Книга: Научно-техническая разведка от Ленина до Горбачева



Научно-техническая разведка от Ленина до Горбачева

Сергей Чертопруд

НАУЧНО-ТЕХНИЧЕСКАЯ РАЗВЕДКА ОТ ЛЕНИНА ДО ГОРБАЧЕВА

ПОСВЯЩАЕТСЯ КЭТ

От автора

О чем эта книга? Об уникальной технологии государственного промышленного шпионажа, которую мы утратили вместе с распадом Советского Союза. И о том, как с ее помощью мы на протяжении семидесяти пяти лет оставались великой державой.


…Тихим и теплым сентябрьским вечером 1991 года мы неспешно прогуливались по аллеям одного из московских парков.

— Знаете, Сергей, — с грустью в голосе заметил Андрей Петрович (имя изменено), старший офицер 1-го главного управления КГБ СССР, — печально наблюдать, как рушится система, которую мы создавали в течение семидесяти лет. Ведь потом ее крайне сложно будет восстановить, — и неторопливо продолжил разговор. — Во всех наших успехах в сфере создания новых видов оружия, начиная от стрелкового и заканчивая атомным, есть вклад научно-технической разведки и иностранных специалистов, которые насильно или тайно были доставлены в Советский Союз, как и оборудование, на котором им порой приходилось работать. Хорошо это или плохо — судить не нам с вами. Вы слишком молоды, а я проработал в этой системе больше сорока лет.

Наверно, на моем лице отразились растерянность и удивление от услышанного. Дело в том, что первая монография на русском языке, где подробно рассказывалось о масштабах и методах работы отечественной научно-технической разведки, была издана только в 1993 году. Книга Т. Вольтона «КГБ во Франции» стала бестселлером у тех, кто интересовался историей «мира теней».

— Я могу рассказать лишь о том, как это происходило, — продолжил собеседник. — Единственное условие — все должно остаться между нами.

Он умер через несколько месяцев. Не смог пережить распада Советского Союза в декабре 1991 года. Его похоронили на одном из центральных московских кладбищ с воинскими почестями.

Прошло десять лет. Многое из того, что я тогда услышат от Андрея Петровича, опубликовано в открытой печати. Даже значительно больше того, о чем знал и рассказал ветеран «тайной» войны. Например, об использовании немецких специалистов и ученых при создании советской атомной бомбы или о том, что Ю. Розенберг действительно был ценным советским агентом, добывшим множество материалов по радиолокации. Хотя его осудили как «атомного шпиона».

В книге рассказано только то, что опубликовано в открытой печати (а это огромный и почти несистематизированный массив). В ней собраны воедино и проанализированы разрозненные факты, то. что хотел сделать десять лет назад Андрей Петрович.

Он мечтал написать открытую историю отечественной научно-технической разведки. Эта книга — попытка воплотить его идею в жизнь. Удачна она или нет — судить читателям.

Глава 1. КАК ВСЕ НАЧИНАЛОСЬ

История зарождения научно-технической разведки России специфична. В ней очень мало сюжетов, напрямую связанных с похищением чужих тайн. Хотя это не значит, что краж высоких технологий не было, а отечественная промышленность развивалась и самостоятльно. Просто правители нашей страны сами создавали такие условия, когда иностранные специалисты делились секретами своих ремесел и обучали российских коллег всем тонкостям своего дела.

Идея использования иностранных специалистов была не нова. Еще в период монголо-татарского ига завоеватели во время захвата городов никогда не убивали мастеров, оружейников, ювелиров, специалистов по производству бумаги, архитекторов и всех, кто владел тайнами ремесла.

Таланты поощрялись, независимо от этнической принадлежности. Главным архитектором Монгольской империи стал испанец Анико, который создал в Тибете Золотую пагоду. Трон для великого хана создал русский мастеровой Козьма из захваченного Батыем золота. Стенобитные машины, камнеметатели и огнеметные машины, по тем временам первоклассное оружие, изготовляли китайские мастера, которые достигали в империи высших хозяйственных и административных должностей. Фактически они были рабами, но если трудились, то преуспевали, а если ленились или саботировали работу, их казнили[1].

Идея активного использования знаний и навыков иностранных мастеров, по тем или иным причинам попавших на территорию другой страны, была популярной в течение многих веков.

Первый русский посол в Англии О. Г. Непея, возвращаясь из Лондона в 1557 году, привез с собой группу специалистов[2]. Этот факт можно считать первым официальным приглашением иностранных мастеров российским царем и началом участия дипломатов в операциях научно-технической разведки.

Поэтому можно утверждать, что родоначальником государственного промышленного шпионажа был Иван Грозный, а не царь Алексей Михайлович, прозванный Тишайшим, с его приказом Тайных дел или император Николай I, сформулировавший первое задание российской научно-технической разведке.

Научно-техническая разведка от Ленина до Горбачева

Иван IV Грозный — первым из российских правителей начал использовать труд пленных мастеров

В 1556 году в грамоте, адресованной Иваном Грозным новгородским дьякам, говорилось что немецких пленных мастеров нужно продавать не в Литву или в Германию, а направлять в Москву. Была назначена премия тому, кто сообщит о нарушении данного требования. Виновных приказано было брать под стражу и держать в тюрьме до особого царского распоряжения. Таким образом, была предпринята попытка более рационального использования пленных, чем просто получение за них выкупа.

Тем не менее ехать в неизвестную далекую страну добровольно решился бы не каждый.

Но у пленных мастеров не было выбора, а вот в 1567 году из Англии в Москву приехали: доктор, аптекарь, инженер с помощником, золотых дел мастер и еще несколько мастеров[3]. Этот случай можно считать одним из первых эпизодов переманивания специалистов.

Одной из особенностей российской армии того периода было большое количество наемников со всей Европы. И поэтому нет ничего удивительного в том, что некий «солдат удачи» полковник Лесли подрядился набрать мастеров для нового пушечного завода, организованного в Москве другим иностранцем Коэтом. Производство находилось на берегу Поганого пруда около реки Неглинная, и специализировалось на изготовлении пушек и колоколов.

Практика приглашения иностранных мастеров была прервана из-за событий Смутного времени. Иностранцы либо погибли, либо бежали из России.

Спустя четыреста лет другой правитель России, И. В. Сталин, создаст систему советского промышленного шпионажа. Он объединит усилия различных ведомств. При нем, в начале 30-х годов XX века, начнется массовая эмиграция в Советский Союз квалифицированных специалистов из Германии и других стран. Правда, большинство из них будет расстреляно в 1937 году. После окончания Второй мировой войны «отец всех народов» будет строго следить за тем, чтобы немецкие пленные инженеры не гибли в лагерях Сибири, а работали в многочисленных «шарашках». Об этом более подробно рассказано в главе 17.

В 30-е годы XVII века, когда Россия оправилась от последствий Смутного времени, политика, начатая при Иване Грозном, стала более активной и целенаправленной.

В 1630 году российский бархатных дел мастер Фимб-ранд поехал за рубеж для найма людей. Через год в Европе было объявлено о том, что Россия нуждается в десяти ювелирах, и для них есть вакансии при царском дворе. В Москве уже работал ювелир Иван Мартынов, но он не справлялся с имеющимся объемом работы.

В 1634 году в Россию приехал Х.Головей, часовых дел мастер. В том же году специальные гонцы отправились в Саксонию, чтобы нанимать медеплавильных мастеров[4]. Возможно, среди них были переводчик 3. Николаев и золотых дел мастер П. Ельрендорф, которым было поручено разыскать за границей специалистов по выплавке меди. Список специалистов, которые поехали в Россию, начал стремительно расти[5].

Правда, не всегда приглашенные иностранцы способствовали развитию отечественной промышленности. Например, в одном из донесений, адресованных шведскому королю в 1648 году, посол этой страны в Росии Поммеринниг писал: «Как эти (иностранные специалисты. — Прим. авт.) уедут отсюда, тульские и другие горные заводы не в состоянии будут вредить горным заводам вашего королевского величества, ибо я достал Петру Марселису (владелец горного завода. — Прим. авт.) плохого кузнечного мастера[6].

В 1645 году царь Алексей Михайлович организовал приказ Тайных дел. Несмотря на грозное название, данное учреждение занималось обслуживанием царя и членов его семьи.

В задачи приказа входило решение широкого круга вопросов, начиная от организации царской соколиной охоты и заканчивая раздачей милостыни. Кроме этого, сотрудники приказа для обеспечения безопасности Алексея Михайловича дегустировали все блюда перед подачей на царский стол, занимались изготовлением лекарств и напитков для его семьи и выполняли различные тайные поручения царя.

Например, среди хранящихся в архиве царских грамот есть одна, приказывающая астраханскому воеводе князю Н. И. Одоевскому прислать в Москву «индийских мастеровых людей», владеющих секретами изготовления и покраски легкой ткани. Астраханский воевода отрапортовал царю, что в Астрахани таких людей нет, но одного он сумел разыскать. Это был «бухарского двора жилец» красильный мастер по имени Кудабердейка.

И. Гебдон, англичанин по происхождению, начал свою карьеру в России в качестве переводчика при английских купцах. Затем он регулярно совершал поездки в Венецию и Голландию, выполняя личные поручения Алексея Михайловича. Среди его заслуг — приглашение в Россию двух мастеров «комедии делать». Таким образом, у истоков создания театра в России стояла научно-техническая разведка.

В тот период в России уже умели делать цветные оконные стекла, но при изготовлении стеклянной посуды возникали проблемы. Поэтому при приказе Тайных дел существовало два стекольных завода, где под руководством выписанных из Венеции мастеров изготовляли различную посуду. Например, потешные стаканы «в четверть ведра и больше» и «царь-рюмку в сажень величиной»[7].

А в образцовом царском питомнике в подмосковном селе Измайлово успешно выращивали разные диковинные растения: виноград, дыни бухарские и туркменские, арбузы, кавказский кизил, венгерскую грушу и даже пытались выращивать финиковую пальму. Семена для этого питомника было поручено добывать российским послам в Англии.

При Петре I приглашение иностранных мастеров стало одним из элементов развития промышленности Российской империи. Например, после его первой заграничной поездки (1697—1698 годы) в Россию вместе с царем приехало 900 человек, начиная от вице-адмирала и заканчивая корабельным поваром[8].

Иностранным мастерам были созданы все условия для работы. Контракт заключался сроком на пять лет и предусматривал возможность беспошлинного вывоза из России всего нажитого за эти годы имущества. При этом, если иностранец решал уехать раньше срока, то российские власти проводили расследование: а не было ли притеснений этого иностранца со стороны местного населения. Единственное, что требовалось от приглашенных мастеров, — обучать местных жителей тонкостям и секретам своего ремесла[9]. Наверное, за всю историю Российской империи, это был самый благоприятный для иностранных специалистов период.

Научно-техническая разведка от Ленина до Горбачева

Петр I — первым организовал массовый въезд иностранных мастеров

Тогда же была возрождена практика приглашения зарубежных военных специалистов и стажировка офицеров российской армии и флота за рубежом. Кроме непосредственного обучения, эти люди выполняли и разведывательные задания. Например, изучение иностранных технологий в сфере военного судостроения[10].

Екатерина II продолжала традиции предшественников и регулярно приглашала квалифицированных мастеров в Россию, чем вызывала скрытое недовольство правительства Франции[11].

Научно-техническая разведка от Ленина до Горбачева

Екатерина I — при ней в операциях НТР стали участвовать дипломаты


В марте 1819 года внимание французской полиции было приковано к деятельности русского князя Долгорукого. Он через специальных эмиссаров активно приглашал рабочих лионских шелковых мануфактур сменить место жительства и поработать в России. В тот период в Лионе была безработица, и привлечь рабочих было очень просто.

В конце 1823 года граф Демидов нанял огромное количество высококвалифицированных рабочих и механиков для своих металлургических заводов. Когда полиция арестовала нескольких рабочих, согласившихся ехать в Россию, то на допросах они утверждали, что цель поездки — знакомство с Россией. Французской полиции так и не удалось привлечь их к суду. Ведь формально они не нарушили закон и не стали сообщать технологические секреты агентам графа Демидова. Более того, полиция подозревала, что рекомендации, как вести себя на допросах, рабочие получили именно от этих агентов.

В 1823—1824 годах французская полиция пыталась следить не только за агентами графа Демидова, но и за баронами Нейгардтом и Шиллингом, которые выполняли поручения российского правительства по организации закупок механических станков. В конце 1824 года в Париж прибыла новая многочисленная группа русских агентов для закупки оборудования и переманивания высококвалифицированных рабочих[12].

В том, что российские дипломаты активно участвовали в тайных операциях, не было ничего удивительного. Внешнеполитическими разведывательными операциями занималось и окружение царя, и отдельные министры, и губернаторы, и командующие военными округами, особенно приграничными.

Основным же учреждением, которое занималось внешнеполитической разведкой, было Министерство иностранных дел России, в практической деятельности которого до середины XIX века преобладали разведывательные формы. В первую очередь эту работу вели сами послы Российской империи. Послы подкупали видных политических деятелей за рубежом, давали взятки, подносили дорогие подарки, занимались компрометацией враждебных России государственных деятелей, добиваясь в отдельных случаях даже их физического уничтожения.

В этом отношении достаточно красноречивым примером является поучение дипломатов министром иностранных дел времен Екатерины II графом Никитой Ивановичем Паниным: «Сотрудник Иностранной коллегии должен уметь вербовать открытых сторонников и тайных осведомителей, осуществлять подкуп официальных лиц и второстепенных чиновников, писать лаконично и четко свои шифрованные и открытые донесения на Родину не по заранее установленной форме, а исходя из соображений целесообразности».

Немецкий изобретатель Ф. Леппих разработал и предложил в конце 1811 года проект гигантского управляемого аэростата императору Франции Наполеону I. Монарха изобретение не заинтересовало, и более того, он распорядился выгнать «прожектера» за пределы страны. Вернувшись в Германию, аэростатостроитель начал реализацию проекта на родине. Об этом узнал Наполеон и приказал арестовать и доставить в Париж Ф. Леппиха. Тогда бедняга предложил свой проект русскому посланнику при Штутгартском дворе Д. М. Алопеусу, одновременно прося его о защите от французских властей.

Дипломат положительно оценил проект визитера и не мешкая написал письмо на имя Александра I, где указал: «Ныне сделано открытие столь великой важности, что оно необходимо должно иметь выгоднейшие последствия для тех, которые первыми воспользуются». А дальше события начали развиваться по законам «тайной» войны. Изобретатель с помощником под вымышленными именами (бланками паспортов их снабдили российские дипломаты в Мюнхене) пробрались в Российскую империю. Затем под Москвой было организовано, говоря современным языком, конструкторское бюро и опытное производство.

Несмотря на режим секретности и огромные суммы, которые выделялись на реализацию проекта, о неудаче узнали все. Перед захватом французами Москвы предприятие было срочно эвакуировано и проработало до середины 1813 года. Затем сам изобретатель исчез, а все исследования в области аэронавтики были приостановлены лет на пятнадцать[13].

Научно-техническая разведка была уделом не только дипломатов, но и простых людей. Еще со времен Петра I сохранилась практика «обмена» опытом в горнодобывающей отрасли. Российский металл высоко ценился в Европе и нужно было повышать объемы его производства. Множество иностранных специалистов прибыло на Урал. Выезжали за границу и наши мастера. Правда, круг их интересов был значительно шире, чем устройство шахт и горнообогатительных фабрик.

Например, в 1813 году англичанин Уатт сконструировал первую водоотливную машину[14]. Тем самым была решена одна из проблем, с которой на протяжении столетий активно боролись шахтеры всех стран. Теперь, если шахта заполнялась водой, то ее не бросали, а осушали и продолжали активно использовать.

В 1821 году в Англию поехал механик нижнетагильских горных заводов братьев Демидовых Е. А. Черепанов. Истинная цель поездки — изучение водоотливных машин. Когда он вернулся назад, то не только смог рассказать основные принципы— их устройства, но и подготовить необходимую техническую документацию. Под его руководством на Урале построили несколько экземпляров водоотливных машин. При этом братья Демидовы не только сэкономили огромные средства, но и получили более совершенное оборудование[15].



Еще одна проблема, которая была решена в России с помощью заимствования иностранных технологий, — создание первых моделей паровозов и железнодорожных путей.

Для сбора всей необходимой информации в Англию был «командирован» М. Е. Черепанов. Вместе со своим отцом он участвовал в воспроизведении водоотливных машин и поэтому имел необходимые навыки инженера. Во время поездки он регулярно посещал заводы Стефенсона и многочисленные английские рудники и шахты. По мнению некоторых специалистов, во время этих экскурсий он обзавелся множеством знакомых, через которых и сумел собрать максимум необходимой информации. При этом нужно учитывать и тот факт, что оба Черепановых, отец и сын, были неграмотными, поэтому все данные им приходилось запоминать.

После возвращения в Россию начались активные работы по созданию паровоза. Первая модель была построена в декабре 1833 года, а в феврале 1834 прошли первые испытания. Из-за несовершенной конструкции котла, а эту проблему не смогли сразу решить и в Англии, происходили частые аварии. Осенью того же года «сухопутный пароход» был торжественно продемонстрирован публике. Он проехал 854 метра. Железная дорога соединила Войский медеплавильный завод и незадолго до этого открытое месторождение медных руд у подножия горы Высокая. Позднее этот маршрут гордо именовался Тагильская железная дорога.

Второй отечественный паровоз был построен в 1835 году. По своей конструкции он значительно превосходил общий уровень паровой техники того периода, а рельсовая колея была в техническом плане совершеннее зарубежных магистралей[16].

В 30-е годы XIX века, в связи с заметным отставанием в сфере технического оснащения российской армии по сравнению с европейскими, правительство Российской империи предприняло ряд энергичных мер для ликвидации этой отсталости.

В ноябре 1830 года по инициативе военного министра А. И. Чернышева Николай I дал указание начать собирать сведения обо всех открытиях, изобретениях и усовершенствованиях, «как по части военной, так и вообще по части мануфактур и промышленности» и немедленно «доставлять об оных подробные сведения». Это указание можно считать первым заданием научно-технической разведки.

Научно-техническая разведка от Ленина до Горбачева

Николай I — разработал первое разведзадание

Подробности многих операций той эпохи мы уже никогда не узнаем. Ветераны тайной войны тогда не писали мемуаров, а в архивах за полтораста лет почти ничего не сохранилось.

Примером одного из реальных дел служит история о том, как была добыта информация о технологии изготовления ударных колпачков для ружей в Великобритании.

Российский посол в Лондоне X. А. Ливен поручил выполнения этого ответственного задания генеральному консулу в Великобритании Бенкгаузену. Тот обратился к своему агенту — главному инспектору английского арсенала Ч. Мантону. Англичанин, выслушав просьбу российского дипломата, заявил, что только одно описание ничего не даст. Нужна машинка для изготовления этих колпачков.

Мантон согласился передать комплект колпачков, несколько старых ружей, переделанных для использования новых колпачков, и машинку для их изготовления.

А вот ружья новой модели, переделанные для использования этих колпачков, которые так интересовали военное ведомство Российской империи, агент передать не смог, так как они только начали поступать в арсенал и находились на строгом учете.

Тогда Бенкгаузен обратился к другому своему агенту — Л. Дэвису, владельцу оружейной мастерской в Лондоне. Тот был в приятельских отношениях с директором государственного оружейного завода в Энфилде (Ирландия) и через приятеля сумел достать один экземпляр нового ружья. Таким образом, через полгода ответственное задание было выполнено.

Были и другие достижения. Например, российский посол в Париже лично купил за 600 франков в 1832 году описания и чертежи новых лафетов для французской полевой артиллерии. В 1835 году он потратил 6500 франков на «чертежи и описание нового вида зажигательных ракет, ударного ружья и чертежи крепостной, осадной, береговой и горной артиллерии» — последние достижения Франции в военной области.

Посол в Вене сообщил в 1834 году об изобретении австрийцем Цейлером нового ударного механизма для огнестрельного оружия и сменного магазина для патронов. Посол не только сумел добыть описания и чертежи этих изобретений, но и договориться с Цейлером о тайной поездке в Россию для организации производства новых ружей.

Генеральный консул в Гамбурге Р И. Бахерахт приобрел в 1835 году через свою агентуру в Бельгии модели орудия с лафетом, два ружья новейшего образца, модель телеграфа нового типа. Николай 1 наградил Р. И. Бахерахта, по представлению военного министра А. И. Чернышева «за усердную службу его и особенные труды», орденом Св. Анны 2-й степени, украшенной императорской короной.

В 1835 году была получена документация по производству французских пушек на заводах в Тулузе. В том же году сотрудник российского посольства в Париже приобрел образцы витых ружейных стволов, которые выпускались на одном из заводов в горах Вогезы на северо-востоке Франции[17].

Сейчас никто не сможет назвать точное число добытых отечественной разведкой иностранных военно-технических новинок. Дело в том, что большинство образцов не оставили заметного следа в истории российского оружия. Вот типичная история того периода.

В 1839 году был организован специальный Комитет по улучшению штуцеров и ружей. По его настоянию испытали несколько десятков моделей капсюльных замков отечественного и иностранного производства. Опыт продолжался три года, а потом представитель комитета во Франции донес о тамошнем способе переделки кремнёвых ружей и пистолетов в капсюльные, особо отметив его простоту и дешевизну. На нем и остановились[18].

Россию интересовали не только новые технологии, но и достижения конкурентов на основе уже известных технологий. Проанализировав их можно было усовершенствовать собственные разработки. В первую очередь, в военной сфере. Теперь государство заботилось только о жизненно важных отраслях промышленности. Новый период охоты за ткацкими станками начнется уже при советской власти.

В декабре 1854 года российскому представителю в Брюсселе графу Хрептовичу свои услуги по информированию о ситуации в сфере создания военно-морского флота Франции предложил грек С. Атаназ. В качестве инженера-кораблестроителя он был направлен правительством Греции официальным представителем во Францию, где имел доступ во все военно-морские учреждения страны. Используя свое служебное положение, он мог добывать информацию, которая так интересовала военные ведомства Российской империи.

Успехи, достигнутые С. Атаназом, впечатляют. Он не только сумел добыть чертежи и подробное описание всех военных кораблей, которые строились на судоверфях Франции и Великобритании в тот период, но и собрать максимум другой ценной информации о новейших технологиях того периода[19].

В 1856 году был создан Кораблестроительный технический комитет. Одной из его задач было изучение, обобщение и освоение опыта иностранного военного кораблестроения, создание и использование нового вооружения и технических средств флота[20].

В июне 1856 года был утвержден «Проект общих статей инструкции агентам, направляемым за границу». Пятый пункт этого документа предписывал военным агентам собирать информацию «об опытах правительства над изобретениями и усовершенствованиями оружия и других военных потребностей, оказывающих влияние на военное искусство»[21].

В том же году военный агент во Франции флигель-адъютант полковник П. П. Альбединский получил задание собрать максимум информации о новых образцах нарезных ружей и пуль к ним, а также «осторожно получить эти предметы секретным образом». Оказать содействие ему в выполнении этого задания должен был его коллега, военный агент Пруссии во Франции майор Трескау. Этот человек уже не раз оказывал услуги российской военной разведке. К концу года задание было выполнено.

Добытая полковником П. П. Альбединским информация была внимательно и скрупулезно изучена в Оружейном комитете. На ее основании было принято решение о переходе с гладкоствольных на нарезные ружья и о снижении массы пули.

В марте 1857 года военный агент П. П. Альбединский привлек к сотрудничеству с российской военной разведкой офицера — ординарца французского императора — и регулярно стал получать от этого агента ценные документы. В частности, среди полученной от офицера-ординарца информации были «чертеж и описания корпуса орудия калибра 12» и описание «ударных трубок» для гаубицы, производство которых было организовано на оружейном заводе в Меце[22].

Начиная с 1859 года, в России начали разрабатывать казнозарядную винтовку. Тогда Оружейный комитет испытал более 130 иностранных и не менее двух десятков отечественных моделей. И, наконец, в 1864 году остановил свой выбор на винтовке англичанина Терри, появившейся шестью годами ранее. В эту конструкцию браковщик Тульского оружейного завода внес два десятка усовершенствований, и в ноябре 1866 года ее приняли в серийное производство под названием скоростная капсюльная винтовка. По иронии судьбы, на международной выставке в Париже она была признана одной из лучших[23].

В 1860 году в «Положении об общем образовании управления морским ведомством» было подтверждено, что Корабельный технический комитет «…следит в России и за границей за всеми улучшениями по технической части кораблестроения и механики».

В январе 1867, когда был организован Морской технический комитет, то на него была возложена обязанность изучения иностранного опыта и перспектив развития зарубежных флотов.

В этот же период в связи с модернизацией Российской империей своего Военно-Морского Флота резко возросла роль научно-технической разведки в сфере судостроения. Многочисленные инженеры и мастера-судостроители были срочно отправлены за границу для изучения иностранного опыта. Кроме этого заказы на постройку нескольких военных кораблей были размещены на судоверфях Великобритании и США. В эти страны были командированы военные инженеры-судостроители не только с целью контроля постройки заказанных Российской империей судов, но и изучения иностранного опыта[24].

В июне 1876 года в США на празднование 100-летнего юбилея принятия Декларации независимости приехал великий русский химик Д. И. Менделеев. Его поездку организовало Русское техническое общество, активно сотрудничавшее с российской разведкой. Среди прочих заданий, которые предстояло выполнить ученому во время ознакомительной поездки по США, было два непосредственно связанных с промышленным шпионажем.

В тот период Российская империя пыталась решить проблему удешевления процесса добычи нефти. Из 100 нефтедобывающих компаний, которые начали работать, выжило только четыре. Остальные закрылись, не выдержав конкуренции с более дешевой американской нефтью.

Д. И. Менделееву предстояло выяснить, как американские нефтедобывающие компании смогли значительно снизить себестоимость процесса добычи нефти. В результате поездки по стране и многочисленных встреч с людьми, связанными с нефтедобычей, Д. И. Менделеев подготовил подробный анализ ситуации и дал свои рекомендации по удешевлению процесса добычи нефти.

Вторая проблема, которую предстояло решить ученому, — раскрытие секрета производства бездымного пороха. И здесь он добился больших успехов. Не только сумел получить секретные формулы, но и разработать на их основе его более эффективный вид[25].

К началу XX века сотрудники российской военной разведки и дипломаты были заняты добычей совершенно другой информации. Военных интересовали мобилизационные планы и степень готовности к войне потенциальных противников. Дипломатов — истинные взаимоотношения между странами.

В задачи созданного в 1903 году VII отделения (статистика иностранных государств) 1-го военного статистического отделения управления 2-го генерал-квартирмейстера Генерального штаба входило «рассмотрение изобретений по военной части»[26].

В 1906 году на специальном совещании, организованном Генеральным штабом и посвященном «составлению программы для военных агентов», выяснилось, что научно-техническая разведка работает крайне неэффективно. Представители всех главных управлений Генерального штаба высказали резко отрицательное мнение об эффективности добычи информации военными агентами по данному вопросу.

Например, представитель Главного артиллерийского управления заявил, что военные агенты не смогли добыть почти ничего из той информации, которая необходима данному управлению. Ежегодные командировки за рубеж 4-5 офицеров-артиллеристов не могут решить возникшей проблемы. Поэтому одним из вариантов ее решения была бы практика прикрепления к военным агентам помощников — офицеров-артиллеристов, для координации сбора необходимых сведений. Другим вариантом было предложение представителя Главного артиллерийского управления внести в годовую смету расходов ГАУ специальную статью расходов — на покупку секретных чертежей и документов.

Данное предложение принято не было. Зато всем заинтересованным управлениям Генерального штаба было предложено составить список интересующих их вопросов для последующей рассылки обобщенного перечня всем военным агентам. Перечень получился очень объемным, но не были выделены первоочередные вопросы, информация по которым больше всего требовалась. Кроме этого, в пояснении к рассылаемому перечню Генеральный штаб честно предупредил военных агентов, что на все вопросы ответить все равно невозможно, поэтому нужно выбрать только те, на которые достаточно просто получить ответ. В результате заинтересованные управления получили, в лучшем случае, ответы на второстепенные вопросы, а в худшем — остались вообще без ответа[27].

С чем была связана такая резкая утрата повышенного интереса к чужим технологиям? Объяснение простое — красть чужие технологии Российской империи больше не требовалось.

Это не значит, что Россия отказалась от использования чужих достижений для совершенствования собственных технологий или решила придерживаться принципа, гласящего, что воровать плохо. Просто другие державы сами делились, в разумных пределах, секретной информацией. И происходило это по нескольким причинам.

Начнем с того, что Великобритания и Франция в 1904-1907 годах стали союзниками России. И красть у друзей стало как-то неприлично. Например, военный агент во Франции граф П. Игнатьев старался не проводить разведывательных операций на территории этой страны. К тому же Франция сама регулярно поставляла России информацию о новых технологиях, в первую очередь, в военной сфере.

Как это ни парадоксально звучит, но и Германия иногда делилась секретной информацией с Российской империей. И происходило это под чутким руководством двух императоров — германского Вильгельма II и российского Николая II. Этих двух людей кроме династических уз связывала еще и личная дружба, если таковая может быть между правителями двух великих держав.

Из переписки между ними, которая охватывает период с 1894 по 1914 год, можно узнать массу интересных фактов. Например, осенью 1902 года Россия получила секретные чертежи кораблей германского флота, за которыми активно охотились разведки многих европейских держав[28].

Иностранные специалисты устремились в Россию. Благоприятные экономические условия и дешевая рабочая сила (после отмены крепостного права в 1861 году) привлекали зарубежных инвесторов. В первую очередь, германских промышленников.

«Россия всегда нуждалась в немцах, которые были ее учителями, и слишком доверяла им, допуская немцев во все отрасли управления и государственного строительства»[29], писал один из офицеров российской контрразведки в начале XX века. И многие известные дореволюционные отечественные военачальники, ученые, дипломаты и промышленники носили немецкие фамилии, но при этом верно служили России.

Если проанализировать ситуацию, сложившуюся в отдельных отраслях российской промышленности, то можно обнаружить интересные вещи.

Например, Путиловская судоверфь полностью находилась под контролем гамбургской фирмы «Бинт и Фокс». Директора судоверфи — Оранский, Бауер и Поль, начальники отделов и Шеллинг (военное судостроение), Реймер и Фент (большая и малая судостроительные верфи), их помощники, почти все чертежники (более 100 человек), большая часть коммерческого отдела, электромонтеры и прочие — все были без исключения немецкими подданными[30].

В начале Первой мировой войны Оранского арестовала российская контрразведка по подозрению в шпионаже. При обыске у него были изъяты:

— судостроительная программа на 1912—1930 годы;

— технические условия по морскому судостроению;



— технические материалы по Ижевскому заводу;

— технические условия на поставку металла на Петербургский военный завод[31].

В докладе, подготовленном начальником Центрального контрразведывательного отделения Главного управления Генерального штаба Российской Армии летом 1917 года, освещалась деятельность германской разведки при посредничестве торгово-промышленных предприятий, судоходных компаний, торговых фирм, российских банков, страховых обществ и т. п. Немецкая агентура пронизывала все стороны жизни Российской империи[32].

И таких примеров можно привести массу. Иностранные фирмы и зарубежные специалисты играли значительную роль в развитии отдельных отраслей Российской промышленности.

Отечественную контрразведку не могло не волновать огромное количество иностранных подданных. И хотя они так и не стали «пятой колонной», но агенты германской разведки среди них, разумеется, были. Однако реально повлиять на ход войны они не могли.

Исследования, проводившиеся в России по поводу неудач русской армии в Первой мировой войне в связи с действиями немецкой разведки позволяют судить, что действия последней не оказали на это существенного влияния. Немецкий шпионаж не имел прямого отношения к тем или иным поражениям русской армии.

Специалист по этому вопросу В. М. Гиленсен в работе «Германская разведка против России», опубликованной в 1991 году, делает вывод:

«Проигранные русской армией сражения, как показывает внимательное изучение документов, не были следствием предательства или деятельности немецких военных разведчиков на уровне государственного или военного руководства. Германской агентурной разведке не удалось внедрить своих людей на ключевые посты в командование русской армии, подавляющее большинство солдат и офицеров до конца выполнили свой долг. Поражение русских войск объясняется совершенно другими причинами, к числу которых можно отнести ошибки Верховного командования, вытекающие из невнимательного отношения к данным собственной разведки, а также стремление Ставки идти навстречу требованиям союзников России, не считаясь с реальной обстановкой, что привело к стратегическим просчетам, оплаченным большой кровью»[33].

Когда, по тем или иным причинам, не удавалось пригласить иностранных специалистов, приходилось самим внедрять зарубежные технологии. Типичный пример — история развития самолетостроения в Российской империи.

Еще до Первой мировой войны, 13 мая 1914 года отечественное морское ведомство, разочарованное гидропланами И. И. Сикорского С-10 постройки БВ-3, вынужденно констатировало, что «наши заводы… зарекомендовали себя с самой неблагоприятной стороны как в смысле недостатка необходимой тщательности разработок деталей и техники их выполнения, так и в смысле соблюдения сроков». Поэтому было принято решение закупать авиационную технику за рубежом.

Было ввезено порядка 1800 самолетов и 4000 двигателей. Маршрут движения груза проходил через северные или дальневосточные порты, был небезопасен и долог. Огромные залежи оборудования образовались на пристанях и подъездных путях, и даже особые группы офицеров — («толкачи») не могли наладить его оперативную доставку на фронт. И тогда решили активно использовать трофейную технику.

Чаще всего на ней летали русские авиаторы. Хотя иногда добытые образцы отправлялись в глубь страны, подальше от линии фронта. Известны, как минимум, названия двух отечественных компаний, которые специализировались на серийном производстве контрафактных самолетов[34].

Акционерное общество воздухоплавания В. А. Лебедева приступило к их выпуску в 1915 году. В качестве базовых моделей, например, были использованы трофейные морские аэропланы: «Ганза—Бранденбург» тип «В» и «Фридрихсгафен» FF-33[35].

Другую компанию возглавлял одесский банкир А. А. Анитра. Незадолго до августа 1914 года он сумел каким-то образом купить лицензию на сборку немецких бипланов модели «Авиатик П-20». Производство успешно функционировало до 1918 года[36].

Другой пример. До Первой мировой войны многие модели отечественных самолетов комплектовались немецкими моторами. Понятно, что с началом войны эти поставки прекратились. Попытались использовать технику союзников — Франции и Англии, но тогда снижались летные качества машин. И поэтому летом 1915 года под руководством инженера В. В. Киреева был разработан рядный 6-цилиндровый двигатель воздушного охлаждения РБВЗ-6 в 150 л. с. по типу германского «Аргуса» в 140 л. с. Этот мотор строили серийно, к осени 1916 года на русских заводах выпускали по 10—15 моторов. Их ставили на различные модификации самолетов «Илья Муромец».

В 1916 году в городе Александровск Запорожской губернии (ныне г. Запорожье Республика Украина) был организован моторостроительный завод «Дюфлон и Константинович». По замыслу он должен был обеспечивать самолеты русской армии моторами по типу трофейных «Мерседесов» в 100 л.с. и «Бенц» в 150 л. с. В 1916—1917 годах на заводе под руководством инженера Воробьева шла работа над чертежами двигателей М-100 по типу 100-сильного «Мерседеса». В работе принимал активное участие студент В. Я. Климов, впоследствии генеральный конструктор авиадвигателей. До конца 1917 года завод так и не успел организовать серийный выпуск моторов[37].

Во время Первой мировой войны началось активное изучение трофейной техники. Однажды русские подбили немецкий самолет. Германский летчик, чтобы не выдать секрета нового пулемета, выбросил одну из его деталей в болото. Он пытался уничтожить и сам пулемет, но не смог. Отечественных оружейников заинтересовал новый принцип оружия, но для того, чтобы разобраться в нем, нужно было восстановить недостающую деталь. И тогда В. А. Дегтярев, ставший впоследствии знаменитым оружейным конструктором и вторым (после И. В. Сталина) Героем Социалистического Труда, без проблем справился со стоящей перед ним задачей[38].

Молодой Советской республике достались полностью разрушенные фабрики и заводы, парализованная работа в области научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ, недостаточное количество квалифицированных инженеров и специалистов.

Для решения этой проблему надо было продолжить политику царского правительства — привлечь иностранные научно-технические и научно-военные инвестиции (технологии, оборудование, специалисты и т. п.). Но для Запада Советская страна стала опасным противником. Поэтому пришлось использовать нецивилизованные методы, компенсируя отсутствие времени и ресурсов изощренными приемами государственного промышленного шпионажа.

Часть приемов большевики позаимствовали у правителей Российской империи. Например, переманивание иностранных специалистов и создание им комфортных условий труда. Вспомним эпоху Петра I. Нечто похожее наблюдалось в 20—30-е годы XX века.

А труд немецких пленных специалистов в системе научных учреждений и конструкторских бюро НКВД? Ведь это ведомство участвовало в советском атомном проекте и конструировало самолеты. (Более подробно об этом рассказано в главах 17 и 17). Этот прием — использование труда пленных специалистов — применялся еще монголо-татарскими феодалами и в эпоху Ивана Грозного.

А кража западных технологий и образцов военной техники? Все это было уже в XVIII веке. Может, не в таких масштабах. Но и тогда в операциях научно-технической разведки участвовали все, начиная от послов и заканчивая крепостными крестьянами.

Список аналогий можно продолжить.

Глава 2. РОЖДЕННЫЕ РЕВОЛЮЦИЕЙ (1918-1930)

Руководитель группы консультантов советской внешней разведки (СВР) генерал-лейтенант В. А. Кирпиченко писал: «Научно-техническая и военно-техническая информация добывалась с первых лет советской власти. Такая задача стояла и до того, как разведка стала самостоятельным управлением. Еще в бытность ее в структуре Иностранного отдела ОГПУ проводились работы по сбору таких материалов»[39].

20-е годы XX века для советской научно-технической разведки — период зарождения и становления. Тогда Советская Россия могла позволить себе создавать огромные агентурные (100 и более человек) сети, работой которых руководили функционеры местных органов коммунистической партии и отраслевых профсоюзов. Тогда немногочисленный аппарат контрразведки стран Западной Европы всерьез не воспринимал спецслужбы нового государства. А зря. Ведь оно смогло на практике реализовать технологию тотального шпионажа.

В тот период истории тайной войны отечественная разведка начала активно применять новые, доказавшие свою эффективность методы. Речь идет об использовании не профессиональных разведчиков (их просто не . было в тот период в необходимом количестве) или завербованных агентов, прошедших специальную подготовку, а рядовых иностранных граждан — коммунистов или просто симпатизирующих Советской стране, как правило, даже не подозревавших о том, чьи именно поручения они выполняли. Обоснование помощи с позиции лролетарской солидарности или партийного долга делало этот вид шпионажа наиболее доступным, дешевым и одновременно массовым. В него были вовлечены тысячи обычных людей как иностранцев, так и граждан СССР, ранее (а возможно и впоследствии) не имевших дел с разведкой. Именно в массовой и, как правило, бескорыстной помощи рядовых людей, лежали истоки могущества отечественной научно-технической разведки в тот период[40].

Французская авиация, а в особенности военная, была объектом повышенного внимания советской разведки с начала 20-х годов. Среди первых провалившихся агентов, которые специализировались на сборе конфиденциальной информации об авиационной промышленности, был A. Кудон и его возлюбленная М. Моррисонно. Их арестовали за похищение секретного доклада, посвященного специальным авиационным проблемам. Вместе с ними на скамью подсудимых попали двое русских — Устимчук и B. Кропин, которым дополнительно было предъявлено обвинение в хранении оружия и использовании фальшивых документов[41].

В феврале 1921 года в Париж для ведения разведки с нелегальных позиций был направлен сотрудник Разведывательного управления Я. Рудник. Ему предписывалось создать агентурную сеть в ряде городов Франции, способную добывать материалы о французской армии, новейших достижениях в области военной техники, авиации, танкостроения, подводного флота. Связь обеспечивалась через курьеров Центра, а также через берлинскую и римскую резидентуры.

Я. Рудник сумел организовать добывание необходимой Центру информации. Среди его достижений: создание бюро по изготовлению заграничных паспортов для разведчиков, проживающих во Франции; пункт на франко-итальянской границе для передачи и приема материалов; оборудованная фотолаборатория для репродукции агентурных документов.

Большая и результативная работа была осуществлена по закупке официальных и секретных изданий министерства обороны и генерального штаба Франции по вопросам организационной структуры, вооружения, оперативной и боевой подготовки вооруженных сил.

Во Франции работал И. Моисеев — владелец небольшой ремонтной мастерской, оказавший немало ценных услуг советской разведке в 20—30-е годы. Он сумел продержаться до 1939 года, хотя его имя несколько раз звучало на шпионских процессах того времени[42].

О том, что в первую очередь интересовало Центр в тот период можно узнать из вопросника, который был подготовлен в июле 1923 года:

«1. Материалы, использующиеся в конструкции вооружения, и тактические данные о новых танках как находящихся в разработке, так и строящихся. В частности, новые тяжелые танки Ц-2, легкие Ц и средние танки Виккерса.

Конструкция танков, использующихся во время войны, нам известна.

А) Нас интересуют следующие данные:

1) Проходимость и вес;

2) Двигатель;

3) Его система и мощность;

4) Вооружение;

5) Броня;

6) Толщина лобовой и боковой брони;

7) Скорость и способность преодолевать препятствия на подъеме;

8) Запас горючего (запас хода).

2. Выяснить, все ли 22 полка легких танков полностью укомплектованы танками (300 единиц), есть ли недостатки и в чем они заключаются? Установить, взята ли на вооружение средняя техника и какие танки на вооружении батальонов тяжелых танков?

3. Получить разведданные, касающихся типов и боевых уставов танковых частей.

4. Имеются ли специальные транспортные средства по обеспечению топливом и боезапасом, и какими разведданными вы располагаете на эту тему?

5. Какие транспортные средства применяются в артиллерийских войсках?

Выяснить в первую очередь:

1. Какие артиллерийские соединения обеспечены механическими транспортными средствами?

2. Установить тактико-технические данные тягачей, применяемых в артиллерии:

A) Тип гусениц;

Б) Тип и мощность двигателя;

B) Заводы, на которых производятся тягачи; Г) Скорость тягача по дороге и бездорожью.

Дать определение, в особенности, конструкции и результатов испытаний тягача Шнайдера с лентой Кегресса и трактора Сен-Шамона на гусеничном ходу.

Выяснить в дальнейшем:

1. Какие заводы производят танки и бронемашины?

2. Другие дополнительные данные о танках и приборах наблюдения, средствах связи, способах управления, средствах химической защиты и т. д.

3. Существуют ли средства, позволяющие танкам преодолевать препятствия, укрываться дымовой завесой, снижать шумы и т. п.

4. Как осуществляется комплектация танковых частей персоналом и как ведется подготовка (обучение) этого персонала?

Личный состав бронетанковых частей»[43].

С помощью представителя Коминтерна во Франции С. Минева был завербован Ж. Томмази, член руководящего комитета (позднее ЦК) Французской коммунистической партии и один из руководителей профсоюза рабочих авиационной промышленности. Он работал на советскую военную разведку до 1924 года, пока не был вынужден бежать в СССР, так как местная контрразведка готовила его арест[44]. Однако он выполнил поставленную перед ним задачу Москвы — создал агентурную сеть во французской авиационной индустрии.

В 1924 году Ж. Томмази сменил его коллега Ж. Креме. Он был не только членом ЦК ФКП, но и высших органов Коминтерна. Как и его предшественник, он использовал для прикрытия должность секретаря профсоюза кораблестроителей и металлургов. Его работой руководил советский военный разведчик С. Узданский. В качестве легенды он использовал документы на имя художника А. Бернштейна.

Для агентурной сети Ж. Креме в Москве был разработан специальный вопросник. Все вопросы носили конкретный и лаконичный характер: каковы новые методы производства пороха; тактико-технические данные танков, пушек, снарядов; сведения о противогазах, самолетах, верфях и т. п.

В опасной работе ему помогали две женщины — его любовница и секретарша Л. Кларак и легендарный суперагент Л. Сталь. Историки до сих пор не могут написать точную биографию этой дамы. Хотя точно известно, что свой путь в мире шпионажа она начала в Париже. Были среди помощников у Ж. Креме и мужчины: слесарь П. Прово, электрик Ж. Делуй и металлург Ж. Менетрис.

Созданная этой группой людей сеть окутала военные порты, пороховые и авиастроительные заводы, авиационные исследовательские центры, артиллерийские парки, предприятия по производству танков, фабрики по изготовлению противогазов, военно-морские верфи, кузнечные и сталелитейные заводы. Тайное внедрение в профсоюз гражданского персонала военных учреждений позволило разведсети обрести поддержку в лице некоторых руководителей профсоюза технических работников промышленности, торговли и сельского хозяйства (УСТИКА).

Метод работы был прост: отрекомендовавшийся в качестве профсоюзного деятеля агент обращался к коммунистам или к сочувствующим с требованием представить конфиденциальную информацию, необходимую якобы для защиты рабочего класса. Способ эффективный, но рискованный: зажатые, с одной стороны, в тиски политических установок, с другой — патриотических чувств (да и просто от страха навлечь на себя серьезные неприятности), некоторые из активистов, с которыми контактировали, были не прочь облегчить душу, раскрыв своему начальству маневры подрывного характера, жертвами которых они стали[45].

Ж. Креме прекрасно справился с заданием, правда, у него возникли проблемы с информаторами. Один из них, механик из арсенала в Версале, предполагая неладное, сообщил дирекции учреждения, где он работал, о своих подозрениях и странных вопросах. А та в свою очередь поставила в известность полицию. В течение нескольких месяцев военная контрразведка поставляла дезинформацию агентам Ж. Креме. А в феврале 1927 года было принято решение о разгроме сети Креме. Арестовали более 100 человек. С. Узданский тоже попал в тюрьму. Правда, полиция так и не узнала о том, что этот человек был резидентом нелегальной советской военной разведки. Поэтому приговор был очень мягким — всего три года тюрьмы. Сам Ж. Креме сумел бежать в Советский Союз. Хотя на этом его шпионская карьера, в отличие от предшественника Ж. Томмази, не закончилась. В 1929 году он по линии военной разведки уехал в секретную командировку на Дальний Восток — в Индокитай и Китай. Там начался новый этап в его жизни. Он умер в 1973 году под чужим именем — Г. Пейро — в Брюсселе[46].

В 1925 году в Париж прибыл офицер советской военной разведки С. Узданский. Под именем Бернштейна он вел жизнь свободного художника. Вместе с С. Гродницким они организовали свою агентурную сеть.

Среди поставленных перед ними руководством советской разведки задач — сбор информации о французской артиллерии, новых формулах пороха, противогазах, самолетах, военных судах и т. п. Была предпринята попытка под видом инженеров внедрить агентов в танковое строительное бюро в Версале.

Самой блестящей операцией этих разведчиков считается хитроумный план проникновения в центр военных исследований в Версале. Несколько членов коммунистической партии устроились наборщиками в типографию и брали пробные оттиски всех бумаг, печатавшихся по заданию центра французской военной науки. Эта группа эффективно работала с 1925 до конца 1927 года.

Узданского и Гродницкого арестовали в 1927 году. Приговор был на удивление мягок. С. Гродницкий, характеризующийся судом как «молодой и элегантный, которому поручали деликатные задания» получил пять лет тюрьмы, а его шеф — три года. Поясним, что с агентурой работал С. Гродницкий, а его начальник лишь передавал материалы в советское посольство[47].

Новый резидент военной разведки во Франции П. В. Стучевский (генерал Мюрей) (1927—1931) продолжил работу, начатую своими коллегами. Он специализировался на сборе сведений об авиационной промышленности, о последних моделях пулеметов и автоматического оружия и о военно-морском флоте. В Лионе его агентам удалось выкрасть чертежи нового самолета, которые они затем вернули на место, предварительно скопировав их[48].

Прибыв в Париж в 1927 году, П. В. Стучевский сознательно свел до минимума количество контактов с местными коммунистами, справедливо полагая, что данный контингент отличает низкая дисциплина и большинство находится под надзором полиции. За короткий срок ему удалось восстановить агентурную сеть и добиться значительных успехов в сборе сведений о военно-морском флоте и военно-воздушных силах Франции. Так, он организовал сеть информаторов в портах Марселя, Тулона и др., с ее помощью регулярно получал информацию о подводных лодках и торпедном вооружении.

Он был арестован в апреле 1931 года. На суде П. В. Стучевский утверждал, что собирал материалы для написания книги о Франции. Будучи осужденным на три года, он отсидел срок в тюрьме Луисси и после освобождения в 1934 году вернулся в СССР[49].

В конце 20-х годов во Франции начала работать сеть «рабкоров». Их работой руководил К. Лиожье (Филипп), бывший рабочий из департамента Луара, автор романа «Сталь». За его спиной стоял Й. Вир, польский коммунист, координирующий взаимодействие «рабкоров» и советской военной разведки.

Схема организации их работы была проста и эффективна. Газета «Юманите» (центральный орган французской компартии) обратилась ко всем своим читателям с просьбой присылать заметки и очерки о том, что происходит на их заводах и фабриках. Особо рекомендовалось обращать внимание на факты тайной подготовки к войне с СССР. Наиболее интересные материалы редакция обещала опубликовать. Все присланные материалы внимательно изучались и на их основе готовились обзоры для Москвы. Сотрудник советской поенной разведки С. Маркович отвечал за этот участок работы[50].

И. Вир занимался не только аналитической работой, он регулярно переправлял в Москву образцы новейшего вооружения. Однажды он прибыл в Париж как агент по торговле бельем. В его чемодане среди кружевных панталон лежала французская мина, недавно принятая на вооружение[51].

По утверждению французской полиции, между 1928 и 1933 годами в стране действовала сеть, которая состояла более чем из 250 агентов. Это только те люди, кого удалось идентифицировать. На самом деле их было значительно больше.

Среди них был отставной полковник О. Дюмулен, сотрудничающий с советской разведкой с 1923 года. Он издавал журнал «Армия и демократия» и везде представлялся, как независимый военный эксперт. Одна из задач, стоявших перед ним, — сбор информации об определенных военных заводах и выпускаемой ими продукции.

Инженер Обри из военного министерства и его жена специализировались на поставке секретных данных о взрывчатых веществах. Сотрудник химико-биологической лаборатории В. Райх регулярно информировал Москву об отравляющих газах и бактериологическом оружии[52].

Опыт использования «рабкоров» было решено использовать в Германии. В начале 20-х годов эта страна характеризовалась политической нестабильностью и стремительным развитием в области аэронавтики, химии и оптики. Поэтому советская разведка начала спешно создавать многочисленные центры научно-технической разведки. Одним из них руководил Г. Робинсон.

В 1925 году в эту страну прибыл первый резидент нелегальной советской разведки Ф. Вольф (В. Раков). Он сумел создать небольшую, но работоспособную агентурную сеть. Наиболее полно освещались последние достижения в области авиации, военной химии и военно-морских сил[53].

Другой сотрудник советской внешней разведки, В. П. Нотарьев, работал под прикрытием торгпредства. Он получил конфиденциальным путем секретные материалы по нефти, прокатным станам и отдельным вопросам военной техники[54].

В 1927 году в Берлин из Москвы приехал инженер Александровский, который должен был собирать информацию об авиационной промышленности Германии. Он руководил единственным, но очень проворным и ценным агентом — инженером Э. Людвигом. Этот человек в 1924—1925 годах работал на заводе компании «Юнкере» в Москве. Вернувшись в Германию, он часто менял место работы и уже через два года знал все особенности производства на заводах Юнкерса в Дессау, Дор-нье во Фридрихсхафене, а также о разработках Исследовательского института аэронавтики в Адлерсхофе. Арестовали Э.Людвига в июле 1928 года и приговорили к пяти годам тюрьмы.

В 1928—1930 годах, когда Германия приступила к постройке своего первого военного крейсера, советская разведка начала активную охоту за документами. Первая группа состояла из проектировщиков и технологов и специализировалась на похищении чертежей. Ею руководил инженер В. Адамчик. Нейтрализовали группу в марте 1929 года.

Вторая группа, руководимая Л. Хоффманом, состояла из рабочих коммунистов с верфей Бремена и Гамбурга. Их арестовали в мае 1931 года[55].

В 1930 году коммунист и инженер-химик Т. Пеш, работавший в финансируемой британцами компании «Ной-текс» в Ахене, передел секретные документы и образцы пуленепробиваемого стекла. Он был арестован и осужден на два месяца.

В 1926 году в структуре подпольной Компартии Германии появилась новая секция ББ-Аппарат (рабкоры, экономический шпионаж). Как и их французские коллеги, эти рабкоры, внедренные на заводы, снабжали специалистов подробной информацией о промышленных проектах и их технических характеристиках. Правда, сеть в Германии была довольно скромная — несколько сотен человек, а во Франции это число составляло более двух тысяч.

Разумеется, люди, работавшие в ББ-Аппарате, считали, что они работают на благо рабочего класса и профсоюзов. Никто открыто не требовал от них заниматься шпионской деятельностью в экономике. Разведданные, собранные на заводах, объединялись и анализировались под большим секретом очень узким кругом лиц. При необходимости делались запросы инженерам и тем лицам, которые симпатизировали коммунистам и профсоюзам.

Агентура имелась на предприятиях Байера, Сольве, в Высшей технической школе Берлина — Шарлоттенбурге, в институте Герца, в институте кайзера Вильгельма, на заводах «Рейнметалл», на цементных предприятиях Поли-зиуса, в «Телефункене». А разведсеть инженера Э.Людвига с успехом вела шпионаж на авиационных предприятиях Юнкерса и Дорнье, а также в Исследовательском институте аэронавтики в Адлерсхофе[56].

Один из первых судов над коммунистами-«промыш-ленными шпионами» — процесс по делу А. Кнепфле. Этот человек занимал пост секретаря коммунистической ячейки в Аувайлере. Он обратился к пяти или шести товарищам по партии, которые работали на одном из заводов германского военно-химического концерна «И. Г. Фарбен индустрии» попросил их собирать конфиденциальную информацию о технологиях, образцах и планах.

Второй группой, работавшей на том же объекте, руководил бригадир Г. Херлофф.

В 1926 году обе группы были раскрыты и полиция арестовала около 20 человек. Их судили в мае того же года и они получили довольно небольшие сроки: от трех месяцев до одного года.

В октябре 1926 года к четырем месяцам тюрьмы был приговорен В. Киппенбергер. Он работал на химическом заводе в Биттерфельде и копировал секретные планы[57].

В 1929 году во время посещения Советского Союза был завербован депутат рейхстага и член комиссии по иностранным делам Союза германских промышленников, профессор Кенигсбергского университета Д. Прейер. Вместе с ним с внешней разведкой согласилась сотрудничать его секретарь — Г. Лоренц. Располагая обширными связями в промышленных кругах страны, Прейер до 1932 года давал обширную информацию о позиции германских промышленников по отношению к СССР, описание патентов и технологических процессов[58].

Польской разведке летом 1925 года удалось перехватить секретную инструкцию помначснабжения артиллерии при ВВС СССР Шафрона для советского военного представителя в Берлине Мортова о получении технических сведений относительно новейший артиллерии за рубежом[59].

В 1930 году резидентуру военной разведки в Германии возглавил О. А. Стигга. Под его руководством работало только в Берлине до 250 сотрудников[60]. В своей работе он ориентировался в первую очередь на добычу научно-технической информации. При этом он активно использовал возможности ББ-Аппарата. Этим подразделением руководили Ф. Грибовский (1929-1930), Ф. Бурде (1930-1931) и В. Баник (1932—1935). Сотрудники этой подпольной структуры проникли не только на оборонные предприятия. Они были везде, где имелась значимая для СССР информация экономического и технического характера.

Научно-техническая разведка от Ленина до Горбачева

О. А. Стигга

Среди достижений можно отметить регулярные кражи в фирме «Крупп-Эссен» документов и чертежей по производству амуниции и оружия, аналогичных документов по изготовлению прицелов в Дрездене.

В марте 1932 года ББ-Аппарат Северной Баварии подготовил доклад о производстве взрывчатых веществ и о перспективах немецкого ракетостроения. Были собраны сведения о деятельности немецкого исследовательского института воздушного флота, об изготовлении самолетов на предприятиях Г. Юнкерса в Дессау, о производстве высокомощных взрывчатых веществ на заводе фирмы «Хауф».

Агентов часто арестовывали, поэтому регулярные сообщения о провалах никого не удивляли. Например, у Э. Штеффен и К. Динсбахга при задержании были изъяты подробные материалы по строящимся броненосцам типа «А» и «В», коротковолновым передатчикам и производству моторов[61].

С операциями отечественной научно-технической разведки в Германии связано воплощение в жизнь плана ГОЭЛРО. Об этом не принято было говорить, но производство тех же самых электрических лампочек в СССР наладили с активным использованием германского и частично американского опыта. Была тайно закуплена или скопирована часть оборудования, добыто множество технологий и отдельных приемов производства, а также задействованы многочисленные высококвалифицированные специалисты, начиная от рабочих, с помощью которых удалось воспроизвести отдельные производственные операции и заканчивая топ-менеджерами и директорами, которые помогли организовать оптимальный производственный процесс.

В начале 20-х годов перед отечественной промышленностью стояла задача по освоению технологии производства изделий из вольфрама. Спектр применения этого металла был чрезвычайно широк. Начиная от нитей накаливания в электролампах и заканчивая военной техникой.

Для отечественной электроламповой промышленности овладение производством нитей накаливания означало отказ от импорта, что было очень актуально. Во-первых, экономия, ведь ежегодно на закупку вольфрамовой нити тратилось 200—250 тысяч золотых рублей. Во-вторых, поставки из-за рубежа в любой момент могли прекратиться. А в-третьих, престиж государства. О какой электрификации всей страны можно было говорить, если в СССР не умели в достаточном количестве изготовлять обычные электролампы.

Военных интересовали технологии вольфрамового производства по другой причине. Уникальные свойства этого вещества: твердость, тугоплавкость и устойчивость к агрессивным воздействиям природных стихий, — способны были произвести настоящий переворот в тех военных областях, за которыми специалисты видели будущее, в частности в самолетостроении и танкостроении.

Поэтому в 1922 году решением этой проблемы занялась военная разведка. В операции участвовали трое сотрудников этого ведомства — Г. И. Семенов, М. И. Железняк и В. В. Давыдов[62].

В 1922 году по своим каналам она вышла на военный отдел Компартии Германии. Затем, через эту структуру, на высококвалифицированных берлинских рабочих-коммунистов Ю. Хоффмана (завод компании «Осрам») и Э. Дайбеля (завод компании «АЭГ»).

На основе результатов предварительного анализа ситуации было принято решение сконцентрировать все усилия на проникновении в цеха и секретные лаборатории фирмы «Осрам». Выбор не был случайным. Кроме того, что в то время эта фирма была одним из мировых лидеров ламповой промышленности, на данном объекте осуществлялась вся технологическая цепочка по вольфраму, начиная с обогащения вольфрамовой руды и заканчивая выпуском тончайшей вольфрамовой проволоки для нитей накаливания электроламп.

Одновременно с постоянным совершенствованием технологий лампового и вольфрамового производства лаборатории фирмы «Осрам» вели опыты по получению новых суперпрочных сортов сплавов, которые позднее назвали металлокерамикой.

В 1923 году здесь впервые в мире был получен сплав карбида вольфрама с кобальтом — «видиа», внедрение которого в массовое производство привело к революции в промышленности.

Информация о вольфрамовых технологиях и новом сплаве начала поступать в Москву через Ю. Хоффмана и Э. Дайбеля. Отметим сразу, что кроме них в сборе секретной информации участвовало еще несколько рабочих-коммунистов. Поэтому, когда в 1924 году им пришлось бежать в Советский Союз после неудачной попытки организации революции в Германии осенью 1923 года, то на их место заступили механик Ф. Гайслер и слесарь В. Кох. Оба с завода компании «Осрам». Они официально не демонстрировали свою принадлежность к Компартии Германии, в отличие от своих предшественников. В любом случае руководство компании не догадывалось об агентурной сети советской научно-технической разведки, которая активно работала на заводе.

Технология взаимодействия между Москвой и Берлином была оптимальной. Из СССР присылали перечень вопросов, описание возникающих проблем, список необходимых материалов, а в Германии группа агентов готовила необходимые ответы и данные[63].

В 1925 году Ф. Гайслер и В. Кох были уволены с завода — их подозревали в коммунистической пропаганде. Правда, еще в течение трех месяцев, они, пока находились в Берлине, регулярно продолжали добывать интересующую советскую военную разведку информацию. Все это время эти агенты получали «пособие по безработице» от сотрудника советской военной разведки. Затем их тайно переправили в Советский Союз, где они встретили своих коллег — Ю. Хоффмана и Э. Дайбеля. Теперь все четверо участвовали в реализации добытой ими же секретной информации. А она продолжала поступать непрерывным потоком, только теперь под руководством рабочего с завода компании «АЭГ» Г. Ольриха[64].

В 1927 году патент на производство сплава «видиа» компания «Осрам» продала другому германскому промышленному гиганту — металлургическому и машиностроительному концерну «Крупп». И 28 сентября 1929 года его представители продемонстрировали советским специалистам выгоды от практического использования этого металлокерамического сплава для обработки металлов. В частности, в 3—5 раз возрастала скорость сверления и обработки, существенно повышалась точность и производительность труда. Гости из Германии надеялись, что, оценив уникальные свойства нового материала, Советский Союз заключит контракты на его импорт.

СССР действительно заинтересовала новинка, но события развивались совсем по другому сценарию. В стране решили самостоятельно освоить промышленное производство этого сплава. Для начала из архивов были извлечены все отчеты лаборатории компании «Осрам». На их основе в течение нескольких суток удалось получить сплав с аналогичными свойствами под названием «победит». Однако говорить о его производстве не в лабораторных условиях было еще рано. Нужно было добыть технологию.

Для этого в Германию выехал инженер Московского электрозавода Г. А. Меерсон. Он участвовал в разработке победита, поэтому прекрасно понимал, что именно нужно выяснить. С завода концерна «Крупп» он увез только сувенирный перочинный ножичек с надписью «Видиа Крупп».

А вот в США ему повезло больше. В библиотеке, где Меерсон педантично штудировал немногочисленную литературу по металлокерамике, он познакомился со своим американским коллегой — инженером Томсоном. который занимался той же проблемой и работал в одной из ведущих компаний страны.

Американец предложил обменяться информацией: он устраивает экскурсию по своему заводу, а гость из Советского Союза предоставляет материалы по концерну «Крупп».

Днем Г. И. Меерсон с новым знакомым ходил по цехам. Периодически он отлучался в туалет и записывал все, что запомнил. А по ночам писал отчет по Германии, используя в качестве основы наработки компании «Осрам» и результаты московских опытов. Перед вручением американцу своего труда, Меерсон испачкал и помял тетрадь с записями. Тщательно изучив рукопись, Томсон не узнал ничего нового, а его советский коллега на основе собранной информации сумел наладить промышленный выпуск победита. В 1930 году было выпущено 3,8 т твердых сплавов, через год этот показатель составил уже 26, 2 т, а в 1932 году масса превысила 45 т[65].

Об успехах научно-технической разведки в Великобритании почти ничего неизвестно. Высока вероятность того, что и там мы смогли позаимствовать множество секретных технологий. Из-за минимального количества провалов агентурная сеть, которая активно работала в этой стране, осталось скрытой не только для местной контрразведки, но и историков.

Хотя известно, например, что группа «Арсенал» активизировала свою работу в Англии в 1933 году. В ее состав входили агенты Бер, Сауль, Нелли, Отец, Помощник, Шофер и Маргарет, которые работали на предприятиях:

«Арсенал» — испытание оружия и военного снаряжения.

«Армстронг» — производство и испытание танков, орудий, винтовок и моторов.

«Ферст-Браун» —. производство и испытание танков и бронированной стали.

Подлинные имена большинства из этих людей продолжают оставаться государственной тайной и в наши дни. Они так и не были идентифицированы британской контрразведкой[66].

До 1928 года этой сетью руководил видный деятель Коммунистической партии Великобритании Л. Глейдинг (Гот). В 1938 году его арестовали как одного из руководителей другой группы — «Вуличский арсенал». По этому делу проходило еще два человека — инженеры Вильяме и Вомак. Среди переданных ими материалов — чертеж морской пушки, «Справочник взрывчатых веществ» и чертежи авиационных конструкций[67].

В 1925 году в Чехословакии работали трое инструкторов военного аппарата Коминтерна (подотдел антимилитаристской работы орготдела ИККИ): В. Цайсер (Вернер), А. Ильнер (Штальмон) и Ф. Фейергерд (Келлери). Они подчинялись сотруднику Разведывательного управления РККА И. Рейсу. В их задачи, помимо подготовки военного аппарата Компартии Чехословакии, входило внедрение группы информаторов (по 2—3 человека) на военные предприятия (в то время Чехословакия была одним из крупнейших производителей оружия)[68].

Глава 3. ВЕЛИКИЕ НЕЛЕГАЛЫ И ИНДУСТРИАЛИЗАЦИЯ

В начале 30-х годов на смену любителям из Коминтерна и компартий пришли профессионалы из Иностранного отдела (ИНО) ОГПУ и Разведывательного управления (Разведупр) РККА. В отличие от своих предшественников они не пытались создавать огромные, трудноуправляемые и очень уязвимые сети информаторов. Их стиль — компактные агентурные сети, большинство членов которых либо официально порвали со своим коммунистическим прошлым, либо работали на материальной основе, либо тщательно скрывали свои симпатии к Советскому Союзу.

Большинство руководителей таких групп в истории советской разведки принято относить к категории великих нелегалов. В первую очередь они специализировались на добыче информации политического и экономического характера, занимались добычей иностранных дипломатических и военных шифров и кодов, но часто охотились и за военно-техническими секретами.

Однако в качестве основных источников информации теперь выступали не рабочие и служащие, а инженерно-технические работники и ученые. Одну из основных причин, которая заставляла высококвалифицированных специалистов становиться советскими агентами, в своих тюремных записках объяснил германский инженер Г. Кум-меров. Сам он, начиная с 1934 года и до момента своего ареста гестапо, передавал секретную информацию по военно-техническим новинкам. Подробнее об этом человеке будет рассказано чуть позже, а пока — фрагмент его чудом уцелевшей исповеди.

«Выражение и понятие „шпион“ и „шпионаж“ в их обычном смысле не отражают моего поведения… Речь шла о том, чтобы способствовать ее (России. — Примеч. авт.) техническому развитию и оснастить в военном отношении для ее защиты от соседей, откровенно алчно взирающих на эту богатую и перспективную страну, население которой составляют замечательные, идеальные по своему мировоззрению люди, но еще слабые в области техники… С этой целью их друзья во всем мире помогают своим русским единомышленникам делом и советом, передавая им все необходимые знания, а особенно сведения о вооружении, которое могло и должно было быть использовано для нападения на Россию, и связанные с подготовкой этого нападения военные тайны…» И далее: «… друзья России с чистой совестью, следуя своим идеалам, стали пересылать технические тайны военных фирм… Так поступил и я…»[69].

Германия была одним из основных объектов советской НТР, начиная с середины 20-х годов. Не изменилась ситуация и в середине 30-х. Хотя контрразведывательный режим с приходом к власти Гитлера стал более жестким, количество советских специалистов, легально посетивших ГермЗнию и контактировавших с немецкими коллегами, резко возросло.

Среди основных задач, стоявших перед резидентурой внешней разведки в тот период, — создание агентурной сети в концернах «Сименс», «АЭГ», «И. Г. Фарбениндустри», «Крупп», «Юнкере», «Рейнметалл», «Бамаг», «Цейс» и «МАИ»[70].

О размахе работы отечественной разведки по линии НТР в этой стране можно судить по отчету за 1930 год, который подготовил Союз немецкой промышленности. Эта организация основала бюро по борьбе с промышленным шпионажем. По его оценкам, ежегодные потери к концу 20-х годов составляли более 800 млн. марок или почти четверть миллиарда долларов в год. При этом усилия в борьбе со шпионажем, предпринятые Союзом немецкой промышленности, почти не имели успеха. Объяснение простое — советской разведке удалось внедрить коммуниста в головной офис бюро на должность секретаря.

Германская полиция, которая в начале 30-х годов организовала специальное подразделение для борьбы с промышленным шпионажем, с ужасом констатировало трехкратное увеличение числа зарегистрированных случаев шпионажа за период между 1929 и 1930 годами: с 330 до более 1000. В большинстве случаев следы вели к рабочим-коммунистам, составлявшим существенную часть хорошо организованной сети, на которую был возложен сбор информации и секретов под руководством советских служащих из торгпредства[71].

Среди тех, кто активно снабжал Москву секретной информацией был В. Леман (Брайтенбах). С ним поддерживала связь Е. Зарубина (Вардо). Об этих людях написано достаточно много, поэтому лишь скажем о достижениях агента в сфере научно-технической разведки.

С 1935 года, когда Брайтенбах курировал вопросы, связанные с контрразведывательным обеспечением всей военной промышленности Германии, выросли его разведывательные возможности. Вардо приходила со встреч, буквально перегруженная материалами. Связники — К. Харрис, М. Браудер и другие — едва успевали отвозить эти документы в Париж для последующей отправки в Москву.

В ноябре 1935 года Брайтенбах во время очередной встречи с советской разведчицей сообщил, что участвовал в совершенно секретном совещании в военном министерстве, где был ознакомлен с новейшими образцами боевой техники. Он передал описание новых типов артиллерийских орудий, в том числе дальнобойных, бронетехники, минометов, бронебойных пуль, специальных гранат и твердотопливных ракет.

Он же передал, впервые, информацию о создании под руководством молодого тогда инженера, в будущем знаменитого В. фон Брауна, принципиально нового типа оружия — ракеты на жидком топливе для поражения целей на расстоянии в сотни километров. Вардо тщательно записала все со слов агента и этот доклад на шести страницах был направлен 17 декабря 1935 года Сталину, Ворошилову и Тухачевскому. Позднее Брайтенбах сообщил дислокацию пяти секретных полигонов для испытания новых видов оружия [72].

К. Харрис тоже принимала активное участие в операциях, советской НТР в довоенной Европе. В частности, она работала в Германии с источником Наследство. Простое перечисление полученных от него материалов свидетельствует об их значимости и ценности: проект заводских установок по производству калиаммониевой селитры, лаун-селитры, гидрогенизации жиров, абсорбционной установки. 42-летний инженер имел доступ ко всем секретам своей компании-работодателя [73].

После того как Наследство, по неизвестным причинам, пропал (как оказалось, он, работая за деньги, сумел купить себе загородный дом и посчитал, что в дальнейшем на связь может не выходить), К. Харрис сумела найти этого человека и через его жену, имевшую на супруга большое влияние, снова приобщить к работе. В этот, второй, период сотрудничества она получила от агента материалы по электролизу водорода, сжиганию аммиака в кислороде, чертежи новой абсорбционной установки завода «Бамаг» и материалы по получению нитрофоски. Позже он передал рабочие чертежи по получению бензина из газов, добываемых при помощи синтеза угля. Уже перед самой войной Наследство дал сведения о пороховых заводах. Они были переданы в Генштаб Красной Армии и получили высокую оценку: «Информация является ценной и поступает впервые».

Всего за время сотрудничества агент заработал 35 000 марок, а польза принесенная им, составила многие миллионы рублей [74].

Еще одним важным источником информации стал молодой талантливый немецкий инженер Г. Куммеров. В 1932 году он посетил советское посольство в Берлине с целью выяснения возможности поездки на работу в СССР. В то время это было распространенной практикой и даже после прихода Гитлера к власти такой факт в биографии человека не считался антигосударственным.

Научно-техническая разведка от Ленина до Горбачева

Ганс-Генрих Куммеров

С визитером встретился инженер Амторга Г. Б. Овакимян. Гостю присвоили оперативный псевдоним Фильтр и приняли решение о проведении его вербовки. Дело в том, что посетитель в течение пяти лет работал в Ораниенбурге, под Берлином на заводе акционерного общества «Газглюлихт-Ауэр-гезельпафт», который выполнял военные заказы.

На советскую разведку Фильтр начал работать только в 1934 году. На первой же встрече с работником резидентуры Куммеров передал ему образец (вернее, основные компоненты) нового, только что поступившего в производство противогаза, принятого на вооружение вермахтом. «Сколько это стоит?» — спросил советский представитель и услышал огромную по тем временам сумму: — «Сорок тысяч марок».

Однако тут же выяснилось, что Куммеров назвал ему стоимость… разработки сделанного им изобретения. А Советскому Союзу он передает его бесплатно, как и множество других технических новинок. Например, данные о новых боевых отравляющих веществах разработанных в лабораториях химического концерна «И. Г. Фарбен индустри» и средствах защиты от них. Так же он передал подробное описание технологий производства синтетического бензина и синтетического каучука — оба этих материала были дефицитными для германской промышленности и оставались таковыми до конца Второй мировой войны.

Множество ценной информации поступило и от его друга доктора технических наук Э. Томфора. Этот человек сначала заведовал отделом в химической лаборатории, а потом занимал пост референта директора компании «Лёве-радио АГ». Он передал советской разведке данные о работе немецких специалистов по созданию радиолокатора, а также акустической торпеды и специальных радиостанций для установки на танках [75].

В 1942 году они оба были арестованы и казнены. В 1969 году Г. Куммерова посмертно наградили орденом Красного Знамени[76].

"В 1931 году сотрудник советского торгпредства Глебов заключил контракт с австрийским инженером по фамилии Липпнер с тем, чтобы тот выкрал нефтехимические секреты с завода концерна «И. Г. Фарбен индустри» в Фридрихсхафене.

В том же году был арестован коммунистический профсоюзный лидер Э. Штеффен и 25 инженеров с химических заводов «И. Г. Фарбен индустри» во Франкфурте-на-Одере, и Кельне. Они были приговорены судом к различным срокам тюремного заключения (от 4 до 10 месяцев) [77].

В 1932 году Г. Б. Овакимян завербовал Ротмана — крупного немецкого специалиста по химическому аппа-ратостроению, от которого регулярно стал получать документальную информацию о строительстве новых военных объектов, о наиболее современных технологиях производства синтетического бензина и селитры. Эти документальные материалы получили высокую оценку Генштаба Красной Армии.

Затем советский разведчик завербовал еще двух агентов: Штронга — ведущего инженера фирмы «Ауэр» и Людвига — научного сотрудника компании «Цейс». Поступившая от них документальная информация по оптическим приборам, эхолотам и средствам противохимической защиты получила положительную оценку отечественных специализированных научно-исследовательских институтов и конструкторских бюро[78].

Некто Браун, работавший у известного германского торговца оружием Бениро, регулярно снабжал советскую внешнюю разведку образцами стрелкового оружия и документацией к нему[79].

В 1931 году в немецкую резидентуру Каминского прибыл разведчик-нелегал Л. Гельфот. В Берлине он устроился на работу ассистентом в клинику известного немецкого профессора. По специальности он был рентгенологом. Работа в клинике давала возможность знакомиться с материалами, связанными с военной медициной, собирать сведения о новых методах лечения раненных в полевых условиях.

Однако основными источниками его информации были трое агентов из числа немцев, работавших в военно-промышленных концернах и переданных ему на связь.

Гельфоту удалось через них получить значительное количество материалов и образцов, связанных с военной авиацией, электротехникой, приборостроением и химией, для военных целей.

В конце 1933 года он был вынужден перебраться в Париж [80].

Инженер советского торгпредства Ф. Володичев, работавший на заводах «Сименс» и «Хальске», был осужден на одни месяц тюремного заключения за промышленный шпионаж. Хотя, по утверждению прокурора, «чертежи, найденные у обвиняемого, отражали последние достижения в телеграфии и представляли огромную ценность для немецкой индустрии».

В сентябре 1931 года К. Либрих, химик научно-исследовательской лаборатории в Эберсвальде, член КПГ, был осужден на четыре месяца за промышленный шпионаж.

В Ротвайле трое рабочих — Р. Мольт, Ю. Шетцле и А. Кох — пытались завладеть промышленными секретами по производству химических волокон и пороха.

Ш. Ланд, сотрудница химического завода в Берлине, собирала секретную информацию о химической и металлургической промышленности. Ее арестовали и осудили в марте 1932 года.

Для военных целей компания «Телефункен» изобрела ранцевый телефон. Тогда это было сенсацией. Один из работников этой компании, некто Зайфрет, передал фотографии и образцы еше до того, как начался массовый выпуск этого изделия.

Образцы новых коленчатых валов, производимых фирмой «Рейнметалл», стараниями рабочих попали в руки советской разведки в самом начале их производства.

В 1931 году была разгромлена агентурная сеть Э. Штеф-фена, которая активно работала на большинстве заводов концерна «И. Г. Фарбен индустри», расположенных по всей стране. В нее входило 25 человек[81].

Разведка справилась с поставленной перед ней задачей. «Анализ работы берлинского аппарата органов внешней разведки в 1933—1937 годах», — говорилось в одном из документов того времени, — «показывает, что оперативное сочетание разведывательной работы с легальных и нелегальных позиций дало положительные результаты в —тяжелой агентурно-оперативной обстановке в Германии после прихода к власти фашизма. Наш разведывательный аппарат не только сумел избежать провалов и обеспечить активную работу агентуры, но и добиться положительных результатов в вербовке источников информации… Нескольких ценных агентов удалось приобрести научно-технической разведке»[82].

Кое-что удалось добыть и в Австрии. Например, в 1931 году сотрудник внешней разведки X. И. Салнынь и разведчик-нелегал Винаров смогли завербовать молодого болгарского полицейского, проходившего обучение в местной пожарной школе и получившего оперативный псевдоним Z-9. С его помощью в Центр были направлены материалы о новых немецких противогазах и результатах их испытаний, приближенных к боевым[83].

В начале 30-х годов советская агентурная сеть во Франции не только оправилась от последствий многочисленных провалов конца 20-х годов, но и стала менее уязвимой. Теперь только случайность позволяла местным контрразведчикам выявлять иностранных шпионов. Например, в мае 1932 года на антикоммунистический митинг, на военно-морской базе в Сен-Мазере зашел известный парижский коммунист А. Готье. В ходе вспыхнувшей потасовки он потерял портфель с секретными документами о французских арсеналах, подводных лодках, крейсерах, авиационных заводах и т. п., правда, сам сумел скрыться.

В августе 1933 года в одном из парижских домов случился пожар. Среди пострадавших был некто Л. Дюккен-ной. Осматривая место происшествия, полиция обнаружила более десяти брошюр военного министерства с грифом «секретно» и подробным описанием новых самолетов, 37-мм пушки, тяжелой артиллерии, танков и другой техники[84].

В 30-е годы в министерстве авиации Франции работал П. Ко. Одновременно он был агентом советской военной разведки. Об этом в 1937 году французскому правительству сообщил резидент советской внешней разведки в Голландии В. Г. Кривицкий, но к его словам никто не прислушался. В 1940 году в связи с частичной оккупацией Франции П. Ко перебрался в США. В 1942 году на него вышла советская внешняя разведка. В 1953 году он стал лауреатом Сталинской премии[85].

В 1938 году парижская резидентура советской внешней разведки насчитывала более 20 источников научно-технической и военно-технической информации. Среди них были весьма ценные агенты, сообщавшие сведения, например в области счетно-вычислительной техники, бактериологии, искусственных волокон, а также о французской, немецкой, итальянской военной технике и вооружениях (в том числе о некоторых типах новейших боевых самолетов), о производстве немцами боевых отравляющих веществ. Информация подобного рода получала высокую оценку со стороны соответствующих советских ведомств[86].

В апреле 1937 года П. М. Журавлев, резидент в Италии с 1933 по 1938 год, доложил в Центр о результатах работы легальной резидентуры в этой стране. В своем выступлении он, в частности, сообщил: «До сих пор работа в Италии была ограничена в основном дипломатической разведкой по иностранным посольствам и военно-технической разведкой в области химии, радио, авиации и судостроения, которая началась фактически 7 месяцев назад после организации пункта в Милане»[87]. Однако более впечатляющие успехи были достигнуты коллегами из военной разведки, но об этом позже.

В Англии в начале 30-х годов параллельно с легальной действовала нелегальная резидентура, поставлявшая обширную документацию, в т. ч. секретную информацию о многих новых видах вооружения для армии и военно-морского флота. В одном из спецсообщений внешней разведки в СНК указывалось более 50 представляющих интерес сведений по авиации, радиотехнике, химии, бактериологии и военному судостроению[88].

В конце 20-х годов И НО (иностранный отдел — внешняя разведка) ОГПУ активно начал работать в США. Один из первых советских разведчиков-нелегалов Чарли сумел установить тесные деловые контакты с инженерами, техническими представителями коммерческих фирм, офицерами летных и морских частей. Это позволило ему в первые два года работы представить в Москву важную информацию о «спасательных аппаратах для моряков-подводников, данные об авиационных двигателях, характеристики двух типов танков, авиационном прицеле для бомбардировщика, а также детали конструкции гидросамолетов, сведения о дизельных моторах различного назначения». Полученных чертежей, формул, инструкций было достаточном для того, чтобы советские инженеры и техники смогли воссоздать необходимые механизмы или в точности воспроизвести какой-нибудь производственный процесс. В 1938 году Чарли отозвали в СССР и репрессировали. Личное дело в Архиве службы внешней разведки РФ не сохранилось[89].

Весной 1930 года в США прибыл А. О. Эйнгорн. Он выступал в роли бизнесмена, который решил наладить экспорт оборудования из Америки в Персию или одну из стран Ближнего Востока. Это позволило ему активно работать в сфере НТР. В числе добытых данных его агентами — информация о вертолетах и самолетах, разрабатываемых в конструкторском бюро И. И. Сикорского. Один из сотрудников бюро передал в Москву все необходимые чертежи.

Кроме добычи секретной информации по линии «X» (научно-техническая разведка) он активно переправлял в Советский Союз книги и журналы по различным отраслям науки, техники, промышленности и патентоведения.

В 1931 году в одном из рапортов на имя заместителя председателя ОГПУ С. А. Мессинга говорилось: «За последние время несколько оживилась работа по техразвед-ке в Америке. Работу пришлось ставить заново, и если учесть, что за последние годы результаты были низкими, то сейчас эти успехи нужно признать огромными. Получили материалы по химической промышленности (по оценке, экономия составила 1 млн. долларов), исчерпывающую информацию по дизель-мотору „Паккард“. С Америкой установлена регулярная связь (живая, нелегальная). В этом большая заслуга т. Эйнгорна А. О., который в сложных условиях проделал большую оперативную работу, выполнив полностью порученные ему задания.

Эйнгорн — работник ВЧК—ОГПУ с 1919 года, большую часть работал с нелегальных позиций, требующих преданности, личной смелости и риска. Ходатайствую о награждении Эйнгорна знаком «Почетный чекист»[90].

В 1935 году в США приехал разведчик-нелегал советской внешней разведки Л. Гелфот. Ему рекомендовалось, в первую очередь, обратить внимание на получение данных, о разрабатываемых в США защитных средствах против боевых отравляющих веществ. В Германии в это время велись работы по созданию современного химического оружия и оснащения им армии. Это вызывало большое беспокойство советского руководства и оно требовало от разведки сведений не только о видах и объемах производства боевых отравляющих веществ, но и данных о средствах защиты от них.

Гелфоту, в частности, поручалось изыскать возможность для получения образцов и материалов:

секретной пасты для лечения поражений от иприта;

технологии синтеза искусственного гемоглобина;

индивидуальных химических пакетов, применяемых в армии США;

технической установки для обмывки людей в полевых условиях после поражения ипритом;

средств-противоядий от боевых отравляющих веществ.

Он успешно начал выполнять поставленные перед ним задачи, к примеру сумел добыть портативный аппарат для переливания крови в полевых условиях. В 1938 году Л. Гель-фот заболел крупозным воспалением легких и умер[91].

В 1934 году по прямому указанию Коминтерна Компартия США создала свой «конспиративный аппарат», который специализировался на сборе информации научно-технического характера. Его сначала возглавлял Д. Петере (известен также, как И. Боорштейн, Гольдфарб, А. Стевенс), а с 1938 года выходец из Югославии Р. Бейкер (настоящая фамилия Блюм). Они руководили многочисленными группами коммунистов, занимающихся сбором информации Советского Союза.

Одну из таких групп инженеров возглавлял казненный впоследствии Ю. Розенберг. В нее среди прочих входили М. Собелл, А. Сарант и Д. Барр. Двое последних в начале 50-х годов бежали в СССР и, сменив имена, создали новую отрасль — разработка и производство вычислительной техники[92].

С 1933 по 1941 год в США находился в долгосрочной заграничной командировке Г. Б. Овакимян (до 1939 заместитель, а с 1939 по 1941 год резидент по линии научно-технической разведки). В стране находился под прикрытием должности инженера Амторга. В 1940 году стал аспирантом Нью-Йоркского химического института[93].

Энергичный и решительный, Овакимян приобрел в США новые многочисленные источники информации. Его целеустремленность и умение убеждать привлекали к нему все новых помощников. Приобретенные им источники добыли документальную информацию о технологии переработки сернистой нефти, производстве смазочных масел и авиабензина, синтетического каучука, полиэтилена, о некоторых видах боевых отравляющих веществ, красителях в обороной промышленности, о новейшем химическом оборудовании, о достижениях радиотехники и о многом другом[94].

Кратко о результатах работы этих людей. Только в 1939—1940 годах в США было добыто более 450 важных информационных документов (около 30 тысяч листов), 955 чертежей и 163 образца различных технических новинок. Наиболее важными были сведения о технологии производства синтетического бензина, чертежи станка для нарезки стволов артиллерийских орудий, чертежи нового эсминца и др[95].

Великие нелегалы работали не только в ИНО ОГПУ— НКВД СССР, но и в Разведуправлении РККА. Многие из них стали Героями Советского Союза, а некоторым было присвоено звание Героя Российской Федерации. Например, Я. П. Черняку Золотую Звезду вручили за десять дней до смерти в военном госпитале 9 февраля 1995 года. В 1934 году он возглавил небольшую группу, члены которой специализировались на сборе информации по Германии и ее союзникам в ряде стран. Приезжая в ту или иную страну, Черняк, как правило, по партийным каналам выходил на людей со связями и организационными способностями, которые ориентировали его в обстановке. Среди его агентов в то время были секретарь министра, глава научно-исследовательского отдела авиационной фирмы, офицер разведки, высокопоставленный военный в штабе и т. п.

Сам Черняк работал то стажером в фирме, то коммивояжёром, то лектором по научно-техническим вопросам.

Некоторое время ему пришлось служить в армии, причем делопроизводителем в штабе военного объедения.

В 1935 году произошел провал агента, знавшего его по совместной партийной работе. В связи с этим П. Черняка отозвали в Москву. После краткосрочной подготовки в Центре его вновь направили на работу за границу.

С 1935 по 1945 год, в течение десяти лет, Черняк возглавлял одну из самых результативных резидентур в истории мирового шпионажа. Он лично привлек к сотрудничеству 24 человека. Резидентура Черняка, действуя в ряде стран Европы, представляла образцы и документальные материалы по широчайшему спектру важнейших направлений развития систем оружия и военной техники, прежде всего в сфере авиации, в том числе реактивной. Были добыты сведения о новейших материалах и технологиях, применяемых в самолетостроении, авиадвигателях, стрелково-пушечном вооружении летательных аппаратов, бортовом радиоэлектронном оборудовании, авиабомбах и реактивных снарядах, ракетах (Фау-1 и Фау-2), а также в бронетанковой технике, артиллерийских системах, химическом и бактериологическом оружии и средствах защиты от него, средствах радиосвязи, радиолокации и радионаведения, инфракрасной и телевизионной технике, морском минно-торпедном вооружении, средствах обнаружения подводных лодок и радиоэлектронного противодействия.

В 1941 году связь с резидентурой Черняка была нарушена, однако уже в следующем, 1942 году он нашел возможность восстановить курьерскую линию с Советским Союзом[96]. Во время войны большинство агентов находилось на территории Великобритании.

В конце Второй мировой войны Черняк направил важную информацию о планах США и Великобритании, а также об атомном оружии. После побега советского шифровальщика И. Гузенко Черняку, который тогда находился в Канаде, срочно пришлось покинуть территорию страны. Его тайно вывезли на судне в Советскмий Союз. В СССР он получил советское гражданство и должность референта в ГРУ.

В апреле 1946 года часть сотрудников из резидентуры П. Черняка была представлена к правительственным наградам: двое — к ордену Ленина, четверо — к ордену Трудового Красного Знамени, восемь — к ордену Красной Звездой, еще двое — к ордену «Знак Почета». Сам Черняк награды не получил — где-то что-то не то сказал.

Говорят, вступился за Заботина (резидент ГРУ в Канаде, был арестован и осужден за то, что допустил побег Гузенко) и покритиковал соперничество ГРУ и НКВД[97].

Справедливость восторжествовала только спустя 49 лет. Поразительный факт — Черняк, находившийся в бессознательном состоянии, в тот момент, когда в палату вошли начальники Генштаба и ГРУ Колесников и Ладыгин, пришел в себя и довольно внятно произнес: «Служу Советскому Союзу»[98].

В конце 20-х годов было принято решение создать в Милане автономную нелегальную резидентуру для ведения военно-технической разведки на промышленно-развитом севере Италии с непосредственным подчинением ее Центру. Ее руководителем назначили Л. Е. Маневича (Этьена).

В декабре 1930 года он приехал в Австрию и приступил к выполнению задания. В качестве прикрытия он использовал патентное бюро «Эврика». Действуя с территории этой страны, он уже через год завербовал нескольких человек, имевших доступ к авиационной технике и организации литейного производства, а также агентов связи и курьеров. В 1932 году им было завербовано еще несколько человек, имевших отношение к производству оружия и военно-морскому флоту Италии. В результате к концу 1932 года миланская резидентура Маневича имела в своем составе 9 агентов-источников и 3 вспомогательных агентов. Что же касается материалов, посылаемых им в Москву, то они неизменно получали высокую оценку Центра. Это прежде всего чертежи и прототипы опытных образцов самолетов (бомбардировщик-гигант ВР, истребители СР-30, СР-32, Капрони-80, —97, —101, —113), генеральный чертеж подводной лодки «Мамели», характеристика подводной лодки «Бригандинс», чертежи и описание 37-мм пушки типа «Бреде» и прибора управления артиллерийским огнем на боевых кораблях.

В 1934 году Л. Маневич переехал в Милан, где также открыл патентное бюро. Его основная задача в тот период — сбор информации по вопросам, связанным со «слепыми полетами», инструментальным самолетовождением, а так же с полетами авиационного соединения в строю и в тумане. В шифровке, направленной руководителем 4-го (разведывательного) управления ГШ РККА Я. А. Берзи-ным Маневичу в 1934 году отмечалось: «Эти вопросы чрезвычайно важны, и мы просим обратить на них пристальное внимание». Кроме этого Л. Маневич следил за ситуацией в сфере итальянского судостроения. В частности, его интересовала компания «Ото Малара»[99].

В конце 20-х годов в Италии работала группа советских военных разведчиков-нелегалов. Правительство страны наивно полагало, что они работали против Англии и весьма либерально относилось к их присутствию. А зря. Например, В. Кривицкий получил орден Красного Знамени за добычу чертежей итальянской подводной лодки[100].

В середине 30-х годов во Франции и Англии начала работать агентурная сеть сотрудника военной разведки Г. Робинсона (Гарри). В нее входили ученые, инженеры, работники различных министерств и ведомств, сочувствовавшие коммунизму и в основном из идейных соображений оказывающих помощь советской разведке. Группа Гарри добывала исключительно ценную информацию, в том числе по авиационной технике и электронному оборудованию западных стран. Эти материалы, по заключению экспертов, отвечали острейшим потребностям оборонной промышленности и экономили миллионы инвалютных рублей.

Среди источников информации Г. Робинсона можно назвать французского ученого А. Лабарта, до 1938 года работавшего в министерстве авиации, инженера М. Ой-нимса — Хенцлина, а также Э. Войса и Г. Любчинского, работавших на заводах электронной промышленности в Англии[101].

Вот одно из заданий, которое получил Робинсон:

«…Желательно было бы получить описание каждого из заводов в отдельности: его фото и план, площадь пола отдельных цехов, описание оборудования и силовых установок, новое строительство, организация поточного производства, численность рабочих и число смен, месячная производительность (возможная и действительная), численность и персональный состав конструкторских бюро, связь с другими заводами, получение сырья, полуфабрикатов».

Выполняя задание, Гарри посылал в Центр материалы о производстве новых орудий, магнитной торпеды, разрывных снарядов, кислородного прибора для летчиков, образцы брони новых французских танков и новых немецких противогазов и т. п.[102].

В 1940 году Робинсон и его сеть были полностью переориентированы Центром на работу против Германии. Ему ставилась задача установить, в какой мере и как эта страна использует Францию и ее промышленность, сырьевые и людские ресурсы. Кроме того, ему необходимо было заняться вербовкой французов, подлежащих отправке в Германию на заводы[103].

В 1927 году в США появились два агента советской военной разведки А. Тылтынь и Л. Сталь. Они приехали из Франции, где сумели избежать ареста за организацию и проведение мероприятий в сфере НТР. Тылтынь открыл офис при одной морской компании в деловой части Нью-Йорка. Среди добытых этим шпионским дуэтом документов были чертежи британского военного корабля «Роял Ок». В 1930 году А. Тылтыня вызвали в СССР, а Л. Сталь отправили во Францию[104].

В США у советской военной разведки был свой агент Г. Голд. В историю шпионажа он вошел как один из «атомных» шпионов, хотя реально он исполнял лишь обязанности курьера.

В 1933 году он принял предложение советской разведки и, работая в Пенсильванской сахарной компании, передал материалы по химической очистке сахара. В 1940 году он получил образование за счет советской разведки и стал бакалавром естественных наук. Это позволило ему поступить в филиал компании «Кодак», а Центру — получить подробное описание процессов цветной фотографии и производства нейлона[105].

В США инженер У. Диш (Херб) из инженерной корпорации «Арма» сотрудничал с советской военной разведкой. Его компания выполняла заказы ВМФ, связанные с морской артиллерией[106].

Глава 4. ТАЙНАЯ ВОЙНА

В одном из докладов комитета палаты представителей сената США по антиамериканской деятельности, опубликованном в 1951 году, говорилось следующее: «Сталин имел относительно промышленности США настолько же полную и подробную информацию, как и сведения, которыми располагало правительство самих Соединенных Штатов».

Отношения многих американских граждан к Советскому Союзу в годы Второй мировой войны и послевоенного периода в немалой степени способствовали тому, чтобы Москва была в курсе технических успехов США. В СССР видели единственную силу, которая реально сражалась с немецко-фашистскими захватчиками в Европе, и долгое время, по существу, в одиночку, пока западные союзники медлили с открытием второго фронта. Это убедило многих американцев, и не только левых, передавать советским гражданам оборонную информацию, чтобы как-то помочь союзникам[107].

Руководитель группы консультантов СВР генерал-лейтенант В. А. Кирпиченко писал так: «Во время войны мы получали такую информацию (научно-технического и военно-технического характера. — Прим. авт.) по каналам разведки из США, Англии, внимательно следили за развитием немецкой техники. Сплавы для танковой брони, авиации, артиллерия и боеприпасы к ней, самолетостроение, радиолокация — все это очень нас интересовало, и вклад нашего научно-технического отдела, соответствующих подразделений военной разведки, конечно же огромен»[108].

Оценить объем задействованных в этой операции людей трудно. Штаты легальных посольских резидентур НКГБ и Разведупра были в 1941 году примерно по 12 человек. Однако десятки офицеров разведки работали в составе и под прикрытием советской закупочной комиссии (СЗК), Амторга, ТАСС и других официальных учреждений. В частности, число сотрудников СЗК и Амторга только в Вашингтоне и Нью-Йорке составляло около 5000 человек. А сбором различной политической, военной, экономической и научно-технической информации должны были заниматься все советские специалисты, работавшие в годы войны в США, независимо от того, являются они сотрудниками разведки или нет. Также в охоте за «чужими секретами» принимали активное участие разведчики-нелегалы и контролируемая ими агентура, работники подпольного аппарата Коммунистической партии США, служащие в различных государственных, общественных и частных организациях[109].

Только по данным главы НКВД Л. П. Берия за период с июня 1941 по ноябрь 1944 года работники 1-го (разведывательного) управления НКВД — НКГБ проделали значительную работу «по организации разведывательной сети за границей… За это время выведено на нелегальную работу 566, завербовано 1240 агентов-осведомителей… Добыто агентурным путем 41718 различных разведывательных материалов, в том числе большое количество документальных. Из полученного по линии научно-технической разведки 1167 реализовано отечественной промышленностью 616».

Сколько в этот период «вывело» за границу разведчиков Разведупр и каким количеством источников они реально располагали, — эти сведения и спустя полвека продолжают оставаться секретными. Хотя известно, что перед войной разведывательное управление располагало примерно 1000 офицеров и агентов, из них 50% работали нелегально.

Вербовкой агентуры занимались и «младшие партнеры» Разведупра и НКГБ — 1-е (разведывательное) управление наркомата ВМФ и служба связи Коминтерна до ее ликвидации в 1943 году[110].

Также много в сфере научно-технической разведки было сделано сотрудниками советской закупочной комиссии, костяк работников которой составляли военнослужащие. Ими была получена и передана в Москву весьма ценная информация в области танко— и авиастроения.

Так, в конце 1943 или начале 1944 года все служащие-коммунисты закупочной комиссии были собраны на очередное партсобрание. Выступивший на нем заместитель председателя правительственной комиссии М. Серов огласил секретную телеграмму от члена ГКО А. И. Микояна. Она предписывала каждому коммунисту, работавшему в комиссии, собирать информацию о техническом развитии в США, особенно в области военной промышленности. После того, как ее зачитали, каждый член ячейки расписался в том, что ознакомлен с приказом и приложит все силы, чтобы выполнить его.

Началась массовая охота за секретной информацией. Участники собрания добывали проекты целых заводов, специальных машин и деталей к ним, фотографии и чертежи, касающиеся производства самолетов, вооружений и подводных лодок и массу другой секретной информации[111].

Хотя говорить о том, что советская разведка в США была полностью задействована для добычи научно-технической и военно-технической информации, особенно в первые годы войны, не совсем правильно.

В конце 1942 года под прикрытием сотрудника «Международной книги» в эту страну прибыл Л. Р. Квасников (сотрудник советской внешней разведки). Приняв от резидента В. М. Зарубина все дела по НТР, вновь прибывший внимательно изучил их и пришел к ожидаемому неприятному выводу: НТР в резидентуре оказалась на втором плане, а на первом — политическая разведка. Молодые сотрудники, прибывшие годом раньше в Нью-Йорк, А. С. Феклисов и А. А. Яцков, которым предписывалось вести научно-техническое направление, использовались в основном на побегушках, имея на связи по два агента. В то же время у многоопытного С. Семенова (Твен) их было в десять раз больше и половина из них работала опять же на политическую разведку.

С первых дней работы в Нью-Йорке Квасников стал придавать особое значение организации надежной связи с источниками и вопросами конспирации. Даже в стенах консульства он требовал от подчиненных вести разговоры шепотом, не называя фамилий и псевдонимов агентов.

Нормы конспирации положительно сказались на результатах работы всей резидентуры: в Центр стало поступать значительно больше материалов по делу «Энормоз», по радиоэлектронике, без которых невозможно было бы создать атомную бомбу. Тогда же были получены разведывательные материалы, позволившие советским конструкторам создать скоростные самолеты типа ХР-59, ХР-80 и ХР-83, П-81, 1-16, 1-40 и Т-9-180. А информация по радиолампам, радарам и сонарам (приборы для определения точного местонахождения подводных лодок в погруженном состоянии) явилась основной базой для развития такой отрасли советской радиопромышленности, как радиолокационная техника[112].

Наркомат авиационной промышленности лестно отозвался в 1945 году о переданных разведкой 68 информация* по самолетостроению, 43 по реактивной технике и 14 по двигателестроению. Большинство этих материалов — ценные, особенно актуальны сведения по реактивной технике (реактивные двигатели, самолеты-снаряды и пр.) и по аэродинамике высокоскоростных полетов.

Не меньшие успехи были в сфере добычи информации по проблемам радиолокации. В частности, в 1944 году было получено 1236 текстов, 5383 фотографии, 165 чертежей и 78 образцов деталей[113].

От ценного агента Скотта 12 июля 1941 года лондонской резидентурой внешней разведки были получены материалы по размагничиванию корпусов кораблей[114]. Высока вероятность того, что под этим оперативным псевдонимом скрывался радиоинженер, который сотрудничал с Королевским морским флотом. С этим человеком регулярно встречался В. Б. Барковский[115].

Сотрудница советской внешней разведки завербовала офицера британских ВВС Джеймса, который работал в сфере авиастроения. Он снабжал точными данными о весе, габаритах, грузоподъемности и других характеристиках машин и даже скалькированными чертежами самолетов, которые еще не успели подняться в воздух. А одно небольшое устройство он выкрал и передал связнику. Исчезновение этого секретного образца вызвало переполох, но Джеймс был вне подозрений[116].

Зимой 1942—1943 годов Д. Кэрнкрос передал в Москву данные по новому немецкому танку «Тигр». Его главная отличительная черта — толщина брони, которую наши снаряды не пробивали. Благодаря документам, полученным от Карела, советские конструкторы узнали марку стали, толщину брони и разработали более мощную модель снарядов, которые могли поражать немецкий танк.

Научно-техническая разведка от Ленина до Горбачева

Немецкий танк N-VIH «Тигр»

За эту информацию и сведения о местах базирования весной 1943 года всех эскадрилий люфтваффе в районе Курской дуги, благодаря которым советская авиация смогла уничтожить более 500 вражеских самолетов на указанных Карелом аэродромах, его наградили орденом Красного Знамени[117].

Среди агентов советской разведки в США был опытный химик, который трудился на одном из заводов химического концерна «Дюпон де Немур». Он передал подробную информацию по нейлону и новейшим видам пороха. В оперативной переписке он фигурировал под псевдонимом Хват. Он не увлекался политикой и работал исключительно на материальной основе — ради денег, которые ему требовались на обучение дочери и для выплаты ссуды за купленный дом. Он получал в два раза меньше, чем хотел, но все равно продолжал торговать технологическими секретами. Работавший с ним сотрудник резидентуры С. М. Семенов и заместитель резидента по НТР Л. Р. Квасников считали, что это оптимальный вариант работы с данным информатором. «Если мы будем выплачивать агенту значительно большее вознаграждение, то он быстро построит дом, сделает необходимые накопления и прекратит сотрудничество с нами…», — утверждали они, и с их мнением полностью соглашался Центр[118].

Агент Сетер, инженер одной из ведущих компаний, выпускавшей различную радиоаппаратуру для вооруженных сил США, в том числе радары и сонары, был привлечен к сотрудничеству летом 1942 года. Очень дисциплинирован, не сорвал не одной явки, передал много секретных документов, которые представляли большой интерес для наших научно-исследовательских институтов. Ежегодно передавал по 2—3 тысячи фотолистов секретных материалов, большинство из которых получили оценки «ценный» и «весьма ценный».

По указанию Центра, в конце 1945 года работавший с ним А. Феклисов от имени советской разведки сердечно поблагодарил Сетера и законсервировал связь с ним, передав деньги на непредвиденные расходы.

Кирилл имел широкий круг знакомых среди инженерно-технического персонала и рабочих авиационной промышленности. Он сам работал на заводе, выпускавшем самолеты, и одновременно был профсоюзным активистом. Он регулярно встречался с сотрудником резидентуры А. Феклисовым и каждый раз приносил с собой в портфеле 500—600 страниц секретных материалов по авиации и реактивной технике.

Кирилл прекратил сотрудничество в конце 1944 года, когда его избрали на руководящую должность в профсоюзе и он вынужден был переехать в другой город[119].

В 1942 году Кирилл привлек к сотрудничеству способного научного сотрудника Кордела, участвующего в конструировании по контрактам военного министерства новейшего истребителя. Он имел доступ к поступавшим в конструкторское бюро секретным научно-исследовательским работам и наставлениям по эксплуатации новейших самолетов, которые были разработаны по заказам военного ведомства на других заводах[120].

От Кордела поступали комплектные, подробные материалы о новейших военных самолетах и зарождавшейся тогда военной технике США. В частности была получена полная документация о первом американском реактивном истребителе — бомбардировщике Р-80А «Шутинг Стар», построенном компанией «Локхид».

Кратко расскажем о том, что представляла собой эта машина. В 1943 году командование ВВС США было сильно обеспокоено появлением на вооружении у люфтваффе реактивных истребителей Me-163 и Ме-262. ВВС США сделало заказ компании «Локхид» разработать проект реактивного истребителя на основе британского двигателя Хавиланд (Халфорд) Х-1Б Гоблин. Время на разработку отводилось необычайно короткое — 180 дней. Исполнитель успешно справился с заказом и проект ХР-80 был готов всего на два дня позднее поставленного срока. Однако были проблемы с двигателем, и первый полет состоялся лишь в январе 1944 года. В феврале 1944 года был создан прототип ХР-80А с американским ТРД 1-40 «Дженерал Электрик». Первые серийные образцы поступили на вооружение в 1945 году как Р-80А «Шутинг Стар». Самолеты этой модификации принимали участие в корейской войне (1950—1953 годы) и состояли на вооружении американской армии до 1953 года.

За 1944 год от Кордела было получено 98 секретных законченных научно-исследовательских работ объемом более 5000 страниц. Из них 50% получили оценку «весьма ценные», 40% — «ценные» и 10% — «представляющие оперативный интерес»[121].

Высока вероятность того, что под оперативным псевдонимом Кордел скрывался друг детства Ю. Розенберга У. Перл, который начал работать на советскую разведку в 1942 году[122]. Правда, не ясно, кто указал на потенциальный источник информации — сам Ю. Розенберг или агент Кирилл. Скорее всего в роли агента-наводчика выступил Либерал, но из-за того, что примерно до 1998 года его активная работа на советскую разведку тщательно скрывалась, было решено приписать его вербовку Кириллу. Добавим лишь, что местом работы Кордела, если он действительно У. Перл, была лаборатория Национального управления по аэронавтике (НАСА).

В 1942 году разведчиком Моховым к сотрудничеству был привлечен Стэнли. Он имел ученую степень доктора технических наук и руководил большой группой научных сотрудников в лаборатории одной из крупнейших радиотехнических компаний, находившейся недалеко от Нью-Йорка. Очень увлекался радиоэлектроникой, был активным членом радиотехнического общества США, где приобрел широкий круг знакомых среди коллег в корпорациях «Радио корпорейшн оф Америка», «Дженерал Электрик», «Вестингауз», «Вестерн Электрик» и др.

От него поступала подробная информация, чертежи, инструкции, наставления по эксплуатации различной секретной аппаратуры, кроме того, радиолампы и детали от прибора «свой-чужой», с помощью которого американский летчик мог простым нажатием кнопки сразу установить, чей самолет находится в поле зрения — свой или вражеский.

Помимо этого он сумел привлечь к сотрудничеству еще троих агентов: Ретро, Нэта и Коно.

В конце 1942 года он завербовал своего приятеля и подчиненного Ретро. Стэнли имел право выносить секретную документацию за территорию предприятия для работы в домашней обстановке, а также в случае служебной необходимости разрешать своим сотрудникам брать материалы домой для работы в вечернее и ночное время. Стэнли не раз пользовался этим правом в интересах советской разведки.

Вместе с Ретро он регулярно отбирал наиболее интересные материалы по новейшим радиотехническим устройствам — различного рода радарам, прицелам для бомбометания, зенитным орудиям и др.

В свою очередь, Ретро завербовал своего друга Хорвата. Тот служил в научно-исследовательском центре одной из ведущих компаний США, где разрабатывались и изготовлялись сверхсекретные приборы военной радиотехники. Он слыл очень талантливым специалистом, имел несколько изобретений и возглавлял научно-исследовательскую секцию, занимающуюся созданием системы для установления местонахождения артиллерийских орудий противника путем определения траектории и скорости полета снаряда.

Среди переданных им материалов 600-страничное наставление по применению радарно-компьютерной установки SCR-584, которая позволяла определять скорость и траекторию полета снаряда Фау-2 и автоматически управлять огнем зенитных батарей.

В течение 1943—1945 годов от Ретро и Хорвата было получено 9165 листов по более чем 100 научным разработкам. Эти документы получили весьма высокую оценку Комитета по радиолокации в Москве, который возглавлял академик А. И. Берг[123].

С большой вероятностью можно утверждать, что Под псевдонимом Ретро скрывался Д. Барр, который работал на одном из заводов «Вестерн Электрик» в США, а Хорватом был А. Сарант — сотрудник компании «Белл»[124]. Это утверждение основывается на анализе материалов, переданных Ретро и Хорватом, и биографий Д. Барра и А. Саранта.

Агент Коно был привлечен к сотрудничеству Стенли в августе 1943 года. Он работал главным радиоинженером и возглавлял на крупной фирме научно-исследовательскую группу, которая разрабатывала радиолокаторы, работающие на сантиметровых волнах.

За все время работы он передал нам 40 научно-исследовательских разработок на нескольких тысячах листов. Только в 1945 году от него было получено 2000 листов секретной информации. Большинство материалов Коно получили оценку «весьма ценные». Это материалы о радарах для подводных лодок, аппаратуре на инфракрасных лучах, прицелах для управления артиллерийским огнем и т. д. Некоторые прицельные устройства на испытаниях, по словам Коно, показали поразительную точность, за что американские специалисты то ли в шутку, то ли всерьез называли их «прицелами третьей мировой войны».

Коно регулярно информировал Москву о заседаниях координационного комитета США па радиотехнике. Эти отчеты представляли огромный интерес для советских руководящих органов в области науки и техники, ибо позволяли находиться не только в курсе всех разработок, ведущихся в США, но и давали возможность знать перспективные планы работы американцев в области радиотехники на ближайшие десятилетия.

От него поступили-первые сведении о создании американцами системы управления ракетами-носителями атомных бомб[125].

С большой вероятностью можно утверждать, что под этим оперативным псевдонимом скрывался М. Собелл. По крайней мере, список материалов, которые отправил в Москву Коно, полностью совпадает с «трофеями» М. Собелла[126]. Хотя официально эту версию никто не подтвердил. Если это так, то к сотрудничеству с советской разведкой М. Собелла привлек не Ю. Розенберг, а другой агент, которого американская контрразведка так и не смогла идентифицировать. Дело в том, что по описанию агент Стенли не очень подходит под Либерала (оперативный псевдоним Ю. Розенберга). Либо возможна обратная версия, что Стенли не вербовал Коно.

Научно-техническая разведка от Ленина до Горбачева

Мортон Собелл — член группы Юлиуса Розенберга

В любом случае Ю. Розенберг знаменит не только тем, что привлек к сотрудничеству и руководил работой, как минимум, четверых ценных агентов (У. Перли, Д. Барр, А. Сарант и М. Собелл), но и собственными достижениями в сфере научно-технической разведки. От него поступала подробная информация, чертежи, инструкции, наставления по эксплуатации различной секретной аппаратуры.

В частности, он передал подробную документацию и образец готового радиовзрывателя. Это изделие было высоко оценено нашими специалистами. По их ходатайству было принято постановление Совета Министров СССР о создании специального КБ для дальнейшей разработки устройства и о срочном налаживании его производства.

О ценности этого образца свидетельствует такой факт. После окончания Второй мировой войны в американской печати появились сообщения о том, что созданные в период войны радиовзрыватели по своему значению уступают лишь атомной бомбе, и на их разработку и создание было истрачено свыше 1 млрд. долларов[127].

Агент Нэт был привлечен к сотрудничеству с советской разведкой агентом Стэнли. Он занимал должность главного инженера на заводе компании, ведущей в радиотехнической отрасли США. Передал секретные документы — наставление по эксплуатации различных систем наземных, самолетных и морских радаров.

Агент Антилопа был завербован в середине 1943 года. Он передал наставление по эксплуатации морских радаров. А в феврале 1946 года он по собственной инициативе передал два тома наставлений по авианосцам[128].

Агент Девин был завербован в октябре 1942 года. Он работал помощником мастера цеха одного из заводов, выпускающих клистроны и магнетроны — радиолампы для генерирования и усиления сантиметровых радиоволн, которые использовались в новейших радарах. Производство этих ламп было засекреченным. Источник передавал не только подробное описание технологического процесса, но и образцы уникальных миниатюрных сопротивлений, кристаллических выпрямителей и других деталей и приборов, необходимых для производства военной электронной техники.

Освоение производства клистронов и магнетронов у американцев протекало с большими трудностями. Было много брака. Вначале из 50 радиоламп только одна получалась доброкачественной. По просьбе советской разведки источник подробно описывал все возникавшие трудности при их производстве и найденные способы устранения брака.

Он передал подробные материалы об организации конвейера по производству различных радиоламп, описание всех операций: штамповка деталей, параметры сварочных процессов для отдельных деталей, создание высокого вакуума и т. п. Как оказалось впоследствии, все эти данные были весьма нужны нашим специалистам.

Девин сотрудничал с советской разведкой более пятнадцати лет и умер не дожив до своего 50-летия. Перед смертью он попросил сотрудников советской разведки, если потребуется, оказать помощь его детям. Это ему было обешано и выполнено[129].

Не следует забывать об агентах советской военной разведки в Канаде. Правда, предательство И. Гузенко не позволило ГРУ эффективно использовать их возможности после окончания Второй мировой войны.

Инженер Национального исследовательского совета Д. Смит (Бадо) поставлял информацию из области радиотехники, оптики и по работам, которые проводились этим учреждением.

Его коллега Н. Мазералл (Бэгли) также сотрудничал с советской военной разведкой. Он трудился в самом секретном отделе, который занимался радарами, техническими аспектами радиосвязи и воздушной навигации.

Профессор математики и эксперт в области артиллерии И. Гальперин имел обширные знания о новом оружии, взрывчатых веществах и других изобретениях. Он передал в Москву подробный отчет о работе Канадского института военных исследований и развития, о его заводах и лабораториях, в том числе и об опытном заводе по производству взрывчатки, баллистической лаборатории, исследовательской части и т. п.

Р. Бойер (Профессор) — знаменитый химик, состоятельный человек и агент советской военной разведки. Советский военный атташе так охарактеризовал его: «Самый лучший специалист по ВВ (взрывчатые вещества. — Прим. авт.) на американском континенте. Очень богат. Боится работать». Хотя на самом деле разведывательные возможности этого человека были значительно ниже, чем утверждал офицер ГРУ.

Двое советских агентов работали в канадском департаменте вооружений. Один из них, Д. Беннинг, отвечал за подготовку особо секретного «Прогноза военного производства в Канаде», наиболее полного исследования экономической ситуации и перспектив развития канадской военной промышленности. Второй, Г. Герсон был зятем Беннинга. Сын русского эмигранта и инженер-геолог по профессии, Герсон во время Второй мировой войны работал в компании объединенных военных поставок, которая занималась производством химических и взрывчатых веществ, а по окончании войны, не без помощи Бойера, был переведен в отдел производства боеприпасов.

Герсон активно работал на советскую военную разведку три года. Он представил большое количество секретных документов, главным образом относящихся к техническим аспектам артиллерии. Один из его докладов вместе с документами содержал 160 страниц.

Д. Шугар (Прометей) работал в исследовательской компании «Краун лимитед», расположенной в пригороде Торонто. Он считался экспертом в области радарной техники и занимался в основном способами обнаружения подводных лодок[130].

Все эти достижения остаются в тени по сравнению с успехами в сфере атомного шпионажа. Это несправедливо. Дело в том, что кроме ядерного оружия, Советскому Союзу нужно было форсированно развивать реактивную авиацию, ракетостроение и радиолокацию. Это не говоря уже о таких направлениях как разработка новых образцов артиллерийских снарядов для успешного поражения немецких танков «Тигр».

Да и в самой истории атомного шпионажа много белых пятен и неточностей. Начиная от истинной роли Грингласса и Голда в добыче атомных секретов и заканчивая реальным участием иностранных специалистов.

Официально считается, что первые сведения о начале работы по созданию атомной бомбы были получены советской разведкой и доложены Л. П. Берия Сталину 10 марта 1942 года. К концу следующего года, наряду с множеством сообщений о ходе осуществления проекта «Манхэттен», среди которых находился отчет Б. Понтекорво о впервые осуществленной Э. Ферми управляемой ядерной реакции, в Москву было доставлено около 300 секретных отчетов и материалов по проблемам исследования в области атомной энергии.

На самом деле внешняя разведка начала информировать Москву о ведущихся в США и Великобритании работах по проектам «Манхэттен» и «Тьюб эллойз» («Трубный сплав») значительно раньше.

Одно из первых сообщений по этой теме поступило еще до второй мировой войны. Англичанин лорд Хэнки был сверхэнергичным политиком-администратором и с радостью брался за решение любой проблемы, начиная от оптимизации работы британской почты и заканчивая разработкой ядерного оружия. Кроме этого, он славился прекрасными аналитическими прогнозами — они почти всегда исполнялись.

Может быть, уже тогда он понял важность нового проекта, связанного с атомной физикой, и приложил максимум сил к его реализации. И его личный секретарь тоже не бездельничал, а активно копировал сверхсекретные документы по этой теме для своего шефа и передавал их в Москву, начиная с осени 1940 года. Звали этого человека Д. Кэрнкрос (Карел). Продолжала информация поступать от него и в 1942 году[131].

Проблемой расщепления атомного ядра и получения нового источника атомной энергии ученые Германии, Великобритании, США, Франции и других стран вплотную стали заниматься с 1939 года. Подобные работы велись и в Советском Союзе учеными-ядерщиками Я. Зельдовичем, Ю. Харитоном и другими, но начавшаяся война и эвакуация научных институтов в Казань прервали работы по созданию атомного оружия. Однако наличие в Германии сильной школы физики свидетельствовало об опасности появления у нее подобного оружия и о необходимости создания его в других странах.

До войны и в военные годы резидентуру советской внешней разведки на калифорнийском побережье США возглавлял Г. Хейфец (Харон), вице-консул в Сан-Франциско. Еще в бытность свою заместителем резидента НКВД в Италии он первым заметил и начал осторожную разработку знаменитого физика Э. Ферми и его молодого ученика будущего советского физика и академика Б. Понтекорво. Позже оба они, спасаясь от фашизма, оказались в Америке.

Сотрудник советской внешней разведки С. Семенов установил контакт с членами семьи Понтекорво, привлек итальянца к сотрудничеству и много лет получал от него информацию. В 1950 году связник встречал своего агента в ленинградском порту, когда Понтекорво по каналам разведки перебрался в СССР.

Семенов и Хейфец сообщали в центр, что американские власти намереваются привлечь выдающихся ученых, включая нескольких лауреатов Нобелевской премии, к разработке особо секретного оружия. И что на эти цели выделяется до четверти от общей суммы расходов США на военно-технические исследования. Хейфец установил, что связанный с Компартией США физик из Беркли Р. Оппенгеймер и его коллеги покидают Калифорнию…[132].

В начале апреля 1941 года Центр принял решение о переходе на линейный принцип работы внешней разведки. Это означало, что оперработники в резидентурах теперь не должны были заниматься всеми вопросами разведдеятельности, а только в зависимости от их использования: политическими, экономическими, научно-техническими.

В мае 1941 года, после того, как была доказана теоретическая возможность создания атомного оружия, власти Великобритании учредили первую в истории человечества организацию по конструированию и производству атомной бомбы. Кодовое название этой программы «Тьюб эллойз».

В программу входили четыре независимые исследовательские группы. Одна из них — бирмингемская, в ней лидирующие позиции занимал физик-теоретик К. Фукс — немец-коммунист, бежавший от гитлеровского режима в Англию. Секретная информация от этого человека стала поступать уже в конце 1941 года[133]. Сначала с ним встречались сотрудники советской военной разведки — С. Кремер, Н. Аптекарь (Сергей) и Р. Вернер (Соня).

Во время первой встречи К. Фукс рассказал С. Креме-ру о начале работ по созданию атомной бомбы в США и Англии. На второй он вручил сотруднику советской военной разведки большой блокнот с материалами о британском проекте «Тьюб эллойз»[134].

Много лет спустя сотрудница советской военной разведки Р. Вернер буднично описала свой первый контакт с К. Фуксом: «Мы встретились, прогулялись под видом влюбленной парочки, Фукс передал мне толстую пачку документов и конвейер заработал». Как ей удалось избежать тогда провала? Некоторые британские эксперты утверждают, что сам шеф контрразведки (МИ-5) Р. Холлис был советским агентом и прикрывал Соню. Они оба находились в 30-е годы в Шанхае, посещали один и тот же клуб, вместе играли в теннис. Более того, у будущего главы МИ-6 был роман с подругой Р. Вернер. А в Англии советская разведчица поселилась рядом с местом работы своего высокопоставленного знакомого[135]. К сожалению, мы уже никогда не узнаем, что на самом деле связывало эти две знаменитые фигуры в мировой истории шпионажа.

За время работы с военной разведкой К. Фукс передал советской стороне ряд расчетов по расщеплению ядра и созданию атомной бомбы. Эти материалы получили высокую оценку уполномоченного по науке ГКО. Всего от К. Фукса в 1941—1943 годах было получено 7 весьма ценных материалов.

Оценить объем переданных К. Фуксом секретных материалов в период его работы в бирмингемской исследовательской группе (июнь 1941 — ноябрь 1943 года) можно с помощью меморандума директора ФБР Д. Э. Гувера специальному помощнику президента США контр-адмиралу С. Соуэрсу. Этот документ датирован 2 марта 1950 года.

В нем, в частности, указывалось: «В соответствии со своими намерениями передавать Советскому Союзу только результаты своих собственных работ, Фукс передавал советскому агенту копии всех докладов, подготовленных им в Бирмингемском университете…

Помимо копий документов, автором которых он был сам, Фукс действительно сообщил советскому агенту в общих чертах о научно-исследовательских работах в рамках программы «Тьюб эллойз» в Великобритании и о создании небольшой экспериментальной станции по изучению процессов диффузии урана на базе одного из заводов министерства снабжения в Северном Уэльсе (объект «Долина»). Он сказал, что никакой проектно-конструк-торской информации по этой экспериментальной станции и используемому на ней инженерному оборудованию он советским агентам не передавал. Кроме того, он сообщил русским, что аналогичные исследования проводятся так же в США и что между двумя странами сотрудничество в этой области»[136].

16 сентября 1941 года от агента советской внешней разведки Д. Маклина поступает информация, согласно которой британское правительство рассмотрело специальный доклад по созданию в течение двух лет урановой бомбы. Одновременно сообщалось, что летом того же года состоялось заседание уранового комитета, обсудившего реальность создания атомной бомбы, и что совещание комитета начальников штабов приняло рекомендацию о немедленном начале работ в этой области. Научной работой английских физиков в области атомной энергии руководил специальный комитет ученых во главе с известным физиком Д. Томсоном.

Как видим, в Центре располагали достаточным количеством информации о том, что происходило в Британии в сфере разработки атомного оружия. Понятно, что страна, находящаяся в состоянии войны, не будет инвестировать ресурсы в исследования, которые в относительно короткий срок не позволят получить преимущество в военной сфере.

Поэтому перед советской внешней разведкой по проблеме ядерного оружия, в оперативной переписке получившей в дальнейшем название «Энормоз», стояли следующие задачи:

— определить круг стран, ведущих практические работы по созданию атомного оружия;

— информировать Центр о содержании этих работ;

— через свои агентурные возможности приобретать необходимую научно-техническую информацию, способную облегчить создание подобного оружия в СССР.

В центральном аппарате было создано специальное подразделение научно-технической разведки. Возглавил его Л. Р. Квасников. Вскоре резидентуры внешней разведки в США и Великобритании получили ориентировку Центра, нацеливавшую их на поиск любой информации по проекту «Энормоз». Такая же ориентировка поступила и в Скандинавские страны, поскольку с началом войны резидентура в Берлине прекратила существование. Однако наладить получение информации о ведущихся в нацистской Германии работах в области атомной энергии с территории нейтральной Швеции не удалось.

В США нью-йоркский резидент П. Пастельняк в ответ на запрос Центра отправил 24 ноября 1941 г. телеграмму, в которой говорилось, что в Лондон выехали американские профессора Юри, Брагг и Фоулер для работы над взрывчатым веществом огромной силы. Других сведений на тот период из резидентур внешней разведки в США не поступало.

Тогда же Центр получил телеграмму, в которой говорилось о попытках группы американских ученых создать взрывчатое вещество огромной силы. Разумеется, речь шла об урановой бомбе, как первоначально называлось атомное оружие.

Несмотря на то, что в США с началом войны действовало значительное количество оперработников, научно-техническая разведка НКВД обращала первостепенное внимание на получение технической документации и образцов, в первую очередь вооружения и боевой техники. Задача добывания атомных секретов не выделялась в числе приоритетов внешней разведки. Да и кому могло прийти в голову заниматься какими-то теоретическими проблемами в тот момент, когда гитлеровские войска готовятся к последнему броску на Москву. На повестке дня стояли другие, более приоритетные задачи укрепления обороноспособности нашей страны.

Хотя ориентировка Центра была направлена в США еще в 1941 году, но добиться ощутимых результатов по сбору информации в области создания атомного оружия резидентуре долго не удавалось. Это объяснялось тем, что американские спецслужбы создали вокруг ученых, инженеров, техников и рабочих, сосредоточенных в Лос-Аламосе, прочную стену секретности, которую было непросто преодолеть.

В декабре того же года Белый дом принял решение о выделении крупных средств на разработку атомного оружия. К этому времени американские ученые Л. Силард, А. Эйнштейн, Р. Оппенгеймер и другие накопили множество данных о реальной возможности создания принципиально нового оружия. Резидентуры НКВД в США пока ничего об этом не знали.

Летом 1942 г. центр получил из Нью-Йорка шифровку с грифом «срочно» — «особой важности». В телеграмме сообщалось о том, что к агенту-групповоду (руководитель группы агентов) Луису обратился знакомый ученый-атомщик А. Филдинг из Чикагского университета с просьбой вывести его на кого-нибудь из советских людей, работающих в Амторге. При этом Филдинг заявил о том, что он хотел бы передать русским сверхсекретную информацию о начавшихся в США разработках супёроружия и что они должны узнать об этом как можно раньше[137].

Одновременно с этим событием важную документальную информацию по проекту «Манхэттен» удалось получить молодому, но уже имевшему хороший опыт оперативной работы по линии научно-технической разведки А. Феклисову.

Летом 1942 года к нему на прием в Генеральное консульство пришел инженер-химик из закупочной комиссии П. Н. Ласточкин, который поведал о своем знакомстве с руководителем инженерной группы «Монти». Эта группа строила химические предприятия в США и за рубежом, в том числе опытный завод в Ок-Ридже, (штат Теннесси), на котором вырабатывался уран-235.

От источника Монти была получена подробная информация о секретных работах компании «Кэллекс» по строительству в США опытного завода, на котором практически была отработана технология урана-235 для атомных зарядов. Кроме этого, он сообщил о возведении большого промышленного объекта в Ок-Ридже, на котором получали уран-235 методом газовой диффузии[138].

Информация по атомной бомбе, полученная резидентурой Л. Р. Квасникова, довольно высоко оценивалась И. В. Курчатовым. Он с первых дней признавал, что данные разведки «указывают на технические возможности решения всей проблемы в значительно более короткие сроки, чем думают наши ученые, не знакомые с ходом работ по этой проблеме за границей». Заместитель Курчатова по советскому атомному проекту В. В. Гончаров считал, что «вклад разведки неоспорим, многих тупиков и ошибок удалось избежать». Такого же высокого мнения придерживался и академик А. Ф. Иоффе: «…получаемая нами информация всегда оказывалась точной и большей частью всегда полной, наличие такой информации на много месяцев сокращает объем нашей работы и облегчает выбор направлений, освобождает от длительных поисков. Я не встречал пока ни одного ложного указания…».

Лондонская резидентура оказалась более «проворной» и результативной на первом этапе «охоты за атомными секретами». Например, уже в августе 1941 года из Великобритании пришел первый ответ на запрос Квасникова. Это было содержание представленного У. Черчиллю секретного Доклада Уранового комитета, а также информация о том, что идея создания сверхмощного оружия приобрела вполне реальные очертания. На совещании британского комитета начальников штабов приняты рекомендации о немедленном начале работ и изготовлении первой атомной бомбы через два-три года. Британские физики определили уже критическую массу урана-235, а также сферическую форму заряда, разделенного на две половины, и установили, что скорость их соударения должна быть не ниже 2—2,5 тыс. метров в секунду.

В конце 1941 года из Лондона поступила информация о том, что США и Великобритания решили координировать усилия своих ученых в области атомной энергии. Позднее, 20 июня 1942 года, во время переговоров в Вашингтоне Черчилль и Рузвельт приняли решение строить атомные объекты в США, так как Англия подвергается постоянным бомбардировкам германской авиации.

В феврале 1942 года советские фронтовые разведчики захватили в качестве «языка» немецкого офицера, в портфеле которого была обнаружена тетрадь с непонятными записями. Эта тетрадь пересылается в наркомат обороны, а оттуда — уполномоченному по науке ГКО. Было установлено, что речь идет о планах гитлеровцев по использованию атомной энергии в военных целях.

Досконально изучив разведывательные данные из Лондона, Квасников вместе с Фитиным доложил информацию Л. П. Берия. Берия решил передать сообщение Сталину в форме записки и поручил составление ее Квасникову.

Информация по атомной тематике, полученная из лондонской резидентуры, в марте 1942 года была доложена в виде спецсообшения И. В. Сталину. Научно-техническая разведка сообщала о реальности создания атомного оружия и предлагала образовать при ГКО научно-консультативный совет для координации работ.

В докладной записке, основанной на сообщениях Д. Маклина, говорилось:

«В ряде капиталистических стран в связи с проводимыми работами по расщеплению атомного ядра с целью получения нового источника энергии было начато изучение вопроса использования атомной энергии урана для военных целей…

…Английский военный кабинет, учитывая возможность успешного разрешения этой задачи Германией, уделяет большое внимание проблеме использования атомной энергии урана для военных целей…

…Исходя из важности и актуальности проблемы практического применения атомной энергии урана-235 для военных целей Советского Союза, было бы целесообразно:

1. Проработать вопрос о создании научно-совещательного органа при Государственном Комитете Обороны СССР из авторитетных лиц для координации, изучения и направления работ всех ученых, научно-исследовательских организаций СССР, занимающихся вопросом атомной энергии урана.

2. Обеспечить секретное ознакомление с материалами разведки по урану узкого круга лиц из числа видных ученых и специалистов для оценки развединформации и соответствующего ее использования».

Совершенно секретные материалы разведки, полученные агентурным путем из Великобритании и приложенные к записке, сыграли определяющую роль при выборе Сталиным решения — начинать или не начинать в Советском Союзе работы по созданию атомной бомбы. Соответствующую программу возглавил И. В. Курчатов, куратором от Советского правительства был назначен В. М. Молотов. По линии разведки ответственным за обеспечение секретности материалов и реализацию разведданных стал, естественно, Л. Р. Квасников[139].

Практически Л. Р. Квасников в подготовленном им проекте записки предвосхитил создание знаменитой лаборатории N 2 (впоследствии — Институт атомной энергии имени И. В. Курчатова).

По решению правительства в том же 1942 году была создана специальная лаборатория № 2 (Московская физическая лаборатория) АН СССР. Возглавил ее И.В. Курчатов, который занимался вопросами атомной энергии.

22 декабря 1942 года из Лондона в Москву поступил полученный резидентурой подробный отчет о работах по атомной тематике, которые велись как в самой Великобритании, так и в США. Из полученных документов следовало, что американцы значительно опережали британцев в деле разработки атомной бомбы.

27 мая 1943 года Москва вновь направила в США ориентировку о работе по «Энормозу», указав, что в качестве объектов проникновения следует считать:

— группу профессора А. Комптона, который руководил всем проектом в исследовательском комитете национальной обороны;

— Колумбийский университет, прежде всего профессоров Даннинга и Юри;

чикагскую группу;

— калифорнийскую группу;

— фирму «М. В. Келлог».

Это задание было поставлено на основе информации, полученной лондонской резидентурой.

На западном побережье США главным объектом советского атомного шпионажа были радиационная лаборатория Калифорнийского университета в Беркли. Здесь действовала группа ученых-коммунистов, которые охотно делились с двумя сотрудниками советской внешней разведки П. Ивановым и Г. Хейфецом (работали под прикрытием консульства в Калифорнии).

Среди информаторов называют физика-исследователя Д. Вайнберга. По просьбе этого человека, в декабре 1942 года его коллега профессор-коммунист X. Шевалье попытался склонить к сотрудничеству с советской разведкой Р. Оппенгеймера, правда неудачно. Знаменитый ученый не только назвал собеседника изменником, но и сообщил об этом предложении генералу Гровсу — начальнику службы безопасности проекта «Манхэттен». Благодаря этому инциденту в ФБР узнали о существовании группы и занялись ее активной разработкой.

После такого случая сложно продолжать утверждать, что Р. Оппенгеймер сотрудничал с отечественной разведкой. Тем более, что среди американских ученых не было принято доносить на коллег и только крупный проступок кого-либо из них мог заставить их отойти от своих принципов.

Другим агентом в группе Иванова — Хейфеца был химик М. Камен. Он передавал информацию о запасах урана в Чикаго и атомных исследованиях в различных странах.

Вторая группа агентов была на связи у ветерана советской военной разведки А. Адамса, который в 1942 году жил в США под видом торгового агента одного канадского бизнесмена (своего друга С. Вегмана).

Среди его источников был химик X. Хиски. В 1942 году агент возглавлял группу ученых, работавших над атомным проектом в Колумбийском университете в Нью-Йорке. В 1943 году он перешел в металлургическую лабораторию в Чикаго, которая работала над технологией производства плутония. Его разоблачили только в апреле 1944 года, но он не был арестован и привлечен к суду.

Агент Д. Чапин работал химиком в той же металлургической лаборатории. В мае 1945 года он перешел в компанию «М. В. Келлог», которая выполняла секретные заказы для ВВС США.

Карьера самого Адамса закончилась в 1944 году. Через год он покинул США, так и не будучи арестованным и осужденным за шпионаж[140].

В связи с расширением задач, стоящих перед внешней разведкой, в июле 1943 года в Государственном Комитете Обороны рассматривался вопрос о состоянии разведывательной работы. Было принято решение о разделении функций и направлений деятельности военной разведки (ГРУ ГШ) и 1-го управления НКГБ. Внешней разведке НКГБ отводилась роль головной организации по разведыванию проблем создания атомного оружия. В соответствии с постановлением ГКО, военная разведка обязывалась передать НКГБ агентуру, работающую по проекту «Энормоз».

Быстрый рост объема информации, поступавшей от р^езидентур НКГБ в Сан-Франциско, Вашингтоне, Нью-Йорке, Мехико и Оттаве, руководимых Г. Хейфецем, В. М. Зарубиным, А. Василевским и В. Павловским, а также от их коллег из Разведупра И. Сараева (Вашингтон), — П. Михайлова (Нью-Йорк) и Н. Заботина (Оттава), побудил сделать добычу атомных секретов одной из приоритетных задач НКГБ.

В феврале 1944 года, функция координации деятельности разведывательных служб по атомной проблеме была возложена на специально созданную в рамках НКГБ группу «С» под руководством генерал-майора П. А. Судоп-латова. Она занималась координацией работы НКГБ и РУ по сбору и обработки материалов из США, Канады и Великобритании. На эту группу, а потом и отдел, возложили также функции по реализации полученных данных внутри страны[141].

На добычу информации по атомной тематике были ориентированы не только резидентуры работающие в США, Великобритании, Канаде и Мексике, но и в самой Германии. Например резидентура советской военной разведки «Дора». В мае 1942 года Ш. Радо получил список вопросов по данной теме. Получить необходимые сведения он поручил Сиси, Пакбо и Пьеру. Правда, по оценкам советских ученых, добытая информация свидетельствовала об отставании Германии в этой сфере и больше аналогичных задач резидентуре не ставилось[142].

В ноябре 1943 года из Москвы в Нью-Йорк на имя многоопытного резидента В. Зарубина была направлена ориентировка, в которой сообщалось, что в США для работы по «Энормозу» выехал ряд ведущих ученых из Англии, в том числе К. Фукс, немецкий эмигрант, член Компартии Германии. Ранее он занимался исследованиями в области быстрых нейтронов в Бирмингемском университете и был завербован разведкой ГРУ.

Дело в том, что вклад К. Фукса в реализацию проекта «Тьюб эллойз» был настолько велик, что научный руководитель американского проекта Оппенгеймер пригласил его, вместе с группой английских коллег в США. Вот так агент советской разведки попал в самое сердце проекта «Манхэттен» — в знаменитый атомный город Лос-Аламос.

5 февраля 1944 года в Нью-Йорке состоялась встреча агента-связника Г. Голда с К. Фуксом, а 25 февраля он передал копии своих теоретических работ по «Энормозу». За время командировки К. Фукса в США его работой на внешнюю разведку руководили С. Семенов, а затем А. Яцков, о чем ученый, естественно, не догадывался.

В 1943—1944 годах К. Фукс передал через Г. Голда (Раймонд) следующие материалы: об опытной промышленной установке в Ок-Ридже; о мембранах, используемых в газодиффузионном процессе, и их композиционном составе. А также копии всех докладов, подготовленных британской научной миссией в США[143]. За это Голд был награжден орденом Красного Знамени. Правда, сам источник (Фукс) боевой награды так и не получил.

О ценности и важности переданных К. Фуксом в тот период материалов свидетельствует секретный меморандум директора ФБР Д. Э. Гувера:

«…В апреле 1945 года в Санта-Фе передал русскому агенту детальный доклад, который заранее подготовил в Лос-Аламосе, имея доступ ко всем соответствующим документам и проверяя на месте правильность проводимых им расчетов и формул.

Этот второй доклад содержал полное физико-математическое описание плутониевой бомбы, которую предполагалось испытать… Он передал русским чертежи бомбы, ее отдельные компоненты и сообщил все наиболее важные параметры…»[144].

В период с сентября 1947 по 1949 год К. Фукс передал сотруднику советской внешней разведки А. Феклисову: детальные данные о реакторах и химическом заводе по производству плутония в Уидскейле; сравнительный анализ урановых котлов с воздушным и водяным охлаждением; планы строительства завода по разделению изотопов; принципиальную схему водородной бомбы и теоретические данные по ее созданию, которая была разработана учеными США и Великобритании в 1948 году; результаты испытаний американской ураново-плутониевой бомбы на атолле Эниветок; справку о состоянии англо-американского сотрудничества в области производства атомного оружия и другие материалы.

О важности переданной К. Фуксом секретной информации можно судить по следующему отзыву Центра: «Полученные материалы очень ценные и позволяют сэкономить 200—250 млн. рублей и сократить сроки освоения проблемы»[145]

В феврале 1950 года был арестован Г. Голд, поддерживавший контакт с К. Фуксом во время его поездок в США. 3 февраля того же года лондонская резидентура на основании газетных сообщений проинформировала Центр об аресте К. Фукса, которому было предъявлено обвинение в «передаче врагу» информации по «Энормозу». Эта информация была доложена непосредственно Сталину.

Анализируя причины провала, работники Центра Л. Квасников и А. Раина пришли к выводу, что он связан с пребыванием К. Фукса в США. В дальнейшем было установлено, что после испытания 29 августа 1949 года советской атомной бомбы ФБР начало интенсивные поиски лиц, причастных к утечке атомных секретов. Связник Г. Голд вновь был вызван на допрос. Несмотря на то, что он отрицал свое знакомство с К. Фуксом, ФБР произвело негласный обыск в его квартире, где агенты обнаружили план города Санта-Фе, на котором карандашом было помечено место встречи Голда с Фуксом.

На очередном допросе, используя неопровержимые улики, сотрудники ФБР заставили Г. Голда сознаться в сотрудничестве с советской разведкой и контакте с К. Фуксом. Директор ФБР Д. Э. Гувер доложил президенту Трумэну, что источником утечки атомных секретов является английский ученый Клаус Фукс, который во время его командировок в США передавал советским агентам секретные материалы по «Энормозу».

Эти сведения были переданы британской контрразведке МИ-5. В сентябре 1949 года премьер-министр Великобритании К. Эттли дал указание приступить к допросам ученого, не отстраняя его от работы в Харуэлле. Ставка делалась на то, что коллеги К. Фукса окажут на него психологическое воздействие. Этот расчет оказался правильным. Находясь в тяжелом морально-психологическом состоянии и понимая, что Г. Голд его выдал, К. Фукс подтвердил свое сотрудничество с советской внешней разведкой и факт передачи ей секретных материалов по «Энормозу». После письменного признания 2 февраля 1950 года он был арестован. 1 марта 1950 года в центральном уголовном суде Олд-Бейли состоялся судебный процесс над К. Фуксом. В последнем слове К. Фукс признал свою вину. Суд приговорил его к 14 годам тюремного заключения.

После суда комиссия конгресса США по атомной энергии поручила Гуверу представить ей полные тексты признаний К. Фукса. После их тщательного анализа комиссия пришла к выводу о том, что он передал Советскому Союзу не только результаты научно-исследовательских работ, но и подробные сведения по практическому созданию урановой и плутониевой бомб.

По оценке американских ученых, информация К. Фукса помогла Советскому Союзу сократить срок создания атомного оружия от трех до десяти лет и опередить США по созданию водородного оружия.

Летом 1944 года неизвестный принес в советское генконсульство пакет на имя посла А. А. Громыко. При вскрытии оказалось, что в нем находятся совершенно секретные материалы по проекту «Энормоз». Установить неизвестного не удалось. Центр, получивший эти материалы, оценил их как «исключительно интересные», однако отчитал резидентуру за то, что она не приняла мер по установлению контакта с этим лицом.

В 1944 году Д. Маклин (Гомер) занял пост первого секретаря посольства Великобритании в США и смог получить доступ ко всей информации, которой они обменивались с американцами по данной тематике[146].

11 ноября 1944 года резидентура получила от источника Персея доклад о лагере-2, в Санта-Фе, а также список лиц, работающих по «Энормозу».

Несмотря на то, что периодически получаемые резидентурой внешней разведки в Нью-Йорке материалы по «Энормозу» получали положительные оценки Центра, все же до ноября 1944 года эта работа носила эпизодический характер. В отличие'от лондонской резидентуры, которой удалось наладить бесперебойное получение документальных материалов по ядерной проблематике, советским разведчикам в США не удавалось реализовать задание Центра.

Однако в сентябре 1944 года А. Феклисов установил контакт с одной американской гражданкой, симпатизировавшей борьбе Советского Союза с гитлеровской Германией. Выяснилось, что ее муж работал в Санта-Фе на заводе, который выполнял заказы по «Энормозу». В декабре 1944 года его удалось привлечь к сотрудничеству с советской внешней разведкой на идейной основе, а в дальнейшем наладить бесперебойное получение материалов по проводимым в Лос-Аламосе работам по созданию атомного оружия.

Наступивший 1945 год принес сотрудникам линии научно-технической разведки в США чувство удовлетворения. Им удалось приобрести несколько источников по «Энормозу» и наладить регулярное снабжение Центра документальной информацией. Она позволяла Москве быть в курсе всех работ, которые проводились в США по созданию супер-бомбы.

В феврале 1945 года заместитель резидента по линии научно-технической разведки Л. Квасников с полным правом сообщал в Центр, что агентурная сеть их резидентуры «является в основном довольно работоспособной, а по своей технической квалификации стоит на высоком уровне. Большая часть агентов работает с нами не из корыстных побуждений, а на основе дружеского отношения к нашей стране».

Поэтому, когда 24 июля 1945 года Г. Трумэн сообщил Сталину о создании в США нового оружия большой разрушительной силы и своем намерении применить его против Японии, Сталин не проявил никаких эмоций. Он уже имел необходимую информацию от советской внешней разведки.

Это, конечно, был большой успех отечественной разведки в США. Но несмотря на то, что Трумэн предупредил Сталина о предстоящих бомбардировках Хиросимы и Нагасаки, резидентуре не удалось получить упреждающей информации на этот счет. О бомбардировках она узнала не от своей агентуры, а из пресс-конференции генерала Д. Маршалла 7 августа 1945 года.

Руководитель внешней разведки генерал П. Фитин писал в рапорте на имя В. Меркулова: «Практическое применение американцами атомной бомбы… открывает новую эпоху в науке и технике и несомненно повлечет за собой быстрое развитие всей проблемы „Энормоз“… Все это ставит „Энормоз“ на ведущее место в нашей разведывательной работе и требует немедленных мероприятий по усилению технической разведки».

Начиная с 1943 года, когда только разворачивалась широкомасштабная работа научно-технической разведки по «Энормозу» и до испытания в 1945 году первой американской атомной бомбы, советская внешняя разведка получила несколько тысяч листов секретной документальной информации.

Выдающийся советский ученый-атомщик И. В. Курчатов, которому направлялись добытые внешней разведкой материалы по «Энормозу», неоднократно давал им высокую оценку. Так, в заключении по материалам к препроводительной записке (№ 1/3/22500) от 25 декабря 1944 года он пишет: «Очень богатый и в разных отношениях поучительный материал. Он содержит теоретически важные указания…».

В марте 1945 года И. Курчатов, оценивая очередной материал по атомной бомбе, полученный разведкой, пишет: «Материал представляет большой интерес. В нем, наряду с разрабатываемыми нами методами и схемами, указаны возможности, которые до сих пор у нас не рассматривались».

В рукописной записке на имя министра госбезопасности В.Абакумова от 31 декабря 1946 года И. Курчатов отмечает «Материалы, с которыми меня сегодня ознакомил т. Василевский, по вопросам:

а) американские работы по сверх-бомбе;

б) некоторые особенности в работе атомных котлов в Хенфорде, — по-моему, правдоподобны и представляют большой интерес для наших отечественных работ».

Внешняя разведка не только привлекла внимание руководства страны к проблеме создания на Западе атомного оружия, но и таким образом инициировала проведение подобных работ в СССР. Благодаря информации внешней разведки, по признанию академиков А. Александрова, Ю. Харитона и других, И. Курчатов не сделал больших ошибок, ученым удалось избежать тупиковых направлений в разработке атомного оружия и создать атомную бомбу в СССР в более короткие сроки, (всего за три года), чем в США. Там на это потратили четыре года, израсходовав пять миллиардов долларов.

Как отметил академик Ю. Харитон в интервью газете «Известия» от 8 декабря 1992 года, первый советский атомный заряд был изготовлен по американскому образцу с помощью сведений, полученных от К. Фукса. По словам академика, когда вручались правительственные награды участникам советского атомного проекта, И. В. Сталин, удовлетворенный тем, что американской монополии в этой области не существует, заметил: «Если бы мы опоздали на один-полтора года, то, наверное, испробовали бы этот заряд на себе»[147].

Глава 5. АКУЛЫ ИЗ «АКВАРИУМА»

В 1949 году на советскую военную разведку начал работать офицер шведских ВВС С. Веннерстрем (Орел, Викинг). Его трудно назвать предателем своей родины, так как почти все переданные им секретные материалы касались США или демонстрировали миролюбивые планы его страны.

Научно-техническая разведка от Ленина до Горбачева

С. Веннерстрем — полковник ВВС Швеции и ценный агент ГРУ


В марте 1952 года он прибыл в Вашингтон, чтобы занять должность шведского авиационного атташе. Москва сориентировала его на сбор и передачу любой информации, которую ему удастся получить: о новейших разработках бомбардировщиков, истребителей, управляемых ракет, бомбовых прицелов, радиолокаторов, высокочастотного радио и современной фоторазведывательной аппаратуры.

Он должен был фотографировать наиболее интересные документы, а кассеты с пленками передавать связнику — офицеру ГРУ, находившемуся в США под прикрытием аппарата военных атташе. Эти обязанности исполнял военно-воздушный атташе генерал-майор В. Кувинов.

Среди основных обязанностей шведского военно-воздушного атташе в Вашингтоне была закупка военного оборудования для ВВС и одновременно военно-техническая разведка. Поэтому в аппарате атташе работало два помощника — один с экономической подготовкой (закупка), а другой специализировался на НТР. Плюс три секретаря для ежедневной рутинной работы[148].

Позднее он вспоминал: «Пленка, переданная мною в первый раз, содержала разработки миниатюрных электронных ламп, что значилось под номером восемь в сшске заданий Центра. Я помню этот пункт, потому что обращаться к нему приходилось много раз. Подобная тематика имела большое значение, прежде всего, для ракетостроения. Эти же лампы, правда, в других вариантах, представляли интерес и для Швеции».

Вскоре Веннерстрему удалось получить новые сведения о миниатюрных лампах, интересующих Центр. На этот раз результатом работы в фотолаборатории стали девять кассет с пленкой. Фотографировать документы он обычно старался до или после окончания рабочего дня, когда находился один в своем кабинете в посольстве. Если бы кто-нибудь и вошел неожиданно во время этой процедуры, то Орел всегда мог сослаться на выполнение государственного задания. То же самое он регулярно делал в интересах шведской разведки[149].

Откуда он получал секретные документы? Источников было множество. Например, после посещения одной из авиабаз, расположенной около Лас-Вегаса. «Без каких-либо трудностей мне удалось получить в „Нелиссе“ именно то, чего хотели русские. „Принципы конструкции прицела для метания атомных бомб“ — так значилось в списке…

…. Русские инженеры полагали, что это очень секретно и труднодоступно, потому что сами жили в обстановке традиционной секретности. Но в США граница доступности определялась иным способом.

Инструкции с описанием правил обращения и практического использования делались, разумеется, секретными. Но техническое описание оборудования редко снабжалось этим грифом. Они были труднодоступными лишь из-за ограниченного распространения. Однако Москву в данное положение вещей я посвящать не стал…

…Впоследствии американская сторона заявила, что секретных материалов, если бы захотел, я мог бы посылать в ГРУ в сотни раз больше. Это показывает, что они не совсем понимали, о чем речь. Во-первых, я был слишком перегружен текущей работой, чтобы успевать сверх возможного. А, во-вторых, вопрос не стоял так, чтобы захватывать все без разбору. Существовали точные указания как со шведской стороны, так и со стороны Центра, что именно они хотели бы получить. И выходить за эти рамки, кроме исключительных случаев, у меня не было полномочий»[150].

А предложений о продаже описания военных технологий поступало Викингу множество. Дело в том, что война в Корее приближалась к концу. Это породило обычный спад в количестве военных заказов. Организации по сбыту делали все, чтобы найти новых покупателей — как больших, так и маленьких, — и их представители рыскали кругом. И общительный Веннерстрем всюду натыкался на них. Они приходили в его офис, исколи встреч на приемах и предприятиях. Орлу действительно не было нужды охотиться за ними. Скорее, это делали сами бизнесмены.

Но, как представитель своей нации, он не проявлял торопливости: отбирал агентов спокойно и медленно. Для начала завел чрезвычайно подробную картотеку на всех «соискателей». Постепенно их число перевалило за сотню, и стало невозможно помнить каждого. Тогда он стал фиксировать только наиболее существенное и самое интересное о них. Если предстояла встреча с кем-то, достаточно было взять карточку и освежить в памяти все, связанное с этим человеком: что он раньше говорил, где и когда с ним встречался и так далее. Короче, стабильное намерение объективно оценить возможности каждого претендента на дополнительный заработок.

Первым продавцом стал некто Джонсон — совладелец небольшого импортно-экспортного предприятия. Сначала он передал список камер для фотографирования с самолета с подробными тактико-техническими данными и ценами. Затем Викинг заказал ему образец сверхчувствительной инфракрасной пленки.

Позднее агент вспоминал: «Он достал не просто кусочек образца. Он притащил целую катушку, которая весила несколько килограммов! При ее передаче не было ничего примечательного. Джонсон спокойно пришел в мой офис, отдал образец и в обычном порядке выдал квитанцию. Оплата наличными. Едва он ушел, я сжег квитанцию, поскольку детального отчета Центр от меня не требовал».

Орел создал целую агентурную сеть, которая регулярно и оперативно выполняла все заказы советской и шведской разведки. Об этом он вспоминал так: «Со временем появились новые „леваки“. Все они были легко доступны, потому что их в высшей степени раздражали требования секретности, установленные военными. Это рассматривалось как неправомерное вторжение в их сферу деятельности. Они делали все, чтобы обойти препоны. А способов было много.

Так сформировался внутренний рынок технической разведки. Мой интерес к покупке, как и интерес партнера к продаже, сочетался с интересом некоторых дельцов к побочным заработкам.

Пусть Центр извинит меня, если во всей этой карусели ему приходилось оплачивать того или иного «левака» не только в своих, но и в шведских интересах. Было безнадежно пытаться установить в этом деле четкие границы»[151].

В июле 1957 года Викинг вернулся в Швецию. А в октябре он стал главой авиационной секции главной канцелярии министерства обороны. Находясь на новом посту, он передал подробные сведения об управляемых ракетных системах США, в том числе о ракетах «воздух — воздух» («Сайдвиндер)» и ракетах «земля—воздух» («Хоук» и НМ-55 «Бомарк»)[152].

В его новые служебные обязанности входила организация связи между ВВС и министерством обороны. Другой, второстепенной, но гораздо более привлекательной обязанностью было общение с иностранными военными атташе[153].

На новом месте службы он стал бесценным кладезем различных технических сведений, необходимых Центру. Его дополнительная обязанность в министерстве обороны — быть в курсе мирового технического развития — давала блестящие результаты. Агент мог продолжить «выуживать» информацию буквально с того пункта, которым закончил в Вашингтоне. Мог получить доступ к тому же типу технического описания, что и там. Это касалось чертежей и схем, дававших явное представление о современных конструкционных принципах, — именно то, что было нужно советским исследователям, чтобы сэкономить время в техническом соревновании с США.

Прежде чем принимать решение о многомиллионных закупках военных материалов, эксперты сравнивали различные системы оружия, чтобы выяснить, какие из них больше всего соответствуют шведским требованиям и условиям. Результаты оформлялись документально. В Стокгольме у Орла была прекрасная возможность знакомиться с этими документами. Разумеется, он знакомил с их содержанием и Центр[154].

Среди переданных в тот период материалов Викинг чаще всего вспоминал ракету «Бомарк», первую конструкцию с ядерным зарядом: «…и даже если бы Швеция купила ее (чего не произошло), ядерный заряд был бы заменен обычным. Он обладал поразительно большим радиусом действия, если не изменяет память, около 500 километров.

Сведения, выданные мною, вызвали настоящий переполох среди советских исследователей, о чем Петр (офицер ГРУ, курировавший работу Викинга в Центре. — Прим. авт.) рассказал на одной из наших встреч с плохо скрываемым восхищением. Очевидно, такая солидная «добыча» означала успех и для него. Для меня же самым примечательным в то время стало знакомство с начальником ГРУ. Я был принят этим неординарным и самобытным человеком в 1960 году…

…Я хочу подчеркнуть, чем объясняется интерес исследователей. Мне это стало известно не от Петра, который не был сведущ в технических тонкостях, а с американской стороны: из документов, которые я реферировал много позже. Там упоминалось, что «Бомарк» дает полное представление о конструктивных принципах всего будущего развития США.

Лично мне совершенно очевидно, что это действительно сэкономило время русским исследователям»[155].

При этом особых проблем у Орла с копированием секретных документов не было. Дело в том, что, к примеру, материалы на «Бомарк» находились у авиационного командования, которое рассматривало возможность приобретения этой системы оружия. Одно только описание стоило около миллиарда крон — для шведского кошелька довольно внушительная сумма, поэтому министр обороны непременно хотел ознакомиться с документами лично.

Веннерстрему нужно было всего лишь позвонить и попросить прислать все материалы в министерство обороны. Просьбу выполнили незамедлительно, правда, прошло несколько дней, прежде чем Викингу удалось попасть с этими бумагами на прием к министру. За время ожидания он успел переснять все страницы описания[156].

С. Венерстрем был арестован вечером 19 июня 1960 года по обвинению в шпионаже[157].

По утверждению американских журналистов, среди сведений, которые Швед передал в Центр, были планы НАТО по обороне Северной Европы; конструкторские разработки шведского всепогодного истребителя-перехватчика Джи-35 «Дракон» (его разработка началась в 1949 году, а в 1954 году он начал поступать на вооружение шведских ВВС); сведения о конструкторских разработках шведского бомбардировщика, самолета-разведчика и сверхзвукового истребителя; описание новой британской ракеты класса «земля — воздух» «Блад-Хаунд»; основы британской системы ПВО, закупленной Швецией; характеристики трех новых американских ракет: две класса «воздух—воздух» — «Сайдвиндер» и «Фалкон», а третья — зенитная управляемая ракета для ЗРК «Хок»[158].

Научно-техническая разведка от Ленина до Горбачева

Трофей нескольких ценных советских агентов зенитная управляемая ракета «Хок»


В марте 1959 года американский подполковник У. Уолен встретил полковника ГРУ С. Эдемского и предложил коллеге свои услуги. Вот так состоялась сделка с начальником объединенного агентства разведывательных задач объединенного комитета начальников штабов. Официально он имел допуск к более чем 3500 совершенно секретным документам, начиная от «Полевого руководства штабного офицера: использование ядерного оружия» и заканчивая техническим описанием самоходной ракетной установки «Хонест Джон». У. Уолен был арестован в 1966 году и приговорен к 15 годам тюрьмы[159].

Во Франции 8 сентября 1972 года был арестован инженер-атомщик Д. Волохов. Приговор суда был объявлен 3 мая 1973 года — 10 лет тюремного заключения. Вот так закончилась карьера рядового агента советской военной разведки.

Сначала его попытался завербовать в 1959 году офицер ГРУ А. Стриганов, который по совместительству заведовал Советским информационным бюро в Париже. Тогда Д. Волохов служил в лаборатории радиационных измерений одного из подразделений французской армии.


Услышав вопрос о работе, он понял, что из него пытаются вытянуть сведения, составляющие военную тайну. Испугавшись, он торопливо попрощался и больше не встречался с А. Стригановым.

В 1960 году Волохов демобилизовался из армии и устроился на работу инженером-атомщиком в фирму, которая занималась строительством завода по разделению изотопов в Пьерлатт. Тогда с ним установил контакт другой сотрудник ГРУ в Париже — Поройняков. Играя на религиозных чувствах, ему в конце концов удалось привлечь Волохова к сотрудничеству. В результате только за четыре года работы в строительной фирме он передал Поройнякову большое количество совершенно секретных документов, в том числе полный план завода в Пьерлатт и так называемый предварительный проект «60», он позволил советским специалистам определить еще до установки оборудования количество обогащенного урана, которое предполагалось получать на заводе, а значит, и количество атомных бомб, которыми могли бы располагать французы. Кроме того, с помощью полученного от своего оператора (сотрудник разведки, работающий с агентом) специального фотоаппарата «Контакс Д» Волохов переснимал технические карточки из библиотеки Сакле и Комиссариата по ядерной энергии. Полученные материалы он передавал сотрудникам ГРУ при помощи тайников, расположенных в различных местах Парижа и его пригородов. Он успешно работал на ГРУ до сентября 1971 года пока его не арестовали из-за ошибочных действий его оператора Ю. Рылеева[160].

В 1960 году в Великобритании советской военной разведкой был завербован один из самых ценных агентов — капитан 1-го ранга Д. Герхард. Офицер ВМФ ЮАР, он в то время проходил стажировку в Королевских ВМС.

В 1961 году в Швейцарии он познакомился с Р. Йор, гражданкой Швейцарии. Их знакомство переросло в бурный роман, доблестный моряк развелся с первой женой и женился на новой знакомой. По утверждению западных источников, уже тогда его вторая супруга была агентом ГРУ. И их брак — идея ГРУ.

По официальным данным, за информацию о ВМС ЮАР (на вооружении которых состояли британские, французские и израильские корабли и боевые системы) он получил 250 тысяч долларов. На момент ареста, в январе 1983 года, он занимал пост начальника военной судостроительной верфи[161].

Если Д. Герхард прославился как один из самых высокопоставленных морских офицеров-шпионов, то корабельный писарь ВМС США Н.Драммонд — совершенно по другой причине. Он был первым чернокожим в истории американского правосудия, осужденным за шпионаж в пользу иностранного государства. За шесть лет сотрудничества с ГРУ (1957—1963) Н.Драммонд передал огромный объем секретной информации по военно-морским боевым системам, противолодочной электронике и материально-техническому обеспечению подводных лодок. Заработал 28 тысяч долларов и пожизненное тюремное заключение[162].

В сентябре 1962 года был арестован агент Дрон. Среди переданных им материалов особую ценность представляла копия «Альбома управляемых ракетных снарядов ВМС США»[163].

В 1961 году сотрудник резидентуры в Лондоне И. П. Глазков завербовал 49-летнего Ф. Боссарда. Тот постоянно испытывал материальные затруднения и, как установили позднее, в 1934 году приговаривался к 6 месяцам исправительно-трудовых работ за скупку часов по фальшивым чекам и сдачу их в ломбард. Но при приеме на госслужбу его прошлое тщательно не проверили, и он без проблем устроился на работу в разведку.

Глазков познакомился с Боссардом в Лондоне, в пивной «Красный лев», представившись Гордоном. Почвой для дальнейших встреч было их общее увлечение нумизматикой. Согласившись за денежное вознаграждение работать на советскую разведку, Боссард старался как можно реже встречаться со своим оператором. Раз в два месяца он закладывал материал в один из десяти тайников и забирал оттуда выплачиваемые ему деньги, в некоторых случаях до 2 тысяч фунтов стерлингов. О том, какой тайник загружен в данный момент, Боссарду сообщали посредством передаваемых по радио музыкальных произведений (например, «Танец с саблями» или «Подмосковные вечера»). В экстренных случаях передавалась «Дубинушка», и это означало, что контакты с ним временно прекращаются. Среди переданных Боссардом секретных материалов наиболее важными были документы об американских системах наведения ракет[164].

Агент Барт работал в научно-исследовательском отделе управляемых видов оружия министерства авиации Великобритании. Сообщил подробные технические данные об управляемых ракетах. Был советским агентом с 1961 по 1965 год. В тюрьме провел 21 год[165].

Бывший сотрудник дежурной службы ЦРУ У. П. Камлал ис передал советской военной разведке сверхсекретную техническую документацию по спутнику «Биг-Берд». Основная причина, заставившая его сделать это — неудачи по службе. Однажды он понял, что никогда не сделает карьеры в разведке. После увольнения он слетал в Афины, где за три тысячи долларов продал секретные материалы помощнику советского военного атташе. Через несколько лет, когда об этой сделке стало известно ФБР, был осужден на 40 лет[166]. Его арестовали в 1978 году по наводке перебежчика из ГРУ Бохана[167].

В Швейцарии в 70-е годы как минимум работало два высокопоставленных агента советской военной разведки. Один из них умер до своего разоблачения, а вот имя второго долго не сходило со страниц западных газет.

В 1977 году к 18 годам лишения свободы за шпионаж в пользу СССР был приговорен бригадный генерал швейцарского генштаба, бывший командующий войсками ПВО Швейцарии Ж. Л.Жанмер (Мур). Его жена получила 15 лет[168]. Он был признан виновным в том, что с 1962 года передавал секретную информацию, касающуюся обороны Швейцарии, своему контактеру в советское посольство, а также во время моментальных встреч по дороге с работы домой из Берна в Лозанну[169]. Он был завербован советским военным атташе в Швейцарии B. К. Денисенко[170].

Об активности ГРУ на территории Франции можно судить по работе агентурной сети, которую возглавлял C. Фабиев. Она начала работать в 1963 году в одном из пригородов Парижа. В нее входило не меньше двенадцати агентов.

С. Фабиев, сын русского эмигранта, родился в Югославии, а затем вместе с родителями "перебрался во Францию. В связи с тем, что с 1940 по 1943 год он вместе с отцом был рабочим-добровольцем в Германии, французские власти отказали ему в гражданстве. Он получил его лишь в 1967 году. Это обстоятельство и использовал сотрудник ГРУ И. Кудрявцев, работавший под прикрытием советника советского посольства в Париже. Сыграв на чувстве обиды и русском происхождении, он сумел в 1963 году завербовать Фабиева. Сам агент позднее говорил об этом так: «Меня завербовали, когда я был апатридом, дали советское гражданство и поручили выполнение разведзадания. Я согласился, и в течение многих лет у меня не возникало чувства, что я предаю Францию, поскольку гражданином ее я стал только в 1967».

Несколько раз Фабиев нелегально выезжал в Москву, где проходил специальную подготовку. Но поскольку он не имел доступа к секретной информации, его использовали сначала как установщика на интересующих ГРУ предприятиях: «Матра», «Дассо», «Норд-Авиасьон», Научно-исследовательское общество по баллистическим ракетам (НИОБР). А в 1965 году ему поручили руководить группой агентов, завербованных в разное время, куда входили: М. Лефевр, инженер-электронщик фирмы «Матра», а затем «Ханивелл-Булл», симпатизирующий ФКП, завербованный в сентябре 1962 года помощником военно-морского атташе во Франции В. Григорьевым; Д. Ферреро, редактор в компании «ФИАТ-Франс», завербованный на материальной основе в 1961 году военно-воздушным атташе во Франции полковником А. Лебедевым; Р. Лаваль, авиадиспетчер генерального секретариата гражданской авиации (ГСГА) в отставке, завербованный в 1966 году на материальной основе В. Сафроновым, сотрудником советского торгпредства в Париже.

Информация, поступавшая в Москву от группы Фабиева. имела исключительно важный характер. Так, с помощью М.Лефевра ГРУ удалось получить отчеты НИОБР, програмное обеспечение для пусковых установок и компьютеров, контролировавших запуск ракет «земля—земля», патент на электронное отключение посадочных полос.

От Д. Ферреро, работавшего до поглощения управления вооружений и авиации фирмы «ФИАТ» госкомпанией «Аэра Италиа» секретарем руководителя этого управления, были получены совершенно секретные документы, касающиеся: автоматической системы НАТО для наземного управления системами ПВО; консультативной промышленной группы НАТО (организации, занимающейся стандартизацией промышленного оборудования для армий стран НАТО); программы совместных исследований в области вооружений, организации снабжения вооруженных сил НАТО: европейской научно-исследовательской организации по ракетам; сведений об американском многоцелевом истребителе F-104 «Стафигхтер» (более четверти века состоял на вооружении стран НАТО), в числе которых отчет о летных испытаниях, сопоставительный доклад ВВС США о летных испытаниях американского истребителя Т-33 и итальянского истребителя G-91 «ФИАТ»; отчетов о различных совещаниях и исследованиях ОЭСР (Организации экономического сотрудничества и развития) и т. д. Всего 1,5 кубометра бумаг.

Что касается Р. Лаваля, то он как бывший служащий гражданской авиации сохранил знакомства в этой сфере и по заданию ГРУ побывал на многих авиабазах Франции, где проводил фотосъемку интересующих военную разведку объектов. Кроме того, он передал ГРУ подробные планы около 100 гражданских и военных аэродромов, документы о радарах из управления авиабазами ГСГА, документы управления аэронавигации, технической службы гражданской авиации, досье архивно-библиотечной службы ГСГА, планы центра телекоммуникаций национального флота в Росне и многое другое.

Кроме Лефевра, Ферреро и Лаваля в группу Фабиева входил еще и некий Раймонд X., завербованный в 1967 году «втемную» сотрудником парижской резидентуры ГРУ И. Мосенковым, работавшим под «крышей» торгпредства. В группе Фабиева он выполнял роль «живого почтового ящика», получая на свой адрес письма и передавая их Мосенкову. Впрочем, связь с Фабиевым поддерживалась и с помощью тайников, и с помощью радиопередатчика для посылки сообщений в Москву, и с помощью передатчика, замаскированного в автомобильном приемнике, для связи с советским посольством в Париже.

Провал группы Фабиева произошел в марте 1977 года, когда американцы поделились с французами информацией, которую еще в 1972 году передал агент ЦРУ Чернов. Французская контрразведка (ДСТ) арестовала Фабиева, Ферреро, Лаваля и Раймонда X. Все они, кроме Лаваля, который сошел с ума и был помещен в психиатрическую лечебницу с диагнозом «слабоумие», в январе 1978 года предстали перед Судом государственной безопасности. Их приговорили к исключительно строгому наказанию. Фабиева осудили на 20 лет тюрьмы, Лефевра — на 15 лет, Ферреро на 8 лет тюремного заключения. Что касается Раймонда X., то суд, учитывая смягчающие обстоятельства, приговорил его к двум годам тюрьмы с полуторагодовой отсрочкой.

После вынесения приговора заместитель директора ДСТ Д. Пирон заявил: «Это первый случай после Второй мировой войны, когда мы выявили агентурную сеть ГРУ, нацеленную на получение нашей технологической информации. Такого во Франции еще не было»[171].

С 1970 по 1972 год на ГРУ работал младший лейтенант ВМС Англии Д. Бингем. Он служил на военно-морской базе в Портленде. Был осужден на 21 год тюремного заключения[172].

Любой человек, имеющий доступ к секретной информации и готовый сотрудничать с иностранной разведкой, — ценен. Неважно, кем он работает. Главное, что он может. Одна из вашингтонских компаний специализировалась на техническом обслуживании различных правительственных учреждений. Ее сотрудники работали секретарями, курьерами и т. п.

Скромный посыльный Р. Джеффрис ничем не выделялся из общей массы клерков. Таких сотни тысяч. И только арест сотрудниками ФБР в 1985 году советского агента по имени Влад принес известность этому человеку. Ведь он передал ГРУ стенографические отчеты закрытых парламентских слушаний по системам защиты компьютерных сетей и телефонных линий от прослушивания, о возможностях американских радаров и т.п. Его осудили на 10 лет[173].

Активно охотились за секретными технологиями не только офицеры легальной разведки, но и нелегалы. В 1964 году из США были выдворены советский разведчик-нелегал А. Соколов с супругой. Они обвинялись в том, что с 1957 по 1963 год пытались наладить сбор информации по стартовым позициям американских ракет, ядерному вооружению и другим вопросам из военно-технической сферы[174].

По утверждению западных журналистов, в активе ГРУ — создание советских «Аваксов» (самолеты дальнего обнаружения и наведения), скопированных с американских. Отечественный стратегический бомбардировщик Ту-160 («Блэк-Джек») — точная копия самолета В1-В ВВС США, а советский военно-транспортный самолет Ан-72 похож как двойняшка на «Боинг УС-14».

Более половины технических узлов и агрегатов, которые используются в ракетах СС-20, были добыты военной разведкой. В том числе и система наведения высокой точности, без которой применение СС-20 теряет смысл.

Кроме этого, как полагают, люди из «Аквариума» в свое время украли на Западе секретную формулу защитного слоя «Шаттла» (так называемый термический щит), который был принят в качестве покрытия оболочки межконтинентальной баллистической ракеты (МБР).

В настоящее время на вооружении Российской армии состоит точная копия американских авиационных ракет «воздух—воздух» «Сайдвиндер» и переносной зенитно-ракетный комплекс (ПЗРК) F1M-43 «Редэй» с инфракрасной системой наведения, а также американские торпеды МК-48[175]. Хотя, по мнению отечественных специалистов, эти утверждения относительно авиационной техники — обычная сенсация. Дело в том, что по техническим параметрам американские самолеты и их российские двойники различаются. Другое дело, что мы могли использовать западные идеи и наработки, но тогда что-либо доказать или опровергнуть сложно.

Глава 6. ОХОТНИКИ ЗА ЧУЖИМИ ТАЙНАМИ ИЗ ЯСЕНЕВО

В период с 1962 по 1976 год в США действовал разведчик-нелегал, который специализировался на добыче научных и технических секретов. По утверждению западных историков этот человек так и не был разоблачен и спокойно вернулся в Советский Союз[176].

Имена его коллег — супружеской пары Бир — стали известны только в середине 90-х годов. И хотя их основная задача во время пребывания в Японии с 1954 по 1967 год — добыча конфиденциальной информации политического и военного характера, иногда они выполняли задания по линии НТР. В качестве примера шифровка отправленная Биром в Центр:

«Георгу. Стало известно, что в обстановке секретности (в Иокогаме) спущена на воду подводная лодка нового типа, оснащенная новейшим оборудованием. Прилагается (на отдельных микроточках) чертежи главных узлов подложки, все ее параметры. Бир».

Информация была получена от турецкого инженера, принимавшего суда[177].

Еще одним нелегалом, активно работавшим но линии НТР, был В. Фишер (Марк). Правда, о том, что именно сумел добыть в США этот человек, мы, наверно, не узнаем никогда. Просто ФБР так и не смогло выявить его источники информации. А их было немало. Он въехал в США в ноябре 1948 года, а в августе 1949 года был награжден орденом Красного Знамени'[178].

По мнению западных журналистов, перед Марком стояло три задачи:

— сбор информации о создании водородной бомбы;

— сбор информации по американским подводным лодкам типа «Наутилус» (первая американская ядерная подводная лодка, ее начали строить в 1952 году и торжественно спустили на воду 21 января 1954 года);

— сбор информации о ситуации в атомном ракетостроении[179].

Он активно участвовал в реализации советского атомного проекта. В частности, 3 февраля 1948 года он передал в Центр через связника свою первую шифровку — 17 страниц текста на английском языке. В отдельном пакете было три фотоснимка и четыре чертежа — материалы, относящиеся к работам над водородной бомбой, ведущимся в США «группой Теллера»[180].

Одним из ассов отечественной научно-технической разведки был М. Рёч (Эмиль). В течение тридцати лет ему удавалось передавать не только чертежи различных видов вооружения, но и сведения о западных военных технологиях, позволявших соцстранам экономить миллиарды на исследованиях и активно двигать вперед собственные авиакосмические программы.

Он жил в Восточной Европе и был завербован советской внешней разведкой в начале 50-х годов. В то время он работал на авиационном народном предприятии в Дессау инженером.

В мае 1954 года Рёча «вывели» в ФРГ под видом беженца. С самого начала своей шпионской карьеры он старался попасть на предприятия, из которых позже сложится западногерманская авиационная промышленность.

В 1955 году он устраивается на фирму «Хейнкель» в Штутгарт-Цуффенхаузене и участвует в модернизации французской машины «Фуга-магистер». В 1959 году его переводят на работу в так называемый исследовательский круг «Юга» в Мюнхене, где испытывается немецкая модель с вертикальным стартом ВИ-101.

В 1964 году он переходит в самолето— и мотостроительную компанию «Юнкере». Здесь он принимает участие в создании исследовательских спутников «Геос» и «Диал», а также в конструкции солнечного зонда «Гелиос».

В 1969 году заводы фирмы «Юнкере» сливаются с крупнейшим немецким концерном вооружений «Мессер-шмитт-Белков-Блом» (МББ). Сначала Рёч в течение года трудится в отделе, который занимается космической техникой. Затем он становится шефом отдела Е-285, разрабатывающего среднею часть корпуса многоцелевого европейского боевого самолета «Торнадо». Первый полет этого самолета состоялся в 1974 году, а серийное производство началось в 1979 году.

Кроме этого, используя свой доступ к секретной информации, Рёч знакомится с техническими описаниями авиационных ракет «Корморан» AS-34 (приняты на вооружение в 1977 году), противотанковых ракет «Хот» (приняты на вооружение в 1976 году) и «Милан» (состоит на вооружении с 1972 года), вертолетов ВК-117 (1977 год) и-ВО-105 (1967 год), транспортных самолетов «Торнадо», ракеты «Ариан» и космической лаборатории «Спейслаб».

Среди его трофеев секретный доклад «Технологии будущего боевого самолета», содержащий информацию об «Истребителе-90» и «самолете-невидимке», обнаружить который не может никакой радар. «Истребитель-90», продукт совместного европейского производства стоимостью 15 миллиардов марок, должен был в 90-е годы стать основой западной воздушной обороны и оттеснить на второй план «Торнадо». Суперистребитель мог взлетать с небольших полос, обнаруживать и подавлять различные цели с расстояния до 90 километров.

Арестовали М. Рёча в середине 1984 года по наводке перебежчика из управления «Т» ПГУ КГБ В. И. Ветрова, который сотрудничал с французской разведкой. При обыске в его письменном столе нашли множество секретных документов, которые содержали информацию о беспилотных разведывательных летательных аппаратах; об оружейной системе «Торнадо» MW-1, а так же руководство по техническому обслуживанию американского истребителя F-15.

Рёч, по заключению экспертов, кроме совершенно секретных документов по «Торнадо», выдал советской внешней разведке: данные о технике беспилотного разведчика, способного подныривать под вражеские радары, оставаясь незамеченным; чертежи всех построенных в ФРГ спутников; полную документацию о боевом танке «Леопард-2»; планы конструкции космической лаборатории «Спейслаб», а также секретные военно-технические исследования и документы о планах НАТО[181].

Его приговорили к восьми с половиной годам тюрьмы. Однако он отбыл лишь незначительную часть своего срока. В августе 1987 года его обменяли на агента ФРГ.

В начале 50-х годов советской разведкой был завербован канадский ученый X. Хэмблтон. В 1956 году он получил пост аналитика по экономическим вопросам в секретариате НАТО и благодаря этому смог передать в Москву сотни конфиденциальных документов. Хотя уровень его допуска к секретным материалам был относительно невысок, но он смог регулярно информировать по вопросам ядерной стратегии НАТО, о современных вооружениях, а также о перспективах микроэлектроники и лазеров.

В 1979 году канадская контрразведка вышла на советского агента, но его не привлекли к уголовной ответственности в обмен на исчерпывающие признания. Однако ему не повезло с властями Великобритании — у него было также и британское гражданство. Когда в 1982 году он приехал в эту страну, то был арестован и приговорен к 10 годам тюрьмы за шпионаж[182].

О ценности этого агента говорит тот факт, что в июле 1975 года он тайно приехал в Советский Союз и встретился с председателем КГБ Ю. В. Андроповым[183]. Состоялась ли такая встреча на самом деле или это фантазия западных журналистов — ответ на этот вопрос хранится в секретных архивах СВР РФ.

Другое подтверждение его ценности — с 1967 года связь с ним поддерживал разведчик-нелегал подполковник ПГУ КГБ Н. Л. Земеник (Р. Герман, Дуглас)[184].

В начале 60-х годов сотрудник вашингтонской резидентуры Бухаров случайно познакомился с американским сержантом, который служил в службе безопасности одной из военных баз и занимался вопросами учета и охраны секретных документов. За деньги он согласился добывать наставления по ракетам «земля — воздух» и по различным системам управления полетом ракет[185].

Пять лет проработала сеть советской внешней разведки в центре военно-морского судостроения. Руководил ею К. Лонсдейл (К. Т. Молодый). Он прибыл в Лондон 3 марта 1955 года и лишь в 1961 году был разоблачен. Причина провала — арест двух его агентов Г. Хафтона и Э. Джи. Они работали вольнонаемными служащими в исследовательском отделе адмиралтейства, расположенного в Портленде — основной базе атомных подводных лодок Королевских ВМС.

Они передали Лонсдейлу документы по противолодочной обороне, конструкторские планы британской атомной подводной лодки «Дредноут», материалы испытаний прибора для определения расположения подводных лодок. Объем переданных материалов превысил три тысячи страниц.

Перед судом 18 марта 1961 года предстало пять человек. К. Лонсдейл получил 25 лет тюрьмы, его помощники (курьер и радист) супруги Крогеры по 20 лет, а Г. Хаф-тон и Э. Джи по 15 лет[186].

В конце 1962 года офицер советской внешней разведки В. Золотаренко завербовал специалиста по множительной технике (делал фотокопии документов). Агент работал в консультативной группе по научным исследованиям в области аэронавтики. Это подразделение НАТО специализировалось на аэронавтических исследованиях и разработках. Его арестовали 20 декабря 1980 года и 7 февраля 1984 года суд присяжных города Парижа приговорил его к 10 годам тюремного заключения[187].

В 1963 году английский физик Д. Мартелли, который до ареста работал в лаборатории управления по атомной энергии в Колхэме, был признан невиновным и освобожден из-под стражи в зале суда, несмотря на то, что у обвиняемого во время обыска нашли записи встреч с офицером советской разведки И. Карпековым и другими сотрудниками ПГУ КГБ, частично использованный комплект одноразовых шифроблокнотов, а также инструкции по пересъемке документов. Адвокаты выстроили линию защиты, активно используя тот факт, что их подзащитный не имел официального допуска к секретным сведениям, а набор шпионского оборудования не может служить доказательством совершения преступления[188].

В 1965 году агент советской разведки М. Норвуд начала разработку гражданского служащего, который проходил в документах Центра под псевдонимом Хант. Его вербовка состоялась в 1967 году, после чего в течение 14 лет он передавал в Москву информацию научно-технического характера и сведения о продаже оружия Великобританией. В конце 70-х годов лондонская резидентура выплатила ему 9000 фунтов стерлингов для того, чтобы он смог организовать собственный бизнес. При этом расчет делался на то, что он сможет использовать открывшуюся возможность для передачи советской разведке подпадающих под эмбарго западных технологий[189].

В середине 60-х годов к сотрудничеству с ПГУ КГБ был привлечен сотрудник совместного швейцарско-французского предприятия, связанного со строительством самолетов типа «Мираж». В то время одна из западноевропейских стран заказала во Франции для военных целей 57 самолетов типа «Мираж», пять из которых военное ведомство решило переоборудовать в самолеты-разведчики, поручив эту работу концерну «Филипс» в Цюрихе. Кроме того, этот концерн приступил к. изготовлению компонентов для системы ПВО под кодовым названием «Флорида». Она представляла собой полуавтоматическую систему дальнего обнаружения противника с использованием ЭВМ[190].

В апреле 1975 года в советское посольство в Мехико зашел странный посетитель. Он рассказал, что его друг готов продавать американские военные секреты. Вот так Э. Ли и его приятель К. Бойс стали агентами КГБ. О ценности переданной ими информации говорит тот факт, что Э. Ли, формально не имевший допуска к секретной информации, был приговорен к смертной казни, а его напарник в обмен на молчание получил всего лишь 40 лет тюрьмы.

Дело в том, что они позволили советским специалистам приоткрыть одну из тщательно охраняемых американцами тайн — различные аспекты использования спутников-шпионов. К числу таких проектов относилась программа «Риолит», которую куратор из КГБ во время инструктажа Бойса охарактеризовал как «многоцелевую электронную систему тайного наблюдения». «Риолит» должна была сменить другая программа — «Аргус». Об этих программах ничего не говорилось на суде. Зато упоминался проект «Пирамидер», описанный заместителем директора ЦРУ по науке и технике Л. Дирксом как «системы, обеспечивающие средство связи с агентами ЦРУ, иностранными агентами, установленными датчиками, и запасные средства связи для объектов за рубежом». Агенты должны были связываться со спутниками с помощью портативных трансвиров.

Агентов арестовали в январе 1976 года. Один из них, для покупки очередной порции наркотиков, попытался продать куратору из КГБ секретные материалы. Учитывая то, что встреча была неотложной, парень просто перекинул пакет через ограду советского посольства. Местная полиция решила, что это бомба и приняла необходимые меры. В Москве не очень переживали о потере ценного источника информации. К. Бойс был трудно управляемым человеком и не хотел учиться. Советская разведка была готова заплатить 40 тысяч долларов за его учебу в аспирантуре. Правда, от него требовалось поступить в Госдепартамент и продолжить карьеру шпиона[191].

Поздней осенью 1979 года сотрудник вашингтонской резидентуры завербовал выходца из Перу. После службы в американской армии агент работал плотником, а по вечерам убирал офисы в пригороде Вашингтона Кристалл-сити — месте концентрации организаций, связанных с национальной безопасностью США. У него было странное хобби — «мусорология». Наиболее интересные бумаги из мусорных корзин он приносил домой и внимательно изучал. Ведь в них писали то, о чем не говорили в вечерних новостях по телевизору.

Причины его сотрудничества с советской внешней разведкой так и остались загадкой. От денег он категорически отказывался. Может быть, это были идеологические мотивы, а может, желание эффективно использовать добытую таким экзотическим путем секретную информацию. Трудно сказать, но перечень переданных материалов впечатляет. В 1982 году доля его сообщений составила более 50% в ежегодной сводке наиболее важных данных, полученных по линии внешней разведки и стран Варшавского договора.

В списке достижений Горцева (оперативный псевдоним агента) подробная информация по различным проектам Пентагона:

— ракеты MX, начиная со стадии разработки и кончая их рабочими чертежами;

— крылатые ракеты воздушного, морского и наземного базирования, особенно ракеты «Томогавк»;

— новейшее поколение американских моноблочных ракет «Миджетмен»;

— баллистические ракеты «Трайдент», которыми планировалось оснастить новое поколение американских подводных лодок;

— новейший стратегический бомбардировщик, который на начальных стадиях фигурировал как «проникающий бомбардировщик», а впоследствии получил наименование «Стеле».

Горцева арестовали в октябре 1983 года, но после серии интенсивных допросов отпустили. Дальнейшая его судьба неизвестна[192]. Вероятнее всего, о его сотрудничестве с советской разведкой сообщил В. Ветров, (подробнее о нем в главе 16).

Сотрудник советской внешней разведки во Франции А. Зайцев работал по линии «X» и был выслан в 1983 году вместе с 46 коллегами. Среди завербованных им агентов — архивариус Научно-исследовательского центра угледобывающей промышленности П. Герье. Несмотря на короткий срок работы (с 1981 по 30 марта 1983 года), агент передал информацию, которая позволила сэкономить значительную сумму на проведение исследований в области подземной газификации угля[193].

С. Кота, американец индийского происхождения, директор компании «Бостон Групп Компьютер», в период с 1985 по 1990 год передал КГБ данные по новейшим военным технологиям. Был одним из обвиняемых по делу индийских бизнесменов. Второй обвиняемый — индийский бизнесмен А. Прасад. Оба были арестованы 8 сентября 1995 года. По версии следствия А. Прасад в период между 1984—1990 годами снабжал СССР закрытой информацией по программе звездных войн и разработке стратегического бомбардировщика «Стеле». А С. Кота выступал в качестве свидетеля обвинения. Правда, доказать ничего не удалось и А. Прасад был освобожден в зале суда[194].

Инженер Комиссариата по атомной энергии Франции (КАЭ) Ф. Тампервиль передал России с 1989 по 1992 год множество документов, содержащих секреты оборонного значения. По версии следствия, на этом он смог заработать два миллиона франков.

Его завербовал в сентябре 1989 года третий секретарь советского посольства во Франции С. Жмырев. В этой истории не было коммунистического прошлого агента, обиды на начальство или чего-то, что могло бы послужить аргументом, который заставил согласиться со специфичным предложением иностранного шпиона. Все было прозаичнее.

В 1987 году молодой доктор ядерной физики Франсис Тампервиль, дававший частные уроки, познакомился с неким «англичанином» по имени Серж. Новый знакомый проявлял интерес к физике и начал брать уроки у Там-первиля, в ту пору работника Национального научно-технического института ядерной физики (ННТИЯФ). Знакомый стал другом, его интерес к науке явно усиливался, и за небольшую плату — 2—4 тысячи франков — ученый стал приносить пытливому ученику интересующие его документы из своего института. Занятия постепенно переросли в постоянное общение с посещением ресторанов, от чего скромный инженер и, по его собственному признанию, большой гурман отказаться не мог.

Вскоре Тампервиль, как человек вне всяких подозрений, перешел в Управление по военным разработкам КАЭ. Это особо секретное заведение, окруженное забором с колючей проволокой, готовило ядерные испытания на атолле Муруроа (Тихий океан), а потом анализировало их результаты.

Мать Франсиса считала, что здесь и была совершена фатальная ошибка. «Моего сына, известного своими антимилитаристскими взглядами, — заявила она на суде, — нельзя было назначать на столь ответственную должность, тем более в 33 года». Однако молодого, но очень полезного агента приметили в Москве, и говорят, что им занимался тогда даже сам М. С. Горбачев.

В итоге благодаря помощи услужливого француза в руках советской разведки оказались все секретные отчеты о ядерных испытаниях на Муруроа 1970—1978 и 1989— 1991 годов — Тампервиль выносил документы целыми сумками, предварительно отксерокопировав их на работе. Вынеся документы из своего учреждения, ученый превращался в шпиона. Секретные бумаги он клал в пакет с мусором и этот пакет оставлял рядом с мусорным баком в условленном месте. Сигналом того, что «товар прибыл», служила брошенная неподалеку корка от апельсина. Там-первилю оставалось только вернуться через полчаса, чтобы убедиться в том, что «товар принят». О чем неизменно свидетельствовала лежащая вместо пакета пачка от сигарет «Данхилл».

Когда руководство КАЭ в конце концов обнаружило, что виновником исчезновения многих документов является Тампервиль, ему было предложено… уйти с работы. Что тот вскоре и сделал.

Одновременно он воровал в НИТИЯФ… канцелярские принадлежности. Зачем? Украденное он пересылал своей матери, которая жила в одной из французских провинций и держала небольшой магазинчик канцтоваров[195].

В сентябре 1991 года «англичанин» Серж познакомил Тампервиля со своим преемником, «шведом» с французским именем Рене. Естественно, он тоже был офицером КГБ и официально работал третьим секретарем представительства СССР при ЮНЕСКО, настоящее имя «шведа» — В. Макаров. Ему Тампервиль недорого (по 1000 франков) продавал оставшиеся секретные документы.

Кто знает, сколько бы еще продолжался этот бизнес, только в августе 1992 года попросивший политического убежища полковник СВР В. Ощенко выдал бывшего физика англичанам. Те по-соседски поделились информацией со своими французскими коллегами из контрразведки, которые немедленно арестовали Тампервиля.

Следствие по делу 40-летнего Тампервиля продолжалось 5 лет, и все это время он провел в парижской тюрьме Санте. В октябре 1997 года Парижский суд приговорил Ф. Тампервиля к 9 годам тюрьмы за шпионаж в пользу СССР и России.

По словам представителей контрразведки, они располагают данными о том, что Тампервиль получил от КГБ-СВР гонораров на 2 миллиона франков, хотя доказательства этого в деле отсутствуют. Подсудимый настаивал на том, что получил за все годы лишь 160 тысяч франков. Его адвокаты утверждали, что их подопечный не руководствовался никакими политическими мотивами, а деньги ему были нужны для создания собственной научной школы. Суд, как явствует из приговора, с доводами защиты согласился лишь частично и приговорил Ф. Тампервиля к 9 годам заключения вместо 15, на которых настаивал прокурор.

Неужели на него повлияли наивные объяснения и аргументы обвиняемого? Тампервиль оправдывался и тем, что советские агенты угрожали жизни его семьи, состоящей из мамы и бабушки, и тем, что он вообще не знал, с кем имел дело. Но все же свои 2 миллиона франков за услуги, оказанные КГБ, он получил. Правда, вложил их не совсем обычно — в создание собственной физико-химической школы, открыть которую ему так и не удалось.

Суд вспомнил и то, что на службе Тампервиль был замечен в мелких кражах — от блокнотов до карандашей, которые он отправлял матери.

Так что ни на «шпиона века», ни даже на «шпиона десятилетия» Тампервиль явно не тянет. Кто же он? Клептоман? Человек, одержимый деньгами? Французский Де-точкин, ворующий и продающий секреты не просто для собственного обогащения, а ради любимого дела — преподавания точных наук — и столь же любимой матери, у которой Франсис — единственный сын, воспитанный без отца?

Суд, скорее всего, склонился к последней версии, вынеся относительно мягкий вердикт. Впрочем, не исключено и то, что на приговор повлияло поведение собственных, французских, спецслужб, передавших дело Тампервиля в суд, но не подкрепивших его достаточным количеством документов под тем предлогом, что многие из них несут на себе гриф «совершенно секретно», а значит, не могут быть предъявлены присяжным и собравшейся в парижском Дворце правосудия публике[196].

10 января 1998 года Ф. Тампервиль вышел на свободу. Его срок был сокращен по представлению тюремной администрации, отметившей «примерное поведение» заключенного, и с учетом пяти лет предварительного заключения.

Несколько агентов КГБ активно работали по линии научно-технической разведки в Израиле. Самый высокопоставленный информатор Кремля М. Клинберг занимал пост директора сверхсекретного Биологического института в городе Нес-Цион в 16 километрах к югу от Тель-Авива. Этот институт был связан с работами в области химического и биологического оружия. Аналитики американской разведки считают, что Израиль, по крайней мере, создал оборонительный потенциал против химического и биологического оружия, имевшегося на вооружении ряда арабских стран, — запасы вакцин и способность контролировать воздушный и водный бассейны в случае применения противником этих видов оружия[197]. В 1982 году М. Клинберга арестовали и приговорили к 20 годам тюремного заключения «за передачу секретов странам Восточного блока, в частности СССР».

Другой агент С. Мактей был арестован в 1991 году. Он работал в авиационной промышленности. Их выдал офицер советской внешней разведки А. Ломов, работавший под прикрытием управляющего делами русской православной церкви в Иерусалиме. Предатель «ушел» на Запад в 1988 году[198].

В 1988 году закончилась шпионская карьера Ш. Кал-мановича — бизнесмена международного уровня. Его финансовые интересы простирались от Монте-Карло до Африки. Его друзья — армейские генералы, министры, депутаты местного израильского парламента и другие влиятельные персоны. О его тайной жизни известно очень мало. По официальной версии, агентом КГБ он уже был в 1971 году, когда переехал на постоянное жительство в Израиль. Его высокопоставленные покровители постарались максимально занизить ущерб, который он нанес этой стране[199].

Агентом 3-го управления КГБ (военная контрразведка) Ш. Калманович стал во время срочной службы в Советской армии. Потом, пройдя спецподготовку он в качестве эмигранта уехал из СССР. В 1974 году, пройдя необходимый «карантин» и процедуру инфильтрации, агент Крис впервые вышел на связь.

И началась его шпионская карьера, больше похожая на бульварный роман, чем на мемуары нелегала. Он передал массу ценной и сверхсекретной информации об экономическом и политическом положении Израиля, о работе местных спецслужб, подробности совместных проектов страны с США, ФРГ, ЮАР и т. п. Рационально использовав «инвестиции» КГБ, он становится удачливым предпринимателем и, разъезжая якобы по делам бизнеса, принимает активное участие во многих операциях советской разведки. Крокодиловая ферма в ЮАР, птицефабрика в Сьерра-Леоне, рудники и рыболовецкие концессии служили прекрасным прикрытием для разведработы в Великобритании, Франции, ЮАР…

С большой долей вероятности можно предположить, что этот человек участвовал в операциях по закупке и тайному ввозу за «железный занавес» запрещенных к экспорту в социалистические страны технологий.

Летом 1987 года его арестовали в Англии, затем отпустили под немалый залог, но в декабре того же года снова арестовали в израильском аэропорту. Его приговорили к 9 годам лишения свободы, но он освободился значительно раньше. Примерно через два года. Официальная причина «амнистии» шпиона-авантюриста — «проблемы со здоровьем».

Хотя журналисты, которые внимательно следили за ходом судебного процесса, утверждают, что основная причина его освобождения была другой. Его целенаправленно и упорно пытались освободить тогдашние высокопоставленные советские чиновники: министр МВД СССР Б. Пуго, советник президента Е. Примаков, вице-президент РФ А. Руцкой и много кто еще[200].

Однако говорить о том, что это маленькое государство сыграло значительную роль в истории советской научно-технической разведки, не совсем верно. Просто Израиль не располагал нужными секретными технологиями. И часто сам был вынужден добывать их у более развитых западных стран.

Другая причина — особая атмосфера в стране. По cловам перебежчика из КГБ Джирквелова, его коллеги внимательно изучали будущих эмигрантов в поисках кандидатов на роль шпионов. Некоторых вербовали сразу и предписывали немедленно по прибытии на новую родину выходить на связь с сотрудниками советской разведки. Другим могли сначала позволить обжиться, и только потом, через несколько лет, активизировать их деятельность в сфере тайной войны. Для работы на этом направлении был организован специальный отдел, который занимался вербовкой агентов, их профессиональной подготовкой и практическим использованием. Однако попав в Израиль, многие агенты отказывались выполнять задания советской разведки и всячески стремились разорвать все связи с КГБ[201].

На юге Франции в районе военного порта Тулон с 1946 по 1952 год действовала группа агентов — работники тулонского арсенала. Через руки Э. Бертрана, Э. Дегри и Т. Реве прошло множество секретных материалов. Они снабжали Москву документами из Научного эксперементального центра в Бресте. Еще один источник конфиденциальной информации — исследовательский центр подводных лодок[202]. Правда, связь этой группы с советской внешней разведкой так и не была доказана.

Глава 7. БРАТСКАЯ ПОМОЩЬ ИЗ ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ

Официальной датой распределения обязанностей между разведслужбами социалистических стран Восточной Европы принято считать первую декаду марта 1956 года. Дело в том, что в Москве с 7 по 11 марта прошло совещание руководителей служб безопасности стран-участниц Варшавского договора. Его работой руководил председатель КГБ И. А. Серов[203].

Среди обсуждаемых вопросов напрямую были связаны с организацией научно-технической разведки следующие:

Во-первых, «необходимость объединить усилия разведок стран-участниц настоящего совещания против главного агрессора — правительств США и Великобритании». Дело в том, что до начала 40-х годов основные усилия советской НТР были направлены на Германию, хотя работа велась и в США;

Во-вторых, «определение главного направления разведывательной работы каждой страны-участницы». Речь шла о разделении по географическому принципу;

В-третьих, проведение согласованных мероприятий против главных «стран-агрессоров».

Распределение «зон ответственности» произошло во время серии двусторонних переговоров между руководителями спецслужб отдельных стран и СССР.

По оценкам ЦРУ, ряды «охотников», за западными технологиями насчитывали примерно 20 тысяч восточноевропейских граждан. А согласно докладу той же организации, датированному декабрем 1986 года, Восточноевропейским блоком ежегодно выделялось более 2,5 миллиарда долларов на приобретение документов и оборудования из западных конструкторских бюро[204].

Считается, что среди разведслужб стран Варшавского договора восточногерманская разведка была самой эффективной. Особенно когда речь заходит о научно-технической разведке. В начале 80-х годов больше половины всей информации поступало от восточногерманской разведки[205].

Среди основных причин, позволивших Штази занять лидирующие позиции, обычно называют три.

Во-первых, искусственное разделение Германии на две половины. При этом сохранились единый язык, культура и множество родственных связей. Это позволяло офицерам восточногерманской разведки чувствовать себя в ФРГ как дома.

Во-вторых, Германия всегда стремилась занять лидирующую позицию среди стран Европы. Жесткое противостояние с США и борьба за право быть лидером привели к тому, что Западная Германия старалась взять под «контроль» НАТО и все происходящие в альянсе процессы. Другие ведущие западноевропейские державы либо поддерживали США, как, например, Великобритания или Турция, либо стремились вести свою политику, как, например, Франция. Поэтому в Западной Германии сконцентрировалось большинство военно-технических секретов НАТО. И поэтому восточногерманская разведка имела преимущество при добыче этих тайн.

В-третьих, Германия была одной из первых европейских стран, кто создал во второй половине XIX века современную систему внешней разведки и контрразведки. Ее организатор В. Штибер, которого современники прозвали «королем ищеек», в подробном докладе, написанном по просьбе Бисмарка, указал способы наиболее эффективного шпионажа и изучения любого иностранного противника. Потом «наработками» этого человека пользовались не только в Европе и Америке, но и в Японии.

В своем докладе он писал:

«Принятое до сих пор в отношениях между государствами одиночное наблюдение, осуществляемое немногочисленными разведчиками, приносит довольно ограниченные результаты. Потому что наблюдатель-одиночка обращает внимание только на то, что на его взгляд важно, тогда как подробности, коими он пренебрегает, считая их незначительными, зачастую имеют важнейшее значение. Поэтому моя служба наблюдения должна использовать не отдельных разведчиков, как это было прежде, по возможности большое их число. Только целая армия неутомимых разведчиков не станет довольствоваться скудными сведениями, которые добываются с большим риском и вне взаимосвязи могут быть ложно истолкованы. Благодаря такому обилию наблюдателей каждый из них скорее, чаще и легче проникнет в строжайше оберегаемые тайны, чем это было раньше, когда разведку вел один или несколько агентов. К тому же легче проверить важность и достоверность любого донесения армейского лазутчика путем сопоставления его с другими непрерывно поступающими сообщениями, которые могут либо совпадать, либо противоречить друг другу. Таким образом, как бы сама собой складывается правдивая картинка всех условий наблюдаемой страны, ее намерений…»[206].

Описанные В. Штибером технологии, применительно к научно-технической разведке, наиболее оптимально применили в Советском Союзе в 20—30-е годы, когда огромное количество иностранных специалистов приехало в страну «победившего социализма», а их коллеги активно путешествовали по Западной Европе и США, собирая по крохам информацию о ситуации в высокотехнологичных и стратегических отраслях промышленности.

В 70-е годы нам уже не требовалось посылать армию шпионов за рубеж. Достаточно было, словно гигантским пылесосом, собрать всю печатную продукцию. Затем, как золотоискатель промывает горы породы в поисках крупиц золота, проанализировать всю содержащуюся в добыче информацию. Современный вариант того, что рекомендовал В. Штибер. Чем рекламные проспекты хуже донесений агентов? Ведь они зачастую готовятся на основе открытых и легкодоступных источников.

Понятно, что имея такого профессионала, восточногерманские немцы не могли не создать эффективную систему шпионажа в Западной Германии. Ведь им помогали «старшие товарищи» из советской разведки. А у нее, кроме «наработок» Штибера, был богатый собственный опыт — внедрение провокаторов во все оппозиционные организации. Речь идет о противостоянии Департамента полиции царской России и радикально настроенных революционеров.

Хотя говорить о том, что германская разведка в XX веке была самой эффективной, не совсем правильно. Дело в том, что она оказывалась бессильной против основных противников — СССР и США, а отдельные победы чаще всего были связаны с нежеланием руководителей этих двух сверхдержав прислушаться к голосу собственной разведки и контрразведки.

В качестве примера — запутанная история с Э. Ромегт. Эту молодую женщину 21 августа 1963 года в обстановке полной секретности министр юстиции США Р. Кеннеди приказал выслать из страны. По полуофициальной версии, основная вина этой дамы — любовная связь с самим президентом США Д. Кеннеди. Об увлечении главы государства женщинами знали многие, он и не скрывал своей любвеобильной натуры. И спровоциоровало громкий скандал только то, что одна из его любовниц подозревалась в связях с восточногерманской разведкой. Большинство западных журналистов начали активно собирать информацию о «красной шпионке» в постели у американского президента. Правда, сенсации не получилось[207].

На самом деле ФБР, да и аналитики из западногерманской контрразведки подозревали, что Э. Ромегт участвовала в краже американских ракетных технологий. Правда, доказать ничего не удалось. По следующим причинам: во-первых, нежелание клана Кеннеди проводить любое расследование в отношении этой дамы; во-вторых, Главное разведуправление Министерства безопасности ГДР (далее — Штази) крайне редко проводило операции на территории США; в-третьих, отсутствие необходимой инфраструктуры, — разведчиков-нелегалов, которые могли стать связующим звеном между Восточным Берлином и ценными агентами. Так что Э. Ромегт была, скорее всего, просто авантюристкой.

Любой контакт любовницы американского президента с восточногерманскими дипломатами гарантировал международный скандал. Единственное, что просочилось в печать, это факт участия Э. Ромегт в вечеринке организованной одним из американских подрядчиков оборонной отрасли. В любом случае точный ответ на вопрос о роли этой женщины в краже чужих технологий мы никогда не узнаем.

Из восточногерманских разведчиков-«нелегалов», работавших на территории США с 1973 по 1979 год, был арестован ФБР только один — майор Э. Люттих (Брест). Причина его провала — предательство коллеги по Штази, старшего лейтенанта А. Штиллера[208]. После ареста Бреста из США срочно отозвали всех нелегалов. Среди них были офицер и супруги-ученые[209]. Ущерб от предательства А. Штиллера был минимальным.

Были и более весомые основания для сокращения разведывательной деятельности на территории США. Вот что говорил об этом руководитель Штази М. Вольфа: «Подразделения моей службы, занимавшиеся США, стремились совместно с сектором науки и техники распространить свои действия и на их территорию. Однако наш отработанный метод засылки агентов, снабженных документами здравствующих или умерших современников, был очень сложен и трудоемок. Кандидаты с наполовину реальной биографией в качестве так называемых двойных агентов сначала должны были выехать в Южную Африку, Латинскую Америку или Австралию, прежде чем зацепить основную цель — США. Даже если они благополучно устраивались в США, проходило еще довольно много времени, пока они могли там начать непосредственную работу. При благоприятных обстоятельствах они получали возможность добывать интересную информацию в своей профессиональной работе»[210].

Тесное сотрудничество ФБР и западногерманской контрразведки значительно осложняло процесс «инфильтрации» разведчиков-нелегалов.

В своей книге М. Вольф писал: «После этого поражения (ареста Бреста. — Прим. авт.) мы больше так и не стали обосновываться в США. Наши попытки возместить потерю терпели неудачу с самого начала. Внедрять супружеские пары было в большинстве случаев чрезвычайно трудно, с холостяками же мужчинами, которые посредством женитьбы получили бы желанные документы, в США было гораздо сложнее, чем в Федеративной Республике Германии. Мы не могли закрывать глаза на то, что метод «выслеживания сетью» ФБР был настолько эффективен, внедренные нами сотрудники в США подвергались высокому риску. Наши резидентуры в Вашингтоне и в ООН в Нью-Йорке отличались главным образом тем, что были слишком дорогими в кадровом и материальном отношениях и малоэффективными. Мы никогда не сомневались, что они находятся под неусыпным контролем ФБР. Практика показала, что наши резидентуры просвечивались не менее интенсивно, чем резидентуры СССР»[211].

А вот Западная Германия не могла эффективно противостоять Штази и Разведуправлению Национальной народной армии ГДР (аналог советской военной разведки — ГРУ). По современным оценкам на разведку ГДР работало более 20 тысяч жителей Западной Германии. Большинство из них дожило до объединения двух государств, а кто-то унес в могилу тайну своей «двойной жизни»[212].

Только часть агентов была выявлена в начале 90-х годов, когда контрразведка ФРГ получила доступ к секретным архивам Штази и несколько бывших восточногерманских разведчиков начали торговать тайнами своего ведомства, пытаясь заработать на жизнь в объединенной Германии. Хотя и это не помогло выявить всех агентов. Не все из них стали предателями. Кто-то просто рассказал об отдельных операциях, опустив детали и имена участников, ссылаясь на понятие профессиональной этики. А кто-то продолжает до сих пор хранить верность присяге.

В начале 50-х годов десятки тысяч граждан ГДР устремились через еще открытую границу в Западный Берлин и ФРГ. После 17 июня 1953 года когда их прошла серия демонстраций и забостовок в советской зоне оккупации Германии, их стало гораздо больше, чем раньше, и до конца 1957 года Восточную Германию покинуло почти полмиллиона человек. Приятно, что в этот поток беженцев нетрудно было «запустить» агентов Штази.

Отобранные агенты проходили индивидуальное обучение у специально выделенных для этого кадровых сотрудников. Аналогичная практика была и в СССР. Там тоже подготовка велась на индивидуальной основе. Немцы избежали ошибки своих коллег из гитлеровской военной разведки. Там агентов для заброски на территорию СССР готовили в разведшколах. Обучение каждого агента проходило в составе группы. Понятно, что если кто-то из курсантов был внедрен НКВД или, попав за линию фронта, сразу сдавался советским властям, то все его однокурсники были «засвечены» еще до того, как приступили к выполнению задания. Хотя другого рецепта массового обучения никто предложить не мог. Да и задачи тогда стояли совсем другие, менее масштабные.

Агентов Штази обучали элементарным навыкам конспирации и рассказывали о том, чем им предстоит заниматься на Западе. Например, для завербованных студентов и научных работников восточногерманская разведка искала и иногда окольными путями находила рабочие места в таких организациях, как центры ядерных исследований в Юлихе, Карлсруэ и Гамбурге, в фирмах «Сименс» и «Ай-би-эм» и на предприятиях — преемниках концерна «И. Г. Фарбен индустри». Не оставались без внимания и такие предприятия, как «Мессершмитт» и «Белков»[213].

Нелегалам приходилось учитывать, что в лагерях беженцев с ними будут беседовать сотрудники западных спецслужб. Правда, шансы выдержать такую проверку были максимальными благодаря внушающим доверие биографиям и мотивированным причинам ухода на Запад. У всех были негативные эпизоды в прошлой жизни. Начиная от службы в войсках СС, членства в национал-социалистской партии Германии или, в крайнем случае, жесткой критики внутренней политики ГДР.

Имена многих агентов Штази мы никогда не узнаем. Например, ФБР так и не смогло идентифицировать американского инженера, который скрывается под псевдонимом Оптик. Известно только, что он начал работать на Штази в 1985 году и передавал ценную информацию о космической программе США[214].

Перебежчик В. Штиллер заявил сотрудникам западногерманской разведки, что каждые пять миллионов марок, затраченных на промышленный и научный шпионаж, дали возможность ГДР сэкономить на научно-технических, разработках 300 миллионов марок. И ему поверили. Ведь старший лейтенант работал в 1-ом отделении (атомная физика, химия и бактериология) 8-го отдела сектора научно-технической разведки. Также было известно, что технологические карты и прочая техническая документация на новые западные системы вооружений попали в Восточный Берлин раньше, чем в войска стран НАТО[215].

Перед побегом 19 января 1979 года он взломал служебный сейф и унес множество секретных документов. Среди них списки полученных материалов и оперативные псевдонимы источников. Кроме этого, исчезли приказы и распоряжения, служебные инструкции и доклады министра МГБ, которые считались секретными или конфиденциальными. А через два дня выяснилось, что контрразведка готовила его арест и этот побег — последний шанс спастись.

По утверждению М. Вольфа, последствия были не столь катастрофичны, как это пытаются изобразить многие западные журналисты. Одна из причин — предатель занимал низкую должность и поэтому не имел доступа ко многим секретам.

Нужно учитывать и тот факт, что у восточногерманской разведки было достаточно времени, чтобы отозвать большинство нелегалов и предупредить об опасности агентов из числа тех, кто фигурировал в похищенных секретных документах. Ведь западногерманской контрразведке требовалось время для того, чтобы понять, кто скрывался под тем или иным оперативным псевдонимом.

Одной супружеской паре из Гамбурга, которая занималась исследованиями, связанными с реакторами, удалось сбежать в последнюю минуту. Когда сотрудники криминальной полиции позвонили в дверь, то хозяин квартиры хладнокровно сообщил, что тот, кого «незваные гости» спрашивают, живет двумя этажами выше. А когда визитеры, извинившись, начали подниматься по лестнице, супруги незаметно выскользнули из квартиры, которая чуть не стала для них ловушкой.

Сотрудник ядерного исследовательского центра в Карлсруэ по дороге в полицейский участок выпрыгнул из машины и убежал, воспользовавшись тем, что его конвоир поскользнулся на льду и упал.

Однако были и потери. Был арестован профессор Гёттингенского университета, а также физик-ядерщик, работавший во Франции и на которого восточногерманская разведка возлагала большие надежды[216].

Оценить реальный ущерб для Запада от операций НТР, которые проводили восточногерманские разведчики, сложно. Ведь ГДР делилась добытой информацией с Советским Союзом. А сколько средств удалось сэкономить СССР — на этот вопрос не ответит уже никто. На нужды военно-промышленного комплекса (ВПК) и разведки выделялись, разумеется в пределах разумного, любые суммы.

В 50-е годы восточногерманская разведка активно пользовалась услугами секретарш боннских министров и руководителей оборонных предприятий. О многочисленных «ловушках», в которые попадали одинокие дамы, работающие в государственных учреждениях и аппаратах различных политических партий — написано много. А вот истории о том, как секс-шпионаж помог внедрению новых технологий в Советском Союзе до последнего времени продолжали храниться в архивах спецслужб под грифом «секретно».

Основные объекты внимания восточногерманской разведки — предприятия ВПК на севере и юге ФРГ. За этими компаниями очень внимательно наблюдала группа коммерческой координации («Ко-Ко»). Она была учреждена генералом Штази X. Фруком и напрямую подчинялась Э. Мильке и руководству Главного разведывательного управления МВД ГДР.

Руководил «Ко-Ко» Шальк-Голодновский. Кроме проведения разведывательных операций, эта организация занималась зарабатыванием валюты для режима руководителя ЦК СЕПГ (Социалистическая единая партия Германии — восточногерманский аналог КПСС) Э. Хонеккера — «продавала» Западу диссидентов и проводила множество финансовых операций с валютой, лежащей на зарубежных счетах СЕПГ.

Одна из успешно проведенных операций — «заброска» в 1958 году офицера по особым поручениям из Министерства безопасности ГДР. Главная задача, которая была поставлена нелегалу — вербовка сотрудников предприятий ВПК. По легенде он был беженцем, спасающимся от преследований восточногерманских властей. Попав в ФРГ, он сначала обосновался в Гамбурге, а в 1963 году переехал в Мюнхен. Там он знакбмится, а через какое-то время и женится на секретарше одного из руководителей концерна «Мессершмитт-Белков-Блом».

По утверждению следствия, с 1972 по 1983 год, этот человек и его жена передали разведке ГДР чертежи и подробное описание противотанковых ракет, а также планы по стратегическому планированию НАТО до 2000 года. Весной 2000 года эта шпионская пара была арестована германской полицией[217].

Другая знаменитая семейная пара — Р. Рупп и А. Боуэн, более известные как Топаз и Бирюза. В период с 1977 по 1987 год они передали за «железный занавес» более 10 тысяч сверхсекретных документов. А. Боуэн работала секретарем в британской военной миссии при НАТО, а Р. Рупп в Управлении международной экономики НАТО. По утверждению следствия, их шпионская деятельность могла стать причиной поражения НАТО в войне со странами Варшавского договора.

Начав работать на восточногерманскую разведку в 1968 году, Топаз прекратил свою деятельность после того, как ГДР исчезла с политической карты мира. Бирюза прекратила свое сотрудничество в 1980 году, полностью посвятив себя воспитанию детей. Их арестовали только в 1993 году, когда западногерманская контрразведка смогла идентифицировать агента, скрывавшегося под кличкой Топаз. Его приговорили к 15 годам тюремного заключения, ее к 22 месяцам[218]. В 2001 году Р. Рупп был переведен на свободный режим и, возможно, скоро выйдет на свободу[219].

По мнению К. Реслера — высокопоставленного офицера Штази, внедрение Руппа в святая святых Североатлантического союза было, пожалуй, после Г. Гийома (личный референт канцлера ФРГ В. Брандта, работавший на восточногерманскую разведку), самой удачной операцией его управления[220].

Семейный подряд был популярен среди агентов Штази. Математики Петер и Хайдрун Крауты занимались шпионажем более двадцати лет. Зигфрид работал в фирме «Мессершмитт-Белков-Блом», а Кримгильда в корпорации «Индустри Анлаген». Среди переданных ими материалов — чертежи новых танков и самолетов. Их арестовали только в 1991 году. Он получил девять лет тюрьмы, а она семь[221].

В середине 50-х годов в ФРГ эмигрировала Р. Кунце. Ей достаточно быстро удалось сделать карьеру, заняв должность секретаря одного из высокопоставленных сотрудников Министерства обороны этой страны. К сожалению, Ингрид (оперативный псевдоним агента) влюбилась и рассказала жениху о своей тайной жизни. А он сообщил куда следует о признании подруги — в контрразведку. И в 1960 году в Федеративной Республике Германия состоялся первый судебный процесс над нелегалом восточногерманской разведки.

Другая дама, Р. Мозер, была более осторожна в выборе спутника жизни. Оба ее мужа поставляли секретную информацию в Восточный Берлин. Второй муж, например, передал огромный объем информации о танках «Леопард-2» и «Гепард».


Научно-техническая разведка от Ленина до Горбачева

Подарок восточногерманской разведки — танк «Леопард-2»


А вот западногерманский журналист X. Эрнст (Генри) любитель женщин, попался глупо. Его автомобиль перевернулся на обледенелом автобане и Генри, едва живого, доставили в ближайшую больницу. Может, все бы и обошлось, не загляни полиция в салон автомобиля. А там пачка секретных документов и пистолет. В результате расследования выяснилась интересная подробность из его частной жизни.

Дело в том, что он состоял в гражданском браке с дамой, которая выполняла обязанности курьера (оперативный псевдоним Лило). В их шпионской семье жила разведенная дочь Лило (оперативный псевдоним Хайко), которая работала в Федеральном ведомстве по военной технике в Кобленце и добывала для Генри чертежи электронных систем оружия. А еще в семье X. Эрнста жила его возлюбленная (оперативный псевдоним Бланш). Она работала секретарем в бюджетном отделе Министерства обороны и снабжала его структурными планами, списками сотрудников и документами по финансовым операциям между Бундесвером и США[222].

В министерстве обороны ФРГ работал Г. Прельвиц. Однажды знакомый бизнесмен, который любил хвастаться своими связями с богатыми французскими лоббистами, предложил чиновнику заработать. Позднее Прельвиц заявил на суде, что у него имелись сильные подозрения о том, что предложение исходило от агента восточногерманской разведки. Несмотря на это он согласился. За 21 год шпионской деятельности Г. Прельвиц сфотографировал более 100 тысяч страниц секретнейших документов. Среди секретов, выданных им, была подробная техническая документация на новый многоцелевой истребитель «Торнадо» и танк «Леопард-Н». Всего он заработал 512 тысяч долларов. Был арестован в апреле 1991 года и приговорен к 10 годам тюремного заключения[223].

Супругам Лутце удалось в конце 60-х годов добыть документацию с подробным описанием разработанной в ФРГ установки по радиопеленгации[224]. Они и их друг Ю. Вигель работали в Министерстве обороны ФРГ. Другое их достижение — чертежи танка «З»[225].

Научный сотрудник Р. Доббертин работал во французском Национальном центре научных исследований и одновременно на разведку ГДР (с 1963 по 1979 год). Существует несколько версий об объеме нанесенного им ущерба обороноспособности НАТО[226].

В 1968 году был арестован физик из атомного центра в Карлсруэ доктор X. Готфрид. Вина этого человека — передача ядерных секретов Восточной Европе. Прокурор заявил о том, что в его доме во время обыска обнаружено более 800 фотографий секретных документов[227].

Старшина военно-морских сил ФРГ Г. Вернер работал на разведуправление Национальной народной армии ГДР. «Звездный час» в его шпионской карьере наступил, когда он сумел украсть экземпляр шифровальной машины «Электротель», переправить ее за «железный занавес» и при этом не быть разоблаченным. Его арестовали только в 1991 году[228].

Бывший специалист по электронной разведке армии США М. А. Пери также оказывал услуги Штази. Он служил на территории Западной Германии в отделе разведки 11-го бронетанкового полка корпуса «V» армии США. В 1989 году он тайно перебрался за «железный занавес» с комплектом секретного оборудования, но через месяц вернулся обратно. В отличие от Г. Вернера он попался.

«У меня не было четкого плана, — признался он на суде. — Мне просто хотелось стряхнуть с себя груз невзгод, с которыми я столкнулся на службе. Мне все не нравилось и я ощущал дискомфорт. Хотелось начать все сначала где-нибудь в другом месте». Вот он и начнет новую жизнь после того, как в 2004 году выйдет из тюрьмы[229].

Бывший глава штаба ВВС Восточной Германии 68-летний X. Цорн был арестован на территории Франции 19 августа 1980 года. Несмотря на преклонный возраст этот человек в течение трех лет добыл множество секретных документов. Среди его источников — сотрудник штаб-квартиры НАТО в Брюсселе и библиотекарь из Министерства обороны Франции. Дело так и не было передано в суд. X. Цорна обменяли на нескольких граждан Западной Германии[230].

В этой операции восточногерманской разведки удивляет не только преклонный возраст агента, но и его высокий уровень профессионализма и хладнокровия. В разгар «холодной войны» посещать, пусть даже под мотивированном предлогом, важные военные объекты противника и вербовать там агентов — на это способны не многие. Тем более, что до этого генерал не занимался агентурной разведкой.

В. Ливер был завербован в 1976 году, когда учился в Техническом университете Западного Берлина. После прохождения краткого курса спецподготовки (радиодело, тайнопись и фотографирование) он приступил к выполнению задания.

С 1983 по 1986 год он работал в Государственном центре ядерных исследований в Карлсруэ и регулярно передавал микрофильмы с копиями секретных документов. Затем его перевели в финансируемую правительством Ассоциацию прикладных наук в Бонне. Он был арестован в феврале 1994 года. Приговорен к трем годам тюрьмы[231].

П. Колер сумел заработать за четыре года 685 700 долларов. Он был простым инженером западногерманского филиала американской компании «Тексис Инструменте». Понятно, что эту сумму ему выплатил не работодатель, а восточногерманская разведка за информацию о производстве компьютерных микрочипов. Предприимчивый инженер был арестован только в 1994 году[232].

Унтер-офицер армии США Д. У. Холл так же работал на восточногерманскую разведку. Он регулярно снабжал «работодателей» секретной информацией об американских спутниках, методах и средствах радиоэлектронного прослушивания и военных планах НАТО. Он был завербован в 1982 году, когда служил в Западной Германии[233].

Почему многочисленные восточногерманские агенты были выявлены только после того, как ГДР исчезла с политической карты мира? Одна из причин — неэффективная работа западногерманской контрразведки. Это не говоря о том, что в ней самой работало множество агентов Штази.

В качестве одного из примеров — история К. Гебауэра. Этот человек возглавлял отдел по организации работы с секретными документами компании «Ай-би-эм Спе-шиал Системз». Фирма располагалась в портовом городке Вильгельмсхафен на берегу Северного моря. Она тесно сотрудничала со сверхсекретным полигоном № 71 западногерманских ВМС в Экерферде, близ Киля на Балтийском море.

В 1975 году К. Гебауэр предложил свои услуги Штази. В его поступке не было ничего удивительного. Ведь после окончания Второй мировой войны он провел несколько лет в тюрьме за соучастие в убийстве американского солдата. По непонятной причине военно-морская контрразведка не знала об этом эпизоде в его биографии.

Среди переданных К. Гебауэром разведке ГДР документов эксперты отмечают подробную информацию о разработанной в рамках проекта «Тенне» систему управления военно-морскими соединениями НАТО. Другой ценный материал — описание шифровальной машины «Экрофокс». Только в течение 1976 года он передал более 13 тысяч листов секретных документов. Его шпионская карьера закончилась арестом в 1990 году. Его приговорили к 12 годам тюрьмы[234].

В 1965 году А. Робертса, сотрудника завода компании «Кодак» в Уилдстоуне, и его сослуживца Д. Конуэя, которого он якобы завербовал, обвинили в том, что они продали технологию антистатического покрытия и детали других технологических процессов, которые применялись при производстве пленки, восточногерманской разведке. Правда, во время судебного заседания выяснилось, что данная информация формально не относится к категории государственной тайны и поэтому нельзя квалифицировать деяние подсудимых как шпионаж. Главный свидетель обвинения химик-технолог Ж. Супэр, который был тройным агентом (продавал информацию СССР, ГДР и Бельгии), запутался в своих показаниях и был уличен во лжи[235].

В 1975 году некто Б. Хагль предложил своему другу инженеру-электронщику Д. Гарперу немного заработать и помочь двум полякам, которые активно собирали информацию о всевозможных технологиях и сложных устройствах, которые использовались преимущественно в военной сфере. В частности речь шла о подробных описаниях и чертежах танковых ракетных установок. Д. Гарпер не разочаровал покупателей и сумел заработать 6 тысяч долларов. Потом Б. Хагль куда-то исчез, а новые польские знакомые начали активно склонять Д. Гарпера к сотрудничеству с иностранной разведкой.

В 1979 году он подписал контракт и начал активно продавать информацию об американских ракетных технологиях в страны СЭВ. В этом ему активно помогала его подруга Р. Шулер. Она работала секретаршей в компании «Системе контроль». Фирма занималась разработкой систем противоракетной защиты для армии США. Главная цель ее разработок — уменьшить уязвимость американских ракет от аналогичного оружия противника.

Джимми, под этим именем Д. Гарпер фигурировал в оперативной переписке, работал очень активно. В июне 1980 года он передал представителям польской разведки 45 кг секретных документов. Группа из 20 советских экспертов, специально прилетевших на сутки из Москвы, в течение ночи в гостиничном номере спешно изучила «товар». Вердикт был кратким — «подлинные и ценные». Агент заработал 100 тысяч долларов.

Технология добычи этих документов была проста. Шулер каждый вечер изымала из сейфа все секретные документы и относила их домой. Ночью они с Джимми их копировали, а утром она возвращала их на место. Через проходную Р. Шулер проносила их либо в сумочке, либо спрятав под одеждой. Правда, носить каждый день тяжелые сумки ей быстро надоело и тогда она составила реестр содержимого сейфа и передала его своему возлюбленному. А тот отдал его польским разведчикам. Те, посоветовавшись с русскими коллегами, выбрали самые ценные. После выполнения заказа Джимми получил 20 тысяч долларов.

В декабре 1980 года он передал очередную порцию из 20 документов. На их продаже он заработал 120 тысяч долларов. Это была последняя сделка.

Постоянное ожидание ареста и подозрительность в отношении подруги не способствовали семейной жизни. Джимми начал консультироваться с адвокатами и собирался явиться с повинной, но не успел. Его арестовали в июле 1983 года. ФБР вышло на него благодаря перебежчику — высокопоставленному офицеру польского генштаба[236].

В июне 1981 года ФБР арестовало служащего корпорации «Хьюз Эйркрафт Корп» У. Белла. Он обвинялся в продаже секретных материалов по ряду конструкторских разработок офицеру польской разведки М. Захарскому.

Они познакомились осенью 1977 года. Офицер разведки работал под «крышей» компании «Поламко» (совместное польско-американское предприятие). Через год инженер дал ему на одну ночь проект «Всепогодная система управления артиллерийским огнем, не поддающаяся обнаружению электронными средствами противника», который сам и разработал. Так началось их сотрудничество.

Осенью 1979 года Белл посетил Австрию, где познакомился с еще одним сотрудником польской разведки А. Иновольским. Тот продиктовал ему список оборудования и документации которые нужно было добыть: ракетные системы ПВО; инструкция по эксплуатации американского военного вертолета; проект мощного лазера, предназначенного для противовоздушной обороны и радиолокационной системы. Больше всего Белла поразил тот факт, что полякам известны шифры и номера документов по этой тематике, разрабатываемых его фирмой.

На очередной заграничной встрече Белл передал информацию о ряде новейших радиолокационных и ракетных системах ПВО. В октябре того же года он передал набор чрезвычайно важных документов: по проекту видеокоррелятора для крылатых ракет, по усовершенствованию систем наведения противотанковых снарядов, по электронному прицелу для самолетов и по управлению огнем всепогодной системы класса «земля — воздух».

А в апреле 1981 года У. Белл привез в Женеву очень ценную информацию — подробное описание новейшего бесшумного радара, не поддающегося обнаружению противником. Это устройство предназначалось для бомбардировщиков В-1 «Лансер» и еще более секретного и совершенного боевого самолета, условно названного «Неуловимый». Кроме того, пленка содержала информацию, касающуюся радиолокационного устройства для истребителя F-15 «Игл», которое позволяет обнаруживать низколетящие самолеты и другие объекты и сбивать их сверху[237]. Поясним, что, по всей видимости, речь идет об импульсно-доплеровской РЛС AN/APG-63.

На самом деле список секретов, которые этот человек передал за «железный занавес» впечатляет. В сводке для сената США, характеризуя ущерб, нанесенный М. Захар-ским (осужден на пожизненное заключение) и Беллом (8 лет тюрьмы), ЦРУ констатировало:

«Была похищена и передана противной стороне следующая секретная информация, имевшая первостепенное значение для обороны Запада: радиолокационное устройство для истребителя F-15, позволяющее эффективно обнаруживать и уничтожать низколетящие цели; не поддающаяся обнаружению противником (бесшумная) радарная система для бомбардировщиков В-1 и „Неуловимый“; всепогодная радарная система для танков; экспериментальная радарная система для военно-морского флота США; снаряды AIM-54A „Феникс“ класса „воздух—воздух“; снаряды „Патриот“ класса „земля—воздух“; буксируемый сонорный локатор для подводных лодок; усовершенствованный снаряд „Хок“ класса „земля—воздух“ и системы ПВО, совместно разрабатываемый странами НАТО.

Раскрытие информации, относящейся к этой военной технике и содержащейся в похищенных материалах, наносит непоправимый ущерб секретности существующих видов вооружения и перспективных систем, разрабатываемых США и его союзниками.

Получение этой информации СССР и Польшей позволяет им сэкономить сотни миллионов долларов на исследовательской и проектно-конструкторской работе по созданию аналогичных видов вооружения, поскольку этим странам оказались представлены разработки, созданные в США и доказавшие свою эффективность в ходе испытаний. Кроме того, представление СССР этой информации позволит ему не только с меньшими затратами, но и значительно быстрее разработать соответствующие средства противодействия новейшей американской боевой технике»[238].

По мнению западных экспертов, документы добытые Беллом, позволили сэкономить Советскому Союзу десятки миллионов долларов и несколько лет, необходимых для разработки новой военной техники[239].

Во время следствия У. Белл согласился сотрудничать с американской контрразведкой и содействовать аресту с поличным польского разведчика. Очередная встреча двойного агента и Захарского прошла под контролем ФБР. Их беседа была записана на диктофон и фигурировала на суде в качестве одной из улик. Приговор был суров. Польский разведчик был приговорен к пожизненному заключению, а двойной агент получил восемь лет тюрьмы[240].

В сфере научно-технической разведки пыталась работать и венгерская спецслужба. Хотя ее успехи были незначительными. Например, в декабре 1977 года была предпринята попытка вербовки унтер-офицера армии США Я. Шмолка. Он приехал в Будапешт на Рождество повидать свою мать. Парень служил в военной криминально-следственной службе, дислоцировавшейся в Майнце на территории Западной Германии.

Американцу предложили поработать на венгерскую разведку. В противном случае у его матери и замужней сестры возникнут большие проблемы. Шантаж — не самый оптимальный стимул заставить человека стать предателем. Тем более, о возможности такого варианта развития событий унтер-офицер был заранее предупрежден военной контрразведкой.

Когда он вернулся в Западную Германию, то обо всем сообщил куда следует. Его срочно перевели в США и военная контрразведка начала свою игру. Сначала Шмолк передавал несекретные документы. Потом наступил черед дезинформации, «создание» которой оплачивало венгерское правительство.

В 1981 году за 16 пленок этот двойной агент получил 3 тысячи долларов. А данные по вооружениям и шифровальной технике были оценены в 100 тысяч. «Бумажная мельница», может, работала бы еще продолжительное время, если бы венгерская разведка, по труднообъяснимой причине, не решила «познакомить» двух агентов. В поле зрения контрразведки попал некто О. Гильберт, венгр по происхождению, приехавший в США в 1957 году. В отличие от Я. Шмолка, этот человек добросовестно соблюдал взятые на себя обязательства и не поставлял дезинформацию. На первой встрече, при попытке передачи секретных документов двойному агенту, Гильберт был арестован. Его приговорили к 15 годам тюрьмы. А «заказчик» — венгерская разведка — оценил материалы всего в 4 тысячи долларов[241].

Старались не отстать и сотрудники чехословацкой внешней разведки. Среди завербованных ими агентов — инженер-атомщик К. Ситта. Этот человек родился и вырос в Чехословакии и был женат на еврейке. Во время Второй мировой войны этого было достаточно, чтобы отправить молодого ученого в концлагерь. Он выжил и добавил к математическому факультету Пражского университета диплом британского ученого-ядерщика. Затем он преподавал в одном из американских вузов.

В 1955 году его пригласили прочитать курс лекций в «Технионе» в Хайфе, (израильский аналог Массачусетско-го технологического института). К. Ситта занял там пост директора департамента физики^. Его арестовали за два дня до того, как первый израильский экспериментальный реактор в Нахль-Сорек был запущен на полную мощность. Выяснилось, что в течение пяти лет он регулярно поставлял информацию в Прагу. На суде он сообщил, что коварные и циничные чехословацкие разведчики шантажировали его жизнью отца, живущего за «железным занавесом»[242].

На чехословацкую разведку работал Н. Прагер. Его завербовали в 1959 году и присвоили оперативный псевдоним Маркони. В 1961 году он представил подробное техническое описание систем глушения РЛС «Блю Дай-вер» и «Ред Стиер», которые устанавливались на стратегических бомбардировщиках класса «V» — ударных ядерных сил Великобритании. В течение последующих десяти лет Прагер работал в компании «Бритиш Электрик» и был связан с секретными военными заказами. Его арестовали в 1972 году[243].

Другая история более запутана. Детали ее продолжают тщательно храниться в тайне заинтересованными организациями и в наши дни. Кратко она звучит так. В феврале 1968 года вице-министр обороны Чехословакии генерал Я. Сейна сбежал в ФРГ и предложил свои услуги ЦРУ. Он рассказал массу интересных подробностей о специфичных методах работы военной разведки и службы военной безопасности своей бывшей родины. На основе сообщенных перебежчиком данных был арестован высокопоставленный турецкий офицер Н. Имре, который одновременно служил и в НАТО.

Поиск иностранных агентов на этом не закончился. Одним из его результатов стала труднообъяснимая гибель нескольких высокопоставленных западногерманских военных. Первым, в октябре 1968 года, застрелился контр-адмирал Г. Людке, руководивший отделом материально-технического обеспечения НАТО в Европе. Затем последовало еще несколько смертей[244].

Говорить о том, что в годы холодной войны научно-техническая разведка стран Варшавского блока работала исключительно на Советский Союз, — не совсем корректно. Дело в том, что ГДР пыталась решить с помощью НТР проблему отставания от ФРГ в области исследований в атомной сфере.

В начале 90-х годов некоторые службы внешней разведки восточноевропейских стран пытались произвести впечатление на свое новое руководство, сосредоточив все усилия на сборе информации по тем западным технологиям, которые с успехом могли применить для модернизации собственной промышленности[245].

И только стремление интегрироваться в систему НАТО заставило их умерить свой пыл. Хотя, высока вероятность того, что мероприятия в сфере научно-технической и военно-технической разведки продолжают проводиться, только с меньшим размахом и менее дерзко.

Глава 8. ИНОСТРАННЫЙ СЛЕД В ВОЕННОЙ СФЕРЕ

Порой отдельные сюжеты истории повторяются. Яркий пример этому — сотрудничество России и Германии в военно-технической сфере. Немецкий след ярче всех остальных прослеживается в истории развития отечественного оружия в XX веке. И два раза эти державы сходились в смертельной схватке, когда победитель становился хозяином половины Европы.

В царской России невозможно было найти отрасль, где не было бы германских технологий или специалистов, говоривших по-немецки. Особенно ярко это проявилось в военно-промышленном комплексе. Большинство иностранных подданных во время Первой мировой войны так и не стали диверсантами, саботажниками или шпионами, хотя об опасности «пятой колонны» активно писали российские и французские газеты.

Зато никто не отрицает, что против германских войск использовалось оружие и боеприпасы, созданные немцами. Нет, эти люди не были предателями своей нации. Просто они были профессионалами — промышленниками, инженерами, техниками. И работать в России им было выгоднее, чем у себя на родине. По разным причинам, чаще всего экономическим. Понятно, что когда началась Первая мировая война, кто-то из них попытался уехать, кто-то стал солдатом тайной войны, а большинство продолжало жить по-прежнему. У них, правда, пытались отобрать заводы и фабрики, выслать их в глубь страны, но это происходило крайне редко.

Большинство из германских подданных к 1917 году вернулись на родину, где приняли активное участие в возрождении собственной промышленности. Они надеялись, что трагедия Первой мировой войны, когда из собранного ими оружия убивали их земляков, не повторится.

28 июня 1919 года обескровленная Германия подписала Версальский мирный договор. Среди прочих унизительных для нее условий — запрет иметь подводный флот, военную и морскую авиацию, дирижабли и т. п. Казалось бы, наступили мирные дни, но это было заблуждение.

Большинство аполитичных бюргеров, политиков и промышленников еще не знали, что новая трагедия для них уже началась. Вот фрагмент одного очень любопытного документа:

«Рейхсбанк, № 12378. Берлин Циркуляр, написанный по-русски (копия)

РЕЗОЛЮЦИЯ

Совещание Председателей германских коммерческих банков, созванное и предложенное германской делегацией в Петербурге, дирекцией Имперского банка для обсуждения резолюций Рейнско-Вестфальского синдиката и Гандельстага.

28-го декабря 1917 г., Берлин.

4. Упраздняются и в течение пяти лет со дня заключения мирного договора между Россией и Германией не допускаются английские, французские и американские капиталы в следующие предприятия: каменноугольные, металлургические, машиностроительные, нефтяные и химические.


7. Германия и Австро-Венгрия получают неограниченное право ввоза в Россию своих техников и квалифицированных рабочих.

8. Другие иностранные техники и рабочие в течение пяти лет после заключения мира с Германией вовсе не должны быть допущены»[246].

Вот так начался процесс технической помощи Германии Советской России. Он продлился до начала 50-х годов. До войны немецкие специалисты приезжали добровольно. Большинство процессов контролировали РККА и правительство. После мая 1945 года — в добровольно-принудительном порядке под руководством и контролем НКВД.

Сейчас уже вряд ли возможно установить точную дату и инициатора сотрудничества между РККА и рейхсвером. Процитированный выше документ — пример того, что эта идея витала в воздухе и нужен был человек, который воплотит ее в жизнь.

Западные историки единогласно сходятся на том, что ее автор — главнокомандующий рейхсвером генерал X. фон Зект, который, по воспоминаниям одного из своих подчиненных майора Ф. Чунке, еще в 1919 году настаивал на налаживании таких связей[247].

В мае 1921 года нарком внешней торговли Л. Красин и член ЦК РКП(б) К. Радек начали переговоры с группой руководящих сотрудников Министерства обороны Германии. В эту группу входили: генерал-лейтенант X. фон Зект, генералы К. фон Шпейхер и И. Хасс, полковник Г. фон Лиц-Томсен, майоры О. Риттер, фон Нидер-майер и Вит-Фишер. Тема переговоров — укрепление советской военной промышленности с помощью Германии.

О том, что в итальянском городке Рапалло 16 апреля 1922 года во время Генуэзской конференции было подписано советско-германское межправительственное соглашение, факт известный. А вот о том, что 11 августа того же года был заключен договор о развитии военной авиации двух стран, советские историки предпочитали не вспоминать. А, между тем, этот договор послужил одной из стартовых точек для развития отечественной авиационной промышленности.

Дело в том, что руководствуясь этим соглашением в целях развития контактов между германским военным ведомством и РККА, в феврале 1923 года Германия направила в Москву делегацию, возглавляемую генералом Хассом, руководителем войскового отдела Министерства обороны Германии. В состав делегации был включен специалист по авиационной технике из отдела вооружения и технического оснащения германской армии.

Через несколько дней после отъезда гостей в Москве было открыто представительство рехйсвера под безликой вывеской «Московский центр». Его возглавил полковник германской армии Томсен. Сначала он проживал по документам, оформленным на имя некого фон Лица, а потом «превратился» в отставного майора фон Нидермайера. Среди вопросов, которыми занимались сотрудники этого учреждения:

— реконструкция заводов подводных лодок в городе Николаев концерном «Блом и фосс»;

— создание в России самолетостроительного завода фирмами «Юнкере» и «Фоккер»;

— направление на работу в советские конструкторские бюро (в первую очередь самолетостроительные, моторостроительные, артиллерийские, танковые и боеприпасов) немецких специалистов[248].

Другая делегация, которая прибыла в Москву в середине мая 1923 года, подписала договор о строительстве химического завода по производству отравляющих веществ. Он был подписан сроком на 20 лет. Согласно этому документу советская сторона для строительства обязалась «предоставить химический завод б. Ушакова» на станции Иващенково под Самарой (Самаро-Златоустов-ская железная дорога), а немецкая — организовать производство не позднее 15 мая 1924 года серной кислоты, каустической соды, хлорной извести, суперфосфата, а также иприта и фосгена (отравляющие вещества — ОВ). Правда, до конца 1925 года производство не достигло заданного объема[249].

Планы немцев так и не были реализованы в полном объеме. В письме от 21 января 1927 года начальнику Главного военно-промышленного управления ВСНХ СССР А. Толоконцеву, председатель комиссии Политбюро ЦК ВКП(б) по спецзаказам Уншлихт писал: «В заводе „Берсоли“ мы получили первую и пока единственную базу производства ОВ в крупном масштабе. На нем исключительно придется базироваться в ближайшем будущем».

Дальнейшую судьбу этого объекта было предугадать нетрудно, даже не зная о том, что 12 января 1927 года комиссией политбюро по спецзаказам было утверждено постановление (протокол № 40), в котором говорилось, что «на основании письма немцев от 11/1 — 27 г. считать, договор по „Берсоли“ расторгнутым»[250].

Случай с заводом «Берсоли» — типичный пример того, что происходило в конце 20-х годов в СССР. Тогда началось массовое вытеснение иностранных концессионеров и инвесторов из страны. Это происходило как путем создания им различных трудностей, открытых провокаций ОГПУ, судебного преследования иностранных специалистов — в ходе поисков внутренних и внешних врагов, так и путем организации забастовок советского персонала с требованием о двух— или трехкратном повышении зарплаты. В итоге концессионные договоры, заключенные, как правило, на длительный (20—30 лет) срок, расторгались. Оборудование, ввезенное и смонтированное концессионерами, выкупалось по бросовым ценам советской стороной[251].

С 25 по 30 марта 1926 года в Берлине прошла тайная встреча руководителей военных ведомств СССР и Германии. Главный обсуждаемый вопрос — какие еще необходимо предпринять меры по усилению сотрудничества между двумя странами в военно-технической сфере. Ответственными за реализацию были назначены: в Берлине — генерал-майор фон Зект, а в Москве — заместитель председателя ОГПУ И. С. Уншлихт[252].

И сотрудничество действительно активизировалось. Правда, теперь речь шла скорее о проведении научно-исследовательских работ и обучении. Понятно, что инвестировать деньги в производство, которое в любой момент могут национализировать, нет смысла. А вот с КБ и учебными центрами проще. Самое ценное — это персонал, а его можно всегда вывезти.

Например, для проведения мероприятий в сфере создания химического оружия и средств защиты от него был создан спецобъект «Томка». Он находился близ города Вольск (Саратовская область). Здесь немецкие специалисты отрабатывали опыт применения отравляющих веществ (ОВ) авиацией и артиллерией, а также способы дегазации и действия на зараженной местности. Здесь же проводились испытания ОВ и новых моделей противогазов.

Сотрудничество не ограничивалось только научными изысканиями. Например, в 1927 году наконец был запущен завод «Берсоли» на проектную мощность. В сутки он мог производить 6 тонн ОВ. А на заводе «Полимер», расположенном по соседству, изготовляли боеприпасы для корабельной артиллерии. Там же немецкие специалисты создавали взрывчатые вещества малой гигроскопичности для артиллерии военно-морского флота и других военных целей[253].

В авиационной школе в Липецке (объект функционировал с 1927 по 1933 год) не только обучали летному мастерству германских военных летчиков, но и проводили испытания различной авиационной техники (подробнее об этом рассказано в главе 9). Другой учебный центр — танковая школа в Казани (функционировала с 1929 по 1933 год). И там не только готовили танкистов, но и испытывали современную немецкую технику. И одна из задач этих центров — познакомиться с германскими технологиями в этой сфере. Хотя это не всегда удавалось.

Об этом свидетельствует, например, письмо начальника Разведуправления штаба РККА Я. К. Берзина К. Е. Ворошилову, датированное 1931 годом. В нем руководитель советской военной разведки писал, что «итоги работы в Казани (в немецкой танковой школе. — Прим. авт.) и Липецке (авиационной школе. — Прим. авт.) не совсем удовлетворяют Управление механизации и моторизации (УММ) и Управление Военно-воздушными силами (УВВС) РККА, т. к. «друзья» слабо завозят новейшие технические объекты, подлежащие испытаниям, иногда ограничиваясь устаревшими типами (самолетами «Фоккер» Д-ХШ) и не всегда откровенно делятся своими материалами и сведениями, полученными в результате исследовательских и учебно-опытных работ»[254].

Несмотря на претензии со стороны руководства советской военной разведки, одну из задач (ознакомление отечественных специалистов с немецким опытом) германские специалисты выполняли. В качестве примера можно указать, что в советских танках Т-26, Т-28, Т-35 и БТ были применены разработки германских конструкторов. В частности можно назвать подвеску, сварной корпус, внутреннее размещение экипажа, стробоскоп и наблюдательный купол, перископический прицел, спаренный пулемет, электрооборудование башен средних танков, радиооборудование, а также технические условия оборудования и настройки.

А вот фрагмент отчета заместителя начальника УММ РККА И. К. Грязнова о работе курсов «Теко» (танковая школа в Казани. — Прим. авт.). Этот документ был подготовлен в марте 1932 года. В нем отмечалось, что «в целом работа „Теко“ до сих пор представляет большой интерес для РККА как с точки зрения чисто технической, так и с тактической. Новые принципы конструкции машин и в особенности отдельных агрегатов, вооружение и стрелковые приборы, идеально разрешенная проблема наблюдения с танка, практически разрешенная проблема управления в танке и танковых подразделениях представляет собой область, которую необходимо изучать и переносить на нашу базу». О примерах реализации на практике этого пожелания было рассказано выше[255].

Концерн «Крупп» помог Советскому Союзу наладить производство фанат и снарядов. Немецкие специалисты трудились на 6 объектах:

Тульский патронный завод (гильзы);

Златоустовский сталелитейный завод (стаканы);

Казанский пороховой завод (порох);

Ленинградский трубочный завод им. Калинина (трубки);

Богородский взрывной завод (снаряжение снарядов);

Охтинский пороховой завод (сборка трубки и снаряжение).

Другой проект концерна «Крупп» — строительство завода по производству 30-мм орудий для сухопутных войск (завод № 8) в Мытищах[256].

Существует устойчивое мнение, что сотрудничество между СССР и Германией в военно-технической сфере прекратилось в 1933 году, с приходом к власти А. Гитлера. Почти все отечественные руководители и исполнители этого проекта были расстреляны, а основное бремя добычи необходимой информации легло на органы внешней разведки. Хотя их боеспособность после массовых «чисток» резко снизилась.

На самом деле сотрудничество в военно-технической сфере продолжалось до июня 1941 года. В Советский Союз регулярно легально ввозились образцы немецкой военной техники. А наши специалисты регулярно выез-жати в Германию для приема закупленного оборудования. События, которые происходили в тот период, далеки от мероприятий научно-технической разведки.

Хотя советские специалисты, выехавшие за границу, занимались сбором секретной информации, но из-за привычки к доносительству, культивируемой органами НКВД в Советском Союзе, часто нарушались простейшие требования конспирации. Традиция, зародившаяся в середине 20-х годов ни только не умерла, но и приобрела массовый размах.

В 1941 году в секретном послании в Наркомат внешней торговли СССР заместитель руководителя НКАП (Народный комиссариат авиационной промышленности. — Прим. авт.) А. И. Кузнецов писал:

«В последнее время имеют место случаи, когда находящиеся за границей наши работники (приемщики оборудования, работники по техпомощи, работники торгпредства) в письмах, без грифа „секретно“, сообщают сведения, которые должны передаваться только секретным порядком.

Так, отдел «Промсырьеимпорт» торгпредства в Германии направил без грифа «секретно» (№ 61/1II от 4. III. с. г.) письмо тов. Платова о сварных конструкциях. В письме тов. Платова рассказывается о производстве в Германии 200-местных планеров, причем приводятся подробности и умозаключения о размерах планера, местоположении завода «Мессершмитт», об ответственных лицах фирмы, проговорившихся как о самих планерах, так и месте их производства.

…В письме освещаются такие вопросы, как:

1. Отношение руководящих работников фирмы к нашим приемщикам и работникам по техпомощи.

2. Результаты знакомства приемщиков с производством.

3. Сообщение приемщиков о невозможности выполнения полученных в Москве спецзаданий.

4. Сообщение о приемах и методах, способствующих выполнению спецзаданий…»[257].

А к каким именно немецким технологиям имели доступ советские специалисты, кроме авиастроения?

12 июня 1940 года нарком внешней торговли СССР А. И. Микоян направил в ЦК ВКП(б) И. В. Сталину и СНК СССР В. М. Молотову набор из пяти документов. Текст сопроводительной записки заслуживает дословного воспроизведения.

«Направляю вам при этом представленные народным комиссаром Военно-Морского Флота, судостроительной промышленности и вооружений следующие проекты:

1. Список заказов в счет хозяйственного соглашения с Германией, реализуемых для НКВ.

2. Список заказов в счет хозяйственного соглашения с Германией, реализуемых для НКСП.

3. Список заказов в счет хозяйственного соглашения с Германией, реализуемых для НКВМФ.

4. Список заказов в счет хозяйственного соглашения с Германией, реализуемых для Наркомата электропромышленности.

5. Положение о контрольно-приемном аппарате по реализации заказов в счет хозяйственного соглашения с Германией.

Считаю эти предложения приемлемыми и прошу их утвердить»[258].

Странный документ. Еще большее недоумение вызывает список того, что именно и в каком количестве заказал Народный комиссариат вооружений.

Научно-техническая разведка от Ленина до Горбачева

В тот период в Красной Армии шло активное перевооружение. При этом основной упор делался на организацию собственного массового производства военной техники, а не на закупку ее за рубежом, тем более у потенциального противника. Даже если допустить мысль о том, что Сталин и Гитлер были партнерами, которые договорились о разделе Европы, то все равно объемы поставок были явно недостаточными, чтобы удовлетворить потребности Красной Армии. Вот если бы на территории Германии было налажено массовое производство, как это было в 20-е годы в Советском Союзе, то это было бы понятно.

Обычно минимальные закупки делают только в двух случаях. Для апробации и совместимости с уже имеющейся техникой или организации собственного производства с учетом достоинств и недостатков представленного образца. Собственно, для этих целей и закупались отдельные экземпляры. В дальнейшем планировалась организация их массового производства на территории Советского Союза. Ведь германская промышленность была перегружена собственными военными заказами. Даже, если бы СССР присоединился к союзу Германии, Италии и Японии в качестве четвертого полноправного участника, то производство пришлось бы организовывать на собственных заводах.

Косвенно эту версию подтверждают отдельные пункты «Положения о контрольно-приемном аппарате по реализации заказов в счет хозяйственного соглашения с Германией». Процитируем лишь некоторые из них:

«1. Для выполнения решения правительства №138сс о порядке реализации заказов в счет хозяйственного соглашения с Германией создается Контрольно-приемный аппарат (КПА) НКВМФ и конструкторское бюро (КБ) НКСП и НКВ в Германии, возглавляемое старшим уполномоченным НКВМФ.

8. Все принятые материалы старший уполномоченный через соответствующие наркоматы направляет в конструкторские бюро СССР, где они переводятся, размножаются и рассылаются заинтересованным наркоматам, сообщая об этом в ОВЗ (отдел военных заказов. — Прим. авт.) НКВМФ.

9. Уполномоченные АУ (артиллерийское управление. — Прим. авт.), а также старшие приемщики КБ и ЦУ ВМФ несут полную ответственность за комплектность проектного материала, чертежей, технических условий и сертификатов по своей отрасли»[259].

Само внедрение немецких технологий могло быть реализовано по следующей схеме. Вся полученная документация переводилась на русский язык с учетом отечественной специфики. Например, единицы измерения — миллиметры, а не дюймы. Затем документация попадала в соответствующие наркоматы, а там уже определяли, какой завод может освоить выпуск того или иного узла или сборку готового изделия. Тем более, для этого имелось достаточное количество квалифицированных кадров, необходимое оборудование и инструменты. Об этом в Советском Союзе «позаботились» заранее (более подробно об этом в главе 17).

Таким образом, Германия продолжала делиться с Советским Союзом своими военно-техническими секретами. Не следует забывать, что обескровленная сталинскими репрессиями советская разведка продолжала работать по линии «X» в этой стране и любой ценой пыталась получить максимум информации. Аналогичные попытки предпринимала и немецкая разведка в отношении СССР. Странная получается картина. С одной стороны, дружба, а с другой — взаимное недоверие. Причина этого легко объяснима.

В мире бушует пожар второй мировой войны. И. В. Сталин рассматривает Германию в качестве вероятного агрессора или объекта захвата. Аналогичная точка зрения и у А. Гитлера. Все боевые действия в Европе — всего лишь подготовка к финальной схватке двух режимов. И тут один из противников просит другого разработать оружие, которое он будет использовать против «конструктора». И самое интересное, что потенциальная жертва соглашается. Причина?

Если Советский Союз остро нуждался в новых технологиях, то Германия — в сырье: зерно, уголь, цветные металлы, лес и т. п. Без них страна не могла воевать. Именно это и заставило Германию продавать свои технологии потенциальному противнику. Если предположить, что нападение 22 июня — лишь упреждающий удар для защиты от Красной Армии, то выбор покупателя секретных технологий был оптимальным. Кто еще, кроме США или Канады, мог реально предложить сырье в необходимом объеме? Понятно, что эти державы не согласились бы на такой обмен.

Хозяйственное соглашение между СССР и Германией, на которое ссылаются авторы документов, было подписано 11 февраля 1940 года. Этому событию предшествовал обмен письмами между В. М. Молотовым и И. фон Риббентропом 28 сентября 1939 года о развитии экономических отношений между СССР и Германией. При заключении соглашения Советский Союз придавал особое значение немецким поставкам промышленного оборудования и военных материалов. Этот вопрос с 1939 года находился под постоянным контролем самого И. В. Сталина.

Еще до момента согласия немецкой стороны на советские требования оборонные наркоматы должны были срочно составить «…список абсолютно необходимых станков и другого вида оборудования, могущих быть заказанными по германскому кредиту. Учесть при этом требования турбостроительных и химических заводов». (Из решения Политбюро ЦК ВКП(б) от 21 января 1939 года, п. 137). А 4 сентября 1939 года Политбюро ЦК ВКП(б) направило авторитетные комиссии для определения возможностей советских заводов. Ровно через месяц был подготовлен список, включавший более 500 позиций[260].

Утверждать о том, что Советский Союз в полном объеме получил заказанное оборудование и материалы — не совсем верно. На протяжении всего периода действия соглашения наблюдался торговый дисбаланс. Стоимость поставляемого сырья значительно превысила отпускную цену оборудования и материалов. Несколько раз СССР был готова приостановить поставки, в первую очередь зерна. А на тот момент это был единственный крупный внешний источник.

Причин, по которым немецкая сторона не полностью выполняла взятые на себя обязательства, было несколько. Основные из них:

— нежелание Германии вооружать потенциального противника. Только реальная угроза голода заставила эту страну содействовать модернизации вооружения Советского Союза;

— загруженность заводов собственными военными заказами. А использование производственных мощностей расположенных на территории оккупированных стран, не всегда было возможным;

— активное использование приемов из арсенала промышленного шпионажа. Не следует забывать, что НКВМФ в 1940 году обзавелся собственной разведкой. Сотрудники этого подразделения вместе с коллегами из НКВД и ГРУ активно участвовали в добыче чужих технологических секретов. И порой совершенно случайно всплывали 'занимательные истории.

Например, во время беседы наркома внешней торговли СССР А. И. Микояна с зав. сектором восточноевропейских стран отдела экономической политики МИД Германии К. Шнурре 2 сентября 1940 года выяснилось, что «отказ советской стороны от покупки проекта линкора „Бисмарк“ и проекта эсминца с 15-см артиллерией вызвал в Берлине большой шум». Дело в том, что «германская сторона предоставила (возможность. — Прим. авт.) подробно ознакомиться и вникнуть во все тайны производства военного корабля типа «Бисмарк». По поводу покупки проекта линкора разговоры шли в течение нескольких месяцев, и после всего этого был объявлен отказ ввиду высокой цены, хотя цена была известна советской стороне давно»[261].

Хотя говорить о том, что программа в сфере отечественного судостроения не выполнялась, — нельзя. В конце 1939 года СССР купила у Германии крейсер «Люцов», вернее корпус без вооружения и механизмов. Весной 1940 года немецкий буксир доставил покупку в Ленинград. Чуть позднее прибыла группа из 70 немецких инженеров и механиков во главе с контр-адмиралом Фейге, которая и должна была выполнить все необходимые работы по его укомплектованию. Свою задачу она выполнить не успела — началась война[262].

Несмотря на периодически возникающие трудности процесс обмена технологий на сырье непрерывно продолжался до начала Великой Отечественной войны. Так, 10 января 1941 года было подписано соглашение о взаимных товарных поставках на второй договорный период по хозяйственному соглашению от 11 февраля 1940 года между СССР и Германией[263].

А вот что было поставлено в СССР по хозяйственному соглашению от 11 февраля 1940 года по состоянию на 11 февраля 1941 года. Поставки делились на 4 группы: военные заказы, промышленное оборудование, металлы и каменный уголь. Первая — самая многочисленная: морское судостроение; материалы для судостроения; морская артиллерия; машинно-торпедное оборудование; гидроакустическая аппаратура; гидрографическое вооружение; авиация; полевая артиллерия; приборы для оборудования лабораторий; радиооборудование; химическое имущество; инженерные вооружения; элементы выстрела; автотанковое вооружение и прочее военное имущество[264].

Нужно учитывать и тот факт, что кроме поставок по хозяйственному соглашению от 11 февраля 1940 года, огромный объем оборудования ввозился на территорию СССР по коммерческим контрактам между германскими фирмами и Наркомвнешторгом. «Различные технологические способы производства». На это указал в своей Записке № 21125 от 16 июня 1941 года А. И. Микоян. Документ был направлен им в СНК СССР и ЦК ВКП(б) — И. В. Сталину[265].

О зависимости накануне Великой Отечественной войны советской промышленности от германского оборудования свидетельствует множество фактов. Например в Постановлении СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О производстве танков Т-34 в 1941 году» № 1216-502 ее от 5 мая 1941 года указывалось:

«Выделить импортный контингент для закупки по импорту металлорежущих станков, кузнечно-прессовального оборудования, приборов, аппаратов и особо дефицитных материалов заводу № 183 — на 2,16 млн. рублей, СТЗ на 2 млн. руб. и обязать Наркомтяжпром — т. Микояна разместить на импорт в течение 1941 года для заводов № 183, СТЗ и № 75 оборудование, приборы и материалы согласно приложению № 3.1».

Отдельной строкой в смете расходов указывалась сумма затрат на «перезаказ оборудования с США на Германию» в сумме 1 миллион рублей[266]. По всей видимости, речь шла об оплате услуг посредников. Дело в том, что во время советско-финляндской войны 1939—1940 годов взаимоотношения между СССР и США в сфере торговли резко ухудшились и почти все крупные контракты, связанные с поставкой техники, были расторгнуты.

Если отсутствие необходимого отечественного оборудования можно объяснить, то равнодушие военного ведомства к вопросам изобретательства выглядит странным. В акте Наркомата обороны Союза ССР, датированном 7 ноября 1940 года, говорилось:

«Военное изобретательство, выделенное в самостоятельный отдел Наркомата обороны, оторвано от управлений, ведающих вопросами вооружения и технического снабжения. Вследствие этого ценные изобретения задерживаются с внедрением в армию и своевременно не определяются.

Отдел изобретений занимается только рассмотрением поступающих изобретений, не имея возможности реализовывать их.

Управления НКО по своей специальности не уделяют должного внимания представляемым изобретателями предложениям»[267].

Советско-германское сотрудничество в военно-технической сфере с 1918 по 1941 год — феномен, который ждет своих исследователей. С одной стороны, Германия стала той страной, которая помогла Советскому Союзу создать мощный военно-промышленный комплекс. Во всех сферах, начиная от авиации и заканчивая химическим оружием, мы можем обнаружить яркий немецкий «след». При этом сотрудничество шло на легальной основе. Партнер не только поставлял в СССР (разумеется, в пределах разумного) новейшие технологии и единичные образцы для исследования, но и старательно не замечал того, как активно копировались немецкие наработки. Причины, заставившие Германию все эти годы следовать такой политике, тема для отдельного разговора.

С другой стороны, в Советском Союзе активно использовали весь арсенал средств научно-технической разведки, воровали даже то, что немцы могли бы предоставить на законной основе, если бы их об этом попросили. И такую политику, правда в меньших масштабах, можно было наблюдать по отношению к Франции, Великобритании и США.

Дело в том, что эти три западные страны в 30-е годы охотно продавали СССР лицензии на производство отдельных видов вооружения, хотя масштаб технической помощи был значительно меньше, чем от Германии. И здесь тоже порой трудно отделить мероприятия научно-технической разведки от легальной помощи в модернизации производства и освоении новых технологий.

Даже во время Второй мировой войны Советский Союз старательно использовал немецкие достижения в военной сфере. Правда, приходилось рассчитывать только на свои силы, внимательно изучая трофеи.

В 1943 году Красная Армия захватила на Восточном фронте образцы первых немецких механических карабинов (Maschinen-karabiner). Технические идеи, реализованные в этом прообразе автомата, заинтересовали русских конструкторов, еще в конце 30-х годов экспериментировавших с оружием и использовавших увеличенный пистолетный патрон.

Научно-техническая разведка от Ленина до Горбачева

Немецкий автомат МП-43

Изучив немецкий автомат и 7,9-мм короткий патрон, советские конструкторы сразу же поняли, какое преимущество дает это оружие танковому десанту: автомат, обладавший скорострельностью пистолета-пулемета, за счет использования увеличенного патрона имел эффективную дальность выстрела, приблизительно в 8 раз превосходящую ту, которую давал оружию стандартный пистолетный патрон 7,62x25. В срочном порядке были закончены работы по созданию «промежуточного» патрона 7,62x39 образца 1943 года; в августе 1944 года начальник отдела артиллерийского вооружения Главного артиллерийского управления генерал-майор Талакин докладывал начальнику ГАУ генерал-лейтенанту Чечулину о «необходимости… увеличения боевой эффективности пистолетов-пулеметов и повышения дальности выстрела… приблизительно до 500 метров с соответствующим увеличением точности».

Российский «промежуточный» патрон 7,62x39, известный как «патрон образца 1943 года» (М43 по западной классификации), был создан на основе немецкого короткого патрона калибра 7,9 мм. Созданный в конце Второй мировой войны в больших количествах он стал выпускаться только начиная с 1946 года.

Научно-техническая разведка от Ленина до Горбачева

Автомат Калашникова

Другой пример. 122-мм гаубица Д-30 впервые появилась в начале 60-х годов. Судя по всему, конструкторское бюро под руководством Ф. Ф. Петрова воспользовалось трофейными немецкими разработками: трехстанинный лафет позволял менять угол горизонтальной наводки в пределах 360°, не передвигая станины. Гаубица Д-30 была одной из самых распространенных артиллерийских систем в армиях государств — бывших членов Восточного блока; кроме того, она широко экспортировалась и выпускалась по лицензии в некоторых странах.


Научно-техническая разведка от Ленина до Горбачева

«Немецкий след» в отечественной артиллерии. 122-мм гаубица Д-30


За шесть месяцев на отечественной элементной базе под руководством П. Н. Куксенко по чертежам, полученным разведкой, был изготовлен так называемый прибор ночного видения.

Бортовую радиолокацию мы «позаимствовали» у англичан. Во время обороны Москвы бортовой радиолокацией были оснащены две или три авиаэскадрильи. Аналогичная ситуация — с морскими локационными системами[268].

Сотрудничество с Германией в военно-технической сфере возобновилось в середине 1945 года. Хотя теперь условия партнеру как победитель диктовал исключительно Советский Союз. В марте при ГКО (Государственный Комитет Обороны) был организован Особый комитет под председательством Г. М. Маленкова. Членами комитета были представители Госплана, наркоматов обороны, иностранных дел, внешней торговли и различных отраслей промышленности. Его основная задача — координация мероприятий по использованию потенциала военно-промышленного комплекса Германии и подвластных ей государств — Румынии, Австрии, Венгрии и Чехословакии, оказавшихся в советской оккупационной зоне[269].

В 1945-1947 годах в Берлине работало конструкторское бюро Военно-морских сил. Оно занималось проектными, опытно-конструкторскими и научно-исследовательскими разработками в области кораблестроения и военно-морского оружия с привлечением немецких морских специалистов — конструкторов[270].

Среди тем, которыми занималось это КБ, было реактивное оружие. Его появлению предшествовал ряд событий.

Начнем с того, что кратко расскажем о причинах, заставивших СССР обратить пристальное внимание на использование реактивной техники в качестве одной из систем оружия в военно-морской сфере.

Успешное применение реактивных снарядов типа М-13 и М-8 в годы Великой Отечественной войны с кораблей ВМФ СССР, ознакомление с образцами немецкой и японской трофейной ракетной техники, а также интенсивное развертывание работ по ракетам и реактивным комплексам бывшими союзниками по антигитлеровской коалиции, а позднее вероятными противниками, способствовали бурному развитию ракетной техники в Советском Союзе в первые послевоенные годы.

Для изучения и обобщения немецкого опыта в области военно-морской техники и вооружения в 1947 году была образована подкомиссия, возглавляемая вице-адмиралом Л. Г. Гончаровым, которая входила в состав правительственной комиссии, работавшей под руководством Н. Э. Носовского. Первоначально в ВМС заказчиками и организаторами работ по ракетному оружию были артиллерийское и минно-торпедное управления, в 1948 году на их базе создали специальное Управление ракетного вооружения ВМС, немного позже НИИ-4, ведавший ракет-но-артиллерийским вооружением ВМС.

К этому времени КБ-2 Минсельхозпрома провело испытания немецкой радиолокационной системы наведения «Кельн — Страсбург», применявшейся во время Второй мировой войны для управления авиационными ракетами «Хеншель» Hs-293A, а в НИИ-1 началось создание нового вида ракетного оружия — реактивных торпед.

На основании данных, переданных в январе—сентябре 1947 года заводом № 51 Министерства авиационной промышыленности (МАП), научно-исследовательские институты и конструкторские бюро Министерства судостроительной промышленности (МСП) приступили к работам по размещению самолетов-снарядов на боевых кораблях. Для этой цели собирались использовать самолеты-снаряды типа Фау-1 — 10Х (тема «Ласточка») и 10НХ (тема «Волна»).

Параллельно в 1947—1948 годах по исходным данным завода № 51, проводились работы по размещению на кораблях другого варианта самолета-снаряда типа Фау-1 — 16Х (тема «Прибой», главный конструктор В. Н. Чело-мей), оснащенного двумя маршевыми пульсирующими воздушно-реактивными двигателями (ПуВРД).

Проектные проработки размещения ракет на кораблях проводились в рамках особо закрытой темы СК-17. По ней ЦКБ-17 под руководством главного инженера В. В. Аши-ка и начальника отдела новой техники Д. И. Зачайневича выполнило проработки по надводным кораблям с управляемым ракетным оружием на базе артиллерийских крейсеров: проекты 82, 83 (недостроенный крейсер «Таллин», бывший германский крейсер «Лютцов»), 68 бис, и предложили вариант специального ракетного корабля нового типа Ф-25. В этих проектных исследованиях рассматривались различные варианты корабельных установок для запуска самолетов-снарядов 10ХН и 16Х.

Самолеты-снаряды типа 19ХН предназначались для поражения движущихся морских и стационарных береговых целей.

Несмотря на то, что результаты первых исследований проблемы установки ракетного оружия на кораблях ВМС не вызывали особого оптимизма, работы по внедрению на отечественном флоте ракетного вооружения были продолжены. В последующих научно-исследовательских и проектных проработках рассматривались для установки на кораблях немецкие трофейные самолеты-снаряды «Блом и Фосс», БР Фау-2, зенитные управляемые ракеты «Вас-серфаль» и «Флюге-бООА». Эти работы выполнялись организациями Минсудпрома в течение всего 1947 года. Но их результаты также оказались неудачными, в частности реактивный снаряд «Флюге-бООА» не был рекомендован для размещения на кораблях ВМС из-за недостаточной мощности боевого заряда. Реактивные самолеты-снаряды «Блом и Фосс», несмотря на возможность размещения большего их количества на кораблях по сравнению с ракетами Фау-1 и на возможность поражения ими корпусов кораблей противника, были признаны неэффективными из-за малой дальности действия.

В том же 1947 году под руководством главного инженера В. В. Ашика в ЦКБ-17 выполнили предэскизный проект по теме СК-17, в рамках которой предусматривались варианты размещения ракетного вооружения на тяжелых крейсерах с бронированием. Вариант Ф2-40 предусматривал размещение БР Р-1 (ракета типа Фау-2) с 16 пусковыми установками. И этот проект был признан нецелесообразным из-за больших габаритов и необходимости обеспечения вертикального взлета[271].

Это не значит, что использование немецкого опыта оказалось тупиковым направлением в развитии ракетных систем оружия ВМС СССР. Во-первых, отечественные конструкторы смогли познакомиться с передовыми технологиями в этой сфере. Тем самым были сэкономлены время и деньги на наработку научно-технической базы в этой сфере. Во-вторых, они выявили недостатки в существующих системах и избежали ошибок германских конструкторов. В-третьих, активно использовали отдельные узлы и детали в собственных разработках. Не все же в трофейных образцах было неудачным.

Однако правду о том, как в годы холодной войны разработки западногерманских конструкторов повлияли на развитие отечественных ракетных систем оружия ВМС, мы узнаем лет через пятьдесят.

Кроме морских ракет советские конструкторы изучали и немецкие зенитные неуправляемые реактивные снаряды (ЗНУРС). Для этого в 1947 году был создан отдел в СКВ НИИ-88 (начальник и главный конструктор Костин). Например, этим подразделением был проведен весь комплекс мероприятий по изучению ЗНУРС «Тайфун» (индекс Р-103).

При этом в распоряжении сотрудников отдела имелись:

1. Краткое описание снаряда, составленное инженером — капитаном Удовиченко. Прилагались чертежи, которые были неясны и неправильны.

2. Краткие сведения из сборника материалов по немецкой реактивной технике (том 1).

3. Чертежи и описание вариантов, восстановленных по памяти немецким инженером Ватцулем.

4. Чертежи и описание стартовой установки, смонтированной на лафете немецкой 88-миллиметровой зенитной пушки.

Плюс к этому различные детали и заготовки[272]. По остальным трофеям была похожая ситуация. Вот и приходилось восстанавливать, используя помощь германских специалистов, фрагменты чертежей и готовых изделий. Нужно учитывать тот факт, что работы по изучению трофейной техники начались еще в Германии, в многочисленных совместных конструкторских бюро, и только потом этой проблемой стали заниматься на территории Советского Союза.

Оценить другие направления работы совместных НИИ и ОКБ в советской оккупационной зоне Германии позволяет информация, которой осенью 1946 года располагали аналитики американской Центральной разведывательной группы (предшественник ЦРУ). По их данным, в СССР активно изучали трофейные ракеты типа «земля — воздух» «Вассерфаль» и «Шметтерлинг» для нужд ПВО, а также проявляли интерес к ракетам типа «воздух—земля» Hs-293 и подводным лодкам типа серии XXL[273]. Более подробно о том, чем именно занимались немецкие специалисты и об их дальнейшей судьбе, рассказано в главах 10 и 17.

Часто владельцы технологий совершенно случайно узнавали о том, что их ноу-хау тайно использовались в СССР. Например, начиная с 1937 года в советской военной промышленности стали применять заклепки, аналогичные тем, которые использовались на итальянских танкетках «Ансальдо» (их образец был незаконно вывезен из Италии). А по германскому типу производились конические башни к колесно-гусеничному танку БТ-7. При усовершенствовании советской 20-мм пушки 2-К отечественные конструкторы использовали описание и чертежи германского комбинированного 20-мм противотанкового зенитного орудия системы «Боффе»[274].

В сфере танкостроения активно использовались чужие новинки еще в 20-е годы. Отметим, что до 1917 года в Российской империи не существовало серийного производства танков. Хотя и предпринимались неоднократные попытки создать такую технику, но дальше опытных образцов дело не пошло. Осенью 1919 года Совет военной промышленности РСФСР принял решение начать выпуск отечественных танков по образцу французских машин «Рено» FT.

Выбор для копирования этой модели не случаен. Бесспорно, это одна из самых выдающихся конструкций в истории. Компоновка «Рено»: двигатель, трансмиссия, ведущие колеса — сзади, отделение управления — впереди, боевое, с вращающейся башней — в центре, — до сих пор остается классической. В течение 15 лет эта конструкция легкого танка была образцом для создания аналогичных машин.

В конце 1919 года один из трофейных «рено» привезли на Сормовский завод. В течение трех месяцев под руководством Н. И. Хрулева был завершен комплекс проек-тно-конструкторских работ. Сормовичам помогал Ижорский завод, поставлявший броневые детали, московский «АМО» (ныне ЗИЛ), а в Сормово изготовляли шасси и осуществляли сборку машин. Производство танка началось в феврале 1920 года. При этом пришлось преодолеть немало трудностей, ведь соответствующего опыта и специального оборудования не било, многие детали приходилось изготовлять вручную. Тем не менее 31 августа первый танк советской постройки вышел в испытательный пробег. Первая машина, сданная армии 15 декабря, получила название «Борец за свободу Ленина». Всего было выпущено 19 танков серии КС (иначе его называли «Красный Сормовец», «Русский рено» или «М»). Копию от первоисточника отличала форма башни и тип двигателя[275].

30 декабря 1929 года за границу отправилась комиссия во главе с начальником созданного в ноябре того же года Управления механизации и моторизации РККА И. А. Халепским. В нее включили ответственного сотрудника управления Д. Ф. Будняла и инженера И. Н. Тоскина.

Эта группа совершила вояж по всем европейским странам — танкостроителям, но интересные модели нашли только в Англии. Там компания «Виккерс» с большим удовольствием продемонстрировала советским гостям новейшие разработки в этой сфере, поскольку фирма ориентировалась не только на заказы британской армии, но и на экспорт. В марте 1930 года Советский Союз приобрел два образца легкого танка «Виккерс-6 т» и лицензию на его производство, после чего комиссия заключила контракт на поставку 15 машин МК-П и нескольких танкеток «Карден-Лойд» MK-VT, отказавшись от приобретения комплекта технической документации и описания технологии производства машин. После этого руководитель группы вернулся домой, а И. Н. Тоскин отправился в США[276].

Там ему предстояло выполнить личное задание самого И. В. Сталина — добыть образец танка Дж. Кристи. Официально модели этого конструктора были запрещены к экспорту из США. Даже традиционному партнеру — Великобритании — пришлось приложить немало усилий, чтобы нелегально вывезти экземпляр этого танка. А что тогда говорить о Советском Союзе? А ведь отечественная разведка смогла вывезти две машины, правда без башен и вооружения. По таможенным документам они проходили как образцы сельскохозяйственной техники (подробности этой истории рассказаны в главе 13).

Почему же СССР интересовали работы этого конструктора? Дж. Кристи в течение десяти лет занимался созданием этой оригинальной машины. Одно из ее отличительных качеств — высокая, до 100 км/час, скорость. У моделей других разработчиков этот показатель редко был выше 60. Но, главное, Кристи решил проблему двойного движителя. Он оснастил свой танк 4 парами катков большого диаметра, которые были одновременно опорными и поддерживающими. Гусеницы при движении по дороге снимались и укладывались на подгусеничные полки. Крутящийся момент с заднего ведущего колеса передавался наружной цепной передачей (уязвимое место) на заднюю пару опорных катков, которые служили ведущими колесами, как у автомобиля. Передняя пара катков, тоже как у автомобиля, была управляемой. С ее помощью танк поворачивался. Трое танкистов, без посторонней помощи, могли за полчаса снять и надеть гусеницу. Скорость танка «Кристи ТЗ» на гусеницах составляла 44 км/час, а на колесах 75 км/час.

А что ожидало купленные модели в СССР? Их досконально изучили отечественные специалисты, нашли множество недостатков и подготовили всю необходимую для серийного производства техническую документацию.

После доработки двухбашенный британский «Виккерс-6т» трансформировался в отечественный Т-26. За год подготовили всю необходимую документацию для его серийного производства. 13 декабря 1931 года легкий танк Т-26 был принят на вооружение. Всего Красная Армия получила 11 тысяч машин 23 модификаций, включая огнеметные (тогда их называли химическими) и саперные (мостовые).

Танкетку «Карден-Лойд» основательно переделали в организованном в Ленинграде (при заводе «Большевик») опытно-конструкторском машиностроительном отделе (ОКМО), который возглавил Н. В. Барыков, а конструкторы прибыли туда из московского танкового бюро. После этого танкетка Т-27 была поставлена на серийное производство. Основные отличия отечественной модели: усиленная бронезащита, крыша и открытые бронеколпаки над местами водителя и стрелка. Машину оснастили мотором, коробкой передач и дифференциалом советского автомобиля ГАЗ-АА.

Усовершенствованный танк «Кристи ТЗ» под обозначением БТ-2 начали выпускать на Харьковском паровозостроительном заводе. Решение об этом было принято 23 мая 1931 года. Советская модель мало отличалась от прототипа. Вместо цепной передачи на ведущие колеса при движении отечественные специалисты использовшш шестеренчатую передачу (гитару). За ним последовали БТ-5, БТ-7 и БТ-7 М.

В 30-е годы Т.-26 и БТ были основными и самыми многочисленными в РККА. Их выпуск прекратился незадолго до начала Великой Отечественной войны, когда им на смену пришли Т-34 и KB[277].

Не следует забывать и о трофеях, которыми делились страны социалистического лагеря. Например, осенью 1958 года, во время конфликта между Китаем и Тайванем, в руки китайцев попала американская управляемая ракета типа «воздух — воздух» «Сайдундир». На Западе существуют две версии того, как это произошло. По одной из них, тайваньский истребитель F-86 «Сейбра», оснащенный управляемыми ракетами AIM-9 «Сайдундир», был сбит китайскими летчиками и упал на территории КНР. По другой — ракета, выпущенная с «Сейбры», попала в крыло МиГа и застряла, не разорвавшись. О своем трофее правительство КНР поспешило сообщить в Москву.

Интерес к этому изделию был настолько велик, что согласно решению ЦК КПСС от 13 ноября 1958 года в Китай отправилась делегация советских специалистов от 17 конструкторских бюро научно-исследовательских институтов. Возглавлял список из 31 человека главный конструктор завода № 134 И. И. Таранов.

После того как специалисты изучили американскую ракету и вернулись в Москву, было принято решение о копировании «Сайдундира». Новому изделию присвоили индекс К-13 (Р-Зс). Правда, копия потяжелела с 70,3 до 75,6 кг. Масса ее боевой части увеличилась с 4,5 до 11,3 кг. Хотя пуск при этом возрос до 8 км[278].

Активную помощь в развитии советского оружия оказывала не только Германия, но и другие капиталистические страны. Например, в разгар холодной войны агентам советской разведки удалось договориться с руководителями японской корпорации «Тошиба» и норвежской государственной компанией «Конгсберг Ваапенорабрик» о поставке одному из судостроительных заводов Ленинграда технической информации по усовершенствованию винтов для подводных лодок[279].

Как констатировал один из комитетов сената США еще в 1980 году — «нелегальный экспорт высоких технологий принял такие масштабы, что превосходство Запада сократилось в некоторых областях военной техники с десяти до двух лет и менее».

Эксперты Пентагона считают, что большинство важных советских систем базировались на западных высоких технологиях. Считают даже, что доля нелегально переброшенных с Запада технологий составляла в военных новинках армий Варшавского договора около 70 процентов.

Это позволило СССР развивать оборонительные системы против нового западного оружия с опережением, задолго до того, как оно принималось на вооружение в армиях потенциального противника[280].

По утверждению западных экспертов, советской разведке удалось добыть чертежи гигантского военно-транспортного самолета компании «Локхид» еще до начала его серийного производства в США, а также документацию, относящуюся к конструкции пусковых и ахт ракет «Минитмен», по образцу которых были построены пусковые шахты для первых советских межконтинентальных ракет на твердом топливе СС-13.

Советские ракетные снаряды САМ-7, сбившие много боевых американских самолетов во Вьетнаме, были сконструированы явно по образцу американских ракет «Редай» того же назначения. Кража американских технологических секретов позволила решить проблему катапультирования самолетов с борта кораблей военно-морского флота, над которой безуспешно бились советские конструкторы[281].

«Советский Союз сумел в ходе систематического сбора информации в высокотехнологичных областях западной промышленности овладеть целым рядом ключевых или потенциально ключевых элементов обороны свободного мира, что серьезно подрывает превосходство Запада над Востоком и отрицательно сказывается на нашей собственной безопасности», — писал о советской НТР в декабре 1983 года в заключительной статье специализированного журнала о советской НТР один из руководителей французской контрразведки.

В качестве аргументов своего утверждения он привел ряд фактов, которые основывались на материалах переданных В. И. Ветровым (более подробно об этом предателе рассказано в главе 16).

С конца 70-х годов Советский Союз сумел добыть на Западе 30 тысяч единиц усовершенствованного оборудования и 400 тысяч секретных документов.

Из отчетов ВПК видно (более подробно об этой организации рассказано в главе 14), что между 1979 и 1981 годами ежегодно пять тысяч образцов советских вооружений улучшались за счет западных технологий.

За десятую пятилетку (1976—1980 годы) три с половиной тысячи заявок на «специальную информацию» были удовлетворены. Это составило 70% общего объема задач. Если взять только два советских министерства из двенадцати, непосредственно связанных с обороной, то министерство оборонной промышленности и министерство авиапромышленности смогли сэкономить в период с 1976 по 1980 год 6,5 миллиарда франков, что эквивалентно отдаче от годовой работы 100 тысяч научных сотрудников. Известно, что на одиннадцатую пятилетку (1981 — 1985 годы) план был увеличен на 15%.

«Невозможно однозначно и точно оценить результаты, полученные Советским Союзом в области сбора научной, технической и технологической информации», — писал, заканчивая свою статью, французский контрразведчик. — «Очевидно, что помимо экономии средств на научных исследованиях, доводке и внедрении боевой техники, информация, собранная Советским Союзом на Западе, позволила руководителям страны получить общее представление о состоянии и техническом уровне западных вооружений и военной техники. Советский Союз получил ряд бесценных сведений о направлениях развития современных систем вооружения, о возможностях и способностях мобилизации Запада»[282].

Другой француз, П. Марион (один из бывших руководителей внешней разведки этой страны), в августе 1991 года в интервью журналисту газеты «Комсомольская правда» Н. Долгополову заявил: «КГБ был эффективен (в сфере индустриального шпионажа. — Прим. авт.) Сведения в области новейших технологий, электроники, информатики, без сомнения, помогали развитию СССР. Когда я возглавлял ДЖСЕ (французская разведка. — Прим. авт.), разговорился об этом с руководителем ЦРУ Кейси. Американец был уверен: немало индустриальных новинок из-за шпионажа попадают из Штатов в Советы без обычного опоздания в несколько лет. Это касалось в основном американских вооружений. Добавлю, что, по-моему, у КГБ неплохая контрразведка. И все же, допустив некоторую утечку информации, КГБ несколько раздуло свои успехи в индустриальном шпионаже»[283].

Советские разработчики имели чертежи американского транспортного самолета С-5А Гэлакси еще до принятия этой машины в США. Отечественные межконтинентальные ракеты были сконструированы с использованием узлов из США.

Научно-техническая разведка от Ленина до Горбачева

Мы располагали подробной технической документацией на С-5 «Galaxy» еще до того, как он впервые взлетел


В 1983 году на американском Атлантическом побережье был найден выброшенный волнами советский шпионский буй. Это подводное устройство должно было обнаруживать атомные подводные лодки США. В его конструкции имелись высококачественные американские микроэлектронные детали, в том числе микрочипы серии «5400», производимые фирмой «Тексис инструменте» для ВМС США[284].

«Ежегодно технологические новинки, полученные на Западе, успешно внедряются в более чем пять тысяч советских военных разработок» заявил министр обороны США К. Уайнбергер в сентябре 1985 года в день публикации доклада Пентагона о нелегальном приобретении СССР иностранных технологий.

В этом документе говорилось о том, что Советский Союз сэкономил миллиарды долларов и годы научных поисков, получив западные технологии, применяемые для производства баллистических ракет, сверхсовременных истребителей, радиолокационных станций, космических кораблей и спутниковых навигационных систем.

«Западные страны финансируют развитие советской военной мощи», — заявил министр обороны США, требуя сокращения числа советских дипломатов в Соединенных Штатах (980 против 260 американских дипломатов в СССР). «Думаю, — продолжил он, — что нужно обязательно помнить, что Советский Союз поставляет в такие страны, как Соединенные Штаты, хорошо экипированных, прекрасно обученных людей, сотрудников КГБ или других аналогичных организаций». Об этой опасности известно давно, но как заявил министр: «Мы лишь в последнее время осознали истинный размах секретного сбора данных со стороны СССР»[285].

По данным зарубежной печати, все сколько-нибудь совершенные системы оружия, созданные в СССР в 80-е годы, включая знаменитые МиГ-29 и Су-27, некоторые ракеты, танки, подводные лодки, появились на свет во многом благодаря компьютерным комплексам, незаконно приобретенным за границей. Грандиозная операция КГБ и ГРУ, обошедшаяся в сотни миллионов долларов, позволила обойти запрет Международного координационного комитета по экспортному контролю (КОКОМ) на поставку в страны Восточной Европы мощных компьютеров. За несколько лет в СССР попали десятки тысяч компьютеров разного класса, сотни тысяч периферийных устройств, пакетов компьютерных программ, запасных частей. С их помощью были созданы современные образцы оружия. На их базе построены вычислительные комплексы, моделирующие конструкции будущих самолетов, ракет, танков и другого оружия. Лишь с применением такой электронной техники можно рассчитать гигантский транспортный самолет Ан-225 «Мрия», до предела использовав возможности материалов и сегодняшних знаний аэродинамики[286].

Система наведения ракет средней дальности СС-20, согласно информации ЦРУ, была сконструирована с помощью компьютеров IBM, поставленных в Москву дочерним немецким предприятием концерна «Ай-би-эм». Это «страшное оружие», как заявил советник Пентагона Кострик, напичкано западными технологиями[287].

Глава 9. ИНОСТРАННЫЙ СЛЕД В САМОЛЕТОСТРОЕНИИ

Иностранные технологии активно использовались при развитии отечественного авиастроения. Вспомним, что еще в 1915 году акционерное общество воздухоплавания В. А. Лебедева использовало трофейную технику для создания отечественных самолетов. К 1917 году эксперты оценивали отставание России от ведущих западных держав в сфере самолетостроения примерно в полгода. Понятно, что в период Гражданской войны этот разрыв начал стремительно увеличиваться. Одна из причин — отсутствие информации о том, что происходит в Европе. Скупые газетные репортажи о воздушных боях не позволяли оценить уровень развития техники. Даже трофейные самолеты, попавшие в распоряжение Красной Армии обычно оставались на фронте, а если и попадали в Москву или Петроград, то использовались по прямому назначению.

Хотя бывали и исключения. Например, в 1919 году в Москву из Латвии был доставлен «Юнкерc ЦЛ-1» типа Д-1. Повышенный интерес к этой модели специалистов ЦАГИ был связан с тем, что она имела цельнометаллический корпус[288].

Первая попытка организовать авиационное производство с привлечением иностранных технологий в Советской России была предпринята осенью 1919 года. Тогда из Берлина в Москву вылетел Энвер-паша. Он выступал в качестве представителя немецких промышленных кругов, которые были заинтересованы в развитии самолетостроения в России. Ему было поручено на месте оценить обстановку, добиться приема у председателя РВС Республики Л.Троцкого и сообщить предложения главнокомандующего рейхсвера генерала X. фон Зекта. А у летчика X. Хесса, уполномоченного на ведение переговоров от имени компании «Юнкере», было письмо на имя министра внешней торговли Л. Б. Красина. В нем предлагалось рассмотреть возможность строительства в России авиационного завода, а также организации и обслуживания авиационных линий. Правда, миссия чуть не закончилась гибелью посланников. Вблизи Каунаса из-за технических неполадок самолет совершил вынужденную посадку на территорию, занятую английскими интервенционными войсками. От расстрела их спасло просто чудо. Только через год Энвер-паша смог попасть в Москву[289]. А первый контракт с «Юнкерсом» был подписан только 26 ноября 1922 года[290].

С участием компании «Юнкере» было построено три военно-промышленных объекта. Завод № 22 (бывший Русско-Балтийский завод в Филях), завод № 44 (моторостроение) и завод по выпуску гидросамолетов[291]. Под этими номерами объекты фигурировали в секретной переписке советских наркоматов до июня 1941 года.

Самым известным стал авиационный завод в Филях. На нем работало порядка 1300 человек. По утверждению генерала авиации (в отставке) Г. Фельми, рейх инвестировал 100 миллионов марок в предприятия «Юнкере». Большая часть из этих средств было потрачена на строительство московского филиала[292].

Правда, не все устраивало советское правительство в работе этого объекта. Были проблемы технологического, экономического и производственного характера. Но не они стали основной причиной «национализации» этого объекта. В какой-то мере это можно квалифицировать как операцию научно-технической разведки. Грубую и прямолинейную, но очень эффективную. Чтобы понять о чем идет речь, достаточно познакомиться с двумя очень любопытными документами.

Первый из них — секретное письмо главкома ВВС П. И. Баранова председателю РВС Л. Д. Троцкому — датирован ноябрем 1925 года. В нем сказано:

«Считаю необходимым доложить о возможности постановки производства металлических самолетов на заводе концессионера собственными силами.

I. Личный состав.

1) Главный инженер Юнкерса Шаде (речь идет о главном инженере завода в Филях. — Прим. авт.) и его помощник Черзих состоят на службе «Авиатреста».

2) Группа инженеров Юнкерса в 10 человек тоже.

3) Поддерживается связь с техсоставом концессионера, выехавшим в Дессау (авиационный завод Юнкерса в Германии. — Прим. авт.). При первой надобности они могут быть привлечены для работы в СССР, о чем имеется их устные, а частью письменные заявления.

4) Рабочая сила с возобновлением производства (дело в том, что количество персонала сократилось с 1100 до 200 человек. — Прим. авт.), ранее занятая на заводе, возвратится в значительной части, вследствие хорошей оплаты.

II. Конструкторское бюро.

1) Бывший конструктор завода Мюнцель может быть привлечен. Связь с ним поддерживается.

2) В настоящие время зондируется возможность привлечения бывшего конструктора завода Дорнье, ныне работающего у Юнкерса по сбору для нас тяжелых опытных бомбовозов (самолет ЮГ-1. — Прим. авт.).

3) Для конструкторской работы может быть привлечен Туполев, инженер ЦАГИ. Может быть использован как поставщик новой конструкции опытный завод ЦАГИ.

III. Организация производства.

1) С завода Юнкерса секретным порядком были изъяты все необходимые чертежи, материалы и пр.

2) Группа русских инженеров, ранее работавшая у Юнкерса, на основании этих материалов и своего опыта во всех деталях разработала организацию производства, шаблоны, станки, карточную систему учета и прохождение заказов и т. п. Этой разработкой группа инженеров была занята несколько месяцев. Результаты этой разработки использовались при ремонте Ю-20, Ю-21, Ю-13 и при постановке в производство разведчиков ЦАГИ на заводе № 5.

3) Мы имеем все чертежи и материалы для немедленной постановки в производство Ю-20 и Ю-21, изготовляющихся Юнкерсом, а также Ю-21с, заказ на который не был открыт ввиду расхождения в ценах.

4) В данное время на заводе № 5 идет приспособление (чертежи, шаблоны, инструменты и пр.) производства разведчиков ЦАГИ. Это без труда можно будет перенести на завод концессионеров.

IV. По условиям личного состава, организации производства, конструкторских работ завод Юнкерса в течение двух месяцев с момента перехода его в наше распоряжение может быть подготовлен для серийного производства самолетов»[293].

В записке в Политбюро ЦК ВКП(б) от 1 марта 1926 года председатель ВСНХ и ОГПУ Ф.Дзержинский и нарком по военным и морским делам К. Ворошилов писали: «Нам известны все чертежи и данные как о производящихся в Филях самолетах, так и организации производства. Этот материал нами положен в основу организации собственного производства самолетов». Далее они настаивали на необходимости немедленного расторжения концессии. И 4 марта 1926 года договор с фирмой «Юнкере» был расторгнут[294]. А через год завод № 22 в Филях (ныне Государственный космический научно-производственный центр им. М. В. Хруничева) заработал на проектную мощность, став одним из флагманов отечественного самолетостроения.

Понятно, что скрыть факт незаконного использования немецких технологий было крайне сложно. На Западе еще не успели привыкнуть к такому массовому размаху использования трофеев научно-технической разведки. Это потом уже в период холодной войны иностранные специалисты равнодушно фиксировали собственные технологии реализованные в странах Варшавского блока.

В 1930 году руководитель немецкой фирмы «Юнкере» направил послу СССР в Германии Н. Н. Крестинскому заявление, где в частности говорилось:

«При тщательном осмотре советско-русских и иностранных журналов и на основании совершенных круговых перелетов советских самолетов за границу нами установлено, что в советской самолетостроительной промышленности, особенно при изготовлении металлических самолетов, сохранены принципы фирмы „Юнкере“. После ликвидации нашего концессионного предприятия мы наблюдаем, что в советско-русских предприятиях развивается все большее и большее строительство самолетов типа „Юнкере“; строится большое количество самолетов нашего типа (с применением волнистого листового железа), а также одноместных, многоместных и больших грузовых машин для военных целей».

Говорить о том, что конструкции самолетов Туполева 20—30-х годов были скопированы с немецких машин, не совсем корректно. Действительно, те и другие имели дюралюминиевую гофрированную обшивку, соединенную заклепками с фермой конструкции крыла и фюзеляжа из труб и специальных профилей. А вот свободонесущее монопланное крыло с гофрированной металлической обшивкой было применено на отечественных АНТ-2 ранее, чем Юнкере смог оформить в СССР патент на это изобретение. И формально не были нарушены авторские права на эту идею, так как были и отличия. Например, на самолетах Юнкерса конструкция крыла имела вид пространственной фермы с диагональными раскосами, в углах которых находились трубчатые пояса, а крыло самолетов Туполева имело более конструктивно-силовую схему из плоских ферменных лонжеронов[295].

Как уже было сказано в предыдущей главе, начиная с середины 20-х годов широкое распространение получило участие немецких специалистов в работе различных советских учреждений. Например, с 1924 по 1926 год в СССР работала так называемая группа Шредера. Она состояла из семи германских авиационных специалистов. Двое из них работали в научно-техническом комитете ВВС. Трое были задействованы в проекте по конструированию и изготовлению авиамоторов. Один из троих разработал стенд для испытания моторов, который затем растиражировали и активно использовали по всему Советскому Союзу[296].

Другой проект — авиационная школа в Липецке. Считается, что основная задача этого центра — подготовка военных летчиков. На самом деле это не совсем так. На этом объекте под руководством офицеров вооружения рейхсвера и с привлечением технических специалистов соответствующих фирм проводились испытания и усовершенствование новых боевых самолетов, авиационного оборудования и вооружения. Всего там было протестировано 6—7 типов самолетов, которые были рекомендованы к серийному производству и принятию на вооружение рейхсвера[297].

Специалисты утверждают, что там эксплуатировались «Фоккеры» (Д-7, Д-14), «Хейнкели» (ХД-7, ХД-40), «Альбатросы» (Л-76), «Юнкерсы» (А-20/35, Ф-13, К-47), «Дор-нье Меркур», «Рорбах Роланд» и были испытаны Хе-45, Хе-46, Хе-51, «Арадо 64-65», «Юнкере К-47» и До-11[298].

Не следует забывать и о возможностях разведки. Например, во время гражданской войны в Испании прошли испытание шесть самолетов Ме-109Е знаменитого немецкого авиаконструктора В. Мессершмитта, а вот их модификации Ме-109Ф и Ме-109Г появились в небе над Сталинградом в 1942 году. Правда, советские авиаконструкторы располагали подробным техническим описанием этих машин еше в 1941 году[299].

В середине 30-х годов венская легальная резидентура внешней разведки передала в Центр стенографические отчеты о результатах испытаний новейших моделей самолетов фирмы «Юнкере». Эти материалы были получены от агента Юлии и имели особую важность для советской армии и промышленности[300].

Активное влияние на развитие отечественного самолетостроения оказывала не только Германия, но и другие страны, например Америка. Сотрудничество в этой сфере началось в мае 1924 года. Тогда в Нью-Йорке была зарегистрирована корпорация Армторг. Формально она считалась американской, но реально принадлежала нашей стране и выполняла одновременно функции торгпредства и центра научно-технической разведки.

Через эту организацию для военной авиации приобретались приборы, образцы различного оборудования, авиамоторы и детали к ним, арматура для масла и бензопроводов. Так же ввозили детали, необходимые для самолетных радиостанций, образцы навигационных приборов, снаряжение для высотных полетов. Правда, все в мизерном количестве, только для изучения. Понятно, что большинство сделок совершалось через посредников, либо советские «бизнесмены» следовали простой истине — «что нельзя купить за деньги, можно купить за большие деньги». Негласный запрет на торговлю с Советской Россией в сфере авиационной техники был отменен только в начале 30-х годов.

Период с 1933 по 1940 год был самым благоприятным в истории сотрудничества между СССР и США в авиационной сфере. Тогда Советский Союз мог покупать не только почти все образцы авиационной техники, но и лицензии на организацию их производства на своей территории, при этом получая весь комплект технической документации, методики расчетов и испытаний, а также регулярную информацию о новшествах, которые появлялись в базовых моделях. Разумеется, иностранные специалисты приезжали в Советский Союз для организации производства, поэтому даже не требовалось задействовать ресурсы внешней разведки для добычи чужих технологических секретов.

Например, компании «Райт» и «Кертисс» представили нам образцы и всю документацию, содержащую описания технологических процессов для изготовления моторов R-1820 «Циклон» и V-1800. У нас, правда, освоили лишь первый, под названием М-25. Его ставили на истребители И-15бис, И-16 и разведчики Р-10. Из-за проблем с его внедрением в производство пришлось закупить партию R-1820-F3 (отечественный РЦФ-3). Данные компании «Райт» активно использовались при создании советских М-62 и М-63 — потомков «Циклона», да и в более позднем М-82 можно найти немало «райтовских» технических решений.

В США зачастили советские специалисты. После визита в 1935 году группы авиастроителей под руководством А. Н. Туполева Советским Союзом были заказаны образцы штурмовика «Нортоп-2Е» и пассажирской машины «Дуглас-ОС-2». На этих моделях советские инженеры впервые смогли изучить сварные бензобаки, машинную клепку и множество других новшеств. Понятно, что лицензии на производство этих машин так и не были приобретены. Зачем? Разведка получила все, что хотела.

В 1936 году существовало две точки зрения на пути развития советского самолетостроения. Поясним, что речь идет только об оптимальном способе использования иностранного опыта. Сторонники первой, руководство Главного управления авиационной промышленности Нарком-тяжпрома (ГУАП НКТП) и Л. М. Каганович, настаивали на покупке образцов и самостоятельном копировании. А сторонники второй точки зрения, командование ВВС, включая начальника ВВС Я. И. Алксниса, считали, что приобретение технической помощи значительно ускорит процесс освоения и излишняя экономия может привести к выпуску уже устаревших машин.

Победила вторая точка зрения. Большинство авиационного оборудования выпускалось по лицензиям. Исключение составили лишь гироскопический автопилот АВП-12, принятый на вооружение ВВС РККА в 1939 году. Он был скопирован с американского) «Сперри» образца 1934 года.

Другой пример. «Радио корпорейшн оф Америка» получила заказ на разработку специальной телевизионной установки для размещения на борту самолета. По замыслу наших стратегов, такой телевизионный разведчик должен был транслировать картинку боя или марша войск в штаб соединения. Установку спроектировали и изготовили: весила она 270 кг и могла передавать изображение на расстояние до 25 км. В октябре 1937 года новинку испытали на ТБ-3. К этому времени НИИ-8 Наркомата оборонной промышленности (НКОП) уже скопировал американский образец и сделал более компактный вариант для ДБ-3. Правда, испытания продемонстрировали полную непригодность системы. Основная проблема — плохое качество изображения на экране. Да другого и не следовало ожидать, ведь его размер был 12x17 см[301].

Отдельные модели становились предметом повышенного интереса советских авиаконструкторов. К примеру, бомбардировщик «Мартин-139» (состоял на вооружении американской армии как В-102 и В-12)[302].

На самом деле тщательному изучению подвергались все самолеты, приобретенные Советским Союзом. Так в августе 1936 года известный полярный летчик С. А. Леваневский совершил перелет из Лос-Анджелеса в Москву на американском самолете компании «Валти» V-1A. Правда, базовую модель пришлось доработать. Поэтому ее модификация V-1AS.

После того как самолет благополучно завершил перелет, его разобрали на отдельные узлы, обмерили и сфотографировали. Затем его изучили представители ВВС. Самолет не интересовал их как потенциальная боевая машина, просто они хотели найти что-то полезное для усовершенствования отечественных конструкций. И не ошиблись. Сохранился отчет военного инженера Румянцева, изучившего «Валти» в ноябре 1936 года. Он насчитал полтора десятка конструктивных элементов, которые следовало внедрить в отечественное самолетосроение[303].

Специалисты завода № 156 (бывший Завод опытных конструкций ЦАГИ) большую часть своего рабочего времени занимались демонтажем иностранной техники. Изучались все образцы, которые попадали на территорию Советского Союза[304].

Не следует забывать и о разведке. Например, в апреле 1940 года в СССР появились подробные чертежи авиационных двигателей «Аллисон V-1710 и „Райт R-2600“, пропеллеров компании „Кертис“.

Еще один канал поступления секретной информации — ввоз в страну всевозможной технической литературы и документации, различных руководств и справочников для авиаконструкторов, учебных пособий для личного состава авиационного корпуса армии США, технических требований на прием самолетов, моторов, оборудования, горюче-смазочных материалов, описания отдельных приборов и т. п[305].

Похожая ситуация сложилась в сфере сотрудничества советских и французских авиастроителей. В 30-е годы в Париже работала специально присланная из Москвы комиссия, в которую входили выдающиеся отечественные военные инженеры. Ее возглавлял начальник ВВС Я. Алкс-нис. Было подписано несколько контрактов на поставку оборудования и оговорена возможность поработать советским специалистам на французских заводах. В СССР приезжали французские специалисты для участия в строительстве заводов, где предполагалось выпускать крылатые машины французских типов[306].

Ситуация в сфере французского авиастроения отечественную разведку интересовала и после окончания Второй мировой войны. Например, с 1946 по 1949 год ее заинтересовал начальник отдела безопасности министерства авиации А. Телери. Официальной задачей этого отдела было пресечение утечки секретной информации. Его арестовали в феврале 1949 года, в марте 1951 года приговорили к пяти годам тюремного заключения. Правда, на свободу агент вышел значительно раньше — в 1952 году[307].

В первых числах июня 1945 года А. Н. Туполев и его первый заместитель А. А. Архангельский были срочно вызваны в Кремль к И. В. Сталину. Как позднее вспоминал А. Архангельский, Сталин сразу же перешел к сути дела: «Товарищ Туполев, мы приняли решение скопировать американский бомбардировщик В-29, подробности узнаете у Шахурина». Знаменитый авиаконструктор растерялся от такого заявления. Его заместитель, нарушив внезапно наступившее молчание, бодро отрапортовал: «Задание партии и правительства будет, безусловно, выполнено». А что еще они могли сказать в такой ситуации? Попытаться объяснить, что советская авиационная промышленность не в состоянии организовать серийный выпуск большинства узлов и деталей В-29? Предложить создать отечественную машину с аналогичными характеристиками? А сколько времени потребуется для реализации этого проекта? А бомбардировщик, способный нести атомные бомбы, нужен СССР немедленно! Ведь важно не только освоить серийное производство атомных боезарядов, но и обеспечить их эффективное использование.

Постановление ГКО было принято 6 июня 1945 года. Согласно этому документу КБ Туполева поручалось организовать производство «близнеца» В-29 — Б-4 («бомбардировщик четырехмоторный»). Всем наркоматам, ведомствам, конструкторским бюро, заводам и другим организациям предписывалось скрупулезно, по требованиям КБ Туполева, воспроизвести буквально все, из чего состоял В-29: материалы, агрегаты и приборы. Сроки были установлены предельно жесткие. Через год КБ Туполева должно было подготовить комплект чертежей и технической документации, а через два года Казанский авиационный завод выпустить двадцать машин.

В какой-то мере выполнению задачи способствовало то, что в Советском Союзе уже было три серийных образца американского бомбардировщика. О том, как они оказались на территории СССР, подробно рассказано в главе 13. Трофеи срочно доставили в Москву.

В самом большом ангаре на Центральном аэродроме первый самолет был полностью разобран, его детали использовали для выпуска чертежей, а «начинку» — приборы и оборудование — передали в специализированные организации. Второй самолет использовали для уточнения летных данных и тренировок экипажей будущих Б-4, а третий был сохранен как дубликат на случай аварии второго самолета.

В соответствии с личным указанием Сталина ни в одной детали не допускалось ни малейшего отклонения от американского образца. «Оргвыводы» по нерадивым или строптивым главным конструкторам были суровыми: те, кто не желал копировать или только пытался доказать, что его серийная разработка лучше американской, были уволены.

На традиционном воздушном параде в Тушино 3 августа 1947 года тройка самолетов Б-4 была продемонстрирована публике. При постановке самолета на вооружение он был обозначен, как Ту-4. Говорят, что решение о переименовании принял сам Сталин. Всего с 1948 по 1952 год было выпущено около 850 машин.

Научно-техническая разведка от Ленина до Горбачева

Советский бомбардировщик «Ту-4» (вверху) скопирован с американского В-29 (внизу)

Научно-техническая разведка от Ленина до Горбачева

По мнению специалистов, создание и серийное производство самолета Ту-4 подготовило благодатную почву для подлинной революции в отечественной авиации — появление первого поколения советских реактивных самолетов, сначала военных, а затем и гражданских[308].

Особо нужно отметить тот факт, что благодаря серийному выпуску Ту-4 советская авиационная промышленность смогла в короткие сроки освоить множество американских технологий, ведь пришлось создавать производство, аналогичное американскому. В какой-то мере ликвидация отставания в авиастроении была вызвана участием во Второй мировой войне. Если в 30-е годы в развитии отечественной авиации активное участие принимала Германия, то в середине 40-х годов — США.

В середине 1945 года советская авиационная промышленность получила в свое распоряжение более 600 заводов и фабрик, так или иначе связанных с авиастроением, расположенных в советской оккупационной зоне на территории Западной Европы. Из них 213 основных авиационных предприятий и 387 организаций, перепрофилированных в годы войны на выпуск авиационной продукции. Их общая производственная площадь составляла 4 миллиона кв. метров. Это более половины всего авиа-ционно-технического потенциала Германии. Правда, большинство объектов было разрушено в результате многочисленных бомбардировок и артобстрелов, а часть специалистов и документации оказалась на Западе. Несмотря на это было вывезено 123 тысячи станков и другого промышленного оборудования, из них 66 тысяч непосредственно на предприятия Министерства авиационной промышленности СССР. Кроме оборудования из оккупационной зоны было доставлено огромное количество секретной документации.

Например, в марте 1945 года вышло постановление ГКО о вывозе с германских заводов документации и оборудования по радиолокаторам для организации производства в СССР (в ЦКБ-17) опытных образцов самолетной радиолокационной аппаратуры на основе трофеев[309].

Для поиска и изучения немецкого авиационного оборудования в конце апреля 1945 в Германию вылетела специальная комиссия НКОП во главе с начальником Института самолетного оборудования генерал-майором Н. И. Петровым. В ее состав входили представители ведущих авиационных организаций: заместитель начальника Центральногот института авиационного моторостроения (ЦИАМ) В. В. Владимиров, заместитель начальника Центрального аэрогидродинамического института (ЦАГИ) К. И. Суржин, заместитель начальника Всесоюзного института авиационных материалов (ВИАМ) Р. С. Амбарцу-мян, заместитель начальника Летно-исследовательского института (ЛИИ) Д. Зосим и еще несколько человек.

Свою миссию они начали с Берлина и его пригородов. Они обследовали территории Авиационного научно-исследовательского института, Всегерманского института испытания материалов, опытного завода фирмы «Теле-функен» (производство радиолокаторов), предприятия компаний «Хейнкель», «БМВ», «Сименс» и «Аскания».

Среди наиболее ценных находок комиссии были полный комплект отчетов группы по испытанию самолетов и их частей в скоростной аэродинамической трубе за 1939—1944 годы, образцы самолетных и наземных радиолокационных установок, пилотируемый вариант самолета-снаряда V-1, фюзеляж реактивного самолета Не-162, стенды для испытания двигателя БМВ-003.

Другая группа инженеров НКОП в "конце мая совершила поездку в Австрию. Выбор страны был не случаен. В Вене и ее окрестностях находились конструкторские бюро и заводы Э. Хейнкеля. Кроме большого количества технической документации, отправленной в ЦАГИ, в заводских цехах удалось обнаружить недостроенные образцы одномоторных реактивных истребителей Не-162, три поврежденных двухмоторных истребителя Не-280 с двигателями «Хейнкель S-8a» и части фюзеляжа и крыла четырехмоторного реактивного бомбардировщика Не-343. На подземном заводе в Хинтербрюле были найдены два полностью сохранившихся авиационных двигателя ЮМО-004 и БМВ-003. На другом заводе Хейнкеля члены группы обнаружили 11 подорванных немецких двигателей БМВ-003, пять из которых оказались в пригодном для изучения состоянии. На одном из аэродромов в окрестностях Праги нашли два немецких реактивных истребителя Ме-262 и еще четыре такие же частично разобранные машины[310].

Кроме трофейного оборудования в СССР активно использовали и труд немецких специалистов. По линии Министерства авиационной промышленности в совместных советско-германских КБ в 1945—1946 годах работало около 8 тысяч инженеров и специалистов. Из них 3,5 тысячи осенью 1946 года вывезли в Советский Союз (подробнее об этой акции рассказано в главе 17).

Большая часть немецких специалистов оказалась на заводе № 1 (г. Кимры Калининской, ныне Тверской области). Другую часть направили на опытный завод № 2, расположенный в окрестностях г. Куйбышев (ныне г. Самара). Остальные были распределены на завод № 500 в Тушино (окраина Москвы), в г. Химки (Московская область) на завод № 456, на завод № 36 в г. Рыбинск (Ярославская область) и на завод № 16 в г. Казань[311].

Одним из приоритетных направлений в авиационной промышленности в середине 40-х годов было развитие реактивной техники, которая позволила не только повысить скорость, высоту и дальность полетов, но и привела к полному пересмотру взглядов на возможности авиации в боевых условиях. Например, реактивные бомбардировщики могли оперативно и гарантированно доставлять ядерные бомбы к цели. Обычные средства ПВО, которые использовались в период Второй мировой войны, были бессильны. Более того, благодаря высокой скорости и большой высоте обнаружить такой самолет было крайне сложно. В Советском Союзе эта проблема была решена только в начале 60-х годов. Поясним, что речь идет о полетах американского самолета-разведчика U-2.

Германия, несмотря на то, что ей пришлось вести войну на два фронта, была одним из лидеров в этой сфере. Поэтому для комплексного изучения немецких достижений по реактивной технике и их использовании в СССР решением правительства летом 1945 года при Особом . комитете ГКО была создана межведомственная комиссия по реактивной технике. В нее входили руководители наркоматов авиационной промышленности, боеприпасов, электропромышленности, вооружения, судостроения и химической промышленности.

На основе рекомендаций этой комиссии был разработан ряд мер. Например, в постановлении ГКО «О мерах по изучению и освоению немецкой реактивной техники» (1945 г.) о реактивной авиации говорилось следующее:

«Обязать Наркомвоенпром — т. Шахурина и т. Дементьева, начальников институтов, главных конструкторов и директоров заводов провести следующие работы по изучению и освоению и немецкой реактивной техники — реактивных газотурбинных двигателей, авиационных жидкостных реактивных двигателей, реактивных самолетов и самолетов-снарядов:

а) Начальнику НИИ-1 НКАП — тов. Бибикову и зам. начальника Болховиному обеспечить изучение и освоение немецких реактивных жидкостных двигателей «Вальтер», БМВ и двигателей, служащих ускорителями для взлета самолетов; изучение топлива и окислителей, применявшихся немцами в жидкостных реактивных двигателях; изучение немецких реактивных истребите/гей «Мессершмитт-163» с жидкостным реактивным двигателем «Вальтер»; изучение всех научных трудов и материалов научно-исследовательских материалов и опытно-конструкторских бюро в области реактивных двигателей и реактивных самолетов с жидкостными двигателями.

б) Начальнику ЦАГИтов. Шишкину обеспечить изучение всех научно-исследовательских и экспериментальных материалов, полученных из немецких научно-исследовательских институтов и конструкторских бюро, в области различных реактивных самолетов и реактивных двигателей.

в) Начальнику ЦИАМтов. Политковскому обеспечить изучение всех работ по реактивным газотурбинным двигателям ЮМО-004, БМВ-003, «Хейнкель»; изучение всех научно-исследовательских трудов и материалов по этим двигателям, полученных из DVL и конструкторских бюро Юнкерса, Хейнкеля и БМВ.

г) Начальнику ВИАМ — тов. Туманову обеспечить изучение физико-химических свойств материалов, применявшихся в немецких авиационных газотурбинных и жидкостных реактивных двигателях, а также реактивных самолетах.

д) Начальнику ЛИИ — тов. Чесалову развернуть испытание в полете всех полученных образцов реактивных самолетов.

е) Главному конструктору — тов. Климову и директору завода № 26 НКАПтов. Баландину изучить и освоить (скопировать) немецкий реактивный газотурбинный двигатель ЮМО-004 и организовать его серийное производство.

ж) Главному конструктору — тов. Колосову и директору завода № 16 НКАП — тов. Лукину изучить и освоить (скопировать) немецкий реактивный газотурбинный двигатель БМВ-003 и организовать его серийное производство.

з) Главному конструктору — тов. Яковлеву спроектировать и построить реактивный самолет-истребитель с использованием немецкого реактивного газотурбинного двигателя ЮМО-004.

и) Главному конструкторутов. Микояну спроектировать и построить реактивный самолет-истребитель с использованием немецкого реактивного газотурбинного двигателя БМВ-003.

к) Главному конструкторутов. Лавочкину спроектировать и построить реактивный самолет-истребитель с использованием немецкого реактивного газотурбинного двигателя ЮМО-004.

л) Главному конструктору — тов. Челомею спроектировать, построить и довести самолет-снаряд по типу немецкого самолета-снаряда Фау-1, применявшегося немцами против англичан»[312].

После войны предпринимались отдельные попытки использовать достижения германских авиастроителей, например скопировать трофейный реактивный истребитель «Мессершмитт-262». Однако в ходе испытаний выяснилось, что по летным характеристикам эта машина не соответствует предъявляемым к самолетам такого типа требованиям. На ее основе в КБ П. О. Сухого попытались создать отечественный аналог, но дальше комплекта чертежей дело не пошло[313].

Осенью 1951 года в СССР был доставлен трофейный американский реактивный истребитель F-86A «Сейбра». Из-за сильных повреждений восстановить его не удалось, зато специалисты тщательно изучили все узлы и детали иностранной машины.

Научно-техническая разведка от Ленина до Горбачева

Трофейный F-86 «Sabre» был изучен на основе Постановления Совета Министров СССР


Последний день уходящего 1951 года ознаменовался выходом постановления Совета Министров СССР № 5438-2368 об изучении «Сейбры». Спустя полгода, 10 июня, министр авиационной промышленности М. В. Хруничев и главком ВВС П. Ф. Жмарев сообщали заместителю председателя Совета Министров СССР Н. А. Булганину:

«В соответствии с постановлением Совета Министров СССР от 21 января 1952 г. № 478—152 представляем на ваше рассмотрение предложение по использованию результатов работ, проведенных МАП (Министерство авиационной промышленности. — Прим. авт.) и ВВС по исследованию особенностей самолета «Сейбра» (F-86A) и рекомендованных институтами и ОКБ и освоенных в отечественной промышленности и ВВС.

Одновременно докладываем о состоянии работ, проводимых в исполнение постановления Совета Министров СССР от 31 декабря 1951 года по использованию особенностей конструкции этого самолета.

1. Оптический прицел, сопряженный с радиодальномером («Снег» и «Град»).

Сопряжение оптического прицела и радиодальномера обеспечивает ведение прицельной стрельбы с повышеннойточностью с дистанции 1800 м из стрелкового оружия, ракетными снарядами, а также бомбометание с пикированием.

Оптический прицел АСП-ЗН, устанавливаемый на самолете МиГ — 15бис, обеспечивает стрельбу из стрелкового оружия с дистанции до 800 м.

По постановлению от 31 декабря 1951 г. (…) ЦКБ-589 MB (Министерство вооружений. — Прим. авт.) воспроизводит по имеющемуся образцу оптический прицел «Снег», а НИИ-17 МАП — радиодальномер «Град».

2. Обогрев оружия и боекомплекта (…) по проведенным исследованиям НИИ-61 MB повышает при низких температурах точность стрельбы на 24%.

3. Тормозные щитки увеличенной площади обеспечивают возможность пикирования с больших высот без превышения допустимой скорости. Заводом № 155 увеличена площадь щитков на самолете МиГ-15бис с 0,5 до 0,8кв. м и на самолете МиГ-17 с 0,52 до 0,88 кв. м.

Тормозные щитки увеличенной площади могут быть внедрены в серийное производство на указанных самолетах с 1 сентября сего года.

В соединении Лобова все самолеты МиГ-15бис могут быть оборудованы этими щитками в трехмесячный срок.

4. Гидроусилитель на руль высоты (бустер)…

5.Управляемый стабилизатор, увеличивающий эффективность действия горизонтального оперения.

Завод № 155, совместно с ЦАГИ, разрабатывает подвижной стабилизатор самолета-истребителя с двигателем ВК-7, разрабатываемого главным конструктором т. Микояном…

6. Щелевой закрылок, фиксирующийся на всех углах в диапазоне его открытия, улучшает горизонтальную маневренность самолета.

По исследованием ЛИИ, имеющиеся на МиГ-15бис закрылки при отклонении их на 20 градусов уменьшают на высоте 10 000 м и при скорости 750 км/ч минимальное время и радиус виража на 10%.

При исследовании имеющихся закрылков при маневре МиГ-15бис требуется провести усиление прочности его конструкции.

Заводом № 155 начаты работы по оборудованию самолета МиГ-17 щелевыми закрылками, фиксирующимися на всех углах.

7. Телескопический стреляющий пиромеханизм для катапультирования. (Данное устройство прошло заводское и государственное испытание на самолете МиГ-15УТИ в 1952 году и рекомендовано для внедрения в серийное производство. — Прим. авт.).

8. Дублирование управления рулем высоты.

9. Система наддува кабины и регулирование температуры в ней.

С целью выявления (преимуществ. — Прим. авт.) системы наддува, имеющейся на F-86A, на заводе № 155 закончены монтажные работы по оборудованию МиГ-17 восстановленным агрегатом системы наддува и регулирование температуры воздуха в кабине.

10. Заделка остекления фонаря кабины пилота.

11. Антиперегрузочный костюм с автономным регулятором подачи воздуха. (Автомат прошел испытания в ЛИИ и НИИ ВВС).

12. По дальности полета. Предполагается увеличить объем подвесных баков МиГ— 15бис с 250 до 400 л. Это позволит увеличить дальность на 150 км на высоте 10 000 м.

13. Защитная решетка на входе в двигатель.

14. Гидросистема повышенного давления…».

Летом 1952 года в СССР был доставлен второй самолет «Сейбра» более поздней модификации (F-86E, заводской № 51-2789), сбитый зенитной артиллерией.

Исследование в ЦАГИ отдельных агрегатов первого экземпляра «Сейбра» навели начальника лаборатории прочности В. В. Кондратьева на мысль скопировать эту машину. Изложив свои предложения в письме И. В. Сталину и заручившись его поддержкой, Кондратьев, несмотря на отрицательное отношение к этой затее МАП, энергично взялся за дело.

18 июля 1952 года вышло постановление Совета Министров СССР и ЦК КПСС № 2804-1957 «О копировании и постройке по имеющимся в Советском Союзе образцам реактивного истребителя „Сейбра Ф-86“. Первоначально предполагалось использовать первый экземпляр американского истребителя F-86A. На создание копии машины в установленные правительством сроки надеяться не приходилось — не было отечественного аналога американского двигателя J47-CE-13. Его пришлось заменить отечественным ВК-1 с центробежным компрессором. В результате это отрицательно сказалось на аэродинамических характеристиках модели. Позже, после того как в СССР был доставлен F-86E, решили прекратить работу по F-86A и взять за основу новую машину. Одновременно поступило предложение установить на истребителе турбореактивный двигатель (ТРД) АМ-5 с осевым компрессором, а при копировании „Сейбры“ применить более современные узлы и агрегаты второго экземпляра, в частности цельноповоротное горизонтальное оперение.

После смерти Сталина отношение к работам ОКБ-1, возглавляемого Кондрашевым, резко изменилось. МАП поспешило побыстрее рассчитаться с незадачливым главным конструктором, отстранив его от занимаемой должности в мае 1953 года. Работу по копированию «Сейбры» прекратили, но о технических решениях, заложенных в нем, не забыли, продолжив их внедрение в отечественную авиапромышленность.

В июне 1953 года министр авиационной промышленности П.В.Дементьев сообщил Н. А. Булганину: «В конструкцию наших самолетов внедряются (технические решения с „Сейбры“. — Прим. авт.) — управляемый стабилизатор, бустерное управление, система кондиционирования воздуха, радиолокационный прицел, пиромеханизм для катапультирования кресел, система герметизации и т. п.

Наиболее интересные элементы J47-CE также использованы в двигательных ОКБ (камеры сгорания, топливные агрегаты, детали компрессора, турбины и др.).

Кроме этого, была проведена большая работа по освоению и внедрению в отечественное производство новых материалов, полуфабрикатов и нормалей, применяемых на этих самолетах (сотовый стеклотекстолит, формируемый текстолит, герметизирующая паста, высокопрочное стекло, тонкостенные трубки из нержавеющей стали для гидросистем высокого давления и т. п.)»[314].

После того, как 2 сентября 1954 года в Армении потерпел катастрофу американский военно-транспортный самолет «Геркулес» С-130, было принято решение о тщательном изучении уцелевших фрагментов. К сожалению, советские специалисты смогли изучить только двигатели самолета. А так, кто знает, как в дальнейшем бы развивался отечественный аналог — самолет Ан-2.

Научно-техническая разведка от Ленина до Горбачева

Трофейный С130 «Hercules». Мы смогли лишь «позаимствовать» двигатели


В письме председателя Государственного комитета по авиационной технике (ГКАТ) П. В. Дементьева от 6 февраля 1959 года, адресованном заместителю председателя Совета Министров СССР Д. Ф. Устинову, говорилось:.

«В соответствии с указанием ЦК КПСС об изучении силовых установок потерпевшего в районе г. Ленинакан американского самолета фирмы „Локхид“ „Геркулес“ с турбовинтовым двигателем Т56А-1-А докладываю:

В результате обследования силовой установки, отдельных узлов двигателя ТТ56А-1-А и агрегатов выявлен рядконструкторских особенностей и оригинальных технических решений, представляющих интерес для использования в отечественном двигателестроении.

Наиболее важными из них являются:

— трехлопастной винт с надежной системой управления и всережимным автофлюгированием;

— система регулирования подачи топлива по температуре газа перед турбиной;

— автономный энергетический узел самолета для запуска двигателей, привода генератора и нужд аэродромного обслуживания;

— удобные и надежные коммуникации топливо— и маслопитания и дренажные системы.

На двигателях также удачно размещены многие конструктивные элементы в компрессоре турбины, камере сгорания, которые мы считаем необходимым осуществить при разработке отечественного двигателя.

Кроме того, на двигателе Т56А-1-А применено много новых материалов и полуфабрикатов, обеспечивающих большую надежность работы отдельных узлов и элементов конструкции, которые целесообразно применять на наших двигателях.

В связи с изложенным представляется сообразным полностью воспроизвести нашей промышленностью конструкцию двигателя Т56А-1-А».

В соответствии с постановлением правительства главным исполнителем этого проекта стал В. Н. Сорокин, руководивший работой уфимского ОКБ-26, а двигатель получил обозначение ТВ-26.

Работа продвигалась слишком медленно и поэтому 26 июня 1959 года вышел приказ ГКАТ № 246, где говорилось:

«Совет министров СССР постановлением от 22 июня 1959 года № 681—309 отметил, что работа по воспроизведению двигателя Т56-1-А фирмы „Аллисон“ проводится неудовлетворител ьно.

В целях ускорения и наиболее полного использования конструктивных особенностей узлов и агрегатов указанного двигателя, а также изучения материалов, применяемых в конструкции этого двигателя, Совет Министров этим же документом обязал:

1. ГКАТ (…) совместно с Башкирским СНХ обеспечить изготовление в ОКБ-26 и на заводе № 26 восьми ТВД Т56А-1-А (ТВ-26)…

6. Обязал МО передать ГКАТ в июле 1959 года один самолет Ан-12 для переоборудования его в летающую лабораторию по испытанию ТВ-26…

9. Начальнику ЛИИ т. Строеву и главному конструктору ОКБ-26 т. Сорокину провести в апрелемае 1960 года совместные летные испытания ТВ-26 на (…) Ан-12».

Проект так и не был полностью реализован[315].

Летом 1957 года на территории ГДР совершил вынужденную посадку американский военно-транспортный вертолет «Сикорский H-19D», внешне напоминающий отечественный Ми-4, но значительно меньших размеров.

1 июля 1958 года главком ВВС К. А. Вершинин доложил заместителю председателя Совета Министров СССР Д. Ф. Устинову:

«Группа специалистов ВВС и представителей вертолетостроительных ОКБ в период с 9 по 12 июля сего года осмотрели американский вертолет „Сикорский H-19D“ с двигателем „Райт К-1300“…

При осмотре вертолета было установлено, что никаких принципиально новых устройств, предназначенных для управления пилотированием, этот вертолет не имеет, однако конструкция отдельных узлов и агрегатов его представляет несомненный интерес для отечественного вертолетостроения.

1. Лопасть несущего винта цельнометаллической конструкции, имеющая дюралевый прессованный носок, а в хвостовой части — дюралевую обшивку с сотовым заполнителем, приклеенную к носку специальным клеем. Указанные лопасти имеют ресурс (…) порядка 800—1000 часов (отечественные Ми-1, Ми-4 и Як-24 имеют лопасти смешанной конструкции с фанерной обшивкой и ресурсом (…) 500— 600 часов; цельнометаллические лопасти все еще находятся в стадии опытной разработки)…

3. Изготовление втулки несущего винта из алюминиевого сплава (на всех отечественных вертолетах втулки стальные)…

4. H-19D (…) УКВ радиостанция ARC-12, связную KB радиостанцию ARC-44, радиокомпас ARN-6, маркерный приемник ARN-12, навигационный приемник ARN-30, при этом обращают внимание сравнительно малые габариты и вес блоков указанного оборудования.

В конструкции вертолета и его отдельных агрегатов уделено большое внимание обеспечению хороших подходов и удобств эксплуатации, при этом участвующие в осмотреспециалисты отмечают высокое качество производственного выполнения вертолета…».

Спустя несколько дней министр авиационной промышленности П. В. Дементьев направил Д. Ф. Устинову письмо, где сообщил:

«…Главным конструкторам вертолетов тт. Милю, Ка-мову, Эрлиху дано задание изучить полученные материалы и отчитаться по осмотру (…) H-19D с тем, чтобы практически использовать конструкции отдельных узлов и агрегатов…

т. Милю дано задание ускорить отработку цельнометаллических лопастей для вертолетов Ми-1 и Ми-4.

Одновременно тт. Милю и Камову поручено разработать и изготовить опытные образцы цельнометаллических клеенных лопастей с сотовым заполнителем для вертолетов Ми-1, Ми-4, В-8, К-22 и К-25.

Главному конструктору О КБ-120 т. Ждановузадание спроектировать и изготовить образцы хвостовых винтов цельнометаллической конструкции…

…Проработать вопрос о целесообразности применения в конструкции втулок несущего винта штампованных деталей из стали и алюминиевого сплава…

По вопросу радиооборудования мною направлено письмо председателю Госкомитета по радиоэлектронике т. Калмыкову В. Д. с просьбой дать задание на разработку (…) более легкого и малогабаритного оборудования…».

16 мая вышел приказ ГКАТ № 269, где, в частности, говорилось:

«В целях практического использования в отечественном вертолетостроении образцов конструкций наиболее интересных узлов, агрегатов и оборудования американского вертолета H-19D, приказываю:

1. Начальнику ЦАГИ, ЩАМ, ЛИИ, тт. Макаревскому, Свищеву, Строеву, Яковлеву, Эрлиху изучить основные данные агрегатов и дать предложения по улучшению отечественных вертолетов.

2. Главному конструктору т. Милю:

…с участием ВИАМ и НИАТ продолжить и закончить работы по изготовлению на базе имеющихся дюралевых прессованных лонжеронов цельнометаллических клеенных лопастей с сотовым заполнителем для вертолетов Ми-1, Ми-4, В-8, В-10…

8. Главным конструкторам тт. Милю, Камову и Эрлиху изучить материалы и отчеты по осмотру конструкций вертолетов H-19D с тем, чтобы практически использовать образцы отдельных узлов и агрегатов, представляющих наибольший интерес для отечественного вертолетос-троения»[316].

О том, что остатки сбитого 1 мая 1960 года американского самолета-разведчика «Локхид U-2» были выставлены на всеобщее обозрение в Центральном парке культуры и отдыха в Москве, знают многие, а вот о том, куда они исчезли после выставки — считанные единицы. А между тем самое интересное (для специалистов) так и осталось строго охраняемой тайной.

Начнем с того, что район падения самолета был тщательно прочесан специальными поисковыми командами. Собирали все, вплоть до мельчайших частиц, которые когда-то принадлежали крылатому шпиону.

Все собранные фрагменты оперативно доставили в НИИ ВВС на аэродром «Чкаловский». Довольно хорошо сохранившиеся остатки оборудования сначала изучили военные на выставке, развернутой в павильоне № 1, а затем дело дошло и до производителей.

Самое интересное оборудование и приборы отправили в НИИ и ОКБ, а лишь отдельные детали были продемонстрированы на выставке, а потом и их отправили в Таганрог (в ОКБ — 49).

Первыми начали тщательное изучение техники двига-телисты. Подтверждение этого факта — постановление Совета министров СССР от 28 июня 1960 года № 702-288 «О воспроизведении двигателя „Пратт-Уитни J75-P-13“. Его копирование под обозначением РД-16-75 велось в Казани в ОКБ —16 под руководством П. Ф. Зубца. Газогенератор американского ТРД посчитали довольно удачным и на его базе начали разрабатывать двигатели для тяжелых машин, в том числе и для Ту-104, вместо РД-ЗМ.

Самолет с разведывательным оборудованием, обеспечивающий сбор информации с большой высоты и на значительном удалении от аэродромов вылета при сравнительно малом весе (благодаря высокой отдаче топлива), по заключению НИИ ВВС, представлял исключительный интерес для военных.

Спустя два месяца, 23 августа, с учетом предложений МО и ГКАТ вышло еще одно постановление Совета Министров СССР «О воспроизведении самолета-разведчика „Локхид U-2“ по его сохранившимся остаткам и материалам сбитого самолета». Главной целью этой работы стало воспроизведение отдельных конструктивных, технологических и эксплуатационных особенностей самолета «Локхид U-2», а также освоение элементов, материалов и оборудования для применения в отечественном самолетостроении.

Однако С-13 (так по документам проходил отечественный аналог U-2) так и не был запущен в серийное производство. Одна из причин — разработка сверхзвукового разведчика Е-15БР (будущего МиГ-25Р). Другая — появление эффективных средств поражения летящей цели[317].

Охота за чужими авиационными технологиями шла постоянно. В 1965 году с территории Франции был выдворен представитель «Аэрофлота» С. Павлов. Он занимался сбором информации о совместном англо-французском проекте самолета «Конкорд». В аэропорту у него обнаружили чертежи турбодвигателя «Олимпус», предназначенного для «Конкорда» и новейшей радарной системы.

Это событие — лишь один из эпизодов операции «Брунгильда». Ее цель — добыча документации по сверхзвуковому лайнеру «Конкорд». Во Франции и Англии в ней было задействовано более 20 агентов восточноевропейских разведок.

В качестве курьера, который доставлял в ГДР материалы от многочисленных источников, работал с 1959 по 1964 год 69-летний пенсионер Ж. Супер. Трудовая карьера этого человека закончилась, когда его арестовала бельгийская контрразведка. Он довольно быстро начал сотрудничать со следствием и рассказал все. Через какое-то время арестовали инженера Г. Штайнбрехера, который работал во Франции и Бельгии. Он регулярно, в течение пяти лет, посещал авиасалоны в Ле Бурже и Фанборо с целью установления нужных контактов. Его арестовали в 1964 году и приговорили к 12 годам тюрьмы.

По мнению западных экспертов, Москве удалось сэкономить примерно 10 млрд. марок, заодно тысячи и тысячи рабочих часов.

Первые рисунки-эскизы этой машины появились в 1962 году. И тут же советский авиаконструктор А. И. Туполев продемонстрировал свою модель сверхзвукового самолета Ту-144. Внешне он выглядел как копия европейского лайнера, да и технические показатели обоих самолетов оказались весьма близкими. Советский самолет также имел дельтовидные несущие плоскости, под которыми размещались двигатели, носовая часть тоже была подвижна. Почти совпали и размеры гигантов.

В 1973 году помощник советского военно-воздушного атташе в Париже старший лейтенант Миронкин выкрал с французского стенда авиасалона в Ле Бурже запасную часть от распределителя системы горючего «Конкорда». Это был высокочувствительный узел системы, контролирующей подачу топлива, с которым, как полагают западные эксперты, советские разработчики испытывали особые трудности. Через день Миронкина выслали из страны.

Правда, из-за того, что не был решен ряд технических проблем, Ту-144 так и не стал аналогом «Конкорда»[318].

В 1966 году советской разведке удалось добыть чертежи, подробное техническое описание и инструкцию по эксплуатации системы кондиционирования американского авиалайнера «Боинг-707». Предполагалось, что на ее основе удастся создать аналогичную систему для отечественного самолета «Ил-62». Однако сферы применения этой технологии не ограничились только авиастроением. Она была использована при создании систем кондиционирования подводных лодок, стратегических бомбардировщиков и космических кораблей. Самое интересное в этой истории то, что советская разведка смогла отблагодарить ценного агента только маленькими стаканчиками грузинской чеканки на серебряном подносе и рогом, отделанным серебром[319].

В 1973 году советского военного атташе во Франции Е. Миронкина взяли с поличным во время проведения авиасалона в Ле Бурже[320].

С начала 70-х годов, в период так называемой «разрядки», многочисленные делегации советских ученых и инженеров посетили и детально осмотрели американские секретные лаборатории и авиазаводы, которые в обычной ситуации были скрыты от посторонних глаз.

Особенно часто посещались, авиазаводы фирм «Боинг» и «Локхид». Гости рисовали местным руководителям лучезарные перспективы миллиардных контрактов на поставку в Советский Союз современных пассажирских самолетов. Чтобы решить, машины каких типов следует закупать, Советский Союз должен был ознакомиться со всевозможной технической документацией, характеризующей эту авиационную технику. И специалисты получили легальный доступ к этим материалам.

Как-то вечером, после окончания рабочего дня, советский инженер проскользнул в номер, занимаемый американским служащим, который был назначен сопровождать делегацию будущих покупателей. Визитер был пьян и сразу же выложил опешившему хозяину номера, который бегло говорил по-русски: «Мы никогда не купим ваши самолеты, у нас на это нет денег. И потом, как же мы заставим всю Восточную Европу летать на наших машинах, если сами будем покупать ваши? Мы здесь только для того, чтобы выведать ваши секреты!»

Действительно, СССР никогда не делал попыток приобрести хотя бы один американский пассажирский самолет. Но десять лет спустя начал серийное производство своего первого широкофюзеляжного реактивного лайнера Ил-86, изрядно похожего на американский «Боинг-747». А новый транспортный самолет Ил-76 сильно смахивал на С-141 того же назначения фирмы «Локхид»[321].

В 1980 году двое работников советского консульства в Марселе Г. Тровков и В. Фролов были высланы из Франции за проявление повышенного интереса к самолету «Мираж-2000»[322].

В докладе правительства США за 1985 год говорилось: «Советы считают, что, используя документацию по американскому истребителю F-18, их авиационная и радарная промышленность сэкономила около пяти лет разработок и 35 млн. рублей». Документация по радару управления огнем F-18 послужила технической основой новых радаров нашлемной системы целеуказания для последнего поколения советских истребителей[323].

Еще одна малоизвестная страница истории — участие иностранных специалистов в отечественных проектах по дирижаблестроению.

В 1930 году Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление «О развитии гражданской авиации в СССР». Наряду с выпуском пассажирских самолетов, эта программа предусматривала создание транспортных дирижаблей различного объема и конструкции. К концу первой пятилетки намечалось создать 40 летательных аппаратов: 30 мягких, 3 полужестких, 5 жестких и 2 цельнометаллических. Для реализации этого проекта в 1931 году в системе ГВФ было создано специальное подразделение Дирижаблестрой[324].

На рабочей окраине Долгопрудного (ныне г. Долгопрудный Московской области) на территории Долгопруднеского конструкторского бюро автоматики (ДБКА) в 30-е годы базировалось предприятие по строительству дирижаблей.

Строить их начали еще в первую мировую войну и предполагали использовать в военных целях. В 20-е годы производство находилось в городке Гатчина (Ленинградская область), а затем его перевели в Подмосковье.

Возглавлял дирижабельный проект итальянский генерал У. Нобиле, конструктор и руководитель итальянской экспедиции к Северному полюсу. Он проработал в СССР около пяти лет. Вместе с ним трудилась группа инженеров — около 15 его соотечественников. Почти все они тайно въехали в Советский Союз под чужими именами по линии Коминтерна. Даже спустя 50 лет невозможно установить подлинные имена многих из них.

Сталинская программа предусматривала строительство 50 летательных аппаратов. Сделали только восемь. В феврале 1938 года после очередной катастрофы (дирижабль «СССР-В-6» должен был спасти экспедицию И. Папанина, застрявшую во льдах Арктики, но врезался в гору, не обозначенную на карте между Петрозаводском и Мурманском) было принято решение о сворачивании этой программы. Генерал уехал на родину, а почти всех инженеров расстреляли.

В Дирижаблестрое были отработаны вертикальные взлет и посадка, взлет в условиях нулевой видимости, многосуточное барражирование в воздухе, приводнение[325].

Глава 10. ИНОСТРАННЫЙ СЛЕД В ОТЕЧЕСТВЕННОЙ АТОМНОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ, РАКЕТОСТРОЕНИИ И КОСМИЧЕСКОЙ СФЕРЕ

Начнем с создания атомного оружия. Когда 6 марта 1951 года Ю. и Э. Розенберги были осуждены за шпионаж в пользу Советского Союза, то судья И. Кауфман, отправивший супружескую пару на электрический стул, заявил журналистам, что их деятельность «несомненно изменила ход истории не в нашу пользу»[326].

Из этой супружеской пары, а Э. Розенберг казнили всего лишь за недоносительство на мужа и своего брата, за полувековую историю «холодной войны» сделали не только мучеников, но и главных информаторов Сталина в сфере создания атомного оружия.

Научно-техническая разведка от Ленина до Горбачева

Арест Юлиуса Розенберга

Хотя говорить о том, что Ю. Розенберг сыграл второстепенную роль в истории отечественной научно-технической разведки — это не совсем верно. С момента своей вербовки весною 1942 года сотрудником внешней разведки С. Семеновым он руководил группой из четверых агентов, которые добыли огромное количество материалов по радиолокации.

Назвать поименно всех, кто действительно информировал Кремль о процессе реализации атомного проекта в США, сейчас, наверное, никто не сможет. Хотя такие попытки в последнее время предпринимались неоднократно. В нашей стране и за рубежом. Их обреченность не только в том, что большинство документов никогда не будет рассекречено, но и желание некоторых исследователей и журналистов «раскрутить» эту тему. Ведь в смертельно опасном процессе охоты за «атомными секретами» участвовало множество сотрудников и агентов советской разведки. И объективно оценить вклад каждого из них крайне сложно.

Ученые, участвующие в создании советской атомной бомбы утверждают, что все они сделали сами и сведения, полученные от разведки, сыграли лишь вспомогательную роль. Бойцы «невидимого фронта» говорят об обратном и доказывают свою правоту с помощью документов той эпохи, где зафиксированы многочисленные благодарности тех же ученых.

Каждая из сторон по-своему права. Если первые признают факт плагиата, то это противоречит нормам этики. А вторые не могут отказаться от того, что они сообщили в Центр. Кто из них прав — на этот вопрос авторы многочисленных монографий отвечают по-разному. И каждый читатель, прочитав несколько книг, сам сможет определить вклад советской разведки в создание отечественного атомного оружия.

Мы же продолжим вспоминать, что происходило в сфере советского «атомного шпионажа» после окончания Второй мировой войны. Этот период чем-то напоминает прямой участок перед финишем. Цель уже видна, удалось догнать и на полкорпуса обойти соперника, еще один рывок… В такой ситуации любые средства хороши. Как в сфере добычи секретной информации, так и ее защите.

Действительно, наиболее урожайным, с точки зрения количества и качества полученной информации, стал для советской разведки конец 1944—первая половина 1946 годов. Именно в этот период ее основными источниками в США были непосредственные участники проекта «Манхэттен» К. Фукс и Б. Понтекорво, С. Сакс и Т. Холл. Отдел «С» получил детальное описание лаборатории в Ок-Ридже и завода в Лос-Аламосе, сведения об участии в создание ядерной промышленности корпораций «Келекс», «Дюпон», «Юнион Карбайд» и других, системы охраны предприятий, данные об ученых, участвующих в различных проектах. Через 12 дней после окончания процедуры сборки первой атомной бомбы в Москву из Нью-Йорка и Вашингтона были доставлены схемы и описание ее устройства. В сентябре 1945 года были получены фотографии помещений заводов в Ок-Ридже и секретной части доклада администрации и конгрессу США, не вошедшие в официальный доклад комиссии Смита, информация об отдельных конструктивных элементах бомбы, дневниковые записи о первом испытательном взрыве в пустыне Аламогордо, произведенном в июне.

Информация о ядерном оружии, поступившая из США, стала во второй половине 40-х годов дополняться сведениями, полученными советской разведкой в Западной Европе, куда после окончания войны вернулись многие из европейских участников проекта «Манхэттен» и ученые-физики, находившиеся в эмиграции в Америке.

Начиная с декабря 1946 года, когда после пуска первого реактора, Л. П. Берия приказал прекратить все контакты с американскими источниками, информация из Европы приобретает первостепенное значение.

Одна из причин решения Берия — разоблачение агентурной сети в Канаде и документы, переданные И. Гузен-ко Королевской канадской конной полиции, тесно сотрудничавшей с ФБР, и последовавшие вскоре аресты канадских ученых-физиков Смита и И. Халперина. Все это создавало возможность выхода американской контрразведки на советскую агентурную сеть, занятую сбором информации о производстве и разработке ядерного оружия. Аналогичную опасность представляли и те данные о советской агентуре в США, которые представила в распоряжение ФБР Э. Бентли[327].

Пресекались попытки других ведомств, кроме отдела «С», заниматься сбором сведений по атомной проблеме. Когда представитель СССР при ООН А. А. Громыко по собственной инициативе решил использовать для сбора информации официальное приглашение администрации Трумэна направить группу советских наблюдателей на предстоящие испытания ядерного оружия на атолл Бикини и отдал соответствующие распоряжения референту при Советском комитете ООН по атомной энергии М. Г. Мещерякову и члену этого комитета профессору Александрову, реакция последовала незамедлительно. Получив подробные доклады А. А. Громыко об испытании и военной инфраструктуре Гавайских, Маршалловых и Корелинских островов, направленными в секретариат Председателя Совета министров СССР, Берия выразил В. М. Молотову решительный протест и потребовал «дать товарищу Громыко указание о том, чтобы он использовал тт. Александрова и Мещерякова в рамках данного им задания» чтобы последние впредь «не занимались сбором сведений, не относящимся» к их обязанностям[328].

А теперь нужно попытаться понять, когда советская разведка реально начала охотиться за «атомными секретами».

Официально считается, что охота за атомными технологиями началась осенью 1941 года, когда из Лондона поступило одно из первых сообщений о возможности использования атомной энергии в военных целях. Этот документ датирован 4 октября 1941 года:

«…Сообщаю очень кратко содержание представленного 24 сентября 1941 года военному кабинету особо секретного доклада правительственной комиссии по разработке способа использования атомной энергии урана для изготовления взрывчатых веществ.

…Даже с учетом веса баллистического механизма урановой бомбы практическая сила ее взрыва будет превышать в 1000 раз силу взрыва обычной бомбы того же веса.

…Следует считать, что урановая бомба будет иметь двойное действие. Кроме разрушающей взрывчатой волны огромной силы образуется, наподобие газового облака, огромное пространство, насыщенное радиоактивными частицами. Все живое, что попадет в сферу действия этих частиц, хотя бы на несколько минут, неизбежно погибнет»[329].

На самом деле знаменитая операция по охоте за «атомными секретами» началась на десять лет раньше. Правда в начале 30-х годов в Советском Союзе еще не осознали возможности использования атома в военных целях, поэтому перед подразделениями отечественной НТР не стояла задача добывать любую информацию по атомной проблеме.

Все началось летом 1931 года, когда в Германию по приглашению немецкого физика доктора Ланге прибыл директор Ленинградского физико-технического института академик А. Ф. Иоффе. Лаборатория Ланге, так же как и институт, которым руководил гость из СССР, занималась работами по созданию ускорителей высоких энергий порядка 20 и 50 млн. вольт.

Советский ученый познакомился с бывшим соотечественником (уехал из России в 1924 году вместе с отцом) инженером Г. Муравкиным, который имел научную степень доктора физико-технических наук. В официальной характеристике доктор Ланге писал: «Доктор Герберт Му-равкин около двух лет принимает участие в работе института по созданию ускорителя заряженных частиц высоких энергий для исследования в области расщепления атомного ядра и лучевой терапии рака. При этом он хорошо зарекомендовал себя во всех отношениях и в значительной степени способствовал осуществлению этого проекта, так что его дальнейшая деятельность в этой области вызывается интересами дела».

А через какое-то время с талантливым физиком познакомился заместитель резидента внешней разведки в Берлине по научно-технической линии Г. Б. Овакимян. Му-равкин дал свое согласие на регулярную передачу в Москву материалов, к которым он имел доступ в немецких институтах.

После отъезда Г. В. Овакимяна из страны связь с источником обеспечивали сотрудник резидентуры Вячеслав и старший группы научно-технической разведки Филипп. От агента поступали материалы, получившие высокую оценку в Харьковском физико-техническом институте. В сентябре 1932 года документы были переданы начальнику управления связи РККА, которое финансировало тогда создание в Харькове ускорителя на 2,4 млн. вольт. В том же сентябре 1932 года в газете «Правда» было опубликовано сообщение Харьковского физико-технического института об осуществлении им деления атома.

В апреле 1933 года Муравкину пришлось спешно покинуть Германию и вернуться в Советский Союз. Дальнейшая его судьба сложилась трагически. В 1937 году он был арестован и исчез в кровавой «мясорубке» той эпохи[330].

Таким образом, первая операция в сфере добычи атомных секретов была проведена на десять лет раньше, чем это принято считать.

Другой миф, что иностранная помощь заключалась исключительно в краже чужих секретов и информировании советских ученых. Правда, в списке героев «невидимого фронта», которые добывали эти тайны, нет супругов Розенберг и их «ценного» агента Грингласса, как и многочисленных немецких специалистов, которые под контролем НКВД активно участвовали в создании советской атомной бомбы.

Начиная с апреля 1945 года в советской зоне оккупации Германии действовали многочисленные группы представителей различных наркоматов. Их основная задача — поиск и вывоз специалистов, оборудования и технической документации. Группу «атомщиков» в этих трофейных командах возглавляли профессора, будущие академики и Герои Социалистического Труда Л. А. Арцимович и Ю. Б. Харитон.

На самом деле ситуация с подневольными специалистами очень запутанная. С одной стороны, действительно, большая часть из них была доставлена в Советский Союз насильственно. А с другой стороны — многие сами изъявляли желание поехать в СССР. Для них это был единственный способ не умереть с голода. Почему они не ушли на Запад? У каждого были свои причины, заставившие остаться на Востоке. И таких людей было достаточно, чтобы 27 октября 1945 года принять специальное Постановление СНК СССР № 2775-766сс «Об использование группы немецких специалистов, изъявивших желание работать в специальных лабораториях»[331].

Депортированные немецкие специалисты (подробнее об этой операции НКВД в главе 17) работали в специально созданных атомных центрах. Так, в секретном институте близ Сухуми продолжали свои научные изыскания лауреат Нобелевской премии за исследования в области ядерной физики Г. Герц, профессор М. фон Арденне (будущий президент Академии наук ГДР), профессора П, Тиссен, М. Стинбек и другие ученые. На севере Челябинской области (впоследствии этот объект стал именоваться Челябинск-70) работала еще одна группа немецких специалистов, в том числе арестованный в Берлине как «невозвращенец» крупнейший русский радиобиолог и генетик Н. В. Тимофеев-Ресовский. Еще одна группа специалистов трудилась в г. Обнинск Калужской области.

Большая часть специалистов вернулась на родину лишь после смерти Сталина, как и большинство узников многочисленных лагерей. Многие из них были награждены советскими орденами, а некоторые даже стали Героями Социалистического Труда и лауреатами Сталинской премии[332].

Было четыре спецобъекта, где работали пленные германские специалисты. Все они подчинялись 9-му управлению МВД СССР. Первый — институт «А» в г. Сухуми (в помещении санатория «Синоп») — возглавлял немецкий ученый М. фон Арденне. А на втором объекте «Г» (в помещении санатория «Агудзеры» недалеко от Сухуми) трудился его коллега, лауреат Нобелевской премии Г. Герц. Третий — институт «Б» (вначале лаборатория «Б» МВД СССР) — был организован для защиты от радиации и располагался в санатории «Сунгул» около г. Касли в Челябинской области. В институте работали германские ученые К. Циммер, М. Борн, А. Кач и другие. Четвертый объект — лаборатория «В» МВД СССР в Калужской области. В ней работала команда немецких специалистов во главе с профессором Р. Позе. Этот человек с 1946 по 1953 год наравне с действительным членом АН УССР А. И. Лейпунским был одним из научных руководителей по созданию атомного реактора на слабообогащенном уране[333].

А вот чем они занимались осенью 1945 года:

«Задание

I. Для группы работников, возглавляемых профессором Арденне.

Считать главными задачами группы работников, возглавляемой профессором Арденне:

а) разработка ионного (магнитного) способа получение изотопов урана и масс-спектрометрию тяжелых атомов;

б) работа над усовершенствованием электронных микроскопов и участие в организации их серийного производства;

в) разработка вспомогательной аппаратуры для ядерных исследований.

II. Для группы работников, возглавляемых профессором Герцем.

Считать главными задачами группы, возглавляемой профессором Герцем:

а) разработка методов разделения изотопов урана (руководитель проф. Герц);

б) разработка методов получения тяжелой воды (руководитель проф. Фольмер);

в) разработка методов анализа изотопов урана при небольшом обогащении;

г) разработка точной методики измерения энергии нейтронов.

III. Для группы работников, возглавляемых профессором Рилем.

Считать главной задачей доктора Риля и его сотрудников разработку методов получения чистых урановых продуктов и металлического урана, а также научно-техническую помощь в организации их промышленного производства.

IV. Для профессора Доппеля.

Считать необходимым:

1. Поставить перед профессором Доппелем задачу дальнейшей разработки метода «уран-тяжелая вода» для получения плутония-239.

2. Конкретный план работ профессора Доппеля увязать с работами, ведущимися к. ф.-м. н. Флеровым.

3. Руководство лабораторией профессора Доппеля возложить на т. Алиханова»[334].

За их работой внимательно наблюдали советские специалисты. Для этого к каждой лаборатории были прикреплены члены технического совета. Основные приемы, используемые для мониторинга:

«а) ознакомление с письменными отчетами о ходе научных работ, представляемых руководителем специальной лаборатории в отдел научных институтов 1-го главного управления при Совнаркоме СССР ежемесячно;

б) заслушивание по мере надобности докладов руководителей специальных лабораторий или их представителей как по отдельным вопросам, так и по всей научно-технической деятельности лаборатории;

в) выезд на место для личного ознакомления с ходом работ в специальных лабораториях;

г) участие в важнейших испытаниях или экспериментах, проводимых лабораторией».

Однако роль прикрепленных к специальным лабораториям не ограничивалась только проведением проверок. Эти люди должны были:

«а) участвовать в составлении тематики и плана работы для прикрепленной к нему специальной лаборатории;

б) на основе изучения сведений и материалов, полученных им в порядке, установленном выше, делать заключение о ходе работ лаборатории, консультировать руководство лаборатории по вопросам, требующим этого, и намечать соответствующие меры по обеспечению выполнения научных задач, поставленных перед специальной лабораторией;

в) определять объем и перечень литературных, информационных, заграничных и отечественных, научных и технических сведений, требующийся для успешной работы прикрепленной к нему специальной лаборатории»[335].

Кроме специалистов в СССР активно использовали трофейное оборудование и материалы. Например, 27 октября 1945 года было принято специальное Постановление СНК СССР № 2754-755сс «О закупке и вывозе из Германии специального оборудования, аппаратуры и материалов»[336].

В качестве примера реализации на практике этого постановления список вывезенных из Германии высоковольтных установок и циклотронов:

1. Высоковольтная установка фирмы «Филипс» с напряжением 1,4 млн. вольт.

2. Циклотрон фирмы «Сименс» с весом электромагнита 75 т.

3. Высоковольтная установка Ван-дер-Графа с напряжением 1 млн. вольт.

4. Циклотрон с весом электромагнита 60 т.

5. Высоковольтная конденсаторная установка с напряжением 1,2 млн. вольт.

6. Высоковольтная установка фирмы «Сименс» с напряжением 1,2 млн. вольт[337].

А 29 января 1946 года на очередном заседании специальной комиссии при Совнаркоме был обсужден вопрос «О закупке в Германии, Австрии, Чехословакии оборудования и приборов для научно-исследовательских организаций и предприятий специального назначения». Согласно принятым решениям:

«1. Для подбора, закупки, заказа и вывоза оборудования и приборов для научно-исследовательских организаций и предприятий специального назначения считать необходимым командировать в Германию т. Кравченко (руководитель), проф. Лейпунского, проф. Александрова; в Австрию т. Мешика, проф. Корсунского; в Чехословакию тт. Зернова, Бредова.

Обязать тт. Ванникова, Завенягина и Махнева подобрать в состав указанных групп необходимое количество физиков и инженеров-специалистов.

2. Поручить тт. Кравченко, Мешику и Зернову выявить на территории Германии, Австрии и Чехословакии:

— оборудование, приборы, материалы, необходимые для оснащения специальных научных учреждений и предприятий СССР;

— предприятия, которые могут выполнять заказы специальных научных учреждений и предприятий СССР на изготовление и поставку им приборов, оборудования и материалов;

— организовать закупку, заказ и вывоз в СССР указанных приборов, оборудования и материалов.

3. Поручить т. Кравченко одновременно выявить на территории Германии:

а) квалифицированных научных и инженерно-технических работников для использования их на работе в СССР в научных учреждениях и предприятиях специального назначения;

б) научные учреждения и предприятия, которые были связаны со специальными исследованиями и могут быть использованы для них в СССР.

4. Обязать Наркомвнешторг (т. Микоян) производить соответствующие заказы и закупку оборудования, приборов и материалов, выявленных тт.Кравченко, Мешиком и Зерновым для учреждений и предприятий специального назначения.

5. Обязать НКО (т. Хрулев) оказывать тт. Кравченко, Мешику и Зернову необходимую помощь в выполнении настоящего Постановления»[338] (речь идет о Постановлении СНК № 420-174сс от 20 февраля 1946 года. — Прим. авт.).

Оборудование, необходимое для реализации отечественного «атомного проекта», добывали не только в Европе, но и пытались нелегально закупать за океаном — в США. В августе 1947 года удалось вывезти первую партию. А потом пошла полоса неудач.

Вторая партия была обнаружена таможенной службой и арестована в сентябре 1948 года. А через пять месяцев — снова скандал. 19 января 1949 года полиция конфисковала партию оборудования в доках Клермонта, штат Нью-Йорк[339].

Еще одна проблема — полный список «атомных» шпионов. О тех, кто активно участвовал в операции советской разведки «Энормоз» во время Второй мировой войны, было кратко рассказано в главе 4. Теперь же назовем тех, кто сыграл значительную роль в послевоенный период, хотя большинство этих людей были завербованы значительно раньше 1945 года.

Агент советской военной разведки физик-экспериментатор доктор А. Мей (Алек) в начале 1945 года передал военному атташе Н. Заботину (Гранту) несколько подробных отчетов о результатах ядерных испытаний, и в конце того же года ему удалось передать пробы урана-235 и урана-238, которые специальным авиарейсом были доставлены в Москву.

Спустя несколько дней, после того как была сброшена бомба на Хиросиму, 7 августа 1945 года, Заботин передал полученные от агента совершенно секретные данные о новом оружии.

Агент был арестован 3 февраля 1946 года и 1 мая того же года приговорен к 10 годам тюремного заключения. Вот так, спустя десять лет после поездки в Советский Союз и вербовки там, закончилась его шпионская карьера[340].

А вот пример сообщения, которое получал Центр после каждой встречи Алека с сотрудником военной разведки.

«Директору.

Факты, приведенные Алеком:

1. Испытания атомной бомбы были проведены в Нью-Мехико. Бомба, сброшенная на Японию, была из урана-235. Известно, что дневной выпуск урана-235 на магнитной обогатительной установке в Клинтоне составляет 400 граммов. Выход «49», очевидно, в два раза больше (некоторые графитовые установки рассчитаны на 250 мегаватт, то есть на выпуск 250 граммов каждый день). Научные достижения в этой области решено опубликовать, но без технических деталей. Американцы уже выпустили книгу на эту тему.

2. «Алек» передал платиновую пластинку, покрытую тонким слоем урана-233 в виде окиси, вес которого 163 микрограмма»[341].

А между тем были советские «атомные шпионы», которые остались в тени и никогда не заняли места на скамье подсудимых. Просто им повезло гораздо больше, чем Розенбергам. И хотя они сообщили менее ценную информацию, чем тот же К. Фукс (Голиа), зато однако были настоящими «атомными шпионами» в отличие от несчастных супругов.

Глава французского Комиссариата по атомной энергии Ф. Жолио-Кюри ратовал, с согласия Москвы, за «раскрытие атомных секретов». Он не стал ожидать официального решения правительства своей страны по этому вопросу. И стал регулярно информировать СССР о французской «атомной программе»[342]. Хотя, Францию сложно назвать лидером в использовании атомной энергии в военных целях, в отличие от США или Великобритании.

Другой агент советской военной разведки, сотрудник группы Э. Ферми итальянский физик Б. Понтекорво (Гини)[343], в начале 50-х годов перебрался в Советский Союз и стал уважаемым человеком.

2 сентября 1948 года он на одном из теннисных кортов в Лос-Аламосе передал связнику советской разведки несколько теннисных мячей с заделанной в них микропленкой. Этим удачным приемом он пользовался вплоть до бегства в Советский Союз.

Когда в начале апреля 1950 года он вместе с семьей появился в СССР, то уже в первый день пребывания в стране его принял Л. П. Берия. С порога он задал итальянцу единственный интересующий его вопрос:

— Знакомы ли вы с водородной бомбой? Бруно с готовностью ответил:

— К этой проблеме я не имел там ни малейшего отношения.

С этого момента Берия потерял к гостю всякий интерес.

В конце месяца Б. Понтекорво вместе с семьей поселился в г. Дубна Московской области, где с ним встретился научный руководитель работ по советской водородной бомбе академик И. Е. Тамм[344].

Другой физик Т. Холл предложил свои услуги советской разведке в 1944 году. В отличие от своих коллег он так никогда и не был разоблачен ФБР, хотя американская контрразведка его активно разрабатывала. Его имя было названо в книге «Бомба». Ее авторы — журналисты из Нью-Йорка супруги Д. Олбрайт и М. Кунстел с 1993 года работали в Москве, где на основе новейших публикаций заинтересовались историей «похищения бомбы». Но свою удачу они нашли не в архивах КГБ или СВР, а в рассекреченных документах ЦРУ и ФБР, которые привели журналистов на берега Альбиона, в дом к престарелому Холлу и его жене.

Книга, ставшая итогом серьезного журналистского исследования темы, содержит в себе немало сенсационных откровений Т. Холла. Во время завершающего интервью с авторами «Бомбы» ветеран антифашистского движения физиков-ядерщиков передал для печати еще одну маленькую «бомбочку» — письменное заявление, указав мотивы своего инициативного выхода на представителей советской разведки:

«В 1944 году, — признается Т. Холл, — меня беспокоила опасность того, что в условиях возможной послевоенной депрессии Америка будет обладать монополией на атомное оружие. Стараясь не допустить такой монополии, я искал выходы на советских агентов, чтобы хотя бы вкратце сообщить им о существовании проекта создания атомной бомбы…»

Далее в письме Холл подробно обосновывает свое решение, взвешивает доводы и аргументы. Он доказывает, что секреты бомбы все равно стали бы известны русским, но, опоздай Советы еще на несколько лет, никто бы не смог обезопасить мир от ядерной войны и, как выразился Холл, «взаимного гарантированного уничтожения». Говоря о «мессианском зуде» в головах ряда американских политиков и военных, он приводит высказывание бывшего начальника командования стратегической авиации США генерала Т. Пауэра о том, что тот считал бы победой такую ситуацию, при которой в результате третьей мировой войны выжили бы двое американцев, но лишь один русский.

В книге приводится эпизод, имевший место ровно 45 лет назад. Т. Холл вспоминает, как вечером 19 июня 1953 года они с женой ехали по Нью-Йорку, где происходила всеамериканская трагедия — казнь на электрическом стуле супругов Ю. и Э. Розенберг, обвиненных в заговоре и атомном шпионаже. Теодор и его жена почувствовали, что это они должны быть на месте Юлиуса и Этель, ставших невинными жертвами «маккартистского правосудия». В конце письма Т. Холла говорится: «Правда состоит в том, что хотя шпионы и существовали, они никогда не были участниками прогрессивных движений Америки»[345].

А еще двое членов «кембриджской пятерки» — Д. Мак-лин (Гомер) и Д. Кэрнкрос (Карел). Первый с 1945 года в Комитете совместной политики (Великобритания и США) занимался вопросами координации деятельности американского проекта «Манхэттен» с британским «Тьюб Эллойз» по созданию ядерного оружия. Он так хорошо трудился, что в 1947 году Гомера назначили директором секретариата по координации англо-американо-канадской атомной политики[346].

Второй, Д. Кэрнкрос, служил в Министерстве финансов и имел доступ ко всем финансовым отчетам по британской атомной программе. Ошибочно недооценивать эти бухгалтерские сводки. В них, кроме потраченных сумм, подробно описывались причины расходов и их обоснование[347].

Еше один «атомный шпион» — капрал американской армии Д. Грингласс. Он работал на сборке атомной бомбы и проявлял повышенное любопытство к работе ученых. Некоторым льстило внимание этого парня и они охотно рассказывали о своей работе. В отличие от своей старшей сестры Э. Розенберг он получил 15 лет тюрьмы[348].

На самом деле агентов было значительно больше. Часть из них известна ФБР только по оперативным псевдонимам: Перс-Фогель, Млад, Вексель[349] и Квант[350]. Остальных знали только сотрудники советской разведки, которые непосредственно работали с ними.

Напрашивается вопрос, чьих заслуг — ученых или разведчиков — больше в создании первой советской атомной бомбы, взорванной под Семипалатинском в 1949 году Л. Квасников говорил по этому поводу: «То, что наша бомба была копией американской, — это факт, рядом с которым блекнут все комментарии, рассуждения и попытки смягчить или не смягчить это. Разведданные были использованы при выборе плутониевого варианта бомбы, метода диффузии для разделения изотопов урана, а также при выборе графита в качестве замедлителя и при других ключевых моментах создания ядерного оружия. Отрицать важность значения добытой развединформации никак нельзя. Я считаю, что решение использовать для первой бомбы именно американскую конструкцию, проверенную в США в 1945 году, было совершенно правильным. Ведь речь тогда шла не о борьбе за научный приоритет, а о прекращении американской монополии, становившейся с каждым днем все более опасной, создававшей угрозу новой войны. Поэтому нам надо было тогда спешить, чтобы продемонстрировать миру, что атомное оружие у нас тоже появилось. И тем самым лишить американцев монополии на это чудовищное оружие. Вот почему надо было пользоваться тем, что добывала разведка, но, разумеется, не без каких-то определенных уточнений и изменений».

Возникает принципиальный вопрос: а смогли бы советские ученые и инженеры создать ядерное оружие без помощи разведки? Никаких сомнений в том, что они способны были-решить все эти проблемы вполне самостоятельно, нет. Ведь следующие образцы советского ядерного оружия были и легче, и в два раза мощнее американской бомбы. И по габаритам в полтора раза меньше. Но другое дело — факторы затрат и времени. Разведывательные данные позволили И. В. Курчатову своевременно ориентировать участников советского атомного проекта и не тратить ресурсы и время на проработку множества дополнительных путей, на проверку тупиковых или, попросту говоря, возможных, но более трудоемких вариантов, проведение которых в то время, когда страна жила под лозунгом «Все для фронта, все для победы», было затруднено ввиду недостаточности экспериментальной базы.

Оценивая роль внешней разведки в создании атомной бомбы в СССР, следует иметь в виду, что бомбу в конечном счете делала не разведка, а ученые и специалисты, опирающиеся на технические достижения и материальные ресурсы страны. Любая научно-техническая информация приносит пользу только тогда, когда она попадает на благодатную почву, то есть когда понимается ее необходимость и есть возможность ее реализации. Ценность разведывательной информации по атомной проблеме состояла в том, что она эффективно реализовывалась, являлась для ученых подсобным материалом. Да и сами разведчики свой вклад в разработку атомного оружия оценивают достаточно скромно, отдавая дань совместным усилиям ученых, производственников и разведчиков[351].

А теперь о Ю. Розенберге, Д. Гринглассе и Г. Голде. Трое «атомных» шпионов Кремля, вина которых признана американским суДом, но не советской разведкой. Двое из них действительно работали по линии НТР, но эти эпизоды не фигурировали в обвинительном заключении, на основании которых один из них, Ю. Розенберг, вместе с женой — матерью двоих детей — попал на электрический стул, а двое других получили различные сроки тюремного заключения, сокращенные в награду за сотрудничество со следствием.

Что они реально сделали для реализации отечественного атомного проекта? Сегодня историкам доступны только рассекреченные американские материалы, и многие подробности этого дела по-прежнему скрыты в недрах архивов российской разведки.

Начнем с Г. Голда (Раймонд). До сих пор юридически не доказано, что он встречался с К. Фуксом и сотрудником советской разведки А. Яцковым, исполняя роль курьера между ними. Если не считать показаний К. Фукса, которые были получены под давлением. По документам ФБР, последняя его встреча с Голдом состоялась в сентябре 1945 года, и тогда Фукс якобы рассказал своему визави, что он присутствовал при взрыве первой американской атомной бомбы на полигоне в Аламогордо. Физик передал пакет с материалами для А. Яцкова (Джони). Позже Голд искал Фукса у его сестры К. Хайнеман, не зная, что тот уехал в Англию. В самом начале 1946 года Г. Голд не явился на заранее условленную встречу с Джонни, и с тех пор ничего о нем не слышал.

Это не значит, что обвиняемый не был связан с советской внешней разведкой. В 1943 году ему вручили орден Красного Знамени за организацию связи между К. Фуксом и Москвой. Хотя сам источник сверхценной информации так и не дождался награды. В середине 30-х годов Голд сотрудничал с советской разведкой. Среди его достижений в тот период одна из технологий переработки сахара-сырца.

После окончания второй мировой войны Г. Голд почти не выполнял заданий советской внешней разведки. Более того, в 1948 году в Москве уже знали, что он «засвечен». Об этом сообщил сотрудник резидентуры советской внешней разведки Максимов (это один из оперативных псевдонимов этого человека).

Вот что он рассказал о том, что предшествовало информации о потере агента: «Кроме изучения обстановки, проведения встреч и других вешей, я еще регулярно просматривал интересующую нас печатную продукцию. Я человек контактный, имел хорошие, доверительные связи в библиотеке конгресса США, где всегда читал свежие выпуски „Конгрешнл рекорд“, тамошние парламентские ведомости.

И вот однажды читаю, что Р. Никсон лично вызывал и допрашивал Голда на специальном заседании комиссии по расследованию. Я сразу, с первой же дипломатической почтой направил для Центра информацию. Подчеркнул кое-что красным карандашом, дописал: «Обращаю ваше внимание на следующие факты и обстоятельства…».

Поясним, что Максимову этот агент достался «по наследству» от А. Яцкова, который покинул США в 1946 году.

Весной 1949 года из Москвы пришла телеграмма за подписью начальника управления научно-технической разведки А. П. Раины, предписывающая другому сотруднику резидентуры — И. Каменеву встретиться с Голдом. На месте разведкой по линии НТР руководил В. Барковский, он также был в курсе дела. А. Яцков, уехавший из США в декабре 1946 года, незадолго до своей кончины утверждал, что Голд, видимо, был перевербован американской контрразведкой, и ФБР всячески старалось подсунуть Голда русским, дабы схватить кого-нибудь из них с поличным. Американцы до сих пор не спешат обнародовать материалы по оперативной разработке Голда.

Согласно рассекреченному недавно меморандуму директора ФБР Д. Э. Гувера, опубликованного в сборнике, посвященном операции «Венона», Голд после войны мало того, что четырежды давал показания перед Большим жюри штата Нью-Йорк, беднягу еще и допрашивали агенты ФБР. Однако он скрыл это от И. Каменева[352]. Как выяснилось позднее, его уже в 1948 году начали активно допрашивать ФБР[353].

Всего состоялось три встречи Каменева и Голда. Первая прошла 10 апреля 1949 года. На ней советский разведчик пытался убедить Раймонда уехать из США и тем самым спасти Фукса и Розенберга. Он отказался.

На второй встрече, 29 сентября 1949 года, Г. Голд пытался убедить собеседника, что, несмотря на повышенный интерес ФБР, он вне подозрений.

Последняя встреча прошла 6 октября 1949 года. На ней Раймонд заговорил о своем внезапно «воскресшем» брате, который сначала погиб на фронте, а теперь готов работать на советскую разведку. Да и он сам не прочь продолжить сотрудничество. Понятно, что такое поведение агента выглядело странным.

Больше встреч с Раймондом не проводилось, хотя он и продолжал приходить.

По мнению А. Феклисова, «Голд начал сотрудничать с ФБР в первой половине 1948 года. С его помощью ФБР надеялось, не торопясь, чтобы не спугнуть советских разведчиков и их американских источников, проследить за их шпионской деятельностью и, по возможности, задокументировать ее, чтобы потом арестовать всех с поличным. Полностью этот план реализовать не удалось, поскольку в 1947—1948 годах большинство нашей агентуры было законсервировано.

Тем не менее ФБР имело возможность выжать из Г. Голда всю информацию, которой он располагал о деятельности советской разведки и об агентах. ФБР узнало от Голда все, что ему было известно к началу 1949 года. Уже тогда он выдал контрразведке К. Фукса и Д. Грингласса»[354].

После ареста 23 мая 1950 года Г. Голда советская разведка начала эвакуацию агентов, которые входили в группу Ю. Розенберга.

К сожалению, спасти удалось не всех. В Советский Союз попали только Д. Барр и А. Сарант. М. Собел был арестован и осужден. Судьба У. Перла не ясна. Возможно, что еще несколько агентов так и не были раскрыты ФБР.

А теперь вернемся непосредственно к самим супругам Розенберг.

На сегодняшний день в распоряжении исследователей, помимо полностью рассекреченных документов операции «Венона», имеются стенограмма судебных заседаний, а также значительная часть следственных материалов, рассекреченных в ответ на иски, предъявленные к ФБР на основании закона о свободе информации сыновьями Ро-зенбергов — Майклом и Робертом, а также юристами и учеными. И хотя эти материалы представляют десятки томов с сотнями тысяч страниц, для исследователей до сих пор многое остается недоступным, в том числе протоколы допросов свидетелей обвинения, а также оперативные материалы, способные окончательно пролить свет на то, как готовилось обвинение.

Первый выпуск материалов «Веноны», состоявшийся еще в июле 1995 года, включал 49 фрагментарных переводов телеграмм, как было официально объявлено, относящихся к атомному шпионажу. Что же говорят расшифрованные фрагменты сообщений советской разведки о роли Ю. Розенберга в добыче американских ядерных секретов?

В телеграмме от 21 сентября 1944 года сообщалось о том, что Либерал рекомендует жену своего шурина, Р. Грин-глас, на роль хозяйки конспиративной квартиры. А также о том, что Либерал узнал от нее: призванный в армию Д. Грингласс работает на «атомном» объекте в Санта-Фе, штат Нью-Мексико. В небольшом расшифрованном фрагменте телеграммы от 3 ноября супруги Гринглас упоминаются уже под псевдонимами Оса и Шмель. Телеграмма от 14 ноября сообщала, что Оса согласилась сотрудничать в привлечении Шмеля и по его приглашению отбывает 22 ноября в район Лагеря-2 (кодовое название Лос-Аламоса).

Во фрагменте телеграммы от 13 декабря говорится о том, что Оса и Калибр (новый псевдоним Грингласса) пока остаются на связи у Либерала. В телеграмме от 16 декабря говорилось о возвращении Осы из поездки к мужу, который выразил готовность «помочь пролить свет на работу в лагере-2, и его приезде в Нью-Йорк в январе. Ссылаясь на свое „невежество в данном вопросе“, Либерал выразил пожелание, чтобы „с Калибром встретился наш человек и лично расспросил его“. Калибр также сообщил, что в лагере работает «Оппенгейм (Р. Оппенгей-мер — американский физик. — Прим. авт.) из Калифорнии и Кистяковски». Телеграмма от 8 января 1945 года сообщает о приезде Калибра в отпуск в Нью-Йорк и передаче им «написанного от руки описания лагеря-2 и известных ему фактов о его работе и персонале»… На этом имеющиеся в «Веноне» факты относительно «преступления века», как его позже назовет директор ФБР Д. Э. Гувер, обрываются.

Хотя были и другие факты о работе Ю. Розенберга по линии советской научно-технической разведки. В тех же 49 фрагментах телеграмм «Веноны» проглядывается имевшаяся у Либерала сеть, в которую входили четверо агентов-источников, дававших советской разведке материалы по радиоэлектронике и авиационной технике. Это — отдельная сеть и отдельная история, не имевшая отношения к атомной цепочке (о ней рассказано выше). На фоне уже имевшихся к тому времени у советской разведки важных источников по атомной проблематике привлечение механика Грингласса можно объяснить лишь известной подозрительностью Сталина и его окружения, требовавших от разведки перепроверки и подтверждения информации, получаемой от физиков.

«Венона» и рассекреченные материалы ФБР неопровержимо свидетельствуют об отсутствии достаточных оснований для ареста жены Розенберга. Более того, из имевшегося в распоряжении ФБР расшифрованного фрагмента телеграммы от 27 ноября совершенно ясно, что «из-за слабого здоровья» Э. Розенберг не работает, то есть не сотрудничает с разведкой. Об этом же свидетельствует и то, что ни в одной из расшифровок «Веноны» она не фигурирует под псевдонимом. Таким образом, ФБР было заранее известно, что единственная ее вина заключалась в том, что она разделяла взгляды мужа и что-то знала о его деятельности.

По всем меркам вынесенный Розенбергам приговор был беспрецедентным. Даже Фукс, признавшийся в передаче СССР атомных секретов, которые по крайней мере на два года ускорили создание Советским Союзом собственного атомного оружия, был приговорен к 14 годам тюремного заключения: британское правосудие учло, что он работал на военного союзника, а не на врага. Ю. Розенберга же, в годы войны сотрудничавшего с разведкой союзника США по антифашистской коалиции, судили по законам военного времени как виновного в сотрудничестве с разведкой главного противника США в «холодной войне».

Впервые смертный приговор за шпионаж был вынесен в мирное время, впервые — гражданским лицам и впервые — женщине. Беспрецедентным был и размах общественного протеста против жестокого приговора. С просьбой о его отмене к президенту США обратились крупнейшие государственные, религиозные и общественные деятели, виднейшие ученые-физики и даже сам Папа Римский и его десять кардиналов. Во многих странах посольства США буквально находились в осаде. В самих США мало кто верил, что в последний момент легальное убийство не будет остановлено…[355]

Если Розенберги не имели доступа к американским атомным секретам, то, может быть, Грингласс был ценным агентом? Ведь Г. Голд тоже не имел доступа к этой информации, но получил орден Красного Знамени — как связник К. Фукса, а потом рассказал обо всем ФБР.

В январе 1945 года А. Яцков беседовал с Гринглассом в присутствии Ю. Розенберга. Советский разведчик пытался получить от нового агента хоть какуй-то интересную информацию относительно секретных работ, которые велись в лаборатории Лос-Аламоса, в механической мастерской которой он работал. Но американец не смог рассказать ничего вразумительного как об устройстве направленного внутрь взрыва (implosion), так и о других вопросах. Дело в том, что сержант не имел достаточного уровня научно-технической подготовки для понимания сути работы, которую он выполнял. Более того, выяснилось, что он имел доступ только к материалам, необходимым для выполнения своих обязанностей в мастерской.

И все же было решено не пренебрегать возможностью иметь дополнительный источник информации в Лос-Аламосе, пусть хотя бы для поверхностного подтверждения данных, поступающих от более ценных источников информации. Так считали в Центре в то время.

Спустя много лет стало понятно, что тогда советская внешняя разведка допустила две трагичных ошибки, которые привели к провалу Розенберга и объявлению его американцами «атомным шпионом». Первая — использование в качестве связника Д. Грингласса Г. Голда, а это грубейшее нарушение правил конспирации. Ведь до этого Г. Голд регулярно встречался с К. Фуксом. В этом случае вероятность провала увеличивалась в два раза. Теперь арест одного из троих мог спровоцировать ликвидацию всей группы, что и произошло в начале 50-х годов. Вторая ошибка — текст пароля, с которым Г. Голд должен был обратиться к Д. Гринглассу. Он звучал так: «Меня прислал к вам Юлиус». Таким образом, подтверждался тот факт, что Ю. Розенберг связан с советской разведкой.

После арестов всех троих в Центре было проведено служебное расследование. Основными виновниками провала были признаны оперработники, которые подготовили указание об установлении контакта Голда с Гринглассом. Ими в то время были заместитель начальника разведки Г. Овакимян и начальник отделения С. М. Семенов. Оба во время своей работы в США встречались с Голдом и характеризовали его весьма положительно. Позднее, весной 1953 года, Г. Б. Овакимян и С. М. Семенов были уволены из разведки[356]. Официальная причина их увольнения не имеет никакого отношения к допущенной ими ошибке.

Вот так закончилась история атомного шпионажа. Другим важным направлением, где немаловажную роль сыграла отечественная разведка, было ракетостроение. По своей актуальности эта тема занимала второе место после создания ядерной бомбы. Ведь бомбу еще нужно было доставить к месту использования, а сделать это с помощью обычной авиации, которая была уязвима для реактивных истребителей противника и средств ПВО, крайне проблематично. Поэтому нужно было развивать реактивную авиацию и ракетостроение.

В официальной истории отечественного ракетостроения признано, что немецкие специалисты активно участвовали в создании первых образцов отечественных межконтинентальных ракет в период с 1945 по 1949 год. Кроме этого, в распоряжении советских конструкторов были образцы ракет Фау-1 и Фау-2 и частичная техническая документация и чертежи. Правда, решения иностранцев были признаны не самыми оптимальными и мы пошли своим путем. Хотя при этом первая наша ракета Р-1 была точной копией Фау.

На самом деле охоту за иностранными технологиями в сфере ракетостроения советская разведка начала еще в 30-е годы. Какую роль сыграла информация, добытая в предвоенное десятилетие, в развитии отечественного ракетостроения, — об этом мы скорее всего никогда не узнаем. Официальное признание того, что мы активно использовали германские технологии при создании отечественных ракет, для многих означает крушение еще одного мифа.

Мы расскажем лишь о том, что именно смогла получить советская разведка в период с 1930 по 1980 год, а выводы о ее вкладе в развитие отечественного ракетостроения и космической сферы пусть каждый сделает сам. Отметим лишь, что изложенные ниже факты — лишь вершина айсберга, попавшая в открытую печать.

В начале 30-х годов советская внешняя разведка сумела получить материалы по реактивным двигателям. О ценности этой информации красноречиво свидетельствует заключение научно-исследовательского автотракторного института:

«Означенный реактивный мотор является тем изобретением, над созданием которого ученые всего мира трудились долгие годы. Промышленное освоение этого изобретения несет не поддающуюся учету революцию в авиации… и особенно в военном деле. Применение этого изобретения в минном и торпедном деле создает такие формы технических атак, против которых современная техника ничего не сможет противопоставить. На основе полученных материалов можно приступить к изготовлению двигателя в Советском Союзе»[357].

О ситуации в Германии в сфере создания реактивной техники Москву подробно информировал В. Леман — сотрудник гестапо и ценный советский агент. Об этом человеке написано достаточно много, поэтому мы лишь перечислим материалы, которые он передал по заданию научно-технической разведки.

В 1935 году в связи с арестом гестапо конструктора ракет доктора Занберга советский агент Брайтенбах получил задание сообщить технические подробности об этих ракетах. Ведь при аресте гестапо могло изъять чертежи, описания, рецепты и т. п.[358] Дело в том, что при проведении этой акции контрразведка предприняла ряд мер, направленных на исключение любой утечки информации. Центр заинтересовался этим фактом и попросил сообщить более полные данные о работе в этой сфере.

В конце 1935 года Леман присутствовал на проводимых инженером-конструктором В. фон Брауном испытаниях. «В лесу, в отдаленном месте стрельбища, установлены стенды для испытания ракет, действующих на жидком топливе», — передавал в Москву Зарубин услышанное от Лемана. Подробный письменный доклад Брайтенбаха об испытаниях ракет был доложен внешней разведкой И. В. Сталину и К. Е. Ворошилову, а затем М. Н. Тухачевскому. Копию документа получило руководство РУ ГШ РККА. Резидентуре внешней разведки после этого был переслан перечень интересующих военную разведку вопросов, требующих уточнения, и на ряд из них Леман сумел найти ответ.

Информация поступала не только из Германии. Разведчик-нелегал Чарли в начале 30-х годов передал копию доклада американского ученого Р. Годдарда «Об итогах работы по созданию ракетного двигателя на жидком топливе». Полученный материал был доложен маршалу Тухачевскому и получил его высокую оценку[359].

Как Москва распорядилась полученной информацией — на этот вопрос ответить крайне сложно. С одной стороны, в конце 1933 года в Советском Союзе был создан Реактивный научно-исследовательский институт. Его организовали на базе группы изучения реактивного движения (ГИРД) — ее возглавлял С. П. Королев, и газодинамической лаборатории (ГДЛ) — начальник И. Т. Клеймёнов. А с другой стороны, до середины 1945 года это учреждение переживало не самые лучшие времена. Его постоянно передавали из одного ведомства в другое, правительство уделяло ему минимум внимания, а в 1944 году его вообще ликвидировали, создав на его базе НИИ-1 Наркомата авиационной промышленности[360].

Официально считается, что работы по изучению Фау-1 и Фау-2 начались в середине 1945 года. На самом деле это не совсем верно.

Летом 1944 года группа специалистов НИИ-1 выехала в Польшу на полигон Близна, где немцы проводили испытания Фау-1. Координаты секретного полигона советской разведке сообщили англичане. Для них добыча образца этого оружия означала спасение жизней десятков тысяч мирных жителей Лондона. А в 1944 году полигон оказался в зоне оккупации советских войск и другого способа добыть остатки ракет у союзников по антигитлеровской коалиции просто не было. Возможно, если бы не просьба англичан, этот полигон мог остаться без внимания.

А так с помощью разведки и местных жителей нашли камеру сгорания, куски топливных баков, детали корпуса ракеты и многое другое. Все собранные находки были привезены в НИИ-1, сложены в актовом зале и строго засекречены[361].

Разработка одной из первых отечественных управляемых ракет — авиационного варианта самолета-снаряда 10Х — началась, согласно решению ГКО, 13 июня 1944 года.

Ракета была создана под руководством В. Н. Челомея в КБ завода № 51 на базе самолета-снаряда Фау-1, который доставили из Великобритании в Советский Союз в конце октября 1944 года. В этом образце не хватало отдельных деталей в автоматике питания двигателя топливом, автопилоте и курсодержателе. Через три месяца конструктор Л. Сорокин завершил разработку пульсирующего воздушно-реактивного двигателя (ПуВРД) Д-3, несколько позднее был создан модернизированный двигатель Д-5. Летные испытания ракеты проводились в 1945 году на полигоне в Холодной степи[362].

В дальнейшем ракета 10Х и ее модификации использовались в создании реактивного вооружения для нужд отечественного ВМФ.

В апреле 1945 года было принято решение ГКО «О посылке комиссии по вывозу оборудования и изучению работы немецкого Ракетного института в Пенемюнде». Ее руководителем был назначен начальник филиала НИИ-1 НКАП Ю.А.Победоносцев[363].

Чуть позднее в Германию прибыла вторая группа специалистов. Ее возглавлял генерал-майор Н. И. Петров, а среди членов группы был заместитель начальника НИИ-1 профессор Г. Н. Абрамович. Об итогах проделанной работы нарком авиационной промышленности А. И. Шахурин доложил заместителю председателя СНК Г. М. Маленкову.

В докладной записке, датированной 8 июня 1945 года, нарком с горечью сообщал, что «институт задолго до прихода Красной Армии был эвакуирован в среднею Германию (Тюрингию), куда вывезены все производственное оборудование, основные кадры сотрудников во главе с профессором фон Брауном и вся лабораторно-испыта-тельная аппаратура. Остались на месте крупные испытательные стенды с тяжелым оборудованием, цистерны с различными топливами и окислителями, полностью сохранились два больших кислородных завода, действующая электростанция и детали от различных ракетных снарядов». Это то, что они обнаружили в процессе беглого осмотра объектов института.

При более тщательном осмотре «комиссия обнаружила снаряды, а также некоторые чертежи, которые позволяют изучить устройство и действие некоторых снарядов, установить тенденции в их развитии и учесть опыт их разработки»[364].

Первое научно-исследовательское учреждение по сбору, систематизации и изучению немецких достижений в сфере реактивной техники было создано летом 1945 года по инициативе командированных специалистов без санкции Москвы и получило название «Институт Рабе». Располагался этот институт на вилле профессора фон Брауна. Чуть позднее он стал одним из подразделений института «Нордхаузен»[365].

А вот чего смогла достичь комиссия и прикрепленные к ней сотрудники Главного артиллерийского управления: «Собран и переведен на русский язык обширный материал по немецкой ракетной технике, создан специальный ракетный институт в Германии в районе Нордхаузена, восстановлен опытный завод по сборке ракет дальнего действия Фау-2, восстановлена испытательная лаборатория, создано 5 технологических и конструкторских бюро на заводе в районе Нордхаузена, собрано из немецких деталей 7 ракет дальнего действия Фау-2, из них 4 подготовлены к опытной стрельбе. Дальнейшая сборка продолжается. Три ракеты Фау-2 находятся в Москве на изучении. Всего к этим работам привлечено 1200 немцев, в том числе ряд специалистов».

О ходе работ в этой сфере регулярно докладывали И. В. Сталину. Например, из докладной записки «Об организации научно-исследовательских и опытных работ в области ракетного вооружения СССР», которая датирована 17 апреля 1946 года, можно узнать перечень ведомств, кто на данном этапе был задействован в этом проекте:

«Государственный институт реактивной техники при СНК СССР; Государственное центральное конструкторское бюро (ГКЦБ-1) Министерства сельскохозяйственного машиностроения (пороховые ракеты); конструкторское бюро завода № 88 Министерства вооружения (зенитные ракеты); НИИ-1 Министерства авиационной промышленности (жидкостные двигатели)».

Их работу координировала межведомственная комиссия, которая была создана в августе 1945 года. В нее вошли представители Главного артиллерийского управления, Наркомата авиационной промышленности, Наркомата вооружения, Наркомата электропромышленности; Наркомата химической промышленности; Наркомата судостроительной промышленности и Наркомата минометного вооружения. Возглавлял эту комиссию Л. М. Гайдуков[366].

Из докладной записки И. В. Сталину, от 24 июня 1946 года можно узнать новые подробности участия немецких специалистов в создании отечественной реактивной техники. Например о том, что «по состоянию на 20 мая с. г. немецкими специалистами по заданию советских инженеров выполнены следующие работы:

а) Собраны полностью 8 ракет Фау-2 с двигателями. На 4 ракетах имеется аппаратура управления, но не отрегулирована. Производится сборка, регулировка и проверка 20 комплектов аппаратуры управления.

б) На испытательном полигоне в Лехестене ведутся работы по испытанию и увеличению силы тяги реактивного двигателя Фау-2. В нашем присутствии были запущены два двигателя по два раза, которые по приборам показали тягу 24 т, т. е. вполне удовлетворяющие требованиям для полетов ракеты Фау-2.

в) Восстановлен и частично изготовлен заново комплект контрольной аппаратуры для предстоящих испытаний и пуска ракеты Фау-2, который смонтирован на железнодорожных платформах и в вагонах».

Были успехи и в других сферах. Например, по зенитным ракетам.

«Найдены неполные образцы зенитных ракет типа „Шметтерлинг“, „Вассерфаль“, „Рейнтохтер“ и „Тайфун“. Из технической документации имеется только часть чертежей по „Вассерфалю“…».

А дальше идет отчет о работе, которую проделала специальная комиссия:

«Приняты меры по укреплению института по реактивной технике в Нордхаузене со специализацией его по вопросам ракет дальнего действия типа Фау-2.

Перед этим институтом поставлены задачи:

а) Закончить сбор всех материалов и составить полную техническую и технологическую документации по ракете Фау-2.

б) Подготовить 35 ракет типа Фау-2 и проверить их действие путем практической стрельбы.

в) Обучить советских специалистов и мастеров главным образом сборке ракет и регулировке приборов управления.

г) Провести исследовательскую работу по увеличению тяги двигателя путем его форсирования.

д) Взять под охрану все изготовленные немцами отдельные агрегаты Фау-2.

Вновь организовали в советской зоне Берлина на базе небольших конструкторских бюро второй институт по зенитным ракетам. Перед этим институтом поставлены задачи по сбору материалов, главным образом по зенитным ракетам, а также по наземным реактивным снарядам с восстановлением образцов и технической документации.

По каждому из этих институтов разработаны и утверждены конкретные планы работ с указанием сроков и исполнителей.

Дано задание кроме имеющегося поезда-лаборатории для проведения полевых испытаний Фау-2 скомплектовать еще такой же поезд и отдельные вагоны-лаборатории с расчетом передачи их промышленным министерствам»[367].

В докладной записке И. В. Сталину от 31 декабря 1946 года подведены итоги «немецкого» этапа создания отечественной реактивной техники: «Докладываем Вам, что в Германии закончились работы, проводимые нашими специалистами по изучению достижений немецкой реактивной техники, восстановлению технической документации и изготовлению образцов реактивного вооружения, в том числе ракет дальнего действия Фау-2.

В результате проделанной работы восстановлена на немецком языке и скопирована основная техническая документация на ракету Фау-2, зенитный управляемый снаряд «Вассерфаль», зенитный неуправляемый снаряд «Тайфун-П», реактивные авиационные торпеды типа «Хеншель», ручные противотанковые гранатометы «Пан-церфауст». Восстановлена частично (в пределах обнаруженных в Германии материалов) техническая документация на управляемые снаряды «Рейнтохтер» и «Шметтерлинг» и на наземное стартовое оборудование ракет Фау-2 и зенитных снарядов.

Нашими специалистами и техниками с участием немецких специалистов в Германии собраны, с доделкой части недостающих деталей и узлов, образцы следующих видов реактивного вооружения:

а) Ракеты дальнего действия Фау-2 … всего образцов — 40 шт., в том числе боевых — 30, учебных — 10.

Из указанного количества 17 ракет не укомплектованы графитовыми рулями из-за невозможности изготовления этих рулей в Германии.

б) Зенитные управляемые снаряды «Вассерфаль»… образцов — 3 шт.

Образцы собраны без приборов управления, так как последние не были обнаружены в Германии.

в) Зенитные управляемые снаряды «Тайфун» … образцов — 5 шт.

д) Ручные противотанковые гранатометы и гранаты «Панцерфауст» … образцов — ПО шт.

е) Авиационные управляемые реактивные торпеды типа «Хеншель» для поражения наземных и морских целей … образцов — 12 шт.

Кроме указанного количества ракет Фау-2 в Германии изготовлен задел деталей и узлов еще для 10 ракет Фау-2, которые намечено собрать в Советском Союзе.

Силами наших инженеров в Германии с помощью немецких специалистов изготовлены также два специальных поезда для всестороннего испытания ракет в процессе их производства, во время холодных и горячих стендовых испытаний и перед стартом, а также для обеспечения управления старта ракет. Каждый поезд-лаборатория, состоящий из 68 вагонов, оснащен сложными и ответственными приборами, аппаратурой и различными приспособлениями.

Для продолжения в Советском Союзе начатых в Германии работ по реактивным вооружениям в ноябре с. г. было доставлено из Германии 308 немецких специалистов, которые распределены между соответствующими министерствами и уже приступили к работе».

А вот список мест, где они, возможно, трудились:

«Дальнейшие исследовательские, конструкторские и экспериментальные работы в области реактивного вооружения сосредоточиваются в следующих научно-исследовательских институтах и конструкторских бюро Советского Союза, созданных и оснащенных в соответствии с принятым в мае с. г. Постановлением Совета Министров СССР, а также в ранее организованных отраслевых научно-исследовательских организациях, привлекаемых к работе по реактивному вооружению:

по Министерству вооружения:

а) НИИ-88 — головной институт по ракетам дальнего действия — разработка, комплектация, сборка и сдача готовых ракет;

б) НИИ-20 — разработка и изготовление радиоаппаратуры и управления;

в) завод N° 69 — разработка и изготовление аппаратуры оптического визирования;

г) Государственный оптический институт — разработка и изготовление аппаратуры самонаведения и оптических приборов.

по Министерству сельскохозяйственного машиностроения:

а) НИИ-1 — разработка и изготовление дальнобойных авиационных и зенитных снарядов с пороховым двигателем;

б) НИИ-24 — разработка и изготовление пороховых активно-реактивных снарядов;

в) Государственное КБ № 47 — разработка и изготовление реактивных авиационных и морских бомб и реактивных авиационных торпед типа «Хеншель»;

г) Государственное КБ № 2 — разработка и изготовление зенитных снарядов типа «Тайфун», противотанко-. вых кумулятивных снарядов, авиационных реактивных снарядов и торпед М-13А и М-31А;

д) НИИ-504 — разработка и изготовление радиовзрывателей;

е) НИИ-22 — разработка и изготовление взрывателей;

ж) ОКБ при заводе № 571 — разработка и изготовление взрывателей;

з) НИИ-6 — разработка порохов для реактивных снарядов.

по Министерству авиационной промышленности:

а) опытный завод № 51 — разработка, изготовление опытных образцов и испытание самолетов-снарядов;

б) завод по разработке и изготовлению жидкостных реактивных двигателей для ракет дальнего действия;

в) НИИ-17 — разработка и изготовление радиолокационных систем наведения;

г) НИИ-2 — разработка и изготовление самонаводящихся торпед;

д) НИИ самолетного оборудования — разработка и изготовление радиоаппаратуры управления;

е) завод № 81 — разработка и изготовление авиационных пусковых устройств;

ж) завод № 118 — разработка и изготовление аппаратуры управления.

по Министерству промышленности средств связи:

а) НИИ-885 — разработка и изготовление аппаратуры управления;

б) НИИ-20 — разработка и изготовление аппаратуры контроля полета ракет;

в) завод № 528 — разработка и изготовление аппаратуры самонаведения;

г) НИИ телевизионной техники — разработка и изготовления телевизионных систем визирования.

по Министерству судостроительной промышленности:

а) НИИ-49 — разработка и изготовление радиоаппаратуры управления;

б) НИИ-10 — разработка и изготовление аппаратуры самонаведения;

в) морской НИИ-1 — разработка и изготовление гироскопических приборов.

по Министерству электропромышленности:

а) НИИ-627 — разработка и изготовление наземного и бортового оборудования;

б) завод № 531 — разработка и изготовление измерительных приборов;

в) завод № 686 — разработка и изготовление передвижных электростанций;

г) центральная кабельная лаборатория — разработка и изготовление специальных кабелей и проводки.

по Министерству машиностроения и приборостроения:

Государственное конструкторское бюро специального машиностроения — разработка и изготовление систем наземного пускового и заправочного оборудования;

по Министерству химической промышленности:

а) Государственный институт прикладной химии — разработка и производство горючих, средств парогазоге-нерации, средств химического воспламенения;

б) НИИ пластмасс — разработка и производство уп-лотнительных материалов.

по Министерству нефтяной промышленности восточных районов:

Центральный институт авиационных топлив и масел — разработка и производство топлива на базе нефтепродуктов.

по Главгазтоппрому:

а) НИИ химической переработки газов — разработка и производство горючих на базе продуктов переработки твердого топлива;

б) НИИ газа — разработка технологий производства оптола.

по Министерству цветной металлургии:

завод № 523 — разработка и изготовление графитовых рулей.

по Министерству черной металлургии:

а) Центральный НИИ черной металлургии — разработка новых марок жароупорных и кислотоупорных сталей;

б) Украинский углехимический НИИ — разработка технологий производства горючих на базе продуктов переработки твердого топлива.

по Министерству лесной промышленности:

НИИ лесохимической промышленности — разработка технологий получения топлива на базе продуктов органического синтеза»[368].

О важности реактивной техники в развитии отечественного оборонного комплекса говорит принятое 13 мая 1946 года Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР № 1077-419сс, которое определило три основных направления в развитии отечественного ракетостроения.

Первое — проведение комплекса мероприятий на территории Советского Союза. Поясним, что речь шла о создании множества конструкторских бюро с опытным и серийным производством.

Второе — создание испытательного полигона около железнодорожной станции Капустин Яр.

Третье — форсирование работ по освоению ракеты А-4 в Германии, в рамках института «Нордхаузен» (начальник — генерал-лейтенант А. М. Гайдуков, главный инженер С. П. Королев)[369].

Согласно разделу IV этого постановления был определен объем работ. Время тогда было суровое, поэтому задание выполнили.

«а) полное восстановление технической документации и образцов дальнобойных управляемых ракет Фау-2 и зенитных установок „Вассерфаль“, „Рейнтохтер“, „Шметтер-линг“;

б) восстановление лабораторий и стендов со всем оборудованием и приборами для проведения исследований и опытов по ракетам Фау-2, «Вассерфаль», «Рейнтохтер», «Шметтерлинг» и другим ракетам;

в) подготовку кадров советских специалистов, которые овладели конструкцией ракет Фау-2, зенитных управляемых и других ракет, методами испытаний, технологией производства деталей и узлов, сборки ракет».

А дальше следовали общие предписания:

«12. Назначить руководителем работ по реактивной технике в Германии т. Носовского с пребыванием его в Германии. Освободить т. Носовского от других работ, не связанных с реактивными вооружениями. Помощниками т. Носовского назначить тт. Кузнецова (ГАУ) и Гайдукова.

13. Обязать Комитет по реактивной технике отобрать из соответствующих министерств и послать в Германию для изучения и работы по реактивным вооружениям необходимое количество специалистов различного профиля, имея в виду, что с целью получения опыта к каждому немецкому специалисту должен быть прикреплен советский специалист.

14. Запретить министерствам и ведомствам отзывать без ведома Специального комитета своих работников, находящихся в Германии и работающих в комиссиях по изучению немецкого реактивного вооружения.

15. Министерствам вооружения, сельхозмашиностроения, авиационной промышленности, электропромышленности, химпромышленности, машиностроения и приборостроения и Вооруженных Сил СССР в месячный срок подготовить и представить на утверждение Специального комитета по реактивной технике конкретные планы конструкторских, научно-исследовательских и опытных работ в Германии по реактивному вооружению, с установлением задач и сроков для каждого конструкторского бюро.

Для ознакомления с проводимыми работами по реактивному вооружению в Германии, в целях подготовки плана предстоящих работ, командировать в Германию тт. Устинова, Яковлева и Кабанова сроком на 15 дней.

16. Поручить Министерству Вооруженных Сил СССР (т. Булганину) сформировать в Германии специальную артиллерийскую часть для освоения, подготовки и пуска ракет типа Фау-2.

17. Предрешить вопрос о переводе конструкторских бюро и немецких специалистов из Германии в СССР к концу 1946 года.

Обязать министерства вооружения, сельхозмашиностроения, электропромышленности, авиационной промышленности, химпромышленности, машиностроения и приборостроения подготовить базы для размещения немецких конструкторских бюро и специалистов. Специальному комитету по реактивной технике в месячный срок внести в Совет Министров СССР предложение по этому вопросу.

18. Разрешить Специальному комитету по реактивной технике устанавливать немецким специалистам, привлеченным к работе по реактивной технике, повышенную оплату.

19. Обязать Министерство Вооруженных Сил СССР (т. Хрулев) выделить для обеспечения всех советских и немецких специалистов, занятых на работах по реактивному вооружению в Германии:

бесплатных пайков по норме № 1 — 1000 шт.

по норме № 2 с дополнительным пайком — 3000 шт.

автомобилей легковых — 100 шт.

грузовых — 100 шт.

и снабдить горючим и водительским составом.

20. Обязать Министерство финансов СССР и советскую военную администрацию в Германии выделить для финансирования всех работ, проводимых и выполняемых Специальным комитетом по реактивной технике в Германии, 70 млн. марок.

21. Разрешить Специальному комитету по реактивной технике и министерствам заказывать в Германии различное специальное оборудование и аппаратуру для лабораторий научно-технических институтов и Государственного центрального полигона реактивного вооружения в счет репатриаций. Поручить Специальному комитету совместно с Госпланом и Министерством внешней торговли определить перечень заказов и сроки поставки.

22. Поручить Специальному комитету представить Совету Министров СССР предложения о командировке в США комиссии для размещения заказов и закупки необходимого оборудования и приборов для лабораторий научно-исследовательских институтов по реактивной технике, предусмотрев в этих предложениях предоставление комиссии права закупки по открытой лицензии на сумму 2 млн. долларов».

Раздел V этого постановления также содержал массу интересных указаний:

«24. Обязать Специальный комитет по реактивной технике учесть все вывезенное различными министерствами оборудование, приборы, аппаратуру, а также материалы и образцы по реактивной технике и перераспределить их между соответствующими министерствами и ведомствами в соответствии с возложенными на них задачами.

31. В целях обеспечения жильем переводимых в СССР немецких специалистов по реактивной технике, поручить т. Вознесенскому предусмотреть в планах распределения выделение до 15 октября 1946 года 150 разборных финских домиков, 40 рубленных восьми квартирных по разнарядке Специального комитета по реактивной технике»[370].

26 июля 1947 года И. В. Сталин подписал Постановление Совета Министров СССР № 2643-818 ее «О проведении в октябре-ноябре 1947 года на территории Государственного центрального полигона Вооруженных Сил опытных пусков ракет А-4 (Фау-2), собранных из немецких узлов и деталей»[371].

В докладной записке И. В. Сталину датированной 28 ноября 1947 года, были подведены итоги испытаний опытных пусков ракет А-4 (Фау-2) и рассказано о наиболее важных эпизодах изучения трофейного «чудо-оружия».

В частности были перечислены основные министерства, которые принимали активное участие в подготовке испытаний: «Вооруженных Сил, вооружения, промышленности, средств связи, авиационной промышленности, машиностроения и приборостроения, Главкислорода и множество других структур». Представители всех этих организаций выехали в Германию для изучения немецкого опыта в сфере реактивной техники.

Авторы записки особо отметили, что для «решения этой задачи в мае 1946 года был создан в Нордхаузене (Германия) научно-исследовательский институт с опытными заводами, лабораториями и станцией огненных испытаний ракет. Всего в этой организации работало 700 советских специалистов и до 6000 немецких специалистов и рабочих.

Одновременно МВС в советской зоне оккупации Германии была сформирована специальная артиллерийская воинская часть — бригада особого назначения, перед которой была поставлена задача обучения и тренировки личного состава для проведения огненных стендовых испытаний и боевых пусков ракеты А-4».

В конце 1947 года, когда было принято решение о вывозе немецких специалистов (подробнее об этой акции в главе 17), то сотрудниками НИИ было доставлено в СССР: «полностью восстановленная техническая документация на ракету А-4; 29 боевых ракет, собранных в Германии; на 10 ракет деталей и агрегатов россыпью для сборки их в Советском Союзе; производственное и лабораторное оборудование; два специальных поезда-лаборатории для обслуживания летных испытаний ракет общим количеством 120 специализированных вагонов и немецкие специалисты»[372].

В «Кратком техническом отчете о проведении опытных пусков ракет дальнего действия А-4 (Фау-2) на государственном центральном павильоне МВС в октябре — ноябре 1947 года» можно прочесть о том, что «полученные при опытных пусках ракет А-4 экспериментальные данные после соответствующей их обработки и анализа послужат основанием для разработки отечественных образцов ракет дальнего действия»[373].

Можно долго спорить о том, участвовали или нет немецкие специалисты в запусках, если бы в архиве не сохранилось Распоряжение Совета Министров СССР № 19317-рс от 29 декабря 1947 года, в котором говорилось:

«1. Разрешить министру вооружений т. Устинову:

а) выдать иностранным специалистам, отличившимся при пуске ракет А-4, единовременную премию в размере до трех месячных окладов и израсходовать на эти цели 200 тысяч рублей;

б) выплачивать ежемесячно иностранным специалистам за успешное разрешение ими научно-исследовательских тем и выполнение конструкторских работ в НИИ-88 и других организациях Министерства вооружения в размере до 20 процентов от фонда заработной платы указанных специалистов»[374].

Они трудились в Советском Союзе до начала 50-х годов, а потом смогли вернуться на родину.

В середине ноября 1955 года агент советской военной разведки Веннерстрем принял участие в ежегодном съезде Американского ракетного общества. По иронии судьбы перед началом работы форума его познакомили с В. фон Брауном. Вот так пересеклись пути советской военной разведки и легендарного создателя Фау-1 и Фау-2[375].

После войны в Советском Союзе активно изучался, немецкий опыт в сфере создания зенитных управляемых ракет (ЗУР). Причина повышенного внимания к этой сфере вооружений была оправданна.

Во-первых, единственный способ доставки ядерных боезарядов — использование бомбардировщиков.

Во-вторых, опыт Второй мировой войны свидетельствовал о том, что авиация могла нанести наибольший ущерб не только промышленности и войскам противника, но и сломить волю к сопротивлению.

Например, в НИИ-88, который разрабатывал главным образом ракеты класса «земля — земля», существовал отдел № 4, возглавляемый Е. В. Синельниковым. Это подразделение занималась проектированием зенитных управляемых ракет с головкой самонаведения. В своей работе отдел опирался на трофейную немецкую зенитную ракету «Вассерфаль». В Германии она не вышла за стадию испытаний, и теперь в СССР ее намеревались использовать при создании советских ЗУР. Правда все закончилось на этапе подготовки комплекта чертежей.

Другие отделы НИИ-88 так же активно изучали германские трофеи, стремясь их усовершенствовать. Например, зенитные управляемые снаряды «Шметерлинк» и «Рейнтохтер», неуправляемые ракеты «Тайфун», а так же двигатели к ним[376].

Охота за западными технологиями активно продолжалась и после окончания «немецкого» этапа. Теперь на смену германским ученым пришли сотрудники внешней разведки. Они могли добыть почти все, что ВПК закажут отечественные конструкторы.

И поэтому порой в этой сфере бывали свои курьезы. Один военный НИИ заказал пять килограммов молибденовой смазки, применяемой в системах гироскопов ракет армий НАТО. По словам заказчика, это стандартная упаковка. Офицеру НТР уд&тось найти источник (он работал в компании «Боинг») и договориться о покупке. Через несколько дней продавец сообщил ему, что для всех ракет НАТО требуется *всего лишь 200 граммов этого вещества и вручил миниатюрную капсулу с образцом…[377]

Научно-техническая разведка внесла свой вклад и в освоение космического пространства. Однако информация по большинству операций в этой сфере продолжает храниться в архивах ГРУ и СВР под грифом «совершенно секретно». И дело не только в традиционной секретности, но и в нежелании официально признать, что даже космос в СССР осваивали с помощью иностранной помощи. Хотя вклад научно-технической разведки в развитие этой отрасли был значительно меньше, чем в «атомный проект». Дело в том, что СССР и США двигались примерно в одном и том же темпе. Большинство украденных секретов позволяли узнать то, что происходит в стане «главного противника».

В 1965 году сотрудники советской НТР приняли участие в необычном проекте — в создании и производстве серии термовлагобарокамер для космической сферы. Они позволяли имитировать условия космоса на Земле. Главная их особенность — возможность обеспечения глубокого вакуума. Именно из-за этого возникли сложности при реализации задания. Если обычные камеры могли купить Великобритания, Франция и США, то с требуемыми параметрами только СССР и США. Понятно, что Советский Союз легально не мог заказать оборудование такого класса на Западе, по ряду причин не мог обратиться и с «черного хода» к компаниям-производителям такого оборудования. Никто из них не хотел рисковать.

Единственный вариант — заказ необходимых компонентов в различных странах, потом их сборка в единый комплекс и тайный ввоз за «железный занавес». Хотя и здесь были свои проблемы. Сама камера имела объем всего лишь 8 кубических метров, а вот мощные вакуумные насосы… В собранном виде по своим размерам это многоэтажный дом.

Другая сложность — до сборки нужно разработать проект. И здесь проблемы уже технического характера. Специалисты японской компании, которые взялись за решение этой задачи, сами не были уверены в возможности положительного завершения проекта. Справились они не только с этой задачей, но и сделали следующую камеру объемом 17 квадратных метров, а потом еще одну. Пиком конструкторской мысли стал аппарат с объемом 100 квадратных метров.

Говорят, что благодаря этому заказу в Стране восходящего солнца появилась новая отрасль — проектирование и построение специальных камер для нужд аэрокосмической промышленности[378].

Луна — наш естественный спутник — интересовала жителей Земли с незапамятных времен. Интерес к ней особенно возрос, когда было установлено, что земляне могут видеть всегда лишь одну и ту же сторону Луны. И только в 1959 году в СССР, впервые в мире, была сфотографирована обратная сторона Луны — невидимая с Земли.

Комплекс ТВ-аппаратуры для получения на Земле фотографий обратной стороны Луны назывался «Енисей». Хотя техническое задание на разработку было согласовано и утверждено в апреле 1958 года, созданием «Енисея» специалисты ВНИИ телевизионной техники занялись еще в 1957 году, и к лету 1959 года было подготовлено необходимое количество бортовой и наземной (приемной) аппаратуры.

Правда, возникли проблемы с фотопленкой типа АШ шириной 35 мм для камер «Енисей». Дело в том, что советская промышленность еще не освоила ее производство.

Выручил господин случай.

Во второй половине 50-х годов США стали использовать в разведывательных целях воздушные шары. Возможность их применения для разведки основывалась на особенностях воздушных течений над Советским Союзом — постоянное перемещение воздушных масс с запада на восток. Шары, снабженные специальной аппаратурой, запускались с военных баз США в Западной Европе и, несомые воздушным течением, появлялись над СССР, фотографируя территорию страны на пути следования. Таких шаров запускалось много. Они создавали угрозу полетам самолетов. Сбито этих «шпионов» было немало.

Некоторое количество фотопленки из них оказалось в академии им. А. Ф. Можайского, с которой сотрудничал ВНИИ телевидения. После исследования трофейной фотопленки оказалось, что она по своим параметрам подходит для использования в бортовой аппаратуре «Енисея». Тогда было принято решение — втайне от высокого начальства разрезать ее на требуемый размер, отперфорировать и применить для фотографирования невидимой стороны Луны. Становится понятным и озорное название пленки АШ — американский шарик[379].

На этом история с фотопленкой для космической отрасли не закончилась. Есть еще одна отрасль японской промышленности, развитию которой невольно способствовала советская научно-техническая разведка — производство оборудования для изготовления сверхтонких фотопленок. Одна из проблем, которую безуспешно пытались решить отечественные специалисты по космической сфере, вставить максимальный объем фотопленки в аппаратуру космической фоторазведки «Янтарь» и «Зенит». Оптимальный вариант — уменьшить толщину основы, а еще лучше вообще обойтись почти без нее, частично используя фотоэмульсию с более высокой разрешающей способностью.

Проблема в том, что в то время ни одна страна мира, даже США с ее «Кодаком», не располагала подобной технологией. Однако у бельгийской компании «Агфа-Геварт» были наработки в этой области — основа требуемой толщины (6 микрон). И отечественная разведка своевременно проинформировала заинтересованные учреждения СССР об этом.

Было решено найти иностранную компанию, которая сможет решить эту задачу — создать такую пленку, оборудование для ее производства и разработать технологию ее выпуска на промышленной основе. При этом все работы нужно сохранить в тайне не только от конкурентов (в этом в первую очередь заинтересован сам производитель), но и от КОКОМ (это более существенно). В качестве исполнителя решили привлечь японскую компанию, которая имела опыт работ в разработке фотопленок. Основных причин, ставших решающими при выборе компании из Страны восходящего солнца, хотя рассматривались и другие варианты, было четыре:

1. В этой стране имелась необходимая производственная база: оборудование для изготовления тонких пленок для фотоматериалов, оборудование и отдельные узлы для производства такой аппаратуры и, наконец, опыт по разработке спецэмульсий для авиакосмических пленок.

2. Возможность использования методов промышленного шпионажа для добычи необходимой информации у различных производителей фотопленок. Понятно, что ни одна компания не обладала необходимым объемом информации. Данные рассредоточены по всему миру и их нужно было аккумулировать в одном месте. А в этом японцам не было равных. Тем более, что промышленный шпионаж в этой стране — один из легальных методов ведения бизнеса (нет закона карающего за это деяние).

3. Имелся опыт выполнения аналогичных заказов.

4. Япония, в отличие от США, крайне неохотно соблюдала требования КОКОМ, справедливо полагая, что запреты на экспорт затрудняют развитие ее промышленности и не дают выйти на малоосвоенные рынки Восточной Европы.

Через месяц в Москву прибыли трое представителей компании «Конидай фото» — вице-президент, коммерческий директор и главный специалист. Они должны были решить все технические вопросы, связанные с практической реализацией этого контракта[380]. Примерно через год в СССР начали выпускать специальную пленку 38-Т

Активная охота за ракетными технологиями продолжалась на протяжение всей «холодной войны» и даже после ее окончания. Так, в 1987 году три советских дипломата были высланы из Франции, после того как местная контрразведка нейтрализовала агентурную сеть из пяти граждан этой страны. Агенты специализировались на сборе сведений о ракете «Ариан». С ее помощью на околоземную орбиту выводились искусственные спутники Земли[381].

Через два года НТР снова помогла решению задач, связанных с освоением космического пространства. Начиная с 1965 года всем добывающим органам было поручено добыть образец гелиевого ожижителя — криостата. Выполнение задания находилось на контроле у руководства КГБ. Причина повышенного внимания к этому веществу — проблемы со стыковкой грузовых кораблей с космической станцией. Лазерный прицел не давал нужной точности при их сближении, поэтому стыковки срывались одна за другой. Когда контейнер с веществом доставили в Центр, то на него захотел взглянуть даже сам начальник ПГУ КГБ. За выполнение этого задания разведчика наградили… почетной грамотой за подписью председателя КГБ со стандартной формулировкой «За достижение положительного результата…»[382].

Советской космонавтике удалось сэкономить миллионы рублей на разработке космического скафандра, нелегально получив американскую модель всего за 180 тысяч долларов[383].

Только одна разведывательная операция, проведенная совместно с коллегами из соцстран по оценке весьма компетентной комиссии, дала не менее 500 миллионов долларов экономии. Информация касалась космических проблем. Позже разведчик, сыгравший ключевую роль в ее проведении, был раскрыт и арестован. С помощью друзей из ГДР советской внешней разведке удалось выручить его[384].

Глава 11. ИНОСТРАННЫЙ СЛЕД В НАУКОЕМКИХ ОБЛАСТЯХ

Во время «холодной войны» научно-техническая разведка внесла существенный вклад во многие отрасли промышленности, но особенно заметен он в развитии отечественной микроэлектроники. Дело в том, что все попытки Советского Союза получить официальный доступ к новейшим технологиям производства электронно-вычислительной техники заканчивалась безрезультатно — ни одно государство не отваживалось нарушать запрет КОКОМ.

Поэтому, скооперировавшись с разведками отдельных социалистических стран, Советской внешней разведке удалось не только приобрести подробную техническую документацию на производство отдельных электронных изделий, но даже отдельные технологические линии.

В начале 60-х годов ряд секретных постановлений ЦК КПСС и Совета Министров СССР открыл дорогу для реализации множества проектов в сфере микроэлектроники. До этого времени в Советском Союзе эту отрасль не считали, заслуживающей повышенного внимания.

Одно из важных последствий принятия этих постановлений — строительство подмосковного города Зеленоград (заложен в 1958 году). Спустя десять лет этот город стал отечественным аналогом американской «Кремниевой долины». И там и там сконцентрировано множество высокотехнологических электронных производств.

Идеологом и руководителем этого проекта был специалист по электронике Ф. Р. Старое, который до середины 40-х годов жил в США, работал на советскую разведку и звали его тогда А. Сарант. А за «железный занавес» он прибыл тайно, когда возникла реальная опасность его ареста ФБР.

Так как Старое родился и вырос в стране, где прагматизм был выше идеологии, то и критерии у него были другими. Поэтому возник конфликт с местным партаппаратом. Партийных руководителей раздражало, что Ф. Г. Старое, не считаясь с кадровой политикой, принимал на работу всех, кого считал профессионалом, не обращая внимания ни на членство в партии, ни на пятый пункт в анкете (национальность).

Конфликт на этой почве возник у него и с руководителем электронной отрасли А. И. Шокиным, особенно обострившийся после отставки Н. С. Хрущева. Никита Сергеевич поддерживал известного электронщика. Однажды министр в беседе с Ф. Г. Старосом сказал: «Филипп Георгиевич, мне кажется, что у Вас есть странная фантазия, якобы Вы — основатель советской микроэлектроники. Это совершенно неправильная точка зрения. Советскую микроэлектронику создала Коммунистическая партия, и чем быстрее вы осознаете этот факт, тем лучше будет для Вас».

Но тогда крайне сложно объяснить тот факт, что в начале 1972 года, когда была представлена отечественная ЭВМ серии «Ряд-1», эксперты отметили ее поразительное сходство с американским компьютером IBM-360[385]. Вряд-ли КПСС вдохновляла еще и зарубежных специалистов.

Чтобы ответить на вопрос о том, кто сыграл решающую роль в зарождение советской микроэлектроники, нужно обратиться к истории появления в Советском Союзе Ф. Г. Староса. Может, действительно он был всего лишь талантливым администратором?

А. Сарант вместе со своим другом Д. Барром приехали в Советский Союз в конце 1955 года из Чехословакии, где пытались реализовать свою давнюю мечту — создание компактных моделей ЭВМ для использования в военной сфере. Но в стране, в которой они нашли укрытие от агентов ФБР, не было для этого материальных и интеллектуальных ресурсов. Обо всем этом они и рассказали во время обеда в пражском ресторане советскому разведчику А. Феклисову, которого знали еще по совместным операциям в США.

В Ленин граде им сразу дали лабораторию, небольшой штат сотрудников, выделили необходимые финансовые и материальные ресурсы и дали полную свободу. Американцы с энтузиазмом взялись за осуществление своей мечты. Их начинание поддержал научно-технический персонал лаборатории. Первая созданная этой командой ЭВМ была в сотни раз меньше по габаритам, чем существующие аналоги, и соответственно меньше потребляла электроэнергии и безотказно действовала. Коллектив лаборатории, руководимый А. Сарантом, не остановился на достигнутом и решил создать более миниатюрную модель.

Через пару лет слава и карьера А. Саранта достигли высшей точки. В его лаборатории (уже в Москве), подчиненной непосредственно министру А. И. Шокину, работало около 2000 сотрудников. Их труд хорошо оплачивался. Они впервые в СССР освоили выпуск транзисторов и интегральных схем (чипы), постоянно совершенствуя их производство.

В 1958 году лабораторию посетил сам Н. С. Хрущев. Во время визита Д. Барр и А. Сарант вручили руководителю государства Проект строительства Центра микроэлектроники. Через три дня документ был подписан. Однако из-за интриг А. Сарант так и не стал его директором. Его положение еще больше осложнилось, когда Н. С. Хрущев был отправлен на пенсию.

В 1974 году Барр и Сарант уехали из Москвы. А. Са,-рант возглавил новую лабораторию микроэлектроники во Владивостоке. Ему выделили около 1 миллиона долларов для закупки необходимого оборудования, что свидетельствовало о важности его новой работы. Д. Барр вернулся в Ленинград. Сначала он работал в закрытой лаборатории, а потом на заводе «Светлана», который специализировался на выпуске микроэлектроники.

А. Сарант умер 16 марта 1979 года в Москве, куда приехал на заседание физического отделения Академии наук СССР. Он баллотировался в члены-корреспонденты АН СССР, но избран не был. Его друг Д. Барр скончался в московской больнице 1 марта 1998 года[386].

В 70-е годы СССР снова столкнулся с серьезными трудностями при налаживании производства интегральных микросхем и микрокомпьютеров. Используя полупроводниковые приборы и иную технологию, купленную или украденную в Соединенных Штатах, удалось скопировать две модели компьютеров IBM-360 и IBM-370. Но для создания технической базы, позволяющей производить перспективные виды вооружения, начиненные микроэлектроникой, Советский Союз должен был наладить массовое изготовление собственных полупроводниковых устройств, надежных и эффективных.

Перед органами внешней разведки была поставлена грандиозная задача: заполучить все виды новейшего американского оборудования и технологий, необходимых для создания на советской территории современного завода по производству интегральных микросхем и микрокомпьютеров — копию аналогичного американского предприятия[387].

До 1980 года Советский Союз закупил в Соединенных Штатах, Западной Германии и Японии сотни тонн силиконовых руд, необходимых при производстве микросхем для компьютеров третьего поколения. Когда КОКОМ (подробнее об этой международной организации рассказано в главе 13) ввел эмбарго на экспорт руды из стран Западной Европы, США и Канады в Восточную Европу, то ничего не изменилось. СССР продолжал получать этот стратегический минерал через сложнейшую сеть компаний-посредников[388].

По мнению американского эксперта по компьютерам Л. Бейкер из Лос-Аламоской национальной лаборатории, СССР смог закупить все, что было нужно для создания собственного производства современных полупроводниковых систем. Достаточно сказать, что Советскому Союзу удалось завезти к себе даже оборудование для герметичной упаковки микросхем. Завод, который оснастили всем этим оборудованием, хотя были и невелик, зато способен выдавать первоклассную продукцию.

Бейкер считала, что благодаря такой тщательно спланированной операции СССР предусмотрительно обеспечил себя всеми видами оборудования не в одном экземпляре, а в четырех. Следовательно, некоторое время Советскому Союзу можно было не беспокоиться о запчастях, и на случай, если бы какой-нибудь участок вышел из строя, нашлось бы чем его заменить. Вот такой завод полупроводниковой техники был «сделан в Америке, доставлен КГБ, смонтирован в СССР»[389].

С Л. Бейкер согласны и американские эксперты. Вот фрагмент аналитического отчета ЦРУ, подготовленного для Сената США:

«Западное оборудование и технологии сыграли очень важную, если не решающую роль в прогрессе советской микроэлектронной промышленности. Иными словами, этот процесс можно рассматривать как результат более чем десятилетней успешной деятельности по приобретению в странах Запада сотен единиц оборудования общей стоимостью несколько сотен миллионов долларов, ориентированного на военные нужды. Приобретение оборудования осуществлялось незаконными методами, в т. н. и тайно.

Указанная деятельность позволила Советам развивать производство микроэлектронной техники, которая представляет необходимую основу для удержания всей советской военной техники на передовом уровне в течение ближайших десятилетий. Приобретенное оборудование и технологические секреты в общей сложности достаточны для того, чтобы полностью покрыть советские потребности в высококачественной микроэлектронике военного назначения и на 50 процентов в микроэлектронике вообще»[390].

Из отчетов ВПК (более подробно об этой организации рассказано в главе 14) на начало 80-х годов видно, что 42% продукции советской электронной промышленности было создано с применением западных технологий. Например, наиболее совершенные на начало 80-х годов советские микропроцессоры КР5801К801 идентичны микропроцессорам 8080А, которые были разработаны американской компанией «Интел» и применялись в армии США[391].

Порой объем завозимых в СССР компьютерной техники и оборудования для ее производства был настолько значительным, что специально приходилось фрахтовать грузовое судно. Это были сложнейшие и крайне рискованные операции, в благополучном исходе которых участники не были уверены до того момента, пока судно не пришвартуется у своего причала[392].

По мнению О. Калугина, советская разведка могла бы гордиться двумя достижениями — добычей атомных секретов и развитием отечественной электронной промышленности и компьютерной техники[393]. На самом деле достижений было значительно больше, чем называет бывший генерал КГБ.

Дело в том, что в одном из исследований американских специалистов, датированном серединой 80-х годов, отмечался тот факт, что некоторые отрасли промышленности СССР зависят от западных технологий. Например, для химической промышленности этот показатель 25%, а автомобильной 57%. В обшей сложности все, что касается энергетики (бурение, транспортировка сырья и учет ресурсов), создается с использованием импортных западных технологий[394]. А все эти отрасли активно развивались.

Возьмем к примеру химию. Из Мексики поступала обширная информация по нефтяной сфере, из Великобритании по специализированным материалам — пластмассам, смазкам, покрытиям и каучукам для нужд авиационной промышленности. Из Франции и Израиля — секретные данные по твердым ракетным топливам, причем не только по разработкам ученых этих двух стран, но и американцев. Дело в том, что эти государства сами вели научно-техническую разведку в отношении других западных стран. И советские разведчики могли через агентуру знакомиться с полученными ими результатами[395].

В начале 60-х годов в Рио-де-Жанейро сотрудник советской внешней разведки познакомился на выставке с владельцем исследовательской компании, которая специализировалась на проведении изысканий в области нефтехимии. Отец этого человека был латышом, а он сам вместе с женой и дочерью в 1937 году был вывезен на границу с Финляндией, где ему предложили покинуть Советский Союз. Через какое-то время он перебрался в Латинскую Америку, начал свой бизнес, благополучно пережил войну и все эти годы считал СССР своей духовной Родиной. Он предложил свои услуги по добыче новейших технологий в сфере нефтехимии, тем более, что имел доступ к разработкам таких американских гигантов, как «Шелл» и «Стандарт ойл»[396].

Однажды в советское консульство в Токио зашел японец, одетый как бомж, но зато великолепно говоривший по-английски, и предложил купить у него за две тысячи долларов описание одного из процессов переработки нефти — платформинга. В качестве рекламы он продемонстрировал лист с кратким содержанием предлагаемого документа. Разведчик на свой страх и риск согласился с предложением странного посетителя. Он опасался двух вещей: провокации или подделки, хотя отдельные детали свидетельствовали о том, что ему предлагают действительно ценный товар. На вторую встречу, через сутки, посетитель пришел все в том же рваном плаще, зато в дорогих брюках и на ногах у него были черные начищенные до блеска лакированные ботинки. Бегло посмотрев документ покупатель молча вручил деньги. А через месяц из Центра пришла шифровка. В ней говорилось: «Полученные вами материалы внесли вклад в нефтяную промышленность своей новизной и экономией средств при создании аналогичного отечественного процесса платформинга»[397].

Бесценные материалы были приобретены по линии НТР по геологической тематике для отечественной нефтяной промышленности. За эти сведения советская сторона готова была платить валютой, причем не считаясь с расходами, но система эмбарго делала невозможным их получение легальным путем[398].

Другая проблема, которая успешна была решена с помощью НТР — производство сверхчистых материалов. Дело в том, что ни электроника, ни химия, ни, тем более, атомная энергетика не могут существовать без них. Как правило, получение такого вещества зависело от технологии очистки.

В середине 60-х годов специальные вещества для очистки — ионообменные смолы (амберлиты) находились в стадии эксперимента. Универсальных смол не было, их нет и сейчас, а были избирательные — для каждого материала своя. Поэтому советских химиков, интересовала любая информация по этой проблеме. Специалист одной из японских фирм передал информацию и образцы для атомной, химической и электронной промышленности[399].

Советская разведка также получила по линии НТР образцы ионообменных смол и подробную информацию об особенностях их производства от источника, имеющего доступ к секретам английской химической компании «Ай-си-ай»[400].

Осенью 1967 года в Советский Союз поступила очередная порция информации по ионообменным смолам для нужд строителей подводных лодок с атомными силовыми установками и производителей твердого ракетного топлива[401].

В области химии разведчики охотились не только за технологиями производства ионообменных смол, но и за сверхтонкими полимерными пленками повышенной прочности. Они применялись во многих отраслях промышленности как основа для фотопленок, для изготовления комплектующих изделий в электронике, для нужд космоса и военных. Отечественные специалисты работали в этой сфере, но что-то у них не ладилось. Так появилось задание ВПК для научно-технической разведки. Описание заказанной технологии и чертежи были приобретены у одной из японских компаний. При этом было нарушено сразу два требования — запрет КОКОМ на продажу этого оборудования в страны Восточной Европы и принцип самой компании — торговать только отдельными компонентами оборудования, а не всей технологической линией вместе с документацией и чертежами[402].

В 1961 году советская разведка начала активную охоту за технологией производства искусственного меха на тканевой основе. Она была чрезвычайна проста, однако отечественная промышленность испытывала определенные трудности. Искусственный мех производился двумя фирмами в США и одной в Канаде. Одна из них предложила закупить соответствующее оборудование и наладить свое собственное производство. В Советском Союзе отказались от такого предложения и направили все усилия на добычу рецепта клея, которым ворс крепится к ткани[403].

В 70—80-е годы во всем мире в сельском хозяйстве стали все шире применяться биостимуляторы. В 1981 году разведка получила достоверные данные об используемых на Западе типах биостимуляторов, способах их применения, эффективности, стоимости. Они были нужны для повышения плодородия почвы, силосования зеленой массы кукурузы, сохранения свежести силоса, обеспечения микробиологических реакций, предупреждения гнилостных процессов.

Поначалу информация о производстве биостимуляторов была неполной: нужны были образцы и описания технологических процессов на различных этапах производственного цикла. Задача была непростая, но и ее удалось решить.

Интерес отечественных специалистов к этой информации был огромным. Правда, прошло пять лет, прежде чем было дано добро на промышленное производство и применение отечественных биостимуляторов — долго изучали воздействие их на человека. А в стране, где были приобретены материалы, они успешно применялись в сельском хозяйстве и за это время уже появилось следующее поколение этих препаратов[404].

НТР пыталась помочь отечественным специалистам в разработке технологий производства специальных тканей для бронежилетов, костюмов пожарных, химиков и т. п. Подробная информация по этому вопросу начала поступать в середине 60-х годов[405], хотя проблема, связнная с производством специальной одежды для защиты от агрессивной внешней среды (радиоактивная пыль, огонь, кислоты и щелочи, влага и т. п.), не решена до сих пор. Чтобы производить ткань для такой одежды, необходима разработка специальных искусственных волокон. Без этих ноу-хау нельзя организовать собственное производство и придется ввозить ткань или готовые изделия из-за рубежа. Правда, решена проблема с разработкой и производством бронежилетов.

Отечественная медицина остро нуждалась в препаратах для лечения и предупреждения такого тяжелого и широко распространенного заболевания, как диабет. Покупка лицензии на производство инсулина вылилась бы в огромную сумму, равную одному миллиону долларов, а импорт лекарств обошелся бы еше дороже. Но главное даже ни в этом — не решалась сама проблема и сохранялась зависимость от зарубежных поставщиков. Научно-техническая разведка сумела добыть информацию, необходимую для производства инсулина, истратив на это всего-навсего 30 тысяч долларов[406].

В начале 80-х годов НТР обратила внимание на развитие за рубежом СПИДа. Понимая, что болезнь не признает государственных границ, руководство Управления «Т» ПГУ КГБ СССР проинформировало правительство СССР. К сожалению, разведчики столкнулись с определенным непониманием, поскольку тогда бытовало мнение, что в Советском Союзе нет социальных условий для такого заболевания и проблема якобы не актуальна. Правда, через несколько лет правительство приняло соответствующие постановления по этому вопросу[407].

Итальянский мотороллер «Веспа» въехал на отечественный рынок под названием «Вятка», благодаря разведке появились новые модели пылесосов, холодильников, бритв и других товаров народного потребления[408].

Усилиями советской нелегальной разведки еще за несколько лет до чернобыльской аварии был получен доступ к информационным материалам по проектированию, строительству и эксплуатации атомных станций. Удалось вывезти несколько чемоданов материалов по указанным проблемам. Разведчик был награжден орденом Красного Знамени.

Особый интерес представляла информация по обеспечению безопасности атомных станций. Эта часть информации советской разведки досталась труднее, с осложнениями, пришлось пойти на риск, и в результате разведчику-нелегалу пришлось спешно покинуть страну пребывания. Добытая информация получила во всех центральных организациях положительную оценку.

За все надо платить, в том числе и за безопасность. Гарантия полной безопасности обходится в 15% от ее стоимости. Решение простое — все опасные блоки, части станции сооружаются под землей, предусматриваются и другие меры предосторожности. Соответственно меняется конструкция и технология.

Несмотря на положительные оценки полученной информации, ее не собирались использовать в отечественной атомной промышленности. Тогда по своей инициативе разведка вышла на ряд ученых в некоторых отдаленных от центра областях для получения их оценки и заключения — все отзывы были только положительными.

Была организована встреча нелегала с небольшой группой советских специалистов, в ходе которой последние получили весьма квалифицированные разъяснения, однако в реализацию информация не пошла[409].

После первой неудачи внешняя разведка, по своей инициативе, продолжала заниматься проблемой безопасности атомных реакторов. Управление «Т» ПГУ КГБ обеспечивало информацией правительственную комиссию, координировавшую работы по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Уже 2 мая. 1986 то да оно направило своего представителя на место работы правительственной комиссии, поддерживая с ним прямую регулярную связь. В управление поступали вопросы научно-технического характера, относящиеся в основном к оценке происходящего в аварийном реакторе, прогнозам последствий, и его сотрудники оперативно находили в своих информационных банках или за рубежом ответы на эти вопросы и сообщали комиссии.

А в конце 80-х годов НТР передала в научные организации Украины, Беларуссии и Брянской области России большой объем информации, преимущественно по медико-биологическим аспектам последствий аварии, в частности таким, как радиоактивное заражение территорий, облучение людей и домашних животных[410].

Глава 12. МЕТОДЫ

За многовековую историю существования научно-технической разведки было выработано множество приемов кражи чужих технологий и секретов.

Сотрудники отечественной разведки крайне редко, даже уйдя в отставку, соглашаются рассказать об особенностях работы в сфере НТР. Исключение составил лишь атомный проект, но и его, в первую очередь, «раскручивали» историки и журналисты, а реальные участники тех событий были вынуждены опровергать или подтверждать отдельные факты.

А все же, как работал обычный офицер Управления «Т» ПГУ КГБ в 70-е годы за рубежом? В качестве типичного примера — фрагменты интервью бывшего сотрудника внешней разведки В. В. Галкина:

«Я работал в научно-технической разведке, и в мои обязанности входило выполнение задач по получению информации о разработке новых видов оружия в капиталистических странах. В первую очередь это касалось ядерного оружия и военно-космических разработок. Под „крышей“ Внешторга работал с 1976 по 1980 г. в Бельгии и с 1982 по 1986 г. в Португалии, неоднократно выезжал в кратковременные командировки в другие страны.

Кстати, в период работы Ю. В. Андропова на посту Генерального секретаря ЦК КПСС перед нашим подразделением ставились задачи по добыче информации хозяйственного значения. К примеру, добывалась информация о технологии выпечки хлеба, об изготовлении обуви и т. д. Но основной задачей, как я уже сказал, было получение конкретных данных о совершенно новых разработках систем вооружения противника.

— А каким образом зашифровывался наш агент в странах, входящих в блок НАТО, чтобы он не мог быть выявлен?

— Оперативный сотрудник, знающий агента, имеет доступ к его делу. Только он один знает все установочные данные на этого человека, его связи, вплоть до интимных, историю вербовки агента и мотивы сотрудничества с нами.

Круг лиц, знающих дело агента, расширяется только тогда, когда информация о нем передается в центр.

— А много ли сотрудников ПГУ знало о существовании такого важного агента, как Джон Блейк, полковника, работавшего в CIS в Великобритании, которому наши спецслужбы помогли в 1990 году бежать из лондонской тюрьмы, и в настоящее время живущего в России?

Людей, знавших установочное дело Блейка, наберется от силы человек тридцать.

Каждые два-три года идет смена нашего оперативного сотрудника, вступающего в контакт с источником информации. Ведь с Блейком начали сотрудничать в то время, когда он из себя еще ничего не представлял, не владел ценной информацией.

Сотрудники секретного архива КГБ имеют доступ ко всем делам, находящимся в нем, и они имеют неограниченные возможности по реализации всевозможной информации. Я столкнулся с тем, что в силу бюрократической системы, как в наших спецслужбах, так и у противника напрочь упрятать концы агентуры невозможно. Пример тому — история с Блейком.

Приведу пример и из своей работы с агентом, который из-за предательства нашего бывшего сотрудника до сих пор сидит за решеткой.

Когда мы только начинали работать с агентом, он был молодым человеком, преподавал в одном из ВУЗов той западной страны, где я работал. У него была перспективная специальность. Когда началась его разработка, то сразу было видно, что из него может получиться хороший агент. И действительно, через два года мы от него стали получать много ценной информации. Но, к сожалению, информация проходит через многие руки и, несмотря на то, что имеет самый высший гриф секретности и опечатана, прежде чем она попадет к руководителю, с ней познакомятся еще человек восемь, начиная с шифровальщика и письмоносца, заканчивая заместителями начальников отделов.

Когда пошла особо секретная информация от агента, мы договорились с Шебаршиным Леонидом Владимировичем, в то время руководителем ПГУ, о том, что пакет с документами поступает лично к нему, а от него — лично Галкину В.В. Я ее обрабатываю и, по необходимости, докладываю ему. С оперативной информацией я работал один, при моей должности и звании полковника ПГУ КГБ СССР уходило у меня на это 80% рабочего времени. Из всей документации, поступившей ко мне, я ножницами вырезал те данные, которые интересовали наше правительство и нужны были для обеспечения безопасности нашей страны.

На каждом месте, где были наклеены мои вырезки, я проставлял надпись: «Особой важности». После договоренности с заказчиком о реализации документации, комплект ее с сопроводительным письмом о вскрытии документов только по прибытии особо уполномоченного представителя отправлялся к потребителю. После этого я или мой сотрудник ехали туда же, так что все проходило через мои руки. На месте я работал с шестью специалистами, отобранными мной совместно с челябинским КГБ.

Руководил этими специалистами очень умный человек, недавно добровольно ушедший из жизни, потому что из-за общего развала в России ему нечем было платить сотрудникам за их работу.

— Владимир Владимирович, скажите, как удается разведке преодолевать внимание контрразведывательных служб в отношении агентов такого класса, как Эймссотрудник ЦРУ, много лет работавший на нашу страну и недавно разоблаченный ФБР США?

— Касаясь Эймса, я приведу Вам в пример мнение специалиста по производству детекторов лжи — полиграфов — из США.

В это время дело Эймса было у всех на слуху, и я спросил американца: «Неужели Эймса не пропускали через детектор лжи? Ведь во всех американских инструкциях записано, что сотрудники государственного департамента, ЦРУ, ФБР и так далее должны проходить через детектор лжи?»

На что Крис (так звали американца) мне ответил, что, конечно, Эймс, начальник русского отдела ЦРУ, без пяти минут заместитель директора ЦРУ, проходил через детек— . тор лжи. Но когда руководству ЦРУ доложили, что его расшифровка детектора лжи «попахивает красным оттенком», на специалистов «затопали ногами»: ведь и мысли не допускалось, что столь высокопоставленный чиновник как-то может быть связан с красными.

Исполнитель понял, что шеф им недоволен и повторил проверку Эймса на детекторе лжи, задавая ему при этом очень простые вопросы, как-то: «Наркотики употребляете?» — «Нет»; «С проститутками встречаетесь?» — «Нет»; «Дополнительные доходы имеете?» — «Нет». И когда расшифровка тестов легла на стол шефа ЦРУ, он был доволен — негатива нет.

Эймс выдал себя отчасти тем, что стал жить на средства, превышающие доходы от своей службы.

Агенты должны жить на те средства, которые имеют от своей непосредственной работы, а деньги, получаемые за агентурную работу, — хранить в швейцарском банке. Жаль, что эти наставления иногда не учитываются на практике. А талантливые агенты-индусы считают, что даже банковские счета могут просматриваться, поэтому они за свою работу всегда просили «камушки», поскольку они не обесцениваются.

— А каким образом осуществлялась оплата работы Ваших агентов за рубежом?

— Согласно важности задачи, поставленной перед технической разведкой Комитетом обороны, военно-промышленная комиссия находила в бюджете средства на ее решение. Я оценивал объем информации, который должен буду получить от агента, наши аналитики анализировали, будет ли эта информация адекватна задаче, поставленной перед нами. Из средств, выделенных на всю операцию, часть шла на оплату агенту.

Вот тот проект, над которым я работал, стоил 100 000 долларов, хотя заявку военно-промышленная комиссия открыла на более значительную сумму, чтобы финансировать деятельность разведки по этой теме.

Сам агент получал деньги после изучения информации, им поставленной и нами одобренной. Если это оказывалось не то, он денег не получал.

— Какими же путями шли деньги за рубеж?

— На мой взгляд, в 99 случаях из 100 оплата работы агента шла наличными. Это предпочитала и сама агентура, наличные ей легче было спрятать. Если деньги были большие, мы не рекомендовали агенту помещать их в швейцарский банк. Деньги по соответствующим дипломатическим каналам переводились наличными. А однажды я вез их на себе.

До перестройки был единый КГБ, и мы свободно по служебной записке проходили таможенные посты в международном аэропорту Шереметьево, с любым ценным грузом меня провожали до самолета. Тогда же, когда мне нужно было срочно встретиться со своим источником, за рубежом, КГБ уже не имел прежних льгот, и таможню я спокойно не прошел бы.

Была зима, и я под одеждой облепил всего себя купюрами по 20 долларов, а было их несколько десятков тысяч. Почему по 20? Да потому, что за рубежом расплачиваются мелкими купюрами. Это наши «новые русские» швыряются стодолларовыми купюрами, а там на такого человека сразу же обратили бы внимание, и он вызвал бы подозрение у соответствующих органов.

Так вот, облепленный долларами я контрабандно пересекал границу, иначе деньги по обычным дипломатическим каналам не успевали дойти в ту страну, где я должен был встречаться со своим источником.

Деньги старались передавать при личных встречах. Естественно, что этим встречам должна была быть обеспечена безопасность.

Я вспоминаю один случай бесконтактной тайниковой связи с агентом, который произошел с уже покойным Георгием Алексеевичем Лифинцевым, очень профессиональным разведчиком, впоследствии руководителем факультета Краснознаменного института КГБ.

Лифинцев был связан с делом Гюнтера Гийома и попался на том, что лез на дерево в тайник, расположенный в дупле этого дерева, и в это время немцы его засняли. Можете представить себе, что это было. Дипломат лезет на дерево в какое-то дупло и что-то из него достает, а в это время его снимают на фотопленку. Его арестовывают, выдворяют из страны пребывания на Родину. Вот Вам и бесконтактная связь. А кто из разведчиков решится бросить 100 000 долларов под какой-нибудь камень для агента? Да никто. И те, кто работал за идею, как «кембриджская пятерка», своим агентам в ЦРУ деньги передавали сами»[411].

А вот мнение полковника службы внешней разведки В. Б. Барковского, более полувека проработавшего в отечественной научно-технической разведке. Хотя сказанное им скорее относится к середине 40-х годов — времени «охоты за атомными секретами», но все это применительно и к более поздним годам.

«Мы всегда пристально наблюдаем за теми, кого называем „вербовочным контингентом“. То есть кругом лиц, среди которых разведка может подобрать помощников. Понятно, изучаем вербовочный контингент среди ученого мира и вывод тверд. Чем выше место ученого в научной иерархии, тем труднее к нему вербовочный подход. Боги науки, а среди них раньше встречалось немало ле-вонастроенных либералов, могли симпатизировать СССР, интересоваться нами и вроде идти на сближение. Но, как правило, контакты ограничивались праздной болтовней. Великие очень ревностно относились к собственному положению: не дай Бог чем-то себя запятнать. От уже попавших в область секретных исследований и знающих цену своей деятельности никакой отдачи ожидать нельзя. Мотив самосохранения у ведущих развит гораздо сильнее мотива сотрудничества. Берегут себя даже чисто психологически, а через это не перешагнуть. Поэтому мы старались выявить людей, работающих вместе с ними, около них и близких нам по духу, идее. Найти таких, на которых реально можно было бы положиться. Может быть, в науке они и не хватали звезд с неба. Однако вся агентура, с которой сотрудничали, была совсем недалеко от высших сфер. Легитимно знала все, что происходит в области ее деятельности, непосредственно участвовала в исследованиях — теоретических и прикладных, наиболее важных и значительных. Только была немножко, на определенном уровне, ниже выдающихся светил»[412].

На самом деле отечественная разведка активно использовала все средства для добычи чужих секретов. Начиная от создания специализированных компаний и заканчивая переправкой иностранных специалистов за «железный занавес». Подробности многих операций продолжают храниться под грифом «совершенно секретно» и в наши дни. Ниже будет рассказано о трех акциях, которые демонстрируют разнообразие используемых методов.

В 1961 году во Франции советская разведка организовала инженерную фирму, назначив ее директором французского подданного. Компания на протяжении 14 лет выполняла государственные оборонные заказы, пока местная контрразведка не обнаружила, что это была всего лишь «крыша», которую русские использовали для добычи информации о натовских военных системах раннего оповещения, а также о французских военных и гражданских секретах[413].

В конце 60-х годов в Канаде работало небольшое информационно-аналитическое бюро. Оно консультировало в области передовых достижений науки и техники в атомной, электронной, авиационной, космической, судостроительной, металлургической и химической промышленности. В его задачу входила подготовка обширных обзоров, естественно, за вознаграждение, которое каждый раз оговаривалось отдельно. Главным коньком бюро было обоснование— тенденций развития на стыке отраслей науки и техники той или иной области знаний, причем свои аргументы оно дополняло конкретными документами, которые не всегда носили открытый характер. Бюро имело свои источники информации и часто прибегало к приемам промышленного шпионажа. Его услугами иногда пользовалась советская разведка[414].

А в 30-е годы в США издавался журнал под странным названием «Амеразия». Большинство из его двух тысяч подписчиков даже не подозревали, что одним из инициаторов и духовных вдохновителей этого издания был Советский Союз. Его тематика — освещение политической, экономической и военной ситуации на Дальнем Востоке — была интересна не только немногочисленным американцам, но, в первую очередь, руководству СССР. Неслучайно в том регионе работала группа Р. Зорге. До того как попасть в Японию, он несколько лет прожил в Китае. Операции советской разведки в 30-е годы в том регионе — тема для отдельной книги.

В отличие от других аналогичных изданий, свои выводы авторы «Амеразии» основывали на секретных документах, которые они легально получали из армии, ВМФ, Управления стратегической разведки (УСР — предшественник ЦРУ), Госдепартамента, Бюро военной информации, администрации международных экономических связей — фактически из всех учреждений федерального правительства США и его вооруженных сил, имевших отношение к жизненно важной или секретной информации.

Может быть, это дело не попало бы на страницы данной книги, если бы не два важных обстоятельства, которые позволяют утверждать, что сотрудники редакции «Амеразии» эпизодически участвовали в операциях, проводимых научно-технической разведкой. Хотя, предупредим сразу, пока никто не подтвердил и не опровергнул эту версию.

Во-первых, среди множества секретных документов, которые изъяли представители американской разведки во время незаконного обыска в офисе редакции, были материалы, посвященные «А»-бомбе. Поясним, что речь идет об атомной бомбе. Конечно, это не материалы из Лос-Аламоса (научно-технический ядерный центр США во время Второй мировой войны) с ее технологическим описанием. Скорее всего, документы касались вопросов применения. В любом случае, они представляли интерес для советской разведки.

Вот что по этому поводу рассказал руководивший обыском начальник отдела расследований УСР Ф. Биляски, выступая перед сенатской комиссией. «Третий документ, который я помню, но не настолько, насколько хотелось бы, имел отношение к новой бомбе.., которая в то время, мне показалось, была просто новой пушкой или орудием. Я уверен в этом, но помню, документ был помечен „А-бомба“ или просто большой буквой „А“ в кавычках с каждой стороны, и там не говорилось „атомная“… Я не знаю, был ли это отчет о ходе работ, или о плане работ, или что-то еще… Мне показалось, что речь шла просто о бомбе, об А-бомбе, в отличие от В-бомбы или С-бомбы».

Скорее всего, там были и другие материалы, за которыми охотились сотрудники отечественной НТР, но они мало интересовали тех, кто проводил расследование.

Во-вторых, большинство поставщиков секретных документов и информаторов были коммунистами или теми, кто симпатизировал Советскому Союзу. Шла Вторая мировая война, СССР и США были союзниками, до XX съезда КПСС было еще далеко. И сотрудники различных учреждений могли поставлять не только информацию политического, военного и экономического, но и научно-технического характера. Мотивация в этом случае — «помочь Советскому Союзу восстановить разрушенную войной промышленность».

Впервые американские спецслужбы на журнал «Аме-разия» обратили внимание только в феврале 1945 года. Тогда один из аналитиков УСР случайно обнаружил в свежем номере журнала фрагменты своего сверхсекретного обзора. В результате расследования выяснилось, что кто-то изъял этот документ из архива УСР.

Тогда решили собрать более полную информацию об «Амеразии». Выяснилось множество интересных и труднообъяснимых фактов. Например, все сотрудники редакции были трудоголиками и работали круглыми сутками. Чем иначе можно объяснить тот факт, что на протяжении ночи в окнах редакции всегда горел свет.

Может быть, на трудовые подвиги своих сотрудников вдохновлял редактор Ф.Яффе. Он сотрудничал со множеством изданий коммунистической направленности и регулярно посещал советское посольство. Его подчиненные тоже придерживались левых взглядов и очень любили проводить время в Институте тихоокеанских исследований (ИТО). Об этом учреждении будет рассказано чуть позже. Отметим лишь, что число советских агентов в этом институте превышало все допустимые пределы. Там даже было двое советских разведчиков-нелегалов — супруги М. и Г. Грэнич.

Все это заставило руководство УСР устно санкционировать тайный обыск в редакции «Амеразии». Ждать благоприятного момента пришлось несколько дней. И только 11 марта 1945 года команда, состоящая в основном из бывших сотрудников ФБР, проникла в офис. Внутри их ожидало множество сюрпризов.

И не только огромное количество секретных документов, которые лежали везде, но и высокопроизводительная фотолаборатория. Ее мощности позволяли оперативно обрабатывать весь объем конфиденциальных материалов, который поступал регулярно. Собственно необходимостью выполнения этой работы и объяснялись ночные трудовые вахты сотрудников редакции.

Руководивший «налетом» начальник отдела расследований УСР Ф. Биляски сунул в левый карман пиджака полтора десятка документов. Позднее он объяснил, что без такого трофея ему бы не поверило начальство, а исчезновение документов сотрудники «Амеразии» обнаружили не раньше, чем через неделю.

В середине марта 1945 года майор ФБР Гурнел возглавил команду из 75 агентов. Группа занялась расследованием деятельности журнала «Амеразия». Всего по делу проходило шесть человек. Всем им инкриминировалось нарушение закона о шпионаже. А в июне информация о расследовании попала на страницы американских газет[415]. Для того, чтобы понять дальнейшие события, связанные с этим журналом, нужно немного рассказать об атмосфере середины 40-х годов. Для большинства американцев Советский Союз был страной, вынесшей основную тяжесть борьбы с фашистской Германией. Тогда СССР и США были союзниками. «Холодная война» началась чуть позднее. Для советской разведки период во время Второй мировой войны был относительно благоприятен.

Поэтому в прессе началась активная компания в защиту сотрудников журнала «Амеразия». В ней участвовали не только коммунистические газеты, но и респектабельные издания деловой направленности. И дело начало разваливаться еще не дойдя до суда. Защита использовала все. Начиная от многочисленных процессуальных нарушений в ходе ведения предварительного следствия и заканчивая воздействием на судей через многочисленные публикации в газетах. Все закончилось тем, что сотрудникам «Амеразии» пришлось заплатить всего лишь штраф за хранение секретных документов в ненадлежащем месте. На этом инцидент был исчерпан[416].

Выше уже упоминался Институт тихоокеанских исследований. Неважно, какую роль он играл в США в сфере проведения исследований Дальневосточного региона, хотя занимал ключевые позиции в этой области. Не столь уж интересно (в контексте данной книги) подробно рассматривать влияние института на американскую политику в этом регионе, хотя она во многом формировалась на основе его предложений и рекомендаций. Даже факты сотрудничества служащих этого научного учреждения с советской разведкой и снабжения Москвы информацией политического, военного и экономического характера тоже не так интересны, хотя поток конфиденциальных данных был огромным.

Интересен же этот Институт в качестве одного из феноменов, как например сеть «рабкоров» в 30-е годы во Франции (об этом написано в главах 2, 3). Речь идет об использовании коммунистов и тех, кто разделяет их взгляды в интересах отечественной научно-технической разведки.

По мнению американского журналиста Р. де Толедано, «это был мир, где на государственные дела, на правительство, на благотворительные фонды и пожертвования смотрели через другой конец телескопа. За импозантным фасадом внушительной репутации, благородных научных целей и профессорского величия и титулов скрывалась толпа коммунистов, либералов и оппортунистов.

ИТО был своего рода гостиной — настоящей, респектабельной гостиной на Парк-авеню, но сидели в ней шпионы и облапошенные ими простофили…

…Крупные куши, отстегиваемые фондами Рокфеллера и Карнеги, помогали «сохранить плюш на креслах», которыми был набит ИТО. Представители американского национального корпоративного богатства делились с ними частью заработков — чеками и репутацией. Это те самые упрямые и наивные люди, искренне верившие, что отличительными признаками коммуниста должны быть мятые брюки, немытые волосы и восточноевропейский акцент»[417].

Среди тех, кто был связан с ИТО, Толедано называет, например, Г. Уайта — помощника министра финансов США г. Моргентау (автора плана послевоенного расчленения и децентрализации Германии) и «члена двух советских шпионских групп, нашедшего способ передавать высшие военные секреты, для чего договорился с секретарем Моргентау о взаимном регулярном обмене документами по армии, разведке, ВМФ и прочее».

Бывший бригадный генерал Красной Армии А. Бармин не только подтвердил сказанное журналистом, но и развил эту тему, выступая на слушаниях сенатской комиссии конгресса США: «Конечно, у нас бывает иногда то, что мы называем „крышей“. Институт был специально создан для достижения узких военных целей. Это была фальшивка, не более, чем финт, подделка. Вместо нее мог какой-нибудь экспортно-импортный бизнес или какой-либо магазин, или туристическая фирма, которые были устроены как место для встреч или собраний и в качестве предлога для законного жительства в районе.

Что до института, то здесь был, конечно, план другого рода. Это была организация, которая существовала и была основана, чтобы идеально подходить не только для какой-то одной страны, но для всего Тихоокеанского региона в целом. Эта «крыша» могла позволить им обеспечивать передвижение их людей, что открыло огромные возможности для разведывательной деятельности. Так что это была не специально созданная конструкция, но такая, что должна была проникать всюду и занимать ключевые места в государственных учреждениях.

Что до вопроса передвижения людей, должно было быть достаточно сотрудников, которые могли бы докладывать о своих наблюдениях военной сети и спокойно работать внутри организаций для сбора информации, вербовки агентов и прочего»[418].

А иногда разведчик-нелегал просто устраивался работать в крупную западную компанию.

Правда, порой происходили анекдотичные ситуации. Например, одного такого нелегала в составе делегации отправили в Москву подписывать важный контракт. Ему повезло, что он не был коренным москвичом и поэтому не встречал на каждом шагу своих знакомых, хотя риск все равно существовал. Сложнее всего было, по его признанию, делать вид на самих переговорах, вечером в театре и во время прогулок по городу, что он не понимает ни слова по-русски. Еще труднее было удерживаться от желания поправить переводчика, когда тот совершал ошибки.

Через много лет ему, чтобы доставить удовольствие, дали почитать донесения коллег по КГБ — сотрудников 7-го управления («наружка») о его поведении в ту памятную московскую поездку. И даже эти профессионалы с 10— 15-летним стажем работы не смогли распознать в нем соотечественника. И все это время опекали его как обычного иностранца[419].

Один из источников ценной информации — открытая печать. Если говорить о военно-технической сфере, то здесь советскую разведку порой интересовали не сами данные, попавшие на страницы газет, журналов и книг, а люди, их разгласившие. В первую очередь речь шла о военных обозревателях и журналистах. Предполагалось, что некоторых из них можно завербовать. Если это удавалось, то такой агент мог использовать свои связи в военном ведомстве для сбора конфиденциальной информации. Тем более, что его профессиональное повышенное любопытство обычно не вызывало особых подозрений у контрразведки. Охоту за кандидатами «рыцари плаща и кинжала» из социалистических стран вели планомерно и настойчиво.

Например, в Японии сотрудники военной разведки очень любили посещать военный отдел, расположенный на третьем этаже токийского книжного магазина «Марудзэн». Обычно они скупали все экземпляры выставленной на прилавке заинтересовавшей их книги. Объяснение такой «жадности» было простым. Жесткая конкуренция среди сотрудников ГРУ, КГБ и представителей внешней разведки стран Варшавского договора. Кто первый нашел кандидата, тот и пытается его завербовать. Даже если резидент решит, что с агентом будет работать другой офицер, то кандидат будет засчитан первому[420].

Подбирали будущих агентов и среди студентов старших курсов различных университетов и вузов. Их пытались завербовать в процессе учебы, а потом пристроить в научное учреждение или компанию, которые интересовали советскую разведку. Иногда просто определялась отрасль, где желательно работать агенту. Понятно, что студент в процессе учебы крайне редко проверяется контрразведкой. Поэтому установить контакт на этом этапе его жизненного пути значительно безопаснее и проще, чем в тот момент, когда он уже работает в оборонной промышленности.

Типичная вербовка выглядела примерно так. Сначала знакомство. Затем установление дружеских отношений. Просьба написать некий реферат по определенной теме для публикации в одном из советских научных журналов. Понятно, что советская разведка не узнает, скорее всего, из него ничего нового. Затем студента попросят подготовить обзор для ТАСС, который распространяется среди руководителей страны и поэтому считается секретным. Постепенно он привыкнет регулярно информировать своих новых «друзей» и просьба сообщить конфиденциальную информацию уже не удивит его и не спровоцирует на нежелательные действия, например, на обращение в контрразведку. Скорее всего, он выполнит просьбу советской разведки[421].

Часто практиковались поездки сотрудников подразделений научно-технической разведки за рубеж в составе различных делегаций. Согласно заранее разработанной легенде им приходилось играть роль молодых ученых. Для этого нужно было заранее определить для себя гражданский вуз, который он якобы закончил и постараться избежать случайной встречи с преподавателем из этого инстатута. Хотя это удавалось не всегда. Вот тогда приходилось импровизировать и сочинять, почему профессор не помнит своего «дипломника»[422].

Назвать точное число советских специалистов, которые занимались добычей иностранных технологий «в поле» (непосредственная работа с агентурой), невозможно. Дело в том, что у КГБ были свои «добровольные» помощники как в самом Советском Союзе, так и за рубежом. Говорить о том, что все они регулярно писали доносы на сотрудников посольств и консульств — не совсем корректно. Этим занимались люди, «работающие» на сотрудников линии «К» (контрразведка). А вот те, кто был «прикреплен» к офицерам КГБ, работающим по линии политической или научно-технической разведки, должны были сообщать то, что интересовало их кураторов[423]. Использование «чистых» (не кадровых сотрудников спецслужб, по аналогии с дипломатами) специалистов начали практиковать еще в середине 20-х годов. Успехи, которых смогли достичь эти люди, — впечатляют.

Этот феномен, когда вместо кадровых разведчиков (их просто не было в нужном количестве) в середине 20-х годов начали использовать дилетантов — советских инженеров и иностранных специалистов-коммунистов (их некому и некогда было учить элементарным навыкам оперативно-агентурной работы) для сбора секретной информации научно-технического и военно-технического характера, мало освещен в отечественной и зарубежной литературе.

Можно говорить о формировании «ведомственного» промышленного шпионажа. Поясним, о чем идет речь. В длительные командировки (от полугода до года) выезжали руководители различных производств, которые сами создавали с нуля. Поэтому они были заинтересованы в развитии своих детищ. А двигаться вперед можно было только взяв самое лучшее на Западе. Сделать им это было очень просто — почти все были профессионалами с многолетним стажем, высшим техническим образованием и т. п. Поэтому даже простая прогулка по цехам могла дать им массу полезной и актуальной информации. К этому следует добавить революционный фанатизм. А это не только стремление сделать все для достижения поставленной цели, но и использование любых методов добычи секретной информации. Например, не только шпионаж, который многими считался, да и считается аморальным, но и обычные кражи[424].

Иногда участие обычных советских граждан в «охоте» за чужими тайнами становилось причиной курьезных ситуаций. В 1958 году произошел первый официальный обмен студенческими делегациями между СССР и США. Согласно этому проекту каждая из стран направляла на 6-месячную стажировку группу из 50 человек. Понятно, что в состав советской команды попали только молодые сотрудники КГБ (17 офицеров), ГРУ и те, кого рекомендовал ЦК КПСС. Среди тех, кто поехал в США, были О. Калугин (подробнее о нем рассказано в главе 15) и сотрудник американского отдела ПГУ КГБ О. Брыкин.

Однажды на студенческой вечеринке О. Брыкин познакомился с сыном директора завода по производству ракет, который располагался в сотне миль от Бостона. Его новый приятель через какое-то время пригласил Брыкина к себе домой и там познакомил офицера КГБ со своим отцом. Отец организовал для них экскурсию на свой завод. В течение нескольких часов они ходили по цехам. Проблема была в том, что гость не имел специальной технической подготовки и поэтому результаты его визита были не очень впечатляющими. Но даже отсутствие инженерного образования не помешало коллегам из ГРУ в течение нескольких часов беседовать с ним, заставляя вспоминать максимальное количество деталей[425].

Правда, во времена «холодной войны» в операциях отечественной научно-технической разведки обычно участвовали профессионалы. Ведь иногда выполнение задания требовало максимальной импровизации и оперативной фантазии. Например, в середине 60-х годов в Японию для демонстрации собственным военнослужащим американцы привезли космический корабль, на котором совершил полет человек. Его решено было демонстрировать на одной из военных баз. Двое сотрудников НТР получили задание провести визуальный осмотр этого космического аппарата и, по возможности, сфотографировать его.

Для реализации своего плана они выбрали конец рабочей недели — вечер пятницы. Подъехав к воротам базы, один из них грубо потребовал у японских служащих (а советским разведчикам повезло, что ее охраняли гражданские лица), чтобы тот побыстрее открыл ворота. Свое требование он мотивировал желанием «побыстрее смочить горло в баре». Охранник, воспитанный в духе уважения к иностранцам, торопливо поднял шлагбаум. Вторая фраза звучала как вопрос. Визитер поинтересовался, где находится космический «пузырь». Вахтер терпеливо объяснил, как проехать к нужному ангару и предупредил, что через двадцать минут «выставка» закроется — конец рабочего дня.

Гости подъехали к нужному строению, смело вошли в него и увидели двух морских пехотинцев, которые охраняли ценный экспонат. Пока один из гостей фотографировал его (было отснято 72 кадра), другой залез внутрь. Через десять минут они покинули базу. Позднее выяснилось, что это было первое описание космического корабля, которое попало в Советский Союз. Хотя чуть позднее один из участников экскурсии сумел в одном из японских университетов получить подробное техническое описание этого агрегата[426].

Другой случай. В одном из канадских университетов проводились исследования на тему возможности увеличения скорости подводной лодки за счет скорости изменения ламинарных течений. Эта информация очень интересовала наших военных. Офицер НТР вышел на автора реферата, попросил его помочь в получении копии этой секретной брошюры. Он представился коллегой из ФРГ и пообещал в обмен прислать «свою» работу на эту тему. Автор подумал и сказал, что единственное место, где можно ознакомиться с этим материалом — Национальный исследовательский центр Канады. И его друг из этого центра может сделать для него копию с реферата. На следующий день, когда офицер КГБ переступил порог кабинета приятеля ученого, он увидел бывшего военного, который с подозрением смотрел на визитера. Ксерокопия документа была приготовлена заранее. Стараясь говорить как можно меньше, разведчик выдавал себя за скандинава, но его английский язык был со славянским акцентом, он поспешил побыстрее покинуть опасную зону. Даже если бы хозяин кабинета заподозрил неладное после ухода гостя, то ничего предпринять уже не смог бы. Через несколько дней у разведчика заканчивался срок командировки и он благополучно выехал на родину[427].

Иногда использовались приемы, «позаимствованные» из мира криминала. Например, в середине 60-х годов была произведена выемка (а проще — кража) с помощью агента — крупного международного вора — большого числа служебных документов из сейфа одной французской компании, работавшей по контракту с министерством обороны Франции в области высоких технологий[428].

Однако больше всего возможностей для добычи конфиденциальной информации научно-технического характера предоставляют всевозможные выставки. Такие мероприятия очень любят сотрудники НТР, промышленные шпионы, конкуренты, маркетологи и многие другие специалисты по добыче чужих секретов.

«Выставка — это поле битвы для ГРУ. Выставка — это поле, с которого ГРУ собирает обильный урожай. За последние полвека на нашей крошечной планете не было ни одной выставки, которую не посетило бы ГРУ.

Выставка — это место, где собираются специалисты. Выставка — это клуб фанатиков. А фанатику нужен слушатель. Фанатику нужен кто-то, кто бы кивал головой и слушал его бред. Для того они и устраивают выставки. Тот, кто слушает фанатика, кто поддакивает ему, тот — друг. Тому фанатик верит. Верь мне, фанатик. У меня работа такая, чтобы мне кто-то поверил. Я как ласковый паучок. Поверь мне: не выпутаешься.

Для ГРУ любая выставка интересна. Выставка цветов, военной электроники, танков, котов, сельскохозяйственной техники. Одна из самых успешных вербовок ГРУ была сделана на выставке китайских золотых рыбок. Кто на такую выставку ходит? У кого денег много. Кто связан с миром финансов, большой политикой, большим бизнесом. На такую выставку ходят графы и маркизы, министры и их секретарши. Всякие, конечно, люди на выставки ходят, но ведь выбирать надо.

Выставка — это место, где очень легко завязывать контакты, где можно заговорить с кем хочешь, не взирая на ранг»[429].

На самом деле выставка — Эльдорадо или Клондайк для промышленных шпионов. И неважно, работают ли они на иностранное государство или на конкурента. Дело в том, что любая выставка — это кошмар для служб безопасности компаний-экспонентов.

Начнем с тех, кто стоит у стендов. Обычно кроме стендистов и сотрудников отдела продаж там можно встретить технических специалистов. А эта категория сотрудников, в отличие от первых двух, отличается повышенной словоохотливостью. Если с ними правильно общаться. И что значительно хуже для Службы безопасности, они знают про демонстрируемое оборудование то, что считается коммерческой или государственной тайной. И в пылу дискуссии они могут сообщить лишнее.

Другая проблема, но это уже актуально для контрразведки, — на выставке легче установить первичный контакт, например с руководителем небольшой компании. Ведь секретное оборудование для нужд военных разрабатывают не только крупные корпорации, но средние и мелкие фирмы. А с ними легче договориться о продаже нескольких экземпляров Советскому Союзу, в обход эмбарго КОКОМ. Им ведь нужно где-то сбывать свою продукцию. А крупную партию СССР по обычной цене не купит. Даже если захочет. Кто ему позволит? А тайно продав один экземпляр можно хорошо заработать. Причем наличными. А значит, можно сэкономить на выплате налогов. Кто узнает о сделке?

Даже если компании нечего продать, то она может выступить в роли посредника, переправляя тайно высокотехнологическое оборудование. Тоже хороший бизнес.

Еще одна причина любви «охотников за чужими тайнами» различных выставок — огромное количество рекламных материалов, которые общедоступны. На отдельных выставках улов измерялся огромными картонными коробками. На их сортировку уходили недели, зато не привлекая внимания, можно получить максимум информации по определенному вопросу.

Технология работы на международной выставке за рубежом однотипна для любой добывающей организации. В день открытия никто не работает. Церемония открытия, посещение официальных делегаций — повышенная концентрация сотрудников охраны. Единственное — это беглый осмотр площадки. Определение стендов, которые надо посетить.

Основная работа начинается на второй день. Сотрудники советской разведки предпочитали действовать совместно с представителями ВПК и заинтересованных ведомств. Дело в том, что только специалист сможет определить необходимость и ценность того или иного экспоната, тем более малоизвестных небольших компаний.

Сама процедура проста. Сначала специалисты дают экспертное заключение, ну а дальше в игру вступает сам разведчик, а остальные «гости» из Советского Союза отходят на безопасное расстояние. Его задача установить доверительные отношения с нужным человеком и решить все проблемы или с его вербовкой, или с доставкой изделия в СССР. С одной стороны, при такой схеме исключается вероятность двух подходов к одному человеку. С другой стороны, если произойдет ЧП (например, арест), то задержан будет один разведчик. И тогда его постарается освободить кто-нибудь из старших дипломатов (посол или консул), который тоже находится на выставке и страхует всю команду.

Разительно отличались от зарубежных международные выставки, которые проходили в Советском Союзе. Во-первых, были задействованы сотрудники других управлений КГБ. Хотя разведчики там и встречались, но в значительно меньшем количестве. И во-вторых, была своя специфика.

Вот как работали сотрудники 7-го управления КГБ («наружка») в 1959 году, когда в московском парке Сокольники проходила Национальная выставка США. Перед началом ее работы «наружники» получили задание добыть блок из системы цветного телевидения, которого в СССР не было. И бригада целыми днями жадно глядела через стеклянные стенки на этот блок. Каждый вечер агрегат демонтировали и под охраной трех морских пехотинцев отвозили на ночь в американское посольство, а утром возвращали на место. Поэтому так и не удалось выполнить это задание.

Зато добыли что-то из инструментов — на это тоже был чей-то заказ. Например, устройство для сшивания пластмассовых строительных деталей, похожее на большую электродрель или маленький отбойный молоток.

Другой объект повышенного интереса — книги. Сначала их листали специалисты, а потом сотрудники «наружки» воровали со стендов нужные экземпляры. Каждый вечер трофеев набиралось не менее двух чемоданов[430].

Занимались изъятием на выставках не только сотрудники спецслужб, но и обслуживающий персонал. О достоверности описанных ниже событий судить трудно, но такая история вполне могла произойти.

Бывший советский инженер, эмигрировавший в США, был представлен в соответствующем комитете сената США под именем А. Арков, где сообщил: «Я знаком с человеком, который в Москве был принят на должность охранника на время проведения международной выставки: это определило весь его дальнейший жизненный путь. Сотрудничая с КГБ, он использовал свое положение охранника, чтобы украсть несколько узлов самого совершенного оборудования, и был за это щедро вознагражден. Человек малоинтеллигентный, он получил возможность защитить диссертацию, и ему была присуждена ученая степень, после чего его сделали заведующим отделом в научно-исследовательском институте, хотя объективно — по своим способностям, знаниям и опыту, — он никак не подходил для такой должности».

Пораженные сенаторы, несколько раз переспрашивали, думая, что ослышались, действительно ли ученую степень и завидную должность в СССР можно получить в качестве вознаграждения за кражу. Арков подтвердил: «Да, это так»[431].

Приемы «секс-шантажа», т. е. когда жертве подставляют потенциального партнера для секса, а потом этим шантажируют, советской НТР использовались крайне редко. Существует две основные причины, по которым шантаж почти не применялся.

Во-первых, объект должен находиться на территории одной из восточноевропейских стран. Это связано с техническими и юридическими аспектами: нужно оборудовать гостиничный номер необходимой фото— и видеоаппаратурой или обеспечить появление в нужный момент либо разгневанного «мужа», либо представителей правоохранительных органов. С правовой точки зрения, крайне рискованно проводить такие мероприятия на территории страны — потенциального противника. Скорее всего, в случае срыва операции, это закончится громким дипломатическим скандалом. Проблема в том, что «секретоносителям» крайне неохотно разрешали ездить за «железный занавес». Поэтому количество специалистов, посещавших СССР, было крайне невелико.

Во-вторых, шантаж — не самое удачный прием вербовки. Большинство иностранных граждан, попав в такую ситуацию, постараются доложить о случившемся куда следует. Если это произойдет, то контрразведка противника может начать свою операцию с целью дезинформации. При этом в передаваемые агентом материалы будут внесены искажения, а это создаст серьезные проблемы у отечественных специалистов. Поэтому лучше вербовать на идейной или материальной основе.

В качестве примера типичная история на эту тему. В конце 60-х годов СССР посетил французский инженер Ф. Латуру. Он трудился в государственной компании, которая занималась разработкой систем наведения ракет.

Вечером в Ленинграде он познакомился с красивой девушкой по имени Таня, с которой и провел бурную ночь в гостиничном номере. На следующий день с ним встретились двое сотрудников КГБ и сообщили, что Татьяна — жена старшего офицера советской армии и что Латуру обвиняется в шпионаже. Заодно ему показали компрометирующие фотографии, сделанные ночью в номере. Инженер оказался несговорчивым, и его отправили в одиночную камеру СИЗО, где он провел трое суток. А потом согласился сообщить все о системах помехозащищенности ракет.

Когда Ф. Латуру вернулся в Париж, то сразу же сообщил во французскую контрразведку о попытке его завербовать[432].

Глава 13. АКТИВНЫЕ МЕРОПРИЯТИЯ В СФЕРЕ НТР

Один из методов научно-технической разведки — добыча образцов механизмов, узлов, приборов, готовых изделий или оборудования для их производства. В страну они обычно ввозились в качестве военных трофеев или контрабандно. Этим занимались не только сотрудники советской внешней разведки, но и многочисленные иностранные бизнесмены. Для них это был выгодный бизнес.

На Западе считается, что активный ввоз запрещенной к экспорту техники Советский Союз практиковал только в период «холодной войны». Хотя реально этот процесс начался значительно раньше. И достижения 30-х годов поражают своим размахом.

Уже в 1924 году главный инженер Московского объединения фабрик электроламп (МОФЭЛ) Коган был командирован в США для закупки через Амторг полуавтоматических ламповых машин. В них Советское государство остро нуждалось. Ведь для демонстрации достижений электрификации необходимо было оборудование для производства обычных лампочек.

В связи с негласным эмбарго на торговлю с Советским Союзом миссия была на грани провала. Никто не хотел продавать. А зря. Коган через группу мелких компаний закупил оборудование, затем его тайно доставили в СССР, ну а дальше отечественные Кулибины его разобрали, изучили и скопировали. Вот так реализовывался ленинский план ГОЭРЛО[433].

Другой пример. В апреле 1930 года из США под видом сельскохозяйственного трактора был тайно вывезен танк ТЗ знаменитого американского конструктора Дж. У. Кристи, намного опередившего свое время. При транспортировке пришлось снять с боевой машины башню, и, разумеется, вооружение. Активное участие в этой операции научно-технической разведки приняли сотрудники «Амторга»[434].

Летом 1935 года было проведено совещание начальников управлений Наркомата обороны и командующих войсками военных округов. После выступления одного из докладчиков — начальника Автобронетанкового управления И. А. Халепского — Сталин спросил у оратора о достижениях Запада в сфере танкостроения. В частности он упомянул про немецкий танк Х-111, о котором ему несколько месяцев назад доложила разведка, и попросил подробнее рассказать об отличии этой машины от отечественной модели БТ.

Выступивший не располагал такими данными. Тогда вопрос был адресован руководителям военной разведки, присутствующим на совещании. Начальник Разведуправ-ления тоже не смог ничего доложить, а его заместитель А. X. Артузов пообещал добыть образец Т-111. Свою уверенность в успешной реализации этой авантюры он объяснил тем, что на Западе все можно купить. Даже секретный образец танка.

Через два месяца обещанная модель была доставлена на один из подмосковных полигонов. Советские конструкторы не нашли в новом образце ничего интересного для себя, кроме пушки[435].

Разведчик-нелегал А. О. Эйнгорн для выполнения заданий Центра неоднократно выезжал из США в Китай и Японию. Целью поездок была организация импорта американских военных товаров в Японию и доставка их затем в СССР. Для этого в США была создана специальная фирма, президентом которой стал американский коммерсант А. Хаммер[436].

Хаммер первым превратил контрабанду отдельных образцов в выгодный бизнес. Кроме этого он участвовал в финансировании агентов советской разведки. Однажды он выплатил гонорар некоему Дж. Монессу, официально оформив его, как оплату за поставку оборудования[437].

ФБР вело постоянную оперативную разработку А. Хам-мера и членов его семьи еще с середины 20-х годов, но ничего не смогло доказать. Аналогичную работу в 70-е годы проводила внешняя контрразведка ЦРУ, но также ничего не смогла доказать[438].

В 1949 году был создан Международный координационный комитет по экспортному контролю (КОКОМ) со штаб-квартирой в Париже. В него вошли США, страны НАТО, кроме Испании и Исландии, а также Япония. Организация стала контрольной инстанцией стран Запада по всем вопросам легального и нелегального экспорта технологий.

Главная его задача — предотвращение экспорта военных устройств и новейших высоких технологий в соцстра-ны. В секретных, обязательных для всех стран — членов КОКОМ списках эмбарго были перечислены все существенные в военном отношении технологии, и эти списки регулярно обновлялись с учетом стремительного научно-технического прогресса. В таких же списках-соглашениях определена совместная стратегия поддержания эмбарго.

Заседания КОКОМ были абсолютно секретными, и французское правительство ничего о них не сообщало. Но поскольку отсутствовала юридическая база для обеспечения решений этого комитета, национальные власти обычно рассматривали нарушение правил КОКОМ как малозначимые проступки. Поэтому эмбарго нарушалось во всех государствах — участниках КОКОМ.

По оценкам западных спецслужб, в период между 1976 и 1986 годами за «железный занавес» через подставные фирмы ушло около 900 тысяч технологических документов и более 75 тысяч образцов и деталей конструкторских разработок, совокупная ценность которых превысила в десять раз затраченные на их приобретение суммы.

Согласно сведениям ЦРУ, в контрабанде особенно широко использовалась в качестве международного «шлюза» технологий территория ФРГ.

По данным западных спецслужб, около 60% раскрытых случаев запрещенной передачи технологий из Западной Европы в страны Восточноевропейского блока (причем груз был снабжен поддельными фрахтовыми документами и накладными) приходилось на долю закупщиков и агентов ГДР.

В 1980 году началась операция «Экзодус», которая должна была блокировать каналы нелегального экспорта в страны Варшавского блока. Уже в первые годы удалось перехватить более 2300 фрахтовых грузов, а всего за шесть лет было предотвращено около 11 500 поставок запрещенных к вывозу изделий на общую сумму 900 миллионов долларов[439].

По утверждению западных экспертов, более 300 предприятий в трех десятках стран специализировались на импорте в Советский Союз иностранных секретных технологий и оборудования. При этом бизнес считался сверхприбыльным. И дело не только в сумме услуг за посредничество, порой превышающих 50%, но и в том, что с этих доходов не нужно было платить налоги. Деньги поступали наличными или переводились на номерные счета в швейцарских банках.

Около 15% задач, фигурировавших в годовом разведывательном плане ВПК (подробнее об этом документе и самой организации рассказано в главе 14), выполнялось за счет официальных торговых сделок, заключавшихся между государствами или советскими учреждениями и западными фирмами[440].

Среди тех, кто занимался ввозом в СССР оборудования, запрещенного к экспорту КОКОМ, был норвежский бизнесмен, представитель компании-производителя машин для переработки полимерных материалов. Он «специализировался» на добыче оборудования, необходимого в сфере строительства подводных лодок, и авиационной тематике.

Например, он добыл ноу-хау пенистого полимера с заданными ячейками пенопласта. Описание занимало 15 страниц машинописного текста и стоило 25 тысяч долларов. Полученный с помощью этой технологии материал использовали для защиты топливных баков военных вертолетов. Другой его трофей — квадратный метр специального покрытия для корпусов подводных лодок. Его применение делало субмарины невидимыми для локаторов[441].

В 1961 году ГРУ через шведского коммерсанта удалось закупить в США целую лабораторию по изготовлению микромодулей. Отправлять ее из Швеции пришлось по частям в Финляндию, а оттуда в Советский Союз. Операция продолжалась несколько месяцев и закончилась успехом.

По оценке специалистов, добытое ГРУ оборудование сэкономило одному из московских научно-исследовательских институтов 1,5—2 миллиона рублей. Сотрудник резидентуры, проведший эту операцию, был награжден орденом Красной Звезды. А это говорит о многом, учитывая большую скупость тогдашнего руководства на поощрения[442].

Германский мультимиллионер Р. Мюллер из Естербурга с 1973 по 1983 год занимал лидирующие позиции на рынке нелегального экспорта. И только угроза ареста заставила его перебраться за «железный занавес»[443]. Он исчез в октябре 1983 года в Южной Африке, преследуемый Интерполом и сотрудниками американской, шведской, западногерманской, швейцарской и французской контрразведок. После его бегства, в течение нескольких лет, сотрудники этих ведомств пытались разобраться в деятельности 60 компаний Мюллера, которые были разбросаны по всему миру[444].

Бизнесмен Я. Кельмер организовал в 1972 году в Израиле компанию «ДЕК Электронике». Первой его сделкой была отправка в Советский Союз высокочастотного осциллографа американского производства, который мог использоваться при испытании ядерного и лазерного оружия и другого военного снаряжения.

После этой операции компанию пришлось переименовать в «Де Вими Тест Лаб» и зарегистрировать ее в Канаде. И бизнес пошел в гору. Сначала в СССР попала установка для получения арсенида галлия, который используется в микроволновых приемопередающих устройствах. Затем у фирмы «Джи-си-эй» в Бедфорде (США) была приобретена за несколько сотен тысяч долларов одна из самых совершенных в мире фотокопировальных установок для получения микросхем на полупроводниковых кристалликах. А за 40 тысяч удалось купить автомат для проверки контактных точек на полупроводниковых пластинах[445].

К дортмундскому инженеру В. Бруххаузену на международной выставке «Электроника-1974», которая проходила в Мюнхене, подошли двое советских граждан. После непродолжительной беседы они предложили бизнесмену заняться экспортом различного высокотехнологического оборудования в Советский Союз. Они пообещали хорошо платить за каждое устройство. И они сдержали свое слово. Он действительно заработал более 40 миллионов марок, причем большая часть этой суммы не облагалась налогами (деньги переводились на счет в швейцарском банке) и 15 лет тюрьмы[446].

С октября 1974 года в США начала активно действовать группа компаний под условным названием «Калифорнийская технологическая корпорация» (КТК). Она специализировалась на закупке и переправке за «железный занавес» запрещенных к экспорту в социалистические страны приборов и оборудования. Среди ее достижений добыча подводного локатора (сонара) и запчастей к нему. Кроме этого, в 1978 году в ее послужном списке значилось оборудование «Ай-би-эм», «Радио корпорейшн оф Америка», «Хьюлетт-Паккард», «Тектроник» и «Вариан».

Американские власти заинтересовались ее деятельностью только в 1979 году. В ходе начатого расследования выяснилась масса интересных фактов. Например, что в КТК работают всего лишь три человека и она не имеет собственного имущества. Ее руководил В. Бруххаузен, его помощник и директор филиала А. Малюта (Т. Метц) имел единственного сотрудника — молодую немку С. Титтель. При этом все трое были весьма обеспеченными людьми.

Было доказано их участие более чем в 300 эпизодах вывоза оборудования, запрещенного к экспорту в страны СЭВ. Его суммарная стоимость оценивалась более чем в 10,5 миллиона долларов.

Малюта и Титтель были арестованы 19 августа 1981 года. Суд приговорил его к пяти годам тюрьмы и 60 тысячам долларов штрафа. А она получила два года тюрьмы и оштрафована на 25 тысяч долларов[447].

Американский эксперт по компьютерам Л. Бейкер заявила: «С помощью Бруххаузена и его сети Советскому Союзу удалось получить весь необходимый материал и все запчасти для строительства современного завода по производству микропроцессоров в промышленном объеме. Эти микросхемы служат основой всех военных вооруженных систем. Например, микропроцессорных сигнализаторов радаров, с помощью которых можно обнаруживать и сбивать крылатые ракеты. Во многих случаях Бруххаузен поставлял приборы наведения и связи, которые были сконструированы, построены и пущены в ход по военным спецификациям»[448].

А вот другая история, из жизни советской военной разведки. 26 августа 1966 года Й. Линовски посетил советское посольство в Риме. Он поведал принявшему его сотруднику ГРУ, работавшему под дипломатической «крышей», что фирма его друга, западногерманского предпринимателя М. Раммингера, обладая обширными связями в деловых кругах западных стран, может организовать поставку в СССР любых образцов промышленных изделий и новейших технологий, включая и те, что подпадают под запрет КОКОМ. Действительно, указанная инженерно-строительная компания «Манфред Раммингер и К°» была основана в 1960 году, но из-за резкого сокращения количества заказов искала новые рынки сбыта. На свое предложение Линовски получил уклончивый ответ — посольство такими делами не занимается, но все его предложения будут переданы в Москву.

В Центре, внимательно изучив сообщение из Рима, провели необходимую проверку и приняли решение установить с Раммингером личный контакт. Для этого его решили пригласить в Москву. В римскую резидентуру ГРУ была направлена телеграмма, где, в частности, говорилось:

«Ряд внешнеторговых объединений МВТ… хотели бы в спокойной обстановке обсудить с владельцем фирмы в деталях практическую реализацию предложений… Исходя из этого руководство МВТ приглашает Манфреда Раммингера в Москву на деловые переговоры. В качестве легального предлога… можно использовать международный аукцион породистых верховых лошадей, проведение которого запланировано на 1—3 апреля с. г. Помните, что… Линовски не должен получить не малейшего намека на то, что он имеет дело с представителями советской разведки».

Данная встреча состоялась в конце марта в Москве, где М. Раммингер встретился с представителями ГРУ. Затем он уехал обратно в ФРГ. А 11 ноября 1966 года он привез в СССР два ящика, где лежала разобранная новейшая сверхсекретная американская ракета класса «воздух — воздух» «Сайвиндер». Он вместе с Линовски и летчиком ВВС ФРГ В. Кноппе просто украл ее со склада военно-воздушной базы в Нейбурге.

Вот как он это сумел реализовать.

«Поздним вечером 23 октября в густом тумане мы подкатили гидравлический подъемник почти вплотную к забору аэродрома. С его помощью я перенес на территорию аэродрома Линовски и Кноппе, а потом переправил тележку на резиновым ходу. Ну а там Линовски пустил в ход свои инструменты. Проделав дыру в заборе, они проникли в запретную зону. Кноппе сумел отключить сигнализацию. Линовски открыл двери склада. Вынесли ракету на руках за пределы зоны и вернулись, чтобы закрыть на замок двери склада и включить сигнализацию. Потом, погрузив ракету на тележку, подкатили ее к забору, за которым я дожидался их. В два приема — сначала тележка с ракетой, а затем Кноппе с Линовски — все было сделано. Кноппе и Линовски отогнали подъемник на пустующую строительную площадку в километре от аэродрома. Там погрузили ракету в заранее арендованный грузовик. Кноппе отправился в свое офицерское общежитие. Линовски на грузовике, а я на своей машине взяли курс на Крефельд». Гонорар троицы составил 92 тысячи марок и 8 500 долларов.

В марте 1968 года Раммингер привез в Москву подробное техническое описание новейшей модели аэронавигационной платформы, разработанной западногерманской компанией «Флюггерстверк» и американской «Телдакс».

А 8 мая 1968 года в одной из газет ФРГ появилась сенсационная статья «Украденные приборы». В ней говорилось:

«Спустя несколько часов после официального окончания седьмой немецкой аэронавигационной выставки в Ганновере-Лангенхасене неизвестные воры похитили два навигационных прибора новейшей конструкции стоимостью более 60 тысяч марок.., инерциальную платформу ТНП-601 размером с пишущую машинку и приводной индикатор с комплектующими деталями».

В Москву Раммингер прилетел 19 июля, привезя в личном багаже похищенную платформу. Договорился о новой встрече, но не смог на нее попасть — арестовали за кражу ракеты.

Суд, состоявшийся в сентябре 1970 года, признал подозреваемых в государственной измене, шпионаже и краже и приговорил Раммингера и Линовски к четырем годам, а Кноппе — к трем годам и трем месяцам тюремного заключения[449].

Иногда разработчики сами продавали свою продукцию за «железный занавес». Вот типичная история времен «холодной войны».

Американский изобретатель У. Спор создал в мастерской, размещенной в собственном гараже, лазерный отражатель. Его «зеркала» охотно покупали Лос-Аламосская национальная лаборатория (занималась исследованиями в области ядерной энергии), Лаборатория военно-морских вооружений и другие солидные учреждения США.

В 1975 году через посредника из Западной Германии В. Вебера он предложил свою продукцию Советскому Союзу. Там с радостью приняли его предложение. Конвейер работал до октября 1976 года, пока министерство торговли США не отказало предпринимателю в выдаче экспортной лицензии. И тогда он начал переправлять свой товар через Швейцарию. Это продолжалось до марта 1978 года, когда министерство торговли и таможенная служба начали совместное расследование. Его результатом стало вынесение Федеральным жюри 12 декабря 1980 года приговора У. Спору и его жене. Его приговорили к шести месяцам тюрьмы, а ее к пяти годам условно. Оба должны были сверх того отработать 500 часов на общественных работах. На их фирму был наложен штраф в размере 100 тысяч долларов[450].

Другой американский изобретатель поставлял Советскому Союзу приемные устройства, используемые в новейшей навигационной системе ВМС США «Омега». Благодаря им советские подводные лодки могли в считанные секунды точно определить свое местоположение в Мировом океане[451].

Заниматься контрабандой приходилось не только зарубежным бизнесменам, но и советским разведчикам. Чаще всего они просто «ошибались» при заполнении таможенной декларации или давали «взятку». Поясним, о чем идет речь.

Один из лидеров в сфере волоконной оптики американская компания «Даург крон» в начале 70-х годов объявила о создании световода длинной 10 метров. Им сразу же заинтересовались советские военные и заказали образец такого кабеля. Сфера его применения — подводные лодки.

Сотрудник НТР в Канаде заказал его по почте, указав в графе «область применения» — «медицина». При получении его на таможне он заплатил максимальный (40%) налог и тем самым избежал проверки по спискам КОКОМ. Дело в том, что в этом документе было более 100 тысяч позиций изделий и технологий, запрещенных к экспорту в страны Восточной Европы, и оптоволоконные кабели там точно присутствовали. Чуть позднее удалось получить таким же способом образец длинной 17 метров[452].

Однажды одному из отечественных учреждений срочно потребовались два газоанализатора. Эти приборы позволяют улавливать частицы отдельных веществ, например фтористых соединений. Офицер ПГУ КГБ приехал в канадский филиал американской компании «Алкан» и приобрел за наличный расчет два таких устройства. Конечно сотрудники в офисе были удивленны столь странным поступком посетителя. Ведь обычно оборудование приобреталось по безналичному расчету. При этом по незнанию или специально они не стали требовать у клиента документов. Дело в том, что оборудование такого класса было запрещено к экспорту в страны Восточной Европы. Выйдя из здания, он погрузил добычу в автомобиль и доставил покупку в консульство. А через неделю советский теплоход «Пушкин» доставил ценный груз из Монреаля в Ленинград[453]. Скорее всего, канадская таможня так и не узнала о факте незаконного вывоза оборудования в СССР.

А военные заказали образец напалма, который американцы использовали во Вьетнаме. Это студнеобразное вещество, в состав которого входили гели, углеводороды (бензин или бензоид) и инициирующие вещества — алюминиевые соли органических кислот, которые и зажигали «адскую смесь».

Сотрудник НТР, который работал под «крышей» Внешхимимпорта, сначала установил фирмы, поставлявшие отдельные компоненты напалма в армию США. Затем он посетил их офисы. Благодаря дружеским связям с руководителями и специалистами этих компаний особых проблем при закупке образцов не возникло, хотя отдельные вещества формально были запрещены к экспорту в страны Восточной Европы.

Вот как, например, он приобрел порцию алюминиевого порошка, который в каталоге был помечен звездочкой (особые условия продажи). Сначала зашел в кабинет к вице-президенту и поговорил с ним о перспективах торговли с СССР, а потом попросил помочь с ознакомлением и закупкой отдельных образцов. Подразумевалось, что через несколько месяцев после закупки пробной партии будет заключен контракт на большую партию продукции. Для решения всех технических вопросов руководитель направил его к своему подчиненному, приказав тому ни в чем не отказывать посетителю.

Визитер, ссылаясь на устное согласие шефа собеседника, сначала попросил подробно рассказать об алюминиевом порошке, а потом попросил продать порцию этого вещества. Сотрудник компании не стал звонить руководителю и узнавать разрешил ли вице-президент продавать товар, который закупает армия США, представителю Советского Союза — главного противника Америки. В результате порошок, как и остальные компоненты, попал к нашим военным[454].

Разведчик-нелегал М. Федоров во время зарубежной командировки в деловом клубе познакомился с представителем крупнейшего в Европе концерна цветной металлургии «Хандельсметалл». Во время беседы случайно выяснилось, что бизнесмену нужно сбыть сталелитейные изделия, в частности проволоку особо тонкой прокатной стали высокого качества. Он обронил такую фразу: «Вы знаете, за „железным занавесом“ такую сталь у меня с руками оторвут. Там она вот как нужна». Собеседники высказали сомнение в возможности подобной сделки, ведь в то время существовал запрет на торговлю с Востоком. На это замечание бизнесмен с явным пренебрежением к препонам добавил, что знает, как обойти запрет, лишь бы нашелся подходящий покупатель.

Во время ближайшего сеанса связи в Москву ушла телеграмма:

«Центру.

В клубе коммерсантов познакомился с крупным бизнесменом, желающим вступить в деловой контакт со странами соцлагеря с целью продажи сталелитейных изделий. Способ доставки предполагается под флагом третьей страны.

Сеп».

Москва живо и заинтересованно откликнулась на это предложение:

«Сепу.

Ваша информация представляет интерес. Через окружение коммерсанта соберите на него характеризующие данные, его адрес и телефон офиса. В личный контакт с ним по данному вопросу не вступайте.

Центр».

В течение месяца разведчик не спеша и осторожно действовал через своих друзей в клубе коммерсантов, и его усилия увенчались успехом. М. Федоров получил исчерпывающую информацию о бизнесмене и передал эти сведения в Москву. Много позже, уже после окончания зарубежной командировки, коллеги сообщили, что с предпринимателем установили контакт и наладили обоюдовыгодное конфиденциальное сотрудничество[455].

Оценить размах контрабанды невозможно. Однако о ее масштабах можно судить по такому факту. С октября 1981 по январь 1983 года таможенная служба США произвела 1051 конфискацию запрещенных к экспорту стратегических материалов и оборудования, которые тайно пытались вывезти из страны. Большая часть этой контрабанды, включая объекты, относящиеся к новейшим технологиям, предназначалась для стран Восточной Европы[456].


Еще один источник поступления оборудования — военные трофеи.

Начиная с апреля 1945 года в советской оккупационной зоне Германии работали многочисленные команды специалистов из различных советских наркоматов. Их основная цель — сбор сохранившейся документации и образцов. В Советском Союзе координировал их деятельность заместитель наркома НКВД СССР, видный строитель и организатор А. П. Завенягин (впоследствии заместитель председателя Совета Министров СССР).

В этой акции активное участие принимали и сотрудники советской разведки, которыми руководил полковник А. Коротков — руководитель резидентуры ПГУ в советской зоне оккупации Германии. Во время поисков они часто использовали еще довоенные данные. А вот с агентурой было плохо: часть ее была арестована гестапо, часть погибла или пропала без вести во время войны[457].

В 1946 году изучением научно-технических достижений Германии занимались высококвалифицированные специалисты из 52 министерств. По состоянию на 1 декабря 1945 года их насчитывалось 9 323 человека. Правда, к 1 августа 1946 года их число сократилось до 5076 человек. Они организовали более 200 технических бюро, в которых было занято около 8 тысяч специалистов и 11 тысяч рабочих, и около 50 экспериментальных цехов и лабораторий. В итоге их работы в соответствующие советские министерства было направлено свыше 3 тысяч законченных научно-технических работ, опытных образцов двигателей, приборов, металлорежущих станков, электромашин, мотоциклов и др. Многое из доставленного демонстрировалось на Выставке германской техники, устроенной в Москве[458].

Контроль и руководство основной группой советских научно-технических организаций осуществлялся уполномоченным Особого комитета, состоящего из технического отдела и ученого совета. Однако руководство комитета считало, что должный контроль над немецкими исследованиями из-за недостатка высококвалифицированных специачистов отсутствовал в то время. Руководители советских предприятий и научно-исследовательских учреждений неохотно отпускали своих специалистов, считая их командировку в Германию напрасной тратой времени.

Между тем, прибывшая в июне 1946 года в Берлин группа советских ученых и инженеров энергично взялась за работу: Перед ними были поставлены следующие задачи:

— изучение достижений немецкой науки и техники, которые можно будет использовать для народного хозяйства СССР;

— привлечение и использование немецких специалистов и ученых для разработки новейших проблем науки и техники, а также доработка работ, начатых ранее, но прерванных после капитуляции Германии;

— контроль за работой научно-исследовательских институтов, конструкторских бюро, технических обществ, лабораторий и отдельных специалистов с целью недопущения возрождения военного потенциала;

— решение вопросов, связанных с развитием изобретательства. Их решение началось в августе 1946 года.

За год деятельности в Берлине советскими органами науки и техники была проделана следующая работа:

— привлечен ряд немецких специалистов для решения отдельных важных научно-технических проблем (профессор математики Рорберт, специалист по твердым сплавам Улькан и др.). За 1946—1947 годы только бюро науки и техники в Берлине осуществило 16 разработок научных проблем, результаты которых были переданы советским научно-исследовательским организациям;

— взято на учет 71 научно-техническое бюро.

В берлинском районе Далем до капитуляции находилась секретная лаборатория, работавшая над расщеплением атомного ядра. Там, в центре атомных исследований работал доктор О. Г. Хан — виднейший ученый-атомщик, ученик М. Планка. Многие его сотрудники оказались в руках советских властей и были вывезены в Москву. В частности, под руководством П.Л.Капицы работали профессора Герц и Арден[459].

О результатах их работы (авиационная, атомная и ракетная тематика) уже было рассказано ранее. Кроме поисков документов и специалистов, они подбирали необходимое оборудование. Однако для реализации добытых технологий требовалась соответствующая производственная база. А как раз ее в Советском Союзе и не было. Во-первых, поступление нового оборудования из Германии прекратилось в июне 1941 года, но немецкая промышленность, несмотря на войну, все эти годы активно развивалась. Во-вторых, существовавшие станки были изношены в результате сверхнагрузок, либо уничтожены (бомбежки, эвакуация, оккупация и т. п.). В-третьих, началось восстановление народного хозяйства. Многочисленным заводам и фабрикам срочно требовалось оборудование, а его в СССР не могли производить из-за отсутствия необходимых производственных мощностей. Поэтому его срочно ввозили из-за рубежа.

Например, в мае 1945 года началось строительство крупнейшего в Сибири химического комбината. Он располагался у впадения в Ангару реки Китой. Все оборудование для него было вывезено из Германии. Сначала этот объект именовался «Китайский исправительно-трудовой лагерь» (в переписке он фигурировал как п/я ВМ-16), а с 1951 года получил статус города и имя Ангарск. В 1955 году химический комбинат был пущен. Десять лет — уникальный срок для возведения такого гигантского объекта[460].

Оценить эффективность такого способа строительства, даже спустя полвека, сложно. Мнения специалистов расходятся. Одни утверждают, что оборудование до места назначения доходило разбитым, его бросали и оно постепенно ржавело и разрушалось. Обычная российская бесхозяйственность. Поэтому и было решение организовать производство непосредственно на территории Восточной Германии, которая контролировалась советскими войсками.

Сторонники другой версии утверждают обратное. Вывезенное оборудование быстро монтировали, но из-за отсутствия квалифицированных кадров и невозможности их быстрой подготовки, оно простаивало.

В марте 1946 года состоялось специальное совещание, на котором присутствовали маршал Жуков, специалисты из советской военной администрации и делегации из ряда министерств, а также представители восточногерманских деловых кругов. На этом совещании рассматривались «трудности советской репатриационной программы» и говорили об ускорении выпуска подъемных кранов, без которых н