Book: Дорога на райский остров



Виктория Холт

Дорога на райский остров

НОЧЬ БУРИ

В ночь большой бури наш дом, как и множество других в деревне, получил повреждение, и благодаря этому было сделано открытие. Мне было в ту пору восемнадцать лет, а моему брату Филипу — двадцать три, и в последующие годы я часто поражалась тому, что за этим последовало, и строила предположения о том, насколько же по-другому все могло сложиться, если бы не эта буря.

Буря пришла после одного из самых жарких периодов, какие можно было припомнить, когда температура зашкаливала за тридцать градусов, и почти все разговоры вертелись вокруг погоды. Из-за жары умерли двое стариков и один ребенок, в церквях шли молебны о дожде, старая миссис Терри, которой уже стукнуло девяносто и которая после бурно проведенной юности и не слишком добродетельного зрелого возраста лет в семьдесят с хвостиком ударилась в религию, заявила, что Бог наказывает Англию в целом, а Большой и Малый Стэнтон в частности, моря голодом скот, осушая ручьи и не давая достаточно влаги для урожая. День Страшного Суда приближался, и в ночь бури даже наиболее скептически настроенные из нас были склонны поверить, что, возможно, она и права.

Я прожила всю жизнь в Грине в старом поместье в стиле Тюдоров, где правила Бабуля М. "М" — означало «Мэллори» — нашу фамилию, а Бабуля М получила такое имя, чтобы отличать ее от Бабули К — бабушки Крессет, ибо в тот момент, когда умерла моя мать, что совпало с моим рождением, началась Война Бабуль.

Они обе хотели забрать нас, — рассказал мне Филип, когда мне было четыре года, а он уже был осведомленным девятилетним мальчиком. И то, что мы были так нужны, придавало нам особую важность в собственных глазах. Филип рассказал мне, что Бабуля К предлагала взять к себе одного из нас, а Бабуле М — оставить себе второго, иными словами, разделить нас, словно мы были клочком земли, за которые сражались генералы. После этого я долго не могла доверять Бабуле К, потому что самым важным для меня в жизни человеком был Филип. Он всегда был рядом, мой старший брат, мой защитник, более умный, имевший за спиной пять бесценных лет опыта которых не было у меня. Порой мы ссорились, но эти разногласия только яснее давали мне понять, насколько важен он был для меня, потому что когда Филип на меня сердился, я ужасно переживала.

Предложение поделить нас, к счастью, вызвало негодование у Бабули М.

— Разлучить их? Никогда! — был ее боевой клич, причем она решительно подчеркивала тот факт, что в качестве бабушки по отцовской линии у нее больше прав. В конце концов Бабуля К была побеждена и вынуждена согласиться на компромисс, заключавшийся в проведении коротких летних каникул раз в году в ее доме в Чешире, однодневном визите время от времени, платье в подарок для меня и матросках для Филипа, чулках и перчатках для нас обоих, а также в подарках на Рождество и дни рождения.

Когда мне было десять лет, с Бабулей К случился удар и она умерла.

— В хорошенькое же положение она бы нас поставила, если бы дети были у нее, — услышала я комментарий Бабушки М, обращенный к Бенджамину Даркину — одному из немногих людей, когда-либо возражавших Бабуле М, однако он мог это себе позволить, поскольку работал в мастерской с двенадцатилетнего возраста и, по словам Бабули М, знал в искусстве составления карт больше любого другого человека.

— Едва ли можно винить эту леди в том, что произошло по воле Божией, миссис Мэллори, — с мягким упреком заметил Бенджамен в этот раз, и, вероятно, потому, что это был Бенджамен Даркин, Бабуля оставила его замечание без внимания.

Бабуля М вела себя в Малом Стэнтоне как помещица, а выезжая в Большой Стэнтон, что она делала в то время каждый день, она восседала в экипаже с кучером Джоном Бартоном и маленьким Томом Терри, потомком пророчицы судьбы и нынешней добродетельной девяностолетней миссис Терри, на запятках кареты.

Когда Филипу, на мой взгляд, самому мудрому человеку на Земле, было восемнадцать лет, он говорил, что люди, ставшие кем-то, бывают более преданы своему делу, чем те, кто получил все при рождении. Он намекал на то, что Бабуля М не была по рождению дворянкой. Она просто вышла замуж за Дедушку М и таким образом стала одной из Мэллори, живших в поместье со времен его постройки в 1573 году. Мы это знали, потому что дата была выгравирована на фасаде дома. Однако среди Мэллори никто так не гордился своим именем, как Бабуля М.

Я никогда не знала Дедушку М. Он умер до того, как началась великая Битва Бабуль.

Бабуля М управляла деревней так же умело и автократично, как и своим хозяйством. Она председательствовала на праздниках и базарах и держала в строгости нашего мягкого священника и его «безмозглую» жену. Она заботилась о том, чтобы утренние и вечерние службы хорошо посещались, и по воскресеньям каждый слуга и служанка были на своем месте в церкви, а если какие-то серьезные обязанности препятствовали этому, существовала некая очередность — кто пропустил одну воскресную службу, должен непременно быть на следующей. Излишне упоминать о том, что мы с Филипом присутствовали всегда и степенно, по-воскресному, шествовали через Грин от поместья к церкви по обе стороны от Бабули М, чтобы занять свои места на скамье Мэллори по ту сторону, где находился запятнанный стеклянный оконный витраж с изображением Христа в Гефсиманском саду, подаренный одним из наших предков в 1632 году.

Однако больше всего, наверное, Бабуля М была предана мастерской. Для помещицы это было необычным — быть связанной с каким-то делом и так много внимания уделять мастерской. Однако это была необычная мастерская.

По сути дела, это был алтарь славы Мэллори, ибо Мэллори когда-то были великими навигаторами, совершавшими путешествия по всему миру. Они хорошо служили своей стране со времен королевы Елизаветы, и Бабуля М пребывала в твердом убеждении, что морским господством держава во многом обязана Мэллори.

Один из Мэллори плавал с Дрейком. В семнадцатом веке они уходили на поиски приключений, однако у них был один интерес, отличавший их от других. Это было не стремление захватывать вражеские испанские и голландские суда, а страстное желание нанести весь мир на карту.

По словам Бабули М, Мэллори вписали свое имя в мировую историю, и не только в историю Англии: они облегчили навигацию сотням — нет, тысячам великих искателей приключений по всему миру, и эти отважные мореплаватели и исследователи Земли многим были обязаны картам Мэллори.

Мастерская находилась на главной улице Большого Стэнтона. Это было древнее трехэтажное здание с двумя сводчатыми окнами на нижнем этаже, по обе стороны от каменных ступеней, что вели к входной двери.

Позади мастерской, во дворе, находилось другое здание, где помещались три паровые машины. Для нас это была запретная территория, разве что нас сопровождал кто-то из взрослых. Меня машины не особенно интересовали, зато Филип проявлял к ним огромный интерес. В одном из сводчатых окон помещался огромный глобус, расписанный голубыми, розовыми и зелеными красками, в детстве он совершенно меня завораживал. Когда я ребенком посещала мастерскую в обществе Бабули М, Бенджамин Даркин вертел такой же глобус в переднем комнате, показывал мне великие синие моря, землю и ее границы, выделял розовые участки глобуса — ту часть, что была британской. Я полагала, что это было дело рук славных Мэллори, начертивших карты, чтобы указать путь исследователям.

Филипа визиты в мастерскую так же возбуждали, как и меня, и он часто говорил со мной об этом. В нашей классной комнате были карты, и, посещая нас там, Бабуля М частенько задавала нам вопросы по атласу. Географии отдавалось предпочтение перед всеми остальными предметами, и Бабуля М была счастлива, что мы проявляли к ней интерес.

В другом окне мастерской находилась огромная карта мира. Она казалась великолепной, распростершись перед нами с африканским континентом по одну сторону и двумя Америками — по другую. Море было ярко-синего цвета, земля темно-коричневого и зеленого. Там были и наши острова, казавшиеся совсем маленькими, прямо слева от смешного тигра — Скандинавии. Но самым величественным было имя нашего предка, начертанное золотом в правом углу:

ДЖЕТРО МЭЛЛОРИ, 1698.

— Когда я вырасту, — говорил Филип, — у меня будет корабль, и я измерю моря. Тогда мое имя тоже будет написано золотом в низу карты.

Бабуля М подслушала это, и ее лицо расплылось в широкой счастливой улыбке, поскольку именно к этому она и стремилась, и, по-моему, она поздравляла себя с тем, что вызволила своего внука из когтей Бабули К, которая попыталась бы сделать из него архитектора или Даже политика, ибо ее семья растила людей этих профессий.

С годами я кое-что узнала о семейной истории и обнаружила, что Бабуля М никогда не одобряла брака своего сына с Флорой Крессет. Флора, судя по портрету, висевшему в галерее, была очень хорошенькой, но хрупкой и слабенькой, поэтому она и умерла при моем рождении. В то время так много женщин умирало при родах — и детей тоже, что выжить в определенном смысле было маленькой победой. Я сказала Филипу, что такая цепкость женщин — показатель того, что человеческая раса продолжает свое существование, а он на это ответил: «Ты и впрямь иногда говоришь глупости».

Филип был более земным человеком, чем я. Я была мечтательной и романтичной. Филипа интересовала практическая сторона составления карт, вычисления и измерения, и у него просто руки чесались в ожидании, когда он возьмется за компас и прочие научные приборы того же рода. А я размышляла, кто живет в этих далеких местах. Мне было интересно, как они живут, и глядя на острова посреди синих тропических морей, я придумывала различные истории о том, как поеду туда, буду жить среди этих людей и изучать их обычаи.

Мы были совершенно различны по взглядам, Филип и я.

Возможно, именно поэтому мы так хорошо ладили между собой.

Каждый из нас дополнял другого. Без сомнения, из-за того, что у нас не было матери — и в определенном смысле, отца, хотя он был жив, — мы обратились друг к другу.

Когда наш отец привез в поместье новобрачную, он работал в семейном деле. Естественно, его воспитали так нее, как теперь Филипа.

Возможно, если бы наша мать не умерла, отец по-прежнему оставался бы здесь и более или менее делал бы то, чего хотела от него Бабуля. Однако после смерти моей матери он не мог больше выносить жизнь в поместье. Наверное, здесь было слишком много воспоминаний. К тому же, вполне возможно, что он невзлюбил ребенка, занявшего место в жизни за счет той, кто была горячо любима. Как бы то ни было, он решил на время уехать и поработать в Голландии, в фирме по изготовлению карт — так, ненадолго, чтобы оправиться от потери жены. Голландия была страной, с давних времен рождавшей ведущих картографов, и в то время Бабуля М считала, что это хороший план, способный помочь сыну оправиться от горя и одновременно приобрести новый опыт.

Однако отец остался в Голландии, не изъявляя желания возвращаться. Там он женился на голландке по имени Маргарита, ее отец был богатым торговцем-экспортером, и, к великому отвращению Бабули, отец стал партнером в его деле, предпочтя почетное ремесло картографа профессии, которую Бабуля презрительно именовала «коммерцией». У меня были два сводных брата и сестра, которых я никогда не видела.

Шел разговор о том, чтобы Филип отправился погостить к отцу, однако Бабуля М всегда этому препятствовала. По-моему, она боялась, что Филип может соблазниться экспортной торговлей. Так что наш отец обосновался с новой семьей в Голландии и, похоже, удовольствовался тем, что поручил нас заботам Бабули М.

В день моего восемнадцатилетия — это было в мае, примерно за три месяца до бури — гувернантка, что провела со мной семь лет, уехала, поскольку я больше не нуждалась в ее услугах. Я знала, что Бабуля начала подумывать о том, чтобы подыскать мне мужа. Никто из молодых людей, приглашавшихся в дом, до сих мне не нравился. Кроме того, в таком прозаическом замысле я не видела ничего романтического. В Большом Стэнтоне жили Голтоны, у которых был сын Джералд. Они были очень состоятельными и имели дело в Лондоне, находившемся всего в двадцати милях от Большого Стэнтона — не так далеко, чтобы полностью отрывать папашу Голтона от семьи. Джералд сопровождал отца в Лондон, где они часто проводили по несколько недель, а их посещения деревни были довольно кратковременными. Джералд, стань он моим мужем, подолгу не бывал бы дома, но когда я поняла, что это меня не огорчает, я тут же увидела, что он не вписывается в мои романтические сны.

Был также Чарлз Фентон, сын сквайра Мерлингтона — охотник на лис, любитель пострелять, словом, спортсмен. Очень веселый, он смеялся почти по любому поводу, так что в его обществе люди начинали тосковать по некоторой меланхолии. Мне нравилось общество обоих молодых людей, но мысль о том, чтобы провести с ними всю жизнь, нисколько не вдохновляла.

Бабуля М сказала:

— Ты должна еще поучиться, как вести себя в обществе, дорогая. Рано или поздно молодая женщина должна сделать выбор, и выбирать надо из того, что есть. Те, кто откладывают это на более поздний срок, часто обнаруживают, что выбирать уже не из чего.

Грозное предупреждение, да вот мои восемнадцатилетние уши были к нему глухи.

И вообще, чем плоха была жизнь такая, как она есть?

С Филипом Бабуля была более осмотрительна. Он ведь приведет жену в поместье. Она станет Мэллори, тогда как я, выйдя замуж, откажусь от этой блистательной фамилии. Я не сомневалась, что в свое время Бабуля М с некоторым опасением думала о прибытии в поместье Флоры Крессет. Да, она подарила Бабуле двоих внуков, однако хрупкость Флоры стоила Бабуле сына, которым теперь, по ее выражению «распоряжалась эта голландка».

После этой женитьбы у Бабули не находилось для голландцев ни одного доброго слова.

— Но, Бабуля, — напомнила я ей, — вы же сами говорили, что из этой страны вышли лучшие картографы мира. Кое-кто из самых древних исследователей… и сам Меркатор был фламандцем. Подумайте о том, чем мы им обязаны.

Бабуля М разрывалась между двумя противоречивыми чувствами: удовольствием, которое всегда испытывала, когда я проявляла интерес к семейному делу, и недовольством от того, что с ней спорят.

— Это было давно. Кроме того, именно голландец впервые стал покупать черно-белые карты и раскрашивать их. А потом продавал по бешеным ценам.

— А его последователи позднее великолепно этим пользовались, — заметила я.

— Ты очень несговорчива, — отозвалась Бабуля, однако она была не слишком недовольна и поступила так, как делала всегда, когда не была уверена в том, что ей удастся выиграть спор, — переменила тему разговора.

Бабулю крайне радовало то, что посещение мастерской я считала удовольствием, и иногда во второй половине дня, разумеется, после занятий в классной комнате, мы с моей гувернанткой отправлялись в Большой Стэнтон, и я проводила в мастерской несколько приятных часов.

Меня всегда ужасно интересовали разговоры с Бенджамином.

Вся его жизнь была в картах. Иногда он водил нас с Филипом в здание, где печатались карты, рассказывал о современных достопримечательностях и о том, как в старые времена они пользовались деревянными печатными формам. Это называлось рельефной печатью, потому что формы местами были покрыты краской, и она переводилась на бумагу и рельефно выступала.

— А теперь, — с гордостью говорил Бенджамин, — мы используем медь.

Меня технические подробности весьма утомляли, а вот Филип задавал бесчисленные вопросы о разных процессах. А я в это время стояла рядом, не прислушиваясь к разговору и разглядывая карты на стенах. Большей частью это были копии карт, составленных в шестнадцатом, пятнадцатом и даже в четырнадцатом веках, и я думала о тех отважных исследователях, которые отправлялись в эти места впервые и открывали новые земли.

Филип проводил в мастерской много времени, и когда ему исполнился двадцать один год и образование его было закончено, он стал проводить там целые дни, работая с Бенджамином и обучаясь делу. Бабуля М была в восторге.

Мне было крайне неприятно оказаться не у дел, и Бенджамин это понимал. Он, как и Филип, сочувствовал, мне, поскольку я родилась девушкой, что не позволяло мне принимать активного участия в самом необыкновенном деле.

Однажды Бенджамин рассказывал о раскрашивании карт: по его мнению, вскоре должна была произойти кардинальная перемена, и нам следует выставлять на рынок цветные литографии.

Он показал мне оттиск — не карту, а довольно сентиментальную картинку, изображавшую сцену из семейной жизни. Картинка была цветной.

— Это сделал человек по имени Джордж Бакстер, — сказал Бенджамин. — Вы только взгляните на краски. Если бы мы смогли перенести их на свои карты…

— А почему вы не можете?

— Он держит свой метод в строжайшем секрете. Однако я имею представление о том, как это делается. По-моему, он пользуется рядом печатных форм разного цвета, однако при этом он должен иметь правильную приводку. С картами нам придется труднее. Видите ли, мы не можем позволить, чтобы хоть какой-то участок выступал даже на долю дюйма. Если допустить это, можно сделать какую-нибудь страну на много миль больше или меньше, чем она есть на самом деле. Вы понимаете, в чем здесь трудность.



— Стало быть, вы будете продолжать раскрашивать вручную?

— Пока да. До тех пор, пока не сделаем великое открытие.

— Бенджамин, я могу раскрашивать.

— Вы, мисс Эннэлис? Но это нелегкая задача.

— А почему вы считаете, что раз это трудно, я не смогу с этим справиться?

— Но вы же юная леди.

— Не все юные леди глупы, мистер Даркин.

— Ну, я не это хотел сказать, мисс Эннэлис.

— Что ж, тогда дайте мне попробовать.

Кончилось тем, что мне устроили испытание. Я справилась с заданием хорошо, и спустя некоторое время мне дали раскрасить настоящую карту. Как я наслаждалась! Это синее, синее море… мой любимый цвет. Работая, я слышала, как о коралловые пляжи бьются волны. Я видела смуглых девушек с цветами на шее и вокруг лодыжек, я видела маленьких нагих темнокожих детишек, бегущих в море, и длинные каноэ, разрезающие волны. Я сама была там.

Это были вечера приключений. Я взбиралась на горы и пересекала реки — и все время думала, какие же новые земли еще предстоит открыть.

Бенджамин Даркин считал, что работа скоро надоест мне, но он ошибался. Чем больше я делала, тем более это меня восхищало. И я работала хорошо. Мы не могли позволить себе портить карты небрежным раскрашиванием. Мои проверил сам Бенджамин и объявил, что работа выполнена идельно.

Я стала узнавать кое-что об искусстве составления, изучала карты прошлого, и меня стали интересовалась сделавшими их людьми. Бенджамин показал мне копию карты мира Птолемея, составленной около 150 года до нашей эры, и рассказал, что даже великий Птолемей учился у Гиппарха, жившего примерно за сто лет до него. Это меня еще более увлекло, и я проводила волшебные вечера, мечтая о далеких краях и людях, побывавших там много лет назад и составивших карты, чтобы другие могли без труда найти туда дорогу.

Иногда Бабуля М приходила посмотреть, как я работаю. Я частенько ловила ее задумчивый взгляд. Внуки делали Бабуле честь — обоих захватил чарующий мир карт. Ничего лучшего Бабуля и не желала. По натуре она была интриганкой, и больше всего на свете любила управлять жизнями других людей, ибо пребывала в убеждении, что способна делать это лучше, чем сами эти люди.

К тому времени Бабуля уже решила, что Филип должен жениться на разумной девушке, которая приедет в поместье и родит новых Мэллори, чтобы продолжать картографическое дело в Большом Стэнтоне и заботиться о поддержании помещичьего статуса в Малом Стэнтоне. Что касалось меня, то она уже начинала понимать, что ни Джералд Голтон, ни Чарлз Фентон мне не подходят. Она решила подождать, пока не найдет кого-то, кто бы более соответствовал ее представлениям о подходящей партии.

Это позволило мне по-прежнему переживать увлекательные приключения в мастерской и наслаждаться жизнью в поместье. Поместье было домом интересных вещей, которые человек, родившийся в нем и проживший всю жизнь, склонен был забывать. Во-первых, говорили, что в нем есть привидения. На втором этаже был темный угол, где постройка была довольно странной. Это был конец коридора, как будто неожиданно обрывавшийся. Строитель словно решил, что с него хватит, взял да обрезал его.

Слуги не любили ходить туда после наступления темноты. Они и сами толком не знали, почему. Просто у них было какое-то чувство. Ходили слухи, что много лет назад в доме кто-то был замурован.

Когда я попыталась что-то выяснить у Бабули М, мне было заявлено:

— Вздор. Никто из Мэллори не поступил бы так глупо.

— Монахинь иногда замуровывали, — заметила я.

— Это были монахини — к Мэллори они не имели никакого отношения.

— Но это ведь было давно.

— Моя дорогая Эннэлис, все это вздор. А теперь сходи-ка ты к миссис Гоу и отнеси ей немного холодца. Она снова неважно себя чувствует.

Миссис Гоу много лет была нашей экономкой и теперь жила с сыном за строительной мастерской, расположенной между Малым и Большим Стэнтоном.

Я не переставала восхищаться Бабулей М, которая отмела замурованных предков столь же решительно, как и Бабулю К.

Однако меня всегда интересовало то место в коридоре. Я часто приходила туда после наступления темноты и была уверена, что ощущаю нечто — легкую дрожь… Что-то. Однажды мне показалось, что нечто чуть коснулось моего плеча, и я услышала свистящий шепот.


Я часто ходила на могилу моей матери и заботилась о том, чтобы кусты вокруг нее были ухожены. Я часто думала о матери и создала ее портрет по рассказам Бабули К, всегда любившей, немного всплакнуть, говоря о своей Флоре. Флора была красавицей и слишком хороша для этого мира, утверждала Бабуля К. Она была нежной, любящей девочкой. Вышла замуж в шестнадцать лет, Филип появился на свет год спустя, так что, когда она умерла, ей было всего двадцать два года.

Я могла сказать Бабуле К о том, как печалило меня то, что моя мать умерла из-за меня. Сказать о таком Бабуле М было совершенно невозможно, потому что та бы немедленно отрезала: «Вздор. Ты же ничего об этом не знала, и твое слово здесь ничего не значит. Такие вещи случаются, а она была слабым созданием».

Бабуля К была более сентиментальна. Она говорила, что моя мать с радостью отдала бы за меня жизнь. Но это еще больше меня беспокоило. Нет ничего хуже, чем сознавать, что кто-то принес за тебя великую жертву.

Поэтому я и не говорила с Бабулей К о своей матери столько, сколько мне хотелось.

Однако на ее могилу я ходила. Я посадила на ней розовый куст и розмарин «на память», но приходила на кладбище довольно скрытно, ибо не хотела, чтобы даже Филипп знал о моих переживаниях. Иногда я разговаривала с ней вслух, говорила ей, что надеюсь, она счастлива там, где сейчас находится, и что мне очень жаль, что она умерла, производя меня на свет.

Однажды я отправилась за водой для кустов. Неподалеку от кладбища был старый насос с лейками и кувшинами. Отвернувшись от могилы матери, я неожиданно растянулась на земле, зацепившись ногой за выступающий камень. При этом я слегка оцарапала колени, но ничего страшного не случилось, и, собираясь уже подняться на ноги, я стала рассматривать камень, из-за которого упала. Это часть бордюра.

Я сунула руку под сорняки и обнаружила, что камень — это часть ограды, окружающей участок земли, по-видимому, заброшенную могилу. Мне стало интересно, кто же это был. Я всегда считала, что этот участок пустой. И все же он находился среди могил Мэллори.

Я принялась за работу и стала выдергивать сорняки. И вот она передо мной — могила. Надгробия не было, иначе могила была бы видна. Однако на ней лежала плита. Она была грязной, и буквы на ней почти стерлись.

Я пошла к насосу и принесла воды. У меня была тряпка, которой я вытирала руки после поливки растений, и с ее помощью я стерла с плиты грязь. И в смятении отпрянула, чувствуя, как по спине пробежал холодок, ибо имя на плите могло бы принадлежать мне.


ЭНН ЭЛИС МЭЛЛОРИ

Умерла февраля шестого дня 1793 года

В возрасте восемнадцати лет


Конечно, мое имя было Эннэлис, а на плите оно было разделено, и «Элис» написано с заглавной буквы… Однако сходство потрясло меня.

Мне казалось, что я смотрю на собственную могилу. Я несколько минут простояла, глядя на плиту. Кто она была — лежащая среди мертвецов Мэллори?

Я отправилась назад в поместье. Реальность возвращалась ко мне. Почему бы кому-то из моих предков не носить такое же имя, как я? Имена в семьях повторялись из поколения в поколение. Энн Элис. И Эннэлис. Восемнадцать лет. Ей было примерно столько же, сколько мне, когда она умерла.

Вечером за обедом я сказала Бабуле М.

— Сегодня на кладбище я нашла могилу, которой прежде не видела…

Бабулю это не слишком заинтересовало.

Я посмотрела на Филипа.

— Это была девушка с моим именем, вернее, настолько похожим, что почти никакой разницы.

— О, — отозвался Филип, — а я-то думал, ты у нас единственная Эннэлис.

— Эту девушку звали Энн Элис. Кто она была, Бабуля?

— Энн — имя, очень часто использовавшееся в семье. Элис — тоже.

— Почему меня назвали Энн Элис?

— Это я выбрала такое имя, — заявила Бабуля М таким тоном, словно это был самый лучший выбор, и тем самым не о чем больше говорить. — Из-за того, что в семье было так много Энн и Элис Я подумала, что каждое имя само по себе несколько ординарно, но ты ведь — Мэллори, вот я и объединила оба, и получилось нечто необычное, вы должны это признать.

— Как я и сказал, — вставил Филип, — одно-единственное.

— Эта могила заброшена.

— С могилами так бывает после того, как проходит много времени со смерти их обитателя.

— Ее похоронили почти сто лет назад.

— Это слишком долгий срок, чтобы тебя помнили, — объявил мой брат.

— У меня было странное чувство… Обнаружить имя под сорняками… причем почти мое собственное… И оно смотрит на меня.

— Надо мне пойти туда поискать Филипа, — заметил Филип.

— Там есть и Филипы, даже несколько.

— Я знаю, что у тебя есть нездоровое пристрастие — читать надписи на надгробиях, — сказал мой брат.

— Мне нравится думать о них — обо всех Мэллори… О людях, живших в этом доме до нас… Людях, связанных с нами — в каком-то смысле… О наших предках.

— Хорошо, что у тебя такие сильные семейные чувства, — сухо заметила Бабуля, тем самым заканчивая разговор на эту тему.

Однако я не могла выбросить Энн Элис Мэллори из головы. Наверное, потому что она была почти моего возраста, когда умерла, и носила имя почти такое же, как я.

В следующий раз я отправилась на кладбище, чтобы очистить могилу от сорняков, и попросила садовника дать мне куст, чтобы посадить там. Садовник почесал в голове и заявил, что сейчас не время сажать. Однако дал мне розовый куст, а я сказала, что хочу еще и розмарин.

— Он ни в жизнь не приживется, — угрюмо пробурчал садовник.

Не приживется, так посажу другой, сказала я себе. Я посадила кусты и отчистила плиту. Могила теперь выглядела совсем по-другому, так, словно кому-то Энн Элис Мэллори была небезразлична.

Я часто думала о ней. Наверное, она родилась в поместье, несомненно, прожила здесь восемнадцать лет.

Она вторгалась в мои мысли. Это было что-то сверхъестественное.

Она умерла в 1793 году. Это было даже меньше ста лет назад. Интересно, какой тогда была здешняя жизнь? Скорее всего, почти такая же, как теперь. Жизнь в деревнях не очень изменилась. Великие события происходили во внешнем мире. В это время в разгаре была Французская революция, и в тот самый год, когда умерла Энн Элис, были казнены король и королева Франции.

Теперь уже не осталось никого из живых, кто знал бы Энн Элис. Даже миссис Терри родилась уже после ее смерти, хотя и появилась на свет очень скоро после этого. Миссис Гоу было семьдесят девять лет, может быть, она слышала от своих родителей какие-нибудь рассказы. Те могли знать девушку.


Когда я в следующий раз посетила миссис Гоу, я решила затронуть эту тему.

Миссис Гоу была нашей экономкой в течение сорока лет. В двадцать восемь лет она овдовела, тогда и заняла эту должность.

Семейство Гоу было, по словам самой миссис Гоу, «чуть выше» остальной работающей братии. Они уже давно стояли выше по положению, поскольку у них было свое строительное и плотническое дело, и обслуживали они не только Большой и Малый Стэнтон, но и окружающие деревни.

Миссис Гоу всегда держалась с некоторым превосходством, так же, как и все Гоу. Казалось, они должны были постоянно напоминать всем и каждому о том, что сделаны из другого теста.

Я помнила миссис Гоу с детства — дородную, исполненную достоинства фигуру в черном бомбазиновом платье, которую Филип и я немного побаивались.

Даже позднее я чувствовала, что должна с ней считаться. Однажды я спросила Бабулю М, почему даже она так уважительно обращалась с миссис Гоу.

— Что в ней такого, в миссис Гоу? — спросила я. — Почему мы должны так осторожно с ней обращаться?

— Она хорошая экономка.

— Иногда она ведет себя так, словно поместье принадлежит ей.

— У хороших слуг всегда есть это чувство верности, — Бабуля М на минуту задумалась, затем произнесла, словно сама удивляясь этому, — Гоу в этом доме всегда уважали. У них есть деньги…

Нам повезло, что у нас служит такая женщина, как миссис Гоу. Мы должны помнить, что она не зависит от своей должности в материальном отношении, как многие другие.

В Гоу явно что-то было. Бабуля М всегда заботилась о том, чтобы обеспечить миссис Гоу некоторую роскошь. Та не стала бы принимать обычных подарков, которые дарили достойным беднякам, — одеял и угля на Рождество и тому подобных вещей. Для миссис Гоу всегда были фазаны, холодец из телятины — подарки дружеские… или почти. Миссис Гоу не принадлежала к дворянству, но она не была и из слуг — она уверенно парила между этими двумя классами. В конце концов ее свекор и муж — когда были живы — были мастерами своего ремесла. И Уильям, единственный сын миссис Гоу, теперь продолжал их процветающее дело.

Я решила навестить миссис Гоу и попытаться узнать что-либо об Энн Элис.

Я принесла ей марципановое печенье, которое уговорила кухарку приготовить, зная, что миссис Гоу его особенно любит. Усевшись в кресло рядом с диваном в стиле Рекамье, где она отдыхала, я принялась расспрашивать.

Я сказала:

— Я недавно была на кладбище — навещала могилу матушки.

— Милая добрая леди, — откликнулась миссис Гоу. — Никогда не забуду тот день, когда она нас покинула. Как давно это было?

— Восемнадцать лет назад, — ответила я.

— Я всегда говорила, что ей не выжить при родах. Уж слишком она была хрупкой. Самая хорошенькая девушка на свете. Он в ней души не чаял.

— Вы имеете в виду моего отца. Вы, наверное, помните то, что было много лет назад, миссис Гоу.

— У меня всегда была хорошая память.

— На кладбище я нашла могилу. Совсем заброшенную. Я немного отчистила камень, и оказалось, что это девушка почти с таким же именем, как у меня. Энн Элис Мэллори. Она умерла в 1793 году в возрасте восемнадцати лет.

Миссис Гоу надула губы.

— Это уж чересчур давно.

— Почти сто лет назад. Интересно, а вы ничего о ней не слышали?

— Мне еще не сто лет, мисс Эннэлис.

— Но у вас такая хорошая память, и, возможно, кто-нибудь вам про нее рассказывал.

— Я приехала в эти места только после того, как вышла замуж за Тома Гоу.

— Я думала, может быть, в семье кто-нибудь упоминал о ней.

— Мой Том был старше меня и родился только в 1810, так что прошло уже много лет с тех пор, как она умерла, правда? Странно, что вы назвали эту дату. Я часто слышала, как о ней упоминали в нашей семье.

— Дату?

— Когда, вы сказали, она умерла? В 1793? Что ж, это было в тот год, когда мы открыли свое дело. Я ее всегда замечала. Надпись на мастерской Гоу. Там написано — «Основана в 1793 году». Вот так. Значит, это было в то же время.

Я была разочарована. Миссис Гоу гораздо больше интересовали достижения Гоу, строителей и плотников, чем обитательница моей могилы. Затем она стала рассказывать о том, как занят ее сын Уильям, и что он думает многое перепоручить своему сыну Джеку.

— Надо давать им почувствовать ответственность. Так говорит Уильям. Это просто доказывает, мисс Эннэлис, что может с вами сделать надежная хорошая работа. Все знают, что работа Гоу — самая лучшая, и хотела бы я послушать, посмеет ли кто-нибудь возразить.

Я поняла, что вряд ли что-нибудь узнаю от миссис Гоу, и решила попытать счастья с миссис Терри.

Ее я обнаружила в постели.

— О, это вы, — сказала старуха, жадными глазами уставившись в корзинку, рассматривая то, что я принесла!

— Жара все не спадает, верно? — Миссис Терри покачала головой. — Что ж, сами навлекли ее на свою голову. Вы знаете, они танцевали в амбаре прошлую субботу. И шабаш затянулся далеко за полночь. Чего же еще ждать? А потом спрашивают меня: «А как же засуха, а? А как же скот? Как же так, трава-то вся высохла»

— А с чего бы это им спрашивать у вас, миссис Терри?

— Вот именно, с чего бы это. Заглянули бы лучше себе в душу, вот что им надо сделать. Это страшный суд, и если они по-прежнему будут так вести себя, будет еще хуже. Покайтесь, говорю я им, пока еще есть время.

— Вы когда-нибудь слышали об Энн Элис Мэллори?

— А? Что? Так это ведь вы, верно?

— Нет. Я Эннэлис. А это Энн Элис. Два разных имени.

— Я всегда считала, что это что-то иностранное. Почему бы им не назвать вас просто Энн или Элис, как и все? С какой это стати было смешивать имена и давать вам, сразу два? Энн — это имя часто встречалось в поместье. И Элис тоже.

— А я спрашиваю сразу о двойном — Энн Элис.

— Нет, не могу сказать, чтобы слышала о таком.

— Вам ведь девяносто, миссис Терри. Не правда ли, замечательно?

— Это дается богоугодной жизнью.

У миссис Терри хватило совести опустить глаза. Ее богоугодная жизнь продолжалась всего двадцать лет, и мне доводилось слышать, что после смерти Джима Терри — да и при жизни в его отсутствие — эта дама ничего не имела против того, чтобы, по местному выражению, «покуролесить» в субботний вечерок в кустах или даже в собственном коттедже.

— Должно быть, так, — с невинным видом согласилась я, словно никогда и не слышала о ее похождениях, поскольку стремилась сохранить доброе отношение старой дамы. — Я нашла на кладбище могилу. Энн Элис Мэллори. Имя было похоже на мое, и я с содроганием додумала, что когда я умру, моя могила будет выглядеть примерно так же.



— Смотрите, чтобы вас не застали врасплох со всеми грехами на совести.

— Я как-то не очень об этом задумывалась.

— В том-то и беда наших дней. Молодежь — она не задумывается. Я заставила свою Дейзи пообещать, что когда буду помирать, пусть позовет ко мне пастора, чтобы помог мне перебраться на тот свет… Хотя он, в общем, мне и не понадобится.

— Разумеется, нет. Вы можете быть уверены, что место в раю вам обеспечено, и я готова поспорить, что вам пошлют ангелов, сопровождать вас в туда.

Миссис Терри закрыла глаза и кивнула.

Я была крайне разочарована. Похоже, никто ничего не знал об Энн Элис. И все же миссис Терри должна была родиться вскоре после ее смерти. Старая дама была местной и прожила в округе всю жизнь. Наверняка при ней упоминали это имя. Я никогда не встречала здешнего жителя, который не интересовался бы происходящим в поместье.

— Миссис Терри, — сказала я. — Девушка из той могилы, должно быть, умерла прямо перед тем, как вы родились. Неужели вы никогда не слышали упоминаний о ней?

— Нет. Это было нечто такое, о чем не говорили?

— Не говорили? Вы хотите сказать, это было запретной темой?

— Ох, не знаю я ничего об этом.

— А вы не помните, в детстве никто ничего не говорил об этом?

— Нет, всегда было семейство Гоу. Вот о ком обычно болтали. Гоу, которые вдруг вознеслись, и все такое… Как у них все пошло, и они завели свое дело… Об этом-то толковали. Моя мать частенько говаривала: "Глянь-ка на миссис Гоу. В своей красной шляпке… И в церковь-то ходит, как какая-нибудь леди. Никому и в голову не придет, что всего-то немного лет — они ведь были никем… в точности, как мы все.

— О да, — нетерпеливо сказала я. — Мы все знаем, что у Гоу хорошо пошли дела.

— Ну, так было не всегда, как я слыхала.

— Но дела у них уже давно идут хорошо. С 1793 года, как написано у них на фасаде. Основано в 1793 году — недавно я сама видела. Это тот год, когда умерла та леди.

— Человек возносится, делает деньги и начинает думать, что он лучше других.

— Стало быть, вы не помните…

Миссис Терри сказала:

— Ходили разговоры… Нет, не могу вспомнить. Что-то про одну даму из поместья. По-моему, она умерла внезапно.

— Да, миссис Терри, да.

Старая дама пожала плечами.

Я подсказала:

— Вы должны были что-то слышать.

— Не знаю. Людям свойственно умирать. Остается надеяться, что у них было время покаяться, пока не отошли в мир иной.

Миссис Терри вздохнула и снова вернулась к семейству Гоу.

— Не правильно это было. И об этом много болтали. Но с этих Гоу как с гуся вода. Помню, давненько… я еще совсем девчонкой была. Попался он. Как же его звали-то? Разрази меня гром, если вспомню. По-моему, Том. Да, точно. Том Гоу. Попался с поличным — с фазаном под курткой… Браконьерствовал. Так вот, привели его в магистрат — и что бы вы думали? Гоу побежали к хозяину, и не успел никто и глазом моргнуть, как этот Гоу-браконьер уже разгуливал по округе гордый что твой павлин. Все ему с рук сошло. Что вы на это скажете? Вот вам и любимчики. Нехорошо это было. И людям не понравилось. Похоже, хозяин-то ради этих Гоу на все был готов.

— Это, наверное, было много лет назад, — отозвалась я, поскольку истории о преуспеянии Гоу меня не интересовали.

— Что ж, — продолжала миссис Терри, — как я сказала, я совсем зеленая была… Но так было всегда. За Гоу всегда стояло поместье. Вот о чем толковали люди.

— Да, они очень преуспели. Полагаю, за это они заслуживают восхищения.

— Им помогли… Такая была молва.

— Говорят также, что Бог помогает тем, кто помогает сам себе. Вы должны это знать, ведь вы с Всевышним на более короткой ноге, чем все мы.

Моя ирония не дошла до миссис Терри. Она серьезно кивнула и подтвердила:

— Так оно и есть.

Тут я откланялась, понимая, что ничего не узнаю у старой дамы об Энн Элис Мэллори.

Я рассказала об этом Филипу.

— С чего это такой интерес? — спросил мой брат. — Всего лишь потому, что у нее похожее имя?

— У меня просто такое чувство.

Филип всегда относился скептически к моим предчувствиям. Он засмеялся.

— Как насчет прогулки верхом? — спросил он.

Я любила ездить верхом в его обществе и охотно приняла приглашение, однако никак не могла отделаться от мыслей об Энн Элис. Я продолжала думать о загадочной юной девушке, о позабытой могиле.

Стало еще жарче. Воздух был так неподвижен, что казался зловещим.

Все твердили:

— Слишком жарко для работы, слишком жарко, чтобы двигаться, почти что слишком жарко, чтобы дышать. — Скоро жара спадет, — говорили они. — Боже милостивый, нам нужен дождь.

Я была раздражена без всякой причины, поскольку все пои усилия разузнать что-либо о женщине, преследовавшей меня во сне, приносили одно разочарование. Миссис Гоу была явно слишком молода, чтобы помнить о ней, а миссис Терри была так одержима завистью к Гоу, что не могла сосредоточиться на Энн Элис. Где бы мне еще поискать?

Почему меня это так беспокоило? Почему для меня это было так важно лишь из-за того, что я нашла ее могилу, и у нее оказалось такое же имя, как у меня, а в день смерти ей было примерно столько же лет, сколько мне? Почему она постоянно присутствовала в моих мыслях? У меня было такое впечатление, будто она была жива и находились рядом. Филип сказал, что для меня это типично — волноваться из-за таких вещей. Какая теперь разница, что случилось с этой девушкой? Она ведь мертва, не так ли? Она была несчастлива, думала я. Я это чувствовала. Это было в доме. Это витало вокруг могилы.

Почему ее могила оказалась заброшенной? Остальные же были ухожены. Может быть, когда ее похоронили, хотели скорее забыть о ней.


Вторая половина дня была слишком жаркой, чтобы идти гулять или ехать кататься верхом. Я вытянулась на кресле в тени, прислушиваясь к жужжанию пчел. Лаванду уже почти собрали, цветы были уложены в саше для ящиков и шкафов, так что маленькие суетливые насекомые теперь трудились над пурпурными цветками вероники. Я лениво следила за стрекозой, пролетевшей над прудом, уловила проблеск золота — это рыбка проплыла в воде. Воздух был неподвижен, казалось, вся природа застыла.

Мы опорожняли ведра с дождевой водой и делали все возможное, чтобы не допустить дальнейших повреждений. Когда дождь прекратился и в ведра стали падать лишь отдельные капли, мы испытали огромное облегчение.

— Ну и ночь, — заметил Джон Бартон, пришедший из своей комнаты над конюшней.

— Не волнуйтесь, миссис Мэллори, — сказал Дженнингс. — Все не так плохо, как мне показалось сначала. Я поеду к Гоу, как только они откроются.

— А теперь, — объявила Бабуля М, — я считаю, что нам надо выпить чего-нибудь по-настоящему теплого. Думаю, горячего пунша. Будьте добры, позаботьтесь об этом, Дженнингс. Семье подайте в мою гостиную, пожалуйста, и присмотрите, чтобы пунш был подан на кухне.

Мы расположились в гостиной Бабули М, слушая слабые раскаты грома вдали, потягивали горячий пунш и говорили о том, что эту ночь мы запомним навсегда.


Утром явился Уильям Гоу, чтобы оценить размеры ущерба.

Молния попала еще в один дом в Грине, поведал он нам. Люди говорят, что это самая сильная гроза за последние сто лет.

Некоторое время Уильям Гоу провел на крыше, а когда спустился, вид у него был серьезный.

— Хуже, чем я думал, — сообщил он. — Придется там хорошенько потрудиться, не говоря уж о ремонте крыши — вы ведь знаете, миссис Мэллори, как трудно сейчас найти черепицу для этих старых домов. Она должна быть древней и одновременно очень прочной. Впрочем, и это еще не все. Повреждены кое-какие деревянные части. Придется их заменить.

— Прекрасно, мистер Гоу, — отозвалась Бабуля. — Скажите только, что именно.

— Вообще-то я хотел взглянуть на панели в той части, где есть повреждения. Некоторые из них придется заменить, иначе они сгниют и отвалятся.

— Осмотрите все хорошенько, — велела Бабуля, — А потом обсудим.

Уильям Гоу провел все утро, лазая вокруг, выстукивая и высматривая.

Я отправилась на прогулку в деревню. Многие кусты были побиты, но в воздухе стояла свежесть. Повсюду были лужи, но, казалось, вся деревня вышла на улицу, решительно намереваясь узнать последние новости.

Я не смогла устоять, чтобы не проведать миссис Терри. Та сидела в постели с видом древней пророчицы.

— Экая буря, и чему тут удивляться? Я села в постели и сказала: «Пусть получают, Господи! Это единственный путь проучить этих грешников!»

Я подумала о горничной, которую в пять лет запирали в шкафу, говоря ей, что гроза происходит от гнева Божия, и мне пришло в голову, что праведники могут принести много неприятностей.

— Я уверена, что Всевышний был рад услышать ваш совет, — не удержалась я от язвительной реплики.

— Говорят, в поместье попала молния, — продолжала миссис Терри, оставив без внимания мое замечание. — В крышу, верно? — Мне показалось, я ощутила разочарование в ее голосе от того, что разрушения оказались недостаточно велики. — И у Картеров тоже. В их дом тоже ударило. Не будут больше везде болтаться. А вы знаете, они ведь купили своей Амелии золотой медальон с цепочкой. В ее-то возрасте!

— И то, что в их дом попала молния, — это расплата за грех, что они болтаются и купили золотой медальон?

— Не знаю. Люди всегда получают по заслугам. Так сказано в Библии.

— Сказано? Где же?

— Неважно, где. Просто сказано, и все.

— Что ж, я рада, что вы остались живы, миссис Терри.

— О, я знала, что со мной ничего не случится.

— Особая охрана со стороны Провидения. Однако и праведные не всегда спасаются. Вспомните о святых и мучениках.

Но миссис Терри не собиралась допускать, чтобы ее втянули в теологическую дискуссию.

Она просто пробормотала:

— Это послужит им уроком… может быть.

Вернувшись в дом, я поднялась наверх, чтобы посмотреть, как идут дела у Уильяма Гоу и его помощника.

Я встретила его в коридоре, который всегда называла местом с привидениями.

Уильям сказал:

— Я осматривал эту стену, мисс Эннэлис. Сюда просочилась влага. Посмотрите-ка. — Он тронул стену. — Не поручусь за то, что она надежна, — продолжал он.

— Что вы предлагаете?

— Я считаю, что мы должны снести эту стену. Не понимаю, зачем она здесь вообще. Панели совсем другого сорта, чем остальная часть коридора.

— Я уверена, что бабушка согласится с тем, чтобы вы поступали, как считаете лучше.

Уильям постучал по стене и покачал головой.

— Она какая-то странная, — заметил он. — Я поговорю с миссис Мэллори.

Было много разговоров о ремонте, необходимом после бури. Ущерб был невелик, однако, как и во всех подобных случаях, требовалось больше работы, чем сначала предполагалось. Самым важным делом была крыша, и ее отремонтировали сразу же, а потом Уильям Гоу и его рабочие принялись за работы в доме.

Меня интересовала стена, которую надо было сносить, поскольку она находилась в коридоре, где, по словам некоторых слуг, водились привидения, и который я сама находила довольно странным. И в тот день, когда мужчины начали им заниматься, я постаралась находиться в доме.

Я поднялась наверх, чтобы посмотреть на их работу — вот так, и случилось, что я оказалась первым человеком, ступившим в ту комнату.


Мы не верили своим глазам.

Там было много пыли и гипса, стояло некое подобие тумана, но это была настоящая комната, и выглядела она так, словно кто-то только вышел из нее и собирался в любую минуту вернуться.

Уильям Гоу воскликнул:

— Отродясь такого не видел!

А его помощник пробормотал:

— Святой Моисей!

Я же просто смотрела во все глаза, охваченная сильнейшим волнением.

— Так, значит, она действительно была замурована. Это что-то необыкновенное. Этому должна быть какая-то причина.

И я ступила внутрь.

— Осторожнее, — предостерег Уильям Гоу. — Эта комната была, наверное, много лет закрыта. И воздух здесь нехороший. Вам бы лучше подождать чуток, мисс Эннэлис.

— Как это необычайно! — воскликнула я. — У нее такой вид, словно кто-то только что оставил ее.

— На вашем месте я бы держался подальше от пыли, мисс Эннэлис. Это может быть вредно. Отойдите-ка ненадолго. Пусть воздух наберется. Мы снесем всю эту стену, Билл. Это самое странное, что мне доводилось видеть.

Мое нетерпение было настолько сильным, что мне просто необходимо было войти, но в течение получаса я все же сдерживалась. Я бродила поблизости в ожидании, время от времени спрашивая, можно ли войти. В конце концов Уильям Гоу сказал, что пыль улеглась и в комнату проникло немного воздуха — и мы вошли туда вместе.

Комната была небольшой, и я предположила, что именно поэтому и стало возможным скрыть ее В ней стояла кровать. Над кроватью висел полог из голубого бархата — по крайней мере, казалось, что он голубой, поскольку под слоем пыли разглядеть было нельзя. Ковер на полу был темно-синим. В комнате также находился небольшой комод, два стула и туалетный столик. На стуле лежала кружевная косынка и перчатка. Я с интересом смотрела на них. Создавалось впечатление, что кто-то жил здесь до самого последнего момента, когда было принято решение замуровать комнату, а ее обитательница не успела забрать свою косынку и перчатки. Обитательницей была женщина — по крайней мере, это было ясно, при условии, конечно, что эти вещи принадлежали ей. И сама комната была женской. В этом я была убеждена. В комнате было что-то женское. Туалетный столик был отделан воланом, и на нем лежало ручное зеркало.

Уильям Гоу стоял рядом со мной.

— Там окно, — произнес он.

— Разумеется, окно. Там должно было быть окно.

— Замуровано, — сказал Уильям. — Похоже, работу делали в спешке.

Я обернулась, глядя на него во все глаза.

— Какое странное открытие, — заметила я. — Кому понадобилось вот так замуровывать комнату?

Уильям пожал плечами. Он не страдал избытком воображения.

Я продолжала:

— Можно было бы сперва вынести мебель.

Уильям не ответил. Его взгляд остановился на куске дерева, который он только что вытащил.

— В чем дело? — спросила я.

— Марка.

— Какая марка?

— Марка Гоу.

— Где?

Он показал мне. Это была крошечная резная белочка с орехом в лапках и поднятым пушистым хвостом.

Я вопросительно посмотрела на Уильяма, и он продолжал:

— Эту стену возвел кто-то из Гоу. Наверное, мой дед. Он всегда ставил марку. Мы по-прежнему ставим ее при работах по дереву. Она передается в семье из поколения в поколение.

— Да, по-видимому, так оно и было. Ваша семья занимается здесь плотничеством в течение многих лет.

— Это вроде как небольшое потрясение, — заметил Уильям Гоу.

Я подумала, что это еще мягко сказано, однако резьба по дереву меня не очень интересовала. Я была полностью поглощена приключением — найденной комнатой — и недоумевала, чья же это была комната и почему сочли необходимым ее замуровать. Сделать так, словно ее никогда не было.

Услышав о случившемся, Бабуля М была поражена. Я отправилась наверх с ней и Уильямом Гоу, чтобы осмотреть комнату еще раз. Что больше всего поразило Бабулю, так это то, что перед тем, как замуровать комнату, из нее не вынесли мебель.

— И почему, — сказала она мне, — они просто не заперли ее, раз уж не хотели ею больше пользоваться? Мэллори порой вели себя крайне странно, — продолжала Бабуля, мягко отделяя себя от семьи, что она делала очень редко. Лишь в тех случаях, когда поступки Мэллори выглядели небезупречно, Бабуля временно отмежевывалась от них.

— Должна была быть какая-то причина, — заметила я.

— Этого мы никогда не узнаем, — отозвалась Бабуля. — Ну, а теперь что будем делать? По-моему, сначала надо осмотреть мебель. Вы ведь, кажется, сказали, что здесь когда-то было окно? Ну, так для начала мы можем восстановить его. А эта мебель… Я полагаю, она загублена. Сколько времени это продолжалось? Кто знает? В мои времена комната точно всегда была замурована. Мы велим сразу же заняться очисткой комнаты. Вмешался Уильям Гоу:

— С вашего позволения, миссис Мэллори, эту комнату надо оставить на пару дней в покое. Впустить в нее воздух. Это может быть не хорошо… если вы понимаете, что я имею в виду.

— Отлично. Впустите в комнату воздух. Хорошо. Сообщите всем, что никто не должен входить сюда без моего разрешения. Полагаю, об этом будут много болтать. Скажите всем, что здесь не выставка.

— Хорошо, миссис Мэллори, — ответил Уильям. — И каждый, кто сюда входит, должен немного поостеречься.

Не знаю, как тут с полом и потолком после стольких-то лет.

— Мы не будем входить, пока вы не скажете, мистер Гоу.

— Мне бы хотелось сначала как следует осмотреть ее, миссис Мэллори. Хочу убедиться, что здесь все надежно, прежде чем начнут выносить что-то крупное.

— Так и будет.

Я спустилась вниз вместе с Бабулей М. Там уже был Филип. Ему надо было посмотреть на комнату, и вообще в этот вечер мы только об этом и говорили.


Я лежала в кровати и не могла заснуть. Открытие взволновало меня больше всех. Почему? — спрашивала я себя. Какой невероятный поступок. К чему такие хлопоты — замуровывать комнату? Почему, как сказала Бабуля М, ее просто не заперли?

Я не могла выбросить из головы эти мысли. Каждая подробность, казалось, врезалась мне в память. Кровать с бархатным пологом, посеревшим от многолетней пыли. Паутина, свисавшая с потолка, вспомнилось мне. У меня перед глазами постоянно стоял туалетный столик с зеркалом, стул с лежавшими на нем косынкой и перчатками. Интересно, она только что сняла их или собиралась надеть? Комод с ящиками… Интересно, что в этих ящиках? Я вертелась в кровати. Утром пойду посмотрю. Что в этом плохого? Я буду соблюдать осторожность. Что хотел сказать Уильям Гоу? Что пол провалится? Или я могу отравиться застоявшимся воздухом?

Неожиданно меня просто захватило желание пойти и посмотреть самой. А почему бы и нет? Я подняла глаза к потолку… вверх по ступенькам… по коридору.

Мое сердце неприятно заколотилось. По телу пробежал легкий озноб. Я наполовину верила в разговоры слуг о том, что там водятся привидения, а теперь, когда обнаружилась комната, это казалось еще более вероятным.

Подожди до утра, подсказывало мое трусливое "я". Но, конечно же, это был вызов. Кроме того, как я могла спать, когда все мысли вертелись вокруг этого, задавая бесконечный вопрос «почему»?

Я решительно выбралась из постели, сунула ноги в шлепанцы и накинула халат. Когда я зажигала свечу, пальцы у меня слегка дрожали.

Я открыла дверь комнаты и прислушалась. В доме было очень тихо.

Я стала подниматься по лестнице, останавливаясь на каждой ступеньке и радуясь, что знала дом так хорошо, что мне точно было известно, какие доски скрипят.

Теперь я была в коридоре. В нем по-прежнему стояла пыльная дымка. Я ощущала этот странный запах, не похожий ни на что, запах времени, влажности, чего-то не от мира сего.

Я перешагнула через сломанную доску и вошла в комнату.

Я осветила стены и потолок. В свете свечи пятна проступали более отчетливо. Ведь прежде я видела комнату в дневном свете, проникавшем из окна в коридоре. Что это за пятна на стене прямо у кровати… и на другой стене тоже? Я подняла свечу. Да, и на потолке?

Я чуть не повернулась и не убежала.

Я чувствовала, что комната хранит страшную тайну. Но как бы ни была я испугана, стремление остаться пересилило страх — оно не то чтобы заставляло меня не уходить, но словно умоляло об этом.

Возможно, я все это придумала потом. И все же я верила, что что-то… или кто-то… позвал меня в комнату в ту ночь… что именно я должна была сделать это открытие.

Мне показалось, что я долго простояла, оглядывая комнату и пятна на стенах и потолке, хотя на самом деле это продолжалось всего несколько секунд.

— Что же это значит? — прошептала я, словно ожидая ответа.

А затем сделала осторожный шаг вперед. Больше всего меня интересовал комод.

Повинуясь какому-то порыву, я подошла к нему. Поставила на крышку свечу и попыталась открыть верхний ящик. Он застрял, и открыть его было сложно, однако я трудилась изо всех сил, и неожиданно ящик стал поддаваться.

В ящике что-то лежало. Маленькая шляпка из серого шифона с перышком спереди, закрепленным булавкой с драгоценным камнем. Рядом была другая шляпка, отделанная маргаритками.

Я закрыла ящик. У меня было такое ощущение, что я подглядываю, а где-то в этой странной комнате за мной следят чьи-то глаза и подталкивают меня, чтобы я продолжала поиски.

Я захлопнула ящик и заметила, что из второго ящика что-то выглядывает — так, словно его закрывали второпях. Я сделала попытку открыть этот ящик и после некоторых усилий мне это удалось. В нем находились чулки, перчатки и шарфы. Я сунула руку внутрь и потрогала вещи. На ощупь они казались холодными и влажными. Я ощутила некоторое отвращение. Ступай-ка ты назад в постель, подсказывал мне здравый смысл. Как по-твоему, чем ты здесь занимаешься посреди ночи? Подожди и осмотри все завтра с Бабулей М и Филипом. Что они скажут, узнав, что я здесь уже побывала? «Ты ослушалась приказа. Уильям Гоу говорил, что здесь небезопасно. Пол может в любой момент провалиться».

Я вынула из ящика кое-что из вещей, а когда клала их назад, мои пальцы чего-то коснулись. Это был кусок пергамента, скатанный в трубку. Я развернула его. Им оказалась карта. Я бросила на нее торопливый взгляд. Похоже было на несколько островов, разбросанных по просторам моря.

Я снова свернула карту и, кладя ее назад, задела рукой что-то еще.

Теперь мое сердце колотилось еще сильнее. Это была большая тетрадь в кожаном переплете, а на обложке было вытиснено слово «Дневник».

Я положила его на крышку комода и раскрыла. И тихо вскрикнула, ибо на титульном листе стояла надпись: «Энн Элис Мэллори в ее шестнадцатый день рождения в мае 1790 года.»

Я схватилась за стенку комода, ощутив неожиданное головокружение, потрясенная своим открытием.

Этот дневник принадлежал девушке из забытой могилы!

Не знаю, сколько времени я простояла, не сводя глаз с открытой страницы. Я была совершенно ошеломлена. Мне казалось — меня ведет какая-то сверхъестественная сила. Она привела меня к заброшенной могиле, а теперь — к дневнику.

Дрожащими пальцами я переворачивала страницы. Они были исписаны мелким, но разборчивым почерком.

Я верила, что у меня в руках ключ к этой тайне. Девушка, похороненная и забытая, владелица изящных шляпок в ящике, косынки и перчаток, Энн Элис Мэллори — моя тезка.

В этом был какой-то скрытый смысл. Меня привели к этому открытию. У меня было ощущение, что она следила за мной из своей могилы и что она хотела, чтобы я узнала историю ее жизни.

Я взяла дневник и уже повернулась, чтобы выйти из комнаты. И тут вспомнила о карте, которую положила назад в ящик. Я вынула ее и, взяв свечу, отправилась к себе.

Добравшись до своей спальни, я мельком увидела в зеркале свое отражение. Глаза у меня были дикими, а лицо — очень бледным. Я по-прежнему слегка дрожала, однако была охвачена необычайным волнением.

Я положила дневник на туалетный столик и развернула карту. На ней было море и группа островов к северу, а чуть в стороне от них еще один остров… совсем одинокий. Рядом с ним были написаны какие-то буквы. Я вгляделась. Надпись была мелкой и не очень отчетливой. Мне удалось разобрать слова «Райский остров».

Меня заинтересовало, где это находится. Я покажу карту Филипу и Бенджамину Даркину. Они наверняка знают.

Однако по-настоящему я горела желанием прочесть дневник.

Где-то пробило час ночи. Я была уверена, что не смогу заснуть сегодня. Не будет мне покоя, пока не узнаю, что там в этом дневнике.

Я зажгла новую свечу и, сняв халат и шлепанцы, забралась в кровать. Подперев спину подушками, я открыла дневник и принялась за чтение.

ДНЕВНИК ЭНН ЭЛИС

30 МАЯ 1790 года.

В день, когда мне исполнилось шестнадцать лет, среди прочих врученных мне подарков находился этот дневник. Я никогда прежде не думала о том, чтобы вести дневник, и когда эта мысль пришла мне впервые, я ее отбросила. Я ни за что не смогла бы писать в нем постоянно. С неделю я бы воодушевленно заполняла его, а потом позабыла бы полностью. А так дневник не ведут. А впрочем, почему бы и нет? Если я буду записывать в нем только важные вещи, это будет самое лучшее. Кому это надо — запоминать, что вчера был прекрасный день или что я надевала голубое или лиловое платье? Такие банальности не имели значения даже, когда они происходили.

Ну, ладно, буду писать в дневнике, когда у меня появится настроение, или если случится что-то столь значительное, что я почувствую необходимость записать о том, что произошло, чтобы позднее, если захочу к этому вернуться, у меня все было перед глазами в точности так, как обстояло. Ибо я заметила, что события в памяти людей меняются, и когда они оглядываются назад, то верят, что в действительности произошло все так, как бы им хотелось. Этого я не хочу. Я буду стремиться к истине.

Жизнь здесь, в поместье, изо дня в день идет совсем одинаково. Иногда мне кажется, что так будет всегда. Так о чем же мне тогда писать? Сегодняшнее утро я, как обычно, провела с мисс Брей, моей гувернанткой. Она мягкая и хорошенькая, ей едва за двадцать, и я была с ней очень счастлива. Она дочь священника, и сначала мой отец считал, что она слишком молода для своей должности, однако я рада, что, несмотря на это, он решил позволить ей приехать к нам, ибо наши отношения стали прекрасными.

Глядя на дату, я вспоминаю, что прошло два года с тех пор, как умерла моя матушка. Об этом я писать не хочу. Слишком больно, и после этого все изменилось. Я тоскую по тем дням, когда сидела рядом с матушкой, читая ей вслух. Это был один из самых счастливых часов за день. Теперь, когда матушка умерла, я обращаюсь за утешением к мисс Брей. Мы вместе читаем книги, но это не одно и то же.

Мне жаль, что я моложе моего брата Чарлза. Из-за этого я чувствую себя такой одинокой. Я слышала, как слуги говорили, что я «последыш», а это не очень значительная роль. По-моему, папа мной не очень интересуется. Разумеется, он выполняет свой долг по отношению ко мне, который всегда заключался в том, чтобы передавать заботу обо мне другим.

Я немного гуляю, немного езжу верхом, посещаю людей в деревне и ношу им то, что мы называем «утешением». Вот и вся моя жизнь. Так какой же смысл вести дневник?

20 ИЮНЯ.


Как странно, что я решила сделать запись в дневнике. Наконец-то что-то случилось. Прошел почти месяц с тех пор, как я сделала первую запись, и мне казалось, что я никогда больше не буду в нем писать. А теперь случилось эго, и, по-моему, есть что-то утешительное в том, чтобы запечатлеть на бумаге свои чувства, когда очень огорчен.

Все дело в моей дорогой мисс Брей. В это утро она пришла ко мне еще более хорошенькая, чем всегда. Разумеется, я должна быть счастлива, потому что она-то счастлива без сомнения. Есть какая-то ирония в том, что одно и то же событие производит совершенно противоположное впечатление на людей, которые так любят друг друга..

Когда мы разбирались с довольно сложным абзацем в романе, который читали, мисс Брей сказала мне:

— У меня есть кое-какие новости, Энн Элис. И я хочу, чтобы ты первой их узнала.

Я горела желанием прерваться и готова была к прият-, ной болтовне.

— Джеймс предложил мне выйти за него замуж.

Джеймс Эггертон, сын викария, приходил со своим обычным визитом к моему отцу. У него было собственное жилище в приходе милях в пятидесяти от нас, и, стало быть, он был вполне в том положении, чтобы жениться.

— Но ведь вы уедете, мисс Брей! — вскричала я.

— Боюсь, что да, — отозвалась мисс Брей, и на ее щеках заиграли ямочки. — Ничего страшного, у тебя будет другая гувернантка, гораздо умнее меня. Ты получишь от этого удовольствие.

— Вот уж нет!

Мисс Брей обняла меня и любовно, как она умела, прижала к себе.

— Мне уже казалось, что он сделает мне предложение, — пояснила она. — А когда он этого не сделал, решила, что ошиблась. А он все это время набирался храбрости.

— Вы ведь сразу уедете.

— Я спрошу вашего отца, может, он позволит вам приехать и пожить у нас.

— Это будет совсем другое.

— Когда происходят перемены, все становится по-другому.

Жизнь была бы довольно скучной, если бы вечно продолжала идти по-старому, правда?

А я сказала:

— Я хочу, чтобы она была скучной. Не хочу, чтобы вы уезжали.

— Ох, ну что ты, — сказала мисс Брей. — Это ведь действительно счастливое событие.

Я увидела, что она и впрямь счастлива, и подумала, как это эгоистично с моей стороны — не радоваться вместе с ней.

4 ИЮЛЯ.


Как летят дни! Я пытаюсь радоваться за мисс Брей, ибо она, несомненно счастлива, а Джеймс Эггертон ходит с таким видом, словно жизнь — это вечная шутка, и он живет на седьмом небе.

Сегодня утром я увидела на лестнице своего отца. Он весьма неловко погладил меня по голове и сказал:

— Придется нам искать другую мисс Брей, верно?

— Папа, — ответила я. — Мне уже шестнадцать.

Возможно…

Отец покачал головой.

— О нет… Тебе необходима гувернантка еще, по крайней мере, год. Мы найдем какую-нибудь даму, такую же милую, как мисс Брей. Не бойся.

Мисс Брей занята собиранием своего приданого. Она немного рассеянна. Мне кажется, она не всегда меня видит, когда я рядом, ибо заглядывает в светлое будущее с преподобным Джеймсом Эггертоном.

Я чувствую себя немного потерянной и одинокой. Я много гуляю одна и езжу верхом, однако мне полагается всегда брать кого-нибудь с собой, а грум не может заменить мисс Брей.

1 АВГУСТА.


Мисс Брей уезжает в конце месяца. Она отправляется к себе домой в центральную Англию и замуж выйдет там. Теперь я думаю о ней меньше, ибо озабочена собственным будущим. Завтра приезжает новая гувернантка. Папа позвал меня к себе в кабинет, чтобы рассказать о ней. Он ездил в Лондон повидаться с ней. Я слегка возмутилась, потому что он должен был взять и меня. В конце концов, именно мне придется проводить с ней так много времени. На другую мисс Брей я не надеюсь, но мне хотелось бы кого-нибудь похожего на нее.

— Мисс Лоис Гилмур приезжает завтра, — сообщил папа. — Она прибудет сюда до отъезда мисс Брей, так что та сможет посвятить ее в свои обязанности. Я уверен, что тебе понравится мисс Гилмур. Она кажется очень сведущей молодой женщиной.

Не нужна мне сведущая молодая женщина. Мне нужна мисс Брей или кто-то в точности такой же, как она. А мне не кажется, что мисс Брей вообще можно назвать сведущей. Она всегда была несколько рассеянной, а теперь — особенно, и ее обучение склонялось в одном направлении, Книги, музыка и все такое, что мне всегда очень подходило. В математике же она совершенно безнадежна.

А то, что мне рассказали про мисс Гилмур, звучит устрашающе.

2 АВГУСТА.


Сегодня был великий день. А именно, прибытие мисс Лоис Гилмур. Я наблюдала из верхнего окна, когда она приехала. Мисс Брей была со мной. Из экипажа вышла высокая стройная молодая женщина, скромна, но элегантно одетая.

— Не очень-то она похожа на гувернантку, — заметила я, а потом подумала, не обидела ли я мисс Брей, которую при всей ее прелести никак нельзя было назвать элегантной, поскольку она была несколько склонна к полноте и скорее относилась к тем, кого называют «маленькими женщинами». Она уютная, нежная и женственная, но уж никак не элегантная.

Очень скоро меня позвали в гостиную.

Я спустилась вниз в волнении. В гостиной находился папа, а с ним — элегантная молодая женщина, которую я видела выходящей из экипажа.

— Это Энн Элис, — сказал папа.

— Здравствуй, Энн Элис.

Когда она взяла мою руку, я заглянула ей в глаза — они оказались большими и темно-синими. В своем роде эта женщина была красива. Ее черты были скорее классического типа, нос был довольно длинным, но очень прямым, губы — несколько полноваты. Теплые губы и холодные глаза, подумалось мне.

Однако я предубеждена против нее по той причине, что она не мисс Брей.

— Энн Элис, а это мисс Гилмур, которая будет тебя обучать.

— Я уверена, — заявила мисс Гилмур, — что мы с тобой прекрасно поладим.

Я была не так в этом уверена.

— Мисс Брей, как вам известно, провела с Энн Элис… э-э-э, — начал папа.

— Шесть лет, — подсказала я.

— А теперь уезжает, поскольку выходит замуж.

Мисс Гилмур улыбнулась.

— Полагаю, ты могла бы проводить мисс Гилмур в ее комнату, — сказал мой отец. — А когда вы будете готовы, возможно, вы выпьете чаю со мной и моей дочерью, мисс Гилмур. А после этого Энн Элис может представить вас мисс Брей.

— Это меня вполне удовлетворяет, — отозвалась мисс Гилмур.

Это был странный вечер. Я показала, мисс Гилмур ее комнату. Я чувствовала, что она оценивает все — дом, обстановку и меня. Неожиданно она стала слишком приветливой. И неоднократно повторила, что уверена, что мы с ней отлично поладим.

Мне казалось, что она чувствует себя более непринужденно за чаем с моим отцом, чем со мной. Мне хотелось избавиться от этого тревожного чувства. Я уверена, что все будет в порядке, ибо она, кажется, стремится к этому, а если и я к этому стремлюсь, то как у нас может не получиться поладить друг с другом?

За чаем мисс Гилмур много говорила, а я думала о том, как странно, что мой отец, редко бывавший дома в этот час, нашел время не только принять ее, но пить с ней чай. В каком-то смысле они даже не обращали на меня внимания. Можно было подумать, что она приехала, чтобы служить гувернанткой ему, а не мне, заметила я позже мисс Брей.

Мисс Гилмур рассказала о себе. Она приехала из Девоншира, где у ее отца было небольшое поместье. Его обобрал бессовестный агент, скрывшийся со всеми бесценными семейными сокровищами. Ее отец так и не оправился от шока, и у него случился удар. Сама же мисс Гилмур осталась почти без гроша и вынуждена зарабатывать себе на пропитание, причем единственным доступным для женщины благородного происхождения способом.

Мой отец преисполнился сочувствия.

— Однако я не должна обременять вас своими горестями, — сказала мисс Гилмур. — В действительности я считаю, что им пришел конец. Я чувствую, что буду очень счастлива здесь с Энн Элис.

— Мы приложим все усилия, чтобы так оно и случилось, — отозвался отец, словно она была почетной гостьей, а не нанятой им служащей.

Мисс Гилмур, может, и не слишком красива, однако у нее есть то, что я могу описать единственно как притягательность. И, похоже, мой отец это распознал.

Как мы и договаривались, я представила ее мисс Брей. Я горела желанием узнать, какого мнения о ней мисс Брей. Но моя дорогая гувернантка уже живет будущим, и я вижу, что она готова принять собственное мнение мисс Гилмур о себе… так же, как, похоже, и мой отец.

Мне жаль, что у меня такое тревожное чувство, и я рада, что стала писать в дневнике, ибо сейчас я могу запечатлеть то, что чувствую в тот момент, когда что-то происходит. Возможно, через некоторое время я буду смеяться над собственной глупостью. Надеюсь на это. Однако я хочу записать, что я чувствовала себя именно так.

10 ОКТЯБРЯ.


Я уже довольно давно не писала в дневнике. Это из-за того, что у меня не было настроения писать. Я была очень опечалена со времени свадьбы мисс Брей. Почему человек начинает ценить других только тогда, когда теряет их? Я отправилась к ней на свадьбу. Это было счастливое событие, и все — за исключением меня — считают, что это идеальный исход. Так оно, возможно, и будет для мисс Брей и ее преподобного джентльмена, но что касается меня, то я бы этого не сказала.

Я знаю, что это абсолютно эгоистическая точка зрения, и я должна радоваться за мисс Брей — теперь уже миссис Эггертон. Однако как же трудно радоваться за других, когда их счастье означает твое собственное отчаяние. Впрочем, отчаяние — это, пожалуй, сильно сказано. Я действительно пишу в дневнике самые необычайные вещи. Похоже, он как-то странно на меня действует, словно говорю сама с собой. Возможно, в этом и есть назначение дневников. Поэтому-то они такие личные и так полезны для записывания событий жизни, прожитых реально, а не окутанных розовым ореолом или мраком малодушия — так, как хотелось бы представить события после того, как они немного изгладились из памяти.

А мисс Гилмур? Как же она? Не знаю. Она не настаивает на том, чтобы я много трудилась. Она интересная, умная, знающая. Но она не похожа на гувернантку.

Что меня печалит, так это то, что я никому не могу довериться. Мой брат Чарлз всегда проводил время в том месте, которое называют мастерской в Большом Стэнтоне, и вечно был погружен в работу. Несколько месяцев назад он отправился в экспедицию в неведомые края, которых еще не было на карте. Иногда я жалею, что я не мужчина и не могу отправиться на поиски приключений. Однако мне хочется подумать о мисс Гилмур, поэтому я должна написать о ней. Я хочу побольше узнать о ней и теперь, когда я веду записи в дневнике, у меня такое чувство, словно я узнаю больше о себе и о других людях. Люди всегда интересовали меня, я всегда хотела узнать о них побольше. Обычно их можно распознавать. Я, во всяком случае, могу. По-моему, у меня особый дар раскрывать людей. Но только не мисс Гилмур. У меня ощущение, что у нее есть тайны. Мне кажется, я вижу эти тайны в ее глазах. У нее такие странные глаза. Они мерцают. Они темно-синие, а брови и ресницы у нее совсем черные и волосы тоже. По-моему, она подкрашивает брови и ресницы, потому что иногда они кажутся темнее, чем в другие дни.

Вчера отец пригласил ее выпить с ним бокал шерри.

— Он хочет узнать о твоих успехах, — сообщила мне мисс Гилмур. — Что мне сказать? — И она весьма лукаво посмотрела на меня. Это так не вязалось с ней, что у меня снова возникло странное чувство тревоги.

Я ответила:

— Скажите то, что думаете.

— Я скажу ему, какая ты замечательная ученица, что с тобой очень легко работать, и я совершенно счастлива. Так годится?

— Не думаю, что это правда, — заметила я.

— Я хочу, чтобы твой отец был доволен. Я хочу, чтобы ты была довольна. Ты же не хочешь, чтобы я сказала ему, что ты ленивица, не так ли?

— Нет, потому что это будет не правда. Но я ни на секунду не поверю в то, что вы считаете меня замечательной.

— Ты и впрямь очень умная малютка, — отозвалась мисс Гилмур. — В этом нет никаких сомнений.

Лицо мисс Гилмур стало более строгим. Она всегда немного сердится, когда я не откликаюсь на ее предложения дружбы.

14 ОКТЯБРЯ.


Сегодня днем кое-что случилось.

Когда я выезжаю на верховую прогулку, мне полагается брать кого-нибудь с собой, однако я все чаще и чаще нарушаю это правило. В самом деле! Мне ведь уже больше шестнадцати. Скоро мне будет семнадцать, ну, через какие-нибудь семь месяцев, и я правда считаю, что девушка моего возраста должна пользоваться некоторой свободой.

Конюхи никогда не рассказывают, когда я выезжаю одна, и на всякий случай, чтобы не было шума, я всегда сама седлаю свою лошадь, так что они к этому не причастны.

Мисс Гилмур иногда выезжает со мной, однако она не из тех, кто катается верхом ради удовольствия. Она ездит, лишь если ей нужно куда-нибудь попасть. Она никогда не обращает внимания на пейзвж, как это делала мисс Брей, у той всегда находились для меня любопытные рассказы про животных, растения и людей. Мисс Гилмур таких историй не рассказывает. Путешествие ее никогда не интересует — только его конечная цель. С ней не интересно.

В этот день после обеда я выехала одна и забралась гораздо дальше обычного. Проезжая мимо «Королевского дуба», я увидела одну из наших лошадей — ту, на которой обычно ездит мисс Гилмур, — рядом с гостиницей.

Там была и другая лошадь. Я подумала, не ошиблась ли я, и сгорала от нетерпения выяснить, так это или нет.

Я сошла с лошади, привязала ее рядом с остальными и вошла в гостиницу. Нет, я не ошиблась. Мисс Гилмур была в гостинице, она сидела за столиком, перед ней стояла пивная кружка, и она беседовала с мужчиной. Он был весьма хорош собой, и его темные глаза были особенно заметны на фоке белого парика, прекрасно напудренного и модного. Столь же модными были его сюртук и широкополая шляпа.

Мисс Гилмур была поразительно хороша в платье, подходящем для верховой или пешей прогулки. Платье было с очень пышными юбками, простым плотно облегающим корсажем и белым воздушным шейным платком. На голове у нее был черный цилиндр с пером того же темно-синего цвета, что и платье. Никогда не видела женщины, менее походившей на гувернантку. И никогда не видела человека более изумленного, чем мисс Гилмур, никогда она подняла глаза и увидела меня.

На самом деле я бы сказала, что ее это просто потрясло.

Она приподнялась и сказала таким голосом, какого я от нее никогда не слышала:

— Энн Элис.

— Здравствуйте, — отозвалась я. — Я проезжала мимо и увидела вашу лошадь у гостиницы. Мне показалось, что я ее узнала, и я зашла, чтобы узнать, не ошиблась ли я.

Мисс Гилмур быстро обрела спокойствие.

— Что ж, какой приятный сюрприз! Я зашла в гостиницу освежиться и кого бы ты думала я встретила? Старого друга моей семьи.

Мужчина уже поднялся. Он был примерно того же возраста, что и мисс Гилмур — под тридцать, как мне показалось. Он низко поклонился.

— Ах, да, — спохватилась мисс Гилмур. — Я забыла о хороших манерах. Это Десмонд Фидерстоун. Мистер Фидерстоун — мисс Энн Элис Мэллори, моя дорогая маленькая ученица. — Она обернулась ко мне. — Ты одна? — спросила она.

— Да, — довольно дерзко ответила я. — Не вижу причин, почему бы мне…

— Совершенно никаких причин, — согласилась мисс Гилмур, что было совсем не похоже на гувернантку. Казалось, будто мы все в заговоре.

— А сейчас, раз уж мисс Мэллори здесь, может быть, она захочет чего-нибудь прохладительного? — предложил мистер Фидерстоун.

— Хочешь? — спросила мисс Гилмур.

— Я бы с удовольствием выпила сидра.

Мистер Фидерстоун подозвал одну из служанок — весьма хорошенькую девушку в кружевном переднике крест-накрест и белом чепчике.

Мистер Фидерстоун сказал:

— Сидр для юной леди, пожалуйста. Девушка улыбнулась мистеру Фидерстоуну особой улыбкой, словно была счастлива служить ему. Я уже начала замечать эти мелкие знаки, проскальзывавшие между лицами противоположного пола.

Мистер Фидерстоун перенес свое внимание на меня. Казалось, его блестящие темные глаза стремятся проникнуть в мои мысли.

Спустя несколько минут мисс Гилмур обрела равновесие и снова сказала:

— Надо же, какой сюрприз. Сначала мистер Фидерстоун, потом Энн Элис… настоящая маленькая компания.

Она так подчеркивала тот факт, что встретила мистера Фидерстоуна случайно, что я задумалась, а так ли все было на самом деле, и не назначили ли они эту встречу. Она ошиблась, как многие люди, принимая меня за несмышленого ребенка. Я же уже рассуждала как взрослая. И что-то подсказывало мне, что влечение, которое я замечала иногда между мужчинами и женщинами, существует и между мисс Гилмур и мистером Фидерстоуном.

Принесли сидр.

— Надеюсь, он вам понравится, мисс Мэллори, — сказал мистер Фидерстоун.

— Он очень хорош, — сказал я. — Мне действительно хотелось пить. Он наклонился ко мне.

— Я так рад, что вы решили зайти сюда, — произнес он. — Я был бы просто огорчен, если бы этого не случилось.

— Если бы я не зашла, вы бы не знали о том, что была такая возможность, так чем же вы были бы огорчены? — спросила я. Мисс Гилмур рассмеялась:

— Моя ученица — не какая-нибудь глупенькая малышка, — сказала она. — Могу вас заверить, что вам будет трудно опровергать ее доводы. Вспомните, ведь это я ее обучаю.

— Запомню, — с нарочитой серьезностью отозвался мистер Фидерстоун.

Он стал расспрашивать о составлении карт. Я сообщила ему, что один из моих предков плавал с Дрейком и что уже с тех пор в нашей семье всегда был большой интерес к картам.

— Составление карт не только интересно, но и выгодно, — прибавила мисс Гилмур.

Мистер Фидерстоун стал спрашивать меня об окрестностях и поместье. Я сообщила, что моя мать умерла и что я до сих пор очень тоскую по ней.

Он сочувственно похлопал меня по руке. И сказал:

— Но ведь у вас есть отец. Уверен, что он бережет вас, как зеницу ока.

— Он меня едва замечает.

— Ах, ну что ты, — запротестовала мисс Гилмур. — Он самый лучший из отцов. Со мной он очень много беседует о тебе.

— С мисс Брей он много не разговаривал. Мисс Гилмур таинственно улыбнулась.

— По-моему, он очень хочет, чтобы о тебе хорошо заботились.

Мистер Фидерстоун подвинул свой стул поближе к моему. Время от времени он касался моей руки, словно желая подчеркнуть некоторые свои слова. Из-за этого я чувствовала себя немного неловко, мне хотелось, чтобы он этого не делал. Мисс Гилмур, похоже, это тоже не очень нравилось.

— Вы остановились где-нибудь по соседству, мистер Фидерстоун? — спросила я.

Он улыбнулся, глядя мне в глаза, и попытался задержать мой взгляд, однако я глаза отвела.

— Мне было бы приятно думать, что это заботит вас, мисс Энн Элис, — сказал он.

— Разумеется, я надеюсь, что вы удобно устроились.

— А я надеюсь, что еще встречусь с вами во время одной из ваших верховых прогулок.

— Энн Элис вечно нарушает приличия, — заметила мисс Гилмур. — Ей бы не следовало ездить одной. Хорошо, что мы встретились. Мы можем вернуться вместе, и тогда все решат, что мы и выехали вдвоем.

— А вы часто нарушаете приличия, мисс Энн Элис? — спросил мистер Фидерстоун.

— Некоторые приличия прямо-таки созданы для того, чтобы их нарушать… если они бессмысленны. Мне скоро будет семнадцать. Вполне взрослый возраст, чтобы ездить одной.

— В самом деле. Семнадцать! Восхитительный возраст. Мне кажется, вы в своем роде мятежница.

— А мне кажется, — заявила мисс Гилмур, — что нам пора возвращаться в поместье.

Я поднялась. Мне хотелось отделаться от них обоих, оказаться в своей комнате и записать эту встречу в дневник во всех подробностях, пока я ничего не забыла. Мы вышли из гостиницы и сели на лошадей. Мистер Фидерстоун немного проехал вместе с нами, затем простился своим преувеличенно низким поклоном.

— Как необыкновенно, — сказала мисс Гилмур. — Вот так наткнуться на старого друга моей семьи… совершенно случайно.

Да, подумала я, что-то вы слишком подчеркиваете это, мисс Гилмур.

Не доверяю я мисс Гилмур.

Я отправилась прямо в свою комнату, чтобы записать все в дневник.

1 ЯНВАРЯ 1791.


Первый день Нового года.

Как долго я ничего не писала в дневнике. Похоже, я подумала о нем только потому, что сегодня первый день Нового года и, конечно, из-за папы.

Я держу дневник в глубине ящика, подальше от посторонних глаз. Я бы не хотела, чтобы кто-нибудь прочитал мои самые сокровенные мысли.

Раз или два я встречала мистера Фидерстоуна. Похоже, у него вошло в привычку приезжать сюда «по делам», как он говорит. Интересно, что у него за дела и где. Если в Лондоне — а мне мажется, так оно и есть, — так это довольно далеко.

Иногда я раздумываю, не «липнет» ли он, как говорят на кухне, к мисс Гилмур. Она из тех женщин, к которым мужчины «липнут» легко.

Надеюсь, что это так. Тогда, возможно, он женится на ней и увезет ее отсюда, как мистер Эггертон увез мисс Брей. Тогда я избавлюсь от низ обоих, а отец наверняка скажет, что такая взрослая особа, какой стала его дочь, не нуждается в гувернантке.

Что меня немного тревожит, так это отношение ко мне мистера Фидерстоуна. Похоже, он постоянно стремится оказаться поближе ко мне, и его руки вечно бродят. Это единственный способ, каким я могу описать их. Он жестикулирует, разговаривая, и его руки тянутся и ложатся мне на плечо, на руку, иногда на волосы. И задерживаются там. Его глаза блестят, глядя на меня. И под этим изучающим взглядом я чувствую себя неловко. По-моему, он немного зловещий. Но предположим, что как друг семьи мисс Гилмур он время от времени хочет видеться с ней. Это ведь вполне естественно, и, наверное, как говорила мисс Брей, у меня слишком буйное воображение.

Рождество было непохоже на прошлое Рождество… или любое другое Рождество. Как обычно, у нас было несколько гостей, и мой отец предложил, чтобы мисс Гилмур присоединилась к нам.

— Рождество есть Рождество, — сказал он мне. В этот день он был необычно общителен. — И мисс Гилмур теперь живет здесь. Мы не можем ее вычеркнуть. Может быть, ты предложишь, Энн Элис, чтобы она присоединилась к нам как член семьи. Если приглашение будет исходить от тебя, ты тем самым проявишь свою заботу и добрые чувства.

С некоторых пор мисс Гилмур стала есть вместе с нами. Отец сказал, что пора мне уже перестать питаться в детской. Мне ведь почти семнадцать. Так что я должна присоединиться к нему вместе с мисс Гилмур. А мисс Гилмур заявила, что это прекрасная мысль. По ее мнению, молодых, людей не следует слишком долго держать в детской.

Так что теперь мы сидим за столом вместе. Отец сильно изменился, и все это благодаря обществу мисс Гилмур. Она сияет, а отец много смеется тому, что она говорит. Мисс Гилмур демонстрирует великолепную смесь благопристойности и светскости. Она скромна и дерзка одновременно. Что это? Я не могу объяснить. Разве что дело в мисс Гилмур и в том, что особы противоположного пола находят ее очень привлекательной.

Когда встал вопрос о Рождестве, мисс Гилмур казалась смущенной. Она колебалась, когда я пригласила ее присоединиться к нам, и я не стала настаивать. За обедом мисс Гилмур снова вернулась к этому вопросу.

— Я была так тронута, — сказала она. — Но я подумала, что лучше мне не соглашаться. У вас свои друзья… ваши близкие друзья.

— Но Энн Элис очень хотела бы, чтобы вы присоединились к нам. Разве не так, моя дорогая?

Почему, если люди чего-то хотят, им надо, чтобы другие притворялись, что им на самом деле этого хочется?

Я с минуту поколебалась, но, увидев, как лицо отца искажается гневом произнесла:

— О да, конечно. — Я презирала себя за эту ложь. Почему я не сказала правду: «Нет, я не хочу, чтобы мисс Гилмур была здесь на Рождество. Рождество с ней будет совсем не то».

И я оказалась права. Мисс Гилмур взяла Рождество в свои руки.

Однажды она сказала отцу:

— У меня есть друг… друг моей семьи… Он остановился в гостинице и не попадет на Рождество домой. Мне так грустно думать о том, что в Рождество он будет один.

Отец тут же ответил, что она должна пригласить своего друга к нам.

Я не слишком удивилась, когда этим гостем оказался мистер Фидерстоун.

В общем, он был здесь вместе с ней, и если мисс Гилмур не испортила нам Рождество, то уж он этого добился.

Он танцевал со мной. Его руки, эти блуждающие руки… Какое отвращение они у меня вызывали! Они снились мне в туманных снах, и я просыпалась с ощущением дурного предчувствия, хотя и не знала толком, почему.

3 ЯНВАРЯ.


Мне очень трудно писать об этом, потому что я никак не могу доверить в то, что это случилось. Я хочу написать о чем-нибудь другом, ибо знаю, что как только увижу это написанным в дневнике, мне придется с этим смириться. Но какой смысл притворяться?

Отец позвал меня в кабинет и сообщил:

— Я хочу, чтобы ты узнала об этом первой.

Наверное, я обо всем догадалась, ибо мне вдруг захотелось крикнуть: «Нет! Не говорите этих слов! Этого не может быть!»

Однако я просто стояла, спокойно глядя на отца, и ему в голову не пришло, что я мечтаю о том, чтобы он сказал что-нибудь другое, а не то, что я так я боялась услышать.

— Прошло много времени с тех пор, как умерла твоя матушка, Энн Элис. Мужчина со временем начинает чувствовать себя одиноко. Ты понимаешь меня?

— Разумеется, понимаю, — отозвалась я. Жаль, что мне постоянно намекают на то, что я не понимаю этого. Отец, казалось, был удивлен моим раздраженным ответом, однако продолжал:

— Я намерен снова жениться. Мы с Лоис решили, что тебе надо сообщить об этом, не откладывая… До того, как будет сделано официальное объявление.

— Лоис! Мисс Гилмур.

— Все сложилось на редкость удачно. Я был удивлен, когда Лоис согласилась. Она значительно моложе меня и очень привлекательна.

Я смотрела на отца с несчастным видом, надеясь, что все это — просто шутка.

— Скажи мне, — продолжал отец, — ведь это прекрасно все решает?

Я, запинаясь, выговорила:

— Я… не знаю.

— Для тебя это сюрприз. С тех пор, как здесь появилась Лоис, весь дом переменился.

Да, переменился, и для меня так же, как для отца.

— Он кажется светлее, совсем таким, как когда-то…

— Вы хотите сказать, когда была жива матушка.

— Такие трагедии случаются, Энн Элис. И мы должны с ними смириться. Это Божья воля. Однако не стоит замыкаться в своем горе. Это не угодно Господу. Мы должны стараться пережить свое горе. И попытаться стать счастливыми.

Я кивнула и отвернулась.

— Мне так приятно знать, что ты понимаешь, — сказал отец. — Я ведь делаю это не только ради себя, но и ради тебя.

Я хотела крикнуть ему: «Не думайте обо мне! Я вовсе не этого, хочу. Я хочу, чтобы она немедленно уехала и увезла с собой мистера Фидерстоуна.»

— Мы дадим званый обед в Двенадцатую ночь, — продолжал отец, — тогда и объявим о помолвке.

Я ничего не могла сказать, не выдав своих чувств. Я просто кивнула и ускользнула, как только смогла.

И вот теперь я сижу и смотрю на слова, написанные в дневнике. Мой отец женится на мисс Гилмур.

Где-то в глубине души я знаю, что уже долгое время боялась именно этого.

1 МАРТА.


Сегодня они обвенчались. Теперь в доме тишина. Она напоминает мне тигра… спящего тигра. Однако тигр проснется и нанесет удар. Он уничтожит все, что было, и построит новый дом.

Я люблю свою маленькую комнатку. Я опускаю голубой полог над кроватью и отгораживаюсь от всего. Это мое маленькое святилище. Здесь я могу уединиться…

Они уехали сегодня днем в свадебное путешествие. Отправились с Италию.

— Я всегда хотела поехать в Италию, — заявила мисс Гилмур.

Они отправились в замечательное путешествие. Во Францию они поехать не могут из-за тамошних беспорядков. Сейчас во Франции творятся ужасные вещи. Говорят, королю и королеве грозит опасность. Ни один человек в здравом уме не поедет сейчас во Францию, сказал папа. Так что пусть будет Италия — страна озер, гор и величайших произведений искусства в мире. Папа очень ими интересуется, а мисс Гилмур — только теперь она уже не мисс Гилмур, а моя мачеха — интересуется всем, что интересует папу.

Она идеальная спутница.

Прошло так мало времени с тех пор, как я распрощалась с моей дорогой мисс Брей. Ох, зачем она уехала? Теперь она ждет ребенка и пишет, что она счастливейшая из женщин на Земле. Как это эгоистично — жалеть о том, что она уехала со своим преподобным Джеймсом.

Подумать только, твержу я себе, если бы мисс Брей не уехала, не было бы у меня сейчас мачехи. Все было бы по-прежнему. Может быть, и скучно, зато уютно.

А теперь все так изменилось. В доме воцаряется новая атмосфера. Интересно, чувствует ли это кто-нибудь еще, кроме меня? Вряд ли, так что скорее всего я просто выдумываю. Такое ощущение, словно в доме поселилось что-то злое, безмолвное, следящее за всем, выжидающее, чтобы нанести удар.

2 МАРТА.


Сегодня я отправилась в одиночестве на верховую прогулку и, проехав совсем немного, встретила мистера Фидерстоуна.

Это было настоящим потрясением. Когда он подъехал ко мне, меня пробрала дрожь. Мы находились совсем близко от леса, алее был довольно пустынным. Я не могла не задуматься над тем, что он, по-видимому, следовал за мной и дожидался именно этой минуты, чтобы подловить меня.

— Какой великолепный сюрприз!

— О… добрый день, мистер Фидерстоун.

— Я собираюсь прокатиться с вами.

— Надеюсь, ваши дела идут хорошо.

— Лучше некуда.

— Вам, должно быть, утомительно жить в гостинице. Полагаю, вы ждете не дождетесь, когда ваши дела закончатся и вы сможете вернуться домой.

— Я нахожу здешнюю жизнь весьма интересной. В конце концов, мне удалось завязать здесь несколько восхитительных знакомств.

Он подъехал совсем близко ко мне, и я обернулась, чтобы посмотреть на него. Мистер Фидерстоун устремил на меня взгляд, намекая, разумеется, на то, что я принадлежу к числу этих самых восхитительных знакомств. Я была рада, что он не мог до меня дотянуться, поскольку, если бы ему это удалось, его рука уже лежала бы на моей руке или не плече.

— В этом месте я люблю скакать галопом, — сказала я и умчалась прочь. Но он, разумеется, поскакал за мной.

Я была вынуждена придержать лошадь, ибо мы подъехали к дороге.

— Должно быть, сейчас, когда ваш отец отправился в свадебное путешествие с молодой женой, у вас в доме тихо, — заметил мистер Фидерстоун.. — Я этого не замечаю.

— Я подумал, что вам может быть одиноко.

— Нисколько.

— Без сомнения, у вас много друзей.

— Достаточно, чтобы занимать меня.

— Больше никаких уроков… Теперь, когда вы потеряли гувернантку и приобрели мачеху.

— Я уже немного переросла уроки.

— Вы совсем уже юная леди. Я это вижу.

— Здесь мне сворачивать, мистер Фидерстоун.

— Какая короткая прогулка.

Я не ответила. Я едва сдерживалась, чтобы не сказать ему, что возвращаюсь, чтобы отделаться от его общества.

— Теперь, когда вы… одна, может быть, мы могли бы встретиться?

— О, у меня очень много дел.

— Вы слишком заняты, чтобы встречаться с друзьями?

— О нет. Для моих друзей у меня всегда найдется время.

— О, мисс Энн Элис, я надеялся, что вы считаете меня одним из них.

— Вы друг мисс Гилмур.

— Мисс Гилмур? Ах, да, конечно, миссис Мэллори. Это было так любезно со стороны вашего отца — пригласить меня к вам. Полагаю, что теперь, когда мисс Гилмур стала его женой, я и дальше буду получать приглашения.

— Полагаю, что теперь решать, кого приглашать, будет жена моего отца.

— Что ж, в таком случае, я уверен, что меня ждет теплый прием.

Мы добрались до городка. Поместье находилось в его южной части. Я была раздосадована тем, что мне пришлось прервать прогулку, однако была исполнена решимости не ехать с мистером Фидерстоуном.

— Что ж, до свидания, мистер Фидерстоун. Я направилась к городку, однако он продолжал ехать рядом.

— Вы не хотите пригласить меня в дом?

— Боюсь, что не могу этого сделать… сейчас. Вид у него был опечаленный.

— Ничего. Я заеду, когда у вас будет больше времени.

Он снял шляпу и отвесил свой дурацкий преувеличенно низкий поклон, которому, должно быть, обучился в свите принца Уэльского — он намекал, что связан с принцем.

— Я мечтала, чтобы он отправился в Лондон или в Брайтон — куда угодно к принцу Уэльскому, пусть там и упражняется в изысканных манерах.

Я вошла в дом, разгоряченная и рассерженная.

Мисс Гилмур — я отказываюсь называть ее как-то иначе — разрушила мою приятную жизнь всеми возможными способами.

6 МАРТА.


Неужели нет никакого способа отделаться от этого человека? Вчера он явился к нам в дом с визитом. Меня не было дома, а когда я вошла, он сидел в холле. Если бы мне сообщили об этом, я бы послала горничную сказать, что меня нет дома. Однако меня застали врасплох.

Мистер Фидерстоун в присутствии горничной заявил, что хочет пить, и та бросила на меня вопросительный взгляд, так что мне больше ничего не оставалось, как предложить ему вина. Стало быть, пришлось выпить вместе с ним.

Я провела его в маленькую гостиную, где мы принимаем случайных посетителей, и раздумывала, как скоро мне удастся улизнуть.

— Как приятно, — сказал мистер Фидерстоун. Я промолчала, ибо была не в состоянии произнести очевидную ложь, а даже намек на согласие с мистером Фидерстоуном был бы ложью.

— Я так рад, что приехал сюда, — продолжал мой гость. — Это такой восхитительный уголок, и до Лондона совсем близко.

— Не было бы удобнее расположиться поближе?

— Возможно, зато не столь приятно. Не могу передать, каким счастливым был для меня день, когда я встретил вашу мачеху, и она ввела меня в ваш дом.

Я снова промолчала. Я вела себя как исключительно нелюбезная хозяйка, я вовсе не хотела принимать его.

— Когда вы ждете назад счастливую чету? — поинтересовался мистер Фидерстоун.

— Думаю, они пробудут в отъезде месяц. Вряд ли есть смысл ехать так далеко на более короткое время.

— И в медовый месяц! — Его темные глаза попытались задержать мой взгляд, и, как ни странно, мне было трудно отвести глаза. Он определенно оказывал на меня некое воздействие. Я жалела, что не могу быть равнодушной, однако он каким-то ужасным образом завораживал меня. По-моему, так себя чувствует кролик, оказавшись лицом к лицу с удавом. — Вы можете себе это представить? Флоренция, .. Венеция… Рим… Полагаю, они посетят все эти города. А вам бы хотелось, мисс Энн Элис?

— Уверена, что это было бы очень интересно.

— Очень многое зависит от того, с кем едешь.

Я пристально посмотрела на него.

— В этом всегда все дело, — сказала я, — независимо от того, где находишься — в Венеции или в Венесуэле.

— А вы откуда знаете? — со смехом спросил он. — Вы когда-нибудь были в Венесуэле?

— Нет. И в Венеции тоже не была.

— Но в один прекрасный день вы туда отправитесь, и, надеюсь, в самом подходящем обществе. Должен признаться, что никогда не был в Венесуэле, что же до Венеции — то этот прекрасный город мне знаком. Я был бы рад показать вам Венецию. Вам бы понравилось… плыть по каналам в гондоле… или, возможно, во Флоренции… отправиться по магазинам на Понте Веккио.

— Наверное, все мы мечтаем повидать мир.

— Самое важное — воплотить свои планы в жизнь. Вы не согласны?

— Позвольте налить вам еще немного вина, — я пожалела, что сказала об этом, поскольку это означало подойти к нему. Когда я передавала ему бокал, пальцы мистера Фидерстоуна коснулись моих.

— Для меня это очень счастливое утро, — произнес он. Я не отозвалась, и он продолжал:

— Вы поедете со мной завтра верхом? Я знаю неподалеку очень милую харчевню. Там подают восхитительный ростбиф.

— Это исключено, — заявила я. — У меня завтра назначена встреча.

— Тогда послезавтра.

— Мое время занято целиком.

— Какая вы занятая юная леди! Но я полон решимости найти время, когда вы будете свободны. Мне бы хотелось посмотреть это заведение, о котором я столько наслышан.

— О, вы интересуетесь картами?

— Они меня просто завораживают. Мне так много надо объяснить.

— В таком случае, вы обратились не к тому человеку, — торжественно объявила я. — Я почти ничего не знаю о картах. Вам придется отправиться в мастерскую и спросить там. Если бы мой брат был здесь, он бы поговорил с вами о картах.

— Ах, значит, у вас есть брат? — Мне показалось, или он действительно немного растерялся?

— О да. Он уехал в экспедицию. Исследует новые земли. Это очень важно для составления карт.

— Понимаю.

— Он рассказал бы вам обо всем, что вы хотите знать. Мой брат всегда относился к этому с огромным энтузиазмом.

— Должно быть, он старше вас.

— Да, и у него всегда не хватает времени для младшей сестры.

— Бедная одинокая малютка!

— Вовсе не одинокая. Меня столько вещей интересуют. Вообще-то мне никто особенно не нужен.

— Надо же, какая самодостаточность. Хорошо быть такой.

— Да.

— Ну, так как же насчет нашей поездки?

Он был так настойчив, что трудно было решительно отказать ему, не сказав правды о том, что мне не нравится его общество и что он немного пугал меня, причем так, что я сама не понимала, почему. Наверное, это было инстинктивно. И я уклонилась от прямого ответа.

— Эта неделя исключается. А насчет следующей я не уверена.

Он, разумеется, все понял. И окинул меня сардоническим взглядом.

— Я полон решимости однажды поймать вас, — заявил мистер Фидерстоун.

Его слова прозвучали зловеще.

Как я радовалась, когда он ушел!

10 МАРТА.


Он оказался прав. Наконец, он меня поймал. Жаль, что мне не хватает смелости сказать ему, чтобы он оставил меня в покое. Человека воспитывают в таком почтении, я бы сказала даже — в благоговении перед хорошими манерами, что он уже просто не в состоянии быть совершенно искренним.

Так что я продолжала избегать мистера Фидерстоуна, ускользая так вежливо, как только могла. По-моему, он из тех людей, что любят вызов, и чем больше во мне решимости убежать от него, тем больше в нем решимости поймать меня.

Вчера был чудесный день. Живые изгороди были золотыми от первоцветов, а на каштанах и платанах стали набухать почки.

Дул свежий ветерок, а в воздухе витал тот восхитительный привкус, который считают предвестником весны. Я люблю это время года, когда птицы, кажется, сходят с ума от радости, и в полный голос распевают скворцы и дрозды. Чудесная весенняя пора! И как приятно скакать галопом по лугам, а потом замедлять ход и трусить по аллеям, разыскивая в изгородях и на склонах полевые цветы и пытаться вспомнить их названия — мисс Брей знала их все. Прошло десять дней с тех пор, как отец с молодой женой уехали в Италию. Они вернутся первого апреля. Тогда все изменится. Я с ужасом жду их возвращения. Иногда мне кажется, что надо качать строить какие-то планы. Как все будет, когда они вернутся? Я должна быть к этому готова. Но что я могу сделать? Мне не у кого попросить совета. Разве что у мисс Брей… миссис Эггертон, будущей мамаши. Она будет поглощена приготовлениям к появлению ребенка и совершенно неспособна думать о чем-либо другом. Нет, я не могу нарушать ее благословенный покой и довольство. Я должна подождать и посмотреть. Возможно, все сложится не так уж плохо. Возможно, я преувеличиваю. В конце концов, что плохого сделала мне мисс Гилмур? Она всегда была сговорчива. Никогда не заставляла меня много работать. Всегда держалась приветливо. В чем же дело? Откуда у меня эти дурные предчувствия? И с мистером Фидерстоуном то же самое.

Я была неподалеку от гостиницы, где впервые встретила его с мисс Гилмур, когда мистер Фидерстоун подъехал ко мне.

— Здравствуйте, — сказал он. — Какая неожиданная радость!

— Я как раз собиралась домой.

— Похоже, это ваше обычное направление, когда мы встречаемся. Как бы там ни было, никакой спешки нет, верно?

— Мне бы не хотелось опаздывать.

— Я знаю, что у вас много неотложных встреч, но хотя бы один раз, а? Как насчет того, чтобы немного освежиться? Ведь это здесь мы впервые встретились. Так что это, в общем-то, случай, не так ли?

Я колебалась. Наверное, я вела себя глупо. Я была так резка с ним, а это невоспитанно. И какой мне вред от одного бокала сидра? Возможно, мне удастся тонко дать ему понять, что я предпочитаю ездить верхом в одиночестве.

В общем, я согласилась. Мы спешились и вошли в гостиницу.

Мы сели за тот же столик, где я увидела его с мисс Гилмур.

— Наши новобрачные скоро возвращаются, — заметил мистер Фидерстоун. — За ваше вечное счастье и здоровье, мисс Энн Элис.

— Благодарю вас. И за ваше.

— Я рада, что вы желаете мне добра. Ибо у меня такое чувство, что в дальнейшем мое счастье зависит от вас.

— Вы меня удивляете, мистер Фидерстоун.

— Вы удивлены только от того, что так изумительно наивны. Вы стоите на пороге жизни.

— Меня весьма раздражает, когда подчеркивают мою молодость. Я не так уж юна.

— Ну, конечно. Насколько я знаю, вам почти семнадцать. Когда это будет? В великий день двадцать первого мая?

— Откуда вы узнали?

— Как это говорится? Маленькая птичка…

— Мне представляется, что птичка не так уж и мала. Должно быть, это мисс Гилмур.

— Больше не мисс Гилмур. Счастливая миссис Мэллори. И вас не должно раздражать сознание собственной юности. Молодость — самый драгоценный из даров Божьих. К несчастью, она длится недолго. Очень печально, не так ли?

— Могу вас заверить, что не возражала бы быть немного постарше.

— Мы все хотим быть старше, когда молоды, и моложе — когда стареем. Противоречивость человеческой натуры. Однако к чему обобщения? Я хочу поговорить о вас.

— Боюсь, что это не очень интересная тема для разговора.

— Это увлекательнейшая тема. — И тут меня поразил его вопрос. — Что вы обо мне думаете?

Я вспыхнула. Я не могла сказать ему того, что о нем думала. Я искала нужные слова.

— Мне кажется, что вы, видимо, очень… проницательны.

— О, благодарю "вас. Что еще?

— Что ж, я полагаю, вы светский человек.

— Проницательный светский человек. Для начала звучит не так уж плохо. Что еще?

— Не понимаю, зачем вам давать себе труд преследовать меня.

Он рассмеялся.

— Сказать вам, что я думаю о вас?

— Мне это не очень интересно.

— Вы еще растете и не всегда говорите правду. Все хотят знать, что о них думают другие. Как бы там ни было, я все равно скажу вам. Я считаю, что вы восхитительны.

Уверена, что я покраснела до корней волос.

— И при этом, — продолжал он, — я говорю правду. Я изо всех сил старалась сохранить самообладание.

— Так вот, теперь я скажу правду, — заявила я. — И скажу, что уверена — вы находите многих особ моего пола… восхитительными.

— Вы проницательны. Не стану отрицать.

— Это было бы бесполезно.

— И совершенно исключено, раз уж мы решили говорить друг другу правду. Однако, — продолжал он, — вы самая восхитительная из всех.

Я бросила на него скептический взгляд.

— Что ж, сидр был хорош. Благодарю вас. А сейчас мне действительно "ад о идти.

— Мы же только что пришли.

— Выпить бокала сидра — для этого много времени не требуется.

— Но смотрите, я же не допил свой.

— Могу оставить вас допивать его.

— Я не могу позволить вам отправиться домой одной.

— Я выехала на прогулку одна.

— Интересно, что скажет ваш отец по поводу этих одиноких блужданий, когда вернется.

— Он будет слишком поглощен молодой женой, чтобы думать обо мне.

Рука мистера Фидерстоуна протянулась через стол, и я слишком поздно попыталась увернуться. Он крепко сжал мою руку, лаская ее.

— Стало быть, вы немного… ревнуете? — Вовсе нет.

— Мачехи зарекомендовали себя как невыносимые особы.

— Я не стала бы судить прежде времени. Мачеха у меня всего десять дней, да и то отсутствует.

— В воздухе пахнет свадьбой, — сказал мистер Фидерстоун. — Говорят, это заразительно.

Я пожала плечами и ухитрилась высвободить свою руку. Я поднялась.

— Вы настаиваете? — спросил мистер Фидерстоун.

— Да.

— Как раз когда разговор становится интересным.

— Неужели он вам так интересен?

— Невероятно. Я говорю вам, как сильно вами восхищаюсь. Вы не просто хорошенькая. Вы прекрасны. Я бросила на него презрительный взгляд.

— У меня отличное зеркало, мистер Фидерстоун. И если оно не говорит мне того, что мне хотелось бы знать, по крайней мере, оно говорит мне правду.

Я вспомнила, как утешала меня милая мисс Брей.

— Может, ты и не совершенная красавица, Энн Элис, но у тебя интересное лицо. Да, и вообще я считаю, что ты можешь вырасти вполне привлекательной.

А теперь он говорит мне, что я прекрасна!

— Ваши волосы чудесного русого оттенка, а ваши глаза — в них множество цветов. Какого они цвета? Карие? Зеленые? Серые?

— Их обычно называют светло-карими, — заметила я, — и ничего особенного в них нет.

— У вас прелестный рот.

— Благодарю вас. На этом приятном заключении самое время закончить оценку моей внешности.

— Я мог бы говорить о ней бесконечно.

— В таком случае, боюсь, что мне придется оставить вас разговаривать с самим собой. Я нахожу эту ему весьма скучной.

Мистер Фидерстоун допил свой бокал.

— Вы решительно настроены прервать этот приятный тет-а-тет?

— Он встал рядом со мной и, взяв меня за руку, твердо сжал ее. Его лицо было совсем рядом с моим, и на какое-то мгновение мне показалось, что сейчас он меня поцелует. Я в ужасе отпрянула.

— Неужели я вам не нравлюсь, хоть немножко? — спросил он почти жалобно.

Я высвободила руку и направилась к двери.

— Я едва знаю вас, мистер Фидерстоун, — бросила я через плечо, — и я никогда не выношу поспешных суждений о людях.

— По-моему, когда вы позволите себе узнать меня как следует, я могу вам понравиться довольно сильно. Он настоял на том, чтобы помочь мне сесть в седло.

— Благодарю вас, — сказала я. Несколько мгновений мистер Фидерстоун стоял, глядя на меня Снизу. Затем взял мою руку и поцеловал. У меня было такое ощущение, словно до меня дотронулась змея.

Мистер Фидерстоун умоляюще смотрел на меня.

— Дайте себе шанс познакомиться со мной поближе, — сказал он.

Я повернула лошадь, оставив его слова без ответа. Мне это показалось, или я действительно заметила сердитый проблеск в его глазах? Я не была уверена, однако меня пробрала легкая тревожная дрожь.

Я шагом направила лошадь прочь от гостиницы, а он поехал рядом со мной.

Мы ехали домой молча.

Однако моя тревога росла.

23 МАРТА.


Через неделю они возвращаются. Я почти с нетерпением жду их. Это был странный месяц для меня, и мне кажется, что в течение его мистер Фидерстоун преследовал меня, как призрак.

Я не очень много езжу верхом, потому что он наверняка где-то поджидает меня в засаде. Он постоянно пытается сказать мне, что влюблен в меня.

Я не верю ему ни на минуту. На самом деле иногда мне кажется, что я ему не нравлюсь. Я заметила выражение, промелькнувшее на его лице, он был по-настоящему рассержен. Наверное, в прошлом он с легкостью одерживал победы, и моя отчужденность ему совсем не по душе.

Было время, когда я считала, что он влюблен в мисс Гилмур. Ах, как мне хотелось бы, чтобы так оно и было и они бы уехали вместе!

Насколько тогда все было бы по-другому!

Если бы мисс Брей не ждала ребенка, я бы уехала к ней. Однако я никогда не смогла бы объяснить ей своих чувств. Лучше совсем ничего не предпринимать и лишь продолжать игру в кошки-мышки, которой, похоже, решительно намерен предаваться мистер Фидерстоун. Эта аналогия не идет у меня из головы. Что делает кошка, поймав мышку? Дразнит ее, притворяясь, что отпускает, а потом ловит, прежде чем та успеет сбежать, дразнит ее, мучает… перед тем, как, наконец, убьет.

Я действительно взвинчиваю себя до нервного припадка насчет мистера Фидерстоуна.

Иногда я в ужасе просыпаюсь ночью, потому что мне кажется, что он в доме. Я даже вставала с постели и выглядывала в коридор, по-настоящему ожидая, что он выглянет оттуда. Иногда я стою у окна задней части дома, которое выходит на поля и леса. Я ищу прячущуюся там фигуру.

А потом я смеюсь над собой.

— Нелепые сны. Глупые выдумки, — говорю я.

Но эти мысли порождает страх, поселившийся у меня в голове.

Почему я испытываю к нему такие сильные чувства? Такое ощущение, словно это предупреждение, предостережение.

Я постоянно твержу себе, что когда они приедут, все станет лучше. Всего одна неделя.

3 МАЯ.


Сегодня я вспомнила о своем дневнике. Сначала не могла его найти и страшно испугалась, вдруг я его потеряла. Я стала вспоминать, что же такого писала в нем, и что подумает моя мачеха, если он попадет к ней в руки. Я была уверена, что написала о ней кое-что нелестное.

Возможно, мне следует быть осторожной в том, что пишу, но тогда какой смысл вести дневник, если человек не может записать именно то, что чувствует в данный момент?

К моей великой радости, я нашла его. Дневник был там, куда я его положила, в глубине ящика — по-моему, это подходящее для него место — за перчатками и чулками, хорошенько упрятан.

Прошло уже некоторое время с тех пор, как они приехали. Я встречала их. Внимательно оглядела отца. Он казался очень счастливым. Мисс Гилмур — я должна называть ее мачехой — вся сияла. У нее был новый гардероб, очень нарядный. «Континентальный», как зовут его на кухне. «С этаким французским душком». Впрочем, во Франции они, конечно же, никогда не были.

Я уже стала подумывать, что заблуждалась насчет моей мачехи. Все говорят, какой это удачный брак и как они рады за папу, поскольку он «снова нашел свое счастье». Он слишком долго был вдовцом, соглашаются все, а ведь людям надо учиться не скорбеть вечно.

Эти избитые фразы повторяются снова и снова, а я все думаю, какое благо такие слова, ибо они срываются с языка с такой легкостью, и люди при этом всегда чувствуют, что сказали нечто «правильное».

Моя мачеха занялась полным переоборудованием дома. В нескольких комнатах новая меблировка. Она не слишком вмешивается в дела слуг, и это создает ей популярность, хотя среди домочадцев есть кое-кто, считающий, что той, кто была в доме более или менее на положении прислуги, не пристало подниматься до роли хозяйки дома.

Однако, похоже, это уже забывается, а моя мачеха явно наслаждается своим новым положением.

Было решено, что я прекрасно обойдусь без новой гувернантки, хотя мачеха предложила, чтобы я каждый день немного читала под ее надзором. Отец выслушал это с одобрением, и я должна признаться, что он кажется сейчас больше отцом, чем когда-либо был после смерти моей матери.

Надзор над моим чтением все сокращается, и, по-моему, со временем прекратится совсем. Меня это радует.

У нас были небольшие разногласия по поводу того, как мне называть мачеху. Раз или два я забылась, и с моих губ сорвалось «мисс Гилмур». Это не понравилось мачехе и отцу тоже.

Поразительно, как долго человек может вообще никак не обращаться к другому человеку. Так я и делала. Однажды, как раз когда мы выходили из столовой, мачеха обняла меня и сказала сладким голоском, к которому время от времени прибегает:

— Правда, было бы хорошо, если бы ты могла называть меня матушкой или мамой… Что-нибудь в этом роде?

— Ох… я бы не смогла, — выпалила я.

— Почему? — Ее голос зазвучал резко, и я видела, что мой отец задет этим.

— Ну, — запинаясь, выдавила я. — Я так хорошо помню матушку. Никто не может заменить…

Вид отца выражал нетерпение, однако мачеха сказала, уже успокаивающим тоном:

— Разумеется, разумеется. — Она тихонько вздохнула и ласково улыбнулась. — Ну, хотя бы маменька. Это у тебя получится?

— Да, наверное, — ответила я. Так что я должна называть ее маменькой. Однако я знаю, что довольно долго мне еще будет удаваться вообще никак не называть ее.

1 ИЮНЯ.


Мистер Фидерстоун по-прежнему здесь. Он все время подстерегает меня, а я все так же стараюсь избегать его, когда могу. Я решила больше не быть с ним вежливой, и между нами происходят словесные перепалки, которые, как выясняется, мне легче даются, чем вымученная вежливость.

Когда он сказал:

— Вы надеялись ускользнуть от меня, не так ли? — я ответила:

— Да, надеялась.

— Почему? — резко спросил он.

— Потому что хочу побыть одна.

— Какое несовпадение желаний! А я хочу быть с вами.

— Не понимаю, зачем.

— Я нахожу вас красивой и возбуждающей. А как вы находите меня?

— Ни красивым, ни возбуждающим.

— Я сам на это напросился, не так ли?

— Вот именно.

— Какая вы прямолинейная юная леди!

— Надеюсь, что так.

— И очень правдивая.

— Стараюсь.

— И недобрая.

— С этим я не согласна.

— Вы меня все время срезаете.

А вы не нарывайтесь на то, чтобы вас срезали.

— Что же еще остается влюбленному бедняге?

— Отправиться в более плодородные земли.

— Но где же я еще найду такую красоту и ум?

— Да почти в любом месте на земле, — отпарировала я.

— Вы ошибаетесь. Здесь… только здесь — и здесь мое сердце.

Теперь я уже могла над ним смеяться. Я понемногу переставала бояться его. С тех пор, как вернулись отец с мачехой, все пошло немного лучше. Он уже не так интенсивно преследовал меня, бывали дни, когда я выезжала на прогулку и не встречала его вовсе.

Иногда я размышляла о будущем. Мне уже было семнадцать. Мачеха говорила, что мы должны больше развлекаться.

— Не забывайте, — говорила она отцу, — у вас дочь на выданье.

— Я пренебрегал своими обязанностями до тех пор, пока не приехали вы, чтобы заботиться обо мне, дорогая, — отвечал отец. — Нам надо думать об Энн Элис, — настаивала она. — Я буду приглашать к нам гостей.

В этот вечер Десмонд Фидерстоун явился к обеду. Мне это было отчаянно неприятно. Мне всегда противно думать о том, что он приходит к нам. Это странное и дурацкое ощущение, которого нельзя объяснить, ибо какой от него может быть вред? Я подумывала сослаться на головную боль и не появляться за столом. Однако это было бы уж слишком явно. Кроме того, ведь за столом будут и другие — так что, может, будет и не так уж плохо.

Я оказалась права. Когда он смотрел на меня с другого конца стола, это был уже другой взгляд. Он вел себя снисходительно — так он обращался бы с ребенком. Постоянно следил за тем, чтобы называть меня мисс Энн Элис, и, казалось, считал меня совсем девчонкой, едва закончившей школу. Я с трудом верила, что это тот самый человек, убеждавший меня в том, что я та женщина, которую он любит. Можно было бы подумать, что все это время он просто играл.

Меня не оставляло ощущение, что поведение мистера Фидерстоуна как-то связано с мачехой, и, по странной превратности судьбы, получила этому подтверждение.

После обеда все пошли в гостиную, а я объявила о том, что иду спать. Я часто так поступала, поскольку все пили портвейн и засиживались допоздна. Хотя я обедала вместе со всеми, как взрослая, считалось, что эта часть вечера для моих глаз не очень годится.

Я с радостью ускользнула и отправилась в свою комнату, чтобы записать в дневнике и поразмышлять о странном поведении мистера Десмонда Фидерстоуна, о том, как по-разному он держался.

Сидя за дневником, я услышала шум внизу — стук копыт лошади, которую выводили из стойла.

Я подошла к окну и выглянула наружу. Это был Десмонд Фидерстоун, направлявшийся верхом домой. Я тут же отпрянула от окна. Мне не хотелось его видеть.

Затем я услышала голос и узнала мачеху.

Она говорила резко, и слова ее доносились совершенно отчетливо.

— Это надо прекратить, — заявила она. — Я этого не потерплю.

А потом раздался его голос:

— Это пустяки… Просто игра.

— Я этого не допущу. Ты должен немедленно возвращаться.

— Говорю тебе, это всего лишь игра. Она еще совсем ребенок.

— Зато более проницательный, чем ты думаешь. Как бы там ни было, это должно прекратиться.

— Ревнуешь?

— Тебе бы лучше не забывать…

Голоса замерли. Я быстро повернулась к окну. Он уезжал, а мачеха смотрела ему вслед. Он обернулся и помахал. Она помахала ему в ответ.

Что это значило? Я знала, что они говорили обо мне.

Стало быть, она знала, что он пытается флиртовать со мной, и не одобряла этого. И предупреждала его, что надо прекратить это.

Ее голос звучал рассерженно.

— Я была рада.

Однако я нахожу очень странным то, что она в курсе дела и так возмущена этим. На будущее, закончив писать, я всегда буду тщательно прятать дневник. Я рада, что завела его. Так интересно оглядываться назад и вспоминать.

5 ИЮНЯ.


Сегодня я достала дневник, потому что произошло нечто, из ряда вон выходящее. Десмонд Фидерстоун уехал. Это так странно. Он даже не попрощался. Просто уехал, и все.

С того вечера, когда я подслушала их разговор с мачехой, я видела его всего один раз, и он казался каким-то присмиревшим. По-моему, он действительно внял предостережению мачехи.

Недавно я размышляла о том, что, возможно, не правильно судила о ней. Я недолюбливала ее без всяких причин. А у человека всегда должна быть причина, чтобы любить или не любить других. Теперь, оглядываясь назад, я спрашиваю себя: неужели я не любила Лоис Гилмур лишь потому, что она не была мисс Брей, к которой я привыкла? Людям свойственно совершать такие неразумные, нелогичные поступки.

Она всегда держалась со мной очень мило. И старалась изо всех сил быть доброй со мной. И потом она действительно заботилась о том, чтобы приглашать в дом молодых людей, подходящих мне в женихи. Мой отец в восторге от своего брака, и, полагаю, у него для этого есть все основания.

Несколько дней назад он неважно себя чувствовал. Я услышала об этом только во второй половине дня, ибо обычно я редко его вижу. Отец не всегда выходит к завтраку, но мы ведь не завтракаем в определенное время и всегда берем еду из специальных блюд с подогревом, так что если кто-то и отсутствует, то это легко может пройти незамеченным.

Однако за ленчем моя мачеха сообщила, что отец сегодня останется в постели. Она настояла, чтобы он не вставал, потому что ему немного нездоровится. Беспокоиться не о чем, сказала она. Мы не должны забывать, что отец не так молод, каким себя считает, поэтому она и заставила его лечь в постель.

Мачеха и впрямь очень усердно ухаживает за отцом. Когда я зашла навестить его после обеда, отец сидел в постели, и вид у него, как мне показалось, был очень довольный, ибо мачеха суетилась вокруг него, спрашивая, не сквозит ли ему из окна и не следует ли набросить на плечи халат.

— Вы меня балуете, дорогая, — сказал отец.

— Так же, как и вы меня. Да только вас невозможно избаловать.

— Но вы так хлопочете, Лоис, вы же знаете.

— Разумеется, я беспокоюсь о вас.

Я наблюдала за ними. Отец казался таким счастливым, и мачеха тоже.

Да, по-видимому, я все же не правильно о ней судила.

Я постараюсь полюбить ее. Я пообещала себе это. Глупо не терпеть ее только потому, что я так расстроена, потеряв мисс Брей, и из-за того, что мисс Гилмур заняла место моей мамы.

Я должна быть разумной. И она действительно сделала отца очень счастливым, и все вокруг твердят, что это был для него самый лучший выход.

2 СЕНТЯБРЯ.


Мне так стыдно, что так долго пренебрегала своим дневником. Я совершенно позабыла о нем. А потом недавно я стала искать серые перчатки к новому платью. Я знала, что у меня есть пара, но не могла найти их. Они завалились на дно ящика, и там я обнаружила дневник. Мне стало так стыдно — и это после всех моих намерений писать в нем более или менее регулярно. Впрочем, по-моему, обычно люди ведут дневники именно таким образом. У них, как я уже сказала, такие благие намерения, а потом они все забывают.

Сейчас самое время начать все заново. Я перечитала написанное мною ранее. Как после этого все вспоминается! И какой юной я была, когда писала некоторые вещи.

Я научилась вести довольно мирное существование под управлением мачехи. Я очень старалась полюбить ее, но не могу этого сделать, хотя часто думаю, что это несправедливо. Она так хорошо относится к отцу, так добра к нему. Она так хорошо ухаживает за ним во время приступов. Всего у отца их было три, и мачеха прилежно заботится о нем, а отец утверждает, что она делает из мухи слона.

Я слышала болтовню слуг о мужчинах, что женятся на женщинах много моложе себя. Слуги таинственно перешептываются между собой.

— Для них это чересчур. И они не выдерживают.

Мачеха настояла, чтобы к отцу пригласили врача. Доктор Браунлесс не нашел ничего серьезного. Просто сказал, что надо немного замедлить темп жизни. Отец следует рекомендациям доктора и уже не ездит каждый день в Большой Стэнтон, как бывало. Мачеха не очень интересуется мастерской, как мы ее называем. По-моему, это очень респектабельное дело, и в стране к нему относятся с исключительным уважением. Многие люди, занимающиеся картографией, приезжают в Большой Стэнтон повидаться с отцом и его управляющим. Их часто принимают в доме, а моя мачеха проявляет себя великолепной хозяйкой.

Я слышала, как отец сказал ей:

— Это был самый счастливый день в моей жизни, когда вы приехали к нам учить Энн Элис. А она пылко отозвалась:

— И в моей тоже.

Так что у нас очень благополучное хозяйство, и я уверена, что отец вполне доволен тем, что чаще сидит дома, потому что может проводить больше времени с мачехой. Да и в мастерской есть прекрасный управляющий, ведающий всеми делами.

Когда начался сезон, мы отправились в Бат. Мачеха считает, что воды пойдут на пользу отцу, а отец объявил, что попробует их, чтобы доставить ей удовольствие.

Мачеха намекнула, что среди тамошнего общества может найтись подходящий для меня муж. Однако казалось маловероятным, что я смогу найти кого-нибудь среди похожих на козлов старых джентльменов, которых по большей части сопровождали их супруги, любившие почесать язычки. А изысканные молодые джентльмены, краса Бата, вряд ли станут обращать на меня внимание. Я не раз слышала их громкие заявления о том, что они находят Бат дьявольски скучным и готовы без промедления оставить его и присоединиться к Ее величеству. Были здесь и охотники за приданым, изучавшие молодых дам в монокли и, без сомнения, сравнивавшие их чары и предполагаемые размеры их состояния. Были и суетливые юные девицы и девицы уже не первой молодости, по-видимому, искавшие мужа.

Я очень скучала по полям и лугам, по свободной жизни. Мне пришлось пережить некое посвящение, через которое должна была пройти каждая девушка, и я чувствовала себя очень глупо в светском наряде и в высшей степени непрезентабельной шляпке.

Какими долгими казались дни! Пить воду, принимать ванны, ходить в аббатство на службу, на концерты и иногда — на балы в Залах Ассамблеи.

Мачеха полностью вписывалась в эту жизнь. Большинство считали ее обворожительной. Я заметила, что вокруг нее увивались местные красавцы, но она, хоть и прекрасно это осознавала, ни разу не отошла от отца, что я отметила с тайным удовлетворением.

Казалось, она старалась, чтобы на меня больше обращали внимания, но временами я задумывалась, так ли это было на самом деле. Это ощущение никогда меня не покидало. Я никогда не была ни в чем уверена там, где дело касалось мачехи.

Иногда я выезжала верхом, но всегда в сопровождении мачехи и отца, а поскольку мачеха была не слишком хорошей наездницей, мы делали это нечасто. Однако я могла гулять в лугах, чем я и занималась каждое утро. Там всегда было людно, поэтому я могла выходить одна, и именно там я повстречалась с Десмондом Фидерстоуном. Я была совершенно застигнута врасплох, ведь мы так давно не виделись.

Он отвесил мне преувеличенно вежливый поклон, что всегда так меня раздражало.

— Неужели мисс Энн Элис собственной персоной! Кто бы мог подумать, что я встречу вас здесь… И какая радость! — одну. Я поражен, что вам это позволили.

— Сейчас раннее утро, а я стала старше, как видите.

— И, как всегда, прекрасны.

— Вы гостите в Бате, мистер Фидерстоун?

— Как официально звучит! Я надеялся, что для вас я — Десмонд. Да, я здесь с кратким визитом. И какого же вы мнения о Бате?

— Здесь очень красиво. Мне нравятся холмы, покрытые лесом, и архитектурные сооружения очень изящны.

— И вам нравится вращаться среди бомонда?

— Не особенно.

— Хотел бы я увидеться с вами наедине. Мне так много необходимо вам сказать.

— Не вижу, что мешает вам сказать это здесь.

— Очень многое. И, в первую очередь, вы сами.

— Я же предложила вам высказаться.

— Ах, если бы я вам хоть немного нравился!

— С какой стати то, что мне нравится или не нравится, должно влиять на ваше красноречие?

— С вами так интересно.

— Осмелюсь заметить, что если вы живете здесь, то рано или поздно встретитесь с моей семьей. Здесь, похоже, все быстро знакомятся, да многие знали друг друга еще до приезда сюда.

— Энн Элис.

Он подошел совсем близко и схватил меня за руку. Я отшатнулась при его прикосновении, как всегда.

— Лучше не рассказывайте мачехе, что мы вот так… встретились, хорошо?

— Почему?

— Она… э — э — э… может это не одобрить.

— Мне нет необходимости получать ее одобрение прежде, чем заговорить с кем-либо.

— Я в этом не сомневаюсь, однако с другой стороны, просто не упоминайте об этом.

— Мне бы и в голову не пришло. К тому времени, как я с ними увижусь, скорее всего, сама об этом забуду.

Мистер Фидерстоун с упреком посмотрел на меня, потом засмеялся.

— Не думаю, что вы забудете о нашей встрече так скоро, как говорите, — заявил он.

Я вспыхнула, потому что он был прав. Даже теперь мне по-прежнему снятся эти странные сны, где он присутствует, и одно это уже вполне способно наполнить меня тревогой. Даже сейчас, в открытом поле, он мог заставить меня испытывать неловкость.

— Мне надо идти, — произнесла я. — До свидания.

— До свидания. Я хотел бы…

Однако я не дала ему высказаться, поспешно ретировавшись.

Я много думаю о нем. Он был очень серьезен, когда просил меня не говорить мачехе о нашей встрече.

Тогда я подумала: она не хочет, чтобы он за мной ухаживал. Она старается защитить меня.

Еще одна причина, почему я должна попытаться полюбить ее.

Я была рада, когда поездка в Бат подошла к концу.

Почти сразу по возвращении у отца случился новый приступ — сильнее, чем предыдущие. Мачеха хотела вызвать врача, однако, отец заявил, что в этом нет необходимости. Ему говорили, что это от переутомления, и было совершенно очевидно, что поездка в Бат была для него слишком большим напряжением.

Но мачеха все же вызвала врача, правда уже после того, как отцу стало лучше. Она сказала, что беспокоится и хочет, чтобы отец проверился. Он согласился, чтобы доставить жене удовольствие.

Не считая поездки в Бат и встречи с мистером Фидерстоуном, не случилось ничего, заслуживавшего внимания, поэтому я и не вспоминала о дневнике до сегодняшнего дня.

А теперь я сижу, кусая перо, и соображаю, не пропустила ли чего важного. Надо все записывать тогда, когда это происходит. Это единственный способ описать подлинные события. Однако, оглядываясь назад, я не могу вспомнить ничего сколь-нибудь существенного.

1 ФЕВРАЛЯ 1792 ГОДА.


Еще один долгий перерыв: Совершенно ясно, что я не создана для того, чтобы вести дневник. Наверное, в моей жизни так мало событий, что я вспоминаю о дневнике только тогда, когда происходит что-то из ряда вон выходящее.

А сегодня кое-что произошло. Мачеха рассказала нам о Фредди.

Я заметила, что в течение некоторого времени она была очень озабочена. Отец тоже заметил это, ибо спросил у меня:

— Как ты думаешь, с твоей мачехой все в порядке? Он был весьма обеспокоен.

— Почему вы спрашиваете? — спросила я.

— Она кажется немного встревоженной. Я призналась, что тоже заметила это.

— Я спрашивал ее, хорошо ли она себя чувствует, и она сказала, что да.

— Возможно, мы это просто придумали.

Однако, по-видимому, это оказалось не так, ибо сегодня все выплыло наружу?

Я пила чай с мачехой и отцом — отцу это очень нравилось. Ему постоянно требовалось подтверждение, что мне симпатична мачеха. Я слышала, как он рассказывал другим, что мы прекрасно ладим.

— Это лучше для Энн Элис, так же, как и для меня, — говорил отец.

Он обманывает себя, но поскольку я не хочу его разочаровывать, то при упоминании об этом в моем присутствии я просто улыбаюсь и молчу.

Интересно, почему мачеха заговорила об этом в моем присутствии. Столько времени прошло, а я все еще отношусь к ней с подозрением и иногда, по-моему, ищу мотивы там, где их нет.

И тут вдруг неожиданно, когда она разлила чай, а я отнесла чашку отцу и взяла свою, мачеха выпалила:

— Я должна вам кое-что сказать.

— Ах, вот как, — отозвался отец, — стало быть, что-то все-таки есть.

— Я раздумывала над этим уже некоторое время.

— Моя дорогая, вы должны были сказать мне.

— Не хочу обременять вас своими личными делами.

— Лоис! Как вы можете так говорить! Вы должны знать, что я с вами, чтобы делить ваши заботы. Как подумаю, как вы заботились обо мне…

— Ах, это, — отозвалась мачеха. — То совсем иное. Это мой долг и то, что мне хотелось делать больше всего на свете.

Отец ждал. Мачеха закусила губу, а потом поспешно продолжала:

— Речь идет о моей невестке. Она умерла месяц назад. — Ваша невестка! Вы не говорили… Я не знал, что у вас есть семья.

— Ее смерть была внезапной. И я узнала о ней только после похорон.

— Дорогая моя, мне очень жаль.

С минуту мачеха помолчала, слегка нахмурясь. Отец ласково смотрел на нее, готовый дать ей время объяснить все, как ей хотелось.

— Брат поссорился с отцом и уехал. Он так и не вернулся, и только после его смерти мы узнали, что он был женат. Теперь она умерла, и остался… ребенок.

— Как печально, — сказал отец.

— Понимаете, этот малыш — сирота, и… в конце концов, он мой племянник.

— Вы хотите повидать его?

— Именно об этом я и хотела с вами поговорить. Мне придется поехать туда, понимаете? Я должна что-то сделать для племянника. Не могу же я бросить его. Бог знает, что может с ним случиться.

Отец, казалось, испытывал облегчение. Не знаю, что он себе вообразил, но его опасения не оправдались.

— Почему бы нам обоим не поехать? Где это?

— В Шотландии. По-моему, я должна поехать туда "дна.

— Очень хорошо, дорогая. Как хотите.

— Мне надо найти какой-то выход для мальчика. — Мачеха наклонила голову и стала крошить пирожное, лежавшее у нее на тарелке. — Я уже некоторое время хотела поговорить с вами об" этом но не могла заставить себя. Меня это сильно беспокоило.

— Я так и знал, что что-то не так, — с торжеством произнес отец. — Ну, так в чем дело, Лоис? Вы же знаете, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь.

— Я… э-э… хочу привезти мальчика сюда. Видите ли, больше мне некуда. Можно отдать его в сиротский приют, но я не могу вынести даже мысли об этом. В конце концов, он же мой племянник.

— Моя дорогая Лоис, и только-то? Вам следовало все рассказать мне раньше. Это ваш дом. Разумеется, вашего племянника ждет здесь самый теплый прием.

Мачеха подошла к отцу и опустилась перед ним на колени. Затем взяла его, руки и поцеловала их.

Отец был очень тронут. Я видела в его глазах слезы.

Наверное, меня это тоже должно было тронуть. Это вообще была трогательная сцена. Но мне пришла в голову только одна мысль: «Как в театре!»

У меня было такое ощущение, что я смотрела пьесу.

1 МАРТА.


Маленький Фредди Гилмур приехал неделю назад. Это маленький бледный мальчик, довольно нервный и пребывающий в благоговейном страхе перед моей мачехой. Он смотрит на нее с каким-то изумлением, словно она какая-то богиня. Теперь в нашем доме уже два человека боготворят ее.

Мне Фредди понравился с первого взгляда. Ему восемь лет, но выглядит он моложе. Я сказала, что буду обучать его, и мачеха была очень довольна. Она стала относиться ко мне очень тепло, и все это, разумеется, благодаря Фредди.

У меня такое чувство, что появился второй брат, хотя Фредди гораздо младше меня. Чарлз никогда не был мне братом по-настоящему. Он всегда смотрел на меня сверху вниз, потому что я была на столько моложе его. А я к Фредди отношусь совсем по-другому. Я уже начинаю любить его, хотя он здесь совсем недавно.

Кажется, малыш очень счастлив быть в нашем доме, так что я думаю, что там, где он жил раньше, ему было не очень хорошо. Когда я заговариваю с ним о его матери, он как-то не реагирует, да и вообще явно не хочет говорить о прошлом. Возможно, это из-за того, что его мать так недавно умерла. Однако он говорит о тете Лоис с подлинным благоговением.

Каждое утро, просыпаясь, я думаю о том" чему буду учить его, и это наполняет смыслом мой день. Фредди очень смышленый, но я вижу, что его почти не пытались чему-то обучать. Он горит желанием учиться и всегда задает вопросы.

Отец мой в совершенном восторге от меня, от Фредди и, разумеется, он совершенно опьянен своей женой.

Он рад, что Фредди приехал, потому что это так порадовало Лоис.

Похоже, мы очень счастливая семья.

3 АПРЕЛЯ.


Я была слишком занята, чтобы думать о дневнике, и вспомнила о нем только сейчас, когда произошло действительно важное событие.

Это самая потрясающая вещь, какая случилась в моей жизни.

Я познакомилась с Магнусом Перренсеном.

Все произошло как будто случайно. Недавно за обедом папа объявил, что коллега-картограф из Скандинавии написал ему по поводу своего сына.

— Судя по письму отца, молодой человек полон энтузиазма. Он только что вернулся из экспедиции по Тихому океану. Похоже, он интересуется практической стороной изготовления карт.

— Я всегда считала это наиболее интересным, — заметила я. — Открывать новые земли и определять расстояния между теми или иными пунктами.

— У тебя романтический взгляд на это, дорогая, — снисходительно отозвался отец и обернулся к мачехе. — Нам придется занимать его. Осмелюсь предположить, ему здесь будет немного одиноко. Мастере может подыскать ему приличное жилье в Большом Стэнтоне, потому что его отец хочет, чтобы он побыл здесь, изучил наши методы. Я уже разговаривал с Мастерсом, и он сказал, что у него в доме есть свободная комната, а миссис Мастере будет рада получить немного лишних денег, так что молодому человеку следует остановиться у него в доме. А немножко может пожить и у нас.

Мастерс был управляющим мастерской — очень дельный человек, считавший, что ничто на свете не может сравниться по своей значительности с искусством изготовления карт.

— Мастерса очень вдохновляет эта перспектива, — . продолжал между тем отец. — У Перренсенов прекрасная репутация. Они специалисты по морским картам. И Мастере горит желанием встретиться с молодым человеком, особенно, потому что тот только что вернулся из путешествия. Мы хотим позаботиться о том, чтобы обеспечить ему возможность изучи нить все, чем мы здесь занимаемся. А он, несомненно, введет нас в курс дела по поводу того, каковы успехи в его стране.

— Вот чем хороши картографы, — сказала я. — Они все помогают друг другу. Похоже, здесь нет конкуренции, как в других профессиях.

Отец засмеялся.

— Жаль, что здесь нет твоего брата, — заметил он.

Я кивнула. Прошло много времени с тех пор, как уехал Чарлз. Конечно, мы знали, что в экспедициях вроде той, что он предпринял, люди могут отсутствовать годами. Но действительно казалось, что со дня его отъезда прошло очень много времени.

— Полагаю, он вернется домой неожиданно, — заметила мачеха. — Интересно, что он скажет, увидев, что я здесь обосновалась.

— Он будет счастлив, я не сомневаюсь, — заверил ее отец. — У него много здравого смысла.

— Надеюсь, он сделает много новых открытий, — вставила я. — Неведомые доселе места, великие земли, куда еще не ступала нога человека.

— Энн Элис очень романтична, — сказал отец, улыбаясь мне, а затем — мачехе. — Будем надеяться, что Чарлз скоро будет с нами.

— Надеюсь, — согласилась я. — Фредди невероятно интересуется картами. Вчера, когда мы были в Большом Стэнтоне, я отвела его в мастерскую. На Мастерса он произвел большое впечатление. Он все время повторял: «Хороший парнишка. Хороший парнишка». Я никогда не видела Фредди таким возбужденным.

Отец был на седьмом небе от блаженства.

— Он очень смышленый, — с гордостью пробормотала мачеха.

— Это правда, — подтвердила я.

— Энн Элис очень счастлива, что у нее появился маленький братик, — произнес отец.

Я подняла глаза. Взгляд мачехи был устремлен на меня. Ее глаза блестели. Словно в них стояли слезы. Но с другой стороны, никогда нельзя знать наверное.

Я почувствовала себя несколько смущенной и быстро сказала:

— Ну, что ж, теперь нам надо заняться… Как его зовут? Этим… э-э… Магнусом.

— Магнусом Перренсеном. Да, мы должны встретить его, как следует.

Именно потому, что я увидела его, мне потребовалось сделать запись в дневнике. Я хочу снова почувствовать момент, когда он склонился над моей рукой, и его ярко-голубые глаза встретились с моими и задержали взгляд. Я сразу же ощутила невероятное волнение, какого никогда не испытывала раньше.

Не могу поверить, что встретила его впервые только сегодня вечером. У меня такое чувство, что я знаю его уже давно. Жаль, что я не знаю достаточно о картах, чтобы принимать более активное участие в разговоре. Неважно. Я решила учиться, пока он здесь, ибо ясно, что его интерес к картам очень велик. Говоря о них, он весь сияет. И ведь он только что вернулся из картографической экспедиций по Тихому океану. Он со знанием дела рассуждает о картах и островах, и у меня возникает огромное желание увидеть эти места.

В нем есть сила и живость, и я уверена — что бы он ни предпринял, он обязательно добьется своего.

Магнус очень высок, одет, по нашим представлениям, очень скромно, однако под влиянием принца Уэльского и его дружков, по-моему, часами обсуждающих покрой сюртуков и способ ношения галстуков, мы все стали немного денди.

Магнус Перренсен был одет в строгое серое платье, сюртук чуть светлее коротких панталон; чулки его были того же серого цвета, что и сюртук, а на черных туфлях — пряжки, однако совсем незамысловатые. На нем был парик, как и на других мужчинах, однако простой, перевязанный на затылке узкой черной лентой.

Однако то, как он был одет, не имело значения, люди сразу отмечали его яркую личность.

Он говорил по-английски свободно, с едва заметным акцентом, который меня очаровал.

Отец задал ему массу вопросов об экспедиции, и Магнус сообщил нам, что его корабль потерпел крушение, и он уже думал, что никогда не увидит родины.

— Как интересно! — воскликнула я. — Вы ведь могли утонуть!

— Я долго плыл на плоту, — отозвался Магнус, — высматривая акул и размышляя, сколько еще смогу протянуть.

— И что же дальше?

— Я заметил землю и подплыл к острову. — Не знаю, может, мне показалось, но, по-моему, в его голосе звучало какое-то возбуждение, словно этот остров что-то для него значил.

Я сказала:.

— Остров? Какой остров? Я поищу его на карте.

— Когда-нибудь я расскажу вам о нем, — ответил Магнус. Я была очень рада, потому что он намекая на то, что мы будем проводить время вместе.

— И, в конце концов, вас подобрали, и вы нашли путь домой? — Вы, наверное, лишились своих карт во время крушения, — заметил отец. — Какой ужасный удар.

— Да. Однако я отправлюсь туда снова.

— Там так много опасностей, — печально произнес отец, и я поняла, что он думает о Чарлзе. Отец продолжал:

— Надеюсь, вам будет удобно у Мастерса.

— Не сомневаюсь в этом. Мистер Мастерс — такой знающий человек. Говорить с ним для меня — и радость, и честь.

— Уверен, у вас с ним много общего.

— И миссис Мастере — она так добра. Говорит, что я слишком худой и грозится подкормить меня.

— Она добрая душа, — отозвался отец. — По-моему, иногда муж ее раздражает, поскольку его больше интересуют карты, чем ее стряпня.

— Кухарка она превосходная.

— И мы надеемся видеть вас здесь часто. Магнус улыбнулся мне.

— Это приглашение я приму с восторгом.

Когда он откланялся, я была в таком волнении. Мне захотелось тут же отправиться к себе и записать все в дневнике. Ведь писать об этом — все равно что пережить все заново, а у меня такое чувство, что этот вечер станет для меня важным. И мне захочется снова и снова возвращаться к нему.

3 МАЯ.


Это был чудесный месяц. Я много времени проводила с Магнусом Перренсеном. Он целые дни в мастерской, однако я часто совершаю поездки в Большой Стэнтон — Фредди со мной — и мы заходим в мастерскую. Иногда я беру с собой корзину для завтрака, и мы все отправляемся на пикник на природу. В другие дни я сижу рядом с Магнусом в мастерской, и за разговором мы едим сэндвичи и пьем сидр. Я это называю — помочь Магнусу Перренсену чувствовать себя как дома.

Он поразительно интересный рассказчик, и мы с Фредди слушаем его зачарованно. Магнус берет одну из наших карт, показывает на ней экзотические места и рассказывает о них. Он прослеживает путешествия по целым континентам, но больше всего его привлекает море. Недавно я сказала ему:

— Покажите нам остров, куда вы добрались после крушения.

С минуту Магнус молчал, потом взял меня за руку и сжал ее:

— Когда-нибудь, — сказал он, — я все вам про него расскажу.

Я была взволнована так же, как тогда, когда он впервые упомянул об острове. Я знала, что в нем есть нечто особенное и что Магнус хотел рассказать мне о нем… одной.

В тот раз с нами был Фредди. Он находился в углу комнаты с Мастерсом, показывавшим ему инструмент, которым они пользовались.

Я услышала, как Мастерс сказал:

— Это граб-штихель. Посмотри, какое у него острое лезвие. Оно из стали. Это для того, чтобы резать. Посмотри на ручку. Что она тебе напоминает? Гриб? Верно. Теперь возьми вот это в ладонь, а пальцами обхвати гриб. Теперь нажимай лезвием на медь. Вот так. Надо, чтобы давление было ровным. Я улыбнулась:

— Мастерс посвящает Фредди в искусство изготовления карт.

— Фредди — способный ученик.

Я поняла, что Магнус не может рассказать об острове прямо здесь. Он хотел, чтобы мы были одни. Как ни странно, хотя мы часто виделись, но почти никогда не оставались наедине. Если встречались в мастерской, то рядом были другие люди. Рядом всегда в роли нашей дуэньи был Фредди. А когда Магнус приходил с визитом в наш дом, там всегда находилось несколько человек.

Однако с его появлением для меня все изменилось. Я встаю каждое утро с чувством ожидания. Я много думаю о нем. Мне нравится то, как приподняты по краям его брови. В нем есть иностранный налет, обладающий для меня могучей притягательностью. Мне нравится его легкий акцент, немного необычное построение фраз.

Дело в том, что я влюблена в Магнуса Перренсена.

А как он относится ко мне?

Он заинтересован, очень заинтересован. Подозреваю, что его, так же, как и меня, бесит то, что мы никак не можем побыть наедине. Однако в один прекрасный день мы это преодолеем.

Несколько дней назад мачеха сказала:

— Мы не должны забывать о твоем дне рождения. По-моему, его надо как-то по-особому отметить. Тебе ведь исполняется восемнадцать. Я поговорю с твоим отцом.

— По-моему, он должен знать, что мне скоро восемнадцать.

— В таких делах он немного не от мира сего. А ты теперь должна больше развлекаться.

Я пожала плечами. Целью развлечений было найти мне мужа. А я не хотела искать. По-моему, так или иначе, но это было бы в высшей степени недостойно. Однако теперь есть и другая причина. Я уже нашла единственного мужчину, которого люблю, и у меня есть основания полагать, что и он неравнодушен ко мне.

Как бы там ни было, праздничный вечер состоится. Мачеха составляет список гостей. И делает приготовления на кухне.

— Хорошо, что у тебя день рождения в мае, — заметила она. — Такой чудесный месяц! Если погода будет хорошей, мы сможем праздновать в саду — что-то вроде пикника на открытом воздухе.

— Вам доставляет удовольствие организовывать праздник, дорогая, — снисходительно заметил отец. — Как хорошо, что вы здесь и можете все правильно устроить для Энн Элис.

У меня будет особое платье для праздника. Призвали деревенскую портниху, и мачеха долго возилась с выкройками Мы остановились на розовом шелке, который, по ее словам, идет мне больше всего. Платье с открытыми плечами и короткими рукавчиками, отделанными рюшами и кружевом. У него широкий кружевной воротник; корсет облегающий, а юбка — очень широкая, с оборками, отделанными кружевом. Платье очень нарядное. Я просто в восторге, потому что когда я надеваю его и стою очень смирно, а наша портниха стоит передо мной на коленях, занимаясь булавками и нитками для наметки, я представляю себе, что стою перед Магнусом. По-моему, в этом платье я покажусь ему красивой.

Я благодарна мачехе, так много сделавшей, чтобы платье было сшито. Думаю, она благодарна мне за заботу о Фредди.

Неужели она начинает мне нравиться? Я пока не уверена. Когда человек влюблен, весь мир становится другим, и хочется любить всех окружающих.

Нет… не всех.

Сегодня у меня было потрясение, поэтому я и пишу в дневнике.

Сегодня днем я была в саду. В доме было тихо.

Отец отдыхал, как он делает часто днем после того, как у него начались, как мы говорим, «приступы». Я уверена, что они сильно ослабили его, хотя он и делает вид, что это не так.

Мачеха уехала в Большой Стэнтон походить, как она сказала, по магазинам и взяла с собой Фредди. Она собиралась купить ему одежду. Из той, в которой Фредди приехал к нам, он уже вырос.

Я любила сидеть в саду. Фасад дома выходит на деревню. Приятный вид, это правда, перед нами расстилается зеленая долина, старая церковь со шпилем, вздымающимся в небо и ряд старинных коттеджей. В центре Грина находится утиный пруд с деревянной скамейкой.

Однако больше всего я любила вид, открывавшийся из задней части дома. Мне нравилась наша лужайка, а за ней — купы деревьев. Когда я сижу в саду, я обычно ухожу в небольшой огороженный стенами розарий и сажусь там на одну из плетеных скамеечек.

Там я и сидела в этот раз, притворяясь, что читаю, а на самом деле думая о том, когда снова увижу Магнуса Перренсена. Я имею в виду — наедине. Сегодня он обедал с нами, и я была счастлива. Всегда есть надежда, что подвернется возможность поговорить о вещах, по-настоящему важных.

— О, мисс Энн Элис… — Это была одна из горничных. — Пришел джентльмен.

Я вскочила.

В моих мыслях царил Магнус, и я по глупости решила, что это он, так что даже не спросила имени джентльмена. Я была потрясена, войдя в холл и увидев Десмонда Фидерстоуна.

Я снова ощутила дурное предчувствие, так часто возникавшее у меня в его присутствии прежде.

— Мисс Энн Элис. Как приятно.

— О… мистер Фидерстоун… Мы давно вас не видели.

— Я все это время скучал… отчаянно.

— Стало быть, вы вернулись.

— Увы, лишь с кратким визитом.

— Вы должны… э-э… пройти в гостиную… Может быть, вы хотели бы выпить что-нибудь прохладительное.

— Я приехал, чтобы увидеть вас, а остальное не важно.

— Проходите. — Я провела его в небольшую комнату, выходившую в холл и служившую для приема посетителей. — Садитесь, прошу вас.

Он положил шляпу на стол.

— Я пойду скажу, чтобы вам что-нибудь принесли. Хотите чаю?

— Это будет идеальное освежающее.

— Я пойду скажу.

— О… — запротестовал было мистер Фидерстоун. Он явно недоумевал, почему я не дерну шнур звонка, чтобы вызвать служанку. Однако у меня было много причин, чтобы не делать этого, и я вышла так поспешно, как только могла.

Я поспешила в комнату к отцу. К счастью, он уже встал и сидел в кресле, подремывая. Я сказала:

— Папа, у нас посетитель. Тот самый друг мачехи. По-моему, вам следует спуститься.

— Разумеется. Разумеется. Да уж, с другом мачехи надо обращаться уважительно. Кто он?

— Мистер Фидерстоун.

— Ах, да. Конечно, я его помню.

— Он в гостиной. Вы к нему спуститесь? Я распоряжусь насчет чая.

Отец последовал за мной и ушел в гостиную. Когда я вернулась, Десмонд Фидерстоун оживленно беседовал с отцом.

Мне показалось, он посмотрел на меня с упреком.

Принесли чай. Разговор шел о погоде, и Десмонд Фидерстоун заботливо осведомился о здоровье отца. Тот сообщил, что чувствует себя хорошо, как никогда. По-моему, он слегка покривил душой, однако со времени женитьбы на мачехе он всегда настаивал, что чувствует себя прекрасно.

— Я уже довольно давно вас не видел. Могу поклясться, что мисс Энн Элис выросла.

— Ей ведь, знаете ли, скоро восемнадцать.

— Неужели? Какой повод отпраздновать!

Я почувствовала раздражение. Мне было неприятно, что они говорят обо мне так, словно меня здесь нет, словно я была ребенком, о котором говорят, как он вырос.

— Да, — отозвался отец. — Мы, разумеется, будем отмечать это событие. Моя супруга в таком волнении, словно это ее собственный день рождения.

— И когда же эта славная дата?

— Через несколько дней. Точнее сказать, двадцать первого. Не знаю, сколько придет гостей. Список постоянно пополняется.

— Могу я позволить себе смелость? Как старый друг семейства миссис Мэллори, могу я просить о приглашении?

— Любому другу миссис Мэллори будут рады. Ты согласна, Энн Элис?

Я была рада, что отец не стал дожидаться ответа, хотя Десмонд Фидерстоун выжидательно смотрел на меня. Отец продолжал:

— Надеемся, что боги будут милосердны, и вечер выдастся теплый. Боюсь, что если мы останемся в доме, будет тесновато.

— Не сомневаюсь, что боги будут добры по такому выдающемуся случаю, — отозвался Десмонд Фидерстоун.

Я сидела и ужасно злилась. Стало быть, он явится на мой день рождения. У меня было неприятное чувство, что он все испортит.

Я давно уже и думать о нем забыла, и вот — на тебе! — явился.

Когда мачеха вернулась, я увидела, что Десмонд Фидерстоун застал ее врасплох так же, как и меня, и мне показалось, что она приветствовала его очень холодно.

— Я снова оказался поблизости, — заявил Фидерстоун. — И знал, что вы ни за что не простите меня, если я не зайду.

— Вы сюда надолго? — спросила мачеха, как мне показалось, для нее это было довольно бестактно.

— Это зависит от дел.

Отец сказал:

— Мистер Фидерстоун обещал, что придет на день рождения.

— О, — спокойно отозвалась мачеха.

Я была рада, когда он ушел.

Но почему-то у меня такое чувство, что все как-то изменилось.

21 МАЯ.


Мой день рождения, и самый волнующий день, какой мне довелось пережить! Как чудесно, что все произошло именно в мой день рождения!

День начинался довольно пасмурно, и мы очень беспокоились, что пойдет дождь. Слуги то и дело выбегали наружу посмотреть на небо.

За день я раз двадцать смотрела на платье, висевшее в шкафу. Это самое красивое платье, какое было у меня в жизни. Я упросила мачеху позволить Фредди лечь спать где-нибудь на час попозже, и она согласилась, как мне показалось, с притворной неохотой. Она действительно любит Фредди, и наша привязанность к мальчику создала между нами некую связь, несмотря на все мое сопротивление.

Устраивая вечер, мачеха была в своей стихии. Отец забавлялся, глядя на нее. Как же он изменился со времени женитьбы! По крайней мере, мачеха сделала его счастливым. Я уверена, что таким он никогда не был… даже при жизни моей матери.

Прибыли гости. Я, отец, мачеха и Фредди, стоявший с нами, как маленький сын семейства, принимали их.

И как я была счастлива, когда в обществе Мастерса приехал Магнус! Он выглядел так элегантно, подумала я. Как шла ему эта более строгая одежда. Я искренне терпеть не могла все эти вычурные нововведения расфранченных денди.

Погода была прекрасная. Даже луна вышла, сделав пейзаж еще более восхитительным, и общество вскоре рассыпалось по садам и лужайкам. Обед должны были подавать в холле и столовой, и все, кто хотел, могли взять тарелки и посидеть в саду.

Только присутствие Десмонда Фидерстоуна все портило. И мне показалось, что он полон решимости остаться со мной наедине.

Как счастлива я была, что Магнус был полон такой же решимости быть рядом со мной, и с моей помощью нам удалось отбить все попытки Десмонда Фидерстоуна и держаться вместе.

Фредди отправился спать, когда ему велели. Он был очень тихим мальчиком и, как я догадалась, привык беспрекословно повиноваться всему, что ему говорили. Мне всегда становилось его жалко, и я часто раздумывала, что же за жизнь у него была с невесткой мачехи. Я никогда его об этом не спрашивала, потому что чувствовала, что мальчик очень страдает, когда его расспрашивают, и догадалась, что о той жизни он предпочел бы забыть.

Разумеется, поскольку это был мой день рождения, и у меня были свои обязанности перед гостями. Мне пришлось танцевать с одним-двумя друзьями отца. Некоторые из них были картографами с хорошей репутацией, приехавшими издалека на праздник.

Я могла говорить с ними о картах с большим знанием дела, чем прежде — и все благодаря Магнусу.

Возможно, я была несколько рассеянна, постоянно думая о том, как сбегу и снова окажусь рядом с Магнусом. И когда мне это удалось, он ждал меня, так же горя желанием быть рядом со мной, как и я — быть с ним.

А потом были те волшебные мгновения в розовом саду. Розы благоухали. Я всегда буду вспоминать этот вечер в розовом саду 21 мая 1792 года, потому что он таил в себе волшебство. Всю мою жизнь я буду его помнить.

Мы сидели рядом на плетеных стульях у стены, лицом к чугунным кованым воротам, чтобы сразу же увидеть непрошенных гостей.

Из дома доносились звуки скрипок, раздавался смех. Воздух был теплым и благоуханным.

Магнус взял мои руки и поцеловал их.

Он сказал:

— Я знал, как только увидел тебя.

— Я тоже.

— Словно что-то промелькнуло между нами… Понимание. Да? Ты создана для меня, а я — для тебя?

— Так оно и было.

— Жизнь прекрасна, По-моему, это большая редкость — такая гармония.

— Это просто бесценно.

— Так оно и будет всегда.

— Магнус, — сказала я, — что же теперь будет? Здесь ведь не твой дом.

— Да, — отозвался он. — Я приехал всего на год, может, чуть дольше. А потом я уеду домой.

— Год, — радостно сказала я. — Целый год мы будем счастливы.

— А потом, — продолжал он, — ты уедешь со мной. Мы поженимся.

— И потом будем жить счастливо. Это как в сказке.

— У нас будет много детей. Они станут работать вместе с нами. Будут открывать мир. Это прекрасная жизнь.

— Я так счастлива, — сказала я. — По-моему, ни у кого никогда не было более счастливого восемнадцатилетия. Магнус немного помолчал. А потом сказал:

— Мы отправимся вместе искать мой остров.

— Ах, да. Остров. У меня часто бывало такое ощущение, что ты хочешь рассказать мне о нем.

— Я расскажу сейчас. Этот прекрасный сад, по-моему, самое подходящее место для этого: Я так давно хотел рассказать тебе о нем. Иногда это просто как сон. Можно подумать, что я его выдумал.

— Расскажи мне. Я так хочу знать. Магнус с минуту поколебался, затем начал:

— Я был в экспедиции, составлял карту моря. Мы были уверены, что там гораздо больше островов, чем те, что были нам известны, и хотели отыскать их. По-моему, один я нашел. Я даже уверен в этом. Но давай, я все расскажу. Мы пересекали Тихий океан, огибали Сандвичевы острова, где лет за десять до того, туземцы палицами насмерть забили капитана Кука. Как описать, что значит быть в море, плыть туда, куда, возможно, никогда прежде не заплывали люди? Капитан Кук открыл так много, что я постоянно боялся, что уже ничего не осталось.

— Расскажи мне об открытом тобой острове.

— Да, я хочу, чтобы ты знала об этом. Я хочу, чтобы мы оба отправились на его поиски. Я никогда не успокоюсь окончательно, пока снова не найду его. И когда я это сделаю, я хочу, чтобы ты была рядом.

Я тронула рукой его щеку, и Магнус поймал мою руку и стал целовать ее снова и снова.

— Ты почувствуешь то же, что и я, — продолжал он. — Ты ощутишь зов моря. Оно лежит там, чтобы человечество открывало его… приручало, чтобы использовать. Какое счастье, что мы родились на этой Земле. Но я хочу рассказать тебе об острове.

— Пожалуйста, расскажи. Иногда я думаю, что тебя что-то удерживает, что ты не хочешь рассказывать. Говоришь, что расскажешь, а потом, колеблешься. Что особенного в этом острове?

— Море было спокойным, таким тихим, что даже трудно было поверить, что плывешь. А потом налетает шторм, какой даже и не снился, Энн Элис. Ты не можешь себе представить ярость урагана. Ветер похож на тысячи демонов, вопящих и вздымающих волны так, что море становится похожим на кипящий котел. Дождь, подхваченный ветром, бьет горизонтально. Кажется, буря собирается смести все, что попадается на ее пути. Какие шансы у судна выдержать в такую бурю? Я знал, что произойдет. Мы молились о чуде, но знали, что чуда не будет. Мы знали, что не выстоим перед такой яростью, и судно тоже. Я подумал, что пришел мой последний час. Как ни странно, я был спокоен и сожалел лишь о том, что никогда не открою еще неизведанные пути. Мое имя умрет вместе со мной. Моя жизнь не имела значения. Но у меня были грандиозные планы. Магеллан, Генрих-Морепроходец, Дрейк, Кук, Птолемей, Меркатор, Гондий… Я мечтал, что стану одним из них. Человеку нужно время, чтобы самоугвердиться. С тех пор я часто думал о людях, ушедших рано и так и не сумевших сделать то, о чем мечтали. И тогда я думал, что меня ждет та же участь. Море подхватило нас, как картонную коробку. Бросало го туда, то сюда. Ветер пронзительно ревел, словно разражаясь демоническим хохотом при наших мольбах, а дождь, гром и молния изматывали нас. Вот там, в бурном море корабль и разбился. Казалось, палуба ушла у нас из-под ног, части корабля разлетелись по морю обломками. Надежды больше не было. Мы потерпели крушение. Я обнаружил, что цепляюсь за какое-то бревно. Наверное, это был кусок палубы. Я был полумертв и считал, что конец мой близок. В таком море никому, не выжить.

Перед тем, как налетел шторм, я знал, где мы примерно находимся, но теперь не мог вычислить, как далеко мы ушли и куда нас забросило морем. Я не мог думать ни о чем — только о том, чтобы цепляться за мое бревно. Море швыряло его из стороны в сторону. Я погружался в вод, потом снова выплывал. Я закрыл глаза и стал ждать смерти.

Говорят, когда тонешь, перед тобой проходит вся жизнь. Вспоминаешь мелкие подробности — детство, школьные годы. Не знаю, может, я слишком отупел, чтобы вспоминать. Не помню, как я цеплялся за бревно. Однако, наверное, цеплялся, но ничего не вспомнил из прошлого. Было лишь сознание необходимости держаться за дерево — это единственное, что могло помочь мне в борьбе против ярости моря. Я был совершенно измучен тем, что меня постоянно колотило о волны и почувствовал, что сознание оставляет меня.

Открыв глаза, я обнаружил, что все изменилось. Я слышал мягкий шелест волн по песку. Дул благоуханный бриз, очень слабый. Я открыл глаза и увидел ярко-голубое небо и море, спокойное, как озеро. Каким тихим оно было, прозрачно-голубым. Позже я обнаружил, что море бывает и сияюще-зеленым. Это море казалось, было непохоже ни на одно море, где я бывал. Однако я добрался до острова, и там тоже все было по-другому.

— Стало быть, так ты и оказался на острове?

— Да, так я там и оказался. Открыв глаза, я увидел людей. Они присели на корточки невдалеке от меня — высокие мужчины, женщины и голые ребятишки, наблюдая за мной удивленными темными глазами. Их кожа была светло-коричневой, волосы — темными и очень густыми. Я заметил, что на всех были украшения, сделанные из металла, очень похожего на золото, а женщины носили вокруг шеи и лодыжек венки из цветов.

Самый крупный мужчина — я предположил, что это был вождь — подошел ко мне и сказал несколько слов, которые я не понял. Я попытался объяснить… Однако объяснений не требовалось. Мое состояние, бревно, принесшее меня к этим берегам — этого было достаточно.

Все время, пока я был там, мы общались в основном при помощи жестов, знаков и мимики. Они принесли доски, скрепленные волокнами и положили меня на них, ибо я был слишком измучен, чтобы идти. Двое мужчин отнесли меня на этом подобии носилок в какой-то дом. Позднее я понял, что это был дом вождя. Он был круглым, с соломенной крышей; пол был земляным, на нем стояли грубые скамьи. Меня осторожно положили на скамью, и несколько человек подошли, чтобы обследовать меня. Они принесли мне пищу, фрукты, каких я никогда прежде не пробовал — манго, папайю, сладкие бананы и орехи. Мне дали какой-то напиток — обжигающе горячий, от него у меня в голове все поплыло, а когда я отказался от него, мне принесли кокосового молока прямо в скорлупе. Мне было интересно, что со мной сделают. Я слышал рассказы о свирепости дикарей на далеких островах. Капитана Кука насмерть забили дубинками, когда он отправился на Сэндвичевы острова, чтобы забрать украденную лодку. Я мог бы думать об ужасной участи, которую мне готовят, но не думал. Как ни странно, но я чувствовал доброту этих людей. Они были высокими и сильными; они могли быть воинственными, однако была в них какая-то мягкость, и несмотря на свое положение и всю необычность происходящего, страха я не испытывал Я был совершенно измучен и долго проспал. Когда просыпался, я замечал, что за мной наблюдает одна пара темных глаз. Мне давали еду — кокосовое молочко и что-то еще, чего мне не доводилось пробовать, но, по-моему это называется хлебное дерево.

Я пробыл на их попечении по меньшей мере четверо суток, прежде чем полностью пришел в себя.

Когда я встал, туземцы захлопали в ладоши. Они разразились криками, а один выскочил наружу и стал бить в барабан — позже узнал, что так они собирали людей вместе. Никогда не забуду того, что произошло в последующий час. Все собрались в хижине, чтобы посмотреть на меня. Они ходили вокруг меня, трогали руками, удивляясь, как я догадываюсь, моей белой коже. С удивлением заглядывали в мои светлые глаза, но больше всего их заинтриговали мои светлые волосы.

Я не боялся их. Вот что было самое замечательное. Они обступили меня, эти высокие мужчины и женщины со сверкающими золотыми украшениями и цветами. Они могли пытать меня, убить самым зверским образом. Но мне это не приходило в голову. Лишь позже, покинув остров, я подумал об этом.

Это был счастливый народ. Они постоянно смеялись Они уселись вокруг меня на корточки, снова и снова трогая мои волосы, предлагая фрукты и скорлупу кокоса, полную молока.

Я сел рядом с вождем. Я догадался, что это вождь, поскольку на нем было больше золотых украшений, чем на других. И кроме того, у него был вид человека, облеченного властью.

Ну, вот… Таким он и был, мой остров.

— И сколько ты там пробыл?

— Не знаю. Я потерял счет времени. — Магнус обернулся ко мне. — Я должен найти его. Все было так странно. Иногда мне казалось, что такого места вообще не существует, что я его придумал.

— Но как бы ты мог это сделать?

— Нет, конечно, я не выдумал. Это невозможно. Я ведь приплыл туда.

— Расскажи еще. Расскажи мне все. Я тоже хочу стать участницей твоих приключений.

— Мы объяснялись друг с другом при помощи знаков. Я выучил несколько их слов: приходи, уходи. В таком роде. Это была процветающая община, потому что на острове было все необходимое. Рыба и фрукты в изобилии. Они выращивали какие-то злаки, я таких нигде не видел. Готовили в земляных печах в горшках, сделанных из золота, закапывая их в землю, чтобы солнечные лучи били прямо на них, а иногда в приспособлениях, похожих на сенные клети. Питались они в основном рыбой, которая в изобилии водилась в море и поймать ее не составляло труда. Одежда, которую они носили, была соткана из листьев или растительных волокон. Они жили просто, и я нигде не видел такой гармонии, как на этом острове. У них была простая вера в добро… они вместе трудились… один за всех, и все за одного… Это был рай, Энн Элис.

На острове было золото — металл, что мы зовем драгоценным, был там в таком же изобилии, что и рыба в море, и фрукты на деревьях. Его можно было увидеть в реках, на поверхности земли. Берешь горсть земли, а в ней — золото. Туземцы научились выплавлять из него ожерелья и браслеты. Полировали его и держали на солнце Полагаю, они считали, что золото вобрало в себя солнце, поэтому и пользовались им в таких количествах. Они поклонялись солнцу. Дарителю жизни. Каждое утро они наблюдали за восходом и радостно приветствовали его, и всегда бывали очень серьезны, следя за тем, как солнце садится на ночь.

— Я помню, как стоял на берегу вместе с ними, наблюдая, как огромный красный шар опускается за горизонт. Казалось, солнце исчезало внезапно. Сумерек не было. И восход там не такой, как у нас. Трудно даже поверить, что это то же самое солнце. Но я могу говорить о моем острове целую вечность.

Мне очень нравится слушать.

— Я жил с ними… Как долго? Я в самом деле не имею понятия. Я почти стал своим среди них.

— Неужели тебе не хотелось вернуться домой? К своей семье?

— Как ни странно, я о них не думал.

Казалось, они где-то в другом мире. Я забыл о своих честолюбивых стремлениях плавать по морям и открывать новые земли. Я был вполне доволен их жизнью. Я рыбачил вместе с ними, с их помощью выстроил себе дом. Я жил так же, как и они, и сознавал, что совершенно счастлив. Это трудно объяснить. По-моему, это как-то связано с врожденной добротой этих людей. Никогда бы не поверил, что на свете существует такое место.

— Почему же ты покинул его? И как ты уехал?

— Иногда мне кажется, что в этом моем приключении есть что-то мистическое. Вот почему я неохотно рассказываю об этом. Как я уже говорил, туземцы питались рыбой, в изобилии водившейся в море. Мы проводили много времени в лодках. Это были примитивные суденышки, что-то вроде каноэ. Тот день я помню хорошо. Каноэ вмещали двое человек, и мы обычно рыбачили по двое. Я часто выходил в море с одним из туземцев, чье имя по звучанию напоминало Уамгам. Мы были особыми друзьями. Он научил меня нескольким словам на своем языке, и иногда меня понимали. Я тоже научил его нескольким словам своего языка.

Ну, так вот, Уамгам и я вышли в море вместе. Солнце высоко стояло в небе, обжигая нас своими лучами. На головах у нас были соломенные шляпы. Мы не сразу принялись за рыбную ловлю. Просто шли на веслах, а потом позволили себе подрейфовать. Я помню, что обернулся и посмотрел на прекрасный, цветущий остров. Я пел песню моей страны, которая всегда приводила в восторг Уамгама. Он закрыл глаза, слушая меня. Я тоже задремал.

Когда я открыл глаза, небо заволокли тяжелые тучи. Почти стемнело. Я в тревоге разбудил Уамгама. Он в смятении оглядывался. Острова уже не было видно. Неожиданно каноэ сотряс порыв ветра.

В тропических морях штормы налетают внезапно. Пошел дождь, взревел ветер. Все повторялось снова — и в этот раз я был в хрупком каноэ. Мы не могли бороться со стихией. Нас выбросило за борт, и мы вцепились в каноэ. Неожиданно Уамгам исчез. Огромная волна подхватила каноэ и разломила надвое, взметнув в воздух. Я обнаружил, что цепляюсь за кусок дерева. Все было точно так же, как в первый раз. Смерть снова была рядом. Я подумал: это конец. Я вцепился в дерево. Я мог держаться за него так, чтобы быть на поверхности воды. Я держался. Меня бросало и трясло, и казалось чудом, что я еще могу держаться за дерево.

Это не может повториться, подумал я, разве что меня спасли ради какой-то цели. Теперь это будет конец.

Не знаю, сколько времени я пробыл в море. Все было как в тот раз — онемение, сознание покидало меня, я ждал, что меня поглотит море. Я потерял счет времени. Не знал, день стоит или ночь. Я мог только цепляться за дерево и раздумывать, не снесет ли меня очередная гигантская волна.

Ветер неожиданно стих. Море еще волновалось, но мой обломок все еще держался на воде. Небо стало ясным, солнце палило так безжалостно, что я почти молил о буре. Я плыл по тихому морю вялый, измученный… Не знаю, сколько времени.

Меня подобрал проходивший мимо корабль, но к тому времени я уже не был уверен в том, где нахожусь, и вообще в том кто я есть. Помню, как лежал в трюме того корабля, и мне давали холодное питье. По-моему, я был в бреду. И говорил об острове.

Постепенно я стал выходить из этого состояния. Меня посетил судовой врач. Он сказал, что они направляются в Роттердам и что я чудом спасся после такого испытания. Редко кому удавалось быть так близко к смерти и избежать ее. Я страдал от сильнейшего солнечного удара, голода и измождения. Однако я был молод и силен и еще до конца пути полностью оправился.

— Какое необыкновенное приключение! Представь себе, что все было бы по-другому, и ты не оказался бы сейчас здесь.

Вид у меня был такой поникший, что Магнус рассмеялся.

— Ты бы никогда не узнала меня и не горевала бы обо мне.

— Никогда не позволю тебе отправляться в путешествие без меня.

— Мы поедем вместе.

— Ты по-прежнему хочешь отправиться туда, после всего, что случилось?

— Я должен ехать. Это моя жизнь. Я чувствую, что должен открывать новые земли. Кроме того, мне надо вернуться на остров.

— Ты сможешь найти его?

— Это будет нелегко. Я говорил о нем с моряками. Они думали, что у меня бред. Остров, где дикари мягкие и ласковые, где правит любовь и дружба, где столько рыбы и фруктов, что они удовлетворяют все нужды, где люди находят золото и пользуются им для готовки. Я и впрямь бредил. И знаешь, Энн Элис, бывали времена, когда я думал, что так оно и было, что я все придумал. Понимаешь, я ведь потерпел кораблекрушение. В этом нет сомнений Меня подобрал корабль и доставил домой. Может быть, я жил этой фантазией, когда был в полусознании на плоту? Существовал ли остров только в моем воображении?

— Но ты же не мог быть все это время на плоту!

— Время оказалось коротким. На острове я не мог пробыть больше недели. Казалось, это долгое время, когда оглядываешься назад. Восход сменяется заходом. Дни казались длинными. Я не могу быть ни в чем уверен. Иногда думаю, что они правы. Вот почему я должен вернуться и отыскать остров.

— Я поеду с тобой.

— Ах, Энн Элис, я знал, что ты будешь чувствовать так же, как я. Знал с той минуты, когда мы познакомились, с первого дня Я сделал карту. Я покажу тебе. Я поместил остров туда, где, как мне кажется, он находится. Я ведь знаю, куда мы плыли. И могу примерно подсчитать, где мы были, когда налетел шторм. Так что сильно ошибиться я не могу.

— О, да, пожалуйста, покажи мне карту.

— Покажу. Магнус обнял меня и прижал к себе. А потом взял мое лицо в свои руки и поцеловал меня. Так мы и сидели несколько минут, не разжимая объятий.

А потом вдалеке я услышала слабый звук шагов, но мне ничего не хотелось — лишь бы быть рядом с Магнусом. Тишине нарушил голос:

— Я тебя не понимаю. Почему ты этого не делаешь? Это достаточно просто. Что с тобой произошло? Ты изменилась. Полюбилась легкая жизнь, да? И ты уклоняешься от сделки.

Голос принадлежал Десмонду Фидерстоуну. Он звучал резко и злобно. Я никогда не слышала, чтобы он говорил таким тоном. Интересно, с кем он разговаривал? С кем он мог говорить? Только с мачехой. Ну, нет, наверняка, нет. Я не могла представить себе, что кто-то осмелится говорить с ней таким тоном.

— В чем дело? — спросил Магнус.

— Мне показалось, сюда кто-то идет. Слушай. Шаги уже замирали.

— Они, по-видимому, передумали, — сказал Магнус — И оставили нас с нашим прекрасным садом.

— По-моему, нам пора возвращаться. Меня хватятся — Я с неохотой вздохнула. — Мне бы хотелось остаться здесь навсегда.

Мы снова поцеловались.

— Мы начнем строить планы, — объявил Магнус. — Завтра я покажу тебе карту острова.

И мы вместе вернулись в дом. А теперь я сижу в своей спальне, и передо мной дневник. Я так рада, что начала вести его. Я хочу запечатлеть каждую минуту этого вечера и навеки сохранить его. Это самый счастливый вечер в моей жизни.

Однако, думая о нем, время от времени я слышу, как врывается голос Десмонда Фидерстоуна. И портит мне совершенство вечера. Интересно, что он имел в виду. Это постоянно озадачивает меня, вторгается в мое счастье и вносит в совершенство слабый неприятный привкус.

30 ИЮНЯ.


Сегодня днем прибыл мистер Джеймс Кардью. По-моему, я вспоминаю о дневнике лишь тогда, когда случается что-нибудь замечательное или ужасное. Наверное, это к лучшему. Если бы я записывала события каждого дня, это бы мне решительно надоело. А так, перечитывая дневник, я заново переживаю самые яркие события — хорошие или плохие.

Прошло больше месяца с тех пор, как Магнус и я открыли друг другу свои чувства. Какой это был прекрасный месяц! Как много мы говорили! Мы строили так много планов. Было условлено, что Магнус пробудет в Англии год и в течение этого времени будет изучать наши методы. Его семья считала, что мой брат, возможно, захочет в порядке обмена познакомиться с методами семьи Перренсенов. Так оно, наверное, и было бы, будь Чарлз здесь. Отец сказал, что Чарлз захочет поехать после возвращения домой.

Магнус должен отбыть здесь свой срок. Он этого хочет. Он полностью поглощен изготовлением карт и очень интересуется нашей методикой. Мне не хочется нарушать его планы, ибо я твердо решила никогда не мешать его работе.

Так что мы строили планы. В следующем году, в начале, мы поженимся, и я уеду с ним на его родину.

Магнус много рассказывал о Норвегии — о прекрасных фиордах и горах. Он показал мне карты своей страны и место, где находится его сельский дом. Я была так счастлива. Я жила будущим. Я видела перед собой идиллию жизни. Я увижу солнце в полночь. Буду лежать в лодке во фиорде, плавать с Магнусом и ловить рыбу. Мы будем кататься верхом по лесам, а потом отправимся на поиски его острова… Вместе, всегда вместе.

Магнус показал мне карту. На ней был отмечен остров. Он назвал его Райским островом.

— Он должен быть здесь, — сказал Магнус, указывая место. — Я изучил карты этого района, однако нигде никаких упоминаний. Вот здесь, к северу находятся Сандвичевы острова, а вот тут — Таити, острова Товарищества. А мой остров может быть за много миль к северу или к югу… Не знаю. Но он есть — где-то там. Разумеется, эти острова лишь недавно открыты, и большей частью карты моря еще не составлены. Правда, замечательно? Думать о том, что нам предстоит сделать. О будущих открытиях. Я собираюсь сделать другую карту и, когда закончу, отдам ее тебе. Тогда у нас обоих будут карты с Райским островом. И в мире ни у кого не будет больше такой карты… Пока. Храни свою, как сокровище, Энн Элис. Держи в потайном месте.

Я еще не получила караты, но когда она у меня будет, я, разумеется, спрячу ее в надежном месте. Я спрячу ее в ящике вместе с дневником. Магнус не хочет, чтобы ее увидели. По-моему, он боится, что кто-то откроет остров раньше его.

Отец и мачеха знают, как обстоят дела между мной и Магнусом, однако я считаю, что они не понимают, насколько серьезны наши намерения. Подозреваю, что они считают это детским романом. Телячья любовь, так это называют. Похоже, они забывают, что мне уже восемнадцать, а Магнус старше меня на три года. Мы не дети, однако я полагаю, родителям трудно понять, что их дети взрослеют. Странно, ведь еще совсем недавно мачеха рассуждала о том, что надо устраивать для меня вечера, чтобы я могла найти себе мужа. Наверное, достойным браком они сочтут лишь тот, который устроят сами.

В последнее время здоровье отца ухудшилось. Иногда у него очень усталый вид. Мачеха очень заботится о нем. Вечно суетится вокруг него — если отец сидит в саду, и при этом дует холодный ветер, она мчится к нему с пледом, чтобы укутать ноги, а когда он ложится вздремнуть, всегда проверяет, подложил ли он подушку под спину. Отец журит ее за то, что с ним обращаются, как с инвалидом. Однако как он этим наслаждается!

Я была очень рада, когда вскоре после моего дня рождения Десмонд Фидерстоун исчез. Я боялась, что он станет болтаться по округе, подстерегая меня, когда я буду выезжать. С большим облегчением узнала, что он уехал. Я пишу обо всем этом лишь для того, чтобы оттянуть ужасный момент, когда я должна написать о страшном событии.

Фредди и я поехали в двуколке в Большой Стэнтон. Мы прекрасно провели день, зашли в мастерскую и побыли с Магнусом. Я вела двуколку домой, опьяненная счастьем. Когда мы подъехали к конюшне, нам навстречу выехал всадник.

Он придержал лошадь и поклонился в знак приветствия.

— Я правильно предположил — вы ведь мисс Мэллори? — спросил он.

Я была поражена. Он был мне смутно знаком, но я не могла припомнить, кто это. Я ответила утвердительно.

— Мне показалось, я узнал вас. Когда мы познакомились, вы были гораздо моложе.

— Теперь вспоминаю. Вы друг моего брата. Мой голос оборвался. У меня возникло ужасное предчувствие.

— Мне необходимо поговорить с вами. Могу я оставить лошадь в стойле и войти в дом?

— Что случилось? — воскликнула я. — Скажите мне теперь же. Что-то с братом? Он мрачно кивнул.

— Мы так волновались, — сказала я. — Он… умер?

— Корабль потерпел крушение далеко у побережья Австралии. Боюсь, что я один из немногих оставшихся в живых.

У меня закружилась голова. Я схватила Фредди за руку.

— Фредди, беги разыщи тетю Лоис. Скажи… что у нас гость.

Я отвела Джеймса Кардью в конюшню, и, пока грум принимал у него лошадь, мы молчали. А потом медленно пошли в дом.

— Не могу передать, как горестно мне приносить вам такую скорбную весть, — наконец, произнес Джеймс. — Однако я приехал повидать вас и вашего отца.

— Вы хорошо сделали, — отозвалась я. — Отец в последнее время неважно себя чувствует. Я первая скажу ему.

Отец дремал в саду. Я подошла к нему и сказала:

— У нас гость. Это мистер Джеймс Кардью. Вы его помните? Он приезжал к Чарлзу, как раз перед их отплытием. Чарлз…

Никогда не забуду, какое лицо стало у отца. Он был убит. Вид у него стал усталый и постаревший.

Мачеха спустилась и села рядом с отцом, держа его за руку. Джеймс Кардью стал рассказывать о путешествии, о страшной ночи, когда произошло крушение. Мне казалось, что это судьба, поджидающая всех, кто бросает вызов морю. Я так много слышала об опасностях от Магнуса — и теперь я словно вновь слушала эту трагическую историю. Только эта заканчивалась смертью.

Джеймс Кардью оставался с нами недолго. Наверное, он чувствовал, что своим видом только усугубляет наше горе.

Сегодня вечером наш дом в трауре.

1 АВГУСТА.


Мы по-прежнему печальны. Не можем поверить в то, что больше никогда не увидим Чарлза. Мачеха сделала все возможное, чтобы подбодрить отца. На следующий день после отъезда Джеймса Кардью у него был новый приступ. Мачеха настояла на визите врача. Тот сказал, что ничего удивительного — ведь отец пережил такое потрясение.

Это был особенно сильный приступ. Отец оставался в постели неделю. Мачеха читала ему вслух Библию, и это, казалось, приносило отцу большое утешение.

Спустя несколько недель после случившегося отец все-таки поднялся. Он отправился в Большой Стэнтон к своим поверенным.

Позже он поговорил со мной.

— Видишь ли, Энн Элис, все это сильно меняет дело. Это означает конец рода Мэллори. Веками Мэллори жили в этом доме. А теперь цепь прервалась.

— Разве имя имеет такое большое значение? — спросила я.

— Значение имеет семья. Люди очень ценят семьи. Мне надо думать об этом доме и обо всем остальном. Если ты выйдешь замуж и уедешь, что тогда? Семья будет разбросана, имя утрачено. Чарлз продолжил бы наш род здесь.

— Да, я понимаю, — ответила я. — Но когда все уже сказано, так уж ли это важно? Люди должны быть счастливы. Они находят счастье с другими людьми, а не с домами и именем.

— Ты рассуждаешь, как влюбленная девушка. Это Магнус, не так ли?

— Да, Магнус.

— Этот молодой человек — умница. Много путешествовал. Он влюблен в свое дело, в составление карт… так, как я никогда не был. Мастере тоже такой. Некоторых людей это просто поглощает. Мастере говорит, что у Магнуса особый дар в составлении карт. И у него в крови любовь к путешествиям. Таким был и твой брат Чарлз. — Отец с минуту помолчал, затем продолжал:

— Мне надо было повидаться со стариком Грэмптоном.

Грэмптон Санз и Хендерсон — это наши поверенные.

— Я думал о доме. Он должен перейти к тебе. Что ты станешь с ним делать? Надеюсь, ты никогда не продашь его.

— Нет, папа. Не продам.

— Надеюсь, в нем всегда найдется место для твоей мачехи, пока она жива. Я ее обеспечил. И, конечно, есть еще твой кузен Джон. Я уже давно почти ничего о нем не слышал. Но ведь он — Мэллори. Так что я полагаю, в действительности, дом должен отойти к нему, если ты вдруг не захочешь жить здесь. Разумеется, пока жива твоя мачеха, этого не будет.

— Вы говорите так, словно собираетесь умирать, папа.

— Я еще долго не собираюсь этого делать. Но я хочу убедиться, что все в порядке. А ввиду того, что случилось с Чарлзом… — Голос отца прервался.

Я взяла отца за руку и сжала ее. Мы редко показывали друг другу свои чувства. Не люблю я таких разговоров. Звучит так, что отец чуть ли не собрался умирать.

Это был странный вечер. Над домом навис ужасный мрак, и только когда я убегаю к Магнусу, он немного рассеивается.

Быть такой счастливой и одновременно знать, что в любой момент тебя может постичь трагедия — это заставляет меня задуматься. И в таком раздумчивом настроении я обращаюсь к моему дневнику.

3 СЕНТЯБРЯ.


Наш дом — воплощение траура. Этой ночью умер отец. Его обнаружила мачеха. Она примчалась ко мне, очень бледная, синие глаза ее были огромны, а — Энн, Энн Элис, идем со мной, посмотри на твоего отца…

Отец лежал на спине, лицо его было белым и застывшим. Я тронула его лицо. Оно было совсем холодным. Я посмотрела на мачеху и сказала:

— Он… умер.

— Этого не может быть, — твердила она, словно умоляя меня согласиться с ней. — У него и раньше бывали такие припадки.

— Такого еще никогда не было, — отозвалась я. — Надо послать за врачом.

Мачеха упала в кресло и закрыла лицо руками.

— Ох, Энн Элис, этого не может быть. Не может быть. Я испытывала поразительное спокойствие. Все было так, словно я была к этому готова.

— Я немедленно отправлю кого-нибудь из слут за врачом, — сказала я.

Я вышла и оставила мачеху с отцом. Экономка вернулась вместе со мной. Увидев отца, она заплакала. Мачеха же сидела неподвижно, закрыв лицо руками. Я подошла к ней и обняла за плечи.

— Вы должны взять себя в руки, — сказала я. — Боюсь, что он мертв.

Мачеха жалобно посмотрела на меня:

— Он был так добр ко мне, — дрожащим голосом произнесла она. — Он… у него и раньше бывали эти припадки. Может быть…

Я покачала головой. Почему-то я не могла оставаться в этой комнате. Я вышла, оставив ее одну. Подошла к парадной двери и встала лицом к Грину в ожидании доктора. Пока он пришел, казалось, прошло много часов.

— Что случилось, мисс Мэллори? — спросил врач.

— Отец. По-моему, он умер ночью.

Я отвела врача в комнату, где царила смерть. Он осмотрел отца, но ничего не сказал. Выйдя из комнаты, врач заметил:

— Он так и не оправился от потрясения, узнав о смерти вашего брата.

И вот я сижу, положив перед собой дневник, и записываю печальные события этого дня. Я все время думаю об отце, о том, как он изменился, женившись на мачехе, и с ее помощью мы стали больше семьей, чем когда-либо.

Он прожил свои последние годы счастливо. И это ее заслуга. Я должна быть благодарна. Хотелось бы, чтобы я смогла.

А теперь отец умер. Я никогда больше не увижу, как он дремлет в своем кресле, сидит во главе стола, излучая довольство своей семейной жизнью.

В доме царит мрак. А скоро нам предстоят еще похороны. Надо одеться во все черное. Мы пойдем в церковный двор, прослушаем проповедь, будем смотреть, как опускают гроб в могилу, и будет звонить колокол.

А потом мы вернемся в дом… Другой дом. Как он может оставаться прежним без отца?

Как теперь все будет? Мне трудно это представить. Мачеха будет жить здесь. И Фредди. А я потеряла отца и брата. Однако в доме Мастерса в Большом Стэнтоне у Магнуса есть небольшая комната. Он будет думать обо мне так же, как я о нем. И нечего бояться, потому что он здесь… А если бы не Магнус, мне надо было бы бояться? Я делаю паузу, чтобы подумать об этом? Да, по-моему, надо было бы. Но чего? Мрачного дома, дома смерти? Или жизни без отца?

Почему меня это так тревожит? Однако бояться нечего. Магнус здесь. Ждет дня, когда мы будем вместе.

10 СЕНТЯБРЯ.


Сегодня отца похоронили. С того дня, всего неделю назад, когда он умер, кажется, я прожила целую вечность.

Сразу после смерти отца мачеха впала в прострацию. Она по-настоящему заболела. Я никогда прежде не видела, как она плачет, но об отце она плакала. Наверное, она действительно любила его. Впрочем, она всегда вела себя так, словно любила его, но я никогда этому не верила. Мне она так не понравилась с первого дня, когда приехала сюда, что ни что из того, что она делала, не могло развеять мою неприязнь.

Я думала, мачеха будет слишком больна, чтобы присутствовать на похоронах, однако она заставила себя встать, надела вдовий траур — совершенно черное платье. Ей это не идет. Она из тех женщин, кому нужны яркие цвета.

Казалось, траурный колокольный звон продолжался целую вечность. Катафалк, лошади с черными перьями, служители в строгих высоких шляпах и черных сюртуках, кортеж смерти… Все это усугубляло нашу потерю.

Почему людям обязательно надо так возвеличивать смерть? — спрашиваю себя я. Не лучше ли было бы тихо опустить отца в могилу?

Я стояла по одну сторону мачехи, Фредди — по другую, держа ее за руку. Мачеха слегка опиралась на меня, время от времени прикладывая платок к глазам.

Когда мы уезжали, поглазеть на нас собралась кучка деревенских жителей. Я услышала, как кто-то сказал:

— Бедняжка. Она была так счастлива с ним. Было просто приятно смотреть на них вместе. А теперь он ушел навеки.

Мачеха услышала эти слова и, казалось, задохнулась от наплыва чувств.

Служба в церкви была короткой, и я была этому рада.

Мы вышли из церкви вслед за гробом. Я слушала, как падают на гроб комья земли. Мачеха бросила на него букет астр. Схватила меня за руку и сжала ее.

А потом я подняла глаза. Чуть вдалеке от собравшихся вокруг могилы стоял Десмонд Фидерстоун.

Сердце мое учащенно забилось. Я вдруг ощутила страх. Взгляд его был прикован к лицу мачехи.

Когда мы отошли от могилы, Фидерстоун присоединился к нам.

— Дорогие, дорогие дамы, — сказал он. — Я услышал о печальном событии. И приехал, чтобы выразить соболезнование вам обеим.

Я ничего не ответила. Мачеха тоже. Она ускорила шаг Насколько я поняла, ей хотелось, чтобы он отстал. Однако Фидерстоун не отстал, и когда мы подошли к экипажу, которому предстояло отвезти нас назад, он по-прежнему был рядом. Он помог нам сесть в экипаж и отступил со скорбным выражением лица. Однако, когда он кланялся, я заметила какой-то блеск в его глазах.

Страшный день позади, а перед моими глазами все еще Десмонд Фидерстоун, стоящий рядом с могилой. Почему-то даже сейчас от этих воспоминаний меня мороз подирает по коже.

1 НОЯБРЯ.


Как все изменилось! Я знала, что так будет но не до такой же степени. Наверное, я бы очень боялась, если бы не Магнус.

Магнус — это моя жизнь. Он поднимает мне дух. Он делает меня счастливой, заставляет забыть страхи. Я езжу к нему каждый день. Мы строим планы. Он говорит, что теперь осталось совсем недолго до того, как мы поженимся. И тогда мы уедем вместе.

Иногда у меня возникает странное чувство, что какие-то силы пытаются разрушить мое счастье с Магнусом и что для меня планируется что-то еще… Что-то ужасное.

Когда было зачитано завещание отца, я обнаружила, что он был довольно состоятельным человеком. Само по себе дело изготовления карт было процветающим. Им должен был управлять Мастере и его люди. Дело должно было остаться в семье и принадлежало мне. Мне не было необходимости участвовать в нем самой, однако отец хотел, чтобы оно продолжалось. В случае, если я выйду замуж или захочу избавиться от него, дело перейдет в дальнему родственнику Джону Мэллори, и к нему же после моей смерти перейдет дом.

Все это было очень сложно. Мачеха получала вполне приличный доход, однако благосостояние заключалось в семейном деле и доме, а это принадлежало мне.

Условием, оказавшимся для меня особенно тяжелым, была передача опеки надо мной мачехе. Отец объявил, что полностью доверяет суждениям своей супруги и поэтому вверяет заботу о своей дочери ей до тех пор, пока дочь не достигнет двадцати одного года или не выйдет замуж. Он считал, что это лучшее, что он мог сделать в данных обстоятельствах. Его дочь оставалась без материнской опеки до его второй женитьбы. Поэтому он вверяет ее тому, кому безоговорочно доверяет — своей дорогой жене Лоис.

Я подумала: «Отец был просто одурманен ею — с первой минуты, как увидел, и до конца».

Я была крайне раздражена этим условием, однако вначале думала, что это не может на мне как-то отразиться.

А теперь начинают происходить разные вещи. Дом уже не кажется моим домом. В нем есть что-то зловещее. И я знаю, что именно.

Через три-четыре недели после похорон отца снова появился Десмонд Фидерстоун. Когда он зашел, я была в саду с Фредди. Я подняла глаза и увидела его, и мое сердце слегка сжалось от дурного предчувствия, как это всегда бывало при виде его.

— Привет, — сказал Фидерстоун. — Я приехал навестить сироток.

— О, мачеха дома. Я скажу ей, что вы зашли навестить ее.

— Я приехал, чтобы навестить и вас, мисс Энн Элис.

— Благодарю вас, — ответила я. — Однако я уверена, что мачеха захочет знать, что вы пришли.

Я повернулась, чтобы уйти, но он схватил меня за руку.

— Вы по-прежнему намерены держаться недружелюбно, верно?

Я сказала:

— Фредди, пойдем скажем тете Лоис, что у нее гость, хорошо?

Фредди быстро сообразил, в чем дело, кроме того, у него появилась очень трогательная манера заботиться обо мне. Видимо, он уловил мольбу в моем голосе.

— Да, конечно, пойдем.

Он взял меня за руку и потащил к дому. Мы оставили Десмонда Фидерстоуна весьма разочарованно смотреть нам вслед. Так все и началось. Фидерстоун остался на ленч, а потом — обедать. Затем он заявил, что уже слишком поздно уходить. И он остается. Провел у нас следующий день и остался в доме по сию пору. Я не знаю, как мачеха относится к его пребыванию в нашем доме. Иногда мне кажется — ей хочется, чтобы он уехал. Интересно, почему она не скажет ему об этом. Но что меня пугает — это его отношение ко мне. Он явился сюда, чтобы меня преследовать. Если я остаюсь одна в какой-нибудь комнате, он вскоре оказывается там же.

Живя в доме, он может следить за моими передвижениями. Если я выезжаю на верховую прогулку, он оказывается рядом. Я часто беру с собой Фредди. Он мне вроде маленькой дуэньи. У него это очень хорошо получается, и, по-моему, он считает, что должен защищать меня.

Я часто езжу в мастерскую к Магнусу. Иногда мы выезжаем вместе, чтобы позавтракать на природе тем, что привозим с собой. Однажды Десмонд Фидерстоун имел наглость к нам присоединиться.

Он принес в дом новую атмосферу, тревожную, более того — какой-то ужас для меня. Истина заключается в том, что я его боюсь. Да, я по-настоящему боюсь Десмонда Фидерстоуна.

6 НОЯБРЯ.


У меня появилась потребность чаще писать в дневнике.

Такое чувство, словно это друг, которому я могу довериться. У меня по-прежнему тревожное ощущение, что я не могу доверять мачехе, хотя она ласкова со мной и вызывает такую жалость в своем горе. Я часто недоумеваю, почему она не велит Десмонду Фидерстоуну уехать, ибо у меня такое чувство, что ей его пребывание здесь нравится не больше, чем мне. Вчера я видела их вместе. Я выглянула из окна, а они были в саду. У мачехи на руке висела корзина, и она равнодушно собирала последние хризантемы. Фидерстоун что-то говорил ей, и она отвечала довольно сердито. Жаль, что не могла слышать, о чем они говорили.

Магнус дал мне копию карты. Я храню ее в ящике вместе с дневником. Жаль, что у меня нет надежного тайника — какого-нибудь ящика, который я могла бы запирать, где могла бы держать свои секреты. Однако, возможно, самое надежное место — в глубине комода. Никому не придет в голову рыться в моих перчатках и шарфах, а если бы я что-то запирала, можно было бы подумать, что мне есть что прятать. Эта одержимость поисков надежного места появилась только после смерти отца.

Я часто достаю карту и смотрю на нее. Мечтаю о том, чтобы плавать по этому морю, среди этих островов. Как бы мне хотелось посетить Гавайи, Таити… А эти новые открытия!

В один прекрасный день мы с Магнусом найдем его остров. Я буду вспоминать то, что происходит сейчас, и смеяться над собой. Это просто воображение, я выдумываю то, чего нет на самом деле. Наделяю Десмонда Фидерстоуна недобрыми намерениями, как когда-то свою мачеху.

Десмонд Фидерстоун на несколько дней уехал, и какое это было облегчение! Я действительно делаю целую историю из этого человека. Что такого он сделал — разве что навязался к нам в дом и сделался мне особенно противен. Однако, с другой стороны, он бы не остался, не позволь ему этого мачеха. Она могла велеть ему убраться, если бы захотела, и я бы ее в этом поддержала. Иногда мне кажется, она этого не хочет. Но почему?

Разумеется, вскоре Фидерстоун вернулся и снова стал жить с нами.

Он всегда ест с нами. Ему нравится подаваемая пища и особенно вино из наших подвалов. Я не раз видела, как он вытягивает ноги и оглядывает комнаты с удовлетворением, почти с хозяйским видом. Это меня раздражает. Почему мачеха не велит ему убираться?

Сегодня я была у Магнуса и, хотя раньше ничего не говорила, сегодня я все выложила.

Я заявила:

— Терпеть не могу этого человека. Он меня пугает. Он так бесшумно двигается. Сидишь в комнате, поднимаешь глаза — и обнаруживаешь, что он следит за тобой. Ох, Магнус, в доме все так изменилось.

— Так оно и должно было быть… после смерти твоего отца. Ты любила его… и у тебя ведь нет настоящей матери.

— Мой брат погиб, — ответила я. — Отец умер. Понимаешь, в каком-то смысле я совсем одна.

— Как ты можешь быть одна, когда я рядом? — отозвался Магнус.

— То, что ты рядом, замечательно. И я очень счастлива. Просто у меня такое ужасное ощущение, что что-то может произойти… до того… до того, как я смогу быть с тобой.

— Что же может произойти?

— Не знаю. Что-нибудь. Ожидание кажется мне таким долгим.

— На следующий год в апреле, — сказал Магнус, — мы уедем ко мне домой. Там мы побудем некоторое время и все спланируем. Мы будем вместе открывать новые земли и будем вместе до конца наших дней.

— И найдем наш остров.

— Как ты находишь карту?

— Она мало что мне говорит. Просто синее море и остров и материк, и другие острова. Мне бы хотелось увидеть картину с изображением острова.

Магнус рассмеялся:

— Мы ведь собираемся искать его.

— Мы не будем жить там?

— О нет, не думаю, что мы сможем это сделать. Но мы навестим его жителей. И тоже заразимся их счастьем. Может быть, поможем им сбывать золото.

— Но ведь это изменит их! Я думала, что их счастье объясняется простотой их жизни, а мысль о том, что они обойдутся без золотых горшков, продавая их торговцам, как-то портит мечту.

— Мы поедем и вместе разберемся, что нам делать. Пока мы вместе, я буду счастлив.

— Жаль, что сейчас еще не апрель.

— Может, нам пожениться раньше?

— О… а это можно?

— Энн Элис, ты что, действительно боишься?

— Н-нет… В общем-то, не очень. Наверное, я слишком стремлюсь начать новую жизнь вместе с тобой.

Мы засмеялись, поцеловались, обнялись. Время, что мы проводим вместе, для меня всегда совершенно счастливое. Пока я писала, я услышала шаги на лестнице. Я прислушалась. Раздался тихий стук в мою дверь. Я поспешно сунула дневник в ящик. Это была мачеха.

— Я знала, что ты еще не спишь, — сказала она.

— Вы очень бледны, — заметила я. — Вам нездоровится?

Говоря это, я раздумывала, не нарочно ли она выглядит нездоровой. Я знала, что у нее были таинственного вида баночки с лосьонами и кремами, которыми она умащивала кожу, и мне пришло в голову, что она могла выглядеть бледной или румяной в зависимости от настроения. Мачеха притронулась к голове.

— У меня головные боли. С тех пор, как умер твой отец. Я должна была догадаться, что он долго не протянет. Но ведь казалось, что ему действительно лучше. Я должна была быть готова к этому. Однако, когда все случилось, это было таким потрясением. Иногда у меня такое чувство, что я никогда не оправлюсь.

Она печально улыбнулась мне.

— Этот дом траура — не место для юной девушки.

— Вы хотите сказать для меня. Но ведь это мой дом. А он был моим отцом.

— Дорогая Энн Элис, я знаю, что когда впервые приехала сюда, ты меня отвергала. Ты ведь была так привязана к мисс Брей, правда? А прийти на смену любимице всегда трудно.

Я молчала, и она продолжала:

— Я старалась сделать что могла. По-моему, ты возмущалась и тем, что я вышла замуж за твоего отца. Это можно понять. Мачехи часто бывают не самыми популярными персонажами, правда? Да и как иначе — ведь они заменяют горячо любимую мать. Но я старалась. Возможно, у меня ничего не вышло.

Я не знала, что сказать. И, запинаясь, произнесла:

— Вы сделали отца очень счастливым. Мачеха улыбнулась и снова стала самой собой.

— Да, это мне удалось. И он оставил мне священную опеку.

— Вместе с приличным доходом, я полагаю. Мачеха с упреком посмотрела на меня:

— Об этом я не думаю. Я думаю о тебе. Я воспринимаю эту опеку очень серьезно.

— Нет нужды. Не понимаю, зачем отцу вздумалось это делать. Я ведь уже не ребенок.

— Тебе восемнадцать. Это не такой солидный возраст, и ты всегда вела очень уединенный образ жизни. Отец считал, что у тебя есть склонность к импульсивности, что тебя легко увлечь.

— Ах, он так и сказал?

— Да. Его несколько беспокоила твоя внезапная дружба с Магнусом Перренсеном.

— Ему незачем было беспокоиться, — резко отозвалась я.

— Он боялся, что ты примешь какое-нибудь поспешное решение. В конце концов, ты встречала так мало молодых людей.

— Я часто встречаюсь с соседями, некоторые из них молоды. И мужчины приходят в дом.

— Молодой человек, избороздивший семь морей, даже потерпевший кораблекрушение. Это очень романтично. Твой отец много говорил мне об этом. Он всегда твердил, что Перренсены — хорошая семья, известные картографы, их знают по всей Европе. Но Магнус молод, и ты — тоже. Отец всегда говорит, что если вы обручитесь, помолвка должна быть длительной.

— Это нелепо. Мы не настолько молоды и глупы, чтобы не разобраться в собственных чувствах.

— Дорогая Энн Элис, я думаю только о твоем благе. Ты очень молода. Вы оба очень молоды.

— Я собираюсь за него замуж. Когда он уедет, я поеду с ним.

Мачеха с минуту помолчала, затем произнесла:

— Ты совершенно уверена?

— Совершенно.

Она вздохнула:

— Я бы предпочла, чтобы ты вышла за кого-нибудь более зрелого. Ты очень увлекающаяся, и тебе нужен человек, способный держать тебя в узде. Человек с твердой рукой.

— Я не лошадь, мачеха.

— Дорогая, я же не об этом говорю. Ты должна понять — все, что я говорю и делаю, только ради твоего блага. Так что прости мне мою прямоту. Но хорошо ли ты знаешь Магнуса Перренсена?

— Достаточно, чтобы знать, чего хочу.

— Ты знаешь, что у миссис Мастерс гостит ее племянница?

— Племянница миссис Мастере? А она-то тут при чем?

— Молодая девушка живет с ним под одной крышей. Они ведь часто видятся. А что до молодого человека… Они ведь всего лишь мужчины.

— Вы намекаете, что Магнус и племянница миссис Мастерс…

— Дорогая Энн Элис, я просто говорю тебе, что ты должна знать, о чем болтают. Я была ошеломлена. Я ей не верила.

Мачеха вздернула плечи.

— Надеюсь, я не сказала ничего, что могло бы тебя расстроить. Я просто исполняла то, что считаю своим долгом. Дорогая Энн Элис, ты действительно слишком молода. Я знаю человека, по-настоящему преданного тебе, он уже давно любит тебя. Человек старшего возраста… И скажем так — более надежный.

— Я решительно не понимаю, кого вы имеете в виду, — сказала я.

— Я думала о мистере Фидерстоуне.

— Мистер Фидерстоун! Вы, верно, шутите. Мне он не нравится. И никогда не нравился.

— Иногда большая любовь с этого и начинается.

— Неужели? Со мной такого никогда не будет… и с этим человеком. Я его терпеть не могу. И раз уже вы со мной откровенны, я буду откровенна с вами. Что он здесь делает? Живя здесь, в этом доме. Теперь это мой дом. Почему он явился и живет здесь?

— Он здесь не живет. Он просто гостит. Твой отец всегда был гостеприимен и меня поощрял к тому же. Он говорил, что друзьям всегда рады в этом доме.

— Что ж, раз он ваш друг, может быть, вам удастся убедить его переключить свое внимание на вас. Он постоянно бывает там, где я, и мне это не нравится.

— Он влюблен в тебя, Энн Элис.

— Пожалуйста, не говорите об этом. Я этому не верю. И не желаю больше обсуждать этого человека.

Мачеха приложила ладонь к глазам и покачала головой.

— Ты должна простить меня, — сказала она. — Я была слишком откровенна. Но я думаю только о твоем благе.

— Мне восемнадцать лет, — напомнила я. — Это достаточно зрелый возраст, чтобы выйти замуж и самой выбрать себе мужа. Поймите, я выберу того, кого хочу, и никто, — слышите, никто не заставит меня выйти за того, за кого я не желаю. Даже отцу я бы такого не позволила. И не позволю никому.

— Дорогая, извини меня. Я вижу, что расстроила тебя. Помни, всегда помни, я желаю тебе только добра.

— Тогда, прошу вас, не затрагивайте больше эту тему. Мне это противно…

— Ты меня прощаешь?

Она подошла ко мне и обняла. Я на мгновение приложилась щекой к ее щеке. Странно, но я никогда не могла поцеловать ее от всего сердца.

— Спокойной ночи, дорогое дитя, спокойной ночи.

Когда мачеха ушла, я села у постели. Ее слова продолжали отдаваться в моем мозгу. Племянница миссис Мастерс!

— Это не правда, — вслух произнесла я. И подумала: она пытается расстроить мою свадьбу с Магнусом. И старается заставить меня выйти замуж за Десмонда Фидерстоуна. Это было почти смешно, и я бы посмеялась, если бы не помнила о племяннице миссис Мастере. Затем я снова взялась за дневник и сейчас записываю наш разговор.

7 НОЯБРЯ.


Все хорошо. Я снова счастлива. Я знала, что так будет, как только я увижусь с Магнусом и поговорю с ним.

Он засмеялся, когда я передала ему то, что мачеха сказала про племянницу миссис Мастере. Да, у нее есть племянница, и она гостит в доме. А теперь я должна пойти с ним и познакомиться с ней.

Я так и сделала. Это пухленькая приветливая женщина. Ей, наверное, по меньшей мере тридцать пять лет. Она вдова, и у нее есть сын — он сейчас в школе. Она, что назывется, домашняя. И в ней нет ничего от роковой женщины, она очень привязана к Магнусу, как и все Мастерсы. Совершенно ясно, что намеки мачехи абсолютно безосновательны.

Оставшись наедине, мы посмеялись над этим. Я сказала.

— Она толкует о длительной помолвке. А я ей заявила, что там, где речь идет о нас с тобой, это исключено.

— Может быть, мы поженимся в марте? — продолжил Магнус. — Как тебе это? У тебя будет три месяца, чтобы подготовиться.

— Мне не надо готовиться, — возразила я. — Я уже готова.

— Интересно, как тебе понравится мой дом?

— Я буду любить его.

— Ты всегда принимаешь решения до того, как у тебя появляется время, чтобы их проверить?

— В том, что касается тебя, — всегда.

Как мы были счастливы! Рядом с Магнусом я чувствую, как глупо было с моей стороны сомневаться в нем. Как только я вернулась в дом, все изменилось. Не люблю ноябрь. Мрачный месяц. Я люблю весну и начало лета, не столько из-за тепла, сколько из-за света. В ноябре к четырем часам дня уже почти темнеет. Вот что я терпеть не могу. Такая долгая ночь.

Я вернулась домой около половины пятого, и уже пришлось зажигать свечу. Свечи держали в холле, и мы брали их, приходя в дом. Слуги потом собирали их по всему дому, так что свечей всегда было много.

Войдя в коридор, ведущий к моей комнате, я ощутила, как меня охватывает зловещее предчувствие. И вскоре поняла, почему. В конце коридора стоял Десмонд Фидерстоун.

Когда он направился ко мне, я подняла свечу, и ее свет стал отбрасывать его длинную тень на стены. Я почувствовала, как у меня задрожали колени.

— Добрый вечер, — сказала я. И повернулась к двери, но стоило мне взяться за ручку, как он оказался рядом.

В комнату я не вошла. Еще не хватало, чтобы он явился ко мне в спальню. Он подошел совсем близко.

— Как приятно видеть вас одну, — негромко произнес он.

— Что вы хотели? — коротко спросила я.

— Чтобы вы любезно перекинулись со мной несколькими словами.

— Вы не могли бы покороче? У меня много дел.

— Почему вы так неприветливы со мной?

— Вы ведь пользуетесь гостеприимством моего дома.

— Вы так красивы… и так горды. Энн Элис, почему бы вам не дать мне шанс?

— Шанс? Для чего?

— Шанс заставить вас полюбить меня.

— Никакие шансы вам не помогут.

— Вы решительно настроены меня ненавидеть?

— Дело не в решимости.

— Почему вы так жестоки со мной?

— Не думаю, что я жестока. Просто у меня много других дел.

Я все еще колебалась, боясь, что он последует за мной, если я открою дверь. И сказала:

— А теперь я вынуждена попросить вас оставить меня.

— Нет, до тех пор, пока вы меня не выслушаете.

— Я ведь попросила вас сказать побыстрее, в чем дело.

— Вы очень молоды.

— О, прошу вас, не надо больше об этом.

Сколько мне лет, и это не такой уж юный возраст.

— И вы почти ничего не знаете об этом мире. Я научу вас, мое дорогое дитя. Я сделаю вас очень счастливой.

— Благодарю вас, я и так счастлива. И в уроках я не нуждаюсь. А теперь не могли бы вы уйти…

Он с иронией следил за мной. Знал, что я боюсь открыть дверь — вдруг он войдет следом.

— Вы бессердечны, — заявил он. — Еще одну секунду, дорогая Энн Элис.

Он протянул руки, чтобы обнять меня, и это привело меня в такой ужас, что я оттолкнула его. На мгновение он потерял равновесие и отлетел к стене. Я поспешно распахнула дверь комнаты и вбежала внутрь, захлопнув за собой дверь.

Я стояла, навалившись на дверь и прислушиваясь. Сердце мое разрывалось, меня всю трясло.

Как он посмел! В моем собственном доме! Он должен уехать. Я скажу мачехе, что не допущу, чтобы он оставался под моей крышей.

Я сильнее навалилась на дверь. У меня была мысль, что он может попытаться войти. Как же я беспомощна! Ключа от двери не было. Прежде в нем никогда не было необходимости. Но ключ где-то должен быть. Я никогда не смогу спокойно спать с незапертой дверью, пока он находится в доме. Я считала, что он способен на все, абсолютно на все. Я должна быть начеку.

Я прислушалась. И ничего не услышала. Фидерстоун ведь ходил бесшумно. Я говорила Магнусу. «Он ходит, как кошка». Так оно и было.

Ни единого звука. В коридоре все было тихо. Я по-прежнему стояла. Я боялась, что если открою дверь, то увижу, как он стоит за ней.

Тем временем сердце у меня стало биться ровнее, но меня по-прежнему трясло. Я осторожно открыла дверь и выглянула наружу. Коридор был пуст.

Я быстро задвинула дверь стулом. Пора было одеваться к обеду. Скоро придет горничная с горячей водой для меня. Я отодвинула стул от двери. Я не знала, что навоображает горничная, обнаружив стул, но была уверена, что она сообщит об этом на кухне и все станут строить предположения.

Каким далеким казался апрель! Впрочем, возможно, свадьба будет в марте. И все равно еще так долго ждать.

За обедом Фидерстоун казался вполне нормальным и никак не намекнул на сцену в коридоре. Впрочем, я так и предполагала.

Вернувшись в комнату вечером, я забаррикадировалась. Я знала, что иначе не смогу заснуть.

Засыпая, я сказала себе:

— Завтра велю сделать ключ.

8 НОЯБРЯ.


Я чувствую себя триумфатором. Я любовно рассматриваю ключ. Он олицетворяет для меня безопасность.

Утром я отправилась к Томасу Гоу. У него небольшой коттедж в Грине, и он использует его под мастерскую. Он немного зарабатывает на жизнь как плотник и кузнец и выполняет разную работу в Малом Стэнтоне. В Большом Стэнтоне есть фирма плотников, и я слышала, что лучшие заказы получают они, а бедняге Томасу достаются незначительные работы.

Я пошла к нему и сказала, что мне нужен ключ, а заодно спросила, не может ли он его сделать. Томас сказал, что может, а я объяснила, что ключ нужен мне срочно, прямо сегодня.

Это можно, сказал он. Томас пришел в мою комнату и еще до конца дня появился в доме с моим драгоценным ключом. Он поднялся в мою комнату, и мы попробовали его для двери.

Я воскликнула:

— О, благодарю вас. — И заплатила ему двойную цену.

Томас не знал, что значит для меня этот ключ. Теперь я собираюсь ложиться в постель и последнее, что я делаю, — это записываю в дневнике. Со своего стула я вижу благословенный ключ в замочной скважине. Он повернут, и я заперта.

Я чувствую себя в мире и безопасности. Я знаю, что сегодня буду хорошо спать, возмещая прошедшую бессонную ночь.

1 ДЕКАБРЯ.


Скоро Рождество. Время тянется медленно. Я испытываю такое облегчение от того, что Десмонд Фидерстоун не торчит здесь постоянно. Он часто уезжает в Лондон, однако, по возвращении является сюда, как в свой собственный дом. Я говорила об этом с мачехой, но она всегда качает головой и говорит:

— Он большой друг моей семьи. Я ничего не могу сделать… в самом деле. — И неизменно добавляет:

— Твой отец всегда говорил, что любым моим друзьям рады в этом доме.

Я утешаю себя. Осталось всего три месяца до марта. Магнус говорит, что мы устроим свадьбу в начале месяца. Так что она приближается. Эта мысль — для меня большое утешение.

В каком-то смысле отъезды Десмонда Фидерстоуна — хотя это такое счастье от него отделаться — сами по себе создают напряжение. Никогда не знаешь, когда он вернется, и каждый раз, поднимаясь наверх, я думаю о том, что могу встретить его в коридоре или в каком-то неожиданном месте. Словно тебя преследует привидение, и это почти так же ужасно, как наяву.

Иногда я просыпаюсь ночью, и мне кажется, что ручку моей двери тихонько поворачивают. Как я благодарна моему ключу! Я очень благодарна Томасу Гоу и даже попыталась пару раз найти для него работу. Кроме того, я решила, что если нам что-нибудь понадобится, я не стану обращаться в крупную фирму в Большом Стэнтоне, а дам Томасу Гоу возможность сделать эту работу.

Мне кажется, он очень честолюбив и решительно настроен много работать. Таким людям всегда надо давать шанс проявить себя.

Сегодня меня ждал неприятный сюрприз. Я думала, что Рождество мы будем праздновать как обычно. Когда я предложила мачехе начать приготовления, она пришла в ужас.

— Но, дорогая, у нас ведь траур. Мы проведем Рождество очень скромно. Ни на что другое я не соглашусь.

— Я и не предлагала устраивать пышный прием, всего лишь пригласить нескольких гостей.

— Никаких гостей не может быть. Прошло так мало времени с тех пор, как умер твой отец. Я пожала плечами:

— Что ж, может быть, только Магнус Перренсен.

— О… Нет, совсем никаких гостей.

— Но отец говорил, что мы должны сделать так, чтобы он чувствовал себя как дома. У него ведь здесь никого нет из его семьи. Мы просто пригласим его.

Я улыбнулась про себя. Так будет лучше всего. Только Магнус. Утром мы покатаемся верхом и спокойно проведем день.

— Я уже думала об этом, — сказала мачеха. — И уже говорила с миссис Мастере. Она сказала, что мистер Перренсен, естественно, проведет Рождество с ними. Пока мы это обсуждали, он вошел, и миссис Мастере тут же пригласила его. Он с радостью принял приглашение.

Я рассердилась:

— Кажется, здесь все строят планы, не посоветовавшись со мной.

— Ох, прости меня. Но ничего ведь и не планировалось. Просто это казалось единственным, что можно сделать в Данных обстоятельствах.

У моей мачехи есть одно качество. Наверное, дело в ее светскости. Однако в ситуациях вроде нынешней надо иметь особый дар, чтобы заставить другого человека почувствовать себя неразумным, глупым, поднимающим шум из-за пустяков. У мачехи это так хорошо получается, что поневоле сам начинаешь в это верить.

27 ДЕКАБРЯ.


Рождество уже позади. Я рада. Меня радует все, что приближает меня к марту.

Рождество прошло сносно, если не считать того, что с нами был одиозный Десмонд Фидерстоун.

Утром он отправился с нами в церковь. Они с мачехой стояли по обе стороны от меня, распевая «О придите, праведники!» У Фидерстоуна глубокий гулкий голос, он был слышен громче всей паствы, и все время, пока мы стояли и пели, он, казалось, потихоньку придвигался ко мне поближе.

Потом мы пошли домой через Грин. Мачеха была немного печальной. Она сказала мне, что все время думает о прошлом Рождестве, когда с нами был отец. В церкви я увидела Магнуса — он сидел с Мастерсами, и когда он взглянул на меня, я была счастлива. Его взгляд ясно говорил: «Осталось недолго». Где мы будем в это же время на следующий год? Я предавалась благословенным размышлениям об этом. Так и прошло Рождество. Скоро Новый год.

2 ЯНВАРЯ.


Как странно начался Новый год! Я была на прогулке с Фредди. Он уже начинает хорошо ездить верхом, хотя до приезда к нам ни разу не садился на лошадь. Я часто беру его с собой. Когда мы вернулись, появилась одна из горничных и сказала мне, что пришли два джентльмена и спрашивают мисс или миссис Мэллори.

— Кто они? — спросила я.

— Они не назвались, мисс Энн Элис. Но сказали, что это важно.

— Где миссис Мэллори?

— Ее сейчас нет.

— Я выйду к ним. Они в гостиной?

Служанка ответила утвердительно, и я велела Фредди идти к себе, сказав, что зайду к нему позднее. Я отправилась в небольшую комнату, которую мы зовем гостиной Это небольшое помещение, выходящее в холл. Один из мужчин был мне знаком, и я узнала его, как только он выступил вперед. В последний свой приезд он принес нам дурные вести.

— Я Джеймс Кардью, мисс Мэллори, — сказал он.

— Ах, да… да, помню.

— А это мистер Фрэнсис Грэхем. Мы обменялись приветствиями.

— Мистер Грэхем только что приехал из Австралии и, учитывая привезенные им известия, я счел необходимым немедленно отправиться к вам. Это касается вашего брата, мисс Мэллори. Мне очень жаль, что вам пришлось пережить такое потрясение в мои прошлый визит Похоже, в конце концов, ваш брат не погиб.

— О… — мой голос звучал еле слышно. Меня переполняла радость. Чарлз жив! Какая чудесная новость! Мистер Кардью повернулся к своему спутнику.

— Мистер Грэхем все объяснит вам.

— Садитесь, прошу вас, — слабым голосом произнесла я. Мы уселись, и мистер Грэхем стал рассказывать. Оказалось, что Чарлза подобрал какой-то корабль после того, как тот несколько дней пробыл в воде. Чарлз был еле жив. Судно направлялось в Сидней, а Чарлз был настолько измучен, что даже не сознавал, кто он есть.

— Он совершенно потерял память, — рассказывал мистер Грэхем. — Он был совершенно истощен. Думали, не выживет. А когда он немного оправился, оказалось, что он потерял память. Вот почему вы столько времени ничего о нем не слышали. Я был пассажиром на том корабле. Я веду дела между Англией и новой колонией. Когда мы подобрали вашего брата, я очень им заинтересовался и по прибытии в Сидней решил приглядывать за ним. Было очевидно, что он англичанин и из хорошей семьи, и пока мы находились на судне, я пытался помочь ему вернуть память. Он вспомнил достаточно, чтобы дать мне представление о своем происхождении, и когда мы прибыли в Сидней, я отвез его к своим друзьям и попросил оставить у них, что они и сделали. Ну, и переходя к самому важному, я выяснил, что его зовут Чарлз… Имя вполне распространенное, но мы как-то просматривали карты, и тут прозвучала фамилия Мэллори. Это вызвало в его мозгу какие-то ассоциации.

Мне было известно о картах Мэллори. Мистер Кардью был моим другом. Прошло некоторое время, пока я смог с ним связаться, но наконец мне это удалось, и теперь мы уверены, что этот человек — ваш брат. Я не хотел привозить его сюда, пока мы не выяснили некоторых фактов с мистером Кардью и с вами, поэтому он по-прежнему у моих друзей. Однако теперь мы уверены, что это ваш брат. Он скоро отправится в путь и приедет в Англию, наверное, в марте.

Я воскликнула:

— Какая замечательная новость! Жаль только, что отец до этого не дожил.

— Он умер, не так ли? — спросил Джеймс Кардью, — Да. Он некоторое время то болел, то поправлялся, но известие о гибели брата, похоже, совершенно его подкосило, и он просто поддался болезни.

— Жаль, что я вообще привез вам ту весть.

— Вы были очень добры, что приехали тогда. Мы ведь должны были знать. Мы стали беспокоиться задолго до вашего приезда.

— Я считал, что должен сообщить вам, как только смогу. Но этот мой визит приятнее, чем предыдущий.

Тут вошла мачеха. Она услышала о том, что у нас гости и что они в гостиной.

— Это мистер Джеймс Кардью и мистер Фрэнсис Грэхем. Они привезли замечательное известие. Чарлз жив! — воскликнула я.

— Чарлз…

— Мой брат, которого мы считали погибшим в море. Его подобрал корабль.

— Подобрал… — начала она. — Этого не может быть! Прошло столько времени.

У меня возникла мысль, что мачеха стремится доказать, что подобранный в море человек — не мой брат.

— В море случаются странные вещи, — заметил Фрэнсис Грэхем. — Мне и прежде доводилось слышать о таких случаях. Но это факт: мистер Чарлз Мэллори потерпел, кораблекрушение и был подобран в море. Среди прочего, он страдал потерей памяти и поэтому долго не мог связаться с семьей.

— В это так… трудно поверить.

Мачеха была очень бледна. Разумеется, она никогда не знала Чарлза. И вряд ли можно было ожидать, что она разделит мою радость.

— Как чудесно, что он вернется домой! — воскликнула я. — У меня не хватает слов, чтобы выразить, как я вам благодарна за эту весть. А теперь мы выпьем за здоровье моего брата и всех добрых людей, ухаживавших за ним.

Мачеха пришла в себя и позвала служанку. Она приказала подать вина и поставить на стол еще два прибора.

Каким счастливым был этот день! Я теперь чувствую себя в полной безопасности. Чарлз скоро будет дома. Неожиданно я поняла, что этот дом мне больше не принадлежит. И очень рада этому. Так оно и должно быть. Было бы так ужасно уехать и бросить его. А ведь именно так мне и пришлось бы сделать, когда я выйду замуж за Магнуса. О, счастливый день! Прекрасное начало Нового года.

4 ЯНВАРЯ.


Сегодня приехал Десмонд Фидерстоун. Я вошла, когда он спускался по ступенькам.

Я остановилась, уставившись на него.

— Вернулись, стало быть, — произнесла я.

— Какой любезный прием! Я прямо-таки чувствую себя как дома.

— Похоже, вы сами сделали этот дом своим домом, — отозвалась я.

— Вы все так гостеприимны.

Меня опять пробрала дрожь, словно — по выражению мисс Брей — кто-то ходил по моей могиле. Почему такое ощущение? Средь бела дня — а стоял ясный морозный день. Природа уже повернулась к лету, и дни стали длиннее. По-прежнему рано темнеет, но с каждым днем уже заметны перемены. И скоро уже настанет март.

Чего я боюсь? Десмонд Фидерстоун потрясен. Я заметила это за обедом. Он из-за чего-то страшно зол и не может скрыть этого. Разумеется, я знаю, в чем дело. Известие о Чарлзе. Он злится из-за того, что Чарлз жив!

Ну, конечно, у Фидерстоуна есть на мой счет какие-то планы. Он-то думал, что дом принадлежит мне и семейное дело — тоже. Неудивительно, что он хочет на мне жениться.

Но теперь все изменилось. Жив истинный наследник. Чарльз вернется и станет хозяином дома. И я уверена, что тогда здесь не найдется места мистеру Десмонду Фидерстоуну.

Приезжай скорее, Чарлз. Я сегодня так счастлива. Дни стали длиннее. У меня есть ключ, и я могу запереться. Чарлз возвращается домой. И скоро наступит март.

1 ФЕВРАЛЯ.


Не могу поверить в эту историю. Это невероятно. Каким образом в Большом Стэнтоне может быть чума? Думая о чуме, я вспоминаю уроки мисс Брей. Красные кресты на дверях. Тележки смерти и крики: «Выносите своих мертвецов!»

В наши дни такого просто не может быть. Сегодня я ездила в мастерскую. Я люблю туда приходить. Я всегда стараюсь приехать в середине дня, когда в работе перерыв. Миссис Мастере часто присылает еду. Они живут через дорогу, но мистеру Мастерсу не всегда хочется покидать мастерскую. Он всегда занят тем или иным проектом, поэтому обед присылают в мастерскую. И я часто присоединяюсь к ним. Это такой счастливый час. Основной темой разговоров на прошлой неделе была казнь короля Франции. Мы все были потрясены этим. Это так ужасно, что мы постоянно обсуждаем, как это отразится на Франции и Англии. Магнус проявляет огромный интерес, а поскольку он выходец с континента, у него ко всему немного другой подход. Он прекрасный рассказчик и очень любит обсуждать что-нибудь. Я обнаруживаю, что тоже люблю спорить.

Однако теперь все забыто. У нас произошло событие местного значения, и оно, похоже, важнее.

Дело в том, что некие мистер Грант и его сын Сайлас только что вернулись из Далмации и привезли рулоны ткани. Они портные. Несколько дней назад у мистера Гранта-старшего развилась странная болезнь — с сильнейшей лихорадкой, высокой температурой, тошнотой и бредом. Доктор был ошеломлен, и когда он собирался призвать другого авторитета, у мистера Гранта по всей коже пошли темные пятна. Они превратились в ужасные болячки, и, похоже, все это — симптомы бубонной чумы, которой не было в Англии с начала века.

Спустя короткое время мистер Грант умер. Возможно, об этом забыли бы, но очень скоро после смерти отца у Сайласа Гранта появились те же симптомы. Теперь диагноз поставлен окончательно — это чума. Везде царит паника, ибо когда такая болезнь завозится в какую-то страну, никогда не знаешь, как далеко она распространится.

Мы говорили об этом странном инциденте, расправляясь с превосходным цыпленком миссис Мастерс.

Магнус говорил о великой чуме в Лондоне в 1665 году, буквально опустошившей страну. Его народ от этого мало пострадал, сказал Магнус, потому что получил серьезный урок, ведь одной из причин эпидемии была недостаточная чистоплотность и плохая система канализации.

— В этом веке чума появлялась в Западной Европе лишь дважды. Она была в России и Венгрии и распространилась до Пруссии и Швеции, а когда появляется эта болезнь, с ней очень трудно справиться. Позднее была вспышка на юге Франции — можно сказать, совсем близко. Еще одна была во время русско-турецкой войны, всего лишь чуть больше двадцати лет назад. А потом чума снова появилась в Далмации.

— Что ж, Гранты ведь оттуда и приехали, — заметила я.

— Все очень серьезно относятся к этому случаю, — сказал мистер Мастерс.

— Так оно и должно быть, — отозвался Магнус.

Во время нашей беседы вошел Джон Дент, один из рабочих, и сообщил, что только что услышал о том, что Сайлас Грант умер.

— Две смерти, — произнес Магнус.

— Это очень опасно.

— Говорят, что ткани, привезенные ими, могут быть тоже заражены, — сказал Джон Дент.

— Это весьма вероятно, — подтвердил мистер Мастерс.

— Их надо сжечь, — предложил Магнус.

— Никто не хочет до них дотрагиваться, — пояснил Джон Дент.

— Они свалены в одной комнате на верху мастерской. Собираются сжечь все их постельное белье, но тканей никто трогать не хочет. Поэтому хотят замуровать комнату Считают, что так и надо поступить.

— Как странно! — воскликнула я. — Я думаю, что лучше было бы сжечь их.

— Сама комната тоже может быть заражена, — заметил мистер Мастерс. — В этом есть смысл.

— Что ж, если с чумой будет покончено, тогда будет ясно, был ли в этом смысл, — отозвался Магнус.

Я все время об этом думаю. За обедом я рассказала эту историю мачехе. Десмонд Фидерстоун тоже был за столом Их это не слишком заинтересовало. Мне показалось, их заботит что-то другое.

4 ФЕВРАЛЯ.


Какие прекрасные новости! Сегодня, когда я пришла в мастерскую, Магнус горел желанием поговорить со мной наедине. Я поняла это, как понимаю любое его настроение — между нами существует особая связь. Я даже верю, что мы читаем мысли друг друга.

Магнус шепнул мне:

— Сегодня я еду в Лондон. Мистер Мастерс хочет посетить кое-кого и считает, что хорошо бы мне поехать с ним. Пока я буду находиться в Лондоне, я наведу справки о нашей поездке, возьму билеты, и все будет так, как надо.

— Ах, Магнус, как чудесно! — воскликнула я.

— Теперь уже недолго ждать, — сказал он и поцеловал меня.

Я едва слушала то, что говорилось дальше. Вернувшись домой, я отправилась прямиком в свою комнату. Я должна подготовиться. Надо было еще пережить остаток месяца. Февраль — благодарение Богу — самый короткий месяц в году. Правда, всего на несколько дней короче остальных, но каждый день кажется мне веком.

Но теперь уже очень скоро. Я так счастлива, так возбуждена. Даже раздумываю, не выдаю ли я своих чувств, и понимаю, что выдаю, потому что Фредди сказал мне;

— Ты чему-то очень радуешься, Энн Элис.

— Почему ты так говоришь? — спросила я.

— У тебя на лице написано, — ответил он. Я просто сжала его руку, и Фредди спросил:

— Это секрет? А я ответила:

— Да. Со временем ты все узнаешь.

Фредди поднял плечи и засмеялся. Он любит секреты.

— А когда я узнаю?

— О… скоро…

Потом я вспомнила, что мне придется его покинуть, и пожалела об этом. Больше Фредди ничего не говорил, но в течение дня я отмечала, что он наблюдает за мной. Он улыбался, встречаясь со мной глазами, так, словно у нас была общая тайна. В определенном смысле так оно и было.

Я была слишком беспечна. Мне не следовало говорить об этом ни с кем, даже с Фредди.

Завтра, рано утром, Магнус выезжает в Лондон. Сделав запись, я убрала дневник и приготовилась ко сну. Но спать мне нисколько не хотелось. Меня переполняли разные планы, я прокручивала в голове, что мне надо взять с собой. Миновала полночь, а мне все не спалось. И тут я вдруг услышала, как скрипнула доска. Кто-то ходил по нижнему этажу. Наверное, мачеха. Ее комната находилась именно там.

Я прислушалась. Крадущиеся шага. Я бросила взгляд на свой бесценный ключ. Он торчал в двери, обеспечивая мне безопасность. Я поднялась, подошла к двери и стала слушать. Да, кто-то тихонько крался по коридору. Очень тихо я отперла дверь и выглянула в коридор. На цыпочках подошла к перилам. На стене мерцал отблеск свечи, которую держал в руках Десмонд Фидерстоун. Он был бос и в ночной рубашке. Я увидела, как он открыл дверь комнаты мачехи и вошел.

Я отступила. Это было как удар грома. Я сжала перила. Что это означает? Они были любовниками. Или, может быть, ему неожиданно понадобилось что-то сказать мачехе? Глупости. Он вошел совершенно спокойно, так, словно это было для него привычным делом. Даже не постучал. Кроме того, о чем это ему говорить с ней в полночь?

Я дрожала, стоя на лестнице. Я чувствовала, что мне надо подождать и посмотреть, что будет дальше, ибо знала, что это важно. Я простояла так до трех утра. Он не появился. Стало быть, никаких сомнений. Я прокралась в свою комнату и заперлась. Они действительно были любовниками. Как долго? Очевидно, он и раньше приезжал сюда к ней. Были ли они любовниками, когда был жив мой отец?

Эти периодические визиты… Приезжал ли он для того, чтобы заниматься любовью с мачехой? И одновременно еще ухаживал за мной! Она знала об этом. И пыталась помочь ему. Придумывала небылицы насчет Магнуса и племянницы миссис Мастере.

Что это значило? Заснуть было невозможно. Мне следовало раньше обо всем догадаться. И ведь моей мачехе почти удалось покорить меня. Я поверила в ее горе. И почти готова была стать ее другом.

Мысли вихрем проносились в моей голове. А мой отец… Как же он? Он так сильно любил ее. Возможно, все произошло уже после его смерти. И вот я снова достаю дневник и все записываю. Это меня как-то утешает. Успокаивает. Моя первая мысль: расскажу Магнусу обо всем, что видела. Но ведь он вернется только через неделю. Я благодарна Богу, что скоро уеду из этого дома.

5 ФЕВРАЛЯ.


Я провожу день в своей комнате. Я сослалась на головную боль. Не могу смотреть в глаза ни ему, ни ей. Я не знаю, как мне надо себя вести.

Иногда мне хочется бросить им все в лицо. Потом я думаю, что должна молчать.

Дело в том, что я боюсь их. Боюсь этого дома. Все мои тревоги, чутье, подсказавшее, что надо сделать ключ и запираться, — это было предостережение. Что-то внутри меня видело больше, чем мое сознательное "я".

Все изменилось с тех пор, как Лоис Гилмур вошла в наш Дом. До этого как все было открыто и легко! Это она принесла сюда зловещую атмосферу — и, разумеется, сама же была ее причиной.

В середине дня мачеха явилась навестить меня. Я лежала на кровати, закрыв глаза, как вдруг услышала, что она вошла.

— Мое дорогое дитя, — сказала она, — ты действительно выглядишь бледной.

— Это просто головная боль. Наверное, сегодня я останусь в своей комнате.

— Да, наверное, так будет лучше всего. Я пришлю тебе что-нибудь поесть.

— Мне не хочется есть.

— Ну, может быть, немного супа. Я кивнула и закрыла глаза. Она молча вышла. В дверях стоял Фредди.

— Нет, мой дорогой, — сказала мачеха. — Заходить нельзя. Энн Элис сегодня плохо себя чувствует. Дай ей отдохнуть.

Я подняла голову и улыбнулась Фредди, стоявшему на пороге. Казалось, он мне очень сочувствует. Он такой славный мальчик. Я съела суп, больше мне ничего не хотелось. Я лежала на кровати и думала. Что все это значит? Они любовники… С каких пор? Я вспомнила, как впервые увидела Десмонда Фидерстоуна вместе с ней в гостинице. Наверное, с тех пор. И все же она вышла замуж за моего отца, и отец умер. Он оставил ее достаточно обеспеченной. Она приехала сюда простой гувернанткой, и, как я представляю, не слишком-то была богата. А теперь ее друг — любовник — пытался жениться на мне. Я была глубоко потрясена.

Я ведь знала, что они были просто сокрушены известием о том, что Чарлз жив. Почему? Потому что Чарлз станет наследником. Разумеется, я буду обеспечена, но я уже не буду так богата, как была бы, если бы брат умер.

Все встало на свои места.

— Расчет. Смотри на это вот так, — велела я себе. — Отец умер, и, возможно, она нуждается в любовнике, возможно, между ними все только началось. Может, он уже и не хочет на мне жениться. Может, теперь он женится на ней.

Однако как я могла быть уверена, что мои мысли о нем правдивы. А если они?.. Эти приступы отца? Что они означали? До женитьбы у него их никогда не было.

А что, если она убийца? Что, если они все это задумали? Что, если они и сейчас строят заговор? Может, он хочет жениться на мне и убить меня, как она убила., .

Я записываю свои мысли по мере того, как они появляются. Может, они немного несвязаны, зато помогают мне думать.

Этот дом стал очень зловещим местом. Я боюсь. Ох, Магнус, как жаль, что тебя здесь нет. Если бы ты был здесь, я бы сказала: «Забери меня отсюда, забери прямо сегодня. Я не хочу проводить еще ночь в этом месте.» Оно меня пугает. Оно полно угроз. То, что я считала детской фантазией, теперь становится зловещей реальностью.

Я должна решить, что мне делать дальше. Я кое-что придумала. Можно попробовать сегодня вечером. Я подслушаю, когда он пойдет к ней. Конечно, я прекрасно знаю дом, а рядом с их комнатой есть еще одна с дверью, ведущей в коридор. Как во многих домах в стиле Тюдоров, некоторые комнаты в нем ведут в другие. Эта комната ведет в комнату мачехи, хотя в ней есть и дверь, выходящая в коридор. Дверь между комнатами заперта. Если я пойду туда, возможно, мне удастся подслушать, что они говорят. Я решила, что днем, когда их не будет дома, я пойду в ту комнату и обследую ее, чтобы убедиться, смогу ли спрятаться там, а если да, то будет ли там что-нибудь слышно. Теперь уже вторая половина дня, и я выяснила все, что хочу. Я была на нижнем этаже. Дверь между комнатами с обеих сторон заперта на засов.

Я убедилась в этом, дверь примыкает к косяку неплотно. Если я встану на стул, то смогу достать до щели над Дверью и оттуда, я уверена, услышу то, что говорится по ту сторону двери.

Сегодня ночью я попытаюсь. Конечно, я могу ничего и не услышать. Я уже получила доказательство того, что они проводят вместе ночи. Но я хочу послушать, о чем они говорят. По-моему, Фидерстоун имеет пристрастие к портвейну и любит выпить после обеда. Может быть, в это время и стоит послушать, о чем они беседуют. Но тогда они будут осторожны. Ведь у слуг везде есть уши.

Вот так… Сегодня вечером я попытаюсь. Сейчас час ночи. Я так дрожу, что едва держу в руке перо. Но я должна записать все, пока это свежо в моей памяти. Я слышала, как они поднялись к себе, как раньше. Было уже за полночь. Мне показалось, Фидерстоун слегка покачивался. Наверное, сильно выпил. Я надеялась, что не настолько, чтобы стать сонным и неразговорчивым.

Я очень тихо прокралась в смежную комнату, широко распахнув в ней дверь, чтобы в случае необходимости можно было ускользнуть. Дверь своей комнаты я тоже оставила отрытой, чтобы можно было сразу вбежать в нее.

Мой почерк так нетверд. Я так напугана. Все сработало даже лучше, чем я ожидала. Фидерстоун был сварлив. Стоя на стуле и приложив ухо к щели, я слышала его совершенно отчетливо.

— Что с ней? — резко спросил он. Мачеха ответила:

— Говорит, головная боль.

— Эта дьяволица что-то задумала.

— Ты должен отказаться от нее. Пусть едет со своим шведом или кто он там.

— Ты меня удивляешь, Ло. Заходишь так далеко, а потом трусишь. Ты ведь не хотела избавляться от старика, верно? Смотри, сколько тебе понадобилось на это времени! Тебе нравится уютная жизнь. По-моему, тебе даже нравился старикан.

Мачеха спокойно ответила:

— Он был хорошим человеком. Я не хотела…

— Знаю. Хотела от всего отделаться, так ведь?

— Хватит спорить, иди лучше в постель.

— Тебе хотелось бы на этом остановиться. Бросить наш план. Ты ведь привезла сюда нашего ублюдка, верно? Ловко было сработано. О, все было так славно и удобно. Ты малодушная, Ло, вот что. Втираешься в дом, устраиваешь гнездышко для себя и мальчишки и хочешь, чтобы так все и осталось. А как же быть со мной, а?

— Ты кричишь, — заметила мачеха.

— Кто тут услышит? А теперь еще и братец возвращается. Что теперь будет с нашим планом?

— Уезжай, Десмонд. Оставь все как есть.

— Очень удобно для тебя, да? А как же я? Я должен жениться на девчонке. Ты получила старика. Это только справедливо. Девчонка не так богата, как мы думали… но и она сойдет.

— Она за тебя не выйдет.

— Надо ее заставить.

— Как?

— Вот это-то и надо устроить.

— Что ты собираешься делать? Соблазнить ее, изнасиловать? С тебя станется.

Меня захлестнула такая ярость, что я зашаталась. Стол дернулся под моими ногами. Я спрыгнула на пол. Они, должно быть, услышали шум. Я ринулась в свою комнату… И вот я здесь. Я так боюсь. Завтра же уеду из дома. Отправлюсь к миссис Мастерс и расскажу все, что знаю. И подожду там возвращения Магнуса. У меня так дрожит рука. Слова едва можно прочесть. Что это было? По-моему, какой-то шум. Шаги… Я слышу голоса… Что-то происходит внизу. Они идут…

РЕЙМОНД


Я потеряла счет времени, читая дневник Энн Элис. Когда я дочитала до конца, было уже совсем светло, наступило утро.

Я была там вместе с ней. У меня было такое ощущение, словно я знала ее и ее возлюбленного, ее мачеху и зловещего Десмонда Фидерстоуна. Я была совершенно потрясена, когда дневник резко оборвался, и сгорала от желания узнать, что же случилось той ночью. Я знала, что то была ночь ее смерти, судя по дате на ее надгробии.

Я чувствовала ее страх, шаги на ступеньках. Я видела, как она поспешно засовывает дневник в ящик, даже не закрыв его до конца, так что был виден кончик шарфика.

Что же произошло? Был ли ключ в двери, или она забыла запереть ее? О, нет, этого она бы ни за что не сделала. Она так настойчиво держалась за этот ключ. Но ведь после всего услышанного она должна была быть в совершенном ужасе.

Что же случилось?

И как странно, что я первой прочитала эти слова, написанные почти сто лет назад. Так, словно они были написаны специально для меня. Я первой обнаружила ее могилу, первой вошла в ее комнату и нашла дневник.

Я сгорала от нетерпения, желая сообщить Филипу о своем открытии. Даже подумала, не пойти ли разбудить его, но передумала. Я должна набраться терпения. Филип вставал рано, и уже в половине восьмого будет завтракать.

Я пришла даже раньше его.

— Филип, — воскликнула я, — прошлой ночью произошло нечто из ряда вон выходящее.

Потом я ему все рассказала, и Филип пришел в такое же возбуждение, что и я. Однако особенно его интересовала карта.

— Иди и принеси ее, — сказал он. Я так и сделала.

Брат пристально изучал карту.

— Я знаю этот район, — сообщил он. — Эти острова… Что ж, мы их знаем… Но этот Райский остров больше похоже на фантазию.

— Что ж, есть же Острова Содружества и Острова Товарищества. Почему бы не быть и Райскому острову?

— Я покажу ее Бенджамину. Он-то уж точно что-нибудь знает.

Мы оба почти ничего не ели. Мы были слишком взволнованы. Я предложила рассказать о своем открытии Бабуле М. Она будет просто выведена из равновесия, если ей не сказать.

Мы отправились в комнату к Бабуле, где она, как обычно, пила чай с тостами и джемом, подававшимися ей на подносе в постель. Это была ее единственная уступка возрасту.

Бабуля внимательно выслушала нас, и первым ее замечанием был упрек мне.

Мне же сказали не входить в комнату. Это могло быть опасно.

— Меня разбирало непреодолимое желание, Бабуля, — сказала я. — Я не могла ему противостоять.

— Посреди ночи! — добавил Филип.

— Вот я и взяла свечу и поднялась наверх.

— Очень смелый поступок, особенно учитывая разговоры о привидениях, — заметил брат. — Что бы ты стала делать, встретив обезглавленное тело, звенящее цепями?

— Когда ты прочтешь дневник, ты уже не будешь с такой беспечностью рассуждать о смерти, — серьезно ответила я.

Я поднялась в свою комнату и принесла им дневник. Они были потрясены.

— И ты всю ночь не спала, читая его! — воскликнул Филип.

— А ты бы как поступил? Начав, я уже не могла остановиться.

— Я бы подождал до утра.

— А что ты думаешь о карте, Филип? — спросила Бабуля М.

— Она выполнена не любителем. Я знаю этот район. Это совершенно очевидно. Однако я никогда раньше не видел этого Райского острова. Я хочу дать взглянуть на нее Бенджамину. Мы кое-что сравним.

— Интересно послушать, что он скажет, — заметила Бабуля М. — Оставьте мне дневник. Я его прочту.

Это было странное утро. Мне совершенно не хотелось спать, несмотря на бессонную ночь. Я снова поднялась в ту комнату. По сравнению с предыдущей ночью комната казалась другой. Наверное, потому что там были рабочие Я не могла найти себе места. Постоянно думала об Энн Элис. Все было так, словно я жила ее жизнью и в любую минуту ждала появления зловещего Десмонда Фидерстоуна.

Дневник просто потряс меня.

За завтраком Бабуля М. Ни о чем не могла говорить, кроме дневника. Она провела все утро в постели за его чтением.

— Ужасная история, — сказала Бабуля. — Как вы думаете, что случилось с этой девушкой?

— Вы считаете, они пришли и убили ее?

— Мне кажется, это вполне вероятно.

— А потом замуровали комнату?

— Не знаю. Ее похоронили… Это мы знаем. Ведь именно я нашла могилу.

— Это тайна, которую нам не разгадать. Интересно, что откроет нам карта. Остров, о котором говорил тот молодой человек… Где он? Может, его и не было никогда. Мы ведь мало знаем о молодом человеке. Девушка была без памяти влюблена в него, можно не сомневаться, что она не могла судить о нем объективно.

— О, я уверена, что он любил ее. И верил в существование острова. Они собирались искать его. Интересно, что с ним сталось.

— Да, мне тоже. Возможно, после ее смерти он отправился на остров.

— Представьте себе, вернулся и узнал, что она умерла!

— Что ж, интересно, что скажет о карте Бенджамин.

Я так горела желанием узнать, что отправилась в мастерскую в тот же день. Я нашла Филипа и Бенджамина за старыми картами.

Филип посмотрел на меня и покачал головой.

— Нигде никаких следов.

— Если бы остров существовал, его бы уже давно открыли, — заметил Бенджамин. — Эти моря уже отмечены на картах.

— Полагаю, его могли пропустить. Бенджамин пожал плечами.

— Это лишь вероятность. — И постучал по карте. — Она составлена человеком, знавшим это дело.

— Да. Он был профессионалом.

— Мистер Мэллори рассказал мне о том, что нашли Дневник. По-моему, тот молодой человек ошибся в местоположении острова.

— Но если остров был где-то в том районе…

— Это маловероятно. Он был бы тогда уже открыт. Вы говорите, этой карте почти сто лет. С тех пор открытия Делались семимильными шагами. — Бенджамин покачал головой. — Никогда нельзя знать наверное. Карта могла быть не правильной. Насколько я понял, он ведь составлял ее по памяти.

Как бы мне хотелось найти этот остров, — заявил Филип.

— Если он вообще существует, — вставил Бенджамин. — Существует, — отрезал Филип. — Я нутром чувствую.

Мы сидели и разговаривали. Для меня это было все равно, что совершить путешествие в океан. Я слушала Филипа и Бенджамина. И заразилась энтузиазмом Филипа. Я так любила брата. В нем была удивительная жажда жизни, и когда он чем-то интересовался, то всей душой отдавался этому.

Филип был так же одержим островом, как я, но наше любопытство слегка разнилось. Я сгорала от желания узнать, что же произошло той ночью, а все мысли Филипа были только об острове.

Позже я часто вспоминала тот день в мастерской и неоднократно жалела, что нашла карту.

Филип ни о чем больше не мог говорить. Я часто заставала его за старыми картами.

— Это могла быть совершенно другая часть света, — заявил как-то Филип.

— Послушай, — отозвалась я. — Он же был картографом. И мог ошибиться в местоположении острова не более, чем ты.

— Все делают ошибки.

Взгляд ярко-голубых глаз брата устремился в пространство, — Эннэлис, — сказал он, — я хочу отыскать этот остров.

Эта мысль не оставляла Филипа. На него нашло какое-то наваждение. Бабуля М заметила это и забеспокоилась.

Гоу и его люди закончили с крышей и принялись за комнату. Вся мягкая мебель была уничтожена. Она была в лохмотьях. Однако некоторые предметы были еще в приличном состоянии, и их можно было восстановить. Я разобрала одежду Энн Элис. Мне хотелось сделать это самой. Перчатки, шарфы, шляпы и платья… Все ее личные вещи. Я велела служанкам выстирать некоторые платья. Многие были испорчены, но уцелевшие платья я сложила в сундук на чердаке вместе с ее шляпами и туфлями.

Я обращалась с вещами Энн Элис с благоговением. Она казалась мне очень близким человеком, и иногда у меня было ощущение, что она наблюдает за мной и благодарит меня.

Я поднялась в комнату перед тем, как рабочие принялись ремонтировать дерево и красить стены. Гоу тоже был там. Я спросила его о пятнах на стенах.

Он ответил, что спустя столько времени трудно сказать, что послужило причиной их появления. Может быть, сырость или краска выцвела.

— Похоже, здесь что-то расплескали, — заметила я. — А может это быть… кровь?

— Кровь, мисс Эннэлис? Да, наверное, может… Судя по виду… Да, это возможно. Только вот мне бы такое и в голову не пришло. Сырость и время творят со зданиями странные вещи. А почему вы думаете, что это кровь, мисс Эннэлис?

— Я просто поинтересовалась.

— Ну, что бы это ни было, скоро эти стены будут как новенькие. Это будет красивая комната, когда мы позаботимся об окне.

— А окно будет точно там, где было раньше?

— Должно быть. Похоже, вон то место было замуровано. Сейчас, когда срезали вьющиеся растения, его можно увидеть снаружи. Наверное, поэтому там и посадили лозу, чтобы окна не было видно. Заметно ведь, что кирпичи разные. О, когда плотники закончат, это будет очень милая комната.

Теперь ее уже закончили. Поставили отреставрированную мебель. Кровать, комод, стулья. Наверное, так она и выглядела, когда Энн Элис сидела здесь и писала в Дневнике.

Слуги все равно отказываются заходить сюда после наступления темноты. Говорят, в комнате духи.

Однако я часто захожу сюда ранним вечером и сижу здесь. Иногда я разговариваю с ней.

— Энн Элис, — говорю я. — Как бы мне хотелось, чтобы ты вернулась и все мне рассказала.

Иногда в комнате словно ощущается чье-то присутствие. Впрочем, может быть, это мое воображение.

Дом и все остальное кажутся другими после открытий, сделанных в ночь бури. Энн Элис так часто и так неожиданно посещает мои мысли, что я почти ощущаю ее присутствие рядом. Между нами существует особая связь. Мы одной крови, у нас почти одинаковые имена, мы живем в одном доме. Нас разделяет только время. Я часто думаю: «А что значит время? Можно ли пересечь эту пропасть?»

Я никогда не высказываю своих мыслей вслух. Бабуля М и Филип слишком практичны. Они стали бы смеяться над моими фантазиями. Но ведь и у Филипа есть свои фантазии.

Он постоянно говорил об острове. Я просто вижу, как в его голове строятся планы. Видит это и Бабуля М. И очень тревожится.


Однажды за обедом Филип сказал:

— Я всегда хотел открывать новые земли и составлять карты прямо на месте. Меня всегда интересовала практическая сторона нашего дела.

Я знала брата достаточно хорошо, чтобы не удивиться, когда он стал объяснять, что Дэвид Гутеридж, ботаник — друг Филипа, учившийся с ним в школе и происходивший из семьи мореплавателей — собирается в экспедицию в Южные моря. Филип продолжал:

— Он предложил мне поехать вместе. Бабуля М молчала, но ее это не удивило.

— Я всегда хотел этим заниматься, — заявил Филип. — В наше время пользуются очень сложными инструментами-о некоторых из них сто лет назад даже и не мечтали. Мне хотелось опробовать их на некоторых наших картах. Мне кажется — и Бенджамин со мной согласен — в тех водах карты могут быть немного неточны.

В тот вечер Бабуля М зашла ко мне в комнату.

— Он решительно настроен ехать, — сказала она. Неожиданно у нее стал очень жалобный вид, мне бы в голову не пришло, что она может так выглядеть.

— Я знала, что рано или поздно так и будет, — продолжала Бабуля. — Это естественно.

— Вы не станете пытаться остановить его?

Бабуля покачала головой.

— Нет. Это было бы ошибкой. Это его жизнь, его профессия. В своем роде он прав. Мы не можем стоять на месте. Он должен выйти в открытый мир. Бенджамин тоже должен был ехать в свое время. Если бы он это сделал, сейчас ему не было бы равных. Филип должен отправиться в путь. Я всегда знала это.

— Мы будем скучать по нему ужасно.

— Это всего лишь на год или чуть больше. Но он вернется обогащенный, с сознанием выполненной миссии. Да, мне будет его не хватать. Но ведь у меня останешься ты, дорогая. Не могу передать, каким утешением вы были для меня все это время, дети мои.

Я была страшно разочарована. Как хотелось бы мне поехать с Филипом! Если бы я могла разделить с ним его планы, я была бы так счастлива, так рада! Я чуть было не предложила это Филипу. Мне было интересно узнать, как он отреагирует. Однако теперь я знала, что должна остаться с Бабулей М.

Возможно, когда-нибудь мне удастся отправиться в эти таинственные моря. Я мечтала открыть остров Магнуса Перренсена. Этого хотела Энн Элис. И я хотела того же. Меня охватила меланхолия. Жизнь казалась сплошным разочарованием.

В ясный день в начале октября мы с Бабулей отправились в Саутгемптон помахать Филипу рукой на прощание.

Филип выехал раньше со всем снаряжением. Он должен был провести пару ночей на борту корабля, прежде чем тот увезет его через океан. Мне было очень грустно, и Бабуле М тоже. Однако она была убеждена, что Филип наступает правильно, и я, наверное, все же была с ней огласка. В первый раз Филип уезжал из дома — не считая школы, конечно. Я помнила, как отчаянно я тосковала в прошлые годы. Но насколько же хуже все было на этот раз! Я помогала брату готовиться к путешествию, и никогда мы не были ближе друг Другу, чем в последние недели.

— Жаль, что ты не едешь, — сказал Филип. — Это было бы так здорово!

— Ой, а мне как жаль! Без тебя здесь будет очень скучно.

— Я много раз собирался сказать, что ты тоже должна ехать. Но мы же не можем оба бросить нашу старушку, правда?

— Нет, конечно.

— Ничего. Когда я найду остров, мы все отправимся посмотреть его. Держу пари, Бабуля М не устоит.

— Возвращайся скорее, — сказала я. Филип предложил мне сделать копию карты.

— Чтобы у тебя она тоже была, — сказал он. — Как бы то ни было, лучше пусть их будет две.

— По-моему, я могу сделать ее почти по памяти.

— Я хочу, чтобы карта была точной.

— Хорошо.

Я сделала карту. Я даже гордилась ею. Я показала ее Филипу, и тот сказал:

— Превосходно. Точно до мельчайших деталей. Положи ее куда-нибудь в надежное место. Я сказала, почти не раздумывая:

— Я спрячу ее в глубь одного из ящиков.

И у меня появилось странное чувство, что так, должно быть, сказала или подумала Энн Элис, когда ей дали карту.

А теперь Филип уезжал. Бабуля М выглядела бледной и печальной, когда мы стояли на пристани и смотрели, как корабль скользит прочь из гавани, и Филип машет нам с палубы.

Мы оставались на "причале до тех пор, пока он не скрылся из виду.


Жизнь стала монотонной. Дни казались долгими и по мере того, как они тянулись, — угнетающими, находясь в саду; я часто смотрела на новое окно, появившееся на доме, и иногда мне казалось, что я вижу там лицо. Темными вечерами в большом доме, где появились тени, у человека разыгрывается воображение.

Пришло Рождество. Я не могла дождаться, когда оно закончится. Без Филипа Рождество было совсем другим, и к тому же в такие дни особенно явственно чувствовалось, как нам его не хватает.

Мы старались выказать энтузиазм. Обсуждали подарки и всякое такое. Но единственный подарок, который мне бы хотелось получить, — это Филипа, входящего в дверь.

К нам пришли Фентоны, а мы посетили Голтонов. Мы обедали со священником и его пустоголовой женой. Устроили в поместье рождественский праздник для деревенских детей на следующий день после дня подарков точно также, как делали это всегда. Мы пытались устроить обычное Рождество.

— Время идет, — сказала Бабуля М. — Он скоро вернется домой. Он ведь просто хочет взглянуть на это место и удостоверится, что остров там, а потом он вернется домой.

Я не была в этом уверена. Филип всегда хотел уйти в море. Он будет покорен океаном, надеясь сделать новые открытия… Так же, как это было бы со мной, поплыви я с ним.

В феврале мы получили от него письмо. Какая это была радость! Я прочитала его. Бабуля-М тоже прочитала его, я прочла ей письмо вслух, а она прочла его вслух мне, ибо, читая, мы словно чувствовали, что Филип рядом.


"Дорогие Бабуля и Эннэлис! Сидней. Вот я и приехал! Не могу поверить, что я действительно здесь и что вы находитесь по ту сторону океана. Наше путешествие прошло довольно гладко — по крайней мере, мне так сказали. Я бы сам вряд ли писал его как спокойное. В ботанической экспедиции есть несколько забавных ребят. Сейчас они здесь, в Сиднее, и завтра уезжают, И я останусь один.

Я собираюсь исследовать острова на протяжении нескольких сотен миль в сторону от побережья. Здесь есть корабль, который ходит туда каждую среду. То есть послезавтра. Так что я отправлю письмо до отъезда.

Надеюсь, письмо дойдет. Путь долгий, но меня заверили, что письма доходят в целости и сохранности, и каждую неделю из Австралии в Англию отправляют четыре сотни почтовых сумок.

Жаль, что вас нет со мной. Тогда все было бы прекрасно. Я встретился кое с кем в Сиднее, но пока никто не дал мне никакой информации о Райском острове. Я изучил несколько карт, но ни на одной из них остров не помечен. Он и впрямь очень таинственный.

Как только появится что-нибудь новое, я снова напишу. Я совершенно здоров и еще никогда не чувствовал себя так хорошо. И просто горю желанием ехать дальше. Возможно, скоро вы меня увидите.

Ваш преданный внук и брат Филип."


— Кажется, он находит жизнь веселой и интересной, — заметила Бабуля М.

— Филип всегда находит жизнь веселой и интересной.

— У него всегда была тяга к странствиям. Но, может быть, попробовав их, он станет тосковать по домашним удобствам.

Я не была в этом уверена.

Один день сменялся другим. И каждый день я ждала; не придет ли письмо от Филипа.

— Разумеется, нельзя быть уверенной в почтовом сообщении на таком расстоянии, — говорила Бабуля М. — Осмелюсь предположить, что многие письма теряются.

Я соглашаясь с ней, но как же я ждала новостей! Мастерская потеряла для меня всякую привлекательность. Каждый раз, приходя туда, я думала о Филипе. Глядя на карты этих далеких морей, я думала о страшных вещах, которые могли случиться с моим братом. Я вспоминала описания бурь в дневнике Энн Элис. Где же Филип? И как он передвигается по этим морям? Он говорил о том, что возьмет лодку, чтобы добраться до островов. Был ли он все еще там?

Беседы с Бенджаминам не приносили особого утешения. Он изо всех старался казаться жизнерадостным и оптимистичным, но на самом деле нагонял тоску.


Бабуля М очень старалась вывести нас из состояния меланхолии и со свойственным ей здравым смыслом решила, что нам следует прекратить мучить себя различными предположениями. Было бы замечательно получить письмо от Филипа, но раз уж мы его не получили, то надо учитывать трудности сообщения и не думать о худшем. Как бы то ни было, надо продолжать жить своей жизнью.

Услышав, что в Лондоне проводится конференция картографов, Бабуля объявила о своем намерении отправиться в столицу. Бенджамин и я должны были сопровождать ее.

— Это будет исключительно интересно, — заявила Бабуля.

Я подумала: «Как было бы здорово, если бы и Филип ехал с нами!» Потом я постаралась вести себя разумно и полностью отдалась приготовлениям к отъезду.

Наша поездка должна была продлиться три дня, и Бенджамину было велено заказать номер в «Блейк-отеле», где во время наездов в Лондон всегда останавливалась наша семья. Это был очень респектабельный отель, что называется, «старомодный»; и располагался неподалеку от Пикадилли. Мне уже прежде доводилось там останавливаться, и на меня произвела впечатление приглушенная атмосфера, как мне казалось, создававшаяся тяжелыми драпировками и толстыми коврами, портье в темно-синих ливреях с единственным светлым пятном — блестящими медными пуговицами, бесшумно ступавшими официальными и незаметными горничными.

Во время конференции предполагалось провести несколько заседаний и бал в одном из отелей.

Приготовления шли полным ходом. Нам необходима были новые бальные платья. В доме царила суета, которую вопреки всему я находила волнующей, и это действительно немного отвлекало наши мысли от тревоги за Филипа.

Поездки в Лондон всегда были очень яркими впечатлениями, и настроение невольно поднималось при мысли о шуме и живости, которой нам всегда так не хватало в Грине. Меня завораживали уличные торговцы и немецкие оркестры, люди, сновавшие туда-сюда через дорогу, причем так беспечно, что мне казалось — они вот-вот угодят под копыта лошадей, тащивших наемные кэбы, кареты и ландо, запрудившие улицы.

Просто невозможно было не оказаться захваченным всеобщим возбуждением. Мне нравились и магазины, и я решила, что до отъезда проведу в них много часов.

Конференция была интересной. Она проводилась в большом зале одного из роскошных отелей. Читались лекции на различные темы, и поскольку цветная литография только-только вводилась, ее часто обсуждали.

Бенджамин поехал раньше нас, поскольку мы с Бабулей М хотели заглянуть в магазин. Бабуля М сказала:

— Не волнуйтесь за нас. Увидимся после лекции. И не надо занимать нам места. Мы сами о себе позаботимся.

Наш кэб попал в дорожную пробку, и так случилось, что когда мы с Бабулей М приехали, лекция уже началась. Мы были несколько обескуражены, войдя в зал и обнаружив его уже заполненным. Казалось, свободных мест уже не осталось. Наверное, у нас был несколько озадаченный вид, ибо молодой человек, сидевший в заднем ряду, заметив нас, тут же поднялся и предложил Бабуле М свое место.

Она колебалась, но тут подошел служитель с двумя дополнительными стульями, которые он поставил в последнем ряду, так что мы с молодым человеком уселись позади Бабули.

Я сказала:

— Большое вам спасибо. Это было исключительно любезно с вашей стороны.

— Мне это доставило удовольствие, — отозвался молодой человек с самой обезоруживающей улыбкой, какую мне приходилось видеть.

Лекция оказалась для меня чрезвычайно интересной. Для молодого человека, по-видимому, тоже, однако, я заметила, что время от времени он искоса бросал на меня взгляд. Должка признаться, что и я бросила на него несколько взглядов. Он был среднего роста — чуть выше меня, впрочем, я ведь высокая. У него были светло-русые волосы и светло-карие глаза, хорошие, хотя и не слишком выразительные, черты лица, однако самой приятной в нем была открытая притягательная улыбка.

Когда лекция закончилась, Бабуля М обернулась, чтобы еще раз поблагодарить молодого человека, и он снова повторил, что для него это было удовольствие. И добавил, что, кажется, здесь где-то подают освежающие напитки. Не согласимся ли мы присоединиться к нему? Он был один. Бабуля М сказала:

— У нас здесь друг. Он пришел сюда раньше нас. Полагаю, он сидит где-то впереди.

— Возможно, я могу найти его. По-моему, здесь есть столики на четверых.

Пока мы разговаривали, подошел Бенджамин.

— Это мистер Бенджамин Даркин — главный управляющий нашей мастерской в Большом Стэнтоне.

— Только не говорите мне, что вы — фирма «Карты Мэллори»!

— И тем не менее это мы, — ответила Бабуля М.

— Для меня большая честь познакомиться с вами. Меня зовут Биллингтон — Реймонд Биллингтон.

— Это для нас тоже честь, сэр, — ответил Бенджамин.

— Вот что самое приятное в собраниях такого рода, — вставила я. — Даже если люди никогда не встречались, они знают друг друга.

— И имеют возможность познакомиться друг с другом, что гораздо лучше, чем слышать друг о друге, — закончил Реймонд Биллингтон.

Мы отправились в зал, где подавались закуски. Я и Бабуля уселись за столик для четверых, а мужчины отправились за освежающими напитками.

Это была исключительно приятная встреча. Мы все очень интересовались тем, что рассказывали на лекции, и живо обсуждали ее. Вели беседу мужчины, поскольку это их больше затрагивало, однако мы с Бабулей были достаточно осведомлены, чтобы принимать в ней участие и никоим образом не быть исключенными из дискуссии.

Покидали мы зал неохотно. Реймонд Биллингтон предложил, чтобы мы вместе отправились на следующую лекцию, поскольку было так интересно обмениваться мнениями по ее окончании.

Позднее намечалось заседание, где Реймонд должен был выступить. Он собирался достать нам билеты в первый ряд.

У Реймонда был свой экипаж, поскольку у Биллингтонов была контора в Лондоне, и он сообщил нам, что живет совеем не далеко — в Найтсбридже.

Он отвез нас в отель, и мы расстались, уговорившись встретиться снова. На Бабулю М Реймонд произвел большое впечатление.

— Какой превосходный молодой человек, — прокомментировала она, и это уже говорило о многом, поскольку обычно Бабуля была настроена критически, особенно, по отношению к молодым. Бенджамин сказал, что он был весьма польщен знакомством с членом семейства Биллингтонов.

— Вы же знаете, какая у них репутация, миссис Мэллори.

— Действительно, прекрасная, ко, разумеется, они не так давно существуют, как Мэллори.

— Нет, миссис Мэллори, конечно, нет. Их фирме всего около ста лет.

— И даже меньше, — поправила его Бабуля. — От силы семьдесят. Однако, надо отдать им должное. В мире картографии у них отличная репутация.

— Мне этот молодой человек понравился, — повторила Бабуля.

Мне тоже. Он помог мне на довольно долгое время забыть о Филипе.


В последующие три дня, куда бы мы ни отправились, нас всюду сопровождал мистер Реймонд Биллингтон. Он отвез нас на семейное предприятие неподалеку от Стрэнда, и мы очень интересно провели время. Он представил нас своему отцу и младшему брату Бэзилу, только-только входившему в бизнес. Они были очень любезны и, как сказала Бабуля М, именно такими, по ее представлениям, должны быть члены семьи Реймонда Биллингтона.

Бабуля М сказала, что Реймонд должен приехать в Большой Стэнтон, и мы покажем ему, как работаем. На всех нас произвело большое впечатление выступление Реймонда на конференции. Он дал четкие и очень компетентные ответы на все вопросы, которые ему задавали. Нам было жаль, что конференция подходила к концу. Эти три дня были очень впечатляющими.

Реймонд спросил, не может ли он сопровождать нас на бал, завершавший мероприятие, и, разумеется, его предложение было с благодарностью принято.

С моей стороны было бы ложной скромностью не признать, что стодь пристальное внимание уделялось нам главным образом из-за его интереса ко мне. И было бы еще большей ложью отрицать, что мне это было приятно. Мне нравился Реймонд. Я нашла, что он гораздо интереснее Чарлза Фентона и Джеральда Голтона. Реймонд был интересным, обаятельным, светским — в общем, воплощением всего того, что должен представлять из себя молодой человек.

Он хорошо танцевал и вел меня за собой. Я чувствовала себя в полной гармонии с ним.

Он сказал:

— Это была замечательная конференция, лучшая из тех, на которых мне доводилось бывать.

— Они ведь проводятся каждый год, правда? Я здесь, впервые. Возможно, мы встретимся на будущий год.

— О, надеюсь, раньше. Я засмеялась:

— Ну, год — это долгий срок.

— Ваша бабушка пригласила меня посетить ваше предприятие в Большом Стэнтоне.

— Она с энтузиазмом им занимается, хотя эксперт, заправляющий всеми делами, разумеется, мистер Даркин.

— Вы тоже очень знающая.

— Мне интересно с романтической точки зрения. Я смотрю на синие моря и вижу пальмы и туземцев в каноэ.

— Они тоже — часть этого.

— Но вы интересуетесь астролябиями и приборами, с помощью которых можно измерить расстояние, и тому подобным. Это для меня слишком практично. Такой и мой брат Филип.

Я запнулась. Вернулись мысли о Филипе и вместе с ними — грусть.

— Ваш брат? Где же он?

— Мы не знаем. И очень волнуемся. В прошлом году в октябре он уехал в экспедицию.

— И с тех пор вы о нем не слышали? — Получили всего одно письмо.

— Ну, это не так уж плохо. Вы ведь знаете, сообщение с такими далекими местами очень затруднено.

— Да, наверное.

Мы танцевали в молчании.

— Ну, вот, теперь вы погрустнели, — после долгой паузы произнес Реймонд.

— Вы же знаете, как это бывает. Двое детей остались одни. Мать умерла, а отец уехал и женился вторично. У него другая семья в Голландии. Нас вырастила бабушка.

— Она кажется очень приятной дамой, но могу себе представить, что она бывает замкнутой.

— Так оно и есть. Филип и я много времени проводили вместе.

— Вы должны рассказать мне об этом, о вашем детстве. Мне хочется знать о вас все.

— Это не очень интересно. И не все можно рассказать за короткое время.

— Мне кажется, для меня это будет исключительно И он крепче сжал мою талию.

— Музыка кончается, — вздохнула я.

— Да, увы.

Танец окончился. Мы вернулись к Бабуле М и Бенджамину.

— Не пойти ли нам поискать ужин? — спросил Реймонд. Он очень умело присматривал за нами. Мы заняли один из самых лучших столиков в зале, и Реймонд с Бенджамином отправились за едой к буфету.

— Какая приятная была конференция, — заметила Бабуля. — Никогда не получала от конференций большего удовольствия, причем во многом благодаря этому симпатичному молодому человеку. Тебе когда-нибудь приходило в голову, Эннэлис, как могут изменить жизнь мелкие происшествия? Не опоздай мы — и могли бы с ним не познакомиться.

— Он уступил нам место. Это вряд ли способно изменить жизнь.

— А вот знакомство с ним — способно.

Вид у Бабули был довольный, и она была мирно настроена. Я знала, о чем она думала. Вот молодой человек, которому я понравилась. Бабуля беспокоилась из-за того, что у меня мало возможностей знакомиться с молодыми людьми, и, по-моему, она поняла, что Фентоны и Голтоны мне не подходят.

А как же я сама? Что чувствовала я? Мне он нравился.

Очень нравился. И что бы я ощущала, случись мне расстаться с ним навеки? Грусть… Определенно, мне стало бы грустно. Немного ностальгии?

Неужели это то, что называют «влюбиться»? Ничего бурного в этом чувстве не было. Никаких минут, когда перехватывает дыхание, не было и ощущения, что этот человек — единственный. Это было просто приятно — ну, даже восхитительно.

Мужчины вернулись с лососиной, молодым картофелем и горошком. Официант принес шампанское, заказанное Реймондом. Так мы и сидели в последний день конференции, смеялись, шутили, вспоминали лекции, говорили о том о сем.

— Это чудесное завершение, — сказала Бабуля М. — И я хочу поблагодарить вас, мистер Биллингтон, за то, что вы сделали времяпрепровождение для нас таким приятным и беззаботным.

— Но я же ничего не сделал.

— Вздор. Вы, как говорят, знаете, что к чему. И благодаря вам, мы вдвойне получили удовольствие. Не так ли, Эннэлис? Бенджамин?

Мы дружно объявили, что совершенно согласны.

— Так вы приедете посмотреть нашу маленькую мастерскую, правда?

— Я приеду, как только меня пригласят.

— В таком случае, как насчет следующей недели? Это не нарушит ваших планов, Бенджамин? У вас есть какие-нибудь дела, которым мы можем помешать?

— Никаких, — отозвался Бенджамин.

— Возможно, вы поразмыслите над этим, мистер Биллингтон.

— Мне нет нужды раздумывать. Я просто горю желанием приехать, как только вы предложите.

— Стало быть, договорились. Стэнтоны не так уж далеко от Лондона. Разумеется, вы будете нашим гостем. Мы живем в поместье в Грине, Малый Стэнтон.

— Буду счастлив приехать, — отозвался Реймонд. Говоря это, он смотрел на меня.


Наша тревога за Филипа немного отошла на задний план, пока мы готовились к визиту Реймонда Биллингтона.

— Нам придется развлекать его, — заметила я. — Надо бы организовать несколько званых обедов.

— Справимся, — отозвалась Бабуля М. — Полагаю, ему захочется посмотреть окрестности. Я сказала ему, что ты много ездишь верхом. Может быть, ему захочется покататься с тобой.

Бабулю М я видела насквозь. Она явно рассматривала Реймонда как будущего зятя. Он был достаточно обеспечен, обаятелен и хорошо воспитан, более того, он занимался прекрасным делом — изготовлением карт. И по-моему, большое влияние на Бабулю оказывало и то, что он жил неподалеку.

Она представляла себе, как внучка навещает поместье вместе со своими детьми. Я видела, в каком направлении работает ее мысль.

Дорогая Бабуля, она переживала отсутствие Филипа сильнее, чем хотела показать. Она всегда с оптимизмом говорила о его возвращении, но мне хотелось бы знать ее тайные помыслы.

Я полностью посвятила себя подготовке к приезду Реймонда, отчасти потому, что он мне действительно очень нравился и я хотела-снова его увидеть, однако главным образом, по-моему, из-за того, что хотела отвлечься от мыслей о Филипе, если это вообще было возможно, ибо каждый день, проходивший без вестей о нем, все увеличивал мою тревогу.

Реймонд приехал и казался еще более очаровательным, чем прежде. Он очень заинтересовался поместьем и был зачарован мастерской. Он проводил много времени в обществе Бенджамина, изучая оборудование и карты.

Я сопровождала его на верховые прогулки, и, по-моему, они нравились Реймонду так же, как и все остальное. Я показала ему окрестности, и мы останавливались в небольших тавернах, где можно было выпить сидра и съесть горячего хлеба прямо из печи с сыром, фруктами, а иногда — с горячим беконом и говядиной.

Реймонд много рассказывал мне о себе. Обычно это бывало, когда мы сидели в гостиной, и иногда, если погода была хорошая, на скамейке рядом с таверной.

Реймонд вырос в мире карт. Это было семейным делом. Они не так давно занимались этим делом, как Мэллори, конечно, но его дед открыл дело в начале столетия. Точнее, в 1820 году. Казалось, это было так давно, но по сравнению с Мэллори срок был ничтожным.

Я много рассказывала Реймонду о Филипе и за разговором вспомнила о брате многое из того, что уже позабыла.

— Я вижу, он для вас особый человек.

— Да. Он замечательный.

— По-моему, вам хотелось бы сопровождать его в путешествии.

Я кивнула.

— Ох, как бы мне этого хотелось. Но я, разумеется, не могла оставить бабушку.

— Было бы весьма необычным для юной леди отправиться в Южные моря. Однако вы и есть необычная юная леди.

— Я бы заставила его взять меня с собой, если бы не Бабуля М.

Реймонд тут же все понял.

— Надеюсь встретиться с вашим братом… когда-нибудь.

— Надеюсь, вы с ним встретитесь.

— И я хочу, чтобы вы познакомились с моей семьей.

— С радостью.

— У нас дом в деревне, в Бэкингемшире. Дом в Лондоне на самом деле не наш дом. Мы живем там, чтобы быть поближе к предприятию. А когда я могу, я отправляюсь в деревню. У меня, как и у вас, есть бабушка. Она замечательная старая дама. Мне бы хотелось, чтобы вы с ней познакомились. Она значительно старше миссис Мэллори, но очень живая и очень умная, хотя и обездвижена ревматизмом. Вы приедете познакомиться с ней?

— С удовольствием.

— До конца лета. Я обычно езжу туда в августе. И хочу попросить вашу бабушку навестить нас в это время. Как вы думаете, она согласится?

— Нисколько не сомневаюсь.

— Я скажу ей об этом сегодня вечером.

— Скажите. Я уверена, она с радостью примет приглашение.

Этот разговор состоялся, когда мы были в таверне. Сквозь маленькие окошки на лицо Реймонда падал слабый свет. Лицо было очень живым, нежным, оно почти светилось любовью. Я почувствовала, что меня тянет к нему. Должно быть, он чувствовал ко мне то же самое, ибо протянул руку через стол и взял мою.

— Я хочу, чтобы мы узнали друг друга получше, — произнес Реймонд.

— Да, — ответила я. — Я уверена, это будет очень хорошо.

Когда мы вышли из таверны, казалось, между нами установилось полное взаимопонимание. Но почему-то я ощущала легкую неуверенность. Мне очень нравился Реймонд. Его визит оказался на редкость удачным, и нам будет очень не хватать его, когда он уедет.

Может, просто у меня было слишком много романтических мечтаний. Я находила общество Реймонда очень приятным, однако это было не то опьяняющее чувство, какое, по моему представлению, испытывают, когда влюбляются.


За лето наша дружба с Реймондом Биллингтоном укрепилась, Он часто приезжал к нам на уикенд, мы ездили верхом по окрестностям, и Реймонд проводил какое-то время в мастерской с Бенджамином.

Его визиты помогли нам перестать непрестанно думать об отсутствии Филипа.

Мы становились ближе друг другу. Это было довольно приятно — сродни ощущению, что плывешь на лодке по течению в не слишком жаркий солнечный день под звуки мандолины. Уютно, но дух не захватывает.

Я слышала, как одна из служанок в разговоре с другой назвала Реймонда «суженым» мисс Эннэлис.

Мне было почти девятнадцать. Возраст, когда умерла Энн Элис. Я не могла не отождествлять себя с ней, хотя со времени приезда Реймонда она, казалось, чуть отдалилась. Я уже стала оправляться от потрясения, вызванного находкой дневника, и начинала уже с каким-то ностальгическим чувством думать о прежних днях, ибо, не найди я дневник, Филип был бы здесь. Он не отправился бы на поиски острова, которого, судя по картам, никогда не существовало.

Я жила надеждой на будущее, ожиданием визитов Реймонда и позволяла себе тайные взгляды в грядущее.

Брак с Реймондом. Я считала, что это мне вполне подходит… если захочу. А вот хотела ли я этого? Отчасти да. Большинство людей женились и выходили замуж, а если нет, то зачастую бывали разочарованы сожалением о том, чего лишились. Что как-то сказала Бабуля М? Что-то вроде. «Ты должна сделать выбор, а если будешь выбирать слишком долго, не останется, из чего выбирать».

Наверное, большинство людей соглашались на компромисс. Молодые девушки мечтали о романтике… Невероятные мечты о рыцарях верхом на скакунах-молниях, сияющих героях, которые в повседневной жизни не существовали.

Реймонд был, что называется, в высшей степени подходящей партией. Мне он очень нравился. Я была бы разочарована, если бы он прекратил свои визиты или перенес свое внимание на какую-нибудь другую девушку.

Он определенно сделал нашу жизнь более радостной, и, хотя мы по-прежнему ждали вестей от Филипа, я была уверена, что Бабуля М уже не так переживала, как до нашей поездки на конференцию. Реймонд сделал это, и когда он пригласил нас посетить его семью в Бэкингемшире, мне показалось, что все уже решено за меня.

— Мы все называем дом в Бэкингемшире своим домом, — пояснил нам Реймонд.

Он рассказал, что его дед купил дом в 1820 году. В ту пору это было старинное здание, поврежденное — хотя и не полностью разрушенное — пожаром, впрочем, старое здание еще вполне прилично сохранилось.

С тех пор семья жила в этом доме.

— Вы, наверное, решите, что он несколько эклектичен Частично он в стиле Тюдоров, и, по-моему, архитектор совершил ошибку, не став реставрировать его в первоначальном виде. В пятидесятых годах большая часть дома была перестроена в стиле того времени — пышном и замысловатом, что на самом деле не очень вписывается в архитектурный замысел. Однако при всех недостатках мы его любим.

Бабуля М и я поехали поездом, а Реймонд встретил нас на станции. Он был очень рад нас видеть, и вскоре мы уже ехали по обсаженным деревьями аллеям Бэкингемшира.

Мы свернули на дорожку и, проехав четверть мили, оказались перед домом.

Я сразу же убедилась в том, что он соответствует описаниям Реймонда. Дом был крепким и в своем роде величественным. Он был из серого камня и очень замысловато украшен — с завитушками и лепниной в каждом доступном месте. У дома было большое крыльцо, увитое плющом, а также большая застекленная веранда, тянувшаяся вдоль боковой стены.

— Мы всегда говорим, что сюда впихнули все, что только можно было впихнуть, — заметил Реймонд. — Это образчик викторианской архитектуры. Можно сказать, что он слишком помпезный, зато могу вам сообщить вот что — он очень удобный..

— Он выглядит очень интересным, — воскликнула я.

— А те члены семейства, с которыми вы еще не знакомы, просто мечтают с вами познакомиться.

Бабуля М прямо-таки мурлыкала от удовольствия. Я чувствовала, что ей все больше и больше нравится все, что связано с Реймондом.

Семейство ждало нас. Отец Реймонда и его брат Бэзил, с которыми мы уже были знакомы, встретили нас как старых друзей и представили матери Реймонда, его сестре Грейс и младшему брату Джеймсу.

Мать Реймонда была маленькой женщиной с ясными смеющимися глазами.

Она сказала:

— Мы так много слышали о вас, и не только от Реймонда, но и от отца и Бэзила. Мы просто жаждем познакомиться с вами.

Я окинула взглядом улыбающиеся лица и почувствовала себя очень счастливой оттого, что меня так тепло встречают в этой семье.

— Сначала покажите им их комнаты, — предложил Реймонд. — А потом будем пить чай, тогда и поговорим.

— Идем со мной, Грейс, — сказала миссис Биллингтон. И потом обратилась к нам:

— Надеемся, вам будет удобно.

— Я совершенно в этом уверена, — убежденно отозвалась я.

— Так любезно с вашей стороны пригласить нас, — добавила Бабуля М.

— Мы так давно этого хотели. Реймонд рассказал нам о вашей встрече на конференции. Карты… Все они только об этом и думают. А разговоры в этом доме! Карты, карты, все время одни карты. Правда, Грейс?

Грейс подтвердила, что так оно и есть.

— Раньше были Реймонд и отец, — добавила она. — А теперь и Джеймс становится таким же невыносимым.

— Это семейная черта, — сказала миссис Биллингтон.

Она помедлила на ступеньках, видимо, подумав, что они крутоваты для Бабули. — Ваши комнаты на втором этаже, — продолжала она. — Там находятся комнаты для гостей. Немного высоковато забираться, но оттуда красивый вид. Дом довольно велик и не очень удачно спланирован. Здесь легко потеряться. Однако через некоторое время все встает на свои места. Ну, вот мы и пришли. Вот ваша комната, миссис Мэллори, а Эннэлис — надеюсь, вы не станете возражать, дорогая, между собой мы всегда зовем вас просто Эннэлис, вот у меня и сорвалось с языка…

— Я рада, — заверила я ее. — Так я сразу же чувствую себя как дома.

— Этого мы и хотим. Ваша комната здесь. Они рядом.

Миссис Биллингтон открыла дверь. В комнате были французские окна, выходившие на каменный балкон, где стояли горшки с цветущими кустами. Комната была светлой и просторной по сравнению с нашими помещениями в стиле Тюдоров. Я восхищенно ахнула, что явно польстило нашей хозяйке.

— Она прелестна, — сказала я. — Эти комнаты выходят на фасад. Они немного больше, чем задние.

— Мы хотели произвести хорошее впечатление., — вставила Грейс.

— Грейс! — со смешливым упреком одернула ее мать.

— Я полагаю, гостьи хотят умыться и привести себя в порядок перед чаем, мама, — заметила Грейс. — Я позаботилась об этом. Сейчас принесут горячую воду. А вот и она. Входи, Джейн.

Горничная сделала книксен, и я улыбнулась ей.

— Поставь здесь, Джейн, — сказала миссис Биллингтон. — Минут пятнадцать, да? Этого будет достаточно?

— Вполне достаточно, правда, Бабуля? — сказала я. Через десять минут я была готова спуститься вниз и отправилась в комнату к Бабуле. Она тоже была готова.

— Чудесно, — сказала она. — Очень милая семья. Я так Довольна. Жаль только…

Я знала, о чем жалела бабуля и заметила:

— Возможно, мы уже скоро получим от него известия.

Реймонд говорит, что в тех дальних краях почта часто задерживается.

Мы спустились к чаю. На столе были горячие булочки и несколько сортов пирожных.

Гостиная была большой и просторной, камин — просто огромным и изукрашенным, с ангелочками, вырезанными по обе его стороны, словно поддерживающим сооружение. На каминной полке стояли большие мраморные часы, а на стенах висели портреты людей, одетых в платье викторианской эпохи.

— Наши предки, — сказала Грейс, проследив за моим взглядом. — У нас их не так много, так что мы используем тех, что есть, на полную катушку. Я слышала, что у Мэллори все по-другому. Реймонд подробно описал ваш дом.

— Не выдавай меня, — заметил Реймонд.

— Он считает, что ваш дом — замечательный, — поведала мне Грейс.

— Надеюсь получить приглашение посетить его, — вставил Бэзил.

— Вы его уже получили, — отозвалась Бабуля М.

— О, благодарю вас, миссис Мэллори.

Мы беседовали о сельской местности и разнице между нашими деревнями, а когда разговор перешел на составление карт, это показалось совершенно естественным.

— Странно, — сказала миссис Биллингтон, — как такие вещи передаются в семье из поколения в поколение.

Бабуля М согласилась.

— С нами то же самое. Мой внук Филип воспитывался, чтобы стать картографом, и с самого детства было очевидно, что ничем другим он заниматься не станет.

— Я слышала, он в экспедиции.

— Да, в Тихом океане.

— Вот чего бы мне хотелось, — воскликнул Джеймс.

— Нет, вы только посмотрите на него! — возмутился Бэзил. — Все они только и мечтают, чтобы отправиться на поиски приключений. Думают, это просто прогулочный круиз. Могу тебя заверить, это нечто совсем иное.

— А вы были в экспедиции? — спросила я.

— Да, когда мне было шестнадцать.

— Я подумала, что ему это будет полезно, — сказала миссис Биллингтон. — Джеймс в свое время тоже поедет. Это хороший способ познакомить их с реальной жизнью. Они скоро начинают понимать, что это вовсе не прогулочный круиз, как выражается Бэзил.

— Подтверждаю, — согласился Бэзил.

— Мой внук уехал в прошлом году в октябре, — заметила Бабуля М.

— За год много не сделаешь, — отозвалась миссис Биллингтон.

— Мы уже давно не получали от него вестей, — дрогнувшим голосом сказала я.

— Так бывает. С почтой так трудно. По-моему, мы не получали от тебя известий все время, пока ты отсутствовал, Бэзил.

— Я и не собирался тратить силы на писание писем, которые все равно не дойдут.

— Из чего, — заключила Грейс, — можно сделать вывод, что Бэзил — не самый энергичный из смертных.

Я встретилась глазами с Реймондом, и он улыбнулся мне. Это была теплая, счастливая улыбка. После чая Реймонд и я отправились на прогулку в сад, окружавший Дом, а миссис Биллингтон и Грейс повели Бабулю на экскурсию по дому.

Реймонд сообщил мне, Что очень рад моему приезду.

— Трудно поверить, — добавил он, — что с того памятного дня на лекции прошло всего три месяца.

— Для меня время пробежало совершенно незаметно. А вам оно показалось долгим?

Реймонд взял меня за руку.

— И долгим, и коротким одновременно. Недостаточно долгим… и кратким, пока оно бежало, и все же у меня такое ощущение, что я знаю вас уже многие годы, поэтому время кажется долгим. — Он остановился, серьезно посмотрел на меня, затем продолжал:

— Эти сады — радость моей матери. Она очень много здесь работает. У нее есть кладовая. Ей захочется показать вам их.

— Она очень славная, — заметила я.

— Я надеялся, что вы поладите друг с другом.

— Не представляю, как с ней вообще можно не поладить.

— И с вами тоже.

— О, это уже утверждение совсем другого рода.

Реймонд рассмеялся и сжал мою руку. Мы беседовали о цветах, но, по-моему, в действительности вовсе о них не думали. В тот вечер мы обедали в большой столовой с массивным камином и вычурным резным потолком. Резьба была очень замысловатой, и создавалось впечатление, что каждый дюйм свободного пространства на потолке был заполнен.

Общество было приятным, и даже слуги, сновавшие туда-сюда с различными блюдами под наблюдением дворецкого, казалось, разделяли общее хорошее настроение. Я чувствовала, что со всех сторон ко мне проявляют повышенный интерес. Я вспомнила, что говорили наши слуги насчет «суженого» Реймонда.

Как быстро разговор перешел к картам! Это было очень похоже на наш собственный дом. Мы постоянно говорили о них, а в те дни, когда к обеду приходил Бенджамин Даркин, они становились единственной темой разговора.

Эта семья была очень похожа на нашу — только она была больше. Семейство Биллингтонов занималось любимым делом, добиваясь своих целей и не забывая при этом благодарить судьбу за то, что оделила их столь многим.

Я могла стать членом этой семьи — одной из Биллингтонов, прожить всю жизнь в этом тяжелом каменном викторианском доме, который пурист мог бы назвать чудовищем от архитектуры. Разумеется, дому недоставало очарования старины и изящества прежних эпох, однако он мне нравился при всей своей помпезной резьбе, завитушках и финтифлюшках, каменных львах и драконах. И я знала, что Биллингтоны не променяли бы свой дом на самую прекрасную усадьбу в стране. Я их понимала. Наш собственный дом после этого мог показаться немного печальным.

Однако мы собирались провести здесь по меньшей мере неделю. Я с нетерпением ждала этого, и пока мне не было нужды думать об отъезде и принимать поспешные решения.

Кофе подали в гостиную, когда мужчины присоединились к нам после портвейна, а мы — миссис Биллингтон, Бабуля, Грейс и я — оживленно беседовали.

— Как приятно познакомиться со всей семьей, — сказала Бабуля М.

А Грейс, к моему удивлению, заметила:

— О, вы еще не со всеми познакомились, — Но мне казалось, что здесь все, — удивилась и бабуля.

— Да, не считая бабушки, — отозвалась Грейс.

— Бабушке восемьдесят лет, — пояснил Реймонд. — Она очень хочет познакомиться с вами, но вчера она неважно себя чувствовала, и врач велел ей сегодня отдыхать. Если завтра ей станет лучше, мы отведем вас познакомиться с ней.

— С нетерпением буду ждать этого.

— Она большую часть времени живет в прошлом, — сказала миссис Биллингтон.

— Зато как заведется, так может рассказать много интересного про семью, — прибавил Бэзил.

Вечер прошел в приятных беседах, а перед тем, как отправиться спать, мы с Бабулей поболтали у нее в комнате.

— Какая замечательная семья! — говорила она. — Жаль, что нас так мало. Я даже задумалась о твоем отце там, в Голландии… и о тех детях. Нам всем следовало быть вместе.

— Почему же вы не пригласите его приехать сюда?

— Не знаю. У нас ведь произошел разрыв. Твой отец знает, что мне не нравится то, что он поселился там и бросил семейное дело. Это был сильный удар. Что бы я делала без Бенджамина, представить себе не могу. Завидую я этим людям. Трое сыновей и девушка тоже кое-что понимает в картографии.

— В составлении карт есть какая-то могучая притягательность. Кажется, наши жизни вращаются вокруг этого.

— Да… Если бы не это, нас бы здесь не было. И ты никогда бы не встретилась с Реймондом. Мне он нравится, Эннэлис. Я разбираюсь в людях, и мне он очень нравится. И вся семья тоже. Мне бы хотелось часто с ними встречаться, стать им ближе.

— Я понимаю, о чем вы говорите, — отозвалась я.

— И ты к нему привязалась. А в его чувствах по отношению к тебе не может быть никаких сомнений.

— Он мне очень нравится.

— Ты же знаешь, чувства постепенно становятся сильнее. Иногда им требуется время. Конечно, часто несут всякий вздор о том, как люди влюбляются по уши с первого взгляда. Не надо обращать на это особого внимания. Иногда, когда все окружение подходящее, это самое лучшее. Так было со мной и твоим дедушкой. Все подходило как нельзя лучше, и я была к нему привязана. Я была просто зачарована его отношением к делу. А теперь с этого начинаете вы. Я часто жалела, что ты не мальчик, чтобы ты могла как следует изучить дело, сделать в нем карьеру. С девочками труднее. У них нет особого выбора. Единственное, что им остается, — выйти замуж. В молодости об этом как-то не думаешь… не думаешь о будущем.

Я обняла и поцеловала Бабулю.

— Все хорошо, Бабуля. Вам незачем мне его рекламировать. Мне Реймонд понравился с первого взгляда, и он мне с каждым днем нравится все больше и больше.

Бабуля улыбнулась и нежно поцеловала меня, что было для нее редкостью, поскольку она от природы была довольно сдержанной.

— Вы, детки, очень много для меня значите, — сказала она. — Я часто думаю о Филипе. А вдруг он не вернется?

— Не говорите так, Бабуля. Даже не думайте об этом.

— Это не очень мудро. Лучше представить себе все возможное, каким бы неприятным он ни было. Тогда с ним легче будет справиться. Я имею в виду: представь себе… просто представь себе на минуту, что Филип не вернется. Тогда наследником станет один из мальчиков в Голландии. Кто знает, может быть, один из них захочет сделать карьеру в картографии.

— Ох, Бабуля, не хочу я об этом говорить. Не сегодня, во всяком случае, и не здесь. Я хочу забыть, насколько мы обеспокоены.

— Ты права, дорогая. Мы волнуемся из-за того, чего не произошло. Я просто хочу, чтобы ты поняла, как хорошо, когда тебя окружает семья. Счастье не приходит к человеку просто так, как Думают молоденькие романтичные девушки. Свое счастье надо строить.

— Вы думаете, Реймонд сделает мне предложение, правда?

— Один маленький сигнал с твоей стороны, и он это сделает.

— Бабуля, но я ведь знакома с ним всего три месяца.

— За это время ты много с ним виделась.

— Да, верно.

— И разве при ближайшем знакомстве он не кажется все лучше?

— Да, наверное.

Бабуля кивнула, очень довольная.

На следующий день меня представили бабушке Биллингтон. Грейс отвела меня к ней.

— Она немного глуховата, — предупредила Грейс. — Ни за что в этом не признается и часто притворяется, что слышит, когда на самом деле это не так.

Я кивнула.

— Однако она знает, что ты здесь, и очень хочет с тобой познакомиться.

Я стояла перед стулом бабушки, а та рассматривала меня. Брови ее были седыми и довольно густыми, но глаза под ними были темными и живыми.

— А, вы та самая юная леди, о которой я столько слышала.

— Неужели? Надеюсь, что только хорошее. Старушка рассмеялась.

— Исключительно хорошее. Вам нравится здесь, моя дорогая?

— Очень нравится, благодарю вас.

— Извините, что мне пришлось остаться у себя, когда вы приехали. Все этот молодой доктор. Когда человек стареет, иногда врачи начинают им распоряжаться.

— О, нет, бабушка, — запротестовала Грейс. — Сами ведь знаете, что ни за что не допустите такого.

— Нет, говоришь? Да, у меня пока есть собственная воля. Полагаю, вам рассказывали. Это не так уж плохо.

— Я считаю, это очень ценное качество.

— А по-моему, юная леди, вы не только так считаете, но у вас оно у самой есть.

— Возможно. Я как-то об этом не думала.

— Что и доказывает — воля у вас есть. Что ж, присаживайтесь. Расскажите мне о вашем доме в стиле Тюдоров. Как я поняла, ваша семья живет в нем много лет.

— О, да, с давних времен. Наша семья владеет этим домом с тех пор, как его построили.

— Очень интересно. Жаль, что у нас не такая древняя история.

— Бабушка всегда стремится вернуться в прошлое, правда, бабушка? — вставила Грейс.

— Я люблю думать о тех, кто жил до нас. Надеюсь, вы останетесь здесь на какое-то время, дорогая.

— Мы пробудем здесь до конца недели.

— Вы ведь придете снова повидаться со мной?

— Буду счастлива, если мне позволят.

— Мы собирались просто зайти поздороваться, бабушка. Эннэлис снова придет завтра.

— Придете, дорогая? Буду ждать с нетерпением. Грейс впереди меня вышла из комнаты.

— Она сегодня немного устала. В таких случаях бабушка бывает немного рассеянной. Поэтому я и решила, что наш визит будет кратким. Если хочешь, можешь зайти к ней завтра во второй половине дня.

Я сказала, что буду очень рада. В тот день к обеду пришло местное общество, и мы провели еще один восхитительный вечер. На следующий день Реймонд и я отправились вместе на прогулку. Джеймс заявил, что пойдет с нами, но когда мы двинулись к конюшне, мать позвала его, объявив, что у нее есть для него поручение, с которым надо съездить в город. Сама же она собиралась показать Бабуле М способ изготовления особого отвара из трав, и они отправлялись в сад, чтобы собрать необходимые растения.

Я догадалась, что Джеймса услали, чтобы дать нам с Реймондом возможность побыть вдвоем.

Для позднего августа день был чудесный. Поля золотились пшеницей. Реймонд сказал:

— В этом году будет небывалый урожай.

А мне шум ветра в зреющей пшенице напомнил мне о волнах, набегающих на песчаный берег, и на мгновение мне стало грустно. Я подумала о Филипе.

Однако в то утро грустить было невозможно. Я почти приняла решение: если Реймонд сделает мне предложение, я приму его. Если я не была безумно влюблена, то, по крайней мере, мое сердце было тронуто. Я не хотела уезжать. Вернувшись домой, я буду скучать по Реймонду.

Я пыталась представить себе, что стала бы испытывать, объяви он сегодня, что женится на другой. Прошлым вечером за обедом были две хорошенькие девушки. Что я почувствовала, увидев, как он смеется и болтает с одной из них? Был ли это легкий укол ревности?

Бабуля М была права. Моя жизнь с Реймондом будет складываться очень приятно. Глупо было, бы не воспользоваться представившейся мне возможностью. Глубокая, всепоглощающая любовь может ведь вырасти и из привязанности — а привязана к нему я была, это точно. Я представляла себе, как все будут рады, когда мы объявим о помолвке. Этого хотела вся семья, и я подозревала, что они ждут объявления помолвки, возможно, в последний вечер нашего пребывания. Тогда я покину этот дом уже обрученной.

Начнутся приготовления. Надо будет столько сделать, что не останется времени на размышления о том, где же Филип. Я время от времени буду забывать о том, что надо ждать письма — только затем, чтобы мои надежды разбились вдребезги, потому что письмо не придет.

Да, было весьма вероятно, что Реймонд сделает мне предложение, а я скажу «да».

Однако в то утро Реймонд ничего не сказал. Наверное, ему как-то передалась моя неуверенность.

На следующий день бабушка Биллингтон не очень хорошо себя чувствовала, и я не увиделась с ней, как планировалось.

— Оставим это на денек-другой, — сказала Грейс. — Скоро она поправится, а когда бабушка здорова, она и впрямь очень интересная собеседница. Когда ты видела ее в последний раз, она была не в себе. Обычно она очень живая.

Я сказала, что мне показалось — в тот день бабушка была очень живой, однако, Грейс возразила:

— Ой, но ведь ты не знаешь бабушку! Она может быть очень разговорчивой, когда чувствует себя в форме.


Шли дни. Мы ездили верхом на прогулки с Реймондом, Бэзилом и Грейс. Я наслаждалась вечерами, когда мы садились обедать всей семьей, иногда еще и с соседями. Биллингтоны развлекались с удовольствием. Беседа всегда бывала очень оживленной, и когда появлялись гости, она переходила от карт к политике. Я внимательно слушала, поскольку всегда интересовалась всем, что могло расширить мой кругозор.

Одна из замечательных черт Биллингтонов заключалась в том, что когда поднималась какая-то тема, ее обсуждали очень горячо и даже пылко, однако ничего неприятного не возникало. Это скорее были дебаты, но никак не споры.

Разумеется, у всех на устах был ирландский вопрос, и долгое время обсуждалась судьба Чарлза Стюарта Парнелла. Развод, во время которого капитан О'Ши объявил его соответчиком, погубил карьеру Чарлза, и проблема заключалась в том, следует ли осуждать и снимать с поста человека, несомненно являющегося лидером, из-за его частной жизни.

Я решительно заявила, что работа и личная жизнь — это разные вещи. И получила отпор со стороны Бабули М я миссис Биллингтон, считавших, что моральное падение мистера Парнелла заслуженно принесло ему бесчестие. Реймонд был на моей стороне. Грейс колебалась между Двумя точками зрения, а Бэзил и Джеймс были склонны согласиться с братом, в то время, как мистер Биллингтон принял точку зрения Бабули и миссис Биллингтон.

Я получила такое удовольствие от обеда, что подумало. «Вот так и будет, когда я стану членом их семьи». Дискуссия оказалась очень волнующей, и мы просидели за столом очень долго. К тому времени, когда пришли слуги зажечь свет, я уже была уверена, что хочу остаться здесь и стать членом этой семьи.

Я просто влюбилась во все семейство и в большой, весьма Уродливый викторианский дом, такой уютный как и они сами. И я уже начинала подумывать, что если отважусь выйти за Реймонда, то буду сожалеть об этом всю жизнь.

На следующее утро мы снова отправились кататься верхом. Это был один из тех прекрасных дней ближе к концу месяца, когда в воздухе ощущается дыхание осени, и ты знаешь, что сентябрь уже не за горами, а с ним и утренняя прохлада, и туманы в долинах.

Мы остановились в таверне выпить бокал сидра и, когда устроились, Реймонд улыбнулся мне через стол и произнес:

— По-моему, ты начинаешь привязываться к моей семье.

— Кто бы не привязался к ним? — ответила я.

— Согласен, с ними довольно приятно общаться.

— И я не могу с тобой не согласиться.

— Чем лучше ты их узнаешь, тем больше полюбишь. Тебе придется примириться с рассеянностью Грейс, с уверенностью Бэзила в том, что он знает все на свете, и с решимостью Джеймса доказать, что он такой же, с увлеченностью отца своими картами, а матери — с ее садом… Ну, а о своих недостатках я тебе рассказывать не стану. Я просто надеюсь, что ты не обнаружишь их долго-долго.

— Я отказываюсь верить, что у тебя есть недостатки. Вы — прекрасная семья, и вы так хорошо смотритесь вместе. Бабуле и мне будет жаль с вами расставаться.

Реймонд протянул руку через стол и взял мою.

— Вы вернетесь, — произнес он. — Вы вернетесь… и останетесь надолго.

— Если нас пригласят, — сказала я, — наверное, вернемся.

По-моему, он бы тут же сделал мне предложение, но в этот момент в таверну ввалилась какая-то очень шумная компания. Они очень громко заговорили о погоде и охотничьем бале, который должен был состояться в скором времени, причем, похоже, стремились и нас включить в разговор.

Вот так Реймонд чуть было не сделал мне предложение. И я была уверена, что он бы так и сделал еще до нашего ухода.

В тот момент я была уверена и в своем ответе. Я собиралась ответить ему, что хочу выйти за него замуж.

Так бы я и сделала, если бы не одно обстоятельство. Я дважды навестила бабушку. Казалось, ей были приятны мои визиты. Она садилась напротив меня и наблюдала за мной во время разговора, ее живые глаза под густыми бровями не отрывались от моего лица.

Бабушка сообщила мне, что очень гордится своей семьей и тем, чего та достигла.

— Это имя, признанное среди изготовителей карт.

— Да, действительно, — согласилась я. — То же самое и с моей семьей. Так мы впервые познакомились с Реймондом. На конференции… Впрочем, вы об этом знаете.

Бабушка кивнула.

— Всегда одно и то же. Всегда карты. Что ж, это ведь деньги. Знаете ли, сам этот дом построен на картах.

— Да, конечно. Это очень прибыльное дело. Разумеется, открытия и само производство карт сопряжено с большим риском и требует большого труда.

Бабушка улыбнулась.

— И ваша семья тоже. Мне рассказывали, что вы из семьи, чьи корни прослеживаются вплоть до времен Елизаветы Великой.

— Это правда. Моя бабушка утверждает, что наши предки были в числе тех, кто плавал с Дрейком.

— Мне бы хотелось проследить нашу генеалогию. Но тут — увы! Полная неизвестность… Причем с недавних времен. Биллингтоны — новая ветвь семьи. Дом был построен моим отцом. Я была его единственным ребенком, причем девочкой. А это означало конец нашей фамилии. Я вышла замуж за Джозефа Биллингтона, так и начался род картографов Биллингтонов.

— Понимаю.

— Я подумывала о том, чтобы создать семейное генеалогическое древо. И начала… вышивать. Но глаза у меня уже не те. Это было слишком сильное напряжение, а потом я к тому же зашла в тупик. Никого не могла найти до моего отца, так что древо все равно получилось бы слишком коротким. А у вас, наверное, есть большое генеалогическое древо со всеми ответвлениями и во всю стену.

— Никогда не думала об этом. Наверное, где-то в доме око есть. Я выясню это, когда вернусь домой.

— Меня всегда очень интересовали вещи такого рода, Жаль, что я не знала своего деда. Его мать была замужем дважды. Вторично она вышла замуж уже после рождения моего деда, так нам мало что известно о том, что было до того. Я покажу вам свою вышивку. Если хотите, конечно.

— Очень хочу.

— Видите ту шкатулку на полке. Оно лежит в шкатулке, вышитое разноцветными шелками. Имена я писала карандашом, а потом вышивала по надписи тем цветом, какой считала наиболее подходящим. Я начала с самого низа. Мне необходимо было сделать это древо… И начать с корней, понимаете?

— Какая замечательная идея.

— Да, но так мало материала. Всего-то на сто лет.

— Все равно я просто жажду его увидеть.

Я поставила шкатулку на стол, и бабушка с благоговением вынула из нее большой отрез полотна.

— Вот, смотрите: Фредерик Гилмур. Это мой отец. Но я не знаю, кем был его отец, разве что он должен был зваться мистер Гилмур. Его мать звали Лоис. Сначала она была миссис Гилмур. А потом вышла замуж за некоего Джоржда Мэллори.

Я ощутила легкую слабость.

— Что?.. Фредди Гилмур…

— Фредерик Гилмур, дорогая. Он был моим отцом. А вот о его отце я почти ничего не знаю. Если бы только я могла что-нибудь выяснить, можно было бы проследить дальше.

— Лоис Гилмур, — повторила я. — И она вышла замуж вторично за Джорджа Мэллори…

Перед моими глазами, казалось, поплыли слова дневника. Все было так, словно я снова перечитывала его. Так оно и должно было быть. Имена все проясняли. Не могло быть простым совпадением, что прадед Реймонда был Фредди из дневника. Я быстро подсчитала в уме. Сколько лет было Фредди, когда он приехал в поместье? В дневнике говорилось, что шесть или семь. Бабушка Биллингтон, по-видимому, родилась году в 1810, ей ведь восемьдесят. Стало быть, Фредди было тогда около двадцати пяти. Все сходилось.

— В чем дело, дорогая? Вы вдруг замолчали, словно вас что-то потрясло.

Я ответила:

— Я только что сделала открытие. Один из моих предков был женат на Лоис Гилмур. Его звали Джордж Мэллори.

— Вы хотите сказать, что принадлежите к семье Мэллори?

— Да. А разве вы не знали?

— Господи прости, я не припоминаю, чтобы мне назвали вашу фамилию. Мне всегда говорили о вас как об Эннэлис.

— Я Эннэлис Мэллори. Наши семьи, должно быть, каким-то образом связаны. А что было с этой Лоис Гилмур… или Мэллори по второму мужу?

— Мы не знаем. Все это покрыто мраком. Мой отец Фредерик успешно занимался производством карт и оттисков. Он преуспел. Приобрел этот дом. Я здесь и родилась. А потом, когда вышла замуж за Джозефа Биллингтона, он переехал сюда, я унаследовала дом, бизнес и все остальное после смерти отца. С тех пор мы и стали Биллингтонами.

— Все это так необычно, — заметила я, — Я просто потрясена. — Думается, если бы мы могли проследить нашу историю глубже, то узнали бы, каким образом наши семьи связаны друг с другом. Подумайте, какое население было в старые времена, и каково оно сейчас. Наверное, у всех нас есть родственники, о которых мы даже не слышали. Стало быть, вы слышали о моем отце, в вашей семье о нем говорили?

— Д-да… Я знала, что этот брак состоялся, и Фредерик Гилмур некоторое время хил в нашем доме в поместье. Не знаю, что произошло потом, куда он отправился и осталась ли жить в доме его мать. Ничего не знаю… кроме того, что он жил в нашем доме.

— Что ж, видимо, тут существовала какая-то семейная связь. Смотрите. Видите, я вышила здесь его имя. А вот Лоис… Но я ничего не знаю о ее первом муже — отце моего отца. Я не стала вставлять второй брак, поскольку там, видимо, потомства не было. А вот я — отпрыск Фредерика и Энн Грей, моей матери. Затем я вышла замуж за Джозефа Биллингтона, это и было настоящим началом.

Я смотрела на изящные стежки, и все это время слова из дневника эхом отдавались в моих ушах и плясали перед глазами: «Ты пристроила сюда нашего ублюдка. Ловко сработано».

Я могла рассказать старой миссис Биллингтон, кем был ее дед. Однако она была так поглощена семейным древом, рассказывая мне разные истории, что даже не заметила, что я слушала ее невнимательно.

Выйдя от нее, я ушла в свою комнату. Я думала: стало быть, между нашими семьями существует связь. Прапрабабка Реймонда была женой одного из Мэллори. Я не хотела говорить об этом. Как я могла, не упомянув при этом дневника Энн Элис? Я не могла рассказать Реймонду об этом. Не могла объявить: «Твой прапрадед был преступником, убийцей, и твоя прапрабабка тоже.». Как я могла сделать такое заявление? О таких вещах лучше забыть. Если мы начнем копаться в прошлом наших предков, еще неизвестно, что мы там обнаружим. Ох, и правда, некоторые вещи лучше держать в тайне. Я никому не стала рассказывать об этом.

Мы должны были уехать через день. Миссис Биллингтон сказала, что последний вечер мы проведем в кругу семьи, без посторонних. Она чувствовала, что нам всем так было приятнее. Я знала, что все ждут объявления помолвки. В доме витал дух ожидания.

Реймонд и я отправились на обычную верховую прогулку. Он был несколько молчаливее обычного.

Мы остановились в таверне выпить, как обычно, сидра, и тут, в гостиной таверны Реймонд и сделал мне предложение.

Я взглянула на его доброе лицо напротив, и мне показалось, что за его спиной стоит какая-то тень. Я так ясно представляла себе Десмонда Фидерстоуна по дневнику Энн Элис, что в уме нарисовала очень четкий его портрет. И вот сейчас, в таверне, мне показалось, что над Реймондом нависла зловещая физиономия Десмонда Фидерстоуна.

Я испытала отвращение. Читая дневник Энн Элис, я вместе с ней пережила ту ночь. У меня было такое чувство, что я была рядом. Даже теперь, когда наступали сумерки, мне казалось, что я ощущала присутствие в нашем доме Десмонда Фидерстоуна, и менее отчетливо — Лоис Гилмур. А ведь в жилах Реймонда текла кровь этих двоих, он произошел от их рода.

Конечно, это было нелепостью. Неужели мы должны держать ответ за грехи наших предков? Как далеко может заглянуть человек? Однако я ничего не могла с собой поделать. Ощущение все равно присутствовало.

Возможно, я не испытывала бы таких чувств, будь я по-настоящему влюблена в Реймонда. Я бы посмеялась над этим и спросила себя: «Какая тут может быть связь между прошлым и настоящим? С какой стати человек должен отвечать за пороки других?» Я всегда считала несправедливым перекладывать грехи отцов на плечи детей.

А все же… из-за этого я не могла обещать Реймонду выйти за него замуж, во всяком случае, пока. Возможно, позже мой здравый смысл одержит верх, теперь я колебалась.

— В чем дело? — мягко спросил Реймонд.

— У меня нет уверенности, — отозвалась я. — Брак — это такое серьезное мероприятие. Это ведь на всю жизнь. А у меня такое ощущение, что мы еще очень мало знаем друг друга.

— А ты не думаешь, что мы уже знаем все, что нужно? Мы ведь счастливы вместе, правда? И наши семьи относятся друг к другу с симпатией.

— Это верно, — согласилась я. — Но ведь есть еще нечто большее.

— Ты хочешь сказать, что не любишь меня.

— Як тебе очень привязана. Мне очень приятно быть с тобой рядом. И здесь мне все показалось таким… успокаивающим и вдохновляющим, и все же я не уверена.

— Я слишком тороплю тебя.

— Возможно.

— Тебе надо время, чтобы все обдумать.

— Да, по-моему, этого я и хочу. Реймонд ласково улыбнулся.

— Я понимаю. Мы будем часто встречаться. Я буду приезжать к тебе, а ты будешь приезжать сюда. У тебя ведь просто такое ощущение, что тебе нужно время.

Но здесь дело было не только в это/м. Если бы Реймонд сделал мне предложение несколько дней назад, скорее всего я бы приняла его. Меня поколебало открытие, сделанное в комнате его бабки. Мне хотелось все объяснить Реймонду. Однако я не могла рассказать ему историй Энн Элис, и даже расскажи я об этом, было бы нелогично позволить прошлому до такой степени портить настоящее.

Я сама не могла себя понять. Наверное, читая дневник, я отождествляла себя с Энн Элис, и не могла отделаться от мысли о том, что, каким бы приятным ни был сидящий напротив меня молодой человек, он был плодом связи между двумя убийцами.

Со временем я смогу пережить это. Мне не хотелось терять дружбу Реймонда. Мне было приятно его общество. С ним я провела самые счастливые часы, какие выпали со времени отъезда Филипа. Я поступала глупо, отворачиваясь от того, что могло стать большим счастьем.

Со временем я заставлю возобладать здравый смысл, но сейчас я просто не могла произнести ни слова.

В доме царило разочарование. Я ощущала его. И по этой причине была рада, что на следующий день нам предстояло уехать отсюда.

После того, как мы отправились на покой, в мою комнату зашла Бабуля М.

Когда она вошла, я расчесывала волосы, перебирая в уме события минувшего дня. Я просто слышала болтовню за обедом, видела улыбки, ощущала, что от меня чего-то ждут.

Однако обед подошел к концу, объявления о помолвке не последовало — лишь разговор о нашем отъезде на следующий день. Кульминации не получилось.

Бабуля М уселась в кресло и, как обычно, приступила сразу к делу.

— Я думала, Реймонд сделает тебе предложение.

— Он его сделал.

— — И ты оказала!

— Ну, не совсем. Я просто не могла сказать «да». И не знаю, смогу ли когда-нибудь вообще.

— Моя дорогая девочка, ты, должно быть, сошла с ума. Я покачала головой.

— На самом деле я… попросила дать мне время,

— Время! Но ведь ты уже не ребенок.

— Дорогая Бабуля, я прекрасно отдаю себе отчет в том, что неминуемо старею.

— Не говори чепухи. Лучше расскажи мне, что случилось.

— Он сделал мне предложение, а я просто ответила, что не могу. Бабуля, я хочу рассказать вам кое-что. Дело в дневнике.

— Дневнике? Ты хочешь сказать, дневнике Энн Элис? — Да. Я сделала совершенно необыкновенное открытие. Бабушка рассказывала мне об их семье. Ее девичья фамилия Гилмур, и она вышла замуж за одного из Биллингтонов. Так и поменялось семейное имя.

— Мисс Гилмур!

— Вы же помните Лоис Гилмур из дневника. Так вот, она была бабкой бабушки Реймонда. А отцом бабушки был Фредди — тот мальчик, которого Лоис Гилмур привезла в поместье.

— Поверить не могу.

— Сначала мне это показалось невероятным совпадением. Но если разобраться, можно сообразить, что так легко могло случиться. Фредди всегда интересовался картами Мзллори, правда? Энн Элис упоминала об этом. Должно быть, став взрослым, он начал заниматься этой профессией. Осмелюсь предположить, что его воспитывали вдали от семейства Мэллори. Я пришла вот к какому заключению. Чарлз Мэллори вернулся. В конце концов, он не утонул. По-видимому, он поселился в поместье и принял все дела. А что произошло с Лоис? Нам это неизвестно. Может быть, когда прибыл Чарлз, она уехала. Интересно, остался ли Фредди? Как бы то ни было, он стал картографом, что было естестве: но, поскольку в детстве он рос среди карт.

— Надо же, как мы встретились!

— Что ж, это тоже понятно. Если подумать, все произошло вполне естественным путем. Мы ведь заняты в одном деле. На конференции съезжаются люди со всей Англии. Полагаю, что на них присутствуют все ведущие картографы страны, даже зарубежные. Ничего особенно удивительного в том, что мы встретились, нет. И если разобраться, не такое уж это и совпадение.

— Да, — медленно отозвалась Бабуля. — Но ведь все это было так давно.

— Я знаю, но… У меня странное чувство насчет Энн Элис. И все время было… с тех пор, как я обнаружила ее могилу Понимаете, мне судьбой было предназначено найти ее. И я была первой, кто нашел дневник. Иногда у меня такое ощущение, что я — часть ее, что мы с ней — одно целое.

— Отродясь не слышала подобной чепухи, — заявила Бабуля. — Но я понимаю, что ты имеешь в виду по поводу собраний карторграфов и того, что это естественно — посещая эти собрания, мы встречаемся с людьми своей профессии. Стало быть, ты считаешь, что Реймонд — потомок той самой Лоис Гилмур…

— В этом нет никаких сомнений. Все факты налицо. Семья, время, то, что Лоис Гилмур стала миссис Мэллори.

— А что ты сказала бабушке?

— Что наша фамилия — Мэллори, и Лоис Гилмур вторично вышла замуж за одного из наших предков. Я не стала говорить, что никакого первого мужа не было и что отец Фредди был убийцей.

— Ну, это не означает, что Реймонд — их плоть и кровь.

— Разумеется, нет. Но связь налицо, и Десмонд Фидерстоун — это чудовище — был его предком.

— Ты рассказывала о том, что написано в дневнике?

— Нет, конечно.

— И не надо. Осмелюсь предположить, если бы стали раскапывать историю семьи, то обнаружили бы и бандитов, и подлецов. Лучше о них вообще не знать. Этот Фидерстоун был в высшей степени отвратительным мужланом — разве что Энн Элис романтически преувеличивала. Откуда мы знаем, что она не придумала всю эту историю?

— Но она действительно умерла в ту ночь. И комнату замуровали. Я знаю, она писала правду. Она ведь записывала то, что видела и слышала. Это совершенно очевидно. И нелепо было бы предполагать, что она выдумывала.

— Ну, хорошо. Не приятно узнать, что твои прапрадед и прапрабабка были убийцами. Я никому не стану рассказывать о том, что мы прочитали в дневнике. К настоящему это не имеет никакого отношения.

— Я знаю, но никак не могу отделаться от мыслей об этом типе — Десмонде Фидерстоуне. Глядя на Реймонда, я вижу его. Поэтому-то я и не смогла сказать, что выйду замуж за Реймонда. Не могу забыть, что те двое были его прародителями.

Бабуля покачала головой.

— Это от потрясения, — сказала она. — Вот и все. Все произошло слишком неожиданно — такое открытие, ты оправишься от этого. Для всех нас это разочарование, однако, оттого, что мы немного подождем, вреда не будет. Со временем ты разберешься, что правильно, а что — нет.

Бабуля чмокнула меня в щеку.

— Я рада, что ты мне все рассказала. А теперь постарайся хорошенько выспаться. Нам утром рано выезжать.

Однако я не могла заснуть. Меня преследовали странные, дикие сны. Я была в той комнате… в комнате, простоявшей запертой почти сто лет. Дверь была заперта. В скважине торчал огромный ключ. Я слышала шаги на ступеньках. Кто-то пытался открыть дверь. Но та была заперта накрепко. Потом раздался громкий шум, и дверь распахнулась. В комнату входил мужчина. Это был Реймонд. Я радостно вскрикнула и протянула руки, но по мере того, как он подходил ко мне, лицо его менялось. Теперь это было лицо Десмонда Фидерстоуна. Я пронзительно закричала, когда он приблизился ко мне.

И от крика проснулась. Я смотрела в темноту. Если я выйду за него замуж, мне будут сниться вот такие сны. И я буду искать в своем муже злодея. Я боялась заснуть — а вдруг мне снова приснится этот сон. Однако, в конце концов, я задремала и, проснувшись, обнаружила в комнате горничную с горячей водой.

Пора было вставать. Каким другим все казалось при свете дня! Я вспомнила, где нахожусь, и о том, что мой счастливый визит подошел к концу. При этой мысли мне стало грустно. Все должно было быть совсем по-другому.

Мне будет очень не хватать Реймонда. Я поступила глупо, подумала я. Со временем мне все покажется в ином свете. И тогда все будет хорошо, и я навеки избавлюсь от нелепых фантазий.

АМСТЕРДАМ


Возвращение домой было печальным. От Филипа вестей не было. Дом казался очень притихшим. Бабуля М заметила:

— Это после дома, где большая семья и полно народу. Они очень счастливое семейство. Что-то все же есть в больших семьях. Мне бы хотелось, чтобы мы получили известия от Филипа и чтобы твой отец вернулся домой.

Я отправилась в свою комнату распаковывать вещи и, развешивая их, вспоминала, по каким случаям надевала к: за обедом, присоединяясь к беседе за столом.

Да, наш дом действительно казался слишком тихим, и мне хотелось вернуться назад, к Биллингтонам. Прежде я никогда не замечала, как тихо у нас в доме. Когда Филип был с нами, здесь было веселее. А теперь мы снова скучали по нему, остро ощущая пустоту от его отсутствия.

Мы снова вернулись к воспоминаниям о нем, каждый день ожидая вестей, а их все не было.

Мне хотелось, чтобы мы по-прежнему оставались у Биллингтонов. Я сделала глупость. Надо было мне согласится стать женой Реймонда. Наверное, я все-таки любила его, потому что очень по нему скучала. У них в доме ч перестала постоянно думать о Филипе и на некоторое время даже могла забывать о нем. А теперь тоска и тревоги вернулись.

Если бы я сказала Реймонду «да», я бы теперь уже Думала о предстоящей свадьбе. Мы с Бабулей уже строили бы волнующие планы.

Я жалела, что теперь все не так. Я была дурой.

Я отправилась в комнату Энн Элис и устроилась там.

— Если бы я не нашла твой дневник, все было бы по-другому, — сказала я Энн Элис так, словно она была рядом. У меня часто появлялось ощущение, что она в комнате. — Филип не загорелся бы мыслью отыскать этот остров. Он по-прежнему был бы с нами, а я готовилась бы к свадьбе с Реймовдом. Ты изменила всю мою жизнь, Энн Элис.

Какая тут стояла тишина. Ничего… только тихий стон ветра, шелестевшего листьями тиса, росшего прямо за окном. Мне казалось, в шуме ветра я различала голоса. Впрочем, в этой комнате у меня всегда разыгрывалось воображение.

Бабуля была права. С прошлым покончено. Нельзя позволять ему омрачать настоящее. Было таким потрясением узнать, что предки Реймонда связаны с моими. Двое из них убили Энн Элис, а Фредди… малыш Фредди, о котором она писала не так уж много, но он, похоже, был милым мальчиком, — оказался прапрадедом Реймонда. Реймонд, наверное, был похож на Фредди. И все же Фредди был сыном убийц.

Снова и снова я жалела о том, что обнаружила дневник. Жалела о том, что связывало наши семьи. Наверное, в жизни много вещей, о которых лучше не знать.

Я сидела в комнате у окна, размышляя об Энн Элис и той ночи, как вдруг услышала на ступеньках шаги. Медленно, с трудом кто-то двигался по коридору.

В ту минуту я представила себя на месте Энн Элис и все переживала, как она. Я сидела, не сводя глаз с двери. Увидела, как медленно повернулась ручка. Я все переживала заново. Между мной и этой девушкой действительно была какая-то мистическая связь.

Дверь медленно отворилась. Я ждала его… этого злодея. Я нарисовала в своем воображении его портрет — красив грубоватой красотой, полные чувственные губы и темные свирепые глаза, жадные глаза, стремящиеся получить то, чего хотят, не заботясь о том, кого сокрушат на своем пути. Я тихонько ахнула, когда в комнату вошла Бабуля М.

— Снова ты здесь! — сказала она. — Да ты бледна, как мел, и, похоже, до смерти напугана. Не лучше служанок с их привидениями, вот только у них хватает ума держаться подальше от этой комнаты.

Бабуля вошла и уселась на кровать — и комната тут же приняла обычный вид.

— Что ты здесь делаешь? Вечно ты тут сидишь. Ей Богу, я снова запру эту комнату.

— Меня словно что-то привело сюда, — отозвалась я. — Я услышала ваши шага на ступеньках, и на минуту мне показалось…

— Что я кто-то восставший из мертвых! Право, детка, это надо прекратить. Все это сплошной вздор. Ты взвинчиваешь себя из-за каких-то фантазий. Если бы не буря…

— Я сама это часто повторяю. Если бы не буря…

— Ну, сейчас нет смысла повторять это. Все уже произошло, и конец. Зачем ты сюда приходишь? Дневник уже становится для тебя каким-то наваждением.

— Понимаете, Бабуля, сначала я нашла ее могилу, а потом дневник, и тут еще это открытие, что Фредди оказался прапрадедом Реймонда. Это уже похоже на какую-то систему.

— Все очень логично, моя дорогая. Мы ведь уже договорились об этом. Малыш Фредди занялся изготовлением карт. Это естественно, раз он столько узнал о них в детстве, дело увлекло его, как многих других. А что там творили его родители, нас не касается. Это было так давно. В те времени люди делали много такого, чего мы не стали бы делать сейчас. Мы познакомились с Реймондом, потому что он занят в том же деле, что и мы, а нас таких не так уж много, так что и тут все естественно. И ничего таинственного в этом нет. Выбрось это из головы. У тебя хорошее воображение, и порой это плохо. Перестань об этом думать. Все кончено. Как подумаю, что ты отказала Реймонду из-за каких-то дурацких идей, невольно задумываюсь о том, как же я тебя воспитала. В самом деле. А тут еще Филип отправился в погоню за несбыточным… Бабуля умолкла. Мы обменялись взглядами. А потом я подошла к ней, и на минуту мы крепко прижались друг другу. Бабуля почти тут же высвободилась из моих объятий. Она всегда считала, что не следует поддаваться эмоциям.

— Это был очень приятный визит, — заметила она. — А теперь мы вернулись домой, и нам всего этого не хватает. Я приглашу Реймонда приехать к нам на уикенд. Нет смысла приглашать его брата с отцом, они наверняка поедут в Бакингемшир. Но я уверена, все поймут, если я приглашу Реймонда. Тебе ведь хотелось бы этого, правда? Я ответила утвердительно.

— Ты должна чаще с ним встречаться. И должна избавиться от этих ужасных фантазий. Возможно, тогда ты придешь в себя.

— Надеюсь, Бабуля.

— Моя дорогая девочка, я тоже на это надеюсь. Реймонд часто бывал в нашем доме. Он привык проводить конец недели с нами. Он сказал, что его семейство очень хотело бы, чтобы мы снова приехали к ним.

Несмотря на то, что мне этого тоже хотелось, я не была уверена в своем решении, и не желала снова увидеть то же ожидание, пока не смогу дать окончательный ответ. Это было несправедливо по отношению к Реймонду — такому доброму и понимающему. Иногда я готова была сказать: «Я выйду за тебя, когда захочешь».

Я могла разговаривать с Реймондом на любые темы, кроме одной — о том, что я знала о его злодеях-предках. Об этом я говорить не могла, а до тех пор между нами был барьер. Временам, когда я размышляла об этом среди бела дня, мне все казалось сплошным вздором. Просто я ужасно боялась, что стану искать в Реймонде черты Десмонда Фидерстоуна и обнаружу их. У меня было какое-то сверхъестественное чувство, что Энн Элис предостерегает меня.

Разумеется, это был вздор. Я просто позволила себе поддаться навязчивой идее, обнаружив могилу, а потом запертую комнату и дневник.

Когда я каталась верхом в обществе Реймонда, обедала с ним, Бабулей и кое с кем из друзей, все казалось мне другим. Меня радовало, как он блестяще ведет дискуссии, что все говорят, какой он чудесный человек, что старый Бенджамин Даркин выказывает ему уважение. Наверняка это была любовь.

По-моему, Бабуля немного сердилась на меня. Предстоящая свадьба отвлекла бы ее мысли от Филипа. Свадьба, а со временем — дети. Вот чего бы ей хотелось.

Иногда я думала, что уже могу согласиться, а потом мне снова снился один из тех снов — страшный сон, особенно тот, повторяющийся, когда я была в комнате, слышала шаги на ступеньках, входил Реймонд, превращался в Десмонда Фидерстоуна.

Казалось, я слышала голос, говоривший мне:

— Еще не время. Не время.

И в те минуты, когда у меня особенно разыгрывалось воображение, я представляла себе, что со мной говорит Энн Элис.

Наступил октябрь. Минул год с отъезда Филипа. И Бабуле, и мне страшно было встретить годовщину его отплытия. Бабуля позаботилась о том, чтобы в этот день с нами был Реймонд. Надо сказать, это очень помогло.

Мы пережили этот день, а затем наступил ноябрь… мрачные темные дни, в такие дни чаще всего и приходят воспоминания.


А потом мы получили приглашение провести Рождество у Биллингтонов и отправились к ним.

Мы не могли бы провести Рождество приятнее, хотя и неизбежно вспоминали о прошлых рождественских праздниках, когда Филип был с нами. Однако в день Рождества ни я, ни Бабуля о нем не говорили. Молодежь в семействе в полном составе отправилась в День подарков кататься верхом, и Грейс с Бэзилом и Джеймсом, как обычно, потерялись, чтобы дать нам с Реймондом возможность побыть одним.

Я была так счастлива, как только возможно, живя в тревоге за брата. Реймонд все понял, и мы говорили о Филипе. Он старался успокоить меня. По-моему, он уже начинал подумывать, что с Филипом случилась какая-то неприятность, и хотел подготовить меня к плохим вестям. День был ясным, воздух — морозным; это был тот сияющий день, когда даже кожа у человека начинает светиться. Лошади резвились, и мы позволили им проскакать галопом через луг и резко натянули поводья, уже подъехав к таверне. Реймонд спросил:

— Ты хочешь выпить стаканчик сидра? Я ответила утвердительно. Нас ждало уединение гостиной, потому что на второй день Рождества там, скорее всего, никого не будет. Возможно, Реймонд снова сделает мне предложение. Я надеялась, что нет, ибо, хотя и склонялась в его пользу, но по-прежнему не была уверена. В гостиной таверны ярко пылал очаг, у окна стояла елка, а за картинами на стенах были прикреплены священные веточки.

— Здесь, похоже, хотят, чтобы у посетителей было праздничное настроение, — заметил Реймонд.

Он заказал сидр. В гостиной больше никого не было. Хозяин принес сидр. И сказал:

— Сегодня мало народу. Праздник. Большинство сидит у собственного очага.

Реймонд поднял стакан и произнес:

— За нас и за тебя, Эннэлис. Надеюсь, скоро ты получишь добрые вести.

Мне стало грустно, ибо я знала, что он говорит о Филипе.

— Уже так долго.

Реймонд кивнул.

— В октябре уже минул год. И за это время всего одно письмо. Наверное, что-то случилось. Филип написал бы, он ведь знает, как мы волнуемся.

Реймонд помолчал, рассматривая свой стакан.

— Хотелось бы мне туда поехать, — продолжала я-В Южный Тихий океан. Жаль, что я не могу сама все узнать…

— Отправиться туда! — Реймонд поставил стакан. — Ты хочешь сказать — одной?!

— А почему бы и нет? Ненавижу эти глупые условности: если ты женщина, то у тебя наполовину мозгов не хватает.

— Я понимаю, о чем ты, но ведь путешествие может оказаться опасным.

— Другие ведь ездили туда. У нас есть и свои отважные дамы-первооткрыватели.

— Ты серьезно говоришь, что хочешь поехать?

— Я уже давно подумываю об этом.

— Ты из-за этого не выходишь за меня замуж?

— Не знаю. Не то чтобы я тебя не любила. Я люблю тебя. Но я не уверена, что вообще знаю, что такое влюбляться по-настоящему, а это уже совсем другое дело. Я думаю, что любить — это гораздо лучше, чем просто быть влюбленной.

— Это может быть более постоянным чувством. А ведь влюбленность, по-моему, преходящее состояние. Люди легко влюбляются, так почему бы им с той же легкостью и не разлюбить?

— А ты любишь меня или просто влюблен?

— И то, и другое.

— Ох, Реймонд, ты такой добрый, а я так глупо веду себя.

— Вовсе нет. Ты просто должна быть уверена, и я понимаю тебя.

— Ты понимаешь все лучше всех на свете, лучше, чем все, кого мне доводилось встречать. Ты ведь все понимаешь про Филипа, правда?

— По-моему, да.

— Я не могу сидеть сложа руки. Я хочу знать наверное. Если с ним случилось что-то ужасное, я хочу узнать, что именно. Тогда я могла бы примириться с ситуацией и со временем пережить это. Чего я не могу вынести — это неопределенности.

— Это тоже нетрудно понять.

— И ты не считаешь, что я глупо поступаю, ненавидя свою пассивность настолько, что хочу поехать туда и что-то предпринять?

— Это совершенно естественно. Я бы на твоем месте чувствовал то же самое.

— Ох, как же я тебя люблю! Ты такой разумный.

— Спасибо.

— Наверное, я выйду за тебя замуж… со временем. То есть, если ты по-прежнему будешь этого хотеть, когда я буду готова.

— Я буду ждать.

Я была так тронута, что отвернулась.

Реймонд наклонился ко мне:

— По-моему, это стоит между нами, — сказал он. — Страх перед тем, что случилось с твоим братом. Если бы он приехал, ты бы успокоилась, а если бы узнала самое худшее, то пришла бы ко мне за утешением.

— Наверное, да. Я почти все время о нем думаю. Иногда мне кажется, я никогда ничего не узнаю. Мы так давно не получали от него ни строчки. И я никогда не смогу поехать на его поиски. Ведь со мной бабушка. И я не могу ее ^оставить, правда? Понимаешь, это ведь будет означать отъезд нас обоих.

— Жаль, что вас всего двое. Если бы у вас была большая семья…

— У меня есть двое братьев и сестра. То есть, сводные братья и сестра. Они в Голландии.

— Да, я помню. Твой отец ведь снова женился.

— Бабуля М так сердится, потому что он забросил карты и занялся экспортной торговлей. — Я не смогла сдержать улыбки. — Она по-настоящему злится, но мне кажется, что-больше всего ее задевает то, что у нее есть внуки в Голландии, которых она не знает.

— Выйдя за меня замуж, ты все равно покинешь ее.

— Да, но то будет совсем другое дело. Она надеется, что я В1ДЙду за тебя. Считает, что так будет очень удобно. Мы будем жить неподалеку, и она рассчитывает на правнуков. Бабуля кажется очень строгой и сдержанной, но детей она любит по-настоящему. Ей приятна мысль о продолжении рода, и все такое.

— Какая жалость, что ты не можешь даже познакомиться с остальными членами семьи.

— Они в Амстердаме. Отец иногда пишет, вот и все. Он совершенно поглощен своей новой семьей, наверное, так оно и должно быть. Они рядом, а мы далеко, поскольку я стоила жизни моей матери, когда родилась, возможно, отец вспоминает меня с болью. Я прекрасно знаю, что он чувствует.

— Это большая ошибка, когда семьи в разлуке, разве что они не в состоянии ладить между собой. Но в вашем случае вы просто разошлись.

— Очень точное определение. Никакой вражды, ничего подобного, просто разошлись.

— А если бы эти внуки были рядом с твоей бабушкой, твоя маленькая увеселительная прогулка была бы не так невозможна.

— Бабушка была бы против, но с этим я могла бы справиться, знай я, что у нее есть кто-то рядом, чтобы утешиться.

— Не сомневаюсь в этом.

— Ох, как я хочу, чтобы Филип вернулся.

— Давай выпьем за это, — предложил Реймонд.

Мы встретились взглядом, и я подумала: «Да, я люблю его. Где еще мне найти человека столь доброго, нежного, любящего и понимающего? Ну и дура же я».

И все же неумолимые воспоминания снова нахлынули на меня. Энн Элис впервые встретилась с Десмондом Фидерстоуном в местечке, похожем на это. Он сидел за таким же столом. Я отчетливо запомнила его описание. Возможно, со временем мне удастся избавиться от этих воспоминаний.

Я надеялась, что это будет со временем.


В феврале Реймонд сделал объявление.

Он проводил у нас уикенд — теперь это стало традицией. Он приезжал всегда, если не был дома, в Бэкингем-шире. Реймонд только что прибыл, и мы пили чай в маленькой гостиной Бабули М, как вдруг он сообщил:

— В марте я уезжаю за границу. Отец едет со мной. Мы побываем на континенте — во Франции, Германии и Голландии. Это деловая поездка, мы их периодически совершаем.

— Нам будет вас не хватать, — отозвалась Бабуля М.

— Как долго тебя не будет? — спросила я.

— Я полагаю, примерно месяц.

Целый месяц без Реймонда! — подумала я. Вставать каждый день, ждать вестей от Филипа, размышлять, снова и снова спрашивать себя, почему же нет писем.

Мы уже начинали привыкать к мысли, что с ним что-то случилось, но от этого легче не становилось. Если бы только мы знали, думала я. Тогда мы могли бы уже примириться с этим.

А теперь еще перспектива провести месяц без Реймонда — это угнетало.

— Грейс хочет поехать с нами, — продолжал Реймонд.

— Грейс! — воскликнула Бабуля.

— Мы — то есть наша семья — считаем, что девушкам не менее полезно повидать мир, чем мальчикам. По-моему, она обрабатывает отца. А он весьма склонен потакать капризам Грейс. Считает, что ее придется надолго оставлять, когда мы будем заняты делом, а ей станет скучно. А теперь… если бы с ней кто-нибудь поехал… Мы подумали, если бы у нее было общество… и хотели спросить, не захочет ли Эннэлис поехать с нами.

Я смотрела на Реймонда во все глаза. Неожиданно я почувствовала себя совершенно счастливой. Уехать… забыть ненадолго… попутешествовать. Я всегда хотела повидать мир, посетить страны, прежде бывшие для меня лишь пятнами светло-голубого или коричневого цвета на наших картах.

А потом я подумала о Бабуле М и посмотрела на нее.

На лице Бабули ничего не отражалось.

— Грейс это было бы приятно — и нам с отцом, разумеется, тоже. По-моему, если бы ты согласилась поехать, это бы решило судьбу Грейс. Она жаждет услышать твой ответ. — Он обернулся к Бабуле. — Вам будет очень не хватать Эннэлис, я знаю. Моя мать говорит, почему бы вам не приехать пожить с ними. Говорит, было бы чудесно, если вы бы приехали. Вы же знаете, как она носится со своим садом и рецептами. Ей хочется поговорить о них с кем-нибудь. Мама утверждает, что никто из нас этим не интересуется.

Последовало молчание. Я не смела взглянуть на Бабулю. Я знала, что выдам свои чувства.

— Сомневаюсь, что могла бы уехать на целый месяц, — наконец, произнесла Бабуля. — Дело есть дело.

— Мы оставляем свои дела на управляющих, — сказал Реймонд. — Ваш Бенджамин Даркин, кажется, настоящее сокровище. Хотел бы я, чтобы он работал с нами. Иногда у меня появляется желание похитить его.

Бабуля М медленно произнесла:

— По-моему, это будет хорошо для Эннэлис.

Я подошла к ней и поцеловала. Просто не смогла удержаться.

— Вы такая добрая, — сказала я. — Такая добрая…

— Вздор, — отозвалась Бабуля. — Болтаться по континенту. Не знаю, прилично ли это для юной девушки.

— Я буду в хороших руках, — сказала я.

Бабуля М проворчала:

— Иди сядь, Эннэлис. Что подумает о нас Реймонд?

Я видела, что глаза Бабули блестят слишком ярко. Она боялась пролить слезу. Мне хотелось воскликнуть:

— Плачь, Бабуля! Я люблю тебя за то, что ты плачешь. Реймонд был удивительно спокоен. Любую ситуацию он встречал без всякого удивления.

— Мой отец много путешествовал, — сообщил Реймонд, словно не заметив наших чувств. — Он всегда считал это необходимой частью бизнеса. Стало быть, решено? Я могу избавить Грейс от беспокойства? Можно сказать ей, что она отправится в путешествие в обществе Эннэлис?

— Полагаю, что да, — ответила Бабуля. — Однако у нас мало времени на раздумья. Как ты сама считаешь, Эннэлис?

— Если вы сможете обойтись без меня месяц…

— Что значит — обойтись? Могу тебя заверить, я прекрасно справлюсь сама.

— Я знаю, Бабуля. Но я буду за вас волноваться., — С какой с гати? Я отправлюсь в Бэкингемшир, поскольку меня любезно пригласили. Уверена, там мне будет очень хорошо…

— Я отправляюсь завтра домой с хорошими вестями. — сказал Раймонд. — Ты получишь большое удовольствие, Эннэлис. Почему бы вам обеим не приехать к нам на следующий уикэнд, и тогда мы все спланируем.

На том мы и порешили.

Я была так взволнована перспективой отправиться путешествовать, что страх за Филипа на время отошел на задний план. Полностью он не исчез, однако лучшим способом пережить постоянную тревогу это отправиться в такое же путешествие.

Мы отбывали в середине марта и должны были вернуться в апреле. Между семьями состоялось совещание, и я пришла к заключению, что Бабуля так же полна энтузиазма, как и я. Она считала, что это лучший способ вывести нас из отчаянного состояния, а врожденный здравый смысл говорил ей, что ничего хорошего в том, что мы ему предаемся, нет.

Я твердо решила, что насчет Филипа что-то надо предпринимать. Я все чаще думала о том, чтобы отправиться на его поиски. Я бы начала с Сиднея. Кто-то должен хоть что-то знать. Только вот как туда добраться? Женщина, да еще одна! Даже в этой поездке на континент меня должны были сопровождать Биллингтоны.

Однажды утром мы с Реймондом отправились на верховую прогулку. Мне стало намного лучше с тех пор, как мы стали строить планы нашей поездки, и это, должно быть, было заметно.

Я могла свободно обсуждать с Реймондом то, что меня волновало:

— Интересно, смогу ли я когда-нибудь отправиться на поиски Филипа.

— Ты ведь не думаешь, что он там обосновался, нет? Может, он там женился и решил не возвращаться домой.

— Ты просто не знаешь Филипа. Он бы понял, как мы будем волноваться. Что бы он ни сделал, нам бы он сообщил… во всяком случае, мне.

— По-моему, ты по-прежнему мечтаешь поехать искать его.

— В письме он писал, что у побережья Австралии есть какие-то острова и что туда ходит корабль каждую среду. Должно быть, он уехал на этом корабле. Мне бы хотелось отправиться в Австралию, сесть на этот корабль и поплыть на острова. У меня такое чувство, что там я могу что-то выяснить.

Реймонд пристально смотрел на меня.

Я сказала:

— По-моему, ты считаешь, что мне следует ехать. Ты ведь не думаешь, что эта мечта неосуществима.

— Нет, не думаю и, кроме того, знаю, что ты не успокоишься, пока не узнаешь, где твой брат и почему он так долго не дает о себе знать. Я же хочу, чтобы ты была спокойна. Не думаю, что ты будешь счастлива, пока не узнаешь. А я хочу, чтобы ты была счастлива. И хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.

— Ох, Реймонд, не могу передать, как я счастлива слышать твои слова. С тех пор, как мы встретились, все так изменилось. И теперь еще эта поездка. Я считаю, что это твоя идея — взять с собой Грейс, чтобы пригласить меня.

Реймонд улыбнулся.

— Тебе необходимо уехать. Надо перестать думать и гадать. Ничего хорошего из этого не выйдет.

— Я знаю. Только вот как перестать?

— Вырваться из рутины существования… начать новую жизнь. Что бы ни случилось с твоим братом, переживая, ты ничего не изменишь.

— Поэтому-то я и не могу сидеть дома и думать об этом. Понимаешь, мы были так дружны, гораздо ближе друг другу, чем обычно бывают брат и сестра. Наверное, это оттого, что наша мать умерла. Я ее никогда не знала, а Филип знал. Он помнил ее. Пятилетние дети помнят. А потом была война Бабуль. Понимаешь, они обе хотели заполучить нас — мать отца и мать матери. Филип некоторое время не знал, что с нами будет. И это тоже повлияло. Он думал, что его могут разлучить со мной, и, хотя я была слишком мала, чтобы понимать, когда он рассказал мне, я почувствовала, какой это был бы ужас. Между нами была особая связь. И я совершенно точно знаю, что если бы он был жив, он нашел бы способ связаться со мной. Да, я должна найти брата. Я не смогу успокоиться, пока не найду.

— Я понимаю, что тебе необходимо поехать туда.

— Каким образом?

— Как я уже говорил, нет ничего невозможного.

— Бабуля…

— Стареет. Она одинока. Ей необходимо, чтобы рядом были внуки. Но ведь ты не одна.

— Нет. Есть еще Филип.

— Я не о нем говорю.

— Что ты хочешь сказать?

— Наш первый визит будет в Голландию. Мы посетим Амстердам. Я хочу предложить тебе написать отцу и сообщить о твоем предстоящем визите. Сообщи ему, что приедешь погостить. Познакомиться со сводными братьями и сестрой. Возможно, тебе удастся привезти их назад в Англию. Возможно, один из твоих братьев станет компенсацией, необходимой твоей Бабуле. И таким образом ты, может быть, сумеешь получить свободу. В конце концов, если Филип не вернется, я полагаю, один из этих мальчиков унаследует поместье и бизнес.

Я уставилась на него.

— Реймонд, ты такой изобретательный, — сказала я. — Никогда бы не поверила, что ты можешь строить такие макиавеллиевские планы.

— Люди на многое способны, когда они любят, — ответил Реймонд.

Я написала отцу, и ответ пришел незамедлительно. Отец был в восторге. Его жена Маргарита, его сыновья Ян и Чарлз и маленькая Вильгельмина были бы очень рады повидаться со мной.

Я показала письмо Бабуле М.

— Xм, — фыркнула она, однако мне показалось, что ей было приятно.

Реймонд был в восторге. Он сказал.

— Было бы желательно, если бы ты провела с ними весь месяц.

— Месяц! Но я так хочу поехать во Францию и Германию…

— Я подумал, что тебе захочется большего.

А я улыбнулась ему и решила. «Я люблю тебя, Реймонд Биллингтон. И чего я колеблюсь? Возможно, когда мы уедем…»

И я отправилась в комнату, чтобы побыть там в одиночестве. Здесь казалось все очень тихим, лишь ветер шумел за окном.

Я смотрела на постель, на комод, где обнаружила дневник… ожидая, как всегда, какого-нибудь знака, возможно, голоса Энн Элис, который донесется ко мне сквозь годы.

Ничего. Я даже обнаружила, что думаю о том, что мне надо взять с собой в поездку, и вдруг поняла, что с тех пор, как Реймонд предложил мне сопровождать их на континент, мне ни разу не снился кошмар.


Амстердам очаровал меня с первой минуты, как я его увидела. Я не могла поверить, что в мире может быть более замечательный город. Я была уверена, что даже сейчас, когда я повидала уже несколько городов, и потом, когда я увижу новые, я все равно останусь при своем мнении. Вот он стоит на плотине или дамбе Амстел, на рукаве. Зюйдер Зее, разделенный рекой и каналами почти на сто маленьких островов, соединенных тремя сотнями мостов. Дом отца был большим и внушительным, он располагался на Принценграхт, где как и на Кайзерграхт и Хееренграхт, находилась большая часть крупных домов. В нем царил исключительно голландский дух: от парадной двери на улицу под прямым углом спускалась лестница с ярко начищенными бронзовыми перилами, фронтоны были богато украшены, а внутри ощущался простор, но больше всего меня поразила сверкающая чистота повсюду. Чистота была самой запоминающейся чертой дома. Коридоры были отделаны мрамором, а стены покрыты плиткой нежно-голубого и белого цвета. Резные двери, большие окна, сверкающие зеркала, а мебель — значительно проще, чем у нас дома.

Могло показаться, что в таком доме царствует холод или высокомерие, однако это было не так, да и встретили меня тут очень тепло.

Отец обнял меня, и уже через несколько секунд я поняла, что правильно сделала, приехав сюда. Мачеха мне понравилась сразу. Она была полной женщиной с круглым лицом, ослепительно чистой кожей и ярко-голубыми глазами. Сначала она немного нервничала, что мне показалось совершенно естественным. Я взяла ее за руки и поцеловала. Она слегка покраснела, и вид у нее стал такой довольный, что я поняла — она мне понравится. На мгновение мне представилась сцена из дневника Энн Элис, когда та узнала, что Лоис Гилмур станет ее мачехой. Как странно, что у нас обеих были мачехи. Однако на том сходство Маргариты с Лоис Гилмур и заканчивалось. И вообще, хватит постоянно думать о том, что случилось с Энн Элис, и сравнивать ее жизнь с моей.

Меня представили сводным братьям и сестре. Как замечательно знакомиться с этой семьей! Как глупо, что я не приехала много лет назад. И как же я была благодарна Реймонду за то, что он посоветовал мне познакомиться с ними.

Яну было пятнадцать лет, Чарлзу — двенадцать, а Вильгельмине — девять.

Дети окружили меня, и Ян сказал, что, по его мнению, самое потрясающее — это встретить старшую сестру, которой никогда не видел. Они свободно говорили по-английски и по-голландски.

Мне они все очень понравились, и я с радостным изумлением увидела, что и они тоже очень рады мне. Особенное впечатление на меня произвел Ян, ибо напомнил мне Филипа. Таким был Филип в пятнадцать лет, и я совсем расчувствовалась, когда мальчик заговорил со мной и назвал сестрой.

Отец все понял, и я сообразила, как глубоко он сожалел о том, что мы с Филипом провели детство вдали от него.

Они очень радушно приняли Биллингтонов, и отец выразил им благодарность за то, что те взяли меня в свою поездку на континент. Я должна была жить в доме на Принценграхт, и Грейс пригласили остановиться здесь вместе со мной. Мужчины на время пребывания в Амстердаме поселились в отеле неподалеку.

Поразительно, как быстро мы познакомились. Ян стал моей тенью. Он хотел показать мне все. Ходил с нами на экскурсии по городу и явно наслаждался ролью гида. Он с гордостью показывал нам достопримечательности, возил на мост через реку Амстел, показывал улицы, дома, крепостной вал и ветряные мельницы.


Биллингтоны должны были провести в Амстердаме всего неделю, и, хотя я жаждала повидать другие страны, мне очень не хотелось покидать вновь обретенную семью. Я несколько раз говорила об этом с Реймондом.

— Ты так уютно себя чувствуешь с ними. Ты создаешь новую связь. Если сейчас уедешь, ты снова отдалишься, как прежде, хотя и будешь поддерживать с ними контакт. Но ведь мы не этого хотели, — говорил он.

— Ты считаешь, я должна остаться с ними на весь месяц?

Реймонд кивнул.

— Ты должна дать им понять, что хочешь быть рядом с ними больше всего на свете, что они — действительно твоя семья. У тебя хорошие отношения с Яном. По-моему, можно было бы пригласить его в Англию.

— Думаешь, его отпустят?

— Не знаю, но не вижу, почему бы и нет. Предположим, он сам этого захочет. Почему бы ему не навестить бабушку? — Реймонд сжал мои руки. — Планы начинают созревать. Ты хочешь отправиться в путешествие, которое так много для тебя значит. Когда найдешь ответ на вопросы, мучающие тебя, мы поженимся. Но я знаю тебя, слишком хорошо, чтобы не понимать, что ты никогда не будешь счастлива, пока не узнаешь, что стало с твоим братом. Я мог бы сказать: «Выходи за меня замуж, и я сам отвезу тебя». Но это было бы сродни шантажу, и как бы ни был велик соблазн, я этого не хочу. Более того, мне было бы сложно оставить отца и дела на такое долгое время. Для них это было бы тяжким бременем. Однако, наверное, и это можно сделать — как и любую вещь, если твердо поставить цель. Нет, все это ради того, чтобы ты вышла за меня замуж так, как надо… Я неясно выражаюсь?

— Нет, — отозвалась я, — все очень ясно. Ты редкий человек, Реймонд.

— Означает ли это, что я тебе хоть немного нравлюсь?

— Вовсе не немного. Очень сильно. Иногда мне кажется, я глупо поступаю, не используя возможность выскочить за тебя замуж. Спасибо… спасибо тебе за помощь. Ты думаешь, я смогу уговорить их отпустить Яна со мной в Англию. Считаешь, что Бабуля его полюбит. Уверена, что ты прав. И в душе ты считаешь, что Филип уже никогда не вернется, и Ян займет его место не только в моем и Бабулином сердце, но и станет наследником дома и всего остального.

— Я очень стараюсь уберечь вас от тревог, но жизнь не часто позволяет нам сделать все, что хочется. Но ты права — я об этом думал, и даже если тебе придется отказаться от своей мечты, а она — прости меня — немного безумна, я уверен, что Ян мог бы очень помочь тебе: не забыть, но хотя бы меньше горевать по брату.

— Грейс не захочет оставаться в Амстердаме.

— Не знаю, чего она захочет.

— Завидую вам, вы ведь проедете всю Европу.

— Ты пока еще не можешь принять решение. Подожди несколько дней и посмотри, как все обернется.


Я действительно поговорила с отцом. Я почувствовала, что он ждет этого разговора.

Это было как-то вечером после ужина. Дети отправились спать, Маргарита была чем-то занята, и я оказалась с отцом наедине.

Он говорил очень серьезно и пытался объяснить, почему так пренебрегал нами в прошедшие годы.

— Я всегда хотел повидать тебя и Филипа. Много думал о вас. Однако твоя бабушка — весьма суровая леди". Она пришла в ярость, узнав, что я снова женюсь и буду жить в Голландии.

Я улыбнулась:

— Главным образом из-за того, что вы бросили карты ради экспорта.

— Маргарита хотела жить на родине со своей семьей. Я бы привез вас сюда, да ваша бабушка яростно запротестовала. Она сказала, что сюда вы не приедете ни за что. Вот и пришлось мне оставить все как есть. Я чувствовал, что достаточно расстроил ее и без того, чтобы требовать отдать вас.

— Вы счастливы, отец?

— Почти на верху блаженства. Мне не хватало тебя и Филипа… а теперь еще эта беда с ним. И зачем он отправился в такие далекие края? Там же на каждом шагу опасности.

— Он должен был поехать. Слишком сильно его туда тянуло, и он не смог устоять. Он был не таким, как вы, отец. Он любил картографию. Для него это было романтичным и волнующим делом. Я тоже немного похожа на него.

— Наверное, это в крови. И некоторым членам семьи передается. У меня этого никогда не было, но вот у Яна — можешь себе представить? — есть. Он постоянно говорит о картах и забрасывает меня вопросами.

Мое сердце забилось. Ян интересуется картами. Это было слишком прекрасно, чтобы можно было поверить.

— Мне, Ян, очень нравится, отец.

— Да, я вижу, вас связывает какое-то особое чувство. Я рад. Мне это очень и очень приятно.

— Отец, вам бы хотелось, чтобы я провела с вами весь месяц?

— Дорогая Эннэлис, ничто не могло бы доставить мне большего удовольствия. Но не будет ли это жертвой с твоей стороны? Насколько я понял, ты так хотела все посмотреть.

— Это верно. Но что может сравниться со знакомством с новой семьей?

— Тогда оставайся, дорогая. Мы будем счастливы, если ты побудешь с нами. ^

— Мне хочется узнать Яна… очень близко. Уверена, что Бабуля полюбит его. И, как вы говорите, он интересуется картами. Вы позволите ему заниматься этим профессионально?

— Если это желание с годами не угаснет, конечно.

— У вас ведь есть Чарлз, он может унаследовать ваш экспортный бизнес.

— Я никогда не считал, что людям можно что-то навязывать. Они должны сами выбирать. Именно в этом мы и не сходились с твоей бабушкой.

— Я знаю. Она очень горюет по Филипу.

— Но ведь есть же надежда…

— С течением времени она все слабеет. Я вот думала… вы позволите Яну поехать навестить нас?

— Ты считаешь, бабушка этого захочет? Она была очень против моего брака.

— Я знаю, она очень хочет этого. Может быть, ей трудно произнести это вслух, но, я уверена, что она хочет. И я тоже.

— Что ж, можно спросить Яна.

— Вы мне разрешаете?

Я покачала головой:

— Может, тебе все же спросить сначала у бабушки?

— Я хорошо ее знаю. Если я вернусь домой вместе с Яном, она будет счастлива. И полюбит его тут же. Он так похож на Филипа — тот же энтузиазм, та же страсть к картографии. Ей это очень поможет. Нам обеим. И Яну… Возможно, он мог бы пожить с нами, сходить в мастерскую, познакомиться с Бенджамином Даркином. Филип вечно торчал в мастерской, да и я тоже. Похоже, Ян из нашей компании.

— Прощупай его… постепенно. Убедись, что это действительно то, чего он хочет.

Я считала, что Ян несомненно ухватится за эту возможность, но, как просил отец, решила прощупывать его постепенно.


Когда я рассказала об этом Реймонду, тот пришел в восторг.

— Судьба на нашей стороне, — объявил он. — У меня появилась другая идея. Почему бы нам не пригласить Яна попутешествовать с "нами? Уверен, что ему хотелось бы посмотреть мир. И тогда нам не пришлось бы лишиться твоего общества.

— Реймонд! — вскричала я. — Тебя посещают совершенно необыкновенные идеи! Он скромно улыбнулся.

— Я не слишком тороплю события?

— Нет, конечно. Торопить события — это всегда преимущество.

— Наверное, почти всегда.

Когда он попросил отца отпустить с нами Яна, тот заколебался и сказал, что поговорит с Маргаритой.

Я раздумывала, отпустит ли она сына, поскольку была уверена, что Маргарита достаточно умна, чтобы не понимать, в каком направлении развиваются события. Наверное, она знала, что Яну захочется отправиться в Англию. Насчет Маргариты у меня были некоторые сомнения. Отца я понимала. Он был предан своим детям, однако еще больше любил жену. Так было и с моей матерью, и именно поэтому он смог оставить своих детей у бабушки. Хотя он любил детей и желал им только добра, самой большой его любовью была Маргарита. И от нее будет зависеть очень многое.

Маргарита же была из тех женщин, которые не представляют себе жизнь без большой семьи. Это я видела и сомневалась, отпустит ли она старшего сына из дома даже на короткое время.

Полагаю, она долго боролась с собой и пришла к заключению, что раз уж Ян так твердо решил стать картографом, лучше пусть занимается семейным делом, если представится такая возможность. По-видимому, она также решила, что, немного попутешествовав, он приобретет прекрасный опыт. Разрешение было дано, и когда я предложила Яну сопровождать нас, восторг был полным.

Ему было грустно, потому что я должна была скоро уехать, а он мечтал встретится со мной, за что я была ему невероятно благодарна. Однако мысль о том, что он поедет с нами, увидит леса Гармании, замки на Рейне, швейцарские озера и большие города в других странах, совершенно ослепила Яна.


Он отправился с нами. Провожала нас вся семья.

— До скорого свидания, — кричали они, поскольку мы договорились, что на обратном пути я проведу с ними еще три дня перед отъездом в Англию.

Мне было очень интересно с Яном. Мы подолгу разговаривали, плавали по озерам, карабкались по заросшим травой склонам вокруг шале в Шварцвальде, где мы остановились на двое суток.

Сидя на склоне холма в горах, прислушиваясь к звону коровьего колокольчика, ощущая запах сосен, я чувствовала себя почти счастливой. Если бы только со мной был Филип.

— Ян, ты хотел поехать в Англию?

— В Англию? Ты это серьезно, Эннэлис?

— Совершенно. Ты мог бы поехать вместе со мной. Пожить там немного и посмотреть, как тебе понравится. Я могла бы показать тебе нашу мастерскую. Там ужасно интересно — карты и прессы для печати. И замечательный человек, который всем этим управляет — Бенджамин Даркин. Он признан одним из лучших картографов в Англии. Он бы показал тебе, как делаются карты. Это действительно нечто необыкновенное.

Ян молчал. Я следила за ним, затаив дыхание.

А потом он обернулся, и глаза его сверкали от возбуждения.

— Родители меня не отпустят, — сказал он.

— А по-моему, отпустят.

— Отец — может быть.

— И мама тоже.

— Ты ее не знаешь, Эннэлис.

— Знаю. Вообще-то я с ними уже говорила. Мне показалось, так будет лучше — до того, как переговорю с тобой. Они согласны. Так что все зависит от тебя.

Ян снова замолчал. Однако я догадалась, что он совершенно заворожен моим чудесным предложением.


Это были волнующие дни. Никогда мне не забыть величия швейцарских гор и красоты озер, восхитительного путешествия по Рейну и сказочных замков. Мы миновали леса, совершенно такие, как те, где обитали персонажи сказок братьев Гримм.

Мужчинам надо было заниматься делами, и Грейс, Ян и я всюду ходили вместе. Мы обследовали соборы, узкие булыжные улочки, и, видя, с каким восторгом все воспринимает Ян, я снова чувствовала себя девчонкой, как и в те времена, когда рядом со мной был Филип.

Однажды, когда мы вместе бежали вниз по склону холма и примчались одновременно, Ян сказал мне:

— Самое лучшее, что может случиться с человеком — это найти взрослую сестру.

— Нет, — отозвалась я. — Самое лучшее — это найти брата.

Мы засмеялись, глядя друг на друга, но я очень боялась выдать свои чувства.

Ян так много значил для меня, наверное, потому что вошел в мою жизнь, когда я была полностью подавлена исчезновением Филипа. В то время мне нужна была помощь — и эту помощь оказать мне мог только Ян.


Мы вернулись в дом на Принценграхт.

— Маргарита заколола тучного тельца, — сообщил отец, и мы весь вечер провели за рассказами о. нашем путешествии. Мы засиделись допоздна, и мне показалось, что отец с Маргаритой немного опечалены предстоящим отъездом Яна.

— Как хорошо, что вы его отпускаете. Не забывайте, ведь расстояние между нами не так уж и велико. Мы ведь не на другом конце света живем. — успокаивала их я.

Маргарита ответила:

— Грустно, конечно, что он уезжает, но птенцы должны покидать свое гнездо, чтобы выучиться летать. А уж когда научатся, бывает их заносит очень далеко.

— Он просто одержим желанием стать картографом, — заметила я.

Отец согласился.

— Узнаю эту страсть, — заметил он.

— Бабуля полюбит его. Поверьте мне, он ей очень нужен. И мне тоже. А Яну нужно быть там, где он может научиться тому, о чем мечтает.

— Ты, конечно, права, — сказал отец и посмотрел на Маргариту. Та кивнула, улыбнувшись ему печальной улыбкой.

— Вам так повезло, — произнесла я. — Здесь, в этом доме, я ощутила гармонию и счастье. У вас есть вы сами, Чарлз и Вильгельмина. И Ян тоже будет с вами — через узкую полоску воды.

— Это верно, — отозвался отец. — По правде говоря, мы часто думали о Яне. Я собирался повидаться кое с кем в городе по поводу того, чем мальчик хочет заниматься. Ему уже пятнадцать, так что пришло время подумать об этом.

— И раз уж у него есть бесспорно врожденная страсть, нельзя не принимать ее во внимание, — добавила Маргарита.

— Вы хотите сделать так, как будет лучше для него? — спросила я.

— Да. И надо отбросить эгоистические чувства, — отозвалась Маргарита. — Мне так хотелось, чтобы мои дети всегда были рядом…

— Увы, время идет. Возможно, вы приедете навестить нас все вместе. Бабуля будет очень рада. Надо просто сломать лед, забыть про эти нелепые разногласия.

— Похоже, ты это уже сделала, Эннэлис, — заметил отец.

— Надо убедиться в том, что это так.

— А завтра вы уже уезжаете, — сказала Маргарита. — Твои друзья — очаровательные люди.

Отец улыбнулся своей жене. Я знала, о чем они думают. Они уже решили, что я выйду замуж за Реймонда.

Я промолчала. Однако, видя, какую радость черпают друг в друге отец и его жена, я снова задумалась, а не глупо ли я поступаю, откладывая замужество.

Я постоянно думала о том, что сделал для меня Реймонд. Ведь даже эта поездка состоялась благодаря ему. Не будь Реймонда, сидеть бы мне сейчас в поместье в ожидании вестей, которые так и не идут. Все считали, что мне очень повезло, раз Реймонд влюбился в меня. Не могли же все ошибаться.


Эксперимент, как я и ожидала, оказался успешным. Когда я приехала домой со сводным братом, Бабуля была ошеломлена и несколько задета, по-моему, тем, что все решилось за ее спиной. Однако радость скоро пересилила все остальные чувства.

В короткое время Ян покорил ее сердце. Его сходство с Филипом одновременно печалило и согревало душу.

— Он Мэллори с головы до ног, — поведала мне Бабуля. — Похоже, в нем нет ничего голландского.

А я сказала:

— Вам бы понравилась его мать, Бабуля. Она ласковая, домашняя и очень любящая.

— Вижу, они тебя просто околдовали. — Бабуля была глубоко тронута и, вопреки себе, не могла не показать этого. — Ох, и отчаянная ты, Эннэлис, — почти сердито заявила она. — Потихоньку отправилась туда и все устроила. По-моему, ты замыслила это с самого начала.

— Ну, Бабуля, мне это всегда казалось немного нелепым. Как и все семейные дрязги. Не забывайте, это моя семья — и ваша тоже.

— Вижу, что мне надо быть настороже, не то ты скоро станешь управлять всеми нами.

Однако она была действительно рада и восхищалась мной за то, что я сделала.

Я сказала:

— Давайте пригласим их всех приехать на Рождество.

Ведь будет здорово, правда?

— Не уверена. Посмотрим, как будет здесь себя чувствовать Ян.

— Ему тут ужасно нравится. Бенджамин говорит, он так напоминает ему…

— Я знаю. Сама вижу. У него это в крови. Один Бог ведает, что произошло с его отцом.

— Яну вечно не терпится добраться до мастерской. Он вникает во все. Бенджамин говорит, что он постоянно забрасывает его вопросами.

— Знаю. И он бесспорно к тебе привязан. Полагаю, что и бабушка не вызывает у него отвращения.

— Он сообщил мне, что всегда хотел приехать в Англию, что отец рассказывал о нас и о поместье, и Ян всегда считал Англию своим домом.

— Разумный мальчик.

Ян оказывал на нас хорошее воздействие. Однако мы прятали от него свое горе и никогда не говорили о Филипе в его присутствии.


Мы снова посетили Биллингтонов в начале мая. Ян поехал с нами. Он поразительно хорошо вписался в нашу жизнь. Правда, время от времени он с ностальгическим чувством вспоминал о своей семье, однако когда я спросила, не хочет ли он домой, Ян горячо заверил меня, что хочет остаться с нами.

Вторую половину дня он главным образом проводил в мастерской.

Бабуля переписывалась с отцом, и теперь они писали друг другу регулярно. Отец хотел знать, как идут дела у Яна, а Бабуля была счастлива снова поддерживать с сыном добрые отношения. Некоторую тревогу внушало образование Яна, однако Бабуля договорилась со священником, имевшим хорошее образование и жаждавшим немного подзаработать, заниматься с Яном по утрам до тех пор, пока все не устроится и мы будем уже точно знать, сколько времени Ян пробудет с нами. Бабуля заявила, что если мальчик желает сделать картографию своей профессией, то самое время начинать, и уж, конечно, идеальная возможность — начинать в семейном деле.

Отец согласился, однако было решено, что пока Ян будет заниматься со священником.

— Вот видишь, — назидательно сообщила мне Бабуля, — когда люди принимают поспешные решения, они часто забывают о практической стороне дела.

— Но это, — напомнила я, — всегда можно исправить позже.

Бабуля кивнула, глядя на меня со смешанной нежностью и сердитым восхищением.

Однако она считала, что я совершаю большую глупость, по-прежнему отказывая Реймонду.

Я, как и прежде, заходила в комнату Энн Элис и сидела там, размышляя о ней. Мне уже исполнилось девятнадцать, но у меня по-прежнему было какое-то сверхъестественное ощущение, что наши жизни связаны между собой. Бабуля сочла бы такие мысли совершенно нелепыми и не задумываясь объявила бы об этом. Реймонд, наверное, тоже, но он бы попытался понять меня.


Однажды мы с Яном и Бабулей поехали к Биллингтонам. На станции нас встречали Реймонд и Грейс.

— У нас гости, — сообщил Реймонд. — Старые друзья семьи. Мисс Фелисити Дерринг и ее тетушка мисс Картрайт. Они вам понравятся.

Он спросил у Яна, как дела, и тот стал с энтузиазмом рассказывать.

— У Яна все дни заполнены, — заметила я. — Во второй половине дня мастерская, а по утрам — занятия с мистером Глисоном, священником.

Ян скорчил гримасу.

— Неизбежное зло, — напомнила я.

— А мне бы хотелось целыми днями быть в мастерской, — отозвался он.

— Вот это энтузиазм! — воскликнула я.

— Стало быть, все хорошо. Я рад.

Помогая мне выйти из экипажа, Реймонд шепнул:

— Наш план сработал.

— Тебе бы надо быть генералом.

— С войнами труднее, чем с семейными примирениями.

Мы вошли в дом, где были встречены всем семейством и представлены мисс Фелисити Дерринг и ее тетушке.

Фелисити была хорошенькой, примерно моего возраста, как мне показалось. У нее были мягкие русые волосы и большие карие глаза. Она была тонка в кости и не очень высокого роста, хрупкая и исключительно женственная. Рядом с ней я чувствовала себя крупной и весьма неуклюжей. Тетушка тоже была маленькой и довольно суетливой.

— Фелисити и мисс Картрайт — очень старые друзья нашей семьи, — сообщила миссис Биллингтон. — Я слышала о ваших приключениях на континенте. А это Ян. Как приятно познакомиться с вами, Ян. Я рада, что вы приехали навестить нас.

В доме царила та же атмосфера уюта и довольства.

За обедом я узнала кое-что о гостях.

— Не собираетесь ли вы к жениху? — спросила у Фелисити миссис Биллингтон.

— О да, — отозвалась Фелисити. — Я собираюсь отправиться к нему в сентябре. Если отплыть в начале месяца, плохой погоды можно избежать. Добираться туда очень долго, и когда я приеду, у них будет лето.

— Потрясающе интересно, — заметила Грейс.

— Мне бы так хотелось поехать в Австралию, — добавил Бэзил. — Повезло же вам, Фелисити.

— Да, — ответила девушка, опуская глаза.

— Жених Фелисити живет в Австралии, и она собирается поехать к нему. — пояснил мне Реймонд.

— Надо же, как интересно! — воскликнула я.

— Мне немножко страшно, — призналась Фелисити. — Мысль о том, что надо пересечь весь океан, а потом отправиться в незнакомую страну…

— Я ведь поеду с тобой, племянница, — напомнила мисс Картрайт таким тоном, словно ее присутствие гарантировало, что все будет хорошо.

— Девушкам надо обязательно иметь сопровождающего, — заметила Грейс. — И почему мужчины могут путешествовать сами по себе, а женщины — нет?

— Видишь ли, дорогая, — отозвалась ее мать, — мужчины могут лучше защитить себя, чем женщины.

— Некоторые мужчины очень слабы, — возразила Грейс, — а некоторые женщины очень сильны. — И она бросила взгляд на мисс Картрайт и меня.

Я сказала:

— К женщинам в нашем обществе относятся как к существам второго сорта.

— О нет, — воскликнул Реймонд. — Если мы и чересчур опекаем вас, то лишь потому, что слишком дорожим вами и стараемся не допустить, чтобы с вами случилось какое-нибудь несчастье.

— Все же я думаю, мы лишены многих возможностей.

Всех заинтересовала эта тема, и скоро разговор превратился в дискуссию о правах женщин в современном обществе, что было типичным для обеда у Биллингтонов.

Бабуля М с жаром включилась в нее, я тоже. Фелисити говорила мало. Я пришла к заключению, что она довольно робкое маленькое создание.

Позже я попросила Реймонда рассказать мне о ней.

— Это было стремительное ухаживание, — поведал мне Реймонд. — Уильям Грэнвилл приехал сюда на несколько месяцев, как я полагаю, в поисках жены и нашел Фелисити Она ведь не из тех, кто с легкостью может отправиться жить на задворки. Было бы другое дело, если бы Уильям Грэнвилл жил в Сиднее, Мельбурне или каком-то городе. И я как-то не могу себе представить Фелисити на огромной плантации, борющейся с засухами, лесными пожарами и прочими бедствиями, о которых мы столько наслышаны.

— Да уж. Едва ли она для этого создана. Так она уезжает в сентябре?

— Так она утверждает. Мисс Картрайт поедет с ней. Фелисити — сирота и, лишившись отца несколько лет назад, живет с теткой. В мисс Картрайт есть что-то от дракона, как ты уже заметила. Хорошо, что у Фелисити есть с кем поехать.

— Насколько я понимаю, мисс Картрайт одобряет этот брак.

— Уильям Грэнвилл — очень властный человек. Он уже немолод. Я бы сказал, он лет на пятнадцать старше Фелисити. Он просто сбил девочку с ног. И, полагаю, ей все это показалось страшно романтичным. Надеюсь, ей там понравится… Я вижу, Ян хорошо ладит с твоей бабушкой.

— Она им очень гордится. Бенджамин тоже постоянно хвалит его, можешь себе представить, как ей это приятно. Я слышала, как она кому-то на днях рассказывала про «своего внука», и слышал бы ты, какая гордость звучала в ее голосе. Замечательная была мысль — привезти его сюда.

— После твоего отъезда она чувствовала бы себя так одиноко. Когда же ты отправляешься, Эннэлис? Мои хотят знать. Считают это неизбежным и не могут понять, почему мы откладываем.

— Они знают… про Филипа?

— Конечно.

— Но не понимают? Реймонд покачал головой:

— Они считают, что я должен быть с тобой, чтобы утешить, если…

— Ты говоришь «если». Но теперь это уже похоже на реальность. Где он? Почему до нас не доходят вести?

— Не знаю.

— Это терзает меня.

— Выходи за меня замуж, и я отвезу тебя туда. Я все брошу, и мы уедем вместе.

На мгновение меня охватило искушение. Это было то, чего я хотела. Мысль о том, чтобы поехать туда, куда отправился Филип, ослепляла меня.

Не знаю, почему я колебалась. Все было так, словно я слышала голос Энн Элис:

— Нет. Это не выход. Когда придет пора тебе выйти замуж за Реймонда, ты будешь знать об этом.

— Почему нет, Эннэлис? — Реймонд обнял меня и прижал к себе. В его объятиях было так покойно. Я спрятала лицо в складках его сюртука.

— Давай сообщим всем сегодня вечером, — сказал Реймонд.

Я отстранилась:

— Нет, Реймонд. Не думаю, что выход в этом. Ты не можешь бросить дела… просто так взять и бросить. Может быть, мне придется пробыть там долго. Подумай о путешествии туда…

— Это мог бы быть медовый месяц.

— Медовый месяц, который может раскрыть трагедию. Я просто знаю, что это не выход.

— Подумай об этом.

— Да, — ответила я. — Я подумаю.

Не знаю, откуда у меня взялось ощущение, что Фелисити влюблена в Реймонда. Может быть, из-за того, как она смотрела на него? Как менялся ее голос, когда она разговаривала с ним?

Реймонд, разумеется, был выдающимся человеком. Любая могла бы им гордиться. Я поняла, как глупо себя веду, не решаясь выйти за Него замуж. Я не всегда знала, почему отказываюсь. Это было как-то связано с дневником. Как и Энн Элис, я все время хранила его в глубине ящика с перчатками и шарфами. Это был какой-то порыв, наитие, словно Энн Элис руководила мною.

И теперь то же наитие мешало мне сказать Реймонду «да».

Я много думала о Фелисити. Я искала ее общества. Ее нелегко было разговорить. Казалось, она решительно замкнулась в себе, и это наводило на мысль, что ей есть что скрывать.

Я узнала, что семья девушки много лет состояла и дружеских отношениях с Биллигтонами. Мать Фелисити умерла от лихорадки, когда девочке было три года, и мисс Картрайт, сестра ее матери, переехала к ним в дом вести хозяйство. Она заботилась о Фелисити с детских лет и после смерти отца девушки полностью взяла на себя опеку над ней.

Я начинала верить, что Фелисити очень пугала перспектива отправиться в путешествие за море. В этом она призналась.

— Но ведь это так интересно, — воскликнула я. — Так романтично. Стремительное ухаживание… помолвка, а потом — путешествие к мужу.

— Он пока еще не мой муж, — заметила Фелисити, и тон ее голоса раскрыл мне ее переживания.

Я спросила, долго ли она была знакома с мистером Грэнвиллом, и Фелисити сказала, что до помолвки всего месяц.

— Не слишком долго, — произнесла я.

— Все произошло так быстро, и в тот момент казалось, что так и надо.

— По-моему, это будет просто восхитительно.

Фелисити вздохнула:

— Я не уверена в этом.

— Но ведь с вами будет мисс Картрайт. Стало быть, рядом будет близкий человек.

— А вы… выйдете замуж за Реймонда.

— О, ничего еще не решено.

— Но ведь он этого хочет; и вы наверняка…

— Не думаю, что такие вещи надо делать в спешке. Девушка немного покраснела, и я поняла всю бестактность своего замечания.

— Разве что, — быстро поправилась я, — человек абсолютно уверен.

— О да, — согласилась Фелисити, — разве что совершенно уверен.

Мне о многом хотелось спросить мисс Фелисити Дерринг, однако ее чувства были под замком, и она держала их в тайне, боясь, что мы узнаем о них.


Реймонд сообщил мне:

— У меня появилась идея. Почему бы тебе не поехать с Фелисити и мисс Картрайт?

— Что? — вскричала я.

— Это выход из положения. Никто не согласится отпустить тебя одну. А так ты можешь добраться до Австралии. Возможно, узнаешь что-нибудь там. Мисс Картрайт будет присматривать за вами. Она останется на какое-то время, а потом вы с ней можете вернуться.

— О, Реймонд! — воскликнула я. — Твои идеи просто замечательны!

— Я знаю, ты ни за что не успокоишься, пока не узнаешь, что случилось с твоим братом. Может быть, на месте тебе удастся что-то выяснить. Он ведь уехал в Австралию. Полагаю, в Сиднее о нем может быть что-то известно. Ты могла бы попробовать связаться с молодым человеком, с которым отправился Филип — Дэвид Гутеридж, так, кажется, его зовут? Если он поехал туда в экспедицию, он по-прежнему может находиться там. Ты сможешь составить компанию Фелисити. По-моему, она все больше тревожится, и хорошо, если с ней будет подруга. Тогда она не будет ощущать себя такой покинутой в чужой стране.

— Это потрясающая мысль. Интересно, как к ней отнесется Фелисити. Она ведь едва меня знает.

— Она будет рада иметь рядом друга. И мисс Картрайт тоже. Она будет очень довольна, что вернется домой не одна.

— Ты необыкновенно изобретателен, Реймонд.

— А я мог бы вырваться туда на время, чтобы принять участие в расследовании.

— Правда?

— Единственный способ отправиться нам туда вместе — это если ты выйдешь за меня замуж. Мы же не можем пренебречь условностями настолько, чтобы уехать вдвоем, не будучи женатыми.

— Не знаю, что бы я без тебя делала, Реймонд. Как подумаю, до чего все изменилось с тех пор, как ты появился, так просто поражаюсь.

— Это судьба, — отозвался Реймонд, целуя меня в лоб.

— А как же Бабуля? Что скажет она об этом предложении?

— Убедить ее, наверное, будет нелегко.

Я засмеялась:

— Уж в чем-чем, а в этом мы можем быть уверены.

— Ты должна потихоньку подводить ее к этому. Она хорошо тебя знает и горячо любит. И хочет видеть тебя счастливой, а ведь она знает, каким грузом лежит на твоих плечах исчезновение Филипа. Твоя бабушка отдает тебе должное — ты способна позаботиться о себе. Пара намеков там и сям, пусть она привыкнет к этой мысли. Сделай так чтобы ей показалось естественным, что ты отправляешься в Австралию с Фелисити. А когда мисс Картрайт убедится в том, что ее племянница хорошо устроена, вы вместе вернетесь домой. Мне это кажется вполне приемлемым.

— И кажется все более и более разумным, — ответила я — Когда ты впервые предложил, мне эта мысль показалась абсолютно из ряда вон выходящей.

— Мы потихоньку будем работать над этим.

— Ох, Реймонд, как я тебя люблю!

— Тогда давай изменим планы. Поедем вместе. Я покачала головой.

— Когда я найду ответ, куда исчез Филип, я вернусь и выйду за тебя замуж.

— Ты обещала, — предупредил Реймонд.

В ОТКРЫТОМ МОРЕ


В ясный сентябрьский день вместе с Фелисити Дерринг и мисс Картрайт я взошла на борт «Южного креста», отправлявшегося через мыс Доброй Надежды в Австралию. В прошедшие недели я была так занята, что у меня не было времени обдумать все происходящее. Когда я вспоминала об этом, все казалось невероятным: и приезд, Яна, и вот теперь — мой отъезд. Еще год назад я бы не поверила, что такое вообще может случиться.

Мои чувства были в смятении. Я делала то, чего так хотела, что должна была сделать ради обретения душевного покоя, но, с другой стороны, я готова была броситься в авантюру, которая могла принести лишь разочарование.

Убедить Бабулю М оказалось делом нелегким.

— Погоня за воздушными замками, — таков был се вердикт. — И что ты собираешься делать, когда доберешься туда?

Я отвечала:

— Сначала придется подождать и посмотреть, что я обнаружу. Но я сердцем чувствую, что узнаю правду.

— Удивляюсь Реймонду. Он поощрял тебя к этому. А я-то думала, он сделает все, чтобы удержать тебя.

— Реймонд меня понимает. Он знает, что я не успокоюсь, пока не выясню всего. Филип — часть меня. Вы должны понять это, Бабуля. Мы всегда были вместе. Я не позволю ему просто так уйти из моей жизни и не знать, где он и что с ним.

— Неужели ты думаешь, что я не чувствую того же самого? Или только у тебя одной есть чувства?

— Знаю, Бабуля, — отозвалась я. — Но я только выясню и вернусь, а по возращении выйду замуж за Реймонда. Он все понимает. Поэтому-то и помогает мне уехать.

— Замаешь, я ведь не хочу потерять вас обоих.

— Вы и не потеряете, Бабуля. Я вернусь. И, может быть, привезу с собой Филипа.

— И, где же он, по-твоему? Прячется от нас?

— Не знаю, Бабуля. Но собираюсь узнать. Постарайтесь понять. Ведь теперь с вами Ян…

— Гм. Полагаю, теперь настанет его черед загореться желанием уехать в Австралию. А как я буду знать о том, что с тобой происходит?

— Бабуля, это же всего-навсего путешествие. Многие люди так ездят. Я буду с Фелисити и мисс Картрайт, и мне придется вернуться, когда мисс Картрайт поедет домой.

Не могу сказать, что Бабуля одобрительно приняла этот план, однако она смирилась.

Я еще несколько раз виделась с Фелисити и мисс Картрайт после того, как познакомилась с ними, и у меня появилось такое ощущение, словно я хорошо знаю мисс Картрайт. Она была из тех прямолинейных женщин, считающих, что они всегда правы, о ком так часто говорят, что они со временем становятся бесчувственными. Я даже часто угадывала, что она скажет прежде, чем она произносила это вслух.

С Фелисити дело обстояло по-другому. С виду она казалась кроткой и весьма вялой. Однако я не была уверена, что на деле так оно и было. Я чувствовала, что у нее есть свои тайны. Интересно какие.

Я размышляла и о том, что стану делать, попав в Сидней. Я полагала, что мне придется сопровождать их в место, именуемое ими «плантацией» и находившееся, как я узнала, в Новом Южном Уэльсе за много миль от Сиднея. Потом, как я считала, мне придется пожить там некоторое время, пока мисс Картрайт не соберется уезжать. Но что я там смогу узнать? Вряд ли будущий супруг Фелисити знал Филипа. Это было бы уж очень большим совпадением.

И все же я собралась в путь с непоколебимой уверенностью, что появится нечто, готовое вести меня. Я по-прежнему думала об Энн Элис, и у меня было странное чувство, что она наблюдает за мной и помогает мне и хочет, чтобы я поехала.


Бабуля приехала в Тилбери проводить нас в сопровождении Реймонда и Яна. Меня очень тронуло, как Ян обнял ее, словно стараясь утешить. Рот Бабули был крепко сжат от чувств. Однако в душе я знала, что она поняла и что будь она в моем возрасте и представься ей такая возможность, она была поступила точно так же.

Я не думала, что она хоть на мгновение поверит в то, что я способна раскрыть эту тайну, однако понимала, что я должна что-то предпринять. Я не могла сидеть сложа руки. Я должна была сделать попытку, и если она окажется неудачной, я вернусь домой и даже если не смогу выбросить это полностью из головы, то, по крайней мере, буду знать, что больше ничего не могу сделать, и на этом успокоюсь.

Я была рада, когда последние слова прощания были сказаны. Такие минуты всегда очень печальны. Человек всегда переживает эмоциональную обстановку вокруг него: родители, сыновья, дочери, возлюбленные — и все расстаются. Ощущает предчувствия тех, кто покидает родину и плывет в неизвестность, даже если делает это по собственной воле.

Реймонд крепко сжал мои руки и произнес.

— Когда ты вернешься…

— Да, — повторила я. — Когда я вернусь.

— Это будет недолго.

— Наверное, нет.

— Я буду встречать тебя здесь.

— Да… пожалуйста. И спасибо тебе, Реймонд. Спасибо за все, что ты для меня сделал.

Я на мгновение прижалась к нему. Потом еще раз поцеловала Бабулю и Яна и, не оглядываясь, поднялась на борт.


Ну и шум! Ну и суета вокруг! Люди бегали по палубе, раздавались команды, ревели сирены.

Фелисити и мисс Картрайт оказались в одной каюте. Моя каюта располагалась рядом с ними, и я делила ее с девушкой-австралийкой, путешествовавшей в сопровождении родителей.

Я оглядела узкое пространство, которому предстояло быть моим домом в течение последующих недель, и подумала, как же я тут справлюсь. В каюте были две койки, туалетный столик с несколькими ящиками и шкаф. Я пробыла в ней совсем недолго, как вдруг появилась моя спутница.

Она была девушкой примерно моего возраста, загорелой, с густыми вьющимися светлыми волосами и живой манерой общения.

— Привет! Стало быть, мы обе в одной конюшне, да? Тесновато тут малость, ну да ладно, как-нибудь справимся. Ты не против, если я займу верхнюю койку? Не люблю когда через меня перелезают.

Я сказала, что нисколько не возражаю.

— Надеюсь, барахла у тебя немного, — продолжала девушка. — Места-то маловато, а? Меня зовут Мейзи Уинчел. Па и ма — через несколько кают от нашей. А ты зачем едешь? Погоди, дай угадаю. Замуж собралась, да? Какой-нибудь австралиец прискакал сюда за женой, вот и подцепил тебя.

— Вовсе нет, — возразила я. — Впрочем, я путешествую с подругой, едущей в Австралию именно с этой целью Меня зовут Эннэлис Мэллори.

— Ох, надо же! Слушай, мне нравится. Эннэлис, а? А меня зови Мейзи. Меня все так зовут. И тебе придется научиться вести себя там свободно и легко.

— Я к этому готова, Мейзи, — ответила я.

Мейзи кивнула в знак одобрения, и мы стали делить шкаф и ящики.

После этого я ушла в соседнюю каюту посмотреть, как устраиваются Фелисити и мисс Картрайт.

Мисс Картрайт жаловалась на то, что мало места, а Фелисити сказала — хорошо, что ее сундуки, забитые вещами, которые она везла с собой, находятся в трюме.


Мы вместе отправились в столовую.

Там было мало народу. Капитана, естественно, не было, ибо, по моему предположению, он находился на мостике, выводя судно из гавани. Мы были слишком возбуждены, чтобы есть, хотя суп был вкусным и аппетитным.

Я заметила сидевшего неподалеку от нас мужчину, внимательно изучавшего нас. Вид его поразил меня из-за его роста. Он был заметно выше шести футов и так же широк в плечах. В нем была некая дерзость, возмутившая меня, потому что его явно заинтересовала наша компания. У мужчины были очень светлые волосы, видимо выгоревшие на солнце, глубокие синие глаза, поразительно смотревшиеся на загорелом лице. Когда я встретилась с ним взглядом — а этого я избежать не могла поскольку стоило мне поднять глаза, он все время смотрел на меня, мужчина улыбнулся.

Я опустила глаза и отвела взгляд.

Мисс Картрайт заявила, что суп недостаточно горячий, и выразила надежду, что пища будет съедобной. Она слышала, что на кораблях скудный рацион.

Фелисити говорила мало. Она казалась бледной. Несомненно, ее приготовления были особенно напряженными, и она предпринимала великий шаг, покидая родину ради мужчины, с которым была знакома всего месяц, прежде чем решила выйти за него замуж.

Когда мы выходили из столовой, мужчина по-прежнему сидел за столиком. Нам надо было пройти совсем близко от него.

Он поздоровался:

— Добрый вечер.

Ничего не оставалось, как ответить:

— Добрый вечер.

— По-моему, нас ждет бурная ночь, — заметил он. Я кивнула и поспешно пошла дальше. Мисс Картрайт возмутилась:

— Какая наглость! Просто так взять и заговорить с нами! Да еще заявить, что нас ждет бурная ночь. Похоже, он очень доволен этим.

— Возможно, он просто хотел быть приветливым, — ответила я.

— Осмелюсь предположить, что капитан представит нас офицерам и тем, кого нам положено знать.

— Сомневаюсь, что он станет разводить такие церемонии, — сказала я. — Поживем-увидим.

Я попрощалась на ночь, сказав, что пойду в свою каюту распаковывать вещи.

Так я и сделала. Пока я занималась вещами, вошла Мейзи.

Она подтвердила мнение незнакомца о том, что ночь будет бурной.

— Погоди, вот выйдем в залив. — И девушка широко улыбнулась.

— Как я понимаю, ты бывалая путешественница.

— Па ездит сюда каждые два года. Я же говорила, что мы занимаемся шерстью. У нас имение к северу от Мельбурна. Ма ездит с па, и я не даю им бросать меня дома. Люблю одним глазком взглянуть на Старый Свет.

— Тебе тут нравится?

— А как же! Хотя домой возвращаться тоже хорошо — чувствуешь себя легко и свободно.

— Ты находишь нас слишком церемонными?

Мейзи засмеялась:

— А ты как думаешь? — И принялась рассказывать мне об имении неподалеку от Мельбурна. Я сказала:

— Я должна познакомить тебя с мисс Дерринг. Я путешествую с ней и ее тетушкой, и Фелисити собирается выйти замуж за человека, у которого имение неподалеку от Сиднея, — А, в Новом Южном Уэльсе. А мы из Виктории.

— Конечно, нет места лучше дома, — вздохнула я и подумала, что буду хорошо ладить с ней.


Все оказались правы насчет бурной ночи. Я проснулась, о того, что меня чуть не сбросило с койки.

— Это еще ничего, — раздался сверху почти радостный голос Мейзи. — Жаль, что шторм не может подождать. Хотя бы до тех пор, пока новички не освоятся с морем.

— О, но ведь со временем люди осваиваются, правда?

— Некоторые — да, другие — нет. Человек — либо хороший моряк, либо нет. Надеюсь, ты станешь хорошим моряком. Постарайся забыть об этом. Вот и весь секрет. И свежий воздух… тоже помогает. Я устала. Спокойной ночи. Укачивать нас сегодня не понадобится.

Я некоторое время лежала без сна, прислушиваясь к скрипу дерева и свисту ветра, волн, бьющихся о борта корабля. Мейзи оказалась права. В конце концов, качка усыпила меня.

На следующее утро, проснувшись, я обнаружила, что ветер не утих. В каюте было трудно встать, однако я умудрилась доковылять до ванной и одеться. Чувствовала я себя совершенно нормально, но все мои действия потребовали некоторого времени из-за качки.

Мейзи сказала с верхней койки:

— Я встану, когда ты уйдешь. Так и договоримся на будущее. Для обеих сразу здесь одеваться нет места. Хочешь позавтракать?

— Может быть, кофе и бутерброд.

— Вот и хорошо. На твоем месте я бы подышала немного свежим воздухом. Если ты можешь есть, это самое лучшее. Еда и свежий воздух.

Я отправилась в соседнюю каюту посмотреть, как там Фелисити и мисс Картрайт.

Им обеим было худо, и единственное, чего они хотели, — чтобы их оставили в покое. И я отправилась в столовую. Там почти никого не было. Выпив кофе и съев бутерброд, я, по совету Мейзи, отправилась на палубу.

Через палубу перекатывались волны, и я едва могла стоять. Я отыскала сухое местечко под спасательными шлюпками и, завернувшись в плед, найденный мной в шкафчике, уселась и стала смотреть на бушующее море.

Я думала о том, что будет, когда я приеду в Сидней. Погоня за воздушными замками. Я так и слышала голос Бабули. Неужели так оно и будет?

Кто-то нетвердым шагом ступал по палубе. Я увидела, что это тот самый высокий мужчина, который поздоровался со мной в столовой, и ощутила легкое раздражение. Однако я была слегка заинтригована. Мужчина уселся рядом.

— О, приветствую вас, — произнес он. — Смелая юная леди, бросающая вызов стихиям.

— Мне сказали, что так будет лучше всего.

— Если у вас для этого достаточно мужества. Девяносто процентов наших спутников стонут сейчас на своих койках. Вам это известно?

— Нет, и я не уверена, что ваше процентное соотношение точно.

— Сколько человек вы видели за завтраком? И сколько здесь? К счастью, всего двое, и это значительно лучше, чем толпа.

— Вы так считаете?

— Именно. Однако мне явно недостает вежливости. Следовало сначала испросить разрешения сесть рядом с вами.

— Не поздновато ли сейчас?

— Да, как говорится, дело уже сделано. Да и где здесь еще сидеть? Единственное сухое местечко — тут, под спасательными шлюпками. Стало быть, разрешение даровано?

— А что бы вы стали делать, если бы оно не было даровано?

— Все равно бы остался сидеть.

— Ну, тогда и ваша просьба — простая формальность, правда?

— Вижу, вы очень логичная юная леди. Позвольте представиться. Милтон Хемминг. Благородное имя, подумаете вы. «Милтон, должен жить ты в этот час…» Я расскажу вам, откуда оно взялось. Моя мать была очень красивой дамой — как вы можете судить по унаследованным мною чарам — и до своего появления на свет я доставил ей много неприятностей. Матушка была не в состоянии предаваться светской жизни, составлявшей смысл ее существования. Потерянный рай, понимаете. Как только меня — самого восхитительного херувима, какого только можно вообразить — положили в ее объятия, матушка воскликнула: «Обретенный рай!» После этого оставалось лишь назвать меня Милтоном.

Я расхохоталась. Я забыла о беспокойстве, которое вызывала у меня скверная погода. Позабыла о своей кажущейся безнадежной миссии. Я просто веселилась. Он был так уверен в себе и так упорствовал в своем стремлении завязать знакомство.

— А теперь, — заявил Милтон, — ваша очередь.

— Эннэлис Мэллори, — представилась я. — Энн и Элис — имена, часто использовавшиеся в нашей семье на протяжении многих поколений. Ну, а моя Бабуля, которой было поручено назвать меня, решила произвести некоторые изменения, соединила два имени и получила Эннэлис.

— Эннэлис, — повторил он. — Мне нравится это имя. Оно необычное. И вам идет.

— Спасибо за комплимент… если, конечно, это комплимент. Необычное, как правило, означает неприятное.

— В данном случае это слово имеет совершенно противоположное значение.

— Тогда благодарю вас еще раз. Сколько времени еще продлится эта погода? Вы часто путешествуете?

— В том, что касается погоды, никогда нельзя быть уверенным. Путешествие может быть и бурным, и гладким. Все в воле богов. А ответ на ваш второй вопрос — да. Я действительно часто путешествую. Я приезжаю домой примерно раз в году.

— В Англию?

— Да. У меня сахарная плантация. Время от времени я приезжаю в Лондон по делам, связанным с рынком. А вы зачем едете в Австралию?

— Я еду с подругой и ее тетушкой. Она отправляется туда, чтобы выйти замуж.

— Не помню, пересекал ли я океан хоть раз, чтобы на корабле при этом не было хотя бы одной юной леди, едущей в Австралию, чтобы выйти замуж. Вдали от дома мужчин одолевает одиночество. И тогда они отправляются домой, чтобы найти невесту и привезти с собой делить с ними одиночество. Сперва я подумал, что вы-то уж наверняка едете к какому-то одинокому мужчине.

— Что ж, вы ошибаетесь.

— Я рад этому.

Милтон рассмеялся.

— Вот как?

— О да, я рад. Я бы не перенес мысли о том, что такая юная леди, как вы, управляется со всеми делами на плантациях. Прекрасную английскую кожу терзало бы безжалостное солнце. Вы не представляете, насколько вам посчастливилось жить на нашей дождливой родине, где солнце не высушивает урожая и не убивает скот, где ураганы не сводят на нет работу, проделанную за год, где нет стай саранчи…

— Это звучит так, словно вы говорите о стаях саранчи в Древнем Египте.

— Они и есть точно такие.

— Тогда зачем же люди живут там?

— Нелегко собрать пожитки и отправиться пешком в Землю обетованную, — Поэтому и вы там живете?

— Я не живу в австралийской глубинке. Я живу на Карибе. Это остров, расположенный более чем в ста милях от побережья Австралии. Там жил мой отец, и от него я унаследовал сахарную плантацию. На Карибе выращивают сахарный тростник. Но в один прекрасный день я собираюсь продать плантацию, вернуться домой и приобрести усадьбу с большим поместьем, фермами и всем прочим. Я собираюсь стать английским сквайром.

— Сквайры обычно живут на своей земле поколениями.

— Это я как-нибудь обойду, — отозвался Милтон. — Скажите, что вы собираетесь делать по приезде в Австралию?

— Я буду присутствовать на свадьбе подруги. Побуду с ней немного, а потом, наверное, вернусь домой с ее тетушкой.

— Я часто приезжаю в Сидней. Мы можем стать друзьями?

— Откуда нам знать? Дружба — не то, что можно решить во время короткой встречи. Ее надо пестовать. Она должна расти.

— Так станем ее пестовать.

— Это поспешное решение, — заметила я. — Мы только вчера вошли на корабль. И впервые увидели друг друга в столовой.

— И я вел себя довольно дерзко. Когда мы начнем пестовать дружбу, вы узнаете, что это моя характерная черта. Вам она нравится?

— Многое будет зависеть от обстоятельств.

— Мы с вами поладим. Мы ведь люди одного сорта.

— Стало быть, вы находите меня дерзкой?

— Дерзость проглядывает за рафинированными манерами безупречной юной леди. Я просто вижу, как она выглядывает наружу. Например, что вы делаете, сидя здесь, на палубе, с человеком, который не был вам официально представлен?

— Я бы назвала это чрезвычайными обстоятельствами. Меня привела сюда погода, а поскольку это единственное место, где может сесть пассажир, было неизбежно, что вы тоже сюда усядетесь. Это ведь не мой корабль, так что я не могу приказать вам оставить меня в покое.

— Логично. Однако я по-прежнему считаю, что прав насчет вашей дерзости. Прав я или нет — покажет время.

— По-моему, ветер немного стихает.

— Возможно… но лишь чуть-чуть.

— Пойду посмотрю, как там мои спутницы.

— Они ведь в лежат в прострации, да?

— Боюсь, что да.

— Пройдет некоторое время, прежде чем они оправятся.

— Тем не менее, пойду, посмотрю.

Я встала и чуть не упала, споткнувшись. Милтон оказался рядом, подхватил меня, лицо его было совсем близко. Он был самым волнующим мужчиной, какого мне доводилось встречать.

— Осторожнее, — предостерег меня Милтон. — Одна сильная волна — и вас смоет за борт. Не следует подходить слишком близко к поручням. Позвольте я провожу вас вниз.

Он обнял меня одной рукой и крепко прижал к себе. Мы скорее катились, чем шли по палубе. У меня перехватывало дыхание, и я была рада, что меня поддерживает его сильная рука.

— Покинув Англию, я подумал: «О, потерянный рай!», — заявил Милтон Хемминг. — А теперь я думаю об обретенном рае. Не зря меня назвали Милтоном.

Я снова рассмеялась. Эта встреча хорошо на меня подействовала.


Я нетвердым шагом добралась до каюты. Вид у мисс Картрайт был весьма увядший, и Фелисити выглядела не лучше.

Она сказала:

— Это ужасно. И сколько нам еще придется это выносить? Я думала, что умру.

— По-моему, погода немного улучшается.

— Благодарение Богу.

— Где вы были? — спросила мисс Картрайт.

— На палубе. Моя соседка по каюте сказала, что так будет легче всего.

— У вас такой цветущий вид, — заметила Фелисити, — словно вы получали от этого удовольствие.

Я улыбнулась и подумала: « По-моему, так оно и есть».


Через два дня погода улучшилась. Однако мисс Картрайт была потрясена. Она страдала больше, чем Фелисити, и, по моему твердому убеждению, тетушка жалела о том, что вообще отправилась в это опасное путешествие. Прошло всего три дня, и весь путь был еще впереди. Теперь мисс Картрайт по-настоящему путала такая перспектива.

К этому времени я уже близко познакомилась с Милтоном Хеммингом, казалось, появлявшимся, как джинн из лампы, где бы я ни находилась.

— Не стану притворяться, будто мне не нравилось то, что меня отыскивают, особенно человек, к которому на корабле все относились с таким уважением. Он оказался другом капитана, его хорошо знали члены экипажа, и мне показалось, что он пользуется особыми привилегиями.

Когда мы прибыли на Мадейру — в первый порт, куда заходил корабль, Милтон Хемминг спросил, сойдем ли мы на берег. Я сказала — да, конечно. Однако мисс Картрайт объявила, что не уверена, прилично ли дамам сходить на берег без сопровождения.

Милтон очень серьезно посмотрел на нее и произнес:

— Право, мадам, как вы мудры! Не подобает дамам идти одним, и я хочу умолять вас позволить мне сопровождать вас.

— О, но, мистер Хемминг, я не могу этого допустить. Наше знакомство такое краткое.

— Но, мадам, мы с вами должны позаботиться о том, чтобы с юными леди не случилось ничего плохого.

Он бросил на меня озорной взгляд.

Однако мисс Картрайт, как я с удивлением заметила, была совершенно очарована им. Это поразило меня. Я полагала, что подобная смелость, такая дерзкая мужественность не могла найти отклика в сердце старой девы. Ничего подобного. Мисс Картрайт считала Милтона тем, что называется «настоящий мужчина», и уважала его за это.

Она немного поколебалась, однако перед Милтоном трудно было устоять.

— Ну, что ж, мистер Хемминг, если мы оба пойдем…

— Предоставьте это мне. Я покажу вам остров. Для первой стоянки это просто идеальное место. Он так красив. И всегда был моим любимым портом. А теперь мое восхищение будет кому разделить.


Это был счастливый день. Милтон взял на себя заботу о нас, был так любезен с мисс Картрайт и следил прежде всего за ее удобствами, что она сдалась и, по-моему, даже радовалась его обществу.

Милтон нанял тележку, запряженную быками, и мы покатались по городу. Мы отправились на рынок полюбоваться выставленными там на продажу прекрасными цветами, исследовали собор из темно-красного камня, проехали мимо дворца губернатора, старой крепости Сан-Лоренсу и дальше — к старому францисканскому монастырю, где цвели прекрасные сады.

Милтон Хемминг хотел взглянуть на сахарный тростник, росший здесь в изобилии. И мы поехали за город.

Он говорил со знанием дела и многое поведал нам о производстве сахара и о том, как сок из растений перерабатывается на мельницах и в бойлерных. Мне даже захотелось из-за его рассказов посмотреть на его остров.

— Тростник был завезен сюда с Сицилии, Кипра и Крита в пятнадцатом веке и стал в это время основной отраслью промышленности острова. Сейчас он знаменит своим вином. Кто не слышал о мадере? Знаете что, мисс Картрайт, я собираюсь позволить себе некоторые вольности. Можно?

— О, мистер Хемминг, — со смехом отозвалась мисс Картрайт. — Если вы настаиваете, как я могу противостоять вам?

— Я, разумеется, буду следовать вашим указаниям. Однако я собирался сообщить, что здесь у меня есть хороший друг. Он держит винные погреба. Он был бы рад показать вам, как делается и хранится вино. И может даже пригласить вас выпить стаканчик.

— О Боже, мистер Хемминг, это же совершенно неприлично.

— У вас ведь есть защитник, мисс Картрайт, так что вам нечего бояться.

Мы оставили тележку рядом с виноградником и отправились в подвал, где были встречены смуглым мужчиной в кожаном переднике, очень быстро говорившим по-португальски. Время от времени он переходил на ломаный английский. И явно был рад видеть Милтона Хемминга.

Обойдя подвалы, мы получили приглашение сесть на стулья в форме бочек. Стулья стояли у круглого стола, куда нам принесли стаканы мадеры.

Вино было восхитительным. Возможно, под его влиянием Фелисити разговорилась. Она явно наслаждалась нашей прогулкой, сказала, что совершенно очарована островом и хотела бы провести здесь некоторое время.

— Ах, но ведь это задержит ваш приезд в Австралию, — заметил Милтон Хемминг. — А я уверен, вы сгораете от нетерпения, желая туда добраться.

Мгновенное замешательство Фелисити сказало мне — и, уверена, Милтону Хеммингу тоже — многое. Теперь я знала тайну Фелисити. Перед нами была очень испуганная молодая женщина, и чем ближе становилась ее новая жизнь, тем больше она сомневалась, не допустила ли ошибки.

— О да… да, конечно, — отозвалась Фелисити, слишком пылко для того, чтобы ее слова звучали убедительно. Однако я не могла забыть затравленного взгляда ее глаз.

— Где находится его плантация? — спросил Милтон Хемминг.

— В нескольких милях от Сиднея.

— А как называется? Возможно, я знаю ее.

— Грэнвилл. Это фамилия моего жениха. И плантация названа в его честь.

— Уильям Грэнвилл? — голос Милтона Хемминга звучал довольно мрачно.

— Да. Я еду к нему.

— Вы с ним знакомы? — спросила я.

— Можно сказать, шапочное знакомство. Я примерно раз в месяц приезжаю в Сидней. А там в отеле встречаешься со скотоводами и людьми из округи. Мне доводилось встречаться с ним.

— Какое странное совпадение, — вставила мисс Картрайт.

— Вовсе нет, — ответил Милтон Хемминг. — Видите ли, у нас все не так, как в Лондоне. И население Австралии намного меньше населения Лондона, Бирмингема и Манчестера, да и любого большого города. Австралия мало заселена. Люди приезжают много миль и все собираются в одном отеле. Не так уже странно, что встречаешься со многими.

— Да, конечно, — согласилась я.

Однако у меня появилось какое-то тревожное чувство.

Мисс Картрайт уговорили попробовать еще стаканчик, и после него она стала много смеяться.

Мы вернулись на корабль.


Тревожное чувство не улеглось. Я была уверена, что Милтону Хеммингу что-то известно об Уильяме Грэнвилле, и что он что-то скрыл, ибо то, что он знал, было не слишком приятным.

Я решила, оставшись с Милтоном наедине, напрямую спросить его. Лучше уж узнать самое худшее сразу. У меня появилось какое-то покровительственное отношение к Фелисити. Из-за ее беспомощности мне хотелось оберегать ее, и я знала, что если уж есть нечто такое, чего мы не ожидали, мы должны узнать об этом.

Подстеречь Милтона было делом нетрудным.

— Мне бы хотелось поговорить с вами… где-нибудь в таком месте, где мы будем одни, — попросила я. Милтон удивленно поднял брови и отозвался:

— Я, разумеется, буду счастлив.

Мы отыскали уединенное местечко и уселись.

— Дело не в том, что вы сказали, а в том, как вы это сказали, — начала я. — Я имею в виду разговор на винодельческой ферме, когда было упомянуто имя Уильяма Грэнвилла. Вы ведь что-то знаете про него, да?

— Я знаю его совсем мало.

— Но что именно вам известно о нем?

— Что у него поместье неподалеку от Сиднея.

— Это мы все знаем. А что особенного вы о нем знаете?

— А что вам угодно знать? Рост? Цвет глаз? Волос?

— Вы легкомысленно себя ведете. Мисс Дерринг собирается за него замуж. Если что-то неладно, по-моему, мы должны быть к этому готовы. Пожалуйста, скажите мне.

— А что вы станете делать с тем, что сочтете неладным?

— Расскажу Фелисити. Мы можем решить…

— Человек должен быть всегда осторожен, высказывая свое мнение о ближних. Он ведь может и ошибаться.

— Тогда почему вы сказали?..

— Дорогая мисс Эннэлис, я ничего не говорил.

— Не говорили. Но намекнули. Вы знаете его, но, похоже, что-то недоговариваете…

— Я лично плохо знаю этого человека. Слышал лишь сплетни… слухи. В маленьких общинах люди всегда много болтают друг о друге, причем не всегда говорят только хорошее.

— Может, хватит ходить вокруг да около? Расскажите мне честно, что это за слухи.

— Да ничего особенного. Он намного старше мисс Дерринг.

— Это ей известно. Иногда брак бывает удачным и при большой разнице в возрасте. Но есть ведь что-то еще, да?

— Как вы упорны. Хорошо, могу вам сообщить, что слышал — он много пьет. Но в тех одиноких краях такое случается.

— Понимаю.

— Мне очень жаль, если я взволновал мисс Дерринг.

— Фелисити ничего не заметила. Однако она и впрямь, кажется, пребывает в некоторой нерешительности. Жаль, что она не хочет довериться мне. Я могла бы помочь ей.

— Она же знала его в Англии.

— Да, он тогда приезжал искать себе жену.

— И она согласилась выйти за него. Никто ее не заставлял.

— Я очень беспокоюсь за нее.

Милтон накрыл мою руку своей.

— Вы очень славная. Я сразу отдернула руку.

— Что вам еще о нем известно?

Он пожал плечами, но больше ничего не прибавил. И все же у меня создалось впечатление, что Милтон Хемминг что-то утаивает.

Я поднялась, и он оказался рядом.

— Хотите прогуляться по палубе или составить мне компанию за аперитивом?

— Нет, благодарю вас. Я возвращаюсь к себе.

Милтон ничего не сделал, чтобы развеять мою тревогу. Скорее, еще усилил ее.


После отъезда с Мадейры мы снова попали в полосу плохой погоды. Фелисити, похоже, справилась с этим лучше, чем в первый раз. Однако мисс Картрайт было очень плохо. Она два дня была прикована к постели, и после этого, когда море успокоилось, была очень слаба и плохо себя чувствовала.

Теперь мы были в теплых водах у побережья Африки, и сидеть на палубе было очень приятно. Мисс Картрайт вышла на палубу и уселась на стул, но вид у нее был совершенно измученный, и Фелисити призналась мне, что сильно беспокоится за тетку.

— Уверена, ничто не заставило бы ее поехать — даже чувство долга по отношению ко мне — знай она, что бурное море так на нее подействует, — сказала девушка. — Если мы снова попадем в полосу скверной погоды, я буду по-настоящему за нее бояться.

Мисс Картрайт недолго оставалась на палубе и пожелала вернуться в каюту. Мы с Фелисити отвели ее вниз и хотели остаться с ней, но мисс Картрайт решила попробовать заснуть, если удастся.

Когда мы вернулись на палубу, подошел Милтон Хемминг и сел рядом с нами.

— У мисс Картрайт вид совсем скверный, — заметил он, и Фелисити призналась, что волнуется за тетку. Она считает, что та серьезно больна, прибавила девушка.

— Мы можем попасть в штормовую полосу рядом с мысом Доброй Надежды, — произнес Милтон. — Его ведь, знаете ли, называют Мысом Бурь.

— О Боже, — воскликнула Фелисити.

— Есть люди, которые не переносят моря, и мисс Картрайт, боюсь, из их числа. И когда она доберется до Австралии… ей ведь еще предстоит путь домой.

— Жаль, что она не может уехать домой, — вздохнула Фелисити.

— Ну, это как раз довольно просто.

— Каким образом?

— Она может вернуться из Кейптауна.

— Одна! — воскликнула Фелисити.

— Разве что мы вернемся вместе с ней, — добавила я, — а это вряд ли возможно.

— Глядя на то, как ей плохо, я задумался, — произнес Милтон Хемминг, — я хорошо знаю Кейптаун. У меня там друзья.

— Похоже, у вас везде друзья, — заметила я.

— Я много путешествую. Заезжаю в эти места. Вот и собираю людей.

— Как сувениры? — упросила я.

— Что ж, можно и так сказать. Я мог бы что-нибудь придумать…

Фелисити смотрела вдаль — в море. Хотела ли она сама вернуться из Кейптауна?

— Я поговорю с мисс Картрайт, — сказал Милтон Хемминг.

— Вы? — вскричала я.

— Да, а что такого? Уверен, она меня послушает.

— А я уверена, она сочтет, что мнение мужчины гораздо ценнее, чем мнение особы одного с ней пола.

— Да. Я всегда считал ее мудрой женщиной, — Милтон, глядя на меня, развеселился. — Жаль, мисс Эннэлис, что вы не разделяете ее мнения.

— Можно посерьезнее?

— Разумеется. Ей необходимо вернуться. Я в этом нисколько не сомневаюсь. И без труда могу это устроить. Могу даже достать ей место на другом корабле. Возможно, я даже буду знать кого-нибудь, кто сможет присмотреть за мисс Картрайт. Людям с ее состоянием здоровья лучше сидеть дома.

Я посмотрела на Фелисити. Та кивнула.

И сказала:

— Она ни за что не согласится отпустить нас дальше одних.

— Я скажу ей, что буду приглядывать за вами.

— Вы! — воскликнула я. — Она сочтет это в высшей степени неприличным. Мы же не были даже знакомы с вами, пока не сели на корабль.

— Дружба быстро крепнет, когда люди живут в непосредственной близости друг от друга. Мисс Картрайт придется, разумеется, пережить обратный путь, но зато она с каждым днем будет находиться все ближе к дому. Не представляете, как это помогает.

— Дома, — сообщила я ему, — согласились отпустить нас только потому, что мисс Картрайт поехала с нами. Там сочли бы в высшей степени непристойным позволить двум молодым женщинам отправиться на другой конец света одним.

— Это только доказывает, насколько люди могут ошибаться. Это вы здесь заботитесь о мисс Картрайт. Предоставьте это мне. В следующий раз, когда я увижусь с ней, я осторожно намекну на это.

Милтон так и сделал.


На следующий день погода была прекрасная, и мисс Картрайт снова вышла на палубу. Фелисити сидела по одну сторону от нее, я — по другую. Вид у мисс Картрайт был определенно нездоровый, а в солнечном свете кожа ее приобрела желтоватый оттенок.

Вскоре мимо прошел Милтон Хемминг и остановился, чтобы поговорить с нами.

— Мисс Картрайт, как приятно видеть вас! — Он пододвинул стул. — Могу я присоединиться к вам?

— Если хотите, — ответила очень довольная мисс Картрайт.

— Мне так грустно было услышать, что вы больны, — продолжал Милтон. — Море иногда проделывает с людьми такие штуки. Некоторым людям вообще не следует выходить в море.

— И я как раз из их числа, — сообщила мисс Картрайт. — Скажу вам вот что, мистер Хемминг: когда это все закончится, я больше ни за что не отправлюсь путешествовать морем.

— Вам и не следует этого делать. Какая жалость, что еще так далеко, а потом вам предстоит долгий путь домой.

— Умоляю, не говорите об этом. Я с ужасом об этом думаю.

— Разумеется, вы можете прервать ваш вояж.

— Прервать? Но как?

— Вернувшись домой из Кейптауна. Я увидела, как блеснули глаза мисс Картрайт, затем блеск потух. — Но, мистер Хемминг, я же должна доставить племянницу к ее будущему мужу. Я несу ответственность за нее и мисс Мэллори.

— И выполняете свой долг блистательно. Однако, мисс Картрайт, если вы заболеете, как вы сможете продолжать это делать?

— Я должна преодолеть мою слабость.

— Даже такая решительная и преданная леди, как вы, не может справиться с морем.

— Что ж, придется постараться.

— Если вы решите вернуться домой из Кейптауна, я могу это легко устроить.

— Что? Что вы хотите этим сказать?

— Я могу достать вам место на корабле, идущем на родину. У меня есть друзья, постоянно совершающие такие путешествия. Я мог бы рекомендовать вас одному из них, чтобы вы не путешествовали в одиночестве.

— Мистер Хемминг, вы очень добры, но я приехала, чтобы опекать мою племянницу.

— Будущий муж станет ждать ее в Сиднее и будет о ней заботиться.

Мисс Картрайт помолчала. Вид у нее уже стал немного лучше. На щеках проступил легкий румянец. Перспектива вскоре снова оказаться на английской земле была приятной.

Мисс Картрайт негромко рассмеялась:

— Как это мило с вашей стороны… однако совершенно невозможно.

— Это потребует некоторых мер, разумеется. Но невозможного нет. Можно все устроить без особых хлопот. На самом деле, без всякого труда.

— Но эти две…

— Они обе очень неглупые юные леди. К тому же я буду здесь и прослежу, чтобы с ними ничего не случилось. Вы можете спокойно оставить их на мое попечение.

Я была поражена настойчивостью этого человека. Он действительно уговаривал мисс Картрайт уехать. Но зачем? У меня многое вызывало в нем недоумение. Во-первых, я была заинтригована тем, как он преследует меня. В Милтоне Хемминге была какая-то сила. Он очень отличался от Реймонда. Он был из тех людей, кто способен на все. Я все отчетливее и яснее понимала, насколько предсказуем и надежен был Реймонд.

— Ах, но, мистер Хемминг, — пробормотала мисс Картрайт.

— Я знаю, вы думаете о том, что мы слишком недавно подружились. Однако за это короткое время мы ежедневно виделись, иногда так часто не видятся и со стародавними друзьями. Время не имеет значения. Главное — мы провели его вместе. Подумайте об этом, мисс Картрайт. Вам еще предстоит пересечь огромные океанские просторы. Разумеется, вам придется отправиться в обратный путь из Кейптауна, но ведь вы прибудете домой, когда мы еще только достигнем Австралии. А потом ваше здоровье быстро восстановится.

— В ваших устах все звучит так просто, мистер Хемминг.

— Что ж, запомните, в этом нет ничего невозможного.

Затем Милтон перевел разговор на другую тему, описывая места, которые посетил во время путешествий. И при этом всегда, сказал он, стремился вернуться в Англию. Когда-нибудь он обоснуется там.

О Кейптауне он больше не заговаривал, однако семя было брошено в благодатную почву.

Я видела, что мисс Картрайт непрерывно думает о его предложении и борется с собой. Сможет ли она пойти на сделку с совестью, отпустив нас дальше одних? Я полагала, что совесть занимала большое место в жизни мисс Картрайт. Но перспектива была так заманчива. Из ее слов я поняла, что мисс Картрайт отчаянно скучает по своему дому и саду. Жара была для нее таким же испытанием, что и сильные ветры. Мисс Картрайт не была создана для путешествий по всему миру.

Прошло несколько дней. Время от времени Милтон Хемминг — а он теперь сделался нашим постоянным спутником — нашептывал ей в ушко свои медоточивые предложения. Меня поражало то, как мастерски он это проделывал. Он никогда не уговаривал, однако все, что он говорил, указывало на необходимость возвращения мисс Картрайт. Пока мы не добрались до Кейптауна, сделать все равно ничего было нельзя, однако к тому времени Милтон должен был знать о ее решении. Мы собирались остановиться там на три дня, и ему требовалось все это время, чтобы сделать необходимые приготовления.

Я много думала о Милтоне Хемминге. Он был из тех людей, кто ничего не делает без определенной цели, а его ухаживания за мной могли означать только одно. Я была не такой простушкой, чтобы не понимать этого. Он не упоминал о жене, и я не знала, женат он или нет. Он производил впечатление зрелого человека, и я поняла, что он не из тех, кто станет отказывать себе в том, чего желает; я была уверена, что у него было много женщин. Я была заинтригована Милтоном Хеммингом, и мне было интересно, как далеко зашла бы наша дружба, откликнись я на его авансы.

Милтон возвращался на свою плантацию из Англии, и ведь он упоминал о мужчинах, ездивших на родину, чтобы обзавестись женой. Означало ли это, что он именно за этим и ездил? А если да, то, по-видимому, подходящей партии он не нашел, но я с трудом могла себе представить, что у него может что-то не получиться, и меньше всего, поиски жены.

Мне необходимо было узнать о нем еще очень многое. В тот момент я считала, что должна держать его на расстоянии вытянутой руки, что было вовсе не легко, учитывая то, что он постоянно был рядом. Я знала, что пассажиры уже начали строить догадки на наш счет. Поскольку было известно, что Фелисити едет в Австралию, чтобы выйти замуж, можно было предположить, что предметом ухаживаний Милтона Хемминга была я.

Должна признаться, мне было приятно оказаться центром такого романтического приключения. Это придавало каждому дню какую-то изюминку.

Как и предсказывал Милтон, возле Мыса Доброй Надежды мы снова попали в шторм, и тут-то мисс Картрайт приняла решение. Правда, призналась, что несколько беспокоится за меня, поскольку Фелисити ведь будет под опекой мужа, а вот мне придется совершить путешествие в Англию одной.

Милтон Хемминг заверил ее, что когда придет время мне возвращаться домой, он позаботится о том, чтобы я ехала в обществе его друзей, которые наверняка будут возвращаться в Англию. Ей и впрямь нечего было бояться, и заверения Милтона вкупе со штормовой погодой помогли мисс Картрайт принять решение.

Если это можно устроить, она вернется домой, поскольку в ее нынешнем состоянии на роль дуэньи она все равно не годится, а становится лишь обузой.

Милтон Хемминг объявил, что как только мы причалим, он сразу же начнет подготовку к ее отъезду на родину.


Наше пребывание в Кейптауне было посвящено отъезду мисс Картрайт. Нам постоянно приходилось уверять ее, что мы будем в целости и сохранности и без нее.

В Сиднее нас должен был встретить Уильям Грэнвилл. Я останусь с Фелисити до свадьбы, а потом мистер Хемминг поможет мне с отъездом домой, представит меня капитану судна и кое-кому из своих многочисленных друзей, которые наверняка будут отплывать, ибо он знал многих людей, которые часто путешествовали.

У него все получится прекрасно.

Милтон позаботился обо всем. Мисс Картрайт должна была провести неделю в одном из лучших отелей. Он представил ее своим друзьям, собиравшимся в Англию. Они будут все вместе, так что бояться нечего.

Что касается подопечных мисс Картрайт, она могла вполне быть уверена, что мистер Хемминг сделает для них все то же, что и для нее.

Меня поразило, что мисс Картрайт с такой готовностью вверяла нас человеку, которого несколько месяцев назад даже в глаза не видела. Я отнесла это за счет силы его личности. Сила и властность — вот точные слова. Милтон просто излучал силу, и пока она была направлена на добрые дела, это было очень утешительно. Однако я иногда раздумывала — а что будет испытывать человек, столкнувшийся с этой силой?

Я чувствовала, что мне надо еще многое узнать об этом человеке.


Три дня в Кейптауне пролетели быстро. У нас было очень немного времени, чтобы посмотреть достопримечательности, наверное, одного из красивейших мест, какое нам предстояло посетить. Я никогда не забуду вида Столовой горы со скатертью, как ее здесь называют. Она устремлялась к небу, а плато, покрытое облаками, действительно выглядело как скатерть. Погода стояла теплая, но не слишком жаркая, цветы были очень яркими, а пейзаж — волшебным. Расставаясь с нами, мисс Картрайт очень нервничала. Я подумала, что в последнюю минуту она изменит решение и вернется на корабль. Мисс Картрайт все твердила о том, что пренебрегла своими обязанностями, и я знала, что ее совесть отчаянно сражается со страхом перед морем. Совесть потерпела поражение: отплывая из Кейптауна, мы оставили мисс Картрайт на берегу.

У меня создалось впечатление, что Милтон Хемминг был доволен отсутствием мисс Картрайт. На самом деле мне иногда приходила в голову мысль о том, что он ловкими маневрами спровадил ее. Но зачем?

У него должны были быть на то причины. Он был из тех, кто ничего без причины не делает. И кроме того, он слишком занимал мои мысли. Я думала: «Он немного зарвавшийся, довольно высокомерный и, бесспорно, храбрый».

На Фелисити Милтон тоже произвел впечатление. Я заметила, что в его присутствии она немного нервничала. На нее он тоже оказывал воздействие.

Теперь, когда мисс Картрайт покинула нас, самым разумным для меня было перебраться в каюту Фелисити, оставив мою спутницу-австралийку в одиночестве.

Так я и сделала. Проживание в одной каюте сблизило нас, и постепенно наши отношения изменились.

Мы часто лежали на своих койках: Фелисити — наверху, я — внизу — и разговаривали, пока не засыпали. Я обнаружила, что некоторая сонливость и мягкое покачивание корабля больше располагают к доверительной беседе, чем сидение днем на палубе.

В конце концов, Фелисити рассказала мне о своих страхах.

— Мне бы хотелось, чтобы это путешествие все длилось и длилось, — поделилась со мной она.

— Ах, так, стало быть, оно тебе нравится?

— Да… после того, как я привыкла к морю. Первая половина была ужасной. Мне просто хотелось умереть.

— Как бедной мисс Картрайт.

— Я была так поражена, что она уехала. Никогда бы не подумала, что она может так поступить. Тетушка всегда так строго следила за мной.

— По-моему, это Милтон Хемминг ее уговорил.

— Она была им совершенно очарована. Эннэлис, что ты о нем думаешь?

— Ой, я не хочу выносить поспешных суждений.

— Но какие-то мысли у тебя должны быть.

— Ну, я нахожу его интересным… в какой-то степени даже вдохновляющим. Довольно забавно встретить такого человека… на короткое время… на корабле. Приедем в Сидней, попрощаемся с ним, и через несколько месяцев будем вспоминать: «Как звали того мужчину, с которым мы познакомились на корабле?»

— Ты сама в это не веришь. Он ведь пообещал тетушке позаботиться о том, чтобы в целости и сохранности отправить тебя домой.

— Ну, хорошо, не через несколько месяцев… через несколько лет.

— Не думаю, что я вообще когда-нибудь его забуду. Особенно после того, как он отделался от тетушки.

— Отделался?

— Да… он ведь хотел, чтобы она уехала, правда?

— С какой стати?

— Дуэньи иногда ограничивают поле деятельности. Я рассмеялась:

— Поскольку она большую часть времени не выходила из каюты, возможности что-то ограничивать были у нее невелики.

— Само по себе присутствие тетушки уже было ограничением. А теперь нас двое молодых женщин, и мы совсем одни.

— Фелисити, ты ведь не боишься?

Моя подруга с минуту помолчала, и я продолжала:

— Ты боишься, правда? Почему бы тебе не рассказать мне?

— Мне бы хотелось вернуться назад с тетушкой.

— Фелисити! Но ты же едешь к любимому человеку. Она снова промолчала, и я опять продолжила:

— Я догадывалась, что тебя что-то тревожит. Ты не хочешь поговорить об этом?

— Все произошло слишком быстро.

— Тебя, как говорят, просто сбили с ног.

— Да, наверное, мне хотелось, чтобы что-нибудь произошло, потому что…

— Почему?

— Да так, ничего… Уильям приехал. Мы познакомились, когда мы с тетей пришли к соседям пить чай. Он говорил со мной и явно был заинтересован. Позже я часто с ним виделась, и он предложил мне выйти за него замуж. Казалось, так будет лучше всего…

— А теперь ты не уверена.

— Я думаю, что не очень хорошо его знаю. Кроме того, я буду за столько миль от дома. Это все равно что ехать к чужим.

Я молчала, стараясь отыскать правильные слова, чтобы утешить девушку. И думала о том, что говорил Милтон Хемминг о пристрастии ее будущего мужа к бутылке. Бедняжка Фелисити! Она была слишком слаба, слишком беспомощна, чтобы справиться с ситуацией, в которую поставила себя сама.

— Я сама во всем виновата, — продолжала Фелисити. — Это не поможет. А если этого еще и можно было избежать, то это только ухудшает положение. Так мне и надо…

— Да, — согласилась я. — Это не помогает. Но ты просто воображаешь себе самое худшее. Скорее всего, когда ты приедешь туда, тебе там очень понравится. Твой будущий муж, должно быть, влюбился в тебя, раз предложил выйти замуж… и тебе он, наверное, нравился.

— Думаю, все было немного по-другому. Он приехал искать жену. И для этой цели подошли бы многие. Просто так случилось, что он встретил меня.

— Такова жизнь. В том-то и дело, что оказываешься в определенном месте и в определенное время. Так мы и встречаем свою судьбу.

— Ты не понимаешь. Я была польщена тем, что на меня обратили внимание. Мне было приятно, что кто-то захотел на мне жениться. Теперь я вижу, какой была глупой. Видишь ли, есть другой человек. Я люблю его. И всегда любила.

— А он?

— Он влюблен в другую женщину… не в меня.

— Ох, Фелисити, мне так жаль.

— Тетушка думала, что я выйду за него замуж. Все так считали, но когда он влюбился в другую, это был конец. С тех пор, как мне исполнилось четырнадцать, я думала… Мы были друзьями, я хочу сказать, наши семьи, большими друзьями. Мы часто виделись… и когда он полюбил другую… это было так явно… и я просто почувствовала себя одинокой, потерянной, мне было так больно. И когда Уильям спросил: «Вы выйдете за меня замуж и уедете со мной в Австралию?», я решила, что это хороший выход из положения… а потом я поняла, что это значит.

— Теперь я многое понимаю, Фелисити, — отозвалась я. — Я знала, что тебе что-то не дает покоя.

— А скоро я окажусь там… совсем одна.

— У тебя будет муж.

— Этого… я и боюсь.

Я попыталась успокоить ее.

— Мне кажется, накануне свадьбы многие невесты испытывают то же самое.

— Правда?

— Уверена в этом.

— Я рада, что ты поехала со мной, Эннэлис.

— Ты же знаешь, почему я хотела поехать.

— Да, из-за брата.

Мы немного помолчали.

Потом я спросила:

— Фелисити, ты спишь?

— Нет.

— Все будет хорошо, — пообещала я. Фелисити не отозвалась.


Пока мы пересекали Индийский океан, стояла жара, и нашим постоянным спутником был Милтон Хемминг.

— Не забудьте, я ведь обещал мисс Картрайт хорошенько смотреть за вами, — сказал он. — Сейчас она уже почти дома, бедняжка. Я рад, что смог облегчить ее страдания.

— Вы очень старательно о ней заботились, — заметила я.

— А я вообще очень гуманный человек, — отозвался Милтон.

— И уж, конечно, не скромник.

— Я презираю скромность. Она почти всегда напускная, как вы знаете. Я же предпочитаю говорить прямо. И если я о себе низкого мнения, то, полагаю, и другие будут обо мне думать так же.

— Что касается вас, так это из-за того, что вы считаете будто вы всегда правы. Так что если бы вы были скромным — а это почти невозможно себе представить — для этого была бы причина. А поскольку это тоже невозможно, вы никогда не сможете быть скромным.

— Звучит несколько путано, однако, полагаю, ваши обоснования правильны, мисс Эннэлис. Когда мы доберемся до Сиднея, а это будет очень скоро, я хочу, чтобы вы приехали ко мне погостить на Карибу.

— О, но я собираюсь некоторое время пожить у Фелисити.

— Вы же знаете, что я пообещал достопочтенной мисс Картрайт приглядывать за вами. Я должен забронировать вам билет на обратный рейс и позаботиться о том, чтобы вы путешествовали в подходящей компании.

— Однако о Карибе речи не было.

— Я хочу показать вам плантацию. Почему вы так сдержанны? Снежная королева, вот вы кто. По-моему, я знаю способ растопить лед, поскольку королевы тоже женщины, и если лишить их знаков королевского достоинства, они превращаются в самых обыкновенных людей.

— Меня удивляет, что я кажусь вам такой ледяной. Я-то считала, что веду себя вполне дружелюбно.

— Да, вы выразили благодарность за то, что я сделал для мисс Картрайт. Иногда, подлавливая вас на палубе или в другом месте, мне кажется, я замечаю некий проблеск теплоты в ваших глазах… словно они рады меня видеть.

— Я нахожу вас занятным.

— Да неужели? Хотите, скажу, какой я нахожу вас?

— Я уверена, что вы это скажете независимо от того, дам я разрешение или нет.

— И опять вы правы. Я нахожу вас обворожительной. Я промолчала, а Милтон наклонился ко мне, взял мою руку и поцеловал.

— Я хочу, чтобы вы приехали на Карибу и немножко погостили у меня, — сказал он. — Я не собираюсь терять вас. Я решительно настроен на это.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что совершенно покорен вами. Меня все в вас восхищает. То, как вы выглядите, как говорите… даже ваша холодность по отношению ко мне — все меня очаровывает. Это самое волнующее и чудесное путешествие, какое я когда-либо совершал — а я проделал их много. А почему? Ответ ясен. Благодаря мисс Эннэлис Мэллори.

— Наверное, я должна сообщить вам, что подумываю о том, чтобы выйти замуж за одного человека в Англии.

— Эти раздумья придется прекратить. Я не смогла сдержать смех.

— Вы невероятно самонадеянная личность.

— Это вас во мне и восхищает.

— Кто сказал, что я вами восхищаюсь?

— Вы сами. Сотнями способов. Слова не всегда обязательны. Вы и я — вместе. Так это и должно быть. Я отвезу вас на плантацию. И мы прекрасно проведем время. Бог с ним, с этим мужчиной в Англии. Какая же это любовь? Если бы он любил вас, то ни за что не позволил бы отправиться в другой конец света без него. А где он? Вот я бы ни за что не выпустил вас из виду.

— Вы очень пылки, мистер Хемминг. Полагаю, на вашем острове вас ждет жена, а то, что сейчас происходит, — всего лишь прелюдия к тщательно спланированному обольщению.

— У меня нет жены… пока. Однако я намереваюсь исправить это положение.

— Это что, предложение руки и сердца?

— А как вы думаете, что еще я могу предложить даме с вашим воспитанием и характером?

— Вы ведете себя нелепо.

— Этот корабль сведет меня с ума. Повсюду люди. Я хочу остаться с вами наедине. А здесь пойти некуда. Я хочу показать вам, что значит быть по-настоящему любимой.

— Я уже сказала, что прекрасно знаю, что значит быть любимой по-настоящему. Меня всю жизнь окружали любящие люди. Более того, я уже сообщила вам, что нашла взаимопонимание с одним очень дорогим мне человеком на родине. По возвращении я собираюсь выйти за него замуж.

— Я этому не верю. Я пожала плечами.

— Верите или нет — от этого ничего не меняется.

— Знаете, я все равно вас не отпущу. Я не тот человек, чтобы, встретив единственную женщину в мире, на которой хотел бы жениться, позволить ей ускользнуть.

— Вы очень властный человек и привыкли поступать по-своему. В этом я не сомневаюсь. Однако сейчас тот случай, когда по-вашему не будет. Ввиду того, что я только что сказала, будет лучше, если мы с вами будем меньше видеться.

Милтон рассмеялся:

— Временами вы просто безупречная английская мисс. Мне это нравится. Но на самом деле это не вы.

Он неожиданно повернулся ко мне, заключил в объятия и страстно поцеловал. Меня так прежде никогда не целовали. Я пыталась оттолкнуть его и сразу ощутила, насколько он силен. У меня перехватило дыхание, я разозлилась, и в то же время меня охватило возбуждение.

Наконец, Милтон отпустил меня.

— Вот так, — заявил он. — Как жаль, что мы не можем остаться где-нибудь одни.

— Вы что, не можете понять, что на свете есть люди, решительно настроенные сопротивляться тому, что вы считаете своими неотразимыми чарами?

— Я слишком недалек, чтобы понять это, — заявил Милтон.

Я поймала себя на том, что смеюсь вместе с ним. Я знала, что должна рассердиться, и попыталась изобразить гнев.

Признаться честно, мне все это доставляло большое удовольствие. Мне не могло не льстить то, что Милтон обратил именно на меня свое внимание. Чутье подсказывало мне, что у него, должно быть, было множество любовных приключений, и я не могла или не должна была обманывать себя, думая, что он считает меня другой, нежели его прежние победы. А сейчас он несомненно применял давно испытанный метод.

Но хоть я и не верила в его искренность, меня влекло к нему так, как не влекло прежде ни к одному мужчине. Это было чисто физическое влечение, какого я никогда не испытывала к Реймонду. Несмотря на то, что полностью отдавала себе отчет в том, что как человек Реймонд лучше Милтона.

Я возмутилась:

— Надеюсь, это больше не повторится.

— Значит, вы плохо меня знаете, если так думаете, но вы на самом деле не на это надеетесь. Возможно, в действительности вы рассчитываете, что это повторится.

— Мистер Хемминг, я вынуждена просить вас прекратить этот вздор.

— Как церемонно звучит.

— Я и хочу быть церемонной.

— Должен признаться, в этом есть своя прелесть. Когда вы, наконец, признаетесь себе в своих истинных чувствах, я услышу: «Я люблю вас, мистер Хемминг».

— Этого вы никогда не услышите.

— "Никогда" — это не самое разумное слово. Часто людям приходится менять свое мнение. Так будет и с вами.

— Вы, должно быть, большой оптимист, раз так считаете.

— Вы очень резки со мной. Но это мне и нравится.

— Странные у вас вкусы.

— У меня самые лучшие вкусы в мире. Я выбрал женщину — настоящую королеву, Снегурочку, которую я растоплю и обнаружу подо льдом идеальную страстную женщину — единственную в мире, достойную стать мне парой.

Я снова расхохоталась.

— Вы действительно считаете меня занятным, — заметил Милтон. — По крайней мере, это уже кое-что.

— Если бы вы не были занятны, я сочла бы ваше поведение в высшей степени безобразным.

— Нет, любовь моя, вы так не считаете. На самом деле оно вам очень по вкусу.

Я увидела Фелисити, направлявшуюся к нам. Милтон вздохнул.

— Волшебные минуты подошли к концу. Ничего, будут другие.


Все изменилось. Я не могла не думать о нем. Разумеется, его поведение выходило за рамки приличий. Разумная женщина не поверила бы ни единому его слову. Это ведь был, что называется, «корабельный роман».

Это ничего не значило. Или Милтон считал, что я из тех женщин, кто может позволить себе пылкую любовную интрижку на несколько недель, а потом распрощаться, когда мы прибудем в порт?

Однако он говорил о женитьбе. И я не могла не думать о том, чтобы выйти за него замуж и уехать на плантацию. Возвращаться в Англию раз в году. Регулярно ездить в Сидней. Но не это было главным. Я думала о нем… крупном мужчине с подавляющей индивидуальностью, о том, как он говорил, как ухитрился околдовать мисс Картрайт. Другого слова здесь просто нельзя было подобрать. Она покорно согласилась, чтобы ее отправили домой, и оставила племянницу на попечение чужого человека — Милтона.

Сделать такое могло только какое-нибудь заклятие. Но Милтон это сделал.

А теперь иногда у меня было такое чувство, словно он наложил заклятие на меня. Я часто лежала на койке, притворяясь, что сплю, чтобы Фелисити не прерывала моих мечтаний — а они были в основном о Милтоне Хемминге. О том, как он обнимал и целовал меня, и это заставляло меня задумываться о том, каково было бы заниматься с таким человеком любовью.

Я старалась думать о Реймонде — таком спокойном, мягком, чистом. В этом же человеке не было ничего подобного. Он был полной противоположностью Реймонду. И, думая о Милтоне Хемминге, я проявляла неверность по отношению к Реймонду. Однако я ничего не могла с собой поделать. Он постоянно врывался в мои мысли.

Скоро мы должны были прибыть в Сидней. Попрощаюсь ли я с Милтоном навсегда? Эта интерлюдия на корабле была лишь коротким происшествием и реальная жизнь казалась такой далекой. Вот и все. Милтон был сильной личностью, у него был властный вид, и с самого начала он выделил меня своим вниманием, что мне польстило, ибо я, в конце концов, была всего-навсего женщиной. Мне было приятно его внимание, приятно было думать, что я привлекательна. Это было вполне понятно. Так что… я должна перестать думать о нем и вспомнить о цели своей поездки, которую Реймонд так любезно помог мне устроить.

Реймонд! Я должна всегда помнить о Реймонде. И должна выполнить то, за чем приехала. Перевернуть все кругом, чтобы узнать, что случилось с Филипом, и, получив ответ, вернуться к Реймонду. Наше путешествие быстро близилось к концу. Через два дня мы должны были прибыть в Сидней. Фелисити теперь страшно разнервничалась. Она попросила меня:

— Обещай, что побудешь со мной немножко.

Я хотела напомнить ей о цели моего путешествия — узнать, что сталось с моим братом, однако в минуту слабости, пожалев подругу, я пообещала, что немного побуду с ней.

Однако я все же напомнила Фелисити, что во "время пребывания в Сиднее собираюсь встретиться с ботаником, с чьей экспедицией уехал Филип — если это, конечно, возможно. Вдруг он сумеет пролить свет на то, чем занимался здесь Филип, и если этот след куда-то приведет, я последую за ним. Но некоторое время я проведу с Фелисити. Я поеду с ней в ее новый дом после свадьбы — может быть, на недельку. Казалось, Фелисити удовольствовалась этим.

Дни теперь казались бесконечными. Все с нетерпением ждали дня, чтобы сойти на берег. На борту суетились, готовясь к высадке, и царила атмосфера ожидания.


В предпоследний вечер я осталась наедине с Милтоном Хеммингом. Это был теплый бархатный вечер, безветренный и звездный. Я разглядела Южный крест, отчетливо выступающий в темноте на фоне синего полночного неба.

— Теперь уже совсем скоро, — произнес Милтон.

— Все уже рвутся на берег.

— Я — нет, — отозвался он. — Я бы хотел плыть с вами целую вечность.

— Очень романтично, однако в это трудно поверить.

— Это из-за вас я становлюсь романтиком.

— А я-то думала, сделать вас таким ничто не может.

— По-вашему, я слишком земной, чтобы быть романтиком.

— Возможно.

— Вам еще много надо обо мне узнать.

— О любом человеке надо узнать еще много.

— И иногда такие уроки бывают очень скучными. Но у нас все будет по-другому.

— Вы уже готовы к высадке? Уложили вещи?

— Я не готов высадиться без вас.

— Небо такое красивое. И звезды кажутся такими близкими.

— На Карибе небо чудесное. Вам понравится. Вам вообще многое понравится на Карибе.

— Вы, наверное, всем сердцем жаждете вернуться в свой райский уголок.

— Нет совершенного рая на земле. Всегда необходимо что-то или кто-то, чтобы создать его. Я для себя кого-то нашел…

— И она согласилась поехать с вами?

— На словах — нет. Но я читаю ее мысли.

— Стало быть, вы ясновидящий? Еще одно ваше достоинство?

Милтон взял меня за руку.

— Она действительно хочет быть рядом со мной, так же, как я — быть рядом с ней, или почти так же. Иногда она ведет себя очень чопорно. Это из-за ее воспитания. Знаете, эти старые английские семьи. Однако меня это не обманывает.

— Возможно, вы сами себя обманываете. Разве что мы говорим о ком-то, кого я не знаю.

— Вы знаете, о ком я говорю. Она — одна-единственная.

— Удивительно, что вы считаете ее достойной вашей персоны.

— Никогда не думал, что найду такую.

— Но вы ведь отрицаете невозможное.

— Всегда. Как хорошо вы подвели итог моему характеру!

— Давайте же будем разумными.

— Я всегда исключительно разумен.

— Ваша бессмысленная погоня за мной. Путешествие почти окончено. Это ведь должно было быть просто забавной интрижкой, правда? Чтобы скрасить монотонное существование в море? Ну, что ж, теперь уже почти все. Вам не удалось соблазнить меня, а вашей целью, по-моему, было именно это. Признайтесь.

— Не стану отрицать.

— Вы бесстыдник.

— Но обольщение должно было стать прелюдией к любовному роману на всю жизнь.

— Ваша манера выражаться так же экстравагантна, как и идеи.

— Может, ненадолго станем серьезными?

— Да, это было бы предпочтительно.

— Тогда я буду говорить совершенно серьезно. Я не могу расстаться с вами в Сиднее. Я хочу, чтобы вы приехали и погостили на моем острове. Кариба — красивейшее место. Вы наверняка уже нарисовали себе картину пустынного острова с пальмами, песчаными пляжами и туземцами в каноэ. Все это там есть, но остров — еще и процветающая община. Мы сделали его таким благодаря экспорту сахара. Мы использовали естественные ресурсы острова. Он не так уж мал — даже велик, как и другие острова такого типа. Он самый крупный в архипелаге из четырех островов. У нас есть доки и довольно приличный отель. Благодаря сахару остров разбогател, и живущие на нем люди достаточно разумны, чтобы это понимать. Я хочу, чтобы вы к нам приехали.

Я колебалась.

— У меня большой дом на плантации. Мне бы хотелось, чтобы вы остановились у меня. Однако, если вам это не подходит, то, как я уже сказал, у нас есть довольно неплохой отель. Обещайте мне, что приедете.

— Я не могу давать никаких обещаний.

— Какая же вы упрямица.

— Вот видите, как я на самом деле вам не подхожу.

— Нет. Я люблю ваше упрямство. Я так безумно люблю вас, что считаю все в вас совершенным.

— Я обещала немного пожить у Фелисити. Милтон кивнул.

— Полагаю, долго вы там не пробудете. Вы знаете, что очень мало рассказали мне о себе — о своей семье? Все, что я знаю, это то, что вы путешествуете с мисс Фелисити, чтобы составить ей компанию в пути.

— Вы мне о себе тоже не рассказывали.

— Расскажу, когда приедете на Карибу. Я знаю, вы живете с бабушкой, стало быть, ваши родители умерли.

— Только мама. Отец снова женился и обосновался в Голландии.

— Я хочу знать о вас все. Я всегда думаю о вас как об Эннэлис. Моей Эннэлис… необычной девушке с необычным именем. Эннэлис Мэллори. Существует знаменитая фирма изготовителей карт под именем Мэллори.

— Это и есть моя семья.

— Ах, ну тогда, вы, должно быть…

— Да?

— На Карибу приезжал молодой человек из этого семейства. Я только что вспомнил… Где-то года два назад. Как же его звали? Я почти уверен, что его фамилия была Мэллори, и он был связан с картами.

Мое сердце бешено стучало. Я едва могла говорить.

— Филип? Это был Филип?

— Филип Мэллори… Да, кажется, так.

— И он приезжал на Карибу?

— Да… он пробыл там некоторое время.

У меня пересохло в горле. Я не знала, как найти слова. Подумать только, Милтон видел Филипа, и все это время мы вели праздные разговоры, а ведь он мог дать мне жизненно важную информацию.

— Что с ним случилось? — спросила я.

— Не знаю. Просто приезжал… а потом, наверное, уехал.

— Это был мой брат, — сказала я.

— Ваш брат. Ну, конечно. Мэллори… Я совершенно забыл о нем — до этой минуты.

— Пожалуйста, расскажите, что вам о нем известно.

— Вы ведь наверняка знаете больше, чем я.

— Что с ним сталось? Домой он так и не вернулся. Что он сделал? Что он делал на острове?

— Погодите минутку. Кажется, что-то припоминаю… По-моему, у него была карта, и он пытался найти какое-то место, о котором, похоже, никто ничего не знал. Я помню лишь смутно. Я не очень им интересовался. К нам приезжает столько людей с самыми разными планами.

— Прошу вас, вспомните все, что сможете. Для меня это очень важно.

— Я встречался с ним лишь однажды. Это было в отеле. Полагаю, он там останавливался. Больше я его не видел. Это все, что я знаю.

— Так, значит, он приезжал на Карибу!

— Да, определенно.

Я была ошеломлена. Вот и ниточка, хоть и очень хрупкая. И подумать только, что Милтон Хемминг, с которым я в последние недели была в постоянном контакте, мог рассказать мне все это, а я узнала только сейчас. Эта мысль поражала меня.

Стало быть, Филип останавливался в отеле на Карибе. Может, кто-нибудь из работников отеля помнит его и что-то мне расскажет.

Я пришла в страшное волнение. Не успев приехать в Сидней, я уже сделала такое открытие!

— Вы приедете на Карибу? — спросил Милтон Хемминг.

— Да, — твердо ответила я. — Приеду.


Мы вошли в гавань. Какое это было великолепное зрелище! Я вполне могла поверить в то, что, по выражению первого губернатора, это была «прекраснейшая гавань в мире». По одну сторону от меня стоял Милтон Хемминг, по другую — Фелисити. Милтон взял меня за руку и прижал ее к боку. Я было запротестовала, однако не стала привлекать к нам внимание стольких людей. Я была уверена, что Милтон прекрасно все понимал, и это его забавляло.

Фелисити выглядела неспокойной, а сама я не столько думала о бухтах, пляжах и безумствах роскоши, сколько о прибытии сюда Филипа вместе с ботанической экспедицией. И размышляла, что принесут мне последующие недели.

Я уже решила, что в карибском отеле должны быть люди, помнящие Филипа. Я должна встретиться и поговорить с ними. Как только Фелисити выйдет замуж и я выполню обещание, погостив у нее неделю, я отправлюсь на Карибу.

Лодка отправляется на остров каждую среду и когда я приеду, меня будет ждать теплый прием Милтона Хемминга. Разумеется, я не могла принять приглашение остановиться в его доме, однако был ведь отель, а именно он интересовал меня больше всего, поскольку там останавливался Филип.

Мы уже входили в док. Очень скоро мы будем на земле.

— Какой вид! — прошептал Милтон. — Он произвел на вас впечатление?

— Еще бы!

— Подождите, вот увидите Карибу. Я буду ждать вас с нетерпением.

— Вы говорили, там есть отель.

— Вам будет удобнее в Хемминг-холле. Как звучит, вам нравится?

— Тонкая аллитерация.

— Да уж. И похоже на название какого-нибудь староанглийского поместья. Когда мы, наконец, вернемся на родину и купим поместье, давайте так и назовем его.

У причала собралась толпа народу. Они явно ожидали вновь прибывших.

Я посмотрела на Фелисити.

— Твой Уильям здесь?

Девушка тревожно вглядывалась в толпу.

И сказала:

— Пока слишком далеко, я не вижу.

— Наверное, должен быть здесь.

Фелисити вздрогнула.

Пассажиры отправились в каюты за ручной кладью.

— Нам лучше уйти, — сказала я. Милтон Хемминг отпустил мою руку, и мы покинули палубу.

К нам шагал улыбающийся мужчина со шляпой в руке. Фелисити тонким голосом произнесла:

— Это Уильям.

— Фелисити, наконец-то! — Мужчина обнял девушку. — Я уж думал, ты никогда не доберешься. Фелисити сказала:

— Уильям, это мисс Эннэлис Мэллори. Уильям Грэнвилл до боли стиснул мне руку:

— Я слышал о вас. Добро пожаловать в Сидней.

Под его слегка покрасневшими глазами были мешки. Он смерил меня оценивающим взглядом и от этого взгляда мне стало не по себе. Грэнвилл был довольно плотным, высокого роста. На меня он посмотрел взглядом человека, привыкшего потакать своим прихотям.

Фелисити объяснила:

— Тетушка Эмили сошла в Кейптауне. Ей стало так плохо, что пришлось вернуться домой.

— Бедная старая леди!

— А это мистер Милтон Хемминг, он был так добр и очень помог нам.

— Мы уже встречались, — заметил Милтон.

— Ну, конечно. В отеле… среди скотоводов. Вы ведь с островов, а? Сахар?

— Верно. Я ездил в Англию по делам и на корабле имел удовольствие познакомиться с этими юными леди. Полагаю, вы скоро уедете из Сиднея в имение?

— Побудем здесь некоторое время. Тут и поженимся. Так проще. Я заказал нам номера в «Короне». Подумал, что она больше подойдет.

— Да, конечно.

— Как насчет нашего багажа? — спросила Фелисити.

— Полагаю, у тебя есть сундуки?

— Естественно, мне ведь пришлось много везти с собой.

— Естественно. Не волнуйся. Я договорюсь, чтобы их прислали прямо в имение после выгрузки. Пока мы в Сиднее, обойдешься тем, что есть, а когда доберешься до своего нового дома, твои вещи будут ждать тебя. — Грэнвилл обернулся к Милтону. — Вам, наверное, придется ждать до среды. Ведь лодка на Карибу ходит по средам, верно?

— Да. Однако я, возможно, немного задержусь в Сиднее. — Милтон улыбнулся мне. — У меня есть кое-какие дела.

— Мы возьмем багги до отеля, — распорядился Уильям Грэнвилл. — Тут не очень далеко.


В тот раз я была слишком возбуждена, чтобы как следует разглядеть город. Я чувствовала себя очень неуютно. Не могла представить себе, что нашло на Фелисити, как она могла принять предложение этого грубого человека. Мне было ясно, что она не влюблена в него. Однако так она решила, и меня это не касалось. Фелисити согласилась на это, стало быть, это ей и было нужно. Я думала о том, что мне скоро придется распрощаться с Милтоном Хеммингом, я не была уверена, как к этому отношусь. Мне будет недоставать необходимости избегать его, наших словесных перепалок, по-моему, доставлявших удовольствие нам обоим. И все будет очень странно.

Однако потом я вернусь в Сидней, сяду в среду на лодку, идущую на Карибу, и, пока буду там находиться, наводя справки о Филипе, по-видимому, буду видеться и с Милтоном Хеммингом. Я знала, что буду ждать этого с нетерпением.

И все же я не могла подавить тревогу о Фелисити. Она собиралась выйти замуж за человека, к которому была равнодушна, и теперь, увидев его, я понимала, почему.

Что же нашло на нее, чтобы заставить принять его предложение? Почему она решила только из-за того, что другой мужчина отверг ее, принять предложение первого, кто подвернулся? Или боялась остаться старой девой, стать такой же, как мисс Картрайт? Это было безумием, и я подозревала, что Фелисити уже раскаивается в своем решении. Но ведь даже и сейчас еще было не поздно. Она ведь еще не замужем. По узким кривым улочкам мы выехали на шумную магистраль, ведущую в отель. Гостиница была просторной с красными бархатными шторами, толстыми красными коврами и изобилием бронзы.

Я заметила, что служащие отеля, казалось, хорошо знавшие Милтона Хемминга, относились к нему с большим уважением. Милтон шепнул мне:

— Я хороший клиент, всегда останавливаюсь здесь, приезжая в Сидней. — И продолжал уже громче:

— Не выпить ли нам по аперитиву перед обедом?

Уильям Грэнвилл объявил, что это прекрасная мысль.

Мы договорились, и нас отвели в наши комнаты. Моя комната находилась рядом с комнатой Фелисити.

Я оглядела номер. Мебель была большой, потолок — высоким, а окно выходило на улицу. Обстановка была такой же, как и в холле — тяжелые красные бархатные шторы, подхваченные толстыми бронзовыми ручками. В комнате царила чистота, и это было приятно.

Я была несколько озадачена. Вот я здесь, за много миль от дома, полная решимости выполнить весьма неясную задачу и прекрасно понимавшая, что дело идет к финалу, которого я вовсе не ожидала. Во-первых, Фелисити. Неминуемо приближалась ее свадьба, и я не могла не беспокоиться о том, что же с ней будет дальше. Жених Фелисити не понравился мне сразу. В нем было слишком много такого, чему я не доверяла. Он выглядел… как бы это сказать? Потасканным? Нет, это было бы чересчур сильно сказано, но все же что-то в этом роде. Мне показалось, что взгляд, брошенный им на меня, был неприлично дерзким… впрочем, лишь чуть-чуть. С виду он держался вполне приятно. Похоже, он был счастлив встретить Фелисити. Хорошо ли я его разглядела? Как глупо судить о людях по единственной встрече! Меня мучили плохие предчувствия из-за Фелисити и из-за Милтона Хемминга. Меня раздражало, что этот мужчина постоянно вторгается в мои мысли. Он был прирожденным нарушителем покоя, всегда находился там, где был не нужен. Или нужен? Отчего я была смутно расстроена тем, что в среду он уедет на лодке?

Я должна забыть об этих второстепенных проблемах и сосредоточиться на своей основной задаче. Я здесь, чтобы отыскать Филипа и, найдя ответ, я вернусь домой и выйду замуж за Реймонда и буду жить спокойно.

Я распаковала маленький саквояж, умылась и переоделась, а когда закончила, в мою дверь постучала Фелисити.

— О… ты готова?

— Да, входи. Как твоя комната?

— Такая же, как эта.

— Она кажется очень удобной.

Мы вели светскую беседу, боясь высказать то, что было у нас на уме.

— Уильям, по-моему, был очень рад тебя видеть, — произнесла я банальную фразу.

— Да, — отозвалась Фелисити.

— Тебе здесь все будет очень интересно. Фелисити кивнула, однако вид у нее был неубедительный. Я обняла подругу и поцеловала. На мгновение Фелисити прижалась ко мне.

— Ты ведь поедешь с нами в имение, правда?

— Если ты хочешь… но ненадолго. Осмелюсь предположить, Уильяму не понравится, что в его медовый месяц с вами будет посторонний человек.

— Ты же обещала поехать.

— Знаю, и поеду… на недельку. За это время ты там уже пообвыкнешься.

Это, казалось, успокоило девушку.

Раздался стук в дверь. Это была горничная, пришедшая, чтобы проводить нас к джентльменам.


На следующее утро я проснулась от яркого солнечного света, заливавшего мою комнату.

Несколько минут я лежала неподвижно, напоминая себе, что я в Сиднее, и мои поиски начались. Сегодня утром я посмотрю, смогу ли увидеться с Дэвидом Гутериджем. Я вспомнила разговоры об Австралийской ботанической ассоциации. Дэвид наверняка поддерживает с ними контакт. Кто знает, может быть, мне невероятно повезет и я встречусь с ним сейчас.

В любом случае это уже какое-то начало.

Мои мысли вернулись к прошедшему вечеру. Мы выпили аперитив, а потом пообедали огромными бифштексами, которые, похоже, очень понравились мужчинам, а нам с Фелисити показались слишком большими.

— У нас в Австралии большой аппетит, — заявил Уильям Грэнвилл. — Это, наверное, оттого, что мы много времени проводим на свежем воздухе.

Я заметила, что он пил в свое удовольствие, и при этом менялся. Он взял руку Фелисити и положил к себе на бедро. Вид у Фелисити при этом был очень неловкий.

Милтон Хемминг взял на себя обязанность поддерживать разговор и много говорил об Австралии. Я узнала, что Уильям Грэнвилл прожил здесь уже двадцать лет. Я прикинула, что ему, должно быть, лет тридцать восемь, хотя выглядел он старше.

— Первое, что вы должны сделать завтра, леди, — посоветовал Милтон, — это купить шляпы с большими полями. Не так ли, Грэнвилл? Мы же не можем позволить им загубить их нежную кожу. Могу вам сообщить, что австралийское солнце может изуродовать ваш цвет лица.

— Завтра поедем по магазинам, Эннэлис, — сказала Фелисити.

Я нашла этот вечер очень неловким, и Милтон Хемминг знал о моих чувствах. Я была очень рада удалиться к себе. Я думала, что Фелисити позже придет ко мне, однако она не пришла, и я была этому тоже рада. Мне хотелось утешить девушку, но я ничего не могла сделать, разве что посоветовать ей вернуться со мной в Англию.

Но как я могла так поступить? Это ведь ей решать.

Как бы там ни было, я была в Сиднее, куда так мечтала попасть. Я упрекнула себя за то, что почти позабыла о том, что привело меня сюда, слишком много внимания уделяя вопросам, не имевшим главного значения.

Одевшись, я постучала в комнату Фелисити. Та была еще в постели. — У меня болит голова, — пожаловалась она. — Наверное, я еще немного побуду в постели.

— Тебе надо бы прислать что-нибудь. Я схожу вниз и позабочусь об этом.

Фелисити умоляюще посмотрела на меня, и мне показалось — она хочет сказать, что передумала. Я не стала ей ничего подсказывать. Пусть доверится мне, когда сама захочет.

Я спустилась вниз и попросила отнести в комнату Фелисити кофе и бутерброды и сама позавтракала тем же. Официант, казалось, был разочарован тем, что я не заказала бифштексы, которые ели большинство постояльцев.

Покончив с завтраком, я спросила у стойки, не могут ли они сообщить мне адрес Австралийской ботанической ассоциации, и мне без колебаний сообщили, что она находится на Джорджстрит.

— Как мне туда добраться? — спросила я. — Надо ли нанимать экипаж?

— Нет, сказали мне, туда каких-нибудь десять минут ходьбы.

Мне рассказали, как дойти до ассоциации. Я вернулась в свою комнату, надеясь, что не встречу по пути ни Уильяма Грэнвилла, ни Милтона Хемминга. Я не желала объяснять, что собираюсь делать: теперь я была полна энтузиазма начать поиски.

Утренний воздух был бодрящим. Я не сомневалась, что позже станет жарко. И подумал о совете Милтона приобрести большую шляпу для защиты от солнца. Наши городские шляпки здесь явно не годились.

Потом, подумала я. Сначала Дэвид Гутеридж.

Я нашла Ботаническую ассоциацию без всяких затруднений. На двери висела медная табличка. Я вошла. Мужчина за стойкой весело взглянул на меня.

— Доброе утро, — поздоровалась я. — Не могли бы вы мне помочь? Мне хотелось бы связаться с мистером Дэвидом Гутериджем.

Вид у мужчины стал озадаченный.

— Сомневаюсь, что у нас работает человек с таким именем.

— Нет, не работает. Он приехал из Англии почти два года назад. Он ботаник, и я полагаю, что когда-то он связывался с вашим офисом. Мне бы хотелось знать, не подскажете ли, где я могу найти его.

— В связи с экспедицией из Англии два года назад, говорите. Подождите минутку, я посмотрю, не может ли кто-нибудь здесь помочь вам. Присаживайтесь.

Я села и стала ждать. Мне было почти дурно от возбуждения, и я раздумывала, не стою ли я на пороге открытия.

Через некоторое время молодой человек вернулся.

— Пойдемте со мной, пожалуйста.

Я поднялась и последовала за ним. Перед застекленной дверью молодой человек остановился и отступил, пропуская меня вперед.

Из-за стола поднялся мужчина.

— Доброе утро.

Мы обменялись рукопожатием.

— Насколько я понимаю, вы наводите справки о мистере Гутеридже.

— Да. Я знаю, что некоторое время назад он приехал сюда с экспедицией.

— Около двух лет назад.

— Да, да. Я полагала, что он мог базироваться здесь, и думала, что вы можете дать мне его адрес.

— Его корреспонденция действительно поступает к нам, но в данный момент его нет в Сиднее.

— А вам известно, где он? — взволнованно спросила я.

— Когда люди уходят в такие экспедиции, мы никогда точно не знаем, где они находятся. Они планируют отправиться в одно место, затем сбиваются с пути и решают ехать в другое. Я знаю, что одно время он собирался в Квинсленд, а оттуда — на Барьерный риф. На некоторых из этих островов встречаются растения, которых больше нигде нет.

— О, — разочарованно протянула я.

— Он уехал примерно полгода назад, — сообщил мужчина. — Недавно мы слышали, что он на материке… так что не исключено, что он скоро здесь появится.

— Что значит — скоро? Через неделю, две?

— О, навряд ли. Я полагаю, самое раннее — через месяц.

— Месяц! — Я была крайне разочарована. Но, по крайней мере, они знали его. Это уже был маленький шаг вперед.

— Когда он объявится, не могли бы вы сообщить ему, что я заходила? И не могли бы вы попросить его связаться со мной? Я, наверное, буду вот в этом поместье… а если нет, я сообщу вам свой новый адрес. Имение находится в нескольких милях от Сиднея, я буду там гостить у друзей.

— Разумеется, я ему передам.

— Меня зовут мисс Мэллори.

— О… А вы имеете какое-нибудь отношение к фирме картографов?

— Я из этой семьи.

— К нам сюда уже приезжал человек по фамилии Мэллори из Англии… да… конечно, он ведь и приехал с Дэвидом Гутериджем.

— Это был мой брат. Это с ним я пытаюсь связаться. Вы не знаете, он жил в Сиднее и когда уехал?

— Боюсь, что не знаю. Он действительно приходил сюда пару раз с мистером Гутерджем. А потом мы его больше не видели.

— Благодарю вас, — сказала я. — Вы очень добры.

— Я позабочусь о том, чтобы мистер Гутеридж узнал о том, что вы заходили. А вот и адрес. Отлично. Я запишу это. Не волнуйтесь. Как только он будет здесь, мы передадим ему ваше сообщение.

Я вышла на улицу.

Начало. Не слишком многообещающее. Но все же начало.

Когда я вернулась в отель, первым человеком, с кем я столкнулась, был Милтон Хемминг.

— Вы выходили, — воскликнул он. — И украли у нас прогулку.

— Раннее утро такое приятное. Жарко станет позднее. Он пристально посмотрел на меня.

— Вы что-то затеваете. Я пожала плечами.

— Расскажите мне. Может быть, я смогу помочь. Я покачала головой.

— Ничего особенного. А где остальные?

— Жених, как мне представляется, отсыпается. Невеста — тоже. Так что мы свободны. Предлагаю небольшую прогулку в экипаже по городу. Я весьма горжусь им. С тех пор, как сюда прибыл первый флот, город сильно изменился, могу вас заверить. Идемте. Возьмем багги.

Я позволила усадить себя в экипаж. Я по-прежнему думала о Дэвиде Гутеридже, который мог бы дать мне ключ к тайне.


Это было радостное утро. Милтон показал мне гавань, провез меня по извилистым улочкам, прежде бывшим тропами, и кое-что рассказал об истории города. А я думала, что же чувствовали люди, прибывшие сюда с первым флотом, впервые ступив на берег страны, которой предстояло стать их домом на оставшуюся жизнь.

Я позабыла о разочаровании, испытанном мной оттого, что я не нашла Дэвида Гутериджа. Он вернется и, наверное, сможет рассказать мне что-нибудь. Я поняла это, находясь в обществе Милтона Хемминга. Я стала оптимисткой. Я заразилась его верой в то, что нет ничего невозможного, что-то от его кипучей натуры передалось и мне.

Мы остановились у магазина и купили солнечную шляпу для меня, а Фелисити я выбрала шляпу бледно-лилового цвета, которая, по моему мнению, должна была ей пойти.

— Ну, теперь, — заявил Милтон, — я могу быть спокоен. Прелестный цвет лица защищен от врага.

— Странные слова для солнца — отца всего сущего на нашей планете.

— Хороший друг, но злейший враг. Такова природа жизни. Море. Огонь. Большие друзья, но порой — безжалостные враги.

— Не слишком хороший отзыв о дружбе, если она может вот так кончиться.

— Почему это, мисс Эннэлис Мэллори, когда я с вами, вы любой разговор превращаете в психологическую дискуссию?

— Простите, — извинилась я. — Наверное, я иногда бываю очень педантичной.

— Вы можете быть только очаровательной. Как скоро я увижу вас на Карибе?

— Не знаю. Долго в этом Грэнвиллском поместье не пробуду.

— Да уж. Уверен, вам этого не захочется.

— Я немного беспокоюсь за Фелисити. Если вы знаете что-то, не свидетельствующее в пользу этого человека, по-моему, ей следует рассказать об этом.

С минуту Милтон молчал, словно борясь с собой, что было для него нехарактерно. Обычно он был так уверен в себе.

— Она сама все увидит, — наконец, произнес он.

— Вчера вечером он изрядно выпил, однако не был пьян.

— Он привык к выпивке и может, как говорят, пить сколько влезет. Какое это имеет на него воздействие, мне неизвестно. Сомневаюсь, что он закончил пить, когда мы его оставили. По-моему, он продолжил уже в уединении в собственной спальне.

— Вы не думаете, что Фелисити надо сообщить об этом?

— В таких обстоятельствах всегда трудно решить, что должен знать человек, а чего не должен. По-моему, у Фелисити есть свои глаза. Возможно, она влюблена в этого парня. А любовь слепа. Знаете, мы ведь сами строим свою жизнь.

— Когда они поженятся, будет поздно. Не могу избавиться от мысли, что она губит свою жизнь.

— Дорогая Эннэлис, это ей решать.

— Не думаете же вы…

— Я думаю, вам следует прекратить беспокоиться. Пусть она решает сама за себя. У каждого человека есть на это право. Отправляйтесь с ней и посмотрите, как она устроится. И думайте больше о себе… о нас. И приезжайте на Карибу как можно скорее. Лодка ходит каждую среду. Я буду следить — и ждать.

Я рассмеялась, глядя на него. Однако, как ни странно, слова Милтона успокоили меня.

ИНТЕРЛЮДИЯ

В ТЕМНОМ ДОМЕ


Мы ехали в поместье Грэнвилл. События развивались очень быстро, и вот я уже сидела в одном почтовых дилижансов фирмы «Кобб и Компания», увозившем меня из города в места, именуемые «глубинкой».

Фелисити стала миссис Грэнвилл. После своей свадьбы — а прошло лишь несколько дней — она, казалось, замкнулась в себе. Трудно было понять, что она испытывает. Кроме того, Милтон Хемминг вернулся на свой сахарный остров, оставив после себя пустоту. Пока он был рядом, моя тревога несколько улеглась. Однако после того, как в среду он отплыл на лодке, она вернулась с новой силой.

Свадебная церемония была тихой и краткой. В Сиднее было много таких свадеб: невесты приезжали, чтобы присоединиться к женихам, и главным было завершить церемонию как можно скорее.

Для начала отсутствовала семья, и, как правило, было очень мало друзей. Свадьба с белым платьем, флердоранжем и букетами была бы здесь неуместна.

И вот я тряслась в экипаже с мистером Грэнвиллом и его молодой супругой, а также еще шестью пассажирами, ибо дилижанс вмещал девять человек. Кучер был маленьким жизнерадостным человечком.

Мы уже оставили город и прекрасную гавань и теперь находились в степи. Дороги были скверными, а я поражалась высоким эвкалиптовым деревьям — сколько же лет они уже вот так стоят? Дилижанс сильно трясло, однако все пассажиры, за исключением Фелисити, воспринимали это как должное.

У Фелисити было на лице отрешенное выражение, словно ее уже ничто не способно было удивить. Я размышляла, что бы это могло значить. Лучше бы она поговорила со мной, как это бывало до свадьбы.

Когда мы прибыли в Лалонг-Крик, было еще светло. Лалонг-крик здесь считался городком. Тут была земляная дорога, гостиница, где меняли лошадей, и здесь наше путешествие подходило к концу.

У меня упало сердце. Это был ближайший к имению городок, и я не могла себе представить, чтобы кому-то захотелось часто его посещать.

Когда дилижанс подъехал к гостинице, со стоявшей у стены скамейки лениво поднялся мужчина в соломенной шляпе, вельветовых брюках и коричневой рубашке и сплюнул табачную жвачку.

Я бросила взгяд на Фелисити. Та сидела совершенно бесстрастно, все с тем же отрешенным видом, словно говорившем о том, что она примирися со всем, что пошлет судьба, каким бы невыносимым это ни было.

— А, вот и Слим, — сказал Уильям Грэнвилл. — Ты на багги, Слим?

— Да, хозяин. Я уже битый час здесь сшиваюсь.

— Хорошо. Мы сразу выезжаем.

Мы вышли из дилижанса размяться после долгой поездки.

Слим покинул нас на несколько минут и появился снова в багги — легкой четырехколесной повозкой, запряженной серой лошадью.

— Мы здесь долго не задержимся, — сказал Уильям Грэнвилл. — Нам еще миль пять ехать.

Он помог нам сесть в повозку, уложил ручную кладь и уселся рядом с Фелисити. А я села напротив. Меня это несколько смущало, ибо, стоило мне поднять глаза, как я встречала его взгляд. Я заметила в нем какое-то сардоническое выражение. Мне показалось, что моя неприязнь передалась ему.

Потом мы покинули городок и отправились в имение Грэнвилл. Страна казалась пустынной и такой чужой, непохожей народную. По сравнению с нашими деревьями и лугами, выглядевшими так, словно за ними ухаживал садовник, эта же страна была дикой.

— Деревья здесь выглядят как привидения, — заметила я, чувствуя, что надо хоть что-то сказать.

— Мы зовем их призрачными эвкалиптами, — сообщил мне Уильям Грэнвилл. — Аборигены не ходят мимо них после наступления темноты. Считают их призраками людей, погибших насильственной смертью и не находящих покоя. Вы, наверное, думаете, насколько здесь все не похоже на Англию, да? — Он обнял Фелисити и прижал к себе. Мне показалось, она содрогнулась.

— Надеюсь, вы хорошо ездите верхом, девушки, — заметил Грэнвилл.

— Я люблю верховую езду, — отозвалась я. — Фелисити, по-моему, тоже.

Фелисити кивнула.

— В конюшне вы найдете для себя лошадей. Только будьте осторожны, не заблудитесь. Не то уедете в степь, а потом будете кружить по ней. Что здесь легче всего, так это потеряться.

Грэнвилл замолчал. Я рассматривала пейзаж: кустарники, кое-где цвела перистая акация, я слышала ее аромат. Дома мы называли ее мимозой. С тех пор, вдыхая необычный навязчивый запах, я всегда вспоминала эту поездку.

— Прибавь-ка шагу, Слим, — велел Уильям Грэнвилл. — Я хочу, чтобы мы добрались засветло.

— Да, хозяин, — отозвался Слим и пустил лошадь быстрой рысью.

Это было так неожиданно, что меня бросило вперед, и Уильям Грэнвилл протянул руки, чтобы подхватить меня. Несколько секунд он держал меня в объятиях, и его лицо было совсем рядом с моим. Я ощутила запах виски и почувствовала отвращение от его прикосновения. Я поспешно высвободилась.

— Дорога тряская, — заметил Грэнвиил. — Лучше помедленнее, Слим. Леди из-за тебя неудобно.

Он ухмыльнулся мне. Я промолчала.

Лошадь с плеском пересекала ручей. Грязная вода попала мне на платье. Я вытерла ее носовым платком.

— Ровнее, Слим. Теперь ты забрызгал леди.

У меня было такое ощущение, что он смеется надо мной, что я как-то особенно не нравлюсь ему, и он наслаждается, унижая меня. Я подумала: «Как только смогу, сразу же уеду».

Скоро должно было стемнеть. Солнце низко стояло над горизонтом, и, насколько я понимала, в этой части света сумерки были недолгими. Темнота наступала быстро и внезапно.

В этом пейзаже было величие, которым я бы наслаждалась, будь обстоятельства иными, но чем больше мы удалялись от Сиднея, тем больше меня охватывала тревога.

Грэнвилл произнес:

— Мы теперь на моей земле. Это все мое. Акры и акры земли. Единственное, что здесь дешево, — это земля… земля и труд. Люди приехали сюда, чтобы сколотить себе состояние. Была золотая лихорадка. Шерсть… и все эти пастбища. Люди приезжают, но не всегда им удается сколотить состояние. Тогда им приходится что-то делать. Вот тут-то и появляется дешевый труд.

Было уже почти темно, когда мы прибыли на место.

— Вот он, твой новый дом, моя новобрачная. Что ты о нем думаешь? Не похож на твой старый, а? Ни шикарной усадьбы, простоявшей сотни лет, ни створчатых окон, ни колонн в палладиевском стиле, ничего такого. Здесь строят дома, чтобы прожить в них некоторое время… не для того, чтобы они стояли пятьсот лет. Ты еще привыкнешь к этому.

Мы остановились у дома. Грэнвилл помог нам выйти, и мы стояли, глядя на новое жилище Фелисити.

Это был деревянный двухэтажный дом грязно-серого цвета с несколькими пристойками. Двери был облезлыми, в темных пятнах. Над крыльцом был балкон, и я сразу заметила, что несколько планок были сломаны.

Дверь открылась, и на пороге появилась женщина. Я прикинула, что ей, наверное, лет тридцать с небольшим. У нее были очень густые черные волосы, высоко зачесанные и уложенные в замысловатый пучок, глаза ее были узкими и раскосыми, что придавало ей почти восточный вид. Она была высокой, с широкими бедрами, большой грудью и тонкой талией. Женщина была очень хороша собой, но я почему-то почувствовала к ней отвращение. Ее глаза были прикованы ко мне, видимо, она приняла меня за молодую миссис Грэнвилл. В ее взгляде было что-то недоброе.

— Ну, вот, наконец, и мы, миссис Мейкен, — объявил Уильям Грэнвилл. — Это миссис Грэнвилл, а это ее подруга мисс Мэллори. Миссис Мейкен помогает мне содержать все в порядке, да, Милли? Она заботится обо всех моих удобствах.

Я почувствовала, что эта похвала имеет особое значение, что-то в их манере держаться подсказало мне, что хозяин состоит со своей экономкой в очень близких отношениях.

— Что ж, заходите, — пригласил он. Миссис Мейкен сказала.

— Добро пожаловать в Грэнвилл.

— Спасибо, — отозвалась я.

Фелисити кивнула, казалось, она была не в состоянии говорить. Теперь внимание миссис Мейкен было обращено на Фелисити, чутье меня не обмануло.

Мы вошли в небольшой холл. Дверь была открыта. Я увидела большую кухню, где, несмотря на жару, пылал очаг.

— Еда — первейшая необходимость, — провозгласил Уильям Грэнвилл. — Мы умираем с голоду. Целый день в дороге. Нас еще трясет. Леди не привыкли к такой дороге, Милли. Они из Старой страны.

Я заметила:

— Нас уже основательно покачало на корабле.

— Это было подготовкой к тому, что ждало вас впереди, — заявил мистер Грэнвилл. — Ну, так как там насчет еды, Милли?

— Все готово.

— Может быть, нам сначала умыться, — предложила я.

— Вот так-то, Милли. Леди хотят помыться.

— Так им понадобится горячая вода, — отозвалась экономка. — Сейчас велю Сэлу принести. Отвести их наверх?

— Я сам. А ты позаботься о еде.

Мы вошли в комнату, просторную и весьма скудно меблированную. В ней было ощущения комфорта, возможно, из-за деревянных полов и грубых циновок. Уильям Грэнвилл зажег масляную лампу.

— Ты видишь свой новый дом в первый раз, и в темноте, — сказал Грэнвилл. — Ты молчишь, любовь моя?

— Я очень устала, — вздохнула Фелисити.

— Конечно, конечно. Ну, ничего. Теперь ты дома. Мы поднялись по лестнице на второй этаж.

— Эта комната с балконом для новобрачных, — объявил Грэнвилл. — Окна приходится держать закрытыми. Москиты могут быть настоящей чумой. Они… и другие штуки. В глубинке ко многому приходится привыкать. Ну, а теперь я покажу вам комнату мисс Эннэлис.

Комната находилась в конце коридора. Я была рада оказаться как можно дальше от них.

Комната была маленькой, с голыми досками, грубыми циновками и кроватью с медными ножками. Там был таз с водой, шкаф и стул больше ничего.

— Вот, — сказал Грэнвилл, — здесь вы будете спать, пока оказываете нам честь своим присутствием.

— Спасибо, — сказала я, давая понять, что ему пора уходить.

Грэнвилл поколебался и смерил меня своим взглядом, который был мне так отвратителен и неприятен.

Я выглянула из маленького окна. Было слишком темно, чтобы можно было все разглядеть, однако я рассмотрела пристройки и вдалеке — кусты.

Вошла молоденькая девушка с горячей водой. Ей было не больше четырнадцати лет, она была очень маленькой и явно испугалась, увидев в комнате Грэнвилла, ибо я была уверена, что меня она не боялась.

— Спасибо, — сказала я девушке. Я взяла у нее воду и повернулась спиной к Грэнвиллу. Когда он вошел, я ощутила облегчение. Как мне хотелось скорее отсюда уехать!

Но мысль о том, чтобы покинуть Фелисити, вселяла в меня неуверенность. Я спорила с собой. Как она могла? Ведь наверняка же видела, что он из себя представляет. Или в Англии он вел себя по-другому? У меня создалось впечатление, что Грэнвилл — хитрый и изобретательный мужчина.

Умывшись, я вышла в коридор. Внизу я слышала голоса. Я быстро подошла к двери комнаты, которую Грэнвилл называл «комнатой для новобрачных». И постучала в дверь.

— Кто там? — раздался высокий нервный голос Фелисити.

— Это я… Эннэлис.

— О, заходи.

Я вошла. Фелисити с минуту смотрела на меня, и мне показалось, что она вот-вот расплачется.

Девушка подошла ко мне, я обняла ее и прижала к себе.

— Все хорошо, — сказала я. — Все будет хорошо. Сейчас темно. В темноте многое всегда выглядит по-другому. Утром все будет хорошо.

— Я так рада, что ты здесь, — ответила Фелисити.

Я хотела крикнуть: «Я уезжаю. Я не могу оставаться здесь! Что-то есть такое в этом месте…»

Но я ничего не сказала. Я поняла, насколько сильнее все это должна ощущать Фелисити. Она была в ловушке.

Я ласково погладила ее и с облегчением увидела, что она не плачет. Я раздумывала, как бы отреагировал Грэнвилл на слезы.

Мы спустились вниз.

Миссис Мейкен стояла в холле. Она провела нас в кухню.

— Здесь мы едим, — объявила она. — Хотя иногда мы едим на воздухе… и готовим там же.

На очаге стояли соусники и чайник. Уильям Грэнвилл уже уселся за длинный деревянный стол, накрытый в конце комнаты.

Миссис Мейкен разлила нам суп. Он был вкусным, и я немного повеселела. После супа подали холодную говядину. Уильям Грэнвилл поглощал еду с жадностью. Он весьма презрительно отозвался о «дамских аппетитах».

— Глубинка все это изменит, — заявил он, бросив взгляд на Фелисити.

— Ну, что ж, — сказал Уильям Грэнвилл после ужина. — А теперь, я думаю, пора в постель. Мы все уже можем отправляться на боковую.

Он положил руку на плечо Фелисити и улыбнулся мне.

— Пошли.

Я лежала в постели и смотрела на окно. Ночь была темная, но звезды светили ярко.

Я тоскливо вспоминала комфорт своего дома и мечтала избавиться от растущего чувства тревоги.

Однако я не могла выбросить из головы мысли о Фелисити. Что-то сейчас с ней происходит? Я содрогнулась. Фелисити изменилась. Я все думала о том, какой она была, когда я впервые встретилась с ней у Биллинггонов. Тогда, казалось, она с нетерпением ждала своего брака.

Полагаю, ее прельщала мысль о путешествии на другой конец света, это казалось ей настоящим приключением, как и любой другой девушке. А теперь ей пришлось столкнуться с реальностью. И, похоже, она совсем пала духом. Хотя, возможно, единственным способом вынести испытание замужества с Уильямом Грэнвиллом было притупить все свои чувства.

Но я-то что здесь делаю? Если бы только с нами осталась мисс Картрайт, она принесла бы с собой хоть что-то нормальное. Интересно, что бы она сказала об этом доме, о еде в кухне, об этой экономке с пышнами формами…

Я должна выбраться отсюда. Для меня это будет нетрудно. Я могу съездить в городок и выяснить, когда в следующий раз отходит дилижанс в Сидней. Я уеду, проведу пару ночей в гостинице и в первую же среду…

Как я была бы рада увидеть снова Милтона Хеминга! В тот момент я хотела этого больше всего на свете.

Я думала, что ни за что не засну, однако, наверное, очень устала, потому что все же заснула.


Я проснулась рано и с минуту не могла понять, где нахожусь. Потом я оглядела комнату, и воспоминания сразу вернулись, а с ними и неприятное ощущение.

Однако при свете дня все виделось проще.

Грэнвилл сказал нам, что у него есть лошади для верховой езды. Я могла разведать окрестности. Здесь все казалось одинаковым, и легко было заблудиться. Но ведь можно было ставить метки. Приятно будет снова покататься верхом.

Возможно, мне стоит поговорить с Фелисити. Может быть, она тоже решит, что ей надо уехать отсюда, и мы сбежим вместе.

В кувшине осталось еще немного воды, принесенной накануне вечером, и она умылась ею. Судя по всему, здесь придется отвыкать от комфорта. Я оделась и спустилась вниз. Было тихо. Я открыла дверь и вышла наружу.

Утренняя прохлада была очень приятной. Я обошла дом. Мой взор устремился на балкон со сломанными планками; я старалась не думать, что значит быть замужем за таким человеком.

Вдруг ощутила совсем рядом чье-то присутствие.

Я резко обернулась. Это была миссис Мейкен. Должно быть, она видела, как я вышла из дома, и очень тихо подкралась ко мне.

— Дышите свежим воздухом? — спросила экономка.

— Да, сегодня чудесное утро.

— До жары, — заметила она, оценивающе разглядывая меня с головы до ног, словно оценивая.

Миссис Мейкен подняла глаза к балкону.

И тут я услышала смех, какого мне прежде не доводилось слышать. Он был глумливым, почти сверхъестественным.

Я огляделась, пораженная.

Миссис Мейкен ухмыльнулась:

— Кукабарры. Птички, знаете ли. Вот и еще раз. Их две. Они часто летают парами.

— Кажется, они смеются над нами.

— Может, и смеются. Идите в дом, я накормлю вас завтраком. Есть кофе, если хотите. И пресные лепешки у меня готовы.

Я уселась за стол в кухне.

— Когда горит огонь, здесь как в печке, — сообщила мне миссис Мейкен. — Но готовить все же приходится. Мистер Грэнвилл любит поесть.

— Жара, наверное, просто невыносима.

— Не намного лучше, чем снаружи. Иногда мы готовим на улице, перед заходом солнца. Самое лучшее время. И мухи уже не так докучают, хотя и летят на пищу.

Экономка уселась и, опершись на стол локтями, стала наблюдать за мной.

— Вам здесь придется туговато. Здесь все непохоже на Старую страну.

Она недобро улыбалась мне.

А я подумала: «Да, поеду в городок и выясню, когда уходит первый же дилижанс.»


Днем я чувствовала себя немного лучше. Оставив миссис Мейкен, я вышла погулять, а когда вернулась примерно через три четверти часа, Фелисити уже встала, а Уильям Грэнвилл собирался уходить. Он сообщил, что его весь день не будет дома.

— Вам, леди, понадобится немного времени, чтобы освоиться здесь. Милли покажет вам все, что хотите знать, верно, Милли?

Миссис Мейкен сказала, что будет рада.

Как только Уильям Грэнвилл уехал, настроение Фелисити сразу поднялось. Перспектива провести целый день без него принесла ей огромное облегчение.

Я предложила сходить посмотреть на лошадей и, может быть, совершить верховую прогулку.

Фелисити это предложение, казалось, обрадовало.

Мы нашли лошадей и отправились на прогулку. Я подумала, что при других обстоятельствах с удовольствием обследовала бы окрестности. В них, бесспорно, было некое величие. Мне нравилась акация, огромные эвкалипты просто завораживали, и вообще эта дикая природа была необыкновенно притягательна.

— Мне бы хотелось все ехать и ехать, — сказала я Фелисити.

— Ты хочешь сказать — как можно дальше от этого места.

— Ты привыкнешь, — произнесла я. — Просто сначала все кажется странным. Давай посмотрим, сможем ли мы добраться до городка?

— До того места, где гостиница?

— Да. Он не может быть очень далеко.

— Думаешь, сможешь его найти?

— Думаю, да. Здесь есть некое подобие дороги. Мы можем поехать по ней и постараться вспомнить, как ехали сюда вчера вечером. Я помню одно дерево, оно показалось мне выше остальных. Там было несколько серых деревьев, они росли купой. Давай попробуем, будем надеяться, что не заблудимся.

У Фелисити был такой вид, словно ей было безразлично, заблудимся мы или нет.

Я собиралась завести разговор о своем отъезде, но решила, что это может немножко подождать.

— Должно быть, в имении работают много людей, — заметила я.

— Да, наверное. Оно такое огромное. Некоторые живут довольно далеко отсюда. А чтобы объехать его, требуется несколько дней.

— По-видимому, твоему мужу придется проделать это после столь долгого отсутствия.

Фелисити промолчала.

Мне хотелось, чтобы она поговорила со мной, тогда я, возможно, могла бы помочь ей.

К нам приблизился проезжавший мимо мужчина.

— Эй, привет, — поздоровался он. Я узнала Слима.

— Доброе утро, Слим, — отозвалась я. — Эта дорога ведет в городок?

— Эта. Езжайте прямо, мимо рощи призрачных эвкалиптов.

— Я помню их со вчерашнего дня. Спасибо. Слим поехал дальше.

— Он был весьма любезен, — заметила я. — Наверное, они не плохие, когда познакомишься с ними поближе. Фелисити снова промолчала.

— Смотри! — воскликнула я. — Вот он!

— А что мы там будем делать? — спросила Фелисити.

— Разведывать.

Мы подъехали к гостинице, спешились и привязали лошадей.

— Ты собираешься зайти внутрь? — спросила Фелисити.

— Да.

— Зачем, хочешь выпить прохладительного?

— Нет. Я хочу навести кое-какие справки.

Я открыла дверь. В таверне сидели несколько мужчин и пили из кружек. Когда я в сопровождении Фелисити вошла, они все подняли головы.

Я не стала обращать внимания на мужчин и направилась к человеку, стоявшему за стойкой.

— Вы не могли бы сообщить мне, в какое время сюда заходит дилижанс, отправляющийся в Сидней? — поинтересовалась я.

— В дороге время никогда нельзя рассчитать наверное, мисс.

Один из мужчин крикнул:

— В десять, если пораньше, или в одиннадцать — а не то, так в полдень. В дороге никогда не знаешь. Мужчины разразились хохотом.

— То колесо отлетит, — сообщил один из них. — А то вдруг встретят призрак Неда Келли.

Все решили, что это очень смешная шутка, и загоготали.

— Ехать в воскресенье смысла нет, — поведал мне другой мужчина. — По воскресеньям дилижансы не ходят По вторникам тоже. Есть только по понедельникам, средам и субботам. Вот и вся недолга.

— Спасибо. Вы мне очень помогли. И опять это почему-то показалось им очень смешным. Мы вышли к своим лошадям. Фелисити молчала, пока мы отъезжали, затем спросила:

— Ты уезжаешь, да?

— Ну, ведь и не предполагалось, что я останусь здесь жить, правда?

— Я не думала, что ты поедешь так скоро.

— Я еще не уехала. Просто хотела знать расписание дилижансов.

— В доме наверняка его знают.

— Я подумала, что будет лучше, если я выясню сама.

— Эти ужасные мужчины, .. — начала Фелисити.

— Вообще-то они не так уж скверно себя вели. И сказали нам то, что мы хотели узнать. Полагаю, со временем ты к ним привыкнешь. Просто у них другая манера держаться.

— Не думаю, что когда-нибудь привыкну к этой жизни.

— Привыкнешь, привыкнешь.

— Эннэлис, ты ведь не уедешь, во всяком случае, не сейчас?

Я колебалась.

— Возможно, меня не так уж хотят здесь видеть. Я ведь всего лишь гостья.

— По-моему, мой муж… Ты ему нравишься.

— О, я как-то этого не заметила. Полагаю, он не захочет, чтобы я злоупотребляла вашим гостеприимством.

— Обещай, что не уедешь… хотя бы сейчас. Я помолчала.

— Ты же знаешь, я здесь ради того, чтобы найти брата.

— Знаю.

— Здесь я никогда ничего не узнаю.

— Совсем недолго… И ты ведь не уедешь, не сказав мне? Я бы не вынесла, если бы как-нибудь проснулась и обнаружила, что я одна.

— Обещаю, что не уеду, не сообщив тебе.

На этом разговор был окончен. Фелисити очень боялась своего будущего.


Прошло несколько дней. Я начинала кое-что узнавать о том, что меня окружало, и чем больше узнавала, тем горячее становилось мое желание выбраться отсюда.

Много раз я уже открывала рот, чтобы сообщить Фелисити, что должна ехать. А потом вспоминала, что с радостью воспользовалась ее поездкой, чтобы удрать из Англии. И теперь я не могла бросить Фелисити, когда она нуждалась во мне. Вот только одного я не знала: как спасти ее от человека, за которого она вышла замуж. Я просто составляла ей компанию в течение дня.

Я начинала привыкать к жаркому полуденному солнцу, к тучам мух, к запаху жарящихся бифштексов. Казалось, здесь все питались только бифштексами. Вокруг бродили вечно голодные собаки. Они казались очень свирепыми. Я всегда носила собакам объедки, и спустя короткое время они стали ласкаться ко мне. В дом приходило много мужчин, все загорелые дочерна и в соломенных шляпах с лубяными сетками, чтобы отгонять вездесущих мух. Они сидели на кухне, играли в карты и потягивали эль.

Часто еду готовили на воздухе. Огромные ямы набивали бумагой, и мясо жарилось над ними, как в гриле. Капающий с мяса жир поддерживал огонь, мясо они ели полусырым. Мужчины пели песни про вальсирующую Матильду и что-то там насчет кенгуру, а при виде нас у них на лицах появлялось какое-то глумливое выражение — негодование, смешанное с восхищением.

Уильям Грэнвилл часто проводил время с этой компанией. Вечерами они сидели у дома, и я слышала их из своей комнаты. Они хохотали, пели и громко разговаривали, и непрерывно пили.

Я лежала в постели, прислушиваясь к ним, твердя себе, что первым же дилижансом уеду в Сидней. Остановлюсь в отеле до среды, а потом отправлюсь на Карибу.

Но наступало утро, я видела Фелисити и понимала, что не могу пока ее оставить.

Я пробыла в имении уже неделю. Она показалась мне месяцем. Я много ездила верхом. Фелисити всегда выезжала со мной. Часто мне казалось, что она вот-вот доверится мне, но она по-прежнему молчала. Я решила сказать ей, что должна ехать и если ей здесь так не нравится, пусть едет со мной.

Однако я не была уверена, так ли это умно — советовать жене оставить мужа.

А пока эта страна меня просто завораживала. Это был край контрастов. Так много было красоты. Я восторгалась огненными деревьями с коралловыми цветами или серыми с розовой грудкой какаду, которых здесь называли «гала». Это была необыкновенная красота. Но рядом были целые мили земли, поросшей колючим кустарником, рои насекомых, каких нам никогда не доводилось встречать дома — волосатых пауков, маленьких многоножек, забиравшихся в дом, и нескончаемых мух. Милли Мейкен держалась настороженно, ступала бесшумно и, по-моему, терпеть не могла нас обеих, но кто мне не нравился больше всего — так это Уильям Грэнвилл.


После нашего приезда прошла неделя. В ту ночь мужчины как обычно болтали и выпивали. Я слышала взрывы хохота. Была почти полночь.

Я всегда чувствовала себя неуютно до тех пор, пока Уильям Грэнвилл не поднимался в комнату, которую делил с Фелисити, и только после того, как за ним закрывалась дверь, я могла заснуть. Дверь моей комнаты не запиралась, и я боялась, что он явится ко мне.

Грэнвилл взбирался по ступенькам, что-то бормоча себе под нос, и я догадалась, что он выпил больше обычного.

Я услышала, как затворилась дверь спальни. Я вновь говорила себе, что пора готовиться к отъезду, и решила поговорить с Фелисити утром.

Лежа и обдумывая, что ей сказать, я услышала, как открылась какая-то дверь. Я сразу насторожилась. Выскользнула из постели, выжидая, что будет дальше.

Двери закрывались неплотно, и сбоку была щель, сквозь которую был виден коридор. Сердце мое замерло. По коридору шел Уильям Грэнвилл в ночной сорочке, доходившей ему до колен. Я вздрогнула от недоброго предчувствия. Я уже была готова защищаться и подумала: «Ну, нет, утром уезжаю».

Грэнвилл остановился и стал открывать дверь в середине коридора. Это была комната миссис Мейкен.

Он вошел внутрь.

Я прислонилась к двери, тяжело дыша от облегчения.

Все лишь подтверждало то, о чем я уже догадалась. По крайней мере, он не пытался войти в мою комнату.

Стало быть, миссис Мейкен была любовницей Уильяма Грэнвилла, отсюда и ее негодование по поводу вторжения его жены. Это было чудовищно. Под той же крышей и всего за несколько дверей от комнаты, где лежала его жена!

— Этот человек — чудовище, — сказала я себе. Заснуть уже было невозможно. Я закуталась в халат и уселась у окна.

При ярком звездном свете окрестности выглядели очень причудливо. Серые эвкалипты вдали были похожи на призрачных часовых.

Я должна что-то предпринять, подумала я. Мне надо ехать, но я не могу оставить Фелисити без защиты. А потом у меня вдруг возникла идея. Я вынула писчую бумагу и ручку. Было достаточно светло, и я принялась писать:


"Дорогой Реймонд!

Я очень обеспокоена. Здесь что-то очень неладно. Этот брак был большой ошибкой. И дело здесь не просто в том, чтобы приспособиться к новой жизни и новой стране Фелисити напугана. И я понимаю, почему.

Жизнь здесь грубая. Фелисити было бы трудно приспособиться, даже если бы Уильям Грэнвилл был прекрасным мужем. Но этот человек — чудовище. Я знаю, это звучит слишком громко, однако я решительно считаю, что этот так. Он ей неверен. Здесь живет экономка, и я уверена, что она была его любовницей и остается ею. Она ненавидит Фелисити, и в эту минуту, когда я пишу это письмо, а сейчас около часа ночи, он с экономкой. Я хочу уехать, однако Фелисити умоляет меня не делать этого. Не знаю, как смогу оставаться здесь, однако когда я заговариваю об отъезде, у нее чуть не начинается истерика. Она сильно изменилась. По-моему, что-то надо делать. Реймонд, ты был так добр. Ты так помог мне. Что можно предпринять? К сожалению, мисс Картрайт пришлось вернуться домой. Тебе это уже хорошо известно, и у Фелисити нет никого, кто бы мог защитить ее от человека, за которого она вышла замуж. Пожалуйста, помоги ей. Ей нужен кто-нибудь, чтобы присматривать за ней.

Я останусь здесь, сколько смогу, но жить в этом доме очень неуютно. Я чувствую себя не с своей тарелке в присутствии мужа Фелисити и нахожу его очень оскорбительным.

Пожалуйста, Реймонд, это крик души. Посоветуй мне, что делать. Я хочу, чтобы Фелисити тоже уехала, но в ней слишком сильно чувство долга. В конце концов, он ее муж.

Я пишу это письмо в своей комнате, в относительной темноте. Света звезд едва хватает — они здесь яркие — чтобы писать.

Я в отчаянии. Возможно, утром я буду чувствовать себя по-другому, но, по-моему, я должна отправить это письмо независимо от своих ощущений, ибо знаю — придет ночь, и я пожалею, что не сделала этого. Я хочу, чтобы ты знал, что здесь происходит.

Вот, написала тебе, и мне сразу стало легче. Словно поговорила с тобой.

Я немного продвинулась в своих поисках. Кажется, я упоминала в письме, отправленном из Сиднея, что мы познакомились с человеком по имени Милтон Хемминг. Наверное, мисс Картрайт рассказывала тебе о нем. Это он устроил ей проезд до Англии из Кейптауна. Ну, так вот, он вспомнил, что Филип останавливался в отеле на острове, где у Милтона сахарная плантация. Остров называется Кариба. Я думала поехать туда, как только выберусь отсюда, но сначала, если возможно, хочу увидеться с Дэвидом Гутериджем. Он ботаник, с его экспедицией Филип и уехал. В Сиднее я заходила в резиденцию Ботанической ассоциации, там примерно знают, где он и когда вернется — говорят, через месяц. Я бы хотела переговорить с ним до отъезда на Карибу. По словам мистера Хемминга, Филип останавливался в тамошнем отеле. На острове есть отель. Наверное, кто-то должен был его знать. Так что я продвигаюсь, правда, медленно.

Но моя главная тревога, — это Фелисити. Как жаль, что тебя нет с нами. Ты бы знал, как нам поступить.

Как было бы замечательно увидеть тебя и поговорить. Тогда все показалось бы разумным и нормальным.

Надеюсь, письмо получилось не слишком истеричным. Но я действительно беспокоюсь.

Твоя любящая Эннэлис."


Я запечатала письмо.

Завтра среда. Один из тех дней, когда уходил дилижанс, а дилижанс увозил в почту в Сидней, а оттуда — в Англию. Пройдет много времени, пока письмо дойдет до Реймонда, однако его надо было отправить в тот же день, и я должна была попасть в гостиницу к десяти часам. Нельзя было пропустить дилижанс.

Один из пастухов отвозил почту в городок и забирал то, что приходило. Однако это письмо я ему доверять не собиралась. Уильям Грэнвилл мог полюбопытствовать, что это я там написала. Я вполне могла заподозрить его в том, что он вскрывает письма и читает их. Я была уверена, что он ни перед чем не остановится.

Я снова легла в постель. Все то время, что я писала, из коридора не доносилось ни звука, а ведь я была начеку и прислушивалась. Итак, Уильям Грэнвилл проводит ночь с экономкой.

Наконец, я заснула.

Проснулась я рано — наверное, события прошедшей ночи постоянно преследовали меня.

Я спустилась вниз. Миссис Мейкен не было там, как обычно. Очаг не был разожжен. Однако в кухне имелась маленькая спиртовка, так что я сварила себе кофе и вчерашнюю лепешку намазала маслом. Этого должно было быть достаточно. Ко мне присоединилась Фелисити. Мне показалось, что выглядела она немного лучше. В прошедшую ночь супруг не почтил ее своим вниманием, и, видимо, для — бедняжки это было большим облегчением. Я подумала, что она была бы счастлива, если бы муж все свои ночи проводил у экономки. Я заметила:

— Мне вздумалось покататься верхом с утра пораньше. Я написала письмо и хочу отвезти его в город. Сегодня среда, и в Сидней идет дилижанс.

— Я поеду с тобой, — решила Фелисити.

— Хорошо. Тогда переодевайся побыстрее. Мы отправились в путь.

— А почему ты не хочешь поручить письмо кому-нибудь из мужчин?

— Хочу поймать дилижанс. Бог знает, когда он приедет сюда.

— Но ведь ждать пришлось бы всего лишь до субботы.

— А я хочу отправить его немедленно.

Фелисити зашла со мной в гостиницу. Там на конторке, было небольшое отделение, куда складывалась и где выдавалась почта. Когда я отдавала письмо, Фелисити бросила на него взгляд. Стало быть, теперь она знала, что я писала Реймонду. Что ж, в этом не было ничего необычного. В конце концов, мы были помолвлены, хоть и неофициально, так что, вполне естественно, я могла написать ему. Интересно, что бы сказала Фелисити, узнай она, каково было содержание письма.

Отправив письмо, я почувствовала себя лучше. С моих плеч словно частично сняли груз ответственности, хотя пройдет много недель, прежде чем письмо дойдет до Реймонда и еще больше — прежде чем я получу ответ. Но все же я хоть что-то сделала. Я предприняла какие-то действия, а от этого мне всегда становилось легче.


В тот день нам улыбнулась удача. В середине дня в имение приехал молодой овчар-стажер. Это был юный ученик, изучавший австралийские методы овцеводства, и в его обязанности входило объезжать имение и смотреть, чтобы с овцами ничего не случилось, ибо овец было так много, а пастбища — столь обширны, что такие рейды были просто необходимы, чтобы содержать все в порядке. Юноша был очень молод, только-только приехал из Англии и горел желанием освоить бизнес, как я предполагала, в надежде, что когда-нибудь обзаведется собственным имением вроде этого. Он уехал еще до нашего прибытия в сопровождении Уоллу — аборигена, в чьи обязанности входило обучать юношу. Уоллу был одним из самых надежных работников и прослужил в имении три года — для аборигена это считалось много. Говорили, что у них врожденная страсть к бродяжничеству. Это называлось «прогулкой по окрестностям», и в один прекрасный день абориген мог вдруг бросить любую работу без предупреждения, уйти и не появляться месяцами — а порою, и никогда больше.

Уоллу отправился с юношей, и тут вдруг ему пришло в голову «прогуляться». Он бросил молодого человека, оставив его блуждать по незнакомой местности. Вот почему юноша задержался с возвращением.

Уильям Грэнвилл был сильно озабочен рассказом молодого овчара. Юноша мог не знать местности, зато разбирался в овцах. Он обнаружил, что некоторым из них необходима срочная помощь, пока они не погибли, и кроме того, кое-где ограда нуждалась в более серьезном ремонте, чем тот, что он произвел.

Вот нам и улыбнулась удача, поскольку Уильям Грэнвилл собрался ехать в рейд по имению в сопровождении троих мужчин и юного овчара. Он сообщил, что будет отсутствовать целую неделю.

Настроение у меня сразу улучшилось. Целая неделя без него! Я могла немного повременить со своим решением. А в это время мое письмо будет идти к Реймонду.

Уильям Грэнвилл должен был уехать в тот же день, и я с радостью в сердце наблюдала за их отъездом.

Фелисити просто преобразилась. Она словно ожила, и только теперь я поняла, насколько скована страхом она была все это время. Я боялась даже думать, что она пережила за время своего замужества.

В ту ночь я спала мирно. Никаких дурных предчувствий, ни ожидания, когда он окажется, наконец, в своей комнате.


На следующее утро мы отправились верхом. День был прекрасный. Мы объехали городок стороной и направились к ручью. Это было прелестное местечко — оазис среди колючего кустарника. Журчащий ручей поблескивал серебром на солнце, а вдалеке виднелась роща призрачных эвкалиптов.

— Я бы наслаждалась всем этим, — призналась я, — если бы…

Я произнесла эти слова, не подумав. Фелисити закончила:

— Ты хочешь сказать — при других обстоятельствах.

— Мне бы хотелось разведать эту страну. Хотелось бы отыскать Голубые горы и исследовать их. По ту сторону находится Бэтхерст. Говорят, много лет считалось, что горы населены злыми духами, которые никогда не позволят человеку пройти их. А по ту сторону лежит Бэтхерст, и удивительная страна овец.

— Да, — отозвалась Фелисити. — Мне бы тоже хотелось их исследовать.

Она тоскливо смотрела на горизонт. Я хотела завести разговор о своем отъезде, когда Фелисити немного успокоится, но мне как-то не хотелось портить сегодняшний день — наш первый день свободы. Впереди у нас была целая неделя.

— Может быть, однажды нам это удастся, — сказала я.

— Ты ведь собираешься уезжать, да? Фелисити сама затронула эту тему, стало быть, надо было поговорить об этом.

— Ну, мне придется это сделать, верно? Здесь же не мой дом.

— Ты, наверное, вернешься в Англию и выйдешь замуж за Реймонда. По-моему, ты самый счастливый человек на свете.

— Никогда не знаешь, как все обернется.

— Эннэлис, что мне делать?

— Ты о чем?

— Обо всем. О своей жизни. Я не могу выносить этот дом. Не могу выносить… его. Я понятия не имела, что супружеская жизнь такая. Что надо делать такие вещи… я понятия об этом не имела.

— Хочешь поговорить об этом?

— Не могу заставить себя обсуждать. Это неописуемо. Каждая ночь.

— Прошлой ночью, … — начала я.

— Прошлой ночью? — быстро переспросила Фелисити. Я ответила:

— Я все знаю. Я слышала, как он вышел из твоей комнаты. Он отправился к миссис Мейкен. Фелисити кивнула:

— Я была так рада. Я благодарила Бога. Эннэлис, ты даже не можешь себе представить.

— По-моему, могу.

— Я думала…

— Это было жестокое пробуждение.

— Если бы ты только знала! Я ведь думала, это будет прекрасно. Романтично… Но сам Уильям мне никогда не был нужен.

— Я знаю. Ты ведь говорила, что есть другой человек, которого ты любишь.

— Он никогда бы не позволил себе такого. Иногда мне кажется, я сойду с ума. Я просто не могу этого вынести.

— Постарайся успокоиться. Впереди еще целая неделя. Давай подумаем, что мы можем сделать. Поедем завтра в городок. В Сидней уходит дилижанс. Мы можем сесть в него и удрать отсюда.

— Он мой муж, Эннэлис. Я замужем за ним.

— Это не значит, что ты должна терпеть унижения, которым он тебя подвергает.

— Но я же его жена.

— Ну и что ты намерена делать? Оставаться здесь и терпеть?

— Придется. Иногда я думаю, что привыкну… и потом, есть еще миссис Мейкен.

— И ты смиришься с этим?

— Придется.

— Я бы не смогла. Я бы ушла. Не осталась бы и дня.

— Он никогда не позволит мне уйти.

— Я бы не сказала, что он безумно влюблен в тебя.

— Он меня презирает. И, по-моему, презирал с самого начала.

— Тогда зачем?..

— Он приехал в Англию, чтобы найти жену. Ему нужна была какая-нибудь тихая, кроткая девушка и с деньгами.

— Деньги! — воскликнула я.

— Отец оставил мне приличное состояние. Прежде я никогда особенно не задумывалась о деньгах. Уильяму нужны мои деньги, он хочет усовершенствовать имение. Вся эта земля принадлежит ему. Я даже толком не знаю, где она кончается. Он хочет расчистить заросли. Думает, может быть, на ней есть золото. И собирается вести разведку. Видишь, в определенном смысле от меня большая польза, хотя в остальном я такая невежда.

— Ох, бедная моя Фелисити! Теперь я совершенно уверена. Ты должна уехать. Должна обратиться за помощью.

Я была очень рада, что отправила письмо Реймонду. Это будет началом. Жаль, что я не знала всего этого раньше. Я могла бы сообщить ему все. Но я напишу еще одно письмо — настойчивее первого.

— Слушай. Остается только одно. Поехали в городок и закажем места в дилижансе.

— Я не могу уехать, Эннэлис. Я знаю, он найдет меня.

И тогда будет только хуже. Он ни за что не простит мне попытки сбежать. И позаботится о том, чтобы это не повторилось. Я стану пленницей.

— Ты не настолько беспомощна. Я помогу тебе. Мы уедем вместе.

— Тебе хорошо говорить. Он ведь не может причинить тебе вреда. Ох, Эннэлис, ты не представляешь! Когда он входит в спальню, я молю Бога, чтобы случилось что-нибудь ужасное. Пожар, например… все, что угодно, только чтобы спасти меня от него.

— Фелисити, дорогая, это ужасно. Ты должна быть разумной. Я увезу тебя. Ты можешь побыть со мной, а когда я узнаю то, что мне надо, мы можем вместе уехать домой.

— В твоих устах все звучит так просто. У тебя вообще легкая жизнь. Ты такая счастливица. Реймонд любит тебя…

Голос, каким Фелисити произнесла эти слова, подсказал мне правду. Я спросила:

— Реймонд и есть тот человек, которого ты любишь? Фелисити немного помолчала, затем ответила:

— Это более или менее подразумевалось. Все говорили, что он ждет только, когда я подрасту. Мы всегда были вместе. Между нами была особая связь. И все было бы так, как ожидалось, но… он встретил тебя. И влюбился. Ты совсем другая, чем я. Ты умная, а я весьма недалекая. Но… казалось, Реймонду я нравилась такая как есть. Он всегда был так нежен, так опекал меня. А потом он встретил тебя.

Я смотрела прямо перед собой. И просто представляла себе эту картину. Все сходилось самым естественным образом. Бедная, бедная Фелисити! И я повинна в ее несчастье!

— Ох, Фелисити, — воскликнула я. — Мне так жаль… так жаль!

Я увидела, как на ее глазах блеснули слезы.

— Здесь нет твоей вины, — вздохнула Фелисити. — Наверное, он не слишком сильно меня любил. Я была чем-то вроде привычки, и чтобы понять это, ему достаточно было встретить тебя. Если бы только все было по-другому.. А потом все пошло насмарку… и вот теперь — Уильям.

— Ты вышла за него из-за нас с Реймондом, — сказала я. — О, Фелисити, как ты могла?

— Я думала, что должна немедленно уехать. Если бы осталась, мне пришлось бы иногда видеть вас с Реймондом вместе. Мне кажется, я бы этого не вынесла.

— Господи, какая неразбериха! — воскликнула я. — Какая чудовищная неразбериха!

— Ты была так добра ко мне. По-моему, без тебя я бы всего этого не вынесла. Я бы села на лошадь, уехала и заблудилась… или, может быть, утопилась бы в ручье… все, что угодно, только бы выбраться отсюда.

— Теперь я более чем когда-либо уверена, что нам надо уехать.

— Он разыщет меня.

— Не разыщет. Мир велик. А когда мы вернемся в Англию, нам помогут. Реймонд поможет.

— Я не смогу смотреть Реймонду в глаза.

— Вздор! Он твой друг. И очень любит тебя.

— Это тебя он любит.

— И тебя тоже. Тебя многое ждет дома. Ты приобрела горький опыт, но на этом жизнь не кончается. Ты молода. И вся жизнь у тебя впереди.

— Эннэлис, останься со мной. Я без тебя не выдержу.

— Послушай. Давай поговорим спокойно. У нас есть еще неделя, чтобы все спланировать. Откладывать нельзя. Поедем в гостиницу и закажем места на первый дилижанс. Уедем в Сидней. А следующим кораблем — на Карибу. Я уверена, Милтон Хемминг поможет нам. Он будет знать, что нам делать.

— Еще один мужчина, влюбленный в тебя.

— Ты слишком беспечно рассуждаешь о любви, Фелисити. Милтон Хемминг влюблен в самого себя, и, как я полагаю, это всепоглощающая страсть, в которой нет места никому другому.

— А по-моему, он в тебя влюблен.

— Он очень помог нам. И хочет помочь. Он знает, как лучше всего поступить в твоем случае. Тебе незачем это терпеть.

— Как хорошо с тобой разговаривать.

— Будет еще лучше, если мы что-то предпримем. Поехали в гостиницу.

— Не сегодня. Пожалуйста, Эннэлис, оставь это. Может быть, завтра…

— По-моему, надо заказать места как можно скорее. Мы можем не попасть на первый дилижанс. В конце концов, он ведь вмещает всего девять человек. Что если все места уже заказаны?

— Я не могу решиться. Эннэлис, пожалуйста, дай мне время подумать до завтра.

— Хорошо, до завтра. А теперь поехали. У нас впереди еще целая неделя. Давай наслаждаться свободой.

Мне следовало бы знать, что Фелисити будет продолжать колебаться. Она вечно просила дать ей время. Бесспорно, она до смерти боялась мужа; ее покорное смирение перед его скотством меня просто поражало. Я представляла себя в ее положении. Я бы не стала этого терпеть ни одного дня. Правда, для начала я и не вышла бы за него, увидев его грубую чувственность в первую же минуту. Я не сомневалась, что в Англии он вел себя настолько прилично, насколько мог. По-видимому, он родился и вырос в тех же условиях, что и Фелисити, и знал, чего от него ждут. Однако я была уверена, что меня он бы не обманул. В отсутствие мужа Фелисити чувствовала себя в безопасности. Она хорошо спала по ночам, и это многое меняло. Она уже больше не лежала, дрожа, в ожидании его появления. Однако, казалось, Фелисити отупела и была не в состоянии что-либо предпринять.

Я понимала, что Уильям Грэнвилл запросто сумеет подавить ее. Он привез сюда Фелисити с единственной целью — вынашивать его сыновей и служить средством для разработки его земель. И был решительно настроен заставить ее выполнять свое предназначение.

Возможно, Фелисити приходила в голову мысль о том, что если она забеременеет, он на время оставит ее в покое. Ведь экономока всегда была под рукой, готовая, как он выражался, служить ради его удобства. Были, вероятно, и другие женщины. Я видела в имении двух или трех.

Это была невыносимая ситуация, и Фелисити поступала глупо, пуская все на самотек.

Я постоянно разговаривала с ней. Снова и снова доказывала, как легко уехать в Сидней, сесть на корабль до Карибы и попросить совета у Милтона Хемминга. Он будет знать, как лучше всего поступить в этой ситуации. Если Фелисити захочет, мы могли бы посадить ее на корабль, идущий в Англию. Там она была бы в полной безопасности. Я приехала сюда, чтобы навести справки о брате, поэтому я останусь. Но мне-то нечего бояться Уильяма Грэнвилла.

В какие-то моменты казалось, что она послушается меня. Но потом она снова находила себе оправдание: «Он меня разыщет».

Так проходили дни. Три… четыре… пять… а потом я убедилась в том, что Фелисити не согласится уехать. Я бы с удовольствием уехала сама, но она так умоляла меня остаться, и к тому же, из-за того, что она мне рассказала о Реймонде, я считала себя обязанной сделать это ради нее.

Уильям Грэвилл вернулся как-то под вечер. Миссис Мейкен в преддверии его приезда зажарила баранью ногу и напекла множество пирогов. Весь дом сразу изменился. В него вернулась угроза.

В тот вечер в доме было много работников. Они сидели на воздухе, ели и пили.

Уильям Грэнвилл поднялся к себе за полночь.

Я слышала, как он нетвердым шагом взбирается по ступенькам и вваливается в спальню.

Я не могла заснуть, думая о Фелисити, у которой не хватило смелости усколъзнутъ, пока была возможность.

Что-то с ней будет, думала я.

И мне пришло в голову, что в один, прекрасный день она действительно уйдет и заблудится или утопится в ручье. Могло дойти и до такого. Однако скорее всего она смирится, будет рожать одного ребенка за другим, утратит свою прелесть и станет рыхлой, измученной, павшей духом женщиной, терпящей навязанную ей жестокую жизнь и принимающей ее как должное.


Миновала еще неделя. Я пробыла в этом доме уже три недели. Казалось невероятным, что я смогла продержаться здесь так долго. Может быть, в Сидней уже вернулся Дэвид Гутеридж. Что бы ни случилось, скоро я уеду. Я настою на этом. Скажу Фелисити, что либо она едет со мной, либо я прощаюсь.

Однажды вечером в воскресенье я услышала внизу сильный шум. Выглянув из окна, я увидела группу людей, возбужденно переговаривавшихся друг с другом.

Уильям Грэнвилл вышел к ним. Я слышала обрывки разговора:

— У Пикерингов… Бандиты… То-то и оно… Одни женщины… Все мужчины были на работе… миссис Пикеринг и две ее дочки…

— Так ведь они еще совсем девчонки… Сдается мне, одной четырнадцать, другой — тринадцать.

— Вот дьяволы, — выругался один из мужчин.

— Говорят, пятеро их было.

— Пятеро на трех женщин… Господи!

— Разграбили все подчистую… забрали все до последнего пенни… Не известно, выживет ли миссис Пикеринг. Бедная женщина… смотреть, как эти подонки балуются с ее дочками.

— Кто они? Кто-нибудь узнал их?

— Ни одной зацепки. Знают только, что это банда, говорят, разбойничают в округе. Ни одна женщина теперь не может спать спокойно. Так-то вот.

Я отпрянула.

Какая ужасная история! Скажу Фелисити, что надо планировать отъезд немедленно.

Повсюду только и разговоров было, что об этом жутком происшествии. Уильям Грэнвилл съездил в городок и, вернувшись, велел нам с Фелисити спуститься в гостиную. — На столе лежали несколько пистолетов.

Уильям Грэнвилл бросил на меня сардонический взгляд.

— Насколько хорошо вы умеете стрелять?

— Я? Никогда не держала в руках оружия.

— Что ж, тогда придется кое-чему научиться.

Он положил руку на плечо Фелисити. Она чуть вздрогнула. Грэнвилл, видимо, тоже это заметил, потому что, засунул пальцы за ворот ее корсажа, словно наказывая. Фелисити стояла совершенно пассивно.

— А ты, любовь моя, хорошо умеешь обращаться с оружием?

— Совсем не умею.

— Я так и думал. Что ж, придется учиться! Вы ведь слышали, что случилось у Пикерингов. По округе рыскают бандиты. Они грабят и питают слабость к дамочкам вроде вас. Вам бы это не понравилось. Совсем не понравилось. Так что придется учиться стрелять, и если кто-то из них приблизится к вам, придется воспользоваться оружием. Здесь нечего робеть. Они могут явиться среди бела дня. Налетают, когда думают, что в доме одни женщины. А вы пригрозите им пистолетом и, если надо будет, выстрелите. Понятно?

— Да, — отозвалась я. — Понимаю. Уильям Грэнвилл кивнул и ухмыльнулся.

— Вот и отлично, — объявил он. — А теперь я хочу, чтобы вы прямо сейчас начали тренироваться. Я научу вас, как пользоваться пистолетом. Моя дорогая жена скорее всего будет направлять его на себя. Вот, любовь моя, это ствол пистолета — из него стреляют.

Фелисити осталась совершенно безучастной.

— А теперь поупражняемся. Прямо сейчас не откладывая. Берите каждая по пистолету. Теперь они ваши. И будут с вами всюду. Когда ездите верхом и когда сидите дома. Вам придется надеть ремни, чтобы носить их. Ни в коем случае не оставляйте пистолеты, пока этих подонков не найдут. А теперь пошли на улицу. Будем учиться.

Неподалеку от дома к кусту прикрепили металлическую пластину.

Миссис Мейкен тоже была с нами. Она оказалась хорошим стрелком.

Я довольно быстро овладела этим искусством. В глаз быку я, может, и не попала бы, зато все мои выстрелы попадали в пластину.

Грэнвилл похвалил меня:

— Неплохо. Совсем неплохо. Держите вот так. Крепче. — Его пальцы сомкнулись поверх моих. Он знал, что мне противно его прикосновение, и я была уверена, что ему это доставляет удовольствие. В нем было что-то от садиста.

Фелисити все время целилась мимо. Грэнвилл саркастически заметил:

— Нам следует поостеречься, когда у моей дорогой жены в руках оружие.

Когда первый урок подошел к концу, я, по крайней мере, умела заряжать пистолет и обращаться с ним.

— Вам надо упражняться каждый день, — сказал мне Грэнвилл. — Из вас получится хороший стрелок.

— Благодарю вас, — холодно ответила я.

Грэнвилл вернулся в дом. Вид у Фелисити был пришибленный. Ее муж наслаждался, унижая ее, и я была уверена — она боялась его больше, чем бандитов.

Стрельба заинтересовала меня, и я с удовольствием упражнялась. Я спала с пистолетом под боком, так что мне стоило только протянуть руку, чтобы взять его. Выезжая верхом, я пристегивала пистолет ремнем. Поразительно, какое он создавал чувство безопасности.

У меня действительно неплохо получается. Я могла выхватить пистолет и быстро выстрелить, прицелившись всего за несколько секунд. Фелисити же была безнадежна. Она боялась пистолета так же, как и всего остального здесь.

Спустя два дня после нашего урока я вышла поупражняться. В доме было тихо. Фелисити, наверное, спит, решила я. Она часто бывала измученной, мне казалось, больше из-за мужа, чем от жары.

Кто-то подошел и встал рядом со мной. Я знала, что это Грэнвилл, и продолжала стрелять.

— Хорошо, — одобрил он. — Отлично. Вы совсем неплохой стрелок. Впрочем, я так и думал.

Я засунула пистолет за пояс и повернулась, собираясь уйти.

— Вы замечательная женщина, мисс Эннэлис, — заявил Грэнвилл. — И больше подходите для жизни здесь.

— Не согласна, — отрезала я.

— Мне показалось, вы здесь неплохо осваиваетесь.

— Вот уж нет. Я скоро уеду.

— Моя дорогая жена настаивает, чтобы вы остались, не так ли?

— Она очень гостеприимна.

— Надеюсь, я тоже. Это ведь, как вам известно, мое имение. И у меня нет желания, чтобы вы уезжали. Мне нравится, что вы здесь.

— Благодарю вас, — ответила я и сделала шаг по направлению к дому.

Грэнвилл встал передо мной, загораживая мне путь.

— Жаль, что я не встретил вас первой, — заявил он. Я подняла брови, притворяясь, что не понимаю, о чем он говорит.

— До моей дорогой жены, — пояснил он. — Мне следовало сделать предложение вам.

— У вас бы ничего не вышло.

— Ну, не знаю. У наемного общего.

— У нас нет ничего общего, насколько я могу судить.

— Вы мне нравитесь. В вас есть изюминка.

Я сделала еще шаг по направлению к дому, и он схватил меня за руку, вплотную приблизив свое лицо к моему. От сильного запаха виски меня замутило.

По-видимому, я выдала свои чувства, ибо он так стиснут мою руку, что мне стало больно.

— Будьте добры отпустить меня, — потребовала я. Он слегка ослабил хватку, но не выпустил руки.

— Мы могли бы неплохо поразвлечься вместе, — сообщил он.

— Я презираю вас, — отрезала я. — И воспользуюсь первой же возможностью, чтобы оставить этот дом. Грэнвилл расхохотался.

— Никуда вы не уедете, — заявил он. — Когда малютка Фелисити придет к вам со слезами, вы останетесь… еще на денек, потом еще. Я не против. Меня это устраивает. Я высоко вас ставлю. И мне хотелось бы многому научить вас.

— Оставьте это для своих друзей.

Я вырвала руку и вошла в дом. Мне было страшно. Завтра, пообещала я себе, поеду в городок и закажу место в дилижансе.

На душе у меня было очень тревожно. Я уже давно догадывалась, что он положил на меня свой похотливый глаз, но сегодня он впервые заговорил о своих чувствах.

Пора было бежать отсюда.

В ту ночь я ждала в своей спальне, когда он поднимется наверх. Пистолет я держала наготове. Я с ним просто не расставалась.

Я услышала шаги, потом открылась и с грохотом захлопнулась дверь.

Я облегченно вздохнула. А потом поставила перед дверью стул, чтобы сразу проснуться, если он попытается зайти ко мне в комнату. По крайней мере, я буду предупреждена, и… у меня есть пистолет. Я решила выстрелить ему в ногу. Я должна быть начеку.

И тут я услышала, как открылась дверь. Взяв пистолет, соскочила с кровати и заглянула в дверную щель.

В коридоре кто-то был. Нет. Это был не Грэнвилл. Это была миссис Мейкен. Она спокойно прошла по коридору к комнате с балконом. Открыла дверь и вошла внутрь.

Что это могло означать?

Я ждала. Пять минут. Десять.

И тут меня осенило. Она была там… с ним и Фелисити. Это было чудовищно. Нет, это терпеть нельзя. Какие еще оргии затевал этот человек? Он был похотливым, сексуальным извращенцем, причем ненасытным.

Я должна уехать. И Фелисити должна ехать со мной. Я почти не спала в ту ночь. Что бы ни случилось, завтра еду в городок заказывать место.


На следующее утро вид у Фелисити был отрешенный — словно она была не от мира сего. По-моему, она находилась в полузабытьи. Моего воображения не хватало, чтобы представить себе, что происходило в той комнате прошлой ночью. Она не могла продолжать жить с этим человеком. Должна же она это понимать. Я предложила:

— Хочу поехать верхом. Поедешь со мной?

Фелисити кивнула.

Во время прогулки я объявила:

— Фелисити, я определенно уезжаю. Не могу больше здесь оставаться.

— Я понимаю, что ты чувствуешь.

— Ты едешь со мной?

— Не могу, Эннэлис. Я не смею.

— Ты же знаешь, что должна решиться. Мне невыносимо оставлять тебя здесь.

— Мне придется остаться. Как говорится, сама постелила постель, мне и лежать на ней.

— Да незачем тебе это делать. Ты можешь избавиться от этого брака.

— Нет. Я попалась. Я в ловушке.

— Всегда же есть выход. Поедем со мной. Я сегодня закажу нам места, и как только сможем, мы уедем отсюда.

— Не могу.

— Я знаю, что здесь творится. Буду с тобой откровенна. Сейчас не время притворяться. Я видела, как он входил в комнату миссис Мейкен, а вчера ночью…

— Ох, Эннэлис…

— Да, вчера ночью, я видела. Она вошла в вашу спальню и осталась. Ох, Фелисити, это ужасно. Тебе незачем терпеть такое. Можно получить развод. Я спрошу Милтона Хемминга, что делать. Поедем со мной.

— Он будет преследовать нас.

— Не будет.

— Будет. Из-за денег…

— Можно же попытаться. Если мы уедем в Сидней, можем сесть на корабль до Карибы. Я знаю, Милтон Хемминг поможет нам. Он очень хорошо знает свет. И знает, что делать. Никто не должен терпеть того, что ты терпишь. Это чудовищно. И все с этим согласятся.

— Я не могу смотреть людям в глаза, — жалобно прошептала Фелисити. — Мне невыносимо говорить об этом — даже с тобой.

— Это надо прекратить, — заявила я. — Я ему не доверяю. И сама его боюсь. Я не могу оставаться под этой крышей дольше, чем необходимо. Я собираюсь забронировать себе место в дилижансе. Будь разумной, Фелисити. Позволь мне заказать место и для тебя.

— Не могу. Не решаюсь. Он убьет меня.

— Не посмеет.

— Он на многое способен ради денег.

— Ты что, собираешься приговорить себя к тому, чтобы прожить всю жизнь так, как уже попробовала? Милтон Хемминг отчасти предупреждал меня насчет него. Должно быть, у этого человека скверная репутация, если люди в таких отдаленных местах про него прослышали.

— Я страшно боюсь, но буду бояться еще больше, если он узнает, что я заказала место в дилижансе.

— Как он может узнать?

— Ему могут сказать.

— Придется рискнуть, если хочешь уехать отсюда.

— Не могу. Не могу.

— Что ж, Фелисити, тогда мне придется уехать одной.

— Ох, Эннэлис, пожалуйста…

— Я и так долго здесь прожила. Надо отправляться сейчас. Не могу больше здесь оставаться. Я должна выбраться отсюда.

Фелисити закрыла глаза. Я увидела, как на ее лице снова появилось отрешенное выражение. Меня это стало раздражать. Наверное, потому что противоречило моей натуре. Я бы никогда не смирилась с тем, что было мне так отвратительно. Я бы боролась.

Но Фелисити не была бойцом.

Однако сейчас я не должна поддаваться. Я все думала об этом человеке… о его налитых кровью глазах, дыхании, смердящем виски. Я знала, что рано или поздно он обратит свои ухаживания на меня. Я была ловкой, быстро соображала, была сильной. Но он был сильнее.

Я решительно направилась в городок.

Я не смотрела на Фелисити, боясь, что стану колебаться. Мы привязали лошадей и вошли в гостиницу.

У конторки я спросила, как насчет мест в дилижансе.

На субботу все места были заняты. Однако были места в дилижансе, отправлявшемся в понедельник.

— Сколько, мисс? Два?

Я посмотрела на Фелисити, и та покачала головой.

— Одно, — ответила я. — Одно место в дилижанс в понедельник.

Я вышла на солнце, испытывая одновременно огромное облегчение, печаль и обеспокоенность, ибо, хотя мое спасение было близко, я оставляла Фелисити одну.

Еще два дня, и я свободна! Суббота, воскресенье — а потом понедельник. Я поеду в городок пораньше, чтобы прибыть вовремя.

Надо будет попросить Слима отвезти меня — ведь у меня багаж. Он не сможет мне отказать.

Вид у Фелисити был глубоко несчастный. Я пыталась утешить ее, но она лишь твердила:

— Ты уезжаешь. Что со мной будет без тебя?

— Еще не поздно, — говорила я. — В дилижансе, наверное, еще есть место.

Однако Фелисити отказалась.

Я собирала вещи. Спросила Слима, не отвезет ли он меня в понедельник утром в городок, и тот согласился.

Миссис Мейкен поинтересовалась:

— Значит, уезжаете?

Я едва могла разговаривать с ней после того, как увидела ее входящей в чужую спальню. Я не слишком осуждала ее, увидев, как к ней заходит Грэнвилл, ибо давно догадалась об их отношениях. Но у меня вызывало отвращение то, что она могла войти в комнату к нему и Фелисити.

Я холодно отозвалась:

— Да, я и не собиралась оставаться здесь надолго.

— Не сомневаюсь, это миссис Грэнвилл вас уговорила.

— Да, конечно, я оставалась, чтобы быть рядом с ней.

— Какое она робкое создание.

— Здесь все очень не похоже на ту обстановку, в которой она выросла.

— Что ж, глубинка — не место для таких леди, как вы.

Я поднялась к себе, чтобы продолжить сборы. После сегодняшней ночи останется пережить всего одну, твердила я себе. Я мечтала добраться до Сидней. Я приеду вечером. Во вторник зайду в Ботаническую ассоциацию, а потом закажу билет на корабль до Карибы.

Должна признаться, что перспектива увидеть Милтона Хемминга приводила меня в волнение. Я смогу рассказать ему о том, что здесь происходит. Я не собиралась бросать Фелисити. Я должна была помочь ей, даже если она не в состоянии помочь себе сама, и я верила, что Милтон Хсмминг что-нибудь подскажет.


Была просто еще одна субботняя ночь, хотя веселье внизу проходило более шумно, чем обычно. Когда все успокоились и разошлись по своим домам, была уже полночь. Я услышала, как Уильям Грэнвилл поднялся к себе.

Я ждала, прислушиваясь. Подожду, пока он уляжется, а потом лягу сама, не забыв приставить стул к двери.

Прошло десять минут.

Я легла в постель.

Наверное, минут через пятнадцать, я услышала крадущиеся шаги в коридоре. Я села в постели и нащупала пистолет. Надежно зажала его в руке и стала ждать.

Сердце у меня бешено колотилось. Шаги остановились у моей двери.

Стул слегка сдвинулся. Раздался треск, и стул упал. В лунном свете появилась ухмыляющаяся физиономия Грэнвилл а жуткая, похотливая и решительная.

Я выскочила из постели и встала за кроватью, держа в руке пистолет.

— Еще шаг — и буду стрелять, — предупредила я. У Грэнвилла сделался изумленный вид, и он остановился.

— Клянусь Богом, — удивился он. — Вы были наготове и ждали меня.

— Я знаю о вас слишком много. Убирайтесь… если не хотите получить пулю.

— Ах, ты дикая кошка, — сказал он.

— Да. И помните об этом. Сделаете еще шаг в комнату — пожалеете.

— Но вы ведь не сможете в меня стрелять, правда?

— Еще как смогу, и я это сделаю.

— Убить меня в собственном доме — и так хладнокровно.

— В вашем собственном доме, но не хладнокровно. У меня внутри все кипит — так я зла на вас. Вы мне отвратительны. Я вас презираю. Вы не человек. Вы самая низшая форма животного. Думаете, я не знаю, что здесь творится? Я хотела забрать с собой Фелисити, но она не захотела ехать. У нее неверные понятия о чувстве долга. И по отношению к кому? К вам! Называющем себя мужчиной! Отойдите. Только двиньтесь — и я буду стрелять.

Грэнвилл уже стал оправляться от потрясения, испытанного им при виде меня с направленным на него пистолетом.

— Ладно… ладно, — примирительно сказал он. — Я только зашел посмотреть, все ли с вами в порядке. Мне показалось, я слышал какой-то шум. Вроде кто-то бродит вокруг.

— Возможно, к вам направляется ваша любовница.

— Я подумал, это могут быть бандиты…

— Ну, так это не бандиты. Уходите, и если еще ступите ногой в эту комнату, пока я здесь, больше я вас предупреждать не стану. Я буду стрелять.

— Порох! Дикая кошка! Тигрица вы, вот кто. Я бы не сделал вам больно. Вы мне нравитесь. Я мог бы очень полюбить вас. Мне нравятся женщины с изюминкой. Если бы вы только дали себе труд узнать меня поближе…

— Я уже знаю все, что мне нужно знать, и чем больше узнаю вас, тем больше презираю.

— Дайте мне шанс.

— Уходите?

— Вы ведь это не серьезно, правда? Он пытался обойти кровать.

— Серьезно. Еще шаг — и я буду стрелять. И не промахнусь. Вы сами говорили, что я хороший стрелок.

— Это ведь убийство, знаете ли.

— А я буду стрелять вам по ногам. И это будет самообороной. Я всем расскажу, как вы вошли ко мне в комнату с намерением меня изнасиловать. Расскажу, что вы укладываете экономку с собой в постель вместе с женой. Даже в этом диком краю к вам не очень-то хорошо отнесутся, если я расскажу все, что мне про вас известно. И тут я вдруг поняла, что он сдался. В его взгляде мелькнула ненависть.

— Ну, хорошо, сука. Волчица. Думаешь, такая уж ты большая ценность? Убирайся из моего дома. Убирайся сейчас же!

— Утром я сразу же уеду.

— И куда же вы отправитесь? Будете ночевать под открытым небом? Вряд ли это будет удобно для вашей светлости.

— Я уеду в гостиницу. В понедельник я отправляюсь в Сидней. Если там не будет мест, я переночую где угодно… хоть у них в холле… я не стану возражать. Единственное, чего я хочу, это уехать отсюда.

— Ну, и отправляйтесь, — прохрипел Грэнвилл. — Скатертью дорога.

С этими словами он вышел из комнаты, оттолкнув стул и с грохотом захлопнув дверь. Я упала на кровать. Колени у меня подгибались, и теперь, когда мне не надо было собираться с духом, чтобы противостоять ему, руки дрожали так, что я едва удерживала пистолет. Зубы стучали. Если он вернется, смогу ли я бороться с ним?

Я лежала неподвижно, все мои чувства были обострены. Я услышала, как Грэнвилл спустился вниз. Я ждала, прислушиваясь, когда он вернется, и стараясь сдержать дрожь в руках. Завтра я должна уехать. Я узнаю, не могу ли я одну ночь провести в гостинице. Наверняка кто-нибудь приютит меня на одну ночь — а в понедельник утром отправлюсь в Сидней. Этот жуткий кошмар, наконец, кончится.

Что он там делает? Я ничего не слышала.

Прошел час. Руки и ноги у меня перестали дрожать. Я по-прежнему сжимала в руке пистолет.

И тут я услышала его. Он поднимали по лестнице. Я заглянула в щель. Я слышала, как он что-то бормочет про себя, и едва различала его высокую фигуру. Он слегка пошатывался. Наверное, был сильно пьян.

Я следила, как он постоял в нерешительности на лестнице, потом повернулся и пошел в спальню.

Всего через пять минут, а я все еще напряженно ждала, раздался звук выстрела.

Я знала, откуда он донесся, и с пистолетом в руке бросилась по коридору и открыла дверь спальни.

Дверь на балкон была широко распахнута. Я увидела Фелисити. Она стояла на балконе, схватившись за сломанные перила.

— Фелисити! — закричала я. — Что случилось?

Она попыталась заговорить, но не могла издать ни звука. Покачала головой и показала на балкон.

Я увидела, что сломались еще несколько планок, а передняя часть перил почти полностью отвалилась. Я подошла и посмотрела вниз. На земле внизу был распростерт Уильям Грэнвилл. На некотором расстоянии от него лежал пистолет.

Он лежал неподвижно, как огромная кукла, и в его позе было что-то неестественное.

Я догадалась, что он мертв.


В тот понедельник я не уехала дилижансом. Я осталась в доме с Фелисити. Я увела ее из этой комнаты, полной зловещих воспоминаний, и заставила спать на моей кровати. Та была достаточно широка для двоих, а Фелисити была не в том состоянии, чтобы можно было оставить ее одну.

Она отупела; смотрела прямо перед собой, и взгляд ее был остекленевшим. Я начинала опасаться за ее рассудок.

Последовавшие за этим недели запечатлелись в моей памяти весьма смутно. Люди постоянно приходили и уходили. Тело Уильяма Грэнвилла унесли. У него была прострелена голова.

Из Сиднея приехали представители властей и задавали множество вопросов.

Как он упал? — этот вопрос интересовал их больше всего.

Он оперся на перила, и они поддались.

Я была спокойна. Фелисити не рассказала мне, как это произошло, и я боялась ее об этом спрашивать. Я чувствовала, что она впадет в истерику, и тогда неизвестно что может наговорить. Мой мозг сверлила одна мысль: ее терпению пришел конец, и она выстрелила в него. Я хорошо могла понять это. Я и сама готова была застрелить его. Есть предел, до которого нельзя доводить даже самых кротких людей.

Чего я хотела больше всего — это уехать отсюда. И я хотела забрать с собой Фелисити. Что бы ни произошло, все было уже кончено. Мне хотелось успокоить, утешить Фелисити. Я так хорошо понимала, сколько она выстрадала.

Существовала версия, что вокруг бродили бандиты. История, происшедшая у Пикерингов, обсуждалась во всех подробностях, и разбойники были у всех на уме.

Я сообщила, что покойный незадолго перед случившимся заходил ко мне в комнату и сказал, что ему показалось — он слышал бродяг и подозревал, что это бандиты.

Это было, в общем-то, правдой.

Подтвердили, что после истории с Пикерингами, Грэнвилл действительно постоянно следил, не появятся ли бандиты. Как, впрочем, и все.

А все сочли, что он услышал кого-то чужого снаружи, взял пистолет и вышел на балкон. То, что балкон требовал ремонта, было неоспоримым фактом. Одна планка отсутствовала много месяцев. Так что нетрудно было предположить, как все произошло. Грэнвилл выбежал на балкон с пистолетом, позабыв, что перила прогнили; он оперся на них и, падая, прострелил себе голову. Пистолет выбило из его руки, он был найден в нескольких футах от тела.

Еще одна трагедия в глубинке.

Мне казалось, на родине происшествие было бы расследовано более тщательно. Но здесь жизнь была дешева. Люди были пионерами, первооткрывателями новой страны, и связанный с этим риск был слишком велик. Смерть была не такой уж редкой гостьей в этих местах.

Миссис Мейкен рассказала, как нам всем раздали пистолеты после нападения бандитов на Пикерингов. Мистер Грэнвилл, насколько ей было известно, очень заботился, чтобы женщины не остались без защиты.

— Бандитам за многое придется ответить, — заявил один из представителей властей.

А вот я не была уверена, что за смерть Уильяма Грэнвилла должны отвечать бандиты.

Я сказала, что хочу уехать как можно скорее. Миссис Грэнвилл находилась в состоянии шока, и я боялась, что она от него так и не оправится, пока мы не покинем дом, где произошла трагедия.

Но сначала надо было пройти через еще одно испытание — похороны.

Сразу за городком находилось небольшое кладбище, и могила Уильяма Грэнвилла оказалась рядом с могилой миссис Пикеринг, не пережившей нападения бандитов.

Мы стояли вокруг могилы: Фелисити, миссис Мейкен, я и несколько мужчин. Кое-кто проехал много миль, чтобы присутствовать на похоронах. Фелисити очень сочувствовали, и я с тревогой следила за ней, опасаясь, что она утратит спокойствие и выдаст свои истинные чувства.

Все было совершенно не похоже на похороны дома: ни торжественных драпировок, ни одетых в черное служителей на церемонии, ни замысловато украшенных лошадей. Мы постарались надеть как можно больше черного, однако достать новую одежду было невозможно.

— Бедняга, — посочувствовала одна из женщин. — Убила бы этих бандитов. Как найдут их, так линчуют, помяните мое слово. Бедная миссис Пикеринг… ей-то что пришлось выстрадать! А теперь вот — мистер Грэнвилл.

Наше молчание было расценено как выражение скорби. Домой нас в багга доставил Слим.

Оказалось, что Уильям Грэнвилл в расчете на женитьбу на богатой женщине наделал много долгов. Их необходимо было уплатить, а сделать это можно было, только продав имение, после чего оставалось очень немного. Фелисити безучастно согласилась на все, что ей предлагали, и была только рада передать это дело в другие руки. Она сообщила мне, что ей ничего не надо из состояния покойного мужа. Единственное, чего она хотела, — это уехать, и чтобы все было так, словно этот брак вообще не существовал.


Я уложила наши вещи и сделала необходимые приготовления.

Фелисити не хотела оставаться в доме одна, в городок ехать она тоже не хотела. Прибыв туда, я была вынуждена оставить ее на некотором расстоянии. Фелисити не могла выносить соболезнований. Она пребывала в исключительно нервозном состоянии.

Я заказала места в дилижансе на среду. Это было спустя одиннадцать дней после смерти Уильяма Грэнвилла.

Фелисити была совершенно измучена, и я была рада этому, ибо по ночам она спала как убитая. Я обычно сидела у окна, наблюдая за ней, и старалась не рисовать в мозгу картины того, что она пережила в этой комнате.

Балкон починили. Я как-то зашла в ту комнату. Мне она показалась зловещей, ибо мне кое-что было известно о том, что здесь происходило. Я содрогнулась, глядя на коричневатые занавески на французских окнах, выходивших на балкон, большой шкаф, туалетный столик и два стула. Мой взгляд остановился на кровати, и я снова содрогнулась.

Я вышла на балкон и посмотрела вниз. Новые планки ярко выделялись на фоне старых.

Как все случилось? Возможно, однажды Фелисити мне все расскажет.

Спрашивать ее я никогда не стану.

В этом месте таилась какая-то угроза, и она сконцентрировалась в этой комнате. Именно здесь Фелисити пережила свое самое большое унижение.

Я вдруг словно похолодела. В голове у меня покалывало. Может, это то, что называют «волосы встали дыбом»?

Я была не одна.

Я круто развернулась, вцепившись в балкон, как это, наверное, сделал Уильям Грэнвилл. Я по-настоящему ожидала увидеть его в комнате с похотливой улыбочкой на лице.

Я смотрела в загадочные глаза миссис Мейкен.

— А, — сказала она, — решили в последний раз посмотреть на все тут? Я ответила:

— Балкон теперь, похоже, вполне прочен. — Мой голос звучал неестественно, на какой-то высокой ноте.

— Ужасная вещь случилась, — заметила миссис Мейкен. — Этим бандитам за многое придется ответить. Я кивнула.

— Здесь все станет по-другому.

— Да, наверное. А каковы ваши планы, миссис Мейкен?

— Я должна оставаться здесь, пока все не уберут Поверенные попросили. Кто-то же должен здесь быть… а в том виде, в каком сейчас миссис Грэнвилл… — Это прекрасное решение. Но я имела в виду — потом?

— Я получила предложение от очень милого джентльмена из Сиднея. Домоправительницей и все такое Она снисходительно улыбалась мне.

— Я рада, — заметила я.

— А вы уедете. Что ж, для миссис Грэнвилл так будет лучше всего. Она ведь тут так и не обвыклась.

Миссис Мейкен с ностальгическим видом оглядела комнату, но было ясно, что она уже строит планы на жизнь. в доме милого джентльмена в Сиднее.

— Этих людей поймают, — сказала миссис Мейкен. — Уже бросили общий клич. И все настроены как никогда решительно. Подумать только, если бы мистер Грэнвилл не услышал тогда, как они бродят вокруг, он был бы сейчас с нами. Ну, а вы скоро уедете. Вы ведь собирались еще тогда, в понедельник… а потом вам пришлось еще немного побыть здесь, когда все случилось. Но если бы не эти люди…

— Да, конечно. — Я вернулась с балкона в комнату и, чтобы добраться до двери, мне надо было пройти мимо миссис Мейкен. Я все время представляла ее в этой комнате с Фелисити и Уильямом Грэнвиллом.

Миссис Мейкен бросила на меня подозрительный взгляд, и я подумала, уже не читает ли она мои мысли.

Она была очень неприятной особой. Но в среду мы уже будем далеко отсюда.


Наша последняя ночь. Фелисити лежала в кровати, но не спала.

Я сидела на стуле, наблюдая за ней. Кровать в действительности была недостаточно широка для двоих, и мне приходилось спать на краешке, чтобы не потревожить Фелисити.

К тому времени, когда я ложилась, она обычно уже крепко спала. По-моему, она была совершенно измучена страхом и переживаниями. Иногда я засиживалась за полночь у окна, глядя в темноту и думая о времени, проведенном здесь. С момента смерти Уильяма Грэнвилла все стало каким-то немного нереальным. Скоро воспоминания станут смутными: весь этот кошмар, гротеск, ужас, исчезающий из памяти при свете дня, — и мы вернемся к нормальной жизни.

По крайней мере, я надеялась, что так будет.

Сундуки Фелисити уже были отправлены в Сидней, где они останутся на складе до ее возвращения в Англию. Мой багаж и более легкие пожитки Фелисити находились в городке в ожидании погрузки в дилижанс, когда тот прибудет. Нам оставалось взять только ручную кладь.

Я подошла к окну и села. Спать не хотелось. Уеду отсюда — вот тогда и высплюсь.

И тут Фелисити заговорила:

— Почему ты сидишь у окна, Эннэлис?

— Мне не хочется спать. Это наша последняя ночь здесь, Фелисити. Я испытываю такое облегчение от того, что мы уезжаем вместе.

— Ох, Эннэлис, это было так ужасно, когда ты собралась уехать без меня.

— Я знаю. Но я должна была это сделать.

— Я понимаю.

Последовало короткое молчание, затем Фелисити произнесла:

— Все кончено. Даже как-то не верится.

— Осталось лишь завтрашнее утро. Мы уедем вовремя, чтобы попасть в дилижанс.

— И распрощаемся с этим местом навсегда.

— Навсегда. И тут же выбросим его из головы.

— Ты думаешь, нам это когда-нибудь удастся?

— Следует попытаться.

— Тебе легко.

— Со временем и тебе будет легко.

— Я никогда этого не забуду, Эннэлис.

— Наверное, воспоминания будут возвращаться. Но они будут становиться все слабее… все более далекими.

— Вряд ли это когда-нибудь произойдет — особенно, о той ночи.

— Да, конечно, на какое-то время… Но когда ты уедешь отсюда, они потихоньку рассеются. Обязательно, обещаю тебе.

— О той ночи — нет. Это останется навсегда — отпечаталось в моей памяти. Я этого никогда не забуду.

Я молчала, и Фелисити продолжала:

— Все было не так, как говорили, Эннэлис.

— Не так, — отозвалась я.

— Это было не так. Мне надо с кем-нибудь поделиться. Я не могу держать это в себе.

— Если тебе необходимо с кем-то поделиться, лучше расскажи мне.

— В ту ночь… он поднялся наверх… смеялся про себя. Он выпил много виски, но не был пьян… не так, как потом. Он вышел… я подумала, что к миссис Мейкен. Ты же знаешь, он часто ее навещал.

— Да, я знаю.

— Он все время твердил, насколько она лучше меня… Но об этом я говорить не могу.

— И не надо.

— Но я должна рассказать тебе. Мне кажется, как только я расскажу, я смогу перестать об этом думать. по крайней мере, так много.

— Ну, так рассказывай.

— Его долго не было. Я решила, что он останется там на ночь. Обычно он так и делал. Мне это нравилось. Было так хорошо, когда его не было. Я была благодарна миссис Мейкен за то, что она настолько лучше меня… в этих вещах.

— Ох, Фелисити, — воскликнула я. — Мне совершенно все равно, что тебя от этого кошмара избавило. Я рада, что это случилось.

— Я тоже рада. Это нехорошо, но я рада, что он умер.

— Мир станет только лучше без него и таких, как он. Порадуемся, что он больше в нем не живет.

Фелисити вздрогнула и неожиданно села в постели, устремив глаза на дверь.

Я успокоила ее:

— Он не может войти. Он мертв. Ты же не боишься его призрака, верно?

— В этом доме — боюсь. По-моему, один из эвкалиптов станет серым, и он поселится там.

— Я бы не стала об этом беспокоиться. Ты ведь будешь далеко. Со временем ты вообще забудешь о существовании этого места.

— Дома, — произнесла Фелисити, — там совсем другой мир.

— Теперь уже недолго осталось. Ты сядешь на корабль и очень скоро будешь дома. А я пока не уеду. Мне надо многое сделать.

— Я знаю. А я тебя задержала, да? Я хочу остаться с тобой, Эннэлис.

— Вот и хорошо. Будем вместе. Это будет здорово.

Поедем на Карибу.

— Да… да… пока я с тобой. А со временем мы вместе вернемся домой.

Теперь Фелисити снова легла — она улыбалась. А потом сказала:

— Но я должна рассказать тебе о той ночи.

— Тогда продолжай. Рассказывай.

— Я не успокоюсь, пока не расскажу. Хочу, чтобы ты сказала мне, что я не злодейка.

— Ну, разумеется, не злодейка. Что бы "ни случилось, он этого заслуживал.

— Так вот, он вернулся в комнату. Я спала. Я была такой уставшей, Эннэлис. Я все время была уставшей. Эти ужасные ночи…

— Не думай о них. Просто рассказывай, и все.

— Он вернулся. Спустя долгое время… Наверное, прошло уже больше часа. Он был ужасно пьян. И выглядел жутко. Он заорал: «Просыпайся. Теперь я на тебе отыграюсь». Да… так и сказал. У меня мелькнула мысль, что он поссорился с миссис Мейкен. А потом в моем мозгу словно что-то щелкнуло. Я больше не могла этого выносить. Я оттолкнула его. Я смогла это сделать только потому, что он был сильно пьян. Я выпрыгнула из постели, схватила пистолет — тот, что надо было все время носить с собой — и сказала: «Если вы до меня дотронетесь, я застрелюсь».

— О нет, Фелисити!

— Да… да… Он расхохотался мне в лицо. Я не очень хорошо представляла, что буду делать. Но выносить его я больше не могла. Это было слишком низко, слишком унизительно. Я это просто ненавидела. Ненавидела его и из-за этого — себя. Я чувствовала себя нечистой… недостойной жить. Он бросился за мной, и я выбежала на балкон. Он хохотал. Он был очень пьян. А потом вдруг… может быть, это я толкнула его. Не знаю. Плохо помню. Балкон поддался… пистолет выстрелил… вывернулся из моих рук и со стуком упал вниз… а он лежал рядом… весь был залит кровью. Я закричала… тут ты и вошла.

— Понимаю, — отозвалась я.

— Правда? Ведь это я могла сделать тот выстрел, от которого он умер.

— Это была борьба, и пистолет выстрелил. Перестань об этом думать. Что бы ни случилось, ты не виновата.

— Правда, не виновата?

— Правда, правда. И ты должна помнить об этом.

— Хорошо. Мне теперь стало настолько легче, после того, как я тебе рассказала. Наверное, мне надо было сообщить тем людям, но как я могла это сделать, не объясняя того, о чем не хотела говорить?

— Лучше пусть будет так, как оно есть. Он умер. И все кончено. Ты свободна, Фелисити, свободна! Вот об этом тебе и надо думать.

— Спасибо тебе, Эннэлис. Я так рада, что ты здесь.

— Ну, что ж, мы будем вместе… а со временем отправимся домой.

— Это будет чудесно. Домой. Напрасно я вообще оттуда уехала.

— Ты будешь любить свой дом еще больше, вернувшись туда. Подумай только: завтра мы уйдем из этого дома, покинем эти места навсегда.

— Это замечательно. Буду думать только об этом. И постараюсь забыть. Теперь я выговорилась, и это мне очень помогло.

Фелисити замолчала и через некоторое время уснула.

Я не стала ложиться. Сидела на стуле и дремала. Я видела, как за окном занялся рассвет — великолепный рассвет дня нашего отъезда.


На следующий день мы тряслись по дороге в Сидней, и с каждой минутой у меня поднималось настроение. Кошмар закончился, думала я. Теперь мы можем продолжать жить дальше.

Мы прибыли вечером, и я с облегчением узнала, что в «Короне» есть номер. Мы хорошо поужинали и как следует выспались. Утром мы чувствовали себя совсем свежими.

Первым делом, мне надо было зайти в Ботаническую ассоциацию. Я ушла, оставив Фелисити в отеле.

Меня ждали хорошие новости. Дэвид Гутеридж вернулся из экспедиции в Сидней.

Ему сообщили о моем первом визите, и он попросил дать мне его адрес, когда я зайду еще раз. Это было большой удачей, и я была счастлива.

Дэвид остановился в небольшом отеле неподалеку от «Короны», и я немедленно отправилась к нему. Мне снова повезло. Дэвид Гутеридж оказался на месте.

Он тепло принял меня. Я познакомилась с ним, когда они с Филипом готовились к отъезду, так что мы не были вовсе чужими друг другу.

Дэвид Гутеридж провел меня в небольшую комнату, и мы сели, чтобы поговорить.

— У нас нет вестей от Филипа… уже очень давно, — заговорила я.

— Странно, — отозвался Дэвид. — И я о нем ничего не слышал. В свое время я наводил справки, но никто ничего не мог мне сообщить.

— А где вы наводили справки?

— В отеле на одном из островов — самом большом в архипелаге. Кариба.

— Ах, да… Я действительно слышала, что он туда ездил.

— По-видимому, на время этот остров стал его резиденцией.

— И что? — с жаром спросила я.

— Филип был полон решимости отыскать какой-то остров, верно? Я помню, у него была карта, но самое таинственное было то, что на том месте, где, судя по карте, должен был находиться остров, его не оказалось. И на других картах тоже. Но Филип был уверен, что остров где-то существует, и собирался отыскать его.

— Когда вы слышали о нем в последний раз?

— Вообще-то, на Карибе. Там находится сахарная плантация… и на каком-то другом острове, по-моему, тоже. Да, там я в последний раз и слышал о нем. Мне сказали, что он внезапно уехал.

— В смысле, из отеля?

— Да… из отеля. Это все, что я могу сообщить вам. Филип останавливался там. Некоторое время он там жил, потому что предполагал, что остров находится где-то по соседству. По-видимому, он просто уехал, и больше о нем никто не слышал.

— Понятно.

Дэвид скорбно посмотрел на меня:

— Боюсь, что от меня вам мало помощи. Ведь это все, что я могу сообщить вам. Прошло уже много времени, не так ли?

— Больше двух лет.

— И это с тех пор, как он исчез!

— Да. Однажды он написал нам… вот и все известия, какие мы от него получили. И я решила приехать сюда сама и все выяснить.

— Но у вас пока не очень получается.

— Да. Единственное, что я узнала — это то, что он был на Карибе. Мне рассказал об этом человек, с которым я познакомилась на корабле по пути сюда.

— Я провел некоторое время на Карибе. Практически весь остров принадлежит владельцу сахарной плантации. Он там — что-то вроде большого белого вождя.

— Это, наверное, тот, с кем я познакомилась. Милтон Хемминг.

— Да, это он.

— Он очень помог мне и дамам, с которыми я ехала вместе.

— Кариба, по-видимому, последнее место, где видели Филипа.

— И у вас нет совсем никаких предположений о том, куда он мог оттуда отправиться?

— Боюсь, что нет. Разве что отплыл куда-то на лодке. В этой части мира часто налетают сильные ветры, и у маленьких лодок почти нет шансов уцелеть.

— В таком случае, странно, что он никому не сообщил о том, что собирается отплывать.

— Он вполне мог это сделать.

— Я думала, может быть, кто-нибудь в отеле сумеет пролить свет на его исчезновение.

— Возможно. Если я что-то узнаю, мисс Мэллори, я свяжусь с вами. Вы ведь отправляетесь на Карибу, верно? И остановитесь в отеле. Он ведь там один. Если я что-то услышу или вспомню, я вам напишу.

— Вы очень добры.

Дэвид Гутеридж испытующе посмотрел на меня:

— Боюсь, вы поставили перед собой трудную задачу.

— Я к этому готова. Но я твердо решила выяснить, что случилось с моим братом.

— Желаю удачи, — тепло напутствовал меня Дэвид.

Он пожал мне руку и предложил проводить до «Короны».

В следующую среду мы с Фелисити отправились на Карибу.

ОСТРОВ КАРИБА


Мы Прибыли на Карибу утром в четверг. Всю ночь мы с Фелисити просидели на палубе, подремывая. Я чувствовала себя спокойнее, чем когда-либо с тех пор, как кончился этот кошмар. Море было гладким, время от времени я замечала в воде фосфоресцирующий блеск — причудливо красивый. Южный крест в небе и мириады звезд напоминали мне, как далеко я сейчас от дома. Но мы плыли на Карибу, и там я надеялась что-нибудь выяснить о Филипе и… там я увижу Милтона Хемминга.

Жизнь была полна приключений — иногда ужасных, но я верила, что ничто из уготованного мне в будущем не может быть страшнее ужасных событий, только что пережитых нами.

Я бросила взгляд на Фелисити: ее глаза были закрыты. С тех пор, как она призналась мне в том, что в действительности произошло в ту ночь, в ней произошла перемена. Казалось, тяжелый груз хоть немного перестал давить ей на плечи. Бедная Фелисити! То, что она выстрадала, пережить просто невозможно. Я могла только благодарить Бога, что все уже закончилось — независимо от того, каким способом.

А теперь перед нами… Кариба и Милтон Хемминг.

Солнце встало так же внезапно, как и зашло, воды утратили свой таинственный темный блеск и в утреннем свете были прозрачными.

И тут я увидела острова. Их было четыре… и, да, еще один, чуть на расстоянии, отдельно от других. Когда человек в море видит землю, это волнующий момент, и я могла хорошо представить себе возбуждение, которое должны были испытывать первооткрыватели, плававшие по неизведанным морям.

Когда мы подплыли поближе, я разбудила Фелисити.

— Смотри, Фелисити. Мы почти приплыли. Мы стояли рядом, опираясь на поручни. Я посмотрела на подругу. Та улыбалась. Я накрыла ее руку своей.

— Ты выглядишь гораздо лучше, — заметила я.

— Мне уже спокойнее. Пока я тут сидела и дремала, я совсем не видела снов. Это был… ну, покой.

— Теперь так и будет.

— Спасибо, — сказала Фелисити. — Я никогда не забуду того, что ты для меня сделала.

Я на мгновение задумалась: если бы не я, этого никогда бы не случилось. Ты бы вышла за Реймонда, если бы не появилась я. И этого эпизода никогда бы не было.

Насколько все сложилось бы по-другому для Фелисити! Я представляла ее замужем за Реймондом, как она становится хорошей женой и матерью, живет небогатой событиями жизнью и даже во сне не может вообразить, что на свете существуют люди вроде Уильяма Грэнвилла.

Мне впервые пришло в голову как подходят друг другу Реймонд и Фелисити и как они продвигались бы к браку, если бы не я. Из Реймонда вышел бы идеальный муж… для любой женщины.

Странно, что я, собиравшаяся сама за него замуж — правда, придумывая различные предлоги, чтобы отдалить свадьбу — размышляла о том, что он может жениться на другой.

Но передо мной была Кариба. Начиналось новое приключение, и я пообещала себе, что оно будет прекрасным. Я добьюсь того, за чем сюда приехала.

Острова были зелеными, покрытыми пышной растительностью. В тот момент над ними из-за жары повисла дымка.

— Вон тот остров, похоже, чуть в стороне, — показала Фелисити.

— Да. Остальные находятся очень близко друг к другу. На каком расстоянии, как ты думаешь? Их разделяют не больше полумили. За исключением того единственного. Интересно, как он называется и есть ли там люди.

Мы приближались к самому крупному острову — Карибе, нашему месту назначения. В маленькой гавани кипела жизнь. Мы бросили якорь. Как и ожидалось, море было слишком мелким, чтобы корабль мог подойти к берегу, и нам предстояло добираться туда на лодках.

К нам устремились маленькие лодочки. В них находились улыбающиеся мальчишки, кричавшие на ломаном английском, чтобы им бросили монетки, а они будут за ними нырять. Мы бросали мелочь в воду, такую прозрачную, что было видно дно.

Мы смеялись, наблюдая за гибкими коричневыми телами, извивающимися в воде, как рыбки. Находя монету, мальчишки с победным видом показывали ее нам, бросали в лодку и кричали:

— Еще! Еще!

Так продолжалось некоторое время, пока нам не велели собраться внизу, чтобы отправиться на берег.

Мы с некоторой опаской спустились по веревочной лестнице в лодку, и спустя короткое время нас уже везли к берегу.

Меня охватило сильнейшее возбуждение. Этот остров был последним местом, где, как было известно, побывал Филип. Кто-нибудь здесь наверняка что-то знает.

Солнце поднималось все выше, и уже становилось ощутимо жарко. Я разглядела большое здание и решила, что это и есть отель.

Это вовсе не был необитаемый остров, каким я его себе представляла. Должно быть, здесь проживала процветающая община. Док был забит большими ящиками, что было естественно, поскольку в этот день прибывал корабль из Сиднея, и эти ящики надлежало погрузить и отправить, скорее всего, в самые различные порты мира. Я увидела связки зеленых бананов и каких-то фруктов, названия которых не знала. В гавани были люди всех цветов кожи — черные, коричневые, белые. Казалось, все носятся вокруг и создают много шуму., — Мы отправимся прямо в отель. Кто-нибудь из этих людей расскажет нам, как туда добраться, — как туда добраться.

Лодка была уже почти у берега. Один из двух огромных чернокожих, правивших лодкой, соскочил в воду и закрепил ее.

А потом поднял нас, чтобы мы не замочили ноги.

Я услышала крик это он проталкивался сквозь толпу к нам. Я заметила, как на загорелом лице блеснули белые зубы.

— Я думал, вы никогда не приедете, — сказал он.

Я просто как дурочка разволновалась, и мне в голову пришла безумная мысль, что все мои тревоги уже позади.

Милтон командовал всеми. Где наш багаж? Он присмотрит за ним. При звуке его голоса, казалось, все вытягивались по струнке.

Я рассмеялась, ощущая себя счастливой. И сказала ему:

— Вы действительно большой белый вождь.

— Здесь только таким и можно быть. Он взял за руку меня и Фелисити.

— Бедные девочки, вы, наверное, совсем измучились. Это утомительное путешествие, я знаю, и бессонная ночь.

— Мы подремали, правда, Фелисити?

— На палубе было так мирно, и ночь была чудесной.

— Вам повезло. Бывает и наоборот. А теперь я велю отправить ваш багаж и отправить в дом.

— В какой дом?

— В мой, конечно. Вы мои гостьи.

— Нет, нет, — возразила я. — Мы остановимся в отеле.

— И слышать об этом не хочу.

— Но я настаиваю. Очень мило с вашей стороны, что вы так гостеприимны, но мы должны остановиться в отеле.

Мне надо очень многое сделать, и я хочу жить в отеле.

— Я ждал вас каждую неделю, когда приходил корабль. Я приготовил вам комнату. Я ведь не знал, что вы тоже приедете, миссис Грэнвилл.

— Это долгая история, и она может подождать, — объявила я. — Мы остановимся в отеле.

Милтон бросил на меня обиженный взгляд.

— Вижу, мне ничего другого не остается, как везти вас в отель, — разве что притащить в свой дом силой.

— Решительно ничего другого.

— Возможно, мне удастся уговорить вас навестить меня, пока вы здесь.

— Спасибо. И, пожалуйста, не считайте меня неблагодарной. Я очень ценю вашу доброту и помощь, оказанную нам раньше… Но я должна жить в отеле. Мы какое-то время не хотим находиться в доме. С мистером Грэнвиллом случилось нечто ужасное.

Милтон был поражен. Стало быть, до Карибы новость еще не дошла. Я полагала, что в свое время там все станет известно, но пока еще прошло слишком мало времени.

— Несчастный случай, — объяснила я, глазами умоляя его ничего больше не говорить об этом в присутствии Фелисити.

— Мне очень жаль, — обратился к ней Милтон.

— Будет очень любезно с вашей стороны, если вы поможете нам добраться до отеля, — быстро вставила я. — Полагаю, одно ваше слово — и с нами будут обходиться самым лучшим образом.

— Пошли, — ответил он. — Это ваша ручная кладь? — И крикнул одному из мужчин:

— Отвезите это в отель!

— Да, хозяин, — откликнулся тот.

— А теперь пошли. Это здесь… прямо у кромки воды.

— Большое белое здание с балконами? — Я запнулась, бросив взгляд на побледневшую Фелисити.

— Именно, — ответил Милтон. — Там довольно удобно. Внутри прохладнее. Я позабочусь о том, чтобы вам отвели удобные комнаты.

Он взял меня за одну руку, Фелисити — за другую. Это был почти королевский выход. Люди почтительно расступались, пропуская нас.

— Похоже, здесь на острове вы король, — заметила я.

— Я правлю всем, что вижу. — Милтон покосился на меня и сделал гримасу. — А, впрочем, не всем.

Мы поднялись по трем ступенькам, ведущим к двери. Чернокожий мальчуган бросился открывать се, и мы вошли в холл.

За конторкой сидела женщина с почти белой кожей — квартеронка, догадалась я.

— Доброе утро, хозяин, — поздоровалась она.

— Я привел двух гостей, Роза, — сказал Милтон. — И хочу, чтобы им отвели лучшие комнаты в отеле… по фасаду с балконами, выходящими на гавань. — Он обернулся к нам. — Вам это будет интересно. Гавань очень оживленная, там всегда что-то происходит.

— Сейчас свободна только одна, хозяин.

— Хорошо, давайте эту и соседнюю.

— В ней нет балкона. Я спросила Фелисити:

— Тебе бы она подошла, да?

— Да, да, — поспешно отозвалась та.

— Вам будет хорошо на балконе в прохладный вечер, — сообщил мне Милтон. — После захода температура воздуха совсем другая.

— Ну, хорошо, Фелисити может посидеть у меня на балконе, если захочет. Пусть будут эти две комнаты.

— Что ж, решено, — отозвался Милтон. — Сегодня вечером, дамы, вы обедаете у меня. Я дам вам на отдых весь день. Вам это необходимо с дороги. Я заеду за вами в семь. А пока отдыхайте. Я сейчас осмотрю комнаты, чтобы убедиться, что они вам подходят.

— Да, хозяин, — сказала девушка, делая знак человеку в ливрее.

— Доброе утро, хозяин, — поздоровался тот.

— Доброе утро, Джеко.

Когда мы поднимались наверх, я заметила:

— Похоже, на этом острове вы заправляете всем.

— В таких особых случаях, да.

— Звучит просто устрашающе.

— Мне это нравится — внушать благоговейный ужас. Я очень радуюсь этому… но еще более я счастлив оттого, что вы, наконец, приехали.

Нас отвели в комнаты. Они были просторными с большими двуспальными кроватями, шторами, защищающими от солнца и маленькими циновками на натертом полу. Над кроватями висели сетки.

— Никогда не забывайте ими пользоваться, — посоветовал Милтон. — А не то к утру вас съедят живьем. Местная флора приведет вас в восторг, но что касается фауны — это другое дело. И в дневную жару держите шторы опущенными.

Он открыл окна, выходящие на балкон.

— Ну, вот. Видите, какой прекрасный вид на гавань. Это очень интересно вечером, когда солнце уже зашло. Тогда можно здесь посидеть. Вам понравится.

Я вышла на балкон и огляделась. Фелисити колебалась. Я взяла ее за руку и втащила за собой.

Я положила руку на чугунные перила. Они были крепкими и прочными. Я почувствовала, что Фелисити слепо дрожит, и мы вернулись в комнату.

— Вам надо бы перекусить, — заметил Милтон. — Я скажу, чтобы вам прислали.

— Обо всем-то вы думаете, — отозвалась я.

— Я так долго ждал этого дня, что у меня было много времени подумать обо всем. Что вас так задержало?

— Я вам как-нибудь расскажу, — многозначительно пообещала я.

Милтон все понял.

— А теперь, — объявил он, — я вас покидаю. Я приеду в семь часов и отвезу вас к себе домой. Если что-то понадобится, просто скажите. Я велел присматривать за вами.

— Какое утешение иметь столь могущественного друга.

— Я твердо намерен сделать ваше пребывание на моем острове приятным.

— Спасибо, вы очень добры.

Он взял мою руку и крепко сжал. Его глаза сияли. Не было никаких сомнений, что он очень рад моему приезду. Когда он ушел, я бросила взгляд на Фелисити.

— Ну, вот, наконец, мы и здесь.

— Он так добр к нам.

— Он ведь помогал нам еще на корабле, правда? Помнишь, как он все устроил для твоей тетушки? Фелисити кивнула:

— Я всегда считала, что он хочет от нее отделаться.

— С чего бы это?

— Чтобы иметь больше возможностей общаться с тобой. А тетя Эмили постоянно была рядом — она ведь была нашей дуэньей.

— Она сама хотела уехать.

— Иногда мне кажется, он помог ей так думать. Я рассмеялась:

— Он очень властный человек.

— Хорошо, что он на нашей стороне. Не хотела бы я иметь его своим врагом.

В комнату вошла высокая негритянка с подносом. На нем были маленькие рогалики и тарелка с фруктами — манго, бананами и ананасами. Было и кокосовое молоко.

Все было очень аппетитным — именно то, что нам нужно.

Когда мы покончили с едой, я предложила Фелисити распаковать чемоданы и немного поспать.

Фелисити согласилась.

Я отправилась с ней в ее комнату. Шторы были опущены, не впуская солнце. Я была рада, что в комнате нет балкона, и ничего не будет напоминать Фелисити об ужасных событиях.

— Я действительно устала, — сказала она.

— Тогда поспи сначала, — посоветовала я. — А распакуешь все потом.

— А ты будешь в соседней комнате?

— Конечно.

— Ты не уйдешь, не сказав мне?

— Обещаю, что нет. Если я тебе понадоблюсь, зайди в соседнюю комнату.

Я поцеловала подругу и отправилась к себе, я вышла на балкон. Корабль будет стоять в гавани еще несколько дней, пока будут грузить товар, и отправится в Сидней так, чтобы успеть к рейсу в среду.

Я прислушивалась к шуму и суете, наблюдала за ярко одетыми женщинами в развевающихся платьях. У многих вокруг шеи были ожерелья из цветов, и у большинства — длинные черные волосы. Женщины были красивы и двигались с исключительной грацией. На мужчинах было мало одежды, и она были менее привлекательна. Большинство были в одних набедренных повязках. Они суетились, громко кричали.

Это была колоритная, завораживающая картина.

Я вернулась в комнату и немного разобрала багаж. Но тут поняла, что по-настоящему устала. Я легла в кровать и очень скоро заснула.

Я проснулась около пяти и вспомнила, что в семь за нами собирался заехать Милтон, чтобы отвезти нас к себе в дом.

Я встала и постучала в дверь Фелисити. Та по-прежнему спала, и меня поразило спокойствие ее лица. Я обрадовалась. Теперь она забудет, сказала я себе. Этот остров — самое лучшее место, чтобы забыть.

Я села у кровати и тихонько позвала подругу:

— Это я, Эннэлис. Тебе известно, сколько времени? Она открыла глаза, и в них я увидела проблеск ужаса. Должно быть, на мгновение Фелисити представила, что находится в той спальне, которую делила с мужем.

— Все в порядке, — поспешно успокоила ее я. — Мы на Карибе. Ты хорошо поспала, и я тоже. Нам был необходим отдых.

Фелисити села.

— Сколько времени?

— Около пяти.

— Он приедет в семь.

— Да, надо одеваться. Ты подумала о том, чтобы повесить одно из платьев?

— Да, голубое. Я его ни разу не надевала в…

— Оно бы там не подошло. Но теперь ты уже не там…

— Я оставила большую часть того, что носила там. Не хочу их больше даже видеть.

— А где голубое платье? А, вижу. Оно прелестно.

— Он на меня даже не посмотрит. Он все время смотрит только на тебя.

— По-моему, он все замечает.

— Похоже, он здесь человек влиятельный.

— Это его остров. Ему принадлежит плантация, а сахарный тростник, как я полагаю, — основная отрасль здесь, так что все от него зависят.

— А что ты наденешь?

— Красное.

— Оно очень яркое. Здесь вообще все очень ярко одеваются.

— Это идет к цветам и всему остальному.

— Как долго мы здесь пробудем, Эннэлис?

— Ты так стремишься вернуться домой?

— По-моему, я не буду чувствовать себя в безопасности, пока не попаду домой.

— Ты же знаешь, зачем я приехала. Я собираюсь выяснить все о брате. Как только все узнаю, я буду готова к отъезду. Но если ты хочешь уехать раньше…

— Нет. Я не вынесу поездки назад в Сидней, посадки на корабль…

— Ты же видела Милтона Хемминга за работой. Осмелюсь предположить, что он все для тебя устроит и сделает так, чтобы все прошло без сучка, без задоринки.

— Нет, нет. Я хочу быть с тобой. И мне кажется, мне здесь понравится. Я действительно считаю, что мне необходимо время… побыть вдали от всего… чтобы немножко прийти в себя — до того, как я поеду домой.

— Ну, тебе еще предстоит долгий путь по морю.

— Мне бы хотелось чтобы со мной была ты. Я останусь с тобой, и, надеюсь, ты скоро все узнаешь о Филиппе.

— Я тоже надеюсь. А теперь я должна идти одеваться, и ты — тоже. Можно попросить прислать нам горячей воды. Посмотрим, что можно сделать.

— Эннэлис!

— Да?

— Как чудесно, что мы уехали, убежали от всего этого.

Я согласилась.


Милтон приехал за нами в семь и отвез в свой дом в экипаже, весьма напоминавшем багги, на которых мы ездили в Сиднее, только гораздо более нарядном. Экипаж был тщательно отполирован, и его везли две великолепные лошади.

— Я им редко пользуюсь, — сообщил нам Милтон. — Проще ездить верхом. Вам тоже понадобятся лошади для верховой езды. Я велю прислать вам двух в отель.

— Вы нас просто ошеломляете, — заметила я.

— Для моя такая честь, что вы посетили мой остров.

День клонился к закату, солнце садилось в половине восьмого. Насколько я поняла, так было круглый год. Здесь не было времен года, как дома. Ни зимы, ни лета — только сухой сезон и сезон дождей. Я была рада, что он еще не начался.

Мы подъехали к чугунным воротам, широко распахнутым, а потом оказались на аллее, по обе стороны от которой росли высокие стебли сахарного тростника. Это и была плантация. I/I тут я увидела дом. Он был большим, белым и внушительным. Весь пейзаж был окрашен красным отсветом заходящего солнца. Повсюду, куда ни кинь взгляд, был сахарный тростник.

У меня от восхищения перехватило дыхание.

— Вам нравится? — спросил Милтон.

— Это… просто великолепно.

— А чего вы ожидали?

— Чего-то величественного, но не такого. Прежде мне ничего подобного видеть не доводилось.

— Вы ведь никогда не бывали на сахарных плантациях. Я рад, что мельницу и котельную отсюда не видно. Они не так красивы.

Мы остановились на гравиевой дорожке.

— Приехали. — Милтон соскочил наземь, и тут же, словно по мановению волшебной палочки, появился мужчина, чтобы взять на себя заботу о лошадях. Взяв под руки меня и Фелисити, Милтон повел нас в дом.

Мы стояли в большом холле, построенном в стиле старых английских поместий. На окнах были легкие шелковые занавески. Тяжелый бархат был бы не к месту в этом климате. В комнате стоял длинный стол с изящными стульями. Похоже было на восемнадцатый век.

— Надеюсь, вам нравится мой дом, — произнес Милтон. — Давайте присядем и выпьем прохладительного перед обедом.

— Здесь совсем как дома, — заметила Фелисити.

Милтон улыбнулся, очень довольный.

Напитки принесла бесшумно ступавшая девушка в длинном хлопковом балахоне с красными и белыми розами на голубом фоне; на шее и в ушах у нее были кораллы.

— Это туземный прохладительный напиток, — пояснил Милтон. — Безалкогольный, или почти.

Вкус у напитка был бесподобный.

Милтон спросил нас о путешествии и сообщил, что уже слышал о трагедии, поскольку новость пришла с кораблем.

— Приход корабля означает новости из внешнего мира, а их всегда много, и здесь есть люди, заботящиеся о том, чтобы они широко распространялись. Наверное, для вас это было ужасным потрясением. По-моему, угроза бандитских нападений растет. Но здесь вам нечего бояться. Наш остров — законопослушный. Наказания за злодеяния так велики, что никто не рискует.

— Здесь легче было бы поймать преступников, чем в Австралии, — заметила я.

— Верно. Так что можете забыть свои страхи.

Милтон много рассказал нам об острове и о том, как выращивают и продают сахарный тростник.

Он повел нас в столовую, очень похожую на ту, что была у нас в доме. На одной стене даже был большой гобелен. Французские окна, выходили во двор. Милтон сообщил:

— После еды мы можем посидеть во дворе. После захода солнца там довольно приятно. Я дам вам веера, чтобы отмахиваться от насекомых. Днем, в жару они вам тоже пригодятся.

Пища была необычной. Подавали много рыбы, какой мне никогда не доводилось пробовать. И я впервые познакомилась с печеными плодами хлебного дерева.

— К этому вкусу надо привыкнуть, — заметил Милтон. — Со временем вы найдете его вполне приемлемым, и вам понравится. — К столу подавались также различные фрукты и особый островной напиток.

Это была бесспорно самая лучшая пища, какую мне довелось есть со времени отъезда из дома.

После обеда мы вышли во двор, и нам принесли веера. Они были очень красивыми, из слоновой кости и ярко раскрашенные. Мой был сине-зеленый, а у Фелисити — красно-белый.

Увидев их, мы вскрикнули от восхищения.

— Будете вспоминать меня, когда жара покажется совсем уж невыносимой, — сказал Милтон.

Так мы и сидели во дворе в этот благоуханный вечер. Здесь в изобилии росли цветы: алый гибискус, розовый жасмин и гладиолусы.

Я чувствовала себя опьяневшей от аромата цветов и напитка, оказавшегося крепче, чем утверждал Милтон.

Однако, возможно, это мечтательное состояние довольства снизошло на меня от того, что здесь все было таким странно-прекрасным и мне было приятно общество этого человека.


В ту ночь я лежала в постели, в полудреме перебирая в памяти события прошедшего вечера. Я по-прежнему ощущала тяжелый аромат франжипани, слышала жужжание насекомых, бившихся о лампы.

— Это летающие жуки, — пояснил нам Милтон Хемминг. — Их бояться нечего. Они часто залетают в помещение. Совершенно безвредны, вы к ним привыкнете. Здесь вам придется познакомиться со многими странными вещами.

В десять часов вечера Милтон привез нас в отель, сказав, что нам надо хорошенько выспаться.

Я сообщила, что мы уже проспали большую часть дня.

— Все равно, хороший сон — это то, что вам сейчас необходимо, — твердо заявил Милтон.

Я слышала цоканье лошадиных копыт, когда мы спускались вниз по небольшому склону, видела маленькие лодочки, покачивавшиеся на воде, корабль, собиравшийся назавтра в обратный рейс.

И постели, я старалась отогнать сон, потому что хотела еще раз все вспомнить.

Я проснулась, чувствуя себя очень бодрой. Отбросила москитную сетку и подняла штору. Я вышла на балкон. Внизу уже пробуждалась к жизни гавань. Подъезжали тележки, запряженные волами — как я поняла, с дальних холмов. Люди, привезшие товары на продажу, договаривались о местах на корабле.

На воде покачивались несколько лодок — это рыбаки.

В мою комнату принесли воду, я умылась и оделась. Затем постучала в комнату Фелисити. Ответа не было, и я вошла.

Фелисити лежала на спине, уставившись в потолок. Подойдя ближе, я увидела на ее глазах слезы.

— Фелисити! — испуганно воскликнула я. — Что случилось?

— Он приходил… он пришел ночью… вернулся… он был здесь… как в той ужасной комнате.

— Тебе просто приснился сон, — заявила я. — Это был просто сон. Ты на Карибе. Вчера ведь тебе здесь понравилось. Прямо под нами — гавань. Там так интересно.

Фелисити трясло:

— Мне никогда от него не уйти, — прошептала она.

— Послушай, Фелисити, он же мертв. Он больше не может тебя тронуть. Все кончено. Мы все начинаем заново.

Она покачала головой, зубы ее застучали, в глазах была пустота. Я поняла, что Фелисити меня не слышит. Я пришла в ужас и замешательство, я просто не знала, что делать.

Моей первой мыслью было, что у Фелисити был кошмар, который, невзирая на неприятный осадок, рассеется при свете дня. Однако здесь было что-то не то. Она просто лежала, совсем обмякшая, и когда я с ней заговаривала, не реагировала.

Я забеспокоилась все больше. Теперь я понимала, что слишком все упрощала, считая, что достаточно лишь увезти Фелисити из того ужасного места, и она все забудет. Она прошла через тяжелые испытания, закончившиеся насильственной смертью ее мужа. Нельзя ждать от Фелисити, что она оправится, стоит лишь увезти ее из тех мест, где она столько пережила.

Я тут же вспомнила о Милтоне. Мне необходима была помощь, и именно он может помочь.

Я спустилась вниз поговорить с квартеронкой в приемной.

— Моя подруга заболела. Я очень беспокоюсь за нее. Нельзя ли сообщить мистеру Хеммингу?

— Ну, конечно же. Я немедленно кого-нибудь пошлю к нему.

Она вызвала одного из мужчин и тут же отправила к Милтону.

— Бедная леди совсем плоха, — сказала квартеронка. — Похоже, не очень она крепкая.

— Да, — согласилась я. — И ей пришлось пережить тяжелые времена.

— Доктор ее скоро вылечит.

Темные глаза с любопытством смотрели на меня. Я полагала, что отчасти я стала предметом особого любопытства из-за интереса, проявленного ко мне Милтоном Хеммингом. Более того, если здесь уже слышали о смерти Грэнвилла, им должно быть известно, что Фелисити — его вдова. Стало быть, то, что ее здоровье подорвано, не должно никого удивлять.

Я вернулась к Фелисити. Она по-прежнему лежала, уставившись в никуда.

Я села рядом с кроватью и взяла ее за руку:

— Все хорошо, Фелисити. Я здесь и позабочусь о тебе.

Фелисити не отозвалась, но пожатие ее руки сказало мне, что она приободрилась. Вскоре приехал Милтон.

Он явился прямо ко мне в комнату. Я услышала шага и вышла его встретить.

— Все дело в Фелисити, — сообщила я. — Она ведет себя очень странно. Похоже, она в полусознании… у нее была тяжелая ночь… сны, кошмары… Но дело не только в этом.

— Может, мне зайти к ней? — предложил Милтон. Когда он вошел в комнату Фелисити, та испуганно подняла глаза.

Я поспешно произнесла:

— Все в порядке. Это мистер Хемминг. Он пришел помочь.

Фелисити стиснула зубы:

— Он не умер… — прошептала она. — Он здесь. Я бросила взгляд на Милтона.

— Пошлю за доктором Нортоном, — сказал он. — Я хорошо его знаю. И все объясню.

— О, благодарю вас.

— Она страдает от запоздалого шока, — сообщил Милтон. — Ведь ей пришлось пройти через страшное испытание. И теперь начинает сказываться его эффект.

— Мне казалось, она так быстро оправляется.

— Она уехала из Австралии, приплыла сюда… возможно, то, что ей пришлось приложить к этому усилия, и задержало реакцию. А теперь она приехала сюда, где все спокойно, и начинает сказываться накопившееся напряжение. Мне кажется, что ей требуется отдых и осторожное обращение. Нортон — хороший парень. Он живет здесь уже несколько лет. Приехал приобретать опыт пять лет назад — и остался. Он сделает для нее все, что возможно.

— Я очень за нее беспокоюсь.

Милтон положил мне руку на плечо. — Я же здесь. Вы знаете, что можете доверить мне заботу о себе… о вас обеих.

Я отвернулась. Я была слишком тронута, чтобы говорить. И отчаянно волновалась за Фелисити.

Прибыл врач и обследовал девушку. Дал ей какое-то снотворное. Милтон, я и врач спустились вниз и уселись за столик рядом с отелем поговорить, — Она в очень нервозном состоянии. Надо соблюдать осторожность. Она прошла через страшное испытание, — говорил доктор Нортон.

— Да, — отозвалась я. — Ее муж погиб насильственной смертью, и она при этом присутствовала.

— Дело Грэнвилла, — пояснил Милтон.

— О, понятно. Это многое объясняет. Бедная леди, похоже, у нее предрасположенность к нервозности. Наверное, в дополнение к шоку здесь еще и большое горе.

— Это был несчастливый брак, — заметила я. — Миссис Грэнвилл не могла привыкнуть к тому образу жизни, какой ее ждал здесь. Она ведь всегда тихо жила в Англии и не представляла, как живут здесь.

— Понимаю. Мы восстановим ее здоровье, но на это потребуется время. Несколько дней я буду давать ей успокоительное. А потом надо будет следить, чтобы она не очень перевозбуждалась. Ваша комната находится рядом с ее. Это хорошо. Мне кажется, она будет очень во многом от вас зависеть.

— Я буду рядом, когда бы ей не потребовалось.

— Покой и отдых… и тогда она поправится.

— Спасибо, — поблагодарила я.

— Я дал ей лекарство, чтобы она успокоилась. Сейчас она будет спать. Я немедленно пришлю в отель пилюли и зайду завтра посмотреть, как она. По-моему, вы сами поймете, что больше всего е нужен отдых. Отдых восстановит ее душевное равновесие. Вам надо будет взять на себя лекарство, которое я пришлю. Одну пилюлю каждый вечер перед сном. Две могут быть вредны для здоровья, а больше — оказаться роковой дозой. Так что вам придется следить за этим. Позаботьтесь, чтобы она не имела к ним доступа. В настоящий момент, похоже, ваша подруга утратила интерес к чему бы то ни было. Дайте ей на ночь пилюлю, и это обеспечит ей хороший сон.

Когда врач уехал, я поднялась к Фелисити. Она лежала неподвижно, с закрытыми глазами, и я оставила ее и снова спустилась вниз. Милтон был еще там.

— Ну, как? — поинтересовался он.

— Ока успокоилась. Но я ужасно боюсь за нее. У нее был такой дикий вид.

— Мне показалось, что она может окончательно сорваться. Но не волнуйтесь. Нортон знает, что делает. Нам повезло, что он на острове. Он все ведет разговоры об отъезде домой, а мы постоянно уговариваем его остаться. Он делает здесь превосходную работу. Даже туземцы считают его особым доктором, обладающим очень большой силой.

— Спасибо, что приехали.

— Дорогая Эннэлис, я всегда к вашим услугам.

Я улыбнулась ему. Он казался другим человеком — мягким, почти нежным. Я стала теплее относиться к нему — это было не то возбуждение, которое я испытывала в некоторых случаях, но что-то более глубокое.

— Присядьте на минутку, — предложил Милтон. — Вы не должны допустить, чтобы это происшествие отразилось на вас самой и вы тоже заболели. Вы должны быть сильной женщиной, утешительницей, целительницей, доброй сестрой милосердия. Было бы прекрасно, если бы перебрались в мой дом.

— Я должна оставаться здесь.

— Вам у меня будет удобнее… и Фелисити тоже.

— Нет, я должна быть здесь.

— Вы говорите это таким тоном, что я понимаю — вы твердо решили. Вы упрямица.

— Наверное, и мне жаль, если я веду себя неблагодарно.

— Давайте говорить откровенно. Я знаю, почему вы не хотите переехать. Во-первых, хотите продолжать наводить справки, а во-вторых, это было бы, по-вашему, неприлично. Однако здесь не такие жесткие условности, как в доброй старой Англии. Вы думаете, мне нельзя доверять, и, раз уж мы с вами говорим откровенно, я вам открою секрет. Нельзя.

Я рассмеялась и поняла, что сделала это впервые с той минуты, как зашла в комнату Фелисити и обнаружила ее потерянной и отрешенной.

— Садитесь же, — сказал Милтон. — Посмотрите на гавань… от одной этой суеты вам уже захочется спать.

— Да, — согласилась я. — Так оно и есть. Извините, что вызвала вас. Могла ведь и сама послать за врачом. Я, наверное, отвлекла вас от дел.

— Мне будет всегда приятно, если вы будете звать меня. Я пожала плечами, игнорируя это замечание. Сейчас было не время для легкого флирта.

Мнлтон тут же посерьезнел.

— Всегда знайте, что если у вас трудности, я рядом, чтобы помочь.

— Я вам благодарна..

— Однажды, — заявил он, — я потребую нечто большее, чем благодарность.

— Пожалуйста… не сейчас.

— Я просто констатировал факт. Я вижу, как вы волнуетесь. Что бы ни случилось, я позабочусь о вас.

— Спасибо.

— Все это можно понять. Фелисити ведь была там, когда он упал и выстрелил в себя. Я кивнула. А потом вдруг выпалила:

— Дело не только в этом. Это уже была кульминация. Все дело в тем, что было раньше…

Милтон с любопытством смотрел на меня.

А потом из-за того, что я была выбита из колеи, и чувствовала, что хочу заставить его понять, я обнаружила, что выкладываю ему все: начиная с нашего приезда в тот дом, о миссис Мейкен, этих ужасных ночах, которые пришлось пережить Фелисити в той комнате с балконом, об участии в них экономки, о вечном смирении Фелисити, о ее затаенных чувствах по поводу вещей, о которых говорить она не могла даже со мной.

— Репутация у него была скверная. Выпивка и женщины. Однако мы не всегда обращаем внимание на скандалы и сплетни.

— В этом случае любые сплетни не могли быть хуже действительности.

И я рассказала о пистолетах и о том, как однажды ночью Грэнвилл явился ко мне в комнату, а я пригрозила пристрелить его.

— Боже правый! — вырвалось у Милтона.

— Я бы так и сделала, — заверила я. — Никогда не думала, что смогу кого-то убить, но его, по-моему, я бы убила. Я сказала, что прострелю ему ноги… искалечу его… и это его испугало. Он знал, что я говорила серьезно и что я была неплохим стрелком.

— Если бы я только знал…

— И что бы вы могли сделать?

— Я бы ни за что не позволил вам ехать к нему.

— Как я могла бросить Фелисити? Она такая хрупкая и нежная. Она не могла сама о себе позаботиться, и все же…

Милтон произнес:

— В ту ночь… на балконе…

— Говорили, он собирался прицелиться в кого-то — как он думал, в бандитов.

— А никаких бандитов не было?

— Не знаю. Мн