстояло стать ответственным за историческое наследие всего Верхнего Египта.

В том числе и за исследовательскую работу в Долине царей.

* * *

Новое назначение пробудило во мне чувство внутренней удовлетворенности и позволило почувствовать себя настоящим археологом. Однако в первые месяцы работы я не раз вспоминал преподанный мне когда-то урок: рассыпающийся в прах портрет Нефертити. А кроме того, я все больше и больше укреплялся в убеждении, что главной в моей профессии добродетелью всегда было, есть и будет терпение, терпение и еще раз терпение. Разумеется, мне хотелось как можно скорее заняться раскопками и совершить великие открытия, однако я сознавал, что прежде всего надлежит по-настоящему изучить и тщательнейшим образом описать уже найденные гробницы. Итак, уподобившись любимому моему персонажу – детективу, расследующему запутанное преступление, я начал со скрупулезного сбора свидетельств и улик.

И почти сразу удалось обнаружить нечто поразительное. Оказалось, что кто-то меня опередил: во всех недавно раскрытых гробницах обнаружились крохотные амулеты. Их оставили либо на груди лежащих в саркофагах мумий, либо возле изображений Осириса – у его ног. Сами амулеты были изготовлены недавно, но зато запечатленный на каждом из них образ заставил мое сердце забиться так сильно, что, казалось, оно готово вот-вот выскочить из груди. То были грубовато выполненные копии так хорошо запомнившегося мне сюжета: солнечный диск и две человеческие фигуры.

Вот уж загадка, так загадка! Считалось, что символу Атона не могло быть места в Фивах, в сотнях миль от Эль-Амарны. Но еще более непостижимым казалось современное происхождение амулетов. Как объяснить их появление? Зачем местным жителям, правоверным мусульманам, изготавливать и подбрасывать в могилы языческих царей языческие же символы? Однако стоило вспомнить, что граффити из Эль-Амарны, судя по арабской надписи, тоже выполнили приверженцы Мохаммеда. Параллели – и весьма определенные, – несомненно, существовали, и все же подобное совпадение не могло не удивлять.

Правда, разговор с моим десятником, Ахмедом Гиригаром, помог пролить некоторый свет на удивительную загадку.

К Ахмеду я испытывал полное доверие, ибо он давно руководил землекопами, отличался порядочностью и основательностью и лучше кого бы то ни было знал Долину царей.

И вот однажды, обнаружив на груди мумии очередной амулет, я вручил находку Гиригару.

Десятник скривился.

– Ты знаешь, что это? – спросил я.

– Знаю. – Он презрительно передернул плечами. – Это доказательство того, что глупость по-прежнему живет и процветает.

Заинтригованный, я попросил объяснений.

Десятник вновь повторил пренебрежительный жест.

– Невежественные люди верят, что в каждой найденной и вскрытой гробнице нужно оставить такой амулет, чтобы усопший царь не пробудился.

– А с чего ему пробуждаться? – не понял я.

– Это все чепуха, господин, полнейшая чепуха.

– Естественно, – не отставал я. – Но что говорят люди?

– Есть старая история. – Ахмед посмотрел вниз, на мумию. – Очень старая... Будто бы когда-то, давным-давно, нашли гробницу. Богатую, полную золота и других несметных сокровищ, но и заключавшую в себе ужасную тайну.

Гиригар сглотнул и умолк – видимо, ему стало не по себе. Но я уже не мог оставить его в покое.

– Что еще за тайна? Какая тайна?

Ахмед посмотрел на меня исподлобья и неожиданно рассмеялся.

– А вы как думаете, господин? В наших дурацких историях, едва только речь заходит о сокровищах, непременно появляется какой-нибудь демон. Тот, с которым связывают этот амулет, был когда-то фараоном. Его захоронили в гробнице. А когда усыпальницу вскрыли, он жестоко наказал тех, кто осмелился на столь дерзновенный поступок, ибо обладал властью над духами мертвых.

Десятник умолк, склонился еще ниже над мумией и продолжил:

– В конце концов милостью Аллаха тот демон был уничтожен. Гробницу, как вы понимаете, господин, снова запечатали и на долгие годы Долину оставили в покое: люди боялись, что там, где найдутся сокровища, им наверняка встретятся и демоны.

– А как же теперь?..

Ахмед взглянул на меня вопросительно.

– Выходит, теперь люди перестали бояться демонов?

– Вовсе нет, господин, – прошептал Ахмед, неожиданно сделавшись серьезным. – Демонов они боятся ничуть не меньше, чем прежде. Но... – Он поднял свечу, чтобы получше рассмотреть амулет, и слегка улыбнулся. – Разве так было не всегда? Разве во все времена страх не отступал перед жаждой наживы?

Поразмыслив над услышанным впоследствии, я помимо всего прочего счел высказывание десятника разумным предупреждением, адресованным, собственно, даже не лично мне, а любому вознамерившемуся здесь работать инспектору. Естественно, игнорировать такое предупреждение было бы неразумно. Во избежание варварских грабежей я поспешил распорядиться об установке на входах во все гробницы прочных дверей с надежными запорами. Увы, мне еще не раз пришлось вспомнить слова Ахмеда насчет подавляющей страх алчности, ибо они получали все новые и новые подтверждения. Всего через несколько месяцев после нашего разговора воры вторглись в ту самую гробницу, где он имел место. Они сорвали даже пелены с мумии. К счастью, никаких ценных предметов ни в саркофаге, ни в самой погребальной камере не оставалось, а потому нанесенный ущерб был невелик. Однако мне стало ясно, что сохранность гробниц требует дополнительных усилий. Я приказал еще лучше укрепить двери и врезать в них дополнительные замки, а также смонтировать электрическое освещение и выставить ночные караулы. Более того, для верности я сам – один и без оружия – обходил по ночам утесы, дабы убедиться, что расхитители не ведут где-либо тайные раскопки. По правде сказать, в такие моменты, когда с неба струился звездный свет, вокруг царило безмолвие и повсюду в кромешной тьме скрывались бесчисленные древние могилы, поверить в демонов было совсем нетрудно.

Должен признаться, что неослабевающий интерес к Долине царей со стороны охотников за сокровищами усопших в определенном смысле добавлял мне оптимизма. Я пробыл в районе Фив достаточно долго, чтобы научиться доверять их чутью и с уважением относиться к их пусть специфическим, но основательным познаниям в определенных вопросах. Разумеется, о том, чтобы признаться в этом коллегам по правительственной службе, не могло быть и речи – в лучшем случае меня бы просто подняли на смех.

Тем не менее в моем сознании укоренилось стойкое убеждение: покопавшись даже в самых нелепых суевериях и ободрав шелуху, можно обнаружить зернышко реального факта. Рассказ Ахмеда о том, что некогда местные жители наткнулись на нетронутое захоронение, казался вполне достоверным. Но если такая гробница нашлась в не столь уж далеком прошлом, то почему бы не отыскаться такой же и в ближайшем будущем? По крайней мере в этом аспекте логика грабителей представлялась мне вполне здравой – настолько, что я сам был готов ей следовать.

Однако мысли мои занимала не только перспектива обнаружения сокровищ. Почему в гробницах оставляют амулеты, Ахмед мне растолковал, однако он никоим образом не объяснил происхождение их символики, явно связанной с Эхнатоном. У меня неоднократно возникало искушение выбросить эту загадку из головы, посчитав изображения на амулетах либо мистификацией, либо случайным совпадением. Был все же и другой вариант, напрашивавшийся, по правде сказать, в первую очередь и, возможно, имеющий под собой наиболее веские основания. Если согласиться с тем, что арабам действительно удалось отыскать не разграбленную до них гробницу, то почему не допустить, что вместе с золотом там были найдены и символы Атона?

Разумеется, данная версия оставалась не более чем допущением. Хотя... Подтверждением этой гипотезы послужил, на мой взгляд, один впечатляющий эпизод. Читателю он может показаться тривиальным, однако я его таковым не считаю.

Однажды ночью, обходя дозором утесы над Долиной, я услышал приглушенный скребущий звук, источник которого не вызывал сомнений. Шум исходил из располагавшейся как раз подо мной теснины. Стараясь двигаться как можно тише, я начал туда спускаться и в конце концов оказался перед освещенным лишь дрожащим светом факела входом в гробницу, до того момента не отмеченную ни на одной нашей карте. Привлекший мое внимание звук доносился именно оттуда. Остановившись перед проемом, я различил шепот переговаривавшихся людей. Один голос, властный и нетерпеливый, принадлежал мужчине, другой, дрожащий от страха и срывающийся чуть ли не на визг, скорее всего – отроку или мальчишке.

Я осторожно выглянул из-за угла и на фоне наполовину заваленного щебнем и песком темного проема увидел две неясно маячившие фигуры, облаченные в черные одежды. Человек постарше, видимо, заставлял своего спутника лезть в оставшуюся дыру, но тот дрожал от страха и ни в какую не соглашался. То и дело всхлипывая, он упорно отнекивался, и мне удалось разобрать пару упоминаний о демонах и об опасности потревожить спящего мертвеца. Потом паренек повернулся и указал рукой на стену, на какое-то изображение. Глаза его при этом блеснули, и я вздрогнул, ибо никогда прежде не видел взгляда, исполненного столь всепоглощающего панического ужаса. Увы, потрясенный разыгравшейся передо мной драматической сценой, я позабыл об осторожности, и шорох посыпавшихся из-под моей подошвы камешков всполошил грабителей. Я попытался было задержать их, однако старший из двоих, видимо, был опытным вором и закоренелым преступником, поскольку он не задумываясь выхватил нож и тем самым напрочь отбил у меня желание продолжать преследование. Расхитители убежали. Оставшись в одиночестве, я испытывал двойственное чувство: с одной стороны, мне не удалось призвать их к ответу, а с другой – благодаря им я обнаружил неизвестное ранее захоронение, проникнуть в которое ночные посетители, к счастью, так и не успели. У входа в гробницу я поставил вооруженный караул и приказал Ахмеду Гиригару подготовиться к проведению раскопок.

Увы, усыпальница оказалась разграбленной еще в глубокой древности. Внутри ее нам удалось обнаружить лишь обломки погребальной утвари. Следует добавить, что мы не встретили там ничего такого, что могло бы объяснить смертельный ужас в глазах молодого воришки. Однако страх этот был так очевиден и так силен, что его никак нельзя было объяснить одной лишь боязнью темноты или замкнутого пространства. Быть может, он слышал историю, которую поведал мне Ахмед Гиригар? Не она ли пробудила в нем такой ужас? Это, разумеется, было всего лишь мое предположение, но доводы в его пользу имелись, и достаточно веские. Юноша указывал на фигуру Осириса, того самого бога, который, по понятиям древних, являлся владыкой и верховным судьей загробного мира и перед образом которого во всех других гробницах непременно оставляли амулет с изображением Атона. Забегая вперед, скажу, что через пару дней я и здесь обнаружил перед фигурой Осириса точно такой же амулет. Кто его туда положил, так и осталось секретом.

Вся эта вроде бы окончившаяся ничем история преисполнила меня оптимизма: теперь можно было почти с уверенностью сказать, что моя первоначальная гипотеза соответствовала действительности и местные жители давным-давно нашли гробницу, украшенную символикой, связанной с Атоном. Это открытие по какой-то причине оказало на них существенное воздействие – иначе как объяснить тот факт, что они, понятия не имея, кто таков Атон и даже не зная такого слова, по сей день используют его знак для защиты от злых демонов, оберегающих покой мертвецов. Меня, конечно же, забавляла мысль о том, что туземцы, похоже, уверенно причисляли к демонам и Осириса. Трудно сказать, что именно заставило их сделать такой вывод, но, во всяком случае, дух Эхнатона, судя по всему, против этого не возражал.

Конечно, я понятия не имел, чью усыпальницу потревожили местные любители наживы. Гробница отца Эхнатона – великого фараона Аменхотепа Третьего – была разграблена в незапамятные времена, но захоронения нескольких членов семьи царя-отступника среди найденных не числились. Если грабители наткнулись на одно из таких захоронений, ничто не мешало кому-либо еще наткнуться на другое. На это требовались лишь время, ресурсы и терпение, так что я имел право надеяться на великое открытие и заслуженную славу. Времени и терпения мне было не занимать. Проблему могли составить лишь ресурсы, поскольку Служба древностей обилием финансов не располагала, а собственных средств у меня, понятное дело, не было, и быть не могло. Не было, однако, и намерения смириться с возможностью крушения надежд и планов по столь прозаической причине. Я был полон энтузиазма и, как кажется, уже нашел приемлемое решение.

* * *

Сегодня полнолуние. Сидя за письменным столом и глядя в окно, я вижу горы, тронутые призрачным серебром. В такую ночь нетрудно поверить в существование духов мертвых: они бесшумно скользят по тропе, делающей изгиб у моего дома, и бледным леденящим потоком устремляются к перевалу, что ведет в Долину царей. Разумеется, у археологов не принято сознаваться в том, что их посещают подобные фантазии, но и отрицать это напрочь те из них, кто честен перед собой, не станут. Ведь что, в конце концов, движет энтузиастами изучения древности, как не вера в то, что они в известном смысле способны воскресить прошлое, даровав ему новую жизнь? Можно сказать, что эта вера роднит нас с создателями гробниц.

Сознаюсь и в другом: как бы порой ни раздражали меня наиболее идиотские сказки и небылицы, я никогда не относился с презрением к притягательной силе легенд, привлекающих в эти края столь многих людей. Да и то сказать, лишь глупец не воспользуется сказкой, если она способна принести вполне осязаемую пользу. Сейчас, глядя на серебрящиеся в мертвенном лунном сиянии исполинские сооружения храмового комплекса Карнака, я нашел способ заполучить то, в чем в первую очередь нуждался. Подвизаясь в качестве гида любознательных богачей, я давно убедился: ничто не развязывает кошелек лучше, чем тайна. Ну а Карнак, особенно осененный призрачным мерцанием, походит на обитель бесплотных духов минувшего больше, чем любое другое место на земле.

В тот вечер моим спутником в блужданиях по бесконечным дворам и коридорам храма был американец по имени Теодор Дэвис. Вышедший на отдых юрист, он впервые прибыл в Египет, надеясь поправить здесь здоровье. Однако безделье на борту плавучей гостиницы ему быстро наскучило, и любознательный от природы джентльмен пристрастился к прогулкам по Фивам. Вскоре этот низенький эксцентричный человечек с топорщащимися седыми усами и неизменной сигаретой в зубах превратился в завсегдатая Долины царей, а его общительность, доходящая порой до назойливости, и, главное, толстый кошелек стали известны многим.

Не удивительно, что проявленный столь примечательной личностью интерес к Долине не прошел мимо моего внимания. Я часто беседовал с ним, рассказывал о проводимых работах, старался лично демонстрировать ему самые свежие находки и с удовольствием отмечал, как вспыхивают порой восторгом его проницательные глаза.

– Все это великолепно! – громогласно восклицал он. – Великолепно, но мало. Наверняка земля скрывает гораздо больше чудес!

Я, разумеется, его не разочаровывал, но до той ночи в Карнаке особо и не обнадеживал. Мне казалось, что приманкой лучше размахивать перед носом подольше, дабы быть уверенным, что добыча не ускользнет.

И вот наконец в тот вечер, когда мы стояли среди массивных колонн храма, я понял, что он готов заглотнуть приманку.

– Черт возьми, Картер! – внезапно вскричал он. – Черт меня побери, если все здесь не окутано тайной!

Американец принялся так интенсивно жестикулировать, что искры от его сигареты разлетались во все стороны.

– Почему, например, этот комплекс столь огромен? – Он взглянул на меня так, словно мы находились в суде, а я был несговорчивым свидетелем. – Что вы об этом скажете? А?

– Ну-у-у... – пожав плечами, протянул я. – Мы знаем только, что храмовый комплекс посвящен Амону, величайшему из богов.

– Но вы только взгляните! – Он снова замахал руками. – Какой же это храм? Это нечто большее! Вы со мной согласны? Это... это же целый город!

Дэвис принялся расхаживать туда-сюда среди колонн и каменных обломков.

– Вы только представьте себе, – кипя энтузиазмом, продолжал он, – какой властью, каким богатством, каким могуществом обладали здешние жрецы. Откуда это взялось?

– Верно, – согласился я, стремясь удержать ход его мыслей в нужном направлении, – с Амоном и вправду связана некая тайна.

– В каком смысле?

Дэвис воззрился на меня в недоумении.

– В прямом. – Я слегка улыбнулся. – Тайна составляла самую суть его культа.

– Что вы имеете в виду?

Я уставился вперед, во тьму развалин, и намеренно тихо пояснил:

– Имя Амон можно перевести на английский язык как «сокровенный» или «потаенный». Почитатели бога награждали его и такими титулами, как «непостижимый», «неведомый», «не воплощенный в образ». Все эти определения призваны были внушить людям только одно: истинная природа Амона неведома и непостижима.

Дэвис нахмурился.

– Поподробнее, пожалуйста. Что вы имеете в виду?

– Ну, по-моему, совершенно очевидно, что жрецы Амона считали себя хранителями некой тайны, существующего с древнейших времен магического, недоступного простым смертным источника могущества и власти.

– Мистер Картер, а есть ли тому какие-либо свидетельства?

Я пожал плечами.

– У нас есть папирус, найденный лет сорок назад. В нем повествуется о том, что Исида, сестра богов Осириса и Сета, стала «Weret Hekau», что можно перевести как «Великая в магии». Считается, что она добилась этого, проникнув в тайну имени Амона, но что это за тайна, в папирусе не говорится. Другое дело, что это не единственный документ, содержащий подобные дразнящие намеки. Еще в одном папирусе, заключающем в себе гимн Амону, сказано, что бог сей «слишком велик, чтобы о нем спрашивать, слишком могуществен, чтобы его постичь», и «люди падают ниц от ужаса, боясь, что откроется его истинное имя». Видимо, люди верили, что во всей вселенной нет ничего сопоставимого с силой и мощью этого имени, и именно эту тайну оберегали, по их утверждению, жрецы Амона. Выходит, что она и стала источником великолепия всего этого места.

Я обвел рукой храмовый комплекс.

Дэвис проследил за моим жестом широко раскрытыми глазами, а потом раздраженно хмыкнул.

– Все это увлекательно, но мифы есть мифы, – посетовал он. – А как насчет надежных, достоверных фактов? Разве вы, археологи, не призваны добывать прежде всего их? Какой свет смогли пролить ваши раскопки на такого рода загадки?

– Увы, тут нам похвастаться почти нечем, – без обиняков ответил я.

– Черт побери, Картер! – Американец принялся жестикулировать еще более энергично. – Но не может же быть, чтобы среди всех этих циклопических развалин не осталось ни единого ключа к разгадке.

– Дело в том, – сказал я в ответ на его пылкую тираду, – что хотя храмовый комплекс в целом действительно огромен, но о самом внутреннем святилище того же сказать нельзя.

С этими словами я двинулся вперед, и Дэвис последовал за мной словно юный храмовый служка, жаждущий приобщения к таинствам, за хранящим древнюю мудрость жрецом. Мы прошли между полуобвалившимися опорами могучих ворот, после чего я обернулся и обратил внимание американца на только что проделанный нами путь – на уходящие в бесконечность руины с множеством ворот, дворов, колоннад и проходов.

– Это самый величественный в мире путь для прохождения процессий, – пробормотал я. – Но куда он ведет? Не сюда ли?

Следующий мой жест заставил Дэвиса недовольно поморщиться, ибо в указанном направлении он не увидел ничего, кроме щебня и песка.

– Что мы, собственно говоря, ищем? – мрачно поинтересовался мой спутник.

– Если бы только знать... – туманно отозвался я, наклонившись и зачерпнув пригоршню пыли.

– О чем вы толкуете, Картер? Это что, то самое место, где некогда стояло святилище Амона?

– Самое священное место в Египте, мистер Дэвис. Подлинная святая святых. Однако вы можете видеть... – Я разжал ладонь, и пыль развеялась по ветру, не оставив следа. – Ничего не сохранилось. До нас не дошло ни единого намека на то, каковы могли быть тайны Амона.

Некоторое время американец молча буравил меня взглядом, после чего, несколько раз глубоко затянувшись, бросил окурок на землю и тщательно втоптал его в землю каблуком.

– Ну вот что, Картер... – Дэвис прищурился, пристально глядя мне в глаза. – Давайте-ка выкладывайте все начистоту. К чему именно вы клоните?

– Мистер Дэвис, – медленно проговорил я, – вы ведь юрист. Разве судебное право не требует от обвинения предоставления столь же веских доказательств, как и от защиты?

Дэвис полез в карман за новой сигаретой.

– Продолжайте, – буркнул он, чиркнув спичкой.

– Вы спрашивали меня о том, какова была тайна, оберегаемая жрецами, – заговорил я снова, после того как огонек вспыхнул и погас. – Мы, конечно, знаем, что перед величием Амона трепетали даже фараоны, а ведь их самих провозглашали богами. Все фараоны... – Я сделал паузу. – Все. Кроме одного.

Дэвис выдохнул струю дыма.

– Полагаю, вы имеете в виду царя Эхнатона?

– Совершенно верно. – Я кивнул. – Стало быть, вы о нем знаете. Тогда вам, наверное, известно и то, что после смерти этого царя мстительные жрецы Амона постарались стереть память не только о его религии, но и о нем самом – и даже о его династии. Имя Эхнатона вместе с именами его родственников вычеркнули из всех официальных хроник и предали забвению. Но столь печальный посмертный удел этой семьи мог парадоксальным образом способствовать сохранности хотя бы некоторых из их усыпальниц.

Дэвис изогнул бровь.

– И что, вы располагаете доказательствами?

– Скажу так: я ищу подтверждения своей гипотезы и оцениваю их надежность.

– Хорошо. Но если допустить, что такие гробницы действительно остались нетронутыми и вам удастся найти хотя бы одну из них, то что именно вы рассчитываете в ней обнаружить?

Прежде чем ответить, я глубоко вздохнул. Неожиданно послышался слабый, но отчетливый вой шакала – порывы ветра далеко разносили над песками скорбные звуки.

– Что можно обнаружить в гробнице? – негромко переспросил я. – Многое. В том числе, возможно, и ключи к разгадке древних тайн – истоки могущества, перед которым преклонялись жрецы Амона и против которого восстал Эхнатон. Давно погребенные свидетельства, способные объяснить...

Я осекся, ибо шакал завыл снова, и на сей раз в его голосе чудилось нечто замогильное. Во рту у меня вдруг пересохло, и язык точно прилип к небу. Воздух вокруг задрожал, камни и паль замерцали, словно впитав в себя звездный свет, ворота позади нас заколыхались, как будто вдруг утратили плотность. Накатившая тошнота заставила меня пошатнуться и опереться о поваленную колонну. Ничего подобного этому странному, иррациональному ужасу мне не приходилось испытывать уже давно – с того дня, когда я стоял в гробнице Эхнатона перед ликом его царицы. Но странно – стоило мне вспомнить об этом, как ужас начал отступать, а шакалий вой смолк, сменившись мягким, обычным для египетской ночи шелестом пальмовых листьев и колышущихся трав.

Я обернулся к Дэвису.

– Если быть честным, я не знаю, что мы обнаружим. Да и какой смысл гадать об этом сейчас? Тайна должна оставаться тайной, пока она не раскрыта.

На сей раз американец промолчал. Он был бледен и на мое предложение закончить прогулку поспешил ответить согласием.

Обратный путь через Нил мы проделали в молчании. Судя по задумчивому и тревожному выражению лица моего спутника, он тоже пережил не совсем обычные ощущения. Лишь на другом берегу к нему вернулась обычная живость. Пока мы продвигались по полям в сторону Фиванских холмов, он с интересом расспрашивал меня о загадках, связанных с правлением Эхнатона. Я, со своей стороны, прилагал все старания к тому, чтобы не охладить, но, напротив, подогреть его энтузиазм, а потому методично перечислил имена родственников и приближенных мятежного фараона, чьи гробницы до сих пор не были найдены и, стало быть, ждали своего первооткрывателя.

– Проблема в том, – с печалью в голосе изрек я в завершение своего рассказа, – что раскопки – дело дорогостоящее. Вот если бы кто-нибудь пробрел концессию на раскопки в Долине царей и взял финансирование на себя...

Как и предполагалось, Дэвис с готовностью заглотнул наживку. При моем посредничестве он без труда получил в Службе древностей концессию на проведение работ, и я смог приступить к ним, не беспокоясь о материальной стороне дела.

У меня уже имелось представление о том, какой участок Долины сулит наилучшие перспективы, и нанятые для этой цели рабочие во главе с доказавшим свою компетентность Ахмедом Гиригаром были направлены именно туда.

В определенном смысле наши усилия были щедро вознаграждены, ибо в следующие два года я разыскал немалое число захоронений, включая гробницу деда Эхнатона, фараона Тутмоса IV. Увы, успеху в данном случае сопутствовало и немалое разочарование: все усыпальницы оказались безжалостно разграбленными. Нам не удалось найти ни золотых украшений, ни драгоценной утвари, ни каких-либо ценных с научной точки зрения артефактов. Осквернители праха не пощадили ничего – они опустошили даже гроб царя Тутмоса, сорвав и сбросив наземь многотонную кварцитовую крышку саркофага. Признаюсь, меня стали одолевать сомнения. Кроме того, спустившись в погребальную камеру на второй день после открытия гробницы, я приметил на дне саркофага какой-то поблескивающий предмет. При ближайшем рассмотрении он оказался уже известным мне амулетом. На нем было вытиснено все то же изображение: солнечный диск и две согбенные человеческие фигуры под ним. Положить туда эту вещицу могли лишь в течение нескольких последних часов. Но кто и зачем это сделал? Я терялся в догадках.

Ни показывать амулет Дэвису, ни даже рассказывать ему о находке я не стал, сочтя за благо оставить это происшествие своим личным секретом. Подстегивать американца в ту пору необходимости не было: с открытием каждой новой гробницы его энтузиазм неизменно возрастал, а пропорционально энтузиазму росла и уверенность в себе. Правда, это сказывалось на его отношении ко мне. Если первоначально Дэвис безоговорочно мирился с моим превосходством, признавая во мне человека более опытного и сведущего, то со временем он стал воспринимать Долину как свою личную вотчину. Мне же было отведено положение своего рода наемного управляющего. Пришлось напомнить ему о том, что я занимаю пост инспектора Службы древностей, а потому официально являюсь и руководителем раскопок. Дэвис против воли вынужден был согласиться с этими доводами. Чем дальше, тем чаще мы ссорились, и с каждой новой размолвкой самоуверенность и диктаторские замашки бывшего юриста проявлялись все явственнее.

И вот в разгар этого противостояния, осенью 1904 года, я узнал о намерении руководства перевести меня на должность главного инспектора в каирскую контору Службы древностей. Дэвис встретил эту новость с нескрываемой радостью. Он явно надеялся, что сумеет подчинить себе того, кто сменит меня на раскопках в Долине, – ведь с человеком новым справиться будет легче. Должен признаться, у меня имелись резоны опасаться, что его оптимизм на сей счет не лишен оснований.

На мой взгляд, такое положение вещей создавало угрозу для археологического освоения Долины в будущем, ибо интерес Дэвиса к древностям всегда носил поверхностный характер, а с моим уходом ситуация лишь усугубится. Научные знания американца не интересовали – в гораздо большей степени его привлекала перспектива отыскать в Долине сокровища, ибо он считал ее чем-то вроде своеобразного Клондайка. Алчность – плохой советчик. Страшно было даже думать о том, какие важные, ключевые находки могут остаться без внимания при подобном отношении к чрезвычайно сложному, требующему высокой квалификации делу. В общем, я чувствовал себя как человек, собственноручно откупоривший кувшин и выпустивший на волю джинна.

Ждать доказательств обоснованности моих опасений пришлось недолго.

* * *

В сложившихся обстоятельствах, наверное, не удивительно, что по мере приближения даты отъезда результаты собственной работы вызывали у меня все большую досаду. Средства поступали своевременно, и раскопки велись бесперебойно, однако ни одна из найденных гробниц не относилась к периоду царствования Эхнатона, а рельеф и размеры самой Долины не позволяли обследовать каждый ее дюйм. Тем не менее я еще не окончательно утратил надежду, и любой участок, казавшийся мне перспективным, осматривал энергично и тщательно. В последнюю неделю моего пребывания в Долине на раскопках были задействованы сразу четыре партии рабочих. Я нетерпеливо переходил от одной к другой, молясь, чтобы фортуна повернулась ко мне лицом и позволила наконец найти что-либо по-настоящему значительное. Например, усыпальницу Нефертити, фараона Сменхкара, чье царствование было сокрыто мраком тайны, или его брата, не менее загадочного правителя Египта Тутанхамона. Увы, ни гробницы, ни даже какого-либо намека на ее местонахождение не обнаруживалось, в то время как завершающая неделя моего пребывания в Фивах подходила к концу. В мой последний рабочий день подкачала и погода. Небо потемнело, и рабочие уже собрались покинуть территорию раскопок, когда вдруг мое внимание привлек чей-то громкий вопль. Поскольку раскопки уже фактически завершились, инструменты были сложены и котлованы опустели, жуткий крик особенно звучно отдавался от голых скал. Я называю его жутким, ибо он был полон воистину животного страха Предположив, что произошел какой-то несчастный случай, я со всех ног поспешил на звук. Первое, что удалось увидеть, меня несколько успокоило: все были целы. Трое арабов окружали четвертого, что-то судорожно сжимавшего в руках. Но когда этот четвертый повернулся ко мне, ни малейших сомнений в том, кто именно так страшно кричал, у меня не осталось. Бледный, с выпученными глазами, малый дрожал как в лихорадке, а при моем приближении отпрянул.

В ответ на мое настоятельное требование немедленно объяснить, что стряслось, рабочий пробормотал нечто невнятное. Только теперь я обратил внимание на то, что в его руках поблескивает золото. Я попросил показать мне находку, но землекоп снова отшатнулся, а при попытке забрать у него странный предмет заорал как сумасшедший. В тот самый момент я услышал приближающиеся шаги и, обернувшись, увидел Ахмеда.

– Бога ради, – сказал я Гиригару, – приведи его в чувство.

Араб дико зарычал на десятника, а потом пал к моим ногам, словно о чем-то умоляя. Я несколько растерялся, но уже в следующую минуту, когда все-таки забрал у рабочего его находку, позабыл обо всем на свете.

То была заключенная в золотой ободок пластинка из халцедона. Но сердце мое заставила забиться не красота и не ценность ее сами по себе, а то, что было на ней изображено. Передо мной был портрет царицы, но не Нефертити, как показалось мне поначалу, а еще более могущественной правительницы, истинной царицы цариц – Тии, супруги Аменхотепа Третьего и матери Эхнатона В эпоху великих владык не было никого, кто превзошел бы ее великолепием, и сейчас, спустя века, я взирал на ее портрет с благоговением. В том, что на гемме изображена именно она, сомневаться не приходилось: бесспорным доказательством принадлежности портрета помимо сходства служило то, что царица представала в своем излюбленном обличье – в виде сфинкса с распростертыми оперенными крыльями. Портреты Тии я видел не раз, однако никогда не встречал ничего подобного тому, что держал сейчас в руках, – ни по утонченной красоте, ни по зловещей выразительности. Изысканные черты женского лица и груди в сочетании с телом львицы производили странное – тревожащее и пугающее – впечатление. Как у настоящей жестокой хищницы, задние лапы львицы были поджаты словно для прыжка, а передние вытянуты – как бы в алчном намерении схватить добычу.

Я бросил взгляд на продолжавшего дрожать рабочего, гадая, что именно на плакетке могло привести его в подобное состояние, а потом подозвал Ахмеда и показал украшение ему. Десятник, осматривая вещицу, нахмурился: его попытка скрыть беспокойство оказалась неудачной.

– Боже мой! – воскликнул я. – Сразу видно, что вы не джентльмены. Ну разве можно так реагировать на портрет леди?

Ахмед, однако, мою шутку не поддержал.

– Говорят, – пробормотал он, – что когда нашли ту гробницу... ту самую, сокровища в которой сторожил демон, то на ее двери красовалось такое же изображение: львица с человеческой головой.

– Сфинкс, – пробормотал я, размышляя вслух. – Сфинкс, охраняющий портал, что ведет к...

Охваченный волнением, я хлопнул в ладоши, приказывая немедленно продолжить раскопки. Увы, никто не повиновался. Ахмед, смотревший на окрашенные кровавым предзакатным багрянцем горные пики, повернулся ко мне и, смущенно переминаясь с ноги на ногу, сказал:

– Уже поздно, господин, скоро стемнеет. Может быть, лучше продолжить раскопки завтра днем?

Я покачал головой.

Ты же знаешь, если мы и сегодня не обнаружим ничего достойного внимания, завтра я должен буду покинуть Долину. У меня осталась единственная возможность что-то здесь найти – сделать это нынче ночью.

Ахмед жестом указал на рабочих.

– Вы же видите, господин, сегодня эти четверо ни за что не притронутся к лопатам.

– Тогда найди мне других рабочих! – воскликнул я, теряя терпение. – И побыстрее, время не терпит!

Мгновение помедлив, Ахмед поклонился и торопливо ушел. Я проводил его взглядом и снова, еще более внимательно, присмотрелся к украшению. Мое возбуждение усилилось: мне показалось, что портрет свидетельствует в пользу высказанного как-то Петри предположения о том, что великая царица Тии по происхождению не являлась египтянкой. По его мнению, в жилах матери Эхнатона текла семитская кровь. Однако портрет, который я держал в руках, скорее наводил на мысль о нубийских корнях.

Я нахмурился, ибо с трудом мог согласиться со своим же собственным заключением. Дело в том, что великая царица Египта, то есть главная жена фараона, всегда состояла в кровном родстве со своим царственным супругом. Это был не просто обычай, а незыблемое правило, установленное жрецами Амона: они полагали, что престол достоин занимать лишь монарх с незамутненной царской кровью, являющийся, таким образом, бесспорным наследником как по мужской, так и по женской линии. Но откуда в таком случае взялась Тии? Как ей, иностранке, удалось не просто стать одной из множества наложниц, но возвыситься до положения великой царицы – первой за всю долгую историю Египта, кого изображали как равную ее богоподобному супругу? Что помогло ей обрести такое влияние на фараона Аменхотепа и взять верх над веками сохранявшимся обычаем и установлениями жрецов Амона? И... – эта мысль посетила меня неожиданно – не из того ли самого источника черпал силы для борьбы со жречеством ее сын Эхнатон? Возможно, ключ к его тайне сокрыт в песках – вот здесь, прямо под моими ногами?

Не удивительно, что возобновления раскопок я ждал с лихорадочным нетерпением. Правда, к моему разочарованию, Ахмеду удалось привести лишь десяток землекопов, да и те, судя по испуганным физиономиям, отнюдь не горели желанием приняться за дело.

– Люди очень боятся, господин, – шепнул мне десятник. – Их головы забиты всякими вздорными суевериями, и все они уже прознали о последней находке – о львице с женской головой. Им страшно: а ну как они потревожат охраняемую заклятием гробницу и во второй раз выпустят демона на волю?

– Нет там никакого демона, – заявил я нарочито громко, чтобы все меня слышали. – Демона нет, и бояться его нечего. Зато у меня есть вот это. – В руке моей появилась монета. – Это станет наградой для первого из вас, кто что-нибудь найдет.

Рабочие взялись за лопаты и кирки, однако даже в дрожащем свете факелов на их лицах были видны напряжение и страх. Должен признаться, их тревога стала понемногу передаваться и мне. Вместо того чтобы еще раз приглядеться к портрету Тии, я спрятал плакетку – как будто разглядывание ее при лунном свете сулило беду – и сам взялся за лопату. По правде сказать, это была возможность успокоить расшалившиеся нервы, ибо, как хорошо известно, напряженный физический труд способствует обузданию фантазии. Во всяком случае, мне так казалось, хотя вид моих рабочих свидетельствовал скорее о противоположном. Копали мы, отгребая песок и отбрасывая в сторону камни, около двух часов. И вдруг работу прервал новый испуганный вопль – почти в точности такой же душераздирающий, как тот, что я слышал ранее. Я разогнулся и посмотрел в том направлении, откуда он раздался.

Один из землекопов, выронив кайло, пятился, с гримасой ужаса и отвращения указывая дрожащей рукой на землю, точнее на нечто обнаруженное им в раскопе. Остальные тоже побросали инструменты и, как и их товарищ, отпрянули от уже вырытых траншей.

Еще через несколько мгновений послышался негромкий, но отчетливый стон, и один из рабочих резко развернулся.

– Стой! – крикнул я, но он уже улепетывал со всех ног.

Другие тоже поспешно выбирались из котлована, чтобы последовать его примеру.

– Останови их! – приказал я Ахмеду.

Но справиться с суеверным страхом этих людей оказалось не под силу и ему. Беглецы скрылись во тьме, оставив меня и десятника в брошенном ими раскопе.

Сердито выругавшись, я шагнул вперед – взглянуть, чем же вызвано столь паническое бегство, но поначалу, даже посветив факелом, вообще не обнаружил следов какой-либо находки. Я было подумал, что никакой гробницы здесь нет и в помине, как вдруг мне показалось, будто из песка что-то торчит. При ближайшем рассмотрении это «что-то» оказалось человеческой стопой. Стоило смести песок, и стало ясно, что мы нашли тело.

– В тех, твоих историях упоминалось о чем-либо подобном? – спросил я, подняв взгляд на Ахмеда.

– Я уже говорил вам, господин, – промолвил он после недолгого молчания, – все эти истории не более как вздорные выдумки.

Десятник заставил себя улыбнуться, но улыбка получилась вымученной. Кроме того, склонившись рядом со мной над находкой, он то и дело настороженно оглядывался по сторонам, словно проверяя, не таится ли кто во мраке.

Однако, пока мы расчищали труп, ничто нас не потревожило. Когда обнажились обе ступни, а за ними и ноги, стало очевидно, что благодаря пребыванию в сухом песке труп мумифицировался естественным путем. Впрочем, процесс мумификации затронул не все тело, и в тех местах, где мышечные ткани и кожа не сохранились, белели голые кости. Итак, перед нами была наполовину мумия, наполовину скелет, и определить пол мертвеца не представлялось возможным. Правда, судя по уцелевшим кое-где клочкам великолепной ткани, при жизни это был человек высокого ранга. Последнее удивляло: в Древнем Египте даже простолюдинов не зарывали в песок, а уж состоятельного покойника непременно хоронили в подобающей сану гробнице.

Впрочем, ответ на эту загадку нашелся довольно быстро. Освободив бедра и грудь мертвеца от песка, мы увидели, что тело его неестественно изогнуто. Такая поза могла указывать на скоропостижную, насильственную смерть.

«Обратил ли на это внимание Ахмед?» – подумал я и, покосившись на десятника, заметил, что у того дрожат руки. Наконец, когда я, расчистив грудь, уже готовился перейти к шее, он выронил свою кисточку и сел прямо на песок. Выглядел араб испуганным, и в то же время чувствовалось, что он заворожен происходящим. Мимолетно встретившись с ним взглядом, я продолжил свою работу, но очень скоро тоже откинулся назад в немалом удивлении.

Причина смерти больше не вызывала сомнений. Сухой песок на века законсервировал позу умирающего, инстинктивно схватившегося руками за свое горло, в тщетной надежде зажать смертельную рану. Поняв это, я возобновил расчистку и с удвоенной энергией принялся убирать песок и камни с лица.

Ахмед вдруг испуганно охнул, а сверху, из-за пределов траншеи, до моего слуха донесся какой-то звук – хотя, быть может, мне это только почудилось. Так или иначе, но посторонний шум меня не остановил.

Лишь полностью освободив от песка лицо покойника, – руки мои к тому времени ощутимо дрожали – я оглянулся на Ахмеда и с вымученной улыбкой пробормотал:

– Бог мой, до чего может довести человека игра воображения. Вся эта чертовщина заставила нервничать не только тебя, но и меня.

Ахмед попытался улыбнуться в ответ, но его гримаса больше напоминала оскал. Глаза десятника были расширены, лицо походило на мертвенно-бледную маску, хотя, конечно, выглядело не столь устрашающе, как лежащий передо мной в траншее череп. Лишь с большим трудом мне удалось заставить себя еще раз взглянуть на результат собственных трудов, а когда я все же отважился, то – с немалым стыдом признаюсь в малодушии – меня снова пробрала дрожь. Никогда прежде мне не доводилось видеть столь страшно и отвратительно деформированного человеческого лица. Пропорции головы поражали: череп казался невероятно огромным, тогда как лицо – маленьким, как будто съежившимся. Щеки ввалились внутрь, словно на них с обеих сторон надавили гигантскими пальцами. Пергаментная кожа туго натянулась на костях, надо лбом сохранилось несколько клочков волос Ни единой особенности, способной помочь в определении пола, возраста или расовой принадлежности мертвеца не сохранилось. В общем, назвать то, что мы откопали, человеческими останками можно было лишь с большой натяжкой.

– Господин! – неожиданно вскричал Ахмед, и в голосе его явственно прозвучали визгливые нотки. – Там... какие-то звуки... – Он указал в темноту, за край раскопа. – Какой-то шум!

Я напряг слух, но вокруг царила могильная тишина. Я уже собрался было высмеять десятника, заявив, что у него галлюцинации, но тут и вправду послышался странный шаркающий звук. Он приближался.

Взглянув на меня расширенными, округлившимися глазами, Ахмед схватил один из факелов и вознамерился выбраться из котлована. Я окликнул его, призывая подождать, но он не отреагировал, и мне не оставалось ничего другого, кроме как раздраженно выругаться и поспешить за ним. Шаркающие звуки стали громче, и теперь было ясно, что их источник находится за моей спиной. Развернувшись, я повел факелом из стороны в сторону, но ничего не увидел и двинулся дальше. Вновь воцарилась тишина. Потом шаги – уже быстрые, почти бегущие – раздались вновь. Я опять развернулся, но, как оказалось, слишком поздно. Мне удалось мельком увидеть лицо напавшего на меня араба: холодные глаза и усмешку на губах... А через мгновение моя голова взорвалась болью и все вокруг погрузилось во мрак...

Трудно сказать, сколько времени я оставался без сознания. В чувство меня привел Ахмед, и, прежде чем он успел хоть что-то сказать, стало ясно, что и он подвергся нападению. Волосы его были заляпаны кровью. Человек, нанесший мне удар, исчез, оставив лишь следы на песке, но, увы, исчез не только он. Когда я, шатаясь и кряхтя, ухитрился-таки подняться на ноги, Ахмед с угрюмым видом указал в направлении раскопа. Поспешив туда, я увидел, что худшие мои опасения подтвердились. Тело исчезло, равно как и завернутая в тряпицу и отложенная мною в сторону плакетка. Обе находки пропали бесследно, а вместе с ними и мои надежды. Разочарование и огорчение были особенно глубоки из-за осознания того прискорбного факта, что теперь мне не оставалось ничего другого, как на следующий день уехать в Каир. Поначалу у меня теплилась надежда, что Ахмед узнал нападавших, но он, как и я, оказался захваченным врасплох и в ответ на мои расспросы лишь сокрушенно качал головой. Правда, десятник обещал организовать расследование и непременно отыскать как мумию, так и портрет Тии, однако я понимал, что уповать на успех не стоит. Как бы то ни было, я дал Гиригару денег и взял с него словно держать меня в курсе дела.

Поблагодарив Ахмеда за долгую службу, я уже намеревался уйти, но вдруг почувствовал, что араб явно хочет сказать мне что-то еще. Он долго не мог решиться и, лишь когда мое терпение стало истощаться, прокашлявшись, пробормотал:

– А как же гробница, господин? Я хотел сказать насчет гробницы.

Я сосредоточенно нахмурился.

– Насчет гробницы?

– Ну, помните ту историю с гробницей и демоном? Помните изображение львицы с женской головой? И что его нашли возле запертого входа. Я вам рассказывал. Но люди толковали и кое о чем еще. Будто бы там был еще и труп, причем с разорванной глоткой.

Я прищурился, долго с многозначительным видом теребил кончики усов и наконец произнес:

– Неужели?

Ахмед прокашлялся снова.

– Господин, не могли бы вы задержаться на несколько недель?

– Увы, Ахмед, не могу. Без веских доказательств не могу.

– А... мистер Дэвис?

– Что – мистер Дэвис?

– Вы расскажете мистеру Дэвису о том, что произошло ночью?

Обведя взглядом безбрежные пески и подумав о том, какие тайны они, возможно, скрывают, я посмотрел на Ахмеда и промолчал.

– Вы вернетесь, господин, – шепотом произнес он. – Милостью Аллаха вы непременно вернетесь и сможете продолжить раскопки в Долине царей.

– Будем надеяться, – отозвался я, слегка пожав плечами.

* * *

Разумеется, я сожалел о необходимости распроститься с Фивами, особенно учитывая сопутствовавшие этому обстоятельства, однако не могу не признать, что перспективы новой должности пробуждали в моей душе радостные ожидания. Работа в качестве главного инспектора и жизнь в огромном Каире сулили мне множество новых впечатлений. Мне, привычному к уединению и тишине, нарушавшейся разве что криком ястреба или доносившимся из песков воем шакала, был в диковину непрерывный шум многолюдных каирских улиц. Топот ног, гул голосов и скрип тележных осей не смолкали даже по ночам. А когда с минарета раздавался призыв муэдзина к молитве, я, глядя с плоской крыши на тающие в тумане башенки многочисленных мечетей, порой думал, что этот древний, чуть ли не как сам город, зов растворяет само время.

Но стоило мне повернуться и устремить взгляд к южному горизонту, как моему взору представал иной, несравненно более древний горизонт. Отсюда пирамиды Гизы казались почти что призрачными, невесомыми, однако имелись все основания предполагать, что им, возникшим в пустыне намного раньше Каира, суждено пережить этот город. Естественно, я не мог не гордиться тем, что именно мне поручили заботу об их охране и изучении, ведь эти пирамиды были несказанно стары уже в эпоху Эхнатона.

Кстати, ни смена работы и места жительства, ни обилие новых впечатлений ничуть не уменьшили моего интереса к этой исторической фигуре, хотя, конечно же, в новых условиях у меня не было возможности продолжить свои поиски так, как это было в Фивах. Близ Каира не велись раскопки, среди горожан не бытовали фантастические сказки, из которых я порой выуживал рациональное зерно. По существу, в моем распоряжении оставалась лишь одна исследовательская возможность: здесь, как и в Фивах, в круг моих инспекторских обязанностей входило пресечение контрабандной торговли древностями. Разумеется, учитывая размах незаконных сделок, эта задача могла показаться невыполнимой, но зато я знал, что самые дорогостоящие и редкие артефакты, в том числе и обнаруженные в Долине царей, рано или поздно появятся на базарах Каира. Именно откуда они главным образом и попадали в руки состоятельных коллекционеров из Европы. Как только другие обязанности оставляли мне на это хоть немного времени, я непременно совершал обход лавок древностей, знакомясь с торговцами и инспектируя имеющийся у них товар. Особенно я надеялся наткнуться на памятный мне портрет Тии, но, разумеется, интересовался и любыми другими артефактами, так или иначе связанными со временем правления Эхнатона. И в первую очередь, конечно же, амулетами с изображением солнечного диска и двух согбенных человеческих фигур. Поначалу, как и следовало ожидать, ничего подобного мне не попадалось, однако старания мои все равно не были напрасны. Я хорошо изучил каирский рынок антиквариата, наладил отношения с торговцами и выяснил, где реализуются самые ценные раритеты. Особый интерес в этом отношении представлял возведенный еще в средние века обширный крытый рынок Хан-эль-Халиль. С моей точки зрения, это место с его узенькими петляющими улочками, запахом пряностей, яркими шелками, носильщиками и осликами, важными купцами, скрестив ноги восседавшими возле своих товаров, медленно движущимися толпами покупателей казалось своего рода иллюстрацией к арабским сказкам и как нельзя лучше подходило для поисков старинных сокровищ.

Время, однако, шло, поиски мои ничего не давали, и надежды таяли. Месяцев через семь я пришел к выводу о бессмысленности дальнейших усилий, но тут – можно сказать, в критический момент – мне улыбнулась удача, уподобившая меня какому-нибудь Али-Бабе или Аладдину, живущему в таинственном, волшебном мире легенд. Однажды вечером, прогуливаясь вдоль рядов, где торговали всяческими безделушками, я приметил лавчонку, которую проглядел раньше – наверное, из-за ее крохотных размеров и того, что стояла она в тени высокой, обшарпанной стены. Отодвинув закрывавшую вход занавеску, я заглянул внутрь и увидел двух торговцев: сутулого старика и молодого человека, почти мальчика. Последний поднялся мне навстречу и в ответ на вопрос, нет ли в лавочке каких-либо древностей на продажу, кивком пригласил меня следовать за ним. Он поднял лампу, и в ее свете я уловил блеск металла. В глубине помещения на узорчатом каменном полу были разложены украшения, посуда и богато отделанное замысловатыми орнаментами оружие. Увы, все эти предметы относились исключительно к исламскому периоду истории Египта. Я ощутил горькое разочарование, и, видимо, оно отчетливо отразилось на моем лице, ибо старик вдруг поднялся и поспешил на помощь своему молодому подручному.

Услышав, что меня интересуют реликвии древнего периода, опытный купец, вместо того чтобы признаться, что ничем подобным не располагает, стал, как это принято на Востоке, с бесконечными подобострастными улыбками и поклонами предлагать мне все подряд. Чтобы хоть как-то от него отделаться, я, даже не надеясь на удачу, спросил, нет ли у него каких-либо изображений солнца, и вдруг увидел на его лице выражение явного облегчения. Улыбаясь еще шире, старик взял меня за руку, провел в самый дальний угол помещения и указал на лежавшие там предметы. Я отрицательно покачал головой, поскольку все они, как мне показалось, тоже принадлежали к раннему мусульманскому периоду. Купец тем не менее настойчиво предлагал мне рассмотреть товар более внимательно, и мне, чтобы соблюсти приличия, пришлось склониться пониже.

В тот же миг сердце едва не выпрыгнуло из моей груди. Я поднял на старика расширенные от удивления глаза и тут же снова уставился на камень с вырезанным на нем символом Атона – не просто солнца, а именно Атона – и двумя согбенными в поклоне фигурами. Изображение было полностью идентично тому, что я видел в карьере, когда работал под началом Ньюберри. И, хотя здесь никаких надписей не имелось, явно относилось к тому же периоду. Увидев мое волнение, старик тут же не преминул заломить несусветную цену. Сам камень мне нужен не был, но я бы охотно заплатил за информацию. Однако в ответ на вопрос, откуда попал к нему этот артефакт, старик лишь пожимал плечами и улыбался...

– Я хочу лишь узнать, как и откуда попала эта вещь к вам, – снова и снова повторял я.

Мое упорство испугало старика, и вместо прежней улыбки лицо его исказила гримаса страха Обещания хорошо заплатить за нужные сведения, сопровождаемые демонстрацией вынутых из бумажника купюр, должною действия не возымели: владелец лавчонки лишь перепугался еще пуще, принялся нести полнейшую околесицу и даже замахал руками, словно прогоняя меня прочь. Не помогло и увеличение суммы вознаграждения. В конце концов я ушел, так и не добившись своего.

Можете себе представить мой гнев и разочарование: наткнуться на столь интересную вещь – и уйти ни с чем! Не переставая проклинать тупость и непреклонность старика, я продирался сквозь толпу и в какой-то момент уже намеревался было повернуть обратно и предпринять еще одну попытку. Но едва я остановился, как почувствовал, что кто-то тянет меня за рукав. Оглянувшись, я увидел молодого подручного упрямого торговца.

– Господин хотел узнать, откуда тот камень? – спросил парнишка и после моего кивка сказал: – Он из мечети.

– Из какой мечети? Это здесь, в Каире?

Паренек ухмыльнулся.

Я полез в карман за деньгами.

– Господин должен иметь в виду: сведения, которые его интересуют, очень опасны, – промолвил он, не сводя оценивающего взгляда с банкнот.

– Чем? – спросил я.

– Плохая мечеть, господин. О ней идет дурная слава.

Я добавил несколько бумажек и отдал ему деньги.

Паренек убрал бакшиш в карман, взял меня за руку и с заговорщическим видом повел в темную боковую аллею.

– Нужная вам мечеть, господин, это мечеть аль-Хакима, – промолвил он. – Давным-давно он был халифом и правил всеми арабскими землями, но его называют злобным безумцем. Некоторые даже поговаривают, будто он служил силам тьмы и поклонялся не Аллаху, а Иблису.

– А как этот камень попал к старику?

– Мечеть заброшена, господин, так что моему дяде не составило труда вынуть камень из кладки.

– Но почему он не рассказал мне об этом сам? Что его так испугало?

Парнишка отвел глаза, а когда снова воззрился на меня, пальцы его нервно теребили висевший на шее амулет.

– Вырезать солнце на камне, составляющем стену мечети, это великий грех, равно как и вынуть камень из ее стены, – промолвил он, понизив голос. – Если кто-то узнает о дядином поступке...

– Да кто о нем может узнать? Тем паче что мечеть, как ты сам сказал, заброшена.

Паренек пожал плечами, однако я заметил, что разговор явно начинал его тяготить. Мой юный собеседник занервничал и теперь выглядел почти столь же испуганным, как его дядя.

– Прошу прощения, господин... мне надо идти... – сбивчиво бормотал он.

– Постой. Скажи, как мне найти эту мечеть аль-Хакима? Где она находится?

– За Баб-эль-Фатх, за Северными воротами, – крикнул в ответ парнишка, уже на бегу оглянувшись через плечо.

Проводив его взглядом, я задумчиво осмотрелся. Уже смеркалось, на небе начали проступать звезды, и должен признаться, что воспоминание о страхе, который внушала эта мечеть обоим торговцам, едва не заставило меня перенести визит туда на другой день. Но на завтра у меня были запланированы дела за пределами Каира.

Поинтересовавшись, где находится Баб-эль-Фатх, я выяснил, что это не так уж далеко, и ноги чуть ли не сами понесли меня через многолюдный даже в вечернее время базар на север. При мысли о том, что суеверие может оказаться заразительным даже для вполне рационального ума, на моих губах появилась смущенная улыбка.

Когда крытый рынок остался позади, толпы на улицах поредели, зато основательно прибавилось мусора и отходов. Чем дальше, тем уже и мрачнее становились улицы, а нависавшие над большинством из них балконы делали вечернюю тьму еще гуще. Из окон не просачивалось ни единого лучика света. Стих даже шум, что казалось особенно странным для Каира. И все же я не мог отделаться от ощущения, что за мной пристально наблюдают. Казалось, будто за каждым зарешеченным окошком скрываются внимательные глаза. Впечатление это усиливалось часто встречавшимся на стенах изображением глаз, смотревших с раскрытых ладоней: по местным поверьям, этот магический знак защищал от проклятия.

По мере того как улица становилась шире, глаза на стенах попадались все чаще. Вглядевшись в сумрак, я увидел впереди очертания массивных ворот – Баб-эль-Фатх. Где-то за ними должна находиться пресловутая мечеть аль-Хакима. Правда, пока мне удавалось разглядеть лишь примыкавшую к арке полуобвалившуюся стену, настолько убогую, что можно было лишь подивиться нерасторопности властей, до сих пор не распорядившихся ее снести. Даже по сравнению с остальной частью, прямо скажем, запущенной улицы этот участок поражал заброшенностью и захламленностью. И тем не менее эти руины обладали некой необъяснимой притягательной силой. Почти против воли я подошел к воротам и заглянул в проем. За ним виднелся двор, вымощенный поблескивающими под луной мраморными плитами, хотя при более близком рассмотрении оказалось, что мрамор давно растрескался, и сквозь него обильно пробиваются сорняки. Двинувшись дальше, я обнаружил громоздящиеся обломки, остатки стен и справа и слева от себя два четко вырисовывавшихся на фоне звездного неба минарета. В тот же миг сердце мое сжалось от леденящего страха: я понял, что нашел мечеть аль-Хакима.

* * *

Преодолев иррациональное чувство подавленности, я двинулся к дверному проему под ближайшим минаретом. Казалось, что каменная кладка там сохранилась лучше, а это порождало надежду на какую-нибудь заслуживающую внимания находку. Над дверью имелась арабская надпись, однако настолько затертая, что мне с трудом удалось разобрать лишь отдельные слова: «аль-Вакиль» (не иначе как имя), «это место» и уже по другую сторону от проема – «тьма».

Я призадумался. Прочесть что-либо еще было невозможно, но одно представлялось несомненным: надпись не имела решительно никакого отношения к давно умершему фараону. Впрочем, по здравому рассуждению приходилось признать, что, понадеявшись на иное, я, очевидно, предался самообману. Как, во имя Господа, имя царя, забытого задолго до распространения ислама и прихода в Египет арабов, могло стать известно мусульманскому халифу. И даже если в силу живучести легенд или еще по какой-то неведомой причине халиф прознал про древнего правителя Египта, что могло заставить его высечь еретические символы на камнях мечети и как могли эти сатанинские знаки пережить столетия?

С другой стороны... Я собственными глазами видел в лавке старика камень с символом Атона, и он был подлинным. Таким же неподдельным, как и явный страх торговца. Уже одно это...

Толкнув дверь, – она распахнулась легко – я всмотрелся в темноту и, сумев разглядеть ступеньки, начал осторожно подниматься. Вскоре стало ясно, что лестница вьется спиралью вокруг центра минарета и ведет, видимо, на самый его верх. Подъем затрудняла кромешная тьма, но через некоторое время впереди блеснул тонкий серебристый луч. Выглянув в узкое оконце, сквозь которое в башню проникал лунный свет, я понял, что поднялся выше, чем ожидал. Задержавшись ненадолго, чтобы обозреть хорошо различимые сверху развалины мечети, я продолжил восхождение. Мне встретилось еще одно окно, потом другое, и наконец, после четвертого взору предстала массивная дверь. В отличие от нижней, ветхой, ее, казалось, навесили сравнительно недавно, а бледный свет луны позволял отчетливо видеть вокруг дверной рамы следы укрепления каменной кладки. Я взялся за ручку, но, как ни старался, попытки отворить дверь успехом не увенчались. Прекратив тщетные потуги, я сделал шаг назад и задумался. Что могло скрываться по ту сторону двери и кому потребовалось с таким очевидным старанием перекрывать туда доступ? Поскольку ничего другого мне не оставалось, я решил осмотреть преграду более тщательно. Возможно, угол падения лунного света к тому времени изменился, ибо на сей раз внимание мое привлекла деталь, несколько мгновений назад оставшаяся незамеченной.

Сердце мое едва не остановилось.

Прямо над дверью было высечено изображение Атона.

Боясь, что неверный свет вызывает обман зрения и увиденное мною есть не более чем игра воображения, я для верности провел по камню пальцем, тщательно следуя линиям рельефа. Ошибки не было: передо мной действительно был солнечный диск и поклоняющиеся его благословенным лучам люди.

Неожиданно снизу донесся скрип петель, как будто кто-то отворил ведущую внутрь башни минарета дверь. Меня пробрала дрожь, но никаких других звуков не последовало. Придя к заключению, что, если скрип мне не почудился, дверь мог распахнуть ветер, я успокоился и вернулся к изучению рельефа.

Теперь мне удалось различить и надпись: пары строк по обе стороны от солнца.

– "О Лилат помыслил ли ты? – произнес я вслух. – Помыслил ли об иной, великой? Воистину надобно трепетать пред ликом ее, ибо велика Лилат среди богов".

Надпись была та же самая, что и у портрета царицы в усыпальнице Эхнатона.

Присмотревшись ко второй надписи, я понял, что тоже видел ее раньше – в карьере, который исследовал вместе с Ньюберри. Едва я начал вновь ее копировать, как душу охватил страх, как будто начертанный в давние времена стих призван был служить предупреждением именно мне.

И не успела эта мысль промелькнуть в моей голове, как со ступеней позади меня донесся холодный, словно серебрящий барханы ночной пустыни лунный свет, голос:

– Уходи навсегда. Ты обречен. На тебя пало проклятие. Уходи навсегда!

Обернувшись, я увидел стоявшего несколькими ступенями ниже человека в длинных струящихся одеждах, таких же белых, как его волосы и борода. Обычно такое облачение носили арабские ученые. Плечи незнакомца поникли под грузом лет, лицо избороздили морщины, однако при всех внешних признаках глубокой старости он не производил впечатления человека дряхлого и немощного. Напротив, под его пронизывающим взглядом я почувствовал себя неуютно. Отрешенное и вместе с тем суровое выражение на худощавом лице и горящие глаза делали его похожим скорее на змею, чем на человека. При этой мысли я невольно поежился. Кроме того, мне казалось совершенно непостижимым, как мог старик оказаться практически рядом со мной, не выдав своего приближения звуком шагов.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я, стараясь за решительным тоном скрыть охватившее меня беспокойство.

– С моей стороны такой вопрос прозвучал бы более уместно, – со слабой улыбкой заметил старик.

– Я являюсь... – Мне пришлось на миг умолкнуть, чтобы собраться с духом. – Я являюсь главным инспектором Службы древностей и нахожусь здесь потому, что того требует род моих занятий.

Глаза старика коротко сверкнули.

– Вот как? Но разве в твои обязанности входит и надзор за религиозными святынями? Разве ты властен над святилищами богов?

– Смотри... – Я указал на изображение солнца над дверью. – Это тоже бог. Когда-то этому богу поклонялся один из фараонов.

– Один из фараонов? – Старец шагнул ко мне. – Но в Священном Коране сказано, что фараоны приписывали божественную сущность только себе и не признавали иных богов. А если так, то разве могут твои слова быть правдивыми? Какова же истина?

– Именно это я и пытаюсь выяснить.

Старик едва слышно рассмеялся.

– Кто дал тебе право выяснять такие вещи?

– Сказано же тебе: я главный инспектор древностей!

– Прежде всего, ты чужестранец. Уходи отсюда, почтеннейший, уходи и никогда не возвращайся.

Старик сделал широкий жест, и я, как ни странно, действительно почувствовал желание покинуть пределы мечети, тем паче что в голосе араба в тот момент слышалась не угроза, а почти мольба.

Однако я не ушел, ибо почувствовал, что нахожусь на пороге какого-то замечательного открытия: во мне теплилась надежда на то, что старец раскроет мне какую-то мрачную, древнюю тайну.

Но он, холодно глядя на меня, покачал головой и шепотом произнес:

– Что можешь ты знать о Египте? Погребенные в веках страхи пробуждаются в наших ночных кошмарах, так не пробуждай же и тайны, погребенные под вечными песками нашей земли. Не тревожь их, господин Картер! Не тревожь! Ты получил предупреждение!

Услышав из уст старого араба собственное имя, я был так потрясен, что лишился дара речи и некоторое время лишь молча смотрел широко раскрытыми глазами в немигающие, по-змеиному поблескивающие очи странного ночного собеседника.

Попытки вымолвить хоть слово ни к чему не приводили, словно магнетический взор старца овладел моим сознанием. Казалось, будто в глубине этих удивительных глаз виднеются бескрайние пески, барханы и разбросанные среди них древние сокровища: золото, украшения, а кое-где и частично засыпанные песком свитки хрупкого папируса, наводящие на размышления о манящих, но недоступных познанию тайнах. Жгучие ветры, подхватив мое "я", несли меня сквозь разворачивавшийся передо мной бескрайний, как сами египетские пустыни, сон странного араба. Впереди из-за горизонта появилась тень. Удлинясь, она дотянулась до меня, обдав холодом. Я поднял глаза и увидел наполовину заметенный песками, но тем не менее исполинский, схожий по архитектуре с Карнаком храм. Он высился надо мной как гора, холод, по мере углубления в его тень, становился все сильнее. Я миновал внешнюю линию капителей: тень, казалось, затягивала меня, в то время как храмовый комплекс уходил в бесконечность. Впереди, в сердце святилища, находилось нечто странное и страшное, чье завуалированное присутствие нельзя было не ощутить. Нечто приближалось, словно считая, что бесконечность для него не преграда, и это приближение внушало ужас, подобного которому мне не случалось прежде испытывать. Из моего горла рвался крик. Казалось, будто еще миг – и ужас явится мне во всей своей полноте, ибо скрывающая тайну завеса вот-вот поднимется. Страх заставил меня содрогнуться... Я открыл глаза и замотал головой. Видение исчезло. Я стоял в одиночестве на верхней ступени лестницы.

Арабский ученый бесследно пропал.

Вспоминая позднее это приключение, я пришел к выводу, что, скорее всего, в нем не было ничего сверхъестественного. Меня просто-напросто загипнотизировали. Мне доводилось не только слышать о таких трюках, но и наблюдать их на практике, сидя у костров фиванских шейхов. Однако до сих пор я считал себя человеком в достаточной мере рациональным и не подвластным такому воздействию, и потому – мне отнюдь не стыдно в этом сознаться – гипнотическое наваждение совершенно выбило меня из колеи.

Так или иначе, я счел за благо поскорее покинуть мечеть, убеждал себя в том, что делаю это лишь потому, что открыть дверь и узнать, что за ней находится, без инструментов или посторонней помощи все равно не удастся. Если же быть до конца откровенным, то, благополучно вернувшись домой, я испытал немалое облегчение. Однако впечатления того вечера были слишком сильны: сон не шел, и я ворочался на диване, вновь и вновь мысленно воспроизводя недавно посетившие меня образы. На выручку мне, как ни странно, пришли привезенные с собой птицы. Сам вид беззаботных пернатых, их яркое оперение и грациозное порхание, не говоря уже о мелодичном пении, действовали на меня успокаивающе. И тем не менее печальные мысли еще много часов продолжали будоражить мое сознание. Сумею ли я, оставшись практически без единомышленников и помощников, достичь цели и не заведут ли меня слишком далеко честолюбивые амбиции?

В конце концов под музыку голосов моих крылатых питомцев я все-таки смог забыться сном.

* * *

Не удивительно, что всю ночь меня донимали беспокойные видения, а рассвет застал совершенно разбитым. Несмотря на массу ожидавших впереди неотложных дел, мне никак не удавалось отвлечься от мыслей о мечети. Казалось несомненным, что я натолкнулся на след чего-то по-настоящему необычного и оказался на пороге раскрытия секрета, которому, быть может, насчитывается более трех тысяч лет. Куда этот след может меня завести, в ту пору было невозможно даже представить, тем более что в глубине души я продолжал сомневаться в существовании самого секрета. Что в действительности я видел? Лишь изображение солнца над так и оставшейся запертой дверью. А туманные, невразумительные намеки старца на какие-то тайны, которые не следует тревожить, и вовсе едва ли заслуживали большого доверия.

Уже не первый раз, обнаружив что-то стоящее, я лишь сталкивался с новыми загадками. Казалось, будто любой успех в конечном счете бесплоден, ибо поиск мой, похоже, приобрел весьма нервирующее свойство: он становился бесконечным.

Все утро, занимаясь текущими делами, я то и дело мысленно возвращался к этому парадоксу, еще не зная, что в самом скором времени названный парадокс проявит себя со всей возможной отчетливостью. Случилось так, что, когда я руководил работами в пустыне неподалеку от Саккары, мне сообщили о скандале.

Как оказалось, осматривавшие ближние границы французы напились и стали задирать моих рабочих из числа местных жителей. Естественно, я поспешил разобраться в этом деле и по прибытии на место обнаружил, что ссора вышла и вправду нешуточная. Все мои призывы к спокойствию оставались не более чем бесплодным сотрясением воздуха. На моих рабочих наседали не только французы, но и их слуги, судя по физиономиям – самые настоящие головорезы. Судя по всему, слуги-то и явились настоящими зачинщиками.

Поняв, что увещеваниями ничего не добиться, я вызвал караул и пригрозил взять всех буянов под стражу. Это несколько охладило горячие головы: французы пообещали немедленно удалиться – с тем условием, что я отпущу и их прислужников. Чтобы не усугублять раздоры, я согласился, однако, когда мои люди расступились, чтобы дать скандалистам уйти, мое внимание привлек один из сопровождавших французов арабов – кажется, главный заводила. Мы встретились взглядами, и меня передернуло.

Ошибиться было невозможно. Хотя негодяя, напавшего на меня из темноты в Долине царей, я видел всего лишь долю секунды, его хищная ухмылка и горящий взгляд запомнились на всю жизнь. Указав на преступника своим людям, я приказал взять его, чему, однако, категорически воспротивились французы. Началась перепалка, за ней стычка, но, поскольку я удерживал своих людей от слишком решительных действий, негодяю и его приспешникам удалось скрыться. Я остался ни с чем, точнее, с избитыми людьми, шестью разозленными французами и серьезной угрозой для своей будущей карьеры.

Французы со свойственной их нации бесцеремонностью нажаловались на меня начальнику, который, как им, естественно, было известно, являлся их соотечественником. Однако возглавлявший в ту пору Службу древностей мсье Гастон Масперо – человек редкостной порядочности и проницательности – вовсе не намеревался на основе одного лишь голословного навета уволить того, кого сам пригласил на должность главного инспектора Зная меня достаточно хорошо, мсье Масперо не верил в мою виновность, однако, не желая конфликтовать с влиятельными представителями французской колонии, предложил мне ради соблюдения формы принести им извинения. Возможно, с точки зрения француза, такого рода компромисс представлялся самым разумным выходом из создавшегося положения, однако я почувствовал себя до крайней степени униженным и оскорбленным. Согласитесь, не очень приятно просить прощения у виновников конфликта, сознавая собственную к нему непричастность, – ведь я всего лишь добросовестно выполнял свои обязанности. Помимо столь прискорбного попрания моей чести и гордости, меня тревожило и другое – причем, возможно, даже сильнее, чем моральное унижение. Кем был тот араб, напавший на меня в Долине царей, а потом учинивший столь вредоносный для моей репутации скандал? Почему он на меня ополчился? Был ли тот факт, что он причинил мне серьезные неприятности сразу после ночного посещения мечети аль-Хакима, простой случайностью или же за этим инцидентом таилось нечто большее? Мне невольно вспомнились последние слова старого араба; «Ты получил предупреждение!» Ну что ж, теперь я действительно осознавал себя предупрежденным, хотя, возможно, не в том смысле, какой имели в виду мои недруги. Мне пришло в голову, что, коль скоро кто-то счел нужным предпринять против меня активные действия, причина тому может быть лишь одна: я подошел слишком близко к раскрытию какого-то важного секрета Возможно, даже ближе, чем смел надеяться. Иначе кому бы потребовалось предпринимать скоропалительную попытку лишить меня должности?

Подтверждением обоснованности такого предположения стало полученное через несколько дней после скандала с французами письмо от Теодора Дэвиса Он, похоже, пребывал в крайнем возбуждении. Речь в послании шла о находке, сделанной Дэвисом в Долине царей, – о неразграбленной гробнице, полной сокровищ. Не могу не признать, что при этом известии я испытал смешанные чувства. С одной стороны – живой интерес к столь редкостной находке, а с другой – острую зависть: ведь по справедливости честь такого открытия должна была принадлежать мне. Поначалу я решил было, что Дэвис наткнулся на то самое место, где в последний вечер пребывания в Долине царей работал я сам, но, торопливо прочитав письмо до конца, я убедился в безосновательности своих опасений. Из текста явно следовало, что он проводил раскопки на другом склоне. Тем не менее находка Дэвиса представляла для меня немалый интерес, ибо, по его мнению, захоронение принадлежало родителям царицы Тии.

" В этом не может быть ни малейших сомнений, – сообщал Дэвис. – До сих пор мне не доводилось слышать о погребении в Долине царей тех, кто не принадлежал к царствовавшим династиям, однако на крышках саркофагов сохранились имена усопших: Юаа, отец царицы, и Туа, его супруга. Уцелели и мумии, причем мужская в отличном состоянии.

Знаю, что вы склонны были считать его нубийцем, – писал далее Дэвис, – однако должен заверить вас, что этот Юаа ни капельки не похож ни на одного чернокожего африканца из тех, кого мне до сих пор доводилось встречать. По существу, он просто копия одного моего знакомого политика, еврея с Род-Айленда тот же крючковатый нос и такая же чертовски длинная шея. Скажу по правде, мне несколько обидно за вас. Вы копали здесь столько лет, просеяли сквозь сито чуть ли не всю пустыню, а стоило вам уехать, и какие-то новички совершили столь замечательное открытие".

На самом деле, конечно, обидно было не ему, а мне. Хотя Дэвис и не упустил случая позлорадствовать, оказалось, что наше прежнее сотрудничество еще кое-что для него значит. Находкам, о которых он сообщал – сначала сокровищам, а через несколько месяцев и мумиям, – предстояло отправиться в Каирский музей, и Дэвис, вознамерившийся выпустить о них книгу, решил заказать мне иллюстрации.

"Мне доподлинно известно, – писал он, – что лучшего рисовальщика среди специалистов по Древнему Египту мне не найти. Я собственными глазами видел выполненные вами акварели. Так не сочтите за труд по прибытии артефактов из гробницы в Каир сделать необходимые для публикации рисунки.

Разумеется, – добавлял Дэвис в постскриптуме, – за соответствующее вознаграждение".

Я тут же ответил согласием, печально подумав, что, возможно, довольно скоро копирование древностей снова станет для меня источником средств к существованию. Правда, в отставку меня пока не спровадили, но в силу того, что я не мог заставить себя просить прощения, не будучи виноватым, ситуация оставалась напряженной. Я знал, что Масперо, искавший выход из тупика, планирует на время, пока все не уляжется само собой, удалить меня из Каира, направив в какое-нибудь захолустье, и такое несправедливое решение заставляло меня со всей остротой чувствовать унизительность своего положения.

Смириться с мыслью о необходимости оставить Каир – особенно после того, как удалось напасть на столь многообещающий след, – было непросто, однако ради сохранения должности стоило согласиться даже на такой шаг. С величайшей неохотой я подчинился необходимости и отправился в Танту, захолустную дыру, назначенную мне новой резиденцией. В жизни не видел я более жалкого городишка: к жаре и скуке там добавлялось еще и ужасающее состояние канализационных систем. Зловоние удручающе действовало даже на моих бедных птичек, так что с каждым новым вдохом искушение плюнуть на все и подать в отставку становилось сильнее и сильнее. Правда, решиться на столь судьбоносный шаг означало лишить себя не только заработка, но и – что было для меня важнее – полномочий главного инспектора, которые, как хотелось надеяться, еще могли мне когда-нибудь пригодиться. Оставалось лишь раз за разом напоминать себе об усвоенных ранее уроках: главные добродетели археолога суть терпение, терпение и еще раз терпение.

* * *

Наконец в самый разгар невыносимо знойного лета я получил известие о том, что артефакты, извлеченные из гробницы Юаа, прибыли, и, испросив при первой возможности двухнедельный отпуск, отправился в Каирский музей. Радость была двойной: во-первых, я получил временное избавление от кошмарного времяпрепровождения в Танте, а во-вторых, предвкушение встречи с сокровищами наполняло меня радужными надеждами. Как и утверждал Дэвис, сохранность артефактов можно было назвать превосходной, а их ценность свидетельствовала о том, что покойный являлся важной персоной. Надписи характеризовали его как человека, «служившего тенью фараона», а его супругу – как «превосходящую всех в гареме». Правда, это мало что объясняло и уж во всяком случае не проливало свет на причины, позволившие людям, пусть и богатым, но не принадлежавшим к царскому роду, удостоиться чести погребения в Долине царей. К сожалению, находки Дэвиса не способствовали раскрытию этой загадки: надписи и изображения на саркофагах – обычно главный источник сведений о погребенных – на сей раз почему-то были на редкость скупы. Обидно, но мне не удалось обнаружить какие-либо указания относительно происхождения самого погребенного и того, каким образом его дочь вопреки веками освященной традиции и законам религии стала супругой фараона и законной царицей. Мне уже давно казалось, что разгадка этих головоломок может иметь решающее значение, – и тем досаднее было признавать факт неудачи.

Надежды, однако, я не лишился. Сокровища были выставлены на всеобщее обозрение в галерее, вокруг них постоянно толпились зеваки, и в таких условиях не было ни малейшей возможности уделить ценнейшим артефактам то внимание, которого они, вне всякого сомнения, заслуживали. Благодаря письменному обращению Дэвиса к руководству музея мне предоставили возможность рисовать после закрытия музея, а работа ночью – в тишине, сумраке и одиночестве – весьма способствовала обретению внутренней готовности к постижению неведомого. Однако завеса тайны оставалась опущенной, и я, делая свои рисунки, все больше и больше утверждался во мнении, что взгляд мой лишь скользит по поверхности, не проникая в суть. Что же именно проходило мимо моего внимания?

Я всерьез задумался над этой проблемой после того, как однажды вечером пришел в галерею за полчаса до ее закрытия и потолкался среди последних немногочисленных посетителей, стараясь взглянуть на выставленные сокровища с их точки зрения, как если бы был не профессионалом, а любопытствующим обывателем. Ничего особенного такой подход не дал, и я, оставив рисовальные принадлежности в галерее, отправился бродить по другим залам в ожидании того часа, когда музей закроется, галерея опустеет и можно будет спокойно продолжить работу. Назад, к сокровищам гробницы Юаа, возвращаться пришлось уже через погрузившиеся во мрак залы, но мое рабочее место оставалось освещенным, что и позволило мне сразу заметить амулет.

Для всех остальных амулет, скорее всего, остался незамеченным, ибо, положенный сбоку от саркофага, не бросался в глаза Я же – во многом благодаря опыту, приобретенному в Долине царей, – почти ожидал его появления. Мне оставалось лишь подойти и взять амулет в руки – в изображение можно было и не всматриваться: все тот же солнечный диск и две согбенные человеческие фигуры. Вокруг не было ни души и не слышалось ни малейшего звука. Я торопливо обошел галерею, а потом осмотрел и весь музей, однако никого не нашел. А ведь амулет не мог появиться сам по себе. Кто-то принес его сюда, оставил возле саркофага и поспешил потом скрыться. Если бы только мне удалось найти этого человека! Не исключено, что, потянув за кончик нити, я смог бы размотать весь клубок тайн и древних легенд, связанных с вековым ужасом перед древним проклятием. Увы, отпуск мой подходил к концу, а в Танте выискивать и выслеживать было нечего и некого.

Скрепя сердце я снова отправился в постылую ссылку. У меня еще теплилась надежда вернуться на прежнее место службы, а пока такая перспектива существовала, портить отношения с руководством было бы неразумно. Однако эти соображения ни в малейшей степени не ослабляли мое раздражение, равно как и пропитавшее все и вся в Танте нестерпимое зловоние. Эта проклятая дыра осточертела мне до невозможности, и можете себе представить, каким счастьем стало для меня известие о доставке в Каирский музей мумий. Мне даже не хватило терпения, чтобы дождаться официального разрешения начальства на отъезд. Отбыв в Каир самым ранним утренним поездом, я уже тем же вечером явился в музей. Рабочий день закончился, но сонный охранник узнал меня и, помахав рукой, беспрепятственно пропустил на территорию музея. Необходимости проходить через главный вход не было, ибо ключи лежали у меня кармане, и поэтому я проник в помещение через боковую дверь. Оттуда лестница вела прямо на второй этаж, где размещались мумии царей Египта и куда, по моим предположениям, должны были доставить новоприбывшие экспонаты.

Не желая привлекать к себе внимание, я не стал зажигать верхний свет и воспользовался карманным фонариком. Ряды мумий тянулись, уходя в темноту: цари и вельможи обрели наконец вечный покой, но не под бдительным взором Осириса, а в стеклянных витринах, снабженные наклейками с инвентарными номерами. Тишину музейного зала нарушали лишь мои отдававшиеся эхом шаги. Всматриваясь в лица давно умерших владык, я наконец увидел в конце ряда два обернутых пеленами тела, переступил через веревку, отделявшую их дорожки, и направил луч на табличку, рядом с ближайшим из них.

«Туа, мать великой царицы Тии» – гласила надпись.

Оглядевшись и удостоверившись в том, что в зале никого нет, я склонился над мумией и приподнял край пелены.

Взору моему предстало лицо женщины, умершей много столетий тому назад. Увы, к величайшему разочарованию, сохранность мумии оказалась куда хуже, чем можно было надеяться, основываясь на письмах Дэвиса, По существу, под покрывалом оказался всего лишь обтянутый иссохшей за века кожей череп. От всего облика усопшей царицы веяло чем-то мрачным и страшным. По спине моей пробежал холодок. И вдруг из темного угла зала донесся шорох. Резко вздрогнув, я принялся лихорадочно оглядываться по сторонам, опасаясь увидеть среди теней нечто кошмарное. Звук, однако, не повторился и ничего страшного я не увидел. Скорее всего, виновником шума был какой-нибудь мелкий ночной грызун. На всякий случай внимательно осмотревшись еще раз, я перешел к следующей мумии и, взявшись за край покрывала, приподнял его над лицом Юаа.

На сей раз у меня не едва не вырвалось изумленное восклицание. В то время как лицо Туа практически утратило человеческие черты, облик ее супруга просто поражал. Оказалось, что Дэвис не преувеличивал: я никогда в жизни не видел мумии, сохранившейся лучше. Прав был Дэвис и относительно узнаваемых расовых признаков: покойный вельможа вполне мог принадлежать к семитскому племени. Седые волосы на высоком челе, крючковатый нос и волевая челюсть придавали умершему властный, величественный вид, словно даже смерть не могла лишить этого человека высокого сана Глядя на его горделивое, исполненное достоинства лицо, я невольно задумался о том, не вижу ли перед собой подлинного автора той великой, основанной на поклонении единому Богу религиозной реформы, практическое претворение которой в жизнь выпало на долю ставшего владыкой Египта внука этого старца. Однако сразу за этим вопросом нахлынули и другие. Каким вообще был этот Юаа? Как ему удалось выдать дочь за царя? И как вышло, что он, не будучи не только фараоном, но и вообще египтянином, оказался погребенным в Долине царей?

Мои размышления о древних тайнах оказались, однако, прерванными повторившимся шумом. На сей раз моя реакция оказалась мгновенной: повернувшись, я направил луч фонарика туда, откуда донесся звук, и увидел отнюдь не грызуна, а человеческую фигуру. Всего на миг человек замер в дверном проеме, но чтобы узнать его, мне хватило бы и меньшего промежутка времени. Блеск этих глаз я запомнил еще с Саккары и Долины царей.

– Стой! – крикнул я.

Но араб уже оправился от секундной растерянности и метнулся вниз по лестнице.

– Стой! – снова приказал я, устремляясь за ним и надеясь, что мой крик будет услышан кем-нибудь из музейных сторожей.

Увы, беглец затерялся в темноте, и мне стало ясно, что искать его в огромном здании с множеством заставленных экспонатами помещений дело безнадежное: любой человек мог с легкостью здесь укрыться. К тому же я был почти уверен, что мой обидчик поспешил покинуть музейные лабиринты. Гадая о том, где находится тайное убежище этого негодяя и куда он, скорее всего, направился, я, разумеется, не мог не вспомнить про мечеть аль-Хакима.

Выбежав из музея и поймав на улице экипаж, я приказал вознице ехать к Северным воротам. Поначалу мы мчались быстро, ибо в столь поздний час движение на улицах уже не было чрезмерно оживленным. Однако по мере приближения к мечети возница начал ощутимо нервничать, а когда до цели оставалось несколько кварталов, остановил лошадь и категорически отказался ехать дальше. Ни брань, ни посулы на него не действовали, и в конце концов, отчаявшись уломать упрямца, я плюнул и решил продолжить путь пешком – благо до цели было не так уж и далеко. Увы, меня угораздило заблудиться – а ведь казалось, что дорогу я помню хорошо. Улицы петляли и кружили, словно проходы какого-то нескончаемого кошмарного лабиринта, и когда мне удалось-таки добраться до мечети, прошло уже так много времени, что едва ли стоило рассчитывать застигнуть беглеца врасплох. Впрочем, данное соображение не помешало мне подняться по лестнице к знакомой двери и забарабанить в нее с требованием немедленно открыть. Ответом было лишь гробовое молчание. Дверь, разумеется, так и осталась запертой.

Торопливо спустившись, я выбежал во двор, освещенный, как и в первое мое посещение этого унылого места, мертвенно-бледным светом луны. Нигде не угадывалось никаких следов человеческого присутствия. Раздосадованный, я принялся кричать, призывая то беглеца из музея, то старого арабского ученого, то хоть кого-нибудь. Само собой, никто не откликнулся. Мечеть окутывала тишина.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как вернуться в свой каирский дом, подремать несколько оставшихся до утра часов и утренним поездом отбыть в Танту.

К месту ссылки я прибыл поздним вечером, обескураженный, усталый и не желавший уже ничего другого, кроме возможности спокойно отдохнуть. Однако едва экипаж, доставивший меня со станции, отъехал от дома, навстречу выбежал перепуганный, взволнованный слуга. Он бормотал что-то невнятное, беспрерывно стенал и размахивал руками. Отчаявшись добиться от него толку, я взбежал на крыльцо. Поначалу мне показалось, будто все осталось в том же виде, что и до моего отъезда. Я уже было собрался повернуться к слуге и потребовать объяснений и вдруг увидел, что дверь моего кабинета выломана самым варварским образом.

– Будь они прокляты! – прошептал я, остановившись в проеме и заглядывая в комнату. – Чтоб им в ад провалиться!

Неожиданно на глаза мои навернулись слезы, и, чтобы слуга не стал свидетелем мимолетной слабости господина, пришлось отвернуться и утереть их рукавом. Только после этого я вошел в кабинет и подобрал мертвых птичек – невесомые комочки перьев, все, что осталось от моих славных, красивых, голосистых пернатых друзей. Они были не просто убиты, а зверски растерзаны, а их кровью на стене кабинета начертали уже знакомые мне слова:

«Уходи навсегда. Ты обречен. На тебя пало проклятие».

В другом месте, над столом, неведомые враги намалевали не менее памятные мне фразы:

«О Лилат помыслил ли ты? Помыслил ли об иной, великой? Воистину надобно трепетать пред ликом ее, ибо велика Лилат среди богов».

Не приходилось сомневаться в том, что недруги надеялись напугать меня колдовством. Однако они просчитались, нарвавшись не на того человека. Меня всегда отличали стойкость и упорство в достижении цели, черты, которые кто-то мог бы счесть проявлениями простого упрямства, но которые сам я расценивал как свидетельства последовательности и целеустремленности. Стало ясно, что время предупреждений прошло: мне объявили войну.

В тот же вечер я сел за стол и написал на имя мсье Масперо заявление о немедленной отставке.

* * *

Определенного плана действий у меня не имелось, но стремление осмыслить случившееся привело к тому, что я вернулся в Фивы. В Долине царей можно было надеяться обнаружить что-нибудь важное, ознакомиться со свежими находками или узнать о чем-то таком, что не показалось Дэвису заслуживающим упоминания. Кроме того, мне следовало позаботиться об источнике средств к существованию, а в Фивах, где моя репутация была хорошо известна, я всегда мог рассчитывать на заработки в качестве художника или гида, сопровождающего богатых туристов. Но самое главное, после потрясения, пережитого в кабинете моего дома в Танте, я настоятельно нуждался хотя бы в иллюзии безопасности, и Фивы казались мне местом, более любого другого способным стать моим домом.

Конечно, в глубине души я понимал, что на самом деле в Египте опасность поджидала меня повсюду, а уж паче того в Долине царей. Первоочередной моей задачей было предупредить Ахмеда Гиригара, ибо он был моим помощником, вместе со мной подвергся нападению в тот последний вечер, а после моего отъезда никак не давал о себе знать. Естественно, по возвращении в Фивы я первым делом отправился в деревню, где он жил, и, приблизившись к его дому, с огромным облегчением увидел своего бывшего десятника в добром здравии и с трубкой в руках.

Завидев меня, Ахмед встал, и на лице его появилось столь характерное для египтян выражение непритворного радушия.

– Мистер Картер! Как я рад вас видеть! – воскликнул он, низко кланяясь и крепко пожимая мою руку. – Но какая жалость, что вам пришлось отказаться от своего поста.

– А ты откуда знаешь? – удивился я. – Официально о моей отставке объявлено не было.

– Но вы же не первый день в Египте, господин, – промолвил Ахмед все с той же лучезарной улыбкой. – Слухи и новости у нас распространяются быстро, а секреты становятся известны всем.

– Это касается не каждого секрета, – указал я.

– Вижу, господин, – Ахмед смерил меня пристальным взглядом, – что вы не утратили интереса к давним загадкам.

Он пригласил меня сесть, велел подать кофе и за чашечкой крепкого напитка поведал о последних событиях в Долине. Однако сосредоточиться на новостях было трудно – слишком уж странной и необъяснимой казалась осведомленность араба о переменах в моем служебном положении. Другое дело, что я уговаривал себе признать его немудрящее объяснение как данность: во-первых, в Египте новости и впрямь передавались из уст в уста быстрее, чем по официальным каналам, а во-вторых, мне не хотелось попасть во власть маниакальной подозрительности.

Итак, я потягивал мелкими глоточками кофе и, стараясь рассеять опасения, прислушивался к рассказам Ахмеда.

Надо полагать, мое состояние от него не укрылось, ибо он чуть наклонился ко мне и с улыбкой спросил:

– Разве не сбылось то, что я предсказывал при расставании, господин? Ведь я же говорил, что, коли Аллах даст на то свое соизволение, вы снова будете вести здесь раскопки? Помните?

Его слова тронули меня, хотя, по правде сказать, перспективы возобновления раскопок были более чем сомнительны. Ничего существенного я от Ахмеда так и не услышал: в экспедициях Дэвиса мой бывший десятник не участвовал и даже не знал о том, что в гробницах по-прежнему появляются амулеты.

Ждать заманчивых предложений от Дэвиса, а тем более питать надежду на появление возможности начать собственные раскопки не приходилось. Парадоксально, но, добыв для него концессию на проведение работ в Долине царей, я мог рассчитывать заняться там собственными исследованиями лишь после того, как он решит забросить археологию. А такого намерения у него, разумеется, не было. И, учитывая его везение, не могло быть.

– Это ж надо, Картер, – говорил он, – я каждый чертов сезон откапываю по гробнице, а то и по две. Если дело и дальше пойдет такими темпами, то очень скоро в Долине не останется ни одного затерянного захоронения. – Надо полагать, моя физиономия выдала при этих словах одолевавшие меня чувства, ибо он, снисходительно похлопав меня по плечу, добавил: – Не переживайте, Картер. Как только я найду захоронения Тии, Сменхкара и, конечно, Тутанхамона, вы узнаете об этом первым. А что? – Улыбка его сделалась прямо-таки сияющей. – Кто, спрашивается, сможет запечатлеть мои открытия на бумаге лучше Говарда Картера?

Мне оставалось лишь выслушивать все это, стараясь, чтобы мои досада и раздражение по крайней мере не бросались в глаза. Стоило порадоваться хотя бы тому, что переполненный энтузиазмом американец еще не успел выпотрошить всю Долину. Между делом я, не привлекая к себе внимания, тщательно изучил результаты его работы и пришел к выводу, что некоторые участки были обследованы им весьма поверхностно, и можно было надеяться найти там что-то еще. Такие места, разумеется, я брал на заметку. Кроме того, до некоторых секторов Долины он еще просто не добрался, и самым перспективным из них являлся тот, где мною был найден портрет царицы Тии. Как раз судьба этого места и вызывала у меня наибольшее беспокойство. Памятуя об обнаруженном теле и последовавшем за моей попыткой копнуть поглубже нападении, я с большой долей уверенности заключил, что там находится гробница. Причем не простая, ибо, коль скоро она была каким-то образом связана с местными легендами, имелись основания ожидать ее касательства к чему-то большему – к тайнам, которые, видимо, скрывала мечеть аль-Хакима, и к заговорам, похоже уходящим корнями в головокружительную древность. Но если Дэвис все же докопается и до этой гробницы, что он найдет внутри?

Впрочем, никакой возможности повлиять на ход событий у меня не было, как, надо признаться, не было и денег. Я не мог даже позволить себе содержать слугу, так что о самостоятельных научных трудах приходилось только мечтать. Правда, при всей досаде и раздражении, сопутствовавших моему пребыванию в Фивах и вынудивших меня в конечном счете вернуться в Каир, я упорно продолжал размышлять о тайне, соединявшей Долину царей и мечеть аль-Хакима.

Я начертил довольно подробный план этой мечети. Ничего нового мне узнать не удалось – во всяком случае ничего такого, что имело хоть сколько-нибудь важное значение. Кроме, пожалуй, еще одной надписи – над дверью, ведущей во второй минарет. Я ее тщательно скопировал. Как и в первой, в ней упоминалось загадочное имя: аль-Вакиль. Однако с расшифровкой мне на этот раз повезло больше, и я смог с достаточной степенью достоверности восстановить следующий первоначальный текст:

«Аль-Вакиль получил сие начертание, возглашающее: сокрытием мрака да будет сохранен свет».

По правде говоря, смысл надписи оставался для меня загадкой. О каком «мраке» идет речь? И если этот «мрак» «сокрыт», то не за той ли дверью, над которой изображен символ Эхнатона?

Относительно аль-Вакиля мне тоже не удалось выяснить что-либо определенное. Изучив материалы, имевшие отношение к халифу аль-Хакиму, шестому властителю Египта из династии Фатимидов, правившему на рубеже десятого века, я установил, что его пребывание у власти было отмечено непомерными жестокостями, распутством и кощунством. Даже по прошествии столетий имя этого халифа служило для правоверных символом безумства и самых страшных злодеяний и произносилось не иначе как с благоговейным ужасом. Стоило ли удивляться, что его мечеть считалась проклятой? Безрассудное сумасбродство халифа дошло до того, что он объявил себя богом. Однако у аль-Хакима имелись и почитатели, объявлявшие его святым и безоговорочно верившие, что он открыл секрет эликсира бессмертия и не погиб (труп халифа так и не был найден), но удалился, дабы вновь явиться в грядущем. Согласно историческим источникам, халиф, скорее всего, был убит, но обстоятельства его смерти остались загадкой. Я очень надеялся обнаружить имя аль-Вакиля в документах, связанных с этой таинственной историей, но, изучив за долгие месяцы горы материалов, так ничего и не нашел. Трудно даже предположить, сколько еще времени провел бы я среди пыльных фолиантов, если бы не полученное мною однажды письмо.

Вернувшись как-то вечером домой, я обнаружил послание, написанное на арабском языке:

"Мистер Картер,

Возвращайтесь скорее. Гробница демона найдена. Дело не терпит отлагательства.

Ахмед Гиригар".

* * *

Я незамедлительно отправился в Фивы. Всю дорогу меня не переставали мучить сомнения и страхи, связанные не только с содержанием письма, но и самим фактом его получения, ибо свой адрес я Ахмеду не оставлял. Каким образом он его узнал? Я терялся в догадках. Я решил не заглядывать, как в прошлый раз, домой к бывшему десятнику, дабы услышать от него последние новости, и сразу по прибытии в Фивы отправиться прямо в Долину царей. Пройдя узким ущельем, образовывавшим ее горловину, я встретился с нанятым Дэвисом археологом, руководившим ведением раскопок, – не слишком сведущим и опытным исследователем, но человеком глубоко порядочным и, кстати, моим соотечественником. На вопрос, действительно ли найдена новая гробница, англичанин ответил утвердительно. Мне показалось, однако, что он сильно нервничает, и я, естественно, поинтересовался, в чем причина.

– Дэвис, – ответил он, глубоко вздохнув. – Все дело в Дэвисе.

Он предложил мне проследовать с ним к раскопу, а по пути начал рассказывать о находке. С его слов получалось, что с самого начала в этой истории было много путаницы и невнятицы. Начать с того, что гробница была разграблена, но многие предметы воры почему-то не унесли, а лишь разбросали по полу. Захоронение определенно датировалось эпохой Эхнатона, но все имена в надписях оказались стертыми, равно как и лицо на крышке саркофага. В гробу было найдено тело, точнее скелет, но чей именно, тоже оставалось загадкой.

– Правда, – добавил мой коллега, – Дэвис убежден, что нашел останки царицы Тии.

– А на чем основывается эта убежденность?

– В погребальной камере мы нашли позолоченный ковчег для гроба Правда, он не покрывал саркофаг, а стоял отдельно, преграждая вход, но на нем явно просматривается картуш с именем Тии.

Я задумался.

– Но если так, то почему принадлежность тела вызывает сомнения у вас?

– Потому что сегодня утром приглашенный нами доктор, осмотрев останки, со всей определенностью заявил, что это мумия мужчины – скорее всего, очень молодого, не старше лет двадцати с небольшим.

– Вот оно что? И как отреагировал на это Дэвис?

– Вы же его знаете. Пытаться переубедить его все равно что пытаться остановить лавину.

Я понимающе кивнул.

К тому времени мы как раз вышли из ущелья на широкое пространство Долины царей. Мой спутник указал на место новой находки, и сердце мое упало: именно там я нашел портрет царицы Тии. Вход был расчищен лишь частично, но внутри копошились люди. На моих глазах двое рабочих выбрались из темноты с какими-то предметами в руках.

– Что тут, черт возьми, творится? – требовательно спросил я своего собеседника. – Вы что, не понимаете: извлекать артефакты из раскопа допустимо лишь после завершения исследования. В противном случае можно уничтожить важные свидетельства.

– Я-то все понимаю, – фыркнул археолог, – но Дэвис распорядился выносить все наружу. А он всегда поступает по-своему.

Выругавшись, я поспешил к гробнице. Уже при первичном торопливом осмотре входа стало ясно, что изначальная кирпичная кладка была разобрана, после чего проем заложили снова, но ничто даже приблизительно не указывало на время проникновения. Внутри дела обстояли не лучше: часть содержимого гробницы уже вынесли, остальное было разбросано как попало. Я, конечно, попытался обнаружить какие-либо подтверждения правдивости рассказанной Ахмедом легенды или признаки того, что в гробницу проникали в исламский период истории Египта, но в глубине души понимал, что явился слишком поздно. В конце концов мне не осталось ничего другого, кроме как, крепко выругавшись (так крепко, что удивились даже рабочие), выбраться из сумрака захоронения на слепящий солнечный свет.

Который, впрочем, ослепил меня не настолько, чтобы лишить возможности заметить на высившемся напротив утесе две фигуры в арабских одеждах. При моем появлении оба араба отвернулись, но одного я все же успел узнать. То был мой давний противник из Саккары, человек, которого я подозревал в убийстве ни в чем не повинных птичек. Само собой, я бросился к поднимавшейся на утес тропе. Арабы оглянулись, и тут меня постигло настоящее потрясение, ибо спутником моего недруга оказался не кто иной, как Ахмед Гиригар. Пока я взбегал по тропе, оба наблюдателя исчезли за гребнем утеса, а достигнув того места, где они стояли, я не обнаружил не только их, но и каких-либо следов, способных подсказать, в каком направлении они пошли.

Преследовать беглецов не имело смысла Правда, я предпринял попытку найти Ахмеда Гиригара, направившись к нему домой, однако там его не оказалось. Дом был пуст, но словно пронизан угрозой, и меня не покидало тревожное ощущение, будто за мной наблюдают. На Востоке такое случается частенько: на фоне неподвижно застывшей окружающей природы пропитанная жарой тишина кажется напряженной и кажется, что за тобой, словно из-под чадры, следят невидимые глаза.

Смущенный и до крайней степени обеспокоенный, я вернулся в Долину, плохо представляя себе, что делать дальше, но, уже приближаясь к гробнице, услышал голос Дэвиса и замер на месте. Меня словно запорошило белой пылью усталости и апатии: не в силах заставить себя встретиться лицом к лицу со своим бывшим патроном, я повернулся и решительно зашагал прочь. Солнце уже раскалило каменистую тропу, колени мои подгибались, голова кружилась от духоты. Окружающий пейзаж был виден сквозь марево дрожавшего от жары воздуха, но стократ хуже зноя было отчаяние.

«Теперь мне уже ничего не найти, – думал я. – Так зачем же тогда продолжать поиски? Ради чего?»

Отшагав несколько миль до своего временного прибежища – запущенной комнатушки в самой задрипанной гостинице этою городка, – я, усталый, вспотевший, покрытый с ног до головы пылью, не утруждая себя умыванием и раздеванием, подошел к кровати, отдернул простыню и...

Ожидал ли я увидеть это? Наверное, да – иначе как объяснить мою реакцию, напрочь лишенную малейших признаков удивления? Я поднял амулет – знакомый амулет с изображением солнца, – некоторое время рассматривал его, а потом уронил на пол.

Не успела вещица упасть, как меня охватило странное дремотное состояние. Мне уже трудно было отличать реальность от сновидения. Правда, самому мне казалось, что я бодрствую. Откровенно говоря, в такую жару практически невозможно заснуть как следует. Тем не менее, учитывая мою крайнюю усталость и усугубленное жарой лихорадочное возбуждение, утверждать что-либо наверняка я бы не решился.

Другое дело, что рельефы, вдруг проступившие на стенах убогой каморки, были восприняты мною как нечто вполне реальное. Выполненные в гротескной манере эпохи правления Эхнатона образы усопших на моих глазах обрели объем и выступили из штукатурки. Их непропорционально большие головы качались на длинных тонких шеях, пухлые губы кривились в идиотских ухмылках. Вскоре их руки, удлинившиеся до сверхъестественных размеров, потянулись к моей постели...

В какой-то момент до меня все же дошло, что все это не более чем сон или, хуже того, бред. Усилием воли я заставил себя открыть глаза. Чудовищные видения рассеялись. В первое мгновение мне показалось, что комната пуста, однако почти сразу я увидел какую-то фигуру, неподвижно стоявшую в изножье моей кровати. Мы встретились взглядами. Странный гость во многом походил на только что приснившихся мне людей: та же непомерно большая голова, те же слишком тонкие руки и ноги. От прочих его отличала лишь венчавшая чело двойная корона фараона Египта, а еще улыбка – не злобная и алчущая, а открытая и, я бы даже сказал, несколько смущенная. Потом фараон исчез. Я снова зажмурился, а когда разомкнул веки, то на месте царственного призрака увидел совсем другого человека.

Которого, несмотря на сумрак, узнал сразу.

– Ты пришел убить меня, как убил моих птиц? – спросил я.

Незваный гость ответил не сразу. Лишь когда я зашевелился, а потом сел, он заговорил, словно опасаясь, что, не получив ответа, я вскочу на ноги.

– По собственной воле я не причинил зла ни одному живому существу, – тихо промолвил загадочный незнакомец.

В его усталом голосе прозвучало такое отчаяние, что я растерянно замер на месте. Мне было трудно поверить, что эти слова, да еще с идущей из глубины души искренностью, произнесены человеком, напавшим на меня, разрушившим мою карьеру и малевавшим кровью угрозы на стенах моего дома.

Я прищурился, силясь уловить выражение лица моего незваного гостя, но оно скрывалось в тени.

– В таком случае какое тебе до меня дело? – промолвил я и, подняв с пола оброненный амулет, задал еще один вопрос: – Что это значит?

– Я не вправе ответить, – прошептал визитер.

– А кто вправе?

– Отправляйся в мечеть аль-Хакима – там ты найдешь желанные ответы.

– Что я могу узнать там такого, чего еще не знаю?

Незнакомец вздохнул.

– Ступай, – молвил он, пожав плечами, – и выясни все сам.

Он повернулся, намереваясь уйти, и это движение заставило меня наконец вскочить с кровати.

– Постой! – крикнул я, но таинственный посетитель уже направился к выходу.

Не в силах допустить, чтобы столько жгучих вопросов так и остались без ответов, я схватил его за рукав и... Когда незнакомец обернулся, я буквально лишился дара речи. Никогда в жизни не доводилось мне видеть на человеческом лице подобное выражение – причудливую смесь отчаяния, какое могло быть вызвано сокрушительным поражением, бессильной ярости и затаившегося в глубине глаз предостережения.

– Иди и сам задай свои вопросы! – прошипел он. – Сделай как сказано.

Мимолетно встретившись со мной взглядом, он вырвал из моих пальцев рукав и вышел из комнаты.

Измученный лихорадкой, я не мог ни задержать его, ни броситься в погоню. Мне оставалось только гадать, что же могло произойти. Какое непредвиденное событие в тот самый час, когда все казалось потерянным, открыло мне путь к постижению тайны? Что послужило ключом к запертой двери минарета?

* * *

Этот вопрос не давал мне покоя и несколько дней спустя, когда я, поднявшись по знакомым ступеням, постучал в дверь и на сей раз услышал отклик. На пороге возник старый арабский ученый, уже встречавшийся мне прежде. Он жестом предложил мне войти. Проходя мимо старца, я обратил внимание на выражение его лица – столь же сокрушенное, как и у его сподвижника. В глазах уже не было былого блеска, морщины сделались глубже, кожа на щеках обвисла. Теперь араб производил впечатление не грозного, могущественного и таинственного мага из восточной легенды, а усталого, подавленного печалями старика. Все так же безмолвно, жестами, он предложил мне подняться по еще одной винтовой лестнице, которая вела к крохотной квадратной каморке. Я с любопытством огляделся по сторонам, но ничего заслуживающего внимания не увидел. Мне не удалось скрыть охватившие меня разочарование и недоумение, и старец, усмехнувшись с нескрываемой горечью, указал в дальний конец каморки, на неприметную в сумраке дверь.

– Туда, – прошептал он, и при звуках его голоса я ощутил легкий холодок – почти такой же, как и во время нашей первой беседы.

– Там ты найдешь то, что ищешь.

– У меня самого нет четкого представления о том, что я, собственно говоря, ищу, – промолвил я, силясь изобразить улыбку.

– Тайну фараона. – Старческие веки медленно опустились, и глаза его превратились в узкие щелочки. – Тайну аль-Вакиля.

– И что это за тайна?

Веки старика опустились еще ниже. Казалось, он погружается в сон.

– Это тяжкое бремя, – спустя несколько мгновений проговорил он глухим шепотом. – Бремя, которое я нес долгие годы, сохраняя здесь, в мечети, тайну, доверенную мне моим предшественником. А тот, в свою очередь, получил ее в наследство от своего... Секрет передавался из поколения в поколение – им владела непрерывающаяся череда хранителей, восходящая к тому времени, когда Истинная Вера была еще молода.

– Неужто эта тайна столь ужасна, что никто ее так и не выдал? – спросил я. – Ведь с той поры минуло много веков.

– Она происходит из мира, лежащего за пределами смерти.

Я призадумался.

Воцарилось неловкое молчание, ибо в столь, мягко говоря, нестандартной ситуации мне было непросто выбрать правильную линию поведения.

Наконец я прокашлялся и как бы между делом спросил:

– Раз так, то почему ты позволил мне сюда прийти?

– Меня убедили в необходимости такого шага.

– Кто?

– Те, кому внятно происходящее.

Старик умолк, и я, чувствуя, что он борется с нешуточными страхами и сомнениями, тоже молчал. Наконец его веки дрогнули.

– Ты слышал историю о том, как была потревожена гробница. С тех пор к месту, названному вами Долиной царей, всегда были приставлены хранители, следившие за тем, чтобы подобное не повторилось.

– Ахмед Гиригар? – высказал я свою догадку.

Старик едва заметно кивнул.

– Да, он, как и я, является одним из длинной череды стражей. Однако именно он утверждает, что времена изменились. В Долине появились чужестранцы, своим упорством, целеустремленностью и возможностями превосходящие всех, кто бывал там до них. Те, кто не успокоится, пока не раскроет все секреты. Такие, как ты.

– Но мои действия совершенно бескорыстны, – заверил я, подняв руки. – Меня интересует не золото, а возможность пополнить сокровищницу человеческих знаний.

– Это твое утверждение, – промолвил старик с едва заметной усмешкой. – Впрочем, то же самое говорит о тебе и Ахмед Гиригар.

1Неожиданно старик взял мои руки в свои и крепко их сжал.

– Гиригар уверяет, что из всех иностранцев, когда-либо раскапывавших Долину, ты лучший. Ты один в состоянии понять, что древние захоронения действительно могут таить в себе опасность, и ты один способен не уступить алчности и тщеславию.

– Спасибо на добром слове, – смущенно пробормотал я. – Мне, конечно, чрезвычайно лестно...

– Скажи честно, – молвил старик, прервав меня резким взмахом руки, – это правда?

Он вперил в меня взгляд, и я, как при прошлой встрече, почувствовал, что буквально тону в глубине его глаз. Усилием воли я попытался освободиться из этого плена.

– Скажи мне – это правда? – повторил он.

– Да, это правда, – ответил я.

По телу старика пробежала дрожь. Он еще крепче сжал мои руки.

– В таком случае я заклинаю тебя помнить эти слова, и да удержат они тебя от дурных помыслов и деяний, ибо, как возвестил Всевышний, всякая душа в ответе за дела свои. Помни, и до тебя, в былые времена, были люди, заявлявшие о своем бескорыстии и стремлении к познанию, но они предались греху, и их настигло проклятие.

Отпустив мои руки, старец извлек из складок своего просторного одеяния ключ, подошел, не оглядываясь, к двери и отомкнул замок. Войдя внутрь, он зажег свечу. Я переступил порог следом за ним.

– Затвори за собой дверь, – велел он.

Я повиновался. Прежде чем оглядеться, мне пришлось несколько раз моргнуть, чтобы глаза привыкли к неровному свету. Вдоль стен помещения тянулись полки, и на них стояли закупоренные бутыли, наполненные какой-то прозрачной густой жидкостью, в которой плавали различные органы и части человеческого тела.

– Муммиях, – шепнул старик и, когда я повернулся к нему, с усмешкой повторил по-английски: – Мумия.

Я кивнул, но не смог скрыть разочарования. Почерневшие фрагменты мумифицированных тел продавались на базарах по два с половиной пенни, поскольку местное суеверие приписывало древним останкам целебные свойства. Чего-чего, а мумий в долине Нила хватало, и если часть из них кто-то зачем-то законсервировал в бутылях, это не сулило никаких открытий.

– Это все, что ты хотел мне показать? – спросил я.

Старик усмехнулся снова.

– Разве одно то, что мумии в отличие от обычной плоти не подвержены разложению и сохраняются в течение многих и многих веков, само по себе не чудо? И если тебе будет открыт секрет бессмертия плоти, разве это не тайна?

– По мне, так никакого чуда тут нет, – ответил я. – Ни чуда, ни тайны. Способы мумификации, которые применяли египетские жрецы, давно уже не секрет для современной науки.

Ухмылка старика сделалась шире и превратилась в уродливую гримасу.

– Так ли это? – прошептал он. – Ты уверен?

Подняв свечу выше и подхватив край своего долгополого одеяния, старец направился в темный угол и достал еще один ключ. Некоторое время он молча рассматривал его в сиянии свечи, а потом повернулся ко мне.

– Твоя наука не может познать всего, – молвил араб, – ибо есть премудрость, доступная лишь Всевышнему. Ничтожный ум сотворенного из праха смертного, лишь коснувшись ее, во прах и обратится. И все же, господин, если ты осмелишься... – Он поманил меня рукой. – Если ты осмелишься...

Приблизившись к нему, я разглядел решетку, перекрывавшую нишу в стене, а когда склонился поближе, у меня перехватило дыхание. Ибо взору моему предстало изображение, выполненное в мусульманском стиле, но вдохновленное явно иным, гораздо более древним источником.

– Те, кто не верит в загробную жизнь, дают ангелам женские имена, – прошептал старик.

– Но она не ангел, – возразил я, снова взглянув на изображение, а потом на собеседника. – Ее звали Нефертити, и она была женой фараона.

Старик глухо рассмеялся и, открыв решетку, показал мне второе изображение: знакомый солнечный диск и коленопреклоненные фигуры.

– Это фараон? – спросил он, указав на мужскую фигуру. – А это, – старик ткнул пальцем в женскую, – царица?

Я пожал плечами:

– Откуда мне знать.

– Скоро узнаешь.

– Тайну?

– Именно. Смотри.

Араб вставил ключ в замок, запиравший вторую решетку, повернул его и открыл доступ к углублению. Я, горя нетерпением, заглянул внутрь и не увидел ничего, кроме ветхого манускрипта.

Араб почтительно взял его обеими руками и подал мне.

– Береги это, – молвил старик. – Ценность сокровища, которое я тебе вручаю, не поддается исчислению, и даже стоимость бриллиантов, равных по весу этому пергаменту, не составит и тысячной доли его истинной цены.

Я принял рукопись, казавшуюся немыслимо хрупкой и обветшалой.

– Что это?

– Прочти манускрипт – и узнаешь. Только ради этого я готов с ним расстаться. Прочти его, мистер Картер, прочти и попытайся понять.

* * *

И я прочел.

Да, я прочел его. В противном случае не писал бы сейчас эти строки.

Копия манускрипта лежит передо мной на письменном столе.

Я берегу документ. Я пробегаю его первую строчку, а потом поднимаю глаза, чтобы взглянуть на звезды, мерцающие над Долиной царей.

Я гадаю. Я дивлюсь и надеюсь.

А порой еще и боюсь.

* * *

Копия, снятая Говардом Картером с рукописи неизвестного автора, обнаруженной им в мечети аль-Хакима в марте 1905 года. Дата создания манускрипта неизвестна

ВО ИМЯ АЛЛАХА, ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕГО И МИЛОСЕРДНОГО, В КОЕГО Я ВЕРУЮ.

Хвала Аллаху, Творцу мироздания, возвысившему небеса и мир населившему, ибо нет власти иной, кроме власти Аллаха. Лишившись покрова его, не был ли город Брасс низвергнут с высот гордыни неизмеримой, и величавые здания его стали пусты и молчаливы, подобно гробницам, и ныне в пределах его, где высились идолы золотые и сияли купола драгоценные, слышно лишь скорбное сов уханье. Вспомни и о граде огнепоклонников, не внявших громовому гласу Всевышнего, – все они, за изъятием единого праведного, обращены были в камень. Подумай о фараоне, владыке стран и земель обширных: не было в пределах земных никого, равного ему могуществом, и он в греховной гордыне своей возомнил себя богом. Но есть Владыка властвующих, дыханием своим рати погубляющий и воздвигающий для царей земных тесные темницы. Имя ему Смерть. Ответствуй, где ныне фараон кичливый? Пал в гордыне своей, пал навеки, ибо не снискал милости Аллаха. Воистину нет руководства и наставления иного, кроме как от Аллаха единого.

Повествуется – хотя истина сокрытая ведома одному лишь Аллаху, – что аль-Азиз, повелитель правоверных, пятый из халифов, властвовавших в Египте, мудростью своею равен был царю Соломону, мудрейшему из мудрых, да пребудет с ним Аллах. Однажды вечером, чувствуя сердцем своим тревогу, призвал он к себе Гаруна-аль-Вакиля, мужа разумного, рассудительного и чистого сердцем.

– Прогуляемся же по аллеям, вдыхая аромат роз и жасмина, – молвил халиф, – ибо в день жаркий, когда душа неспокойна, нет ничего лучшего для покоя и отдохновения, нежели прохлада и зелень сада.

Гарун, поднявшись с дивана, последовал за своим господином. Они прогуливались среди цветов и фонтанов, пока наконец не приблизились к мраморной скамье рядом с прудом. Они сели, и халиф, глубоко вздохнув, обратился к другу.

– Тебе ведомо, – молвил халиф, – что я смертельно болен. Не думай, будто я боюсь Смерти самой по себе, ибо она есть неизбывный, неизбежный строитель гробниц для бренных насельников мира сего. Однако каждый из нас лелеет мечты и планы, каковые хотел бы узреть воплощенными и осуществленными, прежде чем покинет сию юдоль скорби. Вот почему, о Гарун, перед тем как я расстанусь с жизнью, мне хотелось бы заручиться твоим обещанием выполнить две мои просьбы.

– Даже не будь ты моим владыкой, о повелитель правоверных, – ответствовал Гарун аль-Вакиль, – малейшее желание твое стало бы для меня приказом, каковой нельзя не исполнить.

Слегка улыбнувшись, словно он неожиданно погрузился в воспоминания, халиф положил руку на рукоять меча.

– Вспомни, о Гарун, – пробормотал он, – сколько славных побед мы одержали и сколь великие завоевания осуществили. Не для суетной славы своей, но во имя Истинной Веры.

Он взглянул на друга, но Гарун сидел понурясь, сцепив руки и устремив взгляд словно бы в никуда. Халиф нахмурился.

– Ты не отвечаешь, друг мой. Скажи, что за мысли отвлекли тебя?

Гарун заколебался, ибо не хотел огорчать халифа, признаваясь, что устал от войн и кровопролития.

– Во владениях твоих, о халиф, царит мир, и все народы благословляют имя твое, восхваляя мудрость твоего правления.

Халиф покачал головой.

– Увы, Гарун, тебе ведомо, что неверные только и ждут известия о моей кончине, ибо лишь страх передо мной удерживает их от искушения снова взяться за оружие. О, Гарун! – Халиф сжал руки своего приближенного. – Стань моим мечом, дабы разить их и после моей смерти! Не успокаивайся до тех пор, пока идолы не будут низвергнуты и во всех их капищах не будет возглашена та непреложная истина, что нет бога, кроме Аллаха, и Мохаммед пророк его!

Гарун встретился взглядом со своим повелителем.

– Внимаю и повинуюсь, – промолвил он через некоторое время и, снова отведя глаза, спросил: – Каково будет твое второе желание, о повелитель правоверных?

Халиф собрался было ответить, но в этот миг до них неожиданно донесся крик, а потом послышались звуки, весьма походившие на рыдания молодой девушки. И халиф, и Гарун мгновенно вскочили на ноги и поспешили в сад, чтобы выяснить, в чем причина этого плача. Там, в тени раскидистого дерева, они увидели юного принца аль-Хакима, да пребудет с ним десница Аллаха. То был юноша несказанной красоты и изящества, со станом тонким, как шелковая нить, со щеками нежными, как лепестки анемонов, и глазами яркими, как незамутненный агат. Но в руке его был хлыст, а у ног его лежала девушка с сорванным со спины платьем Плечи ее кровоточили, а жалобный плач разрывал сердце. Приблизившись, халиф с изумлением узнал в ней свою дочь, принцессу Ситт аль-Мульк.

– Что все это значит? – в гневе вопросил халиф.

Принц обернулся.

– Я наказываю эту неразумную особу за опрометчивую гордыню, – ничуть не смутившись, ответил он. – Она дерзнула отказать мне в некоторых просьбах.

– Но она твоя сестра, причем старшая, – нахмурился халиф. – И именно ей принадлежит право руководить тобой.

– Она женщина, то есть сосуд греха и вместилище порока! Разве в Коране не сказано, что женщина не может иметь преимущество перед мужчиной?

– Ты еще не мужчина.

Юноша исподлобья воззрился на аль-Азиза.

– Может и так, отец, но стану им очень скоро. Ибо сестра сказала мне, – тут он снова хлестнул девушку, – что ты опасно болен и мне в ближайшем будущем предстоит стать халифом.

Гнев охватил аль-Азиза. С горящим взором он выхватил из рук сына хлыст и отшвырнул в сторону, но при этом сам схватился за сердце и, наверное, упал бы, не подхвати его верный Гарун. Глаза принца аль-Хакима сузились, и его тонкие губы тронула холодная улыбка. Потом он повернулся и поспешил прочь по тропинке. Сестра его поднялась на ноги, все еще сотрясаясь от рыданий, но, даже не взглянув на отца, торопливо удалилась следом за братом. Проводив их взглядом, халиф глубоко вздохнул.

– Таков мой сын, которому суждено в скором времени стать твоим господином, – сказал он Гаруну.

– На все воля Аллаха, – ответствовал, покачав головой, аль-Вакиль. – По милости его ты можешь прожить еще много лет.

– Но что, если он откажет мне в такой милости?.. – Халиф отстранился, хотя еще не совсем твердо держался на ногах. – Ты должен поклясться, что будешь заботиться о моем сыне. Нрав его буен, он своенравен и склонен к опрометчивым поступкам. Потребуются хорошие друзья, чтобы удержать его на пути Аллаха.

– Ты знаешь, о халиф, я всегда был преданным слугой твоего дома.

– Ты будешь верен моему сыну? – Халиф вновь схватил руки друга в свои и крепко сжал их. – Клянешься, что никогда не станешь умышлять против него?

– Клянусь именем Аллаха!

Халиф улыбнулся и расцеловал Гаруна в обе щеки.

– Наконец-то, – прошептал он, – я могу умереть спокойно. Троим своим подданным и друзьям поручил я здесь, в Каире, попечение о сыне: своему брату, своему визирю и начальнику конницы. Но ты, Гарун, дорог мне более всех прочих и из всех друзей моих пользуешься наибольшим доверием. И я верю, что ты, Гарун, сдержишь свое слово. Да благословит тебя Аллах, и да пребудет с тобой милость его.

Так и вышло, что во исполнение пожеланий повелителя правоверных, но вопреки своим собственным Гарун аль-Вакиль обнажил сияющий меч и, подобно грозному дыханию бури, обрушился на неверных. Ибо едва распространилась весть о кончине халифа, как злоумышляющие гяуры взбунтовались на всем пространстве от гор Хорасана до пустыни Шем и от островов Камар до яркого Румийского моря. Но ярость и злоба их нимало не устрашили Гаруна аль-Вакиля, ибо он обладал храбростью сотни львов и никто из смертных не мог потягаться с ним в битве. Множество богатых караванов с пленными и сокровищами, захваченными в битвах во славу Истинной Веры, было послано им ко двору халифа аль-Хакима, но новый владыка ни разу не удостоил его ответным посланием.

Миновало долгих семь лет и долгих семь зим, и наконец неуемным рвением Гаруна-аль-Вакиля все земли повелителя правоверных вновь были приведены к миру и покорности.

– Хвала Аллаху, – сказал тогда себе полководец, – ибо пришло время, когда я смогу вернуться в Каир, город из городов, не имеющий равных в мире. Слишком долго был отлучен я от его благ и удобств и не видел улиц его.

Аль-Вакиль с радостью предвкушал отдых в садах и мечтал о том, как возьмет себе жену, ибо, хотя молодость его уже миновала, он еще не имел сына, каковой есть наивысший и драгоценнейший дар, посылаемый человеку Аллахом.

Однако, прежде чем вложить меч в ножны, ему надлежало получить благословение повелителя правоверных, а потому по прибытии в Каир Гарун аль-Вакиль без промедления направился во дворец, где с превеликим изумлением увидел над воротами человека, посаженного на кол.

– Разве это не брат прежнего халифа? – вопросил он.

Страж в ответ хмуро кивнул, но говорить, по-видимому, расположен не был. Он молча пропустил аль-Вакиля ко вторым воротам, над которыми полководец тоже увидел кол, а на колу человека.

Вглядевшись в лицо несчастного, Гарун в ужасе воскликнул:

– Что вижу я? Разве это не визирь прежнего халифа?

И снова страж отделался молчаливым кивком, и снова пропустил его к следующим, третьим воротам, над которыми в страшных муках, со стонами умирал еще один человек.

– Разве это не начальник конницы покойного халифа? – спросил Гарун аль-Вакиль.

И в третий раз страж кивнул, не пожелав вымолвить ни слова, но при подходе к четвертым воротам все так же молча указал на еще один кол. Пока пустой.

– Идем дальше, – молвил верный аль-Вакиль.

И страж проводил его к дверями тронного зала.

Войдя, меч ислама и укротитель неверных простерся ниц перед халифом. Придворные, увидев вошедшего, умолкли, в зале воцарилась тишина.

– Встань, – повелел аль-Хаким.

Аль-Вакиль повиновался.

– Приблизься.

И это повеление было исполнено. Гарун аль-Вакиль увидел, что за прошедшие годы новый халиф возмужал, превратившись из юноши в статного и красивого молодого мужчину с шелковистой бородкой. Он восседал на престоле, а на коленях его седела принцесса Ситт аль-Мульк. Сестра повелителя правоверных тоже повзрослела и расцвела, ее девичья прелесть сменилась красотой юной женщины. Груди принцессы соблазнительно округлились, и на одной из них лежала рука брата с длинными, изящными пальцами.

Долгое время аль-Хаким молча смотрел на полководца, а потом спросил:

– Как смел ты вернуться в Каир и предстать пред моими очами, не выполнив данного тебе повеления?

– О владыка, – возразил Гарун, – враги твои повержены, и во владениях твоих, от западного океана до границ Хинда, воцарился мир.

– Ты лжешь.

Аль-Вакиль, пораженный и возмущенный, уже потянулся было к рукояти меча, но тут вспомнил о слове, данном покойному халифу, и, проглотив оскорбление, низко склонился перед аль-Хакимом.

– О повелитель правоверных, скажи, какого врага верный раб еще не поверг к твоим стопам?

Халиф слегка улыбнулся.

– Скажи мне, не разорил ли ты недавно город Ирам?

– Да, владыка, Ирам Многоколонный, лежащий далеко за пределами широких пустынь.

– И оттуда ты прислал мне множество пленных и рабов?

– Ради твоей славы и чести, о повелитель.

Халиф, едва заметно кивнув, хлопнул в ладоши.

– Вот один из них.

И тут же из теней выступил черный мавр, могучий чреслами, безобразный с виду и более походивший на ужасного демона, чем на смертного, ибо белые зубы его сверкали подобно клыкам хищника, а в глазах полыхал адский огонь.

– Масуд, – повелел халиф, – повтори ему то, о чем недавно говорил мне.

Черный мавр шагнул вперед и, возвышаясь над Гаруном, как башня, прорычал:

– Узнай, о водитель воинств, что далее Ирама расположен другой город, именуемый Лилат-ах, изобильный сокровищами и чудесными творениями, ибо никому еще не удавалось пробить брешь в его высокобашенных стенах. Трепет внушает он недругам, поелику прославлен как Город Проклятых.

– Но почему этот город нарекли именно так? – спросил Гарун, охваченный одновременно и страхом, и любопытством. – Отчего пошла о нем столь дурная слава?

– Утверждают, – ответил мавр с мерзкой ухмылкой, – что жители прокляты за то, что отдали свои души.

– Но кому? Кому?

Мавр сложил огромные ладони.

– В своих храмах, – промолвил он, – они поклоняются не Аллаху, но Лилат, каковую объявляют Великой Богиней, приписывая ей сотворение всего сущего. Они утверждают, – да помилует меня Аллах, – что даже человек был сотворен этой богиней, вылеплен ею из праха земного и оживлен ее кровью.

Мавр помолчал и, взглянув на халифа, добавил:

– Повелитель правоверных, все это я подтверждаю клятвенно, перед твоим троном и ликом Всевышнего.

– Итак... – Голос халифа неожиданно сделался высоким и резким. Он крепче обнял сестру, прижал ее к себе, и лицо его расплылось от удовольствия. – Мне очень хотелось бы знать, за какую цену жители Города Проклятых уступили этой богине свои души.

Он медленно наклонил голову.

– Уж, надо думать, они получили взамен нечто чудесное. Не иначе как некий удивительный дар.

Неожиданно по его телу пробежала дрожь. Он взглянул на сестру с таким видом, словно увидел ее впервые, скривился в гримасе и вскочил на ноги, так что сброшенная с его коленей принцесса упала на пол.

– Разве я не повелитель правоверных?! – визгливо вскричал аль-Хаким. – Разве не должны все сокровища этого города стать моими? Разве не должны его стены быть сровненными с песками, а его идолы низвергнутыми и разбитыми в пыль? – Халиф уставил палец на полководца. – Как можешь ты, о Гарун аль-Вакиль, наслаждаться отдохновением в тенистых садах Каира, в то время как город воистину проклятых нечестивцев, утверждающих, будто человек был создан шлюхой и оживлен ее нечистой, сочащейся из срамного места кровью, стоит и жители его кощунственно потешаются над именем Аллаха? Этого терпеть нельзя!

Глаза халифа выкатились и стали дико вращаться, на губах выступила пена.

– Ступай! – выкрикнул он, указав на ворота. – Ступай! Этого терпеть нельзя!

Низко поклонившись, Гарун покинул дворец и, памятуя о слове, данном им прежнему повелителю, без промедления покинул Каир, дабы двинуть войска на Город Проклятых. Но, седлая коня и подвешивая к поясу сияющий меч, он вспоминал руку халифа, ласкающую грудь сестры, и не переставал дивиться тому, что человек, твердо приверженный величию и славе Аллаха, может в то же время быть столь порочным и развращенным.

«Увы, многое в мире непостижимо для смертного. Лишь Аллаху ведомы все тайны сущего», – сказал он себе под конец и, дабы не смущать свое сердце подобными размышлениями, сосредоточился на Городе Проклятых.

Сорок дней и сорок ночей вел аль-Вакиль свое войско через пустыню, пока не достиг Ирама. Город сей выглядел теперь совсем не так, как в тот день, когда Га-рун увидел его впервые: стены его смешались с песком, дома лежали в развалинах, а жители превратились в скопище жалких, голодных оборванцев. Узрев сие бедствие из бедствий, Гарун сокрушился сердцем и, памятуя, что именно он довел людей до столь плачевного состояния, повелел, чтобы их накормили и оделили милостыней.

Но когда он предложил щедрую плату каждому, кто проводит его в Лилат-ах, все, кто услышал его, побледнели и попятились.

– Поворачивай назад! – воскликнули они. – Возвращайся, воитель, ибо даже твой несравненный меч не осилит проклятия, лежащего на этом городе.

Гарун потребовал объяснить, в чем заключается это столь устрашающее всех проклятие, но люди, побледнев и задрожав еще сильнее, сказали, что сие неведомо, ибо оттуда никто не возвращался. Но, увидев, что все сказанное ничуть не устрашило Гаруна и он, как прежде, исполнен решимости, они согласились раскрыть ему некий секретный способ, позволяющий найти путь к этому вместилищу зла.

– Пролей кровь на песок, – молвили сведущие, – и отметь направление, в котором потечет она, ибо идол Лилат всегда притягивает кровь. И таким образом – да хранит Аллах твою голову! – ты, возможно, узнаешь, что за проклятие тяготеет над тем городом и чем оно столь ужасно.

Гарун продолжил путь по пустыне и спустя еще сорок дней и сорок ночей на закате узрел впереди полированную колонну из черного камня. Приблизившись, полководец увидел, что на колонне высечены арабские письмена, а к основанию оной прикован сияющими цепями закопанный по грудь в песок иссохший и изможденный демон, подобный гулу или ифриту.

Однако при виде воинства повелителя правоверных нечистое чудовище вдруг выкрикнуло священное имя Аллаха, и по щеке его покатилась одна-единственная слеза. Скованный узник не в состоянии был вымолвить еще хоть слово, ибо язык его ссохся, и лишь беспомощно махал руками, словно пытаясь избавиться от оков. Наконец, когда слеза упала на его язык и увлажнила его, демону удалось произнести слово «вода».

Сжалившись, Гарун приказал напоить его.

– Именем того, кто властвует над видимым и невидимым, ответствуй, какова твоя природа, – потребовал полководец.

– Я не отвечу тебе, пока ты не поклянешься, что, узнав истину, пронзишь мое сердце мечом, – заявил демон.

– Воистину это странная просьба.

– Поклянись!

– Не могу, – промолвил Гарун, – ибо никогда не лишал я жизни живое существо без веского на то основания.

Демон издал столь жалобный стон, что сердце полководца исполнилось сострадания к этому пусть ужасному с виду, но глубоко несчастному существу.

– Поверь, совершив то, о чем я прошу, ты не поступишь вопреки своему обычаю. Выслушай меня и выполни мою мольбу.

– Говори. Если я сочту твои доводы убедительными, просьба твоя будет исполнена.

– Слушай же. Некогда я был человеком – и не только человеком, но, как и ты, правоверным мусульманином и предводителем войска сияющих клинков. Целью моей было вступить в город Лилат-ах, дабы возгласить в его храмах ту истину, что нет бога, кроме Аллаха, и Мохаммед пророк его. Но, увы, сила лежащего на нечестивом граде проклятия столь велика, что я был разбит, пленен, зарыт в песок и прикован к этому столбу, на коем в насмешку над Аллахом и пророком его начертан сей кощунственный стих.

Гарун воззрился на столб и прочел следующие слова:

– "О Лилат помыслил ли ты? Помыслил ли об иной, великой? Воистину надобно трепетать пред ликом ее, ибо велика Лилат среди богов".

– Нет бога, кроме Аллаха! – воскликнул Гарун, покачав головой. – Но все же эта Лилат, видимо, и вправду обладает немалым могуществом. – Он опустился на колени возле поверженного. – Поведай мне, в чем секрет ее силы? И какое проклятие могло довести тебя до подобного состояния?

– Ну что ж, – ответил несчастный, – секрет прост. Сила ее коренится в обладании тем, что именуют философским камнем. Алчущие обрести этот камень обшаривали все уголки земли.

Узник рассмеялся, столь горестно и ужасно, что у всех внимавших ему мороз пробежал по коже.

– Ибо ведай, – продолжил он, – хотя я был рожден смертным, как ты, мое пребывание здесь, у этой колонны, длится уже три сотни лет.

Гарун воззрился на него в изумлении.

– Неужто в городе Лилат-ах все живут так долго, как и ты?

– Воистину так, – бедняга поморщился, – ибо будь даже их головы снесены с плеч, животы вспороты, а внутренности выброшены в пыль, на другой день они все равно восстанут из праха и продолжат сражаться.

– И в чем же заключается секрет этого чуда?

Несчастный, прежде чем ответить, вновь содрогнулся и застонал.

– В эликсире – в жгучем и горьком на вкус снадобье, каковое влили в горло мне и моим бойцам, дабы наши мучения и страдания никогда не кончались.

– Воистину это дивный рассказ. Но как приготовляется эликсир бессмертия?

– Сие мне не ведомо, о поборник праведности, ибо это есть тайна, известная лишь жрецам Лилат. Говорят, в незапамятные времена они прибыли в этот город из Египта, где правил фараон-язычник.

– Из Египта? – Гарун обвел задумчивым взглядом бескрайние пески. – Но зачем жрецам, обладавшим таким могуществом, потребовалось покидать столь богатую и счастливую землю?

– Зачем? – Закованное существо горько усмехнулась. – А как ты сам думаешь, о воитель? Да затем, чтобы такие, как ты и я, их не тревожили!

Выкрикнув эти слова, несчастный стал как безумный извиваться и биться в своих цепях, на губах его выступила пена.

– Поворачивай! – прохрипел он. – Поворачивай назад! Возвращайся! Неужели ты не постиг, что я оставлен здесь, дабы служить предостережением, наглядным и ужасным предостережением для всякого, кто дерзнет двинуться дальше? Поворачивай немедленно!

Гарун долго молчал, размышляя об обетах, данных халифу аль-Азизу, а потом твердо сказал:

– Нет, повернуть назад я не могу.

Скованный демон обмяк и обвис на цепях.

– О несчастный, – проговорил он, – возможно, через некоторое время, когда сила твоя будет сломлена и мощь сокрушена, ты сменишь меня здесь, у этого столба, и будешь страдать до скончания времен.

Гарун покачал головой и, медленно извлекши из ножен меч, приставил острие к иссохшей груди страдальца.

– Ты сам знаешь, – улыбнулся он, – что даже проклятые Лилат могу вернуть милость Аллаха. Нет Бога, кроме Аллаха, и Мохаммед пророк его!

С этими словами аль-Вакиль вонзил меч в грудь несчастного, и тот конвульсивно забился в своих оковах, пальцами хватаясь за отточенную сталь.

– Ты умираешь? – вопросил его Гарун. – Чувствуешь, что жизнь покидает тебя?

– Да, – ответил прикованный и собственными руками еще глубже погрузил клинок в свою изможденную плоть...

Из раны сочилась черная кровь.

– Но как может мой клинок, обычная, созданная человеком сталь, отнять жизнь у того, кого напоили магическим эликсиром? – осведомился аль-Вакиль.

– Помню... – едва слышно пробормотал демон, – тогда тоже... на стенах... тот человек... Я пронзил его мечом, и мне казалось, что он умирает на моих глазах...

Бывший воин закашлялся и выплюнул на песок черную жидкость.

– Все эти годы... – Неожиданно на его лице появилось некое подобие улыбки. – Все эти долгие столетия я размышлял, гадал, надеялся. Дерзал уповать на то, что тогда враг действительно был мною убит. И вот теперь... кажется... кажется, я знаю истину.

Он еще продолжал говорить, а глаза его начали вращаться. Свет в них потускнел. Едва несчастный произнес последнее слово, глазные яблоки сморщились и раскрошились. Следом за ними рассыпалось в прах и иссохшее тело. Всего несколько мгновений потребовалось для того, чтобы оно превратилось в облачко невесомой пыли и было развеяно ветром. На столбе остались лишь пустые цепи.

Гарун, преклонив колени, произнес молитву, после чего поднял оковы и повернулся к своим солдатам.

– Воистину велик Аллах! – возгласил он. – Зрите, о правоверные, разве не был дарован нам знак, указующий, что даже проклятые в городе Лилат-ах уязвимы для праведной стали? Хвала Аллаху, ибо нет для него ничего невозможного.

* * *

Ничто не могло поколебать веру Гаруна и отвратить его от намеченной цели, хотя когда на следующий вечер впереди показались пламенеющие в лучах кровавого заката башни и стены, войско повелителя правоверных охватил столь великий ужас, что даже такому прославленному и могучему полководцу, каким был аль-Вакиль, с трудом удавалось удерживать людей от бегства. Чудовищен был облик Города Проклятых, ибо зазубренные башни его возносились к небу, полированные стены заслоняли окоем, и закатный багрянец заставлял эти укрепления казаться не сложенными из камня, но сотворенными из живого огня.

Когда же пала ночь, зарево угасло и город вырисовывался на фоне звездного неба выраставшей из голой пустыни грозной, черной громадой.

Гарун аль-Вакиль извлек из ножен свой сияющий меч и повелел воинам быть наготове. Повеление сие поспело вовремя, ибо проклятые жители Лилат-ах под покровом ночи совершили яростную вылазку. Ужасные видом, ибо очи их походили на горящее серебро, а кожа тускло мерцала даже во тьме, они, суля неминуемую погибель, словно духи смерти обрушились на правоверных с леденящими кровь воплями. Однако по благоволению Аллаха строй мусульман стоял крепко. Яростные атаки продолжались всю ночь, но с приближением рассвета стали ослабевать, а когда первые солнечные лучи вызолотили восточный небосвод, враг отступил за городские стены. Множество поверженных недругов осталось на поле боя, но, к ужасу и изумлению правоверных, все они, даже получившие самые ужасные раны, были живы. Весть о том, что врагов нельзя убить, едва не повергла мусульман в отчаяние. И тогда Гарун прошел по полю боя, острием своего меча поражая раненых в сердце, и каждый, кого касалось его оружие, издав пронзительный вопль, рассыпался в пыль.

Видя это, воины халифа воспрянули духом, и аль-Вакиль, не теряя времени, повел их на штурм Оказавшись в тени величественных стен, он поднял глаза, изумляясь виду вздымавшихся над стенами богато изукрашенных, вызолоченных башен и осыпанных драгоценностями куполов, но более, чем шпили, арки и пирамиды, более, чем все дивные чудеса и красоты, внимание его привлекли несчастные пленники. Вдоль всей линии укреплений можно было видеть истерзанные ужасными пытками человеческие тела, но, как ни страшны были муки этих несчастных, им не дано было обрести покой в смерти. При мысли о веках ужасных страданий, выпавших на долю пленников по воле проклятых нечестивцев, сострадательная душа Гаруна исполнилась праведного гнева. Движимый оным, он воздел над головой свой меч, издал грозный боевой клич и галопом устремился вперед.

Восхваляя Аллаха, дарующего победу, воины отважно последовали за ним и вступили в ожесточенную схватку со злобным и яростным врагом. Многие правоверные сложили головы под мерцающими стенами Города Проклятых, ибо силен и злобен был исполненный нечестивой ярости недруг. Защитники Лилат-ах дрались как одержимые, однако от полководца мусульман не укрылось, что, по мере того как выше поднимается солнце, силы идолопоклонников убывают. Наконец к полудню поборники ислама ворвались в город, но битва продолжалась и за его стенами. Кровь ручьями струилась по улицами, мертвые тела обращались в прах, и из-под копыт арабских скакунов вздымались клубы пыли. В центре города высился огромный, с башнями из черного мрамора храм, на стенах которого были изображены устрашающего вида демоны. Туда, в широкие золотые ворота этого идольского капища, стремились заползти раненые поклонники Лилат. При виде их Гарун аль-Вакиль едва не проникся сочувствием, но вовремя вспомнил, что солнце уже достигло зенита, и когда оно начнет клониться к западу, силы зла и тьмы начнут возрастать.

– Убивайте всех! – крикнул он своим воинам. – Разите без пощады! Да сгинут неверные во имя Аллаха и пророка его!

Однако самому ему убийство и кровопролитие уже опостылели. Его разящий меч вздымался и опускался, вздымался и опускался, по мере того как он, переходя из одного двора в другой, из одного зала в следующий, все далее углублялся в темноту храма, пока наконец не оказалось, что вокруг не осталось ни единого живого врага и убивать больше некого. Однако, хотя помещения впереди казались пустыми, аль-Вакиль отнюдь не был уверен, что задача выполнена, ибо он еще не проник в самое сердце храма. Чем дальше он продвигался, тем ниже становились своды, уже проходы и гуще мрак. Воздух полнился тяжелым запахом фимиама и еще каким-то странным, сладковатым зловонием. Чувствуя, как что-то плотное заполняет его легкие, Гарун увидел впереди запертую на засов двухстворчатую дверь, из-под которой выползали клубы жирного бурого дыма. Судя по пробивавшемуся сквозь щель свечению, за дверью мерцало некое оранжевое зарево.

Аль-Вакиль остановился, а потом бросился вперед, с размаху высадил двери плечом и, не мешкая, вбежал в помещение, вдоль боковых стен которого от пола до потолка были сложены человеческие тела. Они казались истощенными и иссохшими, но рассмотреть их лучше не представлялось возможным, ибо все тела с головы до ног были окутаны плотными пеленами. Гарун присмотрелся к ближайшему из них, но поскольку сквозь ткань проступали лишь странные, мало похожие на человеческие очертания черепа, осторожно к нему прикоснулся. Увы, даже при слабом касании голова отделилась от туловища и упала на пол. Как оказалось, тело было расчленено на множество частей.

В тот же самый миг из дальнего, задымленного конца зала донесся шипящий смех, и голос, сухой и шелестящий, вопросил:

– Кто ты, дерзающий тревожить сокровенные тайны богов?

Разгоняя одной рукой едкий дым, Гарун воздел свой сияющий меч и двинулся на голос. Скоро ему удалось разглядеть бритоголового мужчину в струящемся жреческом одеянии, стоявшего возле горящей жаровни. В водруженном на жаровню неглубоком сосуде пузырилась и клокотала густая черная жидкость, над которой клубами поднимался бурый дым.

– Нет и не может быть таких тайн, покровы которых не пронзил бы взор всемогущего Аллаха, – заявил полководец.

Жрец снова рассмеялся наводящим ужас безжизненным, скрипучим смехом.

– Однако я на тысячи лет старше твоего бога.

– Хвастливое заявление, – молвил Гарун, протянув руку над жаровней и приставив острие меча к сердцу своего противника. – Надеюсь, оно хотя бы помогло тебе должным образом подготовиться к смерти.

Жрец – и это не укрылось от аль-Вакиля – напрягся. Слегка надавив мечом, полководец несколько раз взмахнул рукой и, разогнав дым, впервые по-настоящему рассмотрел скрывавшееся за дымовой завесой, напрочь лишенное выражения лицо. Яркий, холодный, как лунный свет, взгляд встретился с взглядом Гаруна, и воин подумал, что когда-то этот человек, наверное, был красив. Но ныне жрец выглядел устрашающе безобразно, ибо не имел ушей и на месте его носа зияла дыра.

– Смерть... – прошептал жрец, неожиданно улыбнувшись, и Гарун заметил, что на лбу его выступили бусинки пота. – Я почти забыл о том, что она вообще существует. Внезапно он выкрикнул какую-то непонятную фразу – не то молитву, не то заклинание – и всем своим весом навалился на меч, словно стремясь, чтобы клинок скорее пронзил его сердце.

– Тии... – прошептал жрец, а потом надрывно выкрикнул то же самое слово: – Тии!

Он рухнул прямо на жаровню. Емкость с черной жидкостью перевернулась, угли разлетелись по всему помещению.

Гарун попятился, но черные брызги все же запачкали его плащ. Правда, на первый взгляд они не оказали никакого воздействия, тем паче что скоро ему стало не до какой-то там липкой жижи. Тело жреца у его ног уже превратилось в кучку пыли, медленно оседающую в лужице крови, а по помещению начинал распространяться огонь. Языки пламени поднимались все выше и выше, но Гарун медлил, ибо заметил, что кровь, собравшись ручейком, быстро потекла в дальний, сокрытый играющими тенями конец зала Вспомнив совет жителей Ирама, позволивший ему не заблудиться в пустыне и найти роковой город Лилат-ах, он двинулся по кровавому следу, намереваясь найти идола.

И действительно увидел его – у дальней стены. Но по мере приближения к идолу аль-Вакиль почувствовал, как мужество покидает его и душу охватывает необъяснимый страх, тем более странный, что темные тени скрывали истукана, позволяя различить лишь силуэт.

Досадуя на себя, Гарун подхватил горящую головню и, шагнув к идолу, поднес источник огня к его лицу. И опешил.

Никогда в жизни не видел он столь совершенную и прекрасную женщину. Изваяние было изготовлено с невероятным мастерством: мрамор казался нежнее, чем живая кожа, а при взгляде на сочные, теплые губы возникало непреодолимое искушение припасть к ним в поцелуе. Дабы совладать с собой, праведный воитель закрыл глаза и потряс головой, а когда вновь поднял веки, увидел то, чего не было раньше: изогнутые в жестокой улыбке губы. Идол словно насмехался над Гаруном, безмолвно намекая на тайны, слишком ужасные, чтобы заговорить о них вслух, и на пороки, чудовищностью своей превосходящие все, доступное воображению смертного. Даже золотой головной убор статуи, казалось, сулил смерть, ибо на нем красовалось изображение плюющейся ядом кобры. На миг Гарун почувствовал себя беспомощной добычей, угодившей в смертельную западню: его обуревали странные мысли и желания, о существовании каковых полководец доселе даже не подозревал. Все ближе и ближе склонялся он к ярким, чувственным губам, ощущая, как постепенно лишается собственной воли... Наконец он закрыл глаза и коснулся губами ее уст.

В тот же миг аль-Вакиль в ужасе отпрянул и поспешно вытер рот. Статуя оказалась холодной и влажной, и у него осталось ощущение, словно он и правда поцеловал змею. Вне себя от отвращения, Гарун рубанул по изваянию мечом и сбросил идола на землю.

Языческая богиня продолжала загадочно улыбаться, но чары рассеялись, уступив место омерзению. Теперь Гарун заметил, что плиты пола, на которые она упала, мокры от крови, красными ручьями стекавшейся к идолу. А вокруг плясали окрашенные в тот же кровавый цвет языки пламени.

Аль-Вакиль обратил свой взор на поверженную статую. Под парализующим взглядом идола рука его на миг замерла, но уже в следующее мгновение он содрогнулся и изо всех сил ударил мечом. Голова богини отлетела от туловища и покатилась по полу, но воин не успокоился: настигнув ее, он нанес второй удар и стер с уст злобную, исполненную тайны улыбку. Лишь после этого Гарун повернулся и по коридору, стены которого уже охватил поднимающийся к крыше огонь, а пол заливала кровь, побежал к выходу из храма.

Появившись пред своими воинами, он отдал приказ:

– Повелеваю сжечь город вместе со всеми мертвецами, разрыхлить землю и засыпать место, где он стоял, солью. Пусть ничто не напоминает о том, что некогда здесь находился Лилат-ах, Город Проклятых.

Он повернул коня, выехал за ворота и долгое время смотрел с ближнего холма на то, как адское пламя пожирало стены, пирамиды и алебастровые купола. Наконец город выгорел дотла: от всего его грозного великолепия осталось лишь черное пепелище.

– Дело сделано, – прошептал Гарун. Склонив голову, он произнес молитву, после чего добавил: – Клянусь, никогда больше не совершу я подобного кровопролития.

С этими словами воитель извлек из ножен свой меч и переломил клинок надвое.

* * *

В тронном зале халифа аль-Хакима Гарун аль-Вакиль склонился перед престолом в низком поклоне.

– Во исполнение твоего приказания, о повелитель правоверных, я уничтожил город Лилат-ах, так что от сего вместилища зла и бесчестия не осталось ни единого кирпича. Сокровища, отнятые у нечестивцев, были навьючены на множество верблюдов и доставлены в Каир, дабы ты мог использовать их на благие дела, на заботу о сирых и убогих.

– О сирых и убогих? – Халиф поднял бровь. – Вот уж не думал, полководец, что ты стал таким сострадательным.

– О халиф, я служу тебе наилучшим образом, служа твоему народу.

– Ты служишь мне наилучшим образом, сражаясь в моем войске.

Гарун склонил голову и извлек из-под плаща обломки меча.

– Что это значит? – требовательно вопросил халиф.

– О повелитель правоверных, я поклялся страшной клятвой, что более не стану проливать кровь смертных.

И опять халиф поднял бровь.

– В таком случае, – промолвил он вкрадчивым тоном, – следует подыскать тебе достойное... высокое место.

– О повелитель, более всего мне хотелось бы предаться изучению премудрости древних, дабы, постигнув волшебство ангелов, я с соизволения Аллаха смог бы возвращать жизнь, так же как до сих пор сеял смерть.

Долгое время халиф сидел молча, потом вскочил на ноги и подошел к окну, выходившему в сторону ворот. Над тремя воротами все еще маячили мертвые, тела, точнее, обглоданные стервятниками и воронами скелеты. Кол над ближними, четвертыми, воротами оставался пустым. Халиф резко вздрогнул и в неожиданном гневе вскричал:

– Потом! Потом! Я не могу обдумывать это сейчас!

Повелитель правоверных топнул ногой и выбежал из зала.

Гарун удалился. Остаток дня он провел в ожидании казни, а когда вечером к нему явились два стража, решил, что настал его последний час, и поручил себя милости Аллаха.

Однако стражи лишь сообщили, что халиф повелевает аль-Вакилю дожидаться его у ворот дворцового сада.

Гарун повиновался.

Сгустился сумрак, закатилось солнце, бархатное ночное небо усыпали звезды, и наконец, когда ясная полная луна озарила окрестности, ворота отворились и оттуда вышел закутанный в плащ халиф аль-Хаким в сопровождении черного мавра Масуда.

– Идем, – молвил халиф, взяв Гаруна за руку. – Прогуляемся по городу, ибо нет более утонченного и полезного времяпрепровождения для правителя, нежели наблюдать жизнь подданных.

Сказав так, он увлек аль-Вакиля за собой и, покинув дворец, углубился в лабиринт узких и кривых городских улочек. Вскоре они оказались в заваленном мусором и нечистотами, зловонном и грязном квартале бедноты, однако Гаруну показалось, что глаза владыки Египта блестят здесь куда ярче, чем среди роскоши и великолепия дворца.

– Ты, кажется, сказал, что не станешь больше убивать? – неожиданно прошипел халиф, ущипнув Гаруна за руку и указав жестом в сторону торговых рядов.

Хотя уже настала ночь, над лавками мясников тучами вились мухи, а воздух полнился тошнотворным запахом гниющего мяса, который не удавалось перебить даже пряностями.

Рассмеявшись от удовольствия, повелитель правоверных хлопнул в ладоши.

– Убивать должны все! – воскликнул он. – Разве ты, полководец, еще не понял, что слабым на роду написано стать добычей сильных мира сего? Таков неизменный закон нашего мира! А потому я повелеваю тебе убить этого человека. – Он указал на мясника. – Убить немедленно!

Гарун нахмурился.

– О халиф, какая за ним вина? Разве мог ничтожный торговец причинить вред властителю Египта?

– Спроси лучше, мог ли он причинить вред невинным коровам и большеглазым телятам, лежащим сейчас на полу его лавки. – Халиф приумолк, и тут глаза его стали выкатываться из орбит. – Убей его! – вскричал он. – Немедленно убей!

– Я не могу, о владыка, – промолвил Гарун, покачав головой.

Халиф передернулся, потом повернулся к Масуду и хлопнул в ладоши. Черный мавр осклабился в жуткой ухмылке и двинулся к мяснику, который, узрев ужасного гиганта, в страхе попытался укрыться в глубине лавки. Попытка не удалась: Масуд ухватил беднягу за волосы и с размаху ткнул лицом в кусок вонючего мяса. Халиф, как и раньше, радостно хлопнул в ладоши и, войдя в лавку, взял в руки огромный нож для разделки мяса. Он с размаху вонзил этот нож в затылок несчастного, но этим не ограничился, а продолжал орудовать тесаком до тех пор, пока не расчленил тело. Разделанные куски Масуд развесил на крюках, рядом с говядиной и бараниной.

– Видишь, как это просто – убить? – со смехом обратился халиф к Гаруну аль-Вакилю. – Выполнив мое повеление, ты получил бы половину сокровищ, которые доставил из Лилат-ах, а теперь тебе не видать ни динара.

Они пошли дальше, и через некоторое время внимание аль-Хакима привлекла шумная толпа, собравшаяся возле пекарни. В ответ на вопрос, что тут происходит, кто-то из прохожих пояснил, что булочник обманывал покупателей, используя фальшивые гири.

– Ага! – вскричал халиф. – Аль-Вакиль, тебе представляется возможность исправить допущенную оплошность. Уж этого-то человека ты не можешь назвать невиновным, ибо его уличили в мошенничестве. Убей его! – Тело халифа вновь сотрясла дрожь, а голос сорвался на визг: – Убей! Убей!

Но Гарун снова покачал головой и ответил отказом:

– Я не могу, о владыка.

Халиф потянулся, как голодный кот, и повернулся к Масуду, на физиономии которого расцвела свирепая ухмылка. Великан бросился к булочнику, схватил его за волосы и ткнул лицом в грязь у ног аль-Хакима. Тот наступил на голову несчастного, придавил ее каблуком и кивнул Масуду. Тот, задрав халат несчастного, сорвал веревку, служившую ему поясом, и совершил над ним грех, о каковом человек праведный не станет и упоминать. Несчастный кричал до тех пор, пока черный гигант не разорвал его надвое. Потом он бросил тело в грязь и засунул в рот мертвецу булку.

– Видишь, как это легко – убивать? – снова промолвил халиф, повернувшись к Гаруну. – Выполни ты мою волю, я оставил бы тебе твой дом, твоих рабов и твое имущество. А теперь у тебя не останется ни динара.

Они продолжили путь, пока не приблизились к Баб-эль-фатх, к Северным воротам, где неожиданно услышали смех и женские голоса.

Халиф замер, лицо его потемнело от ярости.

– Что это такое? – вскричал он и, повернувшись на звук, увидел бани, покрытые многоцветными, узорчатыми мраморными плитками.

– Кто допустил, чтобы женщины, существа нечистые и греховные, осмелились осквернить собой красоту этого места? Разве я не повелел всем женщинам Каира не покидать своих домов? Разве во исполнение этого указа мною не было запрещено шить женскую обувь? Можно ли было выразить свое желание яснее и доходчивее? Видишь? – Он обратился к Гаруну. – Я халиф, возлюбленный Аллахом повелитель правоверных, коему все обязаны повиноваться. А они... – Он указал в сторону бань. – Они презрели мою волю. Убей их всех! Убей! Убей!

Но и на сей раз верный клятве аль-Вакиль покачал головой и произнес те же слова:

– Я не могу, о владыка.

Халиф закусил губу, лицо его побелело от ярости.

– Подумай, о воитель, – процедил он. – Помни, что у тебя уже не осталось ничего, что я мог бы забрать в наказание за отказ повиноваться. Ничего... Кроме одного.

Гарун, однако, промолчал и лишь сокрушенно покачал головой.

И вновь аль-Хакима передернуло. Он обернулся к Масуду и истошно завопил:

– Делай свое дело!

Мавр метнулся к жаровне, стоявшей у ворот и, выхватив оттуда головню, направился к баням Сначала чернокожий гигант запер наружные двери, а потом обошел вокруг здания, поджигая все, что могло гореть. Женский смех сменился криками ужаса.

Гарун взирал на происходящее и отказывался верить своим глазам. Потом оцепенение спало: бросившись к зданию, он сорвал засов, проник внутрь и вытолкал наружу нескольких оставшихся в живых женщин. Увы, лишь немногих: почти все посетительницы бань уже задохнулись в дыму или заживо сварились в кипятке.

Гарун попытался прорваться сквозь языки пламени в глубь задымленного помещения, но был схвачен и остановлен Масудом.

– Во имя Аллаха, повелитель, что ты творишь? – воскликнул аль-Вакиль.

Халиф выпрямился во весь рост, но промолчал.

– Разве ты не повелитель правоверных? – вскричал Гарун, простирая руки в сторону полыхающего строения. – Разве не твой долг защищать слабых? Разве не все мы возлюбленные чада Аллаха?

Аль-Хаким содрогнулся и жестом велел Гаруну замолчать, но тот не унимался.

– Женщины, сваренные тобою в кипятке, о халиф, были смертными, как и ты. Как и ты, из плоти и крови. Они во всем подобны твоей сестре, принцессе Ситт аль-Мульк!

Лицо халифа исказила конвульсивная гримаса. Неожиданно он закусил губу с такой силой, что потекла кровь, а потом, издав громкий стон, схватился за голову и закричал:

– Масуд, кусок падали, проклятая черная собака! Чего ты ждешь, сын и воспитанник шлюхи? Погаси огонь!

Дрожащей рукой халиф вытащил кошель и принялся швырять деньги уцелевшим женщинам, которые, сбившись кучкой под аркой Северных ворот, пытались прикрыть наготу уцелевшими клочьями одежды.

Халиф уставился на них широко раскрытыми глазами, а потом, повернувшись к Гаруну, молвил:

– Кто мог бы подумать, что смертная плоть может выглядеть столь маняще?

Гарун не ответил, ибо при виде чужой наготы скромно отвел глаза.

Однако халиф настойчиво повернул бывшего воителя лицом к себе и, глядя ему в глаза, проникновенно сказал:

– Пребудь же со мной, о Гарун аль-Вакиль, ибо я скорее расстанусь со своей жизнью, чем с человеком таких достоинств и мудрости.

– Что слышу я, о повелитель? – изумился Гарун. – Я думал, ты собираешься посадить меня на кол.

– Узнай же, что, вздумай ты нарушить свою клятву и выполнить мой приказ, тебя постигла бы именно такая участь, ибо человек, нарушающий собственные обеты, не может верно служить своему владыке. Теперь же, убедившись в твоей стойкости, я дарую тебе все сокровища, привезенные из града Лилат.

И опять, уже в который раз, Гарун покачал головой.

– Увы, повелитель, я не могу их принять.

Халиф снова помрачнел.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты сам указал, о владыка, что человек должен быть верен своему слову. Я же поклялся стать прилежным учеником и освоить магические искусства, дабы обрести умение исцелять болящих и врачевать раны. А разве нуждается врачеватель в суетных богатствах?

Некоторое время халиф угрюмо молчал, а потом внезапно заключил Гаруна в объятия и расцеловал в обе щеки.

– Будь же благословен! – воскликнул он. – Ибо ты для меня тот же, кем был Иосиф для фараона. Сокровища града Лилат я отдам тебе, чтобы ты с пользою употребил их на нужды сирых и убогих. А на этом месте, дабы сохранить о себе добрую память и побудить людей вечно восхвалять мое имя, я повелю возвести святую мечеть.

Он указал на дымящиеся руины бань. Пламя уже угасло, и люди разбирали почерневшие обломки, извлекая из-под них погибших. Когда один из них взвалил на плечо мертвое тело, Гарун отвернулся, тогда как халиф, напротив, уставился на труп горящими глазами. Потом, как уже бывало, его охватила дрожь, и он, бросившись к аль-Вакилю, крепко обнял отважного воина и, приблизив губы к его уху, прошептал:

– О светоч среди советников, поведай, какого рода магические знания ты надеешься обрести?

– Те, коими обладал познавший тайное, подлинное имя Аллаха царь Соломон, сын Давида.

– И какую силу давало ему знание?

– Силу повелевать джиннами и всеми духами, сотворенными не из праха земного, но из огня.

– Какие же повеления мог отдавать премудрый и могучий царь служившим ему джиннам?

– Какие угодно, повелитель, ибо могущество духов огня может быть ограничено лишь волею Аллаха.

– Какие угодно?

Халиф бросил взгляд на почерневшие руины, откуда как раз вытаскивали очередной обугленный труп.

– Да, какие угодно.

Халиф прерывисто задышал.

– В таком случае, – сказал он, – повелеваю тебе, узнав тайное имя Аллаха, сообщить его мне, дабы я повелел начертать оное на каменной кладке моей мечети. Ибо, хотя я и халиф, наместник Аллаха, есть изменник, злоумышляющий против сестры моей и меня, помышляющий ввергнуть нас в жестокие страдания и тянущий гнусные руки к нашим телам.

Аль-Хаким снова посмотрел в сторону развалин, перед которыми в ряд выкладывали мертвые тела.

– Враг сей дыханием своим обращает рассвет в закат, рушит дворцы и на месте их воздвигает мрачные гробницы. И имя ему, о Гарун... Имя ему – Смерть!

* * *

Тем самым путем, каким некогда ехал он верхом как грозный и могущественный завоеватель, брел ныне Гарун пешком, обратившись в скромного ученика, взыскующего познания. Повсюду собирал он крупицы мудрости, выискивая сведущих наставников как среди мусульман, так и промеж неверных, обитали ли они за высокими стенами Константинополя, среди пагод прославленного Пекина или в землях, лежащих за океанам, где, как говорят, к людям нисходят с небес ангелы. У ног тысячи и одного мудреца сидел Гарун, внимая их речам, и наконец сам обрел великую мудрость и прославился как не ведающий себе равных в славном искусстве исцеления. Многих вырвал он из объятий смерти, и повсюду люди объявляли его кудесником и чародеем, ибо не видели другого объяснения подобным чудесам. Никогда, шептались повсюду, не бывало мага, равного Гаруну аль-Вакилю, ибо он сведущ во всех тайных науках, умеет читать письмена звезд, знает наречия птиц и зверей и даже взращенные огнем джинны смиренно выполняют его повеления. Иные же говорили о тайнах более мрачных и устрашающих, намекая на то, что власть великого волшебника простирается и за пределы мира живых.

Слава повсюду шествовала впереди Гаруна, и задолго до его возвращения в Каир люди на базарах вовсю толковали о скором прибытии знаменитого земляка Халиф, ждавший его с нетерпением, приказал расставить караулы у всех городских ворот. Стоило Гаруну появиться на северной дороге, как стражники встретили его с почетом и сообщили, что немедленно доставят к повелителю. Гарун молча последовал за ними, хотя было замечено, что, проходя мимо недостроенной мечети у Баб-эль-Фатх, он едва заметно улыбнулся и покачал головой. Так и не проронив ни слова, он вступил в парадный зал дворца, где свита оставила его наедине с халифом. Тот, завидев Гаруна, поднялся с места и заключил аль-Вакиля в объятия.

– О князь среди чародеев, – воскликнул халиф, – слава о твоем волшебном искусстве распространилась по всему миру.

Гарун в ответ лишь покачал головой.

– Увы, о повелитель правоверных, – промолвил он, – я вовсе не сведущ ни в какой магии.

Халиф уставился на него в неверии.

– Но люди говорят, будто ты способен исцелить едва ли не любой недуг.

– Для того чтобы врачевать болящих, о повелитель, вовсе не нужна магия.

Взгляд халифа сделался суровым.

– Ты хочешь сказать, что так и не узнал тайное имя Аллаха?

– О владыка, смертному не дано постичь его имя без помощи и наставления небесных ангелов, да пребудут с ними вовеки мир и благословение Всевышнего.

Халиф сжал кулак и дважды, изо всех сил, раздраженно ударил им по столу.

– Ты уверен?

– Уверен, о повелитель. Знай, что, покинув тебя, я путешествовал по многим дальним странам, пока наконец не добрался до гор Каф – края, жителей которого почитают мудрейшими среди смертных, ибо джинны часто являются к ним и раскрывают величайшие тайны как нашего мира, так и мира духов. Мало что из сущего сокрыто от этих мудрецов, однако тайное имя Аллаха неведомо даже им. Более того, едва я спросил их об этом, самые сведущие из ученых задрожали и побледнели.

При этих словах халиф тоже задрожал, побледнел, закусил губу и снова обрушил тяжелый кулак на столешницу.

– Выходит, – сокрушенно пробормотал он, – эта надпись так и не украсит каменную кладку моей мечети.

Развернувшись, халиф подошел к окну и довольно долго молча смотрел на раскинувшийся внизу сад.

– Моя сестра... – произнес он наконец и, поманив к себе пальцем Гаруна, указал ему на сад: – Моя сестра...

Аль-Вакиль выглянул в окно и увидел сидевшую у фонтана принцессу Ситт аль-Мульк – очаровательный, прелестнейший цветок среди великолепных цветов сада.

– Неужели даже она, столь прекрасная и восхитительная, должна состариться, а потом покинуть наш мир и сойти в могилу? – прошептал халиф.

– Она роза, о повелитель, а всякой розе приходит время увянуть.

– Нет, – очень тихо прошептал халиф и неожиданно резко повернулся к собеседнику, держа в руке серебряный кинжал.

– Ты обманываешь меня! Хочешь скрыть от меня тайну!

– Я истинно верующий, о повелитель. Лишь ангелам и пророкам дано знать тайное имя Аллаха.

– Но если так, почему спрошенные об этом мудрецы Каф, как ты сам признал, побледнели и задрожали?

– Они поняли, что я пытаюсь найти способ одолеть саму Смерть.

– Ага, значит, такой способ действительно существует?! Сознавайся!

Он приставил нож к горлу Гаруна, и тот невольно напрягся.

– Да, повелитель, – ответствовал врачеватель, – но способ этот связан с гнусной черной некромантией, недостойной правоверного. Я знал о его существовании с тех пор, как побывал в Городе Проклятых, жрецы которого умели побеждать Смерть.

– Но при этом ты приказал стереть Лилат-ах с лица земли, – указал аль-Хаким и плотнее прижал лезвие ножа к горлу аль-Вакиля. – Разве это не предательство по отношению к твоему халифу?

– Но разве не ты, о халиф, своими устами повелел мне уничтожить сие обиталище нечестивых? – возразил аль-Вакиль. – Я действовал в соответствии с твоим приказанием.

– Но тебе следовало заглянуть в самые глубины моей души! – вскричал халиф. – Тебе следовало проникнуть в сокровеннейшие мои помыслы и понять, что я жажду овладеть этими тайнами для себя.

Гарун промолчал, и халиф спустя мгновение улыбнулся.

– Думаю, – промолвил он, проведя острым лезвием по горлу мудреца так, что образовался тонкий, кровоточащий порез, – на самом деле ты все прекрасно понимаешь.

Он провел по порезу кончиком пальца и попробовал кровь на вкус.

– Вообще-то, ты, несомненно, заслуживаешь смерти. Однако я могу сохранить тебе жизнь – при том условии, что ты поделишься со мною тайнами, выведанными в горах Каф.

Последовало молчание.

– Вспомни о клятве, данной тобой моему отцу, – настаивал халиф. – Ты обещал верно служить мне, а тебя всегда отличала приверженность данному слову.

– Эта тайна, – промолвил после долгою молчания Гарун, – погребена навеки и не должна более увидеть свет нашего мира. Ибо былое есть мрак, скрывающий многое из того, чему и надлежит оставаться утаенным, дабы не устрашить и не подвергнуть опасности живущих ныне.

– Но я все равно желаю узнать этот секрет.

Некоторое время Гарун продолжал молчать, но в конце концов с тяжелейшим вздохом произнес:

– Ты халиф, наместник пророка.

Через окно он бросил взгляд вдаль – туда, где за дворцовыми садами и стенами, за башнями и минаретами города, за сверкающей лентой Нила, как паруса кораблей над подернутой серебристой дымкой пустыней, вздымались великие пирамиды Гизы.

– Ведай же, о повелитель правоверных, что, когда я стал настойчиво расспрашивать мудрецов Каф о природе сей тайны, они, в свою очередь, спросили, из какой страны я явился, а услышав ответ, принялись смеяться. Я спросил их, что забавного нашли они в моих словах, и мудрецы ответствовали, что возжелавшему познать тайну жизни и смерти не было нужды обходить весь свет, переплывая моря и переваливая через горы. Ибо – так сказали они – именно в Египте с его величественными каменными пирамидами, в его дворцах и храмах, в его гробницах, сокрытых в недрах песков, с незапамятных времен хранятся тайны, столь ужасающие, что невозможно описать словами, тайны столь же древние, как и сами пески. Ибо – так сказали они – именно Египет – родина всей магии.

– А сказали ли они... – Халиф облизал губы, и глаза его разгорелись, – а под силу ли этой магии раскрыть тайны могил?

Гарун пожал плечами.

– Язык древних умер вместе с ними, и не осталось никого, кому были бы внятны их письмена. – Он умолк, вновь устремил взгляд к видневшимся вдалеке пирамидам и совсем тихо добавил: – Однако в горах Каф живут те, кто еще помнит древнюю традицию.

– Расскажи, о чем речь.

– Мне поведал об этом один мудрец, весьма искушенный в тайных познаниях. Однако сказанное им запретно для ушей правоверных, грозит им вечным проклятием и должно быть предано забвению.

– Как бы то ни было, я желаю услышать все, что поведал тебе мудрец. И пусть великая тайна принадлежит хоть самому Иблису, ты обязан донести ее до моих ушей, – заявил халиф.

Гарун чуть заметно улыбнулся.

– Ведай, халиф, что беседовавший со мною мудрец из Каф нашел эту историю в старинной книге, написанной неверным, чье имя нам не ведомо. Повествуется же в ней, по его словам, следующее.

История, поведанная мудрецом с гор Каф

Знай же, о взыскующий истины египтянин, что на всей земле от края до края нет страны более древней и хранящей больше тайн, нежели твоя, ибо в незапамятные времена туда, сверкнув ярче звезд, снизошли с небес джинны. Множество их было, и причудливы были образы, в которых предстали они пред людьми. И когда смертные узрели диковинных чудовищ либо же людей с птичьими, песьими или кошачьими головами, то по невежеству своему восславили их как богов и стали им поклоняться. Однако были среди джиннов и истинно верующие, следовавшие путем всемогущего Аллаха.

Величайшего из таковых звали Осирисом. Он стал первым владыкой, воцарившимся в священном Египте, ибо до пришествия на эту землю джиннов человек дикостью своею не отличался от зверя. Именно Осирис даровал людям первые законы, научил их пользоваться инструментами и познакомил с основами наук. С его воцарением на берегах Нила появились города, храмы и воздвигнутые из камня монументы, освященные таинством звезд. Не было секрета, который не мог бы открыть людям Осирис, и позднее период его правления был назван Изначальными Временами, поскольку именно тогда человеку впервые открылась истинная мудрость.

Осирису в его трудах помогала сестра и супруга, прекраснейшая и искуснейшая из пери Исида. Рядом с ним всегда был и брат – Сет. Последний, однако же, затаил в своем сердце зло, ибо, будучи исполнен гордыни, возмечтал сам сделаться владыкой Египта и тайно взлелеял план избавления от истинного царя. Как-то раз он пригласил брата на пир и в разгар празднества повелел внести в зал драгоценные дары. Чудеснейшим из них был сундук, сработанный из редчайшего кедра и покрытый изумительной красоты узорами. Сундук пообещали тому, кто сможет в нем уместиться, но на самом деле то была дьявольская ловушка, ибо все было спланировано заранее и так, чтобы победителем в споре вышел именно Осирис. Едва истинный царь улегся в сундук, злокозненный Сет приказал забить крышку гвоздями и бросить приготовленный им для благого Осириса гроб в Нил.

Однако Исида, более всех сведущая в магии, не смирилась с потерей и отправилась на поиски своего брата и супруга. Длились они долго, ибо могучий Нил унес сундук в океан, откуда ничто не возвращается. И все же стараниями Исиды и благоволением всемогущего Аллаха сей кедровый сундук был найден. Когда плавучий гроб открыли, оказалось, что Осирис хотя и умер, но выглядит словно живой, а тело его источает удивительный сладостный аромат, превосходящий благоухание прекраснейших из роз. Исида доставила супруга в Египет и по возвращении извлекла его тело из сундука, задумав воспользоваться своими поистине великими магическими силами и совершить ужасающий и таинственный ритуал.

К несчастью, сие намерение не укрылось от коварного Сета, неотступно следившего за сестрой. Движимый яростью, он сумел вновь завладеть телом Осириса, расчленил его на четырнадцать частей и разбросал их по всему свету, надеясь, что теперь наконец обретет долгожданный трон. Но нет. Сильная духом, бесстрашная Исида вновь отправилась в скитания, с тем чтобы собрать и воссоединить разрозненные останки. Когда же ей в конце концов удалось сложить из них тело мужа, она совершила великое и ужасное магическое таинство: склонившись над лицом мужа, Исида прошептала в его уста имя, которое узнала от ангелов. Подлинное, сокровенное имя Аллаха.

Стоило ей сделать это, как светила небесные приостановили свой нескончаемый бег и сами небеса содрогнулись от грома, ибо никогда доселе сие священное слово не было произнесено вслух в пределах бренного мира. Каково же оно, не ведомо никому, ибо не было и нет тайны, более страшной и смертоносной. Трепещи, египтянин, и забудь о намерении познать его, ибо сие грозит неисчислимыми бедами.

Однако Исида своими магическими познаниями превосходила всех прочих джиннов огненного племени. Едва она во исполнение обряда произнесла заветное слово, как Осирис вздохнул и пошевелился. О чудо! Исида вернула его к жизни! Потом, возбудив чресла супруга, она вобрала в себя его семя и тем дала жизнь сыну. Со временем сей ребенок стал новым владыкой Египта, ибо Аллах, никогда не смыкающий очей, взрастил его мужем доблестным и даровал крепость его деснице. Сет, однако же, не оставил своих беззаконных поползновений. Собрав из злобных джиннов – тех, кто в гордыне своей отказался склониться перед всемогуществом Аллаха, – неисчислимое войско, он начал страшную и кровавую войну.

Соизволением Аллаха, милостивого и милосердного, рать демонов была разбита. Сет со своими сподвижниками бежал в бескрайнюю, лишенную жизни пустыню и с тех пор известен всему миру как владыка тьмы, повелитель сил зла, коего правоверные именуют Иблисом.

И ведай, о египтянин, что присные его, злобные джинны, еще встречаются в местах, помеченных тьмой, – в пустынях и в гробницах давно умерших царей. Держись подальше от сих гулов, от их нечестивых деяний и помыслов. Если же осмелишься ты их потревожить, станут они для тебя ужасом и погибелью, ибо добыча их – одинокий путник, а пища их – плоть несчастных смертных.

Да оградит нас от зла всемогущий и всеведущий Аллах! Хвала имени его!

* * *

Закончив эту историю, Гарун аль-Вакиль склонил голову и погрузился в молчание, но халиф аль-Хаким, слушавший с неослабевающим вниманием и увлечением, схватил его за руки.

– О мастер мудрых слов! – воскликнул он. – История, поведанная тебе мудрецом с гор Каф, воистину интересна и поучительна. Но скажи мне: после того как великая царица Исида, произнеся тайное слово, вернула к жизни своего царственного супруга, звучало ли оно когда-либо еще в пределах обитания смертных и не было ли записано на каменных скрижалях Египта?

– О повелитель, – молвил в ответ аль-Вакиль, – даже если такое и случалось, я обязан повторить предостережение: выведывать сей секрет опасно и само помышление об этом кощунственно.

– Опасность не страшит меня. А что докощунства... Разве можно счесть таковым желание наместника Аллаха узнать истинное имя его? Разве не осталось в моей мечети пустых камней для начертания сего священного слова?

Гарун сокрушенно покачал головой.

– Не скрою, – сказал он, – мудрец с гор Каф рассказал мне о том, что были в Египте жрецы, ведавшие и охранявшие тайное имя. Увы, в конце концов они возгордились и предались греху, воздвигнув храм Тайного Имени, где поклонялись ему, равно как Осирису и Исиде, нарекая оных богами. Но нет бога, кроме Аллаха, и Мохаммед пророк его.

Долгое время халиф молча смотрел за окно, туда, где сидела прекрасная сестра его, принцесса Ситт аль-Мульк, а потом шепотом произнес:

– Этот храм... этот тайный храм... где он? Как его найти?

– Он был разрушен.

Аль-Хаким воззрился на собеседника в неверии.

– Кем?

– Пророком Иосифом, да пребудет с ним вечно милость Всевышнего. Ибо – так рассказывали мне в горах Каф – возвысившись и став советником фараона, сей благочестивый муж стал проповедовать веру в Бога истинного, Бога единого. И сколь ни противились тому языческие жрецы, он неуклонно следовал по пути Аллаха и по его соизволению обратил сей храм, вместилище зла и нечестия, во прах. Ибо велик один только Аллах, тогда как поползновения смертных есть лишь тлен и мирская суета!

Халиф, стоявший у окна, замер, и по лицу его пробежала едва заметная дрожь.

– Да, – прошептал он наконец, – велик лишь Аллах!

Он повернулся к Гаруну, и тот заметил, что щеки повелителя правоверных бледны, а костяшки судорожно сжатого кулака побелели.

Однако аль-Вакиля сие нимало не устрашило. Поняв, что аудиенция закончена, он поклонился, повернулся и покинул зал.

* * *

Долгое время Гарун не лицезрел повелителя правоверных и не стремился вникать глубже в тайны былого. Спору нет, знания и тайны древних привлекали его не меньше, чем манит алчных до сокровищ то золото, которым, как говорят, изобилуют старые гробницы. Однако аль-Вакиль опасался, что и то и другое пребывает под охраной ужасных чар, и гнал мысли о секретах жрецов прочь из своей головы. Он страшился даже думать о том, куда могут завести его непомерное любопытство и пытливость ума.

К счастью, у Гаруна не было времени размышлять о магии и древних обрядах, ибо по всему Каиру славилось его лекарское умение, и он дни, а то и ночи напролет пользовал недужных и страждущих. Памятуя об убиенных им в те годы, когда он владел мечом и водил в бой воинов халифа, аль-Вакиль никому не отказывал в помощи и сам обходил весь Каир – от великолепных дворцов сановников и богачей до убогих, грязных лачуг обездоленных бедняков. Нищие, жившие на городских кладбищах или среди отбросов на свалках, получали его помощь наравне с богатеями и царедворцами, как будто все они были членами его семьи.

Ведая удачу во всех делах и успешно следуя избранным путем, Гарун сожалел лишь об одном: Аллах не послал ему детей.

Но однажды мудрец и врачеватель узрел странный сон.

Аль-Вакилю почудился женский голос, шептавший какие-то слова в самое его ухо. Однако, обернувшись, он никого не увидел. А шепот все звучал и звучал. Гарун замер от восхищения, ибо никогда прежде не доводилось ему слышать голос столь прекрасный и соблазнительный, пропитанный, казалось, чудесными ароматами райских садов.

– Этой ночью, – поведал голос, – тебя разбудит стук в дверь и на пороге твоего дома появится рыдающий от горя еврей. Он станет умолять тебя о помощи, ибо его сын серьезно болен и вот-вот умрет. Отправляйся в дом к этому еврею. Если ты последуешь моему совету, то в самом скором времени обретешь долгожданное дитя.

Едва были произнесены последние слова, Гарун вздрогнул и проснулся. И через мгновение услышал стук в дверь...

Все произошло именно так, как было предсказано. Гарун отправился в дом еврея, где в одной из комнат метался в беспокойном сне бледный, измученный болезнью юноша. Все попытки аль-Вакиля привести его в чувство оказывались безрезультатными. Тревожно хмурясь, лекарь напряженно перебирал в памяти все известные ему средства избавления от недугов, силясь отыскать среди них тот, который поможет справиться с непонятной хворью. Да, именно непонятной, ибо, несмотря на огромный опыт, искусный врачеватель впервые столкнулся с такими загадочными симптомами. Откинув одеяло, аль-Вакиль принялся выслушивать сердце больного, биение которого было чрезвычайно слабым, и вдруг замер, ибо только теперь заметил тонкую кровоточившую царапину на груди юноши. Почти в то же мгновение молодой человек застонал и принялся лихорадочно скрести царапину ногтями.

– Что это? Откуда? – грозно вопросил Гарун, поворачиваясь к убитым горем родителям.

Те смертельно побледнели, и мать вдруг разразилась горькими рыданиями, а отец, низко склонив голову, забормотал какую-то молитву.

– Так что же это? – вновь обратился к ним Гарун. – И почему вы так испугались?

– Демон... – ломая руки, шепотом произнес глава семейства. – Только демон способен нанести такую рану.

– При чем тут демон? – спросил аль-Вакиль и отрицательно покачал головой. – Людям свойственно объяснять происками демонов все, что недоступно их пониманию.

– Но ведь то же самое случилось вчера вечером с дочкой нашего раввина! – в ужасе воскликнул еврей. – У нее на груди появилась точно такая же царапина, потом началась лихорадка, совсем как у нашего мальчика, а к полудню следующего дня... – Он судорожно всхлипнул. – А к полудню бедная девочка умерла.

Бедняга снова всхлипнул, не в силах подавить рвавшиеся из груди рыдания, но все же сумел несколько успокоиться и взять себя в руки.

– Как сказал наш раввин, – уже более ровным тоном произнес он, – виновником смерти его дочери, скорее всего, был демон, потому что именно такие метки всегда оставляет Лилит.

– Лилит?

– В наших священных книгах говорится, – заикаясь от волнения, начал объяснять иудей, – что Лилит была первой женой Адама в раю, но за то, что посмела причинить вред новорожденному младенцу, подверглась изгнанию и с тех пор навеки обречена странствовать во тьме ночи.

Гарун стоял как громом пораженный.

– Скажи, о великий врачеватель, как можем мы защитить от нее нашего сына? – В голосе еврея по-прежнему слышались слезы.

Аль-Вакиль медленно повернулся и посмотрел еврею прямо в глаза.

– Лилит? – едва слышно пробормотал он. – Нет, этого не может быть...

– Уверяю тебя, наш рабби... – Иудей не закончил фразу и нахмурился. – Ну да, конечно, ведь ты мусульманин. Однако разве ты никогда не слышал о Лилит? Разве в ваших священных книгах нет легенд о злобных гулах, обитающих в пустыне?

– Да-да... Да, конечно... Такие легенды есть... – медленно кивнув, задумчиво произнес Гарун и умолк.

Больше он не проронил ни слова, ибо перед его мысленным взором проносились кошмарные видения прошлого, а на горизонте вновь вставали высокие стены Города Проклятых – сияющего города Лилат.

Еврей пристально вглядывался в лицо великого лекаря, словно стараясь угадать, какая судьба ожидает любимого сына, и в глазах его попеременно сменялись надежда, страх и отчаяние.

– Так что же нам делать, о кладезь премудрости? – осмелился он наконец подать голос.

Гарун уже открыл было рот, чтобы признаться в собственном бессилии перед неизвестной болезнью, но в этот момент с улицы донесся какой-то звук и в дверь дома громко постучали.

* * *

Мать юноши вышла из комнаты, чтобы взглянуть на виновника шума, и вскоре вернулась вместе с незнакомым человеком – судя по виду, богатым купцом. Принимая во внимание его наряд, можно было предположить, что это христианин, скорее всего грек. Гость был чрезвычайно бледен. Явно изнуренный болезнью, он тяжело опирался на палку.

Вновь прибывший внимательно осмотрелся вокруг, и лицо его вдруг озарила сияющая улыбка.

– Хвала Господу! – радостно вскричал он. – Именно эту комнату я видел во сне! – Купец обвел взглядом присутствующих. – Но скажите мне ради всего святого, кто из вас Гарун аль-Вакиль?

– Таково мое имя, – откликнулся, выступая вперед, лекарь. – Но поведай, в свою очередь, и ты, о незнакомец, откуда оно известно тебе? Ведь прежде мы никогда не встречались – в этом я абсолютно уверен.

– Я видел сон. И незнакомый голос, звучавший в том сне, велел мне прийти сюда и обратиться к тебе за помощью. Ибо ты единственный, кому по силам избавить меня от недуга.

– На все воля Аллаха. Я же, со своей стороны, конечно, сделаю все от меня зависящее. Но прежде сообщи мне симптомы своей болезни.

– Нет ничего проще! – Христианин указал на лежащего в бреду юношу. – Они в точности такие же.

С этими словами он распахнул одежду, и на его груди все увидели тонкую, сочащуюся кровью царапину.

– Мне остается только поблагодарить Бога за то, что он помог мне вовремя разыскать столь великого врачевателя. Должен признаться, что я слабею с каждым днем.

– Вынужден разочаровать тебя, христианин. – Гарун смущенно качнул головой. – Мне очень жаль, но, похоже, я не в силах исцелить загадочную болезнь.

– Постой! Но как же мой сон?..

– Я не знаю лекарства от этого недуга.

Грек горестно понурился.

– Но мой сон... Мне было сказано...

И тут лицо его просветлело, он засмеялся, хлопнул в ладоши и радостно вскричал:

– Как же я мог забыть?! Я же должен показать тебе рабыню!

– Рабыню? – нахмурился Гарун.

– Это правда, что ты до сих пор бездетен?

– Да. Ну и что?

Аль-Вакиль удивленно взглянул на купца, ибо вспомнил пророчество, данное в его собственном видении.

– Она понравится тебе, вот увидишь, – с улыбкой сказал христианин. – Поверь, такой красоты и грации ты еще не встречал.

Взяв Гаруна за руку, грек подвел его к окну, выходящему на улицу, и указал на стоявшую там девушку. Едва взглянув на юное создание, Гарун признал, что христианин отнюдь не преувеличивал. Ему еще не доводилось встречать столь прелестное смертное существо. Великолепная фигура, высокая грудь, тонкие, изящные руки и стройные ноги с маленькими ступнями – словом, само совершенство. Черные, как ночь, волосы, заплетенные в семь косичек, спускались почти до талии, на щеках горел нежный румянец, а за чуть приоткрытыми коралловыми губами сверкали сравнимые лишь с ослепительным жемчугом зубки. Черные миндалевидные глаза сияли ярче, чем у ангела.

Гарун аль-Вакиль почувствовал, что он, закаленный в битвах полководец, мудрец, познавший многие тайны наук, не в силах устоять перед поистине неземной красотой юной рабыни. Но в следующую минуту он помрачнел и вздрогнул, ибо вспомнил, что уже видел однажды почти столь же прекрасное лицо – лицо идола, богини, скрывавшейся в храме Города Проклятых.

Он постарался поскорее прогнать прочь мрачные мысли. Девушка, представшая его взору, казалась такой чувственной, соблазнительной и в то же время необыкновенно нежной, что в нее нельзя было не влюбиться с первого взгляда. Опьяненный страстью, Гарун повернулся к купцу.

– Скажи мне, какую цену назначишь ты за это прелестное создание?

– Ведь я уже сказал тебе: она твоя, – улыбнулся христианин.

– Но я не в силах победить напавший на тебя недуг.

– Это ты так говоришь, в то время как я совершенно уверен в обратном. Ибо не может быть, чтобы мой сон так точно исполнился даже в малейших деталях и оказался несбыточным лишь в одной-единственной, но едва ли не самой важной.

– Быть может, – ответствовал аль-Вакиль, – будет лучше, если ты во всех подробностях изложишь мне свой сон, а заодно сообщишь, где и каким образом сумел ты отыскать необыкновенную, поистине сказочную рабыню.

– Согласен. Коль скоро ты готов меня выслушать, я поведаю тебе обо всем.

Христианин опустился на пол, устроился поудобнее и начал свой рассказ.

История, поведанная христианским купцом

Узнайте же, мои благородные хозяева, что я всегда сохранял в памяти слова царя Соломона, учившего, что лучше умереть, чем быть бедным. Вот почему я неустанно путешествовал по всему свету, покупая или обменивая свои товары и радуясь каждой возможности приобрести что-либо редкое или особенно ценное и увеличить свое богатство. Правда, в странствия меня манила не только жажда наживы, но в той же мере и любознательность: я с детства мечтал побывать в дальних краях и увидеть диковины и чудеса, коими они славятся. Любопытство, естественно, привело меня в Египет, ибо в книгах мне довелось прочесть много увлекательного о долине Нила и сокрытых там сокровищах вековых тайнах. Больше всего мне хотелось увидеть древний город Фивы, некогда являвшийся столицей земли фараонов. Ныне он заброшен, здания лежат в развалинах, ставших обиталищем для шакалов и сов, остатки дворцов и храмов занесены песками, но даже руины поражают своим величием, заставляя задуматься о том, сколь могучими силами, несметными богатствами и дивными умениями обладали его древние строители.

Правда, нельзя сказать, что в наше время все эти богатства утрачены. Так, на противоположном от Фив берегу Нила есть деревушка – маленькая и жалкая с виду, – жители которой продают необычной красоты и формы украшения из серебра и золота, обильно усыпанные драгоценными камнями. Изделия эти мне полюбились, а поскольку торговля ими приносила хорошую прибыль, я стал часто посещать и Фивы, и эту деревеньку. Мне, разумеется, было интересно узнать, кто изготовил такие замечательные вещи, и, хотя местные жители предпочитали не рассказывать об источниках своего благосостояния, доброе греческое вино развязало одному из них язык, и он выдал секрет своих земляков.

Как выяснилось, неподалеку от развалин Фив находится долина, где древние погребали своих царей. Селянин утверждал, что эти цари до сих пор покоятся в своих великолепно убранных подземных гробницах, заполненных множеством различных предметов из серебра и золота. Но, предупредил меня этот человек, посещение долины смертельно опасно, ибо там до сих пор хозяйничают злые духи – он назвал их очень странным словом «удар». Должен сказать, что при одном только упоминании о них местный житель страшно побледнел.

Демонов долины боялся далеко не он один. В тот же вечер, едва солнце склонилось к закату, я приметил, что все жители деревни спешно возвращаются с полей: похоже, оставаться в сумерки за пределами селения никто не хотел. Около двух часов пополуночи меня разбудил дикий крик, а когда я выглянул из палатки, то мне показалось, будто во тьме блеснули два серебристых глаза. Само по себе неприятное происшествие едва ли могло заставить меня поверить в историю о гулах – мало ли кто может кричать ночами, и мало ли что привидится в темноте? – но на следующий день мне показали несчастного, павшего жертвой нападения злобных ночных тварей, чей предсмертный вопль, надо думать, и разбудил меня в ночи. Грудь его была разорвана – кто-то выгрыз оттуда плоть, но даже не это устрашало больше всего. Мой проводник молча указал на рану между ног убиенного, а потом нажал на живот. Плоть раздалась, и взору моему предстала кишащая масса – неисчислимое множество червей. Их появление, видимо, служило верным признаком нападения ночной нечисти. Насколько я понял, в оставленных ею ранах немедля во множестве заводились черви и личинки.

Разумеется, увиденное не могло не удивлять и не ужасать, однако в ходе своих странствий я хорошо уяснил, что рядом с любой драгоценной добычей непременно присутствует опасность. А в долине искали и, что главное, находили не только золото. На рынках Каира мне не раз предлагали купить – причем за весьма немалую цену – фрагменты иссохших тел древних царей. Местные жители называли эти останки «муммиях» и верили – да убережет Христос меня и моих близких от столь пагубных заблуждений, – будто части трупов, растворенные в особым способом приготовленном зелье, обладают магическими свойствами и могут способствовать продлению жизни. Мыслили они просто: коль скоро эти тела оставались нетленными на протяжении столетий и коснуться их не посмели даже могильные черви, стало быть, они обладают некими свойствами, позволяющими противостоять самой смерти. Это кощунственное заблуждение разделяют многие, и даже здесь, в Каире, найдется немало таких, кто искренне верит в силу магии. Тогда как в действительности над всем в мире властны лишь Господь Бог наш и сын его единосущный Иисус Христос.

Товары из деревни близ Фив пользовались отменным спросом, что позволило мне, получая от их продажи знатную прибыль, стяжать великое богатство. Не удивительно поэтому, что, когда запас чудесных изделий стал подходить к концу, я принялся уговаривать селян отправиться в долину. Однако они наотрез отказывались от даже очень заманчивых моих предложений, говоря, что ныне нечистые духи заполнили почти все гробницы и нападают не только под покровом тьмы, но и при свете солнца. Никакие посулы не могли заставить этих людей побороть свои страхи.

В досаде и огорчении я решил обойтись без помощи невежественных крестьян и пустился в путь, надеясь самостоятельно отыскать сокровища. Но вышло так, что поплатиться за свою алчность и глупость мне пришлось прежде, чем я добрался до какого-либо захоронения, ибо еще на тропе, что вела к гробницам, я внезапно получил сильнейший удар по затылку: небо надо мной завертелось, в глазах потемнело, и я, словно мешок с углем, свалился с лошади.

Однако я не полностью лишился чувств, ибо мгновение спустя почувствовал сомкнувшиеся на шее руки и ощутил гнусное зловоние. Потом грудь мою пронзила резкая боль и к кровавой ране припали влажные, сосущие губы. Воспоминание о крестьянине, павшем жертвой такого же чудища, о том несчастном, чьи внутренности пожирали омерзительные голодные черви, повергло меня в смертельный ужас. Я дико закричал и вручил душу свою милосердию Господа нашего Иисуса Христа, ибо был уверен, что мой земной путь завершен.

Но именно тогда, когда казалось, что надо мной вот-вот сомкнутся черные крылья смерти, мне привиделся дивный сон. Я узрел девушку, стоявшую в тени величественного храма, а затем услышал голос, повелевший мне доставить эту деву к Гаруну аль-Вакилю, дабы она родила ему – то есть тебе, почтеннейший целитель, – ребенка. И мне было послано видение той самой комнаты, где мы сейчас находимся, и сказано, что взамен этой девушки ты исцелишь меня от смертельного недуга. Впоследствии, придя в себя, я понял, что действительно очень болен – бледен, слаб, а грудь моя изуродована кровоточащими ранами. С трудом добравшись до людей, я приказал изготовить для меня носилки и нанял лодку, чтобы переправиться на восточный берег Нила, где, как мне помнилось, находился величественный храм, подобный увиденному мною во сне. И конечно же, среди руин древнего святилища я нашел ту самую красавицу, которая предстала сейчас перед тобой. Все мои расспросы о ее имени, родителях, о том, откуда она явилась, остались без ответа. С самой нашей встречи девушка не вымолвила ни слова. Однако у меня нет ни малейшего сомнения в том, что во сне мне было явлено именно ее лицо и что сон этот был вещим. Хотя, должен признать, все прочее остается загадкой. Однако всеведущ один лишь Господь, пути коего неисповедимы.

* * *

Тут христианин умолк, и Гарун озадаченно покачал головой.

– История твоя и впрямь удивительна! – воскликнул он. – Но я, увы, по-прежнему не знаю, как залечить твою рану. Давай призовем сюда девушку – может быть, она прольет свет на тайну.

Христианин согласился, и девушку привели в комнату. Едва она переступила порог, Гаруна охватила страсть, ибо тело ее было прекрасно, как чистое серебро, а глаза глубоки, как океанская бездна. Однако и в присутствии аль-Вакиля красавица не проронила ни слова и не выказала к нему ни малейшего интереса. Лишь ноздри ее затрепетали, словно она ощутила в воздухе некий запах, чуять который было дано лишь ей. Потом, присмотревшись внимательнее, девушка протянула руку и коснулась плаща на плечах Гаруна. Развязав шнурок, он снял накидку и передал ей. Красавица поднесла плащ к лицу, словно стремясь глубже вдохнуть исходящий от ткани аромат, а затем расправила его и повернула так, чтобы на него упали солнечные лучи. В их ярком свете аль-Вакиль увидел давно выцветшие, едва заметные темные пятна. Он задумался, гадая, откуда взялись эти пятна, а когда понял, вознес благодарственную молитву Аллаху.

Целитель вспомнил, что этот старый плащ был на нем в день штурма храма Лилат и дьявольское снадобье, бурлившее на жаровне, оставило на ткани грязные следы.

«Несомненно, – подумал Гарун, – это колдовское снадобье, но если оно поможет спасти жизни двух человек, то Аллах в его несказанной мудрости и милосердии, конечно же, простит мне сие прегрешение». Придя к такому решению, он вырезал запятнанные участки ткани и велел выварить их в кипятке, растереть и приготовить мазь. Когда все было готово, он наложил полученное снадобье на раны, которые тут же закрылись и стали заживать прямо на глазах. И греческий купец, и юноша-еврей, почувствовав, что к ним возвращаются силы, со слезами радости и благодарности на глазах пали к ногам своего спасителя.

Но в то время как они возносили ему хвалу, именуя величайшим из целителей, сам Гарун пребывал в растерянности и смущении. Он взглянул на девушку, надеясь, что она наконец заговорит. Глаза их встретились, но рубиновые губы незнакомки не разомкнулись. На краткий миг сердце Гаруна охватила тревога, но стоило ему бросить еще один взгляд на чудесную красавицу, как он снова воспылал любовью...

– Хвала Аллаху, способному создать столь совершенное творение, – едва слышно прошептал он. – Столь чарующее и прелестное создание не может таить в себе зло.

Попрощавшись с исцеленными, аль-Вакиль почтительно препроводил девушку в свой дом. Все это время она продолжала упорно хранить молчание.

Гарун окружил таинственную деву любовью, вниманием и заботой. На деньги, оставшиеся с того времени, когда он был царедворцем и воителем, аль-Вакиль накупил ей драгоценных нарядов и украшений, дабы сей несравненный бриллиант сиял в достойном его обрамлении. В шелках и парче, умащенная благовониями, таинственная красавица сделалась еще очаровательнее: глядя на ее обольстительную грудь и вдыхая дивный аромат ее тела, он думал, что подобной прелести не сыскать даже на небесах. Когда слуги по его приказу доставили самые изысканные яства, Гарун отослал их и, усадив дивную пери на кушетку, принялся потчевать и кормить ее, словно сам был слугой. Однако и при этом девушка держала голову низко склоненной, продолжала молчать и даже не смотрела на аль-Вакиля...

Так продолжалось в течение целого года, однако для Гаруна время летело незаметно, ибо любовь захватила все его существо: никогда прежде он не знал столь ошеломляющей страсти, которая, однако, не мешала ему относиться к девушке с нежностью, как к благословению небес. Он даже не помышлял о возможности принудить ее к близости, не говоря уж о том, чтобы овладеть ею силой, но лелеял свою красавицу, как огонек свечи, боясь загасить оный неосторожным дуновением. Она, однако, все так же молчала, а когда наступала ночь, садилась к окну и неотрывно смотрела на звезды. Это занятие, похоже, не наскучивало ей никогда.

А как-то раз, ночью, Гарун застал ее стоящей на крыше дома. Она пристально всматривалась вдаль, за пределы города, туда, где лунный свет серебрил барханы западной пустыни, и показалась вдруг аль-Вакилю столь прелестной и столь одинокой, что сердце его едва не разорвалось от любви и сочувствия.

– О свет очей моих! – воскликнул он. – Ведай же, что ты мне дороже жизни. Если ты никогда не сможешь ответить на мою любовь, то хотя бы скажи мне об этом, дабы я больше не тешил себя пустыми надеждами. Молю тебя, госпожа моего сердца, заговори со мной, ибо ради тебя я готов отказаться даже от блаженства рая.

И вдруг, услышав эти слова, она повернулась к Гаруну, с улыбкой погладила тонкими пальчиками его щеки и нежно поцеловала. Потом она, не переставая осыпать аль-Вакиля ласками, отвела его в комнату, уложила в постель и – чего никогда не делала ни одна женщина из правоверных – легла на него сверху. Аль-Вакиль, однако, отнюдь не намерен был возражать или, паче того, сопротивляться, ибо испытывал ни с чем не сравнимое, воистину неземное блаженство.

А после того как все свершилось, она вновь одарила его изысканными ласками, с ног до головы покрыла поцелуями и, снова улыбнувшись, сказала:

– О лучший и великодушнейший из людей, да будет дарована тебе долгая жизнь и исполнение всех твоих желаний.

Гарун воззрился на нее в восторженном изумлении, ибо голос ее очаровывал так же, как и неземная красота, однако он понял, что уже слышал его прежде, в своем сне.

– О радость моего сердца, открой мне свою тайну. Кто ты и откуда родом? – вопросил аль-Вакиль. – Истину говорю, ты кажешься мне чудом, ниспосланным небесами.

– Господин мой, – молвила она, поднявшись с кровати, – знай, что имя мое Лейла и что я принцесса далекой, неведомой тебе страны. – Подойдя к окну, красавица указала на звезды: – Когда-то я жила на воздушных струях, ибо, да будет тебе известно, мой народ правит обширным царством небес.

– Это великое чудо! – воскликнул Гарун, подойдя к ней и тоже воззрившись на звезды. – Но как можете вы жить там, наверху, не низвергаясь вниз?

– О мой господин, – ответила Лейла, – нам привычно жить на небе так же, как вам на земле. Все возможно, если ты знаешь, что и как следует делать.

«Верно, – подумал Гарун. – Величие и сила Аллаха воистину не имеют границ».

Вслух же он промолвил иное:

– Почему же ты не рассказала о себе сразу. Ты видела мою любовь к тебе, но молчала на протяжении целого года.

При этих словах одна-единственная слеза навернулась и повисла на ее длинных ресницах.

– Прости меня, – промолвила Лейла, смахнув прозрачную каплю, – но я рабыня, пленница, принужденная жить в чужой стране.

Гарун обнял ее и поцеловал в лоб.

– Ты не рабыня и не пленница, а госпожа и хозяйка этого дома.

Улыбнувшись, она поцеловала его в ответ.

– Ведай же, я не осталась бы здесь и на час, если бы не твои нежность, забота и любовь. А теперь, о лучший из людей, ты даровал мне и иную награду. Знай, что с сегодняшней ночи я ношу твоего ребенка.

* * *

– О возлюбленная моя госпожа! – радостно воскликнул Гарун. – Хвала Аллаху! Ныне я вижу, что сон мой был воистину правдивым и вещим, даровав мне благословение, на которое я не смел даже надеяться. – Он умолк и, взяв Лейлу за руку, спросил: – Сокровище мое, но если ты спустилась сюда со звезд, то не захочешь ли однажды, в ужасный для меня день, вернуться туда?

– Нет. – Лейла печально покачала головой. – Я уже так давно пребываю вдали от обители своего народа, что едва ли смогу когда-либо поселиться там снова.

– Значит, ты будешь жить в моем доме? Как моя супруга?

Лейла взглянула ему в глаза, и Гарун на миг ощутил укол страха, ибо чернильный холод ее бездонных очей напоминал ночные небеса, откуда она явилась.

– Да, но с одним-единственным условием, – прошептала она после непродолжительного молчания.

– Любое твое пожелание для меня закон.

В глубинах ее очей еще таился лед, но рубиновые губы медленно изогнулись в нежной улыбке.

– Если ты будешь любить меня больше всего на свете, – молвила красавица.

– Это условие я выполню с легкостью и несказанным удовольствием, – рассмеялся целитель.

Гарун потянулся было обнять Лейлу, но она прильнула к нему и, взяв его лицо в ладони, сказала:

– Поклянись в этом. Ибо, о муж мой, истину говорю тебе: в тот самый день, когда ты возлюбишь что-либо более, чем меня, мы расстанемся.

Она вцепилась в него так крепко, что длинные ногти вонзились в кожу, причинив немалую боль.

Поведение Лейлы ставило аль-Вакиля в тупик. Он не знал, что и думать. Почему девушка, на протяжении целого года не проронившая ни слова и не проявлявшая к нему ни малейшего интереса, вдруг воспылала столь бурной и неутолимой страстью? Но стоило ему взглянуть на ее личико, как все сомнения и колебания растаяли без следа, и Гарун мысленно вознес благодарственную молитву.

– Клянусь, – прошептал он, целуя чудесным образом обретенную жену. – Я буду любить тебя больше всего на свете. Сегодня, завтра и до конца моих дней.

* * *

Так и получилось, что Гарун и его возлюбленная Лейла зажили в радости и довольстве, а спустя девять месяцев родилась их дочь, Гайде. Аль-Вакилю, уже совсем было утратившему надежду когда-либо стать отцом, дочурка даровала счастье, подобное тому, какое может испытать странник, заплутавший в пустыне и уже видевший, как над его головой собираются стервятники, заметив на горизонте цветущий оазис Истинно сказано: наивысшее блаженство есть блаженство нежданное.

Миновало несколько лет. Гайде росла, неизменно радуя счастливого отца своей прелестью, и Гарун верил, что счастье его будет длиться вечно, ибо восхищение очаровательной дочерью лишь укрепляло его любовь к красавице жене. Тем паче что, всегда свежая, как роза, Лейла в отличие от цветка оставалась неподвластной разрушительной силе времени. Разумеется, неувядающая красота жены восхищала его, однако, поскольку сие противоречило естественному ходу вещей, аль-Вакиль не мог не поинтересоваться причиной сего загадочного явления. В первый раз Лейла лишь улыбнулась, покачала головой и указала глазами на звезды – острова в безбрежном океане времени. Так и не получив вразумительного ответа, Гарун не переставал размышлять над загадкой, но когда попытался проявить настойчивость и добиться-таки объяснений, жена вдруг погрустнела и с того дня начала от него отдаляться.

Взгляд Лейлы делался все холоднее, и порою, играя с малышкой, аль-Вакиль замечал, что супруга взирает на них как-то отстраненно и в ее полуприкрытых глазах не видно былого блеска. Иногда она исчезала, и Гарун нередко в конце концов находил ее на балконе, где она часами сидела, устремив взгляд в ночь, – совсем как в тот первый год, который она провела в его доме, не проронив ни слова.

И вот как-то раз, когда Лейла отсутствовала уже пару дней, аль-Вакиля призвали в дом соседа, где занедужил слуга. Гарун этому не удивился, ибо стояло лето, Каир задыхался от духоты и вони, жгучие ветры, доводя до бешенства собак, гоняли по улицам песок, а высохшая грязь превращалась в ядовитую пыль. Врачеватель понимал, что в огромном, густонаселенном городе жара способствует быстрому распространению всякого рода инфекций. Но едва он приблизился к постели больного, как стало ясно: причиной горячки стала не зараза, а тот недуг, сталкиваться с которым уже доводилось.

Опустившись на колени рядом с кроватью, он откинул простыню и при виде багровевшей на груди хворого слуги царапины тяжело вздохнул, ибо самые худшие его опасения подтвердились.

Гарун приложил все силы, чтобы облегчить страдания несчастного, однако никаким эффективным в данном случае лекарством или противоядием он не располагал. Задерживаться в доме соседа не было смысла, и лекарь отправился восвояси. Лейла уже вернулась – он застал ее баюкавшей Гайде.

– Скажи мне, – обратился к жене врачеватель, – в чем секрет того снадобья, которое исцелило христианского купца и еврейского юношу?

В ответ она лишь пожала плечами:

– О каком снадобье речь? Я не понимаю.

– Ты прекрасно все понимаешь, – резко возразил аль-Вакиль, чувствуя, как вскипает внутри раздражение.

Видимо, Лейла поняла его состояние, ибо, сняв дочурку с коленей, подошла к мужу, обняла и тесно прижалась к нему всем телом.

– Вспомни о своей клятве, дорогой, – прошептала она. – Разве ты уже не любишь меня больше всего на свете?

Ее объятия и последовавший за ними жаркий поцелуй мигом рассеяли все сомнения и тревоги аль-Вакиля, и, страстно припав к нежным, соблазнительным губам, он в который уже раз подумал, что нет и не будет в его жизни счастья большего, чем ее любовь.

– Люблю! – приглушенным голосом воскликнул Гарун. – Больше жизни! Больше райского блаженства!

Но на следующий день, зайдя проведать больного, он с удивлением и испугом обнаружил на его груди второй кровоточащий шрам.

Целитель попытался облегчить страдания несчастного и утешить его, однако преуспел в этом мало. В душевном смятении он вернулся домой, где его жена, как и вчера, лелеяла на коленях дочурку.

– Где ты была прошлой ночью? – спросил он.

– Тебе нужно об этом напоминать, дорогой? – промолвила она с улыбкой.

– Нет, я помню. Но потом я заснул так крепко и непробудно, словно был одурманен мандрагорой. А где в это время была ты? Спала рядом со мной, жена моя, или витала невесть где, на ядовитых ночных ветрах?

Он снова почувствовал, как закипает в нем гнев, но Лейла и в этот раз успокоила его одной-единственной улыбкой, заключила в объятия, поцеловала его и прошептала в самое ухо:

– Разве ты уже не любишь меня больше всего на свете?

И снова Гарун позабыл обо всем, кроме ее сладких губ.

Но на следующий день Гаруна вновь позвали к соседу. Больной слуга умер, но смерть его была чудовищно страшна: труп его валялся на полу и представлял собой едва ли не скелет, ибо плоть на костях практически отсутствовала. Ужаснувшись увиденному, Гарун вознес молитву Аллаху и, поспешив прочь из соседского дома, вернулся к жене.

Как и в предыдущие два дня она держала на коленях дочку, на этот раз спящую, и картина сия так тронула его сердце, что зародившиеся было подозрения стремительно улетучились.

Однако он не поддался чарам, а, крепко сжав кулаки, подошел к Лейле, сел рядом с ней и, глядя в прекрасное лицо и бездонные, обрамленные шелковистыми ресницами глаза, спросил:

– Кто ты? Какова твоя природа?

– Что за вопрос, любимый? – промолвила она с улыбкой. – Я твоя жена.

Гарун покачал головой.

– Не лги мне. Ты сказала, что явилась из звездных пределов, и я... – Он пожал плечами. – Я поверил тебе, ибо в жизни мне доводилось видеть много странного и чудесного. Но больше я тебе не верю.

– Что ж. – Она слабо улыбнулась. – Тогда скажи сам, кто я, по-твоему, такая?

Гаруна пробрала дрожь, ибо в душе он страшился того, что хотел сказать.

– Боюсь, – тихо заговорил он, – что ты принадлежишь к числу тех джиннов, которые не пожелали склониться перед Аллахом и были за то низвергнуты с небес. И если это так... – Он бросил взгляд на свою дочь и нежно погладил ее по щеке. – Мне страшно подумать, каковы могут быть твои цели.

– Нет у меня никакой цели, кроме как отвечать любовью на твою любовь, – прошептала в ответ Лейла.

Они молча смотрели друг на друга. Потом Гарун обхватил голову руками и застонал.

– Как я могу поверить тебе? – прошептал он. – Лейла, любимая, а ведь я так хочу тебе верить!

Ее рубиновая улыбка погасла.

– Позволь мне сделать тебе подарок.

С этими словами Лейла сняла с пальца золотое кольцо, поцеловала его и передала мужу.

Гарун воззрился на него в недоумении. Кольцо было необычное: его украшало изображение солнечного диска, под которым виднелись очертания двух коленопреклоненных фигур.

– Что это? – спросил он.

– Оно волшебное, о возлюбленный. Тот, кто носит его, всегда будет находиться под защитой моей любви.

Лейла потянулась, чтобы обнять его. Гарун чуть отпрянул и попытался уклониться, но, вдохнув волшебный аромат ее дыхания, со стоном потянулся к вожделенным губам.

И вновь, едва завершился их долгий поцелуй, Лейла шепотом задала аль-Вакилю все тот же вопрос:

– Разве ты уже не любишь меня больше всего на свете?

– Люблю! Больше самой жизни, – пробормотал Гарун и, внимательно рассмотрев кольцо, надел его на палец. – Да смилуется надо мной Аллах, воистину больше самой жизни.

* * *

С тех пор, когда люди, обращавшиеся к аль-Вакилю за помощью, в числе симптомов поразившего их близких недуга упоминали о царапине поперек груди, Гарун заявлял, что не в силах излечить больного. Весть о том, что даже столь прославленный целитель не знает, как справиться с таинственной болезнью, быстро распространилась по городу. Люди были в панике. Слухи, словно мусор на ветру, кружили по всему Каиру: поговаривали, будто странная хворь на самом деле не что иное, как метка – след прикосновения ужасных, высасывающих жизнь джиннов, прилетающих на крыльях ветров. Некоторые заявляли, что видели, как над постелями тех, кого потом поразила хворь, на миг появлялась окутанная вуалью фигура. Черты лица ее никто разглядеть не мог – очевидцы сходились лишь в одном: из-под вуали сверкали несказанно прекрасные, глубокие, как море, но напоенные смертельным ядом глаза. Жена одного недавно скончавшегося еврея рассказывала, что в ночь, когда ее мужа поразил недуг, она заметила склонившуюся над его ложем темную фигуру и уверяла, что к нему явилась сама Лилит. Скоро эта весть распространилась далеко за пределы еврейского квартала, и в Каире не осталось ни одного дома, где не страшились бы наступления ночи.

Но как ни множились слухи, Гарун по-прежнему сторонился больных и не отвечал на мольбы о помощи. Почти все время он проводил в стенах своего дома вместе с женой и дочерью. Он играл с Гайде, читал ей книги и старался научить ее всему, что знал сам, дабы девочка, как и он, прониклась изумлением перед дивным устройством мироздания. Каждый вечер Лейла приходила к нему, обнимала и шепотом спрашивала, по-прежнему ли он любит ее больше всего на свете. Гарун неизменно отвечал утвердительно, и они предавались восторгам любви, после чего он погружался в непробудный, лишенный сновидений сон.

Но однажды вечером, когда Гарун, как обычно, занимался с Гайде, слуга объявил о прибытии посланца халифа. Подняв глаза, аль-Вакиль узнал Масуда.

– Поспеши во дворец, – сказал мавр, – принцесса Ситт аль-Мульк заболела, и повелитель правоверных впал в отчаяние.

– Каковы симптомы ее болезни?

– Она смертельно бледна, впадает в беспамятство, бредит, а на груди ее кровоточит тонкая, невесть откуда взявшаяся царапина.

Гарун почувствовал, как сжалось его сердце.

– Я не в силах ей помочь, – промолвил он.

– Но халиф приказывает тебе.

– Я уже сказал, у меня нет снадобья от такой болезни.

Мавр бросил взгляд на Гайде и усмехнулся.

– Весьма неразумно противиться воле повелителя правоверных. Человек осмотрительный, прежде чем отказаться, подумал бы о том, чем такой отказ может обернуться не только для него самого, но и для его близких. Если ты заботишься об их благе, лучше тебе пойти со мной.

Мучимый страхом и сомнениями, Гарун помешкал, но потом встал, поцеловал дочь и под надзором Масуда отправился во дворец.

По прибытии туда он нашел халифа у постели возлюбленной сестры – принцессы Ситт аль-Мульк. Гаруну было достаточно одного взгляда, чтобы убедиться в том, что самые худшие его опасения оправдались. Он сознавал, что не в состоянии спасти принцессу, но сделал все возможное, дабы облегчить ее страдания. Однако она продолжала стонать и метаться в бреду.

Неожиданно халиф оттолкнул Гаруна в сторону и сжал сестру в объятиях.

– Почему ты не лечишь ее? – воскликнул он, поглаживая грудь принцессы и в ужасе глядя на кровоточащую рану.

– Я бессилен, о владыка.

– Не может быть! Ты искуснейший из врачей Каира.

– Я могу лишь дать снадобье, которое погрузит ее в спокойный сон.

– Сделай это, – сказал халиф, – а завтра приходи без задержки и приноси с собой лекарство. Иначе, о целитель... – Он достал кинжал. – Иначе...

Гарун вернулся домой с тяжелым сердцем. Лейлы нигде не было видно: до самого утра она так и не появилась.

Всю ночь аль-Вакиль не отходил от дочери, а когда наутро за ним явился Масуд, он взглянул на Гайде так, будто не надеялся увидеть ее еще раз. Однако мавр, усмехнувшись, подошел к девочке и посадил ее себе на плечи. Гарун попытался протестовать, но черный гигант лишь покачал головой.

Во дворец они отправились вместе.

Войдя в комнату принцессы, врачеватель с порога понял, что состояние больной ухудшилось. На груди появился второй шрам. Она не спала, но пребывала в горячечном бреду и то и дело взмахивала руками, словно силясь отогнать ужасный призрак.

Сидевший рядом с ней халиф поднял на Гаруна взгляд, полный боли и ненависти.

– Почему моя сестра не выздоравливает? – прошипел он. – Ты поклялся, что исцелишь ее.

– Нет, о владыка, я не обещал ничего подобного.

– Она должна поправиться, – промолвил халиф, вперив в лекаря безумный взгляд.

Потом он снова повернулся к сестре и принялся обнимать и целовать ее, но она, похоже не узнавая его, кричала и отбивалась.

– Я должен дать ей еще одну дозу опия, – сказал Гарун, доставая из лекарской сумки склянку с настойкой.

Глаза халифа блеснули.

– Это излечит ее?

– Это поможет уснуть. Ей необходим покой.

Халиф рассеянно кивнул, но тут с улицы донесся вой бродячей собаки, и это повергло повелителя правоверных в бешенство.

– Стража! – истошно заорал он. – Что происходит в Каире? Сестра наместника Аллаха лежит при смерти, а проклятые шавки воют прямо под окнами дворца! Моей сестре необходим покой!

Стражники воззрились на халифа в растерянности, но потом один из них с низким поклоном поспешил прочь из зала.

Вскоре снаружи послышался визг: в окрестностях дворца убивали собак. Гарун в ужасе обернулся к повелителю правоверных, но того, похоже, резня воодушевила: стоя на балконе, халиф дрожал от яростного возбуждения.

– Так будет со всеми, – пробормотал аль-Хаким себе под нос, – кто осмелится вообразить, будто моя сестра не выживет!

Он снова повернулся к Гаруну, и тут его взгляд случайно упал на сидевшую в углу растерянную и испуганную Гайде. Халиф замер, словно зачарованный, потом подошел к девочке и присел перед ней на корточки. Видя, что глаза малышки расширились от страха, он погладил ее по щеке.

– Хорошенькая у тебя дочка, прелестная, – промолвил халиф и неожиданно вперил в Гаруна взгляд, полный злобы. – Однако моя сестра еще красивее. И она, по-твоему, должна распроститься с жизнью? Где справедливость, лекарь? Знай же, если умрет моя ненаглядная сестра, умрет и твоя дочь.

Бросив еще один взгляд на ложе принцессы, халиф повернулся и размашистым шагом вышел из комнаты. Гайде, глядя ему вслед, внезапно расплакалась, и Гарун взял девочку на руки.

– Не бойся, о мой цветочек, – промолвил он, качая ее, – ничего не бойся, моя лилия.

С этими словами он снял кольцо, полученное от Лейлы, продел сквозь него ленточку и повесил на шею дочери.

– Вот, – тихонько прошептал он, – теперь ты под защитой маминых чар, и бояться тебе нечего.

Хотя аль-Вакиль любыми средствами пытался успокоить дочку, его собственная душа пребывала в великой тревоге. При мысли о том, что ждет их впереди, его охватывал ужас.

* * *

В тот вечер, уложив Гайде спать, Гарун распорядился выставить у спальни принцессы караул, причем не только у дверей, но и у окон, хотя под ними находилась высокая, совершенно отвесная стена. Объяснять он ничего не стал – лишь настоятельно велел стражникам ни под каким предлогом не отлучаться и ни на минуту не смыкать глаз. Приказ его вызвал удивление, однако перечить мудрому врачевателю не решились.

Потом Гарун покинул дворец, ибо не мог заставить себя провести ночь в его стенах. Бесцельно блуждая по улицам, он то и дело оглядывался на громаду резиденции правителя, стараясь угадать, за какими окнами находится спальня принцессы, и боясь увидеть на одном из балконов закутанную в покрывало фигуру. Дабы отвлечься от мрачных мыслей, аль-Вакиль постарался сосредоточить внимание на том, что видел вокруг. Как оказалось, и на улицах ночного Каира ужасов было немало.

Вместе с пылью ветер разносил сгустки запекшейся крови. Повсюду среди хлама и мусора валялись собачьи трупы. Из-за жары они уже начали разлагаться и распространяли омерзительное зловоние. Обычно шумный, многолюдный Каир словно замер, и Гарун с мрачной усмешкой подумал, что халиф, наверное, наслаждается установившейся тишиной. Другое дело, что тишина эта стала результатом учиненной по приказу повелителя бойни. Вдруг аль-Вакиль услышал, как кто-то тихонько, жалобно скулит, и, оглядевшись, приметил пытающуюся подняться на лапы раненую собаку. Когда ей это удалось, она заковыляла к валявшимся неподалеку маленьким трупикам, принялась вылизывать их и заскулила еще громче. Аль-Вакиль подумал, что это, должно быть, ее щенки. И тут собака завыла. Испугавшись, как бы на вой не примчались дворцовые стражники, он подхватил ее на руки. Собака пыталась вырваться и вернуться к мертвым щенкам. Тогда Гарун прикрыл несчастное животное полой плаща и поспешил прочь. Через некоторое время собака перестала выть и снова принялась скорбно скулить.

Поглаживая бедняжку и нашептывая ей что-то на ухо, аль-Вакиль принес ее домой, обработал раны и поручил собаку заботам слуг, велев им до его возвращения не давать ей слишком много еды и питья. Перед уходом он решил, что назовет ее Исидой, ибо та не покидала своих любимых даже после смерти.

На рассвете Гарун явился во дворец и сразу поспешил туда, где оставил Гайде. Девочка – живое воплощение прелести и невинности – спала. Склонившись над дочерью, аль-Вакиль убедился, что кольцо по-прежнему висит на ее шее, и, поцеловав малышку, отошел. Больше всего ему хотелось подержать ее на руках, ибо он боялся, что другого такого случая уже не выпадет. Однако будить девочку он не стал, а вместо того поспешил к покоям принцессы Ситт аль-Мульк, уповая на то, что ей тоже удалось спокойно провести ночь. Но уже в коридоре Гарун услышал бессвязные крики и сразу понял, что ночью произошло нечто ужасное.

Так оно и оказалось. Возле постели принцессы валялись мертвые тела часовых: лица их были искажены ужасом, а глотки разодраны так, что головы были почти отсечены от тел. Сама принцесса осталась в живых, но, похоже, совершенно обезумела: она дико кричала и никак не хотела открыть глаза. Бледность ее усилилась, а на груди появился третий кровоточащий шрам. Нападавший, разумеется, исчез.

Весь день Гарун боролся за жизнь принцессы, и ближе к вечеру у него затеплилась надежда на то, что ее приближение к черным вратам смерти отстрочено, хотя привести несчастную в чувство так и не удалось.

– Больше ничего сделать нельзя, – заявил он халифу, нервно мерявшему шагами комнату. – Что же до произошедшего во марке ночи... – Гарун пожал плечами и покачал головой. – Один лишь Аллах всеведущ и всесилен.

– Тогда молись и надейся, что он услышит твои молитвы! – вскричал халиф. – Ибо лишь в этом случае твоя дочь останется жива.

Резко повернувшись, он вышел, оставив Гаруна наедине с принцессой. Весь день врач был слишком занят и не замечал течения времени и лишь теперь, выглянув в окно, увидел, что солнце клонится к западному горизонту, а восток уже затягивают ночные тени.

На сей раз он не стал вызывать в покои принцессы караул, а остался охранять ее сам. Время от времени Гарун поднимался, выходил на балкон и, озирая простиравшийся перед ним лабиринт улиц Каира, воображал, будто может заглянуть под каждую крышу и вызнать тайны любой человеческой души, хотя, конечно же, прекрасно сознавал, что такое невозможно.

Час проходил за часом, но все оставалось спокойным. Наконец забрезжил рассвет, муэдзины повели свою перекличку с верхушек минаретов, призывая правоверных к молитве, и Гарун уже решил было, что опасность миновала. Обернувшись лицом к священной Мекке, он преклонил колени, дабы восславить Аллаха, и тут услышал позади тихие шаги.

Аль-Вакиль резко обернулся.

Над постелью принцессы склонилась неясная фигура, окутанная мерцающим золотистым сиянием.

– Лейла?

Ответа не было.

– Гарун поднялся на ноги.

– Лейла?

Он шагнул вперед, и в то же мгновение фигура приобрела четкие очертания. В ореоле золотого свечения ему открылось лицо жены: ее бездонные глаза, темные, как ночь, волосы и приоткрытые в улыбке рубиновые губы.

– О дражайший, – прошептала она, – любишь ли ты меня больше всех на свете?

Гарун взирал на нее в молчании. Она распрямилась со смертоносной грацией ядовитой змеи, и он осознал то, чего не замечал – или не хотел замечать – с их первой встречи. Пред ним стояло живое воплощение идола Лилат.

Аль-Вакиль попытался отступить назад, но не мог сдвинуться с места.

– Во имя Аллаха, – прошептал он, – скажи, кто ты на самом деле. Какие силы ада тебя породили?

– Муж мой, – нежно улыбнулась она, – разве ты не любишь меня больше всего на свете?

– Больше всех и всего, – ответил Гарун. – За одним исключением.

– Что же это за исключение? – прошептала она.

– Наша дочь, Лейла. Наше с тобой дитя.

Она замерла, и улыбка сошла с ее губ.

– Так было и раньше, давным-давно, – прошептала женщина. – Лишь одного мужчину я любила так, как тебя, о Гарун, и он тоже предал меня.

Взор ее неожиданно затуманился, и в прекрасных глазах ее аль-Вакиль с изумлением прочел бесконечное одиночество, холодное, как ледяные глубины космоса.

Потом она улыбнулась снова, но теперь в ее улыбке были лишь жалость и презрение.

– Ты сделал свой выбор, муж мой, но за свои решения и поступки надо платить. Прощай навсегда.

Он ощутил ее губы на своих и почувствовал, как теряется в благоухании мрака.

* * *

Явившись поутру в покои сестры, халиф обнаружил ее спокойно спящей, с умиротворенным выражением на лице. Гарун стоял на коленях над ее ложем, и аль-Хаким, не видевший лица целителя, решил, что все хорошо: лекарство найдено и принцесса поправляется. Но стоило Гаруну повернуться, халиф буквально оцепенел, ибо никогда не видел на человеческом лице выражение столь глубокого отчаяния.

Бросившись к постели сестры, аль-Хаким упал на колени и схватил ее за руку, но врачеватель устало покачал головой.

– Не пытайся пробудить ее, о халиф, ибо она, хотя и жива, погружена в сон, прервать который невозможно.

Халиф нахмурился.

– Что ты этим хочешь сказать? Как такое может быть?

– Принцесса стала жертвою чар весьма могучего джинна.

– Можешь ты снять их?

– Как я уже говорил тебе прежде, о повелитель правоверных, я не сведущ в магии.

Халиф холодно улыбнулся.

– Однако, помнится, ты как-то говорил, что знаешь, откуда можно почерпнуть такие познания.

Гарун с досадой покачал головой.

– Для этого нет времени, о владыка. – Он поднялся. – Я должен немедленно уйти.

– Ты уйдешь не раньше, чем объяснишь мне причину.

– Есть некто, кого мне необходимо найти. Халиф снова холодно улыбнулся.

– Не только некто, Гарун, но и нечто.

Аль-Вакиль похолодел.

– Я не понимаю.

– Ну как же. – Улыбка аль-Хакима сделалась шире. – Разве ты забыл? Тайное имя Аллаха.

Гарун прищурился, но промолчал.

– Стань оно известно, – прошипел халиф с неожиданным воодушевлением, – разве не овладел бы я всем могуществом древних джиннов?

– Ты знаешь, о повелитель, – промолвил Гарун после долгого молчания, – что само стремление познать эту тайну опасно и кощунственно.

– Однако я приказываю тебе выведать ее.

– А если я откажусь?

– Нет, о Гарун аль-Вакиль, не откажешься, – усмехнулся халиф и судорожно припал губами к неподвижной руке принцессы. – Не откажешься, ибо любишь свою дочь так же, как я свою сестру. Кроме того, кол над воротами дворца по-прежнему пуст.

На сей раз Гарун молчал еще дольше, а потом он глубоко вздохнул и вышел на балкон.

– Ты должен поклясться всем, что для тебя свято, – вновь обратился он к своему повелителю, – что станешь беречь и защищать мою дочь все время, пока меня здесь не будет.

– Клянусь! – ответил халиф. – Но и ты должен поклясться жизнью своей дочери, что предпримешь все возможное, дабы освободить мою сестру от злых чар, и не позволишь ей умереть.

Гарун снова помолчал.

– Ты сам не знаешь, о чем просишь, – промолвил он.

– И тем не менее я прошу.

– Ты действительно готов к встрече со всеми страшными тайнами, которые я, возможно, открою? С ужасами, что были погребены тысячи лет назад?

– Ради обретения могущества древних джиннов я не побоюсь ничего.

Халиф подошел к Гаруну, схватил его за руку и указал на север, где за городской стеной подернутые дымкой тумана маячили два высоких минарета.

– Смотри, – прошептал он, – мечеть, которую я дал обет возвести, практически завершена. Но все же не совсем, ибо остался не покрытый узорами участок стены – тот самый, что приберегается мною для Тайного Имени Аллаха. Он ждет. Так что ступай – и поскорее возвращайся, обогащенный новым знанием. Ибо тогда, о друг мой... – Халиф помолчал, загадочно улыбаясь. – Тогда я буду обладать мудростью, позволяющей проникнуть в суть божественного замысла. Да что там! – Он неожиданно рассмеялся. – Я сам стану богом!

Тень набежала на лицо Гаруна, тень боли и недобрых предчувствий, однако он низко поклонился, давая понять, что принимает эти условия, молча повернулся и покинул комнату. Халиф некоторое время прислушивался к звуку его удаляющихся шагов, а когда они стихли, вновь обратил свой взор к панораме города и минаретам только что построенной мечети.

– Теперь уже недолго, – прошептал он.

Аль-Хаким вернулся к Ситт аль-Мульк, крепко обнял ее и покрыл поцелуями любимое лицо. Она не проснулась. Халиф передернул плечами, но уже в следующий миг ухмыльнулся и поцеловал сестру снова.

– Все будет хорошо, любовь моя, – молвил он. – Все будет хорошо.

* * *

В тот же день повелитель правоверных выехал из дворца и, миновав Баб-эль-Фатх, вошел в вымощенный мрамором внутренний дворик своей мечети. Поставив у подножия обоих минаретов вооруженных стражей и строго-настрого наказав им никого не допускать на лестницы, он поднялся на верхнюю площадку одного из них и остановился перед массивной дверью, окаймленной аркой из гладкого, не тронутого резцом камня. Потянувшись, халиф коснулся верхней каменной плиты и благоговейно провел по ней ладонью. Он всегда свято верил, что рано или поздно именно на этой плите будет выбито тайное имя Аллаха, и теперь ему казалось, что заветная мечта вот-вот осуществится. Да и как может быть иначе? Разве он не любимец звезд и небес? Разумеется, ему на роду написано стать богом.

С тех пор аль-Хаким каждый день посещал мечеть. Хотя камень над дверью по-прежнему оставался пустым и гладким, мечты и амбиции халифа беспрестанно возрастали. Но вместе с ними росли, расползаясь по всему Каиру, страшные слухи. Люди шептались о том, что в каземате одного из минаретов якобы заключен демон, что мечеть построена на крови и детских костях, а нынешний халиф вовсе не повелитель правоверных, а сам Иблис – бесчестный владыка сил зла и тьмы. Соглядатаи докладывали аль-Хакиму о настроениях подданных, но, выслушивая доносы, тот лишь улыбался и вновь отправлялся к Баб-эль-Фатх.

Но однажды вечером, у входа в мечеть, его встретил дрожащий от ужаса капитан стражи. Пав ниц перед халифом и поцеловав его стопы, он поведал, что какой-то злодей, видимо, проник в минарет, ибо, обходя караулы, сей воитель обнаружил обоих часовых опоенными неким зельем, причем так, что все попытки привести их в чувство успехом не увенчались.

Однако, к величайшему удивлению начальника стражи, халиф лишь рассмеялся, вручил стражнику кошель с золотом и приказал вести его к минарету. При виде распахнутой двери, ведущей в башню, халиф рассмеялся снова. Сойдя с коня, он повелел подать ему фонарь и стал подниматься по винтовой лестнице.

Возле двери он поднял фонарь, чтобы по привычке взглянуть на плиту, но, к его изумлению, та уже не была гладкой. На ней красовался рельеф: солнечный диск и две согбенные человеческие фигуры под ним.

– Что за неслыханное богохульство? – вскричал, отпрянув в изумлении, халиф.

Ответом ему был лишь донесшийся из темноты смех. Обернувшись, аль-Хаким увидел выступившее из темноты бледное лицо.

– Гарун аль-Вакиль? – Халиф судорожно сглотнул. – Гарун аль-Вакиль, это ты?! – Он сорвался на крик, не в силах подавить охватившее его смешанное чувство – восторга и одновременно благоговейного ужаса. – Гарун, это и в самом деле ты?

Бледное лицо приблизилось, и аль-Хаким понял, что не ошибся.

Гарун остановился перед халифом и медленно склонил голову.

– Как видишь, о повелитель правоверных, я вернулся, – негромко произнес он.

Приглядевшись, аль-Хаким увидел, что бывший полководец и целитель до крайности изможден, смертельно бледен и, судя по всему, безмерно устал. Одежда на нем превратилась в жалкие запыленные лохмотья, а у ног терлась собака Гарун, наклонившись, машинально погладил ее по голове, и в этот миг лицо утомленного странника просветлело, как будто на душу его вдруг снизошло успокоение. Когда же он снова поднял глаза, халиф испытал величайшее изумление, ибо увидел в очах Гаруна глубочайший свет, свидетельствовавший о том, что ему довелось узреть великие чудеса.

– Я так полагаю, – молвил халиф, повернувшись к изображению солнца, – что ты вернулся, достигнув цели своих поисков?

Гарун вновь склонил голову и улыбнулся.

– Но что означает этот лучащийся диск?

– О повелитель, я могу поведать тебе множество поразительных тайн.

– Я сгораю от нетерпения.

– В таком случае, владыка, приходи в эту башню завтра, ибо долгая дорога и превратности пути утомили меня, и сегодня я не готов к разговору. Но, прежде чем уйдешь, поведай, как поживает моя дочь.

Он протянул руку, словно желая схватиться за край одеяния халифа, и на его лице появилось странное выражение мольбы.

– Скажи, о всемогущий, она жива и здорова?

– Как мы и договаривались, она окружена вниманием и заботой. Но зачем спрашивать? Ты сам все увидишь, вернувшись со мною во дворец.

– Я останусь здесь.

– Почему? Что у тебя за дела? – с подозрением спросил халиф.

– Сон. Мне нужно поспать.

– Но как же моя сестра?

– Твоя сестра?

– Выздоровеет ли она? Будет ли она жить?

Губы Гаруна тронула тонкая, едва заметная улыбка.

– О да, – ответил он шепотом. – Как я и обещал, она... Она будет жить.

Он повернулся.

– Доброй ночи, о владыка.

Открыв массивную дверь, Гарун ступил в темную келью. Собака последовала за ним.

Халиф же еще некоторое время стоял на площадке, размышляя над увиденным и услышанным. Потом, покинув мечеть, он вернулся во дворец и направился в покои, где уже много месяцев лежала в беспамятстве принцесса Ситт аль-Мульк. Однако, войдя в спальню сестры, аль-Хаким обнаружил, что ложе ее опустело. Мало того, выяснилось, что никто во дворце не заметил, как и когда она встала и покинула свои комнаты. В другое время халиф пришел бы в неистовство, ныне же он счел случившееся лишь результатом действия магии прознавшего тайное имя Аллаха Гаруна аль-Вакиля. Призвав к себе Масуда, он повелел тому объявить: со следующего дня во всех мечетях Каира надлежит возносить молитву, восхваляющую божественного аль-Хакима. Повеление владыки было исполнено без промедления, и правоверные внимали сему неслыханному кощунству в ужасе и неверии.

Весь день толки и пересуды расходились по городу, как круги по воде, но халиф, узнав о народном негодовании, лишь рассмеялся и заявил, что слишком длинные языки следует отрубать. Причем для верности вместе с головами их обладателей.

Когда в тот вечер он отправился к Северным воротам, в свою мечеть, в городе полыхали пожары, ибо многие кварталы взбунтовались и взялись за оружие.

Однако аль-Хакима происходящие в городе беспорядки ничуть не обеспокоили.

– Все объяснится и уладится, – твердил он себе, спешиваясь и поднимаясь на минарет. – Скоро все встанет на свои места.

Эта мысль прибавила ему бодрости, и он буквально взлетел на верхнюю площадку.

В крошечной комнатушке за массивной дверью халиф нашел Гаруна, мрачно взиравшего через окошко на зарево далеких пожаров и рассеянно поглаживавшего лежавшую у его ног собаку.

– О Гарун, – без обиняков обратился к нему халиф, – поведай мне, как звучит тайное имя Аллаха, ибо ты обещал мне раскрыть этот секрет. Момент для того настал.

На изможденное лицо Гаруна набежала странная тень.

– Прежде всего, о повелитель, – молвил он, – я должен буду рассказать тебе, как мне удалось познать эту тайну, иначе ее истинная сила останется для тебя непостижимой.

– Коли так, рассказывай, ибо я изнемогаю от нетерпения.

* * *

– Рассказ мой поразит тебя, ибо тебе придется услышать много странного и чудесного. Однако все, о чем будет поведано, было предопределено мне много веков назад. Воистину, никто не избегнет начертанного рукою Судьбы. Пути мироздания причудливы и неисповедимы, и случается, что Судьба связывает единой нитью былое и грядущее.

– Расскажи мне все, что считаешь нужным! – воскликнул халиф. – Ибо любопытство одолевает меня, и я жажду услышать твое повествование.

– Да будет исполнена твоя воля, о могущественный владыка. Внемли, и я с радостью поведаю тебе обо всем, что мне довелось увидеть, услышать и испытать.

История, поведанная Гаруном аль-Вакилем

После того как в то утро мы обнаружили принцессу спящей во власти заклятия, я покинул тебя и пустился на поиски моего старого знакомца, христианского купца, дабы взять его себе в спутники. К счастью для меня, он в то время жил в Каире. Много лет назад этот христианин нашел на развалинах древнего языческого храма девушку, ставшую впоследствии моей женой. Сам храм, на мой взгляд, мог скрывать великие и важные тайны, и я был исполнен решимости побывать там как можно скорее. Купец, как я полагал, мог стать превосходным проводником, ибо нередко бывал в тех краях и прекрасно знал нравы и обычаи их прежних обитателей. Правда, поначалу он не хотел сопровождать меня, ибо Фивы снискали опасную репутацию логовища гулов и иных взращенных пустыней нечистых тварей. Однако мой знакомый отличался неуемной жаждой приключений, и в конце концов мне удалось убедить его сопутствовать мне в путешествии. Другим моим спутником стала Исида, собака, которую я не собирался брать с собой, но был вынужден это сделать, ибо она всегда неотступно бежала за мной, куда бы я ни отправился.

Долгое время, о повелитель, мы следовали вдоль полноводного Нила и видели по пути немало диковин, созданных в незапамятные времена язычниками. Но всякий раз, когда я выражал свое изумление, мой спутник лишь качал головой и советовал мне повременить со своими восторгами до прибытия в Фивы. Потом он принимался расписывать чудеса тамошних руин, так что складывалось впечатление, будто сей древний город строился великанами или магами, но не простыми смертными. В то же время купец предостерегал меня, рассказывая о тьме, павшей на руины, и демонах, поднимающихся из царских гробниц и наносящих смертельные удары, после которых внутренности подвергшегося нападению выедают личинки и черви. Я же, слушая все это, все время напоминал себе, что мой спутник родом грек, а все греки болтуны и фантазеры. Тем не менее по мере нашего продвижения вверх по течению я и сам начал замечать, что поселения на берегу встречаются все реже, а многие из деревень просто-напросто покинуты их жителями. Поля постепенно заносились песками, а ирригационные каналы задыхались от пыли и сорняков. На душе моей становилось все более пасмурно, но тут вдруг купец указал рукой вперед и вскричал:

– Фивы!

Бросив взгляд в указанном направлении, я узрел то, что могло поначалу показаться немыслимым лесом вздымавшихся над барханами колоссальных каменных деревьев. По приближении, однако же, выяснилось, что в действительности эти «деревья» есть не что иное, как исполинские колонны, украшенные причудливой резьбой: фигурами демонов, странными символами и письменами, значение коих давно забыто и ныне не известно ни одному смертному.

Вступив в тень сего огромного храма, я убедился, что и впрямь достиг цели своего путешествия, ибо решительно не мог понять, как, если не посредством магических чар, можно было воздвигнуть нечто подобное. Большая часть руин была погребена под песками, но выступавшие над их поверхностью разрушенные каменные монолиты поражали воображение. Даже груды обломков громоздились до высоты всадника. Углядев пристроенную к одной из чудовищных колонн мечеть, я торопливо спешился, чтобы вознести молитву. Мечеть оказалась давно заброшенной. Кладка ее разваливалась на глазах, и сама она в сравнении с другими, несравненно более величественными руинами производила впечатление морской птицы, пристроившейся к исполинской туше кита.

Мне не терпелось проникнуть как можно дальше вглубь храмового комплекса, дабы узреть воочию все его чудеса и познать все хранимые им секреты, однако солнце уже собралось закатиться за маячившие на западном горизонте горы, и купец, мой проводник, начинал выказывать беспокойство.

– Мы должны поскорее добраться до деревни расхитителей гробниц, – хмуро заявил он, – ибо оставаться здесь после захода солнца смертельно опасно.

Сказав это, он пришпорил коня и галопом поскакал к простиравшимся за храмом полям, где – во всяком случае, я на это надеялся – мы могли найти, лодочника или паромщика, который переправил бы нас на другой берег Нила Однако мои надежды не оправдались. То, что я было принял за поля, при ближайшем рассмотрении оказалось заболоченной, поросшей сорняком пустошью, да и на восточном берегу, где прежде стояло многолюдное поселение, ныне маячили лишь остовы развалившихся хижин.

– Где-то здесь обязательно должна быть лодка, – пробормотал купец. – На этом участке люди часто переправлялись через реку.

Однако сколько ни ездили мы то вверх, то вниз по течению, никакого, даже самого плохонького, суденышка увидеть не удалось. А небо на западе тем временем окрашивалось зловещим багрянцем.

Мы едва не впали в отчаяние, когда Исида внезапно напряглась и залаяла. Видимо, ее напугало нечто скрытое в прибрежных зарослях, ибо она с рычанием то подбегала к ним, то снова отскакивала.

Когда я спешился, собака пошла рядом со мной. Раздвинув камыш, я обнаружил в грязной заводи утлую лодчонку. Окликнув купца и сообщив ему о нашей находке, я направился к лодке вброд. Исида шлепала по воде рядом, принюхиваясь и беспрестанно рыча. Мой нюх не был столь тонким, как у собаки, но, приблизившись к лодке, и я ощутил мерзкое сладковатое зловоние. Потом стало видно, что через борт свисает рука, сжимавшая рукоять меча, а когда я заглянул внутрь, то в глазах у меня зарябило. Там лежал мертвый – воистину мертвый, да упокоится он с миром, – юноша. Невидящие глаза его были широко открыты.

Подошедший к тому времени христианин взглянул на труп с состраданием и вместе с тем не без отвращения.

– Да помилует Христос его душу! – молвил он. – Это несчастная жертва нападения нечистых духов. Мне и раньше случалось видеть такое.

С этими словами он приподнял тунику мертвеца, обнажив его вздувшийся, покрасневший живот. Христианин постучал по нему палкой – на манер человека, проверяющего качество арбуза, – и живот, словно то и вправду был перезрелый арбуз, лопнул. О ужас! Внутри кишмя кишели мерзкие черви!

– Господи, помилуй меня грешного! – воскликнул купец, указывая под ноги, на труп юноши и на копошившихся в грязи червей. – Теперь, надеюсь, ты убедился в том, что, рассказывая о чудесах и ужасах этих краев, я не преувеличивал ни того, ни другого?

Он наклонился и, осторожно взяв из рук покойника меч, вручил его мне.

– Думаю, ты более привычен к оружию, чем я, и в твоих руках оно принесет больше пользы.

– Но мною был дан священный обет никогда не проливать человеческую кровь, – попытался возразить я.

Христианин невесело рассмеялся.

– Я чту данные людьми обеты, друг мой, но кто тебе сказал, что этой ночью нашими недругами окажутся люди?

Я еще раз внимательно присмотрелся к мертвому телу, а потом кивнул и заткнул меч за пояс. Совместными усилиями мы с купцом смели червей в воды Нила, сели в лодку и переправились через реку, а когда стали подниматься по склону противоположного берега, Исида вдруг навострила уши и приняла стойку, став при этом похожей на стрелу в натянутом луке. Я выхватил меч, и в тот же миг мрак впереди прорезал громкий крик, следом послышался приглушенный стон, а за ним – пронзительный вопль. Исида рванулась вперед, и я поспешил за собакой, громко возглашая хвалу Наивысшему, дарующему доблесть и мужество. И вот какая картина предстала моему взору: три странные, пугающие фигуры наседали на старика, прижавшегося спиной к крошившейся стене. Старик, правда, не сдавался и яростно размахивал рассыпавшей в темноте искры горящей головней. На миг ее свет выхватил из мрака двоих нападавших, и я обратил внимание на их непропорционально тонкие, как у насекомых, конечности и непомерно раздувшиеся головы. Потом свет померк, фигуры обратились в тени, но это не помешало мне разглядеть, что они пытаются вырвать из рук старца его единственное оружие.

Исида с лаем бросилась на них. То же, угрожающе подняв острый меч, сделал и я. Двое гулов пали под моими ударами, а третий сумел-таки ускользнуть во тьму. Мое желание погнаться за ним пропало, как только оказалось, что поверженные чудища – хотя удары мои были явно смертельными – поднимаются на ноги. И тут мне вспомнились город Лилат-ах и обитавшие там демоны.

Гулы, поднявшиеся с земли, казались всего лишь неясными силуэтами, но когда первый из них бросился на меня, я постарался как можно точнее нацелить свой удар ему в сердце. На сей раз гул рухнул как подкошенный, а второй мгновенно исчез во мраке.

Я обернулся к старику и схватил его факел.

– Ты не сможешь их убить! – выкрикнул он. – Они неуязвимы.

– Я, однако, покачал головой и, заявив, что для Аллаха Всемогущего нет ничего невозможного, нажал на меч, так что острие его пронзило упавшего гула насквозь. Тот конвульсивно дернулся и затих.

Опустившись на колени, я стал рассматривать труп, хотя от вида его преисполнился таким ужасом и отвращением, что губы мои словно сами по себе стали нашептывать молитву. Он имел некое сходство с человеком, но именно это сходство – словно издевательство над чертами, коими Аллах, да будет имя его свято, наделил потомство Адама, – делало ночных демонов столь отвратительными и пугающими. Как и конечности, торс его был невероятно худым, тогда как живот и бедра – безобразно распухшими, а затылок, походивший формой на купол мечети, выступал далеко назад. Лицо было узким, словно приплюснутым с боков, а глаза – раскосыми.

«Наверное, – подумалось мне, – так могут выглядеть после смерти неверные, лишенные милости Аллаха».

– Из какой адской тьмы восстали эти странные демоны? – спросил я, подняв взгляд на старика.

– Истории, связанные с ними, весьма необычны, – ответил тот, нервно озираясь по сторонам. – В двух словах этого не расскажешь, так что давай поспешим и укроемся в моей деревне. Ты сам убедился, что тьма таит великую угрозу.

Говорил он это, однако, с угрюмым видом, как будто совсем не горел желанием покинуть опасное место.

– А почему, о почтеннейший старейшина, ты оказался вне дома в столь поздний час? – спросил, выступив вперед, христианин.

Увидев знакомого, старик радостно поздоровался с ним, но тут же на лицо его снова пала тень страданий.

– Я искал своего сына, – пояснил он, – отсутствующего уже три дня. Как могу я вернуться с своему очагу, не зная, что сталось с моим бедным мальчиком.

Купец встретился со мной взглядом, а потом ступил вперед и взял старика за руку.

– Он в земле, о старейшина. Он обрел вечный покой.

Христианин поведал ему о том, как мы нашли убиенного юношу и как погребли его, насыпав над мертвым телом невысокий курган из камней. Потом он, как мог, попытался утешить несчастного отца.

Когда старейшина наконец осушил слезы, он повернулся ко мне.

– Похоже, о нежданный гость, я перед тобой в двойном долгу. Пойдем же со мной, сядем у моего очага, и я поведаю тебе, откуда взялась эта ночная напасть. А потом, если ты выскажешь свои соображения насчет того, как их можно уничтожить, я выслушаю тебя с почтительным вниманием, ибо вижу, что ты искусен во владении мечом, умудрен годами и сведущ в науках.

Я поклонился, благодаря за великодушное предложение, и мы втроем (не считая семенившей рядом со мной Исиды) поспешили к маячившим сквозь тьму деревенским огням.

* * *

В этот момент Гарун заметил приближение рассвета и прервал свой рассказ.

– Почему ты замолчал? – осведомился халиф.

– О повелитель правоверных, – ответил Гарун, – я все еще не оправился после долгих странствий и с твоего милостивого соизволения хотел бы посвятить дневные часы отдыху и сну. Приходи сюда вечером, и я продолжу свое повествование рассказом о том, что произошло со мной в деревне расхитителей гробниц.

Халиф покинул мечеть, но вечером вернулся туда, сел рядом с Гаруном и приготовился слушать.

И Гарун аль-Вакиль сказал...

* * *

Когда мы добрались до дома старейшины – постройки для столь захолустной деревни примечательной, просторной и богатой, – тот устроил нас со всем возможным удобством, напоил и накормил, а затем поведал, кто и как потревожил спавших, накликав беду на местных жителей.

– Ведайте же, – начал он свой рассказ, – что многие поколения жителей нашей деревни обеспечивали свое существование за счет золота, серебра и тех драгоценных украшений, которые древние язычники по невежеству своему оставляли в могилах вместе с усопшими, ибо полагали, что суетное мирское богатство может потребоваться человеку и за пределами земной жизни. Сейчас, конечно, найти эти сокровища трудно, ибо за столь долгие годы большая их часть была извлечена из земли, однако в долине, лежащей далеко за горами, еще можно встретить нетронутые захоронения.

Все мои земляки неплохо знали расположение древних языческих храмов и могил, однако не было среди них никого столь сведущего и столь удачливого в своих поисках, как мой прапрадед, почтеннейший Мохаммед Гиригар.

Послушайте же, какова была самая удивительная его находка. Как-то раз, исследуя дно лощины, он обратил внимание на валявшиеся под ногами крохотные каменные осколки. Человек несведущий их даже и не заметил бы, но моего предка они привели в радостное возбуждение, ибо он знал, что наличие таких осколков безошибочно указывает на близость гробницы. В ту же ночь он, взяв с собой лишь самых доверенных подручных, тайно вернулся на место находки. Вместе они принялись копать землю и вскоре нашли древнее украшение с изображением джинна – идола из числа тех, кому язычники поклонялись как богам. Если тебе угодно взглянуть, как выглядел этот джинн, вот, полюбуйся. Наша семья сохранила эту безделушку на память о той ночи.

Он вручил мне маленькую, чрезвычайно тонкой работы вещицу.

– Видишь, – сказал старейшина, – у этого джинна тело львицы и женская голова.

– Подобные чудовища, только мужского пола, лежат в пустыне, охраняя покой пирамид, – сказал я ему.

Старейшина кивнул.

– Тогда ты должен понять, как обрадовался мой прапрадед: найденное украшение определенно указывало на близость захоронения, а стало быть, и припрятанных там сокровищ. Он велел рабочим копать усерднее, но их следующая находка оказалась совсем иного рода То был труп. Несмотря на древность, пески сохранили его достаточно хорошо, чтобы можно было рассмотреть выражение безмерного ужаса на лице и страшную рваную рану на горле.

Работники загомонили и вознамерились даже побросать свои кирки, ибо сочли это явным знаком недоброй магии. Однако Мохаммед распорядился предать тело земле, а каждому работнику подарил по золотому. Щедрого вознаграждения вполне хватило, чтобы одолеть все страхи. Землекопы снова взялись за дело и незадолго до рассвета наконец расчистили вход в гробницу. Осмотрев его, Мохаммед громогласно возблагодарил Аллаха, ибо обнаружил неповрежденную печать и понял, что внутри находятся сокровища, превосходящие самые смелые его мечты.

Так и оказалось. Когда проход был открыт и Мохаммед с факелом в руке спустился вниз, в первой же камере, куда удалось попасть, он уловил блеск золота. Правда, когда прапрадед, не помня себя от радости, бросился туда, он едва не задохнулся: воздух в гробнице оказался столь тяжелым и затхлым, что даже он, несмотря на огромный опыт в такого рода делах, не мог припомнить, приходилось ли ему когда-нибудь ощущать более мерзкое зловоние. Первым его порывом было бежать, однако мысль о золоте пересилила страх и отвращение. Мохаммед остался на месте и поднял над головой факел.

То, что предстало его взору, заставило его замереть в ужасе и изумлении. Повсюду грудами от пола до крыши, рядами, уходящими вдаль и теряющимися во тьме подземелья, громоздились сокровища, богатство и великолепие которых не поддавались описанию. Однако ошеломил моего прапрадеда и заставил его оцепенеть отнюдь не вид драгоценностей. В глубине камеры на позолоченном троне восседал царь со скипетром в иссохшей руке. Так, во всяком случае, показалось Мохаммеду, хотя существо это более походило на демона, нежели на человека Расшитое золотом и усыпанное драгоценными камнями одеяние скрывало его руки, ноги и туловище, но даже корона не могла замаскировать безобразный, уродливый череп. Пересилив страх, Мохаммед шагнул вперед, чтобы получше рассмотреть труп, но стоило ему протянуть руку, чтобы коснуться самоцветов на царском одеянии, как случилось небывалое.

Глаза иссохшего царя внезапно открылись.

Мохаммед попытался отпрянуть, но оказалось, что взор этих горящих миндалевидных очей приковал его к месту. Бесконечные секунды длилась ужасная тишина, а потом царь раздвинул губы и, запинаясь, с усилием хрипло произнес несколько слов на незнакомом наречии.

Мохаммед не понял его, да если бы и понял, то едва ли смог выдавить из себя хоть слово. Лицо царя омрачилось. Странным, напряженным движением он поднял свой скипетр, коснулся его кончиком лба Мохаммеда, и мой прапрадед мгновенно лишился чувств.

Очнувшись, он обнаружил себя лежащим во тьме и одиночестве. Выбравшись наружу через коридор, прапрадед увидел, что долина опустела. Работники, не дождавшись возвращения хозяина, решили, что тот погиб, и разбежались.

Поскольку говорящую мумию царя никто из них не видел, Мохаммед предпочел не рассказывать о пережитом им в гробнице, но она все равно внушала людям такой страх, что, хотя теперь он имел возможность не скупиться на плату, было очень трудно найти помощников. В конце концов камеру очистили, но, по слухам, кое-что из ее убранства так и осталось валяться на полу. Никто более не решился туда проникнуть, и даже сам Мохаммед, после того как извлек наружу большую часть погребенных в гробнице сокровищ, счел за благо впредь держаться подальше не только от нее, но и от самой долины. Он зажил, как подобает благоразумному мусульманину, не скаредничая, но и не растрачивая бездумно ниспосланное ему Великим Дарителем Удачи богатство, и всегда щедро раздавал милостыню. Тем не менее было подмечено, что душа его не знала покоя. Нередко лицо Мохаммеда выдавало тревогу, а по ночам, когда за пределами освещенного огнем пространства бесновались тени, он, бывало, шарахался от них и ежился, будто опасаясь, что между ними может затаиться некий взращенный тьмой демон. Лишь на смертном одре прапрадед поведал родным о том, что видел и пережил в гробнице. Правда, услышавшие его рассказ люди решили, будто он на старости лет просто лишился рассудка. Как можно было поверить в невероятную историю о давно погребенном, но говорящем и движущемся древнем царе?

Но впоследствии, через несколько лет после того, как мой прапрадед навеки упокоился в могиле, в долине начали замечать странных не то призраков, не то духов, появлявшихся среди языческих гробниц после наступления сумерек. Кое-кто стал поговаривать о племени гулов, возвратившихся – да убережет нас от этого всемогущий Аллах! – из мрака нечестивых времен идолопоклонства; иные же стали припоминать рассказ покойного Мохаммеда Гиригара о живой мумии фараона, внешне походившей на демона. Многие потешались над этими рассказами, говоря, что у страха глаза велики, и продолжали беспечно рыскать по долине в поисках новых гробниц, но потом случилось так, что один из них не вернулся в положенное время. Ну а когда нашли его тело, всем спорам был положен конец, ибо останки несчастного хранили отчетливые следы нападения нечистого существа. Да смилуется Аллах, милостивый и милосердный, над его душою и душами всех прочих, встретивших столь ужасную кончину.

В этот момент старейшина умолк, и я, увидев серебро слез в уголках его очей, понял, что он вспомнил о своем умершем сыне. Мы с купцом постарались утешить несчастного отца, и, едва старик пришел в себя, я стал упрашивать его продолжить рассказ. В частности, меня заинтересовало, почему, коль скоро жизнь здесь стала такой опасной, он и его соседи так и не покинули свою деревню.

Старейшина нахмурился.

– Неужто, – спросил он меня, – ты мог бы с легкостью бросить землю, где жили и умирали твои предки, и, оставив их могилы, вкусить горький хлеб скитальца?

С этими словами он снова начал рыдать, бормотать молитвы и рвать седую бороду.

– Тем не менее, – возразил я, – тебе, а также всем немощным старцам, женщинам и детям следует укрыться в безопасном месте, ибо не далее как завтра я соберу крепких телом и духом мужчин и постараюсь уничтожить всю нечисть, восставшую из древних могил.

Старейшина воззрился на меня в ужасе.

– Как? Ты хочешь разворошить осиное гнездо? Да ведь после этого адские исчадия налетят на нас целым роем и уничтожат всех до единого.

– Не исключено, – согласился я. – Но если вы будете сидеть сложа руки, они еще скорее перебьют поодиночке всех жителей деревни. Не лучше ли, о почтеннейший, умереть с мечом в руке, нежели покорно смириться с печальной участью? Но не думай, будто план мой безнадежен, ибо Аллах всемогущ и никто не может противиться его воле. Вспомни, разве нынешней ночью я не опроверг твое же утверждение о том, что демоны неуязвимы, убив одного из них? Ты был тому свидетелем.

Старейшина, однако, все еще смотрел на меня с сомнением.

– Но тогда, – сказал он, – ты должен будешь перебить их всех, пока светит солнце, ибо под покровом ночи, под луной и звездами они непременно возьмут верх.

– Вот почему я и предлагаю вам покинуть деревню и перебраться, разумеется на время, в тот храм, что находится на противоположном берегу.

– В языческий храм? Старейшина съежился от ужаса.

– Каковы бы ни были тайны того страшного места, – промолвил я, взяв старика за руку, – защищать его будет несравненно легче, чем деревню.

С этими словами я повел его к окраине селения, откуда можно было увидеть мелькающие в сумраке тени и горящие, хищные глаза.

– Разве я не говорил тебе об этом раньше? – шепотом промолвил купец. – Они, как стая голодных шакалов, следят за нами из тьмы. Следят и ждут.

– Интересно, – прошептал я, – долго ли еще они будут ждать? Ведь число и сила этих отродий Иблиса наверняка возрастают.

Старейшина поднял глаза на меня, потом обвел взглядом свое селение и снова устремил взор в сторону песков.

– Поступим так, как ты советуешь, – согласно кивнул он наконец. – И да не лишит тебя Аллах своего руководства и наставления.

* * *

Но тут забрезжил рассвет, и Гарун аль-Вакиль умолк.

– Почему ты остановился? – спросил халиф.

– О повелитель правоверных, – ответствовал Гарун, – я все еще не восстановил силы после своих долгих скитаний. Но если ты вернешься сюда вечером, я продолжу свой рассказ и поведаю тебе, что случилось со мною в долине нечистых призраков.

Халиф сделал так, как просил Гарун, и на следующий вечер вновь явился в мечеть.

И Гарун аль-Вакиль сказал...

* * *

На другой день, едва забрезжил рассвет, намеченный в предыдущий вечер план привели в исполнение. Старейшина повел женщин, детей и немощных стариков за Нил, где находился великий храм, среди руин которого – в том месте, где тянулась линия колонн, – предстояло воздвигнуть укрепление. Я же собрал крепких, способных держать в руках оружие мужчин и во главе этого отряда отправился по петляющей дороге к долине, служившей обиталищем гулов.

Должен сказать, о повелитель, что, дабы вступить в эту долину, надлежало пройти между двумя высокими и массивными каменными стенами, над которыми вились белесые пыльные облака. Тем не росло ни единой былинки, из песка выступали холмики черной гальки, а тусклые, обожженные солнцем утесы казались образованными из спрессованной пыли. Более всего я опасался, что гулы атакуют нас в этом узком проходе, однако в долину мы вступили без происшествий, и это побудило меня вознести благодарственную молитву Всемогущему Аллаху. Вместе с тем, озираясь по сторонам в этом подобном аду царстве раскаленного песка и камней, где не было ни малейшей тени, способной укрыть и спасти от палящего зноя, я ощущал иную тень – гнетущую и грозную, сопровождающую меня неотступно, ибо знал, что прибыл туда, где обитает и владычествует сама Смерть. Но потом мне вспомнилось, что безраздельно лишь владычество Аллаха, держащего судьбы наши в своей деснице, и я вознес молитву, дабы он уберег меня от тени крыльев Смерти.

Но положиться на Аллаха не значит бездействовать самому, и потому я первым делом приказал жителям деревни войти в открытые гробницы, надеясь, что мы настигнем нечистых гулов в их логовище. Так и оказалось, ибо во многих подземных помещениях среди нагроможденных, а порой просто сваленных в кучу иссохших тел нам удалось обнаружить злонамеренных ночных убийц. Вид этих тел поразил меня, ибо я сразу вспомнил, где видел нечто подобное. То было в городе Лилат-ах, в святилище, где стоял идол демонической богини.

Изумленный, я на долгое время впал в оцепенение, но, к счастью, со мной были другие, да и гулы были застигнуты врасплох неожиданным появлением в их темных укрытиях стольких людей и ослеплены ярким светом фонарей и факелов. Размахивая несуразно тонкими конечностями, они натыкались на горящие головни, как летящие на огонь ночные мошки.

В такой ситуации справиться с этими отвратительными и злобными, но ослабленными светом тварями оказалось не так трудно, как можно было ожидать, хотя, разумеется, деяние сие все равно было ужасно. Нам приходилось действовать во мраке подземелий, задыхаясь в пыли среди завернутых в пелены иссохших тел, – и все это, вместе взятое, воздействовало даже на самые храбрые сердца. Хуже того, с течением времени, по мере того как близился вечер, сила нечистых гулов и ярость их сопротивления возрастали, поэтому я приказал большей части дравшихся рядом со мной крестьян покинуть долину и перебраться за Нил до наступления сумерек, пока солнце стояло еще достаточно высоко.

Сам же я вместе с несколькими самыми смелыми и крепкими мужчинами задержался, ибо вознамерился до наступления темноты осмотреть ту самую гробницу, в которой, если верить рассказу старейшины, находился погребенный, но не умерший царь. Чтобы вступить в это прибежище самого мрачного чародейства, мне пришлось бороться с собственным страхом, но гробница оказалась заброшенной и почти пустой. Лишь на полу – как мне и рассказывали – валялись брошенные в спешке предметы погребальной утвари. Находился там и придвинутый к стене саркофаг с хорошо сохранившимся, окутанным пеленами телом. Вид мумии отнюдь не наводил на мысль, что при жизни усопший был демоном, однако на гробе было помещено изображение точно такого же существа, какое я убил прошлой ночью, спасая старейшину. Однако времени на то, чтобы размышлять над загадками и разгадывать их, у меня не было, и я приказал стереть гнусное лицо на саркофаге, а также магические знаки, заключенные в овальные рамки и, по моему убеждению, представлявшие собой гнусные языческие заклинания. Находилось там и некое заполнявшее половину помещения сооружение, с виду походившее на гигантский шатер, но выстроенное из покрытого позолотой дерева. Это строение я велел разобрать на доски и отгородить ими коридор. Пока мои помощники занимались этой работой, я достал из кармана талисман, найденный Мохаммедом Гиригаром и после долгих просьб и увещеваний полученный мною от его праправнука. Спрятав это изделие язычников так, чтобы никто не смог найти его и снова вынести на свет, я вывел людей наружу и велел опечатать вход в гробницу. Так, о повелитель правоверных, я надеялся сокрыть древние чары от людей.

Уповаю на то, что мне удалось добиться цели. Ибо воистину есть тайны, каковых лучше не касаться, а оставить их погребенными навеки.

Тем временем уже смеркалось: заходящее солнце окрасило небосклон за горами на западном горизонте в полдюжины оттенков – от розового и зеленого до золотистого. Нехотя я приказал покинуть долину: в тенях уже начали появляться странные фигуры, а когда мы приблизились к теснине, по которой вилась тропа, они уже кишели над валунами словно муравьи, вылезающие из растревоженного брошенным камнем муравейника. Весь мой маленький отряд ехал верхом, быстрой рысью, однако когда нечисть с горящими глазами и дергающимися конечностями преградила нам путь, стало ясно, что мы слишком замешкались.

– Быстрее! – закричал я. – Милостью Аллаха мы прорвемся!

Наши кони устремились прямо на врагов, в самую их гущу. Я чувствовал, как тонкие длинные пальцы хватаются за одежду, чтобы стащить меня с лошади, но мой сверкающий острый меч разил без пощады. Мне было известно, что все сраженные мною гулы скоро воспрянут, ибо, как я уже неоднократно говорил, убить их можно было, лишь пронзив сердце. Но сейчас моя задача сводилась к одному: пробиться сквозь орду нечисти и вырваться из ущелья. Мне и большинству моих спутников это удалось, но, оглянувшись назад, я увидел, как жуткие порождения мрака толпой навалились на двоих отставших. Громко ржавшие от страха лошади несчастных вскинулись на дыбы, а потом раздался истошный вопль: одного беднягу мерзостные враги стащили на землю и всем скопом навалились на него сверху. Приказав прорвавшимся вместе со мной спутникам мчаться, не оглядываясь, к Нилу, я повернул коня и ринулся назад, к горловине ущелья. Теперь там было черным-черно от мерзостных гулов, и сердце мое сжалось, ибо мне показалось, что сейчас они неумолимой лавиной выплеснутся из расщелины и захлестнут меня, как только что на моих глазах захлестнули второго из отставших. Солнце уже скрывалось за горами, но, как ни странно, стоило последнему алому лучу исчезнуть за горизонтом, исчадия ада замерли. Напрягая взгляд в сгустившихся сумерках, я увидел, что они повернулись навстречу кому-то – или чему-то – приближавшемуся из долины. Возможности рассмотреть, что это такое, у меня не было, да и особого желания тоже. Развернув коня, я пустил его вскачь и мчался во весь опор до самого берега Нила.

Мы перебрались без помех, однако, вглядываясь во тьму, я страшился того, что могла принести жителям деревни грядущая ночь. Они воздвигли между колоннами завалы, рассчитывая, что они защитят их от напасти, но, после того как моему взору предстала заполнявшая ущелье темная лавина, надежность таких укреплений стала казаться более чем сомнительной. Для пущей верности я приказал собрать все дерево, какое только попадется в округе, и сложить его перед нововозведенными стенами, а когда это было исполнено, удалился в полуразрушенную мечеть. Увы, складывалось впечатление, будто мои мольбы не возносились ввысь, а тяжко падали наземь, не достигая небесного престола и слуха Аллаха.

Наконец, так не обретя утешения, испуганный и огорченный, я встал с коленей и удалился в окутанный мраком лабиринт каменных колонн. Чем дольше бродил я по храму, тем сильнее становилось холодящее чувство узнавания. Я начал присматриваться к тому, что меня окружало, и холодок сменился леденящим ужасом, ибо, хотя сейчас меня окружали развалины, подозрение превратилось в уверенность. Теперь мне удалось уловить форму переходов, ритм интервалов между колоннами и убедиться, что передо мной тот самый предназначенный для прохождения процессии путь, который много лет назад мне довелось пройти с мечом в руке.

Спотыкаясь, я заковылял по песку и каменным обломкам к тому месту, которого здесь не могло не быть. Туда, где за частоколом колонн, за тесным коридором располагаюсь тесное помещение – святая святых язычников, вместилище идола Лилат. Однако когда эта точка была найдена, там, к величайшему моему облегчению, не оказалось никаких языческих истуканов, ничего, кроме песка и щебня. Это тем не менее не могло унять нараставшего во мне беспокойства, и я снова пал на колени, стараясь укрепить свое сердце молитвой. Но надо же такому случиться! В тот самый момент над песками разнеслось завывание шакалов, и я почувствовал, как мысли мои путаются и сознание затуманивается. Храм словно бы восстал из руин, обретя утраченную целостность, но вместе с тем казался не сложенным из камня, но сотканным из невесомого дыма – или тумана.

– Чудо великое! – вскричал я. – О Аллах, спаси меня и помилуй!

Страх заставил меня зажмуриться, а когда я снова открыл и протер глаза, развалины обрели прежний вид. Однако теперь у меня не осталось ни малейших сомнений в том, что храм проклят.

Поднявшись на ноги, я отыскал христианского купца и попросил его показать мне то место, где он, повинуясь предначертанию ниспосланного ему вещего сна, нашел красавицу, ставшую впоследствии моей женой.

Тот бросил на меня странный взгляд, но согласился исполнить просьбу и через залы и коридоры отвел меня к тому самому месту, где я только что стоял на коленях, вспоминая низвергнутого мною идола Лилат.

– Здесь, – молвил купец, указывая на запыленную каменную нишу. – Я нашел ее здесь.

И тут мне стало ясно, что всем нам, видимо, не суждено пережить сегодняшнюю ночь, ибо не осталось никаких сомнении в злокозненной сущности этого храма, не убежища от векового зла, но его вместилища Лицо мое омрачилось, и как раз в этот миг мы с купцом услышали предостерегающие крики дозорных и поняли, что нечистые гулы переправляются через Нил. Мне не оставалось ничего другого, кроме как поспешить к баррикадам и завалам, хотя навстречу мне попалось немалое число деревенских жителей, в страхе покинувших ненадежные стены. Их можно было понять: прибыв к укреплениям, я убедился, что перед ними толпится бессчетное множество порождений мрака, для которых Нил, вопреки моим надеждам, не стал преградой. Повернувшись к крестьянам, я приказал тем, кто не мог сражаться, отступить подальше от ограждения, тогда как остальные вручили свои судьбы Аллаху и приготовились сложить головы во славу его, защищая своих близких.

И вот сонмища демонов заколыхались и, как могучая приливная волна, ринулись к нашим стенам. Первый приступ был нами отбит, но демоны, чьи глаза сверкали во тьме, готовы были возобновить штурм. Со стен казалось, будто нас окружило море теней, и чем дальше от стен, тем гуще и непроглядней тьма Защитники баррикад встретили вторую волну ударами мечей, но уродливые фигуры то здесь то там уже прорывались на завалы. Наступил тот момент, которого я ждал и в то же время страшился. Крики и вопли ужаса подтолкнули меня к немедленным действиям.

– Огня! – закричал я. – Дайте мне огня!

Кто-то вложил в мою руку пылающий факел, и я спрыгнул со стены вниз – туда, где на песке была выложена линия из сухих дров и охапок хвороста, готовых вспыхнуть от первой же искры. Хвала Аллаху, так и произошло. Гулы, испуганные огнем и светом, отпрянули, и я велел людям рубить их и гнать долой как можно дальше.

Пламя и свет лишили демонов их бесноватого мужества, а потому, сброшенные защитниками с завалов, они устремились прочь. Огонь между тем полыхал вовсю, и я заметил, как его языки пятнает жирная черная сажа, в которую превращались трупы наших врагов. Казалось, что багровые отблески устроенного нами пожара отражались даже на бледной поверхности луны. Сквозь дым мне удалось разглядеть, как шеренги нечистых демонов заколебались и расступились.

– Аллах акбар! – вскричал я, стоя на стене и указывая мечом на кровавую луну. – Велик Аллах!

Ответом мне была гробовая тишина.

Неожиданно я ощутил дрожь в напряженном, тяжелом воздухе – словно расстилавшиеся передо мной пески стали трепещущей от страха живой плотью. Исида рядом со мной запрокинула голову и завыла. Я огляделся по сторонам. Мои люди, только что ликовавшие, радовавшиеся одержанной победе, замерли, объятые ужасом, а потом – сначала один, два, а потом и многие, – бросив оружие, устремились в бегство. Не скрою, мне хотелось присоединиться к ним, и меч едва не выпал из моей неожиданно ослабевшей руки, но усилием воли я заставил себя остаться на стене и обернуться навстречу новой напасти.

Полчища гулов расступились, образовав проход, по которому к нам приближался всадник на очень светлом, почти белом, коне. Лицо всадника, впрочем, было еще белее – его заливала поистине смертельная бледность. Одеяния странного верхового, тоже белые, были расшиты сверкающим золотом, а чело венчала двойная, наполовину белая, наполовину красная, корона. Изображения таких головных уборов сохранились в гробницах царей и на стенах высившегося у меня за спиной храма, однако, если сей всадник и был некогда фараоном Египта, ныне в нем не сохранилось ничего человеческого. Он казался более уродливым, нежели безобразнейший из демонов, и более древним, чем сами пыль и песок, по которым ступали копыта его коня. Мне трудно было понять, кто он – ифрит, джинн, гул или призрак, – однако чувствовалось, что мощь его превосходит пределы воображения смертного. Смертоносный лед в его взгляде можно было ощутить даже с высоты стены – он проникал в самую душу, пронизывая ее замогильным ужасом.

Бледный всадник придержал коня, повернулся и потянул на себя веревку, точнее, как я увидел, аркан, накинутый на шею одного из жителей деревни, несомненно попавшего в плен к гулам на том берегу реки. Несчастный был еще жив и, когда царь наклонился, чтобы схватить его за горло, попытался вырваться, громогласно вознося молитвы.

Однако дарованная самим адом сила древнего царя была неодолима. Горло хрустнуло в безжалостной хватке, и несчастный – да упокоит Аллах душу его с миром – замертво упал наземь.

Но этим дело не кончилось. Подняв тело одной рукой и держа его на весу, другой рукой бледный демон ночи принялся рвать его в клочья.

– Нет! – в ужасе вскричал я. – Нет!!!

Увы, у меня не было ни малейшей возможности помешать происходящему. На моих глазах тело убиенного было жестоко растерзано, причем демон на коне с головы до ног покрылся кровью жертвы. Потом он бросил останки на песок и, воздев руки к небу, издал дикий, ужасный крик – крик, какого я, да будет на то воля Аллаха, надеюсь никогда более не услышать. Мне почудилось, будто при этом звуке даже сама луна оцепенела от ужаса и свет ее пуще прежнего напитался кровавым, злобным багрянцем.

Однако смотреть на луну мне долго не пришлось – царь тронул повод и поскакал вперед.

Я поспешно спрыгнул со стены и ударился в бегство.

* * *

Но в этот момент Гарун заметил приближение утра и оборвал свое повествование.

– О повелитель правоверных, – сказал он аль-Хакиму, – ныне я намерен отдохнуть, но, если ты соблаговолишь вернуться сюда перед закатом, непременно поведаю тебе обо всем, что произошло в храме песков.

И халиф, вняв словам аль-Вакиля, поступил так, как тот просил: отправился во дворец, а к вечеру вернулся на минарет, дабы выслушать продолжение рассказа.

И Гарун аль-Вакиль сказал...

* * *

Я устремился прочь, о владыка, спотыкаясь о камни на занесенном песком полу храма, ибо боялся, что пришел мой последний час. Линия нашей обороны была прорвана, в стене проделана брешь, и не осталось ничего, чем мы могли бы попытаться сдержать атакующую нас нечисть.

Сквозь треск пламени до моего слуха доносились жуткие, нечеловеческие крики и топот бесчисленного множества ног, но все это заглушал звук, более всех прочих наводивший ужас: стук копыт коня, на котором восседал царь. С внутренним содроганием прислушиваясь к этому звуку, я внезапно ощутил странную слабость, такую же, как когда после крика шакала мне привиделось, будто монолитные колонны храма утратили свою плотность.

Это побудило меня обернуться, и с уст моих сорвался испуганный крик: «Помилуй меня, Аллах!» Камень вновь обратился в дым, а рельефные очертания высеченных на стенах и колоннах царских ликов и магических талисманов наполнились внутренним огнем, разгоравшимся тем сильнее, чем ближе я находился к сердцу храма. Однако топот и крики при этом стихли и свет луны, утратив зловещий кровавый оттенок, снова стал серебристым.

Произошедшее было воспринято мною как чудо и великая тайна, ибо казалось, будто в огромном пространстве храма не осталось никого, кроме меня, не считая только по-прежнему всегда державшейся рядом верной Исиды.

Вместе с ней мы продолжили путь по залам, внутренним дворам и переходам, засыпанным песком и загроможденным каменными обломками, пока за обвалившимися колоннами не открылось то самое место, где, если храм и вправду полностью соответствовал тому, что стоял в Городе Проклятых, надлежало находиться идолу Лилат. Ноги сами привели меня туда, и я замер в изумлении и испуге, когда понял, что явился на то самое место, где купец-христианин впервые встретил женщину, ставшую впоследствии моей женой.

Совладав с робостью, я медленно двинулся вперед. Вокруг по-прежнему царила мертвая тишина: не слышалось ни звука, не ощущалось малейшего дуновения ветерка. Затем на меня снова накатили тошнота и головокружение, в глазах помутилось, а когда зрение восстановилось, оказалось, что луна больше не светит, ибо я невесть каким образом очутился в закрытом помещении. Над моей головой нависал низкий черный потолок, а впереди курились на жаровне благовония. Что находится за клубами пурпурного дыма, я разобрать не мог, но Исида, всматриваясь вперед, напряглась, а потом ощерилась и зарычала.

Я погладил ее и попытался успокоить, велев вести себя тихо, но стоило мне назвать собаку по имени, как из тьмы за дымовой завесой послышался негромкий смех. Я остолбенел, о халиф, ибо узнал этот голос и начал понимать, что, а точнее, кого мне предстоит услышать и увидеть. Разгоняя руками клубы курящегося фимиама, я шагнул вперед и в глубине помещения увидел мою жену Лейлу, восседающую на золотом троне. Только вот ее великолепных черных волос больше не было: бритый череп венчала синяя корона с вздымающейся надо лбом золотой коброй. Она была в длинном белом одеянии, на шее и груди красовались великолепные ожерелья из драгоценных камней. Ярко-красные губы выделялись на бледном как мел лице, сурьма же бровей чернотой превосходила ночь. Воистину, Лейла казалась прекрасней, чем когда-либо, но в то же время в ее облике мне почудилось нечто странное, словно я увидел ее впервые в жизни. Поначалу у меня не нашлось объяснения этому чувству, но я преисполнился неосознанным ощущением того, что вижу перед собой существо магическое и столь же древнее, как этот храм. Иными словами, не менее древнее, чем сами пески.

Когда я остановился перед ней, она поднялась с престола, взяла меня за руки и рассмеялась.

– Надо же, возлюбленный, – молвила Лейла, целуя меня, – и как это тебе пришло в голову назвать приблудную суку Исидой? Ты даже представить себе не можешь, какое это кощунство.

– Видимо, существует многое, чего я не понимаю и не могу постичь.

– Не можешь? – Красавица подняла бровь. – Но ведь ты здесь, не так ли?

Некоторое время я смотрел на нее молча, а потом спросил:

– Я здесь. Но что же ты скажешь мне теперь?

– А что ты желаешь от меня услышать?

– Тайное имя Аллаха. Ибо если я не сообщу его повелителю правоверных, наша дочь, о возлюбленная моя, будет убита.

– А чем ты согласился бы заплатить мне за эту тайну, о возлюбленный? – спросила Лейла, с бесстрастной улыбкой откидываясь на троне.

– То, что ты сочтешь нужным потребовать.

И снова она подняла сурьмяные брови.

– Вот как? – На губах ее появилась усмешка. – Это правда?

– Если такая тайна действительно существует, нет такой цены, какую я не согласился бы заплатить.

– Тайна, бесспорно, существует. Однажды, давным-давно, она была укрыта в этом самом месте, где ее знали как Секрет Имени Амона. Какова может быть его мощь, ты уже сам имел возможность убедиться воочию, ибо нигде сие не проявляется так явно, как здесь. Можно ли после всего увиденного сомневаться в существовании силы, превосходящей все, доступное человеческому разумению. Да, муж мой и возлюбленный, став владыкой и повелителем всего земного и бренного, отважившись проникнуть во владения тьмы и познать древнюю магию джиннов, ты мог бы обрести не только мудрость, но бессмертие и вечную молодость. Да, воистину тайна сия стоит того, чтобы ее познать.

Она умолкла, и в наполненном благоуханиями зале повисла тяжелая, напряженная тишина.

– Назови свою цену, – попросил я.

– Для тебя она вполне посильна, – молвила Лейла.

– Скажи, в чем она состоит.

Увы, она отрицательно покачала головой.

– Но как я могу согласиться на то, чего не знаю.

– Право же, возлюбленный мой, ты уже согласился.

Склонив голову, я оцепенел от растерянности и страха.

Сначала мне подумалось, что все мы рабы Аллаха и принадлежим только ему, но потом, вспомнив о дочери – о солнце, луне и звездочке моей жизни, – я понял: на всем свете нет ничего, чем мне было бы трудно поступиться во имя ее спасения. А еще я подумал о том, что моя жена, в чем у меня не раз имелась возможность убедиться, посвящена в великие магические тайны и обладает познаниями, обретенными в далеких мирах и уходящими корнями в немыслимую древность. Все это в совокупности заставило меня задуматься о собственных желаниях: ведь я во имя Аллаха всегда старался противиться искушению, но в то же время тяготел к постижению мудрости древних. Однако, размышляя об этом и взирая на неземную красоту восседавшей на престоле жены, я вдруг почувствовал, что мысли мои путаются, воля тает, и у меня нет более сил противиться своим желаниям.

– О могущественнейшая из джиннов, – молвил я, – теперь у меня уж нет сомнений в том, кто ты. Открой же мне сокровенную тайну и скажи, чего от меня хочешь.

Лейла, однако, покачала головой.

– Прежде всего, – молвила она, – я хотела бы рассказать тебе историю. – С этими словами она указала мне на трон из золота рядом со своим и жестом предложила занять на нем место.

– Какую историю желаешь ты мне поведать? – спросил я, воссев на трон.

– Историю о фараоне и храме Амона.

– Я жду ее с нетерпением, ибо уверен, что услышу много необычного и чудесного.

Лейла улыбнулась.

– Ты прав, о возлюбленный. Тем паче что, не выслушав это повествование, ты не сможешь ни постичь тайну, которую я намерена тебе открыть, ни понять, какова истинная цена этому знанию. Ибо, о возлюбленный, все сущее ныне уже имело место во времена былые и, быть может, снова повторится в грядущем.

– Не замыкай же уста свои и позволь мне узнать обо всем.

– Будь по-твоему.

Лейла улыбнулась и повела рассказ...

* * *

Вставка в текст манускрипта, подаренного лорду Карнарвону.

Клуб любителей скачек.

20 ноября 1922 года.

Дорогой лорд Карнарвон!

Вновь и вновь глядя на сей манускрипт, я не могу не вспоминать первоначальное радостное возбуждение, настолько всепоглощающее, что при осознании практического смысла этого, казалось бы, совершенно фантастического текста я испытывал едва ли не физическую боль. Должен признаться, что при первом прочтении наличие в документе множества несуразностей вызвало у меня ощущение мистификации или розыгрыша, но все же, вчитываясь и вдумываясь, я под шелухой фантастических наслоений начал угадывать зерна истины, подобно тому как археолог, просеивая песок, пыль и мусор, вдруг видит очертания какого-нибудь древнего артефакта, с незапамятных времен погребенного в земле.

Совершенно очевидно, кто в раннемусулъманский период истории Египта арабскими крестьянами была найдена и раскопана не разграбленная ранее царская гробница. Нет ничего удивительного в том, что невежественные, суеверные крестьяне, обнаружив под землей хорошо сохранившуюся мумию фараона в царском одеянии и со всеми регалиями, изумились и ужаснулись настолько, что сочли древнего царя неподвластным смерти существом, с помощью ужасной магии пережившим под землей тысячелетия. Разумеется, я вовсе не склонен воспринимать все рассказанное Таруном аль-Вакилем буквально: цивилизованный человек едва ли поверит в воскресшего фараона, верхом на коне штурмовавшего Карнак во главе армии демонов, но мне трудно пройти мимо того непреложного факта, что описание гробницы однозначно соответствует тому захоронению, которое было открыто Дэвисом и которое сам он с упорством и настойчивостью, достойными лучшего применения, приписывал царице Тии. Для меня-mo его ошибка была очевидна изначально – ведь найденный скелет принадлежал мужчине, и данные манускрипта явились лишь дополнительным тому подтверждением. Но кто в действительности был погребен в той могиле? Может ли старинная рукопись пролить свет на эту загадку, а то и послужить ключом к раскрытию еще более примечательных тайн, включая секрет доселе не найденной, сохранившейся в первозданном виде гробницы? Все эти вопросы заставляли мое сердце биться сильнее, точно так же, уверен, как заставляют сейчас усиленно биться ваше. Но не стану больше томить вас, мой друг, и злоупотреблять вашим терпением, ибо волшебница Лейла, обещая историю удивительную и примечательную, не обманула своего бывшего возлюбленного и ничуть не погрешила против истины.

Г<овард> К<артер>

История, поведанная Пери храма песков

Узнай же, о Гарун, что в минувшие, давние времена существовало много такого, что ныне напрочь утрачено, ибо прошлое есть пустыня, заполненная несчетным числом вещей, погребенных и сокрытых от посторонних очей. Не думай, будто то, о чем ты не слышал, не имело места в действительности, ибо многое из того, что случалось в прошлые годы, безнадежно забыто, и даже память о деяниях великих царей далеко не полна.

К примеру, я могла бы спросить, что известно тебе об Иосифе, проданном в рабство в Египет своими братьями? Ты, конечно же, читал, что он был куплен высокопоставленным придворным, а потом ложно обвинен женой своего хозяина в постыдных домогательствах. Ведомо тебе и то, как его бросили в темницу, но потом Тутмос, бывший тогда фараоном Египта, призвал его для истолкования посещавших его по ночам странных видений. Знаешь ты и то, что тучные и тощие коровы, выходившие из Нила, были истолкованы как сытные и голодные годы, то есть прозвучало предсказание, что сначала народ Египта ждут богатый урожай и довольство, а потом голод и страдания.

Все произошло в точном соответствии с предречением, однако, поскольку Иосиф предусмотрительно построил хранилища и сделал запас зерна, народ Египта смог пережить неурожайные годы без тех невзгод и бедствий, какие ждали бы его в противном случае. Не удивительно, что Тутмос возлюбил Иосифа превыше всех прочих придворных и удостоил его сана советника, властвующего над всеми землями. Более того, бывший раб был провозглашен соправителем фараона – честь, дотоле не дарованная ни одному чужеземцу. Иосиф правил Египтом с мудростью и заботой, чем стяжал любовь и благодарность не только фараона, но и всего народа. Люди не только чтили его как избавителя от голода, но восхищались его мудростью, щедростью, справедливостью и великодушием. И лишь языческие жрецы ненавидели его, ибо в глубине души Иосиф никогда не забывал о вере своего народа и чтил Бога единого, Вечного и Вездесущего, известного его соплеменникам под именем Яхве. Египтяне, узнав об этом, назвали Иосифа в честь почитаемого им Бога, что для них, язычников, признававших многих богов, являлось делом обычным. Поскольку же имя Яхве на их языке произносилось как Юаа, Иосифа стали звать именно так.

По прошествии времени случилось так, что фараон Тутмос, хотя и был молод, тяжко занемог. Члены его истощились и иссохли так, что он сделался похожим на мумию. Когда это стало известно, к фараону явился верховный жрец, и они вдвоем надолго заперлись в святилище великого храма Амона. Кто таков был в действительности «бог» Амон и каковым являлся его истинный облик, держали в тайне от всех, за исключением самого высшего жречества, однако все знали, что он обладает магией слишком ужасной, чтобы о том спрашивать, и слишком могущественной, чтобы познание ее стало доступно смертному.

Одно из его умений именовали тайной «преображения» или «искрящихся обличий», ибо, по правде говоря, никто не знал, как на самом деле выглядит сие существо, и люди падали ниц в ужасе при одной мысли о возможности произнесения его истинного имени. Вымолвить оное, даже шепотом, казалось деянием столь ужасающим, что фараон долго не поддавался на уговоры верховного жреца, хотя тот и утверждал, что, вкусив запретного знания, постиг величайшие тайны вселенной и обрел невиданную силу.

Однако, когда владыка Египта занемог, народ стал молиться о том, чтобы тайные познания жречества могли способствовать его исцелению, и вполне естественно, что, увидев, как, царь, выглядевший здоровым и бодрым, сам, без посторонней помощи, вышел на ступени храма, все уверились в величии и мудрости как Амона, так и его служителей. Другое дело, что исцеление, похоже, не принесло Тутмосу душевного успокоения: долгое время он выглядел подавленным и угрюмым, а придворные, случайно встречавшиеся с ним взглядом, замечали в глазах правителя отражение ужаса, который, казалось, проморозил насквозь всю его душу.

Наконец владыка Тутмос послал за Иосифом и надолго удержал его при себе, расспрашивая о почитаемом им едином Боге – Боге, по словам Иосифа, несравненно более милостивом и великодушном, нежели повергающий в страх Амон. Жрец Амона, со своей стороны, явился к владыке и попытался уговорить его прогнать Иосифа прочь и не допускать впредь к своей священной особе. Тутмос отказался. Более того, с тех пор Иосиф стал для него еще ближе.

Примерно в то же время сестра царя Тутмоса, делившая с ним ложе и трон в качестве великой царицы, родила сына Никто не радовался за своего господина больше, чем его верный советник Иосиф, однако, глядя на маленького царевича, он невольно сокрушался в душе о том, что сам в отличие от фараона не имеет ни сына, ни дочери. Обратившись к кормилице, он вопросил, как нарекли новорожденного царевича. Услышав, что наследнику фараона дано имя Аменхотеп – а у язычников это означало «Амон доволен», – Иосиф задумался, ибо знал, что верховный жрец таинственного божества, в честь которого назван будущий фараон, является его злейшим врагом. Великая тяжесть легла на его сердце. «Воистину чужой я в земле сей, где нет у меня ни родных, ни близких, ни сына, ни дочери, кого мог бы я научить чтить Бога единого, Бога Истинного», – сказал себе Иосиф, после чего покинул царский дворец и на быстрой колеснице своей удалился в окруженную горами долину, где в подземных гробницах находили последнее упокоение владыки Египта. Там, в одиночестве, он размышлял о своей судьбе, а потом, утомившись, прилег в тень и отдался сну.

И стоило ему сомкнуть веки, как сподобился он видения, яркого и ужасного. Взору его предстала долина – та самая, где он находился в тот момент наяву, однако из дверей всех сокрытых гробниц просачивалась, поднимаясь сквозь пески на поверхность и окрашивая белесую пыль в красный цвет, липкая, густая кровь.

– О ужас! – вскричал Иосиф. – Но есть лишь один Бог, Бог Истинный, воля коего исполняется непреложно!

Едва успел он восславить своего Бога, как послышался грохот, словно по пустыне прокатился могучий водяной вал. Когда же шум смолк, все следы крови оказались смытыми.

Пробудившись, Иосиф вспомнил свой сон и задумался о том, что может означать все то, что было ему явлено: кровь, сочащаяся сквозь песок, и накатившиеся волны очищения. Он размышлял об этом немало времени и, хотя так и не нашел верного истолкования, пребывал в уверенности, что видение сие есть предзнаменование некоего великого чуда.

Возвращаясь во дворец фараона, Иосиф ехал по главной дороге в Фивы, запруженной народом и торговыми караванами, ибо не было в ту пору на земле города, более величественного и богатого, нежели столица Египта Толпа расступалась перед колесницей советника, но взор его случайно упал на длинную вереницу рабов, судя по цвету кожи и обличью – нубийцев, захваченных египтянами в битвах на юге.

Взирая на цепи, которыми были скованы нубийцы, и прислушиваясь к их жалобным стенаниям, он вспомнил, что некогда и сам был несчастным, безжалостно проданным на чужбину рабом.

Преисполнившись великой жалости и сострадания, он остановил колесницу, приблизился к ехавшему во главе каравана купцу и вручил ему полный кошель золота. Когда все рабы перешли в его собственность, Иосиф повелел расковать их и, разделив между ними золото из второго кошеля, объявил, что они свободны и могут идти куда им вздумается. Пленники, зарыдав от радости, пали к его ногам, призывая на него благословения своих богов, после чего встали и отправились в родные края – домой, к своим очагам и семьям.

Однако одна из рабынь, чернокожая красавица, осталась сидеть в дорожной пыли, роняя серебристые слезы, а когда Иосиф, подойдя к ней, объяснил, что отныне она свободна и может вернуться под отчий кров, она, омочив слезами его руку, поведала, что родные ее погибли, а дом со всеми пожитками сожжен дотла. И снова Иосиф проникся величайшим состраданием. Он поднял девушку на ноги и обнял, желая хоть немного утешить, но, заключив в объятия, вдруг почувствовал, что жалость его превращается в любовь, ибо никогда не встречалось ему девицы прелестнее.

Решив, что, коль скоро на то будет ее согласие, нубийка останется с ним и станет его женой, он усадил красавицу на колесницу и отвез во дворец фараона, где повелел смыть с нее дорожную пыль и сменить рабские лохмотья на богатые одеяния. И когда недавняя рабыня предстала перед ним в богатом облачении.

Иосиф восславил Всевышнего, внявшего его мольбам, ибо не осталось у него сомнений в том, что сия красавица есть дар, ниспосланный ему с небес. Он снова заключил красавицу в объятия, откинул назад ее густые и черные, как сама ночь волосы, поцеловал в сладостные уста и спросил, каким именем нарекли ее родители.

– Туа, – едва слышно прошептала она в ответ.

В тот же самый день Иосиф явился с нею пред очи фараона Тутмоса, ибо хотел испросить у своего повелителя благословения на брак. Однако стоило Тутмосу увидеть Туа перед собой, как он побледнел и ухватился за подлокотники золотого трона.

Потом царь встал и, взяв Иосифа за руку, отвел в сторону, но сам, удаляясь, не мог оторвать взгляд от прекрасного лица нубийской девушки.

Когда же фараон и советник остались наедине, Тутмос повернулся к Иосифу с выражением озабоченности и тревоги.

– О князь советников, – молвил он, – мне приснился сон, о котором я должен поведать тебе, ибо из всех мудрецов моей страны лишь ты один обладаешь достаточными познаниями, чтобы его истолковать. Мне приснилось, будто я стою среди холмов за пустыней, над долиной, где находятся гробницы моих предков. И вот на моих глазах из усыпальниц начала сочиться кровь. Выступив сквозь песок на поверхность, она увлажнила и окрасила пыль пустыни.

– Это великое чудо! – воскликнул Иосиф, – ибо не далее как несколько часов назад я заснул в той долине и мне был явлен точно такой же сон. Но поведай, о могущественнейший из царей, не лицезрел ли ты и того, как и чем была смыта эта кровь?

Тутмос, однако, бросил на него взгляд, исполненный сомнения.

– Разумеется, о мой мудрый советник, я это видел. Кровь смыл могучий поток. Но разве ты не знаешь, откуда сей поток взялся?

– Нет, о владыка, ибо в моем сне не было ничего, указывающего на его источник.

– А вот в моем было. И знай, что я увидел, У входа в долину появилась девушка, красоты необычайной, принадлежащая к нубийскому племени. В руках та красавица держала кувшин. Она пролила из него воду, и излившийся поток оказался могучим и нескончаемым. Именно он очистил долину, напрочь смыв следы крови.

Долгое время Иосиф стоял в молчании, а потом нахмурился и, покачав головой, сказал:

– О могущественнейший из земных владык, как могу я растолковать тебе сей сон, если ты открыл мне не все?

– Верно, – промолвил Тутмос, слабо улыбнувшись, – воистину велика твоя прозорливость, и ничто не может ускользнуть от тебя.

– Прошу тебя, о владыка, поведай мне все до конца.

Фараон все еще улыбался, но улыбка его была странной.

– Скажу тебе и то, что красавица, излившая поток воды из кувшина, ликом своим была неотличима от девушки, которую ты привел сегодня ко мне, желая на ней жениться. Стоит ли удивляться, что при виде ее я побледнел от неожиданности и великого изумления?

– Может быть, – медленно произнес Иосиф, – значение сего видения таково, что тебе лучше о нем не знать.

– Не бойся, советник, и скажи правду, ибо всякое знание предпочтительнее неведения.

– Воля твоя, о могущественный царь, – отвечал Иосиф с низким поклоном. – Ведай же, что над твоей династией, то бишь над теми, в чьих жилах течет твоя кровь, тяготеет проклятие. Источник его, равно как и время, когда оно было наложено, мне неизвестны, но ему подвержен и ты сам.

Лицо Тутмоса застыло и побледнело.

– В моих жила течет кровь Осириса, – после долгого молчания промолвил он. – Я потомок бога, научившего людей искусствам и ремеслам, открывшего им чудеса небес и звездных просторов. Как может кровь столь высокая и благородная нести в себе проклятие?

– Боюсь, ответа на сей вопрос твой сон не дает.

– Как же в таком случае мне понять, в чем суть этого проклятия?

Лицо Иосифа окаменело так же, как перед тем лицо его господина.

– Если это неизвестно тебе, о величайший, то кто я таков, чтобы судить о подобных предметах?

По лицу Тутмоса пробежала тень. Могло показаться, будто его посетил тот же страх, с коим в очах явился он из храма Амона, но спустя мгновение фараон совладал с собой.

– Это глупость, – пробормотал он.

– Вот как, о царь?

– Глупость, – повторил Тутмос, сжав кулаки. – Но все же, если предположить... если допустить – только на миг! – будто здесь есть хоть толика правды... Скажи, неужто нет никакой надежды?

Иосиф улыбнулся.

– Надежда есть всегда, ибо для Всевышнего нет ничего невозможного.

– Если так, о друг мой, скажи, какую надежду сулит увиденный мною сон, ибо я полон сомнений и безотчетного страха.

Улыбнувшись снова, Иосиф поцеловал руку фараона.

– Ты видел кровь, сочившуюся из гробниц твоих предков и начисто смытую могучим потоком. Что, о владыка, может означать сие видение, как не то, что и тяготеющее над твоей династией проклятие тоже будет смыто?

– Но как? – вопросил фараон. – Скажи скорее, как это произойдет?

– В твоем сне, – ответствовал Иосиф, – долину очистила не кто иная, как Туа, ибо именно из ее кувшина вытекла очистительная вода. Точно так же, предрекаю я, именно из ее чрева явится спасение твоему царственному дому. Воистину, нам должно восславить Всевышнего, пославшего тебе сей пророческий сон и поставившего Туа на пути моем, дабы стала она моей женой.

Царь Тутмос, однако, промолчал и, не проронив ни слова, повернулся и направился к дворцовым садам, полным тенистых деревьев, благоухающих цветов и прохладных, как лежащие на вершинах гор снега, фонтанов, что сулят убежище и отдохновение от палящего полуденного зноя. Долго он стоял там молча, устремив взгляд в одному лишь ему ведомую даль, и сердце взиравшего на него Иосифа исполнилось тревоги.

– О милостивейший господин и драгоценнейший друг мой, – вымолвил он наконец, – неужели ты не поделишься со мной гнетущей тебя тайной?

Царь Тутмос медленно повернулся, и Иосиф увидел то, чего не замечал раньше: лицо фараона сильно изменилось. Как и до посещения фараоном храма Амона, оно выглядело чрезмерно худым и изможденным – словно бы плоть стаяла и кожа обтянула череп. На миг показалось, будто он и вовсе не является смертным человеком, но потом царь улыбнулся, и улыбка сия успокоила Иосифа. Несмотря ни на что, он видел перед собой человека, которого хорошо знал и любил.

– О князь советников, – прошептал фараон, – дай мне свою руку.

Иосиф повиновался. Тутмос сжал руку советника, долго держал ее в своей, а потом улыбнулся снова.

– Женись на обретенной тобой Туа, – молвил он. – И постарайся дать жизнь множеству сыновей. Будем молиться о том, чтобы смысл явленного мне во сне оказался именно таким, каким видишь его ты.

* * *

В этот миг блеснул луч рассвета, и Гарун, заметив приближение утра, прервал свой рассказ.

– О повелитель правоверных, – промолвил он, – возвращайся сюда вечером, и я расскажу тебе о смертельном проклятии царицы и о мрачной тайне, каковую фараон Тутмос так и не раскрыл Иосифу.

И халиф исполнил просьбу Гаруна: уехал во дворец, с тем чтобы вернуться в мечеть на закате.

И когда он вновь поднялся на минарет, Гарун аль-Вакиль сказал...

* * *

Иосиф зажил с Туа, своей молодой женой, в великой радости и счастии, а спустя год она родила ему сына, коему отец дал имя Инен. Малыша любили не только родители, но и сам Тутмос, повелевший, как если бы в жилах мальчика тоже текла царская кровь, поселить его во дворце и воспитать вместе с наследником престола, царевичем Аменхотепом. Для Туа, хотя та и была не более чем вольноотпущенницей, он выделил во дворце покои, даровал ей титулы «превосходящей всех в гареме» и «главной наперсницы» его сестры, великой царицы.

Что же касается самого Иосифа, этого мудрого и счастливого человека, то царь Тутмос не любил расставаться с ним и всякий раз, когда по какой-либо великой необходимости это случалось, лик фараона омрачался, ибо дух его начинали смущать странные фантазии и страхи.

Потом случилось так, что Туа сообщила о своей беременности, а спустя всего несколько дней было объявлено и о беременности великой царицы. Иосиф, как и должно мужу, коего ждет прибавление семейства, возрадовался, а вот фараон, к немалому беспокойству его верного советника, напротив, стал еще более нервным, замкнулся и ушел в себя. Как ни стремился Иосиф развеять грусть господина своего и развлечь его, ничто не помогало: по мере того как шли месяцы и близились роды, настроение царя все более ухудшалось. Наконец стало очевидно, что он преисполнен страха, как и в день возвращения из храма Амона, однако чего именно он страшился, так и оставалось тайной. Об этом владыка Египта не говорил никому.

Правда, однажды вечером произошло нечто странное. Фараон и Иосиф увидели в садах жен своих – великую царицу и Туа, обеих с очевидными уже признаками беременности. Царь Тутмос молча воззрился на их округлые животы, а потом нахмурился, содрогнулся и отступил назад. Царица, заметив супруга, двинулась вперед, чтобы приветствовать его, однако тот вздрогнул, отпрянул снова и запретил ей приближаться. Царица воззрилась на него в недоумении, однако он, так ничего не объяснив, лишь прохрипел: «Не подходи». Лицо его при этом исказилось от злобы так, что можно было подумать, будто он готов ударить беременную жену. Ничего подобного, правда, не произошло. Царь сдержался, однако поспешно повернулся и ушел. Царица проводила его растерянным, непонимающим взглядом.

Точно такой же удивленный вид был и у Иосифа, ибо никогда прежде его друг и повелитель не вел себя подобным образом Он повернулся к женщинам, чтобы успокоить их, и тут, когда его взгляд упал на их животы, ему вспомнился сон фараона, в котором Туа смывала кровь долгой череды царей.

И вновь он глубоко задумался о том, чего же именно так страшится его повелитель.

Наконец пришло время, когда Туа должна была разрешиться от бремени. На протяжении нескольких дней, как заметил Иосиф, царь Тутмос выглядел почти счастливым, а когда стало известно, что супруга его советника родила второго сына, велел доставить младенца к себе. Радостный Иосиф, уже вознесший хвалу Всевышнему и нарекший мальчика Эйэ, выполнил повеление.

Некоторое время фараон вглядывался в ребенка, а потом, подняв глаза на Иосифа, спросил:

– Как, по-твоему, кому из твоих отпрысков – этому, его старшему брату или тому, кто еще не родился, – суждено очистить кровь моего рода от проклятия?

– Я не в силах ответить на этот вопрос, о царь, – с поклоном промолвил Иосиф, – ибо есть лишь один Всеведущий, для коего не существует тайн и чье око прозревает все сущее.

– Воистину праведны твои слова, – согласился Тутмос, присматриваясь к ребенку. – Но все же мне хотелось бы точнее узнать, чего следует ждать от будущего. Ибо не далее как через несколько недель должен родиться и мой ребенок.

Царь ничего больше не добавил, и Иосиф немало размышлял о смысле сказанного повелителем.

Куда сильнее, однако, его встревожило то, что в последовавшие за их беседой недели плоть на костях царя вновь начала сохнуть. В то время как его конечности поразила болезненная худоба, живот и бедра, напротив, заметно пополнели. Иосифа терзала тревога, ибо он никогда не слышал о столь странном недуге, не был знаком с его природой и не мог предложить своему господину какой-либо способ исцеления.

Впрочем, фараон и не обращался к нему за помощью или советом: как и в прошлый раз, он удалился в храм Амона и оставался в его тайном святилище, даже когда у царицы, его сестры и супруги, начались схватки. Лишь перед самым появлением ребенка на свет царь покинул свое прибежище. От Иосифа не укрылось, что телесное здоровье Тутмоса восстановилось полностью, однако душевное, напротив, едва ли не ухудшилось. К стонам и крикам царицы фараон прислушивался с таким видом, словно страшился того, кому предстояло явиться из ее чрева. Наконец крики стихли, а несколько мгновений спустя из покоев, где рожала царица, вышла унылая, подавленная Туа, которая все последние часы провела у постели своей госпожи и ухаживала за ней с великой любовью и преданностью. Лицо Туа было в слезах.

Утерши глаза платком, она низко склонилась перед фараоном и, запинаясь, произнесла:

– О могущественнейший из владык, твое дитя... Твое дитя...

Туа запнулась и умолкла, не в силах вымолвить страшные слова.

Фараон сжал кулаки.

– Говори, – потребовал он. – Что с моим ребенком?

Туа сглотнула, потом покачала головой и, глубоко вздохнув, ответила:

– О владыка, твое дитя родилось мертвым.

Странно, но на какой-то миг Иосифу показалось, будто лицо царя просияло от облегчения.

– Кто это был? – спросил царь.

– Девочка. – Туа подавила рвавшееся наружу рыдание. – Такая прелестная малышка...

Она всхлипнула.

Но на лице фараона – теперь в этом уже не могло быть сомнений – действительно читалось неимоверное облегчение. Правда, Тутмос попытался скрыть свои истинные чувства и поспешно удалился в покои царицы, где провел немало времени в попытках утешить опечаленную супругу. Однако с того времени фараон явно воспрянул духом и в течение нескольких месяцев оставался именно таким, каким Иосиф знал и любил его прежде.

Но когда стало казаться, будто все худшее позади и душевное равновесие вернулось к фараону навсегда, Туа снова объявила, что находится в тягости, и сразу после этого Тутмоса словно подменили. Он впал в уныние, а на Иосифа смотрел так, словно был перед ним в чем-то виноват.

– Царь постоянно размышлял о своем сне и его истолковании, данном Иосифом, причем Иосифу казалось, что чем чаще задумывается об этом царь, тем сильнее одолевает его странный, коварный недуг. Ну а когда о своей беременности объявила и царица, Тут-мос впал в мрачное уныние, граничившее с черным отчаянием и с трудом подавляемой яростью.

Недуг с того момента овладевал им все сильнее, так что казалось, будто его неумолимую смертоносную хватку не разжать уже никогда. И не только телом страдал царь: в речах и поступках он стал крайне непоследовательным и непредсказуемым. Порой его одолевали приступы безумного гнева, подобные тому, когда, как помнилось Иосифу, он едва не ударил свою беременную жену. Иосиф пребывал в тревоге, ибо опасался, что Тутмос уже не в силах справляться со своей яростью: царицу часто видели в слезах и даже со следами побоев. Потом царь, как это уже вошло у него в обычай, удалился в храм Амона, но, похоже, на сей раз даже древняя магия не смогла принести ему облегчение. Фараон перестал появляться на людях, не встречался даже с Иосифом, а по столице поползли слухи, что на западном берегу Нила, в долине, где находят последнее прибежище усопшие цари, готовят последнее пристанище и для Тутмоса. Даже Иосиф, ближайший советник, «тень фараона» и его соправитель, не мог опровергнуть эти слухи, ибо был лишен возможности лицезреть владыку.

По прошествии месяца с того дня, как он в последний раз встречался с царем, Иосифу доложили, что у Туа начались схватки.

Помня о том, чем в недавнем прошлом завершилось разрешение от бремени великой царицы, Иосиф пребывал в сильном волнении, тем паче что в последнее время его посещали мрачные сновидения, которые вполне можно было счесть предзнаменованием недоброго. Из покоев его жены доносились слабые стоны, ближе к ночи превратившиеся в отчаянные крики боли. В конце концов роженица зашлась в нечеловеческом вопле, а потом все смолкло, сменившись тишиной...

Иосиф, слышавший теперь шорох ветра в пальмовых листьях и отдаленные крики пролетавших над Нилом гусей, с трудом мог поверить, что столь тихие и мирные звуки и впрямь могут быть слышны в подобный момент. Кожа его горела, словно в лихорадке. Иосиф недоумевал, что было тому причиной, и боялся дать себе ответ на этот вопрос. Конечно, уходивший день выдался знойным, но отнюдь не жара стала виновницей его нынешнего странного состояния.

Потом подошла служанка и шепнула ему что-то на ухо, и он проследовал за ней в комнату жены. Опустившись на колени возле Туа, Иосиф поцеловал ее в губы – так, словно их сомкнул только сон и они могут открыться для ответного поцелуя, – и долго орошал руки жены горькими слезами. Наконец он встал и, оставив покойную на ее ложе, вышел в коридор, где прислужница молча подала ему сверток. Едва он взял его, внутри что-то зашевелилось. Сердце Иосифа дрогнуло, и, несмотря на то что глаза его все еще оставались затуманенными соленой влагой, он улыбнулся.

– У нее лицо матери, – прошептал Иосиф, нежно целуя малютку в лобик. – Да дарует ей Всемогущий такую же красоту и доброту.

Он нарек девочку Тии и, поручив ее заботам кормилицы, отправился к своим сыновьям, Инену и Эйэ, дабы поведать им о кончине матери и постараться утешить их в постигшем семью горе. Всю ночь они пробыли вместе и расстались лишь под утро. Но и на рассвете Иосиф не смог найти забвение в сне. Вместо того он вышел на балкон, окинул взглядом золотившуюся в лучах раннего солнца долину Нила и в который раз подивился мудрости и могуществу Творца, создавшего столь дивный, прекрасный и совершенный мир. Правда, в следующий миг сердце сжалось от неизбывной тоски, ибо ему вспомнилось, что возлюбленная супруга мертва и уже более не сможет насладиться земными красотами.

Неожиданно позади послышались шаги. Иосиф обернулся и увидел Тутмоса.

– Я боялся, что и ты уже мертв, – вырвалось у него.

– Мертв? – Голос фараона звучал глухо и хрипло. Внезапно он как-то странно рассмеялся, но почти сразу вновь сделался серьезным и шепотом произнес: – Нет. Теперь-то я наверняка знаю, что никогда не смогу умереть по-настоящему.

– Все люди когда-нибудь умирают, – возразил повелителю Иосиф.

Он отвернулся, устремил взгляд в озаренное солнцем небо и тихо добавил:

– Все. И мужчины, и... женщины.

Тутмос выступил из теней на свет.

– Я пришел к тебе, услышав о твоем горе.

Он подошел ближе, и при взгляде на лицо фараона Иосиф поразился произошедшему в нем странному изменению: череп его словно вздулся, сделавшись огромным, как купол, глаза приобрели миндалевидную форму, а в самом взгляде появилось нечто не поддающееся определению. Весь облик царя производил гнетущее впечатление. Впрочем, в глубине царских глаз промелькнули и вполне человеческие эмоции – как показалось Иосифу, сожаление и чувство вины.

– Я распорядился, чтобы для Туа приготовили гробницу, – сказал фараон. – В Долине царей.

– В Долине царей? – изумился Иосиф. – Но ведь там обретают вечный покой только законные правители Египта, те, в чьих жилах течет кровь древних династий фараонов.

– Разве ты не мой соправитель? А Туа, будучи твоей женой, может считаться равной царице.

Иосиф, однако, не сразу справился с изумлением, а когда пришел в себя, то низко склонился и, поцеловав руку владыки, стал благодарить его за неслыханную честь.

Царь, однако, отмахнулся от благодарностей и, отстраненно глядя на западные холмы, словно бы между делом промолвил:

– Служанка показала мне твою дочь. Чудесная малышка. Очень красивая.

– Такой была и ее мать.

– Ты прав, – кивнул фараон с вымученной улыбкой и вновь устремил взгляд в сторону пристанища мертвых. – Как ты полагаешь, – спросил он, – не малышке ли Тии суждено в свое время смыть кровь с гробниц?

– Я уже говорил тебе, о благороднейший из царей, что лишь Богу единственному дано прозревать грядущее.

– А вот жрец Амона, о Юаа, придерживается иного мнения.

– Но может ли он представить доказательства своей правоты?

– Сила Амона велика, чему было явлено множество странных и пугающих свидетельств.

– Мне было бы интересно о них узнать.

– Вот как? Ты уверен в этом, о Юаа? – спросил царь с холодной улыбкой. – В храме царит великая тьма, скрывающая многое.

Иосиф уставился на него, ничуть не пытаясь скрыть своей заинтересованности, ибо никогда прежде фараон Тутмос даже не заикался о том, что видел или слышал в святилище Амона.

– Я хотел бы узнать, какова природа сей тьмы и что за ней таится.

– Этого я тебе сказать не могу, – промолвил Тутмос и, помолчав, повторил: – Нет... никак не могу.

– Но почему?

– Потому что я поклонялся ей, смирил пред нею свою гордыню, обратился к ней с мольбой и стал ее преданным приверженцем.

– Не понимаю, – покачал головой Иосиф. – Зачем могущественнейшему из владык поклоняться тьме и о чем может просить он ее в своих молитвах?

– Затем, что лишь эта тьма, как всегда говорил мне верховный жрец Амона, позволяла мне так долго сохранять человеческий облик. Иначе я уже давным-давно стал бы таким, каким ты видишь меня сегодня.

Он указал на свое лицо.

– Но... – Иосиф сглотнул. – Великий владыка, каким образом может творить подобное сия тьма?

– Едва ли тебе захочется это знать, – ответствовал Тутмос со странной, кривой улыбкой. Но спустя долю мгновения улыбка растаяла без следа, а когда фараон заговорил, голос его снова зазвучал хрипло и отстраненно.

– И все же, – произнес он так, словно обращался не к своему собеседнику, а к рассвету, – я был глупцом, когда боялся этой перемены. Обличье, которое я обрел ныне, вовсе не уродство. Да, ныне меня трудно принять за простого смертного, но не есть ли сие свидетельство моего божественного происхождения? Жрец Амона поведал мне, о Юаа, что, когда Осирис, снизойдя с небес, воцарился в Египте как первый фараон, он выглядел именно так, как ныне выгляжу я.

Иосиф молча взирал на Тутмоса, на его вздутый лоб, вытянутый череп и странные, раскосые глаза.

– О чем ты думаешь?

– Я думаю...

Не дав ему договорить, Тутмос с горечью улыбнулся.

– Не стоит кривить душою, о Юаа, и пытаться скрыть отвращение: оно написано на твоем лице. Однако во имя связывавшей нас дружбы будь честен и ответь на мой вопрос правдиво.

– Я думаю, господин, что Осирис был демоном и кровь его действительно несет в себе проклятие.

Улыбка Тутмоса замерла на губах.

– Как можешь ты говорить такое о том, чьими стараниями Египет стал родиной наук и искусств, о том, кто открыл людям тайны вселенной, научил их возводить великие храмы, творить прекрасное, познавать мир и врачевать недуги? Кем он мог быть, если не могущественным богом?

– Возможно, он был джинном, не пожелавшим склониться пред Богом Истинным, Богом единственным.

– Истинным и единственным, говоришь? – Некоторое время царь молча смотрел на Иосифа, а потом рассмеялся. – Спору нет, Юаа, ты мудрый человек, способный прорицать будущее, и, возможно, тот, кому ты поклоняешься, и вправду является великим богом. И все же, уверяю тебя, твои познания и возможности не идут ни в какое сравнение с познаниями и возможностями верховного жреца храма Амона.

– Но почитание Амона есть преклонение перед тьмой! Не ты ли, о царь, сам говорил мне это?

– Не только перед тьмой. Есть и иные тайны, о Юаа, такие тайны, перед коими меркнет все, ибо мы прозреваем, что за пределами небытия нас ждет наш прародитель Осирис.

– Ты можешь верить во что угодно, о повелитель, – промолвил с горькой усмешкой Иосиф. – Однако, поклоняясь тьме или нет, ты все равно рано или поздно должен будешь повстречаться со смертью.

Когда он произнес это, Тутмос схватил его за руки, развернул к себе и взглянул ему в глаза Они встретились взглядами, и Иосиф понял, что подобно тому как в руках фараона теперь чувствовалась нечеловеческая сила, так и его узкие глаза глубиной и холодным блеском мало походили на человеческие.

Но, несмотря ни на что, Иосиф продолжил:

– Пред взором твоим, о владыка, лежит долина, полная гробниц, где покоятся тела царей и цариц Египта, твоих предков. Все они мертвы, а ведь в их жилах, как и в твоих, тоже текла кровь Осириса.

– Ты можешь верить во что угодно, – презрительно ответил советнику Тутмос его же собственными словами.

Иосиф воззрился на него в изумлении, страшась возникшего у него неожиданного подозрения.

– Что ты хочешь этим сказать, о царь? – спросил он, покачав головой. – Я не понимаю...

– Вот именно! Ты не понимаешь, а я был глупцом, надеясь, будто ты сможешь понять. Что вообще может быть внятно чужеземцу? Но все же, Юаа, не будь ты таким слепцом и закоренелым упрямцем, возможно...

– Что возможно, о фараон? Что?

– Возможно, Туа была бы жива.

Несколько мгновений они стояли в молчании. Потом Иосиф покачал головой и хотел было повернуться и уйти. Но царь удержал его – на сей раз даже не силой рук, а одним лишь бездонным, мерцающим взглядом. Иосиф пошатнулся: голова его кружилась, мышцы слабели, и, хотя он не хотел опускаться на колени, ноги ему уже не повиновались. Обессилев, он пал наземь, а царь Тутмос рассмеялся.

– Можешь ли ты теперь, – произнес он шипящим шепотом, – сомневаться в моем могуществе? Но все же скажу: в доказательство того, что все поведанное мне жрецом Амона есть непреложная истина, мне велено ждать знамения.

– Знамения?

– Ребенка, – пояснил Тутмос. – Ребенка, рожденного моей царицей.

– Твоя царица, конечно же, может родить тебе ребенка. Но какое в этом чудо?

– А это ты узнаешь, когда дитя появится на свет.

– Как?

Некоторое время фараон молчал.

– Признаюсь, – промолвил он наконец, – я долго страшился этого, ибо ведал, что знак сей будет грозным и отвратительным Теперь же... – Он пожал плечами. – Я больше не боюсь. Ибо когда моя сестра и жена родит дитя, похожее на безобразного демона, станет ясно, что врата царства Осириса готовы открыться предо мною.

Иосиф поднял глаза на своего повелителя и давнего друга и с ужасом понял, что видит перед собой чужое, незнакомое лицо. Непроизвольно отпрянув, он вскочил на ноги и поспешил прочь, но, обернувшись, приметил во взгляде Тутмоса проблеск боли и понял, что фараон еще не окончательно утратил в себе человеческую сущность. Прочувствовавшись, Иосиф хотел вернуться и заключить царя в дружеские объятия, но тут неожиданно увидел в дверном проеме своего старшего сына, Инена. Иосиф вздрогнул и замер, ибо лицо мальчика было мертвенно бледным, а черные глаза расширенными от страха. Тяжело вздохнув, отец подошел к сыну и, взяв его на руки, участливо спросил:

– Давно ли ты здесь, мой мальчик? Много ли услышал?

Глаза Инена сделались еще шире, но ответа не последовало.

Царь Тутмос улыбнулся и взъерошил черные волосы мальчугана.

– Хоть бы он услышал и все – какая в этом беда? Нет ничего плохого в том, чтобы ребенок узнал правду.

– Правду? – Иосиф поставил сына на пол. – Правду, о царь? Но Инен еще мал, он всего лишь мальчик. Как можешь ты думать, что услышанное не причинит ему вреда, если примером обратного можешь служить ты, человек взрослый?

Тутмос взъярился так, что от лица его отхлынула кровь.

– Будь осторожнее! – прошипел он. – Хоть ты мне и друг, я советую тебе думать, прежде чем что-то сказать!

– Я потому и говорю это, что считаю себя твоим другом! – отозвался Иосиф. – Говорю, потому что пытаюсь вразумить тебя, пока ты еще способен меня услышать и понять, о чем идет речь! Опомнись, Тутмос, приди в себя! Какая нужда тебе в магии, в колдовстве жрецов с их невнятным бормотанием и невразумительными посулами, касающимися загробного мира? Оглянись вокруг, о царь! Взгляни на голубеющий под лучами солнца Нил, прекрасный Нил, по которому мы так часто прогуливались в твоей ладье. Мы ловили в его стремнинах свежую рыбу, наблюдали за разноцветными птицами, пролетавшими над водой, и восхищались бесчисленными красотами твоей земли. Все эти восторги, о фараон, я познал благодаря тебе. Нет и не может быть никакой магии, никаких чар более возвышенных, нежели эти простые радости, и сие, мой друг... сие и есть истина!

На миг царь Тутмос застыл как изваяние, а потом, взяв руку Иосифа в свою, сжал ее с такой силой, что трудно было понять, гнев или любовь были причиной столь страстного порыва.

– Я потомок Осириса, и с этим ничего не поделаешь, – промолвил фараон.

– Единственное, о чем я прошу тебя, о фараон, это остерегаться жрецов, ибо меня пугают их нечестивое колдовство и лукавые посулы.

Фараон улыбнулся.

– Они сулят мне не что иное, как бессмертие, то есть возможность наслаждаться всем тем, о чем ты только что говорил, на протяжении вечности. И единственное, что печалит меня, друг мой, – при этих словах он расцеловал Иосифа в обе щеки, – это то, что там, в царстве Осириса, рядом со мною не будет ни тебя, ни Туа.

Резко, словно боясь сказать что-то лишнее, Тутмос повернулся и поспешил прочь.

Иосиф, проводив повелителя и друга взглядом, ощутил, как на сердце его ложится странная тяжесть. Вздохнув, он наклонился к Инену, чтобы взять его на руки, но мальчик, к его ужасу, резко отпрянул.

– В чем дело? – прошептал Иосиф. – Иди ко мне, сынок.

Инен, однако, молчал, а в глазах его читались враждебность и неверие.

– Инен, что случилось?

Иосиф протянул к сыну руки, но тот отскочил еще дальше и замотал головой, а потом неожиданно спросил:

– Это правда? То, что сказал фараон?

– Что именно?

– Насчет мамы. Что жрецы могли спасти ее от смерти.

– Нет.

– Но я сам видел, как он всего лишь взглядом заставил тебя упасть на колени. Ты стоял на коленях, отец. Значит, он говорил правду насчет великой и тайной силы?

На какой-то момент Иосиф растерялся и просто не знал, что ответить ребенку.

– Фараон не хотел этого, сынок, – наконец пробормотал Иосиф. – Он был не в себе. Иди к отцу.

На сей раз Инен не отстранился, но позволил заключить себя в объятия. Иосиф долго прижимал мальчика к себе, а потом поцеловал в лоб и отнес в детскую, где спал его братишка.

– Ничего не бойся, – промолвил отец, снова целуя мальчика, – ибо есть Бог единый, и он обережет тебя от всякого лиха, как всегда берег и сохранял меня.

Он направился к двери, но у порога оглянулся и увидел, что Инен сидит неподвижно, прислонившись к стене, с застывшим, мертвенно-бледным лицом. Иосиф улыбнулся, надеясь приободрить его, но Инен не отреагировал, и взгляд его остался холодным. Тяжело вздохнув, Иосиф склонил голову и подумал, что лишь одному Всевышнему дано повелевать и определять судьбы, а ему пристало только молиться о даровании Инену умиротворения и покоя. Затем он покинул детскую, дав себе слово непременно вернуться туда в тот же день, как только позволят государственные дела.

Дела, однако, задержали его надолго. Во второй половине дня у царицы, как незадолго до того у Туа, начались тяжелые схватки, причем одновременно с этим известием Иосифу доставили приказ немедленно явиться к фараону. Иосиф поспешил к повелителю и застал его у дверей женской половины дворца. Тутмос смотрел вдаль, на голубую полосу Нила – Видишь, – не оборачиваясь, сказал фараон своему мудрому подданному, – я следую твоему недавнему совету, стараюсь запечатлеть в своем сознании красоты этого бренного мира. Воистину, сколь прекрасны голубизна неба, и зелень полей, и изящество парящих под солнцем птиц! Как вообще в мире может существовать зло, коль скоро он полон таких красот и чудес?

Иосиф открыл было рот, чтобы ответить, но тут тишину разорвал донесшийся с женской половины пронзительный и страшный крик. Этот крик боли напомнил Иосифу тот вопль, который он слышал в предыдущую ночь. Советник содрогнулся, что не укрылось от обернувшегося к нему как раз в этот миг фараона.

– Настоящие схватки начались раньше, – промолвил царь, – на много месяцев раньше.

– Возможно, все еще обойдется, – сказал Иосиф.

Заслышав позади торопливо приближавшиеся шаги, он хотел обернуться, но Тутмос с безумным видом схватил его за руку и возбужденно заговорил:

– Сон... Ты помнишь тот сон – про кровь из гробниц и деву с кувшином? Он снился мне снова. Должен признаться... Тогда... Тогда, о Юаа, я рассказал тебе не все.

– О чем же ты умолчал?

Тутмос сглотнул. Шаги между тем приближались, и Иосиф внезапно понял, что его царственный собеседник в отчаянии и смертельно боится чего-то.

– Вот, – прервал молчание царь и, извлекши из складок своего плаща свиток папируса, украдкой вложил его в руки советника. – Будет время, прочти это внимательно.

Потом он отступил на шаг, и Иосиф, наконец обернувшись на звук шагов, увидел вошедшего в комнату незнакомца – гладко выбритого, с посохом, навершием которого служил магический талисман Амона.

Жрец отвесил низкий поклон.

– Какие новости? – осведомился царь Тутмос.

– Царица... – произнес жрец. – О владыка, твоя сестра и жена...

Не закончив фразу, он повернулся, увлекая фараона на женскую половину, однако, заметив, что Иосиф вознамерился последовать за ними, попытался преградить советнику путь. Фараон, однако, отстранил жреца, и тот с величайшей неохотой повел в опочивальню царицы обоих.

Иосиф задержался в коридоре, считая неловким для постороннего мужчины пребывание в спальне роженицы, но, услышав восклицание Тутмоса, отбросил стеснение и вошел внутрь.

А войдя, тоже не удержался от испуганного возгласа.

– Да помилует ее Всевышний! – прошептал он, глядя на царицу, лежавшую в грязной луже и пота, с разрезанным животом.

При виде столь страшного разреза невозможно было поверить, что женщина могла выжить, но стоило Иосифу подумать об этом, как царица слабо застонала и по щеке ее скатилась одна-единственная слеза.

Подойдя к ложу, царь Тутмос бережно приподнял свою сестру и жену, испачкав ее кровью белоснежное царское облачение, и Иосиф, глядя на них, вдруг вспомнил, как фараон говорил, что потомки Осириса бессмертны и не умрут никогда В этот миг Иосифу впервые подумалось, что в этом, на первый взгляд безумном, утверждении может содержаться некая толика правды, и при этой мысли ему стало не по себе.

«Если это не бессмысленная ложь, – подумал он, – то каков должен быть тот безошибочный знак, то знамение, которое, по словам верховного жреца Амона, должно послужить наглядным доказательством истинности его уверений».

– Дитя... – пробормотал он, с содроганием взглянув на безобразную рану, зиявшую в животе царицы. – Где же ребенок?

Фараон обернулся к нему, и Иосиф увидел, что лицо владыки напряжено от страха и недоброго предчувствия.

В тот же самый миг из теней выступил мужчина, гладко выбритый, как и первый жрец, но носивший поверх одеяния золотое ожерелье и пятнистую шкуру леопарда – знаки сана верховного жреца храма Амона.

Иосиф невольно подался назад, и жрец, заметив это, слегка улыбнулся. Потом он хлопнул в ладоши, и вперед выступила служанка со свертком в руках. Верховный жрец забрал у нее сверток – Иосиф заметил, что спеленутый ребенок отчаянно шевелится, – и приподнял краешек ткани над тем местом, где должно было находиться личико младенца. В тот момент – если только Иосифу это не почудилось – в глубине глаз жреца открылась бесконечная, бездонная пустота страшного одиночества, но спустя мгновение на губах его снова заиграла улыбка.

Верховный жрец Амона поднес новорожденного к свету.

– Нет! – вырвалось внезапно у Тутмоса, ибо младенец представлял собой уродливую пародию на него самого, причем в его нынешнем, весьма безобразном обличье. Огромный, выпуклый и оттянутый назад череп ребенка никоим образом не сочетался с тоненькими ручками и ножками и вздувшимся животом. Но страх внушала не несуразность телосложения – не всякий младенец появляется на свет красавцем, – но горящие нездешним огнем глаза, походившие скорее на очи демона, но не человека.

Обычно младенец, когда его пеленают, начинает плакать, но этот стал шипеть, плеваться, шевелить тонкими, похожими на червячков пальцами и к чему-то принюхиваться. Как понял Иосиф мгновение спустя, к разбрызганной по полу крови его матери.

– Нет! – снова вскричал царь и нетвердым шагом двинулся вперед.

Бледное чело Тутмоса блестело от пота. Он попытался взять из рук верховного жреца корчившееся, извивавшееся существо, но при этом у него перехватило дыхание. Фараон схватился за грудь, словно пытаясь вырвать ужас увиденного из своего сердца. Иосиф испугался, как бы сердце царя не остановилось, однако, подбежав и обняв его, услышал, что оно еще бьется – слишком быстро и слишком громко.

– Этот ужас убьет его! – воскликнул советник. – Сердце может не выдержать.

– Тогда приведи врачей, – отозвался верховный жрец, – Ступай. Ты ведь свой во дворце и лучше меня знаешь, где можно найти помощь. А я останусь и пригляжу за нашим владыкой.

Исполненный подозрений Иосиф молча встретился с ним взглядом, после чего снова прислушался к биению сердца фараона. Затем он еще раз посмотрел в глаза верховному жрецу и поспешил прочь, созывая служителей. Очень скоро советник вернулся в покои царицы с целителями и слугами, однако царя там уже не было. Как не было ни верховного жреца Амона, ни царицы, ни безобразного отпрыска Исчезли даже следы крови, которой была забрызгана вся комната Можно было подумать, будто вся разыгравшаяся недавно ужасная сцена ему просто привиделась.

Иосиф отпустил слуг, но сам еще долго оставался в комнате царицы, питая слабую надежду на возвращение Тутмоса. Близился вечер, и, по мере того как удлинялись тени, царским советником все более овладевали страх и отчаяние.

Наконец он решил покинуть комнату, но именно в этот миг услышал позади шаги и, обернувшись, увидел фигуру верховного жреца.

Некоторое время они стояли в молчании. Потом жрец склонил бритую голову и лишенным каких-либо эмоций тоном произнес:

– Священный сокол воспарил в небеса. Новый сокол воссядет ныне на его гнездо.

– Это... Это горестная весть, – проговорил Иосиф, глубоко вздохнув. – Мне жаль... – Он вздохнул снова и, прищурив глаза, промолвил: – Однако фараон говорил мне, что ты предрекал ему вечную жизнь.

Лицо верховного жреца осталось совершенно бесстрастным.

– Не пытайся, о мудрейший, постичь наши тайны, ведь мы, служители Амона, никогда не вмешивались в государственные дела, коими ведаешь ты. Царь Тутмос мертв, и теперь владыкой Египта стал царь Аменхотеп. Однако он, естественно, не может принять бразды правления в свои руки и нуждается в помощнике и наставнике, каковым, о Юаа, можешь стать только ты. Ибо тебе надлежит знать, что, прежде чем навеки сомкнуть очи, благой царь Тутмос высказал последнее желание. Он просил тебя быть для его сына тем же, кем ты был для него.

Немного помолчав, Иосиф кивнул.

– Я повиновался фараону при жизни и точно так же буду послушен его посмертной воле. Однако... – Он помедлил и пристально взглянул в глаза верховному жрецу. – Однако я хотел бы знать, действительно ли фараона Тутмоса более нет среди живых.

Впервые за этот вечер бесстрастное дотоле лицо верховного жреца слегка оживилось и на нем появилось выражение любопытства.

– О мудрейший, – молвил он, – коль скоро существуют тайны, сокрытые от всех, кроме высших из прошедших посвящение служителей нашего храма, пристало ли мне делиться ими с тобой, чужеземцем, не признающим наших обычаев и не чтящим наших богов?

Он умолк, и Иосиф – если то ему не почудилось – вновь увидел в его глазах бесконечное одиночество.

– Не проявляй излишнего любопытства, – изрек жрец, легонько коснувшись груди советника своим посохом. – Поверь мне, есть тайны, с которыми тебе лучше не соприкасаться никогда. Это в твоих же интересах.

С этими словами он поклонился, повернулся и покинул комнату. Иосиф за ним не последовал, но позднее, когда дети его уже спали, извлек переданный ему тайком царем Тутмосом папирус и погрузился в чтение. Чем дольше читал он, тем явственнее проступали на его лице смятение и тревога.

Закончив чтение, он подошел к своей спящей дочурке Тии и несколько минут смотрел на ее крохотное тельце, а потом вышел на балкон и, спрятав папирус под плащ, устремил взгляд на далекие западные холмы. Туда, где в окруженной скалами долине находились гробницы усопших царей Египта.

Через семьдесят дней после смерти Тутмоса Иосиф с того же самого балкона наблюдал, как набальзамированное, завернутое в пелены и положенное в золотой гроб тело недавнего владыки Египта вынесли из дворца на плечах служителей Амона. Сам он к погребальной процессии не присоединился и лишь проводил взглядом извилистую линию факелов, тянувшуюся в ночи к долине за западным кряжем, где покойного царя дожидалась гробница, вырубленная в скальной породе.

Лишь когда совсем стемнело, Иосиф наконец отвернулся и медленно побрел в свою комнату. Подойдя к постели дочери, он взял ее на руки и долго стоял в молчании, любуясь красотою ее лица и размышляя о чем-то ведомом лишь ему одному.

* * *

Но тут Гарун заметил приближение утра и, как уже повелось, прервал свой рассказ.

– О повелитель правоверных, – сказал он халифу, – если ты вернешься сюда перед закатом, я поведаю тебе о судьбе Тии, дочери Иосифа.

Халиф сделал так, как его просили, и вечером вновь явился в мечеть и поднялся на минарет.

И Гарун аль-Вакиль сказал...

* * *

По воле царя Тутмоса малютку Тии воспитывали как девочку из царствующего дома, поэтому она росла на женской половине дворца, в роскоши покоев и великолепии цветущих садов. Воистину, она была прекраснейшим из цветков в садах фараона, а поскольку вдобавок являлась еще и младшей из живших во дворце детей, ей не составило труда стать любимицей нянек и служанок. Тии восхищались больше, чем царевнами, о чем не раз говорил ей сам фараон Аменхотеп. Сестер своих царь не жаловал, а если и обращал на них внимание, то разве только, чтобы дернуть за косички. Но Тии и без фараона знала, что пользуется всеобщей любовью. А отец – так тот просто души в ней не чаял. Правда, он был скуп на слова, но, когда обнимал дочь и подолгу молча смотрел на нее восхищенным взглядом, слов и не требовалось. Он часто рассказывал ей о матери, а как-то раз, посадив на плечи, отнес за пределы дворца, к окруженному деревьями озерцу, где любила прогуливаться Туа. По мере того как Тии подрастала, он все чаще забирал ее с женской половины дворца, чтобы побродить по полям и полюбоваться плавающими по водной глади уточками или порхающими на фоне ясного синего неба белоснежными голубями. Для Тии такие прогулки, пусть редкие и недолгие, стали любимым времяпровождением Она, подобно отцу и матери, которую знала лишь по рассказам, научилась любить это озеро, птиц и вид вырисовывавшихся на западе холмов.

Любовь эта становилась тем сильнее, чем меньше нравилась Тии жизнь во дворце. Братья ее, как и отец, обожали сестренку и баловали ее, ибо опека над малышкой помогала им чувствовать себя сильными мужчинами. Однако со временем мальчики подросли, и им больше не было места на женской половине. Они вступили в большой, расстилавшийся за стенами дворца мир, а вот малютка Тии почувствовала себя покинутой, несчастной и одинокой. Сады и внутренние дворы женской половины ей наскучили, общество других девочек ее не радовало, и больше всего она ждала встреч с братьями. Когда те приходили, Тии жадно расспрашивала их о чудесах большого мира, а когда наступало время прощаться, замыкалась в себе, становилась печальной, раздражительной и обидчивой. Стоило ей заговорить о желании покинуть дворец, как воспитывавшиеся с ней вместе сестры фараона принимались осыпать ее насмешками, а то и дергать за волосы. По мере того как Тии подрастала и расцветала на глазах, ненависть и зависть сестер к сопернице становились все очевиднее, и в конце концов ее положение во дворце сделалось нестерпимым. Ей хотелось на волю, но единственными отдушинами и глотками свободы для нее по-прежнему оставались прогулки с отцом и встречи с братьями.

Она любила обоих – и Эйэ, и Инена, но каждого по-своему – слишком уж разными они были. Вместе с Эйэ к ней словно являлся ветер пустыни, ибо юноша сей, достигнув всего лишь четырнадцати лет, уже стал умелым ловчим и колесничим, овладев всеми искусствами, подобающими мужчине его положения. Инен, старший, держался более замкнуто, словно обладал неким секретом, но все признавали за ним глубокий, пытливый ум. Тии подозревала, что он тайком от отца шпионил за жрецами храма Амона и знал об их деятельности во дворце больше, чем кто-либо другой. Тии было приятно сознавать, что благодаря брату она осведомлена о делах двора лучше, чем эти задаваки-принцессы, которые только и делали, что изводили ее своими кознями. Не удивительно, что долгое отсутствие Инена – если таковое случалось – каждый раз беспокоило и огорчало ее. Как-то случилось, что он не заглядывал к ней уже несколько месяцев, и Тии, прогуливаясь с отцом, полюбопытствовала, куда это запропал ее старший брат.

Странно, но лицо Иосифа, обычно спокойное и невозмутимое, омрачилось. Тии, однако, не поняла, что огорчила отца, ибо до сего случая никогда не видела его рассерженным или потерявшим самообладание. Поэтому, упорная в своей невинности, она упорно продолжала расспрашивать его о причине отсутствия Инена.

Иосиф застыл на месте и надолго погрузился в молчание. Тии уже хотела было повторить свой вопрос, но отец поднял руку, словно призывая ее проявить терпение, и наконец заговорил:

– О дочь моя, мне тяжко даже думать об этом. Он стал орудием моих злейших врагов, и я больше не в силах что-либо для него сделать. Прошу тебя, не упоминай при мне его имя.

Тии, разумеется, удивилась, и любопытство ее было возбуждено сверх всякой меры, однако почтение к отцу заставило девочку удержаться от дальнейших вопросов. Другое дело, что вечером того же дня она послала гонца к Эйэ, дабы передать брату просьбу навестить ее при первой возможности.

Эйэ пришлось ждать несколько дней, но задержка ничуть не удивила Тии. Она знала, что брат сдружился с молодым фараоном Аменхотепом и они вдвоем частенько предавались, как свойственно юношам, веселью и забавам, свалив государственные заботы на плечи мудрого царского советника Иосифа. Прошла почти неделя, прежде чем неразлучные друзья появились во дворце со шкурами и головами убитых ими в пустыне львов. При виде фараона Тии простерлась ниц, ибо, хотя они и выросли вместе, помнила, что он владыка Египта, а кроме того, знала, что ему свойственны резкие перемены настроения, делающие его непредсказуемым. Царь, однако, тут же наклонился, поднял ее за руку, да еще и прильнул к этой руке столь долгим поцелуем, что она покраснела и отвернулась. Эйэ, все это видевший, рассмеялся и, указав жестом на львиные шкуры, сказал:

– Видишь, сестричка, мы принесли тебе подарки. Тии, однако, наморщила носик.

– Я предпочла бы получить их живыми.

– Это можно легко устроить, – с улыбкой пожав плечами, промолвил царь Аменхотеп. Ведь мы могучие охотники. – Он взглянул на Эйэ. – Разве не так? Мне всего шестнадцать, а в Египте уже никто не может со мной сравниться.

Эйэ в ответ улыбнулся и кивнул, а вот Тии сильно сомневалась в том, что кто-то может превзойти ее брата. Оба невзирая на юный возраст, ростом не уступали взрослым мужчинам, однако если Эйэ казался высеченным из самого твердого мрамора, то его царственный друг выглядел куда более слабым и рыхлым. Но Тии, разумеется, оставила эти соображения при себе, ибо молодой фараон явно хотел показаться в ее глазах великим удальцом и героем. Дабы поразить воображение юной собеседницы своими подвигами, он то и дело поигрывал отсеченной львиной головой, а потом, вымазав пальцы в крови, мазнул кровью и по губам Тии, после чего начал демонстративно облизываться. Эйэ рассмеялся, а она почувствовала неловкость, хотя, по правде сказать, так и не поняла, в чем состоит шутка. Когда фараон наконец ушел, оставив ее наедине с братом, она почувствовала облегчение. Правда, услышав ее вопрос об Инене, Эйэ лишь нахмурился и пожал плечами. Он не располагал никакими сведениями, но заверил сестренку, что все разузнает и непременно ей расскажет.

Однако на следующий день к Тии явился не Эйэ, которого та ждала, а сам царь Аменхотеп. Он снова надолго припал губами к ее руке, а потом, к удивлению и испугу девушки, заключил ее в объятия. Фараон тяжело дышал, губы его раздвинулись в алчущей улыбке, а потом она ощутила их, мягкие и влажные, на своих. В первое мгновение Тии растерялась, но потом резко высвободилась и отпрянула. Царь, однако, не был ни обескуражен, ни рассержен таким поведением.

– Прекрасно! – воскликнул он. – Я вижу, ты наделена не только красотой, но и характером. Для столь могучего охотника, как я, такая добыча становится еще более желанной.

– Мне хотелось бы надеяться, что я достойна чего-то лучшего, – молвила в ответ Тии, встретив взгляд царя с нескрываемым презрением.

На миг улыбка застыла на устах Аменхотепа, но потом он неожиданно прошептал:

– Да, это так.

Царь приблизился к ней, и его улыбка превратилась в нечто похожее на гримасу сожаления.

– Воистину так, – шепотом произнес он, взяв ее за руку и увлекши за собой на балкон. Иначе с какой стати я принес бы тебе подарок, достойный царицы?

Широким жестом он указал вниз, на двор, где стояла клетка с тремя обмякшими, заляпанными кровью львами.

– Я поймал их сам, с помощью одного лишь Эйэ, – горделиво заявил царь.

Тии молча смотрела на животных.

– Почему ты не благодаришь меня за подарок? – спросил Аменхотеп.

Тии пожала плечами.

– По мне, так лучше бы им остаться свободными. Такие существа, как они, не должны сидеть в клетках.

Царь Аменхотеп ощутимо напрягся, но потом энергично закивал и захлопал пухлыми, мягкими ладонями.

– Да будет так! – возгласил он и за руку свел Тии вниз, во двор, где она вплотную подошла к клетке и внимательно осмотрела львов. Несмотря на раны, голод и усталость, глаза хищников загорелись. Один из них с грозным достоинством сел и зевнул, показав страшные клыки.

Едва Тии успела подумать о том, что в жизни не видела такой красоты и мощи, как появилась целая орава слуг, которые покатили клетку через двор. Повернувшись к фараону, она спросила, каковы его планы в отношении этих зверей, и он с улыбкой указал на металлические ворота в высокой стене женской половины дворцового комплекса. Тии нахмурилась, не совсем понимая, что это значит, но в это время клетку вкатили в открывшиеся ворота.

– Но ведь там находятся сады великой царицы! – воскликнула в изумлении Тии.

– Находились, но теперь это не так, – со смехом откликнулся Аменхотеп и, вновь взяв Тии за руку, поднялся с ней на плоскую крышу. Посмотрев вниз, она невольно вскрикнула от радости: клетка на ее глазах открылась и три великолепных, прекрасных в своей мощи хищника оказались на воле – среди столь же прекрасных деревьев и цветов.

Улыбка молодого фараона стала еще шире, и он снова припал губами к ее руке.

– Как я и говорил, – пробормотал он, – это подарок, достойный настоящей царицы.

Потом он повернулся и ушел, а Тии, проводив его взглядом, неожиданно ощутила прилив воодушевления. Целый час она наблюдала за львами и лишь потом, когда ей и самой захотелось посидеть среди цветов и фонтанов, спустилась в сад женской половины. Увы, как оказалось, ее любимый уголок уже был кем-то занят – там сидела старшая сестра фараона, являвшаяся по обычаю также его женой и носившая титул великой царицы.

Тии замерла и хотела было уйти, но царица уже заметила ее и окликнула по имени. Девушка подошла и преклонила колени.

– Не удивляйся тому, что я вынуждена отдыхать в общем саду женской половины дворца, – промолвила сестра фараона. – Мой собственный, как выяснилось, теперь для меня закрыт. Там поселили диких зверей.

Тии молча склонила голову, и тут царица пнула ее с такой силой, что она упала навзничь.

– Что говорил фараон? – прошипела царица. – Что он тебе обещал?

На глазах Тии выступили слезы негодования и обиды. Теперь она увидела, что позади великой царицы собрались и остальные сестры Аменхотепа; все они взирали на нее с ненавистью и злобой.

Видя это, Тии вознегодовала настолько, что забыла о страхе. Она встала, выпрямилась во весь рост и громогласно заявила:

– Фараон Аменхотеп обещал сделать меня великой царицей.

Принцессы – что, признаться, доставило ей немалое удовольствие – разразились испуганными, возмущенными восклицаниями, однако великая царица лишь покачала головой и рассмеялась.

– Так вот, значит, чем мой супруг и брат собирается тебя соблазнить? Не обольщайся. На самом деле он просто хочет сделать тебя своей наложницей.

– Ты можешь воображать на сей счет все, что тебе угодно, – рассмеялась в ответ Тии, – однако каждому ясно, что он даже моих львов любит больше, чем тебя.

Кровь отхлынула от лица великой царицы, но в голосе ее, когда она поднялась на ноги, прозвучало, как ни странно, ледяное спокойствие.

– Ты никогда не станешь никем, кроме обычной наложницы, – прошептала она, почти коснувшись лица Тии. – Неужто ты этого не понимаешь? Законной женой фараона может стать только девушка из его же семьи, та, в чьих жилах течет царская кровь.

– Я росла вместе с царевнами, – напомнила ей Тии.

И вновь великая царица рассмеялась.

– Вы только послушайте ее! – воскликнула она, и тут улыбка исчезла с ее лица, сменившись злобной гримасой. Схватив Тии за подбородок, она откинула назад ее голову и буквально выплюнула в лицо девушке презрительные слова: – Ты ничто! В тебе нет ни капли царской крови! Да что там царской! – Сестра фараона рассмеялась еще громче, но теперь ее смех больше походил на истерику. – Ты даже не египтянка! Где это слыхано, чтобы ничтожная чужестранка возмечтала стать великой царицей? Вы только взгляните на эти волосы! – Она больно дернула подвернувшуюся под руку прядь. – Это же не волосы, а шерсть животного! А кожа? – Царица разорвала платье на груди Тии. – Твоя кожа чернее ночи. – Она зашла за спину девушки, и одна из сестер подала ей хлыст. – Пожалуй, ты не годишься даже в наложницы, но тут мы тебе немного поможем. Спустим с тебя черную шкуру, чтобы ты больше походила на человека.

С этими словами она сорвала с Тии одежду и обрушила хлыст на ее нагое тело. Девушка пыталась сопротивляться, но царевны навалились на нее все вместе. Избиение продолжалось до тех пор, пока великая царица не устала. Тогда она отшвырнула хлыст в сторону, на прощание наградила Тии пинком и удалилась в сопровождении сестер.

Няньки и служанки, видевшие все, но боявшиеся вмешаться, тут же подобрали избитую девушку и отнесли в постель. Тии даже не поблагодарила их: она долго лежала молча, уставясь в стену, и лишь поздно ночью, когда все на женской половине уснули, тихонько вышла на балкон. Ей хотелось увидеть свое любимое озеро, но стена загораживала обзор, так что на балконе девушка пробыла недолго. Вернувшись в комнату, она тщательно обработала раны и со всем возможным старанием и умением принялась наряжаться и наводить красоту.

За этим занятием ее и застал рассвет.

Тии уже собралась отложить зеркало, когда неожиданно увидела в нем возникший за ее спиной человеческий силуэт.

– Кто это? – испугалась она, но тут же вздохнула с облегчением и улыбнулась. – О, Инен, это ты! Что ты тут делаешь?

– А ты как думаешь? Соскучился по своей маленькой сестренке, вот и пришел ее навестить.

– Но в такой час мужчинам запрещено бывать на женской половине, – прошептала она, неожиданно почувствовав страх.

– Нет. – Он покачал головой. – Для меня больше не существует запретов.

С этими словами Инен ступил вперед, и Тии увидела, что голова его выбрита, а на шее висит амулет с символом Амона. Юноша прикоснулся к нему и с улыбкой сказал:

– Эта святыня дает мне большую власть, чем у сотен фараонов.

Тии уставилась на него в ужасе.

– Но... Но как ты мог? – запинаясь, произнесла она. – Наш отец... Он...

– Он побоялся воспользоваться возможностью, которую не упустил я.

– Возможность? О чем ты говоришь, брат?

– Наш отец знал, что в храме Амона сокрыты великие и грозные тайны. Я сам как-то раз слышал, как он говорил об этом. Знал, но боялся сорвать завесу, прикрывавшую их. Но я, как ты можешь видеть... – Инен коснулся своей выбритой головы. – Я отнюдь не такой трус, каким показал себя он. Я дерзнул шагнуть навстречу величию, и если бы ты только знала, сестра моя, сколь великие чудеса мне открылись!

– Что ты познал в этом храме? – прошептала Тии, глядя на брата широко раскрытыми глазами. – Что?

– Думаешь, я расскажу тебе об этом?

– А почему бы и нет?

Инен улыбнулся.

– Да потому, сестренка, что магические секреты, восходящие к началу времен, записаны в сокровенных священных книгах, доступ к которым имеет лишь горстка посвященных жрецов. Как ты думаешь, могу ли я поведать о чудесах богов обычной девушке, пусть даже она и моя сестра?

Тии фыркнула, отвернулась, попытавшись скрыть свое разочарование, но, тут же заметив в его рассуждениях слабое место, спросила:

– Пусть так. Но если тайны храма Амона доступны лишь посвященным, чего ради ты вообще заговорил со мной об этих чудесах?

– Только ради того, сестренка, чтобы произвести на тебя впечатление, – с улыбкой ответил Инен и, обняв девушку, привлек ее к себе.

Та, однако, отпрянула, и лицо ее исказилось от боли.

– Что случилось? – удивился Инен.

Он присмотрелся к сестре повнимательнее и только теперь разглядел следы побоев, скрыть которые полностью не смогли никакие мази и притирания.

Брат, разумеется, набросился на нее с расспросами. Сначала Тии не хотела ни о чем рассказывать и даже порывалась убежать, но в конце концов не выдержала и излила на Инена целый поток стенаний.

Инен молча выслушал ее скорбную исповедь, а потом, сняв с пояса крохотную фляжку, сказал:

– Может быть, я сумею показать тебе кое-что из того, чему мне удалось научиться.

С этими словами Инен смочил тряпицу в составлявшей содержимое фляжки густой черной жидкости, приложил ее к синякам и ссадинам на теле сестры, и они, – о чудо! – мгновенно исчезли.

– О Инен! – восхищенно воскликнула Тии. – Ты и вправду стал настоящим чародеем! Как тебе это удалось?

Но Инен в ответ лишь улыбнулся и приложил палец к губам. Потом он обнажил спину сестры и смочил чудесной жидкостью набухшие, кровоточащие рубцы, которые тут же пропали, не оставив следа.

– Что с моей кожей? – спросила Тии, не видевшая результатов исцеления, но сразу почувствовавшая, что боль прошла. – Шрамы остались?

– Ни единого.

Тии удовлетворенно кивнула и потянулась за одеждой и украшениями.

А Инен, глядя, как она одевается, нахмурился и сказал:

– Стоит ли золотить рассвет, сестренка? Ты прекрасна сама по себе – зачем же так наряжаться в столь ранний час?

Тии в ответ покачала головой.

– Фараон, – прошептала она. – Я непременно заполучу фараона. Он будет моим.

Инен нахмурился еще пуще.

– Но разве ты не помнишь, что сказала тебе великая царица? Законной супругой фараона может стать лишь девушка одной с ним крови.

– Я помню, но не верю. Разве может существовать столь нелепый обычай? Кем он установлен?

– Увы, сестра, этот обычай действительно существует. Он восходит к глубокой древности, установлен самим Амоном, а за ею неукоснительным исполнением следят жрецы.

Некоторое время Тии смотрела на брата, а потом покачала головой.

– И все-таки я тебе не верю! Не верю, и все тут!

– Прости меня, о сестра, но сие есть непреложная истина.

– Непреложная?

– С самого возникновения государства фараоны женились только на своих сестрах. Эта традиция никогда не нарушалась, и не нарушится.

– Поживем – увидим, – пробормотала Тии. Глядясь в ручное зеркальце, она поправила локон и подкрасила губки. – Нет таких обычаев и традиций, которые рано или поздно не нарушают.

Инен попытался что-то возразить, но сестра, не слушая его, повернулась и вышла из комнаты. Поднявшись на одну из плоских крыш женской половины дворца, она долго любовалась оттуда лежавшими в тени деревьев бывшего сада великой царицы львами.

И надо же было такому случиться, что именно в этот момент проходивший по одному из внутренних двориков Аменхотеп поднял глаза и увидел девушку. От нахлынувшего желания у него неистово забилось сердце: она нравилась ему и раньше, но сейчас показалась прекраснее не только всех женщин дворца, но и всего сущего на земле и в небесах.

Не в силах противиться охватившему его чувству, фараон взбежал наверх и заключил Тии в объятия. Та, однако, отстранялась и уворачивалась от его губ до тех пор, пока он не пообещал сделать ее великой царицей.

Как только эти слова были сказаны, она нежно поцеловала его, но тут же вырвалась и побежала вниз по ступенькам.

Царь Аменхотеп остался один.

На следующее утро, выйдя в тот же дворик, он поднял взгляд и вновь увидел Тии на том же самом месте. Обуреваемый страстью, фараон взбежал наверх и, как и накануне, попытался заключить Тии в объятия. Однако она отвела глаза и напомнила Аменхотепу о его обещании.

Дрожа от вожделения и нетерпения, царь заявил:

– Я повелитель Верхнего и Нижнего царств, владыка всего Египта! Все здесь принадлежит мне, и я могу сделать с тобой все, что мне будет угодно, ибо нет ничего, на что не распространялась бы моя власть.

– Ты властен лишь над живыми, – возразила Тии. – А я скорее спрыгну с этой крыши и погибну, чем стану простой наложницей. Делить с тобой ложе я согласна, но только как твоя законная жена.

– Но это невозможно!

– Почему?

– Жрецы храма Амона не позволят нарушить вековой обычай.

– Если я не ослышалась, ты только что называл себя повелителем Верхнего и Нижнего царств, владыкой всего Египта. Или настоящим фараоном является верховный жрец храма Амона?

Аменхотеп в ярости сжал кулаки.

– Нет в Египте властелина, кроме меня! Ты будешь царицей, и никакие жрецы не смогут этому воспрепятствовать!

– Но об этом должно быть объявлено во всеуслышание – и не только во дворце, но и по всей стране.

– Так и будет.

Тии обняла фараона, на миг припала к его губам и, как в прошлый раз, быстро сбежала вниз.

Всю ночь фараон не сомкнул глаз, а еще до рассвета поднялся на крышу, на любимое место Тии, и стал дожидаться девушку. Едва она появилась, царь снова подумал, что ни луна, ни солнце, ни звезды не сравнятся с нею красотой.

Тии улыбнулась ему, а потом кокетливо опустила глазки, и тогда он, разрываясь между любовью и яростью, закричал:

– Не смей насмехаться надо мной! Не смей кокетничать! О Тии!.. Тии!..

Фараон сам понимал, что с его уст срываются вовсе не те слова, которые нужны сейчас, однако он не умел говорить о любви, ибо, будучи избалованным всеобщей покорностью, до сих пор просто не представлял себе, что это такое. Осекшись, Аменхотеп смутился и умолк, а когда Тии звонко рассмеялась, схватил ее за тонкое запястье и попытался привлечь к себе.

Девушка, однако, ловко высвободилась, но не сбежала вниз, а, встретившись с ним взглядом, спросила:

– Сделал ли ты то, что обещал? Буду ли я твоей царицей?

Фараон Аменхотеп глубоко вздохнул.

– Буду ли я твоей царицей? – повторила Тии вопрос.

Царь вздохнул снова.

– Ты не понимаешь...

– Напротив. – Тии отступила. – Я все понимаю слишком хорошо.

– Нет. – Аменхотеп сделал беспомощный жест. – Я не могу совершить столь важный шаг, не получив знамение, свидетельствующее о благоволении богов.

Глаза Тии наполнились таким презрением, что щеки Аменхотепа запылали, словно их обожгло дыханием богини. Его охватила ярость, ибо он больше не мог мириться с тем, что Тии еще не тает в его объятиях.

– Все это не имеет значения! – выкрикнул он, прыгнув вперед и схватив ее за волосы. – Я фараон! И могу делать все, что мне угодно!

Девушка пронзительно закричала и попыталась вырваться, но Аменхотеп схватил ее за плечи и притянул к себе. Потом она ощутила, как рука царя тянется к ее бедрам, и упала назад. Теперь она находилась на самом краю плоской крыши – над садом, где у фонтана прогуливались львы. Один из них, лениво подняв глаза, вперился в нее взглядом. Во внутреннем дворе по другую сторону дворца собрались какие-то люди, видимо привлеченные ее криком.

Аменхотеп рванулся к девушке и схватил ее за лодыжку.

– Ты сделаешь меня великой царицей? – выкрикнула Тии.

Но фараон хрипло дышал, и его рука тянулась ей под подол. Она билась и выворачивалась, чувствуя под собой жесткую крышу...

А потом эта крыша куда-то пропала.

В первый миг Тии не поняла, что произошло: услышав удалявшийся, полный злобы и ужаса крик фараона, она даже улыбнулась, порадовавшись освобождению. Потом ноздри ее заполнились лиственным ароматом, и одновременно тело пронзила боль от сильного удара. Тии догадалась, что упала на крону дерева или за что-то зацепилась. Спружинившие ветви не прервали ее падение, но замедлили его, что и позволило девушке остаться в живых. Спустя долю мгновения она рухнула на влажную, пахнущую травой землю.

Как ни странно, острая вспышка боли не лишила Тии чувств. Хотя на ее теле, похоже, не осталось живого места, она не разбилась насмерть.

Эта мысль первой пришла ей в голову, едва только с глаз схлынула красная пелена. Такой исход казался невероятным, и тем не менее это было правдой.

Долгое время Тии даже не предпринимала попытки пошевелиться – она просто лежала, чувствуя на лице жар солнца, вдыхая запахи акации и тамариска и слушая пение сидевших на ветвях птиц. Глаз девушка не открывала и не имела ни малейшего представления о ходе времени. Однако, когда солнце перестало обжигать лицо, поняла, что настал вечер. Правда, холода она, как ни странно, не ощущала. Тии с удивлением поняла, что ее греет что-то большое и теплое.

Она села. Голову сжало тисками боли – сильной, но, впрочем, вполне терпимой. Ушибы она, конечно, получила, но, учитывая высоту падения, такой финал следовало считать удачей. Осторожно потрогав голову, Тии убедилась, что раны там нет. Тогда она открыла глаза и... обмерла: два льва лежали по обе стороны от нее, а третий свернулся клубком у ее ног. В первый миг ей захотелось горько рассмеяться: ну разве не нелепо – выжить, упав с крыши, чтобы быть съеденной дикими зверями? Однако, вместо того чтобы наброситься на нее и растерзать, львы принялись вылизывать ее раны, словно имели дело не с человеком, а со львицей из своего прайда. Их шершавые языки терли нежную кожу девушки как наждак, но боль уменьшалась и отступала. Наконец Тии ощутила в себе достаточно сил, чтобы подняться на ноги, а едва сделала это, львы, словно домашние коты, принялись игриво валяться и перекатываться на спинах. Тии пощекотала их за ушами, звери потерлись о ее ноги, а когда она направилась к воротам сада, последовали за ней, резвясь и играя, будто огромные котята. Она отодвинула засов и открыла ворота, так что львы были вольны убежать. Но они не отходили от нее ни на шаг. Миновав внутренний двор, отделявший женскую половину, Тии вступила в ту часть дворца, где прежде никогда не бывала. Однако она прекрасно знала расположение покоев фараона по рассказам Эйэ, а потому направилась туда, где его можно было найти с наибольшей вероятностью. Тии миновала одну арку, потом другую... Двое караульных попытались преградить ей дорогу, но, взглянув в ее лицо и увидев сопровождавших ее гривастых хищников, залепетали что-то невнятное и в ужасе расступились.

За аркой находился другой сад. На первый взгляд он показался девушке безлюдным, но потом она услышала отдаленные голоса: какие-то люди вели возбужденный разговор. Тии направилась туда, откуда доносились звуки, и остановилась возле высеребренного лунным светом пруда. Львы по-прежнему держались с нею рядом.

Прислушавшись снова, девушка узнала голос отца – тихий и напряженный от едва сдерживаемого гнева.

– А я говорю, этого не может быть. Она не может быть мертва. Это исключено. А потому, о фараон, я снова спрашиваю тебя: откуда она упала? Я должен найти ее.

– Она мертва, о Юаа! – Аменхотеп помолчал и повторил: – Мертва Я видел это собственными глазами. И вот что странно: весь день, до самого вечера, я так и не смог найти в себе силы, чтобы спуститься и взглянуть на ее лицо. – Он помолчал снова – А ведь не в моих правилах отворачиваться от лика смерти.

– Если ты взглянешь в ее лицо, о фараон, то – я тебе это обещаю – обнаружишь, что она жива Тии не может погибнуть так просто, ибо с самого рождения ее оберегает некая тайна.

Отец ее произнес это с такой уверенностью, что девушка поразилась, тем паче что она не имела ни малейшего представления о том, на чем сия уверенность основана.

– Еще раз говорю тебе, фараон, моя дочь жива! – настаивал Иосиф.

– Если бы так! – воскликнул Аменхотеп и нервно, едва ли не безумно рассмеялся.

– А что, если бы так?

– Тогда я знал бы, что получил знамение и боги дозволяют мне наречь ее великой царицей!

Тии, услышав это, медленно улыбнулась, а потом в первый раз после падения взглянула на свое отражение в пруду. Руки и ноги ее были покрыты рубцами и синяками, волосы спутаны и перемазаны кровью, но, окруженная львами, она выглядела почти богиней, а луна на водной глади увенчала ее голову серебром.

Снова улыбнувшись, она повернулась и продолжила путь по тропинке. Когда Тии приблизилась к говорившим, те умолкли. Лицо Иосифа окаменело, но мгновение спустя оттаяло, и он с безмерной радостью прижал дочь к сердцу. Она рассмеялась, но тут же поморщилась от боли и, высвободившись из рук отца, взглянула в расширившиеся от удивления и неверия глаза царя.

– Но как же... Нет... – запинаясь, промолвил он. – Я же сам... Я сам видел... Ты была мертва.

– Ты же сказал, что ждешь знамения, – промолвила она.

– Да! Да! – закричал фараон и, метнувшись к ней, заключил ее в объятия.

Все тело Тии вновь пронзила боль, но на сей раз она не отстранилась и не уклонилась от пылких поцелуев. Внутренне Тии ликовала, упиваясь своей победой, ибо в том, что ею действительно одержана победа, сомнений быть не могло.

Вскоре триумф Тии стал свершившимся фактом и для всего двора. Более того, ее чудесное спасение породило слухи о том, что именно она-то и является истинной наследницей богов. Так или иначе, изумление и возбуждение, вызванные ее «воскрешением из мертвых», были таковы, что о необходимости соблюдать обычай никто уже не вспоминал. Казалось, что боги спасли Тии от смерти именно для того, чтобы она стала великой царицей.

Но сама она даже в моменты величайшего торжества помнила о том, что далеко не все препятствия устранены и, возможно, самое серьезное из них еще впереди.

Долго ждать не пришлось: уже на следующее утро, когда она осматривала предоставленные в ее распоряжение дворцовые покои, слуга доложил, что жрец Амона просит ее о встрече. Ничуть не удивившись, она обернулась и увидела у ворот дворцового сада хмурого, угрюмого Инена. Тии подошла к брату, и они вместе направились под сень деревьев.

– Думаю, – промолвил Инен, достав что-то из-под плаща, – это тебе не повредит.

Он вручил ей фляжку, и Тии улыбнулась, глядя на черную клейкую жидкость. Потом она обмакнула в снадобье палец и коснулась шрама на руке. Рана затянулась мгновенно, и девушка не смогла сдержать восторженное восклицание.

– Вот уж воистину могучая магия!

– Могучая, – мрачно кивнул Инен. – И опасная для тех, кто не понимает, с какой силой имеет дело.

Тии взглянула на брата с удивлением, тогда как тот помрачнел еще пуще.

– Что ты хочешь сказать? Уж не пришло ли тебе в голову расстроить мой брак с фараоном?

– Я не могу это сделать. Боги ясно высказали свою волю, избавив тебя от смерти, дабы ты стала великой царицей.

Тии улыбнулась.

– Выходит, они пересмотрели свое прежнее мнение.

– Выходит, что так, – угрюмо буркнул Инен и отвернулся.

Он шагал так быстро, что сестра едва за ним поспевала.

– Инен, – промолвила она, коснувшись рукой его рукава. – Что тебя так тревожит? Ты что-то знаешь?

Он раздраженно передернулся, но внезапно схватил сестру за руку и поцеловал кончики ее пальцев.

– Хотел бы я... – пробормотал молодой жрец. – О, как бы я хотел, чтобы все было иначе!

– В каком смысле?

– Чтобы ты не... Чтобы... Нет! – Он горько улыбнулся и покачал головой. – Тебе ведь известно: мы, служители божества, не вправе разглашать тайны непосвященным.

Тии остановилась и, взглянув на него из-под полуопущенных ресниц, спросила:

– Ты очень удивился, узнав, что я упала с высоты и не разбилась?

– Сверх всякой меры.

– А вот наш отец, представь себе, не удивился ни капельки.

– Правда? – Лицо Инена омрачилось еще больше. – Ты говоришь правду?

– Конечно. Ты знаешь, в чем тут дело?

Инен помолчал, а потом пожал плечами и буркнул:

– Я не могу больше с тобой говорить – боюсь наболтать лишнего.

С этими словами он повернулся, чтобы уйти. Но когда Тии окликнула его, остановился, словно сделав над собой усилие, и снова взглянул в лицо сестре.

– Я твой брат и очень люблю тебя, – промолвил Инен. – Но прежде всего я жрец Амона.

– Скажи одно: твой бог Амон благословит мой брак?

– О да, конечно. – Инен поклонился. – Не сомневайся в этом, о великая царица.

Он повернулся и заспешил прочь. На сей раз Тии не предприняла попытки задержать брата, а лишь проводила его взглядом. Ей не давал покоя его странный, словно бы предостерегающий тон, но в конце концов она приказала себе не думать об этом, рассмеялась и, покачав головой, весело побежала по дорожке сада.

– С какой стати мне чего-то бояться? – выкрикнула Тии во весь голос. – Инен сам признал, что я великая царица. А раз так, нет в мире ничего, что не было бы подвластно моей воле.

Уже выйдя из сада, она остановилась во внутреннем дворике, где каменотесы работали над украшением стены. Увидев, что именно они высекали на каменных плитах, девушка радостно захлопала в ладоши и заторопилась во дворец. Каменотесы продолжили свою работу, спеша завершить надпись, которая гласила:

«Тии, возлюбленная превыше прочих, владычица всех земель, госпожа счастья, наполняющая дворец любовью. Тии, повелительница Верхнего и Нижнего Египта, великая царица обеих стран».

* * *

Но тут Гарун заметил приближение утра и прервал свой рассказ.

– О повелитель правоверных! – молвил он. – Если ты вернешься сюда вечером, я поведаю тебе о судьбе фараона и царицы Тии.

Халиф поступил так, как было сказано: удалился во дворец, а вечером вернулся в мечеть и поднялся на минарет.

И Гарун аль-Вакиль сказал...

* * *

Тии не потребовалось много времени и не пришлось прилагать особых усилий, чтобы понять, насколько прекрасна и восхитительна жизнь великой царицы. Все, о чем она мечтала за высокими стенами женской половины царского дворца, все, чем порой тешила свое отнюдь не бедное воображение, оказалось лишь бледной тенью великолепной действительности. Порой ей казалось, что, став госпожой этого дивного мира, она мельком заглянула в рай, ибо, по ее разумению, именно там должно было находиться все наилучшее и превосходнейшее: золото, серебро, благовония и притирания, сандал и слоновая кость, редкостные яства и сладчайшие вина. Ни дня не проходило без развлечений: охоты в пустыне, прогулки на ладьях по Нилу, пикника в прохладе садов или торжественного пира, главенствовала на котором, конечно же, неизменная спутница своего царственного супруга – Тии, величайшая из великих цариц.

Ибо, покинув женскую половину, Тии твердо решила ни за что туда не возвращаться. Она убедилась, с какой легкостью фараон может избавиться от великой царицы, и порой сама, скрывшись за ширмой, из-за которой царь, согласно обычаю оставаясь невидимым, рассматривает красавиц из своего гарема, забавлялась, глядя на свою соперницу и ее сестер. Будучи царевнами по крови, они тем не менее превратились в простых затворниц царского гарема.

Но их вид служил для Тии не только развлечением, но и предостережением: она и на минуту не забывала о том, что до тех пор, пока ей не удастся подарить фараону наследника, подобная угроза будет существовать и для нее. Что же касается супруга, то великая царица очень скоро исполнилась к нему глубочайшего презрения. При всей своей власти, при всем своем могуществе Аменхотеп ничего другого и не заслуживал. Он любил только удовольствия, и супруга, поняв это, доставляла ему их в полной мере и, умело играя на этой струнке, фактически руководила его поступками. Тии вертела им как хотела, а царь Аменхотеп, ослепленный страстью, сам не заметил, что вскоре стал стремиться угодить ей больше, чем она ему. Зная, как любит она озеро, близ которого провела самые счастливые часы своего детства, он повелел воздвигнуть на его берегу дворец – богаче и роскошнее, чем любой из существовавших ранее. Искусственный канал вел прямо к причалу у ворот дворца, так что великая царица имела возможность спуститься из своих покоев в золоченую ладью и совершить прогулку по озеру или по Нилу. На ладье был установлен трон, и, когда восседавшая на нем в поражающем великолепием облачении Тии в окружении своих верных львов являлась пред очами толпившегося на берегах народа, простолюдины верили, что сподобились счастья лицезреть истинную избранницу богов. О ней говорили не иначе как с благоговением. Все знали о ее чудесном спасении, да и одного того, что царицу повсюду сопровождали львы, было достаточно, чтобы повергнуть суеверный народ в трепет. Не укрылось от людей и то, что ваятели по повелению фараона отныне создавали статуи царицы того же роста, что и его собственные. Вровень с супругом Тии изображали также на рельефах и фресках. Это невиданное новшество поражало воображение, и с течением времени многие уверовали в то, что царица есть живое воплощение божества, превосходящее величием, как о том шептались, даже самого фараона.

Правда, воспитанная на женской половине, вдали от мира, Тии при всем своем тщеславии и любви к пышности в некоторых вопросах оставалась наивной и, умело управляя мужем, плохо представляла себе, какое впечатление производит ее поведение на подданных.

В конце концов отец заставил ее обратить внимание и на это. Как-то утром, застав ее сидящей на террасе у озера, возле того места, где они прежде так любили гулять, он молча положил ей на колени браслет, а потом сказал:

– Я слышу о тебе странные толки.

Тии взяла браслет и внимательно рассмотрела. На нем имелась вставка – сердоликовая гемма в золотом обрамлении, изображавшая богиню с телом крылатой львицы и человеческим лицом, как две капли воды похожим на лицо Тии. От восторга она, не удержавшись, захлопала в ладоши.

– Великолепно! Превосходно!

– Вовсе нет, – сердито возразил отец.

Тии взглянула на него в изумлении: до сих пор он никогда не проявлял гнев в ее присутствии.

– Превосходная вещь, – повторила она. – Я не вижу в ней ничего дурного.

– Посмотри внимательнее. – Отец выхватил браслет из ее рук. – Неужто не видишь? Ты изображена в виде голодной хищницы, готовой броситься на добычу. Люди боятся тебя, о дочь моя, – даже те из них, которые готовы тебя боготворить. О тебе говорят как о богине пустынь и диких зверей.

– Разве это моя вина? – спросила Тии, лениво пожав плечами. Она наклонилась, и погладила одного из спавших рядом с ней львов по гривастой голове. – Люди верят в то, во что хотят верить, и я не в силах им помешать.

– Ты должна немедленно отказаться от всего этого.

– От чего? Каким образом?

– От притязаний на божественность. Тебе следует публично объявить, что ты не являешься богиней, ибо есть лишь один Истинный Бог, творец и повелитель всего сущего.

Долгое время Тии молчала, не решаясь встретиться с отцом взглядом.

Иосиф вздохнул и подошел к спуску, где вода озерца мягко плескалась о мраморные ступени.

– Я не могу отказаться от этого, – тихо промолвила Тии, указывая на свою золоченую ладью. – Я уже не могу без этого обойтись.

– Это не главное в жизни.

– Тебе легко говорить, отец. Ты мужчина. Тебе не приходится бояться того, что в один ужасный момент ты окажешься забытым и запертым на женской половине.

Иосиф с печальной улыбкой покачал головой.

– Дитя моя, тебе не пристало страшиться забвения и небрежения, ибо твоя великая судьба была предначертана еще в давние годы, в вещем сне, ниспосланном по воле Всевышнего.

С этими словами Иосиф взял дочь за руку, обнял и поведал ей о видении, явленном царю Тутмосу в долине гробниц, и о значении этого сна, заключавшемся в грядущем очищении царской крови от древнего проклятия.

Но когда он закончил, Тии нахмурилась и покачала головой.

– Если женщина, которую царь Тутмос видел во сне с кувшином в руках, и вправду была моей матерью, откуда у тебя уверенность в том, что это пророчество имеет отношение ко мне? С тем же успехом там могло говориться о судьбе Инена или Эйэ.

Она взглянула отцу в глаза и испугалась, увидев, что они потемнели от боли. Такими она видела их лишь единожды, когда впервые появилась перед ним после падения.

– Что с тобой? – прошептала она. – Ты меня пугаешь.

Отец стиснул ее в объятиях так крепко, что она едва не задохнулась.

– Ты всегда будешь любить меня, дочурка, – прошептал он. – Я в это верю.

– Конечно... А как же иначе? С чего ты вообще об этом заговорил?

– Я... – Отец глубоко вздохнул. – Я рассказал тебе не все, что приснилось Тутмосу. Было и еще нечто – нечто такое, что фараон не решился мне рассказать и, лишь почуяв близкую кончину, записал на папирусе.

– Что там написано?

– Прочти сама.

Тии взяла протянутый ей отцом свиток, быстро пробежала его глазами, а потом, нахмурясь, перечитала более внимательно.

– Отец... Но я... Я не понимаю...

На устах Иосифа появилась горькая улыбка.

– А на мой взгляд, смысл написанного ясен как день. Во сне царя Тутмоса твоя мать изливала воду из кувшина, а он извергал семя, смешивая его с этим потоком. Конечно, он попросил меня истолковать это видение.

– Растолкуй и мне.

Улыбка Иосифа стала натянутой.

– Прочтя папирус, переданный мне по воле фараона Тутмоса, я подошел к служанке твоей матери, и она подтвердила давно терзавшую меня догадку. Как-то раз фараон дал ей сильнодействующее снотворное и приказал подмешать это зелье в питье твоей матери. Не сомневаюсь в том, что в ту ночь, когда она впала в беспамятство, он вошел к ней и заронил свое семя в ее лоно. Мне ведомо, что тот сон лежал на его душе тяжким бременем. Должно быть, он счел это видение обращенным к нему волеизъявлением божества и именно потому позволил себе совершить такое деяние за моей спиной. За спиной своего друга.

– Нет! – Тии сглотнула. – Нет! Это невозможно! – Она покачала головой и отвела глаза. – Ты ведь не можешь быть уверен...

– Я и не был уверен, до твоего падения с крыши. Именно тогда я понял... Я понял, что кровь в твоих жилах не может быть моей. – Иосиф печально улыбнулся и снова крепко обнял Тии. – Несмотря ни на что, ты всегда останешься моей дочкой. Моим младшим, самым любимым ребенком.

Почувствовав, что щеку отца увлажнили слезы, она нежно поцеловала его и отерла щеку своими волосами.

– Отец... – прошептала Тии.

Иосиф, несмотря на свою грусть, улыбнулся.

– Ты сказал, что на крови царей лежит проклятие? – так же шепотом спросила она.

– Боюсь, что да.

– А что это за проклятие?

Он едва заметно пожал плечами.

– Не могу сказать. Единственное, что я знаю... – Он умолк и взглянул на браслет. – Единственное, что я знаю: ты должна выполнять волю Всевышнего. Посмотри. Посмотри на это внимательно. – Он снова вложил браслет в руку дочери. – Ты предупреждена, дочка, так что будь осторожна.

Долгое время Тии неотрывно смотрела на свой портрет.

– Помню, – сказала она наконец, – в тот вечер, когда было объявлено о том, что я стану великой царицей, Инен пришел ко мне и сказал, что ему очень хочется, чтобы все было по-иному. Я часто размышляла о смысле его слов. Наверное, он что-то знал?

Иосиф нахмурился и отвернулся. Лицо его сделалось холодным.

– Полагаю, он знал очень много.

– С тех пор я не видела его – уже семь лет.

– Надо думать, за это время ему стало ведомо еще больше. Ибо сейчас он занимает весьма высокое положение.

– Как думаешь, сейчас он согласился бы раскрыть мне свои секреты?

– Если твой брат смог презреть любовь своего отца и обратиться к магии и почитанию идолов, разве можно надеяться на то, что он поведает свои драгоценные тайны кому-либо непосвященному?

– Все может быть, – улыбнулась Тии, застегивая на запястье браслет. – Ибо, помни: я не только его сестра, но и его царица.

В тот же вечер, лежа рядом с фараоном Аменхотепом, она пересказала ему услышанное от отца. Муж был изумлен и повергнут в смятение, а Тии, воспользовавшись его растерянностью, потребовала, чтобы он немедленно призвал пред свои очи верховного жреца Амона и повелел ему раскрыть перед ними все тайны храма.

Аменхотеп побледнел и задрожал, а когда она стала настаивать, признался, что боится жрецов Амона, ибо они владеют силами, лежащими за пределами понимания смертных.

Тии тем не менее не отчаялась: она давно знала, что ее царственный супруг страшится богов, но прекрасно умела влиять на его решения, внушая ему все, что находила нужным. Перемежая уговоры с ласками, она уже к утру сумела заставить его переменить мнение. Так и получилось, что на следующий день они отправились в храм.

Правда, проходя через храмовый двор, где жрецы под ритмичные звуки гонга распевали молитвы и заклинания, где курились дымы и визжали от ркаса жертвенные животные, великая царица заметила, что ее брат и супруг снова побледнел и затрясся. Но она, стараясь не встречаться с ним взглядом, продолжила путь в святилище. Ему не оставалось ничего иного, кроме как покорно идти рядом с женой. За вторым двором находились огромные ворота Тии жестом приказала слугам открыть их, но когда те исполнили повеление, взорам царственной четы предстала тьма. Тьма, столь непроглядная, что даже полная решимости великая царица ощутила в своем сердце холодное прикосновение страха.

– О великий фараон! О великая царица! – прозвучал невидимый голос. – Ныне вам предстоит покинуть мир людей, дабы вступить в мир тайн и обитающих меж звезд богов. Итак, преступите границу тайного царства.

В первый раз с момента вступления на храмовую территорию Тии встретилась с мужем взглядом, но тут же отвернулась и шагнула вперед. Вступая в ворота, она увидела поджидавшего их жреца и далеко не сразу узнала в нем своего брата. Не то чтобы он сильно изменился. Скорее, удивляло другое: прошедшие семь лет вообще никак не сказались на его внешности, и он – это Тии отметила с завистью – теперь выглядел даже моложе, чем она сама.

– Инен, – прошептала царица, – ты ведь мой старший брат. Что за чудо сделало тебя неподвластным времени?

Инен, однако, не только не ответил сестре, но даже не встретился с ней взглядом: он лишь повернулся и проводил царственную чету к следующим воротам. Они распахнулись, и Тии увидела за ними еще одни. Дальше и дальше шли они, углубляясь под сень храма, и за каждыми воротами потолки помещений становились все ниже, а тьма, разгоняемая все меньшим количеством свечей, глубже и глубже. Мрак не позволял разглядеть начертанные на стенах символы и письмена, и Тии даже показалось, будто тени насмехаются над ее невежеством.

Ярость всколыхнулась в сердце царицы, и она приказала Инену остановиться.

Тот бесстрастно повиновался и обернулся к ней.

– Какую тайну хранит в себе это место? – требовательно вопросила Тии. И какое отношение имеет сия тайна к царской крови, текущей, как выяснилось, не только в жилах моего супруга, но и в моих собственных?

– О сестра моя, тебе еще не пришло время узнать это.

– Я царица! – возвысила голос Тии. – И могу узнать все, что пожелаю!

– Нет! – ответствовал Инен с неожиданной твердостью. – Фараон, – жрец поклонился Аменхотепу, – может пройти, ибо он уже готов присоединиться к посвященным и постичь, что значит быть носителем божественной крови. А тебе, о царица, придется ждать своего часа.

С этими словами он повернулся, прошел еще несколько шагов и постучал в маленькую дверь в дальней стене. Послышался странный звук, и створки сами собой, без помощи человеческих рук, разошлись в стороны. Глаза Тии расширились: она поняла, что здесь замешана могущественная магия.

Инен поманил фараона Аменхотепа Тот бросил на жену затравленный, обреченный взгляд и неохотно шагнул вслед за жрецом.

Тии двинулась было за мркем, однако Инен преградил ей путь, а дверь сама собой плавно закрылась.

– Прости, о моя нежная и всегда любимая сестра, – прошептал он, – но тебе придется вооружиться терпением. Поверь, придет и твое время, ибо зачем еще мы позволили бы тебе углубиться в храм и приблизиться к святая святых, как не ради того, чтобы дать почувствовать близость грядущего посвящения.

Тии глубоко вздохнула и, не встречаясь с братом глазами, устремила взгляд на закрывшуюся перед ней дверь. Створки были сделаны из необычного, неизвестного ей гладкого металла и испещрены письменами на неведомом языке.

Она наморщила лоб, пытаясь разобрать хоть что-нибудь из написанного, а потом вздрогнула, сообразив, что, возможно, перед ней древние письмена ужасных демонов.

– Наш отец говорил... – прошептала она, глядя на Инена. – Да, наш отец был прав. Это адское место.

Повернувшись, Тии поспешила назад, к дневному свету. Инен, однако, догнал ее и удержал за руку.

– Доверься мне, сестра! – взмолился он. – Прошу тебя.

– Тогда скажи мне, в чем заключается тайна этого места. Ибо, признаюсь, меня терзает страх.

– Я не могу. – Инен огляделся по сторонам и понизил голос. – Но клянусь тебе, сестра, что придет время – и ты все узнаешь. Еще раз оглядевшись, он торопливо поцеловал ей руку и добавил: – А пока знай одно: все, что я делаю, Тии, я делаю ради тебя.

С этими словами жрец повернулся и исчез в тенях, так что великой царице пришлось проделать обратный путь по темным галереям без провожатого. Остаток дня она провела, размышляя о словах брата и с нетерпением ожидая возвращения мужа, ибо пребывала в уверенности, что уж он-то не сможет ничего от нее утаить. Однако, когда Аменхотеп вернулся, ей не удалось вытянуть из него ни единого внятного слова Фараон выглядел потрясенным до глубины души: он молча смотрел в пространство, а когда его сморила усталость, стонал, метался и кричал во сне.

Поутру Тии насела на него с еще более настоятельными расспросами, однако царь не поддавался никаким соблазнам.

– Это запрещено! – снова и снова повторял он.

Время от времени Аменхотеп вдруг бледнел, словно мысли уносили его в таинственные, неизведанные дали. Свои руки и пальцы царь рассматривал с изумлением, как если бы видел их впервые, а когда Тии попыталась обнять его, страшно задрожал, оттолкнул ее и резко отпрянул. Правда, уже миг спустя фараон замотал головой, словно отгоняя кошмарный сон, и потянулся к жене. Неожиданно взгляд его упал на браслет, украшавший запястье царицы. Царь запрокинул голову и расхохотался.

– Что с тобой? – требовательно спросила Тии.

Царь продолжал смеяться.

– В чем дело? – вскричала она в дикой ярости. – Выкладывай, что это тебя так насмешило? Ты не можешь скрывать от меня что-либо!

Смех фараона умер на его устах.

– Могу, – прошептал Аменхотеп. – Могу и скрою. Ибо то, о чем ты спрашиваешь, наполняет меня таким ужасом, что мне страшно даже думать об этом, не то что говорить.

После этого признания царь отстранил Тии и надолго умолк. Она же почувствовала, как ею начинает овладевать паника.

Когда Аменхотеп удалился, царица, прислушиваясь к его стихающим шагам, снова коснулась браслета, рассмотрела его, сдвинув брови, а потом перевела взгляд на своих львов. Подойдя к хищникам, Тии погладила их густые гривы (это частенько помогало ей справиться с огорчением или гневом), присела рядом и снова присмотрелась к изображению на браслете. Если ранее ее и посещала мысль о том, чтобы расстаться с этим украшением, то теперь она даже думать не хотела о подобной нелепице. В конце концов, изображение на плакетке, возможно, являлось единственным ключом к тайнам ее происхождения и предназначения.

Но что в таком случае заставило фараона Аменхотепа разразиться хохотом при виде жены в образе хищной львицы? Этого Тии, сколько ни ломала голову, понять так и не смогла.

* * *

Тут, однако, Гарун заметил приближение утра и прервал свой рассказ.

– О повелитель правоверных, – сказал он халифу, – если ты вернешься сюда вечером, я поведаю тебе о том, что тревожило царицу Тии и что ей удалось узнать.

Халиф поступил так, как предложил Гарун аль-Вакиль: на закате вернулся в мечеть и поднялся на минарет.

И Гарун аль-Вакиль сказал...

* * *

Шли недели, месяцы, за ними годы, а великая царица Тии все это время хранила браслет, подаренный отцом. Она видела в нем и священный амулет, и залог того, что рано или поздно перед ней раскроются тайны храма Амона. Тот факт, что муж уже был посвящен в них, раздражал ее, во-первых, по причине зависти, а во-вторых, потому, что со времени посещения храма ее власть над супругом стала ослабевать. У нее даже появилось опасение утратить эту власть окончательно.

Царь Аменхотеп часто посещал храм Амона, но, как и раньше, хранил молчание обо всем, что там видел или слышал. Тем не менее от наблюдательной супруги не укрылось воздействие, которое оказывал на него каждый визит в храм.

Первое время по возвращении оттуда лень и апатия покидали его, а сладострастие возрастало в такой мере, что ей приходилось удовлетворять похоть супруга не только ночи, но и дни напролет.

В других случаях он удалялся в пустыню, где устраивал грандиозную охоту, и возвращался лишь после того, как из трупов убитых им животным можно было соорудить перед дворцом настоящую пирамиду.

Царице вид окровавленных туш с вьющимися над ними мухами внушал отвращение, и пока ее муж ликовал, радуясь богатой добыче, она искала успокоение в обществе любимых львов или, спасаясь от зловония, покидала дворец на своей ладье и, качаясь на волнах, вдыхала чистый речной воздух, напоенный ароматом лилий. Эти радости были для нее тем драгоценнее, что она сознавала вполне реальную возможность их лишиться. По мере того как Аменхотеп все больше времени проводил в отлучках, он постепенно отдалялся и ускользал из-под ее влияния. Мрачная перспектива возвращения на женскую половину безмерно пугала царицу.

Но острее всего она ощутила угрозу, когда фараон объявил о намерении возглавить армию, выступавшую в поход против диких азиатских племен. Выручить ее в сложившейся ситуации могло бы рождение сына, однако царь, поглощенный подготовкой к войне, слишком редко разделял с ней ложе, и когда он покинул Фивы, царица знала, что забеременеть ей, увы, не удалось. Между тем разлука с мужем затянулась надолго, и это усугубляло ее тревогу. Время от времени фараон присылал письма, в которых самыми восторженными словами описывал свои героические подвиги, грозное величие и истребление бесчисленных врагов, но вот о любви или о тоске по супруге в его посланиях, как правило, не говорилось ни слова.

Тем с большей опаской встретила она прибывшую наконец в Фивы весть о скором возвращении царя-триумфатора. Доставил ее Эйэ, ставший к тому времени прославленным полководцем и посланный во главе отряда колесничих, чтобы доставить в столицу добытые на войне сокровища и подготовить торжественную встречу царя и его победоносного войска.

Эйэ поведал сестре, что никаких героических подвигов царь не совершал, ибо настоящей войны, по существу, и не было. Азиатские племена были слишком разрозненными и малочисленными, чтобы оказать серьезное сопротивление, поэтому войско Аменхотепа в основном занималось грабежом. Иногда царь, чтобы развлечься, устраивал массовую резню, а большое количество пленных обратил в рабов. Ничто, кроме добычи, его не интересовало.

– А я? – осмелилась наконец поинтересоваться Тии. – Неужели за все это время он даже не вспомнил про меня?

Эйэ улыбнулся и взял сестру за руки.

– Ты должна подарить ему сына.

– Без тебя знаю! – раздраженно откликнулась она.

– А в чем затруднение? – осведомился брат.

– Понятия не имею! – воскликнула Тии, но тут же всхлипнула и зарылась лицом в широкую грудь воина.

Он дал ей выплакаться, а когда рыдания стихли и слезы высохли, сказал:

– Тебе надо поговорить с моей женой, госпожой Тей.

– Зачем? – не поняла царица.

– Она весьма сведуща в разного рода искусствах.

– Искусствах? Каких именно?

– В священных и тайных. Для тебя ведь не секрет, что моя супруга является верховной жрицей Исиды.

– И что с того?

– Исида обладает великими магическими силами.

Тии недоверчиво вздохнула, а потом нахмурилась и покачала головой.

– Магия! Опять магия! Сначала Инен, а теперь и ты заводишь речь о богах и их чудесах. Что скажет на это наш отец, чтящий Бога единого?

Эйэ пожал плечами.

– А нужно ли ему знать, что да как? По-моему, так совсем не обязательно рассказывать ему обо всем.

– Нет! – Тии покачала головой. – Нет, я не могу.

Эйэ снова пожал плечами.

– Как тебе угодно. Но если передумаешь, знай: моя жена будет рада тебе помочь. Только решай быстрее, о сестра моя, ибо фараон прибудет сюда к завтрашней ночи.

Он поцеловал Тии и ушел, оставив ее одну. Весь день и вечер она вновь и вновь вспоминала слова брата. Поначалу ей и думать не хотелось о возможности обмануть отцовское доверие и изменить единому и единственному, но потом, проходя мимо озера и взирая на свою ладью, царица поняла, что не сможет жить, лишившись привычной роскоши, великолепия и всеобщего почитания. А взглянув на свое отражение, Тии ужаснулась тому, как увяла ее красота. Она исхудала и выглядела далеко не так соблазнительно, как раньше.

– Я высохла как старуха, – подумала царица.

Поддавшись импульсу, она потребовала плащ и, завернувшись в него, направилась к ширме, отделявшей покои царственной четы от садов женской половины. Оттуда можно было наблюдать за обитательницами гарема, оставаясь незамеченной. Только сейчас Тии обратила внимание на то, что многие женщины, в том числе и бывшая великая царица, носят парики в нубийском стиле, явно подражая ее прическе. А ведь в свое время они жестоко насмехались над ее волосами, называя их похожими на шерсть. Правда, это было давно, и теперь к торжеству Тии примешивалась горечь. Она-то и заставила царицу отбросить последние колебания. Тии повернулась и поспешила в ночь.

Но и приняв решение, Тии не могла избавиться от страха, ибо по мере приближения к дому брата вспоминала все, что рассказывали об Исиде и ее верховной жрице Тей – «Владычице Чар». Неизвестно, решилась ли бы она войти, но жрица Тей, словно зная заранее о визите царицы, неожиданно объявилась на пороге. Молча взяв гостью за руку, она провела ее в прохладное убежище обнесенного высокой стеной и укрытого от посторонних взоров сада. Тем не менее Тии продолжали мучить сомнения, и она нервно озиралась по сторонам.

– Мой отец... Он не должен узнать о моем приходе сюда, – прошептала она.

Тей улыбнулась и покачала головой, а потом устремила взгляд к высоким небесам.

– Но разве не рассказывал он, как его бог сотворил небо и звезды?

Тии кивнула.

– Да, рассказывал.

– А если это творения Бога, то что дурного, если мы прочитаем по звездам волю небес?

Тии невольно подняла очи к небу.

– Ты правда понимаешь, что они возвещают?

Тей кивнула и очень тихо, с нежностью в голосе пояснила:

– Наши секретные манускрипты повествуют о том, что владычица Исида знала все, что таят звезды, ибо ей были ведомы тайное имя Амона и вся мощь, в нем сокрытая.

– И что ты можешь прочесть по звездам сейчас?

Тей улыбнулась и, наклонившись к Тии, шепнула ей на ухо:

– Завтра. Все случится завтра, как только фараон вернется.

Тии вздохнула с облегчением.

– Неужели все так просто? Мне только и нужно, что провести с ним завтрашнюю ночь?

– Тебе обязательно будет дарован ребенок, ибо я прочла твой гороскоп и не могу ошибиться. Однако остается одно затруднение. Расположение звезд сулит рождение девочки.

– Нет! – вскричала Тии, почувствовав, как ею вновь овладевает отчаяние. – У меня должен родиться сын!

Тей подняла руку.

– Не все потеряно.

– Что я должна сделать?

– Читая твой гороскоп, я заодно прочла и свой собственный. Если завтра я разделю ложе со своим мужем, мне обещан сын. Получается, что наши с тобой судьбы связаны, тесно переплетены. Они так близки, что их можно поменять.

– Это действительно возможно?

– Возможно. С помощью магической силы той, кому я служу.

С этими словами Тей подняла и бережно положила на колени стоявшую у ее ног шкатулку.

– То, что ты сейчас узришь, – прошептала она, – было явлено лишь немногим, ибо сие есть истинный облик Изначальной Владычицы, Обитавшей за Звездами. Не предай моего доверия, о царица, ибо, открывая тебе столь великую тайну, я иду на большой риск.

– Клянусь Богом отца моего, что никогда не пророню об этом ни слова! – воскликнула Тии.

Тей подняла крышку и показала две крохотные статуэтки.

– Кто это? – воскликнула Тии, взяв одну из них и внимательно рассматривая.

Еще никогда в жизни не доводилось ей видеть что-либо столь же ошеломляющее. То было изображение женщины в короне и регалиях Владычицы Исиды, но с длинными тонкими ногами, вспухшим словно волдырь животом и огромным раздутым черепом. Вздрогнув от отвращения, царица подняла глаза на Тей.

– Почему вы изображаете свою богиню в таком виде?

– Потому, что именно так она выглядела, когда спустилась со звезд. Она, Осирис и их брат Сет. Память об этом хранят в храмах с Изначальных Времен, когда боги научили человечество искусствам и ремеслам.

– А что, эти изображения тоже наделены магической силой?

– Так принято считать, – с улыбкой отвечала Тей. – В самых древних и сокровенных наших текстах сказано, что первый человек был слеплен из крови и глины, после чего оживлен Исидой, произнесшей тайное имя Амона. Раз так... – Она потянулась к золоченому ножу. – Нам надлежит верить, что древняя магия не утратила силу и поныне. Дай мне твое запястье, о могущественная царица.

Тии повиновалась, и жрица, сделав тонкий разрез, омочила кровью одну из фигур. Другую она, сделав такой же разрез на своей руке, омочила собственной кровью. Липкая красная жидкость запятнала странные куполообразные черепа и тут же начала быстро впитываться в глину. Тей высоко подняла обе фигурки и подставила их лунному свету.

– Кровь обратится в кровь, прах обратится в прах, – прошептала она и с силой бросила статуэтки на землю.

Они разлетелись вдребезги, но жрица на этом не успокоилась и носком обутой ноги растерла крохотные глиняные осколки в порошок.

– О Исида, услышь мольбу служанки твоей! – шепотом обратилась к своей повелительнице Тей и с этими словами, зачерпнув горсть глиняного порошка, развеяла его по ветру. Потом она повернулась к царице, взяла ее за руки и, крепко сжав их, с улыбкой промолвила: – Теперь ты знаешь, что делать. Завтра ночью, о царица. Это должно случиться завтра ночью.

К следующему дню Тии готовилась с величайшим умением и старанием. Она долго плескалась в ванне, а потом приказала натереть ее тело маслами и благовониями. Пока служанки умащивали ее плоть, Тии не переставала удивляться тому, как странно истончились ее руки и ноги, но в конце концов сумела выбросить из головы все невеселые мысли.

Удовлетворившись наконец тем, как ухожено ее тело, Тии приказала подать наилучший наряд и самые драгоценные украшения, а потом велела любимой служанке уложить волосы. Девушка принялась за дело, в то время как Тии, глядясь в ручное зеркальце, придирчиво рассматривала свое лицо. Увы, увиденное ее не порадовало: лицо сильно исхудало и высокие скулы стали особенно заметными. «Совсем как у статуэток Исиды», – подумала царица, и эта мысль заставила ее содрогнуться. Но она тут же принялась внушать себе, что ничего подобного просто не может быть. Однако статуэтки продолжали маячить перед ее мысленным взором.

Услышав за спиной изумленное восклицание, Тии обернулась и увидела на лице причесывавшей ее служанки плохо скрываемые ужас и отвращение.

– В чем дело? – спросила царица.

Служанка побледнела.

– Не бойся. Говори.

– О моя госпожа, – с дрожью в голосе прошептала девушка, – я прошу прощения, я умоляю...

– Не надо извиняться и не надо меня умолять. Просто скажи, что тебя испугало?

– Госпожа, твоя голова... Твоя голова...

Тии подняла зеркальце, склонила голову вперед и... Зеркальце, выскользнув из ее рук, упало на пол и разбилось. В тот же миг царица вскочила на ноги и, призвав носильщиков, приказала отнести ее в храм Амона.

По прибытии туда она увидела, что наружные ворота закрыты, однако ее приказа оказалось достаточно для того, чтобы их отворили. Получив доступ в храм, она устремилась вперед, проходя одни двери за другими, пока не оказалась перед последней, металлической, возле которой не было привратников. Тии попыталась открыть ее сама, но успеха не добилась.

В гневе и нетерпении царица принялась молотить кулаками по металлическим створкам, громогласно призывая Инена. Наконец дверь отворилась и жрец Амона предстал перед своей сестрой.

– Посмотри! – вскричала она, сорвав с головы парик. – Видишь, как раздулась моя голова? Объясни, что происходит? И не вздумай лукавить или отмалчиваться – я уже видела образы богов Изначальных Времен!

Некоторое время Инен стоял неподвижно, а потом неожиданно расцеловал сестру в обе щеки.

– Ты права, – прошептал он. – Действительно, пора тебе узнать...

Он повернулся и ступил в проем между раздвинутыми металлическими створками.

Последовав за ним, Тии оказалась в длинном узком и темном помещении, наполненном клубящимся дымом. Вдоль одной стены тянулся желоб водовода – такой же, как тот, что в ее покоях вел в ванную. Присмотревшись, Тии сквозь дымку курящихся благовоний разглядела круглый, не заполненный водой бассейн, по другую сторону которого угадывались очертания человеческой фигуры и массивного алтаря. Что все это значит, ей оставалось только гадать.

– Подожди здесь, – велел ей Инен, когда они дошли до бассейна.

Тии остановилась, тогда как ее брат, обогнув углубление, подошел к стоявшему по ту сторону человеку и принялся шептать ему что-то на ухо, время от времени оборачиваясь и указывая рукой в сторону царицы.

Сквозь курящийся фимиам Тии с трудом разглядела собеседника Инена – мужчину с наголо выбритым черепом, одетого так же, как и ее брат. Конечно же, это мог быть только верховный жрец Амона Присматриваясь к нему, Тии поняла, почему ее муж так боялся этого служителя божества. В облике верховного жреца присутствовало нечто нечеловеческое – некая холодная, хищная злоба, заставлявшая вспомнить о смертельно опасных кобрах, которых порой обнаруживали в темных уголках дворцового комплекса. Подумав о змеях, Тии тут же отметила и еще одну черту, роднившую с ними жреца: так же как и они, он был напрочь лишен внешних признаков возраста. Он не сутулился, не выглядел чрезмерно высохшим или изможденным, а на гладком лице не было ни единой морщинки. Его, пожалуй, можно было бы принять за ровесника Инена, хотя царица не сомневалась, что этот человек неимоверно стар.

Когда он в обход бассейна направился к ней, Тии невольно содрогнулась, и жрец, заметив это, оскалил зубы в улыбке, показавшейся ей насмешливой и жестокой. Впрочем, приблизившись к царице, он коснулся ее руки успокаивающим жестом.

– Вижу, ты боишься, – негромко промолвил верховный жрец. – Что ж, в этом нет ничего удивительного. Никто не может без трепета убедиться в своем божественном происхождении и осознать его значение.

– О чем ты?

Верховный жрец крепко сжал руку Тии и повел ее к стене за бассейном, покрытой высеченными на камне рельефными изображениями существ с тонкими конечностями, круглыми животами и гигантскими, раздувшимися черепами.

– Это Исида, – прошептала Тии, указывая на изображение, запомнившееся ей с прошлого вечера.

– Верно. А рядом с ней Осирис и Сет. Боги Изначальных Времен. Боги, сотворившие человека.

– А Амон?

– Что – Амон?

– Разве это не его храм?

– Ею. – Жрец глубоко вздохнул. – Разумеется, это его храм.

– Но изображений Амона в храме нет?

– Нет.

Последнее слово жрец произнес с неожиданной силой.

– Нет, ибо он есть бог, присутствующий здесь незримо, бог неосязаемый, имя коего суть источник высшей силы нашего мира.

– Что это за сила?

– Это сила, позволившая богам сотворить человека из праха земного. Это сила божественной крови, текущей в их жилах. А следовательно, о великая царица... – Он сделал паузу, вперил в нее внимательный взгляд и наконец закончил: – И в твоих жилах тоже.

В тот миг, когда он произнес эти слова, взор его заблистал столь ярко и грозно, что Тии непроизвольно отступила на шаг и коснулась рукой затылка.

– Значит, во мне таится божественная сила? – тихим голосом вопросила царица. – Как же мне ее распознать?

– Способов много, – с улыбкой ответил жрец, – ибо тебе и твоим кровным родичам даровано многое из того, что недоступно простым смертным.

– Скажи мне, – прошептала Тии, – кто же я на самом деле?

Верховный жрец покосился на Инена и снова улыбнулся.

– После того как боги создали человека и оживили его силой тайного имени Амона, они делили ложе с прекраснейшими из своих творений, и их дети, о царица, стали основателями твоего рода. Сами боги давно покинули Египет, но их потомки до сих пор восседают на престоле обоих царств. А мы... – Он указал на себя и Инена. – Мы наследники и преемники тех, кто первым взялся оберегать непрерывность божественной династии и передавать из поколения в поколение восходящую к началу времен священную тайну.

– Значит, – помолвила Тии, переводя взгляд с одного жреца на другого, – вы не позволяли мне стать великой царицей, пока сомневались в моем божественном происхождении?

Верховный жрец кивнул.

– Именно. Лишь чистота божественной крови дает право на трон Египта.

– Но, – подхватил Инен, – когда ты, о сестра моя, упав с высоты, осталась жива, мы поняли, что в твоих жилах течет священная кровь. Ибо таково ее свойство. Потомки богов выживают там, где обычных людей ждет неминуемая смерть.

– И все же, – Тии нахмурилась, и глаза ее сузились, – в тот день, когда все обнаружилось и фараон объявил меня великой царицей, ты, Инен, пришел ко мне и сказал, что предпочел бы иной ход событий. Ведь так все было, о брат мой? Разве нет?

Инен взглянул на верховного жреца, потом взял сестру за руки.

– Да, сестра моя, – шепотом заговорил он. – Дело в том, что сила Амона, заключенная в твоих жилах, ниспослана небесами и далекими звездами и потому не принадлежит нашему бренному миру. А кроме того, в своем внешнем проявлении она способна повергнуть в ужас простых смертных.

– Что ты имеешь в виду? – осведомилась Тии, и голос ее охрип от пугающей, действительно страшной догадки.

Инен снова покосился на верховного жреца, а потом перевел взгляд на покрывавшие стены рельефы с образами богов.

– Ты удивляешься тому, Тии, что мы сохраняем в секрете истинный облик наших творцов и вместо того обычно изображаем их во всем подобными людям, но лишь превосходящими их красой и величием? Но разве сама ты, имея такой облик, захочешь явить его всем своим подданным?

– Уж не хочешь ли ты сказать?.. Нет, это невозможно... Не могу же я стать такой же уродливой, как эти боги!

– Не только можешь, но и непременно станешь... Если не примешь меры предосторожности.

– Меры предосторожности? – прошептала Тии. – А какие именно?

Инен уже в который раз повернулся к стоявшему молча верховному жрецу, и тот медленно кивнул. Потом – от Тии не укрылось и это – брат покосился в сторону подведенного к бассейну желоба и боковой двери, откуда выходил водовод. Потом брат взял сестру за руку, увлек за собой к пустому бассейну и совершенно невозмутимо предложил ей раздеться донага.

– Перед тобой? – Тии воззрилась на него в ужасе. – Да ни за что на свете!

– Придется. Не бойся, я отвернусь.

– Я не могу.

– Делотвое. – Инен пожал плечами. – Но тогда не сетуй на свое обличье, ибо ты знаешь, каким оно вскоре будет.

Тии зажмурилась, а когда снова открыла глаза, Инен мимолетно встретился с ней взглядом и тут же отвел его. Царица глубоко вздохнула и неохотно сняла с себя все до последней нитки.

– Я готова, – сказала она наконец.

– Спустись в бассейн, – велел Инен, по-прежнему не глядя в ее сторону.

Тии, ссутулив плечи и прикрывая грудь руками, ступила на липкие влажные камни. Под ноги она не смотрела, ибо боялась увидеть нечто ужасное.

– Ох, Инен, – прошептала она, – мне так страшно.

– Ничего удивительного, – успокаивающим тоном промолвил брат. – То, что сейчас произойдет, воистину поразительно, а потому и ужасно.

– Но что же все-таки будет? Что должно произойти? – пролепетала она.

– Божественная суть питает себя смертной плотью, поглощая ее так же, как растения впитывают воду. Вот почему, сестра, плоть твоя иссыхает. Ты должна приготовиться к тому, чтобы, подобно растению, увлажнить ее заново.

– Нет! – вскричала Тии.

Но тут из сумрака донее донеслись странные звуки. Повернувшись, она увидела, что верховный жрец ушел, а спустя миг заметила, как по водоводу к бассейну устремился поток жидкости. Царица оцепенела, а жидкость тем временем излилась в бассейн.

– Нет! – снова вскричала Тии, догадавшись наконец, что это такое.

Она бросилась к краю бассейна, намереваясь выбраться из него, но Инен, присевший рядом на корточки, покачал головой.

– Я не вынесу этого! – крикнула его сестра.

– Ты должна, – настаивал жрец. – Это необходимо!

– Нет... – бормотала она, сотрясаясь от рыданий. – Нет, нет, нет...

Спустя какое-то время Тии снова подняла взгляд, и брат поднес к ее лицу зеркальце. Царица боялась посмотреть в него, но когда пересилила страх, то ахнула от изумления.

Она была перепачкана в густой, липкой крови, но взволновало ее вовсе не это. Тии с удивлением обнаружила, что ее плоть, недавно иссохшая и вялая, стала свежей и упругой, щеки округлились, а руки и ноги уже не кажутся непропорционально тонкими.

– Какое чудо! – прошептала она. – Неужели ко мне и впрямь возвращается былая краса?

– Да, сестра моя, – улыбнулся Инен. – Та самая краса, благодаря которой фараон Аменхотеп сделал тебя великой царицей.

Тии смотрела на него молча.

– Омойся в бассейне, – прошептал он. – Ты знаешь, что должна сделать это. У тебя нет выбора.

Еще несколько мгновений она стояла неподвижно, глядя на брата, а потом опустилась на колени и склонила голову. Кровь, струившаяся из желоба, уже наполняла бассейн, и царица принялась омываться ею, словно водой. Жидкость растекалась по ее животу и груди, наполняя все тело нежным, как любовное томление, золотистым теплом. Ощущение это оказалось столь чарующим, что она совершенно потеряла представление о времени и, растворившись в наслаждении, не заметила, как поток крови стал истончаться и бассейн наполнился прозрачной, очищающей водой. Лишь после того, как она, смыв последние кровавые пятна, вновь облачилась в свои одежды, колдовское очарование наконец спало. Тии мимолетно улыбнулась, любуясь своим отражением в снова поднесенном братом зеркале, но потом, вспомнив все случившееся, повернулась и поспешила к выходу из святилища.

В помещении, скрывавшимся за магической железной дверью, у едва освещенной слабым сиянием свечей боковой стены стоял верховный жрец. Завидев ее, он улыбнулся и исчез в тенях. Тии побежала. Услышав за спиной приближающийся топот ног, она оглянулась и увидела догоняющего ее Инена, однако не замедлила бег, ибо теперь стыдилась случившегося и не хотела чувствовать себя соучастницей страшной мистерии. Брат, однако, схватил ее за плечо, и ей пришлось остановиться.

– Пусти меня! – прошипела Тии.

– У тебя не было выбора, – шепнул в ответ на это Инен.

Тии неистово замотала головой.

– Ты сама знаешь, что выбора действительно не было, – повторил Инен. – Если, конечно, у тебя не появилось желания вернуться на женскую половину. Так что, о возлюбленная моя сестра, тебе не в чем меня винить. Ты явилась сюда по доброй воле – и получила то, за чем пришла.

– А как же кровь? – пошептала она. – Ведь она была еще теплой. Сколько же рабов, несчастных пленников, присланных в Фивы фараоном, пришлось умертвить, чтобы вернуть мне былую красоту?

Инен мрачно улыбнулся.

– Скоро ты перестанешь беспокоиться о таких мелочах.

– Никогда!

– Не зарекайся.

Тии посмотрела на брата с ненавистью, а потом неожиданно вывернулась из его хватки и снова бросилась бежать.

– Постой!

Царица невольно замерла, ибо услышала в голосе Инена такую запредельную скорбь, что не смогла поступить иначе.

Она обернулась, и Инен, приблизившись, шепнул ей в самое ухо:

– Я уже говорил, что все, что я делаю, делается ради тебя.

Он глубоко вздохнул, огляделся по сторонам и добавил:

– И в знак этого... вот, возьми.

Он протянул Тии флакончик, и та машинально взяла его из рук брата.

– Пожалуйста, храни его в тайном месте и никому не показывай. Мне запрещено делать подобные подарки.

– Что это?

– Снадобье. Такое же, как то, которым я врачевал твои ссадины, ушибы и раны.

– Но зачем мне это снадобье сейчас?

Инен улыбнулся.

– Пригодится. Добавляй его в вино – и твоя красота долго не померкнет.

Он торопливо поцеловал сестру, мимолетно скользнув губами по ее губам, и зашагал обратно в храм.

Тии проводила его взглядом, а потом, коснувшись спрятанной в складки роскошного одеяния склянки, ощутила прилив радости и неистового возбуждения.

В ту ночь, когда фараон Аменхотеп вернулся во дворец, Тии встретила его во всеоружии красоты и очарования. Царь, увидевший жену такой же, как в тот день, когда она впервые пленила его своей прелестью, совершенно потерял голову. Ночь прошла бурно, а по прошествии девяти месяцев царица родила сына – предсказание звезд сбылось.

Но в этот миг Гарун заметил приближение утра и прервал свой рассказ.

– О повелитель правоверных, – молвил он, – если ты придешь ко мне вечером, я поведаю тебе историю сына царицы Тии, царевича Аменхотепа.

Халиф поступил так, как было предложено: отбыл во дворец, а к закату вернулся в мечеть и поднялся на минарет.

И Гарун аль-Вакиль сказал...

* * *

Первым воспоминанием царевича Аменхотепа были мягкие губы целующей его матери, а вторым – шершавые языки вылизывающих его львов. В то время, конечно, он еще не знал, что эти четвероногие называются львами, но впоследствии боявшаяся их пуще смерти няня прожужжала ему все уши историями о том, как страшные хищные львы терзают и едят маленьких детей. Впрочем, маленького царевича это ничуть не устрашило: похоже, он сам поначалу воспринимал себя скорее как львенка, да и львы, кажется, относились к нему как к своему. И не только к нему: точно так же звери заботились и о его маленькой подружке Киа, дочери дядюшки Эйэ, родившейся в один день с ним и – на сей счет у царевича не было ни малейших сомнений – специально для него. Когда детишки шли вместе на прогулку, львы следовали за ними, лениво порыкивая на всякого, дерзнувшего подойти слишком близко, а по ночам хищники заключали две детские кроватки в кольцо из меха, грив и подергивающихся хвостов. Трудно было бы подыскать более надежную стражу.

Не удивительно, что очень скоро по городу поползли слухи о том, что мальчик и девочка чудесным образом отмечены судьбой и что их оберегают могущественные и грозные чары. Косвенным подтверждением тому служила и необычайная, как говорили, «вдохновляющая соловьев на пение» красота этих детей. Красота особенная, даже пугающая, ибо создавалось впечатление, что они светятся, словно само солнце или лик божества.

Многим из тех, кому случалось видеть царевича скакавшим верхом на льве, как на лошади, или прелестную Киа, бегавшую наперегонки со львами у озера, казалось, будто судьба свела их с богами. Все попытки рассеять это заблуждение оканчивались ничем. Правда, иные стали указывать евнуху, смотрителю женской половины, на то, что девочке в возрасте Киа не пристало бегать где вздумается, и в конце концов ей запретили покидать пределы гарема. Узнав об этом, царевич впал в такое отчаяние, что явившаяся проведать его мать застала сына плачущим навзрыд. Нежно поцеловав мальчика и утерев его слезы своими волосами, она поинтересовалась, чем так огорчен ее сыночек, а услышав ответ, загадочно улыбнулась и пообещала, что скоро запрет будет снят. Так и произошло: в тот же самый день дети снова отправились на прогулку вместе.

С того дня юный царевич пребывал в уверенности, что его матушке подвластно все и нет на свете ничего такого, чего бы она не могла добиться. Создавалось впечатление, будто ей подчиняется даже само время, ибо в отличие от прочих женщин ее красота не увядала с годами. Однако, когда он с удивлением спрашивал мать, в чем состоит секрет ее вечной молодости, та лишь прикладывала палец к губам и задумчиво улыбалась.

Однажды случилось так, что один из львов – все они к тому времени были уже очень стары – занемог, и даже самый искусный лекарь фараона, человек великих умений, отчаялся спасти его жизнь. Печальная весть дошла до царицы, и она поспешила к умирающему хищнику. Преданный лев попытался лизнуть ей руку, но его сил не хватило даже на это. Царица на глазах зачарованно взиравшего на нее сына проронила одну-единственную слезу, после чего извлекла из складок одеяния маленький флакончик и влила в пасть дряхлого льва капельку густой черной жидкости. Прошла всего лишь минута, и лев зевнул. Потом он потянулся, медленно встал и после еще одного могучего зевка начал вертеться, гоняясь за собственным хвостом, словно расшалившийся котенок, понятия не имевший о слабостях и недугах.

Однако впоследствии царевичу пришлось осознать, что даже его матушка не всемогуща Несколько лет спустя, когда они с Киа гуляли по пустыне, один из львов исчез. Его долго не могли найти и в конце концов обнаружили лишь расклеванную стервятниками тушу. Тогда два других льва легли по обе стороны от своего погибшего собрата и отказались вставать. Никакие уговоры на них не действовали. Царевич послал гонца к матери, но хотя царица, бросив все дела, срочно прибыла в пустыню со своим чудодейственным снадобьем, львы к тому времени были уже мертвы. Тии приказала похоронить хищников, но даже когда могила была вырыта, царевич и Киа продолжали обнимать своих верных друзей и стражей и прижимались к их бокам, надеясь уловить хоть слабое биение сердец. Дети не желали верить, что все средства уже бессильны.

– Матушка, – взмолился царевич, – пусть они живут. Не надо зарывать их в яму.

– Увы, сынок, – покачала головой царица, – так устроен мир. Все живущие обречены на смерть.

– Выходит, я тоже умру?

Мать посмотрела на него со странным выражением.

– Ты потомок бога, – ответила она, помолчав. – Это делает тебя не таким, как все.

– Тогда почему я не могу вернуть львов к жизни?

Мать снова улыбнулась, но улыбка быстро погасла. Она устремила взгляд вдаль, к обожженным солнцем оранжевым пескам, и лицо ее почему-то сделалось вдруг таким же безжизненным, как сама пустыня.

– Потому, сынок, – объяснила наконец царица, – что боги даруют жизнь лишь тем, кто одной с ними крови. Всем прочим они приносят смерть. И ты тоже, – добавила она, сжимая царевича в объятиях, – рано или поздно станешь не только свидетелем смерти, но и тем, кто ее несет. Ибо, как я уже сказала, так устроен мир.

Потом она поцеловала его в губы и в растрепанную макушку, но на обратном пути во дворец не проронила больше ни слова.

Слова матери запали царевичу глубоко в душу, но он не решился рассказать об услышанном Киа, которая не переставала плакать в своей кроватке, а при любой попытке утешить и развеселить ее отворачивалась к стене.

В конце концов царевич оставил ее, долго сидел у фонтанов, а потом побежал к озеру, где, как он знал, в этот час имел обыкновение прогуливаться его дед Юаа.

И на сей раз, поспешая к берегу, царевич издалека заметил впереди знакомую фигуру. Подбежав к старику, он схватился за его руку, и некоторое время они шли рядом молча.

Нарушил молчание Иосиф. Подойдя к источнику под раскидистым деревом, он остановился, сел и сказал:

– Когда твоя мама была маленькой девочкой, она очень любила здесь бывать.

Царевич отстраненно кивнул и еще крепче прижался к деду.

– О внук мой, – промолвил Иосиф, чувствуя дрожь маленького тела, – что случилось? Скажи, какая тяжесть легла на твое сердце?

Царевич так и не поднял глаз, но, обнимая деда, поведал обо всем, что не давало ему покоя.

Иосиф тяжело вздохнул, и мальчику неожиданно показалось, что его дедушка гораздо более стар и дряхл, чем он думал.

– Твоя мама, – промолвил наконец старик, – не всегда считала, что сила, которая правит миром, непременно должна быть жестокой.

– Но сам-то ты что думаешь?

– Разве я не учил тебя тому, что существует лишь один истинный Бог, и этот Бог чрезвычайно добр?

– Учил, – промолвил мальчик, но тут же, поджав губы, покачал головой и заявил: – Получается, что кто-то из вас не прав – или ты, или мама.

Иосиф улыбнулся и встал.

– Взгляни на сияющее солнце, – выйдя из тени, сказал он, – и подумай о том, сколь оно дивно и великолепно! – Он указал своим посохом на небо. – Что может сравниться с его сияющим величием? Солнце освещает и согревает всю землю, и, хотя нет на всем свете существа, которому по силам приблизиться к нему, благодать его лучей не минует никого. Воистину без него не было бы чудес этого мира – ни прекрасных животных, таящихся в камышах, ни птиц, воспаряющих в небо со щемящей сердце песней, ни рыб, скользящих серебром в реках и озерах. Но вместе с тем солнце есть не что иное, как образ Бога единого, Бога единственного, и истинно говорю я тебе, о внук мой, что все сотворенное им есть благо!

– Но почему тогда в мире существует смерть? – спросил мальчик, вспомнив погребенных в песках львов.

– Лишь он, Бог всевидящий и всеведущий, знает, что и зачем существует в этом мире. – Иосиф с улыбкой приобнял внука и добавил: – Не думай, будто смерть всегда зло. Сама по себе она может быть великим даром, благословением и облегчением страданий.

– Что ты имеешь в виду?

Иосиф, однако, не ответил.

Мальчик, которому при воспоминании о мертвых львах стало страшно, взглянул в лицо деду и настойчиво повторил свой вопрос:

– Дедушка, что ты имеешь в виду?

– Помнится, – заговорил наконец Иосиф, – беседуя с твоим дедом и моим другом фараоном Тутмосом, я указал ему на то, что само великолепие и разнообразие мира с множеством доступных нам радостей, удовольствий и чудес должно давать силы, дабы мы встречали смерть со светлой надеждой. – Он помолчал. – Да, внук мой, я уже стар, дряхл, утомлен и очень скоро встречу свой смертный час. Но как, скажи, могу я усомниться в том, что и это есть благо, если ежедневно и ежечасно созерцаю вокруг доказательства благости Творца? Что может быть ярче, светлее и теплее солнца?

Старик снова воздел свой посох.

– Когда меня не станет, – прошептал он, – почаще поднимай глаза к солнцу и вспоминай мои слова. Живи по правде, о внук мой, и пусть это станет твоим девизом, ибо я верю, что ты предназначен для великих и благородных деяний. Живи по правде, то есть по воле Всевышнего, и будь благословен его теплом, светом и силой.

С этими словами дед поднял глаза к солнцу. Внук последовал его примеру, но скоро они вынуждены были склонить головы, ибо не смогли выдержать слепящее сияние светила.

В тот день царевич дал себе слово всегда следовать наставлениям деда, а их совместные прогулки, во время которых внук сопровождал старца в качестве поводыря, стали практически ежедневными. И всякий раз, куда бы они ни направлялись, Иосиф указывал мальчику на то, сколь бесконечны красоты и чудеса мироздания, существующие под лучами солнца, жизнетворного диска, за коим кроется лик Вседержителя.

Но по прошествии недолгого времени Иосиф заболел и уже не мог вставать и гулять с внуком. А вскоре горячо любимый дед царевича тихо заснул и больше уже не просыпался. Известие о его кончине повергло в великую скорбь не только обитателей дворца, но и весь Египет, ибо не было у владык этой страны слуги более чтимого и любимого всеми, нежели Юаа. Длинная траурная процессия проводила его тело к каменной гробнице, в которой ему предстояло наконец обрести покой рядом с давно уже почившей супругой. На глазах царевича была опечатана каменная плита, закрывающая вход в склеп. Воспоминания о птицах, взлетавших над тростниками озера, и деревьях, под сенью которых так любил отдыхать дед, повергли мальчика в такую печаль, что он не смог остаться в долине до конца погребальной церемонии. Повернувшись, он бросился бежать, спотыкаясь о голые камни и не обращая внимания на окрики матери. Лишь на тропинке, по которой они часто гуляли с Иосифом, царевич остановился и, вспомнив их беседы, снова поклялся себе всегда соблюдать заветы деда.

С тех пор он уклонялся от посещения храмов, но зато, гуляя с Киа по садам и окрестностям столицы, не уставал восхищаться всеми дивными и прекрасными творениями Всевышнего – от огромного гиппопотама до крошечных лепестков цветка, – жизнь которым даровали благодатные лучи золотистого небесного светила. Мальчик дивился полям, разукрашенным яркими пятнами диких маков, и стадам меланхоличных буйволов, валявшихся во влажной, прохладной тине; дивился болотам, где в великом множестве гнездились разнообразнейшие птицы, обитали змеи с украшенной причудливыми узорами кожей и таились, поджидая добычу, зубастые крокодилы; дивился даже жгучим, рыжим пескам, к которым его соотечественники в большинстве своем относились с ненавистью. Пустыня, казавшаяся другим местом гиблым и страшным, в мыслях царевича всегда была связана со львами, товарищами его детских игр, обитавшими там до пленения. Он знал, что жизнь существует даже в пустыне и что даже там своим существованием она обязана солнцу.

Однако то, что он проводил столько времени в отлучках, привлекло внимание некоторых доброхотов, которые довели свое беспокойство досведения фараона. Царь Аменхотеп, до сей поры отнюдь не баловавший сына излишним вниманием, призвал его к себе и был поражен, увидев не ребенка, а отрока, уже готового стать мужчиной, ибо, подрастая, юный наследник обретал физическую мощь, почти равную его красоте, каковая с самых ранних лет приводила всех в изумление и восторг. Всех, кроме отца. Тот, похоже, неосознанно завидовал сыну, чем во многом и объяснялись их слишком редкие встречи. Кроме того, царь, видимо, понимал, что его манеры и образ жизни едва ли способны вызвать у сына восхищение. Аменхотепа раздражало выражение лица царевича, когда тот смотрел на его чашу с вином или на то, как он слизывает с пальцев соус. А наибольшее раздражение вызывали у фараона совместные появления сына и Тии. Юная красота царевича и неувядающая прелесть царицы заставляли его острее ощущать собственную непривлекательность и осознавать тот факт, что он стареет.

Однако на сей раз фараон воззрился на своего отпрыска не без удовольствия, ибо вид возмужавшего царевича навел его на показавшуюся ему весьма удачной мысль. Делов том, что Аменхотеп не чувствовал влечения к государственным делам. В этом отношении он привык полностью полагаться на Иосифа, а когда советника не стало, едва ли не впал в отчаяние. Теперь ему пришло в голову подготовить сына к царствованию и как можно скорее переложить бремя правления на его юные плечи. Молодой царевич был провозглашен соправителем, и очень скоро его отец смог полностью удалиться от дел и посвятить все свое время удовольствиям и развлечениям. Сын в отличие от отца оказался государем заботливым и рассудительным. Он не растрачивал казну на возведение пышных храмов, не затевал ради прославления своего имени бессмысленных войн, но вместо этого разъезжал по стране, вникая в нужды всех своих подданных, опекал нуждающихся и страждущих и сурово пресекал злоупотребления и насилие со стороны власть имущих. Короче говоря, делал все возможное, чтобы сдержать данное себе и Иосифу обещание «жить по правде».

Со временем царевич пожелал жениться и, естественно, захотел, чтобы ложе и престол разделила с ним Киа. Однако, к его удивлению, отец, до сей поры практически не вмешивавшийся в его жизнь, запретил ему и думать об этом. Вызвав сына в тронный зал, фараон с высоты престола категорически потребовал, чтобы тот женился на своей сестре. Царевич с негодованием отказался, что повергло Аменхотепа в безумную ярость. Царь кричал и топал ногами, лицо его налилось кровью, огромные складки жирной плоти безобразно тряслись. Но юный соправитель не уступал.

– Ты выполнишь мой приказ! – орал побагровевший фараон.

– Ни за что! Ты не можешь заставить меня взять жену по твоему усмотрению.

– Но я могу запретить тебе жениться на Киа!

– Да, отец, сейчас это в твоей власти. Но рано или поздно я сам стану фараоном и тогда смогу поступить так, как мне будет угодно.

С этими словами царевич поклонился и покинул тронный зал.

Аменхотепу осталось лишь брызгать слюной.

А вот Инен, стоявший за колонной и наблюдавший, не вмешиваясь, всю эту сцену, повернулся к своему спутнику, верховному жрецу Амона, и торопливо шепнул что-то ему на ухо. Лица обоих священнослужителей стали еще более угрюмыми.

На следующий день к сидевшему с Киа в саду царевичу подошла мать и, нежно обняв племянницу, попросила оставить ее наедине с сыном. Киа взглянула на царевича, но возражать не стала, а поднялась и ускользнула прочь. Тии сразу же перешла к делу: взяла сына за руку и стала настойчиво уговаривать его жениться на старшей сестре и сделать ее таким образом великой царицей. В отличие от отца она не приказывала и не выходила из себя, а потому и ответ царевича прозвучал более спокойно и почтительно по форме. Но по существу остался прежним: то был отказ. Царица продолжала настаивать, но он лишь покачал головой и рассмеялся.

– Кому-кому, матушка, а тебе едва ли пристало уговаривать меня не жениться на Киа, да еще и ссылаться при этом на нерушимые обычаи. Сама-то ты в нарушение всех и всяческих обычаев, не будучи сестрой отца, заняла ее место и стала великой царицей.

– Это совсем другое дело, – пробормотала Тии, отводя глаза.

– Почему?

Царица беспомощно пожала плечами.

– Такова была воля богов.

– А вдруг воля Бога единого – Бога, в которого, не забывай об этом, веровал твой отец, – состоит как раз в том, чтобы я женился на Киа и сделал великой царицей именно ее?

Тии снова беспомощно пожала плечами и, повернувшись к колоннам, изящным жестом подозвала кого-то к себе. Прикрыв рукою глаза, чтобы не слепило солнце, царевич пригляделся к подошедшему человеку в жреческом одеянии и узнал в нем своего дядю Инена.

Он снова повернулся к матери.

– Если даже тебе не удалось убедить меня изменить принятое решение, то почему ты считаешь, будто дядя добьется большего успеха?

– Потому, что он великий мудрец, познавший множество тайн и лицезревший немыслимые чудеса.

– Сомневаюсь, чтобы он мог быть столь же сведущ и прозорлив, как мой дед.

Царевич увидел, как мать вздрогнула и закусила губу. Потом она почти робко коснулась его плеча и, поцеловав в лоб, сказала:

– О возлюбленный сын мой, разве стала бы я просить тебя сделать что бы то ни было, не будь у меня уверенности в том, что это делается исключительно для твоего блага? Прошу тебя, посиди с дядюшкой и выслушай все, что он тебе скажет. Ибо, повторяю, и он, и я желаем тебе только добра.

Царевич призадумался, с сомнением посмотрел на мать, но потом пожал плечами, склонил голову и выполнил ее просьбу – последовал за Иненом из дворца в храм Амона, в самые его сокровенные глубины. Створы металлической двери плавно разошлись перед ними в стороны, и они проследовали в находящееся за ней помещение с круглым, пустым бассейном. Там дядюшка показал племяннику высеченные на стенах рельефы – тайные образы Осириса и иных богов, а потом поведал царевичу о том, что он по прямой линии происходит от этих неземных существ и является носителем их священной крови.

– С начала времен фараоны женились на собственных сестрах, чтобы сохранить в своем потомстве чистоту божественной крови, – молвил он под конец, и в голосе его неожиданно прозвучал гнев. – Как же ты дерзаешь нарушить сей непреложный обычай? Разве это не столь же кощунственно, как попытаться запрудить Млечный путь или священное русло дарующего жизнь Нила?

– Нет, – ответил царевич, – ибо сие суть дары Бога единого, пребывающего на небесах.

– Непрерывная линия священной крови есть дар великого бога Осириса.

– Нет, – повторил царевич, – ибо истинный Бог лишь один.

Инен едва заметно улыбнулся.

– Ты изменишь свое мнение, о царевич, когда, встретив свой смертный час, познаешь, что твоим подлинным уделом является бессмертие.

– Все люди смертны.

Улыбка Инена стала еще шире.

– Люди – да. Но не носители крови фараонов, божественной крови Осириса. Той крови, которая течет и в твоих жилах.

Царевич, однако, лишь презрительно рассмеялся.

– Я видел гробницы, в которых покоятся мои предки.

– Эти гробницы не более чем врата в вечное царство Осириса. И ты вступишь в это царство, даже не желая того, лишь по праву твоего божественного происхождения.

Несколько мгновений царевич внимательно смотрел на собеседника, а потом покачал головой.

– Я не верю в Осириса. Равно как не верю и твоим словам.

– Придет время – и ты поверишь.

– Я так не думаю.

– А я утверждаю, что рано или поздно настанет момент, когда кровь твоя станет твоей судьбой и отречься от этого будет нельзя.

– Что ты имеешь в виду?

Инен не ответил, однако от царевича не укрылось, что дядя его метнул быстрый взгляд в сторону бассейна.

– С меня довольно, – с неожиданно прорвавшимся раздражением заявил юный наследник и повернулся назад, к металлическим дверям.

Но Инен устремился за ним и удержал его, схватив за руку.

– И для тебя, да и для госпожи Киа, – прошептал он, – будет лучше, если ты оставишь ее теперь, до того как у вас появится ребенок.

– Почему? – спросил царевич, неожиданно почувствовав, как его охватывает тревога.

Собственный вопрос показался ему сравнимым с хрупким кувшином, сброшенным с крыши и падавшим в полной тишине... Он ждал, когда раздастся звук удара, но его не последовало.

Наконец дядя прокашлялся и прервал затянувшееся молчание:

– Надеюсь, она еще не носит твоего ребенка?

Царевич не ответил, но, хотя он и попытался сохранить бесстрастное выражение, дядя, похоже, угадал истину по его лицу.

– Я уповал на то, что до этого не дойдет. – Инен тяжело вздохнул. – Поскольку в жилах ребенка будет и твоя кровь, не исключено, что он вырастет таким, как ты. Но более вероятно... – Он встретился с царевичем глазами и удержал его взгляд. – Более вероятно, что твое дитя умрет еще до рождения.

– С чего ты взял? Почему?

– Как я уже говорил, причина коренится в твоей крови. Твой отпрыск должен унаследовать ее или... появиться на свет мертворожденным. – Он протянул руку и мягко коснулся плеча племянника. – Поверь мне, твоя мать говорила чистую правду. И она, и я заботимся только о твоих интересах.

Некоторое время царевич стоял как вкопанный, а потом стряхнул руку дяди с плеча и, повернувшись, побежал прочь через темные залы и переходы храма к отдаленному золоту дня, к солнечному свету. После этого в течение полугода он не только не приближался к храму Амона, но даже не разговаривал с дядей и, несмотря на самые горячие увещевания матери, все свое внимание и заботу посвящал Киа и их еще не родившемуся ребенку. Однако, несмотря на все предосторожности, схватки у роженицы начались за несколько недель до срока, а ребенок появился на свет крохотным, с деформированными конечностями и... мертвым. Целую неделю ни царевич, ни Киа не показывались на людях, переживая свое горе вдвоем, а когда сын фараона наконец прервал свое затворничество, выражение его похудевшего, измученного лица многим показалось странным.

С того дня наследник престола открыто объявил о своей приверженности культу единого Бога, однако, поскольку Иосиф уже умер, наставить его в канонах и обрядах этой веры было некому. Помогала память о долгих беседах, которые вел с ним дед, стоя в тени деревьев и указывая на дневное светило. Вот почему он нарек единого Бога именем «Атон», что на языке язычников означало «Солнце». Он продолжал печься о благе подданных, был доступен для бедных, слабых и угнетенных и повсюду заявлял, что «жить по правде» означает выполнять волю Атона, дарующего жизнь всему сущему.

Случилось так, что однажды к нему явился запыленный и изможденный нубиец, преодолевший огромное расстояние от собственной крохотной деревушки до могучих Фив. Он пришел молить об освобождении сына, угнанного в рабство войском фараона Аменхотепа. Но сердобольный правитель не ограничился тем, что снизошел до мольбы старика, но и повелел освободить всех нубийских пленных. Следом за нубийцем с подобной же просьбой к нему обратился старый сириец, за ним – ливиец, и ни один из просителей не встретил отказа. При этом правитель просил всех возносить хвалу и благодарность не ему, а Атону, ибо солнце равно светит всем людям и все они равны пред его божественным ликом.

Но когда об этом прознал фараон Аменхотеп, он, в кои-то веки отвлекшись от своего пьянства, обжорства и распутства, сам явился к сыну, причем в еще большем гневе, нежели в момент обсуждения вопроса о женитьбе. Содрогаясь от ярости, он потребовал объяснений, по какому праву сын распустил по домам пленных, которых он, фараон, приказал согнать в свою столицу.

– А зачем они здесь нужны, – сказал, неожиданно рассмеявшись, царь, – ты, о сын мой, со временем узнаешь сам.

Царевич в ответ лишь покачал головой и пояснил, что коль скоро лучи солнца согревают и освещают всех, то все равны пред его ликом, и ни один человек не вправе лишать другого свободы.

Фараон, услышав это, снова рассмеялся.

– Люди не равны друг другу, – заявил он, – и уж тем более простые смертные не равны потомкам богов. Мир устроен так, что твари могучие пожирают слабых и великие – малых. Плоть питается плотью, кровь – кровью, и все сущее во вселенной поддерживает свое существование именно таким образом. Жизнь продолжается за счет смерти – таков извечный порядок, и тебе наконец пора понять, где в нем твое место.

С этими словами фараон схватил царевича за руку и повелел подать колесницы и оружие.

Лучшие охотники и воины во главе с главным колесничим и дядей царевича могучим Эйэ сопровождали царя и его сына. Войско встало лагерем среди песков. В тени утеса был разбит великолепный шатер, где на роскошных коврах и подушках фараон Аменхотеп предался, как это у него водилось, чревоугодию и пьянству, вкушая яства с золотых блюд и вино из золотых кубков.

Эйэ при этом отсутствовал, а когда появился и шепнул что-то фараону на ухо, тот, удовлетворенно хмыкнув, поднялся на ноги. С помощью двоих слуг он взошел на колесницу, а сыну повелел ехать рядом с ним.

На гребне кряжа царь остановил лошадей и указал вниз, на стадо диких коз, испуганно бившихся в устроенном охотниками загоне. Царевич огляделся, высматривая, что могло их так напугать, и увидел трех припавших к песку черногривых львов.

Неожиданно один из них прыгнул, мгновенно подмяв козу тяжестью своего тела. Следом, оскалив клыки и огласив пустыню голодным ревом, прыгнули двое других – и в их безжалостных когтях затрепетала добыча.

Глядя на то, как темная густая кровь пятнает тусклый песок, фараон удовлетворенно рассмеялся и ткнул царевича локтем в бок.

– Ну что, сын мой, надеюсь, теперь ты видишь, как в действительности устроен мир?

Царевич не ответил, но вспомнил, как и мать говорила ему, что со временем он неизбежно станет носителем смерти.

Царь Аменхотеп, неверно истолковав молчание сына, снова издал смешок, а затем, натянув вожжи, направил колесницу вперед. Возле изгороди он остановил лошадей. Эйэ, отличавшийся чудовищной силой, согнул лук, нацепил тетиву и передал оружие фараону. Аменхотеп выстрелил.

Пушенная из мощного лука стрела задела бок одного из хищников. Лев зарычал, а когда на желтой шкуре выступила кровь, прыжками помчался к колеснице. В ярости он бросился на изгородь, но она оказалась чрезвычайно прочной и высокой, и вырваться из загона хищнику не удалось.

Прицелившись, Аменхотеп выпустил еще одну стрелу и, оставив раненого льва биться о неодолимую преграду, погнал колесницу вокруг загона, выпуская стрелу за стрелой в остальных хищников.

Когда все три льва были ранены, он вручил свой лук и полный колчан стрел сыну и, указав на обезумевших от боли и ярости зверей, приказал:

– Прикончи их.

Царевич воззрился на лук, словно не понимая, что держит в руках.

– Прикончи! – взревел фараон. Волосы его заблестели от пота, жирные складки плоти заколыхались.

Но юный наследник уронил лук на песок.

Фараон вытаращился, словно не мог поверить своим глазам.

– Трус! – заорал он, и его крик, отдавшись эхом от утесов, был поглощен тишиной пустыни.

Царевич заметил, что все воины и охотники застыли как статуи, а его дядюшка Эйэ отвел глаза.

– Трус! – повторил Аменхотеп с таким видом, словно готов был задушить сына, но тот, ловко спрыгнув с колесницы, поспешил к ограде загона, представлявшей собой натянутую на жерди прочную сеть.

Выхватив нож, царевич проделал в ней дыру, а потом направился к одному из львов, который, пытаясь вырваться, запутался в повалившейся сети и уже почти задохнулся.

Два других льва, почувствовав свободу, с пеной ярости на мордах устремились к царевичу, но, когда тот повернулся и бестрепетно взглянул в их пылающие глаза, озадаченно замерли, а потом, огрызаясь, медленно отступили.

Подойдя к отчаянно бившемуся в сети льву, царевич освободил его от пут, а заодно и от вонзившихся в бок стрел. При этом он гладил огромного зверя по гриве, а тот, прикрыв глаза, урчал от удовольствия. Избавив от стрел и двух других хищников, царевич вернулся к проделанной им в ограждении дыре и резким рывком раздвинул ее края.

Мощные звери осторожно миновали юношу и уже за пределами загона застыли, поигрывая хвостами и не сводя горящих глаз с фараона, остолбеневшего от ужаса в своей колеснице. Еще через несколько мгновений они, напоследок тряхнув великолепными гривами, прыжками умчались прочь.

Царевич подошел к собственной колеснице. Эйэ поднял с земли лук, собрал стрелы и вручил оружие сыну фараона. Лицо главного колесничего оставалось бесстрастным, но в глазах его промелькнуло выражение безмерного удовольствия.

Когда царевич вернул лук и стрелы отцу, тот ничем не выдал своего отношения к случившемуся, но поднял руку и, коснувшись лица сына, прошептал:

– Твои щеки становятся впалыми. Тебе следует проявить осторожность, сын мой, иначе... – Тут толстые губы фараона сложились в некое подобие улыбки. – Иначе скоро от твоей хваленой красоты не останется и следа.

С этими словами он повернулся, взметнул бразды колесницы и отдал приказ возвращаться во дворец. На протяжении всего пути по пустыне царь не проронил больше ни слова, но по прибытии в Фивы велел сыну сопровождать его в храм Амона.

Когда они вместе въехали на передний двор храмового комплекса, Аменхотеп снова потянулся к лицу своего наследника, а потом, заставив его наклонить голову, прощупал затылок.

– Да, – прошептал фараон, – время пришло. Ибо, я говорю это тебе снова, сын мой, ты не можешь перестать быть тем, кем являешься, а значит, вынужден будешь признать ту непреложную истину, что мир зиждется на крови.

Потом он рассмеялся, словно бы торжествуя, а лицо его при этом – так, во всяком случае, показалось царевичу – выдавало нетерпение, граничившее с неистовством.

Наследник позволил взять себя за руку и увлечь вглубь храма, однако в этот момент он еще меньше, чем обычно, боялся отца и благоговел перед тайнами, на которые вечно намекали его родители.

Да и сам храм при всем его монументальном величии показался ему не столь грандиозным, как во время прежнего посещения. Почему-то сегодня во внутренних дворах почти не видно было жрецов, а из помещений куда-то удалили многих идолов и элементы роскошного убранства.

Бросив взгляд на пустой постамент, где, судя по всему, прежде стояла статуя, царевич подумал о том, как легко такой «бог» может быть удален и со своего пьедестала, и из людской памяти. А когда он приблизился к раздвижной металлической двери, в голову пришла иная мысль: если можно заставить людей забыть даже имя бога, то уж изменить обычай, каким бы древним он ни был, и вовсе не составит труда.

Эта мысль не оставила наследника трона и после того, как отец открыл ему страшную и отвратительную тайну священного бассейна.

– Этого я делать не стану! – решительно заявил царевич, глядя на дно каменной чаши. – Ни за что и никогда!

– Но ты должен! – вскричал его отец, в голосе которого ярость смешалась с мукой и отчаянием. – Взгляни, каким ты станешь, если откажешься. – Он указал на стены, на изображения уродливых богов. – Разве ты сможешь жить в столь безобразном обличье?

– А разве у меня есть иной выбор? – ответил вопросом на вопрос царевич. – Если речь идет о том, стать мне уродом, как они, или убийцей, как ты, я выбираю первое. Несчастным пленникам не потребуется проливать кровь, только лишь ради того, чтобы мне нравилась собственная внешность.

С этими словами он бросил последний взгляд на бассейн, на миг встретился глазами с отцом и покинул святилище. Больше он туда не возвращался, а когда спустя месяцы и годы перемены в его внешности стали заметны, он не попытался скрыть их, а, напротив, нарочито демонстрировал как свидетельство своей непреклонной приверженности «жизни по правде».

Было также замечено, что после того памятного дня фараон Аменхотеп с трудом выносил присутствие сына и старался видеться с ним как можно реже. Он окончательно удалился от дел и предавался исключительно развлечениям, так что наследник престола стал практически единоличным правителем Египта.

Но тут Гарун заметил приближение утра и прервал свой рассказ.

– О повелитель правоверных, – молвил он, – приходи сюда вечером, и я поведаю тебе, как были открыты некие ужасные тайны.

Халиф поступил, как было предложено. На закате он вернулся в мечеть и поднялся на минарет.

И Гарун аль-Вакиль сказал...

* * *

Тии никогда не забывала о том, какие муки довелось ей испытать при рождении царевича, однако на сей раз, почувствовав внутри себя раздирающую боль, сразу поняла, что ей предстоят несравненно более трудные роды. Всякий раз, когда боль хоть чуточку отпускала, она корила себя за то, что девять месяцев назад не сумела оказать сопротивление требованиям пьяного мужа и вынуждена была вынашивать второго ребенка Мучительные спазмы доводили царицу едва ли не до безумия, и ей казалось, будто поселившиеся в животе злобные чудища, разрывая ей внутренности и промежность, стремятся выбраться на волю. Чудищ этих она, разумеется, не видела, но представляла себе очень хорошо: скользкие, с тонкими конечностями и, кажется, выпуклыми черепами.

Когда боль в очередной раз ненадолго отступила, царица осознала, что ее поддерживают чьи-то заботливые руки. Она подняла глаза и узнала Киа.

– Что... – с трудом пролепетала Тии. – Как... Ты...

– Я услышала твои крики, – пояснила племянница. – Не могла заснуть, вот и пришла.

Тии схватилась за свой живот, а потом ее взгляд непроизвольно упал на уже начавший округляться живот племянницы.

«Не удивительно, – подумала царица, – что Киа так встревожена. Станешь нервничать, когда видишь картину мук, ожидающих тебя в скором будущем, да еще и сознаешь, что все эти муки напрасны...»

Вернулась боль: шипящие монстры снова запустили свои пальцы в ее плоть. Тут она неожиданно почувствовала во рту горечь, а когда почти неосознанно сглотнула, боль отступила и чудовища исчезли. Тии открыла глаза и увидела в руках Киа флакончик с черной, густой жидкостью.

– Откуда... это?.. – прошептала царица, глядя на склянку. – Я думала... Это страшная тайна... Где... ты... взяла?..

– Это твой брат, – пояснила Киа. – Инен, жрец Амона. Он сказал, что это снадобье не простое, а магическое. – Она посмотрела на склянку. – Неужели оно тебе не помогло?

– Помогло. – Тии слабо кивнула и попыталась улыбнуться. – Конечно же помогло.

– Только ты... – Киа боязливо покосилась на склянку в своей руке. – Только ты, пожалуйста, ничего не говори царевичу. Он не должен знать, что я воспользовалась этим зельем.

– Не бойся, я не проболтаюсь.

Тии улыбнулась снова. Боль вернулась, но на сей раз она показалась царице мягкой, как набегающая волна, и она отдалась ей, усыпляющей и погружающей во