Book: Наследство Лэндоверов



Наследство Лэндоверов

Виктория Холт

Наследство Лэндоверов

Золотой юбилей

Это случилось во время юбилейных торжеств по случаю пятидесятилетия правления королевы Виктории. В судьбе нашей семьи произошел драматический перелом, полностью изменивший ход моей жизни. Мне было тогда всего четырнадцать лет. Несмотря на то, что эти события разворачивались вокруг меня и я сама принимала в них участие, их значение в полной мере дошло до меня значительно позже. Я как будто смотрела сквозь матовое стекло — видела все, но не понимала важности происходящего.

Случайному наблюдателю наша семья показалась бы, вероятно, очень счастливой. Но часто ли кажущееся соответствует действительности? Мы принадлежали, как принято говорить, к зажиточным слоям населения. В Лондоне наш особняк был расположен в одном из фешенебельных кварталов недалеко от Гайд-Парка. За комфортом семьи следили Вилькинсон, дворецкий, и миссис Уинч, экономка, постоянно находившиеся в состоянии вооруженного нейтралитета: каждый из них стремился к превосходству над соперником. В ранние утренние часы, до того как члены семьи покидали свои постели, слуги суетились во всем доме: выгребали с каминных решеток золу, сметали пыль, наводили лоск на мебель и полы, разносили горячую воду… К тому времени, когда мы вставали, все, как по волшебству, было приведено в порядок, и оставалось только ухаживать за нами самими. Слугам было известно, что отец не выносит ни малейшего намека на их присутствие, и вид поспешно скрывающегося чепчика или фартука может стоить места горничной или лакею… Недовольство отца всем внушало страх, даже маме.

Отца звали Роберт Эллис Трессидор. Он был одним из Трессидоров, владельцев ланкарронского поместья Трессидор Мэнор[1] в Корнуолле.

Нашей семье в этих местах принадлежали обширные владения с XVI века, которые еще увеличились после Реставрации. За редкими исключениями, знатные семьи Западной Англии выступали в то время за короля, однако больших роялистов, чем Трессидоры, невозможно было найти.

К несчастью, фамильное поместье ушло из рук отца — оно было аннексировано в пользу кузины Мэри. Говоря о ней, взрослые употребляли именно это слово, и мне пришлось порыться в словаре, чтобы понять, что оно означает: я обладала богатым опытом подслушивания и основную часть своей информации собирала благодаря открытым глазам и ушам. Отец и его сестра Имоджин, всецело ему преданная, всегда произносили имя кузины Мэри с презрением и ненавистью, но, как мне казалось, и с некоторым оттенком зависти.

Я узнала, что у моего дедушки был старший брат, отец Мэри. Она была его единственной наследницей. По праву старшинства, Трессидор Мэнор и примыкавшая к нему земля отошли к ней, а не к моему отцу, хотя, как считалось в нашей семье, это было несправедливо: правда, он был сыном младшего брата, зато принадлежал к тому превосходящему во всех отношениях полу, с которым ни одной женщине не следует соперничать.

Тетя Имоджин — леди Кэри — была в своем роде не менее грозной фигурой, чем отец. Я слышала, как они обсуждали недостойное поведение кузины Мэри, преспокойно вступившей во владение фамильной собственностью, не задумываясь над тем, что она грабит законного наследника. «Эта гарпия!» — говорила тетя Имоджин, и я представляла себе кузину Мэри с женской головой, птичьим телом и крыльями, с длинными когтями, точь в точь, как у чудовищ, что летали вокруг бедного слепого короля Финеса.

Мне трудно было представить себе человека, способного одолеть папу. Кузине Мэри это удалось — видно, она обладает незаурядным могуществом. Когда я с невольным восхищением сказала об этом моей сестре Оливии, она решительно осудила меня как предательницу. Да, папа потерпел поражение в деле о наследовании, но у себя дома он, безусловно, осуществлял верховную власть, и все ему подчинялись. Слуг было очень много — к этому обязывал светский образ жизни родителей и связанные с ним развлечения и приемы. Отец был председателем многих комитетов и организаций, целью которых являлось благо человечества, например, «Труд бедняков на пользу общества» и «Перевоспитание падших женщин». Добрые дела были коньком отца. Имя его часто появлялось на страницах газет. Его называли новым лордом Шафтсбери и намекали, что давно уже следовало бы возвести его в звание пэра.

Среди его друзей было много особ самого высокого ранга, включая премьер-министра лорда Солсбери. Отец был членом парламента, но в кабинет министров так никогда и не вошел, хотя, казалось, для этого ему стоило только протянуть руку. Дело заключалось в том, что от Вестминстера его отвлекали самые разнообразные интересы. Он считал, что таким образом может лучше служить своей стране, чем полностью отдаваясь политической деятельности.

Отец был банкиром и членом правления нескольких компаний. Каждое утро к парадному крыльцу подавали карету. Экипаж должен был сверкать, а ливрея кучера находиться в идеальном порядке. Даже маленькому груму, стоявшему за запятках во время езды и соскакивавшему на землю, чтобы открывать дверцы, полагалось выглядеть безупречно.

Отец обладал главными качествами джентльмена: он был богат и отличался высокими принципами.

Мисс Белл, наша гувернантка, очень его почитала.

— Никогда не забывайте, — говорила она нам, — что ваш отец является источником всего вашего благополучия.

Я не преминула заметить, что, по моим наблюдениям, окружающие не всегда чувствовали себя свободно в его присутствии, так что, возможно, из этого источника изливалось не одно благополучие.

Милая мисс Белл часто приходила от меня в отчаяние — она так близко принимала к сердцу миссию, возложенную на нее Господом Богом и великим мистером Трессидором. Она была чрезвычайно почтительна, благоговела перед высокими качествами своего работодателя, не ставила под вопрос его собственную оценку своих достоинств (эта оценка, впрочем, была всеобщей) и всегда помнила, что как бы исполнительна она ни была, как бы хорошо ни справлялась со своими обязанностями, она принадлежала всего лишь к неполноценному женскому полу.

Думаю, что я была неприятным ребенком, потому что никогда не соглашалась беспрекословно с тем, что мне говорилось, и не пыталась этого скрыть.

— Почему, — как-то спросила Оливия, — ты любишь все толковать по-своему и извращать сказанное?

— Потому, наверно, — ответила я, — что люди не всегда бывают правдивы. Часто они говорят то, что, по их мнению, нам следует думать.

— Гораздо проще верить им на слово, — заметила Оливия.

Это была ее типичная позиция, благодаря которой все называли сестру хорошим ребенком. Я же считалась бунтаркой. Как странно, часто думала я, что мы сестры. Мы так непохожи друг на друга.

По утрам мама никогда не вставала до десяти часов. Эвертон, ее горничная, приносила ей в это время чашку горячего шоколада. Мама была очень красива, ее часто упоминали в светской хронике. Мисс Белл иногда показывала нам эти газеты. «Красавица миссис Трессидор» на скачках… на светском рауте… на благотворительном балу. Ее так всегда и называли: «красавица миссис Трессидор». Ее красота и высокие моральные качества отца внушали нам благоговейный трепет. Порой мне приходило в голову, что именно поэтому жизнь в нашем доме была совсем нелегкой. Иногда мама была очень ласкова с нами, но иногда будто нас не замечала. Случалось, что она горячо нас обнимала и целовала — особенно меня. Я не понимала почему и надеялась, что Оливия не обращает на это внимания. У мамы были сверкающие карие глаза и густые каштановые волосы. Рози Ранделл, одна из наших горничных, сообщила мне по секрету, что Эвертон прилагает огромные усилия, чтобы сохранить цвет этих прекрасных волос при помощи каких-то таинственных притираний. Поддержание маминой красоты было, по-видимому, всепоглощающим занятием. Эвертон превосходно с этим справлялась и держала всех домочадцев в страхе Божьем, требуя абсолютной тишины, когда мама отдыхала с ледяными примочками на веках или когда ловкие руки этой преданной горничной осторожно массировали ей лицо. Они вели бесконечные разговоры о последних веяниях моды.

— Нелегкое это дело быть красавицей, — сказала я однажды Оливии.

Бывшая при этом Рози Ранделл согласилась со мной.

— Еще бы! — подтвердила она.

Высокого роста, интересная, Рози Ранделл выделялась среди горничных. Как правило, прислуживающих за столом девушек выбирают за их внешность. Они принадлежат к категории слуг, которых видят посетители, а некрасивые могут создать плохое впечатление о доме. Я часто думала, что в лице Рози мы обладаем настоящим сокровищем.

При гостях Рози вела себя очень сдержанно. Ее замечали. На нее оборачивались. Она сознавала это и принимала молчаливые знаки внимания с таким же молчаливым достоинством. Но с Оливией и со мной (а она ухитрялась часто видеться с нами) Рози становилась совсем другим человеком.

Мы обе были очень к ней привязаны. Совсем немногие вызывали у нас подобные чувства. Наш отец был слишком добродетельным, наша мать — слишком красивой. А мисс Белл, при всех ее достоинствах и хорошем к нам отношении, ласковой нельзя было назвать.

Рози обладала добрым сердцем и никого не боялась. Оливия как-то пролила соус на чистый фартук. Рози, подмигнув нам, сразу унесла его, постирала и погладила так быстро, что никто и заметить не успел. А когда мне случилось разбить севрскую вазу, стоявшую на этажерке в гостиной, Рози так переставила там безделушки, что это не бросалось в глаза.

— Пыль-то стирать с нее буду я, — усмехнулась она. — Вот никто ничего и не узнает. То, чего глаз не видит, и сердце не беспокоит.

Мне тогда пришло в голову, что, шагая по жизни, Рози спасает многие сердца от беспокойства.

Раз в неделю, в свой выходной вечер (Рози настаивала на предоставлении ей свободных вечеров, и миссис Уинч, радуясь возможности заполучить такую красивую девушку, не устояла), Рози одевалась очень нарядно. Без чепца и передничка, в которых мы привыкли ее видеть, в шелковом платье и шляпе с элегантным пером, в перчатках и с зонтиком она выглядела как настоящая леди.

Я спросила ее, куда она уходит по вечерам. В ответ она слегка подтолкнула меня локтем и сказала:

— Ну, это долгая история! Вот когда вам исполнится двадцать пять лет, тогда и скажу.

Это вообще было одним из ее любимых присловий. Она говорила: «Узнаете как-нибудь на днях, когда вам исполнится двадцать пять…»

Я всегда с любопытством разглядывала важных господ, приходивших в дом. Из холла наверх вела красивая лестница, которая делала множество поворотов, пока не достигала самой крыши. Внутри находилась глубокая лестничная клетка, так что с площадки верхнего этажа, где были расположены помещения для слуг, детская и классная комната, можно было смотреть вниз и видеть, что происходит в холле. Голоса оттуда отчетливо доносились, и часто мне случалось услышать совершенно неожиданные вещи. Ужасно бывало обидно, если разговор прерывался на самом интересном месте, а беседовавшие удалялись, предоставляя мне теряться в догадках о дальнейшем. Я обожала эту игру, хотя Оливия считала, что такое поведение неприлично.

— Тот, кто подслушивает, — цитировала она взрослых, — никогда ничего хорошего о себе не услышит.

— Дорогая сестричка, — возражала я, — а часто ли нам случается слышать о себе что бы то ни было — хорошее или дурное?

— Никогда нельзя знать заранее.

— Вот это верно. Поэтому подслушивать так интересно.

А правда заключалась в том, что это занятие доставляло мне огромное удовольствие. От нас столько всего скрывали, считая, по-видимому, некоторые вещи неподходящими для наших ушей, что я испытывала прямо-таки непреодолимое желание узнать о них.

Смотреть сверху вниз на прибывающих гостей было для меня неиссякаемым источником наслаждения. Как приятно бывало видеть нашу красавицу-мать, стоявшую на площадке второго этажа, где находились большая гостиная и салон, в котором часто выступали перед гостями известные артисты — пианисты, скрипачи, певцы.

Бедная Оливия сидела рядом со мной скорчившись и дрожа от страха, что нас увидят. Она была очень нервная. Я же всегда выступала в роли заводилы, когда речь шла о рискованных предприятиях, несмотря на то, что она была на два года старше меня.

Нередко мисс Белл говорила ей:

— Да выскажитесь же, наконец, Оливия. Не позволяйте Кэролайн все время задавать тон.

Однако Оливия всегда стушевывалась. Она была совсем недурна, но принадлежала к тем людям, которых обычно не замечают. К тому времени я была уже выше ее ростом. Все в ее внешности было милым, но не выходило за рамки привычного. Бледное маленькое личико, мелкие черты… Только ее карие глаза были большими. «У тебя глaза, как у газели», — говорила я ей, а она не знала — радоваться ей или обижаться, что было для нее характерно. Ее красивые глаза были близоруки, и это придавало ей какой-то беспомощный вид. Волосы у нее были прямые и очень тонкие. Как их ни приглаживали, из ее прически всегда выбивались прядки, и это приводило мисс Белл в отчаяние. Мне иногда казалось, что я должна защищать Оливию, но гораздо чаще я вовлекала ее в безрассудные проделки.

Внешне я сильно отличалась от нее, да и характером тоже. Мисс Белл говорила, что если бы не видела нас собственными глазами, то никогда бы не поверила в возможность такого различия между сестрами. Мои волосы были более темными, почти черными, а глаза имели зеленый оттенок, который я старалась подчеркнуть, повязывая волосы зеленой лентой: я была очень тщеславна и прекрасно знала, какое впечатление производят мои глаза в сочетании с темными волосами. Не то, чтобы я считала себя хорошенькой — так далеко я не заходила, — но понимала, что привлекаю внимание. Мой слегка вздернутый нос, довольно большой рот и высокий лоб — в век, когда считалось, что низкие лбы соответствуют классическим канонам — не позволяли мне претендовать на красоту, но что-то во мне — живость, я полагаю — заставляло людей не ограничиваться одним взглядом, а оборачиваться.

Так обстояло дело и с капитаном Кармайклом. Думая о нем, я всегда испытывала какой-то радостный трепет. В своем алом с золотом мундире он был великолепен; но и в костюме для верховой езды или во фраке он выглядел не менее красивым. Это был самый элегантный и обаятельный джентльмен, какого мне приходилось видеть. Было у капитана Кармайкла еще одно качество, которое делало его для меня неотразимым: он особенно выделял меня, оказывал мне исключительное внимание. Он всегда мне улыбался и, если это было возможно, заговаривал, обращаясь со мной, как с важной молодой леди, а не с маленькой девочкой, еще не покинувшей классную комнату. Поэтому, когда я смотрела сверху в холл, то всегда старалась отыскать капитана Кармайкла.

У нас с ним был секрет, в котором участвовала и мама. Секрет был связан с золотым медальоном, самым красивым украшением, которое у меня было. Нам, конечно, не разрешали носить драгоценности, и надевать этот медальон было очень смело с моей стороны. Правда, видеть его никто не мог: он всегда находился у меня под корсажем, застегнутым на все пуговицы. Но я чувствовала его прикосновение к своей коже, и это делало меня счастливой. Кроме того, меня приятно возбуждала мысль, что окружающие не подозревают о существовании медальона.

Мне его подарили, когда мы были в деревне. Наш загородный дом находился в двадцати милях от Лондона. Это было довольно внушительное строение эпохи королевы Анны, окруженное большим парком. «Здесь очень мило, — говаривал с горечью отец, — но это не Трессидор Мэнор».

Как бы то ни было, мы, дети, проводили там много времени. Нас всегда сопровождал целый сонм слуг, а также мисс Люси Белл, которую я называла матриархом детской. Мы считали ее старой, но в то время все, кому было за двадцать, казались нам древними ископаемыми. Думаю, что четыре года назад, когда она появилась у нас, ей было лет тридцать. Она очень старалась выполнять свои обязанности как следует, не только потому, что ей нужно было зарабатывать себе на хлеб, но и по другой, совершенно бескорыстной причине: я уверена, что на свой лад она нас любила.

В деревне наша детская — большая, уютная, полная света комната — находилась на верхнем этаже, откуда открывался чудесный вид на леса и поля. У нас были пони, и мы увлекались верховой ездой. Когда мы жили в Лондоне, то катались в Гайд-парке, и это было по-своему интересно из-за людей, раскланивавшихся с мамой в тех случаях, когда она ездила с нами. Но наслаждение скакать по упругому дерну было возможно только в деревне.

Приблизительно за месяц до того, как мы должны были вернуться в Лондон, в деревню неожиданно приехала мама. Ее сопровождала Эвертон с массой шляпных коробок, чемоданов и всего того, без чего мама не могла обходиться. В деревню она наезжала редко, поэтому суета охватила весь дом.

Она поднялась в классную комнату и горячо обняла нас. Мы глаз не могли оторвать от нее, потрясенные ее красотой, ароматом ее духов и элегантным нарядом: она была в легкой серой юбке и розовой блузке в сборках и рюшах.



— Дорогие мои девочки! — воскликнула она. — Как чудесно снова вас видеть! Мне хотелось побыть некоторое время одной с моими девочками.

Оливия покраснела от удовольствия. Я тоже была очень рада, но все же чуточку усомнилась в маминой искренности, недоумевая, почему мы ей так внезапно понадобились: ведь она столько раз упускала эту возможность без видимого сожаления.

Вот тогда мне впервые пришло в голову, что маму, пожалуй, еще труднее понять, чем отца. Отец был всемогущ и вездесущ; из всех знакомых нам людей он, после Бога, обладал самой большой властью, да и то разница была совсем незначительной. Мама же была дамой с секретами. Я тогда не получила еще в подарок медальона, поэтому своих секретов у меня не было, во всяком случае, важных. Однако что-то в маминых глазах навело меня на эти мысли.

Она весело смеялась вместе с нами, посмотрела наши рисунки и сочинения.

— У Оливии настоящий талант, — сообщила мисс Белл.

— Да, да. Я верю, милая моя девочка, что ты станешь великим художником!

— Ну, это вряд ли, — возразила мисс Белл.

Она всегда боялась, что слишком горячие похвалы могут повредить детям.

Оливия была на верху блаженства. Очаровательно наивная, она верила всему, что ей говорили, если ей это было приятно. Со временем я пришла к выводу, что для спокойной жизни это истинный дар.

— А Кэролайн совсем неплохо пишет.

Мама удивленно посмотрела на протянутую ей неряшливую страничку и пробормотала:

— Очень мило.

— Я не ее почерк имела в виду, — пояснила мисс Белл, — а построение предложений и выбор слов. Она обладает воображением и свободно выражает свои мысли.

— Но это замечательно!

За неопределенным выражением красивых глаз, устремленных на листок бумаги, скрывалось какое-то ожидание.

Причина маминого приезда в деревню выяснилась на следующий день. Это было одно из тех важных событий, значения которых я не сумела вовремя распознать.

Нас посетил капитан Кармайкл.

Мы находились тогда вместе с мамой в розовом саду. Мама сидела в кресле с книжкой в руках, а мы устроились на траве у ее ног. Прелестная картинка! Она не читала нам вслух, но легко можно было предположить, что она занимается именно этим.

Слуга проводил капитана Кармайкла к нам.

— Капитан Кармайкл! — вскричала мама. — Какой сюрприз.

— Я направлялся в Солсбери, и мне вдруг пришло в голову, что поместье Трессидора совсем рядом. Роберт никогда бы мне не простил, если бы, находясь поблизости, я не заехал к нему. И вот… я подумал, что загляну сюда.

— Увы, Роберта с нами нет. Но все равно это замечательный сюрприз.

Мама встала и всплеснула руками как ребенок, для которого только что сняли ангелочка с верхушки елки.

— Останьтесь и выпейте с нами чашечку чая, — предложила она. — Пойди, Оливия, скажи, чтобы подали чай. И ты пойди с сестрой, Кэролайн.

Мы ушли, оставив их вдвоем.

Как приятно провели мы время за чайным столом! Это было в первых числах мая, и погода стояла чудесная. На деревьях распускались белые и розовые цветы, воздух был напоен ароматом срезанной травы, слышалось пение птиц, а ласковое, не слишком жаркое солнце сияло будто специально для нас. Все казалось необыкновенным.

Капитан Кармайкл беседовал с нами. Он спросил, каковы наши успехи в верховой езде. Оливия больше молчала, но я разговорилась, и мне казалось, что он слушает меня с удовольствием. Он все посматривал на маму, и их взгляды как будто включали и меня. Это наполняло меня счастьем. Если нам с Оливией чего-то недоставало, так это любви. О наших материальных потребностях хорошо заботились, но когда ребенок вырастает и начинает познавать мир, он больше всего нуждается в настоящей привязанности, в любви. В тот день, кажется, у нас была и любовь.

Мне хотелось, чтобы так было всегда. Я подумала: как изменилась бы наша жизнь, будь нашим отцом человек, подобный капитану Кармайклу.

С ним было необыкновенно интересно. Он успел везде побывать: в Судане с генералом Гордоном, в Хартуме во время осады. Обо всем этом он нам рассказал. Говорил он очень живо, описывал трудности, страх, решимость людей… Думаю, впрочем, что он немного смягчал правду, так как находил ее слишком страшной для наших юных ушей.

Когда мы выпили чай, он встал, а мама сказала:

— Вы не должны так сразу уезжать, капитан. Почему бы вам не переночевать у нас? Могли бы уехать завтра рано утром.

Он поколебался с минуту. Глаза его искрились, как мне показалось, от затаенного смеха.

— Ну что ж… Может быть, я и мог бы прогулять.

— Вот и прекрасно Это просто замечательно. Детки, скажите слугам, чтобы для капитана Кармайкла приготовили комнату… Впрочем, лучше я сама распоряжусь. Пойдемте со мной, капитан. Я рада, что вы приехали.

Мы с Оливией остались в саду, совершенно очарованные нашим обаятельным гостем.

На следующее утро мы все четверо поехали верхом, и нам было очень весело. Капитан ехал рядом со мной. Он сказал, что я держусь в седле, как настоящая наездница.

— Но ведь каждый, кто едет на лошади, является наездником, — немедленно возразила я, оставаясь как всегда спорщицей, несмотря на переполнявшую меня радость.

— Однако некоторые напоминают мешок с картофелем, других же можно сравнить с кентаврами.

Мне его слова показались невероятно смешными, и я расхохоталась.

— Вы, кажется, имеете успех у Кэролайн, капитан, — сказала мама.

— Мои шутки вызывают у нее смех. Говорят, это лучший путь к мужскому сердцу.

— А я-то думала, что он проходит через желудок.

— Признание нашего остроумия все же на первом месте. Давай поскачем к лесу, Кэролайн, посмотрим, кто скорее.

Ветер дул нам в лицо, мы ехали бок о бок, это было чудесно. Он все время поглядывал на меня, улыбаясь. Казалось, я ему очень нравлюсь.

Потом мы вернулись к выгулу у конюшни — он сказал, что хочет посмотреть, как мы перепрыгиваем через препятствия. Мы продемонстрировали все, чему наш инструктор по верховой езде научил нас в последнее время. Я знала, что мне это удается гораздо лучше, чем Оливии: она всегда нервничала и один раз чуть не свалилась.

Капитан Кармайкл и мама аплодировали нам. Оба смотрели на меня.

— Надеюсь, вы погостите у нас подольше, — сказала я капитану.

— Увы! Увы! — вздохнул он и, глядя на маму, пожал плечами.

— Может быть, останетесь еще на одну ночь? — предложила она.

Он пробыл у нас два дня. Перед самым его отъездом мама послала за мной. Она сидела с капитаном Кармайклом в маленькой гостиной.

— Я скоро уезжаю, Кэролайн, — проговорил он, — и хотел бы попрощаться с тобой.

Положив руки мне на плечи, он некоторое время внимательно смотрел на меня. Потом прижал к себе и поцеловал в голову.

— Я хочу кое-что подарить тебе, Кэролайн, — продолжал он, — чтобы ты помнила обо мне.

— О, я и так вас не забуду.

— Знаю, но все же маленький сувенир не помешает, как ты считаешь? — И он протянул мне медальон на длинной золотой цепочке. — Открой его.

Мне это удалось не сразу, тогда он взял медальон у меня из рук и открыл. Внутри была восхитительная миниатюра, совсем крохотная, но так мастерски сделанная, что черты капитана Кармайкла были отчетливо видны и невозможно было его не узнать.

— Как красиво! — воскликнула я, переводя глаза с него на маму.

Оба с каким-то волнением посмотрели на меня, потом друг на друга.

— На твоем месте, — посоветовала мама, — я бы никому этот медальон не показывала… даже Оливии.

О, подумала я, значит, Оливия подарка не получит. Они полагают, что она может обидеться.

— Я спрятала бы его, — посоветовала мама, — пока ты не станешь старше.

Я кивнула.

— Спасибо, — пробормотала я, — огромное спасибо.

Капитан обнял меня и поцеловал.

В тот же день мы с ним простились.

— Я вернусь к юбилею, — сказал он маме.

Так я получила медальон. Он мне очень нравился, и я часто заглядывала внутрь. Однако я не решилась его спрятать, и чувство опасности обостряло мое удовольствие.

Весь день я носила его под корсажем, а ночью клала под подушку. Я любила его не только за то, что он такой красивый, но еще и потому, что это был секрет, известный, кроме меня, только маме и капитану Кармайклу.

Мы вернулись в Лондон 15 июня, ровно за неделю до великого дня юбилея. Возвращение в Лондон из деревни всегда было для нас большим событием. Мы въезжали с восточной стороны, и лондонский Тауэр представлялся мне бастионом, защищающим город. Мрачное, грозное строение, хранящее память о былых трагедиях, оно всегда заставляло меня думать о тех, кто был в нем заключен много лет назад.

Потом мы ехали по городу, мимо сравнительно нового здания парламента, построенного мистером Барри и выглядевшего так величественно рядом с рекой.

Благодаря искусству архитектора, оно казалось столь же древним, как и сам великий Тауэр.

Мне всегда трудно было решить, где лучше: в Лондоне или в деревне. Сельской местности был присущ какой-то особый уют и порядок; там царили мир и безмятежность, недостающие городу. Конечно, отец редко бывал в деревне, и приходится признать, что, когда он там появлялся, мира и безмятежности как не бывало. Приезжали гости, развлечения следовали одно за другим, и нам с Оливией не следовало путаться под ногами. Так что, возможно, все дело было в том, где находился отец.

Независимо от этого, возвращаясь в город, я всегда испытывала волнение, а уезжая в деревню, радовалась.

Однако возвращение, о котором я пишу сейчас, было совсем особым: не успели мы добраться до города, как заметили охватившее его возбуждение, которое мисс Белл охарактеризовала, как «юбилейную лихорадку».

Шумная толпа заполняла улицы. Я с восторгом наблюдала за уличными торговцами: раньше они редко проникали в нашу часть Лондона, а теперь свободно там расхаживали. Прямо на мостовой сидел мастер, чинивший плетеные стулья; разносчик мяса для кошек толкал перед собой ручную тележку с отвратительной на вид кониной; лудильщик громко предлагал свои услуги; тут же чинили зонтики, а девушка в большой бумажной шляпе держала в руках корзинку, полную искусственных цветов — в летние месяцы, когда камины не топились, этими цветами было принято украшать очаг… Уличные музыканты исполняли популярные мелодии мюзик-холлов. Но больше всего было продавцов юбилейных сувениров: кружек, шляп, украшений с надписью: «Боже, благослови королеву» или «Пятьдесят славных лет».

Зрелище было воодушевляющее, и я радовалась тому, что мы уехали из деревни и могли все это увидеть.

Возбуждение царило и у нас дома. Мисс Белл все повторяла, какое счастье быть подданным такой королевы. Мы должны, говорила она, запомнить этот великий юбилей на всю жизнь.

Рози Ранделл показала нам свое новое платье, сшитое специально по случаю торжеств. Оно было из белой кисеи с мелкими лиловыми цветочками. В тон платья была и бледно-лиловая соломенная шляпка.

— Ожидается такое веселье, — сказала она, — что дым будет стоять коромыслом. Думаю, Рози Ранделл повеселится не меньше, чем наша милостивая государыня, а пожалуй, и больше.

Мама, как мне показалось, изменилась с того памятного дня, когда капитан Кармайкл подарил мне медальон. Она была очень рада, по ее словам, снова нас видеть. Обняв нас, она сообщила, что мы вместе с ней посмотрим на юбилейное шествие. Разве не восхитительно?

Мы согласились, что это так.

— Значит, мы увидим королеву? — спросила Оливия.

— Ну, конечно, дорогая. Какое это было бы празднование без нее?

Мы заразились общим возбуждением.

— Ваш отец, — сказала мисс Белл, — примет в этот день определенное участие в руководстве празднествами. Он будет при дворе, конечно.

— Он поедет вместе с королевой?! — воскликнула Оливия.

Я расхохоталась.

— Даже он недостаточно для этого значительная фигура, — насмешливо ответила я.

Когда мы утром занимались с мисс Белл, в классную вошли наши родитеди. Это было так неожиданно, что все мы потеряли дар речи, даже мисс Белл. Она встала, слегка покраснела и пробормотала:

— Доброе утро, сэр. Доброе утро, сударыня.

Мы с Оливией тоже встали и стояли неподвижно, как статуи, пытаясь понять, что может означать это посещение.

У отца был немного недоуменный вид, будто он спрашивал себя, как мог человек с его достоинствами произвести на свет таких ничтожных отпрысков. Мой корсаж был испачкан чернилами. Когда я писала сочинение, то всегда так увлекалась, что забывала следить за своей опрятностью. Я откинула голову назад. На моем лице появилось, вероятно, то вызывающее выражение, которое, по словам мисс Белл, было мне свойственно, если я опасалась критики. Я посмотрела на Оливию. Она побледнела и явно нервничала.

Я рассердилась. Никто не имеет права так действовать на окружающих. Не позволю отцу запугивать себя, вот и все.

— Вы что, онемели? — произнес он.

— Доброе утро, папа, — ответили мы хором, — доброе утро, мама.

Мама засмеялась.

— Я возьму их с собой, чтобы смотреть на шествие. — Он кивнул. По-видимому, это означало одобрение. Мама продолжала:

— Нас пригласили в два места: к Клэр Понсонби и к Делии Сэнсон. Шествие пройдет мимо их окон, и все будет прекрасно видно.

— Да, в самом деле.

Отец посмотрел на мисс Белл. Как и я, она старалась не проявлять нервозности в его присутствии. В конце концов ведь она была дочерью викария; такие семьи считались очень респектабельными, и принадлежащим к ним девушкам всегда оказывали предпочтение в роли гувернанток и воспитательниц. Кроме того, она не была лишена мужества и не позволила бы себя унизить при ученицах.

— Скажите, мисс Белл, какого вы мнения о своих воспитанницах?

— Они делают значительные успехи, — ответила наша гувернантка.

Мама снова засмеялась.

— Мисс Белл говорила мне, что обе девочки способные… каждая по-своему.

— Гм. — Он испытующе посмотрел на мисс Белл, а я подумала, что в его присутствии так и надо себя держать — не выказывать страха. Большинство окружающих его людей не придерживалось этого правила, и тогда он становился особенно величественным. Смелость мисс Белл восхитила меня.

— Надеюсь, вы поблагодарили Бога за то, что он сохранил нашу королеву? — спросил отец, глядя на Оливию.

— О да, папа, — горячо ответила я.

— Мы все должны быть благодарны Богу, пославшему нам такую королеву.

А, подумала я. То, что она женщина, не помешало ей стать монархиней. Никто не отнял у нее из-за этого корону, так что и кузина Мэри имеет все права на поместье Трессидор. Подобные мысли приходили мне иногда в голову.

— Мы счастливы, папа, — сказала я, — что нами правит эта великая женщина (слово женщина я выделила).

Он свирепо посмотрел на Оливию, казавшуюся очень испуганной.

— А ты, Оливия? Что ты об этом думаешь?

— Ну, конечно… да… да… папа, — заикаясь, произнесла Оливия.

— Все мы очень благодарны, — вставила мама, — и собираемся чудесно провести время у Понсонби или у Сэнсонов… Будем приветствовать ее величество, пока не охрипнем, правда, милые мои?

— А мне кажется, — заметил отец, — лучше бы вы наблюдали в почтительном молчании…

— Конечно, Роберт, мы так и сделаем, — заверила его мама.

Подойдя к нему, она взяла его под руку. Подобная отвага поразила меня, но отец, казалось, ничего не имел против, а был, скорее, доволен.

— Пойдем, — сказала мама. Она, несомненно, видела, с каким нетерпением ждем мы окончания визита, и под конец сама стала им тяготиться. — Девочки будут вести себя как следует, и мы сможем ими гордиться, правда, милые?

— О да, мама.

Она улыбнулась отцу. Уголки его губ приподнялись, как будто он не мог удержаться от ответной улыбки, хотя и старался.

Когда дверь затворилась за ними, мы все вздохнули с облегчением.

— Зачем он приходил? — как обычно, не подумав, спросила я.

— Ваш отец считает, что должен время от времени справляться о ходе ваших занятий, — объяснила мисс Белл. — Это родительская обязанность, а ваш отец всегда выполняет свои обязанности.

— Я рада, что мама была с ним. Благодаря этому, должно быть, он был менее суров.

Мисс Белл промолчала, потом открыла учебник.

— Посмотрим, чем сейчас занят Вильгельм Завоеватель. Когда мы расстались с ним, он, как вы помните, разрабатывал планы захвата наших островов.

Читая, я думала о родителях. Я многого в них не понимала. Почему мама, любившая смеяться, вышла за отца, всегда такого серьезного? Как ей удалось, просто взяв его под руку, заставить его выглядеть совсем другим? Зачем она пришла в классную и повторила, что мы будем смотреть на шествие из окон Понсонби или Сэнсонов, хотя мы уже знали об этом?

Секреты! У взрослых их полным-полно. Хотелось бы знать, что они думают в действительности. Ведь когда они говорят одно, то часто имеют в виду совсем другое.

Я чувствовала, как медальон прикасается к моей коже.

Ну что ж, и у меня есть секрет.

По мере приближения великого дня возбуждение все увеличивалось. Ни о чем другом, казалось, люди не говорили. Накануне у нас должен был состояться большой званый обед, а это добавляло к «юбилейной лихорадке» особое оживление, сопровождающее, как правило, такие события.

Мисс Белл повела нас на утреннюю прогулку. Улицы, окружающие сквер, обычно такие спокойные, уже наполнялись торговцами, предлагавшими юбилейные сувениры.



— Купите кружечку для молодых леди, — уговаривали они мисс Белл. — Окажите уважение нашей милостивой государыне.

Мисс Белл поторопила нас, сказав, что мы пойдем в Гайд-парк.

Мы прогуливались вдоль озера Серпентин, а она рассказывала нам о выставке, организованной под эгидой принца-консорта, горячо оплакиваемого супруга нашей дорогой королевы. Обо всем этом мы уже слышали, и мне гораздо интереснее было рассматривать плававших в озере уток. У нас не было с собой никакой еды, чтобы покормить их. Обычно наша кухарка миссис Террас снабжала нас черствым хлебом, но в это утро она была слишком занята приготовлением званого обеда, чтобы уделить нам внимание.

Мы присели недалеко от воды, и мисс Белл, всегда стремящаяся обогатить наш ум, заговорила о том, как пятьдесят славных лет назад королева взошла на престол. Мы уже много раз слышали этот рассказ. Наша дорогая королева встала с постели, набросила на себя халатик, ее белокурые волосы рассыпались по плечам. И вот к ней вошли придворные и торжественно объявили, что она стала королевой.

Запомните, что сказала тогда наша дорогая королева, такая молодая и уже такая мудрая… Она сказала: «Я буду хорошей». Вот так! Кто бы мог поверить, что совсем молодая девушка может проявить такую мудрость? А ведь она была только чуть старше, чем вы теперь, Оливия. Подумать только! Никто другой не был бы способен дать такое обещание!

— Оливия была бы на это способна, — заявила я. — Она всегда стремится быть хорошей.

Мне тогда пришло в голову, что хорошие люди не обязательно самые умные, и я не смогла удержаться, чтобы не подчеркнуть, что два эти качества не всегда идут рука об руку.

С некоторым раздражением мисс Белл напомнила:

— Вы должны научиться, Кэролайн, принимать не рассуждая выводы старших, умудренных опытом людей.

— Но если ни о чем не рассуждать, как можно найти новые ответы на то, что нас интересует?

— А зачем искать новые ответы, когда существуют старые?

— Потому что возможны и другие, — настаивала я.

— Мне кажется, нам пора возвращаться, — дипломатично предположила мисс Белл.

Как часто, подумала я, наши разговоры вот так неожиданно обрываются.

Но меня это не волновало. Мои мысли были заняты завтрашним днем.

Из окна нашей спальни мы видели кареты подъезжавших гостей. В этот торжественный вечер сквер перед домом был полон экипажей — должно быть, не мы одни давали званый обед.

Было около восьми часов. Предполагалось, что мы уже в постели, чтобы хорошенько выспаться и рано утром, до того как на улицах перекроют движение, выехать из дому. Нам не сказали, чье приглашение решено было принять: Понсонби или Сэнсонов. Поскольку мама брала нас с собой, мисс Белл решила поискать вместе с Эвертон удобное место для наблюдения за шествием. У каждого из слуг были свои планы. Рози предпочла ни с кем не объединяться.

— Вы пойдете совсем одна? — спросила я у нее. Рози с усмешкой взглянула на меня.

— Не задавайте праздных вопросов, тогда не услышите лживых ответов, — сказала она.

У отца в этот день были, вероятно, свои обязанности, не знаю, какие именно. Для меня было важно одно: чтобы его не было с нами. Он бы непременно все омрачил…

Посмотрев на прибытие экипажей, мы с Оливией устроились в нашем уголке у перил и стали наблюдать, как гости поднимаются по лестнице.

Мама блистала в вечернем платье, отделанном розовым бисером и жемчугом. На голове у нее была узкая бриллиантовая диадема. Выглядела она изумительно. Папа стоял рядом с ней. В черном костюме и гофрированной сорочке, он казался очень величественным.

До нас доносились их голоса и отдельные замечания гостей.

— Как любезно, что вы приехали.

— Так приятно вас видеть.

— Что за чудесная прелюдия к великому дню. — И так далее в том же духе.

Потом мое сердце затрепетало от удовольствия: к моим родителям приближался капитан Кармайкл.

Значит, он вернулся в Лондон, как и обещал. Он казался таким красивым, хотя и не был в мундире. Такой же высокий, как отец, он производил не менее сильное впечатление, но совсем в другом роде: в то время как отец распространял напряжение и мрачность, капитан Кармайкл излучал веселье.

Он отошел, а родители приветствовали следующего гостя.

Я не знала, как быть; мне очень хотелось надеть медальон именно сейчас, но я не смела, потому что в моем ночном костюме он был бы заметен. В настоящий момент он лежал у меня под подушкой в полной безопасности.

Когда все гости поднялись, я продолжала оставаться на своем наблюдательном пункте.

— Вернусь в постель, — сказала Оливия.

Я кивнула, и она тихо ушла, а я все сидела, надеясь, что капитан Кармайкл еще выйдет и я хоть на минутку снова увижу его.

Я прислушивалась к гулу разговоров. Скоро все спустятся в столовую на первом этаже.

На лестничной площадке появилась мама в сопровождении капитана Кармайкла. Они о чем-то тихо разговаривали, а скоро к ним присоединилась еще одна пара. Они немного постояли вместе, беседуя. Речь, разумеется, шла о юбилее.

Мне слышны были обрывки фраз:

— Говорят, она отказалась надеть корону.

— Да, она будет в шляпке.

— В шляпке! Подумать только!

— Тс-с! Оскорбление королевского достоинства!

— Но ведь это правда. Галифакс[2] сказал ей, что народ за свои деньги хочет видеть золото, а Розбери говорит, что империей следует управлять при помощи скипетра, а не шляпки.

— Это снизит королевский уровень празднования.

— Друг мой, там, где появляется она, все поднимается до королевского уровня.

После этого до самого верха отчетливо донесся голос капитана Кармайкла:

— Верно, надеюсь, что она настояла на изменении постановлений, введенных принцем-консортом относительно разведенных женщин?

— Да. Просто невероятно, правда? Она хочет, чтобы эти бедняжки, невинные жертвы развода, допускались к участию в празднествах.

Несколькими секундами раньше на площадку вышел отец.

— Но ведь это разумно, — говорил капитан. — Почему их следует карать за то, в чем они не виноваты?

— Безнравственность должна всегда караться, — провозгласил отец.

— Дорогой Трессидор, — возразил капитан, — невиновная сторона не должна страдать. Почему бы, в таком случае, ее называли невиновной?

— Принц-консорт был прав, — настаивал отец. — Он исключил всех, замешанных в этих отвратительных процессах, и я рад, что Солсбери решительно воспротивился приглашению разведенных иностранцев.

— Но нельзя же забывать о человечности! — продолжал капитан.

Отец произнес холодным тоном:

— Это вопрос принципа.

— Пойдемте лучше обедать, — вставила мама. — Почему мы стоим здесь?

Она явно хотела поменять тему разговора. Когда они начали спускаться, кто-то обратился к ней:

— Мне говорили, что завтра вы будете у Понсонби.

— Нас любезно пригласили и Сэнсоны. Мои девочки полны ожидания.

Голоса затихли.

Я посидела на лестнице еще некоторое время, размышляя; мне показалось, что отец и капитан Кармайкл недолюбливают друг друга.

Потом я проскользнула в постель, нащупала свой медальон под подушкой и скоро заснула.

На следующее утро мы рано встали, и мисс Белл уделила большое внимание нашему туалету. Она долго изучала наш скромный гардероб, прикидывая, какие платья лучше всего подойдут к маминому наряду, и остановилась, наконец, на темно-зеленом для меня и цвета фрез для Оливии. Фасон у обоих был одинаковый: юбка с воланами, закрытый корсаж и рукава до локтя. Мы надели белые чулки и черные башмаки, в руках держали белые перчатки, а на голове у нас были соломенные шляпы с лентами в тон наших платьев.

Мы казались себе очень нарядными, но когда увидели маму, то поняли, какими незначительными мы должны были выглядеть рядом с ее великолепием. В изысканном туалете розового цвета, который так шел к ней, она полностью соответствовала газетным описаниям «красавицы миссис Трессидор». Широкая юбка была задрапирована вокруг ее изящной талии, замечательной даже в век, отличавшийся тонкими талиями. Плотно прилегающий корсаж подчеркивал ее очаровательную фигуру, а шею обвивала кремовая косынка, гармонировавшая с кружевными манжетами. Розовая с кремовой отделкой шляпка задорно сидела на ее роскошных волосах; пышное страусовое перо кремового цвета спускалось с полей шляпки почти до глаз, будто желая привлечь внимание к их блеску. Она выглядела молодой, оживленной. Предвкушая ожидавшее нас удовольствие, мы тоже были как в лихорадке.

Экипаж уже ждал нас. Мама села между нами, и мы наконец отправились.

Некоторое время лошади бежали легкой рысью. Потом мама неожиданно обратилась к кучеру:

— Поезжайте к площади Ватерлоо, Блейн.

Блейн удивленно обернулся, как будто не был уверен, что правильно расслышал.

— Но, сударыня… — начал он.

Она мягко улыбнулась.

— Я передумала. Площадь Ватерлоо.

— Очень хорошо, сударыня, — сказал Блейн.

— Мама, — воскликнула я, — так мы не едем к леди Понсонби?

— Нет, милочка. Мы поедем в другое место.

— Но все говорили…

— Планы могут измениться. Думаю, что там вам больше понравится.

В ее глазах появился озорной блеск. И тут меня осенило. Я уже видела этот блеск и помнила, в чьем присутствии ее глаза так загорались.

— Мама, — задумчиво произнесла я, — мы увидим сегодня капитана Кармайкла?

Ее щеки зарделись, и она стала еще краше.

— Почему это пришло тебе в голову?

— Просто мне показалось… Так как…

— Что так как?

— Он живет на площади Ватерлоо?

— Совсем рядом…

— Значит, это правда…

— Оттуда лучше будет видно.

Я откинулась назад. Радость этого дня не имела предела.

Капитан Кармайкл приветствовал нас на крыльце дома. Он нас ожидал — это было очевидно. Мне показалось странным, что, выезжая, мы направлялись к Понсонби, тогда как мама с капитаном явно договорились обо всем накануне вечером.

Однако я была слишком возбуждена, чтобы долго размышлять об этом. Мы были здесь — все остальное не имело значения.

Комнаты в квартире капитана Кармайкла были невелики по сравнению с нашими, но царивший там легкий беспорядок сразу показался мне очень привлекательным.

— Добро пожаловать! — воскликнул он. — Приветствую вас, прекрасные дамы!

Мне понравилось, что он назвал нас прекрасными дамами, но это заметно смутило скромную Оливию, уверенную, что такое описание к ней не подходит.

— Вы приехали как раз вовремя, — продолжал капитан Кармайкл.

— Это было необходимо, чтобы добраться, — заметила мама. — Движение на этих улицах скоро будет перекрыто.

— Шествие пройдет здесь по дороге к аббатству, — сказал он, — но вы не сможете уехать до его возвращения, что меня безгранично радует, так как это позволит мне дольше оставаться в самом чудесном обществе, какое мне известно. А теперь позвольте мне показать прелестным дамам, где они будут сидеть. Девочкам, я думаю, интересно будет увидеть, что сейчас происходит на улице.

Он подвел нас к креслам перед окном, откуда была хорошо видна площадь Ватерлоо.

— Дорога пройдет от дворца через Конститьюшен Хилл, Пиккадилли, площадь Ватерлоо и Парламентскую, так что вы все увидите. А сейчас, надеюсь, вы не откажетесь слегка подкрепиться. Для молодых леди у меня есть очень вкусный лимонад, а к нему мелкое печенье, которым заслуженно славится мой повар мистер Фортнум.

Мама усмехнулась и сказала:

— А вы не ошибаетесь? Печенье, по-моему, приготовил мистер Мейсон.

— Фортнум или Мейсон — не все ли равно?

Я ужасно смеялась, потому что знала, кто такие Фортнум и Мейсон. Им принадлежала кондитерская на Пиккадилли, и капитан Кармайкл хотел сказать, что печенье он купил у них.

— Пойду помогу вам принести лимонад, — предложила мама.

Это меня удивило. Ей никогда и в голову не приходило самой сделать что бы то ни было. Дома она звонила слуге, если нужно было переложить подушку с дивана на кресло.

Они вышли вместе. Мне показалось, что Оливия встревожена.

— Как мне здесь нравится! — сказала я.

— Почему мы приехали сюда? Ведь мы собирались к Понсонби. А что он имел в виду, говоря о своих поварах? Ведь Фортнум и Мейсон — название кондитерской.

— Ах, Оливия, не надо так серьезно ко всему относиться, — попросила я. — Нам будет очень весело, вот увидишь.

Прошло немало времени, пока мама и капитан Кармайкл вернулись с лимонадом. Я заметила, что мама сняла шляпу. Она раскраснелась, но, видимо, чувствовала себя очень непринужденно. Лимонад она наливала с подчеркнутым старанием.

— Завтрак будет подан позже, — предупредил капитан Кармайкл.

Я до сих пор помню каждое мгновение того дня. В воздухе ощущалось какое-то волшебство и еще чувство ожидания чего-то. Так бывает в театре перед поднятием занавеса, когда еще неясно, что увидишь на сцене. Но, может быть, эти мысли посетили меня позже, в свете всего происшедшего в тот день? Обычно, вспоминая через некоторое время значительные события в своей жизни, нам начинает казаться, что в них таились какие-то предзнаменования… Тогда, впрочем, никаких предзнаменований я не заметила, просто я была очень возбуждена, как будто должно было случиться что-то важное.

Наконец великий миг наступил: шествие приближалось. Послышались торжественные звуки марша Генделя. Он мне очень понравился, и я подумала, что ничего более подходящего невозможно было выбрать. И вот мы увидели ее — скромную маленькую фигурку, на голове у которой, действительно, красовалась шляпка. Правда, шляпка эта была далеко не обычная, а вся в кружевах и бриллиантах. Приветствия стали оглушительными. Королева сидела в карете и время от времени поднимала руку в знак того, что слышит их. Мне показалось, что она выражает свою признательность за такую глубокую преданность недостаточно сильно, но зрелище было замечательное. Впереди кареты ехали принцы ее дома: сыновья, зятья и внуки. Я посчитала — их было тридцать два. Самым величественным среди них был зять королевы, кронпринц Фридрих прусский, в белом с серебром мундире, с германским орлом на шлеме.

Процессия казалась бесконечной. Мое воображение поразили индийские принцы в сверкающих драгоценностями одеждах. Из Европы прибыли короли: саксонский, бельгийский и датский. Греция, Португалия, Швеция и Австрия прислали, по примеру Пруссии, своих кронпринцев.

Весь мир, должно быть, решил в тот день почтить старую маленькую леди в кружевной с бриллиантами шляпке, уже пятьдесят лет правившую страной.

Поразительное зрелище! Я долго не могла прийти в себя после того, как шествие удалилось. Музыка продолжала звенеть у меня в ушах, и мне казалось, что я все еще вижу лошадей в великолепных чепраках и всадников в блестящих костюмах. Тем временем мама снова куда-то исчезла с капитаном, пробормотав несколько слов о завтраке.

Капитан вкатил в комнату столик на колесах. На нем стояло блюдо с холодными цыплятами, хлеб с хрустящей корочкой и масло.

Он придвинул к окну небольшой стол и ловко покрыл его кружевной скатертью. Места там было только для четверых.

Какой это был завтрак! Позже я вспоминала о нем, как о конце определенной эпохи в нашей жизни, эпохи невинности. Мы как будто вкусили от древа познания добра и зла.

Капитан открыл стоявшую в ведерке со льдом бутылку и принес четыре бокала.

— Вы думаете, им можно? — неуверенно спросила мама.

— Я налью им не больше наперстка.

Наперсток оказался половиной бокала. Я пила маленькими глотками шипучую жидкость и испытывала экстаз, какое-то неизведанное счастье. Весь мир казался мне необыкновенным. Я рассматривала происходящее, как начало нового существования, в котором мы с Оливией станем лучшими мамиными друзьями и будем сопровождать ее во время таких визитов, как сегодня, придуманных капитаном и ею для нашего развлечения.

Народ запрудил улицы. Шествие закончилось, и движение возобновилось.

— На обратном пути кортеж проедет от аббатства до дворца через Уайтхолл и парк Сент-Джеймс, — сказал капитан, — так что остальной день в нашем распоряжении.

— Мы не должны слишком задерживаться, — заметила мама.

— Дорогая моя, по улицам сейчас проехать невозможно, и это продлится еще некоторое время. В нашей крепости мы в полной безопасности.

Все рассмеялись. Мы много смеялись в тот день без определенного повода. Возможно, так и проявляется настоящее счастье.

Внизу, вне нашего магического круга, отдаленный шум голосов казался приглушенным. Капитан Кармайкл много рассказывал и смешил нас. Он заставлял и нас высказываться, и даже Оливия была разговорчивее, чем обычно… немного разговорчивее. Мама казалась совсем другим человеком. Время от времени она восклицала «Джок!» тоном шутливого упрека. Даже Оливия догадалась, что это было выражением нежности.

Джок Кармайкл говорил об армии, о военной службе. Он много раз ездил за океан и теперь ожидал назначения в Индию. Он смотрел на маму, и, казалось, легкая грусть охватывала обоих. Но это должтю было произойти только в будущем — не стоило начинать беспокоиться слишком рано.

По его словам, он был старым другом нашей семьи.

— Ведь я знал вашу мать еще до того, как ты родилась, — сказал он и посмотрел на меня. — А потом… меня послали в Судан, и я долгое время никого из вас не видел. — Он улыбнулся маме. — А когда вернулся, мне показалось, что я никогда и не уезжал.

Я видела, что у Оливии закрываются глаза и чувствовала, что и со мной происходит то же самое. Какое-то сонное ощущение довольства овладевало мной, но я боролась со сном, так как не хотела потерять ни минуты из этого волшебного дня.

Уличная жизнь становилась все более шумной. Появился шарманщик, игравший мелодии из модных оперетт. Кругом пели, танцевали. С шарманкой уж соревновался человек-оркестр, универсальный музыкант, у которого свирель была прикреплена к подбородку, барабан находился на спине (он ударял по нему палочками, привязанными к локтям), тарелки, приделанные к барабану, он приводил в движение при помощи веревочек, привязанных к коленям, а в руке держал треугольник. Проворство, с которым он всем этим управлял, привело всех в восхищение. Пенсы так и звенели в шляпе у его ног.

Какой-то человек продавал брошюры. «Пятьдесят славных лет! — выкрикивал он. — Прочтите жизнеописание Ее Величества Королевы». Две смуглые цыганки с большими медными серьгами в ушах, в красных платках, повязанных вокруг головы, предлагали: «Погадать, леди. Позолотите ручку, и вам достанется счастливая судьба». Потом пришел клоун на ходулях, такой смешной, что дети визжали от восторга, когда он ковылял сквозь толпу и протягивал свою шляпу к окнам второго этажа. Мы бросили в нее монетки. Он ухмыльнулся, отвесил поклон — нелегкое дело на ходулях — и тяжело ступая, удалился.

Это было радостное зрелище, все старались как можно лучше насладиться прекрасным днем.

— Вы сами видите, — сказал капитан Кармайкл, — как сейчас трудно было бы пробираться по улицам.

А потом произошла трагедия.

Два или три всадника пробились сквозь толпу. Люди добродушно уступали им дорогу.

В этот момент еще один всадник появился в сквере. Я достаточно много знала о лошадях и поняла, что его конь вышел из-под контроля. На какую-то долю секунды он замер, навострив уши. Было ясно, что заполнявшая сквер толпа и царивший там шум пугали его. Он встал на дыбы и качнулся, потом ринулся к толпе. Послышались крики. Кто-то упал. Всадник отчаянно старался удержаться в седле, но конь сбросил его. Все замерло, наступило недолгое молчание, потом раздались вопли. Обезумевшая лошадь неслась сквозь толпу.

Окаменев от ужаса, мы продолжали смотреть. Капитан Кармайкл бросился к двери, но мама схватила его за руку.

— Нет! Нет! — кричала она. — Нет, Джок. Выходить опасно.

— Бедное животное обезумело от страха. С ним можно справиться.

— Нет, Джок, нет!

Они отвлекли мое внимание от улицы. Мама повисла на руке капитана и умоляла его не выходить.

Когда я снова выглянула в окно, лошадь лежала на мостовой. Наступил хаос. Несколько человек было ранено. Слышались крики, плач. Веселье уступило место трагедии.

— Вы ничего, ничего не можете сделать, — рыдала мама. — О, Джок, пожалуйста, останьтесь с нами. Я бы не вынесла…

Оливия, любившая лошадей не меньше меня, плакала от жалости к несчастному животному.

На сквер въехало несколько верховых, появились люди с носилками. Я заткнула уши, когда раздался выстрел. Так было лучше для лошади, я понимала это. Она, по-видимому, была так сильно ранена, что не могла поправиться.

Прибыла полиция и очистила прилегающие к скверу улицы. Мы все затихли. Какое окончание счастливого дня!

Капитан Кармайкл попытался вернуть радостное настроение, но это ему не удалось.

— Такова жизнь, — грустно сказал он.

Экипаж заехал за нами, когда день уже клонился к вечеру. Мама села между Оливией и мной, обняв нас за плечи.

— Постараемся сохранить только приятные воспоминания, — предложила она. — Ведь было замечательно, не правда ли? До того, как…

Мы согласились, что все было замечательно.

— Ведь вы видели королеву и всех этих королей и принцев. Это невозможно забыть, верно? Не будем больше думать о том печальном происшествии, так будет лучше. Не будем даже говорить об этом… ни с кем.

И снова мы согласились, что так будет лучше.

На следующий день мисс Белл повела нас на прогулку в парк. Там, всюду стояли палатки для бедных детей. Всего их собралось тридцать тысяч. Под звуки военных оркестров каждому ребенку дали булочку с изюмом и кружку молока. Кружки были сувенирные с надписями, прославлявшими королеву.

— Они навсегда запомнят этот день, — сказала мисс Белл. — Как и все мы.

И она заговорила о королях и принцах, рассказала о странах, откуда они приехали. Она обладала настоящим талантом обращать каждое событие в поучительный урок.

Все это было очень интересно, и мы с Оливией ни словом не упомянули о вчерашнем несчастном случае. Я слышала утром, как некоторые слуги обсуждали происшествие.

— Послушай, а ты знаешь, что случилось вчера во время праздника? — говорила одна из горничных. — Страшное несчастье где-то около площади Ватерлоо. Там одна лошадь взбесилась… сотни людей были ранены, и их пришлось отвезти в больницу.

— Лошадей, — ответил собеседник говорившей, — нельзя пускать на улицы. Нужно это запретить.

— А как, по-твоему, можно обойтись без них?

— Нельзя допускать, чтобы они пугались, вот что! Тогда с ними нельзя справиться.

Я удержалась от искушения вступить в беседу и рассказать, что я видела все это своими глазами. В глубине души я чувствовала, что это было бы опасно…

Это случилось в конце дня. Мама, я думаю, одевалась к обеду. Гостей в тот вечер не ждали, но и в таких случаях у нее уходило много времени на сборы. Они с отцом должны были обедать вдвоем за большим столом, за которым мне еще не приходилось сидеть. Оливия говорила, что, когда мы начнем «выезжать в свет», то есть после того, как нам исполнится семнадцать лет, мы будем обедать с родителями. Я любила поесть и не могла себе представить ничего, что могло бы так радикально лишить меня аппетита, как присутствие отца за столом. Но произойти это должно было в далеком будущем, поэтому не очень меня беспокоило.

Было, вероятно, около семи часов. Я направлялась в классную комнату, где мы обедали с мисс Белл, а также съедали по ломтику хлеба с маслом и выпивали по чашке молока, перед тем как лечь спать. К своему ужасу я вдруг оказалась лицом к лицу с отцом. Я почти наткнулась на него и поэтому резко отпрянула, когда он вдруг возник передо мной.

— О, — сказал он. — Кэролайн.

Казалось, ему нужно было немного подумать, чтобы вспомнить мое имя.

— Добрый вечер, папа, — ответила я.

— Ты, кажется, очень спешишь?

— О, нет, папа.

— Видела вчера шествие?

— О, да, папа.

— И что ты думаешь об этом?

— Это было замечательно.

— Ты ведь никогда этого не забудешь?

— О, да, папа.

— Скажи, что тебя больше всего поразило из виденного?

Как всегда, я нервничала в его присутствии и в таких случаях говорила первое, что мне приходило в голову. Что меня больше всего поразило? Королева? Немецкий кронпринц? Европейские короли? Оркестр? В действительности это была бедная обезумевшая лошадь, и, не дав себе времени подумать, я выпалила:

— Взбесившаяся лошадь!

— Что?

— Я хочу сказать, тот несчастный случай.

— Что ты имеешь в виду?

Я прикусила губу и заколебалась, вспомнив, как мама предупредила нас, что об этом лучше не говорить. Но я зашла уже слишком далеко и не могла отступить.

— Взбесившаяся лощадь? — повторил он. — О каком несчастном случае ты говоришь?

Мне ничего не оставалось, как все объяснить.

— Ну, та обезумевшая лошадь. Она покалечила многих людей.

— Но ты ведь не была там. Это случилось у площади Ватерлоо. — Я вспыхнула и опустила голову. — Так вы были на площади Ватерлоо. Я этого не знал. Площадь Ватерлоо, — пробормотал он. — Понимаю. Да, кажется, понимаю.

Он изменился в лице, сильно побледнел, в глазах его появился какой-то странный блеск. Мне показалось, что он смущен и немного испуган, но я сразу отогнала от себя эту мысль: с моим отцом такого быть не могло.

Он повернулся и оставил меня.

Я пошла в нашу классную, сознавая, что совершила нечто ужасное.

Постепенно пришло понимание. Прежде всего, как получилось, что мы поехали туда, хотя думали, что отправимся совсем в другое место?.. В этом скрывался особый смысл… А тот несомненный факт, что капитан Кармайкл ожидал нас, а взгляды, которыми они обменивались с мамой…

Что все это означало? В глубине души я знала ответ. Есть вещи, которые дети понимают инстинктивно.

А я их предала.

Говорить об этом я не могла. Я выпила молоко и отщипнула от хлеба с маслом, не замечая, что делаю.

— Кэролайн такая рассеянная сегодня, — сказала мисс Белл. — Мне это понятно. Она все думает о том, что видела вчера.

Как она была права!

Пожаловавшись на головную боль, я пошла к себе Обычно после ужина мы немного читали — каждая по страничке. Мисс Белл считала, что нехорошо сразу ложиться после еды, какой бы легкой она ни была.

Я решила лечь в постель и притвориться спящей, что бы не пришлось разговаривать с Оливией, когда она придет в спальню. Делиться с ней своими подозрениями не имело смысла. Она отказалась бы обсуждать все это — она всегда так поступала, если речь шла о чем-то неприятном.

Я сняла платье и набросила на себя халат, собираясь заплести волосы на ночь, когда в комнату, к моему испугу, вошел отец.

Он был совершенно не похож на себя — казался очень сердитым, но в то же время на лице его застыло растерянное и какое-то печальное выражение.

— Хочу поговорить с тобой, Кэролайн, — начал он. Я ждала.

— Ведь вы поехали на площадь Ватерлоо, не так ли? — Я нерешительно молчала, и он продолжал: — Не бойся проговориться. Я и так все знаю, мама мне рассказала. — Я почувствовала облегчение. — Значит, по дороге она решила, что на площади Ватерлоо вы лучше все увидите. Я с этим не согласен. В обоих местах, куда вас пригласили, вы оказались бы ближе к происходящему. Но вы поехали на площадь Ватерлоо и побывали в гостях у капитана Кармайкла. Так?

— Да, папа.

— Вас не удивило, что планы так неожиданно изменились?

— Да, мы были удивлены… но мама сказала, что на площади Ватерлоо будет лучше видно.

— А капитан Кармайкл вас ждал, угостил вас завтраком?

— Да, папа.

— Понятно.

Он пристально посмотрел на меня и спросил:

— Что это у тебя на шее?

Я нервно затеребила цепочку медальона.

— Это медальон, папа.

— Медальон! А почему ты его носишь?

— Ну, я всегда его ношу, но так, чтобы он не был виден.

— Вот как? Тайком? А почему, скажи, пожалуйста?

— Ну… потому что он мне нравится… а его не должны видеть.

— Не должны видеть? Почему?

— Мисс Белл говорит, что мне рано носить драгоценности.

— Так ты решила ослушаться мисс Белл?

— Да нет… просто…

— Пожалуйста, говори правду, Кэролайн.

— Ну… да.

— Как тебе достался этот медальон?

Я не ожидала, что мой ответ так поразит его.

— Капитан Кармайкл подарил его мне.

— Вчера?

— Нет, когда мы были в деревне.

— В деревне? А когда это было?

— Когда он навестил нас.

— Он навестил вас, когда вы были в деревне?

Щелкнув замочком, отец открыл медальон и стал разглядывать миниатюру. Лицо его сильно побледнело, а губы дрожали. Мне показалось, что его устремленные на меня глаза похожи на глаза змеи.

— Так капитан Кармайкл часто навещал тебя, когда вы жили в деревне?

— Не меня… а…

— А маму?

— И не часто, он приехал всего один раз.

— Значит, он приехал всего один раз именно тогда, когда мама была там. А как долго он пробыл у вас?

— Два дня.

— Понимаю.

Он вдруг закрыл глаза, как будто был не в силах смотреть на меня или на медальон, который все еще держал в руках. Пробормотав: «Боже мой!», он взглянул на меня, как мне показалось, с презрением и поспешно вышел из комнаты.

Я провела.бессонную ночь, а утром мне не хотелось вставать, потому что я предвидела неприятности и понимала, что в какой-то мере сама их вызвала.

В доме было тихо, мне почудилась в нем затаившаяся угроза, предвещавшая катастрофу. Не знаю, чувствовала ли это Оливия. Во всяком случае, она никак этого не проявляла. Может быть, просто во мне говорила нечистая совесть.

Пришли тетя Имоджин со своим мужем, сэром Гарольдом Кэри, и они надолго заперлись с папой. Мамы я не видела, но слышала от одной из служанок, что, по словам Эвертон, мама лежит в постели с сильной головной болью.

День медленно тянулся. Экипаж не заехал за папой, чтобы отвезти его в банк; мама не выходила из своей комнаты, а тетя Имоджин с мужем остались на ленч, но и после не сразу уехали.

Я чувствовала — мне необходимо знать, что происходит, и проявила даже большую, чем обычно, изобретательность, чтобы это выяснить. Мои усилия были в какой-то мере вознаграждены. Я тайком пробралась в комнатку, смежную с маленькой гостиной, где папа разговаривал с супругами Кэри. По сути, это был просто чулан, в котором была раковина с краном. Слуги составляли там букеты и ставили цветы в вазы. Взяв в руки вазочку с розами, я собиралась, если бы меня там застали, сделать вид, будто только что наполнила ее цветами. Разговор в соседней комнате был слышен не весь, но обрывки фраз до меня доносились.

Все это было очень таинственно. Повторялись слова: «скандальный, постыдный»… Потом я услышала целое предложение: «Скандала не должно быть. Твоя карьера, Роберт…» — и следом за этим неясное бормотание.

Упоминалось и мое собственное имя.

— Она должна уехать… — ясно произнесла тетя Имоджин. — Постоянное напоминание… Ты обязан это сделать ради себя самого, Роберт. Слишком для тебя мучительно… Но не должно казаться…

Дальше я не расслышала.

— Возникло бы слишком много… Это вызвало бы, Бог знает, какие толки… Можно, конечно, обратиться к кузине Мэри… Почему бы и нет. Пора ей сделать что-нибудь для семьи. Для нас это было бы передышкой… Мы получили бы время, чтобы выработать какой-нибудь план… оптимальный образ действий…

— А она согласится? — Это был голос отца.

— Может быть, и согласится. Она ведь… довольно странная. Совершенно не испытывает угрызений совести Скорее всего, забыла весь тот переполох, который вызвало ее поведение. Это хорошая мысль, Роберт. А я в самом деле считаю, что ей следует уехать… Уверена, что так будет лучше всего. Хочешь, я сама напишу Мэри?.. Мне кажется, предпочтительно, чтобы это исходило от меня. Я объясню ей, насколько это необходимо… настоятельно необходимо…

Я так и не поняла, что именно было настоятельно необходимо, но не могла оставаться в чулане до бесконечности, вертя в руках вазу с цветами.

Дни следовали за днями, а мрачная атмосфера в доме не рассеивалась. Я не видела ни папы, ни мамы. Все слуги понимали, что происходит нечто необычное.

Застав Рози Ранделл одну в столовой, я прямо спросила у нее, не знает ли она, что случилось.

Рози пожала плечами.

— Похоже, — сказала она, — что ваша мама была слишком дружна с капитаном Кармайклом, а вашему папе это пришлось не по вкусу. Не могу сказать, чтобы я осуждала ее.

— Рози, а почему они в чем-то обвиняют меня?

— Так они вас обвиняют?

— Я была в чулане, где разбирают цветы, и слышала, как они говорили, что я должна уехать.

— Нет, моя милочка, не вы. Они, наверно, имели в виду вашу маму. Да, речь, видимо, шла о ней. — Она снова пожала плечами. — Увидите, обо всем этом скоро забудут. Такие вещи случаются в самом высшем обществе, можете, мне поверить. К вам это не имеет никакого отношения… так что перестаньте беспокоиться.

Утром мисс Белл вошла в классную, где мы ждали ее, чтобы начать заниматься, и сообщила:

— Ваша мать уехала, чтобы отдохнуть и полечиться.

— Куда уехала? — спросила я.

— Кажется, за границу.

— Она даже не попрощалась с нами.

— Вероятно, она была очень занята, и ей пришлось собираться поспешно. Так велел врач. — Мисс Белл казалась встревоженной. Она добавила: — Ваш отец сказал, что очень мне доверяет.

Все это было достаточно странно. Мисс Белл откашлялась.

— Мы с вами совершим небольшое путешествие, Кэролайн.

— Путешествие?

— Да, на поезде. Я отвезу вас в Корнуолл, где вы погостите у кузины вашего отца.

— У кузины Мэри? Этой гарпии!

— Что?

— Ах, ничего. А почему, мисс Белл?

— Так было решено.

— А Оливия?

— Нет, Оливия с вами не поедет. Я провожу вас до Корнуолла, переночую в Трессидор Мэноре, потом вернусь в Лондон.

— Но… почему?

— Это будет всего лишь визит. Через некоторое время вы к нам вернетесь.

— Ничего не понимаю.

Мисс Белл как-то недоуменно посмотрела на меня, как будто и она не совсем понимала, в чем дело, но, с другой стороны, подумала я, возможно, она и понимает.

За всем этим что-то скрывалось. Различные предположения роились у меня в голове, как блуждающие огоньки на окутанном туманом болоте. Ни одно из них не было достаточно убедительным, не давало исчерпывающего объяснения тому, что меня волновало.

Привидения на галерее менестрелей

Я сидела в купе вагона первого класса напротив мисс Белл. Происходящее казалось мне совершенно нереальным. Скоро я проснусь и пойму, что спала.

Все произошло так быстро. В понедельник мисс Белл сказала, что я скоро уеду: сегодня была только пятница, а мое путешествие уже началось.

Конечно, я была возбуждена. С моим характером это было неизбежно. Но я была также немного испугана. Мне было известно только одно: я еду погостить к кузине Мэри, любезно согласившейся меня принять. О продолжительности моего пребывания у нее не было и речи, и в этом было что-то зловещее. Несмотря на мое постоянное стремление узнать побольше нового в жизни, я неожиданно затосковала по старым знакомым вещам. К своему удивлению, я обнаружила, что мне не хочется расставаться с Оливией. Если бы она поехала со мной, мое настроение было бы значительно лучше.

И она будет тосковать по мне, это я знала. Когда мы прощались, она казалась совсем подавленной.

Она никак не могла понять, почему я должна уехать, а то, что я буду гостить у кузины Мэри окончательно сбивало ее с толку. Ведь кузина Мэри была нехорошей, злой женщиной, настоящей ведьмой, ужасно поступившей с папой. Почему я ехала к ней?

Самым тяжелым во всех моих переживаниях было чувство вины. В душе я знала, что сама вызвала эту страшную катастрофу. Я предала маму, рассказала о том, что должно было оставаться тайной. Папа никогда бы не узнал, что мы были на площади Ватерлоо в день юбилея. Мало того, что я сказала ему об этом — из-за моей беспечности он увидел и медальон.

Мамина дружба с капитаном Кармайклом была ему неприятна, и о ней он тоже узнал от меня. Может быть, меня отослали к кузине Мэри в наказание?

Мне очень хотелось поговорить об этом, но мисс Белл не была расположена разговаривать. Она сидела против меня, сложив руки на коленях. На вокзале она проследила за тем, чтобы наши вещи были погружены в багажный вагон. Под ее наблюдением этим занялся сопровождавший нас на вокзал слуга, и теперь у нас не оставалось ничего, кроме ручного багажа, заботливо уложенного в сетке над нами. Я вдруг почувствовала прилив нежности к мисс Белл, так как мне предстояло скоро расстаться с ней: она должна была только отвезти меня к кузине Мэри и сразу вернуться в Лондон. Я предвидела, что мне будет недоставать ее властного, но достаточно мягкого руководства, над которым я частенько подшучивала с Оливией, понимая в то же время, что при отсутствии такого руководства со стороны родителей наша жизнь без мисс Белл не была бы такой спокойной и безоблачной.

Мне казалось, что, когда ее глаза останавливались на мне, в них мелькало сочувствие. Она жалела меня, поэтому мне самой стало жаль себя. Но я и возмущалась собой. Ведь я знала, что замужние дамы не должны питать романтических чувств к блестящим кавалерийским офицерам, не должны встречаться с ними тайком. И что же? Зная все это, я тем не менее предала маму. Ах, если бы только я ничего не сказала отцу! Но что мне было делать! Не могла же я солгать! Без всякого сомнения, это было бы дурно. К тому же он вошел так неожиданно, когда я была в халате и не успела еще спрятать медальон.

Не стоило без конца думать об одном и том же. Это случилось, и моя жизнь из-за этого дала трещину. Меня оторвали от родного дома, от сестры, от родителей… Последнее обстоятельство, правда, не имело большого значения: я так редко видела маму и слишком часто — для моего душевного спокойствия — папу… Но теперь все будет для меня новым, а в неизвестности всегда есть что-то пугающее.

Вот если бы я все понимала! Я была уже большая девочка, и многие вещи невозможно было от меня скрыть, но все же меня считали недостаточно взрослой, чтобы открыть мне правду.

Мисс Белл бодро сообщала мне разные сведения о сельской местности, по которой мы проезжали.

— Значит, у нас сегодня, — заметила я слегка насмешливо, — урок географии с некоторым оттенком ботаники.

— Все это очень интересно, — строго сказала мисс Белл.

Мы подъехали к станции, и в наше купе вошли две женщины — мать и дочь, как я догадалась. Они оказались приятными спутницами, и когда мы разговорились, сказали, что едут до Плимута, где бывают раз в год, чтобы навестить родственников.

Мы беседовали о том, о сем… Мисс Белл достала корзину с завтраком, приготовленную для нас миссис Террас, нашей кухаркой.

— Извините, — обратилась она к дамам, — мы выехали рано утром, и нам предстоит еще долгий путь.

Старшая из дам похвалила нас за предусмотрительность. Что касается ее и дочери, то они позавтракали перед отъездом, а в Плимуте их будет ждать хороший обед.

В корзинке оказались две холодные куриные ножки и хлеб с хрустящей корочкой. Я вспомнила завтрак на площади Ватерлоо, и у меня больно сжалось сердце. Все это было, казалось, так давно — в другой жизни.

— Выглядит очень аппетитно, — заметила мисс Белл, — но, боюсь, нам придется пользоваться собственными пальцами. Вот беда! — Она улыбнулась нашим спутницам и повторила: — Пожалуйста, извините нас.

— В поездках свои трудности, — заметила старшая дама.

— Я захватила с собой влажную фланелевую салфетку, — продолжала мисс Белл, — в предвидении чего-нибудь в этом духе.

Мы съели куриное мясо и пирожки, заботливо уложенные миссис Террас. Мисс Белл достала бутылку лимонада и две чашечки. Еще одно воспоминание о площади Ватерлоо.

Ритмическое покачивание поезда усыпило меня, и я заснула. Проснувшись, я не сразу сообразила, где нахожусь.

— Вы хорошо поспали, — сказала мисс Белл. — Кажется, и я задремала.

— Мы уже едем по Девонширу, — сообщила младшая дама. — Скоро прибудем на место.

Я выглянула из окна на проносившиеся мимо перелески, зеленые луга и плодородную красноватую почву. Мы проехали по тоннелю, и когда он остался позади, я увидела море. Окаймленные кружевом белой пены волны разбивались о темные утесы. Это зрелище привело меня в восторг. На горизонте виднелся корабль, и я подумала о маме, уехавшей за границу. Где она теперь? Когда вернется? Когда я снова увижу ее? Я тогда непременно спрошу у нее, почему отослали меня. Конечно, я рассказала папе, что мы были в гостях у капитана Кармайкла, но ведь это была правда. Да, он видел мой медальон. Неужели это было причиной моей ссылки?

Меня охватила грусть при мысли об Оливии. Хотелось бы мне знать, чем она занимается сейчас.

Наши спутницы уже собирали вещи.

— Скоро Плимут, — сказали они.

— После этого мы пересечем Тамар, — добавила мисс Белл, — и будем ехать по Корнуоллу.

Она пыталась развеселить меня. Путешествовать было интересно, но я не могла забыть о кузине Мэри — этой гарпии, с которой мне предстояло встретиться в конце поездки, не могла отделаться от страшной мысли, что мисс Белл уедет, оставив меня одну в ее власти. Да, мисс Белл стала вдруг мне очень дорога.

Мы подъехали к станции.

Дамы пожали нам руки и сказали, что им было приятно ехать с нами. Мы помахали им на прощание, и они заспешили к встречавшим их людям.

Вдоль платформы двигались пассажиры. Некоторые из них вышли из нашего поезда, другие собирались войти. Двое мужчин заглянули в окно.

Мисс Белл с облегчением откинулась назад, когда они прошли мимо.

— Мне показалось было, что они войдут, — вздохнула она.

— Они хорошенько нас рассмотрели, — со смехом ответила я, — и решили, что мы им не подходим.

— Вероятно, они подумали, что нам приятнее будет ехать с дамами.

— Очень любезно с их стороны, — отметила я.

Но, видно, мы обе ошибались: в тот миг, как раздался свисток, дверь распахнулась, и те самые джентльмены вошли в наше купе.

Мисс Белл надменно выпрямилась — она, по-видимому, не была в восторге от вторжения.

Мужчины уселись на свободные места в углу. Поезд запыхтел, удаляясь от станции, и я стала разглядывать их исподтишка. Один из попутчиков был совсем еще мальчик — может быть, на два-три года старше меня. Другому могло быть лет двадцать с небольшим. На них были элегантные сюртуки и котелки. Последние они сразу сняли и положили на свободные сиденья рядом.

В них было что-то, привлекшее мое внимание.

У обоих были густые темные волосы и темные глаза с тяжелыми веками — проницательные глаза, от которых, должно быть, мало что ускользало. Я вдруг поняла, что именно меня привлекло в этих молодых людях: в них ясно ощущалась какая-то жизненная сила. Казалось, усидеть на месте для них настоящая пытка. Я поняла, что между ними существует родственная связь. Они не могли быть отцом и сыном — разница в возрасте была для этого слишком невелика. Кузены? Братья? У обоих были довольно резкие черты, в частности немного крупные носы, придававшие им высокомерный вид.

Вероятно, я слишком усердно изучала их внешность, потому что глаза старшего тоже остановились на мне. В них появился какой-то блеск, значение которого я. не поняла. Может быть, ему показалось смешным или неприятным мое любопытство? Я не могла этого определить. Во всяком случае, мне стало стыдно за мою невоспитанность, и я покраснела.

Мисс Белл упорно смотрела в окно, как бы показывая, что не замечает присутствия молодых людей. Я была уверена, что, по ее мнению, они проявили бестактность, войдя в купе, где две женщины ехали одни.

Только когда мы проезжали через Тамар, ее природное стремление поучать взяло верх над недовольством.

— Взгляните, Кэролайн. Какими маленькими кажутся издали эти корабли! А вот знаменитый мост, построенный мистером Брунелем в… э-э…

— В 1859 году, — закончил старший из мужчин. — Полностью же джентльмена звали Изамбард Кингдом Брунель.

— Благодарю вас, — с обиженным видом проронила мисс Белл.

Уголки губ молодого человека приподнялись.

— Центральный бок моста уходит под воду на восемьдесят футов от высшей отметки уровня… — продолжал он. — Это на тот случай, если вас интересуют подробности.

— Вы очень любезны, — процедила сквозь зубы мисс Белл.

— Просто я горжусь, — сказал наш попутчик, — этим замечательным произведением инженерного искусства, представляющим вершину творчества мистера Брунеля.

— Да, действительно, — подтвердила мисс Белл.

— Внушительный въезд в Корнуолл, — продолжал он.

— Безусловно.

— Вы можете сами убедиться в этом, сударыня.

Мисс Белл кивнула.

— Мы въезжаем в Салташ, — обратилась она ко мне. — Это уже Корнуолл.

— Добро пожаловать в Дьючи , — сказал мужчина.

— Благодарю вас.

Мисс Белл закрыла глаза в знак того, что беседа закончена, а я повернулась к окну.

Некоторое время мы ехали молча. Я живо ощущала присутствие мужчин, особенно старшего, и мисс Белл, я уверена, тоже. Я на нее немного досадовала — с какой стати подозревать их в непочтительном поведении по отношению к двум беззащитным женщинам? Эта мысль рассмешила меня.

Старший джентльмен заметил, должно быть, что мои губы дрогнули, и в свою очередь улыбнулся. Потом перевел взгляд на мой несессер в сетке.

— Мне кажется, — сказал он своему спутнику, — что произошло приятное совпадение.

Мисс Белл продолжала смотреть в окно, давая понять, что их разговор ее не интересует, что она его и не слышит. Я не была способна на подобную невозмутимость, к тому же не понимала, зачем напускать на себя безразличный вид.

— Совпадение? — переспросил второй. — Что ты имеешь в виду?

Старший постарался поймать мой взгляд и опять улыбнулся.

— Скажите, пожалуйста, прав ли я, предполагая, что вы мисс Трессидор?

— Да, это так, — ответила я слегка удивленно, но тут же поняла, что он прочел мою фамилию на бирке, прикрепленной к ручке несессера.

— И направляетесь к мисс Мэри Трессидор в Ланкарронское поместье Трессидор Мэнор.

— Верно и это.

Теперь мисс Белл вся обратилась во внимание.

— Тогда я должен представиться. Меня зовут Поль Лэндовер, я один из ближайших соседей мисс Трессидор. А это мой брат Яго.

— Как вы догадались, что моя питомица мисс Трессидор? — спросила мисс Белл.

— Ее имя легко было прочесть на бирке. Надеюсь, вы не возражаете против того, что я назвал себя?

— Конечно, нет, — ответила я. Тогда заговорил младший — Яго:

— Мы слышали уже о вашем приезде.

— От кого? — поинтересовалась я.

— Слуги… Наши и мисс Трессидор. Они всегда все знают. Надеюсь, мы будем с вами видеться во время вашего визита.

— Вполне возможно.

— Джентльмены, вы… гм… ездили в Плимут? — спросила мисс Белл, констатируя очевидный факт, но я догадалась, что она решила взять на себя руководство беседой.

— Мы там были по делу, — сообщил младший.

— Разрешите помочь вам с багажом, когда доберемся до Лискерда, — предложил старший.

— Вы очень любезны, — ответила мисс Белл, — но об этом позаботятся.

— Во всяком случае, если мы вам понадобимся… Вероятно, мисс Трессидор пришлет за вами свою рессорную двуколку.

— Насколько мне известно, нас встретят.

Мисс Белл говорила ледяным тоном. Она считала, что джентльмены не заговаривают с незнакомыми дамами, пока их кто-нибудь официально не представит. Мне показалось, что Поль догадывается о причине ее холодности, и это его забавляет.

Воцарилось молчание, не нарушавшееся до нашего приезда в Лискерд. Поль Лэндовер снял мой несессер и сделал знак Яго взять вещи мисс Белл. Несмотря на ее протесты, они проводили нас до экипажа и убедились, что наш багаж вынесли из поезда. Носильщик почтительно поднес руку к фуражке: видно, семейство Лэндоверов почиталось в округе весьма уважаемым.

Мой сундук отнесли к ожидавшей двуколке.

— Вот и ваши дамы, Джо, — сказал кучеру Поль Лэндовер.

— Благодарю вас, сэр, — ответил Джо.

Нам помогли подняться в экипаж, и мы тронулись в путь. Я оглянулась. Братья Лэндоверы стояли с шляпами в руках, смотрели нам вслед и кланялись — немного насмешливо, как мне показалось. Но в душе я смеялась, и мое настроение значительно улучшилось после встречи в поезде.

Мы сидели в двуколке друг против друга, а сундук стоял между нами. Когда город остался позади и мы поехали по проселочной дороге, лицо мисс Белл выразило облегчение. Она, видимо, считала, что сопровождать меня в Корнуолл дело очень ответственное.

— Это ничего себе дорога, — сообщил нам кучер Джо, — только малость ухабистая. Так что вы, леди, держитесь покрепче.

Он не преувеличивал. Мисс Белл ухватилась за свою шляпу, которую нависшие ветки чуть-чуть не сорвали у нее с головы.

— Мисс Трессидор ждет вас, — продолжал Джо, желая, очевидно, поддержать разговор.

— Надеюсь, что ждет, — в тон ему ответила я.

— О да, она прямо как на иголках. — Он засмеялся своим мыслям. — А вы скоро уедете обратно, правда, миссис?

Мисс Белл не очень нравилось, когда ее называли миссис, но на Джо ее поджатые губы и сдержанные манеры не произвели большого впечатления.

Свернув на другую дорогу, он начал что-то тихонько мурлыкать себе под нос.

— Уже подъезжаем, — объявил он через некоторое время и указал на что-то кнутом. — Вон там, видите, Лэндовер Холл. Самое большое поместье в наших краях. Лэндоверы жили здесь с незапамятных времен, так всегда говорит моя миссис. Но вы уже познакомились с мистером Полем и мистером Яго. В поезде, вот оно как. Господи Боже мой, сколько в последние месяцы народу повадилось приезжать в Лэндовер! Помяните мое слово, тут что-то кроется. А ведь Лэндоверы жили здесь…

— С незапамятных времен, — не удержалась я.

— Ну да, так и моя миссис говорит. А теперь он уже виден, Лэндовер Холл, то есть… помещичий дом.

Я ахнула от восхищения. Замечательное это было здание с домиком привратника у самого въезда и зубчатыми бойницами. Оно походило на крепость, возвышающуюся на пологом склоне холма.

Мисс Белл резюмировала по своей привычке:

— XIY век, я полагаю. Построено в эпоху, когда уже не было необходимости возводить укрепления и люди больше стремились создавать уютные дома.

— Самый большой замок в округе… считая и Трессидор Мэнор… который, впрочем, не намного отстал от него.

— Жить в таком доме — да это настоящая сказка, — восхитилась мисс Белл.

— Напоминает лондонский Тауэр, — заметила я.

— О, Лэндоверы жили здесь с…

Джо остановился, и я закончила за него:

— Да, мы уже знаем. С незапамятных времен. Первым человеком, выбравшимся из первозданного хаоса, был, надо полагать, один из Лэндоверов. А может быть, среди их предков числится и сам праотец Адам? Как по-вашему?

Мисс Белл укоризненно посмотрела на меня, но она, вероятно, догадывалась, что мои нервы перенапряжены и я, еще больше, чем обычно, позволяю себе нести все, что мне приходит в голову, не задумываясь о последствиях. В поезде я еще принадлежала к прошлой жизни, но сейчас наступал час радикальных перемен. Я просто еду погостить, твердила я себе. Но вид величественного замка и впечатление, произведенное на меня его обитателями, нашими попутчиками, заставляли меня чувствовать, что все близкое и знакомое осталось позади и я переступаю порог совсем нового мира. Что я в нем найду? Этого я не знала.

Меня одолевала тоска по родной классной комнате, еще больше по Оливии, смотрящей на меня с осуждением своими близорукими глазами из-за какого-нибудь слишком откровенного высказывания. Я вспоминала, какое у нее бывало недоумевающее выражение, когда она пыталась следить за ходом моих хитроумных рассуждений.

— Подъезжаем, — говорил тем временем Джо. — Ведь Лэндоверы наши ближайшие соседи. Как странно, говорят люди, что два таких больших дома построили рядом. Правильно люди говорят, но так ведь всегда было, и уж поверьте мне, всегда будет.

Мы подъехали к кованым железным воротам. Из домика привратника вышел человек средних лет, как мне показалось, очень высокий и худой, с длинными, беспорядочно спадавшими рыжеватыми волосами, в клетчатых брюках и клетчатой шапке, которую он сразу снял. Он открыл ворота.

— Спасибо, Джеми, — сказал Джо.

Джеми довольно церемонно поклонился и произнес с каким-то незнакомым мне акцентом:

— Добро пожаловать, мисс Трессидор… добро пожаловать, сударыня…

Мы поблагодарили его.

Я улыбнулась ему. Лицо у него не было морщинистым, и у меня мелькнула мысль, что он, вероятно, моложе, чем я предположила с первого взгляда. В его наружности было что-то почти детское, а глаза казались удивительно наивными. Мне он сразу понравился. Пока мы проезжали в ворота, я успела рассмотреть стоявший рядом домик с живописной соломенной крышей. Вслед за тем я увидела сад. Меня поразили в нем количество ульев и тонко подобранные оттенки цветов. От этого зрелища захватывало дыхание. Мне захотелось там задержаться, но мы тут же отъехали.

— Какой чудесный сад! — воскликнула я. — А эти ульи!

— О, Джеми заправский пчеловод, — объяснил Джо. — А его мед… Лучше, верно, и не бывает. Он очень им гордится, а уж как любит пчел! Каждую из них знает, это точно. Они для него как дети. Я сам видел слезы у него на глазах, когда с одной из них что-то случилось. Великий он пчеловод, вот что я вам скажу!

Подъездная аллея шла прямо около полумили, потом повернула, и мы оказались перед Трессидор Мэнором, красивым домом эпохи королевы Елизаветы, вызвавшим такие горькие чувства в нашей семье.

Это было внушительное здание из красного кирпича, хотя и менее величественное, чем то, от которого мы только что отъехали. Сразу было ясно, что оно относится к эпохе Тюдоров, потому что с того места, где мы находились, было видно его характерное расположение в виде буквы «Е». Ворота со сторожкой — они выглядели более декоративно, чем в Лэндовер Холле — составляли как бы среднюю черточку «Е», а с двух сторон выступали крылья. Каминные трубы поднимались попарно и походили на классические колонны, а окна со средником были увенчаны лепными украшениями.

— Прибыли, — провозгласил Джо, спрыгивая с козел. — А вот и Бетти Болсовер. Услыхала, верно, что мы подъезжаем, и вышла навстречу.

Розовощекая девушка присела.

— Вы будете, значит, мисс Трессидор и мисс Белл. Мисс Трессидор уже ждет вас. Пожалуйте за мной.

— Я позабочусь о багаже, сударыни, — сказал Джо. — Вот что, Бетти, позови кого-нибудь из конюшни мне на помощь.

— Хорошо, Джо, только отведу этих леди в дом, — ответила Бетти.

Мы последовали за ней в холл. На обшитых панелями стенах висело множество портретов. Наши предки? — подумала я. Бетти вела нас по направлению к лестнице. На верхней площадке уже стояла кузина Мэри.

Я сразу поняла, что это она — у нее был такой властный вид. Кроме того, я обнаружила в ней некоторое сходство с отцом. Высокая и угловатая, с сильно обветренным лицом, она была в простом черном платье и белом чепце на стянутых в узел волосах с проседью.

— А, — произнесла кузина Мэри. Голос у нее был глубокий, почти мужской. В пустом холле он так и загудел. — Входи, Кэролайн, входите, мисс Белл. Вы, должно быть, проголодались с дороги? Ну, конечно, проголодались. А еще эта утомительная поездка. Можешь теперь идти, Бетти. Поднимайтесь же. За багажом присмотрят. Еду сейчас подадут. Что-нибудь горячее. В маленькой гостиной. Так будет лучше всего.

Она продолжала стоять, пока мы не поднялись. Обняв меня за плечи, она заглянула мне в лицо. Я думала, что она меня поцелует, но она этого не сделала. Скоро я узнала, что кузина Мэри не была склонна к проявлению нежностей. Она просто посмотрела на меня и рассмеялась.

— Ты не слишком похожа на отца, — заметила она. — Скорее, на мать. Оно и лучше. Красивой семейкой нас не назовешь. — Она опять усмехнулась и отпустила меня, а так как я собиралась, в свою очередь, обнять ее, то почувствовала себя довольно глупо. Повернувшись к мисс Белл, она пожала ей руку. — Рада познакомиться с вами, мисс Белл. Вы доставили ее ко мне в целости и сохранности, так ведь? Проходите, проходите. Горячего супу, я думаю, вы поедите… а потом прямо в постель. Вам придется снова уехать утром, а следовало бы сперва несколько дней отдохнуть.

— Очень вам благодарна, мисс Трессидор, — сказала мисс Белл, — но предполагается, что я сразу вернусь.

— Распоряжение Роберта Трессидора, насколько я понимаю. Очень на него похоже. Оставите девочку и тут же обратно. Мог и подумать, что вы будете нуждаться в отдыхе после поездки.

Мисс Белл выглядела смущенной. Не в ее правилах было выслушивать критику в адрес своего работодателя. Я же не испытывала подобных угрызений совести. То, что кузина Мэри говорила об отце, не вызывало у меня чувства протеста. Мне было интересно наблюдать за ней: она очень отличалась от того образа, который создался в моем воображении.

Нас отвели в гостиную, куда почти тотчас же подали горячий суп.

Думаю, мисс Белл предпочла бы сперва умыться, но она знала, что в ее положении невозможно противиться желаниям вышестоящих. А то, что кузина Мэри привыкла командовать, сомнений не вызывало.

Это была уютная, обшитая панелями комната, но я чувствовала себя слишком неуверенной и усталой, чтобы обратить внимание на обстановку. Во всяком случае, у меня впереди было много времени для знакомства с моим новым домом. Ели мы с удовольствием — оказалось, что горячая пища нам действительно необходима. После супа подали холодную ветчину и яблочный пирог с топлеными сливками. На столе стоял сидр, и мы запивали им еду.

Пока мы ели, кузина Мэри вышла.

Я шепнула мисс Белл:

— Мне хотелось бы, чтобы вы остались на денек-другой.

— Ничего страшного. Так, может быть, даже лучше.

— Но подумайте только — завтра вам снова предстоит эта долгая дорога.

— Зато я буду испытывать удовлетворение, зная, что вы уже доставлены на место.

— Не уверена, что мне здесь понравится. Кузина Мэри немного… немного…

— Тише! Вы еще не знаете, какая она на самом деле. Мне она показалась очень достойной. Думаю, что это леди, обладающая высокими душевными качествами.

— Она похожа на папу.

— Они ведь двоюродные брат и сестра. Фамильное сходство в таких случаям часто встречается. Это лучше, чем находиться среди совершенно чужих людей.

— Хотелось бы мне знать, что делает Оливия.

— Должно быть, думает о том, что сейчас делаете вы.

— Как было бы хорошо, если бы она приехала со мной.

— Думаю, что и ей этого хочется.

— О, мисс Белл, почему мне пришлось так внезапно уехать?

— Так решили на семейном совете, милая моя.

Она сжала губы, и я подумала, она знает что-то, чем не хочет со мной поделиться.

Меня удивило, что я могла есть с таким аппетитом… Мы кончали обедать, когда кузина Мэри вернулась.

— Ну как? — спросила она. — Лучше себя почувствовали? А теперь, если вы закончили, я отведу вас в ваши комнаты. Вам придется рано встать завтра утром, мисс Белл. Джо отвезет вас на станцию. Вы должны как следует выспаться. Мы дадим вам с собой завтрак и вернем вас кузену целехонькой. Пойдемте сейчас со мной.

Мы поднялись по лестнице. На втором этаже была длинная галерея. Когда мы проходили по ней, с ее стен смотрели на меня сверху вниз давно почившие Трессидоры. Быстро темнело. Это придавало галерее какой-то призрачный вид.

В конце ее находилась другая лестница. Поднявшись по ней, мы очутились в коридоре, куда выходило множество дверей. Кузина Мэри открыла одну из них.

— Это твоя комната, Кэролайн, а в соседней будет спать мисс Белл.

Она похлопала рукой по постели.

— Да, здесь проветрили. А вот и твой сундук. Я не стала бы распаковывать вещи до завтрака. Одна из девушек поможет тебе. Здесь в кувшине горячая вода. Сможешь смыть с себя запах поезда. Мне всегда кажется, что он долго не выветривается. А потом, я думаю, тебе нужно будет хорошо выспаться. Утром начнешь знакомиться с домом и нашими порядками. Мисс Белл, пройдите, пожалуйста, со мной…

Наконец я осталась одна. В моей комнате был высокий потолок, стены были обшиты панелями. Слабый свет просачивался сквозь толстые стекла окон. На камине — свечи в резных деревянных подсвечниках. В углу стоял сундук, мой несессер лежал на стуле. У меня там были ночная рубашка и комнатные туфли, так что действительно не было необходимости открывать сундук до утра. Пол был слегка покатый, на половицах лежали циновки. Шторы были из тяжелого серого бархата. Солидный старинный шкаф, дубовый комод, а на нем круглая китайская ваза, туалетный столик с многочисленными ящичками и подвижным зеркалом составляли обстановку комнаты. Я посмотрела на свое отражение и нашла себя бледнее обычного. Мои глаза показались мне огромными и испуганными. В таких обстоятельствах в этом не было ничего удивительного.

Дверь отворилась, и в комнату вошла кузина Мэри.

— Спокойной ночи, — отрывисто сказала она. — Ложись в постель. Поговорим завтра.

— Спокойной ночи, кузина Мэри.

Она только кивнула. Неприветливой ее нельзя было назвать, однако и тепла в ней не чувствовалось. Ее отношение ко мне было пока для меня неясно. Присев на край кровати, я поборола желание заплакать. Как мне хотелось очутиться в нашей знакомой до мелочей комнате и увидеть, как Оливия, сидя перед туалетным столиком, заплетает косы.

В дверь постучали. Это была мисс Белл.

— Ну вот мы и здесь, — улыбнулась она.

— Вы так представляли себе наш приезд сюда, мисс Белл?

— В жизни редко бывает так, как ожидаешь, поэтому я стараюсь ничего заранее не придумывать.

Несмотря на свою грусть, я не удержалась от улыбки.

О, как мне будет недоставать мисс Белл с ее любовью к точности!

Мое волнение передалось ей, и она продолжала:.

— Мы обе очень устали, даже больше, чем нам самим кажется. Что нам нужно, так это отдых. Спокойной ночи, дорогая.

Она подошла и поцеловала меня, чего никогда раньше не делала. Меня это очень тронуло. Обхватив ее руками за шею, я прижалась к ней.

— Все будет хорошо, — прерывающимся голосом сказала она, стыдясь собственной чувствительности, и погладила меня по голове. — С вами все будет в порядке, Кэролайн. — Утешительные слова! — Спокойной ночи, дитя мое.

И она ушла.

Я лежала в постели, стараясь уснуть. В голове мелькали разные картины, заставлявшие меня забыть об усталости: наши попутчики, величественная крепость, в которой они жили, сидящий на козлах Джо, привратник-пчеловод и, наконец, кузина Мэри, напоминающая отца, однако совсем другая.

Со временем я больше узнаю о всех них. А сейчас я чувствовала себя такой усталой. Даже мучительные опасения не могли лишить меня сна.

Меня разбудила мисс Белл, она уже была совсем готова к отъезду.

— Вы уезжаете… уже?

— Пора, — сказала она и присела ко мне на постель. — Вы крепко спали, и я не знала будить вас или нет, но потом подумала… Ведь вам не хотелось бы, чтобы я уехала не попрощавшись?

— О, мисс Белл, вы уезжаете. Когда я снова увижу вас?

— Очень скоро. Просто сейчас у вас каникулы. Вернетесь домой и застанете меня там.

— Боюсь, что вы ошибаетесь.

— Вот увидите. А теперь нужно идти. Двуколка уже ждет. Я не должна пропустить этот поезд. Всего хорошего, Кэролайн. Вы интересно проведете время и не захотите возвращаться к нам.

— Захочу, захочу.

— До свидания, дорогая.

Она опять поцеловала меня и поспешно вышла.

Я лежала, размышляя — уже не в первый раз — о том, как сложится моя жизнь в дальнейшем.

В дверь постучали. Вошла Бетти, горничная, которую я видела накануне. Она принесла кувшин с горячей водой.

— Мисс Трессидор сказала, чтобы я не беспокоила вас, если вы спите, но леди, которая привезла вас, уехала, и я подумала: уж верно она заходила к вам, чтобы попрощаться.

— Да, она заходила. Я уже не сплю. Спасибо, что принесли мне воду.

— Заберу сейчас вчерашнюю. А мисс Трессидор просила еще передать: если вы уже встали, то спуститесь позавтракать с ней в половине девятого.

— А сейчас сколько времени?

— Восемь часов, мисс.

— Так я буду готова. Где я найду мисс Трессидор?

— Я зайду за вами. В этом доме легко заблудиться в первое время.

— Это правда.

— Если вам что-то понадобится, мисс, вы только позвоните.

— Хорошо, спасибо.

Она вышла. Моя тоска по дому сменилась желанием открытий.

Ровно в половине девятого Бетти вернулась.

— На этом этаже спальни, мисс, — объяснила она, — а над нами еще один этаж со спальнями. Здесь их очень много. В мансарде помещаются слуги. Есть еще длинная галерея и солнечная веранда… а на первом этаже другие комнаты.

— Видно, мне многое еще нужно узнать, чтобы ориентироваться в доме.

Мы спустились по лестнице.

— Здесь, значит, столовая.

Она остановилась и постучала.

— Мисс Трессидор, это мисс Кэролайн.

Кузина Мэри сидела за столом. Перед ней стояла тарелка с ветчиной, яйцами и тушеными почками.

— Прекрасно, ты вовремя, — сказала она. — Гувернантка уехала полчаса назад. Хорошо провела ночь? Вижу, что хорошо и уже готова заняться обследованием местности. Так? Ну конечно. Но тебе нужно как следует поесть. Я всегда говорю — плотнее всего нужно есть за завтраком. Возьми себе сама, пожалуйста.

Она явно проявляла заботу о моем благополучии, но ее привычка отвечать самой на заданные вопросы придавала беседе несколько односторонний характер.

Я подошла к серванту и наполнила свою тарелку из кастрюлек, в которых еда сохранялась горячей.

Кузина Мэри остановила на мне внимательный взгляд.

— В первое время на новом месте всегда чувствуешь себя немного не по себе. Это неизбежно. Тебе следовало приехать раньше. Мне было бы приятно, если бы вы с сестрой навещали меня… а также и твои отец с матерью… будь он другим человеком. Семьи должны держаться вместе, но иногда лучше этого не делать. Им не понравилось, что я унаследовала это поместье. Мое право на него не вызывало сомнений. Я была законной наследницей, но при этом женщиной. Против нашего пола существует предубеждение, Кэролайн. Ты, возможно, еще не успела этого заметить.

— Напротив, давно заметила.

— Твой отец считал себя вправе переступить через меня и завладеть поместьем, потому что я женщина. Только через мой труп, сказала я. Это, в общем, все. Если я умру раньше него, следующим владельцем будет, вероятно, он. Такое завершение распри было бы в высшей степени желательно — для него, я хочу сказать. Но я, как ты понимаешь, придерживаясь на этот счет совсем другого мнения.

Она засмеялась. Ее смех походил на лай. Я тоже засмеялась, и она одобрительно взглянула на меня.

— Кузен Роберт человек умелый, но ему недостает власти, чтобы избавиться от своей кузины Мэри. Ну что ж, все эти годы мы обходились друг без друга. Можешь себе представить, как я была поражена, получив письмо от кузины Имоджин с просьбой пригласить тебя на месяц-другой.

— Они хотели отделаться от меня, это ясно. Но почему?

Она посмотрела на меня, наклонив голову набок, и заколебалась, что было для нее, как я успела уже заметить, необычно.

— Не стоит беспокоиться о разных отчего и почему, — сказала она. — Ты уже здесь. Возможно, благодаря тебе раскол в семье удастся преодолеть… Я рада, что ты приехала. Мне кажется, мы поладим. — Я кивнула. — Постепенно ты войдешь в нашу жизнь, привыкнешь к нашим порядкам. В большей мере ты будешь предоставлена самой себе. Это крупное поместье, и я много им занимаюсь. У меня, конечно, есть управляющие, но бразды правления в моих руках. Так было всегда. Даже при жизни отца, когда я была твоей ровесницей или еще моложе… Я работала наравне с отцом. Он часто говорил: «Мэри, девочка моя, из тебя выйдет хорошая помещица». А когда началась вся эта история и твои родственники поднимали брови и хихикали по поводу того, что я женщина, я твердо решила доказать им, что сумею руководить поместьем не хуже, а, может быть, лучше любого мужчины.

— Уверена, что вы доказали это, кузина Мэри.

— Действительно, доказала. Но даже и теперь, если что-нибудь у меня не ладится, они с удовольствием повторяют: «Что вы хотите? Это ведь женщина». Но я с этим не смирюсь, Кэролайн. Вот почему я намерена превратить Трессидор Мэнор в самое процветающее поместье в наших краях. — Она посмотрела на меня почти лукаво и заметила: — Вы должны были проехать мимо Лэндовер Холла. — Я сказала, что так оно и было. — Что ты подумала о нем?

— Я нашла его великолепным.

Она фыркнула.

— Да, снаружи. А внутри это настоящая развалина… Так, по крайней мере, говорят те, кто там был.

Когда я рассказала ей о нашей встрече в поезде с Полем и Яго Лэндоверами, это ее очень заинтересовало.

— Они назвали себя, — сказала я, — когда прочли мое имя на несессере. Кажется, им было известно, что я должна приехать.

— Слуги, — коротко пояснила кузина Мэри.

— Да, младший из них так и сказал. Их слуги… ваши слуги…

— Всегда испытываешь такое чувство, будто в доме живут сыщики. Тут уж ничего не поделаешь, и если все же удается что-нибудь скрывать, то с таким положением миришься. Лэндоверы зорко следят за тем, что происходит у нас… точно так же, как мы следим за ними. — Она снова засмеялась. — Настоящее соперничество. Понимаешь, и мы и они — помещики. Представить себе не могу, что заставило наших предков построить свои жилища так близко друг от друга. Лэндоверы первыми поселились здесь, очень этим гордятся и считают Трессидоров выскочками. Ведь мы здесь прожили всего триста лет. Новые поселенцы, видишь ли! Мы разговариваем друг с другом, но этим все и ограничивается. Два враждующих дома — Монтекки и Капулетти. Правда, мы не расхаживаем по улицам города, рыча от гнева, не протыкаем друг другу глотку рапирой, но в остальном мы настоящие соперники. Нас можно назвать дружественными недругами, пожалуй. В наших семьях не было Ромео и Джульетты. Пока не было. Я отнюдь не Джульетта, а Джонас Лэндовер не Ромео. Во всяком случае, не теперь. По правде сказать, он и в свои молодые годы не подходил для этой роли, а я для роли Джульетты. Вот как обстоят дела между нами и Лэндоверами.Значит, ты встретилась с ними в поезде? Не сомневаюсь, что они возвращались из Плимута. Ездили туда, чтобы побывать у юриста или, скорее, в банке. Ведь положение в Лэндовер Холле совсем неважное, это я точно знаю. Стоимость содержания поместья выражается в астрономических цифрах. Оно лет на двести старше Трессидор Мэнора, и уже трещит по всем швам… Я всегда старалась сохранить дом в хорошем состоянии. При первых признаках разрушения срочно принимала необходимые меры, любой ремонт тогда обходится дешевле. Понимаешь? Конечно, как не понять. В семье Лэндоверов время от времени появлялись недостойные индивидуумы, вроде старого Джонаса. Пьянство, женщины, карты — обычный Лэндоверский стандарт. Распутники случались и в нашей семье, но в общем в ней было больше людей воздержанных, здравомыслящих… Я имею в виду по сравнению с Лэндоверами.

— Они помогли нам уложить багаж, — сказала я. — Мисс Белл была им благодарна.

— О да, в хороших манерах им не откажешь. К тому же их интересует все, что происходит здесь. Не упускают ни одной возможности что-нибудь выведать. И всегда были такими. Старый Джонас думал, что ему удастся вернуть состояние семьи, просиживая ночи за карточным столом. Глупо. Встречала ты когда-нибудь человека, разбогатевшего благодаря картам? Нет, конечно. Но они всегда были готовы ухватиться за подвернувшийся шанс. Ренегаты они, вот что. Даже во время гражданской войны они сперва были за короля, как большинство в наших краях, а когда король проиграл, то Лэндоверы стали поддерживать парламент. В Трессидор Мэноре тогда были довольно тяжелые времена, а они процветали. — Кузина Мэри засмеялась своим лающим смехом. Я уже начала ожидать его в конце каждой фразы. — Тут возвратился новый король, и они сообразили, что в конечном счете они все-таки роялисты. Надо сказать, что это помогло нам выдвинуться. Им удалось, однако, получить прощение и сохранить свои поместья. Ренегаты. А вот теперь стали ходить разные слухи… Ну что ж, поживем — увидим.

— Все это страшно интересно, кузина Мэри.

— Так оно и бывает, если сам проявляешь интерес к жизни. Ты уже поняла это, не правда ли? Конечно, поняла. Так вот, милочка, для тебя здесь будут в некотором роде каникулы. Ты узнаешь, что значит жить на лоне природы… вдали от столицы. Это ведь Корнуолл.

— Местность показалась мне очень красивой, когда мы проезжали по ней. Теперь мне не терпится получше с ней познакомиться.

— Я всегда считала, что это самый живописный район в Дьючи. Сюда входит часть цветущего зеленого Девоншира и начало сурового корнуоллского побережья. Чем дальше на запад, тем местность делается более дикой и негостеприимной. Ты ведь ездишь верхом, не так ли? Конечно, ездишь. У нас есть лошади.

— Мы много ездили в деревне и даже в Лондоне, — сказала я.

— Это самый лучший способ передвижения. Скучать ты не будешь. Не заезжай слишком далеко от дома в первое время и следи за направлением. Я буду ездить с тобой, пока ты не познакомишься немного с дорогой. Остерегайся туманов. Они возникают внезапно, и тогда легко заблудиться и начать кружить на месте. Болота отсюда недалеко. Лучше держаться от них подальше, особенно вначале. Оставайся ближе к дороге. Но, само собой разумеется, с тобой всегда будет провожатый.

— Домик привратника показался мне очень привлекательным.

— Ты имеешь в виду сад? Джеми Макджилл славный парень. Очень спокойный, сдержанный. Думаю, в прошлом у него кроется какая-то трагедия. Он прекрасный привратник. Мне очень с ним повезло.

— Как я слышала, он занимается пчеловодством для всей округи.

— Это его мед у нас на столе. Очень хороший мед, и он действительно снабжает всю округу. Настоящий корнуоллский мед. Вот, попробуй. Чувствуешь аромат цветов?

— О да. И вкус восхитительный.

— Так вот, это мед Джеми. Он пришел ко мне лет шесть назад, должно быть… во всяком случае, не больше, чем семь или восемь. Мне нужен был второй садовник. Я дала ему возможность испытать себя, и вскоре мы обнаружили, что у него особый подход к растениям. Потом старый привратник скончался, и я подумала — самое подходящее место для Джеми. Он там поселился, и вот — сад стал просто картинкой, а Джеми занялся еще и ульями. Он кажется очень счастливым в этом уголке. Занимается тем, что больше всего любит. Люди бывают счастливы, когда выполняют работу, которая им нравится. Ты кончила есть? Я сначала покажу тебе дом, хорошо? Да, так будет лучше всего. Потом ты можешь погулять по парку и хорошенько все осмотреть. А попозже поедем верхом. Как ты находишь мой план?

— Он мне очень нравится.

— Ну и прекрасно. В таком случае, пойдем.

Я провела очень интересное утро. Кузина Мэри показала мне верхний этаж, где находились комнаты большинства слуг. Другие жили в коттеджах на краю поместья, а у грумов и конюхов было помещение над конюшнями. Этажом ниже находились спальни, многие из них были обставлены точно так же, как моя. Кузина Мэри прошлась со мной по длинной галерее с фамильными портретами и рассказала о каждом. Я увидела портреты моего отца и тети Имоджин в молодости, а также моего деда и его старшего брата, отца кузины Мэри. Трессидоры в бриджах, париках, в элегантных костюмах восемнадцатого века.

— Все они здесь, — объявила кузина Мэри. — Полная галерея негодяев. — Я засмеялась, протестуя, и тогда она сказала: — Ну, не все негодяи, конечно. Были среди них и вполне приличные люди, и все они стремились сохранить Трессидор Мэнор для нашей семьи.

— Это вполне понятно, — заметила я. — Вы должны гордиться им.

— Признаюсь, — согласилась она, — что испытываю нежность к этому старому жилью. Отец часто говорил мне. «В один прекрасный день дом будет твоим, Мэри. Ты должна любить его, дорожить им и доказать, что в семье Трессидоров женщины не уступают мужчинам». Вот я и стараюсь доказать это.

В одной из спален Эдуард I провел ночь, когда бежал от круглоголовых[3].

Там оставалась кровать с балдахином, хотя покрывало почти истлело.

— Мы ничего не меняем в этой комнате, — объяснила кузина Мэри. — Здесь никто никогда не спит. Представь себе этого несчастного человека… против которого восстали его собственные подданные. Что он должен был чувствовать, когда спал в этой постели?

— Сомневаюсь, чтобы ему удалось хоть ненадолго уснуть.

Она подвела меня к окну. Взглянув, я увидела пышную зелень лужайки и лес вдали. Вид был очень красивый.

Кузина Мэри указала на висевший на стене гобелен, изображавший триумфальное возвращение в Лондон сына беглеца.

— Гобелен, который ты видишь, повесили здесь лет через пятьдесят после того, как король провел в этой комнате ночь. Если бы я была фантазеркой, — а это не так, — я сказала бы, что оставшаяся в ней частица его личности должна была испытать от этого некоторое удовлетворение.

— И все же вы немного фантазерка, кузина Мэри, если вам приходят в голову такие мысли, — заявила я.

Кузина Мэри расхохоталась и похлопала меня по плечу — видно, не рассердилась.

Затем она повела меня вниз, показала маленькую домовую часовню, гостиную и кухню. По дороге мы встретились с несколькими служанками, и кузина Мэри познакомила меня с ними. Они почтительно приседали.

— Наш холл совсем небольшой, — говорила кузина Мэри, — а вот у Лэндоверов холл великолепный. Когда строили этот дом, вестибюль не представлял уже собой центр дома — больше внимания уделялось комнатам Гораздо более цивилизованный подход — ты как считаешь? Уверена, что ты со мной согласна. Строительство должно улучшаться с каждым поколением, это естественно. Я думаю, вначале тебе будет немного сложно ориентироваться в доме. Это понятно. Но через день-два ты привыкнешь. Надеюсь, дом тебе придется по вкусу.

— Я в этом не сомневаюсь. Он уже мне нравится.

Она сжала мою руку.

— Так после ленча поедем прокатиться.

Я так была занята все утро, что перестала думать о том, чем занимается сейчас Оливия и как протекает обратное путешествие мисс Белл.

Как только я вернулась в свою комнату, ко мне зашла Бетти. Мисс Трессидор велела ей помочь мне распаковать мои вещи. Мы занялись этим вдвоем, и Бетти развесила все платья в стенном шкафу. Джо, сказала она, уберет мой сундук на чердак, пока он снова не понадобится.

После ленча я переоделась в костюм для верховой езды и спустилась в холл, где кузина Мэри уже ждала меня.

Я нашла ее очень представительной в элегантной амазонке и маленькой шляпке. Ее сапоги сверкали. Она одобрительно оглядела меня, и мы направились к конюшне, чтобы выбрать мне лошадь. Пройдя по аллее, мы подошли к домику привратника. Джеми вышел и открыл нам ворота.

— Добрый день, Джеми, — приветливо обратилась к нему кузина Мэри. — Это моя двоюродная племянница, мисс Кэролайн Трессидор. Она погостит у нас.

— Да, мисс Трессидор, — сказал Джеми. Я поздоровалась с ним.

— Добрый день, Джеми.

— Добрый день, мисс Кэролайн, — ответил он.

— Вчера вечером, когда мы приехали, я заметила у вас ульи, — продолжала я.

Казалось, это ему было приятно.

— Пчелы знали о вашем приезде, — сообщил он. — Я предупредил их.

— Джеми обо всем рассказывает пчелам, — пояснила кузина Мэри. — Такая у него привычка. Ты, вероятно, уже слыхала об этом. Ну конечно, слыхала.

Мы поехали дальше.

— У него необычное произношение, — заметила я. — Мне оно нравится.

— Шотландское, — ответила кузина Мэри. — Джеми шотландец. Он приехал в Англию после того, как у него там случились какие-то неприятности… Не знаю, что именно. Никогда его не спрашивала. Следует уважать чужие секреты. Думаю, что он приехал сюда, желая начать новую жизнь, что и осуществляет с большим успехом. Он кажется таким счастливым со своими пчелами, и мы тоже в выигрыше: получаем от него чудеснейший мед.

По пути кузина Мэри показывала мне поместье и окрестности.

— Эта часть принадлежит Лэндоверам, — сказала она. — Они хотели бы расширить свои владения, прихватив и наши. Мы, в свою очередь, не прочь были бы присоединить к нашим землям их территорию.

— Мне кажется, места здесь достаточно для всех.

— Ну конечно. Просто это стремление к захвату длится уже столетия. Некоторым людям соперничество идет на пользу, ты не находишь? Безусловно, это так. Но в наших условиях это вроде шутки. У меня, при моем образе жизни, не остается времени для активной вражды. Сомневаюсь, чтобы у Лэндоверов оно было. Им есть о чем подумать, особенно теперь.

К тому моменту, когда мы вернулись домой, я многое узнала о самой кузине Мэри, о Трессидорах, Лэндоверах и деревенской жизни. Это было очень интересно, и я чувствовала себя гораздо лучше, чем все последнее время.

Кузина Мэри мне нравилась все больше. Поговорить она любила, и я затеяла небольшую игру с самой собой, пытаясь прервать этот словесный поток и самой вставить словечко-другое. Со временем, подумала я, мне это будет лучше удаваться, но сейчас главное получить побольше сведений.

Ложась в постель в тот вечер, я почувствовала, что значительная часть моей тоски улетучилась. Я очутилась в совсем новом мире, и он поглощал все мое внимание.

Ночь я проспала очень крепко, а когда проснулась, первым моим ощущением было ожидание.

Прошла неделя. Я привыкла к своему новому окружению. Кузина Мэри познакомила меня с местностью, и теперь я подолгу ездила одна. Мне это нравилось. Я получила свободу, которой была лишена раньше. Возможность ездить верхом без сопровождения была сама по себе настоящим приключением. Кузина Мэри придавала большое значение свободе. Я была уже в том возрасте, когда человек отвечает за свои поступки, и к концу недели упивалась своей новой жизнью.

Мне было дано право брать в библиотеке книги без ограничений. Запретных книг здесь не было, не то, что дома, где мисс Белл контролировала наше чтение. Я широко этим пользовалась: прочла многие из произведений Диккенса, все романы Джейн Остин и сестер Бронте. Последние меня особенно заинтересовали. Каждый день я ездила верхом и уже порядочно знала округу. Я немного поправилась. Стол в доме кузины Мэри был отличный, и я с удовольствием отдавала ему должное. Я чувствовала, что изменяюсь, расту, привыкаю полагаться на себя. Только теперь я поняла, что бдительное наблюдение мисс Белл несколько ограничивало мои возможности.

Освобождение от уроков показалось мне настоящим благом. Кузина Мэри говорила, что раз я получаю такое удовольствие от чтения, то знакомство с большими писателями принесет мне огромную пользу и в будущем окажется важнее таблицы умножения.

Нечего и говорить, это был приятный способ обучения. Выходя или выезжая на прогулку, я всякий раз видела Джеми. Обычно он находился в своем садике и почтительно приветствовал меня. Мне часто хотелось остановиться и поговорить с ним, расспросить его о пчелах, но что-то в его манере держаться останавливало меня. Когда-нибудь, говорила я себе, я это сделаю.

Однажды на одной из узких тропинок в поле я встретила ехавшего мне навстречу всадника.

— О, — воскликнул он, — да ведь это мисс Трессидор! — Это был младший из ехавших с нами в поезде братьев. Он понял, что я его узнала, и усмехнулся:

— Да, это я, Яго Лэндовер. Резвая у вас кобылка.

— Пожалуй, и в самом деле немного резвая, но это меня не беспокоит. Я привыкла ездить верхом.

— Несмотря на то, что живете в Лондоне?

— В Лондоне тоже ездят, знаете ли. Кроме того, у нас усадьба в деревне. Когда мы находимся там, я вообще не слезаю с седла.

— Это заметно. А сейчас вы возвращаетесь в поместье?

— Да.

— Хотите, я покажу вам новую дорогу домой?

— Может быть, я ее уже знаю.

— Если вы ее знаете, то едете сейчас неправильно. Поехали со мной.

— Я повернула кобылу и повела ее шагом, бок о бок с его лошадью.

— Я искал вас, — признался он. — Удивляюсь, почему мы до сих пор ни разу не встретились.

— Я ведь здесь не так давно.

— Что вы думаете о Корнуолле?

— Он… прекрасен.

— А как долго вы собираетесь здесь пробыть?

— Сама еще не знаю.

— Надеюсь, вы не слишком скоро уедете… Не уедете, пока не познакомитесь с нами по-настоящему.

— Вы очень гостеприимны, спасибо.

— А как насчет дракона?

— Дракона?

— Ну, вашей надзирательницы.

— Вы имеете в виду мою гувернантку, мисс Белл? Она вернулась в Лондон на следующий же день.

— Так что вы свободны?

— В действительности, ее нельзя назвать надзирательницей.

— Я неудачно выразился. В таком случае — сторожевая собака. Так вам больше нравится?

— Ее послали, чтобы она охраняла меня во время пути, и она это поручение выполнила.

— Вы, должно быть, очень драгоценная юная леди. А как же теперь вам позволяют ездить одной? Впрочем, как это я сразу не догадался? Ясно: леди Мэри приучает вас к самостоятельности.

— Мисс Мэри Трессидор показала мне окрестности, и теперь я вполне способна позаботиться о себе сама.

— Вижу, что это так. Скажите, как вам понравилось родовое имение? А сама леди Мэри? Мы всегда так ее называем. Она в самом деле очень значительная особа.

— Я рада, что вы оценили ее по достоинству… Но мы что-то слишком долго едем.

— Это, как говорится, кружной путь, в отличие от прямого.

— Так вы попросту заставили меня свернуть с дороги?

— Совсем немного. Если бы мы поехали так, как вы собирались, наша встреча оказалась бы слишком короткой.

Я была польщена и, пожалуй, довольна. Он мне нравился.

— Ваш брат, — снова заговорила я, — очень быстро обратил внимание на мое имя на сумке и догадался, кто я.

— Он в самом деле очень сообразительный, но в данном случае особой догадливости не потребовалось. Нам сообщили, что в Трессидор Мэноре скоро появится гостья, и мы прекрасно знали, кто именно. Мой отец был знаком с вашим и с его сестрой Имоджин. Ходили слухи, что он унаследует поместье, но оно, конечно, досталось леди Мэри.

— Законной наследнице.

— И тем не менее — женщине!

— Так вы разделяете всеобщее предубеждение?

— Нисколько. Я обожаю ваш пол. А леди Мэри доказала, что она способна управлять имением не хуже, а многие говорят, гораздо лучше, чем мужчина. Я просто рассказываю, как мы узнали о вашем приезде именно в тот день. Из Лондона сюда приезжает очень мало народа. Проходя мимо вашего вагона, мы увидели вас. Брат сказал: «Ты заметил девушку с сопровождающей ее дамой — по-видимому, гувернанткой? Может быть, это и есть мисс Кэролайн Трессидор, о приезде которой столько говорят? Давай, вернемся и выясним». Мы так и сделали.

— Меня удивляет, что вы не поленились приложить для этого какие-то усилия.

— Мы прилагаем значительные усилия, чтобы быть в курсе того, что происходит в Трессидор Мэноре. Взгляните! Вот Лэндовер. Вы не находите его великолепным?

— Нахожу. Вы должны очень им гордиться.

На его лице появилось на миг подавленное выражение.

— Мы и в самом деле им гордимся. Но… как долго это продлится?..

Я вспомнила слова кузины Мэри о неприятностях у Лэндоверов и спросила:

— Что вы имеете в виду?

— Да так, ничего. Замечательный дом, и наша семья жила в нем с…

— С незапамятных времен, по словам кучера Джо.

— Ну, это, пожалуй, несколько преувеличено. Всего с пятнадцатого века в действительности.

— Как я слышала, вы опередили здесь Трессидоров.

— Поразительное знание здешней истории!

— Мне хотелось бы, чтобы оно было более полным.

Все в свое время.

Я узнала местность, по которой мы проезжали, и перешла на легкий галоп. Он продолжал ехать рядом. Скоро я увидела наши ворота и домик привратника.

— Этот путь оказался не таким уж и длинным, — заметил Яго. — Наша беседа доставила мне огромное удовольствие. Надеюсь, мы еще встретимся. Вы каждый день ездите верхом?

— Почти каждый.

— Постараюсь снова вас увидеть.

Я проехала к конюшне, довольная встречей.

После этого я часто виделась с Яго. Какое бы направление я ни выбирала, я встречала его. Он стал моим провожатым по незнакомым местам и много рассказывал о старых легендах, обычаях и суевериях, распространенных среди жителей Корнуолла. Как-то он повез меня на болота и обратил мое внимание на причудливую форму некоторых камней, принесенных сюда по преданию доисторическим человеком. Болота показались мне полными тайны, и я готова была поверить в фантастические истории о гномах и колдуньях, которые рассказывал Яго.

— Как жаль, что вы не приехали раньше, — сказал он однажды. — Вы могли бы тогда принять участие в праздновании Иванова дня. Мы собираемся в полночь и зажигаем костры в честь наступления лета, пляшем вокруг них, веселимся и ведем себя, как настоящие дикари. Если верить легендам, так развлекались наши доисторические предки. Танцы вокруг костров защищают участников от колдовства, а если кому-то случается подпалить платье, то это означает, что ему нечего опасаться. Ах, вам следовало бы присутствовать на празднике. Я так и вижу, как вы пляшете с распущенными волосами — истинная представительница клана Трессидоров.

Он показал мне заброшенную шахту и рассказал о временах, когда Дьючи процветал благодаря добыче олова.

— Эта шахта пользуется дурной славой. Она будто бы приносит несчастье. Корнуоллские шахтеры самые суеверные люди в мире, если не считать корнуоллских рыбаков. В их жизни случается много непредвиденного, поэтому они во всем ищут добрые или дурные предзнаменования. Я думаю, мы все здесь такие. Можете себе представить, что у входа в шахту они оставляли еду, что бы умилостивить мстительных духов, причиняющих зло тем, кто их обидит. По преданию, это духи евреев, распявших Христа и не находящих себе покоя. Никто, однако, не объясняет, зачем им понадобилось явиться в Корнуолл или почему их так много. Тем не менее некоторые шахтеры клялись, что видели крохотных сморщенных человечков ростом не больше шестипенсовой куколки и одетых, как в старину одевались шахтеры. Интересно, чем занимаются эти существа после закрытия стольких шахт? Может быть, уходят туда, откуда пришли? Так вот, имен но эта шахта считается особенно гибельной. Не вздумайте подходить к ее краю. Кто знает, а вдруг вы приглянетесь одному из этих человечков и он захочет утащить вас с собой?

Я любила слушать Яго и заставляла его рассказывать новые и новые истории. Так я узнала о рождественских пирушках, во время которых богатые люди угощали всех элем с пряностями, провозглашая по очереди здравицу каждого на саксонском диалекте.

— Многие из наших обычаев, — сказал Яго, — уходят в далекое прошлое, когда христианство еще не дошло до этих мест. Вот почему мы такие язычники.

Он рассказывал о танцах, которые здесь устраивали на Рождество в богатых домах, о христославах, распевавших рождественские гимны. Они обходили такие дома и присоединялись к общему веселью. Яго говорил о ряженых в масках и исторических костюмах, приходивших в канун Крещения развлекать народ своими шутками и шалостями; о вторнике на масленой неделе, когда разрешалось совершать набеги на сады богачей; о Первом мая, празднике не менее важном, чем Рождество и Иванов день, когда стар и млад заполняли улицы городов с барабанами и скрипками. Они танцевали, пировали и бродили по окрестностям, срезали там ветки явора и делали из них свистки, издававшие пронзительные звуки, потом возвращались в город и приводили с собой май. Каждый год 8 мая в Хелстоне с большой пышностью устраивали бал, проводившийся с неменьшим рвением, хотя и не так организованно, во всем Корнуолле.

Мне казалось, что Яго старается показать мне, как здесь интересно жить и как мой приезд ему приятен.

Он любил рассказывать, а я слушала его с большой охотой. Ему удалось внушить мне желание присутствовать самой на развлечениях, о которых он говорил с таким энтузиазмом.

Однако я начала замечать, что его веселость часто бывала напускной: что-то его, видимо, тревожило. Когда я спросила его об этом прямо, он постарался уйти от ответа. Но через некоторое время сам рассказал мне о том, что его тяготило.

Как-то, когда мы проезжали мимо пустого фермерского дома, стоявшего на краю их владений, Яго заметил:

— Семья Мэллой жила здесь на протяжении многих поколений. Последние ее представители, брат с сестрой, не захотели оставаться в деревне. Они переехали в Плимут, и брат теперь работает там строителем, а ферма пустует.

— Какой милый дом, — сказала я.

— Гм.

— Мне хотелось бы рассмотреть его. Можно войти внутрь?

— Не сейчас, — решительно ответил Яго и повернул свою лошадь, как будто сам вид дома был для него невыносим.

Позже в тот же день я узнала причину этого. Мы направили лошадей к болотам. Воздух там был особенно свежим, бодрящим. Я села на траву, прислонившись к большому камню. Яго присел рядом.

— Что случилось? Почему вы не хотите мне сказать? — спросила я.

Он помолчал, потом заговорил:

— Помните ферму, которую я показал вам?

— Да.

— Возможно, нам придется там поселиться в ближайшее время.

— Что вы хотите этим сказать?

— Боюсь, что мы будем вынуждены продать Лэндовер.

— Продать Лэндовер! Как же так! Ваша семья жила там с незапамятных времен.

— Я сейчас серьезно говорю, Кэролайн. Нам не по средствам жить в нем. Дом разрушается буквально на глазах, а чтобы его привести в порядок нужно целое состояние, поэтому скоро… если он еще продержится.

— О, как жаль! Я понимаю, что вы испытываете.

— Поль в отчаянии, но добиться помощи не может. Он сейчас находится в Плимуте, ходит по юристам и банкирам… пытается раздобыть денег. Он не хочет сдаваться, хотя все ему говорят, что дело безнадежно и другого выхода нет, как расстаться с домом. Поль думает, что ему удастся что-то придумать, но сам еще не знает что. Такой у него характер. Если он принимает какое-нибудь решение, то ни за что не идет на попятный. Он все время твердит, что найдет способ спасти дом. Однако нужно целое состояние, чтобы отремонтировать здание. Слишком долго ничего не делали, говорят специалисты. Всегда казалось, что раз дом держался четыреста лет, то он будет стоять вечно. Может быть, он и простоял бы еще… если бы у нас были средства на ремонт. Но у нас их нет, Кэролайн, вот и все.

— Что вы собираетесь делать?

— Наш поверенный пришел к заключению, что дом придется продать.

— О нет!

— Да. Он говорит, это единственное, что нам остается. Отец погряз в долгах, его преследуют кредиторы. Деньги раздобыть необходимо. По словам нашего поверенного, мы должны считать себя счастливыми, что у нас есть эта ферма, где можно будет жить.

— Но это ужасно. И все эти предки…

— Остается одна единственная надежда.

— Что вы имеете в виду? — Он расхохотался.

— Что не найдется покупателя на дом.

Я посмеялась вместе с ним, уверенная, что это шутка. Он любил поддразнивать меня. Я никогда не знала, сколько в его рассказах о народных обычаях правды, а сколько выдумки.

Сейчас я не сомневалась, что он говорит несерьезно. Поместью Лэндовер не угрожала опасность перейти в чужие руки. Это было невозможно!

До моего дома мы мчались наперегонки. Он весело помахал мне рукой на прощание и сказал:

— Завтра в то же время.

Я была уверена, что в Лэндовер Холле все в порядке и уж во всяком случае и наполовину не так плохо, как он изобразил.

Через несколько дней, собираясь на прогулку, я подошла к домику привратника, когда оттуда вышел Джеми Макджилл.

— Добрый день, мисс Кэролайн, — приветствовал он меня.

— Добрый день, Джеми. Сегодня довольно душно. Пчелы понимают это?

Выражение его лица изменилось.

— Понимают, мисс Кэролайн, можете мне поверить. О погоде они всегда все знают. Когда приближается гроза, например, они это чувствуют заранее.

— В самом деле? Пчелы поразительные создания, мне это известно. Они всегда меня интересовали.

— Правда?

— О да. Я хотела бы побольше узнать о них.

— Они стоят того. — Над его головой пролетела пчела, и он засмеялся. — Знает ведь, о ком я говорю.

— Неужели знает?

— Старый лентяй.

— О, так это трутень?

— Да. Ничего не делает, в то время как работники трудятся, собирая нектар, а матка откладывает яйца. Но придет и его черед, когда у матки начнется брачный полет.

— Вы всегда любили пчел?

— Не только пчел, но и всех живых существ, мисс Кэролайн. Ульи у меня были и до того, как я приехал сюда, правда, не так много. Это чудесные маленькие создания. Умные, работящие. Всегда знаешь, чего от них можно ожидать.

— Это великое дело… знать, чего можно от кого-то ожидать. Цветы у вас тоже замечательные. У вас к ним особый подход, говорят, как и к пчелам.

— Да, я люблю цветы… люблю все, что растет. А там у меня живет птичка. — Он кивнул головой в сторону домика. — Она сломала крыло. Не думаю, что удастся полностью се вылечить, но немного лучше ей, наверно, станет.

— В сад вышла кошка, замяукала и стала тереться о его ноги.

— Есть у вас и другие животные? — спросила я.

— Да, старый Лайонхарт[4], породы Джек Расселл. Очень хороший пес. Он и кот Тигр живут здесь постоянно.

— Ну и пчелы, конечно.

— О да, и пчелы. Другие же приходят и уходят. Эта птичка… она пробудет у меня еще некоторое время, но жизнь в доме не для птиц.

— Как она, наверно, грустит, что стала калекой, особенно, если помнит то время, когда жила на свободе. Как вы думаете, у птиц есть память?

— Я думаю, мисс Кэролайн, что Господь Бог наделил все живые существа такими же способностями, как и нас. — Он поколебался, потом продолжил: — Не хотите ли зайти на минутку? Вы могли бы посмотреть на птичку.

Я с радостью согласилась.

Нам навстречу выбежала собака. Казалось, она довольно агрессивно настроена.

— Все в порядке, Лайон. Это друг, — сказал Джеми.

Собака остановилась и бросила на меня подозрительный взгляд. Джеми наклонился и погладил ее. Собака посмотрела на него с рабской преданностью.

Это счастливый человек, подумала я.

Джеми показал мне птичку со сломанным крылом. Он любовно держал ее, и я увидела, что в его ласковых руках птичка сразу успокоилась.

В домике Джеми была маленькая гостиная, очень уютная и безукоризненно чистая. Мы сидели там, разговаривая о пчелах. Джеми сказал, что, если я захочу, он как-нибудь, в хорошую погоду, поведет меня к ульям и представит пчелам.

— Сначала нужно будет вас охранять. Случается и им ошибаться. Они могут подумать, что вы пришли, чтобы разрушить ульи.

Беседа с Джеми была для меня в своем роде так же интересна, как и разговоры с Яго Лэндовером. Он рассказал, что начал с одного роя и постепенно довел их количество до десяти.

— Видите ли, мисс Кэролайн, их понимать нужно. Уважать их чувства. Они знают, что в случае сильной жары или холода, я защищу их. В интересах пчеловода создавать для них наилучшие условия для постройки сотов и выведения потомства. О, я многому научился. Были и неудачные попытки и ошибки. Сейчас, как мне кажется, у меня самое благоустроенное пчеловодство во всем Корнуолле.

Я уверена, что это так.

Моим пчелам ничто не угрожает — они полагаются на меня, а я на них. Они знают, что о них позаботятся, когда плохая погода помешает им добывать себе пищу. Как-нибудь я покажу, вам, как я их подкармливаю сахарным сиропом из бутылок с широким горлышком. Но это только с наступлением холодов. В обычное время у них не должно быть слишком много влаги. Когда я кипячу сахар, то добавляю туда немного уксуса — это препятствует кристаллизации. Ах, я, должно быть, надоел вам, мисс Кэролайн. Начав говорить о пчелах, я уже не могу остановиться.

— Мне все это очень интересно. Как вы думаете, когда я смогу посмотреть на ульи?

— Сегодня же вечером поговорю с пчелами. Расскажу им, что вы им симпатизируете… Они поймут. Но заметьте, они и сами скоро все это выяснят.

Я подумала, что Джеми, пожалуй, чрезмерно дает волю своему воображению, но он меня интересовал, и я стала навещать его, когда проходила мимо. Иногда заходила в дом, иногда мы разговаривали в саду.

Кузина Мэри относилась к этому одобрительно.

— Далеко не всякому придет в голову проявить к нему интерес. Он хороший человек. Я называю его нашим шотландским святым Франциском. Это ведь тот, который постоянно заботился о животных, верно? Я полагаю, ты знаешь о нем? Ну конечно, знаешь.

Я чувствовала, что у меня теперь трое настоящих друзей — кузина Мэри, Яго Лэндовер и Джеми Макджилл, и жизнь в Корнуолле стала для меня особенно приятной. Мне просто не верилось, что еще совсем недавно я со страхом думала о поездке туда.

Кузина Мэри рассказывала мне о тех временах, когда мой отец и.тетя Имоджин приезжали в Трессидор Мэнор на летние каникулы.

— Братья не очень-то между собой ладили, — говорила она, — я имею в виду моего отца и твоего дедушку. Папа часто говорил, смеясь: «Он думает, что Трессидор достанется его сыну, однако его ожидает немалое разочарование».

— Я знаю, как папа отнесся к этому, — сказала я.

— Да. Я никогда не отдам Трессидор. Он мой… до самой смерти.

Я спросила у кузины Мэри, какого она мнения о Лэндоверах. Неужели им действительно придется продать поместье?

— Такие слухи ходят, — ответила она. — Давно уже ходят. Старика это сломит — ведь виноват во всем никто иной, как он. У них в роду и раньше бывали игроки, но до полного развала довел именно Джонас. Если бы Поль родился немного раньше, ему, может быть, и удалось бы приостановить разрушительный процесс. Я слышала, что он обладает хваткой, в самом деле беспокоится о поместье и, возможно, сумел бы привести его в порядок. Беда не только в долгах старого Джонаса, но и в необходимости срочного ремонта дома. Какое безумие не заниматься этим вовремя!

— Яго, по-моему, очень расстроен.

— Не мудрено. Но это ничто по сравнению с тем, что должен испытывать его брат. Яго еще достаточно молод и может оправиться.

— Значит, Поль намного старше?

— Поль — мужчина.

— Яго почти семнадцать.

— Совсем еще мальчик, по сути. Но они сами навлекли на себя беду. Если бы это случилось по Божьей воле, как говорится, они вызывали бы большее сочувствие.

— А я думаю, что люди больше страдают, когда несчастье происходит по их собственной вине.

Мне показалось, что я прочла одобрение во взгляде, который бросила на меня кузина Мэри. Она потрепала меня по руке.

— Я рада, что ты приехала. Твое присутствие мне приятно.

— Звучит, как прощальная речь.

— Надеюсь, мне еще не скоро придется произносить такую речь.

Мы все больше привязывались друг к другу, кузина Мэри и я, это было очевидно.

Через некоторое время Джеми Макджилл повел меня знакомиться с пчелами. Он напялил мне на голову диковинный чепец; концы его спускались на мой корсаж, а лицо закрывала сетка, позволявшая мне видеть. На руки я натянула толстые перчатки, после чего мы направились к ульям. Должна признаться, что мне стало Довольно страшно, когда пчелы, жужжа, закружились вокруг меня. Они кружились и вокруг Джеми, а некоторые садились к нему на голову и плечи, но не жалили. Он представил меня:

— Это мисс Кэролайн Трессидор. Я говорил вам о ней. Она гостит у своей кузины и хочет познакомиться с вами. Она вам друг.

Он стал вынимать соты из ульев. Меня поразило, что пчелы позволяли ему это. Работая, он все время разговаривал с ними.

Потом мы вернулись в дом, и я сняла с себя странное одеяние.

— Они признали вас, — заявил Джеми. — Я это понял по их жужжанию. Ведь это я сказал им о вас, видите ли, а мне они доверяют.

Благорасположение ко мне пчел повлияло на наши с Джеми отношения. Возможно, он испытывал теперь ко мне большее доверие, стал со мной более откровенным. По его словам, он тосковал по своей родной Шотландии, хотел снова увидеть ее озера, ее туманные дали.

— Озера там не такие, как здесь, мисс Кэролайн, и холмы тоже. У нас они высокие и каменистые. Временами в них появляется что-то пугающее. Я тоскую по ним, сильно тоскую.

— Вы думаете иногда о возвращении на родину? — Он с ужасом посмотрел на меня.

— О нет… нет. Я никогда бы не мог этого сделать. Дело в том… там ведь Дональд… а он такой… из-за него мне и пришлось уехать… бежать… как можно дальше. Я всегда боялся Дональда. Мы выросли бок о бок.

— Это ваш брат?

— Мы были так похожи. Люди нас не различали. Который Дональд… который Джеми? Никто не знал..: даже наша мать.

— Значит, вы были близнецами?

— Дональд нехороший человек, мисс Кэролайн. Он, в самом деле, плохой. Мне нужно было уехать от Дональда. Но я надоедаю вам, рассказывая о том, что для вас неинтересно.

— Люди меня всегда интересуют, Джеми, я люблю узнавать о них. Это так увлекательно.

— Я не могу говорить о Дональде… о том, что он сделал. Я должен прогнать эти мысли.

— Он был очень плохим? — Джеми кивнул.

— Так вот, мисс Кэролайн, сегодня вы познакомились с моими пчелами.

— Я рада, что они признали во мне друга. Надеюсь, что и вы так ко мне относитесь.

— Я с самого начала понял, что вы друг. — Он наклонился ко мне и добавил: — Забудьте о том, что я вам сказал о Дональде. Я говорил необдуманно.

— Мне кажется, когда о чем-нибудь неприятном расскажешь, делается легче.

Он покачал головой.

— Нет, я должен забыть о Дональде, как будто его никогда и не было.

И я была вынуждена побороть желание более подробно расспросить Джеми о Дональде: было заметно, что он и так уже сильно взволнован и сожалеет о том, что заговорил о брате.

После этого случая он никогда о нем не упоминал, хотя я несколько раз пыталась повернуть разговор в этом направлении. Он меня искусно отвлекал в сторону, и я пришла к заключению, что если буду настаивать, то рискую стать нежеланной гостьей в домике у ворот.

Я часто писала Оливии. Мне казалось, что мы с ней разговариваем, и я с нетерпением ожидала ответных писем.

По ее словам, жизнь в нашем доме шла, как обычно. Большую часть времени она проводила в деревне. После празднования юбилея не было причин приезжать в Лондон.

Мисс Белл тоже написала мне один раз. Ее письмо не содержало ничего, кроме голой информации: она благополучно добралась до дому; они с Оливией начали читать «Падение Римской империи» Гиббонса; погода стоит необыкновенно теплая. Все это меня не интересовало.

Наконец от Оливии пришло письмо совсем непохожее на предыдущие. Вот, что она писала:

«Дорогая Кэролайн!

Я так скучаю по тебе. У нас теперь заговорили о том, что мне пора «выезжать». Ведь мне скоро исполнится семнадцать, и папа сказал мисс Белл, что, по его мнению, я должна дебютировать в свете. Я очень боюсь этого. Мне противна мысль о вечеринках и знакомствах. Я для этого не гожусь. Вот тебе бы все это подошло. Здесь по-настоящему мне и поговорить не с кем… Мисс Белл уверяет меня, что это необходимо: нужно только примириться с этим, и все будет хорошо.

Мама так и не вернулась. Она никогда не вернется. Я сначала думала, что она уехала ненадолго, но о ней никто не говорит, а когда я упоминаю о ней при мисс Белл, она сразу меняет тему, как будто здесь кроется какая-то постыдная тайна.

Мне хотелось бы, чтобы мама вернулась. Папа теперь еще более суров, чем обычно. Он почти всегда в Лондоне, а я в деревне, но если я начну «выезжать», то мне придется жить там, понимаешь? О, как я мечтаю о твоем возвращении.

Когда же ты приедешь? Я спросила об этом мисс Белл. Она ответила, что это будет зависеть от папы. «Но ведь папе хочется, наверное, видеть свою родную дочь», сказала я. Она отвернулась и медленно проговорила: «Кэролайн вернется тогда, когда ваш отец сочтет это нужным и своевременным».

Мне это показалось очень странным. Вообще все так загадочно, Кэролайн, а когда я думаю о своем появлении в обществе, мне делается страшно.

Пиши почаще. Мне очень интересно узнавать о пчелах и об этом странном человеке в домике у ворот, о Лэндоверах и кузине Мэри. Чувствую, что все они тебе нравятся. Постарайся только не любить их сильнее, чем меня, хорошо? И не привязывайся к Трессидор Мэнору больше, чем к нашему дому.

Попробуй, может быть, тебе удастся уговорить кузину Мэри отослать тебя домой. Она могла бы написать тете Имоджин или еще как-нибудь это устроить.

Помни, что мне тебя недостает. Если бы ты была дома, жизнь здесь и наполовину не была бы такой тяжелой. Твоя любящая сестра

Оливия Трессидор ».

Я много думала об Оливии. Как было бы хорошо, если бы она могла присоединиться ко мне в Корнуолле и делить со мной это беззаботное существование, поглощающее меня целиком.

Иногда мне казалось, что моя жизнь здесь будет продолжаться всегда, но, конечно же, я ошибалась.

Временами Яго Лэндовер выглядел очень грустным. Я догадывалась, что у него серьезные причины для беспокойства, так как это было совершенно несвойственно его натуре.

Он сказал мне, что продажа дома, по-видимому, единственный выход для их семьи.

Я постаралась утешить его:

— У вас останется эта прелестная старая ферма, и вам не придется уезжать далеко.

— Неужели вы не понимаете, что от этого еще тяжелее? Жить рядом с Лэндовером и знать, что он принадлежит другим!

— Это ведь только дом.

— Только дом! Это Лэндовер! Он оставался нашим жилищем в течение веков… а теперь мы теряем его. Вам легко говорить, Кэролайн, вы не понимаете, чем он является для нас. — Он помолчал, потом снова заговорил: — Вы ведь видели его только снаружи, никогда не были в самом доме. Я хочу показать вам Лэндовер, тогда вы, может быть, поймете.

Вот так получилось, что я посетила Лэндовер Холл, подпала под его очарование и полностью осознала, какие страдания переживают его владельцы.

К этому времени я успела полюбить Трессидор Мэнор. Несмотря на свою древность, он был очень уютным. О Лэндовере это трудно было сказать. Он был импозантен, великолепен, хотя и запущен. Едва я вошла внутрь, как мне стало ясно, насколько важно не дать ему погибнуть. Уже издали я оценила все величие его зубчатых стен, а когда прошла под воротами во двор, дрожь восторга охватила меня. Было такое чувство, что время остановилось в этих толстых стенах. Я попала прямо в четырнадцатый век — время постройки дома.

Мы прошли через тяжелую, обитую гвоздями дверь и очутились в пиршественном зале. Я знала, что Яго безгранично гордится своим родовым поместьем, а теперь окончательно поняла его чувства.

— Лэндовер был построен в четырнадцатом веке, но с тех пор его не раз восстанавливали и перестраивали. По-степенно он вырос до нынешних размеров, однако пиршественный зал — одно из самых старых помещений здания — остался, как был. Более поздние поколения произвели единственное изменение — перенесли очаг. Изначально он находился в центре зала, я покажу вам, где именно. А нынешний большой камин был поставлен уже в эпоху Тюдоров. Наверху вы видите галерею менестрелей. Посмотрите на панели — они свидетельствуют о возрасте зала. — От восхищения я утратила дар речи. — Вот наш фамильный герб, а вот генеалогическое древо. В орнамент над камином вплетены инициалы Лэндоверов, живших здесь во время его возведения. Можете вы себе представить, что здесь будут жить совсем чужие люди, не имеющие к нам никакого отношения?

— О, Яго, это невозможно. Надеюсь, что этого никогда не случится.

— Вот там начинается крытый переход, ведущий на кухню, но туда мы не пойдем: у прислуги сейчас, должно быть, время послеполуденного отдыха. Наш приход был бы для них неприятен. Двинемся дальше.

Мы поднялись на несколько ступенек в столовую. За окнами простирались лужайки, сады. На стенах висели гобелены на библейские сюжеты. Длинный стол был уже накрыт к обеду. На обоих его концах стояли канделябры. На большом серванте были расставлены блестящие серебряные блюда для подогревания пищи. Трудно было поверить, что этот дом обречен.

В часовне, куда он затем ввел меня, царила приглушенная атмосфера. Это помещение было более просторным, чем часовня в Трессидоре, и я почувствовала благоговейный трепет, услышав, как гулко отдаются наши шаги по мраморным плитам пола. Каменные стены были покрыты резьбой, изображающей сцены распятия Христа. Цветные витражи были очень красивы, а алтарь украшен такими сложными барельефами, что понадобились бы долгие часы, чтобы разобрать все, что они представляют.

Потом мы зашли в солярий — восхитительную комнату с множеством окон, светлую и солнечную, в полном соответствии со своим названием. В простенках между окнами висели портреты многочисленных поколений Лэндоверов и других знатных особ.

Все здесь дышало древностью и повествовало о семье, построившей этот дом и сделавшей его своим обиталищем.

Я подумала о горечи моего отца в связи с утратой Трессидор Мэнора, о гордости, которую старый дом внушал кузине Мэри, о ее решимости во что бы то ни стало удержать его в своих руках, и мне стала еще более понятна трагедия, угрожавшая Лэндоверам.

В то время как я была поглощена рассматриванием гобеленов, мне показалось, что кто-то вошел на галерею. Я резко обернулась и увидела Поля Лэндовера. Мы не встречались с ним после того, как познакомились в поезде, но я сразу узнала его.

— Мисс Трессидор, — поклонился он.

— Добрый день, мистер Лэндовер. Ваш брат показывает мне дом.

— Вижу.

— Он такой замечательный. — Я почувствовала, что мои губы дрожат от волнения. — Я понимаю… Я не могла бы этого вынести…

— Значит, брат говорил с вами о наших неприятностях, — довольно сухо, как мне показалось, сказал Поль.

— А зачем скрывать? — вставил Яго. — Голову даю на отсечение, что об этом все уже знают.

Поль Лэндовер кивнул.

— Ты прав. Нет никакого смысла делать тайну из того, что скоро… очень скоро станет достоянием гласности.

— Ты хочешь сказать, что больше не надеешься? — спросил Яго.

Поль покачал головой.

— Сейчас нет. Может быть, со временем нам и удастся найти выход.

— Как грустно, — проговорила я.

Поль Лэндовер несколько секунд смотрел на меня, потом рассмеялся.

— Разве так принимают гостей? Мне стыдно за тебя, Яго. Предложил ты, по крайней мере, закусить?

— Я зашла только посмотреть дом.

— А я думаю, что вы с удовольствием выпили бы… чаю. Я прав?

— Мне вполне достаточно удовольствия, которое я испытываю, осматривая дом.

— Вы делаете нам честь. Трессидоры не часто нас навещают.

— Очень жаль. Я думаю, кто угодно счел бы себя польщенным, если бы его пригласили сюда.

— Мы редко теперь принимаем гостей, правда, Яго? Все, что мы способны еще сделать, это удержать крышу над головой, но и она, позвольте вам сказать, дорогая мисс Трессидор, угрожает обвалиться. — Я в страхе посмотрела на него. — О, все-таки не сию минуту. Мы, наверно, получим новое предостережение. Мы уже получили несколько. Что ты успел показать мисс Трессидор, Яго? — Яго объяснил. — Здесь есть еще что посмотреть. Вот мы как поступим. Через полчаса приведи мисс Трессидор в мою приемную. Мы угостим ее чаем, чтобы отметить это событие: посещение Лэндовер Холла представительницей семьи Трессидор.

Яго сказал, что так и сделает, и Поль оставил нас.

— Дела, видно, совсем плохи, — заметил Яго, — если он так заговорил. Обычно он очень сдержан, когда речь заходит о наших неприятностях. — Он пожал плечами. — Но что толку говорить о том, чему нельзя помочь? Пойдемте.

Там было так много интересного. Длинная галерея с новой серией портретов, парадная спальня, где время от времени останавливались королевские особы; целый лабиринт спален, гостиных и переходов. За окнами вдали простирался прекрасный парк. Некоторые окна выходили во двор, и на противоположных стенах были вырезаны фантастические фигуры, угрожающие непрошенным гостям, как мне подсказало воображение.

Постепенно мы добрались до небольшой прихожей, ведущей, по-видимому, в спальню Поля. Там стоял столик с подносом, на котором находилось все для чая.

Поль встал, когда я вошла.

— Вот и вы, мисс Трессидор. Ну как, ваше высокое мнение о Лэндовере не поколебалось за это время?

— Мне никогда еще не выпадало счастье, — горячо ответила я, — видеть такой замечательный дом.

— Вы навсегда завоевали нашу признательность, мисс Трессидор. Тем более, что сами пришли из Трессидор Мэнора.

— Это действительно прелестное поместье, но ему недостает этого великолепия, этого величия…

— Как вы добры! Как любезны! Хотелось бы мне знать, согласна ли с вами мисс Мэри Трессидор.

— Уверена, что согласна. Она всегда говорит то, что думает, а я полагаю, нет на свете человека, который отказался бы признать… признать…

— Превосходство нашего дома? — Я заколебалась.

— Они такие разные.

— А, вы сохраняете верность кузине Мэри. Ну что ж, сравнения, как говорят, не всегда уместны. Достаточно того, что вы восхищаетесь нашим домом. Как удачно, что вы пришли… еще вовремя.

Я подумала, что эта трагедия завладела всеми его помыслами, мне стало его страшно жаль, гораздо больше, чем Яго.

Он улыбнулся мне, и выражение его лица, которое раньше показалось немного суровым, смягчилось.

— Сейчас подадут чай. Вы окажете нам честь, мисс Трессидор? Считается, что разливать чай должна дама.

— С удовольствием, — ответила я и присела к столу. Подняв тяжелый серебряный чайник, я стала наливать чай в прелестные севрские чашки. — Молоко? Сахар? — спрашивала я, чувствуя себя совсем взрослой.

Разговор вел в основном Поль. В присутствии брата, как я заметила, Яго был гораздо более сдержан, чем обычно. Поль расспрашивал меня о впечатлении, произведенном на меня Корнуоллом, о моей жизни в Лондоне и нашей усадьбе. Я отвечала ему со своей всегдашней живостью, но только до тех пор, пока он не заговорил об отце; тот всегда казался мне чужим человеком, а в настоящее время особенно. Меня удивило, как быстро Поль Лэндовер почувствовал это. Он сразу сменил тему.

Наша встреча глубоко взволновала меня. Конечно, я была возбуждена тем, что нахожусь в этом старинном доме, и в то же время мне было грустно видеть, как страдает эта семья от угрожающей ей потери родового гнезда. В обществе Поля Лэндовера я испытывала подъем и радовалась, что он наткнулся на нас с Яго, когда мы осматривали дом, и принимал меня, как гостью.

Он очень отличался от Яго, на которого я смотрела, как на мальчика, тогда как Поль был мужчиной, и само его присутствие меня волновало. Мне нравилась его мужественная внешность, но, возможно, особенно глубокое впечатление производил на меня оттенок меланхолии, которой она была отмечена. Я испытывала сильнейшее желание как-то помочь ему, заслужить его благодарность.

Ему же, должно быть, я казалась забавной маленькой девочкой, интересовала его только в качестве члена семьи Трессидор, с которой Лэндоверы соперничали. Мне хотелось поразить его, заставить помнить о себе после моего ухода так же, как я буду помнить о нем.

О старинной вражде между нашими семьями он говорил очень похоже на то, что сказала мне о ней кузина Мэри.

— Мне эта вражда не кажется очень серьезной, — заметила я. — Вот я, член одного клана, мирно беседую с членами другого.

— Мы никак не могли бы стать вашими врагами, верно ведь, Яго? — сказал Поль.

Яго заявил, что все это чепуха. В наши дни никто о таких вещах и не помышляет. Люди для этого теперь слишком разумны.

— Не думаю, чтобы это зависело от разума, — возразил Поль. — Эти конфликты просто кончаются сами собой, за недостатком пищи. Но в старину они были, должно быть, достаточно яростными. Борьба за превосходство между Трессидорами и Лэндоверами. Мы говорили, что Трессидоры выскочки. Они утверждали, что мы не выполняем нашего долга по отношению к соседям. Вероятно, у обеих сторон были основания для подобных высказываний. Но сейчас нашим противником является грозная леди Мэри, слишком благоразумная для того, чтобы отдаваться этой борьбе с должным увлечением. А по другую сторону барьера стоим мы, занятые собственными печальными обстоятельствами.

— Я чувствую, — сказала я, — что вы найдете выход из ваших затруднений.

— Вы в самом деле так думаете, мисс Трессидор?

— Уверена в этом.

Он поднял свою чашку.

— Я пью за это.

— А мне кажется, — вставил Яго, — что покупателя просто не найдется.

— О, но ведь дом такой замечательный! — воскликнула я.

— Понадобится целое состояние, чтобы привести его в порядок, — ответил Яго. — Этим я и утешаю себя. Человек, который захочет вдохнуть жизнь в эту старую развалину, должен быть сказочно богат.

— Все закончится благополучно, вот увидите, — настаивала я.

Нужно было уходить, но мне не хотелось покидать их. Впечатления переполняли меня.

— Вы должны снова прийти, — произнес Поль.

— Мне самой этого хочется, — ответила я.

Поль взял мою руку и задержал в своей, потом взглянул мне в лицо.

— Боюсь, — сказал он, — что мы переутомили вас нашими мрачными проблемами.

— Нет, нет… В самом деле, нет. Мне польстило… что вы заговорили со мной откровенно.

— Это было непростительно. Мы никудышные хозяева. Обещаю, что в следующий раз мы справимся.

— Нет, нет, — с жаром повторила я. — Я все понимаю, в самом деле, понимаю.

Он продолжал сжимать мою руку. Я почувствовала радостный трепет.

Поль не был похож ни на кого. Благодаря его присутствию и великолепию их дома этот день стал для меня незабываемым.

Его внешность приковывала к себе внимание. Эта сила, смягченная грустью, пробудила во мне самые романтические чувства. Мне захотелось быть очень богатой, чтобы купить Лэндовер, а потом вернуть поместье ему.

Я была молода и впечатлительна. Поль Лэндовер казался мне самым интересным человеком из всех, кого мне доводилось встречать. При одной мысли, что я еще увижу его, меня охватывало волнение.

Яго проводил меня домой.

— Поль сегодня был непохож на себя. Обычно он такой сдержанный. Меня удивило, что он так откровенно высказался… в вашем присутствии… о доме и всех этих делах. Очень это было странно. Должно быть, вы произвели на него впечатление, говорили именно то, что ему хотелось услышать… или что-нибудь в этом роде.

— Я говорила только то, что думаю.

— Обычно он не бывает таким приветливым.

— Значит, я произвела на него хорошее впечатление.

— Я думаю, что вы и Корнуолл произвели друг на друга хорошее впечатление.

Приехав домой, я захотела сразу рассказать кузине Мэри, где я была. Я нашла ее в гостиной. Она показалась мне подавленной.

— Вы никогда не догадаетесь, — выпалила я, — где я сегодня была. Яго повез меня в Лэндовер, чтобы показать дом, и я там снова встретилась с Полем. Он был очень любезен и угостил меня чаем.

Я ожидала, что она удивится, но она продолжала сидеть неподвижно и только пристально посмотрела на меня.

— Боюсь, — наконец сказала она, — что я получила не очень приятные известия из Лондона, Кэролайн. Твой отец прислал мне письмо. Он пишет, чтобы ты немедленно возвращалась. Мисс Белл приедет за тобой на следующей неделе.

Эта новость повергла меня в отчаяние. Значит, все кончилось. Я чувствовала себя здесь такой свободной, привязалась к кузине Мэри, оценила ее по достоинству. Мне хотелось поближе познакомиться с Джеми Макджиллом и его пчелами, более подробно узнать о его дурном брате Дональде. Но больше всего мне хотелось подружиться с Лэндоверами.

Яго был мне симпатичен, однако новая встреча с Полем пробудила во мне совсем особые чувства. Я вспоминала о нем после того, как мы познакомились в поезде, но часы, проведенные вместе в этом замечательном доме, стали для меня своего рода вехой. Как мог человек, которого я едва знала, начать вдруг играть такую роль в моей жизни?

Я ничего не понимала, но чувствовала, что он излучает какой-то необыкновенный магнетизм. По обычным меркам его нельзя было назвать красивым: казалось, он склонен к мрачности, но, возможно, это объяснялось отчаянным положением, в котором он теперь очутился. Я глубоко переживала эту трагедию, сознавала, как он должен страдать при мысли, что потеряет родовое имение. Как мне хотелось помочь ему! Он переживал неминуемую утрату дома гораздо тяжелее, чем его брат. Яго по своей природе был беспечным, а может быть, и более жизнерадостным человеком. Я подумала об их отце: как ему, должно быть, сейчас тяжело.

Почему я позволяла их неприятностям влиять на свою собственную жизнь? Ведь мы были почти чужими, и тем не менее… Я всей душой желала, чтобы непоправимое не случилось, чтобы нашелся какой-нибудь выход…

Я быстро взрослела. Этот процесс начался в тот день, когда мы наблюдали юбилейное шествие из окон квартиры капитана Кармайкла.

Я понимала теперь, что он и мама были любовниками, что отец это обнаружил, а я, в каком-то смысле, выдала их. Отец, вероятно, подозревал их и раньше, я только представила ему окончательное доказательство. Все постепенно становилось для меня более ясным. Даже мой вид стал для отца невыносимым — я была вестником катастрофы, открыла ему глаза на правду, и он отослал меня, решив, что я вернусь, когда он снова будет в силах видеть меня.

Да, я взрослела, делалась более восприимчивой к чувствам — совершенно особым чувствам, которые может пробудить только представитель другого пола.

Мне хотелось остаться одной и все обдумать.

Кузина Мэри тоже была расстроена. Очевидно, мое присутствие было ей приятно. Думаю даже, что она хотела бы, чтобы я постоянно жила в Трессидоре. Я с радостью согласилась бы на это, так как начинала понимать: то, что я так долго считала своим домом, не было им в действительности, если слово «дом» означает для детей любовь и чувство безопасности. Этого я никогда раньше не испытывала, однако нечто подобное нашла у кузины Мэри.

— Ты должна снова приехать ко мне, Кэролайн, и погостить подольше, — сказала она.

Кузина Мэри не любила бурных проявлений чувств, но я видела, что она глубоко взволнована.

Мне не хотелось ни с кем разговаривать. Я оседлала свою лошадь и выехала за ворота. Надеясь никого не встретить, я направилась к болотам и теперь ехала по густой траве, мимо больших валунов и ручьев. Спешившись, я растянулась на траве и подумала: через неделю в это время меня уже здесь не будет.

Там Яго и нашел меня. Он, оказывается, узнал, что я поехала в этом направлении от видевшей меня женщины, которая развешивала белье во дворе одного из домиков на краю болота. Яго уже полчаса ездил по округе, разыскивая меня.

Он сел рядом со мной.

— Я скоро покину Корнуолл, — объявила я. — Я должна вернуться в Лондон на следующей неделе. За мной приедет наша гувернантка. Отец требует моего немедленного возвращения.

Яго сорвал травинку и начал ее жевать.

— Мне хотелось бы, чтобы вы не уезжали, — проговорил он.

— А как вы думаете, что чувствую я сама?

— Вам ведь здесь нравится?

— Да, и я хочу остаться. Здесь так много…

— А я-то думал, что в деревне мало привлекательного, а все интересное происходит в Лондоне.

— Для меня это не так.

— Я собирался опять привести вас к нам. Вы, кажется, очень понравились Полю. Он сказал, что за один раз вы не могли всего охватить.

— Я очень хотела бы еще прийти и все подробно осмотреть, но…

— Дом уже недолго будет нашим. Похоже, что все так думают.

— Я уверена, что ваш брат найдет какую-нибудь возможность, чтобы сохранить его.

— И я так говорил, хотя и не представляю себе, как он мог бы это сделать. Поль привык добиваться своего, но сейчас другое дело. Дом окончательно решили продать. Дело лишь за покупателем, способным затратить такие деньги.

— Если вы продадите дом, то будете богаты.

— Богаты… без Лэндовера.

— Зато все долги будут уплачены, и вы сможете начать заново.

— Живя на ферме… стоящей на земле, которая раньше принадлежала нам!

— Все это так печально. Я страшно огорчена.

— А теперь еще и вы собираетесь уехать. Неужели вы даже не попытаетесь возражать?

— А что я могу сделать?

— Убежать. Прятаться до тех пор, пока ваша старая гувернантка, отчаявшись найти вас, не вернется в Лондон.

— Но как этого добиться?

— Я вас спрячу.

— Где? Может быть, в одной из подземных темниц Лэндовера?

— Совсем неплохая мысль. Я приносил бы вам еду каждый день, дважды, трижды в день. Крыс там совсем немного.

— Всего только несколько?

— Я буду заботиться о вас. А еще вы можете поселиться на той ферме, где нам предстоит жить в дальнейшем. Никому и в голову не придет искать вас там. Вы могли бы переодеться мальчиком.

— И уйти в море? — насмешливо осведомилась я.

— Нет. Это было бы бессмысленно. Вы могли бы с таким же успехом уехать в Лондон. Задача заключается в том, как оставить вас здесь.

Яго продолжал строить нелепейшие планы моего спасения. Слушая его, я успокаивалась, хотя и не принимала всерьез ни одного его слова.

Наконец я нехотя поднялась. Мне хотелось побыть одной, чтобы обо всем поразмыслить, но я была рада приходу Яго — его смехотворные выдумки развеселили меня. Придумывая, как избавиться от своих огорчений, я временно забыла о них. Сознание, что есть люди, нежелающие моего отъезда, немного облегчало мое горе. Хорошо, что у меня столько друзей: Яго, кузина Мэри и даже Джеми Макджилл, поспешивший сообщить мне, что пчелы печально жужжали, огорченные тем, что больше не увидят меня. Яго был по-настоящему опечален. Хотелось бы мне знать, как к моему отъезду отнесется Поль.

Хорошо, что Яго нашел меня: по пути домой я почувствовала, что с моей лошадью что-то неладно. Яго посмотрел на ее копыта и сказал:

— Она потеряла подкову. Это нужно немедленно исправить. Пойдемте. Мы сейчас недалеко от Эвонли, а там есть кузница.

Я спешилась, и мы прошли около четверти мили до деревни. Там мы сразу направились в кузницу. Кузнец как раз подковывал чью-то лошадь. При нашем приближении он поднял голову и с интересом посмотрел на нас.

Пахло горелыми копытами. В этом запахе не было ничего неприятного.

— Добрый день, Джем, — приветствовал кузнеца Яго.

— Да ведь это мистер Яго! — воскликнул тот. — Что вам угодно, сэр? — Он повернулся ко мне. — Добрый день, мисс.

— Лошадь этой дамы потеряла подкову, — объяснил Яго.

— О, вот как? А где она?

— Здесь, — ответил Яго. — Сколько вам понадобится времени, чтобы подковать ее, Джем?

— Сделаю сразу, как только покончу с этой. Почему бы вам с леди не пойти выпить стакан сидра в «Гербе Трелоуни»? Очень там хороший сидр, они сами его варят… Сужу по собственному опыту. Пока вы прогуливаетесь туда и обратно, ваша красавица будет в порядке.

— Да, так, наверно, лучше всего, — согласился Яго. — Мы обеих лошадей здесь оставим, Джем.

— Конечно, мистер Яго.

— Пойдемте, — обратился Яго ко мне, — Джем прав. Посидим немного в «Гербе Трелоуни». Сидр там и в самом деле прекрасный.

Это был небольшой трактир в сотне ярдов от кузницы. Легкий ветерок колыхал вывеску, изображающую епископа Трелоуни (из «Должен ли Трелоуни умереть?»).

К нам подошла женщина, по-видимому, жена хозяина. Она назвала Яго по имени.

Он представил меня, как мисс Кэролайн Трессидор. Широко раскрыв глаза от удивления, добрая женщина сказала:

— О, так это молодая леди из Трессидор Мэнора. Изволили приехать погостить, мисс? Что вы думаете о Корнуолле?

— Мне здесь очень нравится, — заверила ее я.

— Ее лошадь потеряла подкову, — объяснил Яго, — и нам придется немного подождать, пока Джем ею займется. Вот мы и подумали, что зайдем к вам и попробуем ваш сидр. Это Джем нам посоветовал.

— Он всегда говорит, что наш сидр лучший во всем Дьючи. Может быть, и не годится хвалить собственный сидр, но я готова с ним согласиться.

— Это так, Мэйзи, уж я-то знаю. А теперь пусть мисс Трессидор выскажет свое мнение.

— Да, мистер Яго, дадим ей попробовать сидр.

Мы присели за один из столиков в углу. Я обвела комнату взглядом. Маленькие окошки в свинцовых рамах, тяжелые дубовые балки. С обеих сторон большого открытого очага висела медная конская упряжь. Типичный трактирный зал, такой, как лет двести назад, подумала я.

Мэйзи принесла сидр.

— Как дела? — спросил Яго.

— У нас сейчас живут двое: отец с дочерью. Пробудут здесь день или два. Вот мы их и обслуживаем. — Она улыбнулась мне. — Мы не очень-то рассчитываем на постояльцев. Большинство приезжих останавливается в городе, наш дом слишком близко от Лискерда. В старину было по-другому. Наши заработки зависят от тех, кто просто забегает, чтобы пропустить стаканчик, если вы понимаете, что я имею в виду.

Я сказала, что понимаю, и она ушла.

— Можно не торопиться, — заметил Яго. — Старина Джем еще некоторое время провозится. Подумайте только… Мы, может быть, никогда больше не зайдем вместе в этот трактир. Используем получше сегодняшнюю возможность.

— Я не хочу так думать. Я начала было забывать, что мне придется скоро уехать.

— Ничего, мы что-нибудь придумаем, — пообещал Яго.

В этот момент в зал вошли мужчина и молодая девушка, по-видимому, отец с дочерью, остановившиеся в трактире. У обоих были рыжеватые волосы, живые светлые глаза и редкие брови. Девушке можно было дать лет восемнадцать. Они осмотрелись: девушка сразу заметила нас, и в ее глазах зажегся огонек интереса.

— Добрый день, добрый день, — обратился к нам мужчина.

Его произношение было мне незнакомо, во всяком случае, на местное оно не походило.

Мы ответили на его приветствие, после чего он спросил:

— Хороший сидр?

— Отличный, — кивнул Яго.

— Тогда и мы отведаем. Пойди, Гвенни, скажи, чтобы нам принесли. — Девушка послушно встала, а мужчина продолжал: — Не возражаете, если мы присядем с вами?

— Нет, конечно, — сказал Яго. — Это общий зал.

— Мы остановились здесь, — сообщил мужчина.

— Надолго? — осведомился Яго.

— На пару дней. Все зависит от того, как нам понравится то, что мы приехали смотреть.

Девушка вернулась и сообщила:

— Сейчас принесут, папа.

— Хорошо. У меня в горле совсем пересохло. — Мэйзи принесла им сидр.

— Довольны вы, сэр? — спросила она Яго.

Он ответил, что нам обоим сидр очень понравился.

— Если захотите еще, только скажите.

— Захотим, — заверил ее Яго.

Мэйзи вышла, а Яго улыбнулся мужчине.

— Сидр довольно крепкий.

— Верно, но вкусный. Вы в этих местах живете?

— Да.

— Знаете вы поместье под названием Лэндовер Холл? — Я открыла было рот для ответа, но Яго метнул на меня предостерегающий взгляд.

— Знаю, — ответил он. — Это большой дом в наших краях. — Он лукаво посмотрел на меня. — Хотя некоторые люди и утверждают, что Трессидор Мэнор более значителен.

— Ах, но он не продается, — вставила девушка. — Речь идет только о первом.

Яго замер на мгновение, потом бодро спросил:

— Так вас интересует Лэндовер Холл?

— Как вам сказать? — засмеялся мужчина. — Я как раз поэтому и приехал сюда.

— Вы имеете в виду, что хотели бы купить это поместье?

— Все будет зависеть от того, подойдет оно нам или нет.

— Цена, как я слышал, очень высокая.

— Дело тут не столько в цене, сколько в том, чтобы дом нам понравился.

— Ведь вы приехали с севера, я не ошибаюсь?

— Да, а обосноваться хотели бы на юге. Мое дело останется там по-прежнему, но заниматься им теперь будут мои служащие. Хочу совсем переменить образ жизни, стать помещиком в какой-нибудь тихой местности в этих краях… вдали от всего, что я раньше знал.

— Думаете, вам приятно будет уехать из знакомых мест? — спросила я.

— Дождаться не могу. Мой поверенный думает, что это имение подойдет нам в самый раз. Это то, чего мне всю жизнь хотелось. Красивый старый дом… с историческим прошлым. Такой, знаете ли, стильный. Теперь, когда миссис Аркрайт покинула нас — это моя покойная жена, — нам захотелось уехать оттуда, правда, Гвенни? — Девушка кивнула. — Мы все это обсудили. Гвенни станет хозяйкой барского дома, а я буду помещиком. Климат здесь помягче, чем там, откуда мы родом. У меня, видите ли, слабая грудь. Доктор советует сменить климат. Здесь для меня, вроде, самое подходящее место.


— А вы уже видели дом? — поинтересовалась я.

— Нет, мы собираемся туда завтра.

— Мы так взволнованы, — сказала Гвенни. — Уж я знаю — глаз не сомкну сегодня ночью.

— Вы любите старые дома, мисс… э-э… Аркрайт? — спросил Яго.

— О да, очень. Я думаю, они такие удивительные… простояли столько лет… боролись с непогодой… и побеждали ее. Подумать только, сколько людей здесь жило… Чего только они ни делали… Мне хотелось бы знать о них… Выяснить все подробности…

— Да, Гвенни, тебе всегда нравилось все знать о людях, — снисходительно произнес мистер Аркрайт. — Помнишь, что мать говорила: «Гвенни всюду сует свой нос, — твердила она. И еще: — Любопытство кошку погубило».

Оба печально улыбнулись при этом воспоминании.

— Я слышал, что этот дом не очень-то хорошо переносил непогоду, — заметил Яго.

— А я слышала, — добавила я, — что здесь требуется большой ремонт, полная перестройка.

— Я все это выяснил, — заявил мистер Аркрайт. — Никому не удастся одурачить Джона Аркрайта. У меня ловкие поверенные. Они подсчитают все, что нужно сделать, и это будет принято во внимание при покупке.

— Значит, вы все уже обдумали, — безнадежно проговорил Яго.

— Здесь говорят, что дом вот-вот обрушится, — сказала я.

— О, дело обстоит не так плохо, — возразил мистер Аркрайт. — Но потребуется затратить немало деньжат — это верно.

— И вас это не отпугивает? — недоверчиво спросил Яго.

— Нет, когда речь идет о доме с историческими корнями. Именно в таком доме мне всегда хотелось жить.

— Но ведь это будут не ваши корни, — подчеркнула я.

— Ну что ж, придется, значит, заняться прививкой. — Он засмеялся собственной шутке, и Гвенни присоединилась к нему.

— Ну и шутник же вы, папа! — с восхищением воскликнула она.

— Я дело говорю. Значит, я стану помещиком, как мы и решили. Ты ведь со мной согласна, а, Гвенни?

По словам Гвенни, если верить тому, что им рассказывали, они нашли, наконец, дом, о котором мечтали.

— Там есть холл с галереей менестрелей, — добавила она.

— Танцы будем там устраивать, вот что я тебе скажу, Гвен.

— О! — воскликнула она, восторженно поднимая глаза к небу. — Это будет… — Она остановилась, подыскивая слово. — Это будет шикарно, просто шикарно…

— Привидения! — закричала Гвенни тоном, ясно показывавшим, какой страх они ей внушают.

— Тут уж ничего не поделаешь, — продолжал Яго, — в этих старых домах всегда водятся привидения. При появлении новых людей они становятся очень активными. Все предки Лэндоверов…

— Мистер Аркрайт с тревогой посмотрел на дочь.

— Послушай, Гвен, неужели ты веришь в эти сказки? — спросил он. — привидений не существует, а если и попадется одно или два, так ведь мы как раз за это и платим хорошую монету! Нам они вреда не причинят. Наоборот, радоваться будут, что мы сохраним их старое жилище.

— Может быть, и так, — со слабой улыбкой пробормотала Гвенни. — Я верю вам, папа.

— Вот и умница. Кроме того, привидения придают особый настрой старым домам.

Гвенни снова улыбнулась, но все еще казалась неуверенной.

— Мне кажется, наши поиски закончились, — успокоительно заключил мистер Аркрайт, — и этот дом будет для нас в самый раз.

Яго встал.

— Пора нам вернуться в кузницу, — объявил он. — У одной из наших лошадей отвалилась подкова. Мы зашли сюда попробовать сидр, пока ее подковывают.

— Приятно было с вами поговорить, — любезно сказал мистер Аркрайт. — Так вы из этих мест?

— Да, мы живем неподалеку. — Хорошо знаете тот дом?

— Знаю.

— Все эти разговоры о привидениях и прочей чертовщине выеденного яйца не стоят.

Склонив голову набок, Яго пожал плечами.

— Желаю удачи. Всего хорошего.

Мы вышли на улицу и направились к кузнице.

— Можете представить себе их в Лэндовере? — спросила я.

— Я отказываюсь даже думать об этом.

— Вы, пожалуй, напугали мисс Гвенни.

— Надеюсь.

— Думаете, это как-то повлияет на решение мистера Аркрайта?

— Не знаю. Достаточно ему будет взглянуть на дом, чтобы захотеть купить его. У него есть то, что он называет «деньжатами», есть опытный поверенный, и он постарается заключить выгодную сделку. В этом я не сомневаюсь.

— Я возлагаю некоторые надежды на Гвенни: вы по-настоящему напугали ее привидениями.

— Мне тоже так показалось.

Мы расхохотались и остальную дорогу до кузницы пробежали бегом.

Я договорилась встретиться с Яго на следующий день после полудня. Он казался очень возбужденным. Я догадалась, что у него зародился один из его безумных планов, и ему хочется обсудить его со мной. Я не ошиблась.

— Зайдем к нам, — попросил он. — У меня появилась идея.

— Какая?

— Объясню на месте. Идем скорее.

Мы оставили лошадей в конюшне и прошли к дому. Он провел меня через боковую дверь. Мы очутились в одном из многочисленных коридоров, потом поднялись по каменной винтовой лестнице. Вместо перил там была протянута толстая веревка.

— Где мы сейчас? — спросила я.

— Этой частью дома мало пользуются. Лестница ведет прямо на чердак.

— Вы хотите сказать в помещение для слуг?

— Нет. Здесь находятся чуланы, куда убирают все ненужные вещи. Мне пришло в голову, что в этих чуланах может храниться и что-нибудь ценное… что помогло бы нам изменить положение семьи. Может быть, картина старого мастера… Или фамильные драгоценности… Или еще что-нибудь, спрятанное здесь при таинственных обстоятельствах, например, во время гражданской войны…

— Ведь вы были на стороне парламента, — напомнила ему я, — и вам удалось все спасти, примкнув затем к противной стороне.

— Только тогда, когда та стала побеждать.

— Ну, в этом особого благородства не было, так что оснований для самодовольства у вас нет.

— Благородства не было… но была мудрость.

— Я не знала, что вы циник.

— В этом жестоком мире приходится быть таким. Благородно мы тогда поступили или нет, но мы спасли Лэндовер Холл. Я многое сделал бы, чтобы спасти его и теперь. В нашей семье этому во все века придавали основное значение. Но не будем сейчас об этом говорить. Я хочу показать вам то, зачем привел вас сюда.

— Вы в самом деле что-то нашли?

— Я не нашел никаких шедевров… или бесценных украшений… или других художественных произведений. Но пути Господни неисповедимы, и я думаю, что он ответил на мои молитвы.

— Как интересно! Однако вы не менее таинственны, чем сам Бог. Я просто сгораю от любопытства!

— Бог, — благочестиво продолжал он, — помогает тем, кто сам себе помогает. Поэтому идем дальше.

Чердак был длинный и узкий. В одном его конце крыша почти соприкасалась с полом, в другом было прорублено маленькое оконце, через которое просачивался слабый свет.

— Здесь как-то жутко, — сказала я.

— Знаю. Наводит на мысли о привидениях. Милые привидения, надеюсь, они нас не подведут. Наши предки восстанут из гробов, когда узнают, что Лэндовер рискует оказаться в чужих руках.

— Я хочу, наконец, увидеть вашу находку.

— Подойдите-ка сюда.

Он открыл один из сундуков. Я ахнула. Он был полон одежды.

— Вот!

Он вытащил оттуда длинную мантилью зеленого бархата, отороченную мехом. Я схватила ее.

— Какая красивая! — воскликнула я.

— Подождите, — продолжал он, — вы еще ничего не видели. А об этом что скажете?

И он показал мне платье из такого же бархата с широкими рукавами с разрезами. Местами оно сильно полиняло, но кружевной воротник в свое время был, должно быть, великолепен. Юбка впереди расходилась, под ней была еще одна, парчевая, с изящной вышивкой. Некоторые швы распоролись. Платье издавало легкий запах плесени. Этот наряд или очень похожий я видела на одном из портретов в длинной галерее Трессидор Холла. Я предположила, что, как и портрет, он относится к середине семнадцатого столетия. Трудно было себе представить, что он так долго находился в сундуке.

— А на это посмотрите! — вскричал Яго.

Он сбросил сюртук и натянул на себя камзол из темно-красного бархата, украшенный галунами и кружевом. Камзол был слегка узок для Яго, но когда-то он был, несомненно, очень элегантен. Теперь галуны частично оторвались и висели, а на бархате выступили пятна от сырости. Яго достал из сундука плащ из алого плюша и набросил его на одно плечо.

— Как вы меня находите? — спросил он.

Я рассмеялась.

— Боюсь, что за сэра Уолтера Ралея вас не примут, но верю, что если бы мы с вами оказались на грязной улице, вы расстелили бы этот плащ на дороге, чтобы я не запачкала башмачков.

Он поднес мою руку к губам и поцеловал ее.

— Мой плащ к вашим услугам, прекрасная леди. — Я засмеялась, а он продолжал: — А вот туфли и лосины, которые подойдут к этому костюму. Я буду в нем выглядеть, как настоящий денди эпохи королевы Елизаветы. Здесь нашлась даже шапочка с пером.

— Превосходно! — воскликнула я.

— А какое, по-вашему, впечатление мы произвели бы, если бы вы надели это платье, а я камзол и лосины?

— Прежде всего следует заметить, что эти костюмы относятся к разным историческим эпохам.

— Какое это имеет значение? Никто и не заметил бы. Я подумал, что в полумраке… на галерее менестрелей… из нас получилась бы хорошая парочка привидений.

Я внимательно поглядела на него, и меня вдруг осенило. Ну конечно, ведь Аркрайты должны были сегодня после полудня прийти, чтобы посмотреть дом.

— Яго, — поинтересовалась я, — какая еще дикая мысль зародилась у вас в голове?

— Я хочу отвлечь этих людей от покупки дома.

— То есть вы хотите отпугнуть их?

— Не я, а привидения, — уточнил он. — Из нас с вами выйдут прекрасные привидения. Я все это обдумал. Они будут в холле. Мы с вами появимся на галерее менестрелей… и тут же исчезнем. Но не раньше, чем Гвенни Аркрайт увидит нас. Она так испугается, что ее отец, несмотря на все его «деньжата», будет вынужден отступить перед ее мольбами.

Я засмеялась. Эта выходка была так характерна для Яго.

— Ставлю вам отлично за воображение.

— Я и за стратегию заслужу такую же отметку, вот увидите. Разве подобный план может провалиться? Но я нуждаюсь в вашей помощи.

— Мне этот план не нравится. Я думаю, бедная девушка испугается по-настоящему.

— Конечно, испугается. В этом весь смысл. Она будет просить отца не покупать этого дома, и они отправятся еще куда-нибудь.

— Это только отдалит беду. Но, может быть, вы предлагаете повторять наш маленький спектакль перед каждым очередным покупателем? Не забывайте, что меня тогда уже здесь не будет.

— К тому времени я надеюсь найти на чердаке что-нибудь действительно ценное. Все что мне нужно — это отсрочка. Кроме того, я разрабатываю планы с целью задержать вас здесь.

— Боюсь, что напугать мисс Белл привидениями вам не удастся.

— Дорогая Кэролайн, в моем мозгу идеи так и роятся. Что-нибудь да придумаю. Время еще есть. А сейчас все внимание нужно направить на Аркрайтов. Вы ведь поможете мне, правда?

— А одного привидения не хватило бы?

— Два будет лучше. Мужчина и женщина. Прошу вас, Кэролайн, не отравляйте мне удовольствие. Примерьте платье. Просто посмотрим, как вы будете в нем выглядеть.

Я не смогла устоять. Платье было для меня слишком велико, тем не менее выглядело на мне необыкновенно эффектно. На чердаке висело старое пятнистое зеркало; в его смутном отражении мы и в самом деле казались выходцами из давно ушедших времен.

Глядя друг на друга, мы буквально задыхались от смеха. Я неожиданно отрезвела, удивленная тем, что мы способны так веселиться в то время, как над нами обоими нависла катастрофа. Яго угрожала потеря любимого дома, а я должна была в ближайшем будущем расстаться с образом жизни, который стал для меня столь привлекательным, и вернуться к прежнему тоскливому существованию. И все же такие радостные минуты были для нас возможны. Я испытывала благодарность к Яго: он заставлял меня забывать о моих неприятностях, хоть и ненадолго.

— Я помогу вам, — согласилась я.

— Нам не придется ничего делать, только постоять немного. Хорошо бы это случилось, когда Гвенни будет одна. Например, когда «папа» будет разглядывать панели и прикидывать, сколько «деньжат» ему понадобится, чтобы привести все в порядок… На галерее слышится легкое движение. Гвенни поднимает глаза: там стоят и смотрят на нее две фигуры из прошлого. Может быть, стоит укоризненно покачать головой… с угрожающим… предостерегающим… видом, так, чтобы ей стало ясно — она должна воспрепятствовать их переезду в Лэндовер.

— Безумный план!

— Что в нем безумного? Чистая логика.

— Такая же логика, как в идее поселить меня в подземной темнице с крысами?

— Это было просто образное выражение. Тот план я еще не разработал как следует, зато этот продуман до мельчайших подробностей.

— Когда они должны приехать?

— Теперь уже в любую минуту. Поль — или отец — проведут их по дому. Мы выберем подходящий момент. Но нужно, чтобы мы были готовы.

— Что мне делать с волосами?

— А как тогда причесывались? Насколько мне известно, дамы носили завитую челку.

— Просто завяжите волосы сзади. Но если вы могли бы поднять их кверху…

— У меня нет шпилек. Может быть, в сундуке найдется гребень или что-нибудь в этом роде.

Мы порылись в сундуке. Гребней там не было, но мы обнаружили несколько лент, завязала волосы в хвост Лента к платью по цвету не подходила, но общий вид был вполне удовлетворительный.

— Изумительно! — закричал Яго. — А теперь займем свои места на галерее, чтобы быть в полной боевой готовности, когда наступит решающий момент.

Я захихикала, увидев свои сапоги для верховой езды, нелепо торчавшие из-под роскошной юбки.

— Ваши ноги не будут видны, — утешил меня Яго. — Пройдем теперь через боковую дверь на галерею. В старину через нее входили музыканты. Она скрыта за занавесом. Когда мы захотим уйти, то сможем пробежать по коридору к каменной лестнице и подняться на чердак. Лучше и не придумаешь.

Позже я поняла, что ни в коем случае не должна была соглашаться на эту безумную затею. Но все мы задним умом крепки.

Стараясь сдержать смех, мы спустились по каменной лестнице. Мне приходилось идти осторожно: эти средневековые лестницы всегда опасны, а в длинной юбке, волочащейся за мной по полу, мне приходилось следить за каждым шагом.

Яго шел впереди и все время, пока мы проходили по коридору к боковой двери, торопил меня. Он отодвинул занавес в сторону, и мы вошли. На какую-то долю секунды, которая показалась мне бесконечной, мы задержались на пороге. Яго плохо рассчитал — наша предполагаемая жертва находилась не в холле, как он планировал, а уже на самой галерее. Я увидела, как на ее лице замерло выражение безумного страха. Она закричала, шагнула назад и схватилась рукой за перила балюстрады. Перила обломились, и она свалилась вниз, в холл.

Мы простояли несколько секунд, глядя на нее. Послышался крик: мистер Аркрайт уже бежал к дочери. Я видела, как он наклонился над ней. Следом за ним подбежал Поль.

Яго побледнел и торопливо потянул меня за занавес. Было слышно, как Поль громко отдает распоряжения слугам.

— Быстрей… — торопил Яго.

Он схватил меня за руку и увлек за собой. Остановились мы на чердаке, перед открытым сундуком.

— Как вы думаете, она сильно разбилась? — шепотом спросила я.

Яго покачал головой.

— Нет… нет… Просто упала… не больше того…

— Но упала с порядочной высоты, — взволнованно сказала я.

— Они все были там и сразу к ней подбежали.

— О, Яго… а если она умрет?

— Не умрет, конечно.

— Если она умрет… значит, мы убили ее.

— Нет… нет. Если это случится, то по ее собственной вине. Нечего было так пугаться… при виде двух людей в маскарадных костюмах.

— Она ведь этого не знала и приняла нас за привидения. Это и было нашей целью.

— С ней все обойдется благополучно, — заверил меня Яго.

Я, однако, такой уверенности не испытывала.

— Нам бы надо пойти и посмотреть, что с ней.

— А что это даст? Там примут все необходимые меры.

— Это произошло по нашей вине.

Он взял меня за руку и сильно встряхнул.

— Послушайте! Какой в этом смысл? Нужно поскорее переодеться. Никто и не догадается, что мы здесь были. Сейчас нам нужно незаметно выбраться отсюда. Мы выйдем тем же путем, что и пришли. Быстро снимите это платье.

Он сорвал с себя камзол и надел сюртук для верховой езды.

Мои пальцы дрожали, когда я снимала с себя платье. Через несколько минут мы были полностью одеты, а сундук закрыт. Яго взял меня за руку, и мы покинули чердак. Незамеченные никем, мы добрались до конюшни, сели на лошадей и уехали.

Во время пути я не проронила ни слова. Происшедшее страшно потрясло меня, и я испытывала сильные угрызения совести.

Яго попрощался со мной, и я уехала в Трессидор Мэнор. Закрывшись в свой комнате, я оставалась там до самого обеда.

Мне хотелось побыть одной и подумать.

На следующий день кузина Мэри заговорила о происшествии.

— В Лэндовере произошел несчастный случай, — сказала она. — Какие-то люди приходили смотреть дом, и одна девушка упала с галереи в холл. Я говорила тебе, этот дом разваливается на части. Балюстрада в галерее менестрелей сломалась. Их, вероятно, предупредили об этом, тем не менее девушка упала.

— Сильно она разбилась?

— Не знаю. По-видимому, она осталась у них в доме. Отец тоже с ней. Насколько я поняла, ее нельзя было трогать с места.

— Значит, она серьезно пострадала.

— Думаю, это заставит их отказаться от покупки дома.

— А как она упала, вам рассказали?

— Кажется, облокотилась на перила, а те не выдержали.

Весь этот день я была как в чаду и даже забыла, что мой отъезд приближается. Яго я не видела. Может быть, он избегал меня, как я его?

Новые известия дошли до меня опять через кузину Мэри.

— Похоже, — сказала она, — что эта девушка не так уж сильно пострадала, но полной уверенности пока нет. Бедняжка. По ее словам, она увидела на галерее привидения. Отец считает, что это одно воображение. Эти йоркширцы очень трезвый народ. Лэндоверы страшно носятся с ними… всячески ухаживают, оказывают им свое прославленное гостеприимство. Так я слышала, по крайней мере.

— Наверно, теперь им не захочется покупать этот дом.

— Говорят, что как раз наоборот, он им нравится все больше и больше… Так одна из служанок сказала нашей Мейбл. Должно быть, этому человеку удалось убедить дочь, что никаких привидений там не было — просто они ей померещились в полумраке.

Время проходило быстро. Через день должна была приехать мисс Белл.

Я обошла, прощаясь, всех своих новых знакомых. В домике привратника я задержалась — Джеми Макджилл угостил меня чаем. Печально качая головой, он рассказывал о пчелах. Они сообщили ему, что в один прекрасный день я еще вернусь.

Перед отъездом я все же встретилась с Яго. Он казался подавленным, непохожим на себя. Мы больше не были юными беззаботными существами.

Ни мне, ни ему не удавалось забыть о нашем поступке.

— Нам не следовало убегать, после того что случилось, — сказала я. — Нужно было спуститься и посмотреть, что можно сделать.

— Помочь мы не могли и только ухудшили бы дело.

— Зато она знала бы, что не видела никаких привидений.

— Она уже наполовину поверила, что это была игра воображения. Ее отец без конца твердит ей об этом.

— Ведь она видела нас.

— Он объясняет это иллюзией, созданной освещением.

— И она ему верит?

— Я уже сказал: наполовину. Кажется, она высокого мнения об отце. Он всегда оказывался прав. Вам хочется исповедаться, правда, Кэролайн? У вас, по-моему, чересчур беспокойная совесть. Ужасная вещь, если приходится жить с ней всю жизнь. Постарайтесь избавиться от нее, Кэролайн.

— Очень Гвенни плоха?

— Ходить пока не может, но она отнюдь не при смерти.

— Ах, как бы я хотела, чтобы мы этого не делали!

— Я тоже. К тому же это произвело эффект прямо противоположный тому, который я планировал. Они живут у нас. Поль обращается с ними, как с почетными гостями. Отец тоже. Дом им нравится все больше. Они решили купить его, Кэролайн.

— Это кара! — объявила я. Он мрачно кивнул. — От всей души надеюсь, что она не останется инвалидом на всю жизнь.

— Только не Гвенни, — заверил меня Яго. — Ее отец не допустит этого. Крепкая порода, эти Аркрайты, доложу я вам. Все эти «деньжата» достались им не из-за их мягкосердечия.

— А я уезжаю завтра.

Он хмуро взглянул на меня.

Итак, все наши замыслы окончились ничем. Лэндовер будет продан Аркрайтам, а я уеду домой.

На следующий день приехала мисс Белл, а еще через день мы сидели в поезде, направлявшемся в Лондон.

Бал-маскарад

После моего возвращения из Корнуолла прошло три года. Приближался мой семнадцатый день рождения.

Первые полгода я часто вспоминала кузину Мэри, Джеми Макджилла, а также Поля и Яго Лэндоверов. Особенно много я думала о Поле. Каждое утро я просыпалась с чувством острой тоски. Все снова и снова рассказывала я о своих приключениях Оливии, жадно слушавшей меня. Не исключено, что я чуточку их приукрашивала. Возможно, в моем изображении Лэндовер Холл походил на лондонский Тауэр, а Трессидор Мэнор немного напоминал Хэмптон Корт [5]. О Поле Лэндовере я говорила больше, чем обо всех остальных. Он превратился в настоящего героя, наделенного прекрасной наружностью и всевозможными добродетелями, обладал одновременно качествами Александра Македонского, Ланселота, Геркулеса и Аполлона, был благороден и неотразим. Милые близорукие глаза Оливии загорались, когда я говорила о нем. Я сочиняла целые диалоги, которые мы будто бы вели с ним. Оливия завидовала моим приключениям и ужасалась, слушая рассказ о печальном исходе эпизода с привидениями. Ей даже в голову не приходило удивляться тому, что всемогущий Поль не сумел спасти собственный дом.

Кузина Мэри написала мне только один раз. Как я вскоре поняла, она не любила писать письма; однако я была уверена, что, вернись я в Трессидор Мэнор, наши отношения возобновились бы с прежней сердечностью. В своем единственном письме она сообщила, что Лэндовер Холл продали Аркрайтам, а мисс Аркрайт, видно, не очень пострадала, потому что она теперь всюду бывает. Отец с дочерью поселились в Холле, а Лэндоверы переехали на ферму на краю их имения. За исключением этих новостей, все оставалось по-прежнему.

Я написала ей, но ответа не получила. Яго я не писала, но и так понимала, что старая ферма, где они теперь жили, была невеселым домом.

Отец не выразил удовольствия при моем возвращении. Я его даже не видела целых три дня, после того как вернулась. Когда же мы встретились, он едва на меня взглянул.

Мое сердце пылало от обиды, я чувствовала себя больно уязвленной и тосковала по ласковому отношению, которое нет-нет да и проявляла кузина Мэри.

Мисс Белл держала себя как всегда, будто я никогда и не уезжала. Большим утешением в это время была для меня Оливия, сто раз на дню подчеркивавшая, как она рада, что я вернулась.

У нее были свои проблемы. Главной из них стала необходимость «выезжать в свет». Руководительницей ее в этом сложном деле была тетя Имоджин, — что само по себе являлось тяжелым испытанием, — а количество наставлений и запретов окончательно сбивало ее с толку.

Не пробыв дома и трех недель, я узнала, что в начале учебного года меня отправят для окончания образования в закрытый пансион. Это сообщение оказалось тяжелым ударом не только для меня, но также для Оливии и мисс Белл.

Оливия, в отличие от меня, училась только дома, в пансион ее не посылали. Единственное объяснение этому я находила в предположении, что отец по-прежнему не в силах меня видеть; вероятно, он никак не мог забыть, что, не будь меня, он продолжал бы оставаться в блаженном неведении относительно романа мамы с капитаном Кармайклом.

Оливия тяжело переживала новую разлуку со мной. Мисс Белл тревожилась о своем месте, но ее скоро успокоили: было решено, что она останется и будет присматривать за Оливией, а также за мной во время каникул, когда — как я надеялась — отец разрешит мне возвращаться в лоно семьи.

Мы говорили о предстоящем мне пребывании в пансионе, о светской жизни, ожидающей Оливию, и о маме.

Оливия слышала, что она живет с капитаном Кармайклом где-то за границей. Капитану пришлось уволиться из армии в связи со скандалом. Мне казалось странным, что мама уехала, не повидавшись с нами, и даже ни разу не написала. Отец же решительно не хотел меня видеть. У кузины Мэри я чувствовала себя совсем по-другому.

У меня начинало щемить сердце всякий раз, как я вспоминала о ней.

Потом начались изменения — не вдруг, но мало-помалу. Я уехала в пансион и после первых нескольких недель мне там понравилось. Я получала хорошие отметки по английской литературе, были у меня способности и к языкам. Мы немного учили французский и немецкий с мисс Белл, и теперь я быстро в них совершенствовалась. Я выучилась бальным танцам и начала играть на фортепиано; ни в одном из этих предметов я не отставала, но особенно и не отличалась.

Постепенно я полюбила пансион, своих новых друзей, стала находить вкус в соперничестве и во всех драмах и комедиях, возникающих из мелочей жизни. Я не настолько выделялась, чтобы возбуждать враждебность, и все же что-то необычное во мне было — вероятно, моя живость, огромный интерес ко всему окружающему и постоянная готовность все испытать. Эти качества помогли мне завоевать друзей и сделать пребывание в пансионе вполне приятным.

Но я всегда радовалась возвращению домой на каникулы и в первое время старалась обмануть себя надеждой, что вернутся прежние времена. Мама снова будет с нами. Отец обрадуется моему приезду. Все еще сложится счастливо. Не могу понять, откуда приходили эти мысли. Ведь и прежде так никогда не бывало.

Оливия была поглощена своим дебютом в свете и связанными с ним переживаниями. Через несколько месяцев она уже находила, что все это не так страшно, как она опасалась. Фурора в обществе она не произвела, но она на это и не рассчитывала. Ей хотелось только одного: пройти через это испытание без особых осложнений, и это у нее получалось. Она ездила на балы, бывала и при дворе — я хочу сказать при дворе принца Уэльского и его супруги. Королева светских развлечений не жаловала и большую часть времени проводила в Виндзорском замке или в своем уединении на острове Уайт. Двор представляли наследный принц и его супруга. Принца находили несколько легкомысленным, поэтому общество его придворных считалось не совсем подходящим для молодых девушек, вступающих в свет.

Оливия находилась под неусыпной охраной тети Имоджин и мисс Белл. Скоро она преодолела свой первоначальный страх и стала находить новый образ жизни довольно приятным. Но она по-прежнему страдала от застенчивости и очень хотела бы, чтобы я ее сопровождала. Мне тоже этого хотелось. Когда бал давали у нас дома, мне не разрешалось выходить к гостям, и я была вынуждена занимать свой обычный наблюдательный пункт на верхней площадке лестницы — довольно унизительное положение для девушки, быстро становящейся взрослой.

Отец решил к тому времени, что мое воспитание следует завершить во Франции, в пансионе для девиц, готовящихся вступить в свет. Я опять расстроилась, но, как и в первом пансионе, быстро утешилась. Жили мы в старинном замке, в горах, а раз в неделю отправлялись в город, пили кофе и ели восхитительные пирожные, сидя за столиками под пестрыми зонтиками на улице перед кафе и рассуждая о том, как сложится наша жизнь, когда мы начнем «выезжать».

Время шло. Я уже забыла, как выглядел капитан Кармайкл, хотя, когда мне случалось пить лимонад, я отчетливо вспоминала, как мы сидели у окна его квартиры в день юбилея и как мы были тогда счастливы. Однако Поля Лэндовера я не забыла и часто набрасывала его лицо в альбоме, который брала с собой на прогулки в горы. С течением времени его черты становились все более утонченными и благородными. Девушки разглядывали эти рисунки, стоя у меня за спиной, и говорили: «Опять он! Ну конечно, это возлюбленный Кэролайн Трессидор!»

О возлюбленных они говорили постоянно. Я слушала, загадочно улыбаясь, и чуточку им подыгрывала… ну, может быть, не совсем чуточку. Иметь возлюбленных было престижно. Поэтому я роняла иногда намеки на некую романтическую привязанность, придумывала разные эпизоды, имевшие место во время моего пребывания в Корнуолле. Поль Лэндовер был влюблен в меня, но я казалась ему слишком юной, и он ждал, чтобы я повзрослела. Теперь я почти достигла требуемого возраста. Моим любимым занятием стало сочинение маленьких сценок между нами. Я рассказывала о них с такой убежденностью, что сама начинала в них верить.

Он грустит, говорила я, и это делало его еще более привлекательным в глазах моих подруг. «Мне кажется, он похож на лорда Байрона», — высказала предположение одна из девушек, и я не стала ее опровергать. То, что они лишились своего замечательного дома, произошло не по его вине. Если бы ему дали время, он сумел бы вернуть состояние семьи.

Я рассказала и о том, как мы с его младшим братом изображали привидения. Когда я призналась в этом Полю, он взял меня в свои объятия, чтобы успокоить, и сказал: «Не плачь. Ты ни в чем не виновата. Тебя не в чем упрекнуть». — «Так ты не будешь меньше любить меня из-за этого?» — спросила я. «Напротив, я люблю тебя еще больше… Ты сделала это ради меня… Я люблю тебя безгранично».

Иногда я покидала этот мир фантазий и смеялась над собой. Мы вообще много смеялись. Учиться в этом пансионе было очень приятно. Обычной школьной дисциплины там не было. Нужно было только все время говорить по-французски — больше от нас ничего не требовалось.

А потом всему этому пришел конец. Мне исполнилось семнадцать, и я вернулась домой. Я думала, что начну «выезжать в свет» и что тетя Имоджин будет натаскивать меня, как Оливию. В дом будут приходить портнихи и шить для меня новые наряды, как это делалось для Оливии. Но все обернулось иначе.

Однажды Оливия спросила у тети Имоджин, когда я начну выезжать. По ее словам, тетя сжала губы в свойственной ей манере — так, будто захлопнулась дверца капкана. Она отвернулась и ничего не ответила.

Нам это показалось очень странным.

Оливия была бы в восторге, если бы мы могли ездить вместе на званые вечера. Ее гардероб ломился от нарядов, и мне очень хотелось бы тоже приодеться.

— Надевать их можно только один-два раза, — говорила Оливия, — всюду собираются те же люди. Нельзя, чтобы думали, будто бедность не позволяет тебе менять туалеты.

— Разве это так важно?

— Конечно, очень важно. Ведь это вроде выставки, понимаешь? Предполагается, что все мы красивы и богаты. Наряды здесь играют свою роль.

— Похоже на ярмарку по продаже скота.

— Да, — задумчиво произнесла Оливия, — в самом деле, похоже. Папа, кажется, достаточно богат, но пока незаметно, чтобы кто-нибудь горел желанием жениться на мне. Должно быть, я не слишком привлекательна, несмотря на то, что благодаря папиному состоянию являюсь выгодной партией.

— О, Оливия, то, что ты говоришь, цинично. Это так на тебя не похоже.

— Да, но такова жизнь. Сама увидишь, когда придет твой черед.

— Но мой черед так и не наступил…

Потом я заметила в Оливии какую-то перемену. Она казалась похорошевшей и рассеянной, неожиданно замирала, уставившись в пространство, а когда я к ней обращалась, не всегда меня слышала.

— Вот что я вам скажу, — объявила Рози Ранделл, с которой, повзрослев, мы стали еще более дружны, — мисс Оливия влюбилась.

— Влюбилась! Оливия! О, Оливия, это правда?

— Глупости! — сказала она, но при этом вспыхнула и смутилась. Мы поняли, что Рози угадала.

— Кто это? — спросила я.

— Никого у меня нет! Все это выдумки!

— Не могла же ты влюбиться в никого?

— Перестань дразнить меня! — умоляющим тоном попросила Оливия. — Даже если бы я влюбилась, какой из этого был бы толк? Он-то в меня не влюбится!

— Почему? — удивилась Рози.

— Потому что я слишком тихая и недостаточно хорошенькая или умная.

— Поверьте мне, — говорила Рози, — а я знаю, о чем говорю, что очень многие мужчины любят именно таких женщин.

Однако как мы ни старались что-нибудь выведать у Оливии, она не поддавалась. Вероятно, она питала тайную страсть к человеку, не замечавшему ее. Но теперь она уже не так боялась пресловутых выездов в свет, а в некоторых случаях прямо-таки стремилась к ним. Я поделилась своими мыслями с Рози: Оливия, должно быть, надеется встретиться с этим молодым человеком. По мнению Рози, это было вполне возможно.

Сама Рози выглядела еще более красивой и элегантной, чем когда бы то ни было. Она часто заглядывала к нам, чтобы показаться перед уходом на свои таинственные вечерние увеселения. Мы восхищались ее нарядами. Оливия, которая многому научилась с тех пор, как стала бывать в свете, утверждала, что шелк на ее платьях очень высокого качества, и удивлялась, что она позволяет себе такие дорогие вещи.

Все это время я в основном находилась в классной комнате. Это не были уроки в полном смысле слова, просто я каждый день читала с мисс Белл по-французски. После моего пребывания во Франции я говорила на этом языке лучше, чем мисс Белл. Она откровенно в этом признавалась, но считала, что практика для меня полезна, поэтому мы ежедневно читали и беседовали по-французски.

Как-то Оливия вошла к нам с взволнованным видом.

— У леди Массингем, — сказала она, — должен состояться бал, на котором все будут в маскарадных костюмах. — Эта идея очень ей нравилась. — Когда лицо закрыто маской, — пояснила она, — я не так стесняюсь.

— Какое это, должно быть, волнующее чувство — не знать, с кем говоришь, — согласилась я.

— Да, а в полночь маски снимают, и сюрпризы бывают самые неожиданные!

— Хотелось бы и мне побывать на этом балу!

— Я никак не пойму, почему… Мойра Массингем говорит: как странно, что ты до сих пор не выезжаешь. Она считает, что ты уже достаточно взрослая, и ее мать тоже находит это необъяснимым.

— Надо полагать, это скоро произойдет, — заметила я.

— Но пока ты не можешь пойти на этот бал-маскарад.

— Ах, как бы мне этого хотелось!

— А как бы ты оделась?

— Скорее всего Клеопатрой. Так и вижу себя в этой роли, со змеей, обвившейся вокруг шеи.

Оливия рассмеялась.

На следующий день она сказала:

— Я разговаривала с Мойрой Массингем, когда мы были у Дентонов, и она заявила, что ты обязательно должна появиться на этом балу. Никто об этом не узнает, а ты могла бы, как Золушка, ускользнуть, когда пробьет полночь, и все начнут снимать маски.

Этот план мне очень понравился.

— Но ведь я тогда окажусь незваным гостем, — возразила я.

— Не окажешься, если Мойра будет в курсе. В конце концов, бал устраивают для нее. Неужели она не имеет права пригласить своих друзей?

Перспектива моего появления на балу придала особое оживление нескольким дням, остававшимся до него. Мойра Массингем была в совершенном восторге. Никто не должен был ничего подозревать. Чтобы обсудить все детали, она навестила нас. Как дань уважения «зрелому» возрасту Оливии, было разрешено принять ее без непосредственного наблюдения мисс Белл. Я не была убеждена, что мое присутствие предполагалось, тем не менее постаралась принять участие в этой встрече.

— Это просто позор, что вы еще не выезжаете, — сказала мне Мойра, когда Оливия вышла за чем-то из комнаты. — Может быть, ваши родные хотели бы сперва выдать Оливию замуж и думают, что вы могли бы снизить ее шансы.

— Что вы? Каким образом?

— Потому что вы более привлекательны.

Мне это не приходило в голову.

— Неважно. Главное, что вы приедете на бал.

Оливия вернулась, а я задумалась над словами Мойры.

Неужели Оливия думает так же? Бедная Оливия, ей кажется, что она никому не может понравиться.

Чтобы дать мне возможность попасть на бал, нам пришлось прибегнуть к хитрости. Если бы ее обнаружили, из нашего плана ничего бы не вышло. Мойра выразила желание видеть меня на балу — это успокаивало мои опасения оказаться в положении незваного гостя. Но как выйти из дому в маскарадном костюме незамеченной?

Когда Рози Ранделл узнала о наших планах, — а мы не смогли устоять перед соблазном посвятить ее в них, — она сразу взяла дело в свои руки.

— Непросто это будет, — признала она, — но вы можете на меня положиться. Без помощи кучера нам не обойтись, — решила она. — Томас сделает это для меня, — улыбнулась Рози. — Из всех слуг он один не побоится рискнуть своим местом, так как знает, что его трудно заменить! Без Томаса конюшня не была бы в таком идеальном порядке. Он нам поможет.

Было решено, что я пройду к черному ходу по коридору, которым мало пользовались, потом через сад проберусь к конюшне, где Томас будет ждать меня с закрытой каретой. Рози проследит за тем, чтобы путь был свободен. Я съёжусь на заднем сиденье, пока Томас поедет к парадному за Оливией.

— Как вы думаете, тетя Имоджин захочет поехать с Оливией? — спросила я.

От этого зависело все. Если бы она решила сопровождать Оливию, наш план стал бы невыполнимым.

— Смысл маскарада в том и заключается, что никто не знает заранее о костюмах участников, — заявила всемогущая Мойра. — Я постараюсь внушить это маме. Поэтому девушки должны будут приехать без обычного сопровождения. Я успокою маму, скажу ей, что приглашу только таких барышень, которые способны позаботиться о себе. Никаких дебютанток, только старая гвардия. — Мы захихикали и весело занялись разработкой нашего плана. — Как вы думаете одеться, Кэролайн? — поинтересовалась Мойра. Сама она собиралась изображать леди Грей[6].

— Мы обсуждали этот вопрос, — сказала Оливия. — У Кэролайн возникают самые немыслимые идеи.

— Мне, пожалуй, пришлась бы по душе королева Боадицея[7], — сообщила я.

— Но тогда вам понадобилась бы колесница.

— Очень было бы забавно мчаться и все крушить по пути.

— Это несерьезно, — возразила Мойра.

— Тогда, может быть, богиня охоты Диана? Елена Прекрасная? Мария Стюарт?

— А костюмы?

— В них нет ничего невозможного.

Мы пересмотрели все наряды в гардеробе Оливии. Там нашелся жакет, украшенный стеклярусом в форме иероглифов. Я примерила его и распустила свои темные волосы: мне снова пришла на ум моя первоначальная мысль одеться Клеопатрой.

Мойра захлопала в ладоши.

— С длинной черной юбкой это будет просто идеально! — объявила она. — А вот и подходящая юбка. Наденьте ее.

Наклонив голову набок, она критически осмотрела меня и добавила, что у нее есть ожерелье в виде змеи, принадлежавшее ее прабабушке.

— Так что со змеей у нас проблем не будет! — заключила Мойра.

Мы возбужденно продолжали уточнять разные подробности.

Кажется, мой костюм интересовал Оливию больше, чем ее собственный, который ей помогла создать тетя Имоджин. Она должна была выступить в роли Нелл Гвинн с корзинкой апельсинов в качестве опознавательного знака.

Томас с готовностью согласился помочь нам — ему, видно, хотелось угодить Рози. Вообще же многие слуги считали, что ко мне относятся несправедливо, и старались оказывать мне разные мелкие услуги.

Мы с нетерпением ждали наступления великого дня. Мойра принесла наши маски и подчеркнула, как важно, чтобы все они были одинаковы. Маски были черные, большие и полностью закрывали лицо: узнать нас было бы очень трудно.

Рози примерила наши костюмы и, кажется, без особых уговоров согласилась бы и сама поехать на бал, но когда я выдвинула эту идею, она возразила:

— О нет, милочка. Это как раз мой свободный вечер, и мне надо заниматься собственными делами.

Мы договорились, что после нашего возвращения она впустит меня в дом опять же с черного хода. Дверь парадного для Оливии должна была открыть тоже она, когда вернется со своего свободного вечера: ей полагалось быть дома около одиннадцати, и в ее обязанности входило открывать двери даже и в такой поздний час. Было условлено, что Томас высадит меня у конюшни, и я садом пройду к черному ходу. Рози не только впустит меня, но и проследит, чтобы меня никто не видел.

Долгожданный вечер в конце концов наступил. Все время, пока я одевалась с помощью Оливии, мы были настороже. Дверь в мою комнату она на всякий случай заперла на ключ. Наконец я была готова. Стеклярусные иероглифы и ожерелье в виде змеи выглядели очень убедительно. Оливия причесала меня так, что волосы падали мне на плечи из-под головного убора, который мы соорудили из жесткого картона, раскрашенного красными, синими и золотыми полосами. Он получился очень эффектным. Кажется, я даже чуть-чуть походила на знаменитую царицу Египта.

Самым трудным для меня оказалось выйти из дому незамеченной. Избежать встречи с тетей Имоджин и мисс Белл мне удалось, но главная опасность была впереди, и я не знаю, как бы все прошло, если бы не Рози. Она устранила с дороги все препятствия, я благополучно выскользнула из дому и добралась до конюшни, где уже ожидал меня Томас, выглядевший как настоящий заговорщик. Он почти втолкнул меня в экипаж.

— Сожмитесь в комок, мисс Кэролайн, — сказал он. — О, да какая вы шикарная! Кого это, значит, вы представляете?

— Клеопатру.

— А кто эта леди, если не секрет?

Томас гордился своей образованностью и старался употреблять модные словечки и выражения.

— Она была царицей Египта.

— А вы будете царицей бала, мисс Кэролайн, а это поближе, нежели Египет, как вы скажете?

И он от всей души расхохотался. Это было второй характерной особенностью Томаса: он никогда не упускал случая смеяться собственным шуткам. К несчастью, никто, кроме него самого, не видел в них ничего смешного.

— А теперь постарайтесь, чтобы вас не было видно, — предостерег он меня. — Иначе быть беде, а мисс Ранделл это вовсе не понравится. Мне тогда совсем пропадать, это уж точно.

Мы подъехали к парадному входу, и Томас поторопился соскочить с козел, чтобы никто другой не вздумал помочь Оливии сесть в карету. Рози стояла у дверей, наблюдая за нашей безопасностью. Она была разодета в пух и прах, готовясь, видно, заняться собственными делами, как она выразилась. Оливия поспешно села в карету, едва не рассыпав при этом свои апельсины — так она была взволнована.

Потом мы тихо поехали по направлению к дому Массингемов. Это было большое, внушительное здание, задняя стена которого выходила в Гайд-парк. У входа уже выстроились экипажи: из них выходили люди в масках и пестрых костюмах. Прохожие с интересом смотрели, как мы входим в дом.

Официально никто ни с кем не здоровался — предполагалось, что гости не узнают друг друга.

— За десять минут до полуночи, — предостерегающим тоном произнесла Оливия. — Ни в коем случае не опоздайте, Томас!

Томас поднес руку к шапке.

— Знаю, мисс Оливия. До того как начнут снимать маски, да? Все будут делать вид, что они незнакомы.

Его одолевал смех.

— Да, так это задумано, Томас, — сказала я.

Хорошо, леди, надеюсь, вы как следует повеселитесь. А уж на старину Томаса можете положиться, он вас доставит домой в целости и сохранности.

Томас отъехал, продолжая ухмыляться, а мы с Оливией вошли в дом.

Просторный бальный зал находился на втором этаже. Украшенный цветами, он выглядел очень торжественно. Музыканты уже начали играть, когда мы входили. Из окон был виден сад. В лунном свете он производил особенно романтичное впечатление. В саду были расставлены белые столики со стульями, а за садом темнел Гайд-парк, казавшийся каким-то таинственным лесом. Между деревьями серебрилась вода, и я догадалась, что это Серпентин.

Я не отходила от Оливии. К нам приблизились двое мужчин. Один из них, в длинной тунике и сандалиях с завязанными крест-накрест шнурками, изображал древнего сакса; на втором был изящный костюм французского вельможи эпохи Возрождения.

— Добрый вечер, прекрасные дамы, — сказал Сакс. Мы ответили на приветствие. Один из мужчин взял под руку меня, второй — Оливию.

— Потанцуем, — предложили они.

Мне достался Сакс, а Оливия начала вальсировать с элегантным французом.

Рука моего партнера сжала мне талию.

— Сколько народу! — сказал он.

— Этого следовало ожидать, — заметила я.

— Меня не удивило бы, если бы сегодня сюда пробрались и без приглашения.

Я похолодела от страха. Так он знает! Но каким образом? Потом я попыталась успокоиться. Он просто старается занять меня разговором.

— Действительно, совсем нетрудно было бы войти, — согласилась я.

— Ничего не могло бы быть проще. Смею вас заверить, однако, что я получил приглашение от леди Массингем.

— Не сомневаюсь.

В такой тесноте трудно было танцевать.

— Может быть, лучше присядем? — предложил он. Мы так и сделали, найдя свободный уголок за пальмой. — Я думал, что с легкостью всех узнаю, — снова заговорил Сакс. — Ведь мы так часто встречаемся, не правда ли? Все время одни и те же лица. Бал у одних… вечеринки у других… и вот молодые леди съезжаются, чтобы встретиться с молодыми джентльменами, тщательно отобранными и проверенными бдительными маменьками.

— Это, вероятно, неизбежно в небольшом обществе.

— Вы называете это небольшим обществом?

— Светский круг не очень широк.

— Вас это удивляет, принимая во внимание требования, которые предъявляют для вступления в него?

— Я не сказала, что меня это удивляет, а просто пыталась найти объяснение.

— Вы догадались, кто я?

— Нет.

— И я вас пока не узнал. Однако я знаком с молодой леди, с которой вы пришли.

— Вы хотите сказать…

— А вы ее не узнали? Я думал, что вы пришли вместе, но, должно быть, вы встретились на лестнице. Это Оливия Трессидор, я в этом уверен.

— Как вы можете быть уверены? Ее лицо скрыто маской, как и у всех нас.

Он засмеялся.

— А вот вы для меня остаетесь загадкой, но я намереваюсь все выяснить до того, как снимут маски.

К нам подошел еще один джентльмен.

— Седрик Саксонский, — обратился он к моему собеседнику. — Вам не кажется, что вы утомили благородную царицу?

Мы дружно рассмеялись.

— Я только пытался разгадать, кто скрывается под этой маской.

Подошедший джентльмен присел рядом с нами и, облокотившись на стол, начал пристально меня разглядывать. Он был одет кавалером[8].

В зале было уже несколько таких костюмов.

— Ведь в этом частично и состоит игра, не так ли? — заметил Кавалер. — Узнать друг друга, до того как сбросят маски.

— Я побился об заклад с Томом Кросби, что установлю личность большего числа молодых леди, чем он, — сообщил Сакс.

— Во всяком случае, — вставила я, — мы теперь знаем, что вы не Том Кросби. Это-то вы нам открыли.

— Ах, дорогая всемилостивая царица, может быть, я просто хотел ввести вас в заблуждение? А если на самом деле я Том Кросби?

— Любой сразу догадается, что это не так, — сказал Кавалер. — Желаю вам, однако, выиграть ваше пари… А почему бы нам не потанцевать?

Он поклонился мне, и я встала. Я была рада отделаться от Седрика Саксонского, так быстро узнавшего Оливию, несмотря на маску и костюм. Уж очень он любопытный, подумала я. Интересно, не заподозрил ли он, что я не принадлежу к кругу избранных?

Кавалер оказался хорошим танцором. Я тоже неплохо справлялась, так как во французском пансионе этому изящному искусству уделялось много времени.

Мы танцевали молча — в зале было слишком шумно. Слышались восклицания и приглушенный смех. Я посмотрела на японскую гейшу, чересчур полную для своего кимоно. Она кокетливо обмахивалась веером, поглядывая на дородного Генриха YIII. Мой партнер проследил за моим взглядом и рассмеялся.

— Странная комбинация, — произнес он. — Как гейша могла оказаться при дворе Тюдоров?

После танца мы остановились у окна.

— Сад выглядит очень заманчиво, — сказал он. — Выйдем.

Я согласилась.

И мы выскользнули в сад. На воздухе было очень приятно после душного помещения. Кавалер повел меня к одному из белых столиков, и мы сели.

— Совершенно не догадываюсь, кто вы. Не думаю, что мы уже встречались.

— Вы, должно быть, не замечали меня.

— Это меня и удивляет. Я уверен, что заметил бы вас.

— Не понимаю, почему.

— Оставьте, это недостойно нильской змеи. Кстати сказать, вы идеально подходите к вашей роли.

Я откинулась назад, охваченная волнением. Праздничная атмосфера, люди в масках, теплый вечер, лунный свет над парком, нежная музыка, доносящаяся из зала. А ведь мне не следовало здесь находиться. Но именно это придавало вечеру характер необыкновенного приключения. Меня переполняло ощущение собственной смелости. Эти молодые люди говорят, вероятно, между собой о знакомых девушках, с которыми они постоянно встречаются в обществе. Седрик Саксонский был, должно быть, не единственным, кто заключил такого рода пари. Меня все это забавляло. Никто не сможет догадаться, кто я, по той простой причине, что никто из них меня до сих пор не встречал.

— Здесь сегодня много ваших соратников, — заметила я.

— Приходится объединяться против презренных круглоголовых.

— А я видела только одного пуританина среди множества кавалеров. Кто вы такой? Руперт Рейнский [9]?

— Я не метил так высоко, — ответил он. — Просто я верный слуга короля, готовый защищать его от парламента. Вы не находите, ваше высочество, что здесь очень приятно? Я не уверен, кстати, что именно так нужно обращаться к владычице Египта.

— Высочество сойдет, пока не выясните более точно.

— Знай я, что встречу вас, оделся бы Марком Антонием. А то и Юлием Цезарем.

— Я полагаю, что Цезарь сегодня еще появится.

— Придется мне в таком случае принять меры предосторожности. На что может надеяться простой кавалер по сравнению с ним?

— Это будет зависеть от кавалера, — задорно ответила я.

Несколько пар уже танцевали в саду.

— Потанцуем и мы? — предложил он. — Вы не находите, что мы замечательные партнеры?

— Да, я подумала, что у нас неплохо получается.

— Как я рад, что увидел вас и спас от этого скучного Сакса!

— Я не нашла его скучным, скорее, слишком настойчивым.

— Саксы были неотесанными мужланами. Ведь это они раскрашивали лица вайдой[10]?

— Нет, это были древние бритты.

— И саксы были не лучше. Совсем не утонченные в своих вкусах, как, например, кавалеры. Не ожидал, что Джеймс Элиот оденется саксом. Я думал, что он захочет быть кем-нибудь более блестящим — Великим Ханом, Марко Поло или еще кем-нибудь в этом роде. Вы так не считаете?

— О… не знаю.

— Я сразу узнал его. А вы?

— Н-нет.

— Не узнали! Вы меня удивляете. Мне показалось, его не трудно узнать, как и большинство присутствующих. Голос… манера держаться… походка. Я думаю, это потому, что мы так часто встречаемся. Но вы, благородная царица, остаетесь загадкой. Мне кажется, мы раньше не встречались… Мне хотелось бы, но я не решаюсь вас попросить… Может быть, вы окажете мне милость и приподнимете краешек вашей маски?

— Ничего подобного я не сделаю. Буду скрываться за ней, пока не наступит время снять ее совсем.

— Вы очень жестоки!

Он увлек меня к садовой стене. Мы прислонились к ней, глядя вдаль, на парк.

— Какая чудесная ночь, — сказала я.

— Я нахожу ее с каждым мгновением все более прекрасной.

Так мы флиртуем, догадалась я. Оказалось, что это очень приятное занятие. Должна признаться — общество Кавалера доставляло мне большое удовольствие.

Он неожиданно сказал:

— Вы непохожи на других девушек.

— Каждое человеческое существо отличается от остальных, — ответила я. — Это одно из чудес природы.

— Вы в этом уверены? Я, например, нахожу какое-то тоскливое однообразие во многих молодых леди, которых мне случается сопровождать.

— А может быть, вы сами недостаточно проницательны?

— Как раз сегодня мне хотелось бы, чтобы моя проницательность оказалась на высоте и позволила мне заглянуть за вашу маску. Но я запасусь терпением и дождусь полуночи. В решающий момент постараюсь во что бы то ни стало находиться рядом с вами.

Это заявление меня слегка встревожило, но я заставила себя успокоиться. Было еще рано, и я не успела полностью насладиться вечером, от которого так много ожидала. Мимоходом я подумала об Оливии. Интересно, как она развлекается.

— Вы очень таинственная дама, — продолжал Кавалер.

— Но ведь тайна и является девизом сегодняшнего вечера. Так увлекательно разговаривать с людьми, не зная, кто они. Это заставляет быть настороже.

— Предполагается, наоборот, что таинственность заставит нас стать беспечными, отбросить все запреты. Разве может иметь значение, как я веду себя сегодня вечером? Никто не узнает, кто я… до полуночи.

— Если только, по примеру Седрика Саксонского, нам не удастся сделать раньше каких-нибудь открытий.

— О, некоторые совершенно очевидны. Видели вы Марию-Антуанетту? Готов поклясться, что это леди Массингем. Я сказал себе: эта дама немного прибавила в весе, несмотря на свое пребывание в Консьержери[11]! А наш хозяин?.. Я сразу его узнал. Зато трудно догадаться, кого он изображает. Доктора Джонсона[12]? Робеспьера? Вероятно, можно как-нибудь установить разницу между этими двумя джентльменами, но я, хоть убейте, не способен на это!.. Танцуете вы божественно.

— А вы говорите пустые комплименты. Разве в такой толпе можно это заметить?

— Прошу вас, дражайшая, очаровательнейшая царица Египта, шепните мне ваше имя.

— Это против правил.

— А вы всегда соблюдаете правила?

Я заколебалась.

— А, — быстро сказал он, — вижу, что не соблюдаете. Вы мятежная душа, вроде меня. Как далеко можете вы зайти в своем неподчинении установлениям общества?

— Неужели вы надеетесь, что я признаюсь вам в допущенных мной нарушениях скромности?

— Почему бы и нет? Я не знаю, кто вы, а вы меня знаете?

— Никогда не следует признаваться в собственной нескромности, даже незнакомым людям.

— Какая глубокая мысль. Может быть, когда вы узнаете меня лучше…

— Сегодня я только Клеопатра, а вы Руперт Рейнский.

— У меня предчувствие, что сегодня только начало.

Он приблизил свое лицо к моему. Я увидела голубые глаза, блестевшие сквозь прорези маски. Они пристально разглядывали меня.

— Дорогая нильская змея, — произнес он, — мне кажется, наше знакомство станет очень близким.

На миг мне показалось, что он поцелует меня, и я наполовину хотела этого. Я была по-настоящему безрассудна в тот вечер. Меня увлек блестящий, романтический мир, в который Оливия имела право входа, а я нет.

Он прикоснулся к ожерелью у меня на шее.

— Какая удачная мысль взять с собой на бал и вашу змею. Надеюсь, вы не собираетесь довести вашу роль до конца. Однако я, кажется, уже видел где-то это ожерелье. Это довольно необычное украшение. Да… вспомнил. Я видел его на шее у одной молодой дамы, леди Джейн Грей… другими словами у Мойры Массингем. А ведь вы не Мойра Массингем, правда? Вот и ключ к разгадке тайны. Вы очень дружны с этой молодой дамой, и она одолжила вам свое ожерелье. Сговор, любезная царица, конспирация. А кто ближайшая подруга мисс Массингем в данный момент? Мисс Оливия Трессидор. Я видел, что вы вошли вместе с ней и сразу обратил на вас внимание. Несмотря на маску, вы казались взволнованной, готовой насладиться каждым мигом праздника. Ни следа равнодушной пресыщенности, которую так любят напускать на себя многие молодые леди. Как только вы вошли, с вами заговорил этот грубый Сакс. Я наблюдал за вами, знаете ли.

— Мое беспокойство все возрастало. Я перестала смотреть на парк и сказала:

— Мне кажется, в столовой уже подают ужин.

— Вы правы. Позвольте мне проводить вас.

Все сверкало, все возбуждало мой интерес. Мне было весело, я была счастлива. Мне хотелось, чтобы вечер длился вечно. Присутствие моего спутника усиливало мое оживление, а страх быть уличенной в незаконном проникновении только увеличивал остроту моих ощущений. Ну и что, если он обнаружит мой секрет? Это его рассмешит, без всякого сомнения. Он ни за что меня не выдаст. Во всяком случае, не сегодня. Но позже, может быть, посмеется над этим инцидентом со своими друзьями.

Нам было очень весело. Он сказал, что моя роль выбрана удачно, так как мой характер, по его мнению, отличается большим разнообразием оттенков. Как жаль, если все это будет уничтожено какой-то ядовитой змеей.

— Мы в самом деле трагическая пара, — заметила я. — Бедный Руперт, вы были опозорены при Эксетере… не так ли?

— Ваши исторические познания превышают мои. Очень любезно с вашей стороны возвысить меня до ранга принца и командующего армией. Ведь вошел я в этот дом скромным кавалером.

Мы продолжали шутить.

Я выпила шампанского и почувствовала легкое головокружение. Мы танцевали, разговаривали. Иногда он становился серьезным и, наконец, высказал пожелание, чтобы мы стали друзьями.

— Я с нетерпением жду наступления полуночи, — заявил он, — но в то же время не хочу, чтобы вечер кончался.

Меня приближение полуночи отнюдь не радовало: я буду тогда сидеть в экипаже и ломать себе голову над тем, как войти в дом незамеченной. Мне совсем не хотелось, чтобы вечер закончился — он оказался одним из самых волнующих в моей жизни. Не хотелось мне и расставаться с моим Кавалером.

Слуги, во главе с великолепным джентльменом в сверкающей сине-золотой ливрее, стояли за длинным столом, уставленным блюдами; на жаровнях шипели утки и куры; на тарелках, украшенных кресс-салатом и огурцами, лежала лососина. В больших вазах были разложены всевозможные пирожки.

Наши тарелки наполнили, и мы отнесли их к одному из столиков на двоих. Во время еды снова разговаривали.

— У вас зеленые глаза, — сказал мой спутник. — Никогда не видел таких. Вы загадочная женщина. Но скоро я вас разгадаю. Понимаете ли вы, что часу не пройдет и маска не будет больше скрывать ваше лицо?

— Как часу не пройдет?!

— Дорогая царица, недавно пробило одиннадцать. — Он пристально посмотрел на меня. — Почему вы так испугались? — спросил он.

— Испугалась? Нет, конечно! Чего мне пугаться?

— У вас могут быть свои причины. Мне вдруг пришло в голову, не явились ли вы сюда, как Золушка на бал. Помните, ей пришлось убежать до наступления полуночи?

Я засмеялась, но не думаю, что мой смех прозвучал очень убедительно. Мне следовало теперь позаботиться об отступлении, а это будет нелегким делом; мой спутник явно не собирался расставаться со мной.

— Потанцуем, — сказал он. — Может быть, спустимся в сад?

— Нет, — твердо ответила я, понимая, что из переполненного зала мне легче будет ускользнуть.

По случаю бала, в зале были установлены большие, украшенные цветами часы. Они били каждый час, и я представила себе сцену, которая разыграется здесь в полночь.

Сейчас уже было половина двенадцатого.

Я огляделась. Оливии нигде не было видно. Может быть, и она нервничает, как я? Мы танцевали. Стрелка медленно двигалась кверху. Еще двадцать минут. Я должна быть у кареты не позже чем без десяти двенадцать. Нужно разыскать Оливию. Возможно, она уже ждет меня, съежившись в подъезде.

Без четверти двенадцать.

Медлить больше нельзя.

— Мне хочется пить, — попросила я. — Не могли бы вы взять для меня в баре бокал шампанского?

— Набираетесь храбрости, перед тем как снять маску? — спросил он.

— Не исключено. Но, пожалуйста, принесите мне вина.

— Подождите меня здесь. Я мигом.

Бар находился в углу зала. Нужно было спешить. Я пробралась сквозь толпу, спустилась по лестнице в холл. Дверь была открыта. В подъезде стояла Оливия.

— Я уже думала, что ты никогда не придешь, — прошептала она.

— Трудно было уйти.

— Томас уже здесь. Вот он.

Мы побежали. Томас открыл дверцы, и мы поднялись в карету.

— Все на местах и в полном порядке? — смеясь, спросил он.

Мы отъехали. Я откинулась на сиденье, испытывая одновременно облегчение и разочарование, потому что все кончилось.

— Как ты провела время? — спросила Оливия.

— Чудесно. А ты?

— Я рада, что все уже позади.

— Ты много танцевала?

— Порядком.

— Лососина была удивительно вкусная, а шампанское… — вздохнула я.

— Ты не слишком много выпила? — с тревогой спросила Оливия.

— Что значит слишком много? Знаю только, что я чувствовала легкое головокружение и что это был самый замечательный вечер в моей жизни.

— Прибыли, леди, — объявил Томас.

— Ты только не волнуйся, все будет хорошо, — говорила Оливия. — Рози будет тебя ждать и откроет дверь черного хода.

— Да, полная договоренность, — ответила я. — Великолепная стратегия. Пример блестящей организации. Все прошло без сучка, без задоринки, хотя меня и преследовал весьма любознательный джентльмен.

— Еще не все закончено, — предостерегла меня Оливия. — Я буду как на иголках, пока ты не снимешь этот наряд.

Томас спустился с козел и поднялся на крыльцо, чтобы позвонить.

— Теперь дальше, — сказал Томас.

Через несколько минут мы подъехали к конюшне, и я побежала через сад к черному ходу.

Стоя в тени, я ждала, когда Рози откроет мне дверь. Прошло несколько минут, но она не появлялась. В соответствии с планом она должна была впустить Оливию и сразу прийти сюда. Мне стало холодно, потом я начала беспокоиться. Что случилось? Где была Рози? Как поступить, если меня оставят во дворе в этом нелепом костюме?

Внезапно дверь отворилась, но на пороге стояла не Рози, а Оливия.

— Раньше нельзя было уйти, — прошептала она.

— Почему ты? А где Рози?

— Входи скорее. Я посмотрю в коридоре, чтобы тебя никто не увидел.

Мы благополучно проделали опасный путь до нашей спальни. Пока мы шли, Оливия отказывалась разговаривать. Она была бледна и вся дрожала.

— Что-то, должно быть, случилось. Рози я не видела.

— А где она может быть?

— Не знаю. Меня впустила одна из горничных. Она не могла мне сказать, где Рози, и я решила сама открыть тебе дверь.

— Значит, Рози бросила нас на произвол судьбы! Это совершенно на нее не похоже.

— Ничего не понимаю. Она с таким интересом принимала участие в наших приготовлениях! Но что делать? В свое время все узнаем. Сними с себя поскорее этот наряд. Мы не будем в безопасности, пока ты не переоденешься.

Так неожиданно закончился этот удивительный вечер. Что могло случиться с Рози? Она всегда была особенной. Когда в свои свободные вечера она выходила из дому, никто бы ее не принял за прислугу. В душе я давно опасалась, что наступит день, когда Рози нас покинет. Я знала, что она очень нравилась некоторым из служивших у нас мужчин. Со временем она выйдет замуж, в этом можно было не сомневаться. Иногда мне казалось, что это уже произошло. Что-то в ней заставляло задумываться. Загадочное выражение глаз, неожиданные приступы смешливости — чаще всего после ее выходных дней.

Но сейчас мне ничего не оставалось, как быстро раздеться. Какой опустошенной почувствовала я себя, сняв царские одежды. Я больше не была таинственной женщиной в маске, а снова стала самой собой — девушкой, еще не бывающей в обществе, непохожей на ту обворожительную даму какой казалась себе совсем недавно. А внушил мне эту веру в себя тот мужчина… Руперт Рейнский. Я рассмеялась про себя. Мне хотелось узнать, кто он. Теперь я уже скоро, наверно, начну выезжать в свет. Мне только что исполнилось семнадцать, но все говорили, что время уже пришло. Я мало спала в ту ночь.

Утром в доме ощущалось какое-то напряжение. От одной из горничных я узнала, что Рози ушла от нас.

— Ушла! — воскликнула я. — Но куда?

— Мы не знаем, мисс Кэролайн.

— А вчера ночью она вернулась домой?

— Миссис Террас говорит, что она приходила. Только она одна ее и видела. Но теперь ее здесь нет.

— Так она ушла, не попрощавшись?

— Похоже на то. Ее вещи исчезли… Все ее красивые платья.

Это было невероятно.

Я так растерялась, что попыталась расспросить мисс Белл. Сомневаюсь, что она рассказала бы нам, если бы что-нибудь знала, но было очевидно, что она в таком же недоумении, как и все остальные.

В это утро отец не пошел в банк. Когда экипаж заехал за ним, он отослал его, остался у себя в кабинете и сказал, чтобы его не беспокоили.

В доме установилась какая-то странная атмосфера. Но, может быть, мне это только почудилось, потому что я грустила из-за ухода Рози.

Мы сидели с мисс Белл в классной комнате и читали. К нам зашла Оливия, как она это делала иногда. В это время в дверь постучали, и в комнату вошла горничная с букетом красных роз.

— Их только что принесли, мисс.

Мисс Белл встала и прочла на вложенной в букет визитной карточке: «Для мисс Трессидор».

— О, Оливия! — воскликнула она. — Это вам прислали.

Оливия вспыхнула и взяла розы.

— Как они хороши, — сказала я. — Бросив взгляд на карточку, я увидела приписку: «Благодарю вас. Руперт Рейнский».

Отвернувшись, я подумала: он догадался, кто я, и прислал мне цветы.

Оливия, казалось, недоумевала.

— Очевидно, это один из джентльменов на балу, — сказала мисс Белл, улыбаясь.

— Руперт Рейнский… — начала Оливия. Она взглянула на меня.

— Руперт Рейнский, — повторила мисс Белл. — На нем, должно быть, было нечто вроде доспехов. Такой костюм нелегко соорудить.

— В доспехах там никого не было.

— Этот джентльмен, надо думать, обратил на вас внимание, — добавила мисс Белл.

Горничная неуверенно спросила:

— Поставить их в воду, мисс Оливия?

— Да, — ответила Оливия, — пожалуйста, поставьте.

После этого инцидента мне было трудно сконцентрировать свое внимание на книге.

— Вы очень плохо читаете сегодня, Кэролайн, — заметила мисс Белл.

Со мной Оливия о цветах не заговаривала. Ей, видно, не приходило в голову, что кто-нибудь мог догадаться о личности Клеопатры.

Когда мы с Оливией и мисс Белл пили чай в маленькой гостиной, которой обычно пользовались, одна из горничных доложила о приходе мистера Джереми Брендона. Мисс Белл посмотрела на Оливию, и та слегка покраснела. Визиты молодых людей к интересовавших их барышням были в порядке вещей. Их принимали в присутствии кого-нибудь из взрослых дам.

— Может быть, мистер Брендон не откажется выпить с нами чашку чая, — любезно предложила мисс Белл.

Он вошел, и я сразу его узнала. Голубые глаза, остановившиеся на мне, выражали лукавство. Он пожал руку Оливии, поклонился ей и мисс Белл.

— А это, — представила меня мисс Белл, — мисс Кэролайн Трессидор, младшая сестра мисс Трессидор.

Он поклонился мне, улыбаясь с заговорщицким видом.

Мистер Брендон сел рядом с Оливией, а я напротив них. Я отводила от него глаза, не в силах собраться с мыслями. Как скоро он догадался? Наверное, понял, что у меня не было права там быть. Я знала, что пришел он не к Оливии, так же как и розы предназначались не ей.

— Это был очень интересный вечер, — заговорил он. — А сад, просто созданный для такого праздника. Некоторые костюмы показались мне восхитительными.

— Я все время боялась выронить апельсины из корзинки, — сказала Оливия. — Очень скоро стало ясно, что не следовало их брать — они мне очень мешали.

— На мой взгляд, Генрих YIII и Мария Антуанетта были очень забавны. А Клеопатра просто очаровательна.

— Не исключено, — заметила мисс Белл, — что там их было несколько…

— Я видел только одну, — ответил мистер Брендон. Последовало еще несколько отрывочных замечаний.

Я сидела совсем тихо, не принимая участия в беседе. Мне кажется, мисс Белл спрашивала себя, следует ли мне присутствовать при этой встрече и, должно быть, пришла к заключению, что большой беды в этом не будет, несмотря на то, что я еще не переступила через магический барьер приобщения к светской жизни.

Но он твердо решил вовлечь меня в разговор.

— Мисс Кэролайн, — спросил он, — а вам вчерашний бал понравился?

Я заколебалась, а мисс Белл ответила за меня:

— Кэролайн еще не выезжает, мистер Брендон.

— Понимаю. Значит, нам придется дождаться следующего сезона, чтобы почаще вас видеть.

Оливия беспокойно зашевелилась.

Он тогда заговорил со мной и стал расспрашивать о французском пансионе, в котором я обучалась. По его словам, во Франции ему нравилось бывать больше, чем в других европейских странах. Постепенно мисс Белл и Оливия оказались исключенными из нашего разговора.

Меня снова, как в вечер бала, охватило возбуждение. У мистера Брендона была очень привлекательная внешность: правильные черты, сверкающие весельем глаза и губы, сами собой складывающиеся в улыбку. Сразу было видно, что жить ему интересно.

Но до моего сознания дошло мало-помалу, что Оливии не по себе, а мисс Белл бросает на нас неодобрительные взгляды.

Уходя, мистер Брендон попросил разрешения снова навестить нас, и мисс Белл ответила, что нам это будет очень приятно.

После его ухода Оливия о нем не упоминала. Мне это показалось странным. Правда, она выглядела несколько растерянной. Кажется, вначале она подумала, что он пришел, чтобы встретиться с ней — это было вполне естественно, конечно. Она, очевидно, не видела связи между его визитом и красными розами.

В первый раз в жизни я почувствовала себя скованной в ее присутствии и постеснялась заговорить с ней о том, что занимало мои мысли. Поэтому я сдержала свое побуждение рассказать ей, что Джереми Брендон и Руперт Рейнский одно и то же лицо и что я провела в его обществе почти все время на балу.

На следующий день, когда мы с мисс Белл прохаживались по Гайд-парку, то будто случайно встретились с мистером Брендоном. Я поняла, что он подстроил эту встречу, и была в восторге.

Сняв шляпу, он поклонился.

— Если глаза меня не обманывают, то это мисс Белл и мисс Кэролайн Трессидор, — сказал он.

— Добрый день, мистер Брендон, — ответила мисс Белл.

— Как сегодня хорошо в парке, — продолжал он. — А цветы так красивы, правда? Можно мне пройтись вместе с вами?

Я думаю, мисс Белл предпочла бы отказать, так как не была уверена, что это соответствует правилам благопристойности, но как это сделать, не показавшись резкой? А кроме того, что за беда, если молодой человек и пройдется по парку рядом с девушкой, еще не бывающей в свете?

Мистер Брендон говорил о цветах, о деревьях, желая, вероятно, произвести на мисс Белл благоприятное впечатление. Она с жаром поддержала эту тему.

— Похоже на урок ботаники, — съехидничала я.

— Приобретать знания так интересно, — заметил он. Тут мистер Брендон сжал мою руку, и я поняла, что он находит ситуацию забавной. — Вы со мной согласны, мисс Белл?

— О да! — горячо подхватила она. — Когда живешь в Лондоне, так недостает природы. Есть у вас сад, мистер Брендон?

Он ответил, что в имении его родителей прекрасный сад.

— Я всегда с радостью покидаю город ради деревенской тиши, — добавил он и бросил мне взгляд, говорящий об обратном.

Мисс Белл явно почувствовала к нему расположение. Можно было подумать, что это она предмет его внимания. Я-то понимала, что он играет роль, как играл ее на балу, что он в такой же мере является любителем деревенской жизни и энтузиастом садоводства, как и Рупертом Рейнским.

Он оставался с нами почти целый час, а прощаясь, низко поклонился и горячо поблагодарил за интересно проведенное время.

— Какой обаятельный молодой человек, — объявила мисс Белл. — Жаль, что таких, как он, слишком мало. Надеюсь, из его интереса к Оливии что-нибудь получится. Это было бы очень хорошо для нее. — Мисс Белл была более общительна, чем обычно, и, как мне показалось, подпала под обаяние неотразимого Джереми Брендона. — Я рассказала леди Кэри о его визите и о цветах. Интересно, это он их прислал? Вполне возможно. Он из хорошей, но обедневшей семьи. Младший сын, однако, я думаю… для Оливии… это было бы приемлемо.

Я расхохоталась.

— Позвольте, Кэролайн, что вы в этом находите смешного?

— Согласитесь, уж очень это похоже на торговую сделку, — ответила я.

— Никогда большей чепухи не слыхала, — осекла она меня и замолчала.

Постепенно, однако, я почувствовала, что она смягчилась. Думала, должно быть, о Джереми Брендоне.

На этой же неделе он опять зашел к нам. Меня дома не было, и визит оказался довольно коротким. На следующий день мы — мисс Белл и я — снова встретили его в парке. На этот раз трудно было сделать вид, что это произошло случайно. Не знаю, что подумала мисс Белл.

Может быть, ей пришло, наконец, в голову, что он интересуется именно мной. Мы гуляли вдоль Серпентина, потом сели и смотрели на леди и джентльменов, катавшихся верхом. Он говорил о лошадях со знанием дела, но эта тема, в отличие от садоводства, не занимала мисс Белл.

Было ясно: если «случайные» встречи в парке еще повторятся, она что-то заподозрит.

Так прошла неделя после бала. О Рози Ранделл ничего не было слышно. Я не раз говорила об этом со слугами, но хотя они охотно отвечали на мои вопросы, — тайна Рози Ранделл составляла в это время главную тему их разговоров, — я так ничего нового не узнала, кроме более подробного описания ее нарядов.

— Я вот что думаю, мисс, — сказала мне одна из горничных. — Она, наверное, сбежала с каким-нибудь джентльменом. Уж вы поверьте, должен у нее быть такой друг. Подумайте только, какие у нее были платья! Это он, видно, дарил ей все эти красивые вещи.

Итак, Рози бесследно исчезла. Мы с Оливией часто говорили о ней, высказывали разные предположения и глубоко сожалели об ее уходе.

Потом, однажды утром, в нашем доме произошел большой переполох. Лакей отца, войдя к нему в спальню с горячей водой, нашел его лежащим в постели без движения.

Очень скоро во двор въехала карета доктора Грея, и сам доктор поспешно прошел к отцу. Мистер Трессидор серьезно болен, провозгласил он. У него был удар, и его жизнь в опасности.

Все в доме были подавлены, понимая, что теперь могут произойти значительные перемены, которые затронут жизнь многих.

Врачи приходили один за другим. У постели отца дежурили поочередно две сестры милосердия. Мисс Белл, умевшая в дополнение к своим бесчисленным познаниям ухаживать за больными, присоединилась к группе сиделок, и я видела ее гораздо меньше.

В течение нескольких дней отец находился между жизнью и смертью, но устоял.

Мисс Белл сказала нам, что его здоровье теперь сильно подорвано и он уже никогда не станет прежним, но, как это иногда случается в подобных случаях, выздоровление возможно.

И он выздоровел. Через месяц он уже смог оставить постель и ходить с помощью палки, хотя при этом немного волочил ногу.

Когда первый шок прошел, до моего сознания дошло, что благодаря занятости мисс Белл я получила большую свободу и решила воспользоваться ею как можно лучше.

Нам с Оливией разрешили выходить вдвоем, и мы были счастливы избавиться от постоянного надзора. Тетя Имоджин навела справки о Джереми Брендоне и выяснила, что родственные связи его семьи, хотя и не блестящие, являются вполне достойными. Раз Оливия, решила она, «выезжающая» уже некоторое время, не сумела до сих пор заполучить подходящего жениха, то он для нее вполне приемлем.

Мистеру Брендону разрешили пригласить нас на чай в один из лучших ресторанов Лондона. Это было для нас большим событием.

Мы ездили с ним верхом в Гайд-парке. Мне позволили сопровождать их, и я со смехом думала про себя, что выступаю в роли дуэньи при Оливии.

Что касается самой Оливии, то она, конечно, не заблуждалась, а прекрасно понимала, кем в действительности интересуется Джереми. Даже он, при всех своих актерских способностях, не сумел этого скрыть. В конце концов я ей призналась, что он был тем Рупертом Рейнским, который прислал предназначавшиеся для меня розы.

С секретами было покончено, о бале можно было говорить открыто, что мы и сделали во время нашего чаепития.

— Ваша сестра была такой убедительной Клеопатрой, — сказал Джереми, обращаясь к Оливии. — Разговаривая с ней, я чувствовал себя перенесенным в древний Египет.

— Как вы можете так преувеличивать! — воскликнула я.

— Но это правда. Я все время поглядывал через плечо, ожидая появления Марка-Антония или Юлия Цезаря. Личность Клеопатры была окутана тайной — я никак не мог догадаться, кто она. Ведь я знаком с большинством девушек нашего круга, и меня удивляло, что я не узнаю ее. Наконец, я заставил Мойру Массингем сказать правду. Это было после того, как все сняли маски, а Клеопатра исчезла, как Золушка. Я обратился к Мойре, потому что узнал ожерелье в виде змеи, которое видел на ней когда-то.

— У нас было много затруднений, правда, Оливия? — Оливия подтвердила.

— На ее долю выпала масса хлопот, и она со всем справилась.

Он улыбнулся Оливии:

— Охотно верю.

Оливия покраснела и опустила глаза. Мне стало жаль ее — ведь сначала, должно быть, она думала, что Джереми приходит ради нее.

Иногда, гуляя в сопровождении Джереми, мы оставляли чинные улицы центра и углублялись в лабиринт тупиков и переулков. Мне нравилась суета на узких улочках, где дети, напевая, прыгали в расчерченных мелом квадратах, нравилось слушать звуки шарманки, исполняющей народные мелодии, и рассматривать рисунки уличных художников на асфальте. Джереми заговаривал с ними и непременно опускал несколько монеток в лежащую рядом шапку. Более широкие улицы казались всегда запруженными экипажами.

Мы ходили за покупками — лентами и прочей мелочью — большей частью в магазин Джея на Риджент Стрит. И каждый день мы виделись с Джереми Брендоном.

Неожиданно обретенная свобода опьяняла меня.

Однажды, почти через месяц после того, как у отца случился удар, Джереми отвел меня немного в сторону и прошептал:

— Почему мы никогда не бываем наедине?

— Вы знаете, что это не принято.

— Уверен, что мы могли бы это устроить.

— Сомневаюсь.

—Бросьте! Вспомните обо всех усилиях, которых мне стоило продолжение нашего знакомства после бала! Разве по сравнению с этим наша встреча без свидетелей может представлять непреодолимые трудности?

— Попробую, может быть, мне и удастся ускользнуть одной завтра после полудня, — сказала я. — Ждите меня в половине третьего в конце улицы.

Оливия, шедшая немного позади, догнала нас. Джереми сжал тайком мою руку.

Я думала, что он влюблен в меня — он всячески старался убедить меня в этом, а мне так хотелось ему верить. Очень романтичная, я жила в собственном мире фантазий. Так бывает, вероятно, со многими молодыми девушками, особенно, если они испытывают недостаток в любви. Правда, у меня была Оливия — верный друг, не только сестра. А кроме нее? Мама уехала со своим возлюбленным и нам даже не написала. Отец? Трудно было себе представить, что его кто-нибудь или что-нибудь волнует, кроме собственной добродетели. Мисс Белл была нам добрым другом, даже любила нас с Оливией, но установившиеся отношения между гувернанткой и воспитанницами отделяли ее от нас. Я мечтала о примирении родителей, о полной метаморфозе характера отца, как это произошло с Эбенезером Скруджем в «Рождественской песне» Диккенса.

В моих мечтах мама возвращалась к нам такой, какой я всегда хотела ее видеть: любящей, заботливой; в то же время она была бы почти нашей подругой; можно было бы делиться с ней своими переживаниями, просить у нее помощи и совета. До сих пор мои мечтания концентрировались вокруг фигуры Поля Лэндовера. Я не вполне понимала, как это случилось, но определенная логика в этом была. Я почти не знала его, моим другом был его брат. Однако для роли героя Яго не подходил. Он был просто мальчиком и очень напоминал меня самое своей склонностью к безумным планам. Ничего загадочного, ничего романтического в нем не было. А я жаждала романтики — таинственной, волнующей романтики, способной целиком захватить такую девушку, как я, дать пищу моему измученному, изголодавшемуся по событиям воображению.

Так моим героем стал Поль Лэндовер. У него была подходящая внешность: он не был приторно красивым, но мужественным и сильным. В своем воображении я называла его суровым. Он был отпрыском благородной семьи, очутившейся в стесненных обстоятельствах из-за расточительности предыдущих поколений. В нем угадывалась грусть, такая уместная в облике героя. Его жизнь была отмечена трудностями, и чаще всего я мечтала о том, как помогаю ему преодолеть их, как возвращаю ему имение, едва не перешедшее в чужие руки. Делала я это разными способами. Например, находила лечебную траву, которая излечивала Гвенни Аркрайт (в этом варианте она тяжело болела после падения с галереи менестрелей), и мистер Аркрайт из благодарности дарил мне купленный им Лэндовер Холл, а я возвращала его Полю.

«Я до конца дней буду вам обязан, — говорил Поль. — Но существует лишь одна возможность заставить меня принять этот дар — вы должны разделить его со мной». Я становилась его женой, всю последующую жизнь мы были счастливы, у нас было десять детей, шесть из них мальчики, и Лэндовер Холл был спасен навсегда.

Это была моя любимая мечта, но далеко не единственная.

Мне страшно хотелось влюбиться, я была убеждена, что более блаженного состояния не существует на свете. Я видела, как это бывает, когда в день празднования золотого юбилея мы посетили капитана Кармайкла. Однако про себя я называла его преступной страстью. Моя любовь будет совсем другой: чистой и удивительной.

Внешность Поля Лэндовера постепенно менялась: он становился более мрачным, загадочным, печальным. Это была благородная печаль, и я одна могла ее развеять.

Иногда я покидала свой воображаемый мир и смеялась над собой. Я говорила себе: «Если бы ты теперь встретила Поля, то нашла бы его совсем непохожим на созданный тобой образ!»

Во всяком случае, теперь с этим было покончено, от моих мечтаний ничего не осталось с той самой минуты, как Джереми Брендон в первый раз танцевал со мной на балу. Появился живой человек и заменил воображаемого.

Так бросилась я в любовь со своей обычной импульсивностью.

Когда мы встретились с Джереми в конце нашей улицы, он сразу объявил, что должен серьезно со мной поговорить. Всю дорогу, пока мы не дошли до Кенсингтонского сада, он был молчалив. Мы сели на одну из скамеек, окружающих памятник принца Альберта, воздвигнутый покойному мужу нашей скорбящей королевой — символ верной и преданной супружеской любви.

Солнце освещало памятник, слышались пронзительные крики детей, голоса нянечек, уговаривающих их чинно гулять по дорожкам, спокойно играть на траве или кормить уток в Круглом пруду.

Джереми не собирался ходить вокруг да около.

— Я влюблен в вас, Кэролайн, — сказал он. — Это чувство зародилось на балу, а потом росло не по дням, а по часам. — Я только радостно кивнула. — Я так много думал о вас… собственно говоря, ни о ком и ни о чем не мог больше думать После нашей первой встречи. Такое положение продолжаться не может, я не могу ограничиваться этими встречами в постоянном присутствии когото еще… хочу, чтобы вы принадлежали мне безраздельно. Есть только один выход. Выйдете вы за меня, Кэролайн?

— Конечно, — сразу ответила я. Мы оба расхохотались.

— Вы должны были сказать: «Боже, это так внезапно!» Насколько мне известно, именно такого ответа требуют светские условности даже после целого месяца ухаживания.

— Боюсь, что вам придется привыкнуть к жене, не соблюдающей условностей.

— Поверьте, я другой не хочу.

Он обнял меня и поцеловал. Я была так счастлива. Это был необыкновенный день, а со мной рядом сидел необыкновенный возлюбленный. От сурового, печального героя моих мечтаний не осталось и следа. Его место занял реальный мужчина, мой будущий муж: красивый и обаятельный.

Я была страстно влюблена.

— Всегда буду любить вас, — пообещала я.

— Дорогая Кэролайн, вы так очаровательно… свободны.

— Свободна от чего?

— От условностей, от этикета, от всего того, что так утомляет в обществе. Наша жизнь будет восхитительна. Теперь скажу вам, что я собираюсь сделать: напишу вашему отцу и спрошу, может ли он принять меня. Когда мы встретимся, я попрошу его разрешения сделать вам предложение.

— Он ни за что не разрешит.

— Тогда нам придется бежать.

— Я спущусь из окна по веревочной лестнице.

— В этом не будет необходимости.

— О, так вы рискуете все испортить. Я настаиваю на веревочной лестнице. Вы будете ждать с каретой внизу, чтобы увезти меня. Мы немедленно поженимся и всегда будем жить счастливо. Но где?

— Ах, — сказал он, — так вы все-таки не лишены практической жилки. Этот вопрос нам предстоит решить. У нас будет небольшой домик недалеко отсюда, так, чтобы мы могли часто приходить сюда, садиться на эту скамью и говорить: «А помнишь?»

Я мечтательно заглянула в будущее.

— Помнишь тот день, когда Джереми попросил Кэролайн стать его женой, а она немедленно, забыв о девичьей скромности, ответила: «Конечно».

— И он еще больше полюбил ее за это, — продолжал Джереми.

Мы торжественно поцеловались.

— Я не могу больше ждать. Пойду сейчас домой и напишу вашему отцу.

Я мрачно покачала головой.

— Ему никогда не нравилось видеть людей счастливыми, даже когда он был здоров, а теперь, мне кажется, он стал еще хуже.

— Во всяком случае, начнем с него. Надеюсь получить его согласие. Это избавит нас от ненужных осложнений.

— Не беспокойтесь, я помогу вам справиться с ними. Разве не сказала я, что нам предстоит счастливая жизнь?

К моему изумлению, отец принял Джереми и дал согласие на нашу помолвку.

Моя жизнь полностью изменилась. Из самого незаметного члена семьи я превратилась в важную персону. Наступил мой звездный час. Мойра Массингем приехала к нам с визитом, и на этот раз мое присутствие не просто терпели из снисходительности. По мнению Мойры, я была настоящим чудом. Все это было так романтично, а я даже еще не «выезжала». Девушка, еще не принятая в свете, и вдруг помолвлена! Беспримерный случай! «И подумать только — этот роман начался у нас на балу!» — восхищенно повторяла Мойра.

Я поднялась во мнении не одной только Мойры.

Меня стали приглашать. Я была на чае у Массингемов, и леди Массингем смотрела на меня с одобрением. Там присутствовали матери и других девушек на выданьи. В их глазах я была каким-то феноменом: мне удалось обзавестись женихом без безумных затрат, которых родителям обычно стоит каждый сезон в свете.

Как я упивалась своей славой!

Мне было жаль Оливию: за два сезона она не сумела достичь того, что мне удалось, даже не начиная.

Сама тетя Имоджин соблаговолила заметить меня.

— Лучше нельзя было и придумать! — сказала она. — Нужно будет снять со счета деньги, оставленные тебе твоим дедушкой со стороны матери. Это небольшая сумма — всего несколько сот фунтов, которые ты должна была получить, когда тебе исполнится двадцать один год или в случае замужества. У тебя будет годовой доход всего в пятьдесят фунтов. Семья твоей матери была небогата. — Она фыркнула с некоторой долей элегантности, чтобы выразить презрение маминой семье. — Но деньги пригодятся — мы сможем начать готовить тебе приданое. Июнь — хороший месяц для свадеб.

— О, но мы не хотим ждать так долго.

— Я думаю, так будет лучше. Ты еще очень молода и даже не начала появляться в обществе. Тебе очень повезло, что этот молодой человек предложил тебе выйти за него замуж.

— А вот он считает, что повезло ему, — самодовольно заметила я.

Тетя Имоджин отвернулась.

Я подумала — не будем мы ждать до июня. Но когда я затронула эту тему в разговоре с Джереми, он сказал:

— Если ваша семья так считает, мы должны подчиниться.

Мы начали подыскивать для себя жилье. Какой это был счастливый день, когда в одном из узких переулков, выходящих на Найтсбридж, мы обнаружили премилый небольшой дом! В доме было три этажа по три комнаты на каждом, и к нему примыкал садик с единственным грушевым деревом. Я знала, что смогу быть там счастливой.

Слуги относились теперь ко мне с особым уважением. Джереми получил разрешение навещать меня, а иногда мы с ним выходили вдвоем. Я жила как в чудесном сне. Никогда в жизни мне не было так хорошо, и я думала, что это будет длиться вечно.

Конечно, Джереми нельзя было назвать главным призом сезона. Ему удалось всего лишь проникнуть в магический круг, очерченный, как он выражался, Орденом матерей в поисках женихов. Он был этим обязан, скорее, родственным связям своей семьи, чем ее состоянию, тогда как по-настоящему завидный жених должен был обладать и тем, и другим. В некоторых случаях, правда, допускалось наличие только одного из этих качеств.

Сколько мы смеялись вдвоем! Дни казались полными солнечного света, хотя вообще-то я погоды не замечала. Даже во время сильного ветра или дождя, солнце продолжало сиять для нас. Мы постоянно были вместе и не уставали радоваться полученному от отца разрешению на брак. Не потому, что мы не могли бы преодолеть любые затруднения, говорил Джереми, но все же лучше было обойтись без этого. Меня удивляло, что он придает такое значение официальной стороне дела. По его словам, он боялся задержек. При его страстной влюбленности его раздражали налагаемые на нас ограничения. Он мечтал о том времени, когда мы сможем не расставаться ни днем, ни ночью.

Этот волшебный сон продолжался до того дня, когда весь наш дом был повергнут в смятение.

Утром, войдя в комнату отца, лакей нашел его мертвым. Это был второй удар, очень сильный на этот раз, и он лишил отца жизни.

Смерть отрезвляет, даже когда речь идет о людях, которых по-настоящему не знал. Мне кажется, я могу сказать, что никогда не знала отца, во всяком случае, никаких проявлений любви между нами не бывало. Но он составлял неотъемлемую часть дома, был воплощением добродетели и благочестия. Я всегда представляла себе Бога, похожим на отца. А теперь его не стало.

Сразу приехали супруги Кэри и взяли на себя руководство подготовкой к похоронам. В слугах чувствовалось напряжение — они опасались неизбежных перемен, потери работы.

В доме царило мрачное настроение, никто не позволял себе улыбнуться — это сочли бы недостатком уважения к покойному. На наружной стене вывесили табличку с изображением герба Трессидоров. В газетах появились некрологи, превозносившие достоинства отца и подробно описывавшие совершенные им добрые дела в течение всей жизни, «посвященной служению ближним». Это был человек самоотверженный, говорилось там, один из величайших филантропов нашего времени. Многие общества, трудящиеся на благо отечества, были ему благодарны. Во всей Англии будет объявлен траур по случаю кончины этого выдающегося человека.

Мисс Белл вырезала все газетные заметки об отце, чтобы сохранить их для нас, как она говорила. Бурная деятельность развернулась вокруг изготовления траурных нарядов.

Нам всем шили новые черные платья, а на похоронах мы должны были появиться в черных вуалях. Траур нам придется носить полгода — таков был установленный срок после смерти родителей. Тетя Имоджин отделывалась двумя месяцами — она была всего лишь сестрой покойного. Однако, зная ее, я была уверена, что она значительно продлит этот срок.

Итак, мы с Оливией должны были ходить в черном в продолжении шести месяцев, а потом, сказала мисс Белл, постепенно перейти к серым тонам. Ярких платьев нельзя будет носить целый год.

— Не понимаю, — спросила я, — почему умершего нельзя оплакивать так же искренне в красном, как и в черном?

— Проявите хоть немного уважения, Кэролайн, — укоризненно заметила мисс Белл.

Многим служанкам купили черные платья, а мужчины носили черные повязки на рукавах.

Не только у нас дома, но и в кругу наших знакомых, все без конца превозносили высокие качества отца, его беззаветную преданность филантропической деятельности, никогда не ослабевающей, несмотря на плохое самочувствие или семейные неурядицы.

Я почувствовала облегчение, когда наступил день похорон.

На тротуарах стояло много людей, желавших посмотреть на кортеж, действительно очень импозантный. Я видела его сквозь темную дымку моей вуали. Лошади в роскошных черных бархатных чепраках и перьях; серьезные служащие похоронного бюро в глубоком трауре с блестящими цилиндрами на головах; побледневшая растерянная Оливия, сидящая против меня; суровое лицо тети Имоджин, держащейся очень прямо и время от времени подносящей к глазам платочек с черной каемкой; ее супруг, придавший своему лицу соответствующее выражение скорби.

Мы подъехали к фамильному склепу с темным входом и похожими на химер фигурами, скорее, уродующими, чем украшающими мрамор.

Я была рада возвращению домой — теперь мы ехали гораздо быстрее, чем направляясь на кладбище. Подали херес с печеньем. Все, как я догадывалась, ждали главного события дня — чтения завещания.

Семья собралась в гостиной, и мистер Чевиот, поверенный отца, занял место за столом, разложив перед собой документы.

Я не очень внимательно слушала, что он говорил о деньгах, завещанных разным лицам, и о крупных суммах, оставленных по доверенности многочисленным филантропическим обществам, в которых отец принимал участие.

Отец выражал признательность своей дорогой сестре, Имоджин Кэри, за ее постоянную поддержку, и эта признательность была облечена во вполне ощутимую финансовую форму. Он был очень богатым человеком, и я поняла, что Оливии достанется значительное наследство. Меня удивило, что мистер Чевиот закончил чтение, так и не упомянув моего имени. Удивилась не я одна. Трудно было не заметить взгляды, которые, по возможности украдкой, бросали на меня присутствующие.

Тетя Имоджин подошла ко мне и сказала, что мистер Чевиот хотел бы поговорить со мной наедине — он должен сообщить мне нечто очень важное.

Я села против него в комнате, бывшей раньше кабинетом отца. Он торжественно посмотрел на меня и произнес:

— Приготовьтесь к потрясению, мисс Трессидор. Мне предстоит исполнить неприятнейшую обязанность. Очень бы хотел избежать этого, но долг прежде всего.

— Пожалуйста, скажите поскорее в чем дело, — попросила я.

— Так вот. Вы были известны как дочь Роберта Эллиса Трессидора, но в действительности вы ею не являетесь. Правда, вы родились после замужества вашей матери с мистером Трессидором, однако ваш настоящий отец капитан Кармайкл.

— О, — медленно выговорила я, — мне следовало бы об этом догадаться.

Он бросил на меня странный взгляд и продолжал:

— Ваша мать признала, что он ваш отец, но сделала она это только через много лет после вашего рождения.

— Во время празднования золотого юбилея.

— Да, в июне 1887 года, — подтвердил мистер Чевиот. — Именно тогда ваша мать полностью во всем призналась.

Я кивнула, вспомнив различные детали: медальон, мамин неожиданный отъезд, полное пренебрежение ко мне того, кого я считала своим отцом. Теперь я поняла его отношение. Самый мой вид должен был быть ему ненавистен — ведь я была живым свидетельством маминой неверности.

— Они тогда разошлись, — продолжил мистер Чевиот. — Мистер Трессидор мог бы развестись с вашей матерью, но предпочел не делать этого.

Я сказала с некоторым вызовом:

— Ему хотелось избежать скандала, который мог повредить его репутации.

Мистер Чевиот опустил голову.

— Вполне понятно, что он ничего вам не оставил. Но вы получите небольшое наследство от отца вашей матери. Он положил на ваше имя деньги, которые вы должны были получить, когда достигните совершеннолетия или выйдете замуж, или же в любое другое время, когда ваши опекуны сочтут это возможным. Рад сообщить вам, что в виду вашей неожиданной бедности, эти деньги будут вам выданы немедленно.

— Часть из них уже выдали.

— Да, по требованию леди Кэри.

— Они были истрачены на мое приданое… во всяком случае, значительная часть.

— Как я понимаю, вскоре вы выйдете замуж. Это очень кстати. Не сомневаюсь, что это поможет разрешить многие трудности. Сам мистер Трессидор сказал незадолго до смерти, что это для вас наилучший выход — ведь вас, в конце концов, нельзя осудить за грехи родителей.

— Но если бы я не должна была выйти замуж, он все равно оставил бы меня… — сколько мне будет причитаться? — с пятьюдесятью фунтами в год. Ну конечно, ведь это был такой добрый человек, он так хорошо обеспечил все эти филантропические общества. Ничего удивительного, что он не мог беспокоиться еще и о дочери своей жены.

У мистера Чевиота был огорченный вид.

— Боюсь, мисс Трессидор, — сказал он, — что упреками делу не поможешь. Ну что ж, я должен был выполнить свой долг, и я его выполнил.

— Понимаю, мистер Чевиот. Я… я никогда раньше о деньгах не думала. — Он промолчал, а я продолжала: — Знаете вы, где живет моя мать?

Он поколебался, потом ответил:

— Да. Мне случалось, занимаясь делами мистера Трессидора, писать ей. Он назначил ей небольшое содержание, считая это своим долгом. Ведь, несмотря на свою неверность, она оставалась его женой.

— Вы дадите мне ее адрес?

— Не вижу причины для отказа в настоящее время.

— Мне хотелось бы встретиться с ней. Я не видела ее со дня юбилея. Она ни разу не написала ни мне, ни сестре.

— Это было одним из условий, поставленных мистером Трессидором. Чтобы получать от него содержание, она не должна была пытаться установить с вами связь.

— Понимаю.

— Я пришлю вам ее адрес. Она живет на юге Франции.

— Благодарю вас, мистер Чевиот.

Расставшись с ним, я направилась прямо к себе. Вошла Оливия. Она была страшно расстроена.

— Это ужасно, Кэролайн! — воскликнула она. — Он оставил мне так много… а тебе ничего.

Я рассказала ей о своем разговоре с поверенным. Она слушала, широко раскрыв глаза.

— Это неправда. Это невозможно.

— А помнишь, как мы были в гостях у капитана Кармайкла на площади Ватерлоо? Все случилось по моей вине, Оливия. Я сболтнула отцу, что мы туда поехали. Потом он увидел медальон. Ах, ты ведь не знаешь о медальоне. Его подарил мне капитан Кармайкл. Внутри находилась миниатюра с его изображением. Понимаешь, он хотел таким образом дать мне понять, что он мой отец.

— Теперь между нами все изменилось? Мы уже не такие сестры?

— Я думаю, теперь мы сводные.

— О, Кэролайн. — Ее прекрасные глаза наполнились слезами. — Я не могу этого вынести. Такая несправедливость по отношению к тебе.

— Не имеет значения, — с вызовом заявила я. — Я рада, что не он мой отец. Пусть лучше им будет капитан Кармайкл, а не Роберт Эллис Трессидор.

— С его стороны это было жестоко, — Оливия тут же оборвала себя, вспомнив, что говорит об умершем.

— Я выйду замуж… скоро, — сказала я.

— Нельзя будет, пока мы носим траур.

— Я сниму его. В конце концов, ведь он не был моим отцом.

— Все так… ужасно.

Я рассмеялась, но мой смех звучал несколько истерично.

— До сих пор у нас было все общее… гувернантка… уроки… все. А теперь ты наследница, а я нищая… Впрочем, не совсем нищая. Насколько я понимаю, моих денег хватит, чтобы не умереть голодной смертью. А ты, Оливия, неожиданно стала очень богатой женщиной.

— О, Кэролайн! — воскликнула она. — Я поделюсь с тобой всем, что имею. Здесь твой дом. А я всегда буду твоей сестрой.

Плача и смеясь, мы прижались друг к другу.

Я предложила Джереми снова посмотреть кукольный домик, в котором мы собирались обосноваться. Случившееся не должно нам помешать, решила я.

Джереми был странно подавлен, — может быть, под впечатлением похорон. Мне не хотелось вспоминать о них. Я сказала Джереми:

— Рассмотрим получше дом и будем думать о будущем.

Как только мы открыли дверь и вошли, мрачное настроение, казалось, покинуло его. Взявшись за руки, мы обошли все комнаты.

— Это, в самом деле, настоящая жемчужина, — сказал Джереми. — Я мог бы быть очень счастлив, живя здесь с тобой.

— Но мы и будем здесь жить, — заметила я.

— А как мы сумеем его оплатить, Кэролайн?

Оплатить! Я и не подумала об этом.

— Когда что-нибудь покупаешь, за это, как правило, приходится платить.

— Но… — я удивленно посмотрела на него. С видимым замешательством он сказал:

— Ведь вы всегда знали, что я не обладаю большим состоянием. Содержания, которое я получаю от отца, мне хватает… но для покупки дома понадобилась бы крупная сумма.

— Понимаю, вы думали, как и все остальные, что у меня будут деньги.

— Я думал, что ваш отец поможет нам приобрести дом. Скажем, в качестве свадебного подарка. Моя семья тоже постаралась бы кое-что для нас сделать, но я знаю, что купить дом ей не по средствам.

— Ясно. Нам придется поискать что-нибудь менее дорогое. — Он кивнул с серьезным видом. — Однако оставим это. Приобретение дома — не самое главное в жизни. С вами я была бы счастлива везде, Джереми.

Он крепко сжал меня в своих объятиях и стал целовать со все возрастающей страстью. Я засмеялась.

— Зачем нам смотреть этот дом, если мы не можем его купить?

— Приятно представлять себе, что могло бы быть. Я хочу на один день сделать вид, что мы будем здесь жить.

— А я хочу немедленно уйти из этого дома и забыть о нем. Он довольно старый и, вероятно, сырой. А этот садик… Взгляните на него! Единственное грушевое дерево, да и то без плодов. А если они и появятся, то, конечно, будут кислыми. Мы снимем комнаты. Так ведь это называется? Где-нибудь на крыше… на крыше мира.

— О, — выдохнул он. — Я в самом деле люблю вас, Кэролайн.

Я не обратила внимания на прозвучавшее в его голосе сожаление.

А через два дня я получила от него письмо. Видно, ему пришлось немало потрудиться, чтобы найти нужные слова.

«Дорогая моя Кэролайн!

Вы всегда останетесь для меня дорогой. Как мне ни трудно это сказать, но я думаю, мы поступили бы неразумно, если бы решились вступить в брак. Любовь на крыше звучит очень привлекательно, и так оно и было бы… некоторое время. Вы всегда жили в роскоши, у меня тоже всего было довольно. Поженившись, мы были бы так бедны. Если сложить мое и ваше содержание вместе… Два человека не могли бы жить на это.

Дело в том, Кэролайн, что, принимая во внимание обстоятельства, я не имею возможности жениться…

Мое сердце разбито. Я люблю вас и всегда буду любить. Вы навеки останетесь моей мечтой, но я уверен, вы поймете, что вступить сейчас в брак было бы для нас настоящим безумием.

С разбитым сердцем Ваш Джереми, который будет любить Вас до самой смерти».

Это был конец. Он отказался от меня. Считая меня дочерью очень богатого человека, он думал, что женится на наследнице большого состояния. Но он заблуждался.

Счастливый мир, созданный моим воображением, рушился вокруг меня.

Его любовь ко мне была самой нелепой из моих фантазий. Я не плакала. Я просто онемела от горя.

Оливия старалась меня утешить. Она твердила, что мы всегда будем вместе, что я должна забыть все эти глупые разговоры о деньгах. Она поделится со мной своим богатством, и я смогу выйти замуж за Джереми.

Это заставило меня рассмеяться. Я сказала, что никогда за него не выйду и вообще не выйду замуж.

— О, Оливия, я думала, что он меня любит… а в действительности ему были нужны деньги твоего отца.

— Это не совсем так, — настаивала Оливия.

— А как? Я готова была выйти за него при любых обстоятельствах, жить с ним в бедности… Это он не захотел мириться с потерей моего предполагаемого состояния. Не хочу его больше видеть. Я была глупа, но чувствую, что внезапно прозрела. Никому теперь не буду верить.

— Ты не должна так говорить. Это пройдет. Увидишь, увидишь.

Я посмотрела на нее и подумала: наверное, она была влюблена в него. Она не говорила мне об этом и позволила принимать ухаживания Джереми, пока я сама не поняла, чего он стоит.

— О, Оливия, — воскликнула я. — Дорогая, милая сестра, что бы я делала без тебя?

Потом, наконец, пришли слезы, и я почувствовала себя лучше, выплакавшись у нее на груди. Но мое сердце переполняла горечь.

Открытие

Я изменилась и даже выглядеть стала по-другому, более взрослой. Зеленый цвет моих глаз углубился, в них появился какой-то особый блеск. Я теперь укладывала волосы в высокую прическу, что увеличивало мой рост. Я начала думать о деньгах, чего со мной раньше никогда не случалось. Очевидно, мне придется жить очень экономно, чтобы хватало моего дохода.

В отношении слуг ко мне произошла какая-то перемена — они стали менее почтительны, чем раньше. Я вспомнила, как Рози Ранделл насмехалась над этикетом, существующим среди служащих. Общественные слои были там более многочисленны и четко разграничены, чем у господ.

Я уже не занимала положения хозяйской дочери. С большим или меньшим основанием можно сказать, что меня терпели из милости. Зато уважение к Оливии возросло во сто крат. В один прекрасный день она будет здесь хозяйкой.

Для меня это был переходный период, период раздумий и решений. Просыпаясь по утрам, я спрашивала себя: «Что мне делать?» Потом начинала думать о Джереми Брендоне, о своих прошлых планах и надеждах. Я была раньше простодушной и романтичной, мне и в голову не приходило, что, рассматривая скромное жилище, где мы должны были быть так счастливы, он видел состояние, которое, как он ожидал, я должна была унаследовать.

Я чувствовала себя несчастной, иногда испытывала тоску, но гораздо чаще ненависть. Кажется, моя ненависть была сильнее прежней любви. В моих понятиях произошел крутой перелом. Раньше мир казался мне населенным богами и богинями, теперь я видела в нем только лжецов и интриганов, занятых тем, как бы добиться своего за чужой счет.

Оливия составляла единственное исключение, была по-настоящему доброй и бескорыстной. У нее одной искала я утешение. Утешать меня стало для нее всепоглощающим занятием.

Какое имеет значение, настойчиво говорила она, что деньги завещаны ей, они принадлежат нам обеим. Как только она их получит, то половину переведет на мое имя. Милая, любящая, наивная Оливия!

— Я не могу здесь оставаться, — сказала я.

— Почему? — спросила она.

— Я не отношусь больше к этому дому.

— Это твой дом.

— Нет. Все изменилось. Слуги ясно дают мне это понять. Тетя Имоджин тоже, с тех самых пор, как она узнала правду, а это произошло еще во время юбилея. Даже мисс Белл стала по-другому ко мне относиться.

— От них ничего не зависит. Этот дом и все остальное станут скоро моими. У меня будет много денег. Прошу тебя, Кэролайн, позволь мне поделиться с тобой.

Я отвернулась. Доброта Оливии вызывала у меня слезы, тогда как корыстолюбие и измена Джереми Брендона — только горькую обиду и ненависть.

— Я подумываю о том, чтобы навестить маму, — сказала я.

— Если ты не против, я поеду с тобой, Кэролайн.

— О, Оливия, ты сделаешь это?

— Теперь мне можно… разве нет?

Я не была в этом уверена. Тетя Имоджин временно поселилась в доме — «пока все не будет окончательно решено», как она выразилась. Оливия была наследницей, но не вступила еще во владение своим имуществом. Это произойдет только после того, как ей исполнится двадцать один год или она выйдет замуж. Первое казалось более вероятным — ей уже было двадцать.

Однако я не утратила своей склонности строить планы, хотя и начала понимать, что они не всегда сбываются.

Тетя Имоджин сразу воспротивилась проекту Оливии.

Дорогая Оливия, для тебя невозможно уехать сейчас из Лондона. Какая нелепость. Не можешь же ты колесить по всей Франции! Что об этом подумают.

— Со мной будет Кэролайн.

Пусть Кэролайн едет, если хочет. Но твоего отца только недавно похоронили.

Можно ли сомневаться, что тетя Имоджин настояла на своем? Бедная Оливия, подумала я, боюсь, ей всегда придется подчиняться желаниям других. К счастью, она кротко мирилась со своей судьбой.

Мистер Чевиот оказался добросердечным старым джентльменом.

Он пригласил меня к себе в контору и сообщил, что написал маме и она выразила восторг при известии о моем приезде. Она жила в деревне поблизости от небольшого городка на юге Франции. Если я хочу, он сделает все необходимое для моей поездки.

Я была очень ему благодарна. Он знал, конечно, о том, что моя помолвка расторгнута, и, по-видимому, жалел меня.

Часто, когда я просыпалась по утрам, меня охватывал страх. Это было естественно: все так круто изменилось в моей жизни. Я перенесла два тяжких удара: во-первых, дом, где я прожила всю жизнь, перестал быть моим, и, несмотря на любовь сестры, для меня там не было места; во-вторых, трудно было себе представить более мучительное и унизительное переживание для молодой женщины, чем быть отвергнутой женихом почти накануне свадьбы.

Я сама была изумлена силой своего гнева по отношению к этим двум предателям: Роберту Трессидору и Джереми Брендону. Что касается Роберта Трессидора, то он, по крайней мере, не делал вида, что любит меня, кроме того, он дал мне образование и позволил жить у себя в доме все эти годы. Я должна была, вероятно, испытывать к нему благодарность за это. А вот поведение Джереми Брендона было безоговорочно достойно презрения. Он уверял меня в своей любви, а на самом деле его привлекал блеск наследства, которое, как он думал, я должна была получить.

Тетя Имоджин, как выяснилось, не окончательно отреклась от меня.

— Рештоны едут в Париж, — сказала она, — и согласны взять тебя с собой. Очень любезно с их стороны. Не годится девушке в твоем возрасте путешествовать одной. До Парижа они присмотрят за тобой. Я обсудила это с мистером Чевиотом, и он весьма удовлетворен таким оборотом дела.

Я почувствовала некоторое облегчение — по правде сказать, мысль о такой далекой поездке в полном одиночестве немного страшила меня. Рештоны были очень приятными людьми. У них было два сына — оба женатые, — поэтому их жизнь не была связана с лондонским сезоном.

Я стала лихорадочно готовиться к отъезду — мне не терпелось покинуть этот дом. Разлука с Оливией огорчала меня, но она обещала приехать во Францию, как только получит возможность поступать по своему усмотрению.

За три дня до отъезда я получила два письма. Одно из них было от кузины Мэри. Я прочла его с нетерпением.

«Дорогая Кэролайн!

До меня, конечно, дошли слухи о том, что произошло. Я не написала раньше, но я ведь, как ты знаешь, не любительница писать письма, и хотя часто думала о тебе, так и не собралась взять перо в руки. Я хорошо помню твое посещение и хотела, чтобы ты снова навестила меня. Однако ты уезжала в пансион, а время летит.

Хочу сразу сказать, что буду рада принять тебя в любое время. Можешь смотреть на мой дом, как на свой собственный. Мне это было бы приятно.

Странно думать, что мы уже больше не родственники. Впрочем, я никогда не придавала большого значения узам крови. Родственников мы получаем помимо нашей воли, друзей же выбираем сами. Я верю и надеюсь, что мы с тобой всегда останемся добрыми друзьями.

Дорогая Кэролайн, я прекрасно понимаю, что в настоящий момент ты находишься в некоторой растерянности. Хочу, чтобы ты знала, что я от всего сердца осуждаю своего напыщенного кузена за его поступок. Когда я узнала о случившемся, то была возмущена.

Благословляю тебя, моя дорогая, и повторяю: если ты захочешь, мой дом станет твоим. Только не воображай, что я предлагаю тебе это из чувства сострадания. Поверь, я делаю это для собственного удовольствия.

С любовью Мэри Трессидор ».

Я улыбалась, читая это письмо. Оно так ярко напоминало ее. Мне очень захотелось поехать туда, снова увидеть старый дом, проехать мимо Лэндовер Холла, встретиться с Яго и Полем, чей образ так долго оставался со мной, пока его место не занял Джереми Брендон.

Письмо кузины Мэри очень меня подбодрило. Если бы я не собиралась ехать к маме, то, должно быть, стала бы немедленно строить планы относительно поездки в Корнуолл.

Я решила сразу ответить кузине Мэри и все ей объяснить.

Потом взяла в руки второе письмо, о котором успела забыть. Почерк был мне незнаком. Я вскрыла конверт и прочла:

«Дорогая мисс Кэролайн!

Я слышала о том, что случилось у вас, и считаю, что это настоящий срам. Мне давно хочется поговорить с вами и объяснить, почему меня не оказалось на месте в ту ночь, когда я должна была впустить вас в дом.

Это было не по моей вине.

Если бы вы могли заехать ко мне в среду, я все бы вам рассказала.

Рози (бывшая Ранделл, а теперь Расселл) ».

Я была удивлена и очень взволнована мыслью, что увижу Рози. Моим первым побуждением было рассказать о письме Оливии, но, подумав, я решила сделать это после того, как побываю у Рози.

Я посмотрела на адрес, указанный в письме: эта улица была мне хорошо известна. Она находилась недалеко от нас и была застроена прелестными, хотя и небольшими домами георгианской эпохи. Вероятно, Рози, как принято говорить, «удачно вышла замуж».

Никто не пытался помешать моему уходу. Мое поведение больше не интересовало мисс Белл. По крайней мере, свободу, подумала я, мне удалось завоевать. Может быть, и в самом деле нет худа без добра, пусть и незначительного.

Я пришла в назначенный день. Дверь открыла премилая горничная.

— Можно видеть миссис Рассел? — спросила я.

— Входите, прошу вас, — предложила девушка. — Миссис Расселл ждет вас. — Она проводила меня в изящно обставленную гостиную на втором этаже и доложила: — Мисс Трессидор.

К моему удивлению, Рози — очень элегантная в своем бледно-лиловом платье — встала и подала мне руку. Она держала себя с непринужденностью опытной хозяйки дома.

Дверь закрылась, мы остались одни, и чопорная дама немедленно уступила место непосредственной Рози Ранделл, которую я знала.

Она засмеялась и обняла меня.

— Мисс Кэролайн! — воскликнула она. — Как вы изменились! Право слово, изменились!

— Могу то же самое сказать и о вас, Рози.

— Верно, можете. Славно, правда? Вот вы пришли навестить меня в моем собственном доме.

— Так вы вышли замуж, Рози?

Она подмигнула.

— Нет, это не для меня. Когда моя судьба изменилась, я поменяла и имя. Рози Ранделл скоропостижно скончалась, а вместо нее появилась Рози Расселл. Я думаю, мы с вами сперва выпьем чаю. Сейчас позвоню… Все уже готово, и нам сразу подадут. Я хорошо их вышколила. Вас это не должно удивлять, не так ли? Ведь я и сама раньше была в этой должности…

— Рози! Все это невероятно… и в то же время замечательно. Что произошло? Я всегда знала, что вы не обычная горничная.

Она приложила палец к губам.

— Позже. Я не хотела бы, чтобы мои девушки знали слишком много. Так что в начале мы будем говорить о погоде и всяких мелочах, которые леди обсуждают, когда навещают друзей.

Служанка вкатила в комнату столик на колесах. Рози бросила на поднос опытный взгляд.

— Благодарю вас, Мэй, — сказала она тоном добродушным, но не допускающим возражений.

Я с трудом удерживалась от смеха. Рози налила нам чай и сказала:

— Ну вот… Будем говорить тихо. Слуги любят подслушивать под дверью. Мне ли не знать! — Она снова подмигнула в своей старой озорной манере. — Не подумайте, что я жалуюсь. Напротив, я довольна, что они обмениваются новостями со слугами из других домов. Лучшего информационного агентства не придумаешь. Господа гораздо меньше знают о том, что происходит в семьях их друзей, чем слуги.

— Пожалуйста, Рози, объясните мне все.

— Я давно уже хочу сделать это. Мне было неприятно, что вы могли подумать, будто я бросила вас на произвол судьбы в вашем маскарадном костюме. — Она засмеялась. — Никогда не забуду, как вы выглядели с той гадюкой вокруг шеи. Красотка, да и только. Я сказала себе: «Право, мисс Кэролайн способна увлечь мужчин». Знала, что на том балу они будут увиваться вокруг вас, как пчелы вокруг банки с медом. В будущем вы должны научиться делать так, чтобы мед доставался вам, а не им.

— Рози, о чем вы говорите?

Она налила нам еще чаю и посмотрела на меня, склонив голову.

— Вы теперь взрослая, Кэролайн, и я знаю о ваших неприятностях. Вы больше не наследница, как все раньше считали. Кое-что у вас есть, но совсем немного.

— Откуда все это вам известно?

— Слухи, дорогая моя. В Лондоне только об этом и говорили после смерти великого, замечательного человека… который заботился обо всех падших женщинах. — Ее одолевал смех. — Сейчас расскажу вам самое забавное, — продолжала она. — Таким он и должен был быть… принимая во внимание, что раза два-три ему случилось самому заставать их на месте преступления.

— Что вы имеете в виду, Рози?

— Еще минутку терпения. Я не могла рассказать вам всего этого раньше, хотя мне очень хотелось, — боялась, что вы считаете меня предательницей из-за той ночи. Но теперь вам придется самой заботиться о себе, вас никто не опекает. Вам следует побольше знать о жизни и таких вещах. Я подумала: нужно открыть ей глаза на то, что называют неприукрашенной действительностью.

— Вы правы. Я была невежественной дурочкой… мечтательницей… старалась видеть все в розовом свете, ничего общего не имеющем с реальной жизнью.

— Таковы мы все или почти все вначале. Но мы должны взрослеть, и чем раньше, тем лучше для нас. Помните, когда я работала у вас в доме… горничная, непохожая на других? Так вот, отличие заключалось в том, что я не хотела оставаться горничной всю жизнь. Я строила планы и обладала лицом, фигурой и умом, необходимыми для осуществления этих планов. Началось с того, что я захотела переехать из провинции в Лондон и находиться в центре событий. Мне нужно было где-нибудь жить, и я поступила в горничные. В те вечера… раз в неделю… я посещала заведение мадам Кроули в районе Мэйфер. Это красивый, уютный дом… самый дорогой в Лондоне… или один из них… и кого попало она к себе не берет. Это, может быть, шокирует вас, но, как я уже сказала, вы должны быть готовы к встрече с жизнью. Я ходила к мадам Кроули для того — гм, — чтобы развлекать джентльменов.

Она откинулась назад, чтобы посмотреть на меня, и я почувствовала, как краска медленно заливает мое лицо.

— Вижу, что вы понимаете, — сказала она. — Ничего не поделаешь, эти дома существуют, и среди тех, кто их посещает, бывают, самые разные люди… иногда такие, кого невозможно себе представить в этой роли. Следует вам сказать, что за несколько часов у мадам Кроули я зарабатывала больше, чем за целый год работы в услужении! Я это подсчитала. Когда-то и я была невинна, совсем как вы. В услужение я поступила с четырнадцати лет. Я приглянулась хозяину дома, и он меня совратил. Я промолчала — была слишком напугана. Вскоре после этого, я встретила в одном кафе женщину, рассказавшую мне, как она сводит концы с концами и еще откладывает деньги, чтобы впоследствии не нуждаться, а может быть, и выйти замуж и вести достойный образ жизни.

— Я понимаю, Рози, понимаю.

— Я знала, что вы поймете. В каждой ситуации есть и плохое, и хорошее. Я многому научилась, и мне удалось скопить деньги… вполне приличную сумму. Я наметила, что брошу это занятие, когда мне исполнится тридцать лет… но мне неожиданно повезло, и вот об этом я и хочу, чтобы вы знали.

Рассказ Рози после всего, что недавно произошло со мной, меня совсем ошеломил. Конечно, я могла бы и догадаться о чем-то в этом роде… ее свободные вечера… ее изысканные туалеты… все это определенно наводило на такие мысли. Но, возможно, так мне только казалось теперь, после того, что я услышала. Я уверена, что никто у нас в доме не подозревал истины.

— Все шло хорошо, — продолжала Рози, — я скопила уже кругленькую сумму. А потом наступил тот вечер. Мне кажется, я умру от смеха, вспоминая об этом… Вы уверены, Кэролайн, что понимаете меня и хотите, чтобы я продолжала?

— Конечно, хочу.

— Ну что ж, вы уже большая девочка. Вернитесь мысленно к тому вечеру. Вспомните, как вы стояли перед нами в наряде Клеопатры. После вашего возвращения я должна была сначала впустить Оливию, а потом быстренько пробежать к задней двери и открыть вам. Это был один из моих свободных вечеров, помните? Так вот, как только вы уехали на бал, я тоже ушла. Вернуться я должна была к одиннадцати, ни минутой позже. Старушка Уинч да и Вилькинсон не потерпели бы никакой задержки. Они вообще рады были бы положить конец моим отлучкам, но тут уж я не уступала. Уволить меня им не хотелось — я была хорошей горничной. Моим господам нравилось, что гости обращают на меня внимание. Без умелой и привлекательной горничной в солидном доме никак нельзя.

— Я знаю об этом, Рози. Пожалуйста, продолжайте.

— Так вот, в тот вечер, когда вы уехали на бал, я пошла в заведение мадам Кроули. Она сказала мне: «Сегодня к нам должен прийти богатый джентльмен, один из наших лучших клиентов. Я рада, что и вы сегодня пришли». Она покачала головой и добавила, как уже не раз говорила: «Если бы вы жили здесь постоянно, я могла бы очень хорошо наладить ваши дела». Однако это меня не устраивало. Я хотела иметь возможность приходить и уходить, когда мне вздумается. Одного раза в неделю более чем достаточно для девушки в игре этого рода. У меня был красивый шелковый халат, который я надевала, чтобы принимать гостей. Когда я вошла в комнату, где меня уже ждал упомянутый джентльмен, на мне, кроме этого халата, ничего не было. Совершенно обнаженный, он лежал на постели. Я посмотрела на него. Как вы думаете, кто это был?

— Не могу догадаться. Скажите.

— Мистер Роберт Эллис Трессидор, известный филантроп, на чьем счету столько добрых дел, покровитель падших женщин, защитник несчастных безработных.

— О нет! Это невозможно!

— Однако это так: же верно, как то, что я сижу сейчас перед вами. Он уставился на меня. Я сказала: «Добрый вечер, мистер Трессидор». Он не мог вымолвить ни слова, просто онемел. Он до того растерялся, что мне даже стало жаль его. Он весь дрожал. Сомневаюсь, чтобы кому-нибудь еще, я хочу сказать человеку с его положением, случалось вот так попасться. Его лицо стало совершенно пунцовым. Меня это не удивило: он уже, вероятно, представил себе газетные заголовки. Он спросил: «Что вы здесь делаете? Вас считают добропорядочной горничной, девушкой хорошего поведения». Это заставило меня безумно расхохотаться. «Я? Совершенно ясно, что я здесь делаю, сэр. Гораздо любопытнее, что делаете здесь вы, господин покровитель падших женщин. Помогаете им упасть немного ниже?» В действительности я была очень испугана, а когда мне страшно, я защищаюсь с пеной у рта. Я ни на миг не усомнилась, что его положение гораздо хуже моего. Я все же была в халате, а у него, чтобы укрыться, не было ничего, кроме простыни. Более смешной сцены в жизни не видела. Я, горничная, стояла перед ним, а этот надменный господин, благочестивый слуга Божий, лежал на постели голый.

Немного успокоившись, он сказал: «Рози, мы должны в этом разобраться». Он говорил очень мягко, на равных, ничего похожего на обычный разговор между хозяином и горничной — видно, был очень испуган. Он продолжал: «Вы не должны вести такую жизнь, Рози». — «А вы, сэр, должны?» — спросила я. «Согласен, ответил он, что допустил некоторую слабость». Это меня опять рассмешило. Потом я поняла, какие передо мной открываются возможности, и сказала: «Я могла бы причинить вам большие неприятности, мистер Трессидор». Он не отрицал этого. По выражению его глаз было видно, что он крепко задумался. Деньги, думал он. При помощи денег можно уладить почти все. И он был прав. «Рози, — сказал он, — для вас это будет очень выгодно». А я ответила: «Вот это настоящий разговор».

Сейчас я могу смеяться: он на постели, а я в этом воем халатике — перед ним, но тогда, поверьте, мне было не до смеху. Он хотел, чтобы я оставила его дом. Это было понятно. Оставаясь там, я все время напоминала бы ему об этой сцене. Сделать это нужно было немедленно. Он оценил мое молчание очень дорого. В своем страхе он стал похож на человека, а напуган он был очень сильно, клянусь Богом, Кэролайн. Видно, представлял себе то, что предвидела и я: «Известного филантропа Роберта Трессидора видели в публичном доме…» Мы заключили полюбовную сделку. Он обязался хорошо заплатить мне, а я должна была сразу же покинуть его дом. Ночь мне предстояло провести в отеле… за его счет, конечно, и оставаться там до тех пор, пока он не подыщет для меня приличное жилье. У него было много недвижимости в Лондоне, и он сам собирался заняться моим делом. Он дал мне все, что у него было с собой, и обещал в дальнейшем уплатить порядочную сумму. На этом все и должно было закончиться. Он не допускал возможности шантажа в будущем. Я тоже не хотела этого. Шантаж — опасная игра. Мне нужно было одно: получить средства, чтобы начать новую жизнь. У некоторых людей все есть с самого рождения, некоторым же приходится за себя бороться. Он прекрасно понимал мое желание порвать с жизнью в услужении, он назвал это моим честолюбием, а к честолюбию он относился с большим уважением. Ведь он и сам обладал изрядной долей его. В каком-то смысле он говорил откровенно. И знаете ли? Этот голый мужчина, лежащий в постели, немного униженный и проявляющий понимание… нравился мне больше, чем добродетельный филантроп прежних дней. Я сказала: «Послушайте, мистер Трессидор, если вы обойдетесь со мной по-честному, то и я честно поступлю с вами. Я могла бы рассказать о вас газетам. Для них нет ничего более лакомого, чем такие скандалы. Они бы вас уничтожили». Он согласился с этим и заверил меня, что исполнит свои обещания, а у меня хватило ума понять, что он не смирится с бесконечным шантажом. Он уплатит назначенную сумму, но на этом все должно закончиться. Я согласилась. Я ведь не шантажистка по своей натуре, просто мне приходится бороться за существование, а когда все против тебя, трудно быть слишком уступчивой. Вот и все! Что вы на это скажете?

— Я все думаю о нем… о том, как он всегда притворялся таким добродетельным, как он поступил с мамой… Неужели мир в самом деле полон обманщиков?

— Не удивилась бы, узнав, что они составляют порядочную часть населения. А как, по-вашему, правильно я поступила, рассказав вам все это?

— Всегда лучше знать правду.

— Вам предстоит та же борьба, через которую прошла я. Лучше знать людей. В мире не все красиво. Правда, некоторые люди не замечают оборотной стороны. Но посмотрите на вашего отца… я хочу сказать на Роберта Трессидора. У него были те же желания, что и у большинства мужчин. Я знаю этот тип. Среди клиентов заведения Кроули было много таких. Это так называемые чувственные мужчины, которые не получают дома того, что им нужно. Там они разыгрывают из себя джентльменов, а может быть, стыдятся поступать так, как им хочется. Тогда они обращаются к девушкам вроде меня, с которыми можно не церемониться. С нами им не приходится разыгрывать комедию, скрывать, какие они на самом деле.

— Я рада, что вы рассказали мне об этом. Я хочу знать правду и больше никогда не принимать кажущееся за действительность. Мне кажется, я ненавижу мужчин.

— О, среди негодяев попадаются и порядочные. Правда, их нелегко отыскать, но они существуют.

Я покачала головой. Я представляла себе отца — почему я продолжала мысленно называть его отцом? — я представляла себе Роберта Трессидора, съежившегося на постели.

— Это происшествие страшно его расстроило, — снова заговорила Рози. — Возможно, оно его и убило. Ведь первый удар случился у него вскоре после этого. Должно быть, он почти потерял рассудок, размышляя о том, чем это могло для него обернуться. Поверьте, однако, что я не зашла бы так далеко. Но он расплатился со мной честь по чести. Надеюсь, не это заставило его изменить свое гнусное завещание в отношении вас, как вы полагаете?

Я покачала головой.

— Почему вы думаете, что это могло повлиять на него?

— О, он так напыщенно и лицемерно разглагольствовал о вашей матери. Нам немало удалось подслушать, когда вся эта комедия разыгралась. Такой замечательный, такой добродетельный человек, и такая скверная жена! Как она могла до этого дойти? И все это время уважаемый джентльмен был не прочь тайком позабавиться в заведении Кроули!

— Это ужасно! — сказала я.

— Вы находите меня чудовищем?

— Нет.

— Женщина, продающая свое тело и вдобавок способная на шантаж?

— Я рада, что вам удалось что-то из него вытянуть, Рози. Ханжество, обман — вот чего я не выношу. Вы такой никогда не были.

— Ясная, как день Божий — вот я какая… — засмеялась Рози. — Мне, значит, пришлось уйти в ту же ночь. Поэтому я и не могла вас впустить. Мне нужно было сложить вещи и покинуть дом до того, как он вернется. Это составляло часть нашей сделки.

— Понимаю, Рози.

— Я долго размышляла, рассказывать ли вам обо всем этом или нет. А потом узнала, что вы собираетесь во Францию. Как это мне стало известно? Опять же от слуг. Они разговаривают между собой, знаете ли. К тому же я немного встречаюсь и с людьми, близкими к высшему свету. Сплетничают и там. Все говорили о том, что вас лишили наследства, что вы не его дочь, и так далее. Это стало всем известно. Я и подумала: бедная Кэролайн, трудная перед ней задача. А потом решила попросить вас прийти и рассказать вам обо всем. Если вам понадобится друг, знайте, что Рози всегда вам поможет. Я предложила бы вам поселиться у меня, но вам это не подойдет. Ко мне иногда захаживают джентльмены — теперь уже по моему собственному выбору. Кроме того, у меня имеется определенная репутация… Я видела на днях в парке симпатичного малыша, игравшего со своей няней. Не исключено, что в один прекрасный день я остепенюсь. Я подумала… право, в маленьких детях что-то есть. Кто зна-ет, может быть, ваша старая знакомая Рози и не устоит перед искушением. А когда — или если — это случится, я позабочусь о том, чтобы у меня было подходящее место для воспитания ребенка. Вот так! Но если когда-нибудь я вам в самом деле понадоблюсь, вы знаете, где меня найти.

— Благодарю вас, Рози, — сказала я.

Она позвонила, чтобы убрали чайную посуду. Я смотрела на нее и слегка забавлялась, но в то же время испытывала восхищение.

Очень умная женщина, подумала я. Несмотря на то, что она подрабатывала проституцией и сама призналась в своем шантаже, я находила ее гораздо более достойной, чем многих из «нашего круга».

Задумчиво шла я домой.

В самом деле, я быстро взрослела.

Ночь в горах

Согласно договоренности я доехала до Парижа с Рештонами. Там они любезно посадили меня на поезд, следовавший на юг Франции.

Трудно было поверить, что в моей жизни произошло столько событий за такое короткое время. Само путешествие не смущало меня. Ведь я уже добиралась самостоятельно до пансиона и привыкла полагаться на себя. К тому же это не было моим первым посещением Франции, хотя опытной путешественницей меня и нельзя было назвать.

Глядя из окна поезда на мелькавший мимо пейзаж, я твердила себе, что должна оставить все случившееся позади и начать новую жизнь. Может быть, я найду, наконец, свое место рядом с родителями. Снова начинались мои фантазии.

Рассказ Рози о человеке, которого я так долго считала своим отцом, поразил меня, кажется, почти так же сильно, как и открытие, что Джереми была нужна не я, а мое будущее наследство. Образ раздетого Роберта Трессидора преследовал меня. Я допускала его потребность в сексуальном удовлетворении, но не его лицемерие. Как мог он сокрушаться о падших женщинах, занимаясь тем, что сам так горячо осуждал!

«Таких, как он, множество», — сказала Рози, а Рози знала мужчин.

Ну, а Джереми? Никогда не забуду, как я открыла то письмо и поняла, что до сих пор жила в мире иллюзий.

Но с этим кончено. Нужно все начинать заново.

Я ехала по французской деревне, мимо ферм, домов, полей, рек, холмов… По крайней мере, мама захотела меня видеть. Я подумала о капитане Кармайкле. Он, должно быть, с ней. Эта мысль радовала меня. Ребенком я была им очарована, а теперь ничего не имела против такого отца.

Путешествие длилось долго. Мисс Белл сказала бы: «Франция большая страна, ее площадь превышает нашу». Я усмехнулась. Мисс Белл знала бы и точное соотношение между ними.

Все это было так давно — в прошлом. Нужно повернуться спиной к той жизни, совсем перестать о ней думать, потому что мысли мои неизменно возвращались к двум лицемерам: Джереми Брендону и Роберту Трессидору.

Поезд остановился, я вышла. Меня уже ждала рессорная двуколка.

Мадам Трессидор ждет меня, сказал возница, а ехать нам не очень далеко.

Я свободно владею французским — это очень меня выручало во время поездки. Мой новый знакомый — кучер — тоже был доволен, узнав, что я говорю на его языке. Он указал мне на горную гряду вдали и сообщил, что за ней море.

Мы остановились перед небольшим домом, выкрашенным в белый цвет. Два передних окна выходили на балконы. Пурпурные пятна бугенвиллии ярко выделялись на фоне стен.

Когда я спустилась с двуколки, из дома вышла женщина.

— Эвертон! — закричала я.

— Добро пожаловать, мисс Кэролайн, — улыбнулась она.

Я взяла ее за руку и в своем возбуждении поцеловала бы ее, но Эвертон отстранилась — она никогда не забывала, какое место занимает в доме.

— Мадам рада вашему приезду, — сказала она. — Она не очень хорошо чувствует себя сегодня, но выразила желание видеть вас, как только вы приедете.

— О, — вздохнула я, немного разочарованная.

Я надеялась, что мама или капитан Кармайкл выйдут мне навстречу, хотя, конечно, рада была и встрече со своей старой знакомой Эвертон.

— Входите, мисс Кэролайн. А вот и ваш багаж. — Кучер внес мои вещи в выложенный плиткой холл.

Я поблагодарила, дала ему немного мелочи, а он приложил руку к фуражке. Стоя в стороне, Эвертон наблюдала за мной.

На столике в холле стояла ваза с цветами. Их пряный аромат наполнял воздух.

— У нас здесь все очень скромно, — пояснила Эвертон. — Только одна служанка, да еще садовник, приходящий два раза в неделю. Вы сами увидите, как все здесь не похоже на…

— Понимаю. Можно сейчас пройти к маме?

— Да, пойдемте.

Я поднялась вслед за ней по лестнице и вошла в комнату с закрытыми ставнями, где царил полумрак.

— Мисс Кэролайн приехала, — объявила Эвертон. — Если позволите, я немного приоткрою ставни.

— О да. Ты в самом деле здесь? О, Кэролайн!

— Мама! — воскликнула я, подбежала к постели и бросилась к ней на шею.

— Мое дорогое дитя, как замечательно снова тебя видеть. Но ты найдешь большую разницу…

— Вы здесь, и я здесь. Такая разница мне по вкусу.

— Как чудесно, что ты приехала!

Эвертон прошла к двери. Оглянувшись на меня, она попросила:

— Не утомляйте ее, пожалуйста. — И удалилась.

— Мама, — спросила я, — вы болеете?

— Милочка моя, не будем говорить о неприятных вещах. Ты здесь и на какое-то время останешься со мной. Ты не можешь себе представить, как мне хотелось тебя видеть.

Я подумала: «Почему же, в таком случае, вы не постарались увидеться со мной?» Но ничего не сказала.

— Я часто говорила Эвертон: если бы только со мной были мои девочки… особенно Кэролайн. Ты видишь, конечно, что сейчас я живу… в нужде.

— Дом мне показался очень приятным. А цветы так красивы.

— Я очень бедна, Кэролайн, и так и не сумела приспособиться к бедности. Знаешь ли ты, что у нас только одна служанка и один садовник… и то не все время.

— Знаю, Эвертон сказала мне. Но Эвертон осталась с вами.

— Как бы я могла обойтись без нее?

— Но вам и не пришлось. Она, кажется, такая же преданная, как всегда.

— Она чуточку тиранка. Это часто случается с хорошими слугами. Она обращается со мной как с младенцем. Конечно, на мою долю выпало немало страданий. Мне столького не хватает. Здесь не Лондон, Кэролайн.

— Это очевидно.

— Когда я вспоминаю, как жила раньше…

— Мама, — спросила я, — а что с капитаном Кармайклом?

— О, Джок… бедный Джок. Он не смог этого вынести. Вначале это была настоящая идиллия. На бедность мы, казалось, не обращали внимания. Хотя ни он, ни я к ней не привыкли.

— Но вы ведь были влюблены друг в друга. Вы были вместе.

— О да. Мы были влюблены. Но здесь совершенно нечем было заняться. Для меня… ничего. Для него тоже. Здесь не бывает скачек. Он любил скачки. Потом, конечно, дело было в его карьере… в армии.

— Он от всего отказался… ради вас.

— Да. Это было необыкновенно с его стороны. Некоторое время все шло замечательно… даже здесь. Твой отец… я хочу сказать, мой муж… оказался таким мстительным. Ты теперь, должно быть, обо всем этом знаешь от мистера Чевиота. Это настоящий друг, он заботится обо всем, регулярно высылает мне деньги. Не знаю, чтобы я делала без этого. Доход, оставленный мне отцом, совсем крохотный. У Джока тоже было немного, кроме его жалованья, а это, как ты знаешь, не Бог весть что. У него всегда были долги. Быть офицером в войсках ее величества невозможно, не имея хорошего дохода.

— Но что же произошло? Где он сейчас?

Она достала кружевной платочек из-под подушки и приложила к глазам.

— Его больше нет. Он умер. Это случилось в Индии. Он подхватил там какую-то ужасную болезнь. Ему ведь пришлось уволиться из армии из-за того скандала. Вот он и вступил в торговое дело, организованное его знакомыми. Он надеялся хорошо заработать и вернуться ко мне. Однако интересовала его только служба в армии. Из поколения в поколение Кармайклы были солдатами. Он был так воспитан. Тем не менее он говорил, что очень счастлив… вначале.

— Так он умер! — Невозможно было представить себе, что этого веселого, обаятельного человека не стало. — Ведь все это было так недавно. Всего четыре года… золотой юбилей, помните? Но с тех пор столько всего случилось, что кажется, будто прошла целая вечность.

— Четыре года… Неужели только четыре? Четыре года назад я была в Лондоне. Там у меня всегда было чем заняться. Поверишь ли, с тех пор, как я здесь, у меня не появилось почти ни одного нового платья. Для этого нужно ехать в Париж, а это такое дальнее путешествие. Конечно, Эвертон очень умелая, но что мы здесь знаем о моде?

— Стоит ли об этом заботиться?

— Мы приехали сюда, были вынуждены покинуть Англию. Это было одним из условий, поставленных Робертом. Он категорически возражал против того, чтобы мы там оставались. Он назначил мне небольшое содержание и потребовал, чтобы я не видела вас, моих девочек. У меня сердце разрывалось. Главным образом из-за тебя, Кэролайн. Оливия была его дочерью. Я ненавидела его. Мне совсем не хотелось выходить за него замуж. В том сезоне он был самым завидным женихом… или одним из них. У него было огромное состояние, и он уже начал создавать себе имя в деловых кругах. Увидев меня в первый раз, он сразу решил жениться на мне и уже не отступал. Мне пришлось стать его женой, хотя я и предпочла бы кого-нибудь другого. От меня этого ждали, все говорили, какая я счастливая. О, Кэролайн, ты не можешь себе представить, как я ненавидела его. Вся эта его добродетель была для меня невыносима. Раньше чем лечь, он становился на колени у постели и молил Бога благословить наш союз, а потом… потом… Но ты не поймешь, Кэролайн.

Я подумала о мужчине, посещавшем заведение миссис Кроули, о том, как он лежал в постели обнаженный, поджидая Рози, и сказала:

— Кажется, понимаю, мама.

— Благослови тебя Господь, радость моя. Ну вот, теперь ты со мной. Жить здесь для меня невыносимо. Такая тоска, с тех пор как Джок уехал… и даже.до того. Совершенно нечего делать. Если бы только я могла вернуться в Лондон. Если бы только у меня были деньги… Когда я думаю о том, как богат был Роберт, то начинаю сознавать всю нелепость своего поведения. Ведь я долгие годы все это терпела… можно было потерпеть еще четыре года. И я была бы там… где так хотела бы быть.

— Здесь так красиво, — сказала я. — Проезжая, я видела пейзажи, от которых просто захватывает дух.

— На меня пейзажи наводят скуку, дорогая. Горы, деревья, цветы… На все это можно только смотреть.

— А что с вашим здоровьем, мама?

— Какая печальная тема, дорогая! Мне приходится отдыхать каждый день. Я не встаю до десяти, потом сижу в саду до ленча, а после отдыхаю.

— А по вечерам?

— Скука! Скука!

— Живут же поблизости люди? Или вы совсем ни с кем не встречаетесь?

— Конечно, здесь живут люди, но они тоже скучные. Я не очень хорошо понимаю их утомительный язык. Заметила ты замок, когда вы ехали от станции?

— Нет. Так здесь есть замок?

— Есть. Он принадлежит Дюбюсонам. Сперва я подумала, что это может быть интересно, но они очень уж старые. Мадам на вид можно дать все девяносто. У них есть женатый сын, но жена его не очень приветливая. Дом страшно запущен. Они, кажется, совсем бедные, живут, как фермеры, но, вместе с тем, очень гостеприимные. Я иногда навещаю их, и они у меня бывают. В окрестностях живут еще две-три семьи. Некоторые здесь занимаются выращиванием цветов и производством духов. Городок находится отсюда на расстоянии полутора миль.

— Оливия тоже хотела приехать со мной.

— Бедная Оливия! Как она поживает?

— В основном, как обычно.

— Увы! Она никогда не была привлекательной. Я часто удивлялась, как у меня могла родиться такая дочь. Пошла в отца, это ясно.

— О нет! Оливия замечательный человек.

— Так говорили и об ее отце.

Мне трудно было сдержаться и промолчать. Я начинала яснее понимать ситуацию, видела свою мать так отчетливо, как никогда раньше. В детстве она была одной из богинь, населявших мой мир. Теперь иллюзии были отброшены, я уже не смотрела на жизнь сквозь розовые очки и с каждой минутой чувствовала себя более подавленной.

Через некоторое время пришла Эвертон — она опасалась, что мама утомилась — и отвела меня в мою комнату — белую, оштукатуренную, с высоким потолком; ее окна выходили на балкон с кованой железной решеткой. Я вышла и прямо ахнула — так прекрасен был открывшийся оттуда вид. При раннем вечернем освещении далекие горы казались окрашенными в синие тона. В саду росла масса цветов — красных, лиловых, синих. Воздух был напоен их ароматом.

Я подумала, как здесь красиво, и представила себе маму и капитана Кармайкла, приехавших сюда, чтобы осуществить свою мечту, и увидевших, что действительность не совсем отвечает их надежам.

Их любовь не выдержала испытания. Старая как мир история… Но он, по крайней мере, от всего отказался ради нее, хотя потом сожалел об этом и уехал.

То, что и мама испытывала сожаления, сомнений не вызывало.

Я распаковала чемоданы, развесила свои платья. Потом переоделась и спустилась в столовую.

К обеду мама встала и надела поверх своего ночного костюма розовый шелковый халатик. С распущенными каштановыми волосами она выглядела очень романтично. Правда, оттенок у них был не совсем такой, как раньше — может быть, Эвертон не удавалось достать здесь необходимые ополаскиватели?

В доме был уютный внутренний дворик с кустами бугенвиллии вдоль стен. Там стоял стол, и я поняла, что мама обычно обедает во дворе.

Дворик был очаровательный, но мама этого не замечала. Все ее мысли витали вокруг веселой светской жизни, которой она была здесь лишёна.

Вечером, ложась спать, я чувствовала себя растерянной, подавленной.

С тоской подумала я о Трессидор Мэноре и о том, что все сложилось бы совсем иначе, прими я предложение кузины Мэри.

Меня всегда удивляло, как быстро можно привыкнуть к новому образу жизни. Окружающая меня обстановка была такой мирной, такой живописной, что она принесла некоторое умиротворение моему измученному духу. Я сидела в саду и читала, немного шила, потому что Эвертон постоянно трудилась над мамиными туалетами и была благодарна за помощь. Мне было очень жаль, что Оливия не приехала со мной — как приятно было бы беседовать с ней. Однако я не смогла бы передать ей свой разговор с Рози. В конце концов, ведь он был ее отцом. Не смогла бы говорить и о Джереми Брендоне, Мне хотелось никогда больше о нем не вспоминать. Но мы были бы вместе, а Оливия принадлежала к тем немногим людям, кто еще внушал мне уважение.

Я стала циничной.

Мама обратила на это внимание.

— Ты очень повзрослела, Кэролайн, — сказала она как-то вечером, когда мы ужинали на воздухе. — Ты привлекательна, но как-то необычно. Наверное, тут дело в твоих зеленых глазах. Они никогда еще не были такими яркими. Кажется, будто ты видишь в темноте.

— Может быть, им видны темные людские тайны.

Мама пожала плечами. Ей самой никогда не хотелось заглядывать в чужие мысли — она была поглощена своими собственными.

— Я думаю, что тебе пошли бы изумруды… серьги… кулоны… От них цвет твоих глаз стал бы еще более интенсивным. И, конечно, тебе следует почаще ходить в зеленом. Эвертон сказала, что ей хотелось бы заняться твоим гардеробом. Это правильно, что ты носишь высокую прическу: она подходит к твоему лбу. Эвертон никогда бы не подумала, что высокий лоб может так украшать человека. Ты из-за него кажешься старше, но, с другой стороны, он придает тебе особую прелесть. Тебя нельзя назвать хорошенькой, но ты выглядишь… интересной.

— Спасибо. Приятно, что я все же не полное ничтожество.

— О тебе этого никогда нельзя было сказать. Не то что бедняжка Оливия. Значит, девочке не сделали еще ни одного предложения. Кто знает, может быть, и вообще не сделают. А ты привлекла внимание даже и не выезжая!

— Это мое предполагаемое наследство привлекло внимание, мама, а не я.

Она кивнула.

— Знаешь, я не осуждаю молодых людей, не располагающих средствами. Жить всем хочется.

— На их месте я предпочла бы жить за счет собственного труда.

— Но ты не на их месте, а во многих отношениях ты прямо не от мира сего. Слава Богу, у тебя есть хоть этот маленький доход, но в действительности это просто жалкие гроши. Роберт Трессидор оказался очень скупым.

Как ни странно, я встала на его защиту.

— Вам, однако, он назначил содержание.

— Такое же мизерное, как твой доход! Мог бы дать и побольше! На его состоянии это никак не отразилось бы. Он так опасался, что Джок воспользуется его деньгами, что назначил мне сумму, едва достаточную для выживания… И сделал это только из боязни утратить свою репутацию благородного человека.

— Это было давно. Постараемся забыть обо всем этом. Здесь так красиво.

— Такая тоска, — простонала она и впала в меланхолию, вспомнив о прежнем светском водовороте.

Время от времени садовник Жак ездил на своей двуколке в соседний городок, и я иногда отправлялась с ним. Я бродила по улицам, пока он занимался своими делами, а в назначенный час возвращалась к тому месту, где он оставлял двуколку. Мне нравилось заходить в местные лавочки и разговаривать с людьми; садиться прямо на улице за один из столиков, стоящих перед кафе среди горшков с цветущими растениями, и выпивать чашечку кофе или аперитив.

Все это доставило бы мне большое удовольствие в прежние времена, предшествовавшие моему «пробуждению», как я это называла.

Мне кажется, я стала более проницательной. Маму я видела теперь без прикрас, понимала, что она эгоистична и находит прибежище в воображаемой болезни, которая помогает ей справиться со скукой, порождаемой поверхностным умом.

Я размышляла над силой ее привязанности к Джоку Кармайклу. Мне хотелось бы лучше знать его: я чувствовала, что мы могли бы что-то значить друг для друга. Я прекрасно понимала его сожаления, его потребность уехать. Он во всяком случае пожертвовал карьерой ради своей любви, и это его выгодно отличало от Джереми Брендона.

Я много гуляла по живописным окрестностям, часто добиралась до городка. Владельцы магазинов начали уже меня узнавать, и это мне было приятно. Они окликали меня, втягивали в разговор. Несмотря на хорошее знание французского языка, мне случалось насмешить их неправильным употреблением грамматических форм. Я познакомилась со многими: с женщиной, приходившей из своей деревни по средам продавать овощи на лотке; с девушками, работавшими в кафе; с булочником, который вытаскивал лопатой длинные хрустящие булки из печки в пекарне и тут же продавал их еще горячими своим постоянным клиентам; с модисткой, выставлявшей по примеру своих парижских коллег только одну шляпку в витрине; с портнихой, чье окно, наоборот, ломилось от созданных ею нарядов; даже с продавцом скобяных товаров, в лавку к которому я как-то зашла с нашей служанкой, чтобы купить кастрюлю.

Живя бок о бок с другими обитателями небольшого дома, я сблизилась с ними. В Лондоне у меня никогда не было таких отношений со слугами. За исключением Рози, конечно. Я представляла себе, как неодобрительно отнеслись бы к моему поведению миссис Уинч или Вилькинсон, если бы я там подолгу просиживала на кухне, болтая с горничными, как я делала это здесь с Мари, нашей служанкой, или с Жаком в саду.

Но я видела в этих людях друзей и хотела узнать о них как можно больше.

Мари потерпела любовную неудачу, и я разделяла ее огорчение. «Он» был дерзким молодым солдатом, пробывшим со своим полком несколько месяцев в их городке. Он обещал жениться на ней, а потом уехал. После рассказов о нем, оставшись одна на кухне, Мари обычно затягивала скорбную мелодию с такими словами: «Куда ушел ты, солдатик мой? В мундире новом, штык за спиной. Ты на чужбине, где льется кровь. Тебя мне, видно, не встретить вновь».

Через некоторое время она забывала о нем и распевала другие песни, потому что по своей природе не была склонна к меланхолии.

Я так и не узнала, когда развернулась эта романтическая история, так как во время моего пребывания во Франции Мари уже было под сорок и привлекательной ее трудно было назвать: у нее были заметные усики, к тому же ей недоставало нескольких зубов. Но она была работящей, добродушной и очень сентиментальной женщиной. Я по-настоящему привязалась к ней.

С Жаком у меня тоже установились дружеские отношения. Он овдовел три года назад и был отцом шестерых детей. Некоторые из них поддерживали его материально. Почти все они жили неподалеку. В настоящее время Жак ухаживал за одной вдовой, представлявшей собой выгодную партию по местным масштабам: она унаследовала от покойного мужа десять гектаров прекрасной плодородной земли.

Каждый раз, встречая его, я спрашивала, как продвигается его сватовство. Помолчав немного и взвесив свой ответ, он обычно говорил, покачивая головой:

— Вдовы, мадемуазель, странные существа. Никогда не знаешь, как с ними разговаривать.

— Вы правы, Жак, — замечала я.

Я знала, что мое пребывание радует Жака и Мари. Никогда ни мама, ни Эвертон не проявляли к ним ни малейшего интереса. Они ограничивались тем, что отдавали распоряжения. Когда я заговорила с мамой о неверном женихе Мари и о вдовушке Жака, она сперва не поняла, а потом сказала:

— Странная ты, Кэролайн. Как это может тебя интересовать?

— Но это же люди, мама. У них своя жизнь, как у всех. В Лондоне слуги были так далеки от нас, а в этом маленьком хозяйстве мы все ближе. В каком-то смысле так лучше. Это заставляет нас ощущать их присутствие.

Неудачное замечание.

— Ах, Лондон, — вздохнула мама. — Совсем другая жизнь.

И она грустно предалась воспоминаниям.

Вскоре я познакомилась с некоторыми из наших соседей, бывала у садоводов, выращивающих цветы, видела, как из них добывают эссенцию, и узнала, что ее продают парфюмерам. Это было очень интересно. Я увидела целые поля, засаженные цветами, и поразилась, узнав, как много их нужно, чтобы получить флакон духов.

Жасмин издавал восхитительный аромат. Его собирали, как мне говорили, в июле и августе, но в октябре он зацветал вторично и тогда давал самую лучшую эссенцию.

Розы, из которых добывали розовое масло, были необыкновенно хороши.

На цветочной плантации Клэрмонов работало несколько человек из города. Они приезжали на велосипедах рано утром, и я часто видела, как после рабочего дня они отправляются по домам.

Состоялось и мое знакомство с Дюбюсонами. Они оказались очаровательными людьми. Их замок был в самом деле довольно обветшалым. По одному из его дворов бродили куры, как на какой-нибудь ферме. Правда, башенки в форме перечниц придавали ему достойный вид, и Дюбюсоны гордились им не меньше, чем Лэндоверы своим домом, а Трессидоры своим.

Я сидела с месье и мадам Дюбюсон в большой гостиной, пила вино и слушала их рассказы о былом величии. С ними жил их сын с женой, и оба работали с утра до вечера. Время от времени вся семья навещала нас и приглашала к себе. В этих случаях мама надевала одно из своих прелестных платьев, Эвертон долго причесывала ее, и обе делали вид, что готовятся к одному из тех приемов, которые мама так часто посещала в прежние дни.

Стол у Дюбюсонов был превосходный. Месье был не прочь сыграть партию-другую в карты. Особенно, как и мама, он любил пикет, но в эту игру можно играть только вдвоем, поэтому на вечерах у Дюбюсонов чаще всего играли в вист. Я иногда заходила к ним днем, и тогда мы с месье Дюбюсоном играли в пикет или в шахматы, которые он любил еще больше, чем карты. Я познакомилась с этой игрой, когда училась во Франции, и ему нравилось приобщать меня к ее тонкостям.

Несмотря на то, что занятий у меня было достаточно, меня начинало томить беспокойство. Все чаще думала я о Корнуолле; мне очень хотелось знать о судьбе Лэндоверов, о том, как им живется на их скромной ферме. Я написала кузине Мэри, что хотела бы навестить ее. Она ответила радостным письмом: «Когда ты собираешься приехать?»

Я провела с мамой уже три месяца. Наступила осень, моя ностальгия по Корнуоллу все увеличивалась. Я написала кузине Мэри, что приеду в начале октября.

Но когда я сообщила маме о своих планах, то была удивлена ее реакцией.

— Ты хочешь уехать! — воскликнула она. — О, Кэролайн, мне будет тебя недоставать.

— Поверьте, мама, — возразила я, — вы прекрасно без меня обойдетесь.

— Так тебе понравилось у кузины Мэри? — спросила она. — Мне всегда говорили, что она настоящая людоедка.

— Она бывает немного резкой, но когда лучше ее узнаешь, то начинаешь понимать, что она за человек. Я очень к ней привязалась.

— Роберт терпеть ее не мог.

— Это потому, что ей достался тот дом… ее законная собственность.

Т— вое пребывание здесь было для меня такой радостью. — Я промолчала. Посмотрев на маму, я увидела, что у нее по щекам текут слезы.

Эвертон сказала мне:

— Ваша мать совсем затоскует без вас. После вашего приезда ей стало гораздо лучше.

— А до этого была она очень плоха?

— С вами она стала удивительно бодрой.

— Ведь у нее нет настоящей болезни, правда, Эвертон?

— Бывают заболевания духа, мисс Кэролайн. Она тоскует по прежней жизни. Боюсь, что это навсегда.

— Разве та жизнь ее действительно удовлетворяла?

— Она ей нравилась… столько людей вокруг… преклонение мужчин… Это было для нее самое главное.

— Однако она все это оставила.

— Ради капитана. Это было большой ошибкой. Но она не уехала бы, если бы ее не заставили.

На меня снова нахлынуло чувство старой вины: ведь это я по своей беспечности предала ее. Если бы я не встретила на лестнице Роберта Трессидора и не выболтала, что видела, как понесла лошадь, мама продолжала бы жить в Лондоне и до сих пор была бы богатой женщиной. Капитан Кармайкл остался бы в живых и сделал карьеру в армии.

— Но ведь я ничем не могу ей помочь, Эвертон, — вздохнула я, — я только напоминаю о прошлом.

— После вашего приезда, — настаивала Эвертон, — ей стало значительно лучше.

Как и мама, она старалась уговорить меня не уезжать.

— Я говорю Эвертон, что молодежь должна жить собственной жизнью, — сказала мне мама. — От нее не следует ждать жертв. Вот что я все время твержу ей.

Но они надеялись, что я останусь, и мне уже начинало казаться, что в этом и заключается мой долг.

В тиши своей спальни я пыталась себя урезонить. Будь же благоразумна. Здесь ты ничего не можешь сделать. Все зависит от нее самой. Если бы она перестала тосковать по светскому блеску и заинтересовалась той жизнью, которая протекает вокруг, то почувствовала бы себя так же хорошо, как и раньше.

Нет, не буду делать глупостей. Кузина Мэри ждет меня, и я поеду в Корнуолл.

Я послала Оливии несколько писем, описала окружающих меня людей. Она отвечала с неизменной нежностью, говорила, что с нетерпением ждет новых сообщений.

Мари и Жак позабавили ее, а читать о Дюбюсонах и производителях духов ей было очень интересно.

Я упомянула, что собираюсь в Корнуолл к кузине Мэри и на обратном пути из Франции остановлюсь в Лондоне. Может быть, смогу тогда провести несколько дней с ней.

Оливия ответила, что была бы счастлива повидаться со мной.

День моего отъезда приближался, и атмосфера в доме становилась все более тягостной. Мама много времени проводила в постели, и я часто заставала ее в слезах. Все это было очень неприятно.

Мои чемоданы были уложены. Я попрощалась с ближайшими соседями и через два дня должна была отправиться в путь.

Маме я обещала скоро вернуться.

В тот день я прошлась пешком до города и попрощалась со всеми своими новыми друзьями. Вернувшись домой, я умылась и переодевалась к обеду, когда в мою комнату вбежала Мари.

— Мадам нехорошо, — кричала она. — Мадемуазель Эвертон просит вас сразу пройти к ней.

Я поспешила в мамину спальню. Она лежала в постели, глаза ее были закрыты, в лице ни кровинки. Такой я никогда ее не видела.

— Эвертон, что с мамой? — Она обратилась к Мари:

— Попросите Жака немедленно съездить за врачом. — Мы присели у кровати. Мама открыла глаза и увидела меня.

— Кэролайн, — проговорила она слабым голосом. — Ты еще здесь. Слава Богу.

— Да, я здесь, мама. Конечно, я здесь.

— Не… покидай меня.

Эвертон неотрывно смотрела на меня. Мама опять закрыла глаза.

— Как долго она в таком состоянии? — прошептала я.

— Я зашла, чтобы помочь ей одеться к обеду, и застала ее в постели…

— Что это может быть?

— Надеюсь, доктор поторопится, — сказала Эвертон.

Прошло немного времени, и я услышала стук колес на дороге. Вошел невысокий мужчина — типичный сельский врач. Я как-то видела его у Дюбюсонов.

Он осмотрел маму, послушал ее пульс и покачал головой.

— Может быть, она перенесла какое-нибудь потрясение? — спросил он.

Он показался мне слишком осведомленным после такого краткого осмотра, и я усомнилась в его компетентности.

Вместе с Эвертон я вышла вслед за ним из комнаты.

— Она нуждается в отдыхе, — сказал доктор. — В отдыхе и покое. Ей нельзя волноваться, понимаете? Так вы уверены, что ничто не могло ее встревожить?

По правде сказать, — ответила Эвертон, — мисс Трессидор расстроилась из-за того, что мисс Кэролайн собирается нас покинуть.

— А, — с глубокомысленным видом произнес доктор, — вот, значит, как.

— Я приехала навестить маму, — пояснила я, — и мое пребывание подходит к концу.

Он кивнул.

— Она нуждается в уходе, — серьезно сказал доктор. — Я заеду завтра.

Мы проводили его до экипажа.

Эвертон с надеждой посмотрела на меня.

— Не могли бы вы задержаться еще ненадолго? — спросила она. — Пока миссис Трессидор не поправится.

Я не ответила и вернулась к маме. Она была по-прежнему бледна и казалась осунувшейся, но обратила внимание на мое присутствие.

— Кэролайн, — произнесла она слабым голосом.

— Я здесь, мама.

— Останься… останься со мной.

Я мало спала в ту ночь, вспоминая, как мама, совершенно непохожая на себя, лежит на постели. Мне пришло в голову, что она притворилась больной, и эта мысль не покидала меня. И все же уверенности у меня не было. Ее и не могло быть.

Что, если я уеду, а она в самом деле больна и умрет? Может человек умереть от тоски? Дело не в том, что она нуждается во мне — ведь большую часть своей жизни она прекрасно обходилась без меня. Она никогда не проявляла по отношению к Оливии и ко мне той страстной привязанности, которую некоторые матери испыгывают к своим детям. Но с моим приездом ее существование в какой-то мере оживилось, это я понимала. Иногда мы коротали вечера, играя в пикет, а главное, со мной она вела бесконечные разговоры о прошлом.

Меня одолевали сомнения. Ведь это из-за меня муж выгнал ее из дому. Могла я взять на себя ответственность еще и за ее жизнь?

Я так и не заснула до рассвета, потом ненадолго забылась, а когда проснулась, мое решение было принято.

Мне нельзя было уезжать… пока.

Я написала кузине Мэри и Оливии, рассказала им о внезапном заболевании мамы и о том, что мне придется еще некоторое время остаться с ней.

Когда я сказала Эвертон о своем решении, она просто расцвела. Я испытывала облегчение — с колебаниями было покончено.

Я пошла к маме. Эвертон была уже у нее и успела сообщить радостную новость.

— Она теперь быстро поправится, — уверенно провозгласила Эвертон.

— Кэролайн, дорогая моя! — воскликнула мама. — Так… так ты не оставишь меня?

Я сидела у ее постели, держа ее за руку, и чувствовала, будто за мной захлопнулась дверца ловушки.

Мама медленно поправлялась, но некоторое время чувствовала себя очень плохо — хуже, чем когда бы то ни было. Доктор Легран часто навещал ее. Он выглядел на редкость самодовольно. Видно, был убежден, что совершил чудесное исцеление.

Кузина Мэри в ответном письме выразила надежду, что мой приезд к ней откладывается не на слишком долгое время, а Оливия написала, что очень огорчена маминой болезнью и тем, что не увидит меня. Ей очень хотелось бы самой к нам приехать, но тетя Имоджин против. Может быть, через некоторое время это ей удастся.

Я стала подумывать о том, чтобы уехать на Рождество, но при малейшем намеке на это в доме устанавливалась такая мрачная атмосфера, что я решила ни о чем не говорить заранее, а объявить о своем отъезде, когда он будет окончательно решен.

Я не была настолько доверчива, чтобы не понимать совершенно очевидной вещи: мамино нездоровье было в большей степени вызвано ею самой. С другой стороны, ее желания всегда были исключительно сильными; в данном случае разочарование могло послужить причиной болезни.

Мне не хотелось больше ничем обременять свою совесть, но о Корнуолле я думала постоянно, с тоской.

Вот я снова возвращаюсь к своей привычке фантазировать, с упреком говорила я себе. Чем так уж отличается Ланкарнон от этой французской деревушки?

Дни стали короткими, а вечера удлинились. Мы больше не обедали в саду. Мари зажигала масляные лампы, и мы проводили вечерние часы, играя в пикет или просматривая газетные вырезки, которые Эвертон вклеивала в специальный альбом. Это занятие часто вело к печальным воспоминаниям, поэтому я всегда старалась склонить маму к игре в карты.

Я стала задумываться над своей дальнейшей жизнью. Могла бы я найти какую-нибудь работу? Что я умела делать? Чем обычно занимаются молодые девушки из обедневших семей? Они становятся гувернантками или компаньонками. Других вариантов, пожалуй, нет. Я с тоской представляла себе жизнь компаньонки при какой-нибудь даме, похожей на мою мать… Игра в пикет, воспоминания хозяйки о былых развлечениях и победах…

Я места себе не находила, мне хотелось уехать.

Потом пришло письмо от Оливии, которое произвело на меня впечатление разорвавшейся бомбы.

«Дорогая Кэролайн!

Не знаю, как сообщить тебе свою новость, не знаю, как ты ее примешь. Часто я была близка к тому, чтобы рассказать тебе обо всем — и не решалась. Но ведь со временем ты и так все узнаешь.

Я помолвлена и скоро выйду замуж.

В нашем окружении, как ты знаешь, все думали, что этого никогда не случится; тем не менее это произошло, и я могла бы быть очень счастлива, если бы не мысль, что ты можешь меня осудить. О, я не знаю, Кэролайн, что ты обо мне подумаешь, но должна сказать: я люблю его, всегда любила… даже в то время, когда он был обручен с тобой.

Да, это Джереми. Он очень грустил, когда вашу помолвку пришлось расторгнуть, и подробно рассказал мне об этом. Он понимал, однако, что, хотя был страшно увлечен тобой, это не была настоящая любовь. Понимание это пришло к нему вовремя. Он сознавал, что ты еще слишком молода, чтобы разбираться в своих чувствах. Тебе ведь известно, что сначала он обратил внимание на меня, но появилась ты — и он уже видел только тебя. Теперь он действительно любит меня, Кэролайн, знаю, что любит. А я никогда не могла бы быть счастлива без него. Так что мы решили пожениться.

Тетя Имоджин в восторге, но настаивает, чтобы мы выждали год после папиной смерти. Но и потом наша свадьба будет очень скромной.

Надеюсь, Кэролайн, что ты больше не переживаешь и не станешь ненавидеть и презирать меня за это. Но я в самом деле люблю его, любила еще в то время, когда он был помолвлен с тобой.

Он был бы счастлив, если бы ты могла простить его.

Дорогая Кэролайн, постарайся понять нас.

Твоя любящая сестра

Оливия ».

Я была ошеломлена этим письмом.

Какое откровенное бесстыдство! Подлец! Гадина! «Джереми Брендон, — воскликнула я вслух, — как вы могли дойти до такой низости! Вы твердо решили воспользоваться состоянием Роберта Трессидора, не так ли? И если вам не удалось добиться этого с одной сестрой, вы вознамерились действовать через вторую».

Я разразилась горьким, безумным смехом на грани слез.

Потом представила себе, как все могло бы сложиться. Мы жили бы в том домике в Найтсбридже. Я могла бы быть там счастлива, если бы он был другим человеком, таким, каким его рисовало мое воображение.

У меня не было сил никого видеть. Выйдя из дому, я долго бродила по окрестностям. Я боялась разговаривать с людьми, чтобы не выдать свою ярость, горечь, обиду.

Вернувшись домой, я никак не могла успокоиться.

Тогда я села и написала Оливии письмо.

«Как можно быть такой доверчивой? Неужели ты не видишь, что это обыкновенный охотник за приданым? Он не на тебе собирается жениться, а на деньгах твоего отца. Вполне понятно, что он перенес свои чувства на тебя. Сначала он думал, что я унаследую часть этих денег, и безумно влюбился в меня. Он и теперь влюблен, дорогая сестра… но не в тебя, как не был влюблен в меня, а в деньги.

Ради всего святого, Оливия, не губи свою жизнь, не дай себя обмануть этому интригану…»

И так далее, все в таком же духе.

К счастью, я не отправила этого письма.

Вечером мне пришлось рассказать маме о помолвке Оливии. Все равно в свое время ее известили бы о предполагаемом замужестве дочери.

Она не обратила внимания на мое состояние, хотя, как мне кажется, оно должно было бросаться в глаза. Мари спросила, как я себя чувствую. Но мама никогда не замечала того, что не имело к ней прямого отношения.

— Оливия помолвлена, — сказала я.

— Оливия! Наконец! Я уже думала, что ей суждено остаться старой девой. А кто жених?

— Вам никогда не догадаться. Это Джереми Брендон, который был обручен со мной, пока не узнал, что ваш муж не был моим отцом и поэтому ничего мне не оставил. После этого его увлечение мной быстро пошло на убыль, а теперь перенес свои чувства на Оливию, способную обеспечить ему завидное положение.

— Ну что ж, — сказала мама, — по крайней мере, у Оливии будет муж.

Мама! — с упреком воскликнула я. — Как вы можете так говорить?

— Что делать, таково светское общество.

— Если это так, то я не хочу жить по его законам.

— Приходится.

— Не все так считают, и я не желаю иметь ничего общего с субъектами, которые во всем ищут выгоды.

Она вздохнула.

— А что остается делать молодым людям, не обладающим состоянием? Жизнь в бедности не сделала бы тебя счастливой.

— Вы не верите в любовь, мама?

Она помолчала, вспомнив, видимо, красавца-капитана. Но даже его любовь не заменила ей отсутствие денег. Оно заставило ее охладеть к нему гораздо быстрее, чем могло бы сделать появление другой женщины.

— Оливия, наверное, вне себя от радости, — сказала мама. — Бедная девочка, у нее ведь не было больших надежд на замужество. Теперь она чувствует себя счастливой и будет вечно благодарить судьбу за то, что все обернулось именно таким образом.

Меня возмутил такой взгляд на жизнь, и все же… я понимала, что мама права, говоря, что Оливия будет счастлива.

Я живо представила себе, как моя сестра идет по жизни, видя только хорошее и не замечая окружающего зла.

Не могла же я разрушить ее иллюзии?

Вечером, вернувшись в свою комнату, я разорвала написанное сгоряча письмо.

Но я все время чувствовала, что горечь переполняет мое сердце, и возненавидела Джереми в сто раз сильнее, чем раньше.

Дюбюсоны давали званый обед, и мы были в числе приглашенных. Хотя мама и презирала их «маленькие вечеринки», как она выражалась, они вносили оживление в ее монотонное существование, и она готовилась к ним — вернее, Эвертон готовила ее — так же тщательно, как прежде к лондонским приемам.

Сначала они с Эвертон дня два совещались, решая, какой наряд выбрать, а в назначенный день перед маминым уходом в гости несколько часов занимались ее туалетом.

— Мы пригласили только близких друзей, — предупредила мадам Дюбюсон, — соберутся одни соседи. У Клэрмонов сейчас гостит один важный фабрикант духов, и я предложила им привести его с собой.

Когда мы были готовы, я посмотрела на маму: она бьра очень хороша в платье своего любимого розовато-лилового цвета. Нежный, прозрачный румянец и мягкие блестящие волосы подчеркивали ее красоту. Она выглядела почти так же, как в то время, когда жила в Лондоне, и я подумала: раз маленькая вечеринка у Дюбюсонов способна произвести такой эффект, то мама может быть совершенно здорова, если для нее снова откроется доступ в фешенебельное общество.

По настоянию Эвертон я позволила ей причесать себя, и должна сказать, что это ей очень удалось. Расчесав волосы специальной щеткой, она уложила их в высокую прическу. Среди маминых драгоценностей она выбрала изумрудную брошку и приколола ее к моему серому платью. Эвертон прекрасно знала свое дело — это сомнений не вызывало. Дюбюсоны выслали за нами один из своих довольно ветхих экипажей. Я заметила на мамином лице презрительную гримаску, когда она в него садилась, и мне пришлось напомнить ей, что нам оказали большую любезность, поскольку своего экипажа у нас не было. Тем не менее такое же выражение появилось у нее на лице и тогда, когда мы въехали во двор замка и она увидела сидевшую на стене курицу.

Мадам Дюбюсон сердечно приветствовала нас. В гостиной уже сидели доктор Легран и Клэрмоны со своим гостем.

— Мы все между собой знакомы, — сказала мадам Дюбюсон, — за исключением месье Фукара.

Месье Фукар подошел и сдержанно поклонился. На вид ему можно было дать лет пятьдесят с лишним. У него была небольшая эспаньолка и блестящие темные глаза. Его густые волосы казались почти черными, а одет он был с такой элегантностью, что по контрасту сразу становилось заметно отсутствие этого качества у других мужчин.

Месье Фукар был чрезвычайно галантен. Мамина внешность, видимо, поразила его. Он явно не ожидал встретиться с такой утонченностью в этом захолустье. Со мной он был тоже чрезвычайно любезен.

Мадам Дюбюсон предложила нам аперитив и сказала, что скоро подадут обед.

Несомненно, месье Фукар играл здесь роль почетного гостя. Держался он очень внушительно и сразу завладел разговором. За столом он сидел между мамой и мной и обращался, в основном, к нам.

Его пребывание в этой местности, сообщил он, должно быть, увы, очень кратким, и он уже сожалеет об этом. Его глаза остановились на маме. Она, казалось, излучала сияние — именно в таком внимании она нуждалась. Я была рада, что вечер доставляет ей удовольствие.

— Как я понимаю, — заметила мама, — вы очень занятой человек.

Месье Фукар улыбнулся. Его глаза выражали восхищение.

— Это правда, — согласился он. — Мне приходится много ездить, бывать во всех уголках Франции. Да, я занимаюсь парфюмерией. Это очень сложное производство. Тут все дело в носе, сударыни. Вот в этом самом носе. — И он указал на эту, довольно заметную, часть

своего лица. — Почти ребенком я был способен различать тончайшие оттенки запахов, а в раннем возрасте приобрел знания о замечательных духах, которые должны подходить красивым женщинам. Я узнал, что лучшее кедровое дерево растет в горах Атласа в Марокко, а масляная эссенция, которую мы получаем из этого дерева, необходима для придания стойкости аромату… Это фиксатор.

— Как интересно! — воскликнула мама. — Рассказывайте, рассказывайте, прошу вас.

Ему только это и нужно было. Хотя время от времени он обращался и ко мне, было совершенно очевидно, что он увлечен маминой зрелой прелестью.

Я понимала, почему мама всегда находила у мужчин немедленный отклик. Она была безгранично женственна, выглядела хрупкой и беспомощной. Ее большие карие глаза молили о защите. Она притворялась невежественной, наивной, чтобы польстить мужскому чувству превосходства, и они любили ее за это. Кто из мужчин не исполнится сознания собственной значимости, когда к нему обращается такое очаровательное существо?

Сейчас она так смотрела на месье Фукара, будто всю жизнь только и мечтала, как бы познакомиться с производством духов.

Мадам Дюбюсон и Клэрмоны были в восторге от того, что их знатный гость так приятно проводит время.

Стол у Дюбюсонов всегда был превосходный. Даже мама признавала это. Здесь был культ еды. В их манере есть, в явном наслаждении, которое они при этом испытывали, чувствовалось своего рода благоговение. Думаю, однако, что эта черта, общая для всех французов. Я уверена, что и месье Фукар в этом отношении истинный француз, но в тот вечер, казалось, он больше интересовался своей собеседницей, чем подававшимися блюдами.

— Вы должны рассказать нам побольше об этих занимательных вещах, месье Фукар, — уговаривала мама.

— Если вы настаиваете, мадам, — галантно согласился тот.

— Настаиваю, — улыбнулась мама, глядя ка него снизу вверх.

— Мадам невозможно ослушаться!

Но он и сам не хотел ничего лучшего, а теперь, когда говорить о своем деле его побуждала такая элегантная и привлекательная дама, это было особенно приятно.

И он стал рассказывать. Это в самом деле было очень увлекательно. Я узнала много интересного не только о производстве духов, но и о его истории. Месье Фукар был, безусловно, очень компетентен в своей области. Он рассказал нам, какие ароматы употреблялись в древнем Египте, и с сожалением отметил, что в наши дни духами пользуются в значительно меньшей степени.

— Но поверьте, сударыня, мы этим займемся. Кроме того, теперь пренебрегают оформлением. А товар должен выглядеть хорошо, чтобы на него было приятно смотреть, и кто больше всего настаивает на этом, если не дамы? Оформление наших духов производит неотразимое впечатление, привлекает к себе. Что может быть более восхитительно, чем нежное благоухание духов?

Мама засмеялась и приостановила поток его красноречия.

— Для меня вы иногда говорите слишком быстро, месье Фукар. Не забывайте, что ваш язык для меня еще не совсем привычен.

— Никогда еще не слышал, мадам, чтобы на моем языке изъяснялись так очаровательно.

— Вы такой же великий льстец, как и парфюмер!

Она шутливо хлопнула его по руке, что заставило его рассмеяться.

— Хочу попросить вас о большой милости, — сказал он.

— Не уверена, что смогу удовлетворить вашу просьбу, — кокетливо ответила мама.

— Прошу вас, или я буду в отчаянии.

Она наклонилась, приблизив ухо к его губам.

— Разрешите мне прислать вам флакон составленных мной духов, которыми особенно горжусь. Это ландыш.

— Ландыш! — воскликнула я. — Мы называем его лилией долин.

Он произнес английское название, исковеркав его на свой лад.

Маму это очень насмешило.

— Мадам сама похожа на лилию. Именно этот аромат я бы для нее выбрал.

Весь тот вечер прошел под знаком флирта между мамой и месье Фукаром, однако это никого не раздражало. Добросердечным Дюбюсонам было приятно, что их гостям весело. Доктор был так поглощен едой, что больше ничем не интересовался. Что касается Клэрмонов, то они были просто в восторге. Всемогущий месье Фукар внушал им благоговение, и, как я догадалась, они рассчитывали, что он сделает у них большой заказ на эссенцию. Дюбюсоны радовались еще и тому, что гостей не приходится занимать — они сами развлекают друг друга и делают это с большим успехом.

Но больше всех эта ситуация устраивала, по-видимому, маму и месье Фукара.

После обеда мы остались за столом, пробуя то одно, то другое вино. В этом вопросе месье Фукар тоже оказался знатоком, но было очевидно, что по-настоящему его интересовали только духи.

Вечер подошел к концу, что явно огорчило месье Фукара.

Он горячо поблагодарил хозяев. Клэрмоны всем своим видом излучали удовлетворение. Когда месье Фукар узнал, что мы с мамой должны вернуться домой в экипаже Дюбюсонов, он попросил разрешения проводить нас.

Так и поступили, к величайшему удовольствию мамы.

Этот вечер был для нее настоящим триумфом.

Прощаясь, месье Фукар поцеловал руку сначала мне, а потом маме, причем во втором случае проделал это очень медленно. Глядя ей в глаза, он сказал, что вынужден на следующий день уехать в Париж, о чем глубоко сожалеет.

— Может быть, я вернусь сюда, — добавил он, не отпуская ее руки.

— Надеюсь, что это произойдет, — серьезным тоном ответила мама, — Но боюсь, эта деревушка показалась вам слишком скучной после интересных мест, где вы бываете, и людей, с которыми встречаетесь.

— Мадам, — торжественно произнес он, приложив руку к сердцу изящным жестом, долженствующим свидетельствовать о его искренности, — уверяю вас, ни один вечер не доставлял мне такого удовольствия, как сегодняшний.

Эвертон поджидала маму, и их возбужденная беседа доносилась до меня почти до рассвета.

Лежа в постели, я размышляла об этом вечере и о его значении.

Я не смогу долго здесь оставаться, думала я, пора уезжать.

Разговоры о месье Фукаре, умном и обаятельном светском человеке, продолжались еще несколько дней. По словам Клэрмонов, он был одним из самых богатых парфюмеров Франции, широко занимался экспортом духов и владел многочисленными парфюмерными магазинами во всей стране.

Для них было большой честью, что он провел ночь под их кровом. Как удачно, что его пребывание совпало с обедом у Дюбюсонов!

Через день-два хорошее настроение мамы пошло на убыль, но потом прибыл роскошный флакон духов «для самой красивой лилии на свете», и она была счастлива еще несколько дней.

Рождество было не за горами.

Дюбюсоны предложили нам провести этот день с ними, и мы приняли приглашение.

Мама вспоминала, как этот праздник проходил в прошлом, и становилась все грустнее, а я дала себе обещание после Рождества обязательно уехать в Корнуолл. Там я смогу все разумно обсудить с кузиной Мэри и решить, чем мне заняться, чтобы зарабатывать. Мимоходом я подумала о Джеми Макджилле. Может быть, попробовать завести пчел? Можно ли таким способом получать хоть немного денег? На скромную жизнь мне и так хватало, но совсем неплохо было бы несколько увеличить свой доход. В Лондон я не хотела ехать — мне пришлось бы там встретиться с Оливией.

В начале ноября я пошла в город, чтобы купить рождественские подарки. Нужно было что-нибудь преподнести Дюбюсонам, у которых мы проведем день Рождества, а также маме, Эвертон, Мари и Жаку.

Особого выбора товаров в местных лавчонках не было, и я быстро покончила с покупками, после чего зашла в гостиницу, где меня уже хорошо знали. Столики на улице больше не стояли, поэтому я устроилась в общем зале у окна, выходящего в сквер, и попросила принести мне стакан вина.

Пока я пила, в комнату вошел какой-то мужчина и сел недалеко от меня. Его черты показались мне знакомыми, и я внимательно посмотрела на него. Вероятно, все это мне снится, подумала я. Я так часто вспоминала о нем, что сейчас не верила собственным глазам.

Он встал и подошел ко мне. У него были темные волосы, темные глаза, он слегка сутулился. Я чувствовала, как краска заливает мне лицо.

— Простите, — сказал он, — вы англичанка? Я кивнула.

— Вы похожи… Мне кажется, вы… — Я пришла в себя.

— Ведь вы мистер Поль Лэндовер. Я сразу узнала вас.

— А вы мисс Трессидор.

— Совершенно верно.

— Я так рад вас видеть. С тех пор, как мы встречались, прошло столько времени. Вы были тогда маленькой девочкой.

— Мне было четырнадцать лет, и маленькой я себя не считала. Это было четыре года назад.

— Неужели четыре?

— Без всякого сомнения.

— Можно я присяду к вашему столу? — спросил он.

— Прошу вас. Пребывание в Корнуолле — большое событие в моей жизни. Как поживает ваш брат?

— Хорошо, благодарю вас.

— Мы были настоящими друзьями.

— Вы с ним почти одного возраста, он только немного старше. У него все в порядке.

Я хотела расспросить его о Лэндовер Холле, о том, как им живется на ферме, но боялась затронуть больную тему.

— Я закажу еще вина, — сказал он.

Облокотившись на стол, он улыбнулся мне. Я почувствовала, как растет мое возбуждение. Со мной рядом сидел мужчина, который так долго, еще до появления Джереми Брендона, занимал мои мысли. Какое странное совпадение, что он приехал во Францию, да еще именно в то место, где жила я.

— Вы приехали сюда отдыхать? — спросила я.

— Нет. У меня были дела в Париже и в Ницце. Я решил немного поездить по стране, раз уж я здесь. Эти маленькие городки так привлекательны, не правда ли? И с людьми знакомишься гораздо быстрее, чем в больших городах.

— Я гощу у мамы, — сказала я. Он кивнул. — Она теперь живет здесь. Уже несколько лет.

— Вам здесь нравится?

— Жизнь везде интересна.

— Это верно. Как жаль, что не все это понимают.

— Как поживает мисс Трессидор? Она не любит писать письма, поэтому я не так часто получаю от нее известия, как хотелось бы.

— Насколько мне известно, у нее все хорошо.

— Я совсем забыла, что ваши семьи не общаются.

— В этом смысле произошли некоторые изменения. Мы теперь встречаемся гораздо чаще, чем раньше. Мисс Трессидор надеялась, как я слышал, что вы навестите ее.

— Она сама говорила вам об этом?

Он снова кивнул.

— День моего отъезда был уже назначен, но мама неожиданно заболела.

— Мисс Трессидор была очень огорчена.

— Теперь я скоро поеду к ней. А как дела в Лэндовере?

— Там все в порядке.

— Надо полагать, что… — Я не знала, как спросить о том, что меня интересовало, и решила, что лучше об этом не заговаривать. Вместо этого я осведомилась: — А где вы остановились?

— В этой самой гостинице.

— О! Вы давно уже здесь?

— Я приехал вчера.

— И надолго?

— Нет, мне придется скоро уехать.

— Яго, должно быть, уже совсем взрослый? Надеюсь, у него все действительно хорошо.

— Яго всегда сумеет добиться того, что ему нужно.

— Когда я была в Корнуолле, туда приехали… как же их звали? Кажется, Аркрайт.

— Правильно. Они купили Лэндовер Холл.

З— начит, они его все же купили?

Мне хотелось спросить Поля о Гвенни Аркрайт, узнать, что ему известно о нашей с Яго проделке. Интересно, рассказал ли ему Яго о том, что произошло на галерее менестрелей?

— Да, но теперь мы снова там.

— О, я так рада!

— Да, Лэндовер Холл опять наш.

— Какое это, должно быть, для вас облегчение!

Он засмеялся.

— Да, ведь он был нашим домом в течение сотен лет. Поневоле испытываешь к нему привязанность.

— Еще бы. Яго всегда утверждал, что именно вы не дадите ему попасть в чужие руки.

— Он был обо мне слишком высокого мнения.

— А ведь он оказался прав.

— В этом случае… пожалуй. Но расскажите мне теперь о себе. Чем вы занимались все это время?

— После того как я вернулась в Лондон, я вскоре уехала в пансион, а свое образование закончила во Франции.

— У вас, вероятно, безупречное произношение.

— Приличное.

— Сейчас это для вас, должно быть, очень кстати. Вы часто бываете в городе?

— Довольно часто. Мы живем всего в полутора милях отсюда.

— Как поживает ваша мать?

— Она не всегда хорошо себя чувствует.

— Вы разрешите мне навестить вас?

— Прошу вас. Мама будет очень рада. Она любит встречаться с людьми.

— В таком случае, пока я не уеду… если можно.

— Сколько времени думаете вы пробыть здесь?

— Сам еще не знаю. Может быть, неделю, вряд ли дольше.

— Я полагаю, на Рождество вы будете очень заняты.

— Да, в имении всегда много дел в это время. Понимаете, следует соблюдать все старые традиции.

— Ну, конечно.

— Я взглянула на свои часы, приколотые к корсажу платья.

— Вы боитесь, что уже поздно. Разрешите мне проводить вас.

— Наш садовник, старый Жак, ждет меня в своей двуколке.

— Так я отведу вас к нему. А завтра… если позволите, я навещу вас.

— Мы будем очень рады, — ответила я.

Я дала ему адрес и рассказала, как до нас добраться.

Жак начинал уже проявлять признаки нетерпения. Обычно я была более пунктуальной.

Прощаясь, Поль крепко пожал мне руку и внимательно посмотрел на меня.

Я ответила на его взгляд, чувствуя себя гораздо счастливее, чем все последнее время, после получения жестокого письма от Джереми.

Узнав о предполагаемом визите, мама пришла в возбуждение. Поль явился с утра и сидел со мной в саду, пока взволнованная Мари готовила завтрак.

Как принято во Франции, послеполуденная трапеза была у нас основной, хотя мама и считала, что много есть в середине дня некультурно. Для нее поздний обед или ужин был главным светским событием дня.

Как бы то ни было, Поль был приглашен на ленч по-нашему.

Мама приняла его очень благосклонно. Он же, при всей своей учтивости, был с ней несколько сдержан. Он не был месье Фукаром, ее чары не могли покорить его. Почувствовав это, мама сразу сменила тактику и сделала это так ловко, что нельзя было не восхититься. Умение обращаться с мужчинами, приспосабливаться к их вкусам было, несомненно, одним из ее самых ценных светских качеств.

Ее очень интересовала кузина Мэри, о которой она так много слышала, когда была замужем за Робертом Трессидором. Поэтому жизнь в Корнуолле и отношения между двумя домами составляли главную тему разговоров за столом.

— Вы были нездоровы, как я слышал, — участливо сказал Поль.

— Ах, мистер Лэндовер, не стоит говорить о моих скучных недомоганиях, — воскликнула мама и тут же стала подробно их описывать.

Поль сочувственно слушал, потом обратился ко мне:

— Я помню, мисс Трессидор, когда вы гостили в Корнуолле, то много ездили верхом с моим братом. А здесь вы ездите?

— Увы, нет. У меня нет лошади.

— Я думаю, что мог бы нанять лошадей. Если мне это удастся, не согласитесь ли показать мне окрестности?

— С большим удовольствием.

— Кэролайн, дорогая, — вмешалась мама, — ты думаешь, это безопасно?

— Безопасно, мама? На лошади я всегда в полной безопасности.

— Но ведь это будет иностранная лошадь, милочка.

— Лошади не относятся к национальности, как люди, мама. Они более или менее одинаковы во всем мире.

— Все же это чужая страна!

— Я позабочусь о том, чтобы с вашей дочерью ничего не случилось, миссис Трессидор, — заверил ее Поль.

— Не сомневаюсь в этом. Но я буду так беспокоиться!

Я ясно видела ход ее мыслей. Как ни приветствовала она появление посетителей, нарушающих монотонность нашей жизни, мама немного опасалась Поля Лэндовера. Она привыкла рассматривать каждого мужчину, как возможного мужа или возлюбленного, а у Поля, совершенно очевидно, не было никаких планов на ее счет. Следовательно, рассуждала она, предметом его интереса являюсь я. А ей не хотелось, чтобы я уехала к нему, так же как и к кузине Мэри. Все эти предположения отразились в ее глазах.

Она помешала мне уехать в Корнуолл, и я не стала сопротивляться. Но удержать меня от катанья верхом с Полем ей не удастся. Уже предвкушение этой поездки наполняло меня радостью.

— Так вы думаете, — обратилась я к Полю, — что вам удастся нанять лошадей?

— Убежден, — ответил он. — По правде сказать, я уже выяснил это в гостинице. Об одной я успел договориться и думаю, что без труда достану и вторую.

— Надеюсь, это получится.

После ленча мы немного погуляли по окрестностям и встретили месье Дюбюсона, который настоял, чтобы мы зашли в замок попробовать вико, которое его сын привез из Бургундии со своего виноградника. Мадам Дюбюсон радостно приветствовала нас. Эти славные люди сразу заподозрили романтическую историю. Мне было немного неловко, хотя я знала, что они желают мне добра. Они вообще считали, что ухаживать за матерью, которая временами бывает настоящим инвалидом, — не жизнь для молодой девушки, хотя это и является ее долгом. Я познакомила Поля и с Клэрмонами: было неудобно оставлять их в стороне, после того как мы побывали у Дюбю-сонов. Они бьуш очень польщены, рассказывая приезжему англичанину о своих цветах и о производстве эссенции. Иногда Полю было трудно следить за их быстрой и горячей речью, и я с удовольствием ему переводила.

Когда мы уходили, мадам Клэрмон сказала:

— Кстати, месье Фукар собирается приехать на рождественские праздники. Правда, остановится он не у нас, а в городе. Наш дом недостаточно удобен для такой особы, разве что на одну ночь. Ведь он так привык к комфорту.

— Передайте ему, пожалуйста, что я от души рекомендую ему эту гостиницу, — сказал Поль.

Потом мы долго бродили по сельским дорогам, говорили о французской деревне, о Дюбюсонах и Клэрмонах, о различии между нашими народами. Это был волшебный день.

Наконец, я попрощалась с ним. Держа мою руку в своей, он напомнил:

— Так завтра с утра, часам к десяти. Покатаемся, потом найдем какую-нибудь маленькую таверну, где остановимся для ленча. Как вы находите мой план?

— Мне он кажется идеальным.

— Значит, до завтра.

Он отступил на шаг, снял шляпу и поклонился. Я вошла в дом в блаженном состоянии, чувствуя на себе глаза Мари, выглядывавшей из кухонного окошка.

В холле Мари уже ждала меня. Она сказала:

— О, какой представительный господин. И такой высокий… Он напоминает мне моего солдатика.

В ее устах, вероятно, это был величайший комплимент. Позже я услыхала, как она печально напевает: «Куда ушел ты, солдатик мой?»

Было ясно: Поль понравился Жаку и Мари, а также Дюбюсонам и Клэрмонам.

С мамой дело обстояло иначе. Я догадалась, что она обсуждала этот вопрос с Эвертон.

— Так ты поедешь завтра кататься? — спросила она во время ужина.

— Да, мама.

— Я буду очень беспокоиться.

— Надеюсь, что нет. Вы и думать об этом забудете, как только мы отъедем.

— Кэролайн, как ты можешь так говорить!

Она увидела, что я сжала губы с выражением «ослиного упрямства», как она говорила, и поняла, что я твердо решила поехать.

— Он какой-то загадочный, — неожиданно заявила она.

— Загадочный?

— Да, такой темный.

— Вы считаете загадочными всех людей с темными волосами?

— Речь не о волосах, Кэролайн. Я знаю мужчин.

— Да, мама. В этом я не сомневаюсь.

— Мне бы не хотелось, чтобы ты совершила ужасную ошибку.

— Какую именно?

— Необдуманное замужество.

— Мама, прошу вас! Появляется человек, чувствующий себя чужим в чужой стране. Он встречает соотечественницу, знакомую его брата, которую видел несколько лет назад, а вы говорите о замужестве!

— Он показался мне очень настойчивым… когда предложил нанять лошадей.

— Обыкновенный дружеский поступок.

Она печально опустила глаза на тарелку, и мне показалось, что она сейчас заплачет.

Бедная мама, подумала я. Она представляет себе одинокие вечера, когда не с кем будет сыграть партию в пикет, не с кем, кроме Эвертон, поговорить о былых триумфах. А ведь Эвертон намного старше ее. Я же молода, и она боится, что я уеду. Как странно: когда я была ребенком, у нее никогда не было для меня времени; теперь я выросла, и ей не хочется отпускать меня ни на один день.

Потом я вдруг вспомнила. События этого дня вытеснили из моей памяти одну важную новость.

— Я сегодня видела мадам Клэрмон, — сказала я. — По ее словам, месье Фукар приедет сюда на Рождество.

В ее настроении немедленно произошла удивительная перемена.

— В самом деле?

— Да. Он остановится в гостинице.

— Меня это не удивляет. Трудно ожидать, чтобы такой человек, как он, поселился у Клэрмонов.

— Должно быть, — лукаво добавила я, — мы с ним увидимся.

— Вполне возможно, — ответила мама, и я подумала, что она уже перебирает в уме свой гардероб.

Мои слова произвели желаемый эффект — о моей поездке больше не было сказано ни слова.

Я надолго запомнила тот день.

Солнце ярко светило, несмотря на довольно резкий ветер. Мне было приятно снова надеть костюм для верховой езды.

Перед тем как уехать, я зашла попрощаться с мамой.

Она сидела в постели и маленькими глотками пила горячий шоколад, который Эвертон приносила ей каждое утро, совсем как в Англии. Эвертон, присев рядом на стуле, составляла список нарядов.

Рождественский гардероб, без сомнения!

Как удачно, что месье Фукар спас положение, и все теперь пойдет более гладко! Я поехала бы в любом случае, но насколько приятнее было добиться этого, не огорчая маму.

Я поцеловала ее, а она рассеянно сказала:

— Желаю хорошо провести время.

Поль ждал меня во дворе с лошадьми.

— Эта гнедая кобылка для вас, — сказал он. — Чуточку резвая, но я объяснил владельцу, что вы хорошая наездница.

— Славная лошадка, — одобрила я.

— Вы знаете местность, поэтому вам решать, куда мы поедем.

— Я знакома только с ближайшими окрестностями, до сих пор у меня не было возможности проехать подальше. Если хотите, поедем в горы.

— Это будет интересно.

Какой радостью для меня было очутиться в седле! Должна признать, что присутствие моего спутника сыграло значительную роль в удовольствии, которое я испытывала. Мне показалось, что осуществляется одна из моих фантазий. Может быть, он и не совсем походил на того рыцаря в сияющих доспехах, которого рисовало мое юное воображение, все равно это был Поль Лэндовер, герой моих девичьих грез.

Он рассказывал о Корнуолле, как когда-то Яго говорил о поместье, а также о Трессидор Мэноре. Но мы больше молчали: дорога была такой узкой, что нам часто приходилось ехать друг за другом.

Мало-помалу мы доехали до предгорья и остановились, чтобы полюбоваться на открывшуюся перед нами картину. По другую сторону Приморских Альп находилось чудесное Средиземное море.

— Воздух здесь как вино, — сказал Поль. — Это мне напоминает, что нам пора поискать какую-нибудь таверну. Хотите есть?

— Начинаю понемногу, — ответила я.

Н— ам придется подняться наверх. Хозяйка моей гостиницы рекомендовала мне таверну «Золотое яблоко», которую, по ее словам, нетрудно найти. Она утверждает, что нигде не ела такого вкусного пирога из ягод особого сорта терновника, и взяла с меня торжественное обещание, что я попробую его. Я ни за что не решусь изменить своему слову.

— Значит, разыскать «Золотое яблоко» для нас вопрос чести. Интересно, почему эту гостиницу так назвали? Вероятно, из-за золотого яблока, которое Парис дал Афродите как самой красивой из женщин. Но какими путями этот миф добрался сюда?

— Боюсь, — заметил Поль, — что это одна из тех загадок, которые нам никогда не разгадать.

Расстилавшийся перед нами пейзаж поражал своим величием. Горам не видно было конца, темные ущелья сменялись серебристыми водопадами, а по склонам стекали ручьи.

— Надеюсь, у наших лошадей крепкие ноги, — сказал Поль.

— Им, должно быть, не раз приходилось бывать в горах.

— Уже довольно поздно.

— Да, пора завтракать. Скоро мы найдем наше «Золотое яблоко»?

Мы набрели на него совершенно неожиданно. Белый домик, прилепившийся к склону горы, блестел на солнце. Напротив открывался горный проход, позволявший разглядеть сверкнувшую полоску моря.

Мы оставили наших лошадей в конюшне, поручив их заботам конюха, и вошли в просторную столовую.

Нам оказали радушный прием, особенно когда Поль сказал, что хозяйка гостиницы, где он остановился, рекомендовала ему «Золотое яблоко».

— Она очень хвалила ваш пирог с терном, — добавил он. — Надеюсь, нам удастся его попробовать.

Мадам была крупная полная женщина, и я скоро поняла, что благоговейное отношение к пище, характерное для ее нации, свойственно ей в высочайшей степени. Подперев кулаками бока, она так и заколыхалась от смеха.

— Поверьте, господа, — изрекла она, — я умею готовить замечательные кушанья… — Она приложила кончики пальцев к губам и поцеловала их в знак восхищения своими достижения в области кулинарного искусства. — Мои лангусты великолепны… как и креветки… и жареная телятина… и пирожки, каких вам еще не приходилось видеть… Однако в первую очередь мне всегда заказывают пирог с терном.

— Должно быть, очень лестно, мадам, — заметила я, — заслужить такую известность.

Она пожала плечами и с сияющими глазами перечислила все, чем собиралась потчевать нас.

Принесли суп. Не знаю, из чего он был сделан, но вкус у него был восхитительный. Правда, я находилась в состоянии эйфории, и любое кушанье, вероятно, показалось бы мне амброзией.

Всему причиной горный воздух, сказала я себе, горный воздух и… Поль Лэндовер.

Я пытливо посмотрела на него. Мама сказала, что у него темная, таинственная внешность. Что-то в этом было. Я не знала его так хорошо, как Яго… или Джереми. Впрочем, знала ли я Джереми? Ведь его возмутительное письмо вызвало у меня не только боль, но и изумление.

Нет, Джереми я не знала — была слишком легковерной. Но я постепенно менялась. Раньше я подумала бы: раз мама хочет, чтобы я оставалась с ней, значит, она любит меня, а сейчас ясно видела, что мое присутствие просто помогает ей бороться со скукой. Если бы мои функции мог выполнять кто-нибудь другой, она и не подумала бы задерживать меня.

Теперь я была лучше подготовлена к неожиданностям в поведении людей. В Поле, действительно, было что-то загадочное, таинственное. Мне очень хотелось узнать, в чем оно заключалось. Меня волновала мысль, что со временем все это мне откроется.

За супом последовала телятина, приготовленная совершенно особым способом. Она была необыкновенно вкусна, а вино, которое до того как разлить по бокалам, с гордостью дали попробовать Полю, оказалось нектаром.

— У меня не останется места, — пожаловалась я, — для прославленного пирога.

Наконец его принесли. Мадам сообщила нам, что во время сезона одна из ее служанок в течение нескольких недель занимается исключительно заготовкой консервированных ягод терновника на весь год.

К пирогу была подана сладкая подливка, и мы оба нашли, что он оправдал свою репутацию.

Поль заметил, что я считаю косточки, оставшиеся на тарелке, и это его позабавило.

— А, вы гадаете, — сказал он, — значит, дело серьезное. Вы не откроете мне свою судьбу?

— Здесь восемь косточек. Они показывают, за кого я выйду замуж. Вот так: богач, бедняк, нищий, вор.

— Косточек слишком много.

Вовсе нет. Просто нужно все повторить. Ьогач, бедняк, нищий, вор. Боже мой! Я предназначена вору. Мне это совсем не нравится. Попробую другое гадание. И я продекламировала:

«Любит — Не любит. Жених — Не жених. Замуж пора — Жених со двора. Он бы и рад, Да не велят».

— Одна косточка оказалась лишней, — засмеялся Поль.

— Так я начну сначала. Вышло любит… Это уже лучше. Но если он окажется вором, то такое будущее не сделает меня счастливой.

— Вы заслуживаете счастья, — серьезно сказал Поль. — Мне кажется, вы из тех людей, кто умеет быть счастливым и делать счастливыми других.

— Какая восхитительная оценка моего характера. Не могу только понять, как вам удалось так хорошо меня узнать за такой короткий срок.

— Некоторые вещи знаешь… инстинктивно.

Я начинаю влюбляться в него, призналась я себе. Какая же я глупая. Совсем недавно я перенесла горькое разочарование и поклялась никогда больше не подвергать себя такому риску. И вот я снова на пути к этому. О, но ведь Джереми я никогда по-настоящему не любила, это было простое увлечение, а сейчас я испытываю совершенно новое чувство. Кроме того, разве не была я всегда влюблена в Поля Лэндовера?

Он пристально посмотрел на меня.

— У вас удивительно яркие зеленые глаза.

— Знаю.

— Они сверкают, как изумруды.

— Очень лестное сравнение. У нас была кухарка, которая как-то сказала: «Голубые глаза хороши, карие как пирог с вишнями (по ее мнению, вероятно, это означало, что они тоже красивы), а вот зеленый глаз — завидущий». Ее слова, если не ошибаюсь, были вызваны тем, что я похитила с кухонного стола какое-то лакомство: в раннем возрасте это со мной случалось.

— Это вас характеризует, как зеленоглазое чудовище.

— Шекспир так определяет ревность.

— А вы ревнивы?

— Мне кажется, это возможно.

— Что ж, это естественное чувство.

— Боюсь, что в определенных обстоятельствах я стала бы настоящим демоном.

— Представляю себе, как сверкали бы тогда эти глаза. Как у Медузы Горгоны.

— Еще одно сравнение из мифологии. Все началось с золотого яблока.

— Как вы себя чувствуете сейчас?

— Ужасно наевшейся.

— Так же и я. Надеюсь, лошадей они не закормили, как нас, в противном случае они будут слишком сытыми, чтобы передвигаться.

— А вы сейчас именно в таком состоянии? — Он кивнул.

— Я хотел бы остаться здесь надолго.

— В горах так прекрасно.

— Они настолько хороши, что внушают благоговейный страх. Я рад, что встретил вас, и расскажу обо всем мисс Трессидор. Что мне передать ей относительно вашего приезда? Когда вы думаете навестить ее?

— Скоро. Сразу после Рождества.

— Как вы думаете, ваша мать не попытается помешать вам приехать в Корнуолл?

— Ей здесь очень трудно. Она тоскует по прежней жизни. Наверное, я немного помогаю ей переносить одиночество.

Он улыбнулся и продолжал смотреть на меня изучающим взглядом.

Вошла хозяйка. Мы сказали, что ее пирог превзошел все наши ожидания, а они были немалыми. В дальнейшем мы будем везде превозносить его высокие качества.

Она была очень довольна и посоветовала нам ехать не спеша и хорошенько насмотреться на окружающую природу.

— Если проехать вперед всего полмили, перед вами откроется замечательный вид. Это красивейшая местность, и ущелье оттуда хорошо видно.

Мы прошли к конюшне.

— Не следует забывать, — предупредил Поль, — что здесь рано темнеет. Увы, боюсь, что нам нужно сразу направиться в сторону дома. Этот чудесный день подходит к концу.

Некоторое время мы ехали молча. Дорога была неровной, то поднималась, то опускалась, на пути было много камней, поэтому ехать приходилось очень осторожно. Вдвоем мы не помещались на узкой тропе, и Поль ехал впереди.

Я так и не поняла, что произошло. Должно быть, моя лошадь споткнулась о камень — во всяком случае, неожиданно для меня она шагнула в сторону. Миг назад я спокойно следовала за Полем, как вдруг вылетела из седла. Я вскрикнула, почувствовав, что падаю, и тут же потеряла сознание.

Как будто издалека до меня донесся голос, звавший меня по имени.

— Кэролайн… Кэролайн… О, Боже, Кэролайн…

Около меня на коленях стоял Поль. Его губы коснулись моего лба. Я открыла глаза и увидела его лицо рядом со своим.

— Кэролайн… Вам больно?… Кэролайн…

В этот миг я не испытывала ничего, кроме счастья. Он с такой нежностью произносил мое имя, в его голосе звучало такое беспокойство. И он поцеловал меня — поцеловал меня!

— Что… со мной? — спросила я.

— Вы упали.

— Я… я не понимаю…

— Мы сейчас в горах. Я не видел, что произошло, я ехал впереди… Как вы себя чувствуете? Вы не могли сильно ушибиться, мы ехали спокойным шагом. Попробуйте встать.

Осторожно поддерживая меня, он помог мне подняться на ноги.

— Ну как?

— Кажется… все в порядке…

— Хорошо, — произнес он с облегчением. — Не думаю, что у вас что-нибудь сломано.

Я схватила его за руку, почувствовав головокружение. Горы закачались передо мной.

— Вы ударились головой, но ваша шляпа спасла вас. Не думаю, что вам можно сейчас ехать верхом.

Только теперь я начала понимать, что случилось, и моим первым чувством был стыд. Я гордилась своим умением ездить верхом, и вот свалилась, хотя мы двигались шагом.

— Я отвезу вас обратно в таверну, — сказал Поль.

— Но ведь нужно ехать домой. Скоро стемнеет.

— Нет, — решительно прервал он меня. — Такая дальняя поездка для вас сейчас опасна. Думаю, вы не сильно пострадали, но никогда нельзя быть уверенным. Я отвезу вас обратно и пошлю за врачом. Не беспокойтесь, мы известим вашу мать.

— Я уверена, что со мной все в порядке.

— И я в этом уверен, но рисковать не собираюсь.

— Вы, наверно, считаете меня никудышной наездницей, но я в самом деле хорошо умею ездить.

— Знаю. — Он поднял меня и усадил на свою лошадь. — Вот так. А теперь поедем обратно. Скоро будем там.

Ведя обеих лошадей под уздцы, он отвел их обратно к «Золотому яблоку».

Хозяйка очень встревожилась. Да, у них есть две комнаты на случай, если приезжие захотят остановиться. Конечно, она может послать за доктором и отправить одного из конюхов с запиской к матери мадемуазель.

— Я чувствую себя так глупо.

— А вы посмотрите на происшествие с другой точки зрения. Благодаря ему мы можем еще немного побыть в этом славном месте.

Он действовал на меня успокаивающе. Под его влиянием мне удалось отбросить беспокойство о маминой реакции на случившееся. Мои ушибы причиняли мне легкую боль, голова немного кружилась, но я действительно ничего не сломала, что и подтвердил приехавший врач. Он оставил мне мазь от ушибов и снотворное, которое я должна была принять, если не смогу уснуть. Он предупредил, что утром я буду чувствовать себя немного разбитой, но это скоро пройдет. Однако, по его словам, я нуждалась в покое, чтобы окончательно избавиться от последствий шока.

Нам отвели две очень милые комнаты с видом на горы. Застекленные двери обеих выходили на общий балкон.

Совсем стемнело. Зажгли масляные лампы. За окном, в слабом свете полумесяца пейзаж казался чем-то потусторонним. Воздух был свежим, бодрящим, и хозяйка предусмотрительно принесла мне дополнительные одеяла. Мне без них не обойтись, сказала она, так как ночи в горах бывают очень холодными.

Я ясно помню каждое мгновение этого странного вечера.

Мы с Полем поужинали в моей комнате. Нам подали суп и холодных цыплят с чудесным салатом. Потом мы сами спросили, не осталось ли от обеда знаменитого пирога.

Бросив взгляд на косточки у меня на тарелке, Поль осведомился:

— Что вам выпало на этот раз?

Косточек было шесть.

— Бедняк, — ответила я. — Мои шансы повысились по сравнению с прошлым разом. Что касается второго гадания, то все не так уж хорошо складывается. В тот раз он любил меня, а теперь «не велят».

— Прошло всего несколько часов, а ваша судьба так изменилась. По-моему, это невозможно. А вы как думаете?

— Мне кажется, в жизни все возможно.

Он внимательно посмотрел на меня и ничего не сказал.

Возвратился конюх, ездивший к маме. Он передал ей записку и постарался убедить, что со мной ничего страшного не случилось и я завтра же вернусь.

Доктор был прав, говоря, что некоторые ушибы окажутся болезненными. Кроме того, я все еще ощущала легкое головокружение, хотя и не была уверена, что это следствие падения. Может быть, причина была совсем другая?

Я все вспоминала тот момент, когда начала приходить в себя и совсем рядом увидела лицо Поля. Я продолжала чувствовать прикосновение его губ к своему лбу и подумала: счастье все-таки возможно. Меня теперь радовало предательство Джереми Брендона. Об этом не стоило сожалеть — совсем напротив.

Я чувствовала себя восхитительно свободной для счастья.

И я была счастлива в тот вечер. Как удивительно, размышляла я, что из неприятности может родиться такая радость. Если бы я не упала с лошади, то сейчас играла бы с мамой в пикет или слушала, что она предполагает надеть на Рождество. Надеясь на продолжение флирта с месье Фукаром, она уже забыла, должно быть, о своих страхах, связанных с моим возможным замужеством.

Итак, мы с Полем сидели при свете лампы и беседовали. Я многое рассказала ему о себе, о дне золотого юбилея, который мы провели на площади Ватерлоо, и о последствиях этого. Кажется, он знал уже — может быть, от кузины Мэри — что я не была дочерью Роберта Трессидора. По-видимому, враждебность между двумя семьями значительно ослабела. Я колебалась, не зная, говорить ли ему о Джереми Брендоне, но сама не заметила, как и об этом рассказала.

В действительности, ему были нужны только деньги, которые, как он предполагал, я должна была унаследовать. Узнав, что денег не будет — он поспешил от меня отказаться.

— Понимаю, — кивнул он. — Может быть, это и к лучшему, что вы вовремя все выяснили.

— Я и сама теперь так думаю. Но пережить такое предательство очень мучительно. Сейчас он собирается жениться на моей сестре. Я часто спрашиваю себя, должна ли я что-нибудь предпринять.

— А ей хочется выйти за него замуж?

— О да… очень хочется. Она влюбилась в него еще до того, как я с ним познакомилась. В свое время я этого не поняла, хотя и догадывалась, что она к кому-то неравнодушна. Оказалось, что это был он. Мне хотелось бы убедить ее, что не следует за него выходить.

— Это сознание не принесло бы ей радости.

— Верно, но он женится на ней из-за ее денег.

— Однако ей хочется за него выйти.

— Да, очень. С другой стороны, ведь он ее обманывает. Я прекрасно представляю себе, как он действует… Говорит ей, как сильно он ее любит… Уговаривает выйти за него замуж, объясняет, что на самом деле любил ее все время… даже когда был помолвлен со мной. Боюсь, что я поступаю неправильно, ничего не говоря ей. По мнению мамы, его поведение в порядке вещей. В мире, в котором она вращалась, оно считается нормальным.

— Думаю, что не только в том мире.

— Это вызывает у меня презрение.

В комнате стало тихо. Слышно было журчание воды, стекающей по склону горы.

Неожиданно для себя я спросила:

— Как вы думаете, должна я предупредить Оливию?

Он покачал головой.

— Дайте ей возможность быть счастливой. Она этого хочет. И он этого хочет. Она знает, что он был вашим женихом. Ничего нового сообщить ей вы не можете. Должно быть, для вас это было тяжелым испытанием.

— О, теперь уже все позади.

— Меня это радует.

Он дотянулся до моей руки и пожал ее.

— Меня радует и то, что вы не очень сильно пострадали от падения, — продолжал он.

— Когда я обернулся и увидел вас на земле… не могу описать, что я почувствовал.

Я засмеялась счастливым смехом.

— Мне пришло в голову, что неприятные происшествия имеют иногда самые счастливые последствия.

— Вы имеете в виду, что здесь так хорошо? Вам это доставляет удовольствие?

— Огромное… Подобного удовольствия я давно уже не испытывала.

— Знаете. — заметил он, — то же самое я могу сказать и о себе.

Мы улыбнулись друг другу, и между нами, как мне показалось, возникло какое-то понимание, какая-то симпатическая связь.

Пусть это длится вечно, пожелала я.

Мы сидели молча, и это было так же чудесно, как и разговаривать. Бой часов разорвал тишину — было уже одиннадцать.

— Доктор сказал, что вы должны рано лечь в постель, — напомнил Поль. — Боюсь, я забыл о времени.

— Я тоже. Но не может быть, что так поздно.

— К сожалению, это так. Вам пора спать. Уверен, что утром вы будете в полном порядке.

— Какая здесь тишина! В горах все так необычно.

— Вам не жутко?

Я энергично покачала головой.

— Во всяком случае, бояться здесь нечего. Я рядом… Спите спокойно.

— Спокойной ночи, — ответила я.

Он неожиданно наклонился и поцеловал меня в лоб, как и в тот раз, когда, лежа на земле, я начала приходить в сознание.

Я улыбнулась ему. На миг мне показалось, что он хочет что-то сказать, но он, видимо, передумал и вышел из комнаты.

Я знала, что мне нелегко будет уснуть, и не была уверена, что стремлюсь к этому. Мне хотелось спокойно лежать, смотреть из окна на горы и заново переживать каждую минуту этого необыкновенного дня.

Если бы я не упала с лошади, я не была бы сейчас здесь. Если бы Джереми не бросил меня, этот день никогда бы не наступил. Может быть, в самом деле, нет худа без добра. Это была утешительная мысль.

Была я влюблена? Возможно. Но не следует забывать, что мои чувства легко воспламенялись. В свое время я обожала капитана Кармайкла. Потом появился Джереми, и я с готовностью влюбилась в него. А еще до него моим героем стал Поль Лзндовер. С тех пор я постоянно мечтала о нем… кроме того периода, когда моими мыслями завладел Джереми.

Могла я доверять своим чувствам? Более опытные люди сказали бы, вероятно, что я для этого слишком молода и не знаю жизни.

Но в одном я не сомневалась: то, что я испытывала, было счастьем. Я поеду в Корнуолл и часто буду видеть Поля. Наши отношения укрепятся — я буду счастлива.

Я задремала, но скоро, вздрогнув, проснулась, чувствуя на себе чей-то взгляд. Я продолжала лежать тихо, полуоткрыв глаза, мое сердце неистово билось. Лунный свет заливал комнату, а за застекленной дверью появилась тень.

Это Поль, подумала я, он смотрит на меня. Он не должен догадаться, что я не сплю. Что случилось бы, если бы он это понял? Его рука была на ручке двери. Он сейчас войдет…

Мне очень этого хотелось. Мне даже казалось, что я внушаю ему желание войти.

Но я продолжала лежать с полузакрытыми глазами, делая вид, что сплю.

А он все стоял и не двигался.

Я подавила побуждение позвать его. Разве можно было дать ему войти в мою комнату в ночное время? Это означало бы только одно.

Я не должна… Но мне хотелось, чтобы он вошел.

Я слышала, как громко стучит мое сердце, крепче закрыла, глаза… и ждала.

Потом почувствовала, что тень исчезла, и взглянула на дверь. Его уже не было.

Я мало спала в ту ночь, но мое падение не имело к этому отношения.

Утром он ничего не сказал о ночном инциденте, только спросил, как я спала.

— С перерывами, — ответила я. . Он кивнул.

— После такого потрясения, это не удивительно.

Мне хотелось спросить у него: «Почему прошлой ночью вы стояли за моей дверью?» Но я не спросила, а он выглядел совсем другим при утреннем свете. Вчерашней близости уже не было, он казался почти отчужденным.

— После завтрака мы должны сразу же выехать. Ваша мать будет беспокоиться. Вы не боитесь ехать на гнедой?

— Нисколько. Это произошло по моей неосторожности, следовало быть более внимательной. Бедное животное измучилось на этой каменистой тропинке.

— Да, вы слишком хорошая наездница для того, чтобы вам помешал какой-то осколок.

Мы позавтракали, как принято во Франции: кофе с булочками, маслом и медом. Я чувствовала себя нормально, за исключением легкой скованности в движениях.

Он посмотрел на меня немного озабоченно.

— А головокружение совсем прошло? — Я кивнула.

— Ваши ушибы будут еще некоторое время напоминать вам о случившемся.

— Я буду помнить об этом и после.

— Мы оба этого дня не забудем, правда?

— Так вы тоже будете помнить?

— Конечно.

Он поехал вперед, так как дорога стала слишком узкой для двоих. Вскоре горы остались позади.

Когда мы приехали, Эвертон вышла к нам навстречу.

— Госпожа так беспокоилась, — сказала она.

— Разве вы не получили моей записки? Конюх из таверны…

— Да, да, — подтвердила Эвертон, — но ваша мать очень расстроилась.

— Мисс Трессидор тоже была расстроена, — вставил Поль.

Он спрыгнул на землю и помог мне спуститься.

— Если хотите, я подожду и поговорю с вашей матерью? — спросил он.

Я покачала головой.

— Нет. Лучше мне войти к ней одной.

— В таком случае, до свидания.

Прощаясь, он заглянул мне в лицо с каким-то непроницаемым выражением.

И уехал.

Мама сидела в постели. На ночном столике стояла пустая чашка из-под шоколада.

— Кэролайн! Дитя мое! Я так тревожилась.

— Я надеялась, что моя записка все вам объяснит.

— Мое дорогое дитя, так задержаться… с этим человеком!

— Это был несчастный случай, мама.

— Да, так мне и сообщили…

— Вы хотите сказать, что сомневаетесь в этом? Я покажу вам свои ушибы.

Интересно, подумала я, какие сказки рассказывала она своему мужу, уходя на свидание? Я начинала относиться к маме с большой долей критицизма. Это все нервы, сказала я себе, последствия шока. Но мои мысли были заняты не падением. Я думала о Поле, о том, как он стоял за моей дверью. Я была уверена, что он боролся со своей совестью и она помешала ему войти. Чтобы он почувствовал, узнав, что я тоже хотела этого? Я была еще очень наивна, многого не понимала и, без сомнения, не замедлила бы выдать ему свои чувства.

Мама продолжала говорить:

— Что будут думать люди? Эвертон, Мари, Жак, Дюбюсоны… все.

— Эвертон будет думать то, что вы скажете ей, а Мари и Жак то, что скажу им я, Дюбюсоны и Клэрмоны неспособны плохо подумать ни о ком. Что касается всех остальных — «Пусть будет стыдно тому, кто плохо об этом подумает».

— Твое вечное умничанье. Оливия совсем иначе вела себя.

— Прошу вас, мама, — сказала я. — Я очень устала. Ведь я упала с лошади, а теперь хотела бы пойти к себе и отдохнуть. Я зашла к вам только сказать, что я вернулась.

— А где мистер Лэндовер?

— Он уехал, чтобы отвести лошадей.

— Ну, что ж, надеюсь, никто его не видел, а слуги сплетничать не будут.

— Мне все равно, если и будут, мама. Я рассказала вам, что произошло, а если люди этому не поверят, тем хуже для них.

— Ты становишься таким диктатором, Кэролайн, — сказала мама.

— Может быть, я здесь уже слишком долго, — парировала я, — и вы хотели бы, чтобы я уехала?

Ее лицо сморщилось.

— Как ты можешь так говорить? Ведь ты знаешь, что я против твоего отъезда. При одной мысли о нем, я просто заболеваю.

— В таком случае, — холодно заметила я, — не заставляйте меня стремиться уехать, мама.

Она удивленно посмотрела на меня и медленно произнесла:

— Ты делаешься очень жесткой, Кэролайн.

Я подумала: «Да, мне и самой так кажется».

В тот же день после полудня Поль зашел повидаться со мной.

Я была рада, что никого поблизости не оказалось. Мари поехала с Жаком в город, чтобы купить кое-какие припасы, мама отдыхала, Эвертон, должно быть, тоже.

Я услышала стук копыт, вышла на крыльцо и увидела, как он спускается с лошади.

Его первые слова были:

— Как вы себя чувствуете?

— Совсем хорошо.

— Это точно? Никаких последствий падения?

— Никаких, кроме легких ушибов, но это и так было известно.

— Для меня это такое облегчение. А сейчас я пришел попрощаться. Завтра я уезжаю.

— О! — Мне кажется, мое разочарование было написано у меня на лице. — Пойдемте лучше в сад. На солнце совсем тепло.

Мы спустились в сад.

— Я не предполагал, что мне придется так поспешно уехать, — объяснил Поль, — и надеялся, что нам удастся совершить еще не одну экскурсию в горы.

— С более удачными результатами, — добавила я, стараясь говорить беззаботно.

— Это было настоящее приключение, правда?

— У вас не было неприятностей из-за задержки лошадей?

— Нет. Владелец сказал, что в горах всякое может приключиться с людьми непривычными. Могу я передать мисс Трессидор, что вы скоро приедете?

— Скажите ей, что я очень хочу приехать. Ведь вы знаете, я совсем уже была готова в тот раз, но мне помешала болезнь мамы.

— И вы боитесь, что она снова может заболеть, если вы решите ехать? — Он внезапно замолчал. — Вероятно, я не должен был говорить этого. Но вам не следует оставаться здесь слишком долго, поверьте.

— Очень трудно знать, что следует делать, а чего не следует. Но со временем я разберусь.

— Я скажу мисс Трессидор, что вам очень хочется навестить ее и что вы приедете, как только это будет возможно. Могу я передать ей это от вас?

— Да, пожалуйста.

— Я буду с нетерпением ждать новой встречи с вами.

— Это и мне будет приятно.

— Мне хотелось бы остаться здесь подольше.

Мы молча прошли к скамейке у каменной стены и сели.

— В котором часу вы уезжаете? — спросила я.

— На рассвете. Это такое долгое путешествие. Поезд довезет меня только до Парижа, там мне придется сделать пересадку, потом пересечь канал и снова сесть на поезд до Корнуолла.

Мы опять помолчали. Мне показалось, что Поль хочет что-то сказать и собирается с силами.

— Выпьете чаю? — предложила я. — Мама сейчас отдыхает, как обычно, в это время. В четыре часа Эвертон отнесет ей чай.

— Нет… нет, благодарю. Я зашел только повидаться с вами. Не мог уехать вот так, не попрощавшись.

— Ну, конечно. Спасибо, что подумали обо мне.

— Но ведь вы знаете, что я думаю о вас! Все последние годы я вспоминал девочку с распущенными темными волосами и зелеными глазами. Вы не очень изменились с тех пор. А помните нашу первую встречу?

— Да. В поезде. Вы обнаружили мое имя на моем дорожном несессере.

Он засмеялся.

— Вас охраняла такая почтенная дама.

— Она до сих пор охраняет мою сестру и останется, должно быть, при ней до самого ее замужества.

— Но вы сбежали от своих опекунов.

— Да. Жизнь иногда вознаграждает за причиненное ей самой зло.

— Мне кажется, вы должны ценить свободу.

— Это верно. Я ее очень ценю.

— Вы совсем не соблюдаете условностей.

— Некоторые условности упрощают жизнь, и я их одобряю. Но есть среди них и совершенно бесполезные — те просто ограничивают свободу.

Он задумчиво посмотрел на меня.

— Вы очень умны.

Это заставило меня рассмеяться.

— Если вы говорите серьезно, то позвольте вам сказать, что вы единственный человек, кто так думает.

— Я сказал это вполне серьезно, — подтвердил он.

Мне показалось, что он вот-вот сообщит мне что-то очень важное, и я напряженно ждала. Но этот момент прошел, и он промолчал.

Подул холодный ветер, и я вздрогнула.

— Вам холодно, — сказал он. — Вы не должны больше оставаться в саду.

— Зайдем в дом.

— Спасибо, но я не могу, у меня еще остались кое-какие дела. Я хотел только попрощаться.

Меня охватила тоска. Когда я снова увижу его? Если ему захочется увидеть меня, может быть, он сам приедет сюда.

Он повернулся, чтобы заглянуть мне в лицо.

— Нужно идти.

Я кивнула.

— Никогда не забуду нашей поездки, — продолжал он. — Горы были так красивы, правда? Мне казалось, что мы совсем одни… вдали от всего мира. Было и у вас такое чувство?

— Было.

— Я чувствовал… впрочем, неважно. Я буду помнить все… вашу комнату, балкон… и пирог с терном… что вы говорили, когда считали косточки?

— Богач, бедняк…

— Нет, второе гадание.

— О… «Любит — Не любит. Жених — Не жених. Замуж пора — Жених со двора. Он бы и рад, Да не велят».

— Да, я это имел в виду.

— Подумать только, вы запомнили.

— И всегда буду помнить.

— Как жаль, что я по собственной глупости упала с этой милой лошадки.

— Зато мы дольше пробыли в горах. Вы сами сказали, что жизнь иногда вознаграждает нас за причиненное зло. Кэролайн… Можно я отброшу мисс? Это нелепо после.. после…

— Нашего приключения в горах.

— Вы приедете в Корнуолл?

— Как только смогу.

— Вы должны приехать. Нельзя, чтобы злоупотребляли вашей добротой. Это несправедливо. О, забудьте, что я это сказал. Просто буду надеяться, что вы приедете.

— Приеду, — пообещала я.

— Скоро?

И я опять повторила за ним:

— Скоро.

Поль пристально посмотрел на меня.

— Мне нужно сказать вам так много.

— Скажите.

Он покачал головой.

— Не сейчас. Сейчас не успею.

— Вы так спешите?

— Мне нужно идти.

Я протянула ему руку. Он поцеловал ее.

— До свидания, Кэролайн.

— До свидания.

Он умоляюще посмотрел на меня, неожиданно обнял и крепко прижал к себе, а потом поцеловал в губы. Я почувствовала в нем страсть, которую он сдерживал могучим усилием воли. Не в силах устоять, я ответила на его поцелуй.

Он отпустил меня с видимой неохотой.

— Я должен идти. Видите ли… я должен идти.

— Прощайте.

— До свидания.

Я проводила его до конюшни. Он сел на лошадь и медленно отъехал.

Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду, но он так и не обернулся.

После отъезда Поля я чувствовала себя очень подавленной. Неизвестно, когда мне удастся снова его увидеть. Конечно, если я поеду в Корнуолл, то мы встретимся. Я поеду туда. Он сказал: «Нельзя, чтобы злоупотребляли вашей добротой», и я понимала, что он имел в виду.

Нужно будет поговорить с Эвертон.

Мама не скрывала, что отъезд Поля ей приятен. Она больше о нем не упоминала и вся отдалась радости ожидания нового посещения месье Фукара.

Наступил декабрь. Приближалось Рождество. Мари развесила повсюду ветки остролиста и омелы. Жак принес «рождественское полено».

Мне казалось, что мы готовимся главным образом к приезду месье Фукара, а не к празднованию Рождества. Он приехал в собственном экипаже за неделю до сочельника и остановился в той же гостинице, где жил раньше Поль. Его сопровождал лакей.

Он нанес нам визит одним из первых. В доме все страшно всполошились, только мама была спокойна. Она знала, что все необходимое будет сделано другими, а ей останется только играть роль гостеприимной хозяйки, хорошо выглядеть и жеманно флиртовать. А уж это мама отлично умела.

Когда месье Фукар приехал, она лежала на софе в маленькой гостиной, одетая в утреннее кисейное платье с узором в виде веточек. Ей можно было дать, по крайней мере, на десять лет меньше, чем в действительности.

В руках месье Фукар держал целую охапку оранжерейных цветов. Я была в это время в комнате, но видел он только маму. Он присел рядом с софой, и они сразу начали оживленно беседовать. Через некоторое время я под каким-то предлогом вышла, оставив их вдвоем.

Это было началом. После этого экипаж месье Фукара каждый день останавливался у нашего дома. Он возил маму на прогулки, обедать, ужинать. Иногда он обедал у нас.

— Вы должны извинить нас-за наш скромный образ жизни, дорогой Альфонс. — Они уже называли друг друга по имени. — Раньше я могла бы принять вас так, как вы того заслуживаете, но те времена прошли…

Мама выглядела такой трогательной и беспомощной, что рыцарские чувства Альфонса, всегда находящиеся поблизости, немедленно пробуждались.

Он был мне симпатичен. Несмотря на некоторую склонность к напыщенности, хвастовству своим богатством, в нем была настоящая простота. Мне нравились его увлеченность своим делом, вера в себя и работоспособность. Его почти мальчишеское преклонение перед маминой красотой не мешало ему трезво оценивать те преимущества, которые принесла бы ему самому женитьба на такой красивой женщине, будущей хозяйке на его деловых приемах…

Кажется, и я пришлась ему по душе — он этого не скрывал, когда ему удавалось хоть на минуту отвлечься от маминых чар.

Вначале маму немного беспокоило, что, как ей представлялось, я выгляжу старше своих лет, и это ее старит.

— А когда ты изображаешь из себя всезнайку и разговариваешь с таким умным видом, то кажешься еще старше. Мужчины этого не любят, Кэролайн, — твердила она.

— Если я не буду нравиться мужчинам, мама, то буду платить им тем же.

— Что за манера разговаривать! Но ты могла бы носить пока косы, вместо того, чтобы поднимать волосы наверх таким нелепым образом.

— Мама, мне девятнадцать лет, и изменить этот непреложный факт невозможно.

— Но это заставляет меня выглядеть старой.

— Вы никогда не будете старой.

Это ее немного умилостивило, а так как месье Фукар не замечал, казалось, моего слишком взрослого вида, то она решила забыть об этом. Мама теперь много ходила по дому своей легкой походкой. О недомоганиях больше не было речи. Она даже отказалась от послеполуденного отдыха. Новый интерес в жизни сделал для ее внешности больше, чем все ледяные примочки, лосьоны и кремы. Она просто сияла.

Наступило Рождество. Собирались мы чаще всего у Дюбюсонов. У них было достаточно места, и им нравилось принимать гостей. Любовные истории их тоже интересовали, а то, что между месье Фукаром и красавицей мадам Трессидор начался роман, было для всех очевидно.

Клэрмоны, со своей стороны, гордились тем, что всесильный месье Фукар нашел свое счастье на их территории.

Я думаю, никто не удивился, когда о помолвке было объявлено официально. Месье Фукар произнес длинную речь. Он был очень одинок, сказал он, оставшись вдовцом, но теперь получил новый стимул к жизни. С одиночеством покончено — мадам Трессидор оказала ему высочайшую честь, согласившись стать его женой.

Этому событию радовались во всей деревне, но, естественно, больше всего в нашем доме.

Мама находилась в состоянии непрерывного возбуждения. Она без конца говорила о парижском доме Альфонса и его поместье недалеко от Лиона. Дела заставляли его много разъезжать по стране, и она собиралась всюду сопровождать его.

— Благослови его Господь, он говорит, что глаз не будет с меня спускать.

Эвертон интересовали парижские магазины.

— Говорите, что хотите, мадам, но они законодатели мод. Никто не может с ними соревноваться. Я изучу эти магазины, и мы выберем самые лучшие.

— О, Кэролайн, — воскликнула мама. — Я так счастлива. Дорогой Альфонс, он спас меня! Поверь, я бы долго так не выдержала. Я уже дошла почти до предела… Пышной свадьбы у нас не будет. Мы оба не хотим этого. В конце концов, ни для него, ни для меня это не первый брак. Мы будем много принимать, но позже… Все эти духи, это так увлекательно…

— Мама, — сказала я, — ваше счастье для меня огромная радость.

— Нам предстоит столько сделать. До отъезда в Париж я оставлю за собой этот дом. Альфонс считает, что венчаться мы должны там. Я так рада расстаться со всем этим… убожеством.

— Мне кажется, вы преувеличиваете. В действительности, это очаровательный дом.

— Убожество по сравнению с тем, что у меня было, — пояснила мама.

— Вы возьмете с собой Эвертон?

— Конечно. Разве я могла бы обойтись без нее?

— А Мари… Жак… Ведь они более или менее сдаются вместе с домом. Надеюсь, Дюбюсоны найдут хороших новых жильцов.

— Найдут, конечно. — Она искоса посмотрела на меня. — Я полагаю, ты поедешь погостить к кузине Мэри?

Я не удержалась, чтобы немного не подразнить ее.

— Собственно говоря, кузина Мэри мне не родственница. Она двоюродная сестра Роберта Трессидора, а он ясно показал, что в родстве со мной не состоит.

— О! — в смятении воскликнула мама. — Ты ведь так мечтала об этом.

Я засмеялась.

— Значит, теперь вы хотите, мама, чтобы я поехала к кузине Мэри?

— Тебе полезно будет сменить обстановку. И потом, тебе там нравилось. Еще совсем недавно ты очень хотела туда поехать.

— Да, так же сильно, как вы хотели задержать меня здесь и как теперь стремитесь отправить меня туда.

Она ошеломленно посмотрела на меня.

— Боже! Неужели ты завидуешь мне? Подумать только! Моя собственная дочь!

— Нет, мама, — сказала я, — я нисколько не завидую. Я ужасно рада, что вы встретили месье Фукара. И конечно, я поеду к кузине Мэри.

Она лукаво улыбнулась.

— Ты сможешь там возобновить свою дружбу с этим человеком.

— Вы имеете в виду Поля Лэндовера?

Она кивнула.

— Мне кажется, он тебе нравился. Должна сказать, он очень неожиданно уехал. Вот уж он ничуть не похож на Альфонса.

— Ничуть, — согласилась я.

Она самодовольно улыбнулась. Жизнь оказалась к ней милостивой. Мамина благодарность Альфонсу была мне понятна. Я разделяла ее. Альфонс был не только маминым благодетелем, но и моим.

Хотя все складывалось так удачно, свадьбу удалось отпраздновать только на Пасху. Нужно было много организовать, сделать необходимые покупки. Мама с Эвертон поехали в Париж и с удовольствием ходили по магазинам.

Я не поехала с ними. Оставшись дома, я занялась упаковкой вещей. Каждое утро я просыпалась с надеждой, что приедет Поль — мечтала, как обычно. Он появится верхом на лошади и скажет, что вернулся, так как не мог перенести разлуки со мной. Мне продолжало казаться, что, уезжая, он был близок к тому, чтобы сказать мне что-то важное, однако, по какой-то неведомой мне причине, не сделал этого.

Может быть, он подумал, что мы еще недостаточно знакомы? Считать меня слишком молодой он теперь уже не мог. Так я предавалась мечтам.

Вот почему меня радовало, что я осталась дома, когда мама уехала. Если он вернется, то застанет меня здесь.

Наступила весна, пришло время прощаться с моими новыми друзьями. С добрыми Дюбюсонами; с Клэрмонами, благодарными нам за то, что мы доставили такую радость их важному деловому партнеру; с Мари, часто беседовавшей со мной о своем «солдатике»; с Жаком, так и не сумевшим уломать свою вдовушку.

Мне жаль было расставаться с ними, но я по-прежнему стремилась к полной свободе. Я уже предвкушала, как приеду в Корнуолл и двуколка будет ждать меня. Воспоминания были такими яркими — извилистые тропинки, домик привратника под соломенной крышей, полный цветов садик с ульями, а главное, кузина Мэри, здравомыслящая и сдержанная, но, безусловно, любящая. Мне очень хотелось встретиться с Яго, но больше всего я мечтала о возобновлении своей волнующей дружбы с Полем Лэндовером.

Я написала кузине Мэри, что мама в ближайшее время собирается выйти замуж. Она ответила радостным письмо, что я должна приехать к ней, как только смогу.

Я написала и Оливии.

Ее свадьба должна была состояться очень скоро, и она намекнула, что была бы счастлива, если бы я смогла на ней присутствовать. Этого сделать я не могла. Правда, с тех пор как Поль вернулся в мою жизнь, Джереми не вызывал у меня прежней горечи, и все же, кажется, для меня было бы невыносимо видеть, как он женится на моей сестре.

Оливия поняла. Ее письма были составлены в очень осторожных выражениях. По-видимому, ей не хотелось много говорить о своем счастье, но оно сквозило во всем. Я искренне надеялась, что ей не придется разочароваться, но, по правде сказать, опасалась, что это неизбежно.

Я поехала в Париж на мамину свадьбу. Несколько дней мы прожили с ней и Эвертон в отеле, так как Альфонс считал, что до совершения церемонии они не должны жить под одной крышей.

Рассказывая о себе, Альфонс нисколько не преувеличивал. Без сомнения, он был очень богатым человеком. Что касается мамы, то она с каждым днем казалась моложе и красивее. Теперь она была одета по последней парижской моде, и Альфонс очень ею гордился. Я надеялась, что он никогда не догадается о ее довольно поверхностном и эгоистичном характере.

Я решила покинуть Францию на следующий день после свадьбы, хотя Альфонс и сказал, что их дом в моем распоряжении, а если мне захочется жить с ними, то он будет приветствовать это желание.

Это было очень великодушно с его стороны, и я сказала ему об этом.

— Дорогая моя, — ответил он, — вы дочь моей любимой жены. Это ваш дом.

— Какой вы прекрасный человек, — искренне воскликнула я.

— Маме в самом деле удивительно повезло.

На свой медовый месяц они поехали в Италию. Я проводила их на вокзал, видела восхищенные взгляды, которые прохожие бросали на маму. Эвертон, сопровождавшая их, сражалась с шляпными картонками и лихорадочно пересчитывала чемоданы. Она была так же рада, как и мама, расстаться с тем, что они называли нищетой.

Обеспеченная жизнь устраивала обеих.

Я собиралась пересечь Ла-Манш и отправиться ночным поездом в Корнуолл.

Наконец-то!

Утраченные иллюзии

Глядя из окна вагона на пробегающие мимо пейзажи, я не могла не думать о своей первой поездке в Корнуолл.

Все вспоминалось так отчетливо. Я почти видела мисс Белл, сидевшую напротив меня и не пропускавшую ни малейшей возможности сообщить что-нибудь поучительное по поводу окружающей природы. Я помнила даже, что две ехавшие с нами дамы высадились в Плимуте, хотя и забыла, как они выглядели.

Мне ясно представлялись мои опасения, моя растерянность после того, как меня оторвали от всего близкого и привычного и без всяких объяснений бросили в новую жизнь. Теперь мне казался смешным ужас, который мне внушала кузина Мэри, эта людоедка, эта гарпия. Ведь в действительности она оказалась совсем не похожей на рисовавшийся моему воображению образ.

Проезжая по мосту, построенному Брунелем, я вспомнила появление Поля и Яго, и в душе посмеялась над мисс Белл, осудившей их «вторжение». Тогда все и началось, подумала я.

Я вышла из поезда. Двуколка уже ждала меня, как и пять лет назад.

— Ну и дела, — приветствовал меня Джо. — А ведь я узнал бы вас, мисс Кэролайн, право слово, узнал бы. Только, пожалуй, повзрослели вы с тех пор, как я вас видел.

— Так обычно и бывает, Джо, — ответила я.

— A вот вы нисколько не изменились.

— Прибавилось немного седых волос, мисс Кэролайн, да одна-две морщины. Выходит, вы сейчас путешествовали одни. В прошлый раз вы приехали с той особой, с гувернанткой. Резковата она была, что греха таить.

— Так ведь вы сами сказали, Джо, я повзрослела.

И мы двинулись, громыхая по каменистой дороге. На этот раз не было необходимости предупреждать меня о рытвинах и ухабах — я знала их все наперечет. Все здесь для меня было знакомым и удивительно милым.

— Все выглядит точно, как раньше, — отметила я.

— Верно, мисс Кэролайн, особых перемен здесь не было.

— Люди все же меняются.

— Так-то оно так. Люди стареют.

— У них побольше седых волос, появляются новые морщины, — передразнила я его.

Джо засмеялся.

— Какая вы, однако, мисс Кэролайн! Запомнили, что я сказал… Моя миссис говорит, что мисс Трессидор будет рада-радехонька вашему приезду.

— Правда? Это мне очень приятно.

— Привязалась она к вам, мисс Трессидор, значит. Моя миссис говорит, что не годится женщинам жить в одиночестве. У них должны быть дети, муж… вот что им нужно. Так говорит моя миссис.

— А уж ей как не знать, не так ли, Джо? У нее есть и дети, и муж.

— Что верно, то верно, мисс Кэролайн. Вот наша Эми вышла замуж за колесника, что живет на Болсоверской дороге, а наш Вилли хорошо устроился в поместье эсквайра Тревифика неподалеку от Лаундестона. Есть у нас еще один сынок — Джимми, так он уехал в Австралию. Уж мы горевали, горевали…

— В жизни не может, наверно, все идти гладко, как вы считаете?

— Людям хочется, чтобы это было так, вот оно что. Я и то говорю иногда моей миссис: «Послушай, ведь Эми и Вилли живут недалеко от нас, а разве мы так уж часто с ними видимся? И если Джимми в Австралии, то тут уж ничего не поделаешь». А сама-то моя миссис? Ведь она держит меня в ежовых рукавицах! Случается, я ей и скажу: «Может быть, не так это плохо для женщины остаться старой девой?» Но это, конечно, если она хорошо обеспечена, вот как мисс Трессидор, например.

— Люди сами выбирают свой путь, — заметила я. — Нужно только стараться довольствоваться тем, что имеешь. — Тут мне пришло в голову, что мои слова звучат, как одна из сентенций мисс Белл. Я засмеялась и продолжала: — Уж очень у нас серьезный разговор получается, Джо. Скажите лучше, что за это время произошло в Ланкарроне.

— Вот в Лэндовере много чего изменилось. Семья теперь опять там живет.

— Да, я слышала об этом. А еще что у них изменилось, Джо?

— Дом сейчас новехонький, как с иголочки, вот оно что. Все-то там отремонтировали… и крышу тоже… Рабочие только и знали, что чистили, скребли, стучали… В эндовер Холле теперь все в порядке, не придерешься.

— Вы знаете, верно, что старый джентльмен умер? С тех пор уже год прошел, никак не меньше. Но он успел увидеть, как все наладили, значит, умер не с таким тяжелым сердцем. Так что мистер Поль, он теперь хозяин. Да, скажу я вам, перемены там большие.

— Но к лучшему, правда?

— Это уж точно… Невесело жить в поместье, которое катится под гору, мисс Кэролайн. А там к тому и шло… Долгие годы это тянулось. Теперь они очень стараются. При старом джентльмене такого не было… вовсе не было. Уж очень он любил веселую жизнь… Карточная игра ночи напролет… А еще вино и женщины, как говорят. Ужас, что там делалось. Мой дед много чего мог бы порассказать… Да он и рассказывал. А теперь вот мистер Яго…

— Что мистер Яго? Я хорошо его помню. Когда я здесь гостила в прошлый раз, он был совсем еще мальчиком.

— Сейчас-то он мужчина, — начал Джо и ухмыльнулся. — Болтовня, однако, к добру не приведет…

Я не успела расспросить его получше — мы подъехали к домику у ворот.

Он оставался таким, каким я его запомнила: соломенная крыша, чистенький садик, цветы и, конечно, пчелы.

Вышел Джеми Макджилл в своей клетчатой шапке, клетчатых брюках и отделанной кожей куртке, какие но сят егери.

Когда он увидел меня, его лицо засияло от радости.

— Мисс Кэролайн! — воскликнул он.

— О, Джеми, как мне приятно снова вас видеть! У вас все хорошо?

— Хорошо, мисс Кэролайн. Я слышал, что вы должны приехать и очень обрадовался.

— Сказали вы об этом пчелам?

— Они сами что-то почувствовали и рады не меньше меня.

— Никак не ожидала, что и они будут приветствовать меня.

— Они ведь все понимают. У них свои симпатии и антипатии, а вам они симпатизируют.

— Джеми, я скоро приду навестить вас.

— Буду ждать с нетерпением, мисс Кэролайн.

Двуколка двинулась дальше.

— Странный он парень, этот Джеми Макджилл, — сказал Джо. — Моя миссис говорит, с ним, верно, что-то приключилось. Может, в любви не повезло, вот она что думает.

— На вид он, скорее, человек счастливый, — заметила я, — если что и случилось, так это было давным-давно.

— Все эти пчелы… и животные тоже. Всегда он кого-то подбирает… Разные маленькие твари, которым плохо пришлось, и он старается им помочь.

— Мне Джеми нравится.

— Джеми всем нравится, но вот моя миссис говорит, что ненормально так жить для мужчины. У него должны быть жена и дети.

— Ваша жена сторонница брака и всего, что с ним связано, — сказала я. — А вот и дом… все такой же…

Мы проехали в ворота и загрохотали по двору. Я почувствовала сильное волнение.

Одна из служанок тотчас— открыла дверь. Я помнила ее — это была Бетти.

— Вот вы и приехали, мисс Кэролайн. Мы так ждали вас. Мисс Трессидор сказала, чтобы вас сразу проводили к ней. Отнеси сумку мисс Кэролайн к ней в комнату, Джо, а я провожу вас к мисс Трессидор, мисс Кэролайн.

Я прошла в холл. Кузина Мэри стояла на верхней площадке лестницы.

— Кэролайн, милочка моя! — воскликнула она и стала быстро спускаться.

Я подбежала к ней, и мы обнялись.

— Наконец-то, — произнесла кузина Мэри. — Я уже думала, что ты никогда не приедешь. Как ты себя чувствуешь? Вижу, что хорошо. Как ты выросла, право! Как прошла поездка? Есть хочешь? Ну конечно, хочешь. Наконец ты здесь!

— О, кузина Мэри, как я рада, что приехала к вам.

— Поднимайся же. С чего мы начнем? Хочешь перекусить? До обеда еще добрый час. Правда, можно подать и пораньше. А может быть, все-таки съешь хоть что-нибудь, чтобы спокойно дождаться обеда?

— Нет, спасибо, кузина Мэри, лучше я подожду. К тому же я сейчас слишком взволнована, чтобы думать о еде.

— В таком случае, пойдем и присядем буквально на минутку. А потом я отведу тебя наверх, и ты сможешь умыться. Так будет лучше всего, не правда ли? Как же ты выросла, однако! Но я все равно узнала бы тебя где угодно.

— Вот целых пять лет прошло, кузина Мэри.

— Слишком долго. Слишком долго тебя здесь не было. Пойдем, присядем. Тебя ждет твоя прежняя комната. Я подумала, ты будешь довольна. Как ты проехала всю эту дорогу из Франции?

— Это было долгое путешествие. К счастью, выехала я из Парижа. Если пришлось бы добираться из той деревни на юге, где я жила с мамой, то было бы еще дольше. Когда мы вместе ехали оттуда в Париж, дорога заняла почти целый день.

— А твоя мама снова вышла замуж. Насколько я понимаю, ее новый муж что-то вроде сказочного принца.

— Для принца он немного староват, но это очень славный человек.

— Ее замужество большое счастье для всех нас. Ведь иначе ты до сих пор, вероятно, оставалась бы там.

— Я твердо решила уехать, по это нелегко было бы осуществить, если бы не…

— Знаю. В последний раз она тут же заболела.

— Она в самом деле была больна.

— Гм. Удобное заболевание. Но это неважно. Главное, она счастлива со своим принцем.

— Медовый месяц они проведут в Италии, а потом вернутся во Францию. В Париже у него особняк, а в окрестностях Лиона настоящий замок. Именно то, в чем она нуждалась.

— Теперь она принадлежит к французскому дворянству.

— Это не совсем так. Если он и король, то всего лишь парфюмерный.

— В таком случае, за его состояние можно не опасаться. Но хватит об этом. Предоставим твоей матери наслаждаться своим счастьем и поговорим о наших делах.

— Мне ужасно хочется услышать обо всем.

— Здесь все хорошо. Поместье процветает. Я забочусь об этом. — Она бросила взгляд на часы, пришпиленные к ее блузке. — Тебе, пожалуй, пора, дорогая, умыться и переодеться, а вечером мы сможем разговаривать, сколько душе угодно. Бетти поможет тебе распаковать вещи. Подходит тебе такая программа? Я хотела только взглянуть на тебя и обменяться парой слов. У нас впереди масса времени.

Я поднялась вслед за ней по лестнице, прошла через галерею. Все эти господа больше не мои предки, подумала я с легким сожалением.

Вот и знакомая комната. Я подошла к окну, посмотрела на парк и лежащие за ним далекие холмы. Лэндовер Холл не был отсюда виден, но находился он недалеко, и при этой мысли мое сердце взволнованно забилось.

— Бетти? — позвала кузина Мэри, и Бетти вошла в комнату. — Помоги мисс Кэролайн распаковать вещи. Она покажет тебе, куда все класть. Ты ведь спустишься, как только будешь готова, не так ли, Кэролайн?

Я была очень счастлива. Какое радостное возвращение! Кузина Мэри была точно такой, какой я ее помнила, и моя любовь к ней росла с каждой минутой.

Как чудесно, что я вернулась!

Бетти развешивала мои вещи.

— Как лучше повесить вот это, мисс Кэролайн? — спрашивала она. — А белье можно разложить в этих ящиках? Вот так. Позвольте, я повешу еще и то. Мисс Трессидор сказала, если места будет недостаточно, можно воспользоваться и соседней комнатой, в ней есть большой стенной шкаф.

— Места здесь очень много, спасибо, Бетти.

— Все очень рады, что вы вернулись, мисс Кэролайн.Люди помнят вас, как маленькую девочку.

— Мне было четырнадцать лет, когда я приехала сюда в прошлый раз. Кажется, я не была такой уж маленькой.

— А теперь вы совсем взрослая молодая леди.

Я поблагодарила Бетти, когда все было приведено в порядок, а она напомнила мне, что обед подадут примерно через полчаса.

— Вы помните, где столовая, мисс Кэролайн?

— Помню, Бетти. Когда я вошла в дом, мне показалось, что я и не уезжала.

Кузина Мэри ждала меня в столовой. Стол был торжественно сервирован. Я посмотрела на гобелены, покрывавшие стены, бросила взгляд через окно во двор.

— Входи и садись за стол, дорогая моя, — улыбнулась кузина Мэри. — Сегодня, вечером мы вдоволь наговоримся. Хотя ты, наверное,.захочешь лечь пораньше. Скажи мне, как только почувствуешь, что устала. Нам незачем особенно спешить, времени сколько угодно.

Я сказала ей, как я счастлива, что приехала. Во время еды мы говорили о Франции и о событиях, предшествовавших моему отъезду туда. Я обнаружила, что могу говорить о Джереми Брендоне без особого волнения.

— Мне следовало, вероятно, присутствовать у Оливии на свадьбе, — сказала я. — Я проявила трусость, не поехав в Лондон.

— В некоторых случаях так лучше. Не думаю, что жених обрадовался бы, увидев тебя там. Как и Оливия, впрочем.

— Вы не знаете Оливию. Она абсолютно бесхитростная, характер у нее необыкновенно мягкий, поэтому она считает всех такими же. Она действительно верит, что в поведении Джереми деньги не играли никакой роли, верит просто потому, что он так ей сказал.

— Люди, не задающие слишком много вопросов, иногда счастливее других.

— Так или иначе, но сейчас она уже замужем.

— А он теперь ничего для тебя не значит?

Я поколебалась. Прямота кузины Мэри требовала полной искренности.

— Я так стремилась избавиться от опеки мисс Белл и строгих правил, царивших дома, так страдала, догадываясь о враждебности человека, которого считала своим отцом… Джереми был романтичен, красив, обаятелен… Мне легко было поверить, что он любит меня, и я начала испытывать по отношению к нему такие же чувства. Я не уверена, но мне кажется, я созрела для любви, жаждала ее, вот почему так все случилось.

— Ты была, как говорят, «влюблена в любовь».

— Нечто в этом роде.

А теперь?.. Не могла же я сказать: «Когда я снова встретила Поля Лэндовера, то была рада, что не вышла замуж за Джереми». Были ли мои чувства к Полю в самом деле так сильны, хотелось ли мне избавиться от воспоминания об унижении, которое терзало меня после предательства Джереми, или же я была все еще «влюблена в любовь»? Я думаю, человеческие эмоции всегда нуждаются в анализе, мои же сильнее, чем у большинства людей.

Я рассказала кузине Мэри, как мы встретились с Альфонсом, как он сразу был покорен мамиными чарами. В их взаимоотношениях все ясно. Пока он сможет обеспечивать ей жизнь в роскоши, она будет продолжать восхищаться им. Вопреки правилам морали, именно мама проживет счастливо весь остаток жизни.

После окончания обеда я сказала, что мне еще не хочется ложиться.

— Хорошо. Перейдем в зимнюю гостиную и выпьем немного портвейна. Да, Кэролайн, я настаиваю. Это поможет тебе заснуть.

Выйдя из столовой, мы перешли в небольшую соседнюю комнату, очень уютную, и я вспомнила, что в мой прошлый приезд мы часто проводили там вечера. Кузина Мэри достала портвейн из буфета и налила понемногу в наши бокалы.

— Ну вот, — сказала она. — Теперь можно будет спокойно разговаривать. Слуги сюда не войдут.

— Мне кажется, что здесь почти ничего не изменилось. Старый Джо по-прежнему под началом у своей тиранической миссис, а Джеми Макджилл все такой же со своими пчелами. Будто я и не уезжала.

— Тем не менее у нас произошли большие перемены. Ты сама их обнаружишь.

Мне не хотелось переводить разговор на Лэндоверов.

Я могла выдать свой интерес к тому, что у них происходит, и это не скрылось бы от зорких глаз кузины Мэри.

— Так поместье процветает?

— О да. Это один из тех вопросов, которые я хотела бы обсудить с тобой… но, пожалуй, лучше не сегодня.

— Однако вы пробудили мое любопытство. Так что вы хотели сказать о поместье?

— Я просто подумала, что ты могла бы получше с ним познакомиться и, может быть, помогать мне.

— Вы нуждаетесь в помощи?

— Не отказалась бы от нее. Мне кажется, это могло бы тебя заинтересовать.

— В этом я не сомневаюсь.

— Все это слишком сложно для сегодняшнего вечера.Завтра нам предстоит о многом еще поговорить.

— Когда вы сказали, что здесь произошли большие перемены…

— То имела в виду не столько Трессидор, сколько Лэндовер.

— Да, Джо тоже упомянул об этом. Как поживает… э-э… Яго?

— О, Яго. Ведь ты с ним была очень дружна, верно? Так вот, он теперь слывет главным местным донжуаном. О нем целые легенды ходят.

— Ему, должно быть, исполнился двадцать один год или двадцать два. Он уже женился?

— О нет. Но люди утверждают, что следовало бы. Говорят, он пошел по стопам своего отца. О картах ничего не слыхала, но к женскому полу он явно неравнодушен. Такие вещи становятся ведь широко известны, а я не против того, чтобы немного посплетничать, особенно когда речь идет о моих соседях и давнишних соперниках.

— Значит, вражда еще существует?

— Ах нет, нет. Это не вражда, давно уже нет. Внешне мы добрые друзья, но соперничество осталось. В прежние времена, когда Джонас Лэндовер проигрывал постепенно в карты свое поместье, у нас был значительный перевес. Сейчас, однако, положение изменилось. Яго никогда не удалось бы этого добиться. При нем нынешнее изобилие быстро исчезло бы. По слухам, в Плимуте у него есть любовница, к которой он очень привязан, но жениться не торопится и при этом не прочь поразвлечься и с деревенскими красотками.

— Я хорошо помню его. Он был очень забавный.

— И остался таким. Идет по жизни, можно сказать, с песней на устах, одаривая своим неотразимым обаянием встречающихся на его пути особ женского пола, особенно, если они молоды и красивы. Уверена, что ты не попадешься на его удочку, ты для этого слишком разумна.

— Я получила хороший урок, кузина Мэри.

— Такие уроки являются настоящим благословением для тех, кто способен ими воспользоваться.

— Не думаю, чтобы это неотразимое обаяние произвело на меня впечатление.

— Нет… пожалуй, нет. Одна фермерская дочка, Дженни Грейнджер, получает с Яго деньги на рожденного ею младенца, а он, говорят, возможно, и не от него. У нее, по-видимому, был выбор, и она остановилась на Яго, как на наиболее платежеспособном.

— Джентльменам с его наклонностями приходится идти на риск.

— А вот Поль совершенно иного склада.

— Вероятно, два таких Яго были бы слишком накладны для семейного бюджета, — заметила я, стараясь скрыть за шутливым тоном свой интерес.

— Поль очень серьезный. Я довольно близко с ним познакомилась за последнее время. Мы иногда ветречаемся, по-соседски, конечно, не больше того.

— Вот как, — заметила я, надеясь, что мой голос не звучит слишком неестественно.

— Я должна признаться тебе кое в чем, — продолжала кузина Мэри.

— В самом деле?

— Да. Он собирался на юг Франции… Поль Лэндовер, хочу я сказать. И вот я попросила его разыскать там тебя.

— О!

— Меня беспокоила твоя мать, я хотела выяснить, какая там у вас ситуация — мне казалось, что в действительности она не больна, а просто старается задержать тебя при себе. Эгоистичная женщина способна приковать дочь к своей особе, лишить ее личной жизни. Я поговорила с Полем, и он понял мою точку зрения. «Могли бы вы заехать туда как бы случайно? — спросила я. — Прощупаете почву, а потом, возвратясь, расскажете мне все, как есть».

— О! — снова воскликнула я, — а я-то в самом деле думала, что это случайная встреча.

— Я на это рассчитывала. Мне не хотелось, чтобы ты решила, будто я поднимаю шум по пустякам и пытаюсь шпионить. Но мне нужно было знать правду.

— Ну и что он вам сообщил?

— Как раз то, что я и подозревала. Можешь себе представить поэтому, как я обрадовалась, узнав об этом Альфонсе, похитившем твою мать для романтической любви среди флаконов с духами? Можешь, конечно. Для всех нас месье Альфонс оказался добрым волшебником.

Я почувствовала разочарование. Так он приехал, потому что кузина Мэри попросила его! Он и пробыл там совсем немного. Потом я вспомнила, как он стоял на балконе за дверью моей спальни, видимо, колеблясь.

— Поль Лэндовер очень трезвый человек, — заметила кузина Мэри. — Если бы не он, они потеряли бы Лэндовер Холл. Теперь все встало на свое место. Я уверена, что он всегда к этому стремился.

— Должно быть, теперь он полностью удовлетворен.

— По его словам, вы некоторое время провели вместе.

— Да, мы ездили верхом в горы. К сожалению, я упала с лошади, и нам пришлось заночевать на постоялом дворе.

— Об этом он не говорил! Вы оставались ночью на постоялом дворе?

— Видите ли, я немного разбилась и была в шоке…Пришлось позвать врача. Он сказал, что мне следует воздержаться от верховой езды в тот вечер.

— Понимаю.

— Расскажите мне о Лэндовер Холле. Как Полю удалось так быстро вернуть поместье?

— А он тебе не сказал?

— Он вообще почти не говорил на эту тему.

— Так вот: Аркрайты купили поместье. Об этом ты знала.

— Да. Вы написали мне в свое время. Речь о покупке шла еще до моего отъезда.

— Там произошел несчастный случай, и дочь ушибла спину.

— Кажется, не очень серьезно.

— Во всяком случае, это не помешало ей иметь ребенка. У нее чудный малыш, Джулиан.

— Так она вышла замуж?

— Ну конечно. Это оказалось наилучшим выходом из положения. Старик Аркрайт никогда не сумел бы стать помещиком. Тут нужны не только «деньжата», как сказал бы он сам. У него были средства на восстановление дома, на ремонт коттеджей… но помещика из него не вышло бы. Арендаторы не признали бы его с его северным произношением и всем его обликом, и он оказался достаточно проницательным, чтобы понять это. Если бы решение зависело от них, они, безусловно, предпочли бы старого картежника Лэндовера… или Поля, способного внушить им страх Божий… или даже Яго, соблазняющего их дочерей. Все эти качества присущи помещикам. Арендаторы не смирились бы с суровым здравым смыслом и практицизмом северянина.

— По-моему, они должны были быть довольны, что он отремонтировал их коттеджи.

— «Не помещик он», — только и слышно было, куда ни пойдешь. Арендаторы восставали и против меня из-за того, что я женщина. «Это противоестественно, — говорили они тогда, — пусть лучше не берется…» Но я быстро доказала им, что они ошибаются. Не знаю, сумел бы Аркрайт со временем переубедить их, но представилась новая возможность, и он был слишком практичен, чтобы не воспользоваться ею.

— А что с его дочерью, с мисс Аркрайт? Я рада, что она не осталась калекой.

— Да, ее повреждения оказались менее опасными, чем врачи предполагали вначале. Она утверждала, что увидела на галерее призраков. Говорят, сперва она очень нервничала. Не знаю, как она отнеслась к идее поселиться в этом доме. Однако отцу удалось убедить ее, что она стала жертвой оптического обмана, вызванного слабым освещением. Тем не менее она продолжала настаивать, что видела нечто, и слава «дома с привидениями» окончательно утвердилась за Лэндовер Холлом.

— И все же Аркрайты купили его, а Лэндоверы переехали на ферму, ведь так?

— Да, но только на некоторое время. Я не думала, что они останутся там надолго — они и не остались. Казалось, это идеальное решение. На месте Поля мог оказаться Яго, но ему не удалось бы так преуспеть. Да и мистер Аркрайт вряд ли согласился бы на такой вариант.В качестве зятя он хотел иметь серьезного человека, то есть старшего из братьев.

— В качестве зятя!

— Значит, Поль не сказал тебе, что он женился на Гвенни Аркрайт и таким образом вернул Лэндоверам их собственность.

Надеюсь, кузина Мэри не заметила моей реакции. Я продолжала сидеть на стуле совсем прямо и чувствовала, как у меня кровь отливает от лица.

— Нет… нет. — Для меня самой мой голос звучал так, будто доносился откуда-то издалека. — Он… ничего не говорил об этом.

Это было невероятно! Я старалась изо всех сил не дать моим чувствам прорваться наружу.

— Ты устала, — сказала кузина Мэри. — Я не должна была задерживать тебя так долго.

— Да… я устала. Утомление дало знать о себе как-то сразу. Я и не подозревала, как сильно я устала.

— Иди спать.

— Еще чуточку, кузина Мэри. Все это так интересно. Значит, была свадьба?

— Да, уже три года тому назад. Или около того. Маленькому Джулиану, по-моему, два года.

— Так у них ребенок?

— Все говорили, что это очень разумно. Старый Аркрайт очень этого хотел. Умирая, он был спокоен за судьбу дочери. Это случилось не так давно, вскоре после смерти Джонаса, и под конец они совсем неплохо ладили между собой. По словам мистера Аркрайта, он сумел накопить немало «деньжат» и использовать их на покупку именно такого поместья и общественного положения для дочери, к которым всегда стремился. Правда, «деньжата» недостаточно хороши без соответствующего воспитания, но, как он не уставал твердить: «то, чего у вас нет, можно купить; есть деньжата, есть и все остальное». Мне старик нравился, я относилась к нему по-дружески. Он был человеком из народа, хотя, как говорил он сам, и при деньгах. Выражался он красочно, был открытым и прямым. Не удивилась бы, если бы узнала, что он первым предложил Полю: «Женитесь на Гвенни, и дом будет принадлежать ей, а значит, и вам, а в дальнейшем вашим детям».Его триумф стал полным, когда родился Джулиан. Однажды он сказал мне: «Самое разумное, что я сделал в жизни, не считая, конечно, того, что я вовремя занялся строительным бизнесом, это приобретение Лэндовер Холла, причем мне удалось выдать дочь замуж за человека, которому он принадлежал бы и поныне, умей его семья так же хорошо делать деньги, как Аркрайты. Деньжата и хорошее воспитание — непобедимая комбинация, а у моих внуков будет и то, и другое».

— Как вижу, для Лэндоверов все это закончилось самым удовлетворительным образом.

— Да. Они вернулись в свое старое жилище, имея достаточно денег для уплаты долгов Джонаса, восстановления дома и содержания его в дальнейшем. Весьма удачная сделка, устроившая всех заинтересованных, в частности, обитателей коттеджей. Вот где настоящие снобы, Кэролайн! Они придают классовым различиям гораздо большее значение, чем мы. Аркрайты им не подходили. Им нужны были их старые беспутные Лэндоверы, и они их получили. По слухам, Джулиан настоящий маленький Лэндовер… Вся эта история похожа на сказку, ты не находишь?

— Очень похожа, — подтвердила я, — сказка да и только.

— Ну вот, я ввела тебя в курс наших дел — это все, что произошло в Лаккарроне за это время. Лэндоверы вернулись в свой дом, а уж Поль проследит за тем, чтобы «деньжата» Аркрайта не выбрасывались на ветер. Их поместье теперь в таком же превосходном состоянии, как и мое, и мы снова стараемся превзойти друг друга. Пойдем, моя дорогая. Пора спать.

Она поцеловала меня на сон грядущий у дверей моей спальни.

Для меня было большим облегчением остаться одной. Я чувствовала себя разбитой и униженной, как будто снова прочла то письмо от Джереми. Закрыв дверь, я прислонилась к ней.

Какой же я была глупой! Опять позволила мечтам управлять своей жизнью. Все мужчины одинаковы — они выбирают то, что для них выгоднее.

Я вспоминала, как Джереми держал меня в объятиях, страстно целовал и уверял в своей любви. Вспоминала, как Поль стоял у меня за дверью. А если бы он вошел! Как он смел! Я чувствовала, что он на многое способен был решиться. Мог он действительно намереваться войти и воспользоваться моей доверчивостью? Неужели я настолько себя выдала?

И все это время он был женат — женат на женщине, которая вернула ему Лэндовер, так же как Джереми был теперь женат на Оливии, принесшей ему богатство!

Схема в обоих случаях одинаковая. Таковы мужчины. Те из них, кто похож на Яго, по крайней мере, честны. Я подумала о Роберте Трессидоре, этом замечательном человеке, этом филантропе. Как он был возмущен, узнав о маминой любовной связи с капитаном Кармайклом! Он вышвырнул ее из своего дома и повернулся ко мне спиной. И в то же время тайком удовлетворял свои сексуальные аппетиты с проститутками! Джереми был страстно влюблен в меня, пока не узнал, что я осталась без наследства. Тогда он обратил свою любовь на мою сестру, ведь ей было завещано большое состояние. А теперь Поль Лэндовер! Он, правда, не попытался овладеть мной, но все же каким-то образом дал мне понять, что я ему небезразлична… А может быть, я была так им очарована, что просто вообразила себе невесть что? Он уехал, оставив меня с моими мечтами и надеждами. У него не было богатства, но меня это не беспокоило. У меня его тоже не было. Я с радостью жила бы с ним на ферме… где угодно, но только с ним.

Мне хотелось закрыть лицо руками, чтобы скрыть стыд, который я испытывала. Мне хотелось плакать, но слез не было. Мое сердце пострадало гораздо сильнее, чем мое тело от падения в горах — раны были глубже, они не могли зажить.

Я выглянула из окна. Где-то там стоял большой дом. который был ему дороже всего на свете. А далеко отсюда Оливия и Джереми были сейчас вместе. Может быть, в этот самый момент они обнимались, целовались… А любил он по-настоящему одни деньги, которые со временем будут принадлежать ему. Подобные мужчины не любят женщин — они любят только собственность.

— Я ненавижу мужчин, — сказала я вслух. — Все они похожи друг на друга.

И как в тот раз, когда Джереми ранил меня так глубоко, я нашла утешение в ненависти.

Ночью, лежа без сна, несмотря на усталость после поездки, я сказала себе, что не останусь здесь. Нужно будет сразу уехать. Но куда? У меня не было дома. Альфонс предложил мне жить с ними… Невозможно! Оливия сказала, что ее дом будет всегда и моим. Однако делить его с Джереми Брендоном, моим бывшим возлюбленным, я не могла. Кузина Мэри, несомненно, была бы рада, если бы я осталась с ней. Мне тоже этого хотелось, пока я не узнала о женитьбе Поля. А женился он по той же причине, что и Джереми — из-за денег.

Не могу я оставаться здесь, твердила я себе. Однако в каком-то смысле я продолжала к этому стремиться. Показать ему свое презрение! Пусть он поймет, что, несмотря на полное к нему равнодушие (что было чистейшей неправдой), я его презираю (явное противоречие). Я должна просто не замечать его!

Это будет трудно. Лучше было бы уехать. И снова я спрашивала себя: куда?

Вся моя радость от возвращения в Корнуолл исчезла. Нельзя, чтобы кузина Мэри заподозрила это. Мой приезд был ей так приятен, она очень хотела оставить меня у себя. Снова и снова я задавала себе все тот же вопрос: хватит ли у меня сил, чтобы жить здесь, а если уехать, то куда? И опять я начинала строить планы. Я найду работу.

Но какого рода? Об этом я уже думала и передумала. Стать гувернанткой у непослушных детей? Компаньонкой при какой-нибудь требовательной старухе? Чем еще я могла бы заняться? Почему женщин не готовят к независимой жизни? Почему считается, что они годятся только на то, чтобы обслуживать мужчин?

Все мужчины одинаковы, говорила я себе. Некоторые из них кажутся обаятельными, но обаяние это поверхностное, и они используют его для достижения своих целей. Они думают только о том, что выгодно для них самих.

Ненавижу их всех. Никогда больше не позволю провести себя. Если у меня появится возможность доказать им свое презрение, я этой возможности не упущу.

Утром, несмотря на беспокойную ночь, я почувствовала себя лучше. В солнечном свете есть что-то целительное. При нем начинаешь ясно понимать, что ночью, в темноте, тобой владели эмоции, безрассудные мысли, и сердце, как говорится, возобладало над разумом.

Чем это Поль Лэндовер так рассердил меня? Что он мне сделал? Ровным счетом ничего. Да, он внушил мне сильное чувство, но сам не приложил для этого ни малейших усилий. Просто так случилось. Правда, он стоял ночью за дверью моей спальни. Но может быть, он только хотел узнать, все ли со мной в порядке? В конце концов ведь я перенесла тяжелое падение, и можно было только гадать, какие оно будет иметь последствия. А если я неправильно истолковала его намерения? Как часто я ошибалась в прошлом! Глупо было думать, будто он хотел войти, стать моим любовником. Меня влекло к нему, но из этого вовсе не следовало, что он испытывает подобные чувства по отношению ко мне. И все же…

Конечно. Я презирала его за то, что он продал себя, когда ему предложили подходящую цену. А может быть, мои выводы слишком поспешны, а Гвенни Аркрайт неотразимая сирена? По правде сказать, я так не считала. Я видела ее всего дважды: в трактире, куда мы зашли с Яго, и на галерее менестрелей, когда я помогала ему напугать ее. Эта мысль прервала нить моих размышлений. У Гвенни было гораздо больше оснований недолюбливать меня, чем у меня для ненависти к ее мужу.

Все это было нелепо — я опять позволила своему воображению взять верх над реальностью.

Кузина Мэри вошла в столовую, когда я завтракала.

— Это вся твоя еда — кофе и тосты! — воскликнула она.

Я сказала, что не очень голодна.

— Еще не пришла в себя после поездки. Отдохни сегодня. Чем ты хотела бы заняться? Скажи. Ты по-прежнему любишь ездить верхом? Не сомневаюсь, что любишь.

— Да, очень люблю, но во Франции у меня не было этой возможности. Я ездила всего один раз.

— Тогда, когда ты упала.

— Да, во время…

— Во время посещения Поля Лэндовера.

— Он нанял лошадей, и мы поехали в горы.

— Здесь у нас никаких гор нет. Разве что Бурый Вилли, но это всего-навсего возвышенность и с Приморскими Альпами ни в какое сравнение не идет.

Я засмеялась. Как с ней было хорошо! Кузина Мэри стояла обеими ногами на земле, ничуть не походила на мечтательницу и прямо-таки излучала нормальность.

Я воскликнула импульсивно:

— Как мне хорошо с вами, кузина Мэри!

— Я надеялась, что тебе приятно будет вернуться. Послушай, Кэролайн, мне нужно очень серьезно поговорить с тобой.

— Как, прямо сейчас?

— Самое подходящее время. Думала ты о том, чтобы чем-нибудь заняться?

— Вы имеете в виду… зарабатывать себе на жизнь?

Она кивнула.

— Я знаю, в каком положении ты находишься. Имоджин сообщила мне обо всем. Кузен не оставил тебе ничего, но твой дедушка с материнской стороны завещал тебе небольшую сумму.

— Пятьдесят фунтов в год.

— Богатством это не назовешь.

— Безусловно. Я много размышляла. Но тогда я гостила у мамы и думала, что мне, возможно, придется оставаться с ней. Альфонс был так добр, что предложил мне жить с ними, но… Оливия тоже приглашает меня к себе.

— Если я хоть немного тебя знаю, то ты относишься к молодым женщинам, предпочитающим независимость. Права я? Ну конечно, права. Полагаю поэтому, что ты хотела бы что-нибудь делать.

— Я могла бы быть гувернанткой, вероятно. Или компаньонкой.

— Брр! — односложно ответила кузина Мэри.

— Совершенно с вами согласна.

— Это решительно тебе не подходит. Ни в коем случае.

— Когда я проезжала мимо домика Джеми Макджилла, то подумала, что могла бы жить в небольшом коттедже и разводить пчел. Можно что-нибудь заработать, продавая мед?

— Очень немного, насколько мне известно. О нет, Кэролайн, все это не для тебя. Так ты размышляла, говоришь? Я тоже, представь себе.

— Обо мне?

— Да, о тебе. Но и о себе. Возраст, видишь ли, начинает давать о себе знать. Я уже не такая бодрая, как раньше. «Крутит», как говорится, то есть появились легкие ревматические боли. Приходится сбавить темп. Я много раз хотела написать тебе об этом… но ты должна была выйти замуж, и это было бы лучше всего, попадись тебе хороший человек.

— Кузина Мэри, неужели вы разделяете общепринятые взгляды? Выходит, назначение женщины — угождать эгоистическим потребностям мужчины? А почему бы ей не сохранить свою независимость? Ведь вы поступили именно так… и добились больших успехов.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Перестань думать об этом предателе. Лучше поздравь себя со счастливым избавлением. Мужчины тоже бывают разные. Я хорошо знаю, что женщины должны быть очень осторожны, делая свой выбор, и что им часто случается ошибаться. Ты права, говоря, что лучше совсем не выходить замуж, чем соединить свою судьбу с недостойным. Но если тебе удалось бы найти тот идеал, к которому все стремятся, и иметь детей… то это, вероятно, самая счастливая судьба для женщины. Не стоит, однако, слишком рассчитывать на это. В мире полно хороших вещей, а независимость и свобода быть самой собой одна из них. В замужестве от этого в какой-то мере приходится отказаться. Нужно извлекать как можно больше пользы из того, что имеешь. Я всегда стремилась к этому, и результаты оказались неплохими. А теперь послушай, что я скажу. Я хотела бы, чтобы ты мне помогала. Для этого нужно все узнать о поместье. Арендаторы нуждаются во внимании и заботе. Джим Берроуз хороший управляющий, но тон должен задавать владелец имения. Что касается меня, то я неизменно старалась интересоваться всем. Именно недостаток личного интереса был до сих пор источником всех бед в Лэндовере. Мне хочется, чтобы ты изучила все, что относится к поместью, познакомилась с арендаторами, писала за меня письма… и вообще была в курсе дела. Ты будешь получать жалованье.

— О нет, кузина Мэри. Ни в коем случае.

— О да. Все должно быть на деловой основе, как если бы я взяла тебя на службу. Но в настоящее время мне не хочется, чтобы об этом стало известно. Люди так любопытны… так много болтают. Я думаю, тебе это покажется интересным. Ты начнешь зарабатывать. Уверяю тебя, это будет более выгодно, чем разводить пчел. Что скажешь?

— Я… я потрясена, кузина Мэри. Но мне кажется, вы делаете это, чтобы помочь мне.

— Не тебе, а себе. Тебе одной я могу признаться, что нуждаюсь в помощи, но не хочу, чтобы она исходила от посторонних. По-моему, ты прекрасно подходишь для этой работы. Значит, решено.

— Вы так добры ко мне.

— Глупости какие! Я добра к самой себе. Мы с тобой разумные люди, не так ли? Ну конечно. С другими я просто стараюсь не иметь дела.

— А ведь я думала, что не должна здесь оставаться… что мне следует…

— Попробуй использовать эту возможность. Мне никогда не забыть твоего удрученного лица, когда мы прощались в тот раз. Я сказала себе: «Девочка по-настоящему привязалась к этому дому». Вот почему я так хочу, чтобы ты осталась со мной. Это будет для меня большим облегчением.

— Да, но платить мне не нужно.

— Я начинаю думать, что в конце концов ты вовсе не так разумна, как мне это представлялось. Не сказано ли в Писании, что трудящийся достоин награды? Ты будешь получать плату, Кэролайн Трессидор, и хватит об этом. Интересно, почему люди становятся такими надменными, как только речь заходит о деньгах? Ведь они необходимы. Не можем же мы, в самом деле, вернуться к натуральному обмену! Разумеется, не можем. Так вот, ты будешь получать плату, но не чрезмерную, это я тебе обещаю. Ровно столько, сколько я платила бы постороннему человеку. С этими деньгами и тем, что у тебя есть, ты станешь независимой молодой леди. Нам не нужно ничего похожего на контракт. Ты будешь совершенно свободна в своих действиях, сможешь оставаться и уезжать, когда тебе заблагорассудится.

Я почувствовала, что слезы подступают у меня к глазам. Как странно! Ведь я ни слезинки не проронила, узнав о предательстве Джереми и о корыстолюбии Поля. А сейчас доброта кузины Мэри так растрогала меня!

Дрожащим голосом я спросила:

— Когда я смогу начать?

— Всегда лучше не откладывать в долгий ящик, — ответила кузина Мэри. — Надень амазонку, мы проедемся по поместью, и я начну знакомить тебя с ним.

Выезжая за ворота, мы увидели Джеми Макджилла в его садике. Он подошел поздороваться.

— Какое чудное утро, Джеми! — воскликнула кузина Мэри.

— Да, мисс Трессидор, мисс Кэролайн, сегодня прекрасное утро.

— С пчелами все в порядке?

— О да. Они очень радуются возвращению мисс Кэролайн.

— Как это мило с их стороны, — улыбнулась я.

— Пчелы все знают, — серьезно заявил Джеми.

— Вот видишь, — сказала кузина Мэри. — Если пчелы тебя одобряют, значит, ты хороший человек. Верно, Джеми?

— Ну конечно.

Он стоял, держа шапку в руке, и легкий ветерок ерошил его рыжеватые волосы.

— Бедный Джеми, — вздохнула кузина Мэри, когда мы отъехали. — Впрочем, я должна была бы, пожалуй, сказать: счастливый Джеми. Никогда не встречала человека более довольного своей судьбой. Это потому, должно быть, что он примирился с жизнью. У Джеми есть все, что ему нужно, а дальше он не заглядывает. Крыша над головой, достаточно еды, и все его друзья рядом… а главное, пчелы.

— Может быть, в самом деле, лучше простой, жизни ничего нет?

— У простой жизни, действительно, много преимуществ… Ну вот, мы подъехали к лесу, отделяющему Трессидор от Лэндовера. В старые времена он служил поводом для конфликтов. Теперь здесь что-то вроде ничейной земли. Я решила прежде всего навестить Джеффсов. В их коттедже определенно сыро. По мнению Джима Берроуза, здесь нужно что-то предпринять… Я представлю тебя, как дочь моего кузена, — продолжала кузина Мэри. — Мы ведь так думали раньше. Нет нужды вдаваться в подробности.

— Мне кажется странным, — заметила я, — что мы больше не родственники. Я продолжала думать о вас, как о кузине Мэри, даже после того, как…

— Я не придаю значения дурацким утверждениям о том, что кровь не вода. Один умный человек сказал, что друзей мы выбираем сами, тогда как родственников нам навязывают. Очень верно! Кузен Роберт никогда не вызывал у меня особенно нежных чувств, как, впрочем, и его сестра Имоджин. Как бы то ни было, ты остаешься дочерью моего кузена. Что ты об этом думаешь? Ты не против?

— Если так проще…

— В первое время во всяком случае.

Джеффсы были рады нас видеть.

— Я не забыла мисс Кэролайн, — сказала миссис Джеффе. — С тех пор, как вы были здесь, прошло… Ах ты, Господи, никак не вспомню.

— Целых пять лет, — подсказала я.

— Как вы выросли, однако. Тогда я часто вас видела с мистером Яго… Вы разъезжали по окрестностям.

— Подумать только, вы помните об этом!

— О да. Это было в то время, когда в Лэндовере дела шли так плохо. Джейн Бауерс и ее муж Джим очень беспокоились о том, что будет с поместьем. Сколько люди себя помнят, тот дом всегда занимали Лэндоверы. Дедушка Джима Бауерса и его прадедушка… все они проживали на их земле. Слава тебе, Господи, теперь все хорошо, Лэндоверы опять там, где им и положено быть, а их арендаторы могут спокойно спать.

Кузина Мэри подробно обсудила проблему сырости с мистером и миссис Джеффе, и мы отправились дальше. Ехали мы молча. Я задумалась над словами миссис Джеффе: «Арендаторы Лэндоверов могут теперь спокойно спать». Значит, брак Поля пошел на пользу не только Лэндоверам, но и другим людям. Но он-то вряд ли думал об этом. Взвешивал, наверное, что сам выиграет от сделки.

Я почувствовала, как горечь снова поднимается во мне, и изо всех сил постаралась подавить ее. Мне не хотелось, чтобы кузина Мэри узнала, как я была глупа, позволив Полю Лэндоверу занять такое важное место в моей жизни.

Мы заезжали и в другие коттеджи, выясняли нужды их обитателей, а потом посетили несколько ферм.

По дороге домой кузина Мэри сказала:

— Знакомство с арендаторами является одним из важнейших аспектов управления поместьем. В большинстве своем это безотказные труженики. Многие из них работают на фермах. Мне необходимо знать, все ли у них хорошо и удобно. Только так можно добиться, чтобы живущие в поместье люди были довольны своей участью, а без этого не может быть и процветания.

Когда мы приблизились к воротам Трессидор Мэнора, оттуда выехала всадница, показавшаяся мне знакомой.

— О, мисс Трессидор! — воскликнула она. — А я как раз приехала навестить вас. Вижу, что ваша гостья уже прибыла.

— Вернитесь с нами в дом, — любезно предложила кузина Мэри. — Позвольте представить вам Кэролайн Трессидор, дочь моего двоюродного брата. Миссис Лэндовер, Кэролайн.

Мое сердце сильно забилось. Не в силах удержаться, я внимательно посмотрела на нее. Она хорошо сидела на лошади, а ее амазонка была безукоризненна. Из-под шляпки выбивались рыжеватые волосы. Взгляд ее голубых глаз показался мне пронизывающим. Эти глаза привлекли мое внимание раньше всего остального — уж очень они были живые и какие-то жадные, как будто их владелица боялась упустить даже незначительные подробности.

— Хорошо, буквально на минутку, — ответила она. — Ведь я хотела только приветствовать мисс Кэролайн. А вообще-то я заехала, чтобы спросить, не согласитесь ли вы отобедать с нами завтра.

— Очень любезно с вашей стороны, — сказала кузина Мэри. — С радостью, не правда ли, Кэролайн? Конечно, мы приедем… Джеймс, — позвала она одного из конюхов, проходившего по двору. — Возьмите лошадей. Миссис Лэндовер зайдет к нам.

Мы спешились. Я увидела, что она значительно ниже меня ростом, и отметила — не без злорадства, признаюсь, — что фигура у нее довольно полная, и она выглядит коренастой.

— Я знакомила Кэролайн с поместьем, — сообщила кузина Мэри.

— Нравится вам здесь, мисс Кэролайн? — осведомилась Гвенни Лэндовер.

В ее говоре был легкий северный акцент, и он живо напомнил мне ту встречу в трактире, когда мы с Яго ждали, пока подкуют мою лошадь.

— О да, очень, — горячо ответила я.

— Вы что-нибудь выпьете, — сказала кузина Мэри, скорее, утвердительным, чем вопросительным тоном.

— Благодарю вас.

— Пройдем в зимнюю гостиную, — продолжала кузина Мэри. — Там уютнее.

Одна из служанок услышала, что мы вошли и заговорила:

— Приезжала миссис Лэндовер…

— Все в порядке, Бетси, — прервала ее кузина Мэри. — Мы успели ее перехватить. Принесите, пожалуйста, вина и домашнего печенья в зимнюю гостиную.

Мы сидели в гостиной, ожидая, когда принесут вино.

— Ваше лицо кажется мне знакомым, — заметила миссис Лэндовер.

— Так ведь мы уже встречались, — напомнила я. — Помните трактир, где вы остановились, перед тем как посмотреть дом?

— Ах, ну конечно. Вы были там с Яго, я вспомнила. Но вы так изменились. Тогда вы были совсем еще девочкой.

— Мне было четырнадцать лет.

— Вы очень выросли с тех пор.

— Все, кого я встречаю, говорят мне об этом.

— Раньше или позже, — философски заметила кузина Мэри, — это случается со всеми нами.

Служанка принесла вино. Кузина Мэри налила его в бокалы, а я обнесла всех печеньем.

— Так вы приглашаете нас на обед, — сказала кузина Мэри. — Звучит очень заманчиво. Я хочу, чтобы Кэролайн как можно скорее приобщилась к местной жизни.

— Мне ужасно хотелось познакомиться с мисс Кэролайн. Ведь мы, в конце концов, соседи. Неужели я видела вас всего один раз? Просто не верится. Вы мне кажетесь такой знакомой… хотя и сильно выросли. Вы должны посмотреть на моего малыша.

— О да. Кузина Мэри рассказывала мне о нем.

— Он славный мальчуган. Говорят, он пошел в Лэндоверов.

Она поморщилась.

— Я полагаю, — заметила кузина Мэри, — у него и от вас кое-что есть. Может быть, со временем он станет походить на вашего отца. Вот человек, к которому я относилась с большим уважением.

— Милый старый папа, — погрустнела Гвенни Лэндовер. — Как печально, что он умер, едва получив то, к чему стремился.

— По крайней мере, он успел получить это, — философски заключила кузина Мэри. — А как поживает ваш муж?

— Хорошо, благодарю вас.

— А Яго?

— У Яго всегда все в порядке. Он только что вернулся из Плимута. Ему очень хочется поскорее повидаться с вами, мисс Кэролайн. Он рассказывал нам, как хорошо вы проводили вместе время, когда вы гостили здесь в прошлый раз. Ему интересно, очень ли вы изменились с тех пор, и он надеется, что не очень.

— С нетерпением буду ждать возобновления нашего знакомства, — вежливо сказала я.

Она допила вино.

— Пора идти. Я заехала главным образом для того, чтобы пригласить вас. Значит, договорились? Удобно для вас в половине восьмого? Я не хотела устраивать большой званый обед, не будет никого, кроме нашей семьи. По-соседски, знаете ли. Яго сказал, что мы первые должны пригласить вас.

— Поблагодарите Яго от нашего имени, — попросила кузина Мэри.

Мы вышли с Гвенни Лэндовер во двор и подождали, пока конюх не помог ей подняться в седло.

Проезжая в ворота, она помахала нам.

Когда мы вернулись домой, кузина Мэри заметила:

— Она твердо решила установить с нами дружеские отношения.

— Мне тоже так показалось.

— И ей не терпелось взглянуть на тебя.

— Зачем?

— Она любит быть в курсе происходящего в округе. На редкость любопытная особа. Не может удержаться,

говорят, чтобы не совать свой нос абсолютно во все: зна ет, например, кто из служанок «гуляет», и догадывается о появлении ребенка, раньше чем будущая мать сама заподозрит что-нибудь. По словам наших слуг, она сплетничает со своими горничными. Слуги этого не одобряют. Они ждут от хозяев строгого соблюдения кодекса поведения. Гвенни — мы всегда так ее называем — не совсем соответствует их представлениям о жене помещика, как и ее отец не соответствовал установившемуся образу владельца поместья.

— Так вы думаете, ей хотелось посмотреть на меня?

— Она вообще любит бывать на людях, но я заметила, что на тебя она обратила особое внимание, да и ты, как мне показалось, проявила к ней интерес.

— Конечно, я хотела знать, на что похожа благодетельница Лэндовера.

— Ну вот, теперь ты знаешь. Она очень довольна собой — получила то, к чему стремилась.

— Значит, она удовлетворена своей сделкой?

— По-моему, это не вызывает сомнений.

— А он?

— Вот на это затрудняюсь ответить… Хочешь пойти переодеться? Советую тебе отдохнуть после ленча. У тебя все еще усталый вид. Вечером поговорим подольше. А к завтрашнему дню ты уже полностью придешь в себя.

— Да, — ответила я. — Желательно выглядеть бодрой на обеде у Лэндоверов.

— Это будет любопытно. Ты у них еще не бывала?

— Во всяком случае, не в качестве гостьи. Однажды Яго довольно поверхностно показал мне дом.

— Ну что ж, завтра тебя примут по всем правилам этикета. Ты получишь удовольствие — это я тебе обещаю.

Позже, у себя в комнате, я усомнилась в этом.

Следующую ночь я спала хорошо — сказалась накопившаяся за последнее время усталость. День прошел быстро. Утром мы ездили верхом, а кузина Мэри снова знакомила меня с поместьем. После ленча она отдыхала, а я, сидя в саду, читала, но больше старалась представить себе, как пройдет для меня сегодняшний вечер.

Одевалась я с большой тщательностью. Жаль, что Эвертон не было здесь и она не могла причесать меня. Мне так и не удалось добиться ее результатов. Она считала, что из-за высокого лба мне следует поднимать волосы вверх, к тому же такая прическа увеличивает рост. Я надела кремовое платье с облегающим корсажем и пышной юбкой, купленное в Париже к маминой свадьбе. Выбор этого платья был одобрен Эвертон, поэтому я считала его верхом элегантности. На прощание мама подарила мне свою изумрудную брошь. «Эта брошь, — провозгласила Эвертон, — очень идет мисс Кэролайн, а вам, мадам, она, право, ни к чему. Ваш камень — аквамарин, как мы всегда и считали».

Уверенная, что драгоценности теперь на нее так и посыплются, мама с легкостью рассталась с брошью… Эвертон была права: когда я ее надевала, мои глаза казались особенно зелеными.

Я посмотрела на себя в зеркало. Блеск моих глаз поразил меня — они прямо-таки сверкали, как у генерала перед сражением. Я должна была показать Полю, что он мне безразличен, что его корыстолюбивое поведение вызывает у меня презрение.

Кузина Мэри, в отличие от меня, не уделила особого внимания своему туалету. Сомневаюсь, что она вообще когда-нибудь это делала.

— Ну и ну! — воскликнула она, посмотрев на меня. — Ты изумительно выглядишь!

— Но это всего лишь обычное вечернее платье. Мама купила его для меня… вернее, это сделал Альфонс… когда мы были в Париже. Я должна была выглядеть прилично на свадебной церемонии.

— Настоящая houte couture[13]! Так ведь говорят? Ты в нем похожа на француженку. Боюсь, однако, что в Корнуолле таких вещей не знают. Здесь просто решат, что ты очень элегантная дама. А брошка какая прелестная! Наша старая двуколка сейчас явно не достойна тебя.

— Меня она устраивает.

— В таком случае, едем. Со стороны Гвенни очень мило пригласить нас вот так, по-семейному.

Подъезжая к Лэндовер Холлу, я вся трепетала от волнения — ничего не могла с собой поделать. Он выглядел очень величественным, и я вспомнила, как увидела его в первый раз. Внушительное, похожее на крепость здание с толстыми каменными стенами и зубчатой башней. Я понимала потомков людей, построивших его и владевших им в течение многих поколений, их готовность пойти на любые жертвы, чтобы сохранить его. Может быть, в поведении Поля не было ничего противоестественного?

Мы проехали под аркой во двор. Подбежал конюх и помог выйти из двуколки. Отворилась обитая гвоздями дверь, и на пороге Появилась горничная.

— Извольте войти, мисс Трессидор, — пригласила она. — Миссис Лзндовер ждет вас.

— Благодарю, — ответила кузина Мэри.

— Я отведу экипаж в конюшню, — сказал конюх.

— Благодарю вас, Джим.

Мы вошли в холл. Воспоминания нахлынули на меня. Когда наши шаги застучали по каменным плитам пола, я не удержалась и бросила взгляд на галерею менестрелей. Перила на ней, по-видимому, заменили. Я посмотрела на камин, на генеалогическое древо над ним. Находясь внутри дома, было еще легче понять, каким требовательным может стать этот дом, как он сливается с жизнью своих обитателей, становится для них важнее всего на свете.

Я уже старалась оправдать Поля… Мы поднялись по лестнице вслед за горничной, сообщившей, что миссис Лэндовер ждет нас в гостиной.

Девушка постучала и, не дожидаясь ответа, открыла дверь. В этой комнате, просторной и очень высокой, я раньше не была. Зарешеченные окна пропускали мало света. Я заметила гобелены на стенах и портрет одного из предков Лэндоверов над камином.

Гвенни шла к нам навстречу.

— Рада вас видеть, — сказала она, как мне показалось, вполне искренне. — Взяв мою руку, она окинула меня внимательным взглядом и с одобрением добавила: — Вы просто великолепны.

Я почувствовала смущение. Кузина Мэри объяснила мне позже, что в словаре Гвенни под словом «великолепный» не обязательно подразумевается великолепие в прямом значении. Ее фраза могла просто означать: «Вы очень мило выглядите».

— С моим мужем вы знакомы.

Поль вышел вперед и пожал мне руку.

— Как приятно снова вас видеть. Надеюсь, вы совсем оправились после того падения в горах.

— Поль рассказывал нам об этом, — снова заговорила Гвенни. — Я побранила его. Ведь он должен был присматривать за вами, правда? Мисс Трессидор попросила его разыскать вас, потому что она беспокоилась.

— Это произошло исключительно по моей вине, — возразила я. — Ваш муж ненамного опередил меня, и мы двигались буквально черепашьим шагом. Просто я была невнимательна. Это недопустимо, когда сидишь на лошади.

— О, уж это-то я знаю. Ведь мне пришлось научиться ездить верхом, верно, Поль? — Он кивнул. — И я одолела эту науку, ведь так? На это потребовалось некоторое время. Однако я подумала: «Уж если я должна жить в деревне, то нужно иметь возможность передвигаться без особых хлопот». Но перед этим я болела. Это было еще до моего замужества… Я упала и сильно разбилась.

— О да, — заметила я. — Я слышала об этом.

— Ох, — вздрогнув, продолжала она. — Знаете, я не могу войти в этот холл без того, чтобы не поглядеть наверх и не задать себе — в который раз! — все тот же вопрос…

— Вы испытали, должно быть, сильное потрясение.

— А вот еще кое-кто, с кем вы знакомы.

Подошел Яго. Он значительно вырос с тех пор, как мы виделись в последний раз. Мне никогда не приходилось видеть более красивого мужчину. Он был высокий, скорее худощавый, с походкой несколько разболтанной. Нельзя сказать, впрочем, что его черты отличались совершенством. Губы у него были полные и чувственные — казалось, они умели только улыбаться, а глаза с тяжелыми темными веками так и сияли, будто созерцание мира забавляло его; густые темные волосы напоминали волосы Поля. Братья вообще были очень похожи и в то же время резко отличались друг от друга. Поль выглядел даже слишком серьезным, а Яго, наоборот, абсолютно беззаботным. Он производил впечатление человека, полностью отдающегося радостям жизни.

— Вы Яго, — сказала я.

— А вы Кэролайн, — откликнулся он.

Отбросив правила хорошего тона, он крепко обнял меня.

— Какой восхитительный… я хотел было сказать сюрприз… но слухи о вашем приезде уже дошли до нас… поэтому я лучше скажу: как я рад увидеться с вами, Кэролайн. Можете себе представить, с каким волнением я ждал нашей встречи. Добро пожаловать в Корнуолл! А вы повзрослели. — Он взглянул на мою прическу и поднял брови. — Но остались той же зеленоглазой сиреной. Я бы не перенес, если бы вы изменились.

— Значит, все уже встречались, — улыбнулась Гвенни. — Даже я однажды виделась с мисс Кэролайн. Помните? В том трактире, где мы остановились с папой. Вы вошли вдвоем и попытались сбить нас с толку. Вы говорили, что дом ужасный… на грани полного разрушения.

— Нам не хотелось скрывать от вас правду, дорогая Гвенни, — заявил Яго.

— Вы задумали тогда какую-то проделку… Как обычно.

— Что за день это был, — стал вспоминать Яго. — Мы встретились на болотах. С лошадью Кэролайн случилась беда, и нам пришлось обратиться к кузнецу… Конечно, в ближайшее время основной темой наших разговоров будут воспоминания.

— А для меня очевидно, — заметила я, — что жизнь вас вполне удовлетворяет.

— Не находить в жизни радости — большая ошибка, — парировал он.

— Не всегда легко радоваться тому, что не радует, — вставил Поль.

— Все зависит от подхода, — уточнил Яго.

— А по-моему, твое суждение слишком поверхностно, — заявил Поль.

— Не пойти ли нам обедать? — предложила Гвенни.

Она взяла меня под руку.

— Я ведь вам объяснила, — сказала она доверительным шепотом, — что сегодня у нас все совершенно неофициально. Никого, кроме своих. Время от времени, однако, мы устраиваем приемы по всем правилам. Мне нравится возвращаться к старым временам, воскрешать былую славу Лэндоверов. Полю и Яго это тоже по душе.

— Да, я целиком и полностью стою за славу Лэндоверов, как вы говорите, любезная невестка моей души, — шутливо поддержал ее Яго.

— Сегодня мы не будем обедать в столовой, — продолжала Гвенни. — Там мы были бы слишком далеко друг от друга. Мы пользуемся ею, когда у нас гости, а обычно обедаем в небольшой, примыкающей к ней комнате.

— Но сегодня у нас как раз самые дорогие гости, — запротестовал Яго.

— Я хочу сказать, что мы ближайшие соседи, — оправдывалась Гвенни.

— И это нам очень приятно, — вставила кузина Мэри.

— Конечно, мы даем и большие званые обеды, — объяснила Гвенни. — Иногда народу бывает столько, что мы пользуемся старым пиршественным залом. Приходится ведь держаться на должном уровне, не правда ли? Согласитесь, нам не следует забывать о своем положении в Дьючи.

Я посмотрела на Поля. Он раздраженно кусал губы.

Яго, казалось, забавлялся.

Гвенни провела нас через столовую в комнату меньших размеров, и я поняла, что она имела в виду. За большим столом мы затерялись бы, там трудно было бы поддерживать разговор. Столовая была великолепная: с высоким потолком и гобеленами на стенах, а вторая комната показалась мне по-своему очаровательной и необыкновенно уютной. Единственное небольшое окно выходило во двор. Стол был накрыт на пять персон, в центре стоял канделябр, но свечи не были еще зажжены. На потолке было изображено царство Нептуна в нежных пастельных тонах.

— Какая прелестная комната, — воскликнула я.

— Вы прекрасно ее восстановили, — отметила кузина Мэри.

— Да, потолок обошелся мне в немалую сумму, — сообщила Гвенни. — Там нельзя было ничего разобрать. Эта комната, как и все остальное, была страшно запущена. Я выписала сюда художника, ему пришлось сначала расчистить, а потом восстановить живопись. Можете мне поверить, этот дом влетел в хорошую монету.

— Милая Гвенни! — пробормотал Яго. — Она была так щедра со своими монетами. Я лично никогда не интересовался тем, хорошие они или нет. Для меня любые достаточно хороши.

— Ему нравится дразнить меня, — конфиденциально объяснила мне Гвенни.

— Милейшая Гвенни, — продолжал Яго. — Никто другой не мог бы так гордиться этим старым домом. Она гораздо больше Лэндовер, чем мы с Полем. Разве я не прав, дражайшая невестка?

— Когда женщина выходит замуж, семья ее мужа становится ее семьей! — сентенциозно провозгласила Гвен-ни.

— Звучит, как в молитвеннике, — сказал Яго, — но я знаю нашу разумницу и готов поклясться, что она придумала это сама.

Гвенни крепко сжала губы. Я подумала, какие напряженные отношения между тремя членами этой семьи. Мысль, что ее деньги спасли их, была ненавистна как Яго, так и Полю. Следовало подумать об этом раньше, чем брать их, сказала я про себя.

С улыбкой Гвенни указала кузине Мэри и мне наши места. Поль сидел на одном конце стола, она — на другом. Меня посадили справа от Поля, между ним и Яго. Кузина Мэри сидела против нас.

Во время обеда кузина Мэри разговаривала с Полем об управлении поместьем. Я внимательно их слушала и иногда вставляла словечко-другое. Я уже немного разбиралась в этих делах, и они продолжали меня интересовать. Мне приходилось делать отчаянные усилия, чтобы отвлечь свои мысли от недавних неприятных открытий.

Яго наклонился ко мне и сказал вполголоса:

— Нам с вами много придется наверстывать. Весть о вашем приезде взбудоражила меня. Я ведь был в полном отчаянии, когда вас тогда увезли. Это случилось неожиданно, не так ли?

— О да. Мне ужасно не хотелось уезжать.

— Мы так подружились за то короткое время, что вы провели здесь. Как весело нам было вместе! Надеюсь, так будет и впредь. — Теперь вы, должно быть, очень заняты, а я знакомлюсь понемногу с ведением хозяйства в поместье Трессидор. Это очень интересно.

— Я никогда не позволяю делам отвлекать меня от удовольствий.

Поль услышал это замечание и сказал:

— Позвольте вас заверить, что в этом случае, по крайней мере Яго высказался вполне искренне.

— Видите, как они со мной обращаются, — пожаловался Яго, поднимая глаза к потолку.

— С тобой обращаются лучше, чем ты того заслуживаешь, — заявила Гвенни.

— Тш-ш! Кэролайн подумает, что я никудышный человечишко.

— Она, вероятно, и так это знает, — предположила Гвенни. — А если нет, то скоро узнает.

— Вы не должны и наполовину верить тому, что они говорят обо мне, — попросил Яго.

— Я всегда сама составляю свое мнение, — успокоила его я. — Не забывайте при этом, что слухи бывают ложны.

— Однако самые убедительные слухи, как известно, — заметил Поль, — обычно основаны на правде.

— Оракул произнес свой приговор, — съязвил Яго. — Надеюсь, Кэролайн будет судить обо мне с высоты собственного опыта.

— Я всегда считала, что нужно прямо высказывать то, что думаешь, — вмешалась Гвенни. — Никаких хождений вокруг да около. Некоторые люди готовы придумать все, что угодно, только бы избежать слов, которые могут показаться невежливыми. Папа называл это коварством южан.

— По сравнению с неподкупной прямотой северян, — одхватил Поль.

— В защиту прямоты многое можно сказать, — настаивала Гвенни.

— За исключением того, что иногда она бывает неприятной, — напомнила я.

— Часто случается, — заметил Поль, — что люди, твердившие о намеренные говорить правду в глаза, как бы неприятна она ни была, не слишком довольны, когда другие так откровенны с ними.

— Я лично предпочитаю приятную ложь, — высказался Яго. — По-моему, это наилучший способ для того, чтобы люди ладили между собой.

Разговор обострялся. Кузина Мэри посмотрела на меня и заговорила о картинах, висевших в доме.

— Раньше здесь было такое прекрасное собрание, — сказала она.

К сожалению, эти слова послужили для Гвенни новым сигналом для перехода к своей любимой теме.

— Все они были в ужасающем состоянии, — заговорила она. — От них скоро ничего бы не осталось, если бы мы с папой не пригласили того художника, чтобы привести их в порядок. Боже мой, сколько в этом доме пришлось изменить!

— Просто чудо! — подтвердил Яго. — Мы поняли, наконец, значение этого слова с тех пор, как Гвенни взяла нас в свои руки.

Я поспешила задать какой-то вопрос, относительно того, как решаются отдельные проблемы в Лэндовер Холле и Трессидор Мэноре. Поль подробно ответил мне, а кузина Мэри горячо присоединилась к разговору. Яго занимался поместьем вместе с братом. Он тоже вставил одно-два отрывочных замечания, но в основном старался вовлечь меня в отдельный диалог. Я не стала поощрять его попытки — мне хотелось слышать, о чем говорят Поль и кузина Мэри. Гвенни это тоже, видимо, интересовало.

Она, безусловно, производила впечатление деловой женщины.

Мои чувства колебались между смятением и ликованием. Мне то хотелось встать и немедленно уйти, то не двигаться с места. Я старалась определить свое отношение к Полю. Мне казалось, что оно не может больше вызывать сомнений после того, как я узнала о его женитьбе по расчету, женитьбе, подобной поступку Джереми Брендона, наполнившему мое сердце горечью. Однако, помимо моей воли, Поль вызывал у меня жалость. Я уже поняла, что жизнь с Гвенни была для него мучительна, он дорого заплатил за возвращение своего дома. Может быть, он надеялся на простую сделку, но все сложилось по-иному.

После обеда Гвенни, видимо, твердо решившая соблюдать все условности, предложила отвести дам в гостиную, предоставив мужчинам допивать портвейн. «Какой абсурд! — подумала я. — Что могут сказать друг другу Поль и Яго, оставшись вдвоем за обеденным столом?»

В гостиной кузина Мэри с восхищением отметила, как замечательно восстановлен лепной потолок. Гвенни тут же поторопилась снова сесть на своего конька.

— Вы представить себе не можете, какую работу нам пришлось провести в этом доме! Но я твердо намеревалась сделать все как следует. Папа тоже. Стоило это гораздо больше, чем он предполагал вначале. Я часто спрашивала себя, согласился бы он на покупку Лэндовер Холла, если бы сразу понял, во что обойдется приведение его в порядок. Когда начинается ремонт такого дома, открытия следуют одно за другим.

— Но теперь все уже, вероятно, закончено? — спросила я.

— Все время обнаруживаются новые проблемы. Я как-нибудь доберусь и до чердачных помещений. Одна комната в конце длинной галереи возбуждает мой интерес. Мне кажется, за ее стенами что-то находится.

— Может быть, убежище, где скрывался священник, или что-нибудь в этом роде? — предположила я. — Лэндоверы, если не ошибаюсь, были одно время католиками.

— Лэндоверы способны быть кем угодно, если это для них выгодно, — сказала Гвенни тоном, выражающим одновременно презрение и восхищение.

— Насколько мне известно, они проделали путь от роялистов до пуритан, а потам обратно, — сообщила кузина Мэри. — Но дом им удалось сохранить.

— О, Лэндоверы многое сделали бы для сохранения дома, — заметила Гвенни.

В ее голосе звучало не то торжество, не то горечь, — я так и не поняла. Наш разговор снова все возвращался к неприятной теме.

— Вот что мы сделаем, — продолжала она. — Я покажу вам эту комнату — мне интересно ваше мнение. Вы всю жизнь прожили в Трессидор Мэноре, мисс Трессидор, и должны разбираться в старых домах.

— Я действительно многое знаю о Трессидоре, но дома все разные.

— Пойдем и посмотрим.

— Мужчины не будут недоумевать, куда вы девались?

— Я думаю, они догадаются. Они знают, что в настоящий момент я собираюсь ею заняться. Это в конце длинной галереи. Пойдем.

Взяв зажженную свечу, она предложила нам следовать за собой. Потом повернулась ко мне:

— Можно я буду называть вас Кэролайн? Мы почти одного возраста. А присутствие двух мисс Трессидор немного усложняет беседу.

— Прошу вас.

— А я Гвен, хотя все называют меня Гвенни… Это с папы пошло. Он говорил, что Гвен слишком пышно для маленькой девочки. А тем более Гвендолин — ведь это мое полное имя.

— Хорошо, Гвенни, — согласилась я. — Мне очень любопытно посмотреть на эту комнату. А вам, кузина Мэри?

Кузина Мэри сказала, что ей тоже, и мы вышли из гостиной.

— Детская находится на верхнем этаже, под чердачными помещениями. Джулиан сейчас крепко спит, иначе я показала бы вам его. Он такой милый.

— Ему уже исполнилось два года? — спросила я.

— Почти. Он родился через год после нашей свадьбы. Знаете что, если хотите, заглянем к нему на минутку.

Мы поднялись наверх, и Гвенни открыла дверь в одну из комнат. Там было темно, только ночник слабо светил ся. Какая-то женщина встала со стула.

— Все в порядке, няня, — прошептала Гвенни. — Я привела этих дам, чтобы показать им Джулиана.

Женщина отступила в сторону и поклонилась. Гвенни высоко подняла свечу, и ее пламя осветило спящего ре бенка.

Это был красивый мальчик с густыми темными волосами. Я залюбовалась им и почувствовала, как в мое сердце закрадывается зависть.

— Как он хорош, — еле шепнула я.

Гвенни кивнула. Она, видимо, гордилась ребенком так же, как восстановленными потолками и другими улучшениями в Лэндовере.

Поль не любит ее, подумала я. Это очевидно. Она для него постоянный источник раздражения. Но у нее есть этот чудесный ребенок. Я не завидовала ей, пока не увидела его.

Она повела нас к двери.

— Не смогла устоять, — призналась она, — уж очень хотелось показать вам его. Ведь он так мил, вы не находите?

— Чудный мальчик, — кивнула кузина Мэри.

А я только кивнула, от души согласившись с ней.

— Пойдемте теперь дальше, я покажу вам ту комнату.

Мы спустились на один пролет.

— Это здесь, — сказала Гвенни, открывая дверь. — Нужно зажечь еще свечу, здесь слишком темно. Я всегда оставляю в этой комнате много свечей. Дело в том, что я боюсь темноты. Так странно. Ничего другого я не боюсь. Меня пугает только сверхъестественное, это у меня с раннего детства. Мне кажется, например, что в таком доме, как этот, могут водиться привидения. Вы не думаете? Сама не понимаю, почему я так полюбила его. — Она обернулась ко мне, в ее глазах отражалось пламя свечи. — Ведь я не похожа на женщину, склонную к фантазиям, верно? — Я покачала головой. — Так вот, иногда у меня возникает нелепая мысль, что на этой галерее живут привидения, которые привели меня сюда, чтобы я вдохнула в дом новую жизнь.

— Если это так, то они действовали очень странно, — трезво заметила кузина Мэри. — Разве для этого необходимо было так напугать вас, чтобы вы свалились с лестницы и разбились?

— Да… Но до того я думала, что папа против покупки этого поместья. Он говорил, что работы здесь непочатый край. Ему понравилось бы жить здесь, но в окрестностях были и другие дома, и они не так нуждались в ремонте. Однако, когда я упала и так сильно разбилась, что меня нельзя было перевозить, папа тоже остался здесь со мной… Вот тогда дом и начал… не знаю, как бы это выразить…

Я помогла ей:

— Плести паутину вокруг вас.

— Именно так. Он совсем опутал папу. А потом ему пришла в голову эта идея относительно Поля и меня… Она должна была всех устроить… Папа всегда больше заботился о моем будущем, чем о себе самом. Его планы относительно покупки поместья оказались в конце концов оправданными… за исключением того,, что он не мог быть настоящим помещиком. Однако для роли помещичьего тестя он вполне подходил.

— Итак, у этой истории, как у сказки, оказался счастливый конец, — с иронией заметила я, но Гвенни, кажется, не обратила внимания на мой тон.

— Да, пришлось все налаживать, — произнесла она как-то грустно, — а жизнь никогда не бывает такой, как ожидаешь. Вот посмотрите. — Она осветила стену. В ком нате стояли шкаф и письменный стол, больше почти ни чего. — Не думаю, чтобы этой комнатой когда-нибудь пользовались, — продолжала она. — Шкаф по моему указанию передвинули. Раньше он был там. Видите, цвет стены в этом месте слегка отличается даже при слабом освещении. — Она постучала по стене. — Слышите, какой гулкий звук, будто там пусто?

— Да, — согласилась кузина Мэри, — возможно, за стеной что-то есть.

— Я поручу рабочим заняться этим.

За нами послышался шорох. Чей-то голос прогудел: «У-у-у», заставив нас вздрогнуть. Мы увидели усмехающегося Яго, а за ним Поля.

— Я сказал Полю, — заговорил Яго, — что вы пошли знакомиться с последним открытием Гвенни.

Подойдя к стене, Яго постучал по ней.

— Есть там кто-нибудь? — спросил он. Потом обернулся к Гвенни: — Дорогая невестушка, я ведь просто шучу. Есть только одно, перед чем пасует эта неукротимая северная душа: привидения. Да разве хоть одно из них решилось бы причинить вред человеку, спасшему их жилище от неминуемого разрушения?

За его добродушным подшучиванием угадывалась известная доля враждебности. Я подумала: братья сердятся на Гвенни, а она никогда не упускает случая напомнить им, чем они ей обязаны. В этом доме царит ненависть, а не просто напряжение.

— Скоро узнаем, что за этой стеной, — заявил Поль.

— Никто не интересовался этим раньше? — спросила я.

— Никто.

— Пока не появилась Гвенни, — добавил Яго.

— Во всяком случае, сегодня здесь не на что смотреть, — заключил Поль.

Мы вышли на галерею. Кузина Мэри — она шла с Полем впереди — рассказывала о подобном случае в Трессидор Мэноре.

— Там тогда разрушили стену, — говорила она. — О, это было давным-давно… во времена моего дедушки. За стеной оказался просто встроенный шкаф.

Гвенни присоединилась к ним и стала оживленно расспрашивать.

— Я мало об этом знаю, — сказала кузина Мэри, — помню только то, что слышала. Но, конечно, я видела то место.

Я остановилась у одного портрета: мне показалось, что это Поль.

— Наш отец в молодости, — пояснил Яго.

— Ваш брат очень похож на него.

— О да. Портрет написан до начала его беспутной жиз-ни. Будем надеяться, что Поль не пойдет по этому пути. Правда, это не вызывает особых опасений… или — если стать на другую точку зрения — надежд.

— По-моему, это вряд ли возможно.

Все уже ушли с галереи.

— Его могут на это толкнуть.

— То есть?

— Разве вы не заметили, как обстоят дела в нашем доме? Но это неважно… Я хочу показать вам вид, который открывается с одной из башен. Нужно пройти вот здесь.

— Остальные не будут знать, куда мы девались…

— Им полезно поупражнять свои мозги.

— Не очень-то вы изменились, Яго.

— Мальчик — отец мужчины, как сказал мудрец. Не знаете, кто именно? А должны бы знать. С вашим-то французским образованием!..

— А это вам откуда известно?

— Мисс Трессидор весьма гордится своей юной родственницей. Она много о вас рассказывала. — Как приятно, что наши семьи теперь дружны.

Я позволила ему увести себя с галереи. Потом мы поднялись по винтовой лестнице, причем он предупредил меня, чтобы я не выпускала из рук веревочных перил.

Мы вышли на площадку бани. Я стояла, вдыхая прохладный воздух. При слабом свете луны был виден парапет, бойницы, а дальше парк и темная полоса леса.

— Как красиво! — воскликнула я. — Можете вы себе представить, как Гвенни приводит сюда моего брата и говорит ему: «Продай мне свою душу, и все это будет принадлежать тебе»?

— Нет, не могу.

— Конечно, нет. Это выглядело, должно быть, как обычная деловая операция. Я так и вижу «папу» — он стучит по столу и предлагает: «У вас есть дом, происхождение и родственные связи. У меня — деньжата. Возьмите мою дочь, и я спасу ваш дом».

— Вас это возмущает, не правда ли?

— Умеренно. Ведь не мне пришлось жениться на Гвенни.

— За что вы так не любите ее?

— За то, что мне хотелось бы не любить ее еще сильнее. А более точно: я в самом деле не люблю ее, хотя и знаю, что не должен. Не такая уж она плохая, наша Гвенни. Если бы только она хоть иногда забывала о своем богатстве, а мой брат был менее горд. Тогда этот брак мог бы оказаться более удачным.

— Браки по расчету должны, по крайней мере, оправдывать расчеты.

— Да, но раз уж заключают брак по расчету, то какие могут быть претензии?

— Вам следовало остаться на ферме. Мне кажется, это был наилучший вариант.

— Для младших сыновей хороших вариантов не существует. Дом перейдет к отпрыску Поля. Маленький Джулиан наполовину Аркрайт. Это составляет часть сделки.

— Вы можете поздравить себя с тем, что дом по-прежнему принадлежит вашей семье.

— Мы никогда не забываем об этом. Однако прошлое изменить нельзя. Думать нужно о будущем. Я рад, что вы вернулись, Кэролайн.

Я промолчала, глядя на освещенную лунным светом траву. А я, была ли я рада? Я испытывала сильное волнение. Во всяком случае, жизнь здесь не казалась мне монотонной, как во Франции. Все могло сложиться совсем иначе, если бы Поль предпочел сохранить свою честь и достоинство, а не дом, если бы он жил на скромной ферме и занимался хозяйством на немногих прилегающих к ней акрах земли. Пусть бы он был беден, но у него оставалась бы гордость. Мне такое решение пришлось бы гораздо больше по душе.

— Вы кажетесь печальной, — заметил Яго. — Что, жизнь оказалась нелегкой?

— Скорее, неожиданной.

— Но это как раз и хорошо, по-моему. Как только начинают происходить события, которых ожидал, сразу становится скучно.

— Иногда ожидаемое очень важно для людей.

— Отбросим философию. Вы по-прежнему хорошо ездите верхом?

— Не знаю, что и сказать. Во Франции мне случилось свалиться с лошади, вы, вероятно, слышали об этом.

— Я не знал, к сожалению, что вы во Франции, иначе поехал бы туда и хорошенько исследовал местность. Мы весело провели бы время, и уж я не дал бы вам упасть с лошади.

— Я упала по собственной вине. Скажите, Яго… Гвенни подозревает?

— Что именно?

— То, что в тот раз, на галерее, мы подшутили над ней.

— Вы имеете в виду привидения?

Я кивнула.

— Мне показалось, что она…

— Более любопытной особы, чем Гвенни, мне не приходилось встречать. Для нее самое главное — все знать обо всех, и она не успокаивается, пока не выясняет малейших подробностей. По-моему, ей не приходит в голову, что это была наша проделка, она ведь настаивает, что видела привидения — единственное, чего она боится. Утешительно сознавать, что и у такой грозной дамы есть свое слабое место.

— Как вы думаете, что она сделает, если узнает, что это мы изображали привидения?

— Трудно сказать. Это было так давно, к тому же, если бы она не упала, а мы не показали себя гостеприимными хозяевами, все могло закончиться по-другому. В Лэндовере оказались бы другие люди, или вовсе не нашлось бы покупателя. Тогда от этого почтенного старого дома остались бы одни руины, а мы боролись бы с нищетой на нашей ферме. Кто знает?

— Любопытно, что результаты нашего поступка оказались прямо противоположными тому, чего мы добивались. Ведь мы изображали привидения в надежде отпугнуть Аркрайтов, в действительности же привлекли их.

— Веление судьбы, как говорится.

— Да, все это было предначертано: спасение Лэндовер Холла и брачный союз Гвенни с вашим братом.

— Я думаю, что старый дом подстроил это. Вполне естественно, ему не хотелось обрушиться… Вы очень красивы, Кэролайн.

— Благодарю вас.

— Никогда не видел таких зеленых глаз.

— Горничная моей матери сказала бы вам, что на их цвет влияет эта брошка.

Он наклонил голову, чтобы разглядеть брошку, и его пальцы задержались на ней. В этот миг чей-то голос произнес:

— Вот вы где. Я так и думал, что вы подниметесь с галереи по этой лестнице.

Это был Поль.

— Нам захотелось немного побыть на воздухе. Я показывал Кэролайн, какой отсюда открывается вид.

— Вид, в самом деле, удивительно хорош, так же как и дом, — произнесла я. — Вы очень им гордитесь, я знаю.

В моем голосе прозвучала холодность, которой он не мог не заметить.

— Может быть, присоединимся к остальным? — спросил он.

Спускаясь по лестнице, Яго сердито взглянул на брата.

— Пора уезжать, — сказала кузина Мэри, когда мы вошли в гостиную.

— Я показывал Кэролайн вид с башни, — снова объяснил Яго.

Гвенни многозначительно засмеялась.

— Мы провели очень приятный вечер, — улыбнулась кузина Мэри. — Так любезно по-соседски было пригласить нас.

Вскоре мы попрощались и вернулись в Трессидор.

Кузина Мэри поднялась со мной в мою комнату и там присела на кресло. Лицо ее было задумчиво.

— Какая там тяжелая атмосфера, — вздохнула она. — Просто дышать нечем.

— Они ее не выносят, — ответила я. — Оба.

— Яго интересуется тобой. Будь с ним осторожна, Кэролайн. Ты уже кое-что слышала о его репутации.

— Да, знаю. Не слишком они привлекательны, эти братцы, как вы находите? Один слывет деревенским донжуаном, а второй преспокойно женился ради денег.

— Слабость человеческая в обоих случаях.

— Возможно. Но, заключив сделку, не следует потом злиться.

— Ах, ты говоришь о старшем. Понимаю, что ты имеешь в виду. Таковы некоторые мужчины, гордые, не желающие расстаться с положением, к которому привыкли с детства. Их можно понять. Выросшие в надежде на блестящее будущее, они боятся лишиться его. Неожиданно представляется возможность все сохранить, и они поддаются соблазну.

— Эта женщина…

— Гвенни. Слишком нежное имя для такой жесткой особы. Оно совсем ей не подходит.

— С таким мужем иначе нельзя.

— Ты презираешь его, верно? Мне казалось, что, когда ты была во Франции, он тебе нравился.

— Я не знала тогда, что он продался.

— Какое мелодраматическое определение брака по расчету!..

— Но ведь это так и есть.

— Для него вся эта ситуация очень тяжела. Они совершенно не подходят друг другу. Нельзя не заметить, что ее манеры, ее вульгарные выражения и полная неспособность вписаться в стиль этого дома раздражают его. Если бы она была обыкновенной девчонкой, наследницей состояния отца, позволившего ему купить для нее аристократическое поместье и красивого мужа, этот брак мог оказаться менее несчастным… Но в данном случае, гордый отпрыск старинного рода женился на девушке, выросшей совсем в другом культурном слое. С одной стороны, хорошие манеры, знание светских тонкостей, элегантный и, скорее, праздный образ жизни, а с другой — воспитание, которое сумел дать своей дочери этот работяга, не получивший почти никакого образования, но умный и наделенный большими способностями, которые она частично унаследовала. Это похоже на попытку смешать масло с водой. И в результате полный разлад! Я никогда не замечала этого в такой степени, как сегодня.

— А вы часто видели их вместе?

— От случая к случаю. На этот раз мы оказались в их семейном кругу. Обычно, когда они меня приглашали, дом был полон народу.

— Да, сегодняшний вечер произвел на меня впечатление.

Кузина Мэри зевнула.

— Ты начала приобщаться к местной жизни. Мне понравилось, как ты говорила с Полем о поместье. Ты уже кое-чему научилась.

— Я стремлюсь к этому, кузина Мэри.

— Я знала, что тебя это увлечет, стоит только начать. Спокойной ночи, дорогая. У тебя задумчивый вид. Все еще думаешь об этих людях? — Она покачала головой. — Меня не удивило бы, если б у них случилась беда. Когда мы были там, мне все казалось, будто я слышу вдали раскаты грома. Понимаешь, что я имею в виду? Понимаешь, конечно. Столкнулись два сильных характера. Мне хотелось бы, чтобы Гвенни была милой и простодушной, а Поль примирился с существующими обстоятельствами. Однако это их проблемы и к нам никакого отношения не имеют. Ты согласна со мной? Ну конечно. Впрочем от благополучия Лэндоверов зависят все, живущие в поместье. Значит, нужно заботиться о его процветании — ничего другого не придумаешь. Нужно наверстывать упущенное предыдущими поколениями, этими транжирами и распутниками, виновными в нынешнем положении вещей. Думаю, что Гвенни многого добьется. Она унаследовала деловую хватку отца. Но семейную жизнь она неспособна наладить. Повторю еще раз: нас это не касается. Спокойной ночи.

Я поцеловала ее, и она вышла.

Потом я присела перед зеркалом и сняла изумрудную брошь. Посмотрев на свое отражение, я обнаружила, что мои глаза блестят и без нее. О чем бы я ни говорила, о чем бы ни старались думать, мои мысли неизменно возвращались к Полю. Мне было жаль его, я ничего не могла с собой поделать.

— Это его вина, — сказала я вслух. — Как постелешь, так и поспишь.

До чего же эта поговорка была здесь уместна! Мне казалось, я прямо ощущала, как неприятна ему Гвенни. Порой он не мог этого скрыть. Я знала теперь причину его мрачности, тайной грусти в его глазах.

Мне хотелось презирать и ненавидеть его, но я не могла. Я не испытывала ничего, кроме жалости и всепоглощающего стремления утешать его.

«Это нас не касается». Слова кузины Мэри продолжали звучать у меня в ушах. «Ну конечно, это нас не касается», — сказала я своему отражению.

Однако я продолжала думать о нем с печалью, но и с какой-то смутной надеждой… На что? Я и сама не знала.

Когда я встала на следующее утро, мне сказали, что кузина Мэри еще в постели. Обеспокоенная, я заглянула к ней.

— Просто я начинаю чувствовать свой возраст, — объяснила oria. — Я всегда поздно встаю после того, как проведу вечер в гостях. Скоро поднимусь.

— Так вы не чувствуете себя плохо?

— Нет, нет. Я не считаю нужным пересиливать себя.

Особенно теперь, когда у меня появилась помощница.

— Боюсь, что от этой помощницы пока мало проку.

— А вот я скажу тебе, что ты можешь сделать сегодня утром. Поезжай на ферму к Бреккетам и скажи им, что Джим Берроуз рассматривает вопрос о луге «Три акра». Хорошо? У него самого нет сегодня времени, чтобы заехать к ним, он собирается в Плимут. Я обещала ему заняться этим.

Обрадовавшись возможности оказать эту небольшую услугу, я выехала сразу после завтрака.

Сидя на кухне у Бреккетов, я пила чай с горячей лепешкой, которую фермерша только что сняла с огня. Я передала то, что мне было поручено, а миссис Бреккет сказала, как ее радует мой приезд в Мэнор.

— Я часто думала, что мисс Трессидор бывает тоскливо одной. Она, наверное, не нарадуется, что вы теперь с ней. Она ведь очень высокого мнения о вас. Я не раз говорила Тому: «Как хорошо для мисс Трессидор, что мисс Кэролайн гостит у нее».

— Да, — заметила я, — хорошо и для меня.

— Нам повезло, что мы живем в этом поместье, говорю я всегда Тому. А вот в Лэндовер Холле… Еще совсем недавно… Я сказала Тому: «Лэндовер уже не тот..: Он перешел к другим людям… Тут призадумаешься».

— Но там теперь все в порядке.

— Да, конечно, но она, говорят, не выпускает кошелька из рук… Разве такая хозяйка нужна Лэндоверу? Не следовало мне говорить об этом.

А мне хотелось, чтобы она продолжала, хотелось узнать как можно больше о том, что происходит в Лэндовер Холле. Но не могла же я сплетничать.

Выйдя из фермерского дома, я повернула лошадь в сторону болот. Меня охватило желание скакать по свежему дерну, чувствовать, как ветер дует в лицо. Я ощущала потребность все обдумать, вспомнить во всех подробностях вчерашний вечер, попытаться представить себе, как сложится мое будущее. Кузина Мэри надеялась, что я останусь у нее, мне тоже этого хотелось, но после того, как я снова встретилась с Полем и поняла, что отношения между ним и его женой напряжены до крайности, во мне проснулось беспокойство.

Бесполезно было говорить себе, что это не мое дело. Я прекрасно сознавала, какие чувства он пробуждает во мне, и хотя, возможно, я ошибалась, но мне казалось, что и я действую на него определенным образом. Если это так, то его отношения с женой легко могут стать моим кровным делом. В том случае, если я не уеду, конечно.

Пора серьезно задуматься над своим будущим.

День был теплый, но с юго-запада дул легкий ветерок. В этих местах чаще всего дул именно юго-западный ветер. Мне казалось, что он напоен пряными ароматами. Я скакала по траве и глубоко, с удовольствием, вдыхала свежий воздух. Вдали была видна старая заброшенная шахта, которую мне когда-то показал Яго.

Я направилась туда.

Несомненно, в этом месте было что-то жуткое. Я вспомнила истории, которые рассказывал мне Яго о появлении духов на старых шахтах. Сейчас, когда я была совсем одна на болоте, а ветер шелестел в траве, мне нетрудно было понять, почему древние суеверия так действовали на местных жителей.

Я приблизилась к краю шахты. Здесь шум ветра напоминал глухой смех. Я отпрянула назад и осмотрелась. С одной стороны местность просматривалась до самого горизонта, но с другой — вид загораживали большие валуны.

Повернув лошадь, чтобы возвращаться, я услышала стук копыт и чей-то голос, звавший меня по имени.

Сначала я подумала, что мне померещилось, потом мне пришли на ум живущие на шахте причудливые человечки, о которых говорил Яго. Но голос казался знакомым, и вскоре я увидела пробиравшегося между валунами всадника.

Это был Поль.

— Доброе утро, Кэролайн, — сказал он.

— Доброе утро. Мне казалось, что я здесь совершенно одна.

— Я направлялся в Трессидор Мэнор, чтобы навестить вас, как вдруг вы появились на дороге, и я понял, что вы едете в сторону болот. Не следует слишком близко подъезжать к старой шахте.

— По-моему, она не внушает опасений.

— Полной уверенности не может быть. Люди считают, что в ней водятся привидения.

— Это только усиливает мое желание посмотреть ее.

— Здесь не на что особенно смотреть. Лет пятьдесят назад в эту шахту упал человек и погиб. Это случилось туманной ночью. Говорили, что его сбросила туда колдунья.

— Среди моих знакомых нет колдуний, а день сегодня ясный и солнечный, так что я в полной безопасности.

Сняв шляпу, он подъехал ко мне и устремил на меня серьезный взгляд.

— Для меня большая радость снова видеть вас, — его голос дрожал от волнения.

Эти слова взволновали меня, пробились сквозь броню моей сдержанности. Я все меньше сомневалась в своих чувствах к нему. Меня рассердило, что я позволила эмоциям взять верх над здравым смыслом, и я обратила свой гнев на него.

— Поздравляю, — сказала я. Его густые брови вопросительно поднялись. — С возвращением Лэндовера, — продолжала я. — Вы можете гордиться всеми произведенными там улучшениями.

Он посмотрел на меня с упреком и проговорил:

— Дом простоит теперь еще сотни две лет и останется в семье.

— Великое достижение. Безусловно, заслуживает поздравлений.

— Я собирался рассказать вам о своей женитьбе, когда мы были во Франции.

— Вот как? А что вас удержало?

— Я обнаружил, что мне очень тяжело говорить об этом.

— Почему же? Это было бы так естественно.

Я направила лошадь в противоположную от шахты сторону. Он был рядом.

— Я хотел поговорить с вами.

— Вы говорите со мной.

— Серьезно поговорить.

— Что же вам мешает?

— Вы теперь совсем не та, что во Франции. Это было для меня очень счастливое время.

— Да, — подтвердила я. — Там было хорошо. Правда, тогда произошло это злосчастное падение.

— Оно не оставило плохих последствий?

— Нет, вовсе никаких.

— Благодаря ему мы лучше узнали друг друга.

— Я не считаю, что оно помогло мне узнать вас.

— Вы хотите сказать…

— Что узнала вас там далеко не так хорошо, как знаю теперь, — холодно заключила я.

— Думаю, однако, что вы не можете не догадываться о том сильном чувстве, которое я испытываю к вам, Кэролайн.

— В самом деле?

— Будем честны, Кэролайн, будем откровенны. Мы здесь совсем одни. Никто не может нас подслушать.

— Разве что призраки, привидения и фантомы.

— Когда мы были во Франции… Я никогда не забуду то недолгое время, что мы провели вместе… С тех пор я постоянно думаю о вас. Именно после этого все стало казаться мне таким невыносимым.

Я прервала его:

— Вы не должны так разговаривать со мной, не должны забывать, что вы женаты… причем очень удачно.

— Это было ошибкой.

— Вот как? Ведь вы спасли Лэндовер для вашей семьи.

— Я долго колебался. Так много зависело от этого. Отец… Яго… арендаторы…

— Вы сами.

— И я сам.

— Я прекрасно все понимаю. Когда мы были во Франции, я, кажется, рассказала вам, что была помолвлена. Мой жених, узнав, что у меня не будет состояния, решил, что не может жениться на мне. Как видите, я знакома с жизнью.

— То, что вы говорите, цинично, Кэролайн. Это не в вашем духе.

— Просто я стараюсь быть реалисткой.

— Как бы я желал, чтобы все сложилось по-другому.

— Вы хотите сказать, что предпочли бы вернуться к тому времени, когда не были женаты. Тогда вам пришлось бы оставаться на вашей ферме. Уверена, что этого вы нет могли бы желать.

— Можно я объясню вам, что означает для нашей семьи Лэндовер Холл?

— В этом нет необходимости. Я знаю. Я понимаю.

— Я обязан был сделать это, Кэролайн.

— Знаю. Вы купили Лэндовер у Аркрайтов, так же как они купили его у вас, только цена была другой. Совершенно аналогичная деловая операция. Все это предельно ясно. Объяснений не требуется. Вчера вечером я успела заметить, что вы не совсем удовлетворены своей судьбой. Может быть, я говорю слишком откровенно. Вероятно, это потому, что мы здесь, на болотах. Я чувствую себя такой далекой от благовоспитанного общества. Вы тоже это чувствуете?

— Да, — ответил он. — Поэтому я и позволил себе высказаться.

— Но нам придется вернуться в реальный мир, где действуют условности этого общества. Вы не сможете говорить так открыто, а я должна буду выражаться более осмотрительно. Мы поговорим о том, какая будет завтра погода и какие в обоих поместьях виды на урожай… А теперь мне пора возвращаться.

— Кэролайн…

Я обернулась, чтобы посмотреть на него.

— Вы заключили сделку, — сказала я, — и получили то, что хотели. Теперь вы обязаны выплачивать свой долг до конца. Как видите, покупка оказалась очень дорогой.

Мне было так горько, я чувствовала себя такой несчастной, что мне захотелось причинить боль и ему. Я знала, что теперь, став зрелой женщиной, могла бы любить его гораздо более глубоко, чем Джереми. Когда Джереми бросил меня, мои чувства к нему быстро перешли в ненависть. Поль оказался таким же расчетливым, как Джереми, однако мне приходилось сдерживать себя, чтобы не взять его за руку, не приласкать его, не утешить.

Я предвидела опасность в будущем, меня мучил страх. Он не должен догадаться, как сильна его власть надо мной.

Я поскакала через заболоченную местность. Копыта его лошади гулко стучали сзади. Ветер растрепал мне волосы. Ведь все могло бы быть совсем не так, думала я и почти плакала от обиды. Я открыто любила бы его, и он тоже, казалось мне, испытывал бы ко мне настоящее чувство. Нас разделяли Лэндовер Холл (его нужно было спасти) и купившая поместье Гвенни, с которой Поль был теперь связан до конца своих дней.

Окружающий нас пейзаж постепенно менялся, становился менее диким. Мы уже ехали по проселочной дороге.

— Я надеюсь, — сказал Поль, — что ничто не будет препятствовать нашей дружбе, Кэролайн.

— Мы ведь соседи, — сдержанно ответила я, — и останемся ими, пока я здесь.

— Не собираетесь ли вы уехать?

Я пожала плечами.

— Еще не знаю точно.

— Однако мисс Трессидор говорила, что ваш дом отныне будет здесь.

— Я в самом деле ничего пока не решила.

— Вы должны остаться.

— Уеду я или останусь, для вас ничего не изменится.

— Ошибаетесь: это изменит всю мою жизнь.

Мне хотелось возразить ему со всей горечью, переполнявшей мое сердце, но я не смогла. Не знаю, заметил ли он, как дрожат мои губы. Возможно. Лошади шли шагом, бок о бок. Я не хотела, чтобы он понял, как сильно на меня действует его присутствие.

Будущее представлялось мне с предельной ясностью: наша страсть будет расти и станет неодолимой; тайные встречи; глубоко запрятанное чувство вины; усилия Гвенни, чтобы разоблачить нас; назойливое любопытство слуг. О нет. Я не должна допустить этого.

Я проехала вперед. Нужно положить конец этому разговору.

Вдали показался Трессидор, и я попрощалась с ним. Войдя в дом, я сразу поднялась в свою комнату. У меня не было сил видеть сейчас кого бы то ни было — охватившее меня смятение стало почти невыносимым.

Какой-то отголосок радости все же звучал в моей душе: я не была ему безразлична. Одновременно я испытывала глубокое отчаяние оттого, что он не был свободен. Между нами не могло быть никаких отношений, кроме поверхностно-дружеских.

А если я ошибаюсь? Почему он так говорил со мной? Влюблен он в меня или нет? Влюблена я в него? Был ли в его словах намек на предполагаемые изменения?

Может быть, некоторые вопросы лучше не задавать?

Может быть, мне придется уехать… со временем?


После ленча я пошла навестить Джеми Макджилла.

В домике у ворот царила удивительно мирная атмосфера, и мне захотелось окунуться в нее, убежать от себя самой. Джеми очень мне обрадовался. С тех пор, как я была здесь в последний раз, сообщил он, у него появились новые ульи.

— У нас были свои взлеты и падения, — сказал он. — Одна из зим оказалась, например, очень холодной. Здесь не бывает такой стужи, как у нас в Шотландии, но тогда на несколько недель установилась по-настоящему холодная погода, и пчелам это не понравилось. Конечно, я защитил их от самого худшего. Они знают об этом и благодарны мне. Пчелы более благодарные создания, чем люди.

Джемми приготовил чай и предложил мне пойти к пчелам и немного поговорить с ними.

— Не хотелось бы, чтобы они думали, будто вы относитесь к ним свысока.

Я улыбнулась.

— Неужели вы в самом деле считаете, что они могут так подумать?

— Нет, они ведь знают правду. Но они, безусловно, оценят по достоинству ваш поступок, если я отведу вас к ним. Им было известно, что вы приехали, еще до того, как я им сказал. Мне кажется порой, что пчелы узнают о таких вещах… скорее, чем мы. Вот и Лайонгарт… Он иногда предвидит события до того, как они происходят.

Услышав свое имя, пес завилял хвостом. Он лежал на коврике и с обожанием смотрел на хозяина. Вошел кот и прыгнул к нему на колени.

— О! — воскликнул Джеми, — не следует забывать и о Тигре. Тигр у нас умница, верно, котик?

У Тигра была блестящая черная шерсть и раскосые зеленые глаза.

— Какая необычная кошка! — заметила я.

— Не просто кошка, верно, Тигр? Он пришел ко мне как-то ночью. Стоял за дверью и не то, чтобы просил впустить его — Тигр никогда не просит, — но вроде, как требовал. Так он появился и с тех пор живет у меня. Откуда ты пришел, Тигр? Не скажешь ведь, я тебя знаю.

— Животные и пчелы приносят вам радость, правда, Джеми?

— Они не такие, как люди, и мне всегда было легче с ними ладить. Я знаю их, и они знают меня… Мы доверяем друг другу. Возьмем Лайонгарта. По его мнению, я не могу поступить дурно. Хорошо иметь такого друга, как он. Тигр… Ну что ж, поведение Тигра менее предсказуемо. Иметь его у себя — настоящая привилегия. Не всякому выпадает такая удача — это он так считает.

— А пчелы?

— Они представляют собой нечто вроде переходной ступени между Лайоном и Тигром. Мы живем бок о бок. Я делаю для них все, что в моих силах, а они так же поступают по отношению ко мне.

— Как хорошо вы здесь устроились, Джеми.

Он не ответил. В его глазах появилось какое-то отсутствующее выражение, будто он смотрел вдаль, поверх коттеджа, поверх меня и животных.

— Да, — задумчиво произнес он наконец, — если бы не Дональд. Ведь я не знаю, когда ему удастся меня настигнуть.

— Ваш брат-близнец, — вспомнила я его давний рассказ.

— Если бы он явился сюда, — кивнул Джеми, — от этой мирной жизни не осталось бы и следа.

— Так вы думаете, что он может прийти?

Джеми покачал головой.

— Бывают дни… недели… когда я не думаю о нем. Иногда забываю о его существовании на целые месяцы.

— Ведь вы живете здесь уже давно, Джеми. Вряд ли он теперь появится.

— Наверное, вы правы, мисс Кэролайн. С моей стороны глупо беспокоиться. Он не придет.

— А все остальное вам здесь по душе, Джеми?

— О да. Мисс Трессидор была очень ко мне добра… поселила меня в этом доме с садом.

— Она добра ко всем, живущим в поместье.

— Никогда не забуду, что она для меня сделала.

— Я скажу ей об этом, но думаю, она и сама знает. Вы, правда, хотите, чтобы я посмотрела на пчел?

— Конечно. Нужно пойти к ним.

Как и в прошлый раз, он надел на меня сетку, дал рукавицы, и мы отправились к ульям. Когда пчелы зажужжали вокруг меня, мне на миг стало страшно, хотя я и знала, что хорошо защищена.

— Вот и она, — обратился к пчелам Джеми. — Мисс Кэролайн пришла посмотреть на вас. Она очень вами интересуется.

Пчелы садились к нему на голову, на руки. Он не проявлял ни малейшего беспокойства, они тоже не всполошились. Вероятно, он прав. Они знают его.

Вернувшись в дом, он снял с меня сетку и рукавицы.

— Просто удивительно, — сказала я, — как они вас знают.

— Нет, — возразил он, — это совершенно естественно.

— Они кажутся такими счастливыми. Трудно поверить, что их спокойствие может быть нарушено, как у людей, какими-нибудь неприятностями.

— Беды случаются и у них. Иногда, например, в одном улье бывают две матки.

— А вдвоем они не могут ужиться?

Джеми засмеялся.

— Пчелы, в конце концов, все-таки похожи на людей. Разве могут быть в одном доме две хозяйки? Или две королевы в одном государстве?

— Что же происходит?

— Они сражаются, и одна из них убивает другую.

— Убийство! — воскликнула я. — В вашей идеальной колонии…

— Ревность — страшная вещь. Для двоих нет места… Они стоят на пути друг у друга, и одна погибает.

— Вы разрушили мои иллюзии.

— Лучше знать правду, чем иметь иллюзии, мисс Кэролайн.

— Значит, и пчелы не совершенны.

Черный кот прыгнул ко мне на колени.

— Вы нравитесь Тигру, — отметил Джеми.

Я не была в этом уверена. Он не мигая смотрел на меня своими зелеными сатанинскими глазами. Потом неожиданно улегся и замурлыкал.

Наступило молчание. Его нарушало только тиканье часов.

Как здесь спокойно, подумала я. Но это спокойствие не совсем полное. Я не могла забыть о двух матках в улье, о гибели одной из них. Не могла забыть и о терзающем Джеми страхе, что злой брат найдет его в конце концов.

Я получила письмо от Оливии. Оно глубоко взволновало меня.

«Моя дорогая Кэролайн!

У меня для тебя огромная новость: я жду ребенка. Моесчастье станет полным. С тех пор, как я вышла замуж, всетак замечательно. Джереми в восторге. Мы оба мечталиоб этом, единственном, чего нам не хватало. Джереми хочется мальчика, конечно, как и всем мужчинам, должнобыть. Мне-то совершенно все равно, хотя и приятно былобы порадовать Джереми. Это будет уже довольно скоро. Яникому пока не сообщала и буду оттягивать насколько возможно. У меня такое странное чувство — как и всегда,когда я чего-то жду, — что если много говорить об этом,то обязательно что-нибудь случится и помешает. Это должно произойти в конце июля.

Я знаю, что ты разделишь со мной радость. Как тебенравится перспектива стать тетушкой?Представить себетебя в этой роли очень трудно. Я так хочу, чтобы ты приехала, хочу увидеться с тобой наконец. Ты должна мне обещать, что будешь крестной матерью будущего младенца.Пожалуйста, напиши поскорее и скажи, что ты согласна.

Мне очень нравятся твои письма. Я представляю себевсе, о чем ты пишешь. Может быть, со временем я поеду вКорнуолл, но не очень скоро — это будет невозможно из-заребенка, — так что сначала придется тебе приехать сюда,Кэролайн. Это дальнее путешествие, но я так соскучиласьпо тебе.

Мисс Белл все еще здесь, конечно. Ее так взволновалопредстоящее событие. Появится у нее новый питомец. Боюсь, что она смотрела на свое положение здесь, как на своегорода синекуру — ведь я вряд ли подходящий объект для занятий в классной комнате. По ее выражению, она «направляет» меня. Джереми это очень забавляет.

Так ты подумаешь о приезде, хорошо?На крестинах тебенельзя не появиться. Крестная мать на них обычно присутствует.

Пиши почаще, я так жду твоих писем. Мне интересночитать про Лэндоверов, про всех, живущих в поместье, и,конечно, про кузину Мэри и чудака, разводящего пчел. Какбы мне хотелось посмотреть на тебя в этой сетке и прочем.

Целую, твоя любящая сестра

Оливия».

Оливия будет матерью! Просто в голове не укладывается. Во мне шевельнулась зависть. Она не сообщала мне до сих пор, потому что не знала, как я к этому отнесусь. На ее свадьбе я не была, и она знала почему. Сама такая впечатлительная, она всегда думала о других, ставила себя на их место. Это была одна из ее самых привлекательных черт.

Значит, Джереми оказался хорошим, преданным мужем. «Еще бы! — цинично подумала я. — Катается, как сыр в масле».

Милая Оливия! Он использовал ее, как использовал бы меня или любую другую женщину, имеющую достаточно средств, чтобы содержать его, чтобы обеспечить ему стиль жизни, к которому он стремится.

Нет уж! Лучше оставаться свободной и независимой.

Я подумала о Джереми, взволнованном предстоящим появлением ребенка, потом о Поле, и страшная тоска охватила меня.

Поездка в Лондон

Чем дальше, тем больше я ценила общество кузины Мэри. Она была наблюдательным человеком и несомненно видела, что я далеко не счастлива. Вероятно, она приписывала это моим переживаниям в связи с Джереми, но в то же время трудно было не заметить напряжение, существовавшее между Полем и мной. Слишком умна, чтобы прямо спросить об этом. Она изо всех сил старалась сделать мою жизнь более приятной. Для нее было очевидно, что предательство Джереми еще не забыто, что мое самолюбие сильно пострадало: все это должно было некоторое время влиять на мои отношения с другими мужчинами, встречающимися на моем пути.

Кузина Мэри надеялась помочь мне, направляя мои мысли по другому руслу, стараясь заинтересовать меня работой в поместье. В известной степени она оказалась права — я скоро обнаружила, что это занятие поглощает меня целиком. Я присутствовала при ее совещаниях с Джимом Берроузом, когда они разбирались в счетах и намечали дальнейшие планы. Я говорила мало, но жадно слушала. И в самом деле, надолго забывала обо всем на свете, за исключением обсуждавшегося вопроса.

Нам случалось также принимать гостей.

— Я никогда не занималась этим по-настоящему, — говорила кузина Мэри. — Наоборот, всячески старалась избегать светские удовольствия. Однако с тех пор, как в Лэндовере появилась новая хозяйка и развила такую активную деятельность, развлечения между соседскими семьями участились. Общество, в котором мы вращались, не было очень многочисленным, хотя время от времени помещики, живущие в некотором отдалении, приезжали к Лэндоверам, и тогда они давали званые вечера и обеды. Мы жили слишком близко, чтобы гостить у них, но приглашали нас всегда. Эти приемы доставляли Гвенни огромное удовольствие. По ее словам, она старалась вернуть Лэндовер Холлу то, чего он так долго был лишен.

Мне кажется, Полю не нравились эти сборища, но Яго они развлекали.

Кузина Мэри как-то сказала:

— Беда Гвенни в том, что она слишком старается показать себя представительницей рода Лэндоверов и упускает при этом самую суть: ведь квинтэссенцией того, к чему она так стремится, является известное бесстрастие. Она все время пытается привлечь внимание к своему аристократизму, тогда как истинный аристократ и мысли не допускает, что в этом могут усомниться. Бедняжка Гвенни, боюсь, ей никогда этого не понять.

Время от времени кузина Мэри давала обед, приглашая не очень большое общество. Она называла это платой за гостеприимство.

— До появления Гвенни, — жаловалась она, — нам не приходилось утруждать себя.

У нас бывали доктор Инглтон с супругой и незамужней дочерью средних лет; викарий, его жена и свояченица; живущий в Лискерде адвокат и один из директоров банка — с семьями, конечно.

Местный «высший свет» включал меня в свои ряды.

— Совсем неплохо, что ты познакомилась со всеми этими людьми, как и с жителями поместья, — говорила кузина Мэри.

Буквально каждый день она старалась подчеркнуть, что Корнуолл должен стать моим постоянным домом, а я — тоже каждый день — спрашивала себя, как мне следует поступить. Я избегала Поля, и мне казалось, что и он избегает меня. Вероятно, мы оба сознавали, что нас влечет друг к другу, и боялись позволить этому чувству чрезмерно развиться. Оно напоминало в то время тлеющий огонь, и я инстинктивно понимала — и он, должно быть, тоже, — что этот огонь может внезапно вспыхнуть.

Мои отношения с Яго доставляли мне меньше хлопот. Я часто встречала его — он обладал способностью неожиданно возникать, когда я ездила верхом — и, конечно, он бывал на всех светских приемах.

Хотела я этого или нет, но его общество неизменно доставляло мне удовольствие. Он был такой веселый, беспечный и все время поддерживал со мной какой-то шутливый флирт, который ужасно забавлял нас обоих.

У меня создалось впечатление, что он не ставил своей целью соблазнять женщин, но был готов приветствовать такую победу, если она совершалась без усилий с его стороны: выбор был большой, и он мог не утруждать себя. Яго принадлежал к категории мужчин, для которых любовные похождения также естественны, как дыхание. Он пользовался большим успехом благодаря своей исключительно привлекательной внешности; вместе с его природной веселостью, она была для многих неотразима.

Он, собственно говоря, никого не преследовал своим вниманием. В этом я была уверена. Победы доставались ему слишком легко, поэтому у него не было для этого настоящего стимула. Думаю, я была одной из немногих, кто оказывал ему сопротивление. Некоторых мужчин такое поведение могло бы побудить к более решительным действиям, но не таков был Яго. Он предпочитал легкость и простоту. Не в его характере было предпринимать задачи повышенной трудности. В этом и не было необходимости: ему стоило только протянуть руку, и успех был обеспечен. Меня все это забавляло. Должна признать, что общество Яго подбадривало меня. Как-то я сказала ему, что он относится к жизни как бабочка, перелетающая с цветка на цветок, танцующая в солнечных лучах без единой мысли о будущем, Он сразу возразил:

— Никогда бы не поверил, что у бабочек может быть какое-то отношение к жизни, если бы вы не сказали мне об этом.

Иногда я пыталась шутливо увещевать его.

— Помните, что случилось со стрекозой? — как-то спросила я.

— Нет, стрекозы меня вообще не интересуют. Что же касается конкретной особи, которую вы имеете в виду, то я представления не имею, как сложилась ее судьба. Впрочем, судя по вашему тону, она, по-видимому, была трагична и должна всем нам послужить уроком.

— Яго, вы не можете не знать этой басни Лафонтена.

— А я и самого Лафонтена не знаю.

— Не прикидывайтесь, его все знают. Стрекоза пела и танцевала все лето напролет и ничего не запасла себе на зиму. Она попросила муравья одолжить ей немного еды, но муравей поинтересовался, чем она занималась летом. «Я все пела», — ответила стрекоза. «Ты все пела? Это дело. Так пойди же попляши!» — посоветовал ей жестокосердный приятель.

— Не усматриваю здесь никакой аналогии, — возмутился Яго. — Кто этот муравей? Мне вы явно отвели роль стрекозы.

— Когда вы станете старым и седым…

— Не дожить мне до того дня! — возмутился Яго. — Если понадобится, то буду красить волосы; но никогда не стану ни старым, ни седым.

— Со временем вам все же придется остепениться.

— Что вы под этим подразумеваете?

— Серьезный образ жизни.

— Я и так очень серьезен. Со всей серьезностью намереваюсь наслаждаться жизнью.

Всякий разговор он обращал в шутку. При моем тогдашнем состоянии духа меня это устраивало — ему всегда удавалось поднять мне настроение.

Неделя проходила за неделей.

Я много думала об Оливии и говорила о ней с кузиной Мэри.

— Ожидание ребенка, — сказала я как-то, — всегда тревожное время. Мне кажется, в письмах Оливии звучит какая-то невысказанная просьба. Следовало бы мне быть сейчас с ней.

— Если ты так думаешь, то поезжай.

— Никак не могу решиться. В определенном отношении это будет очень тяжело. Мне ужасно не хочется снова встретиться с Джереми Брендоном.

— Это понятно. Может быть, для тебя лучше было бы не ездить. Ты не знаешь к тому же, какие чувства ваша встреча может вызвать у Оливии.

— Я думаю, она поймет.

— А на крестины ты поедешь?

— Придется, вероятно. Я смогу тогда удостовериться, что с ней все в порядке.

Время шло, и я с беспокойством ждала известий. Наконец я получила письмо от самой Оливии. Почерк был довольно дрожащий, но в ее радости невозможно было усомниться.


«Дорогая Кэролайн!

Все уже позади, и я самая счастливая женщина в мире.Мой ребенок со мной. Это девочка, как я и мечтала. Джереми в восторге. Он уже забыл, что раньше хотел мальчи-

ка. Она совершенна во всех отношениях. Более красивоймалютки я никогда не видела.Мы уже решили, как ее назвать. Джереми сначала предлагал дать ей мое имя, но я сказала, что иметь двух Оливийв доме будет затруднительно. Мы пошли на компромисс —будем звать ее Ливией. Она должна носить, конечно, также имя своей крестной — это для меня очень важно. Значит, Ливия Кэролайн. Тебе нравится?

Я не знала, что в жизни может быть столько счастья.Мне не терпится повидаться с тобой и показать тебе мое сокровище. Крестины состоятся в конце сентября.

О, Кэролайн, я так жду тебя.

Твоя неизменно любящая сестра

Оливия».


Я почувствовала облегчение, узнав, что ее испытание закончилось благополучно. Оливия всегда казалась мне такой хрупкой. Я все время думала о ней и ребенке. Мне очень хотелось увидеть их обеих. Думала я и о том, как пройдет моя встреча с Джереми. Я была уверена, что он будет вести себя очень осмотрительно. Может быть, мне не придется особенно часто с ним встречаться.

Я отправилась к мисс Джентл, портнихе, жившей в одном из коттеджей на земле Лэндоверов. Она сшила несколько прелестных детских вещиц, которые я собиралась отвезти в Лондон. До моего отъезда оставались считанные недели. Мои мысли были постоянно заняты предстоящим посещением дома моего детства, а чувства колебались между радостью и опасениями.

Собираясь в дорогу, я чувствовала, что мое беспокойство все усиливается. Что я скажу, если окажусь лицом к лицу с Джереми? Конечно, я постараюсь казаться равнодушной, но смогу ли? Может быть, мне не удастся скрыть гнев, который он вызывает во мне.

Утром двадцать восьмого сентября Джо отвез меня на станцию. Кузина Мэри поехала со мной. Мы вошли в одно из купе первого класса, она быстро поцеловала меня и попросила не задерживаться слишком долго.

— Я скоро вернусь, — пообещала я.

Поезд тронулся, а она все стояла на платформе и махала мне платком.

Я стала устраиваться. Как всегда мне вспомнилась моя первая поездка в Корнуолл с мисс Белл и встреча с Полем и Яго, сыгравших впоследствии такую большую роль в моей жизни.

Я смотрела в окно на пробегающий мимо пейзаж и .радовалась, что я одна в купе.

Как сильно все изменилось после того первого путешествия! В поездах появились коридоры, и в некоторых нагонах стало удобно переходить из купе в купе; под полом были проведены трубы с горячей водой, они заменили грелки для ног, бывшие в ходу в то время, когда я ехала с мисс Белл.

Столько перемен за такое короткое время!

Я вдруг услышала, как открывается дверь моего купе. Резко обернувшись, я увидела стоявшего там мужчину и не поверила своим глазам.

— Добрый день, сударыня, — сказал он. — Не возражаете, если я разделю с вами это купе?

— Яго! — воскликнула я. — Что вы здесь делаете?

Он засмеялся. Как он был похож в этот момент на того мальчика, который предложил мне изобразить вместе с ним привидения, чтобы отпугнуть возможных покупателей его дома.

— Еду в Лондон, — сообщил он и сел напротив.

— Не понимаю.

— Ну, я подумал, что не должен упускать такую возможность.

— Неужели вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что собирался в Лондон, но ехать одному такая тоска. Вот я и подумал, что гораздо более разумно будет проделать это в обществе приятного попутчика.

— Почему вы не сказали мне, что поедете в Лондон? — Хотел сделать вам сюрприз. Мне нравится заставать людей врасплох, а особенно вас, Кэролайн. Вы стали такой светской, такой образованной, такой всезнайкой, что мне доставляет большое удовольствие удивлять вас неожиданными поступками.

— Ведь вы должны были сесть в поезд одновременно со мной, но я вас не видела.

— Я держался в стороне во время вашего нежного прощания с леди Мэри, а потом, когда вы перестали смотреть в окно, проскользнул внутрь, решив не лишать вас дольше приятного сюрприза. И вот я здесь — ваш спутник. Вы довольны?

— Нелепый вы человек, — сказала я.

— Да, и это так очаровательно. У меня с собой корзинка с отменным завтраком.

— Где она?

— В моем купе. Сейчас принесу ее сюда — придется оставить вас на несколько минут.

Я поймала себя на том, что смеюсь. Мое настроение уже стало лучше.

Вскоре он вернулся с корзинкой.

— Я предупредил дома, — заявил он, — чтобы завтрак готовили на двоих.

— Значит, все это было запланировано.

— Любая операция требует тщательного планирования, если хотят, чтобы она прошла с максимальным успехом.

— Я все же не понимаю, почему вы не могли сказать мне.

— Не понимаете, что это могло вызвать возражения?

Такая, по всеобщему признанию, добродетельная леди, как вы, и вдруг путешествует до самого Лондона в обществе джентльмена с несколько сомнительной репутацией.

— Да, пожалуй, возражения могли возникнуть.

— Ну вот, а сейчас никто ничего не подозревает.

— У вас дома знают все же, что вы едете в Лондон?

— О нет. Ведь я дипломат в душе. Они думают, что я поехал в Плимут.

— К чему такие уловки?

— Просто не мог придумать никакого повода для поездки в Лондон. Но, конечно, в действительности повод у меня имеется, и даже очень хороший.

— Зачем вам понадобились все эти ухищрения, для того только, чтобы быть в Лондоне в одно время.со мной? Ведь мы и видеться-то не будем. Я не собираюсь расставаться с сестрой ни на час.

— А я приду с визитом. В качестве друга семьи.

— Вы неисправимы.

— Да, но вам это нравится. — Я рассмеялась, и вскоре мы оба дружно хохотали. — Так-то лучше, — сказал он. — Теперь вы снова похожи на девочку Кэролайн. В последнее время в вас появилась какая-то жесткость. В этом виноват отставной возлюбленный, да?

— Что вы об этом знаете?

— То же, что и все. Неужели вы думали, что такая животрепещущая информация могла не распространиться по всему Ланкаррону с быстротой молнии? Лучших разносчиков новостей, чем слуги, вам не найти. Они подслушивают у дверей, накапливают сведения, сообщают их своим коллегам, и в свое время слухи достигают наших ушей. Смею вас заверить, они знают, что я числюсь Дон-Жуаном, Аполлоном, ловеласом здешних мест. Можете сами выбрать имя, которое вам больше по вкусу. Имеется в виду, что я ценю ваш пол выше, чем большинство мужчин и, с другой стороны, пользуюсь взаимностью. Люди знают, что вас постигла любовная неудача, и решили, что вы приехали сюда, чтобы залечить раны. Они знают, что Поль женился на бедняжке Гвенни, чтобы вернуть дом, и с самого первого дня об этом сожалеет. Бессмысленно воображать, что наша жизнь для людей закрытая книга. Ни в коем случае. Она широко открыта, богато иллюстрирована, а текст в ней напечатан крупными буквами, так что каждый может заглянуть в нее и узнать обо всем.

— Следовательно, ни один из нас не застрахован от любопытства.

— Увы! Противостоять бурной деятельности детективного агентства слуг можно одним единственным способом: не обращать на нее внимания. В конце концов и у его представителей, несомненно, имеются свои секреты. И у них случаются любовные истории, измены и мезальянсы. Все мы люди, все одинаковы по своей сущности: богачи в замках, бедняки у их ворот. Разве кому-нибудь хочется не быть человеком, а чем-то иным? По-моему, это очень приятное состояние. Лучше быть человеческим существом, а не бабочкой, скажем, или стрекозой, несмотря на то, что некоторые из нас и похожи на этих нерадивых насекомых. — Я снова рассмеялась. — Вот и хорошо, — одобрил он.

— А теперь скажите, что мы будем делать, когда приедем в Лондон?

— Я знаю, что буду делать я: скажу вам до свидания и поеду к сестре. Потом все время буду оставаться у нее и выполнять свои обязанности крестной матери.

— Уверен, что вы будете настоящей феей-крестной.

— Постараюсь как можно лучше заботиться о своей крестнице.

— Это не вызывает сомнений. Надеюсь только, что вы не привяжетесь к ней и к Лондону до такой степени, что вздумаете нас покинуть. Мне вовсе не хочется без конца ездить в Лондон.

— Это было бы несколько затруднительно, принимая во внимание, что сейчас, как полагают ваши домашние, вы находитесь в Плимуте. Где вы собираетесь жить в Лондоне?

— Недалеко от дома вашей сестры есть подходящая гостиница. Как видите, я все заранее обдумал. Я там уже бывал и думаю снова в ней остановиться.

— Но вы понимаете, что в Лондоне я не смогу с вами видеться?

Яго усмехнулся.

— Насколько мне известно, ваша сестра очаровательная молодая дама. Мне не терпится познакомиться с ней.

— С ней вам не на что рассчитывать.

— Рассчитывать! Что это вам пришло в голову! Неужели вы думаете, что я мог бы пытаться завлечь добродетельную матрону, заставить ее покинуть свой домашний очаг?

— Я думаю, что вы рады были бы соблазнить любую женщину, представься вам такая возможность.

— Если у нее такое же холодное сердце, как у ее сестры, то ни о какой возможности не может быть и речи.

— Сердце-то у нее горячее, но только не про вас.

— В таком случае, мне придется ограничить свои усилия попыткой растопить сосульки, сковывающие сердце прекрасной Кэролайн.

— И потратите время зря. Для вас они никогда не растают.

— То есть вы допускаете, что они могут растаять для кого-то другого?

— Сомневаюсь, что это когда-нибудь произойдет.

— На вашем месте, я не стал бы ручаться.

— Ведь вы, как известно, играете только по-крупному, так что забудем мое ледяное сердце, хорошо?

— Договорились. Посмотрите, вот мост мистера Брунеля. Уже Плимут. В это купе больше никто не должен войти. Сделаем так, чтобы оно выглядело переполненным.

Он поставил свой чемодан на одно сиденье, сумку с едой на другое, а сам встал у окна.

— Хотелось бы, чтобы поезд не задерживался так долго на станциях. У двери остановились двое — мужчина и женщина — и заглянули внутрь. На губах Яго появилась обаятельная улыбка.

— Боюсь, господа, — сказал он, указывая на лежащие на сиденьях вещи, — что в этом купе все занято.

Женщина кивнула, и они удалились.

Яго подождал, пока поезд тронется, и только тогда снова сел на место.

— Вот не думала, что вам это удастся, — заметила я.

— Дорогая Кэролайн, мне всегда удается то, к чему я по-настоящему стремлюсь. Разве вы этого не знали?

— Не все, однако.

— Что вы имеете в виду?

— Об одном таком случае я помню. Вы собирались отвадить покупателей от Лэндовера, но произошло как раз обратное.

— Мой единственный промах. Но не забывайте, что благодаря ему поместье вернулось к нам. Именно этого я и добивался. Пути Господни неисповедимы.

— Пути Яго тоже, как мне кажется.

— Бедный Поль. Боюсь, он предпочел бы, чтобы этого не случилось.

— Не верю. Его главной целью было сохранить Лэндовер, и он сумел ее достичь.

— Но какой ценой!

— В жизни за все приходится платить.

— Он и заплатил. Знаете, иногда я думаю, что он ее ненавидит.

— Однако он должен быть ей благодарен.

— Да, конечно… в каком-то смысле. Но как ужасно, что платить ему придется до конца своих дней.

— Он добровольно пошел на эту сделку. Не выношу людей, которые берут на себя те или иные обязательства, а потом сердятся, что приходится их выполнять.

— Не судите его слишком строго. Он старается изо всех сил. Ведь он женился на ней и продолжает с ней жить. Поверьте, в действительности он славный парень. Немного меланхоличен, правда. Но кто не стал бы меланхоликом, если бы ему пришлось быть мужем Гвенни? Он был совсем подростком, когда на него свалился страшный груз — долги семьи — и он был вынужден, в таком раннем возрасте, принять на себя обязательства отца. Что за наследство! Вы не должны осуждать Поля. Он сделал все, что мог.

— Это его дело, — сказала я.

— Увы, бедный мой брат.

— Не сомневаюсь, что он может позаботиться о себе.

— Иногда тот, кто нам кажется сильнее других, оказывается самым уязвимым. Бедный Поль к тому же обладает совестью!

— Вы говорите так, будто сожалеете об этом.

— Конечно, сожалею. Совесть может быть настоящим бедствием. Она пробуждается, когда меньше всего этого ожидаешь, а потом мучает и терзает. Жизнь становится совершенно невыносимой.

— Следует ли понимать ваши слова так, что вы — к счастью или к несчастью — не обременены такой обузой, как совесть?

— Скажем лучшем, что я давным-давно усыпил ее.

— Так что теперь, продолжая дремать, она позволяет вам спокойно вести себя самым возмутительным образом?

— По-моему, с совестью следует обходиться именно так.

— На что был бы похож мир, если бы все рассуждали как вы!

Он вытянул ноги перед собой и улыбнулся.

— На что был бы похож мир! Его населяли бы жизнерадостные, беспечные, красивые и обаятельные парни, вроде меня, стремящиеся только к одному: весело проводить время и помогать другим делать то же.

— Настоящая утопия, — заключила я.

— Вам следовало бы присоединиться.ко.мне в ее осуществлении…

Я повернулась к окну.

— Девоншир очень красивый край, — заметила я. В его присутствии невозможно было грустить. Открыв свою корзинку, он достал оттуда изысканные сэндвичи с ветчиной и курицей, а также бутылку игристого белого вина. Мой собственный завтрак выглядел не менее аппетитно.

— Здесь хватит на двоих, — сказал он.

— У меня тоже больше, чем я могу съесть.

— Забавный у нас получается пикник под стук колес. А что они говорят? «Кэролайн, Кэролайн, Кэролайн, оставайся, Кэролайн. Яго плохо без тебя, Яго плохо без тебя».

— К этому ритму можно приспособить все, что угодно.

— Мы слышим то, что хотим услышать. Поэтому этот стук так приятен.

Он налил вина в стаканы и настоял, чтобы я выпила с ним.

— За нас, Кэролайн и Яго.

— За нас.

— Такое вино лучше пить охлажденным.

— В поезде это затруднительно. Мне оно нравится и так.

— Говорят, голод — лучшая приправа к любой еде. А я бы сказал, не голод, а приятное общество. Как вы считаете? — По-моему, оно играет большую роль.

Половина пути была позади. А закрыла глаза и сделала вид, что сплю, чувствуя, что Яго смотрит на меня, не отрываясь.

Открыв глаза, я увидела, что он улыбается.

— Сколько времени вы собираетесь пробыть в Лондоне? — спросил он.

— Не знаю пока, это будет зависеть от разных причин.

— От каких именно?

— От многих.

— Я чувствую, что вам не по себе.

— Да… возможно.

— Вам придется встретиться с изменником, ставшим мужем вашей сестры. Это может оказаться серьезным испытанием.

— Знаю.

— Если вам понадобится помощь, не забывайте, что неподалеку есть крепкая рука, которая ждет случая защитить вас.

— Не думаю, чтобы мне понадобилась защита. У него мягкие манеры, и он будет соблюдать надлежащую вежливость, в этом я уверена. А я буду холодна и равнодушна. Все обойдется.

— Холодной и равнодушной вы умеете представляться, это точно, — усмехнулся он. — Но не допускайте, чтобы вам причинили боль.

— Разве это на меня похоже?

— У всех нас, знаете ли, можно найти слабое место.

— Даже у вас?

— Я говорил о простых смертных. Что бы ни случилось, жизнь продолжается.

— Какое глубокое замечание, — с иронией сказала я.

— К тому же очень верное. Возьмите, например, принцессу Мэри, недавно лишившуюся любимого.

Он говорил о герцоге Кларенском, старшем сыне принца Уэльского, скончавшемся от воспаления легких в начале года, вскоре после объявления о его помолвке с Мэри Текк.

— Заметьте, — продолжал Яго, — она потеряла Эдди, а сейчас уже поговаривают о ее предстоящем браке с Джорджем. — Он поднял брови с видом почти благоговейным. — Но, конечно, нам скажут, что это настоящий брак по любви, так как любила она все время именно Джорджа.

Я кивнула.

— Признайте, это очень разумно. Забыть о своей утрате и уверить себя, что вы всегда мечтали об оставшемся в живых.

— Удобная философия.

— А знаете, это самая короткая поездка, которую мне случалось совершать.

— Что за нелепость! Мы проехали уже много миль после Плимута, обычной цели ваших путешествий.

— Эта поездка такая короткая, потому что я не хочу, чтобы она закончилась. Буду ловить золотые мгновения и постараюсь сохранить их навек.

— Это лирическое настроение не очень вам к лицу, Яго.

— Не в моем духе, не так ли? Тогда вот что я вам скажу простой будничной прозой: мне с вами весело. — Он наклонился и схватил меня за руку. — И вам со мной тоже.

Я улыбнулась ему.

— Да, Яго, я готова это признать. Мне с вами весело.

— Победа! Первый шаг пройден. Теперь я быстро пойду вперед.

— В каком направлении?

— Сами знаете.

— Даже не догадываюсь.

Он засмеялся и придвинулся ко мне, но я отстранилась.

— Если вы хотите сказать, что собираетесь действовать вашим обычным способом, то лучше вам отступить. Вам ведь не хочется испортить этот приятный тет-а-тет, правда?

— Вы правы, — согласился он, — я буду продолжать ухаживать за вами исключительно словесно.

— Слова зла не причиняют.

— Вот тут вы ошибаетесь! Слова бьют сильнее ударов. Перо — более могучее оружие, чем меч, и так далее…

— Может быть, вы и правы. Но слова все же не действия, и пока вы помните об этом…

— Вы согласны выслушивать мои медоточивые речи.

— Сейчас у меня как будто и выбора нет.

Наш шутливый диалог длился до самого Лондона.

По приезде Яго взял на себя руководство, и вскоре мы уже катили в наемной карете к моему бывшему дому.

Я высадилась у входа. Яго позвонил в колокольчик, и незнакомая горничная отворила дверь.

— Ведь вы мисс Кэролайн! — воскликнула она. — Входите, пожалуйста.

Яго пожал мне руку, поклонился и уехал, а меня проводили к Оливии.

Глубоко взволнованные, мы бросились в объятия друг друга.

— О, Кэролайн… наконец-то. Как чудесно!

— Дорогая моя Оливия! Ты прекрасно выглядишь.

— Чуточку полновата, верно?

— Да, немного, но тебе это идет. А где моя крестница?

— Я так и знала, что ты захочешь сразу ее увидеть.

— А можно?

— Даже раньше, чем зайдешь в свою комнату? Ты, должно быть, страшно устала. Как ты доехала?

— Очень хорошо. У меня был попутчик из Ланкаррона.

— Правда? Кто именно? Я забыла, что подробно описывала ей свою жизнь у кузины Мэри.

— Яго Лэндовер.

— В самом деле? А где он сейчас?

— Поехал в гостиницу.

— Надеюсь, я познакомлюсь с ним? — Уж об этом он позаботится, можешь не сомневаться.

— О, Кэролайн, как хорошо снова быть вместе! Как ты поживаешь? Ты изменилась, похудела…

— В отличие от тебя. — Это из-за ребенка. Говорят, после родов всегда полнеют.

— Так можно мне увидеть малютку?

— Пойдем. И сказать тебе не могу, как она прелестна.

— Ты писала об этом… по меньшей мере раз сто.

Она выглядела счастливой. Наверное, он хорошо к ней относится, подумала я. Спасибо и за это.

Мы поднялись в детскую. К нам навстречу двигалась знакомая фигура, приветливо кивая головой.

— Мисс Белл!

— Очень рада вас видеть, Кэролайн.

— Вы уже занялись подготовкой заданий для Ливии?

— Во всяком случае, совершенно точно знаю, с чего начать… когда она достигнет нужного возраста.

Оливия засмеялась и сказала:

— Мисс Белл дождаться не может того времени, когда Ливия созреет для занятий в классной комнате. А где няня Ломан? Ах, вот и вы. Няня, это моя сестра. Вы слышали о ней. Она только что приехала и первым делом хочет взглянуть на Ливию.

Ливия лежала в колыбели, завешанной плотным голубым шелком. Мне показалось, что я узнаю в очаровательном пухлом младенце Джереми с его синими глазами и белокурыми волосами.

— Она не спит, — сказала няня Ломан.

— Можно, я возьму ее? — спросила Оливия.

Вместо ответа няня Ломан подняла ребенка и показала мне. Девочка открыла глазки и посмотрела на меня. Я вся затрепетала. Протянув руку, я коснулась нежной щечки. Она не отрывала от меня глаз. Я взяла ее ручку и с волнением разглядывала маленькие пальчики с миниатюрными ноготками. Пальчики сомкнулись на моей руке.

— Ты ей понравилась, Кэролайн, — решила Оливия.

— Она любит, когда ее берут на руки, — трезво пояснила няня.

— Присядь, — предложила Оливия.

Я села, и ребенка положили мне на руки.

Подняв глаза на Оливию, я увидела на ее лице такое выражение счастья, в котором ошибиться было невозможно.

После этого я направилась в свою комнату.

— Я подумала, — сказала Оливия, — что тебе приятно будет находиться в твоей прежней комнате.

Минуту я постояла, осматриваясь, потом заметила:

— Как странно снова быть здесь.

Я обернулась, и Оливия бросилась ко мне в объятия.

— О, Кэролайн, — прошептала она. — Я так беспокоилась… обо всем.

— Что-нибудь не так?

— Для меня все сложилось идеально… Но тебе пришлось так страдать. Мне это кажется несправедливым. Я часто думаю об этом. Не будь этого, мое счастье было бы полным.

— Ты и должна наслаждаться полным счастьем, Оливия. Я хочу этого. Не беспокойся, со мной все в порядке. Мне прекрасно живется в Корнуолле, я тебе обо всем расскажу. Нам о стольком нужно поговорить.

— Да, да, конечно. Как я рада, что ты здесь, Кэролайн.


В тот вечер Джереми не появился.

— Он поздно вернется, — объяснила Оливия. — Ему нужно иногда встречаться с людьми… по делам. Ты увидишь его завтра.

Я почувствовала облегчение. Не придется, по крайней мере, сразу оказаться в его присутствии. Я не могла предвидеть, какое впечатление он произведет на меня, но уже немного смягчилась по отношению к нему, потому что он сделал Оливию счастливой.

Во время обеда мы говорили о многом.

— Нам столько нужно наверстать, — заметила Оливия. — Письма — вещь прекрасная, а твои так ярко рассказывают о людях и о том, что их окружает. Я прямо вижу Корнуолл с его обитателями. Но это ведь не то же самое, что непосредственное общение, правда?

— Безусловно. Такое счастье снова быть вместе.

— Мы не должны больше расставаться на такой длительный срок.

— Ни в коем случае. Так трудно было решиться на встречу. К тому же я столько времени провела с мамой.

— О да. Разве не замечательно, что она встретилась с этим человеком… с Альфонсом!

— Она все еще очень красива, и он так ею гордится.

— Помнишь, мы раньше думали, что она не совсем реальное существо. Когда она приходила в детскую, чтобы взглянуть на нас.

— Чтобы показаться нам, — поправила я.

Оливия не обратила внимания на мой насмешливый тон. Я ожесточилась, подумала я, тогда как Оливия осталась простой, доброй девочкой, наделяющей всех собственными качествами. Что она знает о мире? Может быть,

и лучше, что не знает, а продолжает жить в счастливом неведении, глядя на все через розовые очки? Возможно, когда видишь мир в таком свете, он кажется вполне приемлемым…

— Мисс Белл не изменилась, — заметила я.

— Видишь ли, некоторое время она очень беспокоилась — боялась, что ей придется уйти от нас. Но потом все же осталась. Я сказала, что нуждаюсь в ее помощи, и ты ведь знаешь, тетя Имоджин относится к ней одобрительно.

— О, так тетя Имоджин все еще заправляет здесь?

— В общем, нет… с тех пор, как я вышла замуж. Джереми ей очень нравится, она была так довольна, когда мы поженились. Однако, как она говорит, ее долг продолжать присматривать за мной. Это смешит Джереми, но они прекрасно ладят.

— Значит, мисс Белл в своей стихии?

— Она была так добра к нам.

— Может быть, скорее, хороша для нас. Она, несомненно, держала меня в руках. Ты всегда была примерной ученицей, Оливия.

— Ах, нет. Умной была ты. Такими и должны быть ученики, чтобы делать честь своим наставникам.

— Они должны быть добрыми, послушными и с хорошими манерами. Ты обладала всеми этими качествами…

— Ты смеешься надо мной.

— Я никогда бы не стала смеяться над тобой, дорогая Оливия. Я могу только смеяться вместе с тобой.

— Это разные вещи, я понимаю. О, мне сейчас пришло на ум… ты ведь еще не знаешь… Помнишь Рози Ранделл… или Рози Рассел, как она теперь называется?

— Конечно, помню.

— Она стала богатой женщиной, открыла магазин модных дамских шляп. Рози написала мне, попросила поддержать ее предприятие, и я, конечно, согласилась. Она все,та же Рози, которую мы знали, но стала теперь очень важной. В ее магазине есть салон, там она и принимает посетителей. Впрочем, это не магазин, а настоящее предприятие. Она продает богатым дамам самые экстравагантные шляпки в мире. Чтобы считаться настоящей модницей, нужно носить шляпу «от Рози». Их можно увидеть на скачках, во время приемов, в саду, везде.

— Я очень рада за нее. Ведь она часто помогала нам, верно?

— О да. Кроме одного случая, когда она должна была впустить тебя в дом после бала. Ты еще была в костюме Клеопатры, помнишь?

— Помню.

Тогда я в первый раз встретилась с Джереми. Руперт Рейнский… Мое радостное возбуждение… Как отчетливо все это вспомнилось сейчас. В этом доме слишком много воспоминаний. Оливия тоже думала о той ночи.

— Она покинула нас так неожиданно, — сказала Оливия. — Что-то заставило ее уйти без отлагательств… По ее словам, у нее не оставалось времени даже на то, чтобы объяснить причину. Ну что ж, могу тебе сказать, что теперь она очень важная дама. Кажется, у нее не одно такое… э-э… предприятие.

— Она очень умна. Вышла она замуж?

— Нет. Мне, по крайней мере, это неизвестно. Навести ее, пока ты здесь. Я заезжала к ней перед самым рождением Ливии и сказала, что ты приедешь на крестины. Ей очень хочется повидаться с тобой, и она с нетерпением будет ждать этой встречи.

— Конечно, я навещу Рози.

— Я поеду с тобой.

Мы продолжали разговаривать. Хотелось бы мне не чувствовать себя такой взволнованной, но, видно, это было невозможно: я собиралась с духом перед встречей с Джереми, которая, без всякого сомнения, должна была скоро состояться.

Я не очень хорошо спала в ту ночь — меня мучили воспоминания. Иначе и не могло быть в этом доме, где произошло столько событий. Я думала о Яго, спокойно спавшем, должно быть, в гостиничном номере, об Оливии, замкнувшейся в своем счастливом прибежище, куда не допускалось ничего неприятного. Я спрашивала себя, о чем думает Джереми перед неизбежной встречей со мной. Главное место в моих мыслях, как обычно, занимал Поль. Я спрашивала себя, как он переносит присутствие Гвенни. Старается ли он превратить в нормальный брак то, что не может не рассматривать, как пародию на семейную жизнь?

Как постелишь, так и поспишь. Оливии удалось соорудить для себя уютную перинку. Постель Поля была усеяна острыми шипами.

А моя? Она не была еще готова. Какой-то она окажется?

Оливия зашла ко мне, когда я одевалась.

— Не могла дождаться, пока ты спустишься вниз, — сказала она. — Как тебе спалось? У нас все по-прежнему. Завтрак от восьми до девяти. Еду каждый берет себе сам из блюд на серванте. Помнишь?

— Да. Только в мое время мы чаще ели в детской.

— Джереми поздно вернулся вчера, ты уже ушла спать. Он много расспрашивал о тебе, и я рассказала, как тебе хорошо в Корнуолле и как ты его полюбила. Ему это было очень приятно.

— Очень мило с его стороны, — заметила я, но и на этот раз Оливия не обратила внимания на иронию.

— Он очень хорошо к тебе относится, Кэролайн. Когда вы расстались, он был так расстроен. Я иногда думаю об этом. Видишь ли, если бы у вас тогда наладились отношения… а так оно и было бы, вероятно…

— Ерунда! Все получилось просто замечательно. На мой взгляд, лучше и быть не могло.

— Ты в самом деле так думаешь?

— В самом деле.

— Тогда я счастлива. Я, правда, сильно беспокоилась.

Я прикоснулась рукой к ее лбу.

— Мне не нравится, когда здесь появляются морщинки. Ты должна быть счастлива, у тебя есть все для этого. Все. А теперь еще и Ливия.

— Но я хочу, чтобы и ты была счастлива. Есть у тебя… кто-нибудь?

— С вами, замужними женщинами, беда — вам нужно, чтобы и все попали в такую же ловушку.

— Как ты можешь так говорить, Кэролайн? Наоборот, это очень счастливое состояние.

— Если ты такого мнения, то я страшно за тебя рада… Кстати, тебе придется присматривать за Ливией: она так мне нравится, что я способна увезти ее в Корнуолл… похитить ее, когда ты будешь смотреть в другую сторону.

— О, Кэролайн, как мне приятно, что она тебе понравилась!

Мы позавтракали вместе, а когда собирались уже встать из-за стола, появился Джереми.

Казалось, он не испытывает ни малейшей неловкости, и я постаралась сделать вид, что взволнована не больше, чем он, но тут же почувствовала, как во мне закипает гнев. Мне хотелось бы забыть вечер бала, все наши встречи… и, наконец, то жестокое письмо.

Он остался стройным.

— Вы хорошо выглядите, Джереми, — сказала я. — Все это, — я обвела рукой окружающую обстановку, — вам к лицу.

— Мы счастливы, — сообщил он. — Правда, Оливия?

Она улыбнулась ему. Я понимала, что ее чувства слишком сильны для слов, и подумала: он недостоин ее. Тем не менее она любит его, и он сделал ее счастливой — этого у него не отнимешь.

— Оливия твердо решила, что вы должны быть крестной матерью кашей девочки, — произнес он.

— Ты ведь тоже хотел этого.

— Я уверен, что Кэролайн будет идеальной крестной.

— Как любезно с вашей стороны быть такого высокого мнения обо мне.

— Надеюсь, вы побудете с нами подольше, а не уедете сразу.

Я подумала: мне нельзя здесь задерживаться, я в конце концов выскажу ему, что думаю о нем, не сумею скрыть своей горечи. Нужно уезжать как можно скорее.

— В Корнуолле, — ответила я, — я учусь управлять поместьем. — Это так интересно. Мне нельзя долго отсутствовать.

— В таком случае мы будем настаивать, чтобы она вернулась поскорее, правда, Джереми?

— Да, так и сделаем, дорогая.

— Она уже обожает Ливию.

— А кто мог бы устоять перед ней? — воскликнула я. — Ливия очаровательна, тут и говорить больше нечего.

Мы еще немного поговорили, потом Джереми — он, по-видимому, все-таки тоже ощущал напряжение — сказал, что ему нужно уходить. Дела…

После его ухода, Оливия спросила, чем бы я хотела заняться, и я ответила, что хорошо бы навестить Рози.

— Но, — добавила я, — я отнюдь не собираюсь покупать у нее шляпу. В Ланкарроне произведения лондонских модисток совершенно ни к чему.

— Рози и в голову не придет, что ты пришла покупать шляпу. Ей хочется только повидаться с тобой. Поверь, она будет вне себя от радости. Я, однако, хотела преподнести тебе шляпу… для крестин. Ты ведь всегда любила неожиданно получать подарки.

— О, Оливия… нет!

— Пожалуйста, да! Почему я не могу сделать тебе подарок? Мне так хочется этого.

— Я понимаю, — признала я, — что это будет такое событие светской жизни, где мои собственные шляпы будут совсем не к месту.

— Какое это имеет значение? Прошу тебя, Кэролайн, не надо спорить. Это доставит мне такое удовольствие!

В дверь постучали. Вошла горничная и доложила, что какой-то джентльмен спрашивает мисс Трессидор.

Я не сомневалась в личности визитера.

— Мистер Яго Лэндовер, — представила я его.

— А вы высокочтимая миссис Оливия, — сказал Яго. — Я так много слышал о вас.

— И я о вас слышала, — ответила Оливия.

— Надеюсь, ваша сестра не очернила меня?

— Мне кажется, я нарисовала очень достоверный портрет, — улыбнулась я.

— В самом деле? Это внушает мне серьезные опасения.

Оливия рассмеялась. Приятная внешность и шутливая манера Яго явно пришлись ей по душе.

— Кэролайн представила вас в очень привлекательном свете, — заверила она его.

— Значит, умолчала о моих прегрешениях. Я недооценивал вас, Кэролайн.

— Не обращай внимания на то, что он говорит, предупредила я Оливию. — Это его обычная манера.

— Но я не вызвал у миссис Оливии недовольства?

— О нет, совсем наоборот.

— А где благословенное дитя? — спросил Яго.

— В этот час, — объяснила я, — все дети, благословенные или нет, находятся в детской.

— А я-то надеялся взглянуть на младенца хоть одним глазком.

Я сердито посмотрела на него, прекрасно понимая, что ребенок его нисколько не интересует — просто он старается завоевать расположение Оливии.

— Если вы в самом деле хотите… — начала Оливия.

— Покинуть этот дом, не увидев чудо-ребенка?! Это было бы слишком жестоко. — Следуйте за мной, — предложила Оливия и направилась в детскую.

— Вы просто смешны; — упрекнула я его.

— Знаю, — прошептал он. — Зато я такой обаятельный.

Мы вошли в детскую, и Яго умело изобразил восхищение. Он даже подержал Ливию на руках, и ей, кажется, это понравилось.

— Видите, она меня одобряет. Способна уже оценить мое мужественное обаяние.

Оливия нашла его очень забавным. Когда мы вышли из детской, я сказала:

— Мы собирались уйти.

— Позвольте мне сопровождать вас.

— Я распорядилась заложить карету, — сообщила Оливия.

— В таком случае, можно мне к вам присоединиться?

— Я была бы очень рада, но мы едем к модистке.

— Чтобы купить шляпу для крестин? Поверьте, моя помощь будет для вас неоценима. Я большой знаток по этой части.

— Речь идет о шляпке для Кэролайн.

— Как интересно!

— Вероятно, Рози делает шляпы на заказ. Ей не успеть до крестин, — предупредила я.

— У Рози обязательно найдутся и готовые шляпы, — возразила Оливия. — Она действительно делает их на заказ, но и в магазине всегда большой выбор, а тебе, насколько мне известно, угодить нетрудно.

— Утро у модистки! — воскликнул Яго. — Прекрасный способ провести время! — Можно предложить вам что-нибудь до того, как мы уедем, мистер…

— Зовите меня Яго, а я буду звать вас Оливией, хорошо? Ведь мы, в конце концов, не чужие, и познакомила нас наша милая Кэролайн. Мне кажется, я уже давно вас знаю.

— Мне очень приятно видеть вас у себя, — сердечно отозвалась Оливия. — Я давно хотела познакомиться с теми, о ком писала мне Кэролайн. Вы оказались почти точно таким, каким я вас себе представляла.

— Почти, значит, Не совсем. Лучше или хуже?

— Вы гораздо более интересны и занимательны.

— О, Кэролайн, выходит, в конечном счете, вы все-таки представили меня в ложном свете!

— Ты еще не знаешь его, Оливия. — Ну и язычок у вашей сестры, однако.

— Она всегда была очень находчива. Мне это совершенно недоступно.

— «Будь добродетельна, любезная девица, а остроумие оставь другим». Ваша сестра пробуждает мою эрудицию, весьма ограниченную, по правде сказать.

— Оливия спросила, не хотите ли вы закусить, — напомнила я. — Мы только что позавтракали.

— Я тоже. Отправимся поскорее и выберем для вас шляпу. Я сгораю от нетерпения.

Оливия выглядела очень хорошенькой в голубом платье и шляпе того же цвета. Она уже начала напоминать матрону, но это ей очень шло. Счастье преобразило ее и даже до некоторой степени придало ей ту уверенность в себе, которой раньше ей так недоставало. Удивительно, что все это произошло благодаря такому человеку, как Джереми. Хотелось бы мне знать, раздражает ли она его так же, как Гвенни раздражает Поля. Конечно, у нее совсем другой характер, она начисто лишена самоуверенности, действующей на мужчин, по моему убеждению, как красная тряпка на быка. Они ведь привыкли считать себя высшими существами. За то короткое время, что мы провели вместе, я успела заметить, что Оливия полностью подчиняется Джереми, несмотря на то, что никто иной, как она, обеспечивает ему жизнь в роскоши. С Гвенни дело обстоит иначе — она беспрестанно напоминает мужу, что, не будь ее доброй воли, он не мог бы жить в доме своих предков.

Карета остановилась у магазина Рози. Служащий в ливрее открыл дверь и проводил нас внутрь. Навстречу нам поспешно вышла женщина в черном с белым платье.

— О, миссис Брендон, сударыня, доброе утро!

— Добрее утро, Этель, — ответила Оливия. — Haм нужно выбрать шляпу для моей сестры, мисс Трессидор. Этель всплеснула руками и восторженно посмотрела на меня. Можно было подумать, что подобрать для меня шляпку составляло цель ее жизни.

— Но сначала, — продолжала Оливия, — мы хотели бы повидать миссис Рассел.

— Входите, пожалуйста, — пригласила Этель, — я скажу мадам. Джентльмен тоже войдет?

— О да, мисс Этель. Он хочет присутствовать, — сказал Яго.

Наметанным глазом он окинул прелести мисс Этель, весьма существенные, надо сказать. Я заметила, что в его глазах промелькнуло раздумье. Этель тоже заметила это и приосанилась. Она, несомненно, привыкла к взглядам мужчин, сопровождающих дам при посещении магазина. Мы прошли с ней в небольшую, элегантно обставленную комнату. Занавеси и ковер были там лазурного цвета с золотыми прожилками.

Когда Этель вышла, я прошептала:

— Подумать только! Вся эта роскошь принадлежит Рози!

— Рози очень умна, — заметила Оливия.

— Кто же является жрицей этого священного храма? — спросил Яго.

— Это Рози, она очень преуспела в жизни.

Вернулась Этель, попросила нас следовать за ней и провела в другую комнату, богато отделанную в тех же тонах. Позже я заметила, что голубой с золотом узор повторяется во всем помещении.

При нашем появлении сидевшая за письменным столом женщина поднялась к нам навстречу. На ней было черное платье, а высокая прическа и каблуки увеличивали ее рост и придавали ей элегантный вид. Но глаза ее смотрели так же лукаво, как и раньше.

— Господи, помилуй! — воскликнула она. — Да ведь это мисс Кэролайн!

Я подошла и сердечно обняла ее.

— О, Рози, — сказала я, — я с трудом узнала вас среди всего этого великолепия.

— Я все та же Рози. Ну, не совсем та же… Немного старше и значительно умнее. Так ведь и должно быть, верно? А джентльмен?

— Это мистер Яго Лэндовер. Он приехал из Корнуолла.

Яго поклонился.

— Очень любезно с вашей стороны допустить меня в святая святых.

— Хорошо сказано, — одобрила Рози. — Святая святых, значит? Жаль, что я раньше об этом не подумала.

— Он считает, что сможет помочь мне выбрать шляпу, — улыбнулась я.

— Для крестин, должно быть? — спросила Рози.

Я кивнула.

— У меня есть как раз то, что вам нужно.

— Я знала, что так и будет! — обрадовалась Оливия. — Как чудесно видеть ее здесь, правда, Рози?

— Да, я страшно рада.

— Какое у вас замечательное заведение! — восхитился Яго. — Хотелось бы и мне носить шляпы е кудрявыми перьями.

— Для этого вам пришлось бы вернуться на несколько столетий назад, — засмеялась я. — Такие шляпы были бы вам очень к лицу.

— Не сомневаюсь. Обидно, что мы живем в таком скучном веке. Я имею в виду одежду.

— Едва ли все остальное кажется вам скучным, мистер Лэндовер, — предположила Рози. — А теперь я пошлю за шампанским. Приезд мисс Кэролайн нужно отпраздновать. Как долго мы с вами не виделись?

— Порядочно.

— А сейчас вы приехали на крестины. Ливия прелестный ребенок, правда? Крестная мать может ею гордиться.

— Да, это для меня большая радость и большая честь.

— Вполне понятно, что я захотела видеть Кэролайн в роли крестной матери моей крошки, — сказала Оливия.

Принесли шампанское. Рози попросила Яго разлить его по бокалам. Его глаза сверкали от удовольствия, когда он подошел к каждой из нас с бокалом. Ему все это очень нравилось.

Я шепнула ему:

— Не жалеете, что поехали с нами?

— О нет! — ответил он. — Спасибо, что позволили мне сопровождать вас.

— А я не позволяла. Вы поехали незванным.

— Тем не менее я буду присутствовать на крестинах.

Я уже попросил Оливию пригласить меня.

— И она согласилась?

— С радостью.

Рози сама занялась выбором моей шляпы. Меня уса дили перед зеркалом и предлагали примерить одну шляпу за другой. Рози спросила, какое на мне будет платье. Я собиралась надеть то же, которое надевала на мамину свадьбу и один раз к Лэндоверам. Оно кремовое, объяснила я, и я прикалываю к нему изумрудную брошь, пода ренную мамой.

Рози выбрала для меня очаровательную шляпу изумрудно-зеленого цвета, и все решили, что она мне удивительно к лицу. Шляпа была украшена большим страусовым пером, наполовину зеленым, наполовину кремовым,

которое затеняло глаза.

— Идеально! — воскликнул Яго.

— Да, — согласилась Рози. — Вы правы.

Рози хотела подарить мне эту шляпу, но Оливия не позволила. Цена привела меня в ужас. Ясно было, что магазин Рози мне не по средствам.

Я сказала, тем не менее, что уплачу сама, хотя понимала, что после этого останусь совсем без денег на некоторое время. В конечном счете победу в нашем споре одержала Оливия: она ведь собиралась сделать мне подарок, а эта шляпа была прямо создана для меня.

Перед нашим уходом Рози шепнула мне:

— Я хотела бы поговорить с вами. — Да? О чем же?

— Есть о чем. Вы не могли бы прийти одна?

— Что-нибудь случилось?

Рози пожала плечами.

— Просто нужно поговорить, — загадочно произнесла она.

Я сказала, что непременно повидаюсь с ней до отъезда в Корнуолл.

Мы вернулись домой. Оливия спросила Яго, не останется ли он на ленч, и Яго с радостью согласился. Два дня спустя состоялись крестины, торжественная и трогательная церемония. Само собой разумеется, тетя Имоджин присутствовала на них и держала себя со мной вполне милостиво, хотя и чуточку отчужденно. Я чувствовала, что на мои плечи ложится новая ответственность — эта малютка была моей крестной дочерью.

Гордость переполняла меня, и я подарила своей крестнице, — что было мне явно не по карману — серебряную мисочку для каши, на которой выгравировали ее инициалы.

Я много времени проводила в детской. Боюсь, мое присутствие было для няни Ломан несколько обременительным, но она терпеливо его переносила, надеясь, видимо, на мой скорый отъезд. Оливию же интерес, который я проявляла к ее девочке, приводил в восторг.

— Меня так радует, что ты полюбила Ливию, — говорила она. — Теперь я спокойна: если со мной что-нибудь случится, будет кому о ней позаботиться.

— Что ты хочешь этим сказать: если что-нибудь с тобой случится?

— Ну, если меня здесь не будет…

— То есть в случае твоей смерти?

— Да.

— Дорогая Оливия, только взгляни на себя: ты здоровая и даже немного полная женщина… у тебя любящий муж и прелестный ребенок… о чем ты говоришь?

— Все это так, я знаю, однако мне пришло в голову…

— Как это на тебя похоже, Оливия — всегда боишься, что хорошее долго не продлится. Я думала, с этим кончено.

— В самом деле, кончено. Более счастливой жизни, чем у меня, не может быть. Я просто подумала… Вот и все. Забудь об этом.

— Наша встреча принесла мне столько радости, Оливия. Твоя жизнь сложилась хорошо, и ты заслуживаешь счастья. Будь же всегда счастлива.

— Но я хочу, чтобы и ты была счастлива, Кэролайн, — грустно проговорила Оливия. — Яго очень привлекателен. Кажется, ты ему нравишься.

— Это правда… как и все другие особы женского пола, если они не слишком стары или некрасивы.

— Ты говоришь циничные вещи.

— У меня есть для этого основания.

— Твое время еще придет.

Я погладила ее по руке. Разговор принимает опасное направление, решила я и сказала:

— Я подумываю об отъезде.

— Останься еще ненамного, — попросила она.

И я согласилась пробыть еще несколько дней.

Свое обещание Рози я сдержала — навестила ее до отъезда. Этель уже знала меня и проводила прямо к Рози.

Она радостно приветствовала меня и, как в прошлый раз, послала за вином.

Раньше, чем коснуться причин, побудивших ее попросить меня зайти, она немного рассказала о своей жизни.

Ей удалось многого добиться. Роберт Трессидор был вынужден обеспечить ей независимое существование, но Рози Ранделл (или Рози Рассел) не хотела на этом останавливаться. Среди ее друзей были компетентные люди, они выгодно поместили ее деньги, благодаря чему ее капитал значительно возрос. У нее был возлюбленный, он давал ей разумные советы и помог основать нынешнее дело.

— Я не хотела быть связанной, — сказала Рози. — Собиралась все делать по-своему, поэтому выкупила у него его долю. Теперь это предприятие принадлежит мне целиком. У меня есть еще одно вроде этого… или почти. Не такое роскошное, но все в свое время, а я планирую открыть еще и третье. Там будут не только шляпы, но и платья, а также всевозможные принадлежности туалета.

— Рози, да у вас просто талант!

— Ну что вы! Но здравого смысла у меня, правда, сколько угодно… И энергии тоже. Я говорю себе: «Ты сделаешь это, Рози! Чего бы тебе ни стоило, ты вытянешь!» И тогда уже не иду на попятный. Я всегда так поступала.

— Как я рада за вас! Встречаетесь вы иногда с людьми, работавшими в нашем доме, когда вы были горничной?

— О да. Я сохраняю с ними контакт. Это они мне сообщают все, что меня интересует. Есть у меня, правда, и другие источники информации. Вначале мне пришлось кое о чем умалчивать — до тех пор, пока я не встала на ноги. А потом я подумала: к черту скрытность! Я это я, и меняться не собираюсь. В моем положении никто не может мне повредить. Да, я не забываю старых знакомых. От них я и узнаю, что к чему.

— Что же вы узнали?

Она поколебалась.

— Никак не могла решить, следует ли говорить вам об этом. И сейчас не уверена. А главное, не знаю, чем тут можно помочь.

— Что вы хотите рассказать мне, Рози? — Ну вот, слушайте. Роберт Трессидор оставил, должно быть, мисс Оливию хорошо обеспеченной?

— Конечно. Ей достались почти все его деньги.

— Были еще всякие благотворительные учреждения и прочее. Они тоже получили немало.

— Да. Но основная часть состояния перешла к Оливии. Она, без сомнения, очень богата. Кроме того, ей принадлежат дом и большая усадьба. Хозяйство ведется на широкую ногу, почти так же, как при жизни отца, я думаю.

— Так вот, у меня остались друзья, и время от времени они навещают меня. Я ведь всегда стремилась к независимости. Помните мои отлучки, когда я работала у вас? Иногда я предпринимала их для собственного удовольствия, но большей частью они были связаны с делом. Теперь я не нуждаюсь в делах такого рода. Случается, у меня бывает постоянный, друг… но это для меня не так уж и важно. А говорю я все это для того, чтобы вы знали, что я сохранила много старых друзей, и они мне рассказывают о том, что происходит в Лондоне.

— Совсем на вас непохоже, Рози, так долго ходить вокруг да около вместо того, чтобы сразу взять быка за рога.

— Знаю. Просто я сомневалась… Очень не хочется говорить о том, о чем, может быть, лучше промолчать. К тому же не исключено, что я ошибаюсь. Дело в том, что муж вашей сестры, как я слышала, очень неосторожно играет в карты. Для того чтобы так играть, говорят люди, нужно обладать огромным состоянием.

— О… понимаю, — растерянно сказала я.

— Мне известно, какие суммы проигрывают в ночных клубах. Игра там рассчитана на дураков. Я не могла сказать об этом мисс Оливии и подумала, не поговорите ли вы с ней сами.

— Какой ужас! Джереми Брендон проигрывает в карты состояние Оливии. Что с ней будет?

— Не думаю, что все настолько уж плохо. У нее есть, вероятно, личные деньги, которых он не может касаться.

— Он сумеет обойти ее. Оливия ни в чем не может ему отказать. О, я очень встревожена.

— Возможно, это только слухи.

— Что мне делать, Рози?

— Не знаю. А поговорить с ним вы не могли бы?

— Мне говорить с ним! Вы ведь знаете, что между нами произошло.

— Он отказался от вас, как только узнал, что денег не будет. Он, должно быть, настоящий игрок.

— Я не перенесу, если с Оливией случится беда. Она сейчас так счастлива.

— Ну, может быть, это просто буря в стакане воды. Я подумала, что вам следует быть в курсе.

— Пока не похоже на то, что Оливии не хватает денег, как вы считаете? Я хочу спросить, ваши счета она аккуратно оплачивает?

— День в день. Хорошо бы таких плательщиков было побольше. Боюсь, что зря растревожила вас, а потом выяснится, что дело выеденного яйца не стоит. Забудьте все, что я сказала. Должна признаться, что это меня мучило. Я всегда очень хорошо относилась к вам и к мисс Оливии. Постарайтесь вьяснить, не беспокоится ли она, не подозревает ли чего-нибудь… Он мог, например, предложить ей продать акции или ценные бумаги. Она должна проявить твердость. Я немного разбираюсь в денежных делах и знаю, как легко попасть впросак.

— Я попробую немного разведать, но прямо спросить не решусь.

— Конечно, нет. И, пожалуйста, не дайте ей догадаться, что это я просветила вас.

— В этом отношении можете быть спокойны. Благодарю вас, Рози, за вашу заботу.

— С деньгами нужно обращаться осторожно. Люди, которые, как я, начинали с нуля, понимают это и относятся к своему капиталу с уважением. Но есть и другие. Они стараются разбогатеть любым путем, а потом начинают швыряться деньгами.

— Очень жаль, что не все так благоразумны, как вы, Рози.

Она подмигнула.

— Не хотелось бы мне иметь слишком много соперников в этом плане. Но когда мне удается заполучить небольшую сумму, я уже не выпускаю ее из рук. Субъекты, подобные Джереми Брендону, действуют по принципу «С тем, что приобретено без труда, и расстаться легко». Может быть, я подозрительно отношусь к нему именно потому, что мы такие разные. Не исключено, правда,

что в один прекрасный день ему удастся все эти деньги отыграть. Удача, как и неудача, бродит где-то неподалеку, должна же она иногда кому-нибудь доставаться.

— Значит, его непорядочность проявилась в отношении денег. Я, по правде сказать, опасалась историй с женщинами.

Рози промолчала. Я внимательно посмотрела на нее.

— Так и это тоже. — Рози пожала плечами. — Ничего определенного не знаю. Сплетничают ведь обо всех. Поговаривают о Флоре Карнеби… Девица далеко не первый сорт. Его видели с ней. Думаю, ничего серьезного. Она, кажется, работает в одном из этих клубов.

— О, Боже! Бедная Оливия.

— Она, скорее всего, ничего не подозревает.

— Ей могут сказать. Вы ведь знаете людей. Тогда она лишится всех своих иллюзий. Я только потому и примирилась с этим положением, что Оливия верит Джереми и находит жизнь прекрасной.

— Она и будет продолжать верить во все это. Не такой уж это редкий случай. Не могу вам даже сказать, скольких примерных мужей встречала я в своей жизни.

— Это ужасно. Ничего подобного я не хотела бы для себя. Умные женщины, такие как вы и кузина Мэри, держатся от этого подальше и поступают совершенно правильно. Они независимы и обладают чувством собствен-

ного достоинства. От всей души надеюсь, что Оливия никогда не узнает правды…

— Не узнает. Как я уже сказала, это такая распространенная ситуация. Оливия не из тех, кто будет доискиваться, а Флора, с другой стороны, не такая девушка, ради которой хоть сколько-нибудь разумный мужчина оставит семью. Забудьте об этом. Мне очень жаль, что я рассказала об этом. Только расстроила вас. Я-то беспокоилась о деньгах… гораздо больше, чем о девушке.

— Мне всегда казалось, что я должна защищать Оливию, охранять ее.

— Знаю. Оливия внушает именно такое чувство. Но в конечном счете часто оказывается, что подобные люди лучше нас грешных способны позаботиться о себе. Их защищает собственная невинность.

— Рози… Если что-нибудь случится… вы напишете мне?

— Торжественно обещаю вам это. А сейчас перестаньте беспокоиться. Вы довольны шляпой?

— Очень, очень.

— Уверена, что вы выглядели в ней, как картинка. Наверное, все спрашивали друг друга: «Кто эта девушка с зелеными глазами?»

— Я думаю, большинство присутствующих занимала в основном малютка с голубыми глазами. Это был день Ливии, тут и говорить не о чем.

— Тот парень, что сопровождал вас — он мне показался весьма недурным.

— Вы хотите сказать, Яго Лэндовер.

— Он к вам явно неравнодушен.

— Да, как и ко многим другим дамам.

— Значит, волокита. Я так и подумала. Из тех, кого нужно крепко в руках держать. — Я не собираюсь этим заниматься.

— Понятно: он готов ухаживать за всеми женщинами сразу, поэтому не может принадлежать ни одной.

— Вам ли не знать? Ведь вы в этом вопросе эксперт.

— Мужчины как шляпы — они или подходят вам илинет.

— Вряд ли такое сравнение понравилось бы хоть одному из них.

— Не забывайте, что к шляпам я отношусь с большим почтением, — сказала Рози. — Она подняла свой бокал: — Я пью за вас обеих, мои милые Кэролайн и Оливия. Желаю вам всего самого лучшего, что может предложить жизнь, а это совсем немало.

Я тоже подняла свой бокал.

— И я вам желаю того же, дорогая Рози.

В тот вечер, оставшись наедине с Оливией, я спросила:

— Ты, должно быть, очень богата, Оливия?

— Должно быть, — ответила она.

— Содержать такой дом обходится очень дорого. Я вижу, все осталось, как при жизни твоего отца.

— Да, здесь почти ничего не изменилось. Мне не приходится беспокоиться о деньгах.

— А кто-нибудь беспокоится вместо тебя?

— Джереми, конечно.

— Понимаю. И его это устраивает? Я хочу сказать… он не испытывает затруднений?

— Совсем нет. Он разбирается в денежных вопросах.

Я подумала: конечно, он ценит деньги, в этом сомневаться не приходится, но знает ли он, что даже огромное состояние можно промотать за очень короткий срок?

Она выглядела такой довольной — заронить подозрения в эту доверчивую душу было бы настоящим преступлением. И потом ведь это были только предположения.

Не могла же я сказать: «До Рози дошли слухи, что твой муж проигрывает за карточным столом большие суммы?» А если это в самом деле не больше, чем слухи? Как-то видели, что он проиграл, и этот случай сразу начали раздувать.

Я ничего не могла сделать.

— Оливия, — спросила я, — ты мне напишешь, если захочешь чем-нибудь со мной поделиться?

— Конечно, напишу. — Не забывай, что я все хочу знать о моей крестнице.

— Ты и будешь знать.

— И… и о тебе тоже, — добавила я.

Она кивнула.

— А я, в свою очередь, надеюсь, что ты будешь мне сообщать о твоих корнуоллских друзьях.

— Пиши мне без колебаний обо всем… о любой мелочи… даже о неприятном…

— Что ты хочешь этим сказать?

— Заранее ничего неизвестно. Ты ведь часто бывала скрытной, а я хочу знать, если что-нибудь будет тревожить тебя.

— Меня ничто не будет тревожить. — Но если такое вдруг случится, ты мне напишешь?

— Напишу. — И, конечно, обо всем, что касается Ливии. Первая улыбка. Первый зуб.

— Для первой улыбки поздновато.

— Значит, все остальное.

— Обещаю. А ты приезжай поскорее опять.

— Хорошо. А может быть, ты соберешься в Корнуолл? Вот было бы замечательно.

— Может быть, когда Ливия немного подрастет.

Так мы беседовали, и я утешала себя мыслью, что Джереми проигрывает, вероятно, не очень крупные суммы, иначе она обязательно была бы в курсе.

Яго уехал вместе со мной. Обратный путь прошел быстро и приятно. Джо ждал меня на станции.

— Мисс Трессидор ужас как скучала без вас, мисс Кэролайн, — сообщил он. — Она была такая раздражительная, прямо как медведь, когда у него голова болит.

— Никогда не знала ни одного медведя… не говоря ужe о медведях с головной болью.

— Вы все шутите, мисс Кэролайн. Но она и вправду все время сердилась. Зато сегодня она совсем веселая… Вижу, что мистер Яго приехал вместе с вами. Его ведь не было так же долго, как и вас.

— Правда? — уклончиво осведомилась я.

Интересно, сколько времени потребуется, чтобы эта информация распространилась?

— Ездил, видно, в Плимут. Лэндоверы все еще продолжают кататься туда и обратно. Заметьте, однако, не так часто, как в прежние времена, когда у них не было денег.

Теперь я точно знаю, что вернулась, подумала я. Все здесь осталось по-прежнему — предположения, сплетни… а также те трудности, с которыми мне предстояло спра виться.

Когда мы проезжали мимо Лэндовер Холла, я спросила себя, заметил ли Поль мое отсутствие и как он к нему отнесся, если заметил. А если навсегда уехать в Лондон? Может быть, я могла бы помогать Рози продавать шляпы? Вот уж была бы жизнь полная событий!

Забавная получилась бы ситуация: девушка из хорошей семьи, которая, как выяснилось, к этой семье не принадлежала, работает у бывшей орничной, оказавшейся совсем не горничной.

Как часто видимость бывает обманчива.

Хотелось ли мне уехать? Нет, совсем нет. Мне хотелось остаться у кузины Мэри и жить той свободной жизнью, к которой я уже привыкла, а кроме того — почему бы не признать этого? — иметь возможность время от времени встречаться с Полем Лэндовером и мечтать, что когда-нибудь нам удастся вместе выбраться из тяжелого положения, в котором мы сейчас находимся.

Кузина Мэри встретила меня с неподдельной радостью.

— Я уже думала, что ты никогда не вернешься, — ворчливо сказала она.

— Но я ведь вернулась, конечно, я вернулась, — весело ответила я.



«Ты погрусти…

Покуда звон ближайшей из церквей…»



Мысли об Оливии не оставляли меня и по возвращении.

Кузине Мэри хотелось знать о моей поездке буквально все, и я рассказала, не забыв упомянуть о том, что в дороге меня сопровождал Яго.

Она рассмеялась.

— Это такой человек, который просто не может не нравиться, верно? — проговорила она. — Плутишка, конечно, но при этом чертовски обаятелен. Полагаю, он скоро женится.

— Ему будет легче, чем брату, который вынужден был таким способом спасать семейную собственность.

Она бросила на меня внимательный взгляд.

— А жаль. Лучше бы эту ответственность взял на себя Яго. Он пострадал бы заметно меньше и остался бы прежним.

— Но стал бы он радеть о поместье?

— Твои сомнения справедливы. Но что сейчас гово рить, когда вопрос уже разрешился с помощью его брата. А Яго… я думаю, он со временем угомонится.

При этом кузина Мэри лукаво глянула на меня.

— На мне он не женится, — сказала я. — Даже если бы и хотел, в чем я сомневаюсь.

— А мне казалось, что он тебе симпатизирует.

— Я уже говорила: он симпатизирует любой представительнице слабого пола до тридцати и, возможно, старше.

— В этом весь Яго. Ну, что ж, посмотрим… Значит, он был с тобой в Лондоне? Как его нашла Оливия?

— Очаровательным. Но с другой стороны, у Оливии все очаровательные. А Яго к тому же был с ней весьма любезен. Как он это умеет.

После этого я рассказала ей о Рози и разговоре с ней. Лицо кузины Мэри стало серьезным.

— Такой характер… Что ж, тут уж ничего не поделаешь.

Возможно, это временное затруднение. Порой люди выигрывают, иначе они не занимались бы этим. А по поводу той женщины… какая-нибудь хозяйка ночного клуба? Я думаю, это несерьезное, но неизбежное увлечение для такого мужчины.

Потом я охотно описала ей ребенка. Пока говорила, кузина Мэри украдкой разглядывала меня. «Она уверена, что я сама мечтаю о маленьком».

Я ответила ей так, как будто она заявила об этом вслух:

— Для меня вполне достаточно быть крестной матерью.

Кузина Мэри не удивилась: она привыкла к тому, что я читаю ее мысли.

— Ты