Book: Сердце меча



Сердце меча

Ольга Чигиринская

Сердце меча

Космическая опера

С благодарностью посвящается А. Немировскому

Также сердечно благодарю Ирму, Густава и Кэтрин Кинн.

Терпение — это сердце меча,

Ждущего в ножнах

До последней секунды.

Сёго Танака

Глава 1

Шхуна-бриг «Паломник»

— Вы уверены, миледи?

Капитан Террао никогда и ни в чем не был уверен. Такая уж у него была должность — начальник личной охраны. «Все подвергай сомнению» — мог бы он написать на своем гербе, если бы имел герб.

— Скажите, Мартин, «Леонид» может дать бой хотя бы двум штурмовикам Брюса? — улыбнулась леди Констанс Ван Вальден.

— Я бы не рассчитывал, миледи.

— Тогда мне мое решение кажется вполне разумным. Капитан Хару — надежный пилот, и в его верности я не сомневаюсь. Если секретность не будет нарушена, мы спокойно пересечем сектор Кентавра и достигнем Санта-Клары.

— Да, миледи.

— Чего же тогда вы опасаетесь?

— «Паломник» — левиафаннер, сударыня. И капитан Хару, при всей его верности — капитан левиафаннера[1]. Это отчаянные люди, леди Констанс. Они совершают прыжки в неисследованные сектора, в Темные Зоны. Они охотятся на антизверей, каждый из которых способен аннигилировать тяжелый крейсер, станцию или даже планету. Многие говорят, что они безумны. Капитан Хару лоялен, я не сомневаюсь — но кто поручится за его здравый рассудок?

— Он показался мне вполне здравомыслящим человеком. Не менее здравомыслящим, чем представители иных ремесел, связанных с непосредственной опасностью для жизни. Например, телохранители, готовые даже на то, чтобы прикрыть хозяина собой…

— Туше, миледи, — на угольно-черном лице капитана Террао сверкнула улыбка. — И все-таки позвольте мне и Серому Отряду лететь с вами, раз уж вы отправляете «Леонида» пустым. На недоукомплектованном экипажем левиафаннере хватит места для одного отделения.

Леди Ван Вальден покачала головой.

— Хорошо, позвольте лететь мне. Хотя бы мне одному! Поверьте, ваша и Джека жизнь намного важнее, чем поимка этого треклятого шпиона Брюсов.

Леди Констанс бросила взгляд из окна вниз, на морской берег. В поместье «Палмейра» все наружные окна выходили к морю, и в большинстве домов на Ика-а-Мауи тоже. На розовом коралловом песке возились Бет, ее приемная дочь и Джек, ее родной сын, и время от времени ветер доносил со стороны устричных плантаций песни ама.

— Я все обдумала, Мартин. Непосредственно на борту «Паломника» мне ничто не может угрожать. А то, что может угрожать самому «Паломнику», Серый Отряд отразить неспособен. Но вот что вы действительно можете — это отвлечь внимание шпиона на «Леонид» и заставить его раскрыться. Если Брюс нападет в открытую на судно доминиона Ван Вальденов, и факт нападения удастся доказать в имперском суде, это будет большой победой.

— А если некто неизвестный распылит в дальнем пространстве некий левиафаннер, чем это будет?

— Катастрофой. Это будет означать, что на Мауи орудует не шпион, а предатель, причем из самого ближнего круга. Из тех троих, кто знает о моем плане отправиться на «Паломнике». Иными словами, это либо леди Мэйо, либо господин Деландо, на которого я хочу оставить ни много ни мало — эту планету, либо… — леди Констанс улыбнулась, — либо вы, Мартин. Кому вы отводите эту роль?

— Капитан Хару не в списке?

— Он не знает, кого повезет. Мы договорились только о четырех пассажирах до Санта-Клары.

Мартин Террао на секунду сжал губы.

— Мои люди должны проверить команду, — сказал он.


* * *


Постоянная команда левиафаннера «Паломник» состояла из шести человек — точнее, пяти человек и одного шеэда[2], но к Майлзу Кристи все так привыкли, что почти не обращали внимания на то, что он шеэд. Забыть об этом было, конечно, нельзя, но относиться к нему по-свойски — можно.

Подозревать шеэда было трудно даже капитану Террао, даже с учетом того, что прошлое шеэда — а оно у шеэдов порой подлинней и побогаче, чем у иных народов Земли — терялось во мраке. В файлах документов, зарегистрированных в порту Тепе-Хану, были зафиксированы только последние пятнадцать лет его жизни — начиная с шестого года Войны, когда капитан Хару в бытность свою крестоносцем бежал вместе с ним из вавилонского плена. После этого Майлз Кристи — как его звали на самом деле, знал он один — принес капитану Хару аудда, шедайинскую присягу личного вассалитета, и сделался тем самым аудрайном капитана Хару. Насколько знал капитан Террао, разорвать эти отношения могла только смерть одного из их участников. С самой войны Майлз всюду следовал за капитаном Хару и теперь был его пилотом и правой рукой.

Сам капитан Эдвард Хару был кристально чист. В его жизни не было ни белых, ни черных пятен: уроженец Тир-нан-Ог, от рождения подданный Дилана Мак-Интайра, отца леди Констанс, охотник на левиафанов с двадцати лет, шкипер — с тридцати четырех, он в тридцать шесть женился на Маргарет Бейнс, которая до того ходила в его экипаже бортинженером и суперкарго, через год у него появился сын. Дальше его жизнь до самой войны продолжала оставаться жизнью рядового шкипера-левиафаннера. А на третьем году войны погиб его единственный сын, принявший крест вместе с лордом Диланом — и тогда капитан Хару и его жена тоже приняли крест, а «Паломник» из левиафаннера стал легковооруженным разведчиком. В этом качестве корабль пробыл все восемь оставшихся лет Войны[3], по окончании которой снова стал тем, чем был прежде — охотником за антизверями. Его постоянный экипаж сложился именно тогда и пребывал в этом составе — за одним исключением — до тех пор, пока два года назад Маргарет Хару не умерла.

Джезекия Болтон, уроженец Санта-Клара, и Вальдемар Аникст с Новой Рутении были завербованы капитаном Хару на первой же послевоенной охоте, и с тех пор не покидали экипажа. Жизнь Вальдемара Аникста до «Паломника» прослеживалась легко — он служил в имперской армии и прошел путь от рядового младшего техника до инженера двигательных систем. Во время войны получил тяжелый высокочастотный ожог и был уволен по здоровью.

Болтон оставил свой след в сети Имперской Безопасности: во время войны попадал под подозрение в связи с хевронской контрабандой. Однако в составе экипажа «Паломника» он находился уже шесть лет. Для левиафаннера это немалый срок. Среди охотников часто находят приют те, кто не в ладах с законом: кочуя с борта на борт, легко заметать следы. Но человек, скрывающийся от суда и следствия, не станет торчать на одном судне шесть лет, как бы там ни было хорошо.

«Новой кровью» в экипаже был Ричард Суна, младший матрос и пилот-стажер. С этим мальчиком тоже было все ясно: он поступил учеником пилота два года назад из сиротской школы братьев-михаилитов, его короткий жизненный путь был прям и понятен как траектория пули в невесомости. Некоторые вопросы мог вызвать необычайно ранний возраст, в котором мальчика приняли учеником — тринадцать лет вместо принятых в цеху шестнадцати — но тут оказалось, что он принят по личной протекции леди Констанс.

А вот Рэндалла Дрю, взятого на место умершей мистресс Хару, капитан Террао начал бы подозревать в первую очередь… если бы это имело смысл. Дрю ходил бортинженером на десятке кораблей разных типов, и нигде не оставался надолго. Логика подсказывала, что причиной тому — скверный характер или плохое исполнение своих обязанностей, скорее всего — первое, так как со своих предыдущих кораблей Дрю уходил по собственному желанию. Да, если кто-то подозрителен, то именно он. Но, с другой стороны, появление Дрю на левиафаннере год назад выглядело закономерной случайностью и никак не коррелировало с появлением леди Ван-Вальден на Мауи шесть лет назад. Он не мог быть шпионом Брюсов хотя бы потому, что никогда не задерживался в локальном пространстве Мауи дольше, чем на два месяца.

Личная встреча с каждым из членов экипажа — по понятным причинам капитан Террао не мог перепоручить это никому другому — подтвердила изначальные предположения. Вплоть до мерзкого характера Дрю. Почему его при таком мерзком характере держали на корабле — тоже не было загадкой: капитан Хару никого е мог найти на его место. Потолкавшись в барах космоходов на станции Тепе-Хану, Мартин Террао узнал, что за последние два года у капитана Хару сложилась репутация неудачника.


* * *


2 февраля 2673 года от Рождества Христова или 374 года от начала Эбера[4], левиафаннер «Паломник» класса «шхуна-бриг» находился в порту Тепе-Хану 4 на орбите Ика-а-Мауи, система Дельты Кита. Профилактический осмотр и текущий ремонт закончились, временно нанятая в охотничий рейс команда была распущена, и постоянная команда, освободившись от дел, днями напролет играла в гравиполо в стволовой шахте космопорта, издавна облюбованной для этого экипажами разных кораблей. У космохода в длительном «зависании» не особенно много способов времяпрепровождения: можно закатиться на планету, прогуливая кровные в разнообразных увеселительных заведениях, можно прогуливать те же кровные в тех же заведениях — но на орбите, и можно играть в гравиполо[5]. У команды «Паломника» выбор был сужен до крайности — по причине безденежья им оставалось только последнее.

Они вышли на кольцевую галерею, опоясывающую шахту ствола на этом ярусе. Напротив их ждала команда такого же левиафаннера — «Мешарета» с Бет-Геулы. Полоскать свое белье — хоть и было оно не столько грязным, сколько весьма худым — перед приятелями-противниками не хотелось.

Охотники совершали рискованные прыжки сквозь дискретные зоны — в полную неизвестность; случалось — в никуда. Иногда такие скачки оборачивались головокружительным успехом — в силовых ловушках корабля оказывались пять, семь, девять левиафанов; чаще, утомившись скитаниями, возвращались, добыв двух, чтобы окупить рейс.

Из последнего похода, длившегося девять месяцев по стандартному галактическому времени и пять — по времени «Паломника», охотник доставил только одного. Поход длился непозволительно долго, а покупатель на левиафана не находился. Средств, полученных у доминиона под залог доли в корабле, едва хватило, чтобы рассчитаться с временно нанятой командой, провести текущий ремонт и купить рабочее тело для кавитационного двигателя. Постоянная команда судна оставалась без наличных, а сам шкипер — без прибыли и в долгу перед командой — до порта Парадизо, где груз удастся продать.

Капитан Хару остановился на Мауи потому что после войны планета отошла в ленное владение Ван Вальденов, а он, как подданный леди Ван Вальден, не обязан был платить в порту «постойные» за ремонт — на все то время, что судно будет чиниться. На Мауи он рассчитывал набрать новую команду и совершить еще один бросок.

Увы, команду набрать не удавалось. Скрывать неудачный рейд в среде левиафаннеров — все равно что скрывать в рукаве фунт «рокфора». Неудача смердит за версту и отпугивает всех, кто мог бы помочь переломить ее. Команде «Мешарета» подобные горести не грозили: судно принадлежало большой компании «Арад». Даже если бы «Мешарет» не привез ни одного антизверя, думать о куске бустера на завтра им бы не пришлось.

— А ты с каждым разом все выше, малыш, — бортинженер Зак Лански любил дразнить младшего матроса с «Паломника». — Научился выговаривать "л"? Больше не поёшь «Арируйя»?

— Шлимазл, — старательно выругался паренек.

— О! Я смотрю, ты долго тренировался. Лучше бы ты тренировался кидать мячик. Сейчас посмотрим, кто тут шлимазл, — Зак сильным броском послал мяч через шахту, Суна вспрыгнул на барьер, оттолкнулся ногами и поймал мяч на середине. Это был хитрый, «крученый» мяч, и из неумелых рук он непременно бы вырвался, но мальчишка припечатал его другой рукой и остановил собственным вращательным моментом. Несколько секунд он просто висел на середине шахты, а потом резко отдал пас назад — и этим пасом послал себя обратно к перилам.

Маришка Лански, пилот, изловила мяч — тугой, звонкий и тяжелый, такой, каким в старинные времена играли в баскетбол. Перейдя в трехмерность, игра преобразилась до того, что никто уже и не представлял себе, как это можно играть в такое на твердой земле.

Игроки разделись до пояса, чтобы одежда меньше пропахла потом и меньше парусила — вдоль шахты дул ощутимый ветерок, два огромных ленивых вентилятора обеспечивали циркуляцию воздуха в невесомости. Кинули жребий — кому играть по «ветру», кому против — и, перебравшись через ограждение галерейки, вылетели в зону, где искусственная гравитация исчезала.

Команда «Паломника», оттолкнувшись от перил, спланировала к «подветренной» решетке, геуланцы — к «наветреной». Маришка Лански вытянула руки за пределы гравитационной зоны и, лихо свистнув, толкнула мяч кончиками пальцев — так что он поплыл медленно и величаво, словно маленькая, видавшая виды луна. Обе команды, оттолкнувшись ногами от решеток и бросая себя от одной крепежной распорки к другой, устремились к этой луне, чтобы завладеть ею, отобрать у противника и путем сложных комбинаций, где расчет значит не меньше, чем сила и ловкость, загнать в чужое кольцо.

Игра в невесомости, где каждый пас, перехват или бросок изменяют траекторию не только мяча, но и игрока, требует навыка и совершенно особенной сноровки. Поймав мяч, ты летишь не туда, куда хочешь, а куда направлен вектор импульса силы. Чтобы изменить направление вектора, приходится идти на разные фокусы, сопряженные с рискованной — особенно для новичка — акробатикой. Непривычный человек, обманутый потерей веса, инстинктивно начинает думать, что масса тоже куда-то девается — итогом бывают вывихнутые конечности и разбитые носы.

Переход в невесомость свел на нет фактор роста игроков, но больше стали значить ловкость и гибкость, а также — умение мгновенно ориентироваться в пространстве. По этим качествам команда «Паломника» была в выигрыше: Майлз Кристи и Дик Суна обладали ими в избытке. Но им не хватало третьего качества, тоже существенного: массы. Вдвоем они весили ненамного меньше одного Эли Мейра. Вальдемар массой и силой не уступал ему, но уступал ловкостью — как и большинство негроидов, Мейр не расплачивался за солидные размеры и силу более медленными нервными реакциями. Поэтому он играл в нападении, а Аникст — в защите.

«Мешарет» вел с отрывом в три очка, когда на галерейке показался мастер Хару. Постояв с полминуты и поглядев на игру, он отмахнулся от проплывающей мимо капли пота и крикнул:

— Джентльмены! Поправьте меня, если я ошибаюсь — но я как будто объявил суточную готовность.

Игра приостановилась. Болтон, поймав мяч, свободной рукой перехватился за распорку, обернулся кругом и крикнул в ответ:

— А мы готовы, сэр! Когда летим? Сейчас?

— Готовы? — капитан демонстративно огляделся. — Я что-то не вижу Дрю. Где он?

— А что, не на борту?

— А вот нет, смотри ты!

— Значит, где-то на четырнадцатом ярусе. Вызовите его, и всего делов.

— Ты, Джез, умный, как утка — только что не летаешь. Не отвечает он на вызовы.

— Значит, с бабой, — заключил Аникст.

— Да уж навряд ли с мужиком. Все на борт.

— Три очка, кэп! — взмолился Болтон. — Три очка отыграть дайте!

— Я лучше твое натрое порву. Вылезай, игрок. Отлет через восемнадцать часов, а этот сукин кот еще не принял на борт половину груза. Суна!

Младший матрос набросил юката, и теперь обувался.

— Пойдешь в четырнадцатый сектор и найдешь мне Дрю, — мастер Хару сунул юноше в руки свог и обруч связи.

— Давайте я пойду, — сказал Аникст. — Зачем пацана в такое место посылать.

— Затем, что я только в нем и уверен, раздолбаи. Вы же вместо чтоб Дрю привести, сами там завязнете.

— Майлза обижаете, сэр.

— Майлз нужен будет мне на борту, прокладывать курс.

— Курс до Парадизо? — изумился Болтон. Курс до Парадизо был только что вешками не обозначен — так хорошо его знали все левиафаннеры.

— Нет. Пошли, хватит болтать! — капитан сегодня что-то был слишком резок.

Пустой и гулкий коридор эхом отразил шаги пятерых. Капитан отвел свою команду подальше от стволовой шахты порта, чтобы тихо сказать самую главную и самую печальную новость сегодняшнего утра:

— Повезем пассажиров.


* * *


Пассажиры! Бог ты мой, пассажиры!

Дик Суна знал: никому здесь нет дела до того, что левиафаннер, как жалкий транспортник, возьмет на борт пассажиров. Это не волнует вон тех четырех докеров, что проезжают мимо на грузовой платформе, это до лампочки команде ремонтников, обедающих в дешевой забегаловке, и уж тем более безразлично двум имперским инквизиторам[6], шагающим в транзитную зону. И если Дику Суне кажется, что каждый встречный показывает пальцем за его спиной — «Смотрите! Вот неудачник из команды неудачников!» — то лучше всего вспомнить рутенскую пословицу, которую любит Вальдемар: «Кажется — крестись».

Но все-таки — пассажиры… Узнай кто-нибудь, хотя бы с того же «Мешарета» — позора не оберешься. Дик знал, что дела плохи, но не знал, что настолько. Хотя — все дело еще в леди Ван-Вальден. Если бы не она, мастер Хару не взял бы пассажиров. Он отказал бы кому угодно, самому Императору. Но не леди Ван-Вальден… И не в нынешней ситуации.



Политика. Доминион Брюсов оспаривал Мауи у леди Ван-Вальден на том основании, что Джелал Брюс и Дилан Мак-Интайр вместе отвоевали эту планету у вавилонского Дома Микаге. Лакомый кусочек. Выход к множеству дискретных зон, ведущих в неисследованное пространство вблизи Ядра. Туда, где стадами ходят антизвери. Неисчерпаемый источник энергии. Да и сама планета более дружественна к человеку, чем суровая Тара, Сирена с ее жутким годовым циклом или холодная Соледад. У Брюсов был биоресурс — зеленая Апсара — но ей грозило перенаселение. Напряжение между Брюсами и Ван-Вальденами нарастало. Планету поделили по экватору, но это была временная мера, и все это знали. Тяжба между доминионами тянулась с самого конца войны. Две станции плавали по орбите — грузопассажирская Тепе-Хану, унаследованная Мак-Интайрами от Микаге, и оборонительная Индра, уже наполовину построенная Брюсами и приказом императора замороженная в состоянии полуготовности. Ван-Вальдены поддерживали Мак-Интайров по той простой причине, что леди Констанс Ван-Вальден была дочерью Дилана Мак-Интайра, а ее брат лорд Августин, прямой наследник, по слухам, мало интересовался делами планетарного управления, и вообще был немного… хм… Планету — точнее, половину планеты — от его имени держала сестра. Месяца не проходило без конфликта в районе экватора или в космическом пространстве, но до смертоубийства пока ни разу не доходило, и обе стороны старались не допустить этого: такой инцидент не понравился бы имперским инквизиторам, которых на планете был целый батальон. Последний вооруженный конфликт между доминионами отгремел в Империи 46 лет назад, и император Брендан II очень плохо отнесся бы к новому.

Политика — дерьмо, говорит мастер Хару, но если леди Ван-Вальден нужно, то экипаж «Паломника» повезет пассажиров, от которых воняет политикой… И леди будет совершенно спокойна за тайны своих пассажиров — ни один нормальный левиафаннер ни за что не станет болтать, что поправлял дела пассажирскими перевозками.

Он пропустил вперед дородную тетку в форме техника-электрика и шагнул следом за ней в лифтовую шахту. Транспортные фалы тут же разнесли их в разные стороны: тетка поплыла «вниз», к рабочей зоне, Дик — «вверх», к жилой. «Низ» и «верх» при отсутствии гравитации были такими же условными понятиями, как и в стволовой шахте. Точно так же можно было сказать, что тетка уехала на своем фале вправо, а Дик — влево.

— Простите, — услышал он, почувствовав нечаянное прикосновение. Ладонь, переместившаяся по фалу в сторону от него, была золотисто-оливковой, а ее обладатель носил форму ремонтника.

— Ничего, — отозвался Дик и улыбнулся гему[7]. Тот недоуменно моргнул и выскочил явно не на своем ярусе. А чего он ждал? Ругани, а то и удара. Чем младший матрос с «Паломника» отличался в его глазах от сотен тысяч других естественнорожденных, которые за неловкость обругали бы его, не задумавшись, или даже пнули? Ведь у пояса Дика Суны висел свог[8], а имперцы, к стыду юноши, обращались с гемами порой не лучше, чем вавилоняне.

Он примерился, отстегнулся от фала и выпрыгнул из шахты в коридор четырнадцатого уровня. Глубоко вдохнул и пошел вперед, на зазывное мерцание разноцветных огней.

На четырнадцатом уровне располагались увеселительные заведения средней руки — шикарные имелись только на планете, а дешевые не окупили бы станционных расходов. Но Рэндалл Дрю, способный пропадать здесь сутками, был непривередлив. Десяток его любимых злачных мест Дик знал наперечет и сейчас методично обходил все, опять борясь с чувством, что на него глазеет каждый встречный.

У вавилонянок, которые в Бога не верили, и у гемок, которых выращивали специально для этого, стыд отсутствовал начисто. Дик ненавидел этот сектор, ненавидел, когда его посылали сюда искать Дрю и ненавидел Дрю за то, что приходилось искать его здесь. Девицы срубали не меньше пяти дрейков за ночь, меньше было нельзя, проживание на станции стоило дорого. Расценки зависели строго от времени, которое занимал процесс. Время было дорого, поэтому девицы не тратили его на уговоры, а сразу хватали быка за рога, сиречь потенциального клиента — за все, что попадалось. Слово «нет» здесь понимали не с первого раза — иначе никто не мог бы конкурировать с девицами более высокого разряда, промышляющими в гостиницах и массажных салонах. Все это слишком походило на грузовой конвейер, чтобы возбуждать, и девицы рассчитывали не только на внешний вид и запах. Дик прошел по коридору каких-то двести шагов, и за это время его облапали не меньше четырех раз. Четвертым был гем-трансвестит, и тут младший матрос уже не выдержал: сдернул с пояса свог и выдвинул лезвие на длину руки, готовый воспользоваться пластиковым учебным клинком как дубинкой. Уличного прелестника как ветром сдуло.

Пользоваться свогом против женщин, тем более гемок, юноша не хотел, но обнаружил, что выдвинутое лезвие мигом увеличило его личное пространство на целый метр, и не стал дезактивировать клинок — так и пошел с ним по «Улице розовых глициний», не реагируя на оклики девиц и методично заходя во все бары и гостиницы.

В свои пятнадцать лет Ричард Суна был занудой и перфекционистом, и ему далеко не сразу пришла в голову мысль, которая моментально осенила бы любого из его ровесников: сказать, что весь третий сектор четырнадцатого яруса уже обшарен, а Рэндалл Дрю — не найден и избавиться таким способом от самого доставучего члена экиипажа — потому что неявка Дрю на корабль наверняка стала бы последней каплей в чаше терпения мастера Хару, и он приказал бы выбросить на причал вещи бортинженера, и объявил бы на бирже о вербовке нового.

Обычно в рейс ходили тридцать пять человек: по десять на вельбот и пять — постоянная команда корабля. Дик был в этой телеге шестым колесом. Зачисленный в экипаж на правах ученика (одна трехтысячная в годовой добыче, семь лет обязательного стажа), он готовился стать пилотом, но, как любой младший матрос на любом корабле, делал и многое другое. «Начальник куда пошлют», так называют это в космическом флоте. В данном случае его послали искать бортинженера, и он был намерен задание выполнить, какие бы отношения у них с бортинженером не сложились. Но так уж вышло, что отношения сложились крайне скверные. И вот сейчас Ричард Суна стоял на смотровой галерее третьего сектора, откуда открывался вид и на висячие сады Самурамати, и на круглый бок Ика-а-Мауи, Рыбы Мауи в серебряной чешуе океана и кисейных плавниках облаков; стоял и думал — почему он, голодный и немытый, уже два часа мечется по коридорам, где пахнет потом и дешевыми духами в поисках человека, который на протяжении полутора лет каждый день достает его глупыми шутками, жестокими розыгрышами и откровенным хамством, в то время как избавиться от него будет даже не просто, а очень просто? Почему он должен, например, заходить в «Лунную стражу», выслушивать насмешки тамошних дзёро — которые куда добродушнее насмешек Дрю, но от этого только более мучительны, в то время как достаточно вызвать кэпа на связь и сказать, что Рэндалла здесь нет. Причем это, кажется, правда — из всех баров и гостиниц, которые были по совместительству бардаками, Дик не посетил только «Лунную стражу». Какова вероятность того, что Дрю окажется именно там? В конце концов, можно просто забыть про этот «массажный салон»…

— Смотри, малышка, это — малый синдэнский[9] крейсер класса «крестоносец», — какой-то станционник, одной рукой обнимая девицу, другой рукой показывал за окно — где между станцией и круглым боком Рыбы Мауи проплывала длинная темная тень, очертаниями похожая на рыбу-молот. — Судя по расположению башен силовых установок, это «Готфрид Бульонский».

«Дубина!» — Дик стиснул зубы, чтобы не выкрикнуть это и ткнулся лбом в дымчатый флексиглас смотрового окна. — «Где ты видел у серии Первого Похода орудийную башню наверху? Ведь слепому же ясно, что это „Людовик Седьмой“! Не знаешь — молчал бы лучше!»

Станционник вещал что-то еще, но юный ученик пилота уже не слышал его. Он вдруг застыл весь, захваченный второй возможностью: не докладывать на корабль и не искать Дрю. Не возвращаться и не участвовать в позорной перевозке пассажиров. А вместо этого затаиться где-нибудь здесь, в жилых секторах и дождаться, пока на прикол встанет «Людовик». Прийти на борт: здравствуйте, отец-командор, я Ричард Суна с «Ричарда Львиное Сердце», воспитанник экипажа и сын корабля, возьмите меня, пожалуйста. Я уже много умею, я почти пилот, у меня есть шесть прыжков!

«Ну да, а он мне скажет: мальчик, как ты оказался здесь? И что я ему отвечу? Что я с „Паломника“, что капитан меня послал искать бортинженера, а я решил сбежать… И он скажет: сынок, ты предал в малом — как тебе можно доверять в большом? И будет прав…»

Дик вздохнул и направился в «Лунную стражу».

Это было чистое и приличное заведение в сравнительно тихой и относительно фешенебельной части сектора. Здесь никто не хватал приходящих за руки, чтобы беззастенчиво положить их ладони себе на грудь, никто не дышал в лицо с деланной страстью и не обдавал запахом дешевого парфюма с примесью феромонов. Здесь был мягкий свет, кофейная стойка и чистые комнаты наверху. Здесь девушки выглядели свежо и улыбались приветливо, как старому другу. Дик надеялся, что его здесь не узнают. Зря надеялся.

— Привет, малыш! — улыбнулась из-за стойки госпожа Коман. — Ты что-то ищешь или хочешь потерять?

— Здравствуйте, леди Коман, — сказал он. — Я младший матрос с «Паломника» и ищу нашего бортинженера. Его имя Рэндалл Дрю.

— Мы не спрашиваем паспортов, бисёнэн.

— Он часто бывал у вас, вы должны его помнить.

Госпожа Коман рассмеялась.

— Конечно я помню и его, и тебя, — сказала она. — Он таскается к нам каждый раз, а тебя, бисёнэн, забыть невозможно. Это твое «леди Коман» и то, как ты краснеешь. Меня еще никто так не называл, от неожиданности я чуть не дала тебе бесплатно. Я и сейчас готова, — ее рот был маленьким и пурпурным, и улыбка была как явление жемчужины в мантии моллюска.

— Вы все так же великодушны.

— А ты все так же нерешителен, — засмеялась госпожа Коман. — Или ты из этих? Нет, ты не из этих, эти так не краснеют в присутствии женщин.

— Покажите мне его, — раздался чей-то бархатный голос из полумрака. — Я уже и забыла, как это выглядит — краснеющий бисёнэн.

С этими словами на свет выступила женщина чуть помладше госпожи Коман (а сколько было лет самой госпоже? Тридцать, сорок или двадцать пять? Это кукольное личико не имело возраста). Дик знал, что лицо его сейчас пылает как горн.

— Леди, — взмолился он. — Скажите мне, здесь ли Дрю, и я уйду. Если он здесь — передайте ему, что капитан его ищет.

— Куда ты торопишься, Рики? — спросила госпожа Коман. — Я говорю тебе совершенно серьезно, ты нам понравился. Не хочешь меня — и ладно, зачем тебе такая старая ведьма. Вот Веспер, — из-за столика поднялась совсем юная гемка с черными… нет, темно-синими волосами. — Вчера она дорого продала свою девственность, а сегодня может помочь тебе с твоей. Подумай сам, если ты все-таки запишешься в монахи, что у тебя будет? Устав, военные упражнения да молитвы. У вас скучный Бог, он не любит, когда людям хорошо. А ты еще молод и присяги ему не сложил. И ты мне нравишься. Возьми Веспер, узнай с ней то, что твои наставники тебе не расскажут.

— Леди, я вам благодарен, но мне оторвут голову, если я не приведу нашего бортмеханика.

Веспер подошла совсем близко, положила руку на его плечо — и дыхание у него перехватило. Веспер была совсем девочка, даже младше его. Тринадцать-четырнадцать лет.

Он был имперцем, и предубеждение против гемов пронизывало всю среду, в которой он рос. Он был воспитан монахами, и очень серьезно относился к тем взлядам на секс и на межрасовые отношения, которые внушала Церковь. А еще он был просто мальчиком пятнадцати лет — и этим все сказано…

— Ты красивый, — сказала Веспер. — Почему нам нельзя любить друг друга?

Майлз Кристи нашел бы слова, которыми можно сказать правду так, чтобы ее не обидеть, а капитану было бы все равно, обидит он ее или нет.

— Я не могу, — сказал Дик. — Простите, Веспер.

Госпожа Коман вздохнула, Веспер растворилась в искусственных сумерках.

— Этот боров Дрю приходил позавчера, — сказала хозяйка. — Напился. Вчера утром ушел, я думала — на корабль. С тех пор я его здесь не видела. Удачи тебе в поисках, Рики.

— Благодарю вас, Коман-сама, — сказал юноша и вышел. В спину ему зазвучал легкий смех.

«Чего они веселятся?» — Дик наткнулся на аппарат с водой, почти бездумно пихнул карточку в приемник, набрал 001 и подхватил выпадающую из оконца выдачи запотевшую банку. Приложил ее ко лбу, к щекам, потом открыл и сделал два глотка. Чертовы бабы… Чертов Дрю… Чертово тело, которое не может скрыть ни похоти, ни стыда… Возбуждаешься как последний козел, а они это знают и смеются.

Он посмотрел на свою ладонь — казалось, в тех местах, которыми он коснулся Веспер, кожа помнила сухую прохладу шелкового рукава. Знать бы, кто этот кабан, который вчера… Найти и излупить свогом, в кровь, чтобы навсегда отбить охоту к свеженькому мясцу… А если это Дрю? Если он уже на корабле и, едва корабль стартует, опять начнет трепать своим грязным языком? Значит, его. Давно пора. Еще тогда, год назад, когда он в первый раз затащил в «Лунную стражу» и высмеял перед всеми — девками и клиентами… Вот так — именно так! — он и поймет, что я уже мужчина, а не мальчик…

— Осторожнее, малый! — крикнула женщина в красном платье: Дик, слишком сильно стиснув в пальцах банку, облил ее минералкой.

— Оро! — паренек рывком посторонился. — Простите…

Пострадавшая уже не слышала: стряхнув с платья капли, она нырнула в лифтовую шахту и схватилась за фал.

Дик притормозил и задумался на короткое время. Он возле лифта — пора возвращаться на корабль, но… Давай начистоту сам с собой: если бы Дрю вернулся, капитан бы уже вышел на связь и отозвал своего «начальника-куда-пошлют» по другим делам. Значит, поиски бортинженера не окончены…

Дик опустил на глаза полоску визора и сказал в браслет связи:

— Сантор[10] порта четыре, общий терминал.

— Доступ подтвержден, — пробубнил механический голос из серьги-наушника.

— Направление на ближайший полицейский участок от лифтовой шахты Б-8, четырнадцатый ярус, пятый сектор.

— Направление задано, — в воздухе перед юношей повисла светящаяся ядовито-зеленая стрелка, указывающая направление. На самом деле никакой стрелки не было — было изображение, созданное экраном визора, принимающим сигналы портового сантора, в свою очередь ориентирующегося на личный сантор Дика. Юноша прижал свог к бедру, чтобы не задевать прохожих, и сквозь встречный поток людей начал пробиваться по коридору за стрелкой.


* * *


— Паломник, конец связи, — мастер Хару чувствовал себя девицей, сказавшей «да» своему первому клиенту. Леди Констанс, при всех ее неизмеримых достоинствах, кажется, не понимала, что это такое для левиафаннера — согласиться на пассажирский рейс.

Он вспомнил беззаботных ребят с "Мешарета». Куда, спрашивается, податься человеку, у которого еще есть немножко гордости? О, нет, леди Ван-Вальден не давит на него и не пытается наложить руку на корабль, который и так наполовину ей принадлежит. Да и что бы она стала делать со старой шхуной-бригом? Было время, когда такие как капитан Хару чувствовали себя опорой доминиона Мак-Интайр. Рисковые люди вкладывали все наличные деньги в постройку левиафаннеров, вторую половину доли оплачивал доминион — за вассальную присягу и верную службу. И вперед. Дармовой источник энергии, которого хватает на терраформирование целой планеты или обеспечение станции, завода, верфи… Экспансия Доминиона, наплыв иммигрантов, процветание планет, принадлежащих Мак-Интайрам… А теперь? Теперь мало добыть левиафана — нужно отыскать покупателя на него. Давай начистоту: рынок переполнен. Давай начистоту: таким корпорациям, как «Арад», куда проще удержаться на плаву, чем преданному вассалу Мак-Интайров и Ван-Вальденов, который имеет право продавать свою добычу только сюзеренам и их союзникам. В общей беседе космоходов где-нибудь на станции, в местечке вроде «Розовой раковины», капитан до хрипа готов был отстаивать преимущества вассальной системы Доминионов перед коммерческими корпорациями — но здесь, наедине с собой, он вынужден был признаться себе: его время проходит. Гордость? Гордость человека, занимающегося самым опасным и веселым делом в Галактике? И где же была эта гордость, когда ты согласился взять пассажира, мастер Хару?

— Похоже, я сглазил, — проворчал он. — Похоже, пацан решил загулять напоследок.

— Я так не думаю, — ровным голосом возразил Майлз. — Рики не ослушался бы твоего приказа. Именно поэтому ты послал его, а не Джезекию или Вальдемара.

— Вальдер не стал бы искать Дрю, — фыркнул капитан. — Я знаю, что в четырнадцатом секторе ловить ему нечего, но Дрю он искать бы не стал. Пробежался бы по улицам для порядку и доложил, что Рэнди там нет. Чертово рыло! Почему его понесло по бабам как раз сейчас!?



— Не сейчас. — Майлз бросил взгляд на хроно. — Он отсутствует уже больше планетарных суток, тридцать два часа по земному времени. Ушел еще до того, как ты объявил суточную готовность.

— Уволю к такой-то матери. Прямо сейчас отзову пацана и дам сигнал на биржу.

Майлз улыбнулся. Найти за шестнадцать часов нового бортинженера было более чем сложной задачей.

— И давно пора бы, — продолжал сопеть капитан. — Я все грешил на себя и на ребят. После Мэг и архангел Михаил нам сукиным сыном показался бы. Но что уж теперь себя обманывать — Дрю и вправду сукин сын. Сейчас я его увольнять еще не буду, коней на переправе не меняют — а на Санта-Кларе, святым Патриком клянусь, дам расчет.

Но человек предполагает, а Бог располагает. Через несколько минут панель визора загорелась и над ней появилось неестественно спокойное лицо Дика Суны.

— Ну, наконец-то! — гаркнул капитан. — Нашел блудного бортовика?

— Да, сэр.

— Давай его на связь, я ему орехов отсыплю…

— Ничего не получится, сэр…

— Чего? Это как не получится?

— Он мертв, сэр…

Потрясение капитана Хару длилось одну секунду. Потом он пододвинул кресло поближе к видеопанели и велел:

— Рассказывай.

…Согласно официальному медицинскому заключению, Рэндалл Дрю погиб нелепо и позорно — будучи пьян до положения риз, шагнул в лифтовую шахту, чтобы плыть на корабль и там, в невесомости, захлебнулся собственной блевотиной. Внимание на него обратил один из гемов обслуги, когда Дрю проехал мимо его рабочего сектора на транспортном фале в третий раз.

— Х-холера, — с чувством сказал капитан Хару. — Хуже только в говне утонуть. Как ты нашел его, малый?

Дик Суна никакого дела не бросал на середине. Рассудив, что человек такого неблаговидного поведения вполне может задержаться в секторе не по своей воле, а по воле полиции, он добрался до полицейского участка и сделал запрос на Рэндалла Дрю, бортинженера с «Паломника». Ответ на запрос был отрицательным. Немного подумав, Дик сделал второй запрос: на Джона Доу. То есть, не подбирали ли за последние сутки на станции кого-то, чью личность установить не удалось? И вот на этот вопрос полицейский сантор выдал ему двоих пьяных в лежку и одного мертвеца. Вызвав на экран терминала лица всех трех, скептически настроенный сержант спросил у надоедливого юнца: «Ну?» — и был страшно удивлен, когда юнец показал пальцем на изображение покойника: этот.

Его свезли на тринадцатый уровень, в морг при госпитальном секторе, и там он подтвердил: мертвец, найденный в лифтовой шахте — бортинженер с «Паломника».

Вдобавок ко всем прочим проблемам, на капитана Хару свалились еще и похороны, и поиски нового бортинженера — который взял бы на себя также обязанности суперкарго. О том, чтобы новый бортинженер еще и умел готовить (за это умение Эд Хару и терпел так долго скверный характер Дрю) — приходилось только мечтать. На ораву в тридцать шесть глоток каждый раз, конечно, нанимали кока, но в перерывах между рейдами постоянный экипаж кормился с рук мистресс Хару. Капитан вспомнил первые недели своего вдовства после того, как он распустил постоянную команду — готовили по очереди, основным блюдом в рационе был бустер — жареный, вареный или сырой, и с какой из вкусовых добавок — зависело от прихоти дежурного повара. Злорадно усмехнулся, представив себе, как пассажиры, навязанные ему на голову, будут давиться белково-углеводно-витаминно-питательной дрянью несколько недель. Это если, конечно, бортинженера удастся найти за оставшиеся четырнадцать часов и «Паломник» вообще куда-то стартует.

А может, удастся отделаться от них. Нет худа без добра.

Капитан посмотрел на лицо своего юного матроса, терпеливо ожидающего его решения по ту сторону экрана, и сказал:

— Дай фараонам показания какие они хотят — и на борт. Поешь и поспишь пять часов. Конец связи.

Он отключился от полицейского терминала и отвел душу отборной руганью, после чего набрал на панели вызова номер, данный ему Мартином Террао.


* * *


— Господа покидают нас? — спросила Аки, старшина ама. За шесть лет свободы она так и не усвоила новую манеру обхождения и по-прежнему обращалась к леди Ван-Вальден в третьем лице.

— Да, Аки. Нам очень не хочется покидать Мауи, но дела требуют, чтобы мы летели в Метрополию.

Ради такого торжественного момента, как аудиенция у доминатрикс, она надела лучшую свою одежду — серую блузу из тонкого шелка и темно-зеленую лава-лава. Клеймо между бровей казалось украшением, потому что ама подобрала сережки того же цвета и формы: скругленные, ромбические в сечении стекляшки под гематит.

— Ама передают через меня, что будут очень скучать. Леди — добрая хозяйка. Просили узнать — вернется ли еще леди?

— Обзательно, Аки. — Леди Констанс вдохнула морской ветерок, то и дело шевеливший занавеси на открытом окне. — Я очень полюбила Мауи. Как только здоровье Джека будет вне опасности, мы обязательно вернемся. Через шестнадцать лет Джек станет вашим господином…

Она вдруг осеклась, сообразив, что до совершеннолетия Джека ама не доживет.

— Мы будем молиться Дэусу, Иэсу и Марии, чтобы с молодым господином все было хорошо. Ама передают со мной подарок для него, — Аки опустилась на колени и, достав из рукава нитку синего коралла, положила его к ногам леди Констанс. — И для госпожи, и для Элисабет есть подарки, — из другого рукава появились две фигурки-подвески, тоже выточенные из синего коралла.

Движением руки леди остановила охранника, шагнувшего вперед, чтобы поднять подарки, наклонилась и взяла их в руки, а потом подняла ама с пола, протянув ей ладонь.

— Очень красиво, — сказала она. Я тоже буду молиться за всех вас. До свидания, Аки. Оливково-золотистые руки ама теребили конец пояса. Аки поклонилась и собралась уйти, не прощаясь — этикет Вавилона предписывал обращаться с гемами как с животными или мебелью, и ритуалов приветствия-прощания для них не существовало.

— Скажите «до свидания», — шепнул ей охранник.

— О, до свидания, леди, до свидания! — ама снова упала на колени и коснулась пола лбом. — Ах, Аки такая неловкая!

— Ну что ты, Аки. Будь счастлива.

— Пусть счастлива будет госпожа. Ама будут помнить всю ее доброту.

Охранник крякнул с досады. Когда ама исчезла за дверью, пятясь в поклоне, он вздохнул с облегчением — куда более откровенно, чем леди Констанс. Парень, уроженец Сирены, не привык к столь преувеличенному выражению почтения, хотя служил на Мауи уже больше года.

— Бет! — позвала леди Констанс. Никто не отозвался.

Леди Констанс заглянула в комнату воспитанницы, смежную с ее собственной спальней. Там было пусто. Рядом с застеленной кроватью стояла гравитележка, на ней были закреплены два чемодана — леди Констанс и Бет, сумка Бет, рюкзачок с вещами Джека, сумка с медикаментами и медаппаратурой и кофр лорда Августина — он один занимал половину тележки, и сам Августин вполне мог бы в нем поместиться, если бы сложился вчетверо. Итак, Бет собрала вещи и, видимо, вышла погулять в сад. Леди Констанс подняла к губам браслет сантора и вызвала Бет.

— Да, ма, — откликнулась девчонка через несколько секунд.

— Где ты?

— В саду, с доном Карло.

— О, Господи… Пригласи его на веранду.

— Слушаюсь, — Бет отключилась.

Прошла примерно минута — и леди Ван Вальден увидела в окно свою воспитанницу идущей по аллее под руку с епископом Мауи доном Карло. Трудно было удержаться от улыбки, глядя на эту пару — длинноногая девчонка-гем и высокий священник, худоба которого только подчеркивалась прямым покроем хабита. И о чем это она так самозабвенно чирикает? А он слушает, склонив голову… Впрочем, в этом весь дон Карло: дождаться своей очереди, не попытавшись оттеснить ама, потом беседовать с Бет… Капуцин есть капуцин.

Леди Констанс вышла на веранду.

— Спасибо, Бет, что ты заняла дона Карло разговором, — сказала она. — Здравствуйте, отец мой. Бет, отыщи мне брата. Моего, я имею в виду.

Бет удалилась, всем своим видом демонстрируя независимость. Леди Констанс вызвала через сантор кухню и попросила подать чаю на веранду.

— Тяжело расставаться с вами, дукесса, — плетеный стул скрипнул под епископом. — Если дело в имперском суде закончится не в вашу пользу… Я не знаю, каково Мауи будет с Брюсом, но отчего-то уверен — хуже, чем с вами.

— Вы мне льстите.

— Ничуть. Боюсь, Палата Представителей слабо представляет себе, как много зависит от личности доминатора… или доминатрикс. Я ждал дня вашего отъезда как приговоренный вор на Ракшасе ждет дня отсечения правой руки.

— Ну, моя помощь была не настолько значительной…

— Дело не только в помощи, дело в вашей личности, сударыня. Дело в том, как вы разговариваете, принимаете решение и держите слово… Как вы различаете гемов в лицо и помните по именам, как вы ведете себя на советах Гильдий, как вы обращаетесь со слугами, с домочадцами… Наверное, вы с самого утра выслушиваете пожелания вернуться. Позвольте и мне присоединиться к этим просьбам. Возвращайтесь, Констанс. Я вижу по вашим глазам — вы полюбили Мауи, вам жаль покидать ее…

— Это правда, — служанка расставила на столе чайный прибор на три персоны. — Спасибо, Ата… — леди Констанс отпустила гем-серва и сама налила священнику чаю. — Знаете, мне было бы много труднее оставить Мауи, если бы я не знала, что оставляю ее на вас.

— Кассий Деландо будет хорошим наместником.

— Кассий думает в основном о делах Доминиона. Мауи и ее люди интересуют его лишь постольку, поскольку теперь это лен Ван Вальденов.

— А я думаю в основном о людях Мауи, которых поручил мне Господь. Вместе мы составим пару, которая будет справляться примерно как слепой и безногий — вы это имеете в виду?

— Гораздо лучше! Ваш предшественник был… — леди Констанс явно подбирала выражения, чтобы не злословить священнослужителя.

— Беспросветный дурак?

— Хм… — леди Констанс была слишком леди, чтобы поддержать епископа. — Что там насчет «рака» и «безумный»?

— Mea maxima culpa, — беспечно сказал епископ, тюкнув себя костлявым кулаком в грудь.

Но в душе леди Констанс не могла с ним не согласиться: предыдущий епископ Ика-а-Мауи главное зло видел в том, что гемы ходили в лава-лава, голыми до пояса, и мужчины, и женщины.

— А вот и наш вечный новиций, — отец Карло показал глазами в конец аллеи, где маячила длинная, нескладная фигура. Он с неодобрением относился к намерениям лорда Августина принять постриг, находя их способом увильнуть от исполнения обязанностей главы доминиона Мак-Интайра. Леди Констанс находила, что Гус, ее двоюродный брат, окажет Доминиону и всей империи неоценимую услугу, если и дальше не будет заниматься делами Доминиона, а будет заниматься тем, что Господь вложил ему в сердце — астрофизикой. В результате каждый имел то, что хотел: лорд Августин — уйму времени для ученых штудий, леди Констанс — единый Доминион, а общественное мнение — удовлетворительное объяснение тому, что лорд-наследник Дилана Мак-Интайра не исполняет своих обязанностей, в частности — не обеспечивает Доминион своим потомком, продлевая цепь лордов-доминаторов еще на одно звено. И всё это — благодаря маленькой, почти невинной лжи, которая для лорда Августина, наверное, и ложью-то не была: он совершенно искренне полагал, что вот уже восемнадцать лет готовится к поступлению в древнее братство Доминика, вот только каждый раз ему что-то мешает. Отец Вергилио, епископ Тир-нан-Ог, воспринимал его намерение слишком всерьез — видимо, поэтому лорд Августин и решил поменять глиноземы континента Авалон на океанские просторы Ика-а-Мауи. Хотя вряд ли отдавал себе в этом отчет. Вообще, кроме астрофизики, в мире было мало вещей, в которых Августин Мак-Интайр, восьмой лорд Тир-нан-Ог, отдавал себе отчет.

— Добрый день, ваше преосвященство, — лорд Августин опустился в стул, придвинув к себе чашку. — Знаете, мы ведь улетаем сегодня… Кстати, Констанс, куда упаковали мой сантор? Я без него как без рук.

— Его не паковали — он в твоей комнате на стеллаже.

— А, да, — лорд Августин плеснул в чай столько сахарного сиропа, что отец Карло в очередной раз удивился — как этот человек умудряется оставаться худым, как щепка при таком потреблении сладостей и главным образом сидячем образе жизни. — Пришли попрощаться? Мне тоже будет жалко покидать Мауи. Знаете… — он мощно отхлебнул, — а мне только вчера пришло в голову: здесь, на Мауи, новый крупный центр разработки блуждающих скоплений антиматерии — а я ни разу не поднимался на орбитальную станцию, ни разу не попытался попасть на борт левиафаннера, чтобы… Констанс, ты наступила мне на ногу…

— Извини, Гус.

— Так вот, мне пришла в голову прекрасная мысль: вместо того, чтобы лететь на «Леониде», сесть на левиафаннера…

— Думаю, у вас ничего не получилось бы, — покачал головой отец Карло.

— Но почему? — изумился лорд Августин.

— Во-первых, потому что ни один левиафаннер не опустится до того, чтобы взять пассажиров…

— Я думал об этом! — лорд Мак-Интайр сделал решительный жест рукой. — Констанс, ты мне вчера уже говорила, что это безумная затея. Но я настаиваю — ведь «Паломник» принадлежит тебе наполовину, и капитан Хару не смог бы отказать тебе хотя бы ради памяти наших родителей…

— А во-вторых, ни один левиафаннер, имея на борту леди Констанс — даже если допустить на миг, что он согласился бы взять ее на борт, — не посмел бы разворачивать охоту. Боюсь, вы с трудом представляете себе, Августин, насколько это опасное дело.

— Вздор, — лорд Августин снова решительно махнул рукой, как будто слова епископа были назойливыми слепнями. — Безопасных путешествий в космос вообще не бывает. Мало кто из обывателей, садясь на комфортабельный лайнер «Империал Спейслайнз» или «Ямадзакура», представляет себе, насколько все это смахивает на беготню по лезвию бритвы.

— Тем не менее, частота гибели левиафаннеров превышает частоту гибели торговых судов на порядок. Чаще гибнут только военные. Нет, ни один капитан не рискнул бы.

— Констанс могла бы сама отправиться на «Леониде», а мне позволить лететь на «Паломнике»! — сделал последнюю попытку заполучить союзника лорд Августин. — Я же не ребенок, в конце концов, и присмотр за мной не нужен…

По лицу леди Констанс было видно, что с меньшими опасениями она отпустила бы одного на «Паломнике» пятилетнего Джека.

— Думаю, лорд Августин, сейчас уже нет смысла настаивать на путешествии, — сказал он. — Кроме того, у вас с левиафаннерами полярные интересы: вы хотите изучать антизверя в его естественной среде, а левиафаннер желает как можно скорее загнать его в силовой капкан. Вы не найдете общего языка ни с одним из капитанов.

— Антизверь, — фыркнул лорд Августин. — Что за чудное название. А в остальном, пожалуй, вы правы, отец.

Он вздохнул, поднялся с кресла. Леди Констанс встала вместе с ним.

— То, что я буду молиться за вас — это само собой разумеется, — улыбнулся епископ. — Но береженого Бог бережет, леди Констанс. Берегите себя.

Вместе они спустились с веранды.

— И все-таки меня не оставляют дурные предчувствия, — вдруг сказал отец Карло. — Знаете, я не суеверен, да и по должности моей это не положено. Но сердце говорит мне, что отпускать вас нельзя…

— Вы боитесь войны?

— Войны? Нет, лорд Падма разумный человек, и лорд Деландо тоже. Но… вы помните этот стих — «Греция, взятая в плен, победителей диких пленила»?

— «В Лаций суровый искусство внеся», — закончила леди Констанс.

— Верно. Но не только искусство. Греческий образ мысли, греческий разврат — тоже. Вавилон слишком велик, чтобы мы могли переварить его, Констанс. Эта история повторялась на протяжении веков: победители из более бедных и воинственных стран захватывали государства богатые, с трудом державшиеся под тяжестью собственной сложности и роскоши, раздираемые внутренними противоречиями… Знакомились с образом жизни тамошней знати, пересматривали свои собственные жизненные стандарты… И возросшие потребности утоляли за счет своего народа… В такой ситуации очень важны люди, которые могут выдержать искушение роскошью и подать пример остальным.

— Вы безбожно мне льстите, — покачала головой леди Констанс.

Оглянувшись — они с епископом отошли уже достаточно далеко, чтобы можно было полностью окинуть взглядом фасад усадьбы «Палмейра» — леди Констанс попыталась вспомнить, как впервые ступила на эту аллею и впервые увидела ажурное — а на самом деле очень прочное — строение из розового песчаника. Хозяин усадьбы бежал, его личные сервы покончили с собой и с детьми в питомнике, ама уже выбрались из убежищ и бродили неприкаянные по всему острову, а тростниковые плантации сгорели и слащавый дым преследовал Констанс по всей Мауи, то и дело возбуждая приступы тошноты — она наконец-то была беременна… О да, искушение роскошью… Епископ Карло не мог помнить тех времен — он прибыл на Мауи тогда, когда ее экономика уже наладилась и стало можно говорить о роскоши. Но Констанс готова была говорить скорее об искушении властью. Практически бесконтрольной властью над людьми, созданными — действительно созданными, — чтобы подчиняться.

— Я верю, епископ, что все у вас получится.

— Per Dominum nostrum Iesum Christum, — решительно сказал епископ. — Уши обманывают меня, или это катер?

Далеко в небе возник тонкий, монотонный звук. Сам катер был еще с трудом различим в лучах полуденного солнца.

— Да, это катер с «Леонида».

— Тогда я прощаюсь окончательно. Передайте Бет, что я буду скучать и по ней.

Они вышли на пристань и дон Карло сел в глайдер, перед тем благословив Констанс. Глайдер был старенький, трофейный, всего на два места — и епископ управлял им сам, гоняя между островами с мальчишеской лихостью (как давно убедилась Констанс, от капуцинов можно было ждать чего угодно). Когда пенный след моторной лодки растворился в розоватой у берега воде, леди Ван Вальден развернулась и увидела Бет.

Катер шумел уже так, что ей пришлось повысить голос:

— Аки передала для тебя подарок!

Бет сложила свои оливково-золотистые ладони лодочкой и приняла резной кулончик — маленького хвостатого краба, вырезанного в синем коралле. Когда она подняла голову, леди Констанс увидела в ее глазах слезы.

— Я не хочу улетать, ма.

Констанс обняла воспитанницу и погладила по голове.

— Я тоже, Бет. Я тоже.


* * *


— М-м?

— Вставай, говорю. Пора встречать наших дорогих гостей.

Дик поднялся с койки, потирая виски. «Почему я?» — этот вопрос ему и в голову не пришел. Да и с чего бы он стал приходить? Ведь водить вельбот — это не работа, это удовольствие.

Дик вышел из каюты и отправился в умывальную. Забрался в душ и сполоснулся, почистил зубы. И почему, стоит поспать каких-нибудь четыре часа, во рту уже пакостно? Чтобы окончательно отойти от сна, не стал включать сушку, а выбрался из душевой кабины мокрым и натянул трусы прямо на влажное тело. Моментально пробрал холод. Джез бросил в юношу хакама и юката.

— Эй! Может, я надену что-то почище?

— Кэп сказал: не баре, перебьются и так.

— Оро… — пробормотал Дик. Ладно, кэп сказал так — значит, так.

Соображения капитана Хару были понятны. Послать за пассажирами на катере самого никчемного из членов экипажа, да еще вдобавок одетого как попало — это был единственный способ показать зловредной судьбе кукиш. Конечно, перед незнакомыми людьми неохота появляться чучелом, но с другой стороны — кто они такие? Пассажиры, навязанные на голову экипажа «Паломника». Гвоздь в заднице.

— А поесть? — спросил он, и тут же вспомнил, что Дрю мертв, а значит, никто не готовил. Скорее всего.

— Поешь, когда вернешься.

Они были уже на пути к коридору силовых мачт. По дороге Дик заскочил в каюту и прихватил свог: без оружия-имитатора он последний год чувствовал себя как без штанов. Волосы ему пришлось расчесывать и увязывать в хвост уже на ходу.

— Пока ты давил клопа, мы похоронили Дрю. Кэп думал, ты будешь не в претензии, что тебя не позвали.

Дик не то, что не ответил — он вообще никак не отреагировал.

— Ну, я так понял, что он оказался прав. Дрю был сукин сын, и доставал тебя, и поднимал на смех перед всеми… Короче, у нас теперь новый бортинженер… — Джез замялся, и Дик, удивленный тем, что по такому поводу Болтон испытывает затруднения, все-таки оглянулся.

— Он к нам ненадолго, — Болтон развел коричневыми руками. — До Санта-Клара, за стоимость проезда.

Дик все смотрел на него, и никак не мог понять, почему Джез как будто оправдывается. Наконец Болтон потер шею и, как перед прыжком в холодную воду, выдохнул:

— Он вавилонянин.

— А, — безразличным голосом сказал Дик — и пошел дальше. — Да хоть черт. Нам ведь нужен бортовик, верно?

— Не то слово нужен, — согласился Джез.

Капитан и Вальдемар ждали их у перехода к вельботу.

— Посудинка проверена, — сказал Вальдер. — Ну, и вид у тебя, пацан.

— Вид что надо, — одобрил капитан Хару. — Пусть знают, что мы перед ними лебезить не собираемся.

Он надел на Дика обруч связи — такой же, какой был на нем самом — и проговорил в микрофон:

— «Паломник» — «Леониду», высылаем вельбот.

— «Леонид» — «Паломнику», — услышал Дик в наушнике. — Ждем. Входите в четвертый шлюз.

— Бу сде, — проворчал капитан. — Конец связи. Что это за шишки такие, что не могут, как все люди, прогуляться через транзитную зону?

— Наверное, не хотят, чтобы кто-то знал, что они отправляются на «Паломнике», а не на «Леониде», — пожал плечами Дик.

— Политика, — поддержал его Вальдер.

— Вот без вас, ребята, я бы нипочем не догадался. Спасибочки огромное, — проворчал капитан. — Давай, малый, лезь в люльку — и не опозорь меня там.

Юноша спрыгнул в люк переходника — головой вниз, зная, что в вельботе не действует искусственная сила тяжести. Перехватываясь руками, пролетел по переходнику в вельбот, занял место в кресле драйвера — «люльке», как назвали его пилоты. Привычным движением высвободил захваты — полосы активного полимера захлестнулись на руках и ногах, намертво прижимая Дика к креслу. Полусфера кабины, затянутая флексигласом, обеспечивала прекрасный обзор. С борта «Паломника» теперь казалось бы, что Дик висит головой вниз, привязанный к креслу, но космоходы быстро забывают о таких условностях как «верх» и «низ».

— «Паломник» вызывает диспетчера. Разрешение на полет к «Леониду», время — полчаса.

— Диспетчерская — «Паломнику»: полет разрешаю. Второй-Б транспотрный коридор, «Леонид» пришвартован в девятнадцатой секции. Время — полчаса, резерв — десять минут.


* * *


Как давно она не летала…

Леди Констанс усмехнулась про себя: можно вырасти и выйти замуж, взять на воспитание одного ребенка и родить другого, стать наместницей лорда-мужа, и иметь власти больше, чем любая из королев древней Земли. Но в душе остаться девчонкой, обожающей полеты.

Мауи прощалась с ней, повернувшись боком Жемчужного Моря, где острова Надежды протянулись тремя длинными цепочками, словно агатовое колье. Серебряное чело планеты венчал закат. Катер «Леонида» прошел терминатор, долетел до станции Тепе-Хану и встал в сухой док, войдя в шлюз корабля.

— Леди Мэйо, — Констанс, спустившись по трапу катера, пожала руки супруге наместника Деландо. — Начнем наш маленький спектакль.

Леди Мэйо должна была явиться в станционный собор, одетая в плащ Констанс и под вуалью. Ее служанка, юная гем-серв, обменялась быстрым взглядом с Бет. Была ли в этом взгляде легкая неприязнь или Констанс показалось? Говорил ли он — «Ты такая же, как я, почему ты не на моем месте?». Эта девушка была сейчас одета как Бет — в просторные брюки, чоли и широкий темный плащ.

— Леди Мэйо, почему ты в мамином платье? — спросил Джек. Ответа дожидаться не стал: — Ма, мы на этом кораблике полетим? А можно я тут побегаю? Ух ты! Смотрите, как я прыгаю! Как настоящий бакэмон! Бет, смотри — я бакэмон!

— Иди на руки к тете Мэйо, сынок, — леди Деландо протянула руки. — Не скачи как ящерка-летяга. Мы с мамой хотим обмануть одного нехорошего человека, поэтому я оделась как она, а она — как простая женщина. Сейчас сюда прилетит кораблик, он вас заберет на большой-большой корабль, и через два месяца вы будете дома.

— Два месяца — это послезавтра?

— Нет, малыш, несколько дольше.

— Послепослезавтра?

Для Джека дом — это Мауи, подумала Констанс. Тир-нан-Ог он видел только на голографиях.

— Он на подлете, миледи, — сообщил один из охранников. — Сейчас откроем шлюз.

Раздался шум сервомеханизмов, потом — гул двигателей катера и стук закрываемой диафрагмы. Прошло еще несколько секунд — зашипели насосы, заполняя шлюзовую камеру азотом. И наконец приоткрылись створки внутреннего шлюза и в облаках ледяного пара появился вельбот.

— По крайней мере, драйвер отличный, — пробормотал Террао, наблюдавший за вельботом в визоре. — Переворот выполнил великолепно, классически.

— Вокруг левиафана покрутишься — еще не таким драйвером станешь, — сказал штурман «Леонида».

Шлюз закрылся, вельбот опустился на три точки. Прошло еще несколько секунд — и из люка выпрыгнул драйвер. Террао на миг раскрыл от удивления рот.

Драйверу было не больше шестнадцати, и всем своим видом он выказывал полное пренебрежение как к возложенному на него поручению, так и к людям, которых оно касалось. Он даже не сменил грязноватой рабочей одежды на что-то приличное, а теперь встал в позицию «вольно», расставив ноги на ширину плеч и прихватив руками пояс.

Леди Констанс взяла у леди Мэйо Джека, спустила его на пол и, держа за руку, пошла к вельботу. Террао, обогнав ее, занял позицию телохранителя впереди, и даже спина его выражала неудовольствие по поводу такого раздолбайства со стороны «Паломника». Бет хихикнула и пошла рядом с приемной матерью, за ней следовал Августин, еще два охранника шли по бокам и замыкала шествие гравитележка.

Весь этот кортеж произвел на юного драйвера уничтожающее впечатление. Глаза его распахнулись изумленно, рот округлился и какое-то короткое слово беззвучно сорвалось с губ. Разгильдяйские манеры левиафаннеров были забыты, юноша опустился на колено и сложил свой меч у ног доминатрикс самым куртуазным образом. Несмотря на затрапезное юката, он сейчас походил на эльфийского принца из сказки: стройный, с длинными волосами каштанового цвета и поднятым на лоб визором, сверкающим, как диадема.

— Они прислали мальчишку, — пробормотал охранник. — С ума сойти! Эта выходка…

— Не должна нас задерживать. Неро, Теренс, помогите молодому человеку погрузить багаж.

— Миледи, — пробормотал Дик, поднимаясь с колена. Он поднял голову и встретил пристальный, внимательный взгляд женщины.

— Мне знакомо твое лицо, но я не могу вспомнить твоего имени, — сказала она, улыбнувшись.

— Суна. Ричард Суна. По-простому можно Дик, миледи, или Рики — меня так и так зовут.

— А он настоящий? — Джек потянул за свог, но Дик не разжал пальцев.

— Нет, милорд. Это учебный клинок.

— Я не милорд, я Джек, — сообщил мальчик.

— Да, милорд Джек, — Дик мягко, но решительно вытащил цилиндр свога из детской ладошки. — Я… пойду помогу закрепить груз.

Констанс наконец вспомнила, кто он. Ричард Суна, сирота с планеты Сунасаки, «сын корабля», о судьбе которого два с половиной года назад хлопотал здешний провинциал михаилитов. Вот дырявая память — она и забыла, что пристроила паренька на «Паломник»! Неудивительно, что он узнал ее.

— Пора прощаться, — Леди Мэйо всплакнула. — Террао, поймайте мне брюсовского пролазу, иначе я себе не прощу, что отпустила Констанс на этой охотничьей лоханке! Джек, милый, дай тетя Мэйо тебя поцелует. Бет, красавица моя… Учись там как следует, чтобы твой чудный голосочек мы скоро услышали по имперской инфосети. Храни вас Бог, мои хорошие.

Бет и Джек попрощались с ней как все дети прощаются с подругами матерей и дальними родственницами — прохладно, даже не скрывая своей неприязни к этим старушечьим нежностям. Констанс летела навстречу мужу, а Мэйо Деландо с мужем расставалась: на «Леониде» она должна была дойти до Сирены и вернуться с имперским лайнером, везущим новых переселенцев. Если ничего не случится.

Констанс поднялась в вельбот, где уже заканчивалось закрепление груза. Дик, все еще не зная, куда глаза девать, помог ей сесть в «люльку» и закрепиться.

— Ну, Рики, где наши пташки? — послышался из его серьги-наушника голос капитана.

— Здесь, сэр. Крепим груз.

— Черти бы взяли их вместе с их грузом, диспетчер станции ругает меня за задержку. Вставь им шпилю в одно место, чтобы поторапливались.

— Простите, сэр, но я не могу.

— Какого х…? — Дик резко выключил связь, и конца фразы никто не услышал.

— Я прошу прощения, миледи, — сказал юноша, — но капитан сильно не в духе. У нас сегодня… много неприятностей.

— И мы одна из них, — фыркнула Бет. — Милый у вас кораблик, нечего сказать. Настоящие космические волки. Джек выучит много новых слов. И все остануца тута, — Бет постучала себя пальцем по лбу, копируя акцент мауитанских ама. — В зопе.

— Я все слышала, — сказала Констанс.

— Извини, ма.

— Капитан Хару не бранится при женщинах, — возразил юноша. — Он старается вовсе не браниться, но у него выходит не всегда.

— Нет, выходит довольно непринужденно, — съязвила Бет. — А вот получается не всегда — ты это хотел сказать?

— А я в настоящем кресле сижу! — крикнул Джек, начисто игнорируя все эти заботы о своей нравственности. — А зачем меня привязывать?

— Соблюдайте осторожность, — капитан Террао проверил крепления и в последний раз жалобно посмотрел на леди Констанс: «Может, не надо?»

— До скорой встречи, Мартин, — улыбнулась ему Констанс.

Террао покинул вельбот, юный драйвер занял свое место, задраил люк, перекрестился и взялся за рукояти управления.

— Вельбот — «Леониду»: полная готовность на вылет.

Все люди покинули стартовую площадку.

— Открываем шлюз!

Юноша выжал стариер маршевого двигателя и катер поднялся над полом. Вход в шлюз открылся и вельбот задом, на тормозном двигателе, отлетел.

— Давай, пацан, покажи такой же лихой разворот, — услышала леди Констанс из наушника Дика.

— Если не хочешь увидеть, что я ела на обед, сделай это как можно плавней, — посоветовала Бет.

— Слушаюсь, фрей.

Шлюз открылся, чихнув в пространство азотом из газовой пробки, и гравитация отпустила вельбот. Под ложечкой засосало, вельбот развернулся одновременно в двух плоскостях и вылетел из шлюза. Сосущее чувство пропало: движение вельбота создало эфемерную псевдотяжесть.

Как давно она не летала! Констанс готова была петь от вновь испытанной радости полета.

— Дик, какова ее максимальная скорость, позволенная на этой трассе? — спросила она.

— Сто километров в час, миледи.

— Ну так выжми все сто. Я хочу попасть на борт корабля как можно быстрее.

— Слушаюсь! — в голосе мальчика промелькнула озорная радость, выдавшая родственную душу, и вельбот лихо выскочил на трассу. Джек засмеялся и захлопал в ладоши.

— Поехали, — весело сказала Бет.

— Поехали, поехали! — кричал Джек, припав к иллюминатору.

Со стороны орбитальная станция Тепе-Хану напоминала «португальский кораблик». Тулово этого диковинного зверя составляли жилые и рабочие модули, прикрепленные к стволовой шахте. Пузыри кислородной фабрики гроздьями лепились к девятнадцатому ярусу, на четвертом, восьмом и двенадцатом распустились гигантские серебряные цветы солнечных батарей, сухие доки на втором светились сквозь смотровые окна как тыква на День Всех Святых — там шла плазменная сварка. Между иглами причальных лучей, кораблями и рабочими корпусами сновали катера, одни корабли швартовались, другие отчаливали, а станция, если присмотреться внимательнее, вся колыхалась медленно и величаво: те или иные части ее наборного корпуса постоянно получали импульсы силы от стартующих и швартующихся кораблей. Жесткая конструкция таких размеров давно развалилась бы, разодранная вибрациями, а это многосуставчатое исполинское чудо-юдо жило бурной жизнью в бесконечном падении.

Пилотирование здесь требовало ювелирной точности и безупречной реакции — иначе корабль, врезавшись в хитросплетения конструкций, получит фатальные повреждения, а нанесет — еще большие, хоть и не столь роковые, задав ремонтникам работы на год.

— Дядя Гус, смотри сколько звездочков на небе! Дядя Гус, а почему мы вверх ногами, а не падаем? — и, не дождавшись ответа «Инерция, мой мальчик», — Дядя Гус, смотри какой корабль красивый!

Джек имел в виду то ли лайнер компании «Ямадзакура», то ли военный шлюп Доминиона.

— А вон и наш кораблик, — Констанс показала пальцем на пришвартованное к одной из «спиц» станции кургузое суденышко.

— Некрасивый, — поморщился Джек.

— Но очень быстрый и надежный, — леди Констанс взяла сынишку за руку. — И он доставит нас к папе.

— Скоро?

— Как только сможем, милорд, — сказал Дик. — Миледи, в нашем секторе нет гравитации. Она есть в жилых отсеках, то есть, а здесь нет ее. Надо будет это… выплывать через люк. Там наши встречают, так что руки вам подадут. А трапа нет. Мы же не думали, что это вы будете. Простите.

— Расслабься, — шепнула ему Бет. — Пробку вынь.

— Я думаю, из этого не стоит делать проблему, — поддержала ее леди Констанс. — Несколько минут — не тот срок, чтобы невесомость повредила здоровью, не так ли?

— Да, это верно, — Дик и в самом деле немного расслабился. — «Паломник», вхожу в стыковочный узел.

Вельбот дрогнул в последний раз и застыл, намертво зафиксированный на трех точках. Леди Констанс ощутила исчезновение тяжести. Дик высвободился из «люльки» и помог ей отстегнуться, потом она освободила Джека.

— А я летаю! — крикнул мальчик. — Мама, смотри, как я летаю!

— Интересное ощущение, — сказал лорд Августин. — Но, хм, неприятное.

Мягкий тычок в корпус вельбота — сквозь колпак Констанс увидела трубу переходника.

— Леди первыми, — сказала Бет. — Слушайте, а так даже неплохо. Не нужно чемодан на себе тащить: толкнул по воздуху и пускай себе плывет.

— Мы поможем донести вещи, — пообещал Дик. — То есть… я помогу.

Ну да, усмехнулась про себя Констанс. Вот еще одно преимущество путешествий а-ля Гарун-ар-Рашид: никто не морочит голову торжественными церемониями встречи.

— Гомэн, — пробормотал юноша, увидев пустую платформу. Но, как и обещал, выгрузил все вещи из вельбота и, задраив люк, вызвал с пульта гравитележку. Как раз когда он складывал на нее багаж, под гудение лифта примчался разъяренный капитан: несомненно, дать младшему матросу взбучку за самовольное отключение от связи.

Увидев леди Констанс, капитан застыл на месте с приоткрытым ртом. Донован Хару в изображении видеопанели связи казался куда более массивным — а может быть, дело тут в том, что Констанс в последний раз видела его воочию очень давно, когда он был моложе, а она… э-э-э… ниже ростом. Тир-нан-Ог массивнее Земли, и сила тяжести там составляет 1,3 G, поэтому человек ростом выше 180 см там — большая редкость. Констанс доросла только до 168, капитан был чуть пониже Дика — где-то 170. На других планетах авалонцев часто дразнят гномами, а капитан Хару вдобавок носил бороду и имел рыжеватый цвет волос. Разъяренный гном в юката[11].

Придя в себя, он обиженно просипел:

— Миледи! — и грохнулся на колено. — Простите!

— Мастер Хару, не стоит винить себя. Приехать инкогнито — был мой выбор, а как тяжело для вас было согласиться на перевозку пассажиров — я знаю. Что же касается вашей… космической терминологии — то я просто не понимаю ее.

Капитан поднялся и просиял.

— Ну, тогда пойдемте! Специально пассажирского лифта, простите, нет. У нас тут все-таки охотничье судно, а не яхта. И… мы ж не знали, что вы прибудете сами, так что наверху… порядку никто не наводил, словом.

В жилом отсеке Констанс поняла, что капитан имел в виду, сказав «порядку никто не наводил». Нет, здесь было чисто — космические корабли и станции самое чистое место в мире. Но вот представления левиафаннеров о том, как следует украшать свое жилище, были весьма своеобразны.

Начнем с того, что «Паломник» сошел со стапелей Идзанаги — то есть, все указатели внутри гондолы были на нихонском. А экипажи подбирались пестрые, из разных племен и с разных планет, поэтому указатели были продублированы черным несмываемым маркером на аллеманском, синим — на гэльском и красным — на астролате. Но как продублированы! Нет, аллеманский вариант, судя по всему, добросовестно повторял нихонский. Над входом в столовую было написано черным: «Dining-kamer». А рядом, красным и синим, было со смаком выведено на двух языках — «Жральня». Тот же озорник вывел над входом в блок офицерских кают: «Большие шишки».

— Поместим мы вас здесь, — сказал капитан. — Вы, миледи, юный милорд и ваша камеристка будут жить в моей каюте, а Майлз потеснится к Дику, и даст место лорду Августину.

— Капитан, отведите нам любое свободное место — и не стоит…

— Миледи, — оборвал ее капитан. — Во время охоты здесь все живут друг у друга на головах. А сейчас каждый из нас шикует в отдельной каморе. Но поверьте, простор тут — единственная роскошь, все каморы одинаковые, так что я ничем ради вас не жертвую. Просто в тех каморах на стены понаклеено всякое г… дрянь всякая. Не хочу я, чтобы вы или там ваша служанка или мальчик это видели, вот и все. У меня чисто, у Майлза тоже. На том и порешим, хорошо?

— Договорились. Одно «но»: Бет не служанка, а моя приемная дочь.

— Элисабет О’Либерти Ван-Вальден, к вашим услугам, сэр, — девушка поклонилась как можно более чопорно и холодно.

Команда «Паломника» находилась в жилом отсеке. Немая сцена повторилась: теперь в изумлении замер темнокожий сантакларец, бритоголовый крепыш, явно рутен, так и вовсе отвернулся. Третий остался невозмутим. Типично для шеэда.

— Ну, вот они все, мои молодцы, — сказал капитан. — Это Майлз Кристи, пилот и первый навигатор. Это Джез Болтон, субнавигатор, заодно и медик. С Суной, Львиным Сердечком, вы уже знакомы. Это Вальдемар Аникст, стармех. Да повернись ты лицом, Вальдер, миледи за войну и пострашнее видала.

— К этому нужно привыкнуть, — сказал рутен, разворачиваясь. За спиной Констанс тихо ахнула Бет.

Лицо и шея у старшего механика были всюду, от макушки до ключиц, словно изрисованы маленькими красными паучками — следы ожога, пораженные капилляры. Вместо глаз серебрились протезы.

— Вы чудом остались живы, — тихо сказала Констанс.

— Господь уберег, — рутен криво усмехнулся. — Правда, для чего — сам не знаю.

— Пойдемте в каюту, — сказал капитан. — Бортмех вас встречать не вышел. Вы его простите, он по уши в делах, даже к Мессе, сказал, не пойдет. Хотя ему вроде как и не надо… У нас тут катавасия случилась… Ну, я после расскажу. Осторожнее, тут притормозить надо, — легкая гравитележка стукнулась об угол. — Суна, т-твою… дивизию! Я же сказал — притормозить надо.

— Гомэн, — пробормотал юноша.

За спиной Бет члены экипажа тихо переговаривалась на астролате, видимо, думая, что Бет их не понимает. Впрочем, астролата, этого варварского диалекта, она действительно не знала. Зато изучила классическую латынь, поэтому два слова через третье прекрасно понимала.

— У нее нет клейма, — тихо сказал здоровенный рутен с обожженным лицом. — Клонированный фем, скорее всего. Все как у нас — и с мозгами, и со всем остальным, только кожа другая.

— Фемов все равно клеймят, ты что. Может, какая-то гемка прижила ее от хозяина. Рабочие же не стерильные. Или знаешь, они другой раз позволяют разным видам сервов смешиваться — а вдруг хорошая комбинация генов выйдет…

Леди Констанс вошла в комнату, потом Бет пришлось пропустить Джека и только после этого она смогла войти сама и захлопнуть за собой дверь. Но последним, что она услышала, был странный, какой-то отрешенный голос лопоухого Ричарда Суны:

— Genita, non facta…

«Рожденная, не сотворенная…» Именно так, словами из молитвы. Бет зажмурила глаза и прислонилась спиной к двери.

— Что с тобой, милая? — спросила леди Констанс.

— Голова кружится, — соврала Бет.


* * *


Станционная ночь была короче обычной, но случалась в два раза чаще: период вращения Тепе-Хану вокруг планеты равнялся 14 часам, половине местных суток. С точки зрения стандартного планетарного времени (по которому жила станция), здесь был в самом разгаре рабочий день. «Биологические часы» у Дика — да у него ли одного? — как всегда перед отлетом, пошли вразнос.

— Поди съешь чего-нибудь, — разрешил капитан. Остальные члены команды перекусили после похорон Дрю. — А после в каюту и спать. Майлз и без тебя перетащится.

…Думая о своем, Дик прошел мимо прачечной, свернул в кухню — и бац! — налетел на незнакомого человека. А, ну да, капитан нанял нового бортовика. Погодите, Джез говорил, что он…

Дик несколько секунд стоял лицом к лицу (точнее — лицом к плечу, примерно таким было соотношение ростов) с высоким стройным человеком лет тридцати на вид. Блондин, что называется платиновый; волосы стянуты в короткий «хвост» на затылке. Прямые и тонкие темные брови, ровный нос с расовой чертой шедайин — широкая переносица — но не шеэд, вне всяких сомнений. Светло-зеленые глаза смотрят прямо: ни малейшей неловкости перед незнакомыми. Рабочий комбинезон сидит на его ладной фигуре ловко и даже щегольски. Еще бы: над этой фигурой — точнее, над этой породой — попотели, небось, лучшие генетики нескольких планет. Дик смотрел на нового бортмеха, и ненависть разворачивалась в нем, как лезвие орриу[12] под действием модуляторов. Черт, да этот тип даже не пытался скрывать того, что он…

«Вавилонянин!»

Новый бортмех принял его замешательство за смущение.

— Ты — младший матрос Ричард Суна, верно? — он улыбнулся: чуть шире, чем этого требовала обычная вежливость, но достаточно прохладно, чтобы сразу же не повеяло фальшью. — Я поступил сегодня на ваш корабль инженером систем жизнеобеспечения. Зовут меня Алессандро Морита, можно просто Моро. Многие пытаются называть меня Сандро, но мне это не нравится. Предпочитаю — Моро.

— Добрый день, мастер Морита, — Дик не пожал протянутой руки, отвесил неглубокий поклон и прошел на кухню.

— Я здесь каких-то полтора часа, и толком приготовить еще ничего не успел. Если тебя устроит лапша с говядиной… «Говядина» из бустера, конечно, но…

— Благодарю вас, мастер Морита.

— Не за что. Как мне пояснил капитан, это должно входить в круг моих обязанностей. Я не возражал, так как сам люблю вкусно поесть. Эй, а прическа сохэя тебе идет, — Моро поставил на стол миску с лапшой. — Ты будешь чай или кофе?

— Мне все равно, мастер Морита, большое спасибо.

— Тогда чай. Кофе я еще не успел зарядить — и, похоже, на всем корабле пить его буду я один. Если среди наших высоких гостей не найдется желающих составить мне компанию. А между тем, кофе на Мауи превосходный.

Он начал заправлять чайник и продолжал говорить:

— Зато чай на этом корабле пьют, похоже, галлонами. Ричард… Можно называть тебя просто Дик?

— Как хотите, мастер Морита.

— Договорились. Дик — этот черноволосый длинный парень — он шеэд или просто похож?

— Он шеэд, мастер Морита. Его зовут Майлз Кристи.

— Ты быстро ешь. Хочешь добавки?

— Нет, благодарю вас, мастер Морита. Если можно, чаю.

— Что за церемонии — ты же на этом корабле постоянный член экипажа, а не я. С сахаром?

— Если можно, мастер Морита.

Вавилонянин наполнил чашку и протянул ее Дику на блюдце, но когда юноша хотел взять блюдце из его руки, он не разжал пальцев.

— Послушай, Дик. Я в должной мере оценил истинно самурайскую учтивость… Но со мной можно и менее официально.

Дик взял чашку и вавилонянин остался с блюдцем в руке.

— С вами нельзя, мастер Морита, — сказал мальчик, допив чай. — Извините.

Он поклонился и вышел, разминувшись с Вальдемаром Аникстом.

— Еще чаю, — сказал рутен. — Ты что, зарядил этот самовар? Моро, это был собственный самовар Дрю, в нем он заваривал чаю на одну свою драгоценную персону. Ты запаришься делать экипажу чай в этом самоваре — заряди большой титан.

— Я думал, это в случае сбора всей команды…

— В случае сбора всей его заряжают три раза в день, — ухмыльнулся Вальдер.

— Ах, вот как… Послушай, а зачем вы так вымуштровали мальчишку?

— Которого? Львиное Сердечко? Никто его не муштровал, он сроду был такой.

— Что, и тебя он называет «мастер Аникст»?

— Нет, ты что… — Вальдер снова ухмыльнулся. — Мы же с ним друзья. А вы нет. Похоже, Моро, вы с ним враги.

— Я ему ничего не сделал.

— Это ты так думаешь. Он думает иначе. Знаешь, семь с половиной лет назад он угодил под зачистку на одной планетке… Ты часом не помнишь, как она называлась, а?

— Она называлась Сунасаки… — спокойно сказал Моро. — А его фамилия Суна…

— Точно.

— Но это же глупо. Я не имею никакого отношения к резне на Сунасаки.

— А мне-то какое дело, — пожал плечами Вальдер. — Ты долетишь до Санта-Клары и прощай. Если тебя так колеблет, что о тебе думает Дик, попробуй сам ему объяснить, где ты был, когда жгли его мать. А я посмотрю. Может, побьюсь с Джезом об заклад, получится у тебя или нет. Только учти — ставить буду на то, что не получится.

— Ты азартный человек, Вальдер? — улыбнулся Моро.

— Можно и так сказать, а что?

— Это тебя погубит.

Глава 2

Дик Суна

— Ну, по такому случаю можно и выпить, — довольно сказал капитан, когда тестирование системы показало правильную расстыковку. — Что скажешь, Джез?

— Скажу, что выпить можно по любому случаю, — субнавигатор подмигнул Дику. — Но сегодня и вправду день выдающийся.

Дик переводил глаза с одного на другого, не понимая, в чем дело. Растыковка как расстыковка, чего из-за нее пить?

— Скажи ему, — велел капитан Джезу.

— Сами скажите, кэп. Это ваш ученик.

— Это наш общий ученик. С удачной расстыковкой, Суна!

— Оро?

— Я тебе твое «оро» когда-нибудь на нос намотаю. Ты что, не понял еще?

— Я переключил управление на тебя, — растолковал Джез. — Ты вел расстыковку, я тебя страховал. Но вел — ты. От начала и до конца.

Дик опешил, а Джез хлопнул его по плечу.

— Тебя же оставили без первого самостоятельного прыжка, — сказал капитан. — Ну так вот тебе стыковка. Так щенков капитанами и делают.

— Но ведь вы все равно дали бы мне прыжок. После Санта-Клары.

— Так ведь обещал сейчас.

— Ничего, — блеснул зубами Джез. — Не зазнавайся. Я тебя еще долго страховать буду.

Дик вышел из рубки на негнущихся ногах. Это было глупо — испытывать приступ страха после того, как все уже закончилось, да и ничего особенно скверного бы не случилось, не проведи он правильно расстыковку, Джез просто переключил управление на себя — но все же… Он был уверен, что кораблем управляют надежные, точные руки Болтона. Поднял свои руки к глазам — они дрожали. Дик несколько раз с силой встряхнул кистями, в конце каждого движения сжимая кулаки — Майлз научил его так делать, чтобы быстро разогреть мышцы рук. Дрожь прекратилась.

К шумам корабля добавилось равномерное, ритмичное гудение кавитационного[13] двигателя. «Паломник» удалялся от Тепе-Хану.

Дик знал, что из-за Моро капитан Террао хотел уговорить леди Констанс переменить планы и не отправляться с «Паломником». Но она решила по-своему. В конце концов, там, в открытом пространстве, Моро ничего не сможет сделать, даже если он шпион Брюсов. Никто и близко не подпустит его к связи. И весь экипаж будет присматривать за ним. Особенно Дик. О, да. Капитан передал его бортмеху во временное подчинение — они оба знали, зачем. И если что — Майлз и Вальдер быстро покажут вавилонянину, где в двигательном отсеке пятый угол. Господин Террао может не беспокоиться — леди Констанс под надежной охраной.

Корабль ускорялся. Если бы не антигравитационное поле внутри, никто бы уже и продохнуть не мог: терминалы показывали 6,4 G. На подходе к дискретной зоне их могли встретить патрули Брюсов, поэтому Джез хотел убраться из системы Мауи поскорее. Правда левиафаннеров останавливали редко: с них, как правило, нечего взять, а публика отчаянная. Но мало ли как распорядится судьба.

Дик спустился на свой ярус. У него были еще дела, и закончить их следовало к торжественному обеду, который капитан собирался дать по случаю выхода из системы Мауи.


* * *


…Иконописец нарисовал большие синие глаза и оттенил такими ресницами, что каждому волоску было тесно, а еще начертил черные брови, тонкие, доходящие почти до виска и чуть приподнятые над переносицей. Он успел набросать контуры верхней губы, выгнутой как татарский лук, и общий овал лица — все в тех же традициях классической иконописи. А потом он передоверил свою работу ученику, партачу и насмешнику. А тот и рад был стараться: пририсовал плоские азиатские скулы, оттопыренные уши, нос «ботинком» — и бесформенным мазком обозначил нижнюю губу.

Вот так и получилось лицо Дика Суны. Добавьте к этому кожу того оттенка, который бывает у людей, от природы смуглых, но подолгу не бывающих на солнце и каштановые волосы, на висках выбритые, а на затылке собранные в тугой и густой «хвост», ниспадающий чуть ли не до пояса. В писаные красавцы он не годился, но в общем был хорош собой. Глаза его смотрели прямо, открыто и честно — словно освещая все лицо; так чисто промытое окно освещает всю комнату — и она кажется красивой, как бы ни была обставлена.

Раньше Дик не задумывался о своей внешности. Госпожа Коман назвала его «бисёнэном», «прекрасным мальчиком» — но тогда он посчитал это просто грубой лестью веселой девицы. Он вовсе не видел себя «прекрасным» — сказать по правде, он и безобразным себя не видел, ему было совершенно все равно, как он выглядит. И вдруг этим утром он ни с того ни с сего подумал, что, к примеру, нос мог бы быть и получше. Эта мысль показалась ему странной — до настоящего момента нос его полностью устраивал; в нем было две замечательные ноздри, через которые можно дышать — чего еще хотеть от носа? И также внезапно ему подумалсь, что и ноздри могли быть поизящней вырезаны. Ну, скажем, как у Майлза.

Может, эти суетные мысли и не пришли бы ему в голову, если бы капитан не велел ему «приодеться» к завтраку и «выглядеть». Дик «приоделся» — то есть, надел свое лучшее косодэ[14], хаори[15] с гербом, которое надевал только на Пасху и Рождество, парадные хакама[16] и таби[17]. Еще он тщательно умылся, вычистил зубы второй раз и как можно глаже уложил волосы — чтобы ни одна прядка не падала на глаза. Но все-таки что-то мешало «выглядеть», и, присмотревшись, он понял: нос. Ну просто сущий пятак. Дик повертел лицом так и этак, и нашел ракурс, который показался ему удачным: чуть склонить голову вперед, глядя слегка исподлобья. Так нос казался менее курносым, и лицо как будто делалось мужественнее.

С одеждой было не все в порядке — хаори коротковато. Но тут уж ничего не поделаешь: другого не имелось. Он вышел из своей и Майлза каюты, поднялся наверх и вошел в столовую.

Левиафаннер — судно специфическое: народу нем то густо, то пусто, поэтому вся постоянная команда обедала при кухне — чтобы не гонять лифт с посудой верх-вниз. Но по случаю присутствия на борту доминатрикс торжественный ужин устроили в кают-компании.

— Ты чего так набычился, будто у тебя запор? — спросил капитан. — Выпрямись, Бога ради. Это ты что, с последнего Рождества так вымахать успел?

На самом деле хаори было коротко еще на Рождество, только внимания на это никто не обратил.

На разных планетах быт устроен по-разному, но космос диктует быт, приближенный к нихонскому образцу. В условиях то и дело меняющейся гравитации очень хорошо, если дверцы шкафов не распахиваются, а стулья не порхают по комнате. Тесные помещения кораблей и станций поражают организацией пространства. Так, в кают-компании «Паломника» единственным предметом обстановки был стол. Длинный и узкий — в случае надобности через него просто перешагивали — он мог разместить без проблем двенадцать человек, а по окончании трапезы просто крепился на стене.

Пришел лифт с кухни; экипаж быстро разобрал посуду и расставил на столе. Почетное место во главе отводилось миледи Констанс, по левую руку от нее капитан велел сесть Дику, чтобы тот резал мясо и подливал пиво, третьим сел сам. Предполагалось, что Бет и Джек сядут справа от своей матери, а место ближе к центру займет лорд Августин. Напротив него таким образом оказывался Майлз, следующую пару составляли Джез и Вальдер. Моро предоставлялась полная свобода выбирать из оставшихся четырех мест.

Дверь открылась и новый бортмех вошел. Морита тоже принарядился: ёфуку[18] цвета морской волны, но без застежек впереди, на вавилонский манер. Под ёфуку была темно-красная вязаная туника, и это было как-то по-варварски красиво. Мода Империи предписывала мужчинам сдержанные тона — капитан, Майлз и Дик были одеты в черные хакама, горчичного цвета косодэ и темно-серые гербовые хаори, Вальдер — как обычно, в черном комбо[19] — он никогда не одевался иначе, и всегда его лучшая одежда застегивалась под горло и имела полную длину рукавов и брюк; кроме того, он никогда не расставался с визором. Один Джез надел пламенно-красную лава-лава и желтую вязаную тунику из хлопка, по мауитанской моде — но на черных яркие цвета и смотрятся иначе.

Леди Ван-Вальден была в длинном шоколадного цвета платье и в палевой гербовой накидке. Такую же носила Бет, но под ней были просторные брюки и короткая сиреневая блузка. Джека одели как обычно одевают мальчика его лет, в сейлор-фуку. Лорд Августин был в темно-зеленом пали до колен и в черных брюках.

— Миледи, — команда замерла в долгом, очень основательном поклоне. — Прошу садиться вот сюда. Вы здесь, юная леди, а вы, сэр — напротив Майлза.

После того как блюда и бокалы были наполнены, капитан произнес слова молитвы — самой длинной и цветистой, какую читали только на праздники. В обычные дни молились кто как хочет — Джез очень любил вариант «Благослови, Боже, ясти, чтоб не выпало из пасти».

— Я очень рада видеть вас всех здесь, и разделить с вами хлеб и дорогу, — сказала леди Констанс. — «Паломник» — прекрасный корабль, а вы — прекрасный экипаж. За императора!

— Гамбэй! — подхватили левиафаннеры и осушили стаканы.


* * *


Только сейчас она поняла, как угадала — а может, промысел Божий действовал через нее. Эти пятеро подходили друг другу, как пальцы на одной руке. Одинокий старик, потерявший сына и мальчик, потерявший родителей. Шеэд — реон, добровольный изгой. Сантакларец, на миллиметр разминувшийся с каторгой. Искалеченный старший инженер двигательных систем. Для всех «Паломник» стал последним убежищем, единственным шансом. Это была не просто команда, а семья.

Но семья отличается от чисто профессионального союза именно тем, что появление нового элемента лихорадит всю машину. Констанс посмотрела на вавилонянина, прямо в его насмешливые зеленые глаза, подведенные — она только что это заметила — темно-синей, в тон одежде, тушью. Он был чужероден и подчеркивал свою чужеродность. «Я здесь временно», — говорил весь его вид. — «Я знаю, что вы не приемлете меня, и мне безразлична эта неприязнь. Я не собираюсь подлаживаться под стандарты победителей, чтобы угодить им. Я выгляжу и веду себя так, как сам того желаю».

За императора он не выпил. Встретив взгляд Констанс, Моро улыбнулся и поднял стакан:

— Ваше здоровье, сударыня.

— А как вас по-настоящему зовут? — спросил Джек у Майлза. Дик, подкладывавший доминатрикс закуску, от неожиданности уронил суси. Это был один из трех самых бестактных вопросов, которые можно задать шеэду. Два других — «Сколько вам лет?» и «Знакомы ли вы были со Святым Ааррином?»

— Майлз Кристи, — улыбнулся шеэд. — Я принял это имя в святом крещении, так что оно настоящее.

Констанс посмотрела на Бет и поняла, что это она подговорила Джека.

— Скажите, — вступил в разговор лорд Августин, — а вам не доводилось знавать…

Констанс локтем почувствовала, как мальчик напрягся.

— …Айора Эддиша Киэтту? — так же беспечно продолжал Августин.

— Я знаком с ним мельком, — ответил шеэд. — Он принадлежит к иной, чем я, ветви Пути.

Это означало, что сообщество, к которому принадлежит Айор, живет не на той планете, на которой живет «ветвь», сообщество — бывшее сообщество — Майлза Кристи.

— Я слыхал, лорд Августин, что вы антизверей изучаете, — сказал капитан Хару.

— Именно, — согласился лорд Мак-Интайр. — Название «левиафан» нравится мне больше — как олицетворение могучей и слепой силы. — А общепринятый научный термин — «блуждающее скопление антиматерии».

— Может, для науки он и хорош, а для охоты длиннноват, — проворчал капитан.

— Третий вельбот, заходи на блуждающее скопление антиматерии снизу! — прогундосил, подражая динамику связи, Джез. — Пока так скажешь, он десять раз в сторону вильнет.

— Изменит траекторию, — кивнул лорд Августин. — Термин «вильнет» предпочитает хоть немного осмысленное движение.

— А что позволяет нам считать, что движения антизверя неосмысленны? — послышался голос с другого конца стола. Все уставились на Моро как Валаам на своего ишака.

— Я не знаю, осмысленны ли движения левиафана, — медленно проговорил лорд Августин, — но мне хотелось бы это узнать. Но увы, левиафаннеры не ведут наблюдений заобъектами своей охоты в естественных условиях, а левиафан, загнанныйв силовую ловушку и превращенный в источник энергии — это уже совсем не то.

— Они любят забраться подальше от звезд, а если уж угораздило попасть в скопление, то держатся ровно посередке между всеми, — сказал Вальдер.

— Да, в точках Лагранжа, — кивнул физик. — Антиматерия — сама по себе мощный генератор антигравитации. Дрейф левиафана — своего рода «падение»; падение «вверх» по отношению к источникам массы. Капитан, не скажете ли вы мне, сколько энергии выделится. Если вы — вот лично вы — аннигилируете?

— Чертова уйма, — мрачно сказал капитан, для которого, как и всех левиафаннеров, тема собственной аннигиляции была неприятной.

— Верно, — как ни в чем не бывало, сказал лорд Августин. — Но с той же легкостью блуждающее скопление способно аннигилировать и планету, и звезду — и при том остаться целым.

— Мы не знаем доподлинно, способно ли оно аннигилировать звезду, — заметил шеэд. — Эксперимент здесь невозможен.

— К сожалению, да. И все в теории получается. Что масса левиафана стремится к бесконечности.

— Как так? — изумился капитан. — Мы же их сами в силовые бутылки закрываем!

— Вот именно. Поэтому исследования левиафанов подводят науку к тому рубежу, за которым, я думаю, придется пересмотреть понятие массы. Сейчас я попробую объяснить вам, как это возможно…

— Господи, спаси, — пробормотала Бет. И была права: начался монолог, в котором присутствующие (кроме Майлза) понимали только отдельные словосочетания вроде «пересекается с…» и «распадается на…», а потом лектор и вовсе перешел на шедда.

— Надо же, — сказал капитан Хару, воспользовавшись паузой. — А я и не думал, что все этак закручено. Ловил себе и ловил…

— Господин Журден не знал, что всю жизнь говорил прозой, — себе под нос сказала Бет.

— Кто такой господин Джорден, я не знаю, фрей, — сказал капитан. — Однако же кое-что в голове у меня есть. Так вот, гораздо лучше думать про левиафана, что он животное, ангел или бес, чем думать про него, что он бессмысленное «скопление антиматерии». Такие слова убить могут, потому что от таких слов человек надувается гордостью. А тут уже полшага до беспечности. А беспечность в нашем деле — это смерть, фрей.

— Я в туалет хочу, — сказал Джек. Он уже наелся и заскучал.

— Прикажете подавать чай и сладости? — спросил Морита.

— Бет, на обратном пути зайди на кухню и загрузи лифт, — сказала леди Констанс.

— Не стоит, — Морита поднялся. — Это моя обязанность.

— А можно я потом погуляю? — спросил Джек.

— Э-э-э… капитан Хару на секунду задумался. — Суна, своди фрей и малыша куда надо, а потом покажи им корабль.


* * *


— Сюда, леди.

Выполненная под трафарет капитанской рукой, надпись на дверях часовни гласила: «Остановись, помолись!». Чья-то другая рука — твердая в движениях, но не в принципах — украсила туалет призывом «Остановись, помочись!» Эти буквы хранили следы упорных попыток стереть их и многократных возобновлений. Последняя попытка стереть провалилась поздно вечером — Дик Суна, одетый куда менее парадно, чем сейчас, царапал дверь проволочной губкой, пока капитан, убедившись в бесплодности затеи, не отпустил его.

— Ну что ты как деревянный, — сказала Бет. — Ты все время такой или только по пятницам? Давай попроще. Твоя Тарзан, моя Джейн. Ты и в самом деле воспитан дикими сохэями?

— Почему дикими? — не понял мальчик.

— Ну, о них разное говорят. Есть такая поговорка: ругается как сохэй.

— А как ругаются сохэи, ты слышала?

— Нет.

— Ничего особенного. Обычные космоходы куда хуже ругаются.

— А я уже покакал, — торжественно сказал из-за двери Джек. Дик осторожно протиснулся в кабину и включил биде и подсушку. Бет давилась смехом — настолько оба были серьезны.

— И куда теперь? — спросила она, когда братик подтянул и застегнул штанишки.

— Капитан велел корабль вам показать… Откуда начать, думаю: сверху или снизу?

— Наверху мы уже все видели, давай сходим вниз.

— Что, и в рубке были?

— Ага. Жаль, тебя не было. Проспал отлет? — Бет помогла брату завязать тесемку на штанишках.

— Ну, это… оно интересно только по первому разу… Зато я буду дублировать прыжок.

— Дик, а можно я приду посмотреть? — подпрыгнул Джек.

— Это пусть капитан решает, милорд. Вообще-то, милорд, запрещено посторонним находиться в рубке во время прыжка, — Дик слегка помрачнел. — Если бы не… ее милость, я бы в этом полете совершил первый самостоятельный прыжок.

— Ты инициирован?

— Отсюда до сектора Паука, от Паука по двадцать шестой и оттуда до Гидры.

— Класс, — с оттенком зависти сказала Бет. — А знаешь, я тоже проходила пилотские тесты. Способности есть.

— Значит, ты можешь поступить в Академию, — сказал Дик.

— Только не собираюсь.

— Почему?

— Странный вопрос. Ты что, думаешь, если человек по тестам — пилот, то он и обязан стать пилотом?

Дик не знал, что ответить. Для него хотеть быть пилотом было так же естественно, как дышать — ибо сколько он себя помнил, столько он хотел быть пилотом, и первый же прыжок не разочаровал его. «Господь дает нам заглянуть в свое чердачное окошко, сынок», — говаривал капитан Хару. Это был Дар, который нужно ценить, и Дик ценил его больше жизни. Если бы ему пришлось выбирать между зрением и Даром, он предпочел бы лишиться глаз. Человек, так легко от Дара отказавшийся, и так легко об этом говорящий, был ничуть не менее странен, чем человек о четырех руках.

— Я не думал об этом, — признался он.

Они спустились в лифте на первый уровень. Здесь было «хозяйство» Вальдера: один-единственный голый короткий коридор с четырьмя дверьми, расходящимися «крестом». Они остановились в тамбуре между лифтом и прозрачной дверью.

— Сюда нет доступа пассажирам и временной команде, — сказал Дик. — Здесь центр управления двигательными системами и гравитацией. Я могу только по терминалу показать, — он вызвал нужное изображение.

— Отсюда управляют кавитационным двигателем. Вот эти экраны показывают состояние двигателя, вот тут — стабильность силового поля, а вот сюда идут данные с несущих узлов.

Бет оглядела дремлющие экраны и пульты.

— Он дни и ночи проводит здесь, и все видит только по приборам?

— Конечно!

Он вызвал другое изображение.

— Это центр управления гравитацией.

На экране показалось что-то похожее на пестик тюльпана.

— Там у него середка, — объяснил Дик. — А по всему периметру идут вроде как лепестки или струны. Они у нас под ногами сейчас. Они должны быть на самом нижнем уровне, потому что иначе те, кто ниже, или в невесомости бы болтались, или под шестью G сейчас ползали. Ну, по правде говоря, во время погони мы ползаем, — сказал он чуть погодя. — Потому что нужно зарядить батареи до упора, вся энергия идет туда, мы только чуть-чуть гравитацию компенсируем — с трех-трех с половиной до двух где-то, потому что ведь жить невозможно.

— Ого! — сказала Бет, прикинув свой собственный вес при двукратном ускорении. — А я-то думаю, отчего у тебя такие крепкие мускулы. И сколько длится погоня?

— Когда как. Когда часов десять, когда неделю.

— И вы неделю живете под двумя G?

— Ну, это смотря как до того дела шли. Если долго впустую петляли, как тот раз, то можно и компенсаторы включить — батареи под завязку заряжены. А если рейд удачный, то батареи выжаты до сухого, лишнюю энергию тратить нельзя.

Бет покачала головой.

— Вашими профессиональными заболеваниями должны быть тромбоз и варикозное расширение вен, — сказала она.

— У мистресс Хару было, — кивнул Дик. — А ты будешь учиться на врача?

— На медтеха, — фыркнула Бет. — Что еще покажешь?

Дик толкнул маленькую боковую дверь.

— Тут аварийная лестница, на случай, если поломается лифт. Еще одна — с той стороны. Пошли.

Аварийная лестница была винтовой и такой узкой, что только Джек не коснулся бы локтями стенки и центрального столба, положив руки на пояс.

— А Вальдер тут может только боком, — сказал Дик, когда Бет пожаловалась на тесноту. — Тут грузовой отсек, отсюда вход в стволы силовых мачт.

— Ух ты, — восхитился Джек, когда они оказались в просторном коридоре. — А тут можно в прятки играть! И в догонялки! И в мячик!

— Капитан сказал, что вы с Майлзом упражняетесь тут с мечами, — Бет прищурилась.

— Да, тут же не ходит почти никто. Иногда Дрю приходит… приходил, рекондиционер проверить или за едой — и все.

— Бет, давай поиграем в прятки! Дик!

— В другой раз, милорд… На этом уровне еще генератор и рекондиционер воды. Потому что близко к реактору. А в прятки лучше там, — он показал на потолок.

Да, на следующем уровне и вправду можно было играть в прятки. Бет ахнула, попав в пластиковые и металлические джунгли. Правда, экскурсии толком не получилось: все силы приходилось тратить на пресечение порывов Джека покрутить рычажки и понажимать кнопочки.

— Никаких пряток здесь, — заключила Бет, когда они вышли. — Только там, внизу.

— Оро, — пробормотал паренек, поднимая юного милорда на закорки. Бет решила, что это знак согласия с ней. На четвертом уровне находились жилые помещения команды, кухня и санитарный блок — душевые и прачечная.

— Послушай, может, мы на кухне чай попьем, — предложила Бет. — Смотри, тут нет никого. И в качестве прислуги мы вроде не нужны…

— Не то чтобы совсем никого, — раздался голос за их спинами, и, обернувшись, они увидели Мориту. — Но вы и вправду как будто не нужны. На столе выпечка, чай в титане, и есть немного кофе. Дик, если бы ты согласился загрузить посуду в машину, я бы переоделся и пошел вниз, закончить дезодорацию. Похоже, моему предшественнику нравился запах собственного пота.

— Это ваше распоряжение, мастер Морита?

— Да, — вздохнул Моро. — Это мое распоряжение. Всего наилучшего.

— Круто ты с ним, — заметила Бет, когда Моро ушел. — Как будто жидким азотом облил. Он вроде нормальный, тебе так не кажется?

— Нет среди них нормальных, — тихо отрезал Дик.

Они устроились на кухне. Дик снял хаори, повесил его на крюк с полотенцами, и начал перегружать грязную посуду в моечную машину. Бет составила на подносик три чашки и пошла к титану.

— Дик, а правда, что у тебя в голове живет таракан? — поинтересовался Джек.

— Чего? — изумился младший матрос.

— А капитан сказал, что у тебя таракан в голове. Вот такой, — Джек показал пальцами, и вышло, что таракан больше его мордашки.

— Джеки, никаких тараканов в голове не бывает, строго сказала Бет. — Так просто говорят. Когда какой-то человек все думает об одном и никак не может начать думать о чем-то другом, говорят, что у него таракан в голове, понятно?

— Понятно, — Джек заметно приуныл — он явно надеялся посмотреть на таракана. Но слоеная булочка с шоколадом его утешила.

— Слушай, нормальный или нет, а печет он здорово, — Бет положила булочку на чашку и пододвинула ее в сторону севшего за стол Дика. — И нормальные среди них все-таки есть. Погляди на меня, Рики. Смотри, вот твоя рука, вот моя, — она растопырила пальцы и прижала свою ладонь к ладони Дика, с удивлением отметив, что у невысокого и хрупкого с виду юноши сильная, почти мужская кисть. — Твоя чуть побольше моей, но это еще не все. Они разного цвета, ты не находишь?

— И что? — Дик отнял свою ладонь и взял чашку обеими руками, словно заслоняясь ею от Бет.

— И то, что мне не проще твоего признать, что среди них есть нормальные. Я знала таких, которые смотрели на меня просто как на пустое место. А он со мной говорит. Так что он еще нормальный.

— А о чем ты все думаешь об одном? — не унимался Джек.

— Я хочу поступить в Синдэн, милорд. Стать сохэем, — глаза Дика вдруг загорелись. — Я вам сейчас кое-что покажу!

Он убежал в каюту и притащил свой личный сантор — старенькую, видавшую виды модель.

— Когда я был маленьким, почти такой как вы…

— Как ты, — поправила его Бет. — И не милорд, а Джек. Не порти мне брата.

— Простите. Так вот, когда я был малость старше… тебя, Джек… вавилонцы разгромили мою планету и сожгли весь мой город. Я прятался в развалинах, а потом вавилонцев выгнали синдэн-сэнси. Вот с этого корабля, — над видеопанелью появилось изображение десантного крейсера. Он сошел со стапелей Тары не меньше шестидесяти лет назад, верно послужил Империи в войне с сепаратистами Джебела и был передан Синдэну.

— Это «Ричард Львиное Сердце», — продолжал Дик. — Его назвали так в честь одного из королей древней Земли. Это десантный корабль. Ты знаешь, что такое десант?

— У меня есть десантный завод, — похвастался Джек.

— Взвод, — поправила его сестра.

— Десант — это происходит от слова descende, это значит «сходить». Если ты уже выучил Credo, ты помнишь: propter nos homines et propter nostram salutem descendit de coelis. Ради нас, людей и ради нашего спасения сошел с небес. А потом в ад. Вот так и десатники Синдэна: они сходят с неба в ад, чтобы спасти людей. Наш Господь — Он тоже был вроде как десантником. Вот…

Тут Дик запнулся, смутился и, словно оправдываясь, добавил:

— Это коммандер Сагара такую проповедь единожды сказал.

— Однажды, — поправила Бет. — А его снимок у тебя есть?

Дик провел пальцем по сенсору, нажал «ввод». Над видеопанелью появился групповой портрет на фоне мауитанской улицы — Бет узнала Бульвар Заката в Палао, самом большом городе Мауи.

Четверо мужчин и один мальчик лет девяти — Дик узнавался безошибочно; все в темно-красных, цвета запекшейся крови, косодэ и черных хакама — хабиты сохэев; все, кроме мальчика, с флордами у пояса, у всех выбриты виски, у троих волосы коротко подстрижены, у двоих — забраны в «хвост».

— Вот коммандер Сагара, — Дик показал на невысокого крепкого мужчину, чистокровного нихонца, который держал руку на плече мальчика и сдержанно улыбался.

— Крут, — оценила Бет. Потом подбоченилась, прижала подбородок к груди и низким голосом прорычала: — Сорэ ва! Нанда икирю-но саттосами ва ханасимицу!

— Очень похоже, — улыбнулся Дик. — Только диалект странный. Он так не говорит. Он очень красиво говорит, он ведь даже не с Идзанаги, а прямо с Земли.

— На этом «диалекте» никто не говорит, это я только что из головы выдумала.

— Бет здорово умеет всех показывать, — похвастался Джек. — Покажи капитана, Бет.

— Отцепись, — но по девочке было видно, что она хочет, чтобы ее поуговаривали.

— Покажи пожалуйста, — поддержал Дик.

— Ох, ну ладно. — Бет приосанилась, поправила волосы и в ее движениях Дик узал леди Констанс.

— Я постоянно забываю спросить, мастер Хару: как вам мой протеже?

— Чего? — и поза, и выражение лица Бет изменились за один миг. Дик даже рот приоткрыл, настолько было похоже. — А, пацан. Пацан — золото, миледи, грех жаловаться, но… у него же вот такой таракан в голове! — Бет растопырила пальцы правой руки, показывая большим и средним размер таракана, и для убедительности потрясла рукой в воздухе, как это делал мастер Хару.

— Очень смешно, — похвалил Дик.

— Издеваешься?

— Нет. Честно.

— Прости, но твоя реакция неадекватна.

— Чего?

— Ты говоришь «смешно» и не смеешься.

— А, да… Я… я не умею. Извините, — Дик закрыл терминал и отвернулся.


* * *


Прошел еще один суточный цикл — и Дик понял, что привыкает к Моро и даже начинает уважать. Едва корабль стартовал, вавилонянин принялся проверять работу всех систем жизнеобеспечения, начиная с рекондиционеров воздуха и заканчивая мусоропроводом. Он действовал методично, тщательно — и Дик не мог его не уважать за это. Но профессиональное уважение — одно, а симпатия совсем другое.

Им предстояло сейчас не самое приятное из заданий — смена фильтров в системе регенерации воды. Дик дожидался, пока Моро покончит с готовкой (сегодня он не мудрил: лапша и бустер в грибном соусе) и решил скрасить себе предстоящие два-три часа.

— Чаю можно, мастер Морита?

— Налей себе. В этой коробке вчерашняя выпечка, — Моро резал бустер мелкими кусками, и, видимо, не хотел отрываться.

Судя по обмолвкам капитана и других членов команды, Моро был из каких-то там аристократов, но не особенно высокого полета. Белые волосы — фенотипическая модификация — говорили о том, что он принадлежит к высшему сословию Вавилона.

Дик подумал решился спросить.

— Мастер Морита, а кто такой господин Джорден?

— Господин кто? — удивился Моро.

— Ну, господин Джорден, о котором говорила леди Бет.

— А, господин Журден, — Моро засмеялся. — Это персонаж старинной пьесы, написанной еще на Старой Земле. Он был купцом, человеком меры и веса, а хотел быть человеком меча. Но в войско поступать не хотел, да и был уже стар — и собирался купить себе достоинство человека меча. За деньги. Пьеса написана, чтоб показать, как смешны такие люди — но персонаж получился довольно симпатичным. Многие слова из пьесы вошли в пословицы. Те, что сказала фрей Элисабет, господин Журден говорит своему учителю речи. Оказывается, можно говорить стихами и прозой, и люди говорят прозой, и господин Журден потрясен этим открытием, так как никогда не думал, что обыденная речь — достойный ученого интереса предмет. Это роднит его с нашим капитаном, который удивлен тем, каких странных и сложных тварей он преследует всю жизнь.

— Понятно, — сказал Дик. — Спасибо, мастер Морита. А то другой раз таким дураком себя чувствуешь…

— Никто не может знать всего на свете, — Моро ссыпал бустер в кипящий соус. — У Бет было много времени, чтобы читать старинные книги, и прекрасная библиотека в усадьбе. У тебя не было ни того ни другого. Что ты читаешь?

— Библию и Синхагакурэ. Еще дискретную физику. Это сейчас. Я стараюсь больше читать. Мне нужно поступить в Академию.

— Я имею в виду просто так, для собственного удовольствия.

Дик опустил глаза. Для собственного удовольствия он смотрел сериал «Странствующий воин Галахад» — волшебное сказание с рыцарями в мобильных доспехах, колдунами и эльфами, похожими на шедайин.

— Если есть желание, то пробелы в образовании можно восполнить, — Моро откинул одно из сидений и устроился напротив Дика, чуть подавшись перед и опершись локтями о колени. — А если желания нет, то… миллиарды людей в этой Вселенной обходятся без классической литературы. Не нужно этого стесняться, Рики. Будь собой, неважно, что говорят другие.

Когда он закончил с обедом, оба покинули кухню, оделись в самое плохое, что нашлось, и повязали головы платками. На Моро, кроме того, были резиновые перчатки до локтей — совсем нелишняя штука при замене активных химических фильтров. У Дрю руки постоянно были в цыпках, потому что он перчатки везде забывал, а кисти Мориты — узкие, сильные, — были ухожены, как у женщины. Дик и вспомнил любимую шутку Дрю: в полной ее версии как раз такой щеголеватый молодчик проверял канализацию.

— «Вы что туда, гадите?»

Моро беззвучно засмеялся. Проверка канализации и водных рекондиционеров — занятие скучное и порой дурнопахнущее — что же еще остается, кроме как шутить?

Какое-то время они продолжали работу в полном молчании, а потом слух Дика начал улавливать в шуме компрессоров странные звуки.

— Тебе не показалось, — улыбнулся Моро. — Это настраивается мультивокс. Сейчас ты совершишь погружение в мир классического искусства. Идем, ты не пожалеешь.

Дик выбрался вслед за ним из лабиринта рекондиционеров. Чем ближе он приближался к грузовому коридору, тем тише становился их шум и, соответственно, тем громче — музыка. Одновременно с музыкой Дик услышал пение — и ему показалось поначалу, что это птица пробует голос.

Но то была не птица. То была Бет.

Она стояла спиной к ним, лицом к выходу на аварийную лестницу, по которой, видимо, и спустилась сюда. На ладонях были закреплены какие-то странные предметы, похожие на «летучие мышки» к терминалу. Это они наполняли воздух тревожными звуками, когда Бет то опускала, то вскидывала руки.

— Когда с портативным мультивоксом работает человек талантливый — то смотреть так же приятно, как и слушать, — прошептал Моро юноше — в самое ухо, чтобы не спугнуть распевающуюся исполнительницу.

Это прозвучало для Дика словно на другом конце коридора: тревожная музыка, рождавшаяся под руками оливково-золотистой девочки, стала на крыло и унесла его. Левая рука Бет двигалась в одном неизменном ритме, похожем на ритм зачастившего сердца, описывала в воздухе нечто вроде перевернутой Т, а правая то взлетала, то опускалась — словно кто-то в смятении носился туда-сюда по пяти ступенькам.

Голос ее, зазвеневший где-то на высоких нотах, Дик тоже поначалу принял за звук мультивокса, так он был хрустален. И такая тревога, такой безотчетный ужас сквозил в нем, что у Дика мурашки побежали между лопаток. Старинный эйго[20], на котором пела Бет, он понимал с пятого на десятое, но сам голос говорил больше, чем слова: он метался в лабиринте, из которого не видел выхода, преследуемый наваждением и пойманный в ловушку собственной красоты.

И вдруг ему ответил другой — более низкий, манящий и опасный. Он мог бы принадлежать юноше одних с Диком лет, если бы не таил в себе силу и страсть взрослого мужчины. Так мог бы петь старый вавилонский искуситель, переселившийся в тело мальчика-клона, или даже демон, принявший облик юноши. Дик не с первой строчки понял, что это тоже поет Бет.

Она поворачивалась теперь то направо, то налево, меняя роли и отвечая сама себе. Дик не понимал смысла всей песни, ухватывая только отдельные слова: сон, власть, страх, маска, дух и тайна, лабиринт, ночь и слепота… Напряжение достигло предела, и тут Бет выкрикнула своим «мальчишеским» голосом «Пой, мой ангел музыки!» — и со следующей строфы высокий хрусталь ее «женского» голоса зазвенел таким переливом, что казалось, ее горло разорвется, если она попробует взять еще выше — но она брала, без видимого труда: невыносимый накал, от которого у Дика сжималось сердце, относился не к исполнительнице, а к песне, сжигающей себя в экстазе музыки. Наконец, где-то на страшной высоте этот экстаз разрешился: голос и музыка оборвались одновременно, Бет схлопнула перед собой две «ракушки» мультивокса и опустила голову.

— Ф-фу-ух, — проговорила она, поворачиваясь. — Я молодец. Я супер. Пойду возьму с полки пирожок.

Она, подтанцовывая, двинулась к выходу — но не к аварийной лестнице, а в сторону лифта. Моро дернул Дика за шиворот назад, и они успели скрыться за трубой.

— Да, сегодня лучше, чем вчера, — сказал Моро, когда лифт за Бет закрылся. — Вот этот переход между альтом и сопрано ей дался далеко не сразу. Мне все хотелось услышать результат…

— Ее… специально сделали такой? — спросил Дик.

— Нет, — твердо сказал Моро. — Скорее всего, «такой» была женщина, которая ее заказала. Стареющая оперная певица; прима — клон не по средствам рядовой исполнительнице. Я даже мог бы назвать тебе три-четыре имени. Но, Дик, есть еще один существенный момент. Талант нельзя сконструировать — а у Бет несомненный талант. Ей еще не хватает техники, она делает много ошибок, и самая большая из них — что во время мутации голоса она поет такие сложные композиции.

Она делает много ошибок? — Дик смотрел на Моро как на человека, который сказал, что ангел-де летал плохо и техники ему не хватает. А впрочем, Моро ведь до войны был богачом и знал толк в искусстве. Может, он и имеет право судить полет ангелов, может, этих ангелов он видал по пять штук на дню…

— Мастер Морита, — спросил Дик. — Вы не обижайтесь на такой вопрос, пожалуйста… Но вы говорите о ней как о человеке…

— Потому что она человек, — твердо ответил Моро. — Только ради всего святого, не принимай меня за аболициониста, Дик. Если бы не война, если бы ее питомник не захватили имперцы, когда она была еще младенцем, она не стала бы человеком, и тогда я относился бы к ней совершенно иначе. Поверь, ты сам относился бы к ней совершенно иначе. Клон, у которого не сформирована личность — растение, неспособное существовать без наношлема.

— Я знаю, мастер Морита. Только не говорите мне, что перезапись мозга для такого клона — лучшая судьба. Тертуриан говорил, что если что-то может стать человеком, то оно человек.

— Тертуллиан, — в отличие от Бет, Моро не замечал оговорок Дика, — высказал пару-тройку мыслей, осужденных, как ереси. Откуда ты знаешь, что это суждение — истинно?

— Так учит Церковь.

— Но генетический материал сам по себе не может стать человеком. Значит, он не человек сам по себе: он может стать им, только если дадут.

Дик не нашелся что ответить.

— Мастер Морита, мы ведь закончим сегодня с рекондиционерами? — спросил он вместо этого.

— Тебе нужен повод, чтобы прийти сюда завтра? — снова улыбнулся Моро. — Дарю идею: приди просто так.


* * *


Вечер Дик провел с Джеком, показывая «Галахада» и переводя реплики героев. Леди Ван-Вальден на своем терминале просматривала экономический отчет с Мауи — сразу по прибытии она собиралась послать наместнику ансибль-пакетом несколько распоряжений. Лорд Августин читал какую-то распечатку на шедда. Бет валялась с книгой на койке над мальчиками, заявив, что сериалы — это примитив, но Дик заметил, что в особо напряженных сценах она поворачивает голову и бросает взгляд вниз.

Когда пришла пора уходить — уже, должно быть, освободился Майлз, — Дик спросил:

— Миледи, у вас есть настоящие книги? Которые вы читаете для удовольствия?

— Мак-Магон, — сказала с койки Бет. — Почитай, не пожалеешь.

По лицу леди Ван-Вальден Дик понял, что к настоящим книгам она Мак-Магона не причисляет.

— Тебя интересует классика?

— Ну… да.

— Гугон Парижский… — промурлыкала Бет. — Лео Толстой и Иоанн Соммерсетский. Тоска. Возьми у Джека «Пиноккио». Увлекательно и нравоучительно, в самый раз для тебя.

— Кое-что у меня есть, — леди Констанс вынула из стенного шкафа диск в зеленой обложке.

Книга называлась «Вильгельм Шекспир. Трагедии». Если трагедии — то вряд ли весело.

— Он же, наверное, читал, — сказала Бет. — Это же школьный курс по внеклассному чтению.

— Нет, фрей. Я ушел из школы раньше, чем начали изучать рителатуру.

— Литературу. Дик, ты что, умудрился дожить до пятнадцати и ни разу не наткнуться на старика Вильгельма?

— Бет, ты тоже как-то умудрилась дожить до шестнадцати, не выучив кандзи и каны, — негромко заметила леди Констанс. — Почему ты так высоко ценишь свой собственный культурный багаж и с таким пренебрежением относишься к чужому?

— Убили наповал, — Бет снова откинулась на койку.

— Культурный багаж? — лорд Августин решил вступить в диалог. — Скорее, гиря на ноге. Юноша, если вы еще не попали в психическую зависимость от беллетристики — то и не начинайте. Не загружайте оперативную память всякой чепухой: жизнь коротка, успеть бы запомнить самое нужное.

— Вот и Шерлок Холмс то же самое говорил, — хмыкнула Бет.

— Кто? — переспросил Дик.

— Сначала с Шекспиром разберись, — подмигнула девушка.

Дик сунул диск под пояс и, попрощавшись, вышел. В коридоре уже ждал его Майлз, и они вдвоем спустились в грузовой проезд.

— Что это у тебя? — спросил шеэд, когда Дик, раздевшись до пояса, положил диск на свернутое юката. — А, Ше'экспир…

— Ты знаешь Шекспира?

— Когда-то давно, когда я только начинал жить среди людей, один умный человек сказал мне, чтобы я прочитал столько Ше’экспира, сколько сумею найти. В нем, сказал тот человек, все разнообразие людских характеров и стремлений. Он поразил меня.

— Тебе понравилось?

— Он поразил меня, — повторил Майлз. — Мне сложно объяснять это, Рикард. Ни один шеэд никогда не написал бы ничего подобного. Ни один шеэд не смог бы раскрыть сердце шеэда так, как Ше’экспир раскрывает сердце человека. Но шедайин видят в сердце человека ужасное и прекрасное одновременно. Будем говорить об этом, когда ты что-то прочитаешь. Бери свой меч.

Майлз никогда не пользовался терминами «свог» и «флорд» — для настоящего оружия он употреблял слово «орриу», а для тренировочного пользовался человеческим «меч». Впрочем, флорды человеческого конвейерного производства он тоже называл мечами, относя название «орриу» только к оружию ручной работы.

«Флорд» было всеобщим названием этого оружия со времен Святого Брайана, первого землянина, научившегося им владеть. Составленное из англосаксонских слов «бич» и «меч», оно отдавало небрежностью, присущей в то время всей земной культуре — но именно оно утвердилось на века. В Синдэн употреблялось нихонское наименование оружия — нукэмару, «самообнажающийся меч». Элегантное оружие, требующее большого мастерства и постоянной практики, делалось из аморфной стали с наноприсадками, модулирующими лезвие. Длина клинка могла варьироваться от нескольких сантиметров до четырех метров и изменяться в ходе сражения по желанию бойца — если у него хватало мастерства модулировать клинок на ходу. Острота была необычайной, а заточка не требовалась.

В абордажном бою на корабле, где тяжелое энергетическое оружие неприменимо вовсе, а пулевое применимо с большими ограничениями, эти свойства флорда были незаменимы. В тесных переходах кораблей и станций, очень желательно в процессе драки не повредить систем жизнеобеспечения, и возможность при замахе иметь длину клинка в полметра, а при ударе — в два, очень ценна. Самое главное при всем этом — не садануть самого себя, потому что чем длиннее орриу, тем тоньше его лезвие, и при максимальной длине оно достигает максимальной остроты. Поэтому для тренировок используют пластиковый имитатор, свог.

Именно со свогом они и упражнялись сейчас. Чтобы разогреться, проделали несколько сложных и красивых серий, больше похожих на старинные женские танцы с лентой, чем на фехтовальные упражнения, а потом Дик принялся повторять то, что Майлз показал совсем недавно: эйеш, прием сродни «батто-дзюцу», мгновенное разворачивание флорда на всю длину прямым ударом перед собой. Кольцо-регулятор, опоясывающее рукоять и находящееся под большим пальцем фехтовальщика, следовало выдвинуть вперед до упора — но этого было мало: в сильное и резкое движение нужно было вложить всю энергию.

— Медленно, — сказал Майлз, в очередной раз перехватывая рукой кончик клинка-плети. — Очень медленно, Рикард.

— Я же не шеэд…

— Медленно даже для человека. При нужной резкости удара я не успею перехватить, смогу только увернуться.

— А если не увернешься?

Майлз улыбнулся. Оба они знали, что даже свогом при желании можно убить человека: например, раздробить гортань.

— Увернусь, — кивнул Майлз.

Дик вздохнул и опустил свог в исходное положение — к бедру.

Резкое движение вперед с хлестким ударом руки…

Майлз перехватил кончик бича и не менее резким движением дернул на себя. Дик опомниться не успел, как голова его была уже у Майлза подмышкой, в том положении, из которого встречным движением противник ломает незадачливому агрессору шею. Коленом Майлз обозначил удар под вздох — более милосердный вариант полного и окончательного разгрома.

— Сядь, — велел он, отпуская мальчика. Лезвия свогов с шипением втянулись в рукояти.

— Ты не можешь сосредоточиться, Рикард. Твои мысли находятся где-то далеко: где? Твое тело запаздывает. Ты слишком устал сегодня?

— Да, наверное, — сказал Дик, где-то в глубине сердца ощущая, что сказал неправду. Но никакого лучшего объяснения у него не было. Что с ним — он сам не знал.

— Тогда прервемся до завтра, — шеэд поднялся с пола. — Сосредоточение, Рикард. Правильный эйеш не наносится только рукой. Всем своим существом должен ты стремиться к цели. Эйеш — искусство первого и единственного удара, после которого одного из двоих покидает дыхание. Ты должен стать сердцем меча в этот момент. Самое искреннее, самое сильное движение твоего сердца должно высвободить орриу — и если праведно это движение, никто не устоит перед ним. Овладевай этим искусством сейчас. Не думай о том, как правильно нанести удар, как должны двигаться руки и стоять ноги. Думай о том, что я здесь и я далеко, и твой меч — дорога между нами. Радость, которую доставляешь ты другу в поединке, сравнима должна быть с горем, которое ты доставишь врагу. Пожелай одарить меня хорошим ударом, Рикард.

Дик встал и принял позицию. Пальцы сомкнулись на оплетенной рукояти свога, большой — на кольце-регуляторе поджат…

«Я очень хочу, чтобы все получилось. Хочу обрадовать Майлза. Он мой друг, он мне как старший брат. Нельзя разочаровывать его, он уже столько уродовался со мной. Надо его обрадовать. Позарез. Во что бы то ни стало…»

Выброс руки, удар!

Майлз опустил и разжал ладонь, поймавшую кончик свога. Стыдясь поднять глаза, Дик убрал лезвие. Обиженным золотистым полозом оно скользнуло в рукоять.

— Ты и вправду устал, — сказал Майлз. — Идем.


* * *


Если бы Бет попыталась сформулировать свои чувства, выразив их одним словом, получилось бы: «ревность». Младший сводный братец, глазастенький ангелочек, прежде полностью ее слушавшийся и горячо любимый, взял и переметнулся под знамена лопоухого Дика Суны. Он с нетерпением дожидался, когда младший матрос покончит со своими обязанностями, и хныкал без него, а с ним играл в прятки в грузовом коридоре, в пристеночек фишками бакэмонов, в трехмерное сугороку на терминале, чирикал, повторяя за ним, дурацкие сохэйские песенки на нихонском, смотрел сериал, где без конца куда-то неслись в мобильных доспехах и дрались на флордах, даже за столом Джек теперь подсаживался к Суне, и последним доводом в любом споре у него было — «А Дик сказал…»

— Твой Дик закончил два с половиной класса, и на гэльском читает по слогам, — разозлилась однажды Бет. — Иди гуляй к нему, вы с ним на одном уровне.

Джек убежал, а Бет осталась в каюте одна.

Дурацкая это была затея — лететь на «Паломнике». Если ма Констанс так боится Брюса, нужно было потребовать у лорда Якоба вооруженный эскорт с Сирены. Да, не поймали бы шпиона — подумаешь, поймали бы на чем-нибудь другом. Зато летели бы на своей яхте, не ютились бы в этих маленьких каютах-коморках, как бедные родственники…

Попробовала взяться за мультивокс, распеться — не пошло: руки не попадали на нужную высоту, выходило фальшиво. Книги все были читаны и надоели. Поневоле позавидуешь Дику Суне, девственному в «рителатуре». Он и вправду, что ли, «р» и «л» слышит одинаково? И в чем он еще девствен?

Бет легла на кровать, подтянув колени к груди. Дик Суна как будто преследовал ее. Его хвалил капитан, его хвалила мама. Он дружил с настоящим шеэдом и учился фехтовать. Он был воспитан сохэями. Джек в него просто влюбился — скажите на милость, из-за чего? Даже этот вавилонский хлыщ Морита, весь такой из себя, налаживал контакт с ним. А между тем Рики, выражаясь словами древней баллады «был простой человек и просто смотрел на свет». Сколько Бет ни вглядывалась в него, она не видела причины для такого доброжелательного интереса. Мальчишка был прям как дверной косяк. «И да его было настоящее да, а нет — настоящее нет. По мнению Бет, это было скучно и приторно до тошноты. Но ее богатый внутренний мир не интересовал никого, а этот жгутиконосец воровал любовь ее матери и брата, и вдобавок не замечал, что крадет.

От жалости к себе Бет всплакнула. Когда-то давно, когда она была такой как Джек или даже меньше, на Тир-нан-Ог, конопатая нянька — Молли или Полли? — устав от ее шалостей, пригрозила: «Смотри, если будешь плохо себя вести, мама отдаст тебя обратно в приют, а себе возьмет белую девочку, настоящую девочку». Ужас, стянувший ей горло ледяной петлей, она помнила до сих пор: она бежала по гулким каменным коридорам старинного замка Мак-Интайров, отчаянно рыдая и вопя «Мама!». Леди Констанс, услышав эти вопли, опрометью бросилась из кабинета навстречу, и Бет с разбегу ткнулась лицом в ее юбки, умоляя не отдавать ее в приют и не брать никакую другую девочку.

Молли-Полли она потом больше не видела в замке, а где-то через полгода леди Констанс отбыла с ней на Сирену, но по сей день в своих страшных снах Бет видела проносящиеся мимо каменные стены коридоров, слышала стук шагов под сводами и свой собственный тоненький плач.

Когда она немного подросла, то поняла, что мама никогда ее не бросит. Даже после рождения Джека она больше не боялась этого. Однако бес нет-нет да и нашептывал, что леди Констанс она нужна только для демонстрации расовой политики Доминиона, и если бы не это… ну, ты же понимаешь — таких, как ты, полно сейчас по всем Новым Землям. Разницы особой между вами нет: вы были созданы, чтобы услаждать господ, избавлять их от работы или продлить им жизнь, отдав свою. Мама Констанс взяла тебя только для того, чтобы показать, какая она добрая христианка и как безразлична к расовым предрассудкам, а так — она бы, конечно, взяла себе «белую девочку, настоящую девочку». Или мальчика. Настоящего мальчика. Чем-то даже похожего на лорда Якоба, а значит, лорду Якобу было бы проще признать его как своего сына. Полюбить его — без тех мучительных усилий, которые он тратил на Бет, и от которых Бет просто воротило — ведь лорд Якоб, как и Дик Суна, не умел скрывать своих чувств…

И порой бес побуждал Бет в очередной раз испытать любовь леди Констанс какой-нибудь дикой выходкой. В последний раз такое было больше года назад. Бет решила было, что бес побежден и потеряла бдительность. Поэтому она не пыталась осмыслить то чувство, которое сейчас раздирало ее. Не пыталась дать ему имени — она знала только одно: она ненавидит Дика Суну.

В дверь постучали, и Бет открыла. Вспомни черта… Но на руках у Суны был Джек, обвисший, как тряпочка, и сам Дик побледнел. От обоих пахло рвотой.

— Ему стало плохо, — сказал Дик. — Я не знаю, почему. Мы играли — и вдруг…

— Я порвал, — слабым и виноватым голосом сказал Джек.

Бет бросилась к стенному шкафу, достала кофр с медицинскими принадлежностями и зарядила инъектор. Потом протерла внутренний сгиб локтя малыша спиртом и прижала головку инъектора там, где виднелась синяя жилка. Нажала на «ввод». Джек всхлипнул от моментальной боли.

— Потерпи, маленький, потерпи, — прошептала она. — Сейчас будет легче.

Дик топтался у дверей, не зная, что делать.

— Ну, чего ты торчишь тут просто так? Вызови маму, — сказала Бет.

Дик вызвал миледи через терминал, девушка тем временем раздела братишку, бросила заблеванные одежки к дверям и принялась обтрать малыша влажной салфеткой.

— Что это с ним? — тихо спросил Суна, когда леди Констанс сказала «Сейчас приду» и отключила связь.

— Аутоиммунная реакция, — так же тихо ответила Бет, вытирая мордашку мальчика влажной салфеткой. — Это гены. Кровь шедайин.

— Королевская кровь, я знаю, — сказал Дик. Лорд Дилан Мак-Интайр был женат на Бланке де Риос-и-Риордан, дочери Диего Альваро де Риоса и Мэрион Риордан, то есть, внучке короля Кена Четвертого.

— Так вот, иногда эта самая королевская кровь, чтоб ей пусто, преподносит вот такую фигу. Иммунная система начинает воспринимать организм как инородное тело и убивать его. Думаешь, отчего так часто умирают потомки смешанных браков?

— Он когда-нибудь выздоровеет? — спросил Дик, подбирая скомканную салфетку с пола отправляя ее в утилизатор.

— Врач сказал, что когда закончится половое созревание, нужно будет пройти курс радикальной терапии. Если его начинать сейчас, гормональные железы могут пойти вразнос. А до тех пор мы просто вводим искусственный ретровирус. Он пожирает антитела, убивающие организм. Но от этого у Джека портится собственный иммунитет. Нужно для баланса вводить искусственные иммунные тела. Это лекарство, — она постучала пальцем по инъектору, — делается в специальной лаборатории за бешеные деньги. И на Мауи нет специалистов, которые это могут. Эту линию нанотехнологий вавилонцы не развивали, потому что нашли более простое решение…

Бет умолкла потому что вошла леди Констанс.

— Джек, — она встала на колени рядом с кроватью. — Маленький, ты как?

— У меня голова тяжелая, — пожаловался Джек.

— Это пройдет. Бет, ты молодец.

— Я пойду отнесу вещи в стирку, — сказал Дик.

— Да, пожалуйста, — кивнула леди Констанс. Дик подобрал вещи Джека и тихонько вышел.

Ему и самому нужно было сменить одежду, поэтому он забежал в свою каюту и сбросил штаны и тунику, вместо них надев узкие шорты и старый свитер Джеза с ужасно растянутым воротом. Чуть подумал и сунул под завязку шорт книгу Шекспира.

Одним из плюсов этого пассажирского рейда было то, что не требовалось экономить воду, и устраивать купание и постирушки можно было хоть каждый день. Дик бросил скомканные вещи в глотку стиральной машины, пошарил в корзине с грязным бельем и выгреб оттуда все, что не грозило полинять на белое сейлор-фуку Джека. Этого все равно было мало: обычно машину запрещалось запускать иначе как загруженной до упора: ведь расход воды всегда был одинаковым, и немалым. Но сейчас капитан махнул на это дело рукой.

Дик закрыл и запустил машину, а сам сел на корзину с бельем и включил книгу. Шекспир ему действительно понравился, Макбет чем-то напоминал Тайра Киёмори, а «Король Лир» хоть и был списан со старинного фильма «Ран», все равно было интересно читать, и Корделия чем-то казалась похожей на леди Констанс.

Теперь он дочитывал «Отелло» — и было уже понятно, что дело кончится плохо: бедняга мавр оказался доверчивым, как ребенок. Правда, Дика покоробила эта странная доверчивость: он был убежден, что хороший человек скорее поверит хорошему, чем плохому, а раз так — Отелло должен был поверить жене, а не клеветнику Яго. Но, видно, несчастный совсем плохо думал о себе, если считал, что жена предаст его при первом же удобном случае…

Он дочитал «Отелло» и убедился, что все ожидания оправдались: утешиться можно было только тем, что негодяй получил по заслугам. Дик не стал открывать последнюю трагедию — «Ромео и Джульетта»; решил отложить ее до вечера, чтобы прочесть после прыжка, во время положенного отдыха. Он закрыл книгу, сунул ее за пояс, надвинул на глаза визор и вызвал из памяти сантора комплекс задач по векторному анализу.

— Тук-тук, — услышал он, решая четвертую. — Как там наши вещички?

Он поднял визор. Бет стояла перед ним, скрестив руки на груди. Дик подвинулся, чтобы она тоже могла сесть.

— Уже скоро. А что Джек?

— Уснул. Не паникуй, Дик, мы к этому уже привыкли. Приступ происходит где-то раз в месяц и длится примерно с неделю. Джек полежит немного — и все. Потом снова будет бегать. Главное — чтобы он не оставался один на это время, чтобы рядом был кто-то.

— Кроме вахты — я готов.

— Большое спасибо, — съязвила Бет. — Без тебя мы никак бы не обошлись. Ладно, не сердись. Я же говорю — мы привыкли. Если бы мама согласилась клонировать железы, провести с ними терапию и пересадить ему — с этим было бы покончено.

— Но для этого, — возразил Дик, — нужно клонировать сначала ребенка, а потом взять у него стволовые клетки и вырастить органы. Это убийство.

— Не занудствуй, монах в дырявых штанах. Убийство — это если из-за маминого упрямства с Джеком случится приступ, когда рядом никого не будет. Сейчас ему пять, а когда будет десять, я уже не смогу ходить за ним хвостом и ни одна нянька не уследит. А генетический материал — не человек.

— Ты говоришь как Моро, — сказал Дик.

— Ну и прекрасно.

— Бет, он говорил это о тебе… Ну, то есть, о том, что в Вавилоне тебя тоже не считали бы человеком, пока ты была в репликаторе. Тебе не дали бы вырасти по-настоящему, а потом какая-нибудь старая оперистая певица записала бы тебе свою память.

— Оперная, — поправила Бет, а потом прищурилась. — Эй, а откуда ты знаешь про оперу?

Дик покраснел.

— Подслушивал, значит. Тц-тц-тц, мальчик, кто же вас воспитывал? Когда капитан Хару, когда шеэд, а когда и никто. Ладно, проехали. Мне все равно надо привыкать к вниманию публики. Тебе хоть понравилось?

Юноша кивнул.

— У меня проблемы с репертуаром, — важно сказала Бет. — Понимаешь, обычно карьера оперной певицы начинается с хора. А я — гем, я могу проторчать в хоре до тридцати лет, а потом буду петь на вторых ролях еще до сорока, и только потом мне, может, дадут главные роли. Ты когда-нибудь видел этих сорокапятилетних Аид с вот такущими задами? — чтобы показать калибр зада, Бет спрыгнула с корзины для белья. — Поэтому действовать надо иначе. Сначала нужно сделать сольную карьеру, зарекомендовать себя. И когда у меня будет имя — то под это имя кто угодно даст денег на постановку «Аиды». Ты слышал «Аиду»?

— Это то, что ты пела?

— Нет, это другая опера. То, что я пела, будет моим сольным номером. Понимаешь, у меня после мутации открылась целая октава внизу, а мама боится, что я поврежу горло и запрещает мне петь сложные партии. Потому я и репетировала там, где вы с Майлзом машете мечами. Но одного номера мало, нужно подготовить целую программу. Что-нибудь совсем новое, не затасканное. О, послушай! Говорят, у тебя навалом сохэйских песен? Давай меняться: я тебе «Аиду», а ты мне — эти песни, может, и найду что-то полезное.

— Хорошо, — сказал Дик, не меняя позы и не отрывая от Бет взгляда. — А «Аида» — это песня или человек? Извини, я мало знаю.

— Аида — это героиня оперы. Знаешь, что такое опера?

— Дом с призраками? — попробовал угадать Дик. Бет засмеялась, но это его не обидело: ему нравился ее смех.

— Опера — это игра, вроде… вроде трагедий Шекспира, но там не говорят, а поют. «Аида» — это о девушке, рабыне в Египте…

— Как Иосиф?

— Да, примерно. Она была эфиопкой, пленницей. Понимаешь, я мечтаю спеть «Аиду», потому что я тоже была рабыней. Я этого не помню, но ведь была. И, по-моему, это будет здорово, если Аиду споет гем. Правда?

— Здорово, — согласился Дик.

— Ну так мы решили: я тебе Верди, ты мне — сохэйские песни. Заметано?

Машина становилась, они одновременно побежали к дверце и столкнулись там плечами.

— Полегче, не пожар, — сказала Бет.

Дверца щелкнула, Дик подставил под влажный ворох ткани корзинку для чистого белья.

— Имей в виду, я не умею пользоваться гладильным прессом, — сказала Бет.

— Это просто, — успокоил ее Дик, раскрывая сушильный шкаф с катком. — Только нужно сначала вещь распрямить как следует.

Они достали из корзины костюмчик Джека и запустили сушилку.

— Осторожно, руки, — сказал Дик. — Вот сюда клади. Теперь запускай каток…

Пшшш! — рубашонка, горячая и почти сухая, упала на руки Бет. Теперь штанишки.

— Ай!

— Я же говорил, осторожно. Больно?

— Ерунда.

Что произошло затем, Дик толком не понял: как-то все случилось очень быстро. Только что они сидели на коленях рядом, и вдруг оказались лицом к лицу, и Бет, не дав ему ни секунды на раздумья, поцеловала его.

Какое-то время они неумело хватали друг друга губами за губы, а потом Бет спросила:

— А по-настоящему ты умеешь? С языком?

Он покачал головой.

— Хочешь научу?

Он кивнул, не соображая толком, на что именно соглашается. Каток вертелся впустую, потом Дик нажал на рычаг остановки. Через минуту Дик и Бет оторвались дуг от друга.

— Ну, я пойду, — сказала Бет, как ни в чем не бывало. Дик снова кивнул, не в силах говорить. Болван болваном.

— Мы условились поменяться музыкой, да?

— Да, — прошептал он. Когда она исчезла, взял свою рубашку и остудил ею лицо — на случай если кто-то войдет.

Перед ним была корзина с кучей влажной одежды и сушилка, через пять часов его ждал прыжок, а он все сидел на полу в прачечной, и пытаясь понять, что же произошло. Потом вывел пальцем на запотевшем стекле стиральной машины кандзи «любовь». И тут же стер.

Глава 3

Корабль, потерпевший крушение

Космоходы бывают или набожными или суеверными. Скептиков среди них нет — слишком многое в их жизни зависит не от них, и слишком невыносима мысль о том, что с этим ничего не поделать.

Капитан Хару был набожен, и весь его постоянный экипаж — тоже. И это не было лишним — по статистике, один из пяти тысяч прыжков — прыжок в никуда. Кто знает, не твоя ли сейчас очередь?

В маленькой часовне теплились две свечи под Распятием, и курились палочки, пропитанные ладаном, обрамляя струйками дыма макэмоно с надписью «Я есмь Путь, Истина и Жизнь». По бокам от статуэтки Марии в нише стояли еще две дешевых пластиковых скульптурки, без которых корабельную часовню и представить было нельзя: Святой Брайан Риордан, Брайан Навигатор, в правой руке держал старинный пилотский наношлем, а левой прижимал к груди цветок ариу, который символизировал его жену Эйдринн; Святой Ааррин, Апостол шедайин, стоял по другую сторону Марии, подняв левую руку в традиционном приветствии, а правой держа развернутый свиток, где на шедда было написано начало Евангелия от Иоанна, переведенного Ааррином. Даже те, кто не владел шедда, как правило, знали, как это звучит: «Имма шаад эйорийя, ит Ша»аримениммайн шаад, ит имма ш"е Ша"арим".

Справа и слева от них были устроены полочки для икон поменьше — любимых святых и покровителей команды. Среди них было и нетрадиционное для иконописи изображение. Проще говоря, обычный голографический портрет. Крупный мужчина в официальном кимоно и с традиционной прической сумоиста хмурил черные брови и чуть прищуривал голубые глаза — скорее смущенно, чем сердито. На черной ткани кимоно особенно ярко сияла олимпийская медаль. Таким Райан Маэда был 16 лет назад. Таким и вошел в историю.

Но вот о его беатификации Констанс до сих пор не слышала.

Когда она задала вопрос капитану, тот хмыкнул, усмехнулся, прокашлялся и сказал:

— Видите ли, миледи… тут у нас кое-кто — догадались? — не стал дожидаться решений Рима. Назначил Маэду святым в частном порядке. Сам себе и адвокат дьявола, и папа.

— А вы? — удивилась Констанс.

— А я не нашелся, что возразить. Вот скажите, возможно ли, чтобы Бог отправил в ад христианина, который пострадал и умер за свой народ?

— Я не рискну дать однозначный ответ на этот вопрос, — покачала головой Констанс.

— Вот и я не рискнул. По совести так не получается. Да я и сам верю, что Райан Маэда -праведник. Так зачем я буду запрещать пацану считать его своим покровителем?

— Нет смысла, — согласилась Констанс тогда. И теперь, улыбнувшись, добавила к короткой литании святым покровителям корабля и экипажа:

— Райан Маэда, воин и исповедник, молись за нас.

Часовня, казалось, еще хранила тени капитана, субнавигатора, пилота и его ученика. Констанс погасила свечи и вышла, плотно прикрыв дверь. Ее ждала койка. Во время прыжкового маневра все, кто не участвует в нем, должны находиться в койках и пристегнуться. Голос капитана, объявивший по терминалам внутрикорабельной связи пятиминутную готовность, напомнил ей об этом. Перед тем, как зайти к себе, она навестила Гуса в его холостяцкой каюте, нашла его в должной позиции и пожелала удачи.

Бет уже уложила в койку Джека, но еще не легла сама.

— Почему ты еще не пристегнулась? — нахмурилась Констанс.

— Тебя ждала.

— Укладывайся немедленно.

Капитан объявил трехминутную готовность. Потом — минутную. Констанс ощутила, как все волоски на ее теле встают дыбом. Так всегда бывало перед прыжком. Физиологическая реакция. Она привыкла.

Что-то изменилось во внутренних ритмах корабля. Потом накатило странное состояние: похожее на обморок, и одновременно светлое. Восприятие обострилось, сознание исчезло. Это слишком походило на сумасшествие, поэтому Констанс, при всей любви к орбитальным полетам, не любила прыжки.

Сила тяжести переменилась несколько раз, восприятие и сознание заняли свои прежние места. Прыжок закончился, но колебания гравитации говорили, что прыжковый маневр идет вовсю, и что он не прост.

— Ма, — Джек захныкал. — Мне плохо. Иди сюда.

Какая жалость, подумала Костанс, что койки не позволяют лежать вдвоем с ребенком. А ведь Джек ни разу не прыгал. Он родился на Мауи. А вот Бет переносила прыжки с легкостью — пилотский дар имеет этот побочный эффект.

— Джеки, милый, потерпи. Скоро закончится маневр, и я тебя возьму.

— Ма-ама!

Корабль тряхнуло. Потом сила тяжести начала нарастать — Констанс на секунду перехватило горло — и вдруг вернулась к норме.

Капитан объявил, что маневр окончен и корабль лег в дрейф. Констанс с облегчением отстегнулась и встала, отстегнула Джека, приласкала его. Хныканье прекратилось.

— Ну а теперь мы будем просто спать, да? — спросила она.

Но едва она принялась раздеваться, как в коридоре раздались уверенные шаги и в дверь каюты постучались.

— Мэм, — сказал Болтон с той стороны. — Капитан просит вас зайти в рубку.

Они поднялись на верхнюю палубу. Прикосновением ладони к сенсорной панели субнавигатор открыл дверь в рубку. — Сюда, мэм.

Он выдвинул ей кресло. Капитан Хару сидел за штурвальным пультом, руки его были заняты рулевой консолью и он ограничился коротким кивком. Горел фиолетовым светом полусферический экран, на нем двигались неспешно небесные тела различной формы. Дик и Майлз лежали голова к голове на пилотских креслах — оба бледные и мокрые, оба время от времени откусывали от плитки шоколада и отпивали через соломинку из пакета с энерджистом. Их работа на сегодня была закончена, но по правилам пилоты должны находиться в рубке еще час после прыжка — на случай, если маневр выхода из дискретной зоны будет таким неудачным, что кораблю останется только спасаться новым прыжком. Леди Констанс читала где-то, что за десять минут объективного времени пилот может потерять килограмм веса, а два часа объективного времени вполне могут привести пилота к смерти от обезвоживания и нервного истощения.

Капитан и Джез Болтон поменялись местами.

— Мы меняем курс, — сказал капитан Хару. — Извините, миледи, но мы получили «Мэй Дэй». Сантор, источник сигнала.

Одно из отдаленных небесных тел, выглядевшее песчинкой в торжественном и медленном водовороте, на экране превратилось в источник круговых волн.

— Вон они, — сказал капитан. — Тридцать пять от нас к востоку, семнадцать сорок две к югу и сорок один к зениту. Сантор, свет.

Зеленое свечение преобразованных радиоволн сменилось естественным светом ближайших звезд. Свет был размытым и белесым, словно «Паломник» прокладывал себе путь в разбавленном молоке. Девять десятых объектов исчезли с экрана, поглощенные этой дымкой, самая ближняя из звезд выглядела примерно как Химера, солнце Сирены, со второй планеты системы, холодной Соледад. Звезда была почти в зените, остальные звезды были не видны, а ближайшим объектом на экране казался бесформенный астероид, неподвижный относительно «Паломника» — видимо, корабль двигался с ним параллельным курсом.

— Место сами видите какое, — сказал капитан. — Сантор, рентген!

Рубку снова залило фиолетовым светом, на экране зажглись сотни звезд и замаячили тысячи астероидов разных размеров.

— Приятненько, а? — спросил капитан. — Одно слово, Пыльный Мешок. Каждый год кто-нибудь тут гробится. Самое главное — выскочить из дискрета параллельно плоскости эклиптики. Мы сумели, а этот бедолага, видно, нет. Так что, миледи, нам предстоит неделя спасательных работ. Черепашьим ходом дотрюхаем денька за два, еще сутки потратим на разведку, и сколько получится — на дело, потом двое суток возвращения на курс, и сутки я оставляю про запас, на всякий случай.

— Что требуется от меня? — спросила Констанс. — Согласие на задержку в пути? Я согласна.

— Нет, миледи, — покачал головой капитан. — Я вашего согласия не спрашиваю, потому что по гражданскому уставу на корабле я первая и последняя власть во время рейса. Я вас просто в известность ставлю.

Леди Констанс улыбнулась.

— Скажите, капитан, а если бы я властью доминатрикс потребовала у вас не менять курса и продолжать путь, не оказывая помощи?

— Я бы ослушался, миледи. А уж после принял от вас такое наказание, какое вы изволили бы наложить. Навряд ли оно было бы хуже, чем тьма вечная, где плач и скрежет зубовный, а ведь Господь наш сказал, что если кто пройдет мимо ближнего, просящего о помощи, то как раз туда он и отправится. Или мы не православные?

— Обидно будет, — сказал негромко Джез, — если окажется, что всех людей с этой жестянки давно сняли, просто какой-то муд… мудрец забыл сигнал отключить.

— Нет, — усталым голосом сказал Майлз. — Там есть живые.

Никто не спросил, откуда он это знает. Майлз в таких вещах никогда не ошибался.


* * *


До Дика Суны наконец-то дошло, что он влюблен.

Не то чтобы он был глуп или душевно холоден — просто ему было не с чем сравнивать. Если бы его спросили, любит ли он кого-нибудь, он бы без колебаний ответил, что любит Бога, коммандера Сагару, своего капитана и Майлза и вообще всех друзей. Если бы при этом уточнили, любит ли он женщину, и не в том смысле, что Деву Марию — он бы после некоторого раздумья назвал леди Констанс, хотя она в его личной иерархии была всего лишь на одну ступеньку ниже Девы. Проведя последние три года жизни среди космоходов, он много знал и о той любви, которую предлагала синеволосая Веспер, но одна любовь и другая никак не соприкасались: первая была наилучшим уделом души, вторая — вещью недостойной настоящего мужчины, потому что в этом случае люди использовали друг друга, чтобы получить деньги в обмен на удовольствие, а Дик с детства затвердил, что использовать других — подло, а позволять использовать себя — глупо. Конечно же, он знал и о том, что Бог благословляет браки, и о святости супружеской любви. Из Катехизиса. Единственный брак, который он наблюдал вблизи — брак мастера и мистресс Хару — полностью соответствовал как этому, так и книжным представлениям, почерпнутым из «Хэйкэ» или жития святого Джона и Эдит: наивысшим выражением супружеской любви была взаимная преданность и верность, хранимая на том и на этом свете. Но Шекспир искривил пространство, подобно Лобачевскому, и параллельные прежде прямые любви духовной и телесной пересеклись. Герои Шекспира говорили о любви теми же словами, что и девушки, подобные Веспер — и все же говорили о той любви, которую Катехизис называл святой. И оказалось, соленые шутки пристали ей точно так же, как святость.

И Дик, и Бет последние годы были лишены общения со сверстниками другого пола, а значит — и минимального опыта, но теорию получали из разных рук: Дик — от прожженных космоходов, чьи откровения только утвердили его в мысли, что блуд — жуткая гадость, а Бет — из болтовни вавилонских девчонок, которые, по их словам, на каникулах успели попробовать и то, и это, да из любовных романчиков настоящего и прошлого. Ей практика представлялась несколько иначе, чем ему, а он этого знать не мог, а если бы и знал — не поверил бы, так как его влюбленное сознание уже успело наделить Бет всеми мыслимыми добродетелями.

Он не мог расценить внезапно подаренный поцелуй иначе как признание в тех же самых чувствах. Будь он хоть немного опытнее или имей чуть больше склонности к рефлексии, он бы понял, что тут все одновременно и проще, и сложнее, чем кажется на первый взгляд. Юноша и девушка тех лет, когда пол впервые во весь голос заявляет о себе, запертые в тесном пространстве корабля, в некотором роде обречены пережить влюбленность. Взрослые, надо сказать, прекрасно это понимали, и до приступа, случившегося с Джеком у юной пары не было возможности остаться наедине. Но когда болезнь свалила маленькую дуэнью с ног, и всеобщее внимание сосредоточилось на малыше, все произошло само собой:

— Когда рукою недостойной грубо

Я осквернил святой алтарь — прости.

Как два смиренных пилигрима, губы

Лобзаньем смогут след греха смести.

— Любезный пилигрим, ты строг чрезмерно

К своей руке: лишь благочестье в ней.

Есть руки у святых: их может, верно,

Коснуться пилигрим рукой своей.

— Даны ль уста святым и пилигримам?

— Да, — для молитвы, добрый пилигрим.

— Святая! Так позволь устам моим

Прильнуть к твоим — не будь неумолима.

— Не двигаясь, святые внемлют нам.

— Недвижно дай ответ моим мольбам.

Твои уста с моих весь грех снимают.

—Так приняли твой грех мои уста?

— Мой грех… О, твой упрек меня смущает!

Верни ж мой грех.

— Вина с тебя снята.

Проблема Ричарда Суны была еще и в том, что он был человеком действия. Трагедию Шекспира он прочел одним духом, за время отдыха, положенного ему после прыжка. А потом задумался. Ромео поначалу показался ему плаксой и размазней, но потом, когда он быстро заключил с Джульеттой брак и убил Тибальда, Дик переменил свое мнение — Ромео в его глазах стал парнем решительным, даже слишком. Финал трагедии ему, само собой, не понравился, хотя и не особенно шокировал — двойное самоубийство влюбленных было в нихонской культуре темой традиционной, и единственное, что мог бы вменить предок-язычник Ромео в вину — это недостаточно мужской способ свести счеты с жизнью.

Впервые Дик серьезно подумал, что монахом может и не стать. При мысли о том, чтобы сейчас расстаться с Бет и никогда больше не видеть ее и не говорить с ней, казалось, кровь сворачивается как кислое молоко. Но если он хочет сохранить себя и ее в чистоте, другое поведение невозможно: еще одно свидание наедине — и он пожелает большего, чем этот торопливый поцелуй через корзинку для белья. Просто потому что находиться рядом с Бет и не желать большего нельзя. Но пожелать большего — означало пожелать и всего остального: он ведь не может обесчестить и покинуть ее. Невозможно было мечтать и о Бет и о Синдэне. Следовало выбирать.

Здравый смысл подсказывал избегать частых и тесных контактов — но в тесных коридорах «Паломника» это было невозможно. Они обедали, завтракали и ужинали все вместе, кроме того времени, что он проводил на вахте. Если он начнет бегать от Бет, все скоро поймут, что к чему, и насмешкам не будет конца. И… И Бет может обидеться…

Проблема была еще и в том, что среди экипажа «Паломника» никто не годился на роль брата Лоренцо. Дик заранее знал, что скажут ему капитан и Вальдер — «Не смей и думать», заранее знал, что скажет Джез: «А что у вас отвалится, если вы немножко друг за друга подержитесь?». Над шрамом шутит тот, кто не был ранен. Майлз, наверное, скажет: «Я не человек и не могу давать человеку советы». Но Майлз, по крайней мере, сохранит тайну, а Дику позарез требовалось выговориться.

Он вызвал через сантор тот диск, что дала ему Бет — «Аиду» — сдвинул сантор на глаза и погрузился в музыку и зрелище. Примерно в середине второго акта замигал огонек внешнего вызова и, включив экран наружного наблюдения, он с удивлением увидел Бет.

Сердце замерло. Она была одна, и он был здесь один. Правда, в любой момент их могли вызвать, но эта иллюзия чужого присутствия никуда не годилась.

Бет перед закодированной дверью нетерпеливо перетаптывалась с ноги на ногу, вертя в руках диск с сохэйскими песнями. Она знала, что он здесь и искала встречи с ним наедине, иначе передала бы диск в каюте, при Майлзе.

«В твоих глазах страшнее мне опасность, чем в двадцати мечах…»

Дик нажал на кнопку, открывающую двери, и Бет вошла. Она исчезла с экрана, а через мгновение появилась за прозрачным окошком в двери и помахала ему рукой. Он открыл ей дверь.

— Тебе нельзя здесь быть, — сказал он. — Запрещено!

— Ага, знаю. Джек скучает по тебе. Когда этот амбал тебя сменит — приходи к нам в каюту.

Она положила диск на пульт.

— Понравилось? — спросил Дик.

Бет положила пальцы ему на губы.

— Знаешь, — серьезно сказала она. — Нет.

На этот раз их разделяли только два слоя ткани: хлопок грубой вязки и трико в обтяжку. Волосы Бет были одного цвета с ее туникой: гранатово-красного. Гемам и фемам окрашивают волосы в неестественные цвета: естественные — привилегия естественнорожденных людей. Но этот цвет был сейчас как драгоценность. Дик коснулся ладонью волос девушки, провел по ним, замирая от восторга. Ее кожа, особенно там, где вырез туники открывал ключицы, на вид казалась сухой и матовой, как самый лучший шелк, и ему почти мучительно хотелось проверить, какая она на самом деле. Бет прижалась к нему и он перевел это на свой язык как «можно», склонился к мочке ее уха и осторожно провел под ней губами.

Он понял, почему мужчины идут ради этого на подвиг, на грех, на безумство и преступление. Понял, почему Дзихэй предал жену, а Макбет — короля. Почему Бласко Рид с левиафаннера «Сегредо» застрелил Хью Эдмундссона с «Ран» в баре «Кахуна» из-за девки по имени Джемма. Почему Ромео, увидев Джульетту мертвой, выпил яд. Почему в Библии это называется «познать»…

Он умирал от нежности, забывая обо всем на свете, когда касался ладонями кожи Бет там, где большой вырез топа приоткрывал плечи, чувствуя ее грудь на своей груди. Если бы его сейчас оттащили, он бы, наверное, закричал. Он знал до сих пор лишь сдержанную мужскую ласку: пожатие руки или плеча, короткое и крепкое объятие, братский хлопок по спине… Мистресс Хару была суровой дамой, да и возраст, в котором его взяли на корабль, уже не располагал ее к нежностям. Его сердце плавилось и кипело от мучительного чувства, в котором смешались тоска и радость. В нем одновременно рождался порывистый, чувственный мужчина и умирал недоласканный ребенок, и чей голос звучал громче — он не пытался понять.

— Ты весь твердый какой-то, — сказала Бет, просовывая руку под его свитер. — Где не кости, там мускулы.

Он был твердым и там, где не было ни костей, ни мускулов.

— Сюда придут, — прошептал Дик. — Тебе нельзя здесь быть.

— Открой мне дверь на лестницу.

Они вышли из пультовой, и сквозь смотровое окошко Дик увидел, что пришел лифт.

— Быстрее! — они опрометью бросились за угол, пробежали по коридору и Дик открыл девушке дверь наверх.

— Ты где шлялся? — рыкнул Вальдер, когда он вернулся. Хотя антиграв был двигателем стабильным, оставлять его без присмотра все равно не рекомендовалось.

— Отлить ходил, — соврал Дик.

— Пять минут потерпеть не мог?

— Не мог.

— Вали отсюда.

Легкость, с которой из Дика выскочило вранье, испугала его — но не настолько, чтобы испортить все впечатления. Однако время шло, и они угасали, а ложь не забывалась.


* * *


Утром Жирного Вторника «Паломник» снова отключил двигатели и лег в дрейф. Теперь корабль, потерпевший бедствие, был виден на экранах отчетливо: носитель стандартного транспортника, той же конфигурации, что у «Паломника», только массивнее, и в том месте, где на «Паломнике» были закреплены вельботы, на разбитом корабле были контейнеры для перевозки скота.

— Майлз, — поинтересовался Болтон, которому предстоял строгий пост перед выходом в открытый космос, — а не окажется ли так, что мы все затеяли ради какой-нибудь миннегагской буренки?

— Там шэйин, — качнул головой Майлз[21].

— Твоя уверенность меня радует, — усмехнулся Джез. — А то ведь одному Суне поститься в кайф, он все равно монахом будет, а мне, хоть и Пепельная среда, к вечеру будет жрать хотеться. Так хотелось бы эту жертву принести ради чего-то стоящего.

Дело было во время завтрака — первого, к которому вышел переболевший Джек и последнего для тех, кто участвовал в спасательной высадке — до ее окончания.

— А почему? — небрежно поинтересовалась Бет. — Я думала, комической болезни у вас не бывает.

— Ее у нас не бывает, фрей, — вздохнул Джез. — Но на разбитых кораблях другой раз такое видишь, что потом скафандр долго можно отчищать. Так мы с Суной лучше перестрахуемся.

Спасательную партию составили Джез, Дик и Майлз в качестве пилота на вельботе. Капитан Хару должен был контролировать ход дела с мостика, а Вальдер — занять место во втором вельботе и быть готовым в любой момент лететь на помощь.

Капитан показал за завтраком распечатку изображения с экрана. Даже несведущему в космическом деле причина гибели корабля была очевидна: ходовая часть была оторвана от гондолы с мясом.

— Первичные повреждения, скорее всего, были нанесены одним из малых астероидов, — сказал лорд Августин. — Выходя из дискретной зоны, корабль не успел сманеврировать в направлении параллельном плоскости эклиптики астероидного пояса. Туманность помешала ему верно оценить степень опасности, малый астероид ударил платформу, и кавитационный резонанс вышел из-под контроля.

— Ваша правда, милорд, — согласился капитан Хару. — По кораблю должна была пройти ударная волна. На самых нижних палубах не мог уцелеть никто.

— Ужас, — сказала Бет.

— Так что о миннегагских буренках ты можешь не беспокоиться, Болтон, — прокомментировал со своей стороны Морита. — В этих контейнерах тоже все погибло. Впрочем, если тебя устроит говядина высокочастотной варки…

— Моро, заткни хлебало, — сказал Вальдер.

Из-за его грубости шутливая реплика Джезекии: «В Пост? Говядину?» — пропала даром. Моро встал из-за стола и ушел на кухню.

— Вальдемар, — сказала холодным голосом леди Констанс. — Я думаю, вам имеет смысл извиниться перед мастером Моритой. Ваша грубость была неоправданна.

— Пусть не потешается над тем, что не смешно, — Вальдер тоже встал и вышел из-за стола.

— А ну вернись! — крикнул капитан. Вальдер остановился на пороге и нехотя повернулся.

— Извинись пойди.

— Благодарю покорно, капитан, — Моро появился в окошке раздачи и очень, очень осторожно поставил на стойку поднос с ледяным чаем. — Я не нуждаюсь в извинениях, вырванных командным методом у человека, по-видимому, считающего себя правым.

— Так ведь он не прав, — сказал капитан. — Пока мы все вместе на моем корабле, мы будем учтивы, особенно сегодня и завтра. Так что я прошу у вас прощения за этого грубияна, мастер Морита, — капитан поклонился. Его примеру последовали Майлз и Дик.

Вавилонянин сжал губы, а потом сказал:

— Я принимаю ваши извинения, мастер Хару. В свою очередь признаю, что был неправ. Я говорил слишком неосторожно и не думал, что кто-то может это принять на свой счет.

— Ладно, — процедил Вальдемар, немного помявшись. — Может, и я погорячился, и принял на свой счет то, чего не должен был принимать. Прошу прощения. Мир?

Моро пожал плечами.

— Мир, мастер Аникст. Как там у вас — всем людям доброй воли?

— Аминь, — буркнул Джез. — Так мне Жирного Вторника еще никто не портил…


* * *


Вид через экраны корабля был крайне неважный — фиолетовый свет преобразованного рентгеновского излучения резал глаза, но иначе было нельзя: капитан Хару следил за дрейфующими астероидами. В ближайшее время ни один из них не грозил столкнуться с разбитым звездолетом, но, по словам капитана, обстановка в Пыльном Мешке могла измениться в течение каких-то пяти минут.

Поэтому Констанс сосредоточила внимание на малых экранах — визор вельбота, а также визоры шлемов Дика и Джеза.

— Подлетаем ко второму стыковочному стволу, — Джез докладывал о малейших переменах в обстановке. — Думаем попасть внутрь корабля через переходники контейнеров — кто-то же ходил и кормил эту скотину.

— Разумно, — согласился капитан.

На верхнем малом экране видны были две маленькие фигурки, летящие к кораблю на ранцевых двигателях. Корабль уже не выглядел игрушечным, как на обзорном экране «Паломника» — он был огромен, темен и цвет имел какой-то неопределенный, как у древнего моллюска, о котором нельзя сказать, серый он или рыжий или бурый.

На двух малых экранах все выглядело еще страшнее — потому что оба спасателя словно бы падали вниз, в большую трещину, которая надвигалась, как отверстая пасть, и клочья композита, заполнявшего простенки корабля, казались ошметками пищи, застрявшими в зубах чудовища.

На большом экране пасть поглотила спасателей — одного за другим. На двух малых экранах была полнейшая темнота — пока спасатели не включили налобные фонари.

— Здесь все-таки задраено, — сказал Джез. — Правда, не металл, а композитный пластик. Кэп, сканеры показывают, что ничего живого здесь нет — прошу разрешения разрезать переборку.

— Даю разрешение.

Джез отстегнул от пояса плазменный резак, начертил им на переборке неровный круг.

— Дик, дай мне упор в спину. Так, спасибо, — в кадре возникли две ноги, упершиеся в середину круга. Пережженный композит хрустнул и подался внутрь, за ним вплыл сам Джез.

Констанс только мельком успела увидеть в кружке света чье-то перекошенное лицо, руку, сведенную судорогой, еще лицо, ноги… Весь кошмар промелькнул за одно мгновение — словно в темной комнате быстро осветили фонариком картину Босха.

— Черт! Дьявол!

А потом луч фонарика метнулся в сторону и уперся в стену.

— В чем дело, Джез? — чуть ни не в один голос спросили капитан, Майлз и Дик.

— Нет я в полном порядке, — голос Джеза чуть дрогнул. — Это только с непривычки страшно. Дик, залетай сюда потихонечку…

Когда Джез снова развернулся к страшной картине, Констанс зажала рот рукой.

Болтон был прав: живых здесь не было. Только мертвые. В основном мужчины — Джез и Дик раздвигали трупы руками, чтобы пробраться к выходу — но вот, приведенный в движение кем-то из них в жутком немом вальсе закружился и женский труп, и несколько совсем маленьких тел.

И все они под лучом фонаря приобретали оливково-золотистый цвет. Или красный. Как говорил Моро? Говядина СВЧ-варки? Констанс начала про себя читать молитву по исходе души.

— Переходник открыт, — сказал Джез. — Входим в корабль.

Леди Ван-Вальден увидела глазами спасателей грузовой коридор — почти точь-в-точь такой, как на Паломнике.

— Прошу разрешения разделиться, — сказал Джез. — Я обыскиваю эту палубу, Дик — нижнюю.

— Разрешаю.

Теперь малые экраны показывали разные картинки и каждый спасатель докладывал о своих перемещениях отдельно. Трупы были и здесь — по одному обнаружили Джез и Дик. Они были в еще более страшном состоянии — просто вскипели изнутри и лопнули, но умерли они еще раньше, когда корабль был просто разорван взрывом двигателя. Однако именно на этой палубе обнаружили и живых.

— Это ремонтная капсула, — доложил Дик. — И в ней кто-то… Я не могу разглядеть, это что-то странное.

— Странное или не странное, а если оно живое, давай его сюда, — сказал капитан.

Было решено, что Дик отбуксирует спасательную капсулу в вельбот, а Джез продолжит обследование корабля.

Третья палуба при разгерметизации автоматически заблокировалась и не попала под высокочастотный удар — вот, почему спасся, точнее, сбежал экипаж. Гемы, закрытые в коридорах, каютах и служебных помещениях, умерли от удушья, но там Джез нашел последних живых. С ними все было гораздо сложнее, чем со спасательной капсулой — они находились в наглухо задраенном санузле и на стук не отзывались — видимо, были без сознания.

— Придется резать наружную стену и подводить переходник, — сказал Джез. — Так что я отправляю Дика на корабль с этой капсулой и жду его с переходником. И пришлите мне Моро, я хочу, чтобы он помог провести трубу. А я тем временем закончу сканировать корабль.

Картинка на экране переменилась: маленькая фигурка, толкающая перед собой глыбу ремонтной капсулы, медленно подплыла к вельботу и исчезла в его шлюзовой камере, после чего вельбот развернулся и поплыл к кораблю.


* * *


Когда Дик вскрыл ремонтную капсулу, он увидел там такое, что правая рука сама прыгнула ко лбу — перекреститься. Больше всего это походило на сложенного вдвое демона.

— Это гем, — услышал он в наушнике голос Моро. — Боевой морлок.

— Это человек, — отрезал капитан.

Но в капсуле находился не только человек. Там была еще и тварь мышасто-серого окраса, нечто среднее между догом и пантерой. Дик ни разу не видел таких животных вживую, но довольно часто — в изображении: это был хевронский кос, продукт генной инженерии XXI века. Ни того, ни другого Дик не в силах был вытащить из модуля: кос весил, наверное, чуть поменьше его самого, а морлок — вдвое больше его самого вместе со скафандром.

— Оставь их, — велел капитан Хару. — Сделай человеку укол и переходи к следующему. Джез, Вальдер, режьте этот ящик.

Дик уколол морлока стандартной смесью для умирающих от истощения, переменил капсулу в инъекторе и склонился над следующим пострадавшим — тоже гемом, но из рабочей касты, которую называли «тэка».

Всего пострадавших было пятеро: четыре «тэка» и один морлок. У Джеза и Моро ушло почти три часа на то, чтобы подвести переходник (для этого пришлось разрезать две переборки) и втащить всех четырех в катер.

Ургентную помощь им оказали прямо во втором шлюзовом отсеке. Старший тэка, вдохнув обогащенной кислородной смеси, пришел в себя на несколько секунд, пробормотал слова благодарности и снова впал в забытье. Всех пятерых разместили в пустых каютах временного экипажа. Потом Джез сделал еще одну ходку на «Вальдек» — так назывался разбитый корабль — и вывинтил блок памяти сантора.

Корабль шел с Джебел-Кум — регистрационные документы остались в санторе, — и вез на борту свыше сотни гемов, в основном — рабочих (в копии грузовой декларации они значились как тонкорунные козы-викуньи). Когда произошла катастрофа, уцелевшие члены экипажа покинули корабль в спасательном модуле, оставив свой живой груз на произвол судьбы.

— То что вы видели в контейнерах, — на правах доминатрикс леди Констанс принимала участие в заседании офицеров экипажа. — Это тела рабов? Неужели кто-то вывозит гемов из Империи за Периферию, чтобы там продавать?

— Этот корабль шел в Империю, чем угодно поклянусь, — сказал капитан Хару. — Когда кто-то придет в себя, мы узнаем наверняка, но я так думаю, что это не рабы, а нелегалы.

— Нелегалы? — изумился лорд Августин.

— Они самые. Гемы теряют работу на многих новых землях. Ну, а жить как-то надо, они и перебираются в Империю всеми правдами и неправдами.

— Но ведь есть имперская программа адаптации, — возразила леди Констанс.

— И сколько они адаптируют? Полтора миллиона в год? Это капля в море. Миледи, гемов на этих планетах — как муравьев, вся экономика строилась на гемах. У вас на Мауи этого не водится, оттого что это новая колония и там еще не успели наплодить зелененьких. А на Джебел-Кум сплошные шахты и ничего кроме шахт. Народ теряет работу, потому что Вавилон больше не покупает иридия и осмия, а Империя покупает на Ракшасе. Зуб даю, что они летели на Ракшас.

— Бывает всякое, — вступил в разговор Джез. — Бывает такое, что гемов собирают вроде как лететь в Империю, а на самом деле — продают в Вавилон. Там теперь большой спрос на это дело, потому что много питомников Мицуи наши погромили.

— Ужасно, — качнула головой леди Констанс. — Но что же мы будем делать с этими спасенными?

— А что с ними делать, — проворчал капитан. — Сдать на ближайшем синдэн-посту. Ради этого, миледи, нам придется малость переменить курс. Это нас еще на недельку задержит.

— И что с ними будет дальше?

— Депортация, — пожал плечами Джез. — Они должны находиться под инквизиционным надзором. Особенно этот… — субнавигатор показал руками вверх и в стороны, обозначая размах плеч боевого морлока.

Леди Констанс недолгое время молчала.

— Где точка перемены курса? — наконец спросила она.

— В секторе Кентавра, после второго прыжка, — ответил Майлз.

— Значит, трое суток на принятие решения у меня есть?

— Двое суток и семнадцать часов, сударыня, — сказал Джез. — А может, и меньше, потому что я постараюсь выбраться из Пыльного Мешка как можно быстрее.


* * *


Первым пришел в себя Рэй.

Он услышал над собой тихий разговор, но предмет его был таков, что он решил не открывать глаз. Говорили мужчина и женщина — точнее, юноша и девушка.

— Ты что и вправду никогда не трахался?

— Конечно, трахался. В школе — часто. Я старался не трахаться, только не получалось ничего: знаешь, есть такие, которые, пока их не трахнешь как следует по уху, не отстанут.

Девушка засмеялась — заразительно, от души, даже с легкими тихими подвываниями. Рэй тоже — но без звука: не хотелось выдавать себя и ставить детишек в неловкое положение.

— Рики, ты вгонишь меня в гроб, — сказала девушка наконец. — Во цвете лет, без покаяния. Трахаться и драться — это, мягко говоря, не одно и то же. Трахаться — значит заниматься любовью.

— Извини, я не знал. Нет, тогда нет.

— Забавно. Болтают, что у космоходов жена на каждой станции.

— Мало ли, что болтают. Да, есть такие… Только это неправильно. Капитан всю жизнь был верен мистресс Хару, и теперь тоже.

— Так он уже старый. А Вальдер? А Джез?

— Вальдер… он редко ходит к девицам. Лицо и все такое. А у Джеза есть девушка, но только одна, на Санта-Кларе.

— Вот видишь. А почему у тебя нет девушки?

— Я же говорил: я хочу поступить в Синдэн.

— Так это еще когда будет-то. Лет через семь? Или десять? А до тех пор что? Слушай, Дик, я не поверю, если ты скажешь, что тебе ни разу не хотелось.

— Невозможное человекам возможно Богу.

— Суна, ты невыносимый зануда, — вздохнула девушка. А потом добавила: — А я в школе тоже дралась.

— Правда?

— Точно. Знаешь, эти вавилонские сучки решили объявить мне бойкот… Ну, сам понимаешь, почему. Они ничего другого не могли мне сделать, я все-таки мамина дочка, хоть и приемная — так они сговорились делать вид, будто вообще меня не замечают. Будто я пустое место. И, что самое подлое, втянули в это несколько наших… Ну, этот номер у них недолго проходил. Я подошла к Нанне — это была у них заводила, вся такая из себя голубых кровей — и спросила: меня что, и в самом деле не видно и не слышно? — девушка захихикала.

— А она?

— Ноль внимания, кило презрения. И тут я что есть духу залепила ей между глаз. Знаешь, носик у нее хоть и аристократический, а вспух что надо. И я ее спрашиваю — «А теперь»? И ты знаешь что? Она так и не соизволила со мной заговорить.

— Тебе было что-нибудь за это?

— Мама заставила меня просить прощения. Тут-то она, конечно, уже не смогла морду воротить — это же при маме было. Но после снова взялась за старое, а потом родители забрали ее из этой школы. Блин. Она даже не заплакала, стерва такая.

— Бет, не ругайся так, пожалуйста. Мне плохо, когда я такое от тебя слышу.

— Да ну? А я думала, ты еще более «такое» слышал от своего капитана.

— Я не об этом. Ты просто говоришь на себя, чего не думаешь. Ты ругаешь человека за то, что ты ударила его, а он не заплакал. Ты не такая, зачем так говорить?

— Вот как раз я такая! Ты просто не знаешь, что это — когда тебя вот так вот медленно уничтожают просто за то, что ты не такой как они. Если бы я смогла, я бы… не знаю, что сделала! Глаза бы ей выцарапала. Я человек, понятно!? Никто не смеет смотреть на меня как на пустое место!

— …А мне всегда хотелось, чтобы меня не замечали, — неуверенно ответил юноша.

— Это потому что ты не гем.

— Не знаю, может быть… Просто все быстро узнали, что я сохэй, и начали говорить всякие гадости — ну, ты знаешь, про сохэев говорят, что они…

— Гомики? Или это для тебя тоже новое слово?

— Н-нет, я его знаю… А потом еще были такие, которым просто драки хотелось. И такие, которым нравилось доставать… ну, таких как ты. Заставлять их прислуживать, бить и все такое. Им, наверное, хотелось бы тоже, чтобы их просто перестали замечать.

— Это трусость.

Рэй открыл глаза, пораженный тем, что девушка — тоже из сотворенных. Она и была такой — правда, не гемом, наметанный глаз морлока сразу определил это — а фемом. С красными, как пески Джебел-Кум, волосами, стройненькая и дивно сложенная — юноша, сидящий напротив нее, казался по сравнению с ней каким-то недоделанным, недозрелым. Он совсем недавно, что называется, «вытянулся», но мышцы не успевали за скелетом, и оттого парнишка казался тощим. Кисти рук и ступни были словно куплены на вырост, а предплечья, на удивление мускулистые для мальчика его лет, казались чуть ли не толще бицепсов. У ног мальчика лежал Динго, положив голову ему на колени, и утробное мурлыканье здоровенного коса примешивалось к далекому рыку двигателя: мальчик большим пальцем правой руки гладил серую зверюгу возле угла пасти, а остальными почесывал ее под подбородком.

Рэй изумился: столь смелую ласку Динго позволял только ему, своему хозяину. Все прочие могли разве что слегка погладить его по загривку.

— Хорошая собачка, — девушка протянула к голове пса руку и как бы невзначай коснулась руки юноши. Динго повернул голову и зарычал. — Но-но, тихо! Или ты кошечка?

Рэй кашлянул. Притворяться дальше не имело смысла, да и хотелось пить. В первую очередь — пить. Юноша прошептал что-то вроде «оро».

— Воды, — сказал Рэй.

— Соевого молока, — возразила девушка и наполнила стакан из термоса. Рэй осушил стакан одним духом.

— Еще?

— Если можно, фрей.

— Меня зовут Элисабет о’Либерти Ван-Вальден, — важно сказала девчонка. — А его Ричард. Или просто Рики. Или Дик.

Рэй осушил и второй стакан подсоленной белой жидкости. Динго, услышав голос хозяина, попытался забраться к нему на колени, но Рэй, мгновенно приласкав, отстранил его.

В левой руке что-то торчало. Игла капельницы. Рэй вытащил ее. Голова слегка кружилась, но во внутривенном питании он больше не нуждался.

— Порше Раэмон, — представился он. — Где я? Вы сохэй, мастер Ричард? Это патруль Синдэн?

— Нет, мастер Порше, — юноша слегка смутился. — Это левиафаннер «Паломник».

Рэй приподнялся на локте и огляделся. На четырех койках каюты лежало четверо рабочих гемов. Значит, еще кто-то спасся. Жив Господь… Самого Рэя устроили на полу, и, садясь, он поморщился — хвост немного затек.

— Мы не смогли поднять вас на койку, — извиняющимся тоном проговорил парнишка. — Гомэн.

— Не за что, — ответил Рэй. — Какой сегодня день?

— Девятое февраля, — ответила девушка. — А когда вы потерпели крушение?

— Первого, если голова не подводит. Скольких спасли, кроме этих четверых и нас с Динго?

— К сожалению, никого, мастер Порше, — мальчик мотнул головой. — Наверное, капитан захочет поговорить с вами…

В это время дверь открылась и в каюту вошел беловолосый вавилонянин с подносом, на котором дымились две коробочки зеленого риса. Если бы юный мастер Ричард имел реакцию похуже, случилось бы смертоубийство: Динго ни с того ни с сего зарычал, прижал уши и прыжком бросился на вошедшего.

— Лежать! — рявкнул на него Рэй, но кос, распластавшись в воздухе, уже летел к своей жертве.

— Назад, Динго! — Ричард прыгнул вместе с косом, одновременно с криком Рэя, и, показывая ухватку классного гравиполиста, вцепился в шею зверя обеими руками, завалил того на пол и прижал собой. — Лежать, плохая собака!

Вавилонянин, надо отдать ему должное, бровью не дернул, глядя на коса, рычащего бессильно у самых его ног и на мальчика, зажавшего шею твари в «двойной нельсон». Рэй снова изумился: никому, кроме него самого, Динго такой выходки не спустил бы с рук: цапнул покрепче и выдрался. А мальчишке подчинился…

Вавилонянин спокойно поставил свой поднос на полку у двери, шагнул назад из каюты и задвинул дверь за собой.

— Кто это был? — спросил Рэй, когда все перевели дыхание.

— Мастер Морита, наш суперкарго, бортмех и судовой повар. Почему это Динго на него так взъелся?

— Чтоб я знал, — пожал плечами Рэй.


* * *


— Бортмех наш говорит, что твой пес опасен, — нахмурившись, сказал капитан. — Что его истребить надо. Что скажешь?

— Сначала меня придется истребить, — проговорил медленно Рэй.

— За этим, если что, дело не станет, — капитан дернул рукой за спину, где у него был пистолет под курткой, но не закончил движения и для вида почесал бедро. — Ты не думай, что раз ты такой здоровенный, то одной левой сделаешь нас всех.

— Я не думаю, сэр, — ответил Рэй. — Просто Динго мой друг, и я его в обиду не дам.

— А Морита мой бортмех, хоть и временный, и я его в обиду не дам! — капитан хлопнул ладонью по столу.

— Дело здесь вовсе не во мне, — вступил в разговор Моро. — А в том, что зверь может нанести вред находящимся на борту женщинам и детям. Косы псевдоразумны, их вывели как охранных зверей со сложным набором реакций; иногда эти реакции конфликтуют между собой, и последствия могут быть непредсказуемы.

— Но ведь он не трогает Джека, — возразила леди Констанс. — Пока Динго не бросился на вас, я позволяла ему играть с малышом, один раз они даже заснули вместе.

— И младшего матроса вашего он не трогает, — добавил Рэй. — И никого, кроме бортмеха.

— Так что вы предлагаете? — спросил Моро. — Я должен вести жизнь затворника в кухне и забыть о выполнении своих профессиональных обязанностей?

— Где ты взял тварюгу? — спросил капитан.

— Она прибилась к нашему туртану на Картаго, когда мы проходили подготовку, — ответил Рэй. — Наверное, потеряла своих хозяев. Потом, при Андраде, отряд выбили, туртана тоже убили, я попал в плен, ну и Динго со мной. Он был со мной и в Крестовом Походе. Мы все время вместе.

— Так вы, стало быть, ветераны Крестового Похода? — в голосе капитана проскользнуло уважение. — С какого года?

— С восьмого, сэр. Высадки на Анзуде и на Ньяле.

— Их послушать, они все ветераны, — проворчал Вальдер.

— Значит, вот что, мастер Порше или как тебя там, — заключил капитан. — Чтобы я эту псину или кошачину без тебя нигде не видел. Увижу — пристрелю, понял? Дерьмо за ней убирать тоже будешь сам. Увижу, что где-то нагажено — тоже пристрелю скотинку без разговоров, святым Патриком клянусь. У меня чистый корабль. Усек?

— Динго — чистоплотный кос, мастер Хару, — сказал Рэй. — Ему нужно только место показать, куда ходить…

— Устраивайся с ним как знаешь, — отмахнулся капитан. — Поехали теперь с вами разберемся, — он перевел взгляд на четверых гемов-рабочих.

Они с трудом говорили на астролате, а аллеманским владел только один, поэтому капитан через Майлза общался с ними на нихонском. Капитан говорил на нихонском и сам, но так было понятнее всем другим участникам разговора, а особенно — леди Констанс.

Гемов звали Том, Остин, Бат и Актеон, и были они одной рабочей ячейкой. Том, старший и по возрасту, и по положению, владел астролатом лучше остальных и даже умел читать и писать. Он представлял собой квалифицированную рабочую силу, организатора и координатора ячейки. Сама же ячейка специализировалась на обслуживании шахт — проводке вентиляции, освещения, монтаже очистителей воздуха.

В остальном все было именно так, как предположил капитан: шахты Джебел Кум закрывались одна за другой, ячейке было все сложнее найти работу, и однажды они поддались на уговоры одного капитана транспортной шхуны, организовывавшего вывоз в Империю. Спаслись они лишь потому, что в этот момент чинили воздухоочиститель в санузле, и при разгерметизации корпуса сработавшая автоматика закрыла санузел наглухо. Там была вода, у гемов с собой имелись фонарики для подсветки, так что они смогли доремонтировать воздухоочиститель и подключить его к резервному источнику энергии. От вращения корабль прогревался равномерно, газопылевая смесь кое-как сохраняла тепло окутанной ею звезды. На шестой день гемы начали терять сознание от голода, на восьмой — выдохся и работал в четверть силы источник питания воздухоочистителя. Если бы «Паломник» опоздал на сутки — он не нашел бы никого из них в живых.

С Рэем было немного иначе. Ему многие предлагали работу. Здоровенный боевой морлок класса «Геракл» на пике своей формы требовался и бандитским группировкам, и рейдерам, и владельцам шахт. Но Рэй не хотел становиться бандитом или пиратом, не хотел и участвовать в подавлении волнений свободнорожденного персонала шахт — потому что знал: участие морлоков в этом подавлении отзовется на судьбе вольнонаемных гемов погромами и убийствами. Когда последнее, что связывало его с Джебел-Кум, погибло, он договорился с капитаном «Вальдека».

В момент столкновения Рэй был в коридоре рабочей секции. Ударная волна докатилась до него, но они с Динго были сделаны из более крепкого материала, чем рабочие гемы и обычные люди, а потому выжили. Потом он увидел, как команда грузится в шлюпки, угрожая оружием находящимся на борту гемам. Спасать их никто не собирался: «Вальдек» был транспортным кораблем, места в спасательном модуле хватало только для экипажа. Рэй не стал вступать в драку за место на борту. Давление в отсеке стремительно падало, но Рэй, десантник, кое-что знал о кораблях и знал, что на нижнем уровне должна быть ремонтная капсула. Там все было затянуто смрадным дымом, в невесомости плавали два изломанных и обгорелых трупа — но капсула осталась неповрежденной. Они с Динго забрались туда и задраились — и в следующий момент нижние секции корабля окончательно раскололись.

У Рэя и Динго не было ни пищи, ни воды, и запас воздуха был весьма ограничен, но оба они могли тормозить свой метаболизм. Стиснутые в капсуле, как два близнеца в материнской утробе, они впали в разновидность комы, которая позволила обоим протянуть еще несколько суток.

«Паломник» оказался в Пыльном Мешке очень вовремя.

Глава 4

Спасенные с «Вальдека»

Догмат «О человеческом достоинстве», принятый на Третьем Петропавловском Соборе 2652 года, гласил, что все существа, наделенные плотью, разумом и свободной волей, являются детьми Божьими независимо от их происхождения и внешнего вида, им от рождения принадлежит достоинство человека и никто не вправе его отнимать. Таким образом догмат объявлял всех гемов людьми и категорически запрещал верным применять по отношению к ним все то, что запрещено применять по отношению к людям: эвтаназию, ментальное программирование, использование их органов и тел без их на то согласия, использование их труда без справедливой платы. Несоблюдение грозило интердиктом, а в случае упорства — то и церковным отлучением.

В это же самое время в Вавилоне разразилась война двух крупнейших военных кланов — Рива и Кенан. Причиной войны была политика дома Адевайль, уже почти полтора века удерживающего Директорию в своих руках. Политика была проста и эффективна: Солнце, избираемый «пока это тело служит ему» монарх Вавилона, женился на представительнице дома Адевайль и назначал своим преемником потомка этой представительницы, в обмен на лобби, обеспеченное этим домом при выборах. Таким образом, выборность монарха стала понятием чисто номинальным — Адевайль держали в руках все ключевые посты в Директории. Бунтовать всерьез никто не решался, так как Адевайль не переходили границы, отделяющей диктатуру от тирании, а вавилоняне — народ осторожный, и затевать гражданскую войну не торопятся, пока не появится очень серьезная причина.

Гроза разразилась после того как Правый министр Шейт Фарран выдвинул на рассмотрение директории проект постепенной элиминации гемов на всем вавилонском пространстве. В меморандуме Фаррана, зачитанном на совете Директории и ретранслированном на всю планету, разъяснялись причины экономических и политических неурядиц, постигших Вавилон в последние полтора столетия. Пока Вавилон смеялся над имперцами, отстающими в генной инженерии из-за запретов, наложенных Церковью, Четвертый Рим разрабатывал альтернативные технологии, позволяющие людям выживать там, куда Вавилон посылал гемов. И вот сейчас, когда возможности генной инженерии были практически исчерпаны, Вавилон оказался перед неприятным фактом: экспансия, которую он вел четыреста лет, по сути дела не была экспансией людей. Это была экспансия гемов; в 27% вавилонских колоний население было гемским на 96%. В ходе частных войн с имперскими доминионами и неприсоединившимися мирами за последние двести лет от Вавилона было отторгнуто 16 миров; в основном, окраинных, не стоивших полномасштабной войны; но вот сейчас доминион Шезаар вплотную подбирается к миру Сунасаки, очень ненадежно инкорпорированному в дом Раат, и судьба планеты может решиться простым голосованием пайщиков — а все из-за того, что разоренный торговой войной с домом Суза дом Раат не может достроить задуманную им космическую станцию, ради которой осваивалась планета. Захудалый доминион Шезаар убьет одним камнем двух птиц: стравит демографическое давление и за фук получит недоосвоенный, но перспективный мир и станцию, на которой работы — начать и кончить. Ведь главное богатство Сунасаки — не в океане, покрывающем ее почти всю целиком, а в месторасположении: в этом секторе смыкаются четыре крупных дискретных зоны, которые так и просят проложить через них новые торговые пути. Уж поверьте, имперцы сумеют это использовать. Но чем мы хуже имперцев? У нас тоже есть альтернативные технологии, но мы их не развиваем, потому что дом Микаге, основной производитель гемов, отстаивает свои интересы не хуже чем Церковь в Империи. Но дом Микаге — монополист, и его продукция, увы, слишком часто несет на себе печать монопольного производства…

Каждому разумному человеку было ясно, что за меморандумом Фаррана стоит Экхарт Бон, тайсёгун дома Рива. Каждый разумный человек понимал, что альтернативные технологии, о которых говорит Фарран — эти технологии, украденные в Империи домом Рива через синоби, промышленных и военных шпионов дома. И уж конечно, всем было понятно, что если Солнце Аттар одобрит этот план, то по шапке получит дом Микаге, и дом Кенан, тесно с ним связанный, и ветвь дома Адевайль, которая держит их руку. А вероятность того, что Солнце поддержит план, была велика, потому что план этот был широко обнародован одновременно с оглашением Меморандума Фаррана, и народу он понравился, а Левый Министр Дормкирк, наоборот, не нравился народу, и очень давно.

Но произошло событие, от которого все перевернулось: служба безопасности дома Кенан предотвратила покушение на министра Дормкирка (если не на самого государя) — прямо в Зиккурате был схвачен убийца. Он успел убить себя еще до первого допроса — но генетическое сканирование указало на его принадлежность к дому Рива, и Экхарта Бона вызвали в Зиккурат, где в качестве ответа на обвинение он покончил с собой. Дом Рива объявил законный мятеж и в Вавилоне началась гражданская война, которая так ударила по экономике, что дом Адевайль меньше чем через год был готов пойти на переговоры с Рива о мире. Неизвестно, чем бы переговоры кончились, если бы не удар в спину: верхушка дома Кенан, недовольная тем, что дом выполняет всю грязную работу, но не участвует в управлении, взбунтовалась. Солнце был смещен, Директория разогнана, тайсёгун дома Кенан сделался «правым советником» нового Солнца — по сути дела, полновластным диктатором Вавилона. Дом Рива объявили вне закона — чтобы уцелевшие представители дома Адевайль не могли воспользоваться их помощью. Сначала казалось, что Кенан одолевает. В их руках были пять самых богатых планет Вавилона и две собственные планеты, заводы Микаге по массовому производству боевых морлоков (Кенан предпочитал пехотинцев класса «Аякс») и огромные ресурсы. В руках Рива были корабли и несколько баз на перекрестках межзвездных путей. Казалось, стоит только уничтожить их или захватить — и война выиграна. Даже две планеты дома Рива — холодный тайрос и Картаго, вращавшаяся вокруг двух звезд, Акхат и Анат — не могли обеспечить своих детей ресурсами в достаточном количестве: Тйрос был ледяной пустыней, а бешеный климат Картаго не позволял толком развивать ни сельское хозяйство, ни промышленность; впрочем, для дома Рива это было принципиально, так как оседлость и привязанность к стабильным планетным благам Рива считали объективным, хоть и необходимым, злом. Единственным серьезным ресурсом на Картаго были небольшие лаборатории, где по технологии Микаге (которую считали устаревшей) производили боевых морлоков класса «Геракл». Микаге в свое время продали Рива эту технологию, так как «Гераклы», предназначенные для десантных операций, отличающиеся повышенной агрессивностью и пониженной управляемостью, не годились для создания больших армий. Словом, силы были настолько неравны, что даже представители дома Адевайль, низложенный Солнце и его супруга, не рассчитывали на победу. Этан бин Га’ал, тайсёгун дома Кенан, хвалился, что через полгода выставит голову Рихарда Шнайдера, тайсёгуна Рива, запаянной во флексиглас на площади перед зиккуратом Нуэва-Урука. Однако война длилась год… два… три… А голова Шнайдера пребывала на плечах. Шпионы и пилоты-разведчики бин Га’ала не могли узнать месторасположения Картаго, а захват немногочисленных космических баз Рива ничего не решил: будучи рассеян на малые группы по два-три корабля, и не скован абсолютно ничем, космофлот Рива свободно перемещался в пространстве, и наносил дому Кенан удары там, где их не ждали. Выявить всех планетарных правителей, кто помогал Рива, было невозможно, так как Рива не брезговали грабежом, а значит, и добровольную помощь по обоюдному согласию легко оформляли как грабеж. На третий год войны дом Кенан, остервенев от неопределенности, перешел к тактике “разберусь как следует и накажу кого попало”, чем восстановил против себя даже тех из князей Вавилона, кто изначально не собирался вмешиваться в драку.

Через четыре года гражданской войны Рива окончательно взяли Вавилон в свои руки. Этан бин Га’ал с супругами покончил с собой в пентхаусе зиккурата под рев двигателей десантных катеров Рива, садившихся на Анзуд, столичную планету Вавилона.

В одном из этих катеров летел и Раймон Порше, тогда не носивший никакого имени, имевший лишь серийный номер 744\211\0034, то есть, просто Тридцать Четвертый, или Санйон — юный боевой морлок, только что покинувший тренировочный лагерь на Картаго.

Второй раз он высаживался на Анзуд двенадцать лет спустя, в составе Третьей Добровольческой Имперской Армии, и на груди его уже был крест Синдэна, и он носил имя, которое Бог при его рождении написал на Своих ладонях: Раймон Порше. Догмат давал ему право на имя и на крест.

«Раймон Порше» — так назывался корабль, десантники которого взяли полумертвого Рэя в плен и выходили его. В честь человека, имя которого носил корабль, Рэя крестили. И лишь сейчас, через десять лет после крещения, он услышал его историю от младшего матроса с «Паломника».

Начался этот разговор за обедом с того, что молоденькая фема посчитала совпадением:

— Так вас подобрали десантники Синдэн с «Раймона Порше»? Вот интересно: Дика тоже подобрали десантники с «Ричарда Львиное Сердце». Какое совпалдение!

— Не совпадение, — возразил юноша. — Мне дали имя в честь корабля — я ведь не помнил, как меня по правде звали. И мастера Порше крестили в честь корабля тоже. То есть, в честь крестоносца, по которому назвали корабль… В Синдэне так часто делают.

— Наверное, тезок там немерено, — в шутку предположила Бет.

— Нет, фрей, — качнул головой морлок. — Когда сталкиваются десантники Синдэн и боевые морлоки Рива, пленники — огромная редкость. Таких, как я, очень мало. Мы, морлоки, ненавидели Синдэн. Нас так учили, что нет больше зла, чем эти люди, потому что они не желают ничего для себя, и убивают потому что они безумны. И хотя они меня крестили, я так и не имел с ними дела потом.

— Мастер Порше, — вдруг спросил Майлз. — А вы знаете, что за человек был тот, от кого вы получили имя?

— Нет, сударь. Наверное он был смельчак, потому что именами трусов корабли не называют. Но больше я не знаю ничего.

— Пусть Дик расскажет о нем, — сказал капитан. — Тебе нужно это знать, морлок.

Дик покосился на Бет, словно прося поддержки, но та еле заметно пожала плечами. Тогда юноша положил ладони на стол перед собой и тихо сказал:

— Во время Первого Крестового похода, при Антиохии, в тысяча девяносто восьмом году от Рождества Христова, турки вывели на стены пленного рыцаря Раймона Порше, и приказали ему просить у своих, чтобы те его выкупили. Иначе ему угрожали смертью. Но рыцарь стал говорить крестоносцам, чтобы его считали за человека уже мертвого и ничего не делали ради него, но продолжали осаждать город, потому что долго Антиохия уже не продержится. Эмир Антиохии, узнав, что говорит рыцарь, обратился к нему через толмача, требуя сейчас же принять ислам и предлагая за это множество подарков и свою дружбу; в противном же случае эмир обещал сию же минуту отрубить Раймону голову. Вместо ответа рыцарь преклонил колени и поклонился в сторону Иерусалима, на восток, и голова его скатилась со стен.

Потом он тихо кашлянул, прочищая горло, и почти вполголоса, боясь не справиться с простой мелодией и «пустить петуха», пропел:

Когда мы видим Ее вблизи — нам больно за всех людей[22].

Ты думал о справедливости, но забыл о жизни своей.

Ты думал о милосердии, но забыл о своем пути.

А впрочем, охота уже началась,

Лети, мой голубь, лети!

Он пел, старательно проговаривая, даже слегка растягивая "л", словно боялся насмешить людей своим акцентом и испортить песню; следуя правилам не разговорной, а классической латыни: «c» везде произносить как «к», а «t» — везде как «т». Это придавало слогу песни особую, хоть и непривычную для Рэя, чеканность.

А, белый город, священный сон, больное сердце земли:

"Ведь ты хотел к Голгофе, Раймон — вставай, за тобой пришли.

Ты шел куда-то с крестом, Раймон?

Так вот, мы уже пришли."

Раймон — это было его имя, уже десять лет его имя. Он не грезил об Иерусалиме. Христианам и мессианским евреям с Бет-Геулы было запрещено даже приближаться к Старой Земле, которую они покинули в ходе Эбера. Рэй хотя бы с орбиты Марса видел голубую звезду — когда войска Рива через Терранский сектор перебрасывались к Анзуду. Для Дика же и Рим, и Иерусалим сошлись в этой голубой точке, за сотни и сотни парсеков отсюда. Он мог только петь.

В сиянье, не то в лохмотья одетый, еще продержись, паладин:

А, Симон Киринеянин, где ты, зачем я совсем один?…

Но Симона нет, а внизу — все братья, то цирк, и праздника ждут.

Махни рукой им, ты должен сказать им, что знаешь — они дойдут.

Что ж, они дошли, и Рэй был тому свидетелем. Он не входил более в терранский сектор — во второй раз к Анзуду их перебрасывали через Аэндор — но он говорил с людьми, которые видели своими глазами слегка светящийся силовой купол над Иерусалимом, входили в храм Гроба Господня и целовали камни на площади Святого Петра в Риме.

Потому что все мы забыты в плоти земной. А там, у Тебя, я был бы рад

Маленькой чести — праведной смерти, благу, единственному на свете,

Когда эти стены нас более не защитят.

Мальчик допел и умолк, потом вдруг порывисто вскочил и побежал прочь из кают-компании.

Молчание, которое воцарилось за столом, было сущей пыткой. Если кто и нашел бы в себе силы прервать его — то одна эта женщина, которая сверху была из фарфора, а внутри — из стали. Отпустив плечи сына, она выпрямилась и сказала:

— Ну что ж, господа… Пилоты скоро начнут готовиться к прыжку, и совсем скоро мы дойдем до точки перемены курса… Поэтому я приняла решение о вашей судьбе и предлагаю его на ваш суд.

Гемы подняли головы, Том перевел им сказанное, а леди Констанс продолжала:

— Вы нарушили законы Империи, и справедливость требует передать вас, как и говорит капитан Хару, в руки Синдэна для дальнейшей депортации. Но мне не нравится это решение, хотя я и готова на него как на крайнюю меру. Возможно и другое — так же нелегально доставить вас на любую из имперских планет — этого я ни в коем случае не буду делать, потому что как доминатрикс должна первая соблюдать закон. Я предлагаю следующее: вы все принесете мне личную вассальную присягу и отдадитесь под мое покровительство. Я буду вашим ходатаем перед имперским судом и инквизиционной комиссией, а вы станете моими подданными и поселитесь в моем владении, на планете Тир-нан-Ог.

— А там… живет много гемов, сударыня? — робко спросил Том, старший из четверки.

— Ни одного. Пока. У нас не было резона привлекать иммигрантов. Но с этого года я подниму вопрос об иммиграции в коммунах моих городов.

— То есть, мы… совсем одни[23]?

— Первое время — да.

— Зачем вам это, о-химэ-сан[24]? — спросил тэка.

— Я предлагаю это потому что не вижу иного способа помочь вам и соблюсти закон.

Гем перевел ее слова и тэка еще тихо посовещались между собой, а потом старшина спросил так, словно ему тяжело было решаться задавать этот вопрос:

— Скажите, миледи, мы должны подчиняться, кроме вас, Папе?

— А что это тебя так коробит? — не выдержал капитан Хару. — Небось, когда вкалывал на шахте, подчинялся всякой сволочи и не пищал. А из рабства тебя православные вытащили, никто другой.

— Нет, сэр, — покачал головой тэка. — Пусть мастер Хару не обижается, но нас освободили протестанты. И мы тоже протестанты есть.

Мастер Хару фыркнул.

— Протестанты! Это против кого же вы, интересно, протестуете?

— Мастер Хару знает: против того, чтобы человек назывался наместником Бога.

— Да кто ж вам в головы вдолбил этакую чушь? Сроду Папа не назывался наместником Бога. Протестанты! Да эти жуки из Порт-Линкольна сроду бы не пошли вас освобождать, если бы Папа не объявил Крестовый Поход! — не выдержав накала эмоций, капитан Хару встал и покинул кают-компанию, бросив напоследок:

— И охота же вам, миледи, с этакой бестолочью возиться!

— Я не буду требовать от вас переменить конфессию, — сказала леди Констанс.

— Идолы, — мягко возразил младший из гемов. — Здесь есть. Соседи, хозяева — все идолопоклонцы… И белые… Мы нет.

Леди Констанс хотела что-то ответить, но всех отвлек странный звук: короткие выдохи, перемежаемые тихими стонами.

Вавилонянин смеялся, чуть ли не сгибаясь пополам, так что концы длинных светлых волос мели по столу.

— П… простите, — профыркал он, заметив, что центр всеобщего внимания сместился в его сторону. — Этот межконфессиальный спор… Произвел на меня… непредвиденный комический эффект.

И он тоже вскочил из-за стола и выбежал прочь, уже в коридоре позволив себе засмеяться во весь голос.

Это, наверное, было заразительно — Рэю тоже невыносимо хотелось вскочить и уйти, причем не куда-то и зачем-то, а просто так, без цели прошвырнуться по кораблю, чтобы не сидеть. Его распирало изнутри, и наполовину это было из-за песни, а на вторую половину — из-за слов леди Ван-Вальден.

— Скажите, сударыня, — попросил он. — А то, что вы говорили — это всех нас касается или только их?

Он не обольщался на свой счет. Он знал, как выглядит. Создатели постарались на совесть, непривычные люди, глядя на него, крестились или отводили глаза.

— Мастер Порше, — сказала леди Констанс. — Вы все показались мне людьми достойными и благородными. Вы не исключение.

— Но ведь вы нам предлагаете не просто помощь, так? Это еще и испытание. Как вон с ней, — Рэй кивнул в сторону Бет.

— Мастер Порше, — вступил в разговор шеэд. — Шааррим испытывает всех своих детей. Если бы для приемных делалось исключение, было бы справедливо предположить, что Отец не ждет от них ничего великого и доброго.

Рэй вздохнул.

— Леди Констанс, — сказал он. — Мастер Кристи. Сначала, сколько себя помню, я принадлежал дому Рива, и своей воли у меня не было. Теперь я свободен, и новые хозяева мне не нужны, даже если это такая хорошая женщина как вы, леди. Я знаю, что вы желаете мне добра — но ведь не только мне. Вы больше думаете о своем владении, о том, как неплохо было бы подать имперцам хороший пример. А я не хочу быть примером. Пусть меня вышлют обратно на Джебел-Кум, я не променяю свободу на новый хомут.

Леди Констанс поднялась и взяла Джека за руку.

— Дядя Рэй, ты Динго к нам еще приведешь? — спросил мальчик. Рэй улыбнулся — одними губами, чтоб не показывать клыки — и кивнул.

И леди Констанс, и тэка вышли из комнаты. Рэй остался один на один с шеэдом.


* * *


Констанс вынуждена была признаться себе, что Рэй и тэка больно ударили по ее самолюбию. Ей казалось таким удачным ее решение, оно оставляло место и закону и милосердию, она была убеждена, что встретит благодарность — но встретила отказ.

В словах Рэя была еще одна горькая правда: она искала не только способа им помочь, но и выгоды… для Доминиона? Для себя?

Уже не понять. Она — это Доминион. Хрупкая точка равновесия противоречивых интересов. Средоточие сотен связей — вассальных, коммерческих, государственных. Дочь дукаса Мак-Интайра, надежда и опора отца, потому что… «Ты же понимаешь, Констанс, что Гус будет делать только то, что ему интересно, а интересно ему сутками просиживать у сантора или спорить с такими же как он, одержимыми, как пространство проворачивается через время».

Констанс. Стаси — так ее называли лет до семнадцати, до того времени, когда всем стало понятно, что Августина небо интересует куда сильнее, чем земля. Потом отец и мать называли ее только полным именем: Констанс. А вот Августин до сих пор для мамы — Гус.

Когда же она потеряла то время, где еще могла сказать — это нужно мне, а это — планете? Бет… Да, пожалуй, последний раз был именно тогда — она захотела взять эту девочку, именно эту, маленькую хрустальноголосую кокетку с доверчивыми смеющимися глазами. И пусть у нее оливковая кожа и гранатовые волосы. Шел шестой год войны, и второй год с того дня, когда при Тайросе погиб лорд Дилан Мак-Интайр, а гены шедайин уже дважды убивали дитя в ее утробе. И когда ей сказали, что понравившаяся ей девочка с Тайроса, она поняла, что это знак.

Но потом? Потом все пошло по-прежнему. Она — доминатрикс, и она подает своим подданным пример того, что «Человеческое достоинство» — не пустые слова. Сколько раз «доброжелатели» предупреждали ее, что Бет — неполноценный ребенок и никогда не сможет стать нормальным членом общества, и сколько раз она холодно отвечала, что этот вопрос нужно обсуждать не с ней, а с епископом Тир-нан-Ог… А потом Бет начала ходить в школу и приходить из школы в слезах… А потом была Мауи, где они обе погрузились в Вавилон; пусть и побежденный, но все-таки Вавилон. И Бет уже не рыдала, а дралась, как мальчишка — но по ночам бегала слушать песни ама… Видит Бог, девочка моя, я не хотела бросать тобой вызов ни Вавилону, ни Империи… Но что теперь сделать, раз так получилось? Только одно: продолжать идти нашим путем. Потому что нельзя положить руку на плуг и оглянуться.

Им предлагали и это: фенотипическая ремодификация. Из-под кожи выводят красящий пигмент, и Бет становится обычной девочкой. В Вавилоне с ней поступили бы именно так перед тем, как убить, чтобы дать жизнь ее «матери». К удивлению Констанс, отказалась сама Бет. Да, в этом отказе было больше позы, чем желания принять и нести крест всех пленников Вавилона. Бет нравилось быть не такой как все, пусть даже за это приходилось платить отвержением. Она плакала ночами, но не покидала своих подмостков, репетируя ариозо «Цыганка» и грезя об Эсмеральде, танцующей у позорного столба.

Если не лукавить с собой, то из спасенных гемов Констанс нравился только Рэй. Только ему она предложила вассалитет искренне, как в свое время искренне пожелала Бет себе в дочери. Она пришла к этому решению, когда Рэй вступился за своего коса и утвердилась в нем окончательно, когда Дик пел свою песню. В этот момент Рэй Порше походил на плачущего демона. Слез не было, боевые морлоки плакать не умеют — но невидимые слезы словно текли вовнутрь. Он был совсем не страшным в эту минуту — желтые тигриные глаза полуприкрыты, уголки рта опущены — просто очень большой и израненный мужчина. Квазимодо, созданный злым чародеем — правда, чародей оказался большим эстетом. Всем гемам Вавилона была присуща особая красота — например, тэка явно были «стилизованы» под сказочных «домовых эльфов»: треугольные лица без единой морщинки, большие глаза, приостренные ушки и плотный сиреневый пушок на голове. Создатели боевых морлоков серии «Геракл» тоже думали не только об эффекте, но и об эффектности, и вдохновили их, наверное, изображения существ восточного пандемониума — джиннов и ифритов. Рост Рэя, если считать от пяток до макушки, составлял два метра двадцать сантиметров, а если от кончика хвоста — все три. Череп его был вытянут к затылку, как у людей-долихоцефалов, но чуть сильнее, и лишен всякой растительности, зато снабжен небольшим, примерно в полдюйма вышиной, костяным гребнем, который начинался там, где у людей начинают расти волосы и заканчивался над затылочной впадиной. Уши его тоже были приострены и вытянуты, широкий нос — приплюснут, лоб — скошен назад. Когда полные, почти круглые губы размыкались, становились видны клыки. Глаза Рэя были цвета расплавленного золота, зрачок — такой большой, что почти не видны белки, и при ярком свете зеница становилась вертикальной, как у змеи. Широкую грудь, спину и плечи покрывали шрамы, следы давних боев — молодых морлоков в ходе обучения постоянно стравливают друг с другом — и страшного ранения. Если Рэй не испытывал сильных чувств, его лицо оставалось неподвижно: мимическая мускулатура гемов бедна. Похоже, изменения во внешности преследовали еще одну цель: окончательно убедить хозяев в том, что их рабы не люди. Что ж, им это более чем удалось, плоды их труда производили впечатление даже на имперцев. «Вот посмотришь на такого, и еретиком станешь» — брякнул простодушный капитан Хару. — «Он же больше на черта похож, чем на человека».

Тем не менее, он очень быстро понравился Джеку. Мальчик впервые в жизни встретился с кем-то настолько огромным, чтобы можно было сесть к нему на ладонь и качаться как на качелях, а еще лучше делать то же самое на великолепном хвосте, сильном и гибком как огромная змея.

Констанс поражалась тому, сколько нежности в двух таких сильных и опасных существах как Динго и Рэй. Играя с мальчиком, кос позволял ему такое, что Констанс или Бет самим приходилось прекращать эти дикие ласки — из жалости к животному. Джек ездил на Динго, держа его руками за уши, пытался сдвинуть с места за хвост, когда тот спал, трепал за шиворот — и кос ни разу не выпустил своих страшных когтей и не рыкнул на него. Констанс знала, что эти звери чувствуют эмоциональный фон человека, и чем ты спокойнее и добрее, тем рядом с ними безопаснее: некогда их создали специально для того, чтобы охранять детей от террор-групп; человек, сознание которого полно страха и ненависти, просто не мог к ним приблизиться. Иногда Констанс думала — не это ли было причиной нападения коса на Алессандро Мориту? Что кроется за непроницаемой доброжелательностью вавилонянина?

Ночью Констанс приснился скверный сон — как будто она скользит по крутому ледяному туннелю, с головокружительной скоростью, ударяясь о стены и в ужасе ожидая последнего, страшного удара о лед внизу. И когда туннель под ней закончился, она проснулась.

Такие сны, пояснил ей капитан, случаются у людей после прыжка: та часть мозга, что отвечает за ориентацию в пространстве, реагирует на неведомый раздражитель. Констанс поднялась, набросила кимоно и подошла к постели детей.

Джеку, видимо, тоже приснилось что-то дурное — он забрался на койку к Бет и прижался к ней, спрятав головку ей под мышку. Сама Бет тихо пристанывала отчего-то, глаза ее метались под веками, и Констанс положила руку ей на лоб, чтобы успокоить дочь.

— Ма, — пробормотала Бет, — только не бери себе другую девочку…

— Ни-ко-гда, — тихо и четко проговорила Констанс ей на ухо.

Потом она взяла из личного шкафчика свой сантор-терминал и вызвала рубку.

— Капитан…

— Да, миледи?

— Сколько времени осталось до точки перемены курса?

— Часа полтора у нас сейчас займет ориентировка, — сказал капитан. — А что?

— Не нужно менять курс. Мы летим на Санта-Клару.

— В смысле?… Эти, зелененькие — они что… согласились на присягу?

— Нет, капитан. Но мы летим на Санта-Клару, таков мой приказ.

— Ну ладно, — недовольным голосом сказал капитан. — Ваша воля. Одной морокой меньше, в конце концов…


* * *


Рэй проснулся, когда маршевые двигатели отключились. С ним это часто бывало и прежде — он чувствовал перемену в ритмах корабля и открывал глаза в темноте, а вокруг спали товарищи — справа Тридцать Третий, Сандзюсан, слева — Тридцать Пятый, Сандзюго, сверху — Сорок Четвертый, Йондзюйон. И сейчас ему на миг показалось, что он слышит их мерное дыхание в темноте. Но нет — это дышал Динго.

Прежде он засыпал через какое-то время — устав запрещал покидать койку во время отдыха иначе как по тревоге. Но сейчас он был свободен. Уже почти девять лет свободен…

Рэй встал, набросил на плечи одеяло, потрепал вскинувшегося было Динго по шее — «Лежи, лежи!» — и вышел в коридор, закрыв за собой дверь.

Когда тэка немного оклемались, капитан велел поставить на место переборку, разделявшую две смежные каюты, превращенные в одну общую палату. Рэй таким образом оказался отдельно, ячейка тэка — отдельно. Он раньше перестал нуждаться в помощи, метаболизм морлоков обеспечивает железное здоровье — до пятидесяти лет, когда отказывают все системы разом, и ты просто рассыпаешься на куски. Рэю было тридцать. Тэка живут дольше — до шестидесяти пяти. Им не нужна ни скорость реакции, ни крепость и эластичность связок, они создавались не для битв, а для унылого однообразного труда. Тэка недолюбливали и боялись морлоков, морлоки недолюбливали и презирали тэка. Превыше всего на свете Рэя приучили ценить доблесть — а тэка, да и вообще все рабочие гемы, были трусоваты. Так что он не имел ничего против уединения, а уж они и подавно.

Он тихо шагал по коридору жилой секции, глядя по сторонам. Постоял немного возле кают-компании, потом зашел в часовенку. Здесь было тесно — растопырив локти, он дотянулся бы от стены до стены, а стоя во весь рост, касался гребнем потолка. Рэй сел перед Распятием и подобрал хвост.

Прямо в лицо ему смотрела Мария. Справа от нее стоял Святой Брайан, слева — Святой Ааррин. Рэй плохо разбирался в православном иконостасе, но узнал их: иконы этих двоих были на любом корабле. Они считались покровителями пилотского дела.

Рэй не был предубежден насчет «идолов» — в конце концов, крестили его католики, а что он осел на протестантской планете, так это случайность. До ближайшего православного храма было три часа езды, и три обратно, а он уматывался, как собака, вот и ходил к необаптистам. Правда, в последний год его отлучили от причастия — за бои на тохё. Как будто у него был другой способ прокормить себя и Сейру… В теологических тонкостях он не разбирался — все сводилось к тому, что в Синдэне служат на нихонском, а у необаптистов Джебел-Кум — на старом эйго, который Рэй понимал со страшным скрипом. Ему пытались было объяснить, в чем кроется священный смысл Библии Короля Иакова и почему английской — сакральный язык, да он не въехал, так что протестантство было для него чистой отговоркой. А вот для тэка это было серьезно, настолько серьезно, что они готовы были вернуться обратно на Джебел, лишь бы не жить с идолопоклонниками. Если подумать, чистая глупость, а с другой стороны… Рэю очень не хотелось этого признавать, но так получалось, что тэка показали смелость. И теперь ему неловко было отступать, хотя и хотелось. Очень хотелось — леди Констанс показалась ему хорошей госпожой.

Он посмотрел на Ааррина и вспомнил свой разговор с шеэдом. Много чего интересного сказал шеэд… Но в главном Рэй не мог с ним согласиться — свобода возможна лишь тогда, когда есть кому ее отдать. Отдать? Держи карман. Свобода хороша сама по себе, хотя он и… устал от нее. Пять лет — с того дня, как он списался с корабля на планету — он провел один, и лишь шестой год — с Сейрой. И кроме этого года, ничего хорошего в свободе не было…

Проклятье!

Он поднял голову к распятию и горько сказал:

— Ты нехорошо со мной поступил, Бог. У меня была Сейра, а ты отнял ее. Теперь ты не дал мне улететь в Империю. Зачем ты так со мной?

Но Бог молчал. Он всегда молчал, когда Рэй говорил с ним. Не то чтобы Рэй удивлялся или обижался — даже Солнце, будучи человеком, не снизошел бы до того, чтобы говорить с морлоком, а тут Бог… Но все-таки надо было кому-то излить душу.

Он никогда не молился так, как молились в Синдэне — по книге и на четках. Сейра молилась сама и научила его молиться по-простому, она говорила, что за это Бог ее хранит, а больше ей и не надо. Но Бог не сохранил ее. Может, она и вправду обидела Его тем, что жила с морлоком — как кричали люди, которые ее убивали…

С тех пор Рэй не молился.

Но сейчас… Песня, которую он услышал днем, что-то разбередила в душе. «Что у меня в груди» — а что у меня в груди? Надежный насос для перегонки крови, или что-то еще? Если только насос — то почему он так сжимался и колотился, когда пел мальчик, причесанный как сохэй? Что за тайну хранят Брайан, Ааррин и крупный, почти как морлок, мужчина с раскосыми синими глазами?

Рэй знал его. Конечно, знал. Райан Маэда, его еще называли Госайго[25]. Человек, из-за которого крестоносцы вторглись в Вавилон — и Рива, только что победившие в гражданской войне, не смогли сдержать их натиска.

— Мастер Порше? — он оглянулся. Леди Ван Вальден стояла в дверях — одетая в самое легкое кимоно, маленькая, с тщательно уложенными волосами. — И вам не спится?

Рэй смущенно отодвинулся.

— Вы, наверное, помолиться пришли, — сказал он. — Я тогда пойду.

— Почему? — маленькая женщина положила руку ему на плечо. — Останьтесь.

— Зачем? — изумился Рэй. — Я вам помешаю.

— Господь сказал: где двое и трое во имя Мое, там Я. Останьтесь, мастер Порше.

— Я морлок. Пастор говорил, что я — не по образу и подобию.

— Это ересь.

В часовенке было тесно, и леди села так близко, как ни одна вавилонская женщина не подпустила бы гема.

— Я передумала, — сказала она. — Мы не станем менять курс и передавать вас в руки храмовников. Мы провезем вас контрабандой на Санта-Клару, как вы и хотели.

— Вы больше не желаете видеть меня своим вассалом?

— Желаю, — леди Констанс подняла голову, чтобы смотреть в лицо собеседнику. — Вы мне очень понравились, мастер Порше. Но принуждать вас я не стану.

— Вы ничего обо мне не знаете, — сказал Рэй. — А вдруг я убийца?

— Вы солдат. Конечно, вам приходилось убивать. Мой отец был солдатом.

— Я жестокий. Когда я убиваю, я… Мне это нравится. Меня таким сделали.

Лицо леди Констанс слегка омрачилось.

— Я знаю двух монахинь-кармелиток, — сказала она. — Принадлежащих к той же искусственно созданной расе, что и вы, Раймон, но к другой ее разновидности. Они были созданы, чтобы давать хозяевам сексуальное удовлетворение. Генетики встроили в них темперамент мартовских кошек и усилили их природную привлекательность феромонами. В Вавилоне принято считать, что с этим ничего не сделать, что такая женщина будет тем, для чего ее предназначили. Но сейчас эти сестры не нуждаются даже в медикаментозном понижении уровня гормонов. Господь творит чудеса.

— Он дал мне женщину, — неожиданно для себя сказал Рэй. — А потом забрал. Сейра, она… Прилетела на Джебел-Кум за деньгами. Она не гем, но… тоже из продажных женщин. Белая, как вы. На Джебел-Кум таким женщинам платят самородками… Можно скопить и вернуться домой богачкой, так она думала. Но застряла там. Часто звала меня поужинать у нее. Один раз я прогнал нехороших людей — и с тех пор она зазывала меня. Я думал сначала — смеется или считает, что я при ней буду вроде кота. Я же не могу так просто… ну…

— У вас снижено влечение и вы стерильны, — кивнула леди Констанс. — Я слышала об этом.

— Да, — с облегчением согласился Рэй. — Иногда я мог… после поединка. Она потом долго ходила в синяках, но не отказывала. Знаете, некоторых женщин… они знают, что мы, морлоки, можем только после того как пустим кровь и вроде как опьянеем… Они после поединков прямо в очередь готовы были встать, хотя и знали, что… ну, это больно. И деньги платить. Но мне никто не нужен был, кроме Сейры. И я старался быть… ласковым.

— Вы были женаты?

— Нет, конечно. Пастор сказал, что это аморально — женить нас.

— Аморально — женить? — ноздри женщины на миг раздулись, потом сузились. — Ее убили?

— Как вы догадались?

— Я слышала о таких случаях.

Рэй сжал кулаки.

— Да, ее убили. Она ушла в магазин… И не вернулась… Потом я пошел за ней, она… висела на фонарном столбе. На груди написали — «Шлюха морлока»… Я знал кое-кого… И свернул несколько шей. Так что на Джебел мне нельзя, наверное, меня арестуют и повесят. Мне все равно. Вот. Теперь вы знаете, что я убийца.

— Вы не совершили ничего такого, чего не мог бы совершить на вашем месте естественнорожденный.

Рэй помолчал.

— А я думал, вы скажете мне, что Бог велел прощать, — сказал он наконец.

— Я не могу, — покачала головой леди Констанс. — Такие вещи не должен говорить тот, кто не бывал в вашей шкуре. Мне так кажется. Знаете, два года назад меня просили о судьбе… одного мальчика. Он пострадал от Вавилона и мечтал о мести. Может быть, до сих пор мечтает. Отец-настоятель михаилитов, воспитывавших его в приюте, сказал мне однажды: я пытаюсь говорить ему о прощении, а в глазах его читаю: «Да знаешь ли ты, о чем говоришь»? А я и в самом деле не знаю: мои мать и сестры живы, и я никогда не был принужден скрываться в подземельях, как крысенок… О прощении должен говорить тот, кто сам немало пострадал и простил.

— Я не знаю, как можно такое простить. Наверное, я и вправду нелюдь.

— Вы человек, Рэймонд. То, что вы говорите — это очень человеческое. Но человеческая реакция не поможет исцелить дьявольское. Я не знаю, чем тут вам помочь, я не святая, а то Господь вложил бы мне в сердце какое-нибудь утешение. Но мне сейчас только одно приходит в голову: если вы простите, а эти люди не раскаются, они погибнут. Апостол писал: «если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напои его: ибо, делая это, ты соберешь ему на голову горящие уголья», и это правда, Раймон, потому что самый страшный грех — неблагодарность перед лицом такого милосердия; Господь этого не оставит.

Рэй некоторое время переваривал услышанное. Представить прощение разновидностью особо изощренной мести ему в голову не приходило. В доме Рива прощали врагов только если особенно презирали их, настолько презирали, что неохота была марать об них руки. Это хозяева; морлокам же вообще не было положено прощать или не прощать. То, что Рэй слышал о христианском прощении, он считал недостойной попыткой сделать хорошую мину при плохой игре, задрапировать собственное бессилие фальшивым великодушием. В самом деле, если уж тебя взяли в плен и ты не сумел покончить с собой, если тебя унижают и пытают — то последнее, за что ты еще можешь держаться — это ненависть. Если ты сдал и это — то ты хуже тэка, которые с легкостью забывают себя, когда им нахлобучивают наношлем.

Иногда в руки Рива попадали живыми имперские пилоты. Живой пилот был очень ценным трофеем, потому что в Вавилоне их рождалось все меньше и меньше. Иногда пленные пилоты — особенно сохэи — не ломались в ходе конверсии. Тогда их казнили — в назидание юношам и морлокам, чтобы те знали, как надо (или не надо) встречать смерть. Простил ли кто-нибудь из них? Рэй не знал; во всяком случае, в голос о своем прощении никто не кричал, а спрашивать Рэй не пробовал. Рэй полагал, что ему сохранили жизнь именно потому, что сочли недостойным воинов карать боевую скотину. Он не задумывался о том, простили ему или нет, потому что как морлок, он не подлежал прощению или непрощению. Его можно было уничтожить и можно было отпустить (тогда он, скорее всего, сам покончил бы с собой — кому он нужен после плена?). Но вместо этого его лечили, чинили и штопали — зачем? — изумлялся он. От любопытства-то он и не покончил с собой, когда оказался уже в силах разорвать себе горло когтями. Он знал, что с этим всегда успеется и знал, что не боится смерти; умереть можно было и утолив любопытство. От любопытства-то он и принял имя, позволил облить себя водой и рассказать удивительную историю о Хозяине, который создал людей, как люди морлоков — но сделал для них и то, чего люди для морлоков никогда бы не сделали…

Он не простил; он отомстил. Не всем — всех было слишком много — но самых злобных он знал. Он отомстил, но не смог удовлетвориться — ему хотелось бы воскресить их, чтобы убить еще раз. И еще раз…

И внезапно он понял, что эту свободу ему тоже подарил Рим — потому что в Вавилоне он не мог и мстить, у него не было права на обиду, на месть. Не было самого этого выбора: прощать-не прощать — и с врагами, и с другими гемами он вел себя так, как приказывали. Теперь он не мог простить — это было выше его сил. Но как то, что выше твоих сил, может быть слабостью?

— Вы, наверное, все-таки святая, — сказал он. — Еще не было женщин, которые так запросто сидели бы со мной. Кроме Сейры.

— О, нет, — решительно возразила она. — Я в лучшем случае делаю то, что должно. Я обычная женщина, одна из многих.

Она сама не знала, о чем говорила. «Многие» женщины не только не попытались бы его утешить — и в голову бы не взяли, что этакое страхопудло может страдать.

«Я буду ее вассалом» — решил Рэй.


* * *


Морлок объявил о том, что переходит под руку леди Констанс, и Том заколебался. И хотя морлок есть морлок — создание деструктивное — Тому было все-таки как-то неловко, что именно такой тип оказался способен на большую благодарность.

Высадка на Санта-Кларе контрабандой устраивала ячейку ненамного меньше, чем передача в руки храмовников для депортации. Том понимал, что без документов, без связей и покровителей ячейка будет обречена на долгое прозябание, незаконные тяжелые и грязные работы — и это в лучшем случае. В худшем ее быстро зацапают во время очередной облавы и отправят снова-таки на Джебел. У капитана «Вальдека» были какие-то связи на Ракшасе, может, их удалось бы найти — но Том понимал, что глупо даже заикаться о полете до Ракшаса. Он это понимал и до того, когда узнал, что дом Ракшаса во вражде с домом Тир-Нан-Ог. Благоразумнее всего было бы принять покровительство госпожи Констанс. Но ведь она была идолопоклонницей, и вся ее планета была такой же, а совратиться в идолопоклонство — означало погубить свои души, которые пресвитер так милостиво позволил иметь всей ячейке. У них, созданий рук людских, не было бессмертной души — но Бог по молитве пресвитера и белых братьев дал ее, Том это почувствовал, вся ячейка и все, кто крестился в тот день, почувствовали. И ужас потерять эту благодать, снова стать никем, был слишком силен.

Пресвитер говорил, что они — создания не Божьи, но грешных людей, занимавшихся дьявольским промыслом, и на них нет вины за это, но есть нечистота — так хлеб, замешанный грязными руками, делается грязным. В них искажены Образ и Подобие — не так сильно, как в морлоках или лемурах, но все-таки искажены — и они должны много молиться и много делать для общины, и оставить содомские забавы.

Они летели на Ракшас всей общиной, господин Брюс обещал свое покровительство, так что они не оказались бы среди чужих. Но теперь община погибла, а на Санта-Кларе не было никого, кто обещал бы им свое покровительство, как леди Констанс. Однако, с другой стороны, Тир-нан-Ог — православная планета, а Санта-Клара — большой перекресток, там можно будет найти и братьев по вере, и даже целую общину…

Ячейка все больше и больше склонялась к тому, чтобы принять предложение леди.

— Но ведь нас не будет даже десяти человек, чтобы стать общиной и найти пресвитера, — возражал Том.

— Может быть, мы сумеем обратить кого-то из язычников, — предположил Остин.

— И леди Констанс обещала открыть планету для иммиграции, — добавил Бат.

Они часто спорили теперь с Томом; чаще, чем хотелось ему. Прежде, когда они еще не имели души, это было немыслимо и невозможно: они жили одной волей. А сейчас, когда погибла община, стало случаться слишком часто. Им нужна твердая рука. Нужна община.

— Попробуем обратить фем-деву, — вдруг сказал Актеон. — Если получится — значит, нам дан знак от Бога.

— А если леди оскорбится на то, что мы пытаемся обратить ее воспитанницу? — спросил Том.

— Тогда станем мучениками, — твердо сказал Остин.

Встретиться с девой было просто: после того, как капитан по их собственной просьбе приставил гемов к работам, они то и дело видели Бет в грузовом отсеке, где она пела. Правда, юный Суна почти всегда был с ней, и в конце концов его тоже позвали на молитвенное собрание. Однако дело закончилось разочарованием: оба были слишком укоренены в язычестве.

Потом оказалось, что и морлок изменил истинной вере: он ходил в кумирню и молился идолам. Попытки Тома устыдить его ни к чему не привели: морлок сначала отмалчивался, а потом обругал Тома дураком и сказал, что если Том еще не понимает, как жестоко обманул их пресвитер, то пусть спросит у тех, кто поумнее — у леди Ван Вальден или у пилота-шеэда.

Том понял, что дело плохо. В одиночку, без общины и без умного пресвитера, нечего и думать ячейке устоять среди идолопоклонников.

— Значит, мы должны отвергнуть покровительство леди Констанс, — рассудил Том, и ячейка согласилась с ним.

— Очень жаль. Такая добрая женщина, — горько сказал Актеон.


* * *


Это был старый кошмар, и хотя он принял новое лицо, Дик все равно его узнал. Прежде он бродил без конца по подземным коммуникациям, лазал по трубам, ища выхода, и когда находил — оказывалось, что тяжелая решетка ливневой канализации вдобавок придавлена сверху мертвецом. Так было раньше — а теперь он плыл по коридорам погибшего корабля, раздвигая мертвецов руками. И знал, что когда один из них повернется к нему лицом — это будет то же лицо, которое он видел сквозь решетку наяву, давным-давно.

Лицо его матери.

Он проснулся, дрожа и тяжело дыша. Так всегда бывало день или два, а то и три после прыжков. Потом сны уходили. Майлз мог дать такие таблетки, чтобы их вовсе не было, но Дику не нравилось просыпаться после снотворного с тяжелой головой.

Он встал, натянул штаны, набросил юката и взял меч. Он всегда так делал, если просыпался в неурочный час. Внизу, в грузовом коридоре, было пусто и никто не мешал сбросить напряжение, выколачивая злость о ребро жесткости. Прежде был еще один выход — пойти в «часовню»… Но теперь, в эту неделю, Дик совсем не мог молиться, словно внутри перекрыли кран.

Он отвратительно себя чувствовал. Хуже не было даже тогда, когда он в школьном карцере ждал прихода отца Андрео. Тогда он мог утешаться тем, что хоть где-то прав. Но ведь защищать слабых — это совсем не то, что тискаться с Бет при всяком удобном случае наедине и ссориться с ней каждый раз на людях. Ну, почему она все время его задирает? И почему он не может просто промолчать, когда она задирает кого-нибудь другого? Теперь они поссорились из-за рабочих гемов: те попробовали уговорить их перейти в протестантство, а Бет подняла их на смех. Ну да, ему самому и прежде казались глупыми все эти песенки, вроде «Господь Иисус, Тебя я люблю»… Песни Синдэна гораздо лучше. А что уж говорить о старинных гимнах, которые умела петь Бет… Когда она начала петь Magnificat, все аж замерли — так это было прекрасно… но…

Понимаешь, попробовал он объяснить потом, это очень хороший гимн, но если петь его так, как ты, то получится — ты одна должна петь, а все остальные слушать. Ведь никто так больше не может. А церковь — это же не опера, и молитва — не выступление. Но никто не знал и не должен был знать, что они ходили на молитвенное собрание гем-ячейки — ну, все и подумали, что он накатил на Бет и на всю классическую музыку просто так, не пойми за что. Он не был остроумным, и хорошие, меткие ответы приходили ему в голову только тогда, когда разговор уже заканчивался. Он понимал, что Бет вышучивает его на людях для того, чтобы никто ничего не подумал, но… симатта[26], до чего же это бесило!

Когда же они оставались наедине… Он даже не пытался клясться, что удержится от прикосновений, по которым тосковал все остальное время. Он жил от одних объятий до других, и сам себя понять не мог: да что же это такое? Если это похоть, то почему он справлялся с нею раньше, до встречи с Бет? А если это любовь, то почему он не идет к миледи просить руки ее воспитанницы? Его не пугала пропасть, проложенная между ними ее социальным положением и ее расой, его пугало другое… Он никак не мог представить себе жизни в браке с ней. Бет совсем не могла бы и никогда бы не захотела вести такую жизнь, какую вела мистресс Хару. Она и не предназначена для этой жизни — как геуланская лань-танцорка не предназначена для пахоты. А Дик никогда не мог бы вписаться в ту жизнь, которой желала жить она. Без полетов, без прыжков, прикованным к планете? Но любовь — она ведь может преодолеть все или почти все. Любящий жертвует. Если ради Бет ему не хочется пожертвовать своей будущей жизнью… А ей — ради него… То это не любовь?

Но ведь это не может быть просто похоть. С ней он справлялся шутя, нужнобыло просто работать и тренироваться так, чтобы на глупости не оставалось времени. А сейчас… Дик уже знал: когда он, вконец измочаленный, уже не сможет поднять меч — то и тогда тоска по прикосновению Бет его не покинет.

Наедине она становилась совсем другой — мягкой и нежной; куда только девалась прежняя колючка. Глаза смотрели печально и ласково, и от всего этого он, наверное, плакал бы, если бы мог. Никто на самом деле не знал, какая она одинокая. Такая умная и такая талантливая — а с ней все обращаются как со служанкой. Кроме леди Ван-Вальден, лорда Августина и Джека, конечно. Теперь понятно, почему она такая ехида — надо же как-то защищаться. Капитан называет ее дерзкой — а что она делает такого? Просто его до сих пор дергает от гема, который смотрит ему прямо в глаза. От Рэя его тоже дергает, только тэка устраивают его полностью — они тихие и смирные, едва оклемались, как сразу же запросились на работы, и видно, что рабство из них не выветрилось. Этот их пресвитер… Искаженный образ и подобие, надо же такое придумать! Джез относился к ним и к Бет малость получше — потому что, говорил он, когда-то про моих предков то же самое говорили и то же самое с ними делали. Но что он говорил о Бет за ее спиной! Она-то не знала, что он имел в виду, когда при встречах называл ее курносенькой — а в мужской компании он сказал это про ее груди, что они «курносенькие», и возразить на это было нечего: когда соски у Бет напрягались, они и в самом деле «смотрели» чуть вверх, что было причиной второй шутки Джеза: он говорил, что можно повесить на сосок куртку, и она будет держаться. Пускай себе на одно место универсалку повесит! От его шуточек в собственный адрес Дик просто устал — ну, неужели он прозрачный? Вальдер называл Бет вертихвосткой, и вообще как будто взбесился — уходил отовсюду, где она должна была появиться, за обедом не говорил с ней и даже не смотрел в ее сторону, словно она прокаженная. Дик уже видеть не мог их всех — кроме Майлза. Он и не представлял себе раньше, что в таких хороших людях может быть столько… столько грязи. И все из-за чего? Из-за того, что она на голову лучше их всех и не собирается этого скрывать.

Он просто пополам разрывался от всего этого. Да и сам он тоже хорош. Не мужчина, а кисель: ни туда, ни сюда. Как целоваться с Бет — так у него любовь, а как просить ее руки — так он, видите ли, собирается дать обеты. Нет, таким тощим задом два стула не охватить. Неудивительно, что Бог перестал его слушать — даже Бог не может терпеть эти гнусные колебания. Ромео, по крайней мере, не юлил: взял и обвенчался. Хотя бы тайно.

Но как он будет с ней жить?

А как, как он будет жить без нее?

Еще дня три — и он никак не будет: эта непрерывная ложь его доконает. Прежде молитва помогала ему пережить почти все. Теперь он и молиться не мог — эта игра в прятки со всеми превращала каждое слово молитвы в обман. Теперь до него дошел смысл еще одного оборота речи — «потерять невинность». Он и в самом деле терял ее, и то, что он продолжал оставаться девственником в плотском смысле, ничего не значило: он лишился того чувства мира с собой, уважения к себе, которое присуще всем честным людям. Он презирал себя за это, и хуже всего было то, что он временами презирал и Бет. Вот это было мерзко, потому что Бет не за что было презирать, просто он уже так переполнился отвращением, что оно льется через край, и о ребро жесткости корпуса этого не выколотить.

Он остановился, когда ему стало уже казаться, что руки отваливаются. Отключил свог и немного отдохнул, прислонившись лбом к желехке, а потом заставил себя отжаться от пола пятьдесят раз. Пот заливал глаза — надо было повязать голову, не подумал…

Чуть пошатываясь, он поднялся на уровень вверх, сполоснулся в душе и прошел в кухню. Часы показывали пятый час утра по корабельному времени.

— Привет, — Бет сидела прямо на столе.

— Ты что здесь делаешь? — удивился он.

— Проверяю одну гипотезу.

— ???

— Будешь ли ты и сегодня скакать с мечом, пока с тебя не сойдет три литра пота.

Он вздохнул.

— Ты так делаешь каждую ночь. Почему?

— Иногда, после прыжка, — сказал Дик. — Не каждую.

— Я тебе заварю чаю. Рассказывай.

— Снится всякая пакость.

— И лучший способ с этим бороться — победить все ночные кошмары в беспощадной драке с тенью, — Бет налила в чашку кипятку и заварки. — А потом ты спишь в обнимку со своей кочерыжкой.

— Откуда ты знаешь?

— Видела. Дик, так же нельзя. Есть психологическая помощь, медицина…

— Ты смеешься, что ли? Я не псих.

— Да нет, просто лунатик, — Бет поставила перед ним чай, а когда он начал пить, подошла сзади и положила руки на плечи.

Он прикрыл глаза, вслушиваясь в блаженное тепло, проникающее в душу. Вот если бы можно было всегда так — это, наверное, и есть любовь! Вот в этом он не хотел бы и не мог каяться, потому что его совесть не находила в этом чувстве ничего незаконного.

— Ты такой красивый, — сказала Бет.

— Да ну тебя…

— Нет, честно. Я и не замечала раньше, мне казалось, что у тебя лицо… Ну, знаешь — как будто неумелый художник захотел нарисовать девушку, а вышел парень. Но когда ты носишься там с мечом — ты такой красивый!

— Поглядывала?

— Ты же подслушивал.

— Это ты еще Майлза не видела. Вот кто красивый.

— Меня такие глубокие старики не привлекают.

Он поставил чашку на стол, встал и развернулся к ней. Поцеловал. Ее руки стали смелее, потом она села на стол, обхватив его бедра ногами. На ней был халат, который от этого движения открыл обе ноги, и сквозь разрезы в хакама Дик чувствовал, какая она теплая и гладкая. Они целовались так еще какое-то время, потом Бет сказала:

— Послушай, так дальше нельзя. Надо на что-то решаться.

— Да, — Дик согласился так горячо и быстро, что она решила уточнить.

— Потому что мы вот так вот обжимаемся, целуемся — а потом расстанемся, и все это ничем не закончится.

— Я понял, — сказал он севшим голосом. Бет была права, так нельзя было продолжать без конца, следовало на что-то решиться, и сейчас она скажет…

«О, нет! Только не оставляй меня сейчас!»

— Ну, тогда… — и тут глаза ее расширились, она смотрела куда-то ему за спину и Дик похолодел, поняв, что в окошко раздачи со стороны столовой на них кто-то смотрит.

Это был Майлз. Дик отшатнулся от девушки, да так неловко, что споткнулся о табурет и чуть не упал. Бет слезла со стола, запахнула халатик на груди и с вызовом посмотрела на шеэда.

— Майлз… — сказал Дик.

— Иди спать, Рикард, — ровным голосом перебил его шеэд. — Я хочу поговорить с Элисабет.

— Я не уйду, — мотнул головой Дик.

— Ладно, — Майлз кивнул одними ресницами. — Зачем вы это делаете, фрей Элисабет?

— Делаю что? — Бет поджала губки.

— Насколько я знаю людей, это весьма похоже на то, что вы зовете соблазнением. Вы совершенно справедливо заметили, что покинете борт — и ваша связь в лучшем случае не кончится ничем. В худшем случае он из-за вас совершит какую-нибудь глупость и разобьет свою жизнь. Вы не понимаете, что играете с огнем?

— Майлз, я больше не ребенок! — крикнул Дик по-нихонски.

Майлз отреагировал на эту реплику только беглым взглядом.

— Фрей Элисабет, я жду вашего ответа.

— Ждете ответа? — ноздри Бет раздувались. — Тогда вот вам ответ: я люблю его!

— Я думаю, это неправда, фрей Элисабет, — ответил Майлз. — Не знаю, обманываете вы только Рикарда или себя тоже, но вы говорите неправду. Я вижу ревность, вижу тщеславие, вижу влечение и совсем не вижу любви.

— Да что вы можете знать про любовь! — казалось, у Бет сейчас вдоль позвоночника побегут искры. — Вы, наверное, сами забыли уже, какого вы пола!

— О, нет, я не забыл, — холодно возразил Майлз. — Но дело в том, что пол не имеет над нами той власти, что над людьми. Эта власть опасна, фрей Элисабет. Вы поступаете бесчестно.

— Не говори так о ней! — проорал Дик на нихонском.

— Не желаю больше этого слушать! — Бет вышла из кухни и побежала к лифту. Дик кинулся было за ней, но на пороге затормозил и повернулся к Майлзу.

— Ты… ты… Она права! Ты ничего не знаешь про любовь!

— Рикард, — Майлз явно старался говорить как можно мягче. — Я знаю, что тебя влечет к ней, а ее — к тебе, но можно ли это назвать любовью? Я давно среди людей, видел и любовь… и видел, как любовь пожирает того, кто любит нелюбящего. Она не любит тебя.

— Ты не можешь знать. Ты… ты не человек. И… это не твое дело!

— Она ввергнет тебя в беду.

— Тебе-то что! Кто ты мне — отец, брат? Она любит меня! А я этого не видел никогда, не знал, что это такое, когда… когда ты кому-то нужен просто потому что ты — это ты…

— Ты нужен ей не поэтому.

— Ты ничего о ней не знаешь! Она… она как я, росла среди чужих. Все смотрят на нее и думают — гем, дура, или мозги на помойку, или шлюха… А она не такая! Она умная, и красивая, и знает столько, сколько ни капитан не знает, ни я, ни Вальдер, ни Джез, вместе взятые, разве что ты! И они за это ее пытаются презирать. Я думал, ты не такой. Все треплют о ней за ее спиной, потому что близко локоть, а не укусишь, а она любит меня одного!

— Что же тебе больше нравится: то, что тебя любят — или что любят тебя одного?

— Не знаю! И тебе до этого нет дела!

— Рикард, если ты в третий раз скажешь, что это не мое дело — я и в самом деле ни при каких условиях не вмешаюсь в него.

— Ну и хорошо! Не нужно меня спасать ни от чего, раз я не прошу.

— Ты ошибаешься, Рикард. Она, конечно, хочет тебе добра — но ты не знаешь, что она считает добром. Подумай сам, готов ли ты разделить ее жизнь. Подумай сам, сможет ли она разделить твою. Если нет — то чего ты желаешь от нее?

Дику было обидно слышать от Майлза собственные мысли.

— Понимает ли она, что за человек ты? — продолжал шеэд. — Понимаешь ли ты, что за человек она? Дело не в ее цвете и не в том, для чего ее растили, и кем могла быть ее мать. Дело в том, что вы называете любовью совершенно разные вещи.

— Отцепись от меня, — устало сказал Дик. — Если тебе так надо, то вот, в третий раз скажу: мы и без тебя разберемся, — и он вышел из кухни, в каюте скатал свою постель, закинул ее на плечо и пошел в другой конец коридора, где жили гемы.

Майлз вышел из столовой, — Дик слышал шорох двери, а потом еще один такой же — двери в каюту. Как и обещано было, шеэд не сказал ему ни слова.

Дик шлепнул рукой по сенсору и дверь открылась. Чутко спавший Рэй сел, распахнул свои желтые глаза; Динго тоже проснулся, но, увидев, что тут свои, вновь свернулся кольцом и зажмурился. Дик слегка подвинул его и развернул постель, вынутую из рундука.

— Можно, я буду здесь спать? — сказал он изумленному Рэю.

— Вы ведь уже пришли, мастер Суна.

Дик хотел что-то ответить, но передумал. Сбросил одежду, лег, завернулся в одеяло и сунул свог под подушку.


* * *


Когда Бет поняла, что шеэд никому ничего не рассказал и не расскажет, у нее отлегло от сердца. Что уж там сделал Дик, чтобы уговорить его — она не знала, но Майлз не пытался больше читать ей морали.

И слава Богу! А то как посмотрел своими серебряными глазищами, высоченный, широкоплечий — прямо статуя командора. Не забыть забрать у Дика Ростана и дать Мольера…

Ей нравилось чувствовать себя просветительницей и культурной героиней — трехнедельный переход через сектор Кентавра оставлял много досуга, а Дик был благодарным материалом для такой работы. От «Золотой Пятерки» Верди он пришел просто в экстаз. Она порылась в своей фонотеке и нашла еще один старый видеопатрон — «Чио-Чио-Сан». Его можно было и подарить — исполнение было здесь так себе, она купила его ради интересной режиссерской находки — героев «играли» куклы театра Дзёрури.

Ради этого приходилось, конечно, делать вид, что ее интересуют песни храмовников — которых у Дика, оказывается, было просто несчитано. С первого же диска Бет поняла, что репертуар из этого не составишь — кажется, все или почти все они были написаны либо для суперкамерного исполнения — а именно, мурлыканья себе под нос — либо для орания во всю глотку хором в целую манипулу или когорту.

Обмениваясь с ней звукозвписями и поцелуями, Дик, тем не менее, почти не появлялся в каюте леди Констанс, не играл с Джеком и не рисовал ему корабли — словом, любовь малыша опять почти полностью вернулась к Бет; почти — это потому что Джек был совершенно очарован косом и почти так же — Рэем. Не каждый день встречаешь дядьку, который может покачать тебя на хвосте. Кос же быстро стал всеобщим любимцем, и капитан больше не грозился пристрелить его, если увидит где-то без хозяина — так что Динго свободно шастал по всему кораблю. Даже мрачный Вальдер привечал его и брал с собой на пост. Морита попробовал было возмущаться, но капитан сказал ему, что не может он целыми днями держать скотину взаперти, бессердечно это. Тогда Морита наточил топорик для разделки мяса и начал демонстративно носить его при себе все время. Кос больше не нападал на него — только рычал. Но когда Морита вооружился, вся команда начала следить за тем, чтобы Динго не шлялся по кораблю один. В бою один на один у безоружного против коса нет шансов, если он безоружен — а у вооруженного вполне может получиться. Что самое примечательное во всем этом — ничто не думал, что будет, если получится у Динго, а не у Мориты. Вавилонянин, почти такой же безупречно учтивый, как Дик, никому не внушал приязни — он начал было нравится команде до того, как подобрали гемов. Но, едва они начали принимать участие в жизни корабля, он показал себя во всей своей красе.

Он не обращался к гемам напрямую — только в третьем лице. Они, в свою очередь, отказались ему подчиняться, из-за чего произошел маленький скандальчик, в результате которого их переподчинили Вальдеру. При виде Рэя Морита просто каменел, и вел себя так, словно Рэя тут и вовсе нет. Бет, которой все это крепко напомнило о «счастливых» школьных годах, резко переменилась в своем мнении о нем. И только Дик оставался с ним по-прежнему ровен. Галахад хренов…

Поначалу Бет просто бесила эта его безупречность, но сейчас она тихо посмеивалась про себя: «безукоризненный» Дик оказался таким же озабоченным, как и все остальные мальчишки. Правда, со всеми остальным ситуация складывалась ровно наоборот: сначала они вывешивали в ее сторону язык и интересовались, не прочь ли она поваляться на пляже как-то вечерком, но потом, узнавали чья она приемная дочь — и от их пылкой страсти не оставалось и следа. Дик же с самого начала знал, кто она — и не струсил. И через какое-то время Бет приняла решение: если кому-то здесь и обломится — то именно ему.

Ну, в самом деле — что ждало ее впереди? Счастливый брак? — практически исключено, никто из знати Сирены или Тир-нан-Ог не женится на урожденной рабыне. Разве что осуществятся ее мечты, она сделает головокружительную певческую карьеру, но и тогда — как она узнает, любят ли ее или ее славу? Нет, чем быть женой человека, готового обвенчаться со славой — лучше быть любовницей человека уже известного… Как знать — может быть, даже самого императорского наследника… Ну, помечтать-то можно? И все равно — никто и никогда больше не будет любить ее просто так, потому что она — это она. Нет, решено — и Бет понадобилось меньше недели на это решение — «цветок Эсмеральды» сорвет Дик Суна. Пройдет много времени, ее имя будет греметь от Периметра до Периметра, и когда-нибудь на вопрос барда, пишущего ее жизнь, она ответит, что ее любили многие — но она сама любила только одного — юношу, который собирался посвятить себя Богу и войне, но не устоял перед любовью. Потом они расстались навсегда, и теперь он ведет ту жизнь, к которой так стремился… но в его сердце хранится воспоминание о ней и только о ней. Черт, это же классно — отдать свою девственность мужчине, для которого ты с гарантией будешь единственной в жизни женщиной, не выходя за него замуж.

Правда, мужчина был… тот еще. Они бы уже давно все сделали, окажись он хоть чуточку смелее — и время было, и место. Может, она бы взяла инициативу в свои руки, но… она не знала, как. В романах это все описывалось словами типа «и жгучая волна страсти захлестнула их с головой», а в наименее целомудренных фильмах камера полностью сосредотачивалась на лицах героев. Теоретически Бет знала, какой штекер вставляется в какой разъем, но… например, как он попадает туда не глядя? Или (ой, кошмар какой!) он все-таки смотрит? Или (совсем не хочется об этом думать!!!) она должна помогать руками?

Когда шеэд увидел их, Бет крепко перетрусила — но прошел день и за ним ночь, а леди Констанс ничего не узнала, и Бет воспрянула духом. Шеэд и Дик, похоже, рассорились, Дик спал теперь в одной каюте с Рэем и Динго. И Бет решила закинуть удочку снова.

Какая-то часть ее понимала, что задуманное — бесчестно по отношению к Дику, а главное, глупо, но власть над мужчиной, пусть даже таким юным; чувство, что ее боготворят, азарт охотницы — это было сильнее доводов разума и совести. И ведь она тоже ощущала влечение. Когда она подглядывала за Диком, исступленно сражающимся с собственной тенью — он действительно был очень красив. В конце концов, отмахивалась она от себя самой, это я рискую погубить свою репутацию, а не он. Он на Санта-Кларе поскачет в ближайшую церковь, покается — и все, сможет опять мечтать о своем Ордене. Я ему еще и добро сделаю: будет о чем вспомнить, когда пострижется в монахи.

Успокоив себя таким образом, Бет занялась подготовкой к ответственной операции. Самым лучшим временем было время, когда Дик сменяется с вахты, самым лучшим местом — спиральная лестница аварийного хода, самая нижняя ее часть: здоровенный Вальдер всегда пользовался лифтом.

Осталось только дождаться нужного момента. Что ж, сектор Кентавра был велик.


* * *


Сектор Кентавра был велик, и, что самое плохое — Брюс там чувствовал себя очень вольно.

— А если патруль Брюса нас остановит? — спросила леди Ван-Вальден.

— Это как же он, интересно, нас остановит? — хмыкнул капитан Хару.

— Я думала, это происходит так: на корабль наводят орудия и приказывают ему отключить двигатели и лечь в дрейф.

— Ага. А я им на это показываю, где заканчивается предплечье и начинается плечо.

— Капитан Хару имеет в виду степень защиты левиафаннера в сочетании с его скоростью, — пояснил Майлз. — Наши силовые экраны рассчитаны на спонтанный выброс антиматерии, а наша скорость позволяет настигать левиафана. Мы просто не войдем в зону поражения гравитационным оружием, а от лучевого оружия экраны нас защитят.

— А еще, — добавил Болтон, — мы психи, и с нами лучше не связываться. Кто знает, а не придет ли нам в голову сбросить левиафана во время абордажа: умри, душа моя, вместе с филистимлянами…

Констанс обвела взглядом всех троих — правду они говорят или утешительную ложь? И пусть даже они считают все сказанное правдой — нет ли в их словах пустой бравады. Она слышала о том, что ни патрули, ни даже эскадренные гравидестроеры Синдэн не решаются останавливать левиафаннеров — но если к Брюсу, несмотря на все предосторожности, все же просочилась информация — он может решить, что игра стоит свеч. Вариант «умри, душа моя, вместе с филистимлянами» его вполне бы устроил: гибель наследника Мак-Интайров и Ван-Вальденов стоила потери фрегата или даже крейсера.

«Поздно спохватилась. Снявши голову, по волосам не плачут…»

— Хорошо, — сказала она и улыбнулась. — Итак, нам не страшен дукас Брюс. Капитан, что вы еще хотели обсудить со мной?

Мастер Хару поднялся и коротким прощальным поклоном к своим подчиненным дал понять, что он желает поговорить с леди Констанс наедине. Майлз и Джез вышли из каюты.

— Я хотел насчет пацана поговорить, — сказал он без обиняков. — Сдается мне, миледи, что он запал на вашу девчонку. Ему, конечно, кое-что строго-настрого сказано, да он и сам понимает. Но… похоже, что она ему глазки строит, а он же не железный.

— Глазки? — Констанс изумленно улыбнулась. — Мне казалось, напротив — она так зло его вышучивает, его просто жаль. То и дело мне приходится за него заступаться.

— Не в обиду вам будь сказано, миледи, но вы женщина, и вам это незаметно, а я мужчина, и когда ваша сестра строит куры — я это чувствую. Вся команда это чувствует, вы, может, не в курсе, но Вальдер чаще на людей рычит, чем Динго, Джез в мужской компании такие шутки отпускает, что экраны краснеют, а Суна с Майлзом отчего-то перестали разговаривать. Говорите, Бетси шпыняет мальчика — это верно. Она его затем и шпыняет, чтобы никто не подумал обратного, — он вздохнул. — Честно говоря, миледи, если бы я знал заранее о ней — я бы вам отказал или велел бы отправить ее с кем-то другим. Потому что женщина на корабле, если она не чья-то жена и не такая высокая дама, как вы — это просто погибель. Даже если она себя блюдет как надо, все равно раздрай начинается.

— Что вы предлагаете, капитан? Запереть Бет в каюте? Сшить ей чадру?

— Нет, миледи, такого не надо. Но неплохо было бы, если бы она одевалась так, чтобы не сверкать пупом. Я знаю, на Мауи все так ходят, и еще похлеще, но тут уже не Мауи. И пусть не бегает на третью палубу и не поет там, а если поет, то не крутит задом.

— Я велю ей этого не делать. Что-то еще?

Капитан почесал подбородок.

— Я вот что надумал. Я это с самого начала предвидел и старался пацана пригружать так, чтобы у него поменьше времени оставалось на лишние мысли. С другой стороны, сверх меры его припахивать тоже нельзя — на вахтах засыпать начнет. А тут появились эти работяги, взяли много работы на себя, ну и… не могу же я гемов держать в безделии, а на Рики воду возить в это время. И тут меня осенило. У парня сильные проблемы с гэльским будут, когда ему доведется поступать в Академию. Экзамены-то он сдаст на латыни, но лекции слушать все равно придется. И вообще, на Эрин его без знания гэльского на смех подымут. Так я хотел попросить: позанимайтесь с ним.

— Охотно, — согласилась Констанс. Предложение капитана решало одну из ее собственных проблем — мучительная праздность начала ей досаждать. Она уже давно завидовала Гусу, которому его одержимость физикой заменяла и компанию, и все другие дела. Все книги были перечитаны, все игры переиграны. А занятия с Диком действительно позволяли убить одним камнем даже не двух, а сразу трех птиц.

Она зашла в каюту — Гус сидел у сантора, больше никого не было.

— Где Бет и Джек?

— В грузовом коридоре, играют в какую-то дикую игру с мячом. Там еще мастер Порше и его кос.

Констанс пошла к лифту, вызвала его и набрала код второй палубы. Но лифт остановился на четвертой, и ее глазам явился Дик Суна. В обоих его руках были пустые корзины по десять литров каждая — из чего Констанс заключила, что его послали на третью палубу за бустером. Он поклонился и встал спиной в угол. Констанс хотела заговорить, но Дик успел раньше.

— Миледи, — внезапно выпалил он, когда дверь за ним открылась. — Можно будет сегодня с вами встретиться один на один?

— Да, конечно, — она удивилась такому совпадению, но виду не подала. — Приходи, когда освободишься, в… — Констанс вспомнила разговор с Рэем, — в часовню.

— Я приду, — пообещал мальчик, и бегом бросился из лифта.

Неужели правда? — подумала Констанс и улыбнулась. Матери слепы, так говорят. Они все узнают последними. Но если это правда, то… Бедный мальчик. Бет — взбалмошная, изнеженная девчонка, составить счастье мужчины она сможет не раньше чем через десять лет. Особенно такого невыносимо требовательного к себе, как Ричард Суна.

На второй палубе стоял дым коромыслом. Рэй с завязанными глазами обыскивал коридор из конца в конец и шарил кругом своими огромными ручищами, а хвостом сканировал пространство позади себя, прилагая гигантские усилия к тому, чтобы не изловить Джека, то и дело выдающего себя смехом, испуганным писком или громким топотом. Бет старалась двигаться бесшумно, но и у нее при виде стараний морлока то и дело вырывался сдавленный хохот. Динго носился вокруг всей группы вместе и вокруг каждого по отдельности по сложной траектории, напоминающей траекторию спутника в системе счетверенных звезд.

— Мама пришла! — Джек заметил ее первой, бросился к ней, налетел на хвост морлока и закачался в полуметре от земли, обвитый этой пятой конечностью, как змеей-анакондой. — Что, уже кушать идем?

— Миледи, — Рэй поднял повязку с глаз, осторожно поставил Джека на землю и преклонил колено.

— Бет, — сказала Констанс. — Нужно поговорить. Мастер Порше, я могу на вас полагаться?

— Разве я не ваш вассал, миледи? — похоже, Рэй слегка обиделся.

— Тогда продолжайте игру, пока Джек не устанет, и приводите его к обеду.

— Слушаюсь, миледи.

— Бет говорила мне, что вы пытаетесь обучать его приемам будо?

— Мы только играем, миледи.

— Я думаю, это будет ему полезно.

— Слушаюсь.

Они с Бет вошли в лифт, а за их спиной возобновились хохот и визг и шутливый рык морлока.

— Элисабет, — Констанс завела дочь в пустую каюту Гуса. — Сегодня со мной говорил капитан Хару… Он находит, что я слишком много тебе позволяю…

— Что именно? — Бет вздернула подбородок. — Например, ты позволяешь мне считать себя человеком. Да? И ты решила принять меры по такому случаю?

— Элисабет! — Констанс сама устыдилась того, как резко прозвучал ее голос. — Ты хочешь обидеть меня?

— Прости, ма. Но это… само собой напрашивается. А капитан Хару, извини меня, расист.

— Это правда, как ни жаль, — согласилась Констанс. — Но то, что он неправ в одном вопросе, еще не делает его автоматически неправым в другом. Бет, ты действительно слишком вольно ведешь себя, попав в чисто мужское окружение.

— Ну так что мне, в паранджу завернуться?

— Для начала — перестань носить чоли и перестань репетировать в грузовом коридоре. Звукоизоляция кают достаточно хороша.

— Ладно. Еще что?

Констанс немного помялась.

— Бет, скажи, что у тебя с Диком?

— У меня? С ним? Ма, ты сама все знаешь. Мы обмениваемся записями.

— И больше ничего?

Бет пожала плечами.

— Ма, да он еще детёныш.

Это было сказано с таким небрежным превосходством, что Констанс засмеялась.

— Бет, он сам зарабатывает на свой хлеб, — сказала она. — Кто из вас детёныш?

— Мальчишки все равно поздно взрослеют. Он с Джеком играет в шарики-прыгуны. Представляешь, он до сих пор хранит свою коллекцию шариков!

— Ну, и как играет?

— Классно. Сначала выигрывает у Джека примерно половину, потом проигрывает все, кроме двух — чтоб было с чего начинать в следующий раз. Джек своим успехам радуется до безумия.

— Что-то я давно не видела их играющими… Он вообще давно не заходил. Как ты думаешь, почему?

— Откуда я знаю?

Констанс посмотрела в честные глаза Бет и ничего не сказала.

Дик ждал ее вечером, как и условились — в часовне. Пахло ладаном — видимо, он жег палочку — но сейчас он не молился. Констанс была уверена в этом.

— Давайте не будем никуда уходить отсюда, — попросил он, когда они обменялись приветствиями. — Я хотел поговорить с вами. Я знаю, что капитан попросил вас заниматься со мной гэльским, но сначала мне нужно поговорить. Может, вы еще и не захочете…

— Не захотите, — машинально поправила Констанс, и улыбнулась. — Похоже, урок начался сам собой. Ну, так в чем же дело?

Дик шумно набрал воздуха в грудь.

— Не знаю прямо, как начать, — сказал он. — Позапрошлой ночью я… нет, не так. С самого начала, как вы с нами полетели, я думал прийти к вам и попроситься, чтобы вы отпустили меня в Синдэн. Я прежде жил только этим, понимаете? Ни о чем другом и думать не хотел, но все не решался и откладывал на потом. И вот уже третья неделя идет, как вы с нами летите, а со мной творится не знаю что… — он снова запнулся

— Тебе понравилась Элисабет? — напрямик спросила Констанс.

— Да, — выдохнул юноша с таким видом, будто вынул занозу.

— Ты любишь ее?

— Я… не знаю, миледи.

— А она тебя?

— Не знаю…

— Ты пробовал признаться ей?

— Да, миледи.

«Вот стервочка», — подумала Констанс, вспомнив честные глаза Бет.

— А она? Что она говорит?

— Говорит, что любит меня, но… я не знаю, так это или нет. Я не думаю, что она врет, миледи, просто… может быть, она не знает, чего хочет… да я и сам не знаю, чего хочу.

— Пойдем от обратного. Ты по-прежнему хочешь в Синдэн?

— Да, миледи. Я думал, попрошусь у вас сейчас, и если вы согласитесь — значит, такая судьба, так я ей и скажу… А когда увидел вас, понял, что это будет нечестно.

— Это действительно было бы нечестно: ты заставил бы меня наугад решить судьбы двух дорогих мне людей…

При слове «дорогих» мальчик изумленно поднял брови.

— Чего ты хочешь больше — быть синдэн-сэнси или быть с ней?

— Вот этого я и не могу понять, — с досады Дик стукнул кулаком в циновки пола. — Отец Андрео говорил, что не верит в мое монашеское призвание. А Майлз говорит, что видит меня воином, но не монахом. Выходит, они правы, а я ошибаюсь.

— Давай пока оставим «их» в покое, — твердо сказала Констанс. — Прислушайся к себе, к своему сердцу, и ответь мне на один вопрос: Синдэн — это лучшее, что было в твоей жизни?

— Да, — ответил Дик без малейших колебаний.

— Что там было хорошего?

— Друзья. Коммандер Сагара, сержант Коннор, рядовой Гах… Они меня спасли, они меня учили всему… И они до сих пор там где-то сражаются. Ищут флоты и базы Рива, уничтожают их, останавливают работорговцев…

— Попробую сформулировать мое мнение о твоем призвании — а ты поправишь меня, если что-то не так. Во-первых, Синдэнгун — самое сильное и приятное впечатление твоей жизни. Ты встретил там замечательных людей, которым хотел подражать во всем, в том числе и в их призвании. И хотя с тех пор ты встретил немало других хороших людей — отец Андрео, капитан Хару, наконец, Бет — твои воспитатели из Синдэна были первыми, а значит, уже этим имеют преимущество перед остальными. Во-вторых, тебе до сих пор хочется мстить, — второе предположение она высказала осторожно, внимательно глядя в то место, где были бы глаза Дика, если бы он перестал смотреть в пол.

Он поднял голову и их взгляды встретились.

— Да, — сказал мальчик тихо. — Мне хочется мстить. Я хочу, чтобы Рива не осталось в этом мире. Чтобы все они или перестали быть Рива или… чтобы умерли все. Я не стал бы убивать детей и женщин, как они. Ни один воин Синдэна не стал бы. Но я бы разбросал их по всей Империи, чтобы двое из них никогда не встретились друг с другом, потому что где их двое — там дом Рива, а я хочу его уничтожить.

Он раскраснелся и глаза его разгорелись.

— Я очень хороший пилот, миледи. Это не гордыня, потому что дар — не от меня, а от Бога. И вы это знаете, иначе не определили бы меня на левиафаннер — тут нужны самые классные пилоты, нигде нельзя так развить дар, как здесь. Я бы стал разведчиком, я бы прошарил все сектора, ведущие от Тайроса — и нашел бы Картаго.

— Но, Дик, монашеское призвание — это любовь к Богу, а не жажда мести.

— Вот и отец Андреа то же самое говорил.

— Давай тогда разберемся с Бет. Все-таки она моя дочь, и меня касается напрямую ее судьба. Скажи, может такое быть, что Бет… произвела на тебя столь сильное впечатление просто потому, что была первой девушкой, с которой ты провел достаточно много времени?

— Я не знаю, миледи, — убитым голосом сказал Дик. — Но когда я ее не вижу, я как будто не дышу.

Констанс не знала, что ответить. Будь у нее самой опыт подобных любовных переживаний… Но его не было. Была девчоночья влюбленность в преподавателя истории, потом — такая же, в нового священника в соборе Св. Иоанны. Могла ли она сказать о себе этими словами — «я как будто не дышу»? Похоже, что нет. Потом ее выдали замуж за Якоба, и то, что сложилось из уважения к очень хорошему человеку, воину и правителю, взаимной верности и помощи, они стали называть любовью. Она никогда не была романной всепоглощающей страстью, потому что ни Констанс, ни Якоб не были людьми страстными. Она знала, что страсть обманывает и заводит в беду — но, похоже, Дик это знал и сам, а Бет еще получит свою нахлобучку. Но что-то же нужно сказать прямо сейчас…

— Бедный мой мальчик, — сказала она, и обняла его как сына.

«А ведь по возрасту он мог быть мне сыном… Если бы Донован выжил, ему было бы столько же…» Донован — они с Якобом заранее придумали имя первенцу, и когда ее чрево выбросило умершего младенца, для нее он остался Донованом. Следующему они побоялись давать имя заранее… и оказались правы…

А этот мальчик с пяти лет не знал, что такое материнская рука на плече. Может быть, он грезил об этом так же страстно, как она — о тяжести младенческого тельца на руках. Она нашла себе Бет, а он, наверное, убедил себя, что нуждается не в женской ласке, а в мужской дружбе. Но тело порой труднее обмануть, чем разум… И тогда он…

…Тоже нашел Бет? О, Господи… Она собирается отнять у ребенка не конфету, а хлеб.

Дик сипло вдохнул, и как-то окаменел под ее рукой.

— Не надо меня жалеть, миледи… Не то я сам начну себя жалеть, а мне этого нельзя.

— Почему? — тихо спросила она. — Жалость — начало милосердия, Дик. Человек, который немилосерден к себе, будет немилосерден и к другим. Неужели жизнь так плохо обходилась с тобой? Неужели тебе совсем не встречались люди, которые любили и жалели тебя? И неужели тебе самому никогда не хотелось никого пожалеть? Но ты ведь защищал слабых в школе — не только потому что хотел предстать героем? Неужели у твоей жалости всегда сжаты кулаки? Разожми их, Дик. Открой ладони.

Его плечи опустились, обмякли.

— Похоже, я сделала ошибку. Не нужно было устраивать тебя на корабль. Нужно было — отдать в большую семью, где у тебя были бы младшие братья и сестры. Чтобы ты их учил держать хаси[27], завязывать шнурки на ботинках, а самых маленьких помогал пеленать и носил на плечах…

Дик то ли коротко застонал, то ли кашлянул, а потом рывком отодвинулся, почти отшатнулся, назад, чем-то крайне изумленный.

— Леди Констанс, — сказал он. — Не надо больше. Я понял.

— Дик, я вовсе не хотела…

— Я знаю, что вы не хотели — само получилось. Вы… Я сказать не могу, что вы сейчас для меня сделали. Вы же правы, Бет — первая девушка, с которой я… говорил дольше чем полчаса кряду. Я же просто разрывался от того, что не знал — хочу я быть с ней, или нет. А теперь… То есть, я и теперь не знаю, но знаю, что должен решить…

— Надеюсь, ты не будешь торопить меня с освобождением от вассалитета, чтобы ты мог сразу по прибытии на Санта-Клару отправиться в командорию Синдэн?

— Нет, миледи. То есть, если бы Вы разрешили…

«Это было бы слишком сильное искушение для тебя, мальчик», — Констанс улыбнулась.

— Обещаю: когда срок твоего ученичества закончится и ты достигнешь совершенных лет, чего бы ты у меня ни попросил: разрешения уйти в Орден или руки Бет — я дам тебе. Второе — если Бет захочет, но у тебя будет безусловный приоритет перед всеми остальными молодыми людьми. А теперь послушай, Дик. Отдашь ли ты себя Богу или женщине — в обоих случаях нечестно предлагать незрелый плод. Читал ли ты житие Иоанна Оксонского?

— Это как он расстался со святой Юдифью на три года? — Дик энергично кивнул. — Да, это правильно. Если я не выдержу — значит, это была не любовь, а так…

«Скорее уж она не выдержит… Впрочем, об этом он и не подумал. Мужчины все-таки есть мужчины, даже самые лучшие из них в первую очередь думают о себе…»

— Я не настолько строга, чтобы запрещать вам переписываться. Хотя… Думаю, Бет такой запрет только утвердил бы в любви к тебе. Она, кажется, дала тебе Ростана?

— Да, миледи. Только Бет совсем не похожа на эту дурочку.

«Гораздо больше, чем ты думаешь — но тебе сейчас лучше этого не говорить; да ты и не пожелаешь слушать».

— А теперь — мы выйдем отсюда и пойдем в каюту Гуса заниматься гэльским?

— Благодарю, миледи. Только вам будет трудно со мной. У меня нет способности к языкам.

— Не верю. Ты знаешь два языка и можешь бегло объясняться на третьем — а значит, ты вполне в силах освоить орфографию.

— Я пытаюсь, миледи, но там же так сложно! Эта буква тут читается, а тут не читается, а тут читается, но не так… В астролате все хотя бы читается одинаково, и все ударения на одном месте! А когда я диктант пишу, я не все эти правила вспоминаю. Я страшный туподум… тугоум…

— Тугодумы — это люди, которые думают хорошо, но медленно. — Констанс больно прикусила губу, чтобы подавить смех. — А проблемы со словообразованием — это поправимо.


* * *


Освобождение.

Одно короткое объятие сказало больше, чем тысяча слов. Поначалу Дик перепугался -влечение к доминатрикс это почти то же самое что влечение к Деве Марии… Но уже через секунду он сообразил, что чувства его совершенно свободны от пола. Нежность, охватившая его, если и соотносилась с полом — то не напрямую, как секс, а опосредованно, как чувство сыновства.

Так значит, этого чувства теперь можно было не бояться. Эта тоска не была приукрашенной похотью, и собственное сердце, говорившее, что она вполне законна, не обманывало: каждый человек вправе желать нежности. Он задыхался без Бет только потому, что не знал, с кем еще может и с кем должно быть связано это чувство. О, Господи, он может теперь не бояться себя!

Но теперь следовало изгладить свою вину перед Бет. Он ведь едва ее не соблазнил, гонясь за тем, что мог бы получить без всякого секса. Надо было поделиться с ней своей свободой и объяснить, как им быть дальше. Они расстанутся на Санта-Кларе и проведут три года врозь, договорившись не искать встреч. И за это время они или полюбят друг друга еще крепче, или поймут, что полюбить не смогут. Нужно только сейчас сделать над собой усилие — и прекратить эти тайные свидания. Зато теперь они могут встречаться в открытую, а не прятаться по углам. Снова разговаривать, не вышучивая друг друга ради чужих глаз, играть с Джеком и наслаждаться законной близостью.

Правда, внутри жил еще один мелкий и мерзкий червячок. Леди Констанс ничего не знала об их тайных встречах с Бет и о том, как далеко они зашли — а они зашли довольно далеко. Дик не знал, важна или нет эта недоговорка, и потому отмахнулся от нее.

Он решил оставить Бет подарок, память о себе на эти три года. Она подарила ему оперу «Чио-Чио-Сан», а у него было две вещи, которыми он очень дорожил и с которыми не расставался: четки, подаренные коммандером Сагарой — храмовнические, из десяти крупных бусин и одного креста, он носил их на руке, как браслет — и нательный крест, полученный от сержанта Коннора: самодельный, плетеный из световода. Сначала Дик подумал отдать четки — хоть их и было очень жаль, но с крестом расстаться было немыслимо: это единственное, что у него осталось от Коннора. Но потом ему пришла в голову мысль куда лучше: самому сплести такой же. Достать световод было нетрудно: отработанные световоды в изобилии валялись на складе запчастей. Синдэн-сэнси много времени потратил бы на выдумывание нового узора переплетения — но Дик собирался подарить Бет точную копию своего креста.

В следующие два дня он тратил свое свободное время только на плетение. Вечером у Бет наконец истощилось терпение и она подловила его в лифте.

— Где ты пропадал? — спросила она, торопливо лизнув его в губы. — Я чуть с ума не сошла — ты что, заболел?

— Нам надо поговорить, — сказал он. — Очень серьезно.

— Тогда сегодня в одиннадцать вечера, на аварийной лестнице, — сказала она.

— Хорошо! — в этот момент двери лифта открылись, и они отскочили друг от друга.

Дик считал минуты до этой встречи. Леди Констанс отметила его невнимательность на уроке, а Джез на вахте сказал, что вчера у него был такой вид, словно он долго терпел и наконец сходил по-маленькому, а сегодня выглядит, словно ему опять невтерпеж. Дик снова пожалел о своем запаздывающем остроумии. Вот бы как Сирано — р-раз, и смертельная шутка выстреливает, точно лезвие флорда!

— Не то чтобы я давал вам советы, мастер Суна, — сказал Рэй вечером, увидев, как Дик надевает чистые, еще влажные после стирки и глажки хакама и лучшее хаори. — Но как бы чего не случилось.

— Ничего не случится, — Дик подавил досаду. От морлока еще не хватало советов.

На аварийной лестнице был полумрак — там где все равно никто не ходит, не было смысла прокладывать ничего лучше полудохлого световода. Бет слегка припозднилась.

— Ждала, пока ма уснет, — объяснила она. — Ну, что это с тобой? Мне из-за тебя была здоровая вздрючка: ты сказал маме, что уже признался мне, а я ей еще раньше соврала, что нет. Теперь она думает, что я хочу разбить твое сердце. Рики, твое сердце как, цело? Можно потрогать? — она протянула руку к вороту его кимоно и наткнулась на два креста.

— Подожди, — сказал Дик. — Вот…

Он снял с шеи второй крест и протянул его Бет.

— Красивая штучка, — похвалила она. — Это мне?

— Да.

— Здорово! Надень сам, — Бет подставила голову. Дик осторожно, стараясь не касаться ее лишний раз, надел ей крест.

— Послушай, — сказал он, отступая назад. — Ты была права. Мы не можем так больше встречаться, чтобы это ничем не закончилось.

— Ну так поцелуй меня, — прошептала она, пододвигаясь ближе.

Они стояли на площадке второй палубы, и здесь было слишком тесно, чтобы Дик мог эффективно устраниться.

— Погоди, — сказал он, беря ее за плечи и удерживая от себя на расстоянии вытянутых рук. — Давай поговорим сначала. Понимаешь, ты это верно сказала — мы встречаемся втихомолку, а потом расстанемся, и это ничем не кончится. Нужно что-то делать.

— Да, — сказала Бет, и голос ее слегка дрогнул. — Дик, я очень тебя люблю, и я согласна. Только ты постарайся не делать мне больно, хорошо?

— П-подожди… Я не об этом.

— А о чем? Ты ж сам сказал — расстанемся и ничем не кончится. Так давай переспим наконец. Ты этого хочешь, и я этого хочу; если честно, я просто извелась и думаю, ты тоже.

— Ага. Но ведь так оно будет, даже если мы это сделаем, Бет. Если мы… переспим — мы же все равно потом расстанемся. А я не хочу тебя терять. Я никого раньше не любил, как тебя.

— Так поцелуй меня наконец.

Дик не смог устоять. Губы Бет пахли яблоками — как в «Песни Песней». Руки Бет прошлись по его голой груди, вызвав сладкую судорогу, а потом добрались до разрезов на хакама…

— Подожди! — выкрикнул он шепотом. — Да постой ты, пойми, нам нельзя этого делать. Мы любим друг друга, а потому нам нельзя этого делать, это как если бы мы украли что-то!

Бет слегка обиженно отстранилась.

— Логика твоей фразы от меня ускользает. Объясни подробнее.

— Я долго думал, Бет, этого всего так сразу и не рассказать. Понимаешь, я всю жизнь мечтал только о Синдэне. Ничего другого и не хотел, и не задумывался над этим — но было так потому что я, кроме Синдэна, ничего хорошего в жизни не видел. То есть, капитан Хару и все наши — они просто золотой народ, но в Синдэне были самые лучшие. И поэтому я сначала трусил тебе это сказать — я думал, что если попросить тебя стать моей женой, я предам всех своих друзей, Синдэн, Бога, всё! Если бы не миледи, я бы так и не понял, наверное, что к чему. Бет, меня на голову переворачивало, я даже молиться не мог от всего этого. А твоя мама — она меня как будто взяла и поставила опять на ноги. Она… она такая… Я не знаю даже. Если бы она была мужчиной, она бы знаешь, каким священником была…

— Воскресла нам Алиенора! — с пафосом процитировала Бет какого-то притворного пиита. — Дик, я очень люблю маму, но еще одна ода к ней из твоих уст — и меня стошнит. Я по три раза в день слушаю, какая она замечательная. Давай лучше о себе.

— Так обо мне почти все, Бет. Понимаешь, мы с тобой страшные дураки. Мы с тобой думали, что это прямо как у Ромео и Джульетты: раз-два, полюбились-поженились… А так нельзя. Шекспир прав, так оно вот чем заканчивается. А настоящая любовь — это как у Сирано. Пятнадцать лет знать — и молчать. Только нам не надо молчать, мы же не комплексуем насчет носа и всего такого.

— Дик, я потеряла нить твоего монолога. Немножко более конкретно: чего ты хочешь?

— Я хочу просить тебя стать моей женой, но не сейчас, а через три года. Я тогда уже поступлю в Академию, а ты закончишь школу. А если до того времени мы поймем, что на самом деле не любили друг друга, а просто искали… утешения, что ли… То мы просто письмами это все объясним.

Бет какое-то время молчала, чуть наморщив нос, потом сказала:

— Тебе в самом деле вредно читать. Ты подхватываешь из книг самые дурацкие идеи. Смотри, я здесь. Ты меня любил? Ты меня хотел сделать счастливой? Так вот, это совсем просто. Возьми мою любовь здесь. Сейчас.

— Это будет… неправильно.

— Да почему же?

— Мы после этого не сможем смотреть людям в глаза.

— Кто не сможет, а кто и сможет, — хмыкнула Бет.

— Ты… сможешь?

— Да что в этом такого?

— А если нет ничего такого— то почему мы прячемся?

— Потому что все здесь такие же зануды, как ты.

— Бет, если мы подождем эти три года, нам не надо будет прятаться. Твоя мама обещала, что отдаст мне тебя в жены.

— Дик, приди в себя! Почему ты решил, что я хочу за тебя замуж?

Он опешил.

— Как… не хочешь?

— Ну вот так, не хочу. Я буду актрисой, Рики. Пе-ви-цей. У меня не будет времени ни на какую семью. Мне некогда будет возиться с детьми и прыгать возле печки. И я совсем не хочу ждать тебя из очередного рейда… аж пока не дождусь известия о смерти…

— Бет… — голос юноши был все тише и тише. — Так ты… не любишь… меня?

— Что за вопрос — люблю, конечно. Но любовь — это одно, а замуж — это совсем другое.

— Н-не понимаю, — пробормотал он.

— Дик, семья убивает все чувства. Брак — это хомут, посмотри на мою маму. Ты говоришь, она замечательный человек, а я вижу, что несчастный. Она вышла замуж не по любви, да еще мужа после рождения Джека видела только на экране. Ты хочешь, чтобы и я так? Три года ждать, пока мы вырастем. А потом — опять ждать? А если за эти три года ты захочешь пойти в свои монахи? Скажешь — не захочешь?

— Не знаю. Я же потому и говорю: вот сейчас я бы забрал твою любовь — а потом все-таки понял, что мое призвание в Синдэн. А должен был бы жениться на тебе.

— Ни фига не должен. Я свободный человек, и кому хочу, тому даю.

— Такие свободные люди знаешь, как называются?

Бет аж вскинулась, вся кипя от гнева.

— Ну и козел же ты, Дик Суна. Ну и козел! Я так и знала, что ты меня этим попрекнешь!

— Ничем таким я тебя не попрекал! — он тоже начал выходить из себя. — Я только понять не могу, чего ты хочешь! Для меня не было ничего дороже Синдэна, пока ты не появилась. А теперь ты говоришь, что я должен предать Синдэн, а взамен ничего не получить.

— Как это ничего? Ты меня лапал-лапал, а теперь говоришь — ничего?

— Ну, а что это, если не ничего? Я ведь люблю тебя, а не лапанье.

— Я не понимаю, как это можно меня любить — а теперь струсить.

— Да ничего я не струсил!

— Ну так докажи!

— Почему это? Бет, я что, совсем тебе не нужен?

— Нужен, конечно! Я столько времени на тебя убила — и что?

Она осеклась. Дик смотрел на нее во все глаза, правой рукой сжимая крест на груди — до того что костяшки пальцев побелели.

— Ты меня не любишь, — прошептал он.

— Это у тебя просто какие-то странные понятия о любви: умри, но сдохни.

Он медленно покачал головой.

— Ты меня не любишь. Майлз был прав: тебе просто… интересно, как оно будет.

— А тебе — нет? Вот лицемерная скотина: у самого даже хвост на затылке стоял, когда он меня облизывал, а теперь строит из себя Рюделя. Иди и целуйся со своим шеэдом. И цацку свою забери, — она сняла с шеи крестик и бросила Дику.

Дик не поймал.

Стеклопластовый крестик упал между ступенек, прозвенел по ним уровнем ниже и улегся там.

— А ну, отойди! — Дик толкнул Бет, чтобы она освободила дорогу.

Он сам не знал, насколько он, привыкший к полуторным-двойным ускорениям, силен. Толкая Бет, он не рассчитал силы.

Она оступилась и упала с лестницы.

Вместе с ней упало его сердце. Он успел кинуться вперед и прихватить ее за то, что было ближе: за волосы; в итоге она не опрокинулась вниз головой и не сломала шею, а пересчитала несколько ступенек попой и остановилась на площадке ниже, прикусив язык и рыдая от боли.

— Бет! — он спрыгнул к ней и быстро ощупал, проверяя, нет ли переломов. — Ты в порядке?

Наградой за заботу была оплеуха.

— Кретин! — крикнула она, когда боль в языке сделалась терпимой. По лицу ее градом катились слезы. — Уйди, придурок!

Она развернулась, чтобы спуститься еще на пролет, Дик с криком «Да подожди ты!» ухватил ее за шиворот чоли, и…

Хрррясь! — тонкий шелк блузки разошелся. Дик весь обледенел: как он, если что, объяснит теперь ВОТ ЭТО??? Бет взвизгнула, сжала разорванную блузку руками на груди и ломанулась в дверь, ведущую на пятую палубу.

Дик вторично похолодел при мысли о том, что будет, если этот бардак услышит Вальдер. А он непременно услышит, если Бет будет так колотиться в дверь — она же не знает, что без замка та открывается только изнутри отсека…

— Бет, ты с ума сошла, вернись сейчас же! — он попробовал оттеснить ее от двери, обхватил за руки и грудь, но она завопила:

— Пусти, мне больно!

За время этой короткой борьбы его тело пришло в состояние боевой готовности — совершенно помимо его воли, и очень некстати, потому что…

Потому что дверь пятой палубы открылась и во всю высоту и ширину проема воздвигся страшный, как смерть, Вальдемар Аникст.

Мгновенно оценив обстановку, он оторвал Дика от Бет, пригнулся к ней и горячо, заботливо — словно это не он избегал и поносил ее! — спросил:

— Что с тобой, девочка, милая? Он тебя обидел?

Бет была перепугана не меньше Дика и не могла ответить ни «да», ни «нет». Тогда Вальдер развернулся к юноше, и его перекошенное лицо было еще страшней обычного.

— Ты лапал ее?

— Да, — ответил Дик, потому что правды скрывать не собирался.

Вальдер схватил его правой рукой за загривок и сильно, страшно ударил лицом об опорный столб винтовой лестницы.

Глава 5

Шин Даллет

Самым серьезным наказанием, которому Бет подвергалась в жизни, было лишение обеда в школе. Поэтому мгновенная расправа, учиненная над Диком, повергла ее в оцепенение. Вальдер показался безжалостным огромным чудовищем, которое способно размозжить и ее, если правда о происходившем здесь вырвется из ее губ.

Но Дик сползал по опорному столбу, оставляя на нем кровавый мазок, глядя куда-то сквозь нее совершенно стеклянным глазами — и она понимала, что она виновата и если она сейчас не скажет правды — Вальдер или кто-то другой поступит с ним еще хуже. Страх и совесть рассекали ее пополам, и она думала: «Сейчас скажу… сейчас скажу…» — и молчала.

Вальдер не дал юноше упасть и вновь сграбастал его за ворот. Бет взвизгнула, испугавшись, что удар сейчас повторится, но стармех сказал:

— А ну, пошел! — и выволок Дика из лестничного ствола. Тот еле перебирал ногами, больше вися на руке Вальдера, чем шагая, а Бет, всхлипывая, семенила за ними. Только сейчас она заметила, что за спиной Вальдера все это время стоял Актеон.

Вальдемар притащил Дика на вахту и бросил на кресло. Тот не удержался и опять сполз на пол. Больше Вальдер не стал его поднимать: он сидел, прислонившись к станине пульта боком, часто дыша ртом и прижимая к разбитому лицу рукав косодэ, чтобы не капать кровью на пол. Правая половина его лица стремительно заплывала.

Вальдер нажал на кнопку внутренней связи и сказал в микрофон:

— Подойдите в кубрик, кэп. Нештатная ситуация.

— Что случилось? — недовольным голосом сказал мастер Хару.

— Попытка изнасилования, — бросил Вальдер сквозь зубы, и лицо его снова перекосилось. Он бросил Актеону и Бет:

— За мной, — и снова поднял Дика за шиворот. Так они и вошли в лифт — Бет, обмирающая от ужаса, Актеон, разъяренный стармех и какой-то отрешенный, словно еще не пришедший в себя после удара Дик.


* * *


Когда туман в голове немного рассеялся и Дик начал что-то соображать, он крепко пожалел о том, что Вальдер не ударил его сильнее. Лучше было бы потерять сознание, еще лучше — умереть на месте, чем предстать перед капитаном и леди Констанс.

Увидев кровь, леди Констанс достала из рукава платок и протянула ему. Платок пахнул теми же духами, что и кожа Бет.

— Рассказывай, — Вальдер слегка встряхнул его за плечо.

Дик посмотрел на бледную до настоящей зелени, трясущуюся и всхлипывающую Бет, и промолчал. Пусть сама рассказывает, если хватит пороху. Он невиновен и не будет оправдываться.

— Может быть, вы сами? — негромко спросила леди Констанс.

— Тогда сначала он, — Вальдер указал на Актеона. — Давай, говори, как все было.

— Мастер Аникст убрать в пультовых и в коридоре Актеона послал, — сказал гем. — У аварийной шахты голоса мастера Суны и фрей Элисабет Актеон услышал. Они говорили громко, ссорились. Потом с лестницы кто-то упал. Потом, чтобы ее отпустили, ей больно, фрей Элисабет крикнула. Актеон пошел, мастера Аникста позвал. Он дверь открыл. Мастер Суна держит фрей Элисабет, увиделись.

— Кто разбил Рикарду лицо? — спросил Майлз.

— Я — сказал Вальдер.

— Бет, Дик, я нуждаюсь в объяснениях, — произнесла леди Констанс.

— Да тут все уже ясно, — сквозь зубы процедил Вальдер. — Он сам признался.

— Дик, — леди Констанс посмотрела на него, и он снова пожалел, что жив и в сознании.

Поняв, что он не ответит, она обернулась к приемной дочери:

— Бет! Что ты делала на аварийной лестнице в двенадцатом часу ночи?

Та все еще комкала на груди разорванную блузку. Джез набросил на нее свою куртку.

— Нам нужно было поговорить… — глухо произнесла девочка. — Мы… поссорились. Он меня толкнул, я упала с лестницы, блузка порвалась. Он меня… поднял. Тут дверь открылась, там были мастер Аникст и Актеон.

— Не выгораживайте его, фрей! — рыкнул Аникст. — Я видел, что он вас держал, а вы вырывались, а у него, простите, леди, штаны палаткой стояли. Что, не так все было?

— Вырос мальчик, — пробормотал Джез. — Возмудел и похужал…

— Полегче, мастер Аникст, — Рэй заговорил негромко и спокойно, но его голосина без труда заполнила все пространство рубки. — Парень же не виноват, что у нас часы показывают пол-шестого.

У Вальдера побледнела даже обожженная часть лица.

— А тебя, урод, вообще никто сюда не звал и ни о чем не спрашивает, — выдохнул он.

— Посторонним покинуть кубрик, — сказал капитан, доставая импульсный пистолет. — Слышишь, ящер?

— И мне тоже уйти? — леди Констанс встала между пистолетом и Рэем, и капитану пришлось опустить оружие.

— Вы — другое дело, — проворчал он. — Все, кто имеет касательство к этому, должны остаться, а вы — доминатрикс, вы тут и есть закон. А вот он пусть не лезет, куда не просят!

— Ухожу, — сказал Рэй, развернулся и вышел из рубки, выдав свое раздражение лишь мощным ударом хвоста по переборке.

— Мастер Порше, вернитесь! — крикнула леди Констанс. — Вы мой вассал и мне подчиняетесь, а я вас не отпускала, — Рэй снова воздвигся за ее спиной, а она продолжала: — Двое моих вассалов не будут здесь, в моем присутствии, угрожать друг другу оружием. И учинять бессудных расправ над моими вассалами, мастер Аникст, я не дам. Если Ричард Суна виновен — он ответит по закону.

— Миледи! — капитан упал перед леди Ван-Вальден на колени и ударил кулаками в пол. — Да вы что! По закону парня придется в каторгу закатать — да есть ли у вас сердце?! Он щенок и дурак, он ума лишился от того, что ему дали за мягкое подержаться, но не ломайте же вы ему жизнь! Мы лучше его сами накажем, я вам клянусь его так выдрать, что он две недели не встанет! А в тюрьме его погубят!

— Мастер Хару, встаньте, — приказала леди Констанс. — Я еще не разобралась в сути дела. Пока что у нас есть только показания мастера Аникста и мастера Аквиласа (фамилию Аквилас носила вся ячейка). Показаниями Бет я недовольна, потому что мне не нравится, как она одета, и… — ноздри леди Констанс расширились. — То, что она воспользовалась моими духами. Бет, если тебе нужно было поговорить с Диком, почему ты вырядилась в самую тонкую блузку и самую нарядную лава-лава? Почему ты накрасила веки?

Бет опустила глаза.

— Так по закону же все равно, искушала она его или нет, — горько проговорил капитан. — И посмотрите: он тоже вырядился как на Пасху. Хоть бы своего креста постыдился, засранец. Извините, миледи. Ну, отвечай, кто кого вызвал поговорить — ты или она?

— Я, — ответил Дик. Это было первое его слово после удара. Кровь все не останавливалась, платок леди Констанс уже пропитался насквозь и Дик снова использовал рукава косодэ.

— Выманил девочку, голову ей вскружил, — капитан сплевывал эти слова, словно желчную отрыжку. — Хоть бы соображение в голове имел, на кого можно залезать, а на кого нельзя. Придурок, на станции полно шлюх — так нет, ты нашел себе на голову преступление, а мне, старому, позор! Миледи, вы мне сами дали его в сыновья — дайте же мне его наказать, чтобы неповадно было, а я клянусь, что ремня не пожалею!

— Дик, ну скажи ты хоть что-нибудь! — голос леди Констанс звучал неподдельным беспокойством, но Дик не мог ничего сказать. Если рассказать все как есть — то его слова прозвучат как мерзкая клевета на Бет, и весьма жалкая притом — разве он так уж невиновен? Разве он не догадывался, хотя и отказывался верить — чего хочет от него Бет? Разве он не мог назначить ей встречу там, где она не стала бы себя так вести? Нет, он согласился на ее предложение, потому что в глубине души рассчитывал на последнюю уступку себе, на последнее сладкое, не братское объятие. И вот он расплачивается за свое малодушие — нет, оправдываться он не будет. Оправдать его может только Бет, а если она будет молчать, то ему останется лишь понести то наказание, которое назначит миледи. Пусть она лучше и в самом деле возложит это на капитана Хару. Тело втравило его в эту беду, подточило его волю — пусть тело и расплатится. А боль поможет забыть о том, как Бет улыбалась, вбивая в его сердце гвоздь за гвоздем.

Дик посмотрел на девочку — и она отвернулась, но не сказала ничего.

Он сел на колени и спустил к поясу косодэ и юката, только рукав потом снова прижал к лицу. В старые времена он должен был бы сделать сэппуку — и сделал бы, лишь бы не слышать предательского молчания этой сучонки Бет. Наверное, капитан велит ему сейчас пойти в душевую и ждать его там…

В рубке была мертвая тишина, и Дик чувствовал, что все сейчас смотрят на него.

— По крайней мере, — наконец сказала леди Констанс, — ты раскаиваешься в том, что попытался сделать. Я надеюсь, искренне, а не из страха перед наказанием.

В ее голосе была боль, которую понимал только Дик. Никто из команды не знал, что ей его предательство видится еще более тяжелым, чем им. И никто не знал, что он дал бы содрать с себя кожу — лишь бы оправдаться в ее глазах. Ему было наплевать, что думают Вальдер, Джез и все гемы, ему даже не так важно было, что думают капитан и Майлз, но быть негодяем в глазах леди Констанс… Нет, в этом древнем обычае что-то разумное было: лучше выпустить себе кишки, чем терпеть такой стыд перед такой женщиной.

— Сударыня, вы согласитесь заслушать еще одного свидетеля? — раздался голос от двери. Изумленный Рэй посторонился, пропуская Мориту.

Вавилонянин был одет в рабочий комбинезон и, судя по легкой пыли, приставшей к его волосам и плечам, недавно менял воздушные фильтры. Голос его был, как всегда, ровен, лицо спокойно, а движения — плавны.

— Я застал начало разговора, который закончился столь бурной ссорой, что она послужила предлогом к обвинению в изнасиловании. Дело в том, что я в это время менял воздушные фильтры возле аварийной лестницы — а через пустые воздуховоды звук распространяется прекрасно. Так вот, дело обстояло совсем не так, как предполагают присутствующие. Роман между юным Суной и фрей Элисабет развивался довольно успешно, но в момент, о котором идет речь, именно девушка потребовала перейти к решительным действиям, а юноша ей отказал. Это и стало причиной для ссоры, которую я не стал дослушивать до конца.

— Где ж ты раньше был? — воскликнул капитан Хару.

Морита пожал плечами.

— Если бы я случайно не узнал, что здесь затевается какое-то судилище, я бы и не появился. Я был воспитан в нормах, согласно которым отношения мужчины и женщины — это их личное дело.

— Погодите, мастер Морита, — леди Констанс переводила взгляд то на Бет, то на Дика, то на бортмеха. — Вы хотите сказать, что Бет требовала от Ричарда…

— Вступить с ней в половую связь, простите мне мой канцелярит. Заняться любовью. Перепихнуться.

Бет стояла ни жива ни мертва.

— Это правда? — спросила леди Констанс.

— Да! — крикнула девушка. — Ну что, довольны? Да, это правда, я хотела заняться с ним любовью! И никто не просил его и вас делать из этого скандал! Это наше личное дело! А вам лишь бы взять кого-то и… выпотрошить! Да, он порвал на мне блузку, потому что толкнул меня, а хватал меня потому что я его видеть больше не хотела и собиралась уйти! Никто меня не насиловал, это мне бы пришлось его изнасиловать, такой он зануда и дурак!

— Умолкни, — ледяным голосом сказала леди Констанс. — Пока я не вышла из себя и не подняла на тебя руку. Клянусь, Бет, я к этому близка как никогда в своей жизни.

— Фрей, — сказал капитан. — Да как же вы могли? Ведь по вашей вине парня обвинили в этаком паскудстве, и если бы не мастер Морита, я бы об него ремень обмочалил.

— Я его ни в чем не обвиняла! — прошипела Бет. — И я бы все равно сказала, если бы вы решили его наказать. Я не виновата, что мастер Аникст сразу начал его бить.

— А больше вы ни в чем не чувствуете себя виноватой, фрей Элзабет? — спросил Майлз.

— А это не ваше дело.

Леди Констанс хлестнула ее пальцами по губам, она взвыла и побежала прочь из рубки.

Дик поднялся, чувствуя себя полным идиотом.

— Если у вас больше нет вопросов к Ричарду, я хотел бы пройти с ним на кухню и оказать ему помощь, — сказал Моро.

— Лучше я, — Леди Констанс растерянно потерла о бедро руку, которой ударила Бет — словно пытаясь убедиться в реальности произошедшего.

— Не беспокойтесь, миледи, — тихо сказал Дик, и подошел к Морите. Вместе они вышли из рубки, но перед этим Вальдер нанес последний — и самый жестокий — удар.

— Теперь мы хоть знаем, что он нормальный.

К горлу юноши подкатила тошнота — от мерзкого вкуса крови и от слов Вальдера. Так значит, все это время, пока он не оскоромился с Бет, они считали, что он — скрытый содомит? Господи! Теперь понятно, почему они поверили. Лучше иметь в команде насильника, чем педрилу. Они поверили. Они все — все! — поверили!

Какая-то еще странная мысль крутилась на краю сознания, но Дик никак не мог ее ухватить, а главное — слишком устал…

— Смой кровь и прополощи рот холодной водой, — Моро вошел с ним на кухню и отвернул кран. Пока Дик возился у раковины, Моро полез в холодильник, достал два лотка со льдом, расстелил на столе чистое полотенце и вытряхнул лед туда. Завернул, откинул стул от стены.

— Сядь и запрокинь голову, — он приложил кулек со льдом к лицу мальчика. — Зубы целы?

Два передних зуба шатались, но это было не страшно. Моро осторожно ощупал нос Дика и заключил, что он не сломан.

— Синячище будет роскошный, — вавилонянин даже прищелкнул языком сочувственно. — У тебя очень тонкая кожа.

Дик ничего не сказал в ответ — да и что тут можно было сказать? Собственная внешность его уже не заботила. Его просто тошнило от всего этого — в буквальном смысле слова; так бывало всегда, когда он испытывал эмоцию, достаточно сильную, чтобы вызвать у другого человека смех или плач. Он не был ни жесток, ни лишен чувства юмора, но в силу как-то неверно переключившихся связей в мозгу не мог ни смеяться, ни плакать. В тот день, когда он в последний раз видел лицо своей мамы сквозь решетку ливневой канализации — а потом до него донеслись крики, и волна жара и запах даже не горелого, а пережженого мяса… От этого запаха его выворачивало, даже когда стало уже нечем блевать, и он плакал, и тут в голове что-то не так щелкнуло, и горе навсегда соединилось с тошнотой. Он не мог красиво скорбеть и просто плакать — его тянуло безобразно блевать. Не мог он, как выяснилось потом, и смеяться. Это почти не мешало в жизни — он считал, что легко отделался; мог бы и свихнуться. Но иногда, когда чувства рвались с привязи, его вот так тошнило. Это чуть не случилось совсем недавно, когда леди Констанс на миг показалась ему матерью. Он потому и отстранился так быстро, что чувствовал: еще чуть-чуть — и будет большая неприятность. Слово, которым эта мерзость называлась, тоже было мерзким: идиосинкразия.

Он научился сдерживать свои эмоции, не подпускать их к опасному краю — но сейчас он боролся с тошнотой — а значит, другой мальчик на его месте уже плакал бы.

— Дай мне свою одежду, — Моро протянул руку. Дик, опираясь затылком о стену, приподнял зад и высвободил из-под себя все еще свисающее с пояса кимоно. Морита взял скомканные косодэ и юката, унес — через полминуты до Дика донесся шум стиральной машины. Потом он вернулся и сел на стол, напротив.

Полотенце промокло, лицо онемело от холода и перестало болеть. Зато озноб охватил все тело: Дик дрожал, как Каин. Морита отпер один из шкафчиков, вынул из крепления бутылку и налил пол-стаканчика темно-золотистой жидкости.

— Выпей, — это прозвучало настолько властно, что Дик не ослушался. Дыхание перехватило, во рту запылал холодный огонь, а в животе, напротив, стало тепло. Дрожь прекратилась.

«Да неужели он и в самом деле так думает!» — мысленно Дик снова и снова прокручивал в мозгу последнюю фразу Вальдера — и вдруг понял, что произнес свои слова вслух.

— Кто, мастер Аникст? — вавилонянин решил, что вопрос обращен к нему. — Вряд ли. Он просто хотел сделать тебе еще больнее.

Что-то в его словах было странное, и когда Дик понял, то у него вырвалось: «Оро!» — он пробормотал свой вопрос на нихонском, и на нихонском же ответил Морита. А прежде они никогда не говорили друг с другом на его родном языке.

— Почему? — не выдержал Дик. Он не собирался обсуждать это с вавилонянином, но больше было не с кем — Дик с удивлением обнаружил, что никого, кроме этого белобрысого, вчерашнего врага, не хочет видеть.

Он задал вопрос не полностью — потому что мучительно было трудить разбитые губы, проговаривая до конца — «Почему он захотел сделать мне еще больнее когла узнал, что я не виноват?» Но Морита понял. Он был очень умный, Дик запоздало сообразил, что, наверное, он умеет читать в сердцах не хуже, чем леди Констанс.

— Потому что он влюблен в девчонку, — объяснил Моро. — И если думать, что ты хотел ее изнасиловать, ему было противно, то думать, что она по доброй воле хотела тебе дать, а ты ее отверг — совсем невыносимо. Ревность влюбленного кастрата — это ужасно.

Даже при помощи настоящего шедайинского орриу он не смог бы разделать Вальдера беспощадней. Дик даже рот приоткрыл — Моро был прав! То, что Вальдер избегал Бет и злословил о ней за ее спиной — это просто старое доброе «близок локоть, а не укусишь». И то, как он навернул Дика мордой о столб — это потому что он ревновал! И никогда он всерьез не думал о Дике как о содомите — хотя о храмовниках ходят такие мерзкие шуточки, и Болтон часто подковыривал его на эту тему, но это все было не всерьез, а сейчас само пришло Вальдеру на язык.

Вот гад, ухмыльнулся кто-то внутри Дика. Собака на сене — сам не может, другим не даст. Как же он, должно быть, изводился от этого — подкалывал Дика на тему «лучшая девчонка — правая ручонка», а сам не может даже рукоблудить, только облизываться.

Дик поднял глаза на Мориту и увидел, что тот слегка улыбается. Морита разделял с ним злорадство, как друг делит с другом чарку вина.

На мгновение Дику показалось, что перед ним бес. Да нет, чушь. Морита был обычный человек, хоть и вавилонянин, и злорадствовал он как обычный человек, и утешение, которое он предложил Дику, мог бы предложить кто угодно, кроме людей совсем уж святых: расслабься, парень, не кори себя — твои обвинители тоже изрядная мразь…

А ведь Вальдер обжегся и утратил мужскую силу, когда их корабль прикрывал отход транспортников с гражданским населением станции Паллада. Высокочастотный залп прорвался скаозь защиту, и вода в теле Вальдера разогрелась так, что его глаза и семенники сварились в нем живом. Половина внутренних органов у Вальдера была заменена нанопротезами — но никакой нанопротез не исцелит бесплодия. Вальдер — молодой, здоровый и полный сил мужчина, ему бы жениться и завести детей, в монахи он не собирался… И теперь он страдает наверняка не меньше, чем Дик, потому что они любили одну женщину, а она оказалась… не будем говорить, кем, чтобы ругательством не брать грех на душу. Это… Это… это как если бы Сирано вдруг обнаружил, что Роксана даже не замуж выйти за Кристиана хочет, а так с ним переспать. Ну да, Сирано не стал бы за это бить Кристиана лицом о столб… Но не всем же быть такими, как Сирано.

И тут мысль, которая крутилась где-то на дне черепа, вырвалась на поверхность.

— Морита-сан, — сказал Дик. — А ведь вы не меняли фильтры. Когда меняют фильтры, вентиляторы в воздуховодах сами отключаются. А они работали, я слышал.

— Ты уверен? Вы ссорились бурно, дошло до толканий с лестницы.

Дик покачал головой и Моро улыбнулся. Они опять поняли друг друга без слов: каждый, чья жизнь проходит в космосе, привыкает вслушиваться в музыку корабля, равномерное гудение и вибрацию его систем. Если что-то изменяется — он это слышит.

— Разве я сказал что-то не так? — черные брови вавилонянина чуть приподнялись. — Между вами все происходило иначе?

— Нет, вы угадали, — опустил голову Дик. — Хотя я не знаю, как…

— Немножко знания людей, и, если хочешь, классической литературы. Ты уже знаком с господином Журденом и Гамлетом — а как насчет Федры?

— А что Федра? — не понял Дик. — Планета как планета.

Моро хохотнул.

— Суна-кун, ваше невежество просто очаровательно. Вы слышали что-нибудь о древнем царе Тезее?

Так значит, звезда Тезей названа в честь древнего царя, подумал Дик. Век живи, век учись. Он покачал головой.

— Это был царь в языческой Греции, — сказал Моро. — У него была жена Антиопа, царица амазонок — это были женщины-воины, вроде нынешних амазонок Христовых, и так же соблюдали обет целомудрия, поэтому когда Антиопа вышла за Тезея замуж, товарки не простили ее и убили. Но после нее остался сын Ипполит, который тоже решил посвятить себя богу, — Моро усмехнулся. — Языческому богу целителей Аполлону. Он тоже принес обет целомудрия. А Тезей тем временем женился второй раз, на девушке по имени Федра. Мачеха была ненамного старше Ипполита и полюбила его. Добродетельный юноша отверг ее притязания, и тогда она обвинила его перед Тезеем в попытке изнасилования. Тезей в гневе проклял его, и, когда Ипполит ехал в своей колеснице, из моря показался бык, напугал его коней — и они разбили колесницу. Юноша погиб, Федра с горя повесилась. Вот такая вот история.

— Похоже на Иосифа и жену Потифара, — сказал Дик.

Выпитое бренди слегка ударило ему в голову — она была теперь легкой; тошнота улеглась.

— Все эти истории похожи друг на друга, — пожал плечами Моро. — Потому что друг на друга похожи все женщины. Ярость отвергнутой женщины — это страшная штука. Я предпочел бы иметь дело с мужчиной, чьего друга убил, чем с женщиной, которую отверг…

— Леди Констанс не такая! — горячо возразил Дик.

— Да, она исключение. Она чем-то похожа на тебя — вся отдана служению. И хотя я восхищен ею, отчасти мне ее жаль.

— Она… она… — Дик подыскивал слова, но самое подходящее — «совершенство» — пришло в голову первым не ему, а Моро.

— Да, она совершенство — настолько, насколько это возможно смертному человеку. И я не хочу даже думать, какой кровью это дается ей. Малейший ее промах — и стервятники накинутся… как на тебя.

— Да я-то тут при чем…

— Людям очень трудно терпеть рядом с собой кого-то, кто лучше них во всех отношениях — тогда они сильно проигрывают в сравнении. Легче, когда у такого человека есть какой-то прокол, какая-то маленькая слабость. Если бы у леди Констанс был какой-то милый и смешной грешок, все бы вздохнули облегченно и успокоились.

— Да никто и не беспокоится особо.

Моро усмехнулся.

— Ты просто не видел, как относятся к ней равные.

— А вы видели?

— В лучшие времена я почитывал столичные газеты.

Дик чувствовал, что Моро намеренно уводит разговор куда-то в сторону и ухватил за хвост то, что считал важным, пока оно не убежало.

— Морита-сан, ну, а если бы… вы не угадали? Если бы виноват был я, а не Бет?

Моро посмотрел на него, словно прикидывал что-то.

— Я был уверен на девять десятых, — сказал он. — Потому что я немножко знаю Бет, немножко знаю тебя и привык доверять своим суждениям о людях. Ты знаешь, что запотевшее стекло, по которому написали пальцем и стерли, запотев снова, показывает стертый рисунок?

Дик опустил ресницы, трогая языком разбитую губу.

— Морита-кун, но если бы вы ошиблись, это была бы такая скверная ложь, что хуже, наверное, и не бывает…

— Я просчитал последствия для тебя и для Бет. Даже в этом случае наказание, которому подвергли бы тебя, было несоизмеримо с неприятностью, которую ты причинил бы ей — особенно учитывая то, что она сама этого хотела.

— Я бы заслужил это наказание.

— Это лишь твоя точка зрения. Позволь мне иметь свою. Она соблазняла тебя, ты поддался — даже этот синяк является вполне достаточной сатисфакцией.

— Я не должен был поддаваться.

— Почему? Ты когда-нибудь задумывался над этим? Почему ваш Бог, которого вы зовете благим и подателем всякого блага, запрещает самое невинное из удовольствий?

Он склонился к Дику так, что лица их оказались на одном уровне, и тихо, распевно проговорил:

— Нет в мире лучше молитвы

тому, кто стоит молитвы,

чем соединенье плоти,

не взятое против воли.

И с каждым ударом тел их

так радостно сердце бога,

как будто он сам на ложе

простерт с обоими вместе.

И веселятся дружины,

с громами сдвигая кубки:

«Воистину, сладки жертвы,

что люди приносят нашим!»

И за пределами мира,

под гнетом иных созвездий,

бичи над горами мечут

в их честь валараукары.

И лишь в подполье Вселенной

в углу с гнилыми щелями

разносятся скрип и скрежет,

а шума вина не слышно.

И бог вопрошает бога:

«Эй, кто там в углу Вселенной

не радуется со всеми

той доброй радости плоти?»

И бог отвечает богу:

«Не знаю, как ты заметил?

То малый демон Синая

и семя его, Распятый[28].

— Это ложь! — Дик даже вскочил, так что боль ударила в голову, но он не умолк: — Когда муж и жена любят друг друга, то Бог радуется, потому что это Он первый создал так, чтобы люди могли любить друг друга, и сказал, что человеку нехорошо быть одному! Он сам заключает каждый брак! И Христос сотворил свое первое чудо на свадьбе! Когда муж и жена любят друг друга, то все ангелы поют и смотрят с неба прямо на них!

— Вот как? — Моро тоже поднялся. — Тогда чего ради тебе разбили лицо? И почему ты грезишь не о браке, а о военизированном монастыре?

Дик не нашелся, что ответить. Лед почти растаял, и холодные струйки бежали по его руке к локтю, капая на пол, и выпитое бренди стало отдавать перегаром. Но, видимо, именно бренди придало его мыслям необычную легкость, и ответ, до которого он иначе додумался бы только возле лифта, вдруг выскочил сам собой:

— Вы же видите — я слишком глуп, чтобы понимать женщин.

Моро засмеялся — ответ ему явно понравился.

— Иди-ка спать, Суна-кун, — сказал он. — И… не делай глупости.

Дик понял, о чем он: не нужно рассказывать леди Констанс о том, что Моро оправдал его обманом.

Поначалу он собирался воспоследовать этому совету. Честно собирался. Но он все никак не мог уснуть, крутился на постели, мешая Динго, который, видимо, почуяв что-то, уснул рядом, и в конце концов встал с постели, оделся и вышел, закрыв за собой дверь.


* * *


— Что я сделала не так? Где допустила ошибку?

Бет смотрела исподлобья взглядом, который ей самой, наверное, казался упрямым, но Констанс полагала его просто тупым.

— Я не объяснила тебе, что хорошо, а что плохо в этой жизни? Я не водила тебя в церковь, запрещала исповедоваться? Я находила тебе плохих учителей, я не поддерживала тебя, бросала в одиночестве со своими бедами? Как та получилось, что ты в свои пятнадцать лет не знаешь, что можно делать, а чего нельзя? Ну, скажи мне, где я допустила ошибку?

Бет была из той породы людей, в которых отвагу пробуждает гордыня. Она вздернула подбородок и сказала:

— Наверное, вы не должны были брать меня из приюта, сударыня. Наверное, я не очень-то подхожу на роль дочери такой безупречной матроны.

— О нет, Бетси, ты больше не будешь этим торговать, — первоначальный гнев Констанс, когда она боролась с желанием разбить в кровь эту хорошенькую оливковую мордашку, уже прошел — теперь осталось только глухое раздражение. — Твой моральный кредит исчерпан. Твой поступок осудят и остальные гемы — Рэй, Том, Остин, Бат и Актеон. Твоя трусость перешла ту границу, за которой может называться естественной человеческой слабостью — и сделалась просто подлостью.

— Я ничего такого не сделала. Дик пострадал из-за мастера Аникста. Я не виновата, что этот человек сначала бьет, а потом разбирается.

— А тебе совершенно необходимо было привлекать его внимание? И чье бы то ни было вообще? Чего ты хотела, поднимая крик?

— Да ничего я не хотела! Я очень, знаете ли, больно ударилась, когда падала с лестницы! Наш прекрасный и замечательный Дик Суна толкнул меня так, что я навернулась.

— Я его понимаю.

— Еще бы, сударыня. Вы никогда меня не любили. Вам всегда было все равно, что со мной — лишь бы на мне можно было воспитывать своих подданных! От вас только и слышно было, что испытания посылает нам Господь, и нужно нести свой крест — а сами вы никогда не знали, что это такое — быть другой!

На этом отвага Бет закончилась и она втянула голову в плечи, ожидая еще одной оплеухи. Но ее не последовало — Констанс не собиралась выдавать ей индульгенцию этим унижением. Вместо этого она сказала:

— Ты разбудишь Джека или дядю Августина своим криком.

Они стояли в коридоре возле каюты, и больше всего на свете Констанс хотелось загнать Бет в постель и избавиться от нее на сегодня таким образом — но она чувствовала, что сказано еще не все, что должно быть сказано.

— Ты все время переводишь разговор на мою перед тобой вину, — продолжала она. — Что ж, видит Бог, я признаю себя виноватой, и только это мешает мне выдрать тебя как следует. Я всегда была противницей телесных наказаний, но сейчас чувствую, что в них есть какая-то необходимость: по крайней мере, человека, который не видит своей вины, можно заставить страдать. Мне все равно, из каких соображений ты решила обольстить Дика — зная тебя, я могу предположить хотя бы простое любопытство. Это удар по моему самолюбию матери и воспитателя — но заслуженный и вполне переносимый. Я пытаюсь пробудить в тебе совесть не ради себя, а ради мальчика, которого ты заставила страдать от неподдельной любви, а сама предложила ему пошлый романчик, да еще и смертельно обиделась на него за то, что он отверг эту подачку. Бет, я бы простила тебе блуд — но не такую пошлость. И не трусость.

— Я не нуждаюсь в вашем прощении, мадам, — Бет сжала губы.

— Прекрати, пожалуйста.

— Нет, мадам. Такое низменное существо, как я, не достойно именоваться вашей дочерью. Отныне я буду с вами на «вы».

— Марш спать. Я надеюсь, до утра эта дурь у тебя пройдет.

Бет хлюпнула носом и отправилась спать. Войдя в комнату, Констанс услышала, как она рыдает в подушку. Констанс снова разозлилась, потихоньку достала наушники, подключила к сантору и улеглась, слушая старинные песни Тир-нан-Ог. Нет, ну что же все-таки не так? Как это могло случиться, как она упустила девочку, позволила ей превратиться в совершенно бездумную вертихвостку? Господи, я виновата. Наверное, все дело именно в том, что она привыкла эпатировать одним своим видом, и вошла во вкус эпатажа ради эпатажа. Неужели за всеми ее выходками стояло именно это — желание любой ценой оказаться в центре внимания? Нет, глупости. Воображать Бет Геростратом в юбке — недостойно. Наверное, в ней все же была какая-то симпатия к Дику. Но как можно было так фатально не разбираться в людях? Как можно было из всех молодых людей мира выбрать именно того, кто неспособен на легкие, необязательные отношения? А может, в этом была детская ревность? Констанс не скрывала того, что Дик нравится ей. Неужели Бет просто приревновала ее к мальчику? Все равно мерзкий поступок.

Ей что-то еще не понравилось. Ах, да: Дик ушел с Моро. Он больше ничем не выдал своей обиды на экипаж — но он ушел принять помощь от вавилонянина, и Вальдемар ударил его в спину… Это было ужасно, с этим нужно было разобраться, но… мальчик наверняка уже спит, все, кроме вахтенных, тоже спят. Это может потерпеть до завтра.

Гитара и скрипка умолкли — и теперь Констанс слышала, как сопит Бет. Можно было засыпать — она вынула из ушей наушники — но сон не шел.

И тут в дверь тихо поскреблись.

Констанс встала, набросив кимоно поверх ночной рубашки. Открыла дверь.

В коридоре переминался с ноги на ногу Дик. Лицо его распухло от удара, синяк был ужасным: он начинался на лбу, через раздутую переносицу перетекал под глаз, и, слегка бледнея над верхней губой, на подбородке краснел недоспелой сливой.

— Миледи, — сказал мальчик. — Я должен кое-что рассказать.

— Ричард, — она подавила зевок. — Это не может подождать до утра?

— Нет, наверное. Вы меня извините, но завтра мне, может, смелости не хватит…

У нее упало сердце. А что, если…

— Говори, — она пригласила его в каюту и усадила к столу. — Ну, так в чем дело?

Он потрогал языком разбитые губы.

— Мастер Морита… ну, короче, он наврал. Он не слышал и не видел… нас.

У Констанс стало холодно в животе. Да когда же закончится этот кошмар, кому, наконец, верить?

— Ты хочешь сказать, что на самом деле Бет призналась…?

Дик качнул головой и поморщился.

— Нет, миледи. Все было как он рассказывал. Я потому и не спорил тогда, что все было так.

— Но ты же сказал…

— Он соврал, что слышал это. Оно так все и было, честно, но мастер Морита просто догадался, потому что это похоже на жену Потифара и на Федру с Иппоритом…

— Ипполитом, — машинально поправила Констанс. — Что же это получается, Дик?

Он опустил голову, наматывая свои волосы на пальцы.

— Это получается, что он никакой не свидетель. У вас есть только мое слово. Так что вы решайте, кому верить, кому нет. Его в расчет брать нельзя.

— Дик, никакого твоего слова у меня нет. Ты молчал почти все время. Ну, хоть сейчас что-нибудь скажи.

— А что говорить, миледи… Я же не маленький, должен был понимать, чем это кончится. Мы ведь давно встречались — целовались, и все такое. А я вам не сказал, побоялся. Только я, получается, не любил ее, миледи. Я теперь ее не люблю, у меня все пусто внутри — значит, я и тогда ее не любил, а просто… одурел от ласки, как кот. Так что… не пытался я ее изнасиловать. Поколотить — да, хотелось, и я ее толкнул. И кофту порвал, когда удержать хотел, чтобы она не ломилась в двери к Вальдеру, потому что Вальдер… ну, вы сами видите. Я сам во всем виноват — не надо было мне приходить, и с самого начала… не надо было. Так что если вы мне не поверите и меня накажут — это будет только правильно.

Констанс вздохнула.

— Иди спать, — сказала она. — Тебе сейчас нехорошо — дать обезболивающего?

— Спасибо, миледи, — Дик встал. — Я и так засну.

Он вышел, а Констанс осталась сидеть, обхватив голову руками. Ну и дела. Нет, придется еще кое-кого потревожить…

Она убрала волосы в жгут, вышла из каюты, спустилась на этаж ниже и постучалась в дверь каюты, которую занимал бортмех.

— Кто? — раздался изнутри сонный голос.

— Леди Ван-Вальден, — ответила она.

— О, боги…

Внутри завозились, и через минуту Морита открыл дверь — он успел не только надеть брюки и юката, но и сполоснуть рот мятной водой, и сложить постель.

— Я, кажется, знаю, почему вы пришли, — он уступил ей постель, самое удобное сиденье в каюте, а для себя откинул от стены единственный стул. — Это уже не честность, это патология.

— Что вы имеете в виду? — спросила Констанс.

— Ну, нет, против себя я свидетельствовать не обязан даже в инквизиции, — усмехнулся он. — Скажите вы: в чем дело?

— Вы лжесвидетельствовали против Бет.

— Не против Бет, а в пользу мальчика. И если бы не я, его бы, самое меньшее, избили.

— Но если бы сказанное вами не оказалось правдой… Если бы вы ошиблись в своей догадке… То самая черная напраслина оказалась бы возведена на девочку. Мастер Морита, неужели вы и в самом деле настолько ни во что не ставите модифицированных людей, что вам все равно, как их оговаривать?

— Расовая принадлежность тут совершенно ни при чем — к слову, я считаю Элисабет человеком и всегда обращался с ней как с человеком. В данном случае я исходил из совершенно других соображений: из вопроса о том, насколько адекватный вине вред будет причинен в обоих случаях.

— То есть, по-вашему, попытка изнасилования, если бы она действительно имела место, не заслуживала бы сурового наказания?

— Миледи, я не могу считать попыткой изнасилования несостоявшийся секс с девицей, которая сама приглашает юношу на свидание в самом укромном углу корабля — хотя уже выбор места свидетельствует о том, что выбирал не Дик — он бы нашел место получше. По-моему, такая девица прекрасно знает, чего хочет. И, по-моему, смешно делать из этого трагедию. Если Вы верите, что все создал Бог — то и гормоны он создал тоже.

— И ум и совесть, господин Морита. Я знаю вавилонские взгляды на вопросы пола, и нахожу их неправильными.

— Но именно из-за ваших взглядов на нее мог бы пострадать мальчик, который вам так дорог. В Вавилоне никто просто не спросил бы, что делают юноша и девушка вдвоем в уединенном месте. Если им это нравится, почему бы нет?

— Мастер Морита, я не хочу сейчас дискутировать о морали. И не называйте меня «миледи»: вы не мой вассал.

— Прошу прощения, сударыня. Но тогда — зачем вы пришли? Сказать мне — ай-яй-яй, как нехорошо лгать?

— Как ни глупо — узнать наконец правду. Кто-то из дорогих мне людей обошелся с другим дорогим мне человеком скверно. Я пытаюсь понять, что делать.

Моро вытянул губы, поднеся к ним руку — жест старого, давно бросившего курильщика, которому для раздумья требуется хотя бы символическая сигарета. Потом сказал:

— Думаю, вам будет трудно прийти к какому-нибудь решению, которое вас самое устроило бы. Вы требуете от себя и других не чего-нибудь, а совершенства, сударыня. Вам не хочется признавать их нормальными здоровыми подростками, которые только из-за множества комплексов не смогли подарить друг другу немного здоровой радости. И если мне почему-то их жаль, то именно поэтому.

— И вам не жаль того, что тут могло быть нечто намного большее — и не сбылось?

— Нечто большее — у них? Я реалист. Мальчик и девочка принадлежат совершенно разным мирам, они не могли бы жить каждый жизнью другого. Если бы не ваша выдумка с этим полетом, они бы вообще не имели никаких шансов встретиться — хотя и провели, насколько я понимаю, годы отрочества на Мауи. Мальчик — приютский щенок, а девочка — оранжерейный цветочек. В старые добрые довоенные времена у нас праздновали один праздник… На разных планетах его называли по-разному…

— Но суть была одной и той же: в эту ночь у любого мужчины был шанс с любой женщиной. На Мауи эти карнавалы назывались плясками Паре…

— Да, верно… Ах, сударыня, кто не жил там до войны — тот вообще не жил, — Моро улыбнулся своей кошачьей улыбкой. — Нет, боюсь, у меня вы душевного облегчения не найдете. Я просто не вижу проблемы там, где ее видите вы.

— Но почему тогда вы заступились за Дика? Только из милосердия?

— Мальчик спас мне жизнь, когда кос бросился на меня, и, кроме того, он мне просто нравится. Он и вам нравится, иначе вы бы сюда не пришли. Мы оба, каждый на свой лад, беспокоимся за него, верно? Со своим умением ничего не делать наполовину он или станет великим человеком, или попадет в большую беду. А впрочем, почему «или-или»? Это вполне совмещается.

Констанс молчаливо признала правоту вавилонянина.

— Вам известна легенда о Кухулине? — продолжал Моро.

— Я дочь Дилана Мак-Интайра, — пожала плечами Констанс. — Конечно, известна, и даже стихи из нее я помню. Вы намекаете на подслушанные Кухулином слова Катбада?

— Да. А еще на то, что Кухулин был безупречен и имел только три недостатка: он был слишком юн, слишком отважен и слишком красив. В нашем случае имеется еще и четвертый: ваш паладин слишком честен.

Констанс смотрела в зеленые наглые глаза вавилонянина, и пыталась понять, что же за ними скрывается. А впрочем — почему «наглые»? Этот человек просто смотрит прямо, не видя оснований стыдиться себя, и…

Нет, все-таки наглые, какие-то оценивающие.

— Кто вы, мастер Морита?

— Искатель удачи, выбитый войной из той жизни, которую он так любил, — ответил Моро без всякого вызова. — Я вижу, вы любите предоставлять шансы, леди. Предоставите ли вы шанс и мне?

— Это зависит от того, чего вы ищете, мастер Морита.

— Того же, что и все люди. Достатка, уважения других, маленьких удовольствий…

— Это вы могли бы найти на Мауи. Там куда больше возможностей сделать себе состояние и имя, чем на Санта-Кларе или на старых планетах доминиона Ван-Вальденов.

— На Мауи слишком многие знают что мы, Морита, представляли собой раньше. Я сколочу состояние, которого мне хватит, чтобы жить безбедно — но люди, знавшие нас прежде, будут говорить, что Морита чуть-чуть приподнялся над нищетой, в которую был сброшен после войны. Нет, предпочитаю осесть там, где никто меня не знает. Неужели я буду худшим вассалом, чем здоровенный грубый морлок?

На этот раз он, кажется, посмеивался.

— Откуда в вас такое стремление? Не оттого ли, что никто и никогда не давал шанса вам самой? Скажите, леди Констанс, вы счастливы?

— Да, — сказала она, вдруг как-то очень остро ощутив, что одета весьма вольно, и находится ночью одна в каюте наедине с мужчиной… с весьма незаурядным и удивительно красивым мужчиной… Сидит на постели, еще теплой от его тела. Вдыхает его запах — довольно приятный запах чистой кожи, с лавандовым привкусом дешевого жидкого мыла из душевой «Паломника». Ситуация более чем… Констанс ненавидела слово «пикантная», а оно, как назло, вытеснило из головы все остальные.

— Я открою дверь, — сказала она.

— Воля ваша, — Моро развел руками, и разошедшиеся полы юката приоткрыли скульптурный торс. — А разве такая женщина, как вы, не выше подозрений? — почему серьезность Моро сейчас казалась убийственной насмешкой? И что я вообще здесь делаю? Констанс открыла дверь. — Неужели вам в самом деле не хотелось хотя бы раз в жизни побыть… не столь безупречной?

— Мастер Морита, я не сомневаюсь, что вы интересный собеседник, но идет уже второй час ночи и, право слово, я хочу спать.

— Но ведь вы не решили основной для себя вопрос: верить или не верить на слово нашему Гийому Маршалу. Или уже решили? Разве не достаточно того, что он сам пришел к вам с той правдой, которая могла быть для него убийственной?

— Как он узнал эту правду? Если вы сами сказали ему — то на что вы рассчитывали?

— Ни на что. Я отступил перед неоспоримым фактом: когда кто-то меняет фильтр воздуховода, вентиляторы останавливаются и опускаются заглушки. Дик сам это заметил и сам прижал меня к стене. Я надеюсь, что этот поединок благородства на вас и закончится: вы не станете дезавуировать мое свидетельство перед командой?

— Вы правы, не стану, — Констанс перешагнула порог каюты. — Главным образом ради Дика. Но, мастер Морита… не пробуйте больше на мне свое обаяние.

Морита склонился в светском полупоклоне, прижав ладонь к груди.

— Постараюсь, сударыня. Не могу отпустить вас, не сказав комплимента напоследок: вы полностью соответствуете прозвищу, которое получили от своих собственных подданных.

— Какому? — Констанс не хотела его разочаровывать, он явно ждал этого вопроса.

— «Железная леди».


* * *


Ухудшение психологического климата на борту заметили все — кроме лорда Августина и Джека. Температура общения понизилась в среднем не меньше чем на пять градусов — и причиной тому был Дик. Его неуклонно учтивый голос теперь был холодным, как в первый день его знакомства с Моро — но теперь Дик говорил таким голосом со всей командой. Бет очень скоро сдалась и снова начала называть леди Констанс мамой, но Дик был куда тверже нее (и тверже многих взрослых, с кем Констанс была знакома). И, что самое ужасное, — насколько она знала юного Суну, это не было позой. Он действительно чувствовал их чужими теперь. Действительно не мог общаться с ними иначе.

Капитан однажды не выдержал и высказал Констанс все, что у него наболело: мол, когда он был учеником пилота, ему нагорало почем зря и в ухо и в брюхо, и никто не интересовался прав он или виноват — так почему это с Суной нужно церемониться?

— Помилуйте, капитан, да разве он этого требует? — сказала леди Констанс. — По-моему, он безропотно принял то, что вы на него обрушили. А уж как ему к этому относиться — тут вы приказывать не вольны.

Еще плохо было то, что Дик и сам был в этом не волен. Он пытался, честно пытался. Леди Констанс приказала ему молчать о ложности свидетельства Мориты. Признание действительно сильно затруднило бы ему жизнь, потому что Вальдер не сменил гнева на милость. Он продолжал оставаться грубым и продолжал считать себя в своем праве — в конце концов, предупреждение, вынесенное им Дику в самом начала, гласило «если хоть бровью двинешь в ее сторону».

Лишь с Моро Дик сохранил прежний тон. А еще укрепились его отношения с гемами. Что ж, они, по крайней мере, не делали вид, что претендуют на роль семьи. Он сам виноват: не нужно было слишком привязываться. Его дом — Синдэн, он поплатился лишь за то, что забыл об этом. Только в Синдэне есть настоящая дружба — потому что только там есть настоящие люди. Ну, еще леди Констанс, но она — исключение.

Моро теперь интересовал его все сильнее и сильнее. Он был первым взрослым вавилонянином, с которым Дик вышел на прямое общение, и уже этим был интересен. Сначала Дик говорил себе, что он враг, а врага надо знать. Потом он перестал искать оправдания своим ежедневным беседам (да и почему он должен перед кем-то в чем-то оправдываться?) — с господином Моритой было просто интересно. Он знал гораздо больше, чем Бет (чего уж там — за два разговора с ним Дик убедился, что Бет — просто свистушка, которая набивает свою голову знаниями без всякого толка, как глупая чайка тащит блестящие вещи в свое гнездо). И даже когда он заблуждался или говорил откровенно вызывающие вещи, даже еретические — с ним было хотя бы интересно спорить.

Он прежде был богатым и знатным человеком — не доминатором Мауи, но большой шишкой. Правда, он был младшим сыном в семье, считался вроде как непутевым и ездил куда хотел — Анзуд, Хеврон, Старая земля… Даже в Империи он побывал до войны. На какое-то время примкнул к клану Рива. У Дика волосы на спине дыбом встали, когда он это услышал — но он не стал прерывать разговор, а стал подробнее расспрашивать о врагах.

В отличие от других домов, к которым человек принадлежал уже в силу того, что родился на той или иной планете, дома Рива и Кенан больше чем наполовину состояли из пришлецов — слишком гордых, рисковых, необузданных, чтобы вписаться в жизнь Вавилона; слишком амбициозных, чтобы застрять в планетарной гвардии. По странному капризу природы большинство пилотов были именно такими людьми. Впрочем, почему «странному» и «капризу»? Даже у крыс, говорят, есть прирожденные разведчики-первопроходцы, которым не сидится в теплом вольере — какими же свойствами характера должен обладать человек, осязающий и преодолевающий невероятные пространства зримой Вселенной? Как тот, кто протягивает свою душу между двумя звездами, провешивая ее в глухой пустоте дискретного пространства, может быть прагматичным домоседом и резонером?

Но все это, хотя бы в общих чертах, Дик знал и прежде, а не знал — так догадывался. Но Моро сообщил ему и кое-что еще, оказавшееся новым. Дом Рива до того представлялся ему неким монолитом потомственных вояк, безжалостных расхитителей незаселенных и заселенных миров. Но, по словам Моро, большую часть людей Рива и Кенан составляли присоединившиеся — как он в свое время.

— В юности, когда душа рвется на поиски приключений, кажется нелепым похоронить себя на такой планете как Мауи, — сказал он. — И вот ты поднимаешься на станцию, покупаешь место на корабле до Тайроса и присоединяешься к Рива. Пять или десять лет прыгаешь к черту на рога, высаживаешься на планеты, о которых никто и не слыхал, ковыряешься в земле, бывает, неделями не вылезаешь из скафандра, цапаешься с рейдерами, сам пиратствуешь помаленьку — и со временем начинаешь понимать, что нет во всей Галактике планеты прекраснее, чем Мауи… И с этим пониманием возвращаешься. А мне повезло вернуться прежде, чем началась война с Кенан.

— Сколько же вам лет? — удивился Дик.

— Сорок два. Что, не выгляжу? — Моро улыбнулся. — Гены шедайин, как у твоей доминатрикс.

— Только ворованные, — уязвил его Дик.

— Я не просил своих предков их воровать, — спокойно парировал Моро. И, увидев, как напряжен собеседник, добавил: — Я не был на Сунасаки, Дик.

— Чем докажете?

— Ничем. Только мое слово. Но подумай сам — я мог бы вообще не говорить, что когда-то имел какое-то отношение к Рива, чтобы не смущать тебя. Но я вижу, что тебе интересна эта тема… Ты все еще хочешь мстить?

— Что толку, — глухо сказал Дик. — Раньше я думал, что нужно только найти выродков, где они там зарылись, и раздолбать. Молился о том, чтобы это случилось, когда в Синдэне буду я. А сейчас я узнал, что выродки-то, может, уже разбежались по всему Вавилону. Как же мы соберем их всех в одном месте, чтобы раз и навсегда с выродками покончить? Теперь выходит, что выродком может оказаться любой вавилонянин.

— Не любой. После гражданской войны большинство таких, как я, оставило Рива. Это, кстати, было одной из причин их поражения в войне с Доминионами — им пришлось воевать не своими силами, а такой способ был для них непривычен. Рива чем-то походят на Синдэн — короткие, точечные операции, типа «ударь и беги». С управлением мобилизованной армией они не справились.

Дик заставил себя проглотить возмущенный возглас — и услышал нечто, от чего его сердце просто встало поперек груди:

— Если бы ты родился в Вавилоне, ты был бы среди тех, кто примкнул к дому Рива на всю жизнь.

— Неправда!

— Правда. Ты пилот по рождению — или, если хочешь, от Бога. Любого мира тебе будет мало.

— Я не убийца.

— Ты уверен?

Дик опустил ресницы.

— И потом, вопреки твоим представлениям, там хватало таких, кто ни разу в жизни не поднял руки на человека. Странствия интересовали Рива гораздо больше, чем война. Знаешь, на Старой Земле в древние времена были люди, называвшиеся норманнами. Их суровая земля не могла прокормить всех, кого производили чрева их женщин — и они уходили в море. Каждый мужчина их народа, если он был не трус, хотя бы раз в жизни ходил в вик, в военный поход за богатой добычей. Но сам поход, приключения и слава, волновал их куда больше, чем деньги. Они становились открывателями новых земель и основателями королевств. Они первыми пересекли великий океан. Они были ужасом южных королевств, в церквях тогда возглашали молитву: «Господи, спаси нас от гнева норманнов». Но именно их потомки первыми пошли в столь любезный твоему сердцу Крестовый Поход. Их кровь текла в жилах Готфрида и Танкреда. Вот, почему мне кажется, что, родись ты в Вавилоне, ты был бы Рива. Тебе не нашлось бы места больше нигде.

В этом была немалая часть правды. Дик не представлял себе жизни на планете. На любой. Не представлял себе жизни без прыжков от звезды к звезде. Дневное непрозрачное небо Мауи угнетало его — поэтому он любил ночи, когда видны звезды. И неужели в Вавилоне для таких, как он, и в самом деле не было другого пути, кроме как идти в пираты и убийцы?

Моро словно почувствовал что-то и, оторвавшись от своей работы (они вместе ухаживали за бустером, меняя удобрение в лотках), чуть наклонился, чтобы заглянуть Дику в глаза.

— Я понимаю, какую боль причиняю тебе, Львиное Сердечко, — сказал он. — Но и ты пойми: Рива не сводятся к тому, что они сделали на Сунасаки. Они — люди из плоти и крови, а не исчадия ада — и если ты готовишь месть, ты должен об этом знать. По большому счету, они сделали одну большую ошибку: попытались удержать захваченную власть, вместо того, чтобы отступиться от нее. Это послужило причиной всех дальнейших ошибок… и преступлений. Они боялись, что если они оставят безнаказанной Сунасаки — против них взбунтуется весь Вавилон. Вспомни о своем великом тезке, который без всякой жалости приказал перебить несколько тысяч пленных, когда Саладин стал тянуть с переговорами. А ведь ты не стыдишься из-за этого своего имени, и имени своего любимого корабля. Ты скажешь мне: Ричарда нельзя свести к этому приказу — как нельзя его свести к фамильной гневливости или к однополой любви. Но ведь и Рива не сводятся к резне в Курогава. Будь справедлив в своей ненависти, Дик. Ненавидь их за то, что они сделали с твоей семьей и твоей жизнью. Но не за то, что они исчадия ада — хотя бы потому, что это неправда, — с последними словами он поднялся и легким хлопком по плечу вернул Дика к работе.

Вечером, укладываясь спать, Дик сказал Рэю:

— Вы были правы, мастер Порше. Когда-то он служил Рива.

— Еще бы, — тихо прогудел морлок. — Туртана Рива я узнаю по запаху, за пять миль.

— А почему вы не скажете капитану?

— А зачем? Вы знаете, сколько людей Вавилона прошли через дома Рива и Кенан? Кенанцы были еще хуже — они поклонялись бесам и приносили им в жертвы сердца врагов. Раз ваша инквизиция отпустила его — чего я буду встревать? Доносчиком я сроду не был.

Глаза Дика привыкли к темноте, и теперь он различал на фоне стены профиль Рэя.

— Вы принадлежали им, мастер Порше. Какие они были, эти Рива?

— Почему были? Они и сейчас где-то есть. До сих пор не найдена Картаго. Что, интересно сличить мой рассказ с его словами? Ладно, мастер Суна. Мы умели сочинять песенки, но не знали, что такие люди называются поэтами. Рива в странствиях и в войне — поэты, если такое бывает. После драки они сходились и обменивались сложенными стихами, но и сама драка была как стихи. Выйти двумя штурмовыми катерами против линейного корабля и победить его… или не победить… Это было красиво. Я там был морлок, грязь под их ногами — но я гордился тем, что я грязь под их ногами, а не под чьими-то еще. Боевой конь ставит себя выше не только рабочей коняги, но и ее хозяина. Весь Вавилон — большой кусок дерьма, и тот, кто уходит туда из дома Рива — достоин сожаления, а тот, кто никогда не хотел подняться к звездам и рвануться в неизведанное — тот просто грязь. Они презирали богатство. Корабли должны быть самыми лучшими, морлоки — самыми тренированными и сытыми, одежда — удобной и красивой, жилье — теплым и просторным, а остальное — грязь. Сегодня надеть на себя золотое запястье, завтра подарить его девке. Старые морлоки рассказывали мне, как Солнце вызвал к себе во дворец тайсегуна, который был прежде Темного Шнайдера. Экхарт Бон, тайсегун Рива, одел двух своих телохранителей в самую новую и дорогую наноткань, украсил их золотом и драгоценными каменьями, а сам шел с ними одетый в черное хлопковое кимоно. Он уже знал тогда, что Кенан вытребовали у Солнца его голову, и показывал свою смелость и свое презрение к карманному царьку Адевайль. Весь двор и сам Солнце был одет в то же самое, что и два морлока-охранника… — Рэй засмеялся. — Хотите знать, какие они, мастер Суна? Они — лучшие. Они сожрали мою жизнь, сделали меня чудовищем — но я почти не в обиде.

— Мастер Порше, вы… ненавидите их?

— Конечно. Но не за то, за что вы думаете. Когда в Синдэне я понял, что я человек — я понял и то, что заслужил разделить славу Рива. Но Рива не дали бы мне разделить ее. Мы дрались и умирали ради этой славы вместе с ними — а слава вся доставалась им. У меня не было даже имени, которое я мог бы выкрикнуть в лицо врагу прежде чем убить или умереть. Вот, за что я ненавидел Рива и ненавижу их до сих пор.

— Вы с мастером Моритой как сговорились убедить меня в том, что Рива не так страшны, как говорят…

— Они страшнее, — прошептал Рэй. — Когда у них начались трудности с пилотами, они пытались использовать пленных имперцев… Тех, кто не ломался по их воле, они казнили. Мы, боевые морлоки, должны были разрывать их когтями заживо.

— Вы… это делали, мастер Порше?

— А если бы я ответил «да», мастер Суна?

После паузы Дик решительно сказал:

— Вы же не знали, что можно не подчиниться. И в Крещении вам простились все грехи.

— Неважно, делал я это или нет. Сделал бы по приказу. Мы верили, что мучительная смерть возвышает человека. Многие наши враги показали большую смелость.

Дика передернуло.

— Мастер Суна, вот что я вам скажу: вы бы помирились с мастером Кристи, что ли, — сказал Рэй. — Да и к Джеку вы не ходите.

Дик скрипнул зубами, и синяк тут же напомнил о себе. Стараниями Моро на следующий день юноша мог смотреть на мир двумя глазами, но еще долго видел свою переносицу без зеркала. Бет… При одной мысли о ней тошнит — но уже совсем не потому, что хочется плакать. Просто она мелкая стерва.

— Я подумаю, — сказал он.


* * *


Констанс долго не представлялся случай поговорить с Майлзом наедине — и наконец она, махнув рукой на приличия, заявилась к нему после вахты в каюту, как недавно к Морите. Шеэд в каком-то смысле представлял собой полный контраст с вавилонянином. Морита играл, причем, играл, не скрывая того, что играет и получает от игры немалое удовольствие. Шеэд был настолько естествен, насколько это вообще возможно. Энигматичность Моро предназначалась к тому, чтобы привлекать к нему нужных людей, а ненужных отталкивать — как раскраска бабочки, которая призвана действовать и на брачного партнера, и на врага, призывая первого и пугая второго. Майлз никого не пугал и не привлекал, он просто положил печать на свое прошлое, и, видимо, имел на это серьезные причины. Реонти, изгнанниками-отшельниками, становились те, кто совершил грех, настолько тяжелый по понятиям шедайин, что не видел себе после этого места в их сообществе — или понес утрату настолько тяжелую, что не в силах оставаться там, где даже вид соплеменников напоминает о ней. Именно поэтому расспрашивать реонти об их прошлом в любой форме было вопиющей бестактностью.

Майлз, как и Моро, усадил ее на свою постель, а сам устроился на постели Дика.

— Гости моего крова без угощения не уходят, — сказал он, доставая фляжку-термостат и два маленьких стаканчика из непрозрачного белого стекла. Во фляжке было легкое, как вдох, белое вино.

— Скажите, Майлз, насколько крепкие узы связывают ученика и учителя у шедайин?

— Ненамного менее крепкие, чем связывают супругов. Учитель не может разорвать их по своей воле, только в редких случаях… Тиийю… ученик — более свободен. Если он желает эти отношения разорвать, учитель мешать ему не вправе.

— Вы почему-то считаете, что Дик разорвал ваши отношения?

— Он произнес троекратное отречение, по обычаю.

— Он наверняка сделал это сгоряча, не подумав.

— Мне сложно разбирать людские мотивы.

Констанс задумалась, глядя на него. Не мог же шеэд, изгнанник, повидавший и переживший всякое, обидеться на мальчика, как пансионерка на подружку. Должна быть более глубокая причина.

— Вы не замечаете, что Моро все больше завладевает вниманием мальчика?

— Значит, Дик научился прощать врагам. Разве это не должно меня радовать?

— Дело не в прощении. Вы или ничего не понимаете, или прячетесь от понимания. Дик ничего не простил Вавилону — именно поэтому он хочет побольше узнать о Вавилоне. Разве у вас никогда не было заклятых, смертельных врагов, Майлз? Разве вы не бывали ими своеобразно очарованы?

В лице шеэда что-то изменилось, почти неуловимо.

— Да, так бывало, — сказал он.

— Я не знаю, что связывает вас с мальчиком помимо уз ученичества и учительства, но если там есть хоть что-то еще: заклинаю вас, перешагните через обычай. Дик сейчас отчаянно нуждается в дружбе, а ищет вражды.

— Это мне трудно понять. Мне всегда было трудно понять людей.

— Простите мне бестактный вопрос: сколько лет вы живете среди нас?

— Со времен Клавдия Второго.

«Более полутора столетий», — прикинула Констанс.

— И с каждым годом я запутываюсь все сильнее, — продолжал Майлз. — Сейчас я ошибаюсь в людях реже, чем прежде: опыт дает очень многое. Но я ошибаюсь сильнее, чем прежде — потому что там ошибаюсь, где люди не укладываются в рамки опыта. Почему вы боитесь, что мальчик сведет дружбу со вчерашним врагом?

— Он скверный человек, — Констанс не могла объяснить, в чем дело, не дезавуировав свидетельства Моро в пользу Дика.

— Но что, если я — скверный шеэд? Вы не знаете, почему я реон. И я не собираюсь вам этого открывать, скажу одно: Ри’шаард — первый человек за долгое время, которого я решился взять в тиийю, не боясь искалечить.

Констанс отметила явно неслучайную оговорку: обычно Майлз называл мальчика Рикардом. Она знала, что имена и прозвища, которые шедайин дают людям, они дают не просто так. Чтобы получить от шеэда имя «Петр», нужно действительно быть скалой…

— Кто знает, не избирает ли он сейчас более верный путь?

— Я знаю, — Констанс слегка стукнула ребром ладони по постели. — Прибежище несправедливо обиженных — гордыня, а она — мать всех грехов.

— Вы уверены в том, что мальчик был обижен несправедливо?

— Да.

— Потому что об этом свидетельствовал Морита?

— Нет. Свидетельство Мориты было ложным, он не мог слышать разговора на аварийной лестнице. Дик сам пришел и сказал мне об этом, и я поверила ему окончательно. Только очень честный человек будет свидетельствовать сам против себя из любви к правде.

— Или очень хитрый.

— Майлз! Не можете же вы так думать о Дике!

— Я сказал: я там ошибаюсь, где люди не укладываются в рамки опыта. Никто не назовет Ри’шаарда типичным мальчиком. Для меня долго были загадкой слова А-Тиарна[29] о людях, которые мудры, как змеи и просты, как голуби. У нас нет птицы, которая символизирует простосердечие и пресмыкающегося, которое символизирует мудрость. Когда Ааррин переводил Евангелие, он встретил тут затруднение и перевел «голуби» как «птенцы», а «змеи» — как «идра’анти». Это твари, похожие на хорьков, очень сообразительные. Они забираются в гнезда и похищают птенцов и яйца. Мало кому удается примирить птенца и идра’ана в своей душе. Я знаю, что я идра’ан. И Морита — идра’ан. И Дик тоже. Но он был еще и птенцом — пока девица не ударила его в сердце. Если птенец убит — какая разница, какой из старых идра’анти будет учить молодого таскать яйца?

— А больше вы ничему его не можете научить?

— Больше я ничего не умею.

— Позвольте не поверить. Вы старше меня, старше всей нашей империи. Может быть, всего рода человеческого — и вы ничего не умеете, кроме как ловко орудовать мечом?

Шеэд поднял на нее глаза, и она внутренне дрогнула. Такой взгляд мог быть у существа, которое старше Галактики…

— Миледи, — спросило ее существо. — А почему вы думаете, что я учу, а не учусь?

В нихонском языке есть слово для того молчания, которым молчат двое, молчащие об одном и том же, понимающие друг друга без звука.

— Великолепно, — сказала наконец Констанс. — Значит, он нужен вам лишь до тех пор, пока вам есть чему у него учиться. Примирять в душе птенца и… как вы сказали? Идра’ана. Как только он утратит сию чудесную способность — он вам больше не интересен.

Глаза шеэда полыхнули серым огнем — так сталь меча ловит отблеск солнца. Констанс поняла, что попала в живое и улыбнулась.

— Ну так вот, мастер Кристи. Мне совершенно все равно, как будут развиваться ваши ученические отношения, но я прошу у вас немного человеческого — или шеэдского — милосердия. Мы все нанесли мальчику удар, поверив в ложное обвинение. Но больней всего ему было принимать это от вас, потому что вы к нему ближе всех. Пройдет неделя — и вы поведете его сквозь пространство, в тот мир, который я не в силах себе даже представить. Неужели вам хочется пересекать двор Бога рука об руку с тем, кто вам больше не доверяет? Не сами ли вы душите птенца, которым так восторгались, старый вы идра’ан?

— Довольно, — сказал шеэд. — Вы устыдили меня, остановитесь. Вы правы, а я нет. Что я должен делать?

Констанс объяснила.

А потом, вернувшись в свою каюту, включила сантор и вызвала на экран шедда-латинский словарь. «Ри’нну», помнила она — «рождать». И сам оборот «Ри’шаард» ей где-то встречался. Она набрала слово и, увидев толкование — «Дыхание свыше», тут же вспомнила, где и когда ей встретился этот оборот. Она пыталась в молодости учить шедда по знаменитому «Четвероевангелию Ааррина» (хотя Ааррин не успел перевести Евангелие до конца сам — часть от Луки и от Марка переводил его внук и тиийю, Шаэддин). Она вызвала из памяти сантора Евангелие Ааррина и перепроверила — да, именно: оборотом «ри’шаард» были переведены слова «Рожденное от Духа».


* * *


Бет хотела посидеть в кают-компании — но там собралась целая толпа. Трое свободных от вахты — капитан, Вальдер (снова погнал вместо себя гема!) и Джез — играли в карты.

Лорд Августин сидел в другом углу кают-компании и читал. В коридоре Джек и Дик играли во взятие крепости. Джек выстроил из своих кубиков с буквами крепостную стену. В верхнем ряду стены кубики сложились в слово АГЖИ!УСН, в нижнем — в МОДЗИБ. По гребню стены и по двум угловым башням выстроились солдатики Джека, подступы к башне занимали солдатики Дика. Обе стороны оживленно перестреливались кусочками детского пластиформа, пуская их с ногтя большого пальца, и Джек уже понес некоторые потери.

Она никому здесь не была нужна. Она устала от одиночества и выбралась из каюты — и оказалась здесь никому не нужна. Никто даже не заметил, что она пришла. Дик только убрал с прохода свою худую задницу, даже не интересуясь, кто там идет. Ей вдруг захотелось как бы нечаянно взмахнуть подолом юбки и снести защитников кубикового форта. Интересно, Дик и тогда будет делать вид, что ее нет? Джек разревется, жалко.

Она прошла в часовню. Смешно. Молиться она не собиралась, а если бежать от компании — то почему бы не полежать в каюте и не почитать? Правда, все уже двести раз читано. Что же остается?

Она села, обхватив колени руками, повернувшись спиной к образам и макэмоно. Из глаз потекли слезы. И ведь никто не зайдет, не спросит — почему ты одна, почему ты плачешь? Наплевать всем, а она же никому не хотела ничего плохого!

В коридоре заливисто засмеялся Джек — видимо, ему удалось-таки снести одного солдатика «штурмового отряда». Снова появился вчерашний кумир — и теперь она не нужна. У него есть Рэй, помесь гориллы с динозавром, есть этот кос, наконец до него снизошел Дик — и все, она больше не нужна. Она будет нужна, когда он снова свалится. Сидеть рядом, держать за ручку, читать сказки… Все дети — паршивцы.

Открылась дверь лифта, послышались легкие, но мощные шаги — Рэй, никто другой — и цокот когтей по полу. Морлок водил свою собачку на нижние палубы, сделать пи-пи.

Потом раздался стук раскатившихся кубиков, голос Рэя: «Динго! Ах ты шкодный кос!» и рев Джека:

— Маааааамааааа! Он мне креееееепость поломаааааал!

Странное дело, но дальнейшей выволочки на тему «Плохая собака!» или «Плохая кошка!» не последовало. И даже Джек перестал реветь. Бет приоткрыла дверь часовни и выглянула.

Конечно, она ничего не увидела — так все столпились вокруг Динго и Джека. Потом капитан Хару сказал:

— Ну, надо же… — нагнулся и зачем-то смешал кубики. — А теперь?

Динго снова завозился в кубиках и что-то там сделал. Бет подошла вплотную к остальным и, приподнявшись на цыпочки, через плечо леди Констанс увидела, что Динго выбрал из кубиков два — с буквами С и Д и уложил их рядом.

— Нет, это уже не случайность, — капитан Хару снова смешал кубики, и снова Динго выбрал именно эти два и уложил именно в таком порядке, завершив эту операцию двоекратным коротким тявканием.

— Грамотная скотинка, — изумился Джез. — Интересно, что бы это значило? С. Д. Собака Динго.

— «Это лев, а не собака», — фыркнул лорд Августин. — Никто не будет запечатлевать животное на такую чушь.

— Он должен был узнавать вещи хозяина по его метке и приносить их, вот что это значит, — капитан присел напротив Динго и осторожно погладил его по загривку. Динго мотнул головой и вдруг почему-то тоскливо, почти по-человечески, всхлипнул.

— Мама, Динго умеет читать? — спросил Джек.

— Нет, он знает только эти две буквы, — объяснила ему мать. — Его так научили.

— Это еще не все, — сказал Рэй; опустился на колено, потрепал коса под челюстью и поднял его голову так, чтобы показать всем это место. Шерсть там росла очень короткая, и из-под нее отчетливо проступало рельефное клеймо: два знака, расположенных в середине значка, чем-то похожего на песочные часы, но не с одной, а с двумя перемычками.

— А я думал, это просто шрамы, — Дик присел, чтобы получше рассмотреть клеймо. — У него сильно порвано плечо и грудь, как будто стреляли из игольника. Но под шерстью этого не видно, только нащупать можно.

— Ох, ничего себе! — сказал Вальдер. — Так это очень необычный кос. Дэм.

— Что значит дэм? — леди Констанс присела, чтобы коснуться

— Дополнительно модифицированный. То есть, в генах похозяйничали не только у его предков, но и у него, а потом еще и обрабатывали, чтобы запечатлеть на хозяина. Недешевая игрушка, зато телохранитель отменный.

— Так или иначе, хозяина он не уберег, — качнул головой капитан. — Вы же нашли его где-то на Картаго?

— Он сам пристал к отряду, — объяснил Рэй. — Наш туртан начал его прикармливать, он вроде как приручился. Но что он и тогда был себе на уме, и сейчас — это верно.

— Тогда понятно, почему он вызверяется на Моро, — заключил Джез. — Наверное, такой же белобрысый вавилонянин убил его хозяина.

— А может, такой же белобрысый сам был его хозяином и колотил его почем зря? Если бы кто-то вроде Моро убил хозяина на глазах пса — вы думаете, пес стоял бы и смотрел? Он бы на месте порвал убийце глотку, — сказал Вальдер.

— Только если убийца и в самом деле не выстрелил в него из игольника.

— Хватит гадать, все равно ни до чего не додумаемся, — оборвал начинающийся спор капитан. — Какая теперь разница, что случилось с этим хозяином и кто он был?

— Шин даллет, — вдруг сказал лорд Августин.

Кос внезапно подскочил и трижды громко пролаял, а потом начал кружиться на месте, вынюхивая что-то в воздухе и жалобно поскуливая.

— Что вы сказали, сэр? — изумился капитан. — Повторите, пожалуйста…

— Эти значки — буквы еврейского алфавита. Шин и даллет.

— Шмуэль Даллет! — вырвалось у Дика.

Никто не спросил юношу, что он имеет в виду. Богатый путешественник, известный своим пристрастием к генным технологиям, первоклассный пилот, «продавец планет» Шмуэль Даллет был известен всем.

Кос опустился на зад и взвыл печально.

— Похоже, Дик попал в самую точку, — горько проговорил капитан Хару. — Говорят, этот хевронец был совсем без башни, водил дружбу с Рива.

— Говорят еще, что он был вавилонским шпионом, — добавил Вальдер. — А то и двойным агентом. Ну, раз коса нашли на Картаго — стало быть, так оно и есть.

— Вы очень торопливо судите, мастер Аникст, — с холодком сказала леди Констанс. — И слишком торопитесь сделать выводы из недостаточного количества посылок («А вот тебе!» — злорадно подумала Бет). Возможна и обратная ситуация — в своих странствиях Даллет обнаружил Картаго, попал в плен и был убит Рива, чтобы никто не проник в тайну расположения их главной базы.

— Возможно-то оно возможно, — кивнул Джез. — Только непонятно, зачем он высаживался на планету. А впрочем, чужая душа потемки. Теперь мы зато знаем, где погиб Даллет, мир его праху. О душе его я того же сказать не смогу — отчаянный был человек, без руля.

Тут Динго прижал уши, чуть пригнулся к земле — шерсть на загривке стала дыбом — и глухо заворчал.

Все обернулись в ту сторону, куда он оскалился — и увидели Мориту, который неизвестно сколько времени назад поднялся сюда и слышал весь разговор. Рука бортмеха лежала на рукояти торчащего за поясом топорика.

— Сидеть, Динго, — приказал Рэй — и кос неохотно подчинился.

— Я, собственно, хотел пригласить почтенное собрание к ужину, — сказал вавилонянин.

— Спасибо, — капитан сделал шаг в сторону кают-компании, наступил на что-то и чертыхнулся, отлепляя это от подошвы.

— Суна! — крикнул он, потрясая перед собой немаленьким катышком пластиформа. — Это что еще такое?

— Мы в солдатики играли, — сказал Джек. — Это боезапас. Дик сказал, что провиант и боезапас в крепости — самое главное.

— С-с-стратег, — процедил мастер Хару, явно намереваясь поначалу сказать что-то другое.


* * *


Мясо было изумительным — ароматным и в меру острым, с кисло-сладкой подливой, которая Дику пришлась очень по нраву. Общение же за столом шло далеко не праздничное. Капитан согласился с леди Констанс в том, что гемы тоже должны участвовать в праздничном ужине на Благовещенье, но чувствовал себя очень неловко, да и гемы тоже держались скованно. Единственный разговор, который не заглох после первого же обмена репликами, касался Динго и странной судьбы его хозяина.

Шмуэль Даллет принадлежал к тому же поколению, что и леди Констанс. Выходец с ортодоксального Хеврона, он не сумел вписаться в свою среду и в юные годы покинул планету и крестился — похоже, из нелюбви к родителям, а не из любви ко Христу. Во всяком случае, христианской жизни он не искал, а искал приключений. Он присоединился к какой-то торговой концессии, поступил туда пилотом, и тут его постигла неслыханная удача: совершив несколько прыжков наугад в поисках лучшей трассы с Магриба до Сатори, он нашел то, на что иные исследовательские группы тратили жизни: землеподобную планету. Понимая, что концессия вряд ли вознаградит его и экипаж достойным образом, он убедил команду предложить планету на вольных торгах от своего имени, через подставное лицо. Получив деньги за планету от доминиона Бреска, он нарушил контракт с концессией — но легко заплатил штраф из своей доли, чем заслужил репутацию человека благородного. На остальные деньги он приобрел собственный корабль — и на нем, уже будучи шкипером, открыл еще несколько перспективных планет. Такая удача как землеподобный мир, не выпадает дважды— но ему хватало и тех сливок, что он снимал, соглашаясь на долю в разработках. Одни лишь редкие металлы Шудры, по слухам, принесли ему более ста миллионов имперских драхм. Впрочем, имперские власти на него обиделись, потому что он продал Шудру Вавилону, дому Рабанн.

Корабль, который ему сделали в доме Микаге, по слухам, был живой, по другим слухам — даже мыслящий. Когда началась война с Вавилоном, имперские спецслужбы проявили к вольным перемещениями и сомнительным контактам Даллета странную халатность — поэтому разговоры о том, что он — двойной агент, и вправду казались дымом, которого не бывает без огня. Примерно в том же году, когда было разгромлено восстание на Сунасаки, Даллет пропал без вести.

Моро, по его словам, с Даллетом не пересекался и на Картаго не бывал — туда пускали только тех, кто желал разделить с домом Рива всю свою жизнь. Но слухи об этой одиозной личности доходили и до него, и он охотно отвечал на вопросы. Да, подтвердил он, Даллет и вправду участвовал в нескольких экспедициях Рива. Вроде бы даже в одной пиратской. Да, он участвовал и в высадке на Анзуд — правда, не как воюющая сторона, а как сочувствующий. Его принимали многие дома — ведь он был нейтрален. Да, его корабль и в самом деле представлял собой нечто особенное. Насколько он знает, это был живой организм с совершенной системой саморегуляции — поэтому Даллет обходился совсем без экипажа. Насколько он знает, с ним и вправду неразлучно находился кос.

— А кстати, — сказал капитан. — Дик, отнеси Динго поесть.

Дик поклонился и пошел на кухню. Моро оставил еду для Динго там же, где и обычно — под раковиной, но на сей раз это был не просто вареный бустер, рубленый на куски, а такое же мясо, как и у всего экипажа — только без специй, хорошо протушенное в собственном соку. Странно, подумал Дик, чего это Моро решил так побаловать коса, они же терпеть друг друга не могут. Захотел подружиться? Но тогда он сам должен был дать ему это, в присутствии Рэя, например. Ради праздника? Смешно: что наши праздники ему и Динго… А если Моро просто забыл за праздничными хлопотами сварить бустер, и побросал Динго в миску мясо из общего котла, самые жилистые куски, прежде чем засыпать специй?

Он осторожно пошевелил мясо пальцем. Жилы, хрящи, обрезки с кусками шкуры… Нет, это тушили специально для животного…

Чего проще, сказал он себе. Я спрошу у него прямо.

Но если ты неправ, сказал внутренний голос, тебя поднимут на смех…

Дик тронул скулу и переносицу. Опухоль уже сошла, но черно-желтые разводы еще оставались на лице. После того позора, что он пережил — чего еще бояться? Он решительно зашагал обратно, к столовой.

Когда он встал в дверях, поджилки у него слегка дрожали, потому что все взгляды обратились к нему — как тогда. Он не знал, как начать. «Мастер Морита, вы часом не собрались отравить Динго?» Глупо.

— Мастер Морита, — тихо начал он и запнулся.

— Я слушаю, — ответил Моро со своей полуулыбкой.

— Скажите, это мясо, что вы передали для Динго — с ним все в порядке?

— А на что он жалуется? На то, что я плохо его протушил?

Все негромко и незло засмеялись его шутке, даже Дик попытался улыбнуться.

— Я просто знаю, что вы с Динго не любите друг друга, и раньше вы никогда не готовили ему мясо, — торопливо объяснил он.

— После разделки оставались жилистые куски, хрящи, куски со шкурой. Я предпочел скормить их животному, — объяснил Моро капитану. Капитан Хару легко кивнул.

— Вы могли бы дать это сырым, — чувствуя себя все глупее и глупее, сказал Дик.

— Твои претензии заключаются именно в этом?

— Нет… То есть… Мастер Морита, если я съем немножко этого мяса — со мной ничего не будет?

— Если тебе так хочется, — снова улыбнулся Морита. — Но, может, не стоит есть из собачьей миски? Отложи себе немного в тарелку…

Дик покраснел от стыда и гнева. Он легко краснел, как и все люди с тонкой кожей.

— Хватит уже, не позорься, — сказал капитан Хару. — Один раз нас осрамил перед сюзеренами, так хоть теперь постыдись. Неси животине еду и возвращайся.

Ничего не свете Дик не хотел больше, чем последовать этому совету. Но тут он перехватил тревожный взгляд Рэя и тихо сказал:

— Одну минуту, сэр. Я бы хотел попробовать это мясо — на всякий случай.

— Валяй, если совсем ум потерял! — как большинство уроженцев Тир-наг-Ог, капитан был вспыльчив. — Только уйди с глаз моих, не порти праздник!

А лицо Мориты оставалось все таким же сочувственным и насмешливым.

Дик колебался секунду — казалось, он уже готов был сдаться. Но сдаваться теперь уже было нельзя.

— Святой Франциск ел то, что выносили собакам, — сказал он решительно, запустил пальцы в миску, вынул кусок мяса и поднес к губам.

Миска подскочила в его руках и ударила по подбородку, содержимое расплескалось. Прямо от стола Моро запустил в него блюдом с моти, да так ловко, что попал аккурат по собачьей миске. Дик застыл в недоумении, с разведенными руками, а по его одежде сползали и шлепались на пол куски мяса и рисовых катышков.

Рэй с места махнул через стол и, схватив Моро одной рукой за шею, швырнул о стену. Тот быстро пришел в себя и вскочил на ноги, готовый ударить, но, видимо, стушевался — огромный морлок нависал над ним, и хвост его покачивался за спиной, как кобра.

— Что ты туда подмешал, сволочь? — проревел Рэй.

Моро не ответил. Отвечать на прямой вопрос морлока, заданный в таком тоне и после такого оскорбления действием — это было выше всякой допустимой толерантности. По его глазам Дик понял, что будь у него флорд — он без колебаний нанес бы Рэю удар и постарался бы сделать это так, чтобы второго не понадобилось.

— Мастер Порше, я прошу вас вернуться на свое место, — раздался спокойный и твердый голос леди Констанс.

Рэй отступил, но не на свое место, а к раздаточному окну.

— Ну так чего же ты все-таки туда наболтал? — спросил капитан Хару, неприязненно глядя на вавилонянина.

— Таллия, отфильтрованного из очистителя, — ответил Моро. — Я имею право на самозащиту.

— Господи, — поморщился капитан. — Да сердце у тебя есть? Скотина сдохла бы в муках.

— Если бы она добралась до моего горла, мои муки были бы менее продолжительны, — согласился Моро. — И я понимаю, что моя смерть куда больше устроила бы экипаж, чем смерть коса, который стал всеобщим любимцем. Но по каким-то труднообъяснимым причинам жизнь мне дорога.

— Ты крепко просчитался, туртан, — просипел Рэй. — Потому что если бы Динго умер, я бы тебе в глотку забил эту миску, и ты бы подыхал долго.

— Покорно прошу заткнуть это животное, леди, коль скоро вы признали его своим вассалом, — обратился Моро к леди Констанс. — Я не намерен выслушивать оскорбления от существа, которое испытывает наслаждение, разрывая кого-то на части, а успокоить инстинкты убийцы может только извращенным сексуальным актом.

— Вот ты меня и не возбуждай, — оскалившись Рэй, сделал шаг вперед и легонько тронул хвостом лицо Моро. — Что, и меня попробуешь отравить руками мальчика?

— Мастер Порше, не опускайтесь до того уровня, на котором вас хотел бы видеть этот человек, — сказала леди Констанс. — Бет, отведи Джека в каюту.

— А мороженое? — захныкал мальчик.

— Возьмите на кухне, — машинально сказал Моро.

— Я бы поостерегся что-то брать на этой кухне, — фыркнул капитан Хару. — Сандро Морита, приказом по кораблю я отстраняю вас от выполнения обязанностей кока. От выполнения обязанностей бортмеха тоже. Боюсь, понимаешь, доступ к очистителю тебе давать.

Тем не менее Бет проскочила в дверь мимо Дика и взяла в морозилке две чашки с мороженым. Услышав хлопок дверцы морозильника, Моро усмехнулся.

— Дик, я думаю, ты поймешь меня, — он заговорил на нихонском. — Я прошу прощения, что втянул тебя в это — но ты же видишь, что к нам относились несправедливо. Я имел право защищаться, потому что все пренебрегали грозящей мне опасностью…

Тут случилось то, чего совсем никто не ожидал. Майлз поднялся со своего места и, подойдя к Моро вплотную, провел пальцем по его щеке. Дик с возрастающим удивлением осознавал, что Майлз, всегда спокойный и бесстрастный Майлз — в гневе!

— Ты, вор тела, — тихо проговорил шеэд. — Не смей искать его. Не смей его звать. Он не твой и не будет твоим.

— Идра’ан, — Моро словно выхаркнул это слово Майлзу в лицо. — О’шеэйят сэнганийю Уа’ирронну мерриу.

— Аш’шида, — страшным шепотом ответил Майлз; на месте Моро Дик умер бы от одного его голоса. — Сэнгинну.

Видимо, это были какие-то такие слова, после которых Моро уже не мог заговорить с Диком — но послал ему взгляд, вопрошающий взгляд товарища по несчастью, несправедливо осуждаемого; взгляд заступника и друга, умоляющего не предавать.

«А ведь он может сказать остальным, что соврал насчет меня и Бет», — подумал Дик. Но отступать было поздно и некуда. Следовало выбрать здесь и сейчас.

— Вы испортили мне хаори, мастер Морита, — сказал он. — Сумимасэн.

Глава 6

Охота на левиафана

Дик готов был кожу с себя смыть, а одежду, перед тем как бросить в машину, еще и прополоскал. Таллий — страшная мерзость, он отравляет незаметно, и бывает так, что человека лечат от чего угодно — малокровия, дизентерии, лучевой болезни — а на деле причиной всему отравление таллием. Он убивает даже прикосновением, если контактировать с ним часто. Если же съесть, если он попадет в желудок, кишки, просочится в кровь… Динго мучился бы не меньше трех дней, и команда не поняла бы, что с ним — потому что далеко не сразу после праздничного ужина ему бы поплохело.

Вроде бы на Дика не попало, да и не мог причинить вреда такой кратковременный контакт — но все равно юноша мылся так, что аж кожа зудела.

А помывшись, он сообразил, что чистой-то одежды не прихватил. А та, которую Моро забрызгал подливой, уже насквозь мокрая, да Дик бы ее и не надел. Ничего не попишешь — он завязал полотенце как саронг и шагнул к двери, когда она открылась и на пороге показался Майлз с ворохом тряпок в руках.

— Я решил, что ты непременно забудешь смену одежды, — сказал шеэд, передавая ученику брюки, хлопковую тунику и «боксерские» трусы.

Дик оделся, и Майлз легким прикосновением к плечу велел ему: иди за мной.

Они вошли в каюту Майлза, где Дик жил прежде. Его койка все еще не была убрана со стены. Дик сел на нее и приготовился слушать и отвечать. Майлз сел напротив.

— Законы, по которым живет дух шедайин, называемые у людей традициями, велят нам расторгать связь тэйо и тиийю, если тиийю трижды говорит, что тэйо ему не нужен.

Дик опустил голову.

— Последний мой тиийю, идя за мной, нашел свою смерть — и то была милость Сущего, потому что я вел его к гибели. После этого я не желал искать себе тиийю. Ни среди шедайин, ни среди людей. Куда бы я завел того, кто пойдет за мной? Но судьба меня догнала. Я хотел укрыться от нее под рукой простого человека, капитана Хару. По мере сил жить той жизнью, которой живет он. Однако настал день — и оказалось, что по цеховым правилам я обязан взять ученика, — Майлз улыбнулся. — Уже не я решал, брать или не брать: я был обязан. И это был ты, и ты пожелал учиться мечу. Ри’шаард, так пришлось бы записать твое имя на нашем языке. Сын духа. Я сделал глупость, Ри’шаард: захотел ограничиться половинным учительством, не открываясь тебе и не ища тебя. Я называл тебя тиийю, но ты не знал моего имени.

Он встал и открыл стенной шкаф. Достал оттуда черную лаковую шкатулку. Дик знал, что в ней: орриу. Настоящий, а не тренировочный, меч Майлза.

— Тиийю, завершая свое обучение, берет орриу мастера. Мастер делает себе новый. Может, я успею научить тебя делать орриу, и тогда ты передашь Адакийе своему ученику. А может, не успею — и ты оставишь его себе. Думаю, ты с ним справишься. Хочу предупредить, что у него мерзкий характер — весь в хозяина. Я использовал его впервые по-настоящему для мерзкого дела. Видно, с тех пор он не может мне простить.

Шеэд открыл шкатулку и достал орриу. Рукоять его была отделана костью, посередине отполированной ладонями до мраморной белизны, а ближе к гарде и яблочку — сероватой. Сама гарда предсавляла собой совершенно гладкую полусферу, но именно это и говорило Дику, что перед ним — произведение не только технологии, но и искусства.

— Мне в голову не приходило, Ри’шаард, назваться тебе и спросить: желаешь ли ты меня себе в тэйо? Мое полное имя — Диорран Ариор Эндаррин Орриуринэйу реон Ма"айз Кристи. Ты знаешь, кто я?

Дик кивнул. Если бы на месте Майлза был не шеэд, а человек, и представился, скажем, святым Брайаном, он бы удивился сильнее, но не намного. А может, и не сильнее — сумасшедших среди людей хватает, а создатель меча среди шедайин один. Легче всего, конечно, было бы думать, что Майлз спятил — вот только шедайин с ума не сходят.

Майлз протягивал орриу на открытой ладони, и Дик наконец взял его. Тяжелое и страшное оружие. Он коснулся большим пальцем регулятора клинка — и лезвие с тихим шипением выползло из рукоятки на длину ладони. Дик, испугавшись, что допустил страшную бестактность, убрал палец — лезвие уползло. Дик посмотрел на Майлза… Или, вернее, Диоррана — на лице того не было никаких признаков недовольства.

Так значит, именно это лезвие впервые в истории шедайин пролило кровь шеэда. Вот почему его хозяин и создатель ушел в реонти.

— Я хочу, чтобы ты учил меня… Диорран.

Майлз протянул руку вперед — и их ладони сомкнулись на рукояти орриу.

— Заниматься развитием твоего разума я не рисковал, — сказал Майлз, — но я нашел человека, который в свое время неплохо справлялся. Возьми терминал и надень визор. Теперь войди в свой личный каталог, где ты держишь файлы по крестоносцам. Я сбросил диалоги твоего учителя туда. Они лежат вне директорий найди папку с названием «Платон».

— Есть, — сказал Дик. — Его звали Платон?

— Нет, Платон — это человек, некогда старательно записавший все, о чем говорил твой учитель с другими людьми, а кое-что домысливший от себя. Самого учителя зовут Сократ. Один священник из миссии среди шедайин подарил мне когда-то эти файлы. Они чем-то похожи на наши иммарийанти, беседы, рождающие истину.

…Подвахтенный вполне может позволить себе немного почитать, если вахтенный не против — а Майлз был не против, поэтому Дик открыл диалог, с которого Майлз посоветовал ему начать — «Пир» — и принялся за чтение.

Через десять минут он сорвал визор и был готов швырнуть свой терминал об пол.

— Они там все извращенцы! — от возмущения больше слов не находилось. И стыдно было за то, что Майлз нашел в прошлом человечества такую мерзость, и чувствовался какой-то подвох в том, что Майлз ему это подсунул.

— Успокойся, — холодно сказал шеэд. — Прости, я не подумал, что тебя это может так задеть — нам это настолько чуждо, что не задевает совсем. Пропусти все, что тебя раздражает, начни прямо с монолога Сократа. И помни: через полчаса я передам тебе управление.

Дик последовал его совету, и через полчаса, когда Майлз велел ему оторваться от книги, он уже был пленником Сократа. Когда их сменили с вахты капитан Хару и Джез, Майлз чуть ли не приказом заставил Дика прекратить чтение и попытаться уснуть.

— Он был провидец? — спросил Дик.

— Он честно и мужественно мыслил. Это значит больше, чем провидческий дар. Если ты научишься этому — я буду за тебя спокоен.

— А почему ты сам не учишь меня этому?

— Потому что я плохой учитель честности и мужества. Спи, тиийю.


* * *


Поскольку Моро получил отставку от кухни, кто-то должен был готовить. Поначалу думали было установить очередь, как было первое время после смерти мистресс Хару до того, как появился Дрю, но тут вызвалась Бет, которая, по ее словам, прошла в своей школе в том числе и курс домоводства.

— Ну, попробуйте, фрей о’Либерти, — пожал плечами капитан.

Готовила Бет неплохо, но до сноровки Моро ей было далеко. Ее кухня немного напоминала кухню мистресс Хару: вкусно и сытно, но несколько однообразно и безо всякого изыска. Кроме того, если прежде она страдала от скуки, то теперь жаловалась, что ей некогда отдыхать.

— Слушай, когда он успевал? — излила она как-то душу Дику. — И он же еще как-то умудрялся работать по кораблю!

Дик не то чтобы официально помирился с ней — но… невозможно же все время дуться на человека, особенно если этот человек тебя кормит.

— Ты слишком стараешься, — сказал он. — Моро делал кучу всего одновременно. Смотри, ты сначала шинкуешь овощи, потом бустер, потом все это по очереди жаришь…

— Пассерую, — сказала Бет. — Овощи я пассерую. До золотистой корочки.

— Да какая разница. Он все это делал сразу: кинет жариться овощи и рубит бустер. Повернется, помешает лопатой в капусте — и опять рубит. Ты варишь по очереди суп и тушишь бустер, а он все делал вместе.

— Нет, я так не могу, — вздохнула Бет. — Если я не буду все время стоять над овощами, я их сожгу. И как же мне надоел этот бустер!

— Возьми кальмаров.

— А кальмары мне надоели еще на Мауи.

Дик пожал плечами. «А мне, например, надоели твои блинчики», — сказал бы он, если бы продолжал держать на нее сердце. Но он больше не сердился на Бет — ему было просто все равно… Да и блинчики не так уж и плохи — Бет же не виновата, что никакая выпечка у нее не получается.

— Я все думаю, зачем он это сделал, — сказала вдруг Бет, заливая овощи водой. Пар на мгновение окутал ее голову, повязанную платком, и тут же сник, прихлопнутый крышкой кастрюли.

Дик понял, кого она имеет в виду.

— Спроси у него сама, — сказал он.

— Он не станет со мной разговаривать.

— А со мной станет?

— Сам знаешь. Он тебя уважает.

— Чихал я на его уважение. Все и так ясно: он боялся Динго.

— А ты помнишь, как Динго прыгнул на него? У него ни один мускул на лице не дрогнул. Я не верю, что он боится Динго. Он все время таскался с топором. Он бы его зарубил.

— Он вавилонянин. Зачем он станет рисковать? Выбрал такой способ, чтобы наверняка.

— Ага, и дал миску с этим ядом тебе. Не мог найти никого поглупее? Ты же сразу догадался. Вот я честно тебе скажу: я не догадалась бы в жизни. И чем он думал? Ладно, Динго он боялся — а Рэя не боялся? Рэй бы его на части разорвал, если бы с Динго что-то случилось.

— Это если бы он догадался, чем тут дело. А он не догадался бы — Динго бы долго умирал, может, три дня, а может, неделю.

— И все равно это было глупо. Теперь вся команда его ненавидит…

Она недоговорила что-то, и Дик понял, что именно.

— Знаешь, — сказала Бет, — когда-то давно, на Старой Земле, одного человека уволили с завода. В те времена, как сейчас, можно было судиться с цехом, и тот человек подал в суд, чтобы его взяли обратно. И его взяли на завод, но не поставили на прежнее место работы, а посадили в стеклянную будку, которую специально для этого построили. Он должен был сидеть там восемь часов в день, и ничего не делать — а все его видели. Он долго не выдержал. Наверное, после этого никто из рабочих не судился с тем заводом.

— Тебя не поймешь. То ты говоришь так, как будто подозреваешь его в чем-то — то тебе его жалко. Не хочу я в загадки играть, если ты про него что-то себе думаешь — выкладывай.

— Хорошо. Я думаю, что он — шпион Брюсов.

Дик немного подумал и сказал:

— Чушь. Во-первых, Джелал Брюс никогда не возьмет на работу вавилонянина, он хоть и подлец, но Вавилон ненавидит… Во-вторых…

— Погоди, давай разберемся с «во-первыми». Почему ты думаешь, что он вавилонянин?

— Да брось! Волосы, кровь шедайин…

— В маме и Джеке тоже есть кровь шедайин. И во мне, — Бет провела пальцем по переносице. — А сколько было смешанных браков до войны? И просто так детей? А волосы можно выкрасить как угодно. Дик, ты считаешь его вавилонянином, потому что он ведет себя как вавилонянин, верно? А я тебе скажу: он не просто ведет себя как вавилонянин, а показушничает. А почему он показушничает? Да это же проще простого: потому что на самом деле он никакой не вавилонянин!

— Брось. Так можно кого угодно обвинить в чем угодно. Так и я могу сказать, что раз миледи ведет себя как дама Риордан, то на самом деле она не дама Риордан, а шпионка Рива, например.

— Ладно, тогда говори свое «во-вторых».

— Брюсу нужно не что-нибудь, а смерть леди Констанс и юного милорда. У Мориты знаешь сколько было возможностей поубивать вас всех? Ты вообще представляешь себе, что это такое — доступ к системам жизнеобеспечения? Он этим самым таллием мог отравить водопровод, например. А мы бы думали, что тут эпидемия дизентерии.

— Здорово! А если бы вся команда умерла, как бы он долетел?

— Если у него назначена встреча с Брюсами, то его бы просто подобрали в нужном секторе. Нет, это чушь.

— Нет, не чушь. Просто ему нужно было убить нас так, чтобы осталась жива команда, а его ни в чем не заподозрили. А это трудно. И это стало еще труднее после того, как мы подобрали гемов и Динго. Ведь он не мог свободно ходить где хочет. Зато если бы он отравил Динго, он опять получил бы эту возможность. Дело вовсе не в том, что он боялся Динго — просто пес мог расстроить его планы.

— Ты это серьезно?

— Не-а. Просто фантазирую.

— Я смотрю, тебе наклепать на человека — это так, игрушки.

Бет отвернулась, давая понять, что разговор закончен, и Дик ни капельки об этом не пожалел.

Морита стал новым изгоем для команды, и юноше очень трудно было справиться с малодушной мыслью «лучше он, чем я». Поэтому он продолжал общаться с вавилонянином, несмотря на восстановленные отношения с Майлзом. Похоже, Майлз не возражал. Когда Дик спросил его об этом, он ответил:

— Говори с ним, если хочешь. Он уже не опасен для тебя.

— Почему? Потому что ты на него наехал?

— Потому что теперь ты предупрежден. Запомни, Рикард: он — ашиу настолько, насколько живой человек может быть ашиу.

Это звучало абсурдно: ашиу — создания без души и животворящего духа, поддерживаемые в жизни энергией и волей А-Шаира, канули в прошлое вместе с ним. Живой человек действительно не мог быть ашиу, ведь у ашиу нет ни свободной воли, ни жизни в самом себе. Когда святой Брайан уничтожил А-Шаира, все ашиу погибли сами собой…

Так что слова Майлза еще больше разожгли любопытство Дика, и Морита продолжал занимать его мысли. И, что самое странное — он продолжал оставаться врагом, даже когда возбуждал любопытство и сочувствие. Это было совсем не то, что прежде, когда Дик ненавидел дом Рива, ничего о них не зная, и Мориту ненавидел просто за то, что тот — вавилонянин. Теперь Дик уже не мог заставить себя ненавидеть Мориту, благодарность не позволяла — но он ненавидел то, что делает Мориту Моритой. В глубине себя он согласился с тем, что, суди ему Господь родиться с Вавилоне — он был бы одним из Рива. Но ведь обратное было верно: суди Господь Морите родиться в Империи — и он был бы прекрасным христианским рыцарем, может быть, даже воином Синдэна. Так что же все-таки делает его тем Моритой, который презирает людей и травит животных?

В отличие от других членов команды (кроме, наверное, Майлза), он считал, что с бортмехом поступили несправедливо. Да, он выбрал низкий способ обезопасить себя — но, черт возьми, Динго и вправду для него опасен. Единственное, на что Дик обижался лично — это на то, что Морита попытался его использовать.

— Почему вы так со мной обошлись? — спросил он, когда принес Морите поесть (топорик у него потребовали назад, а без оружия он каюту покинуть не решался).

— Это единственное, о чем я по-настоящему сожалею, — сказал вавилонянин. — Я предал твое доверие и, честно говоря, не рассчитываю его вернуть. Не вправе, — он зачерпнул ложкой рагу. — Кто готовит? Фрей Элисабет?

— Да.

— Ну, по крайней мере, ее простили… Дик, ты не заметил такой странной особенности: вашей команде обязательно нужен козел отпущения?

— Это неправда, — возразил юноша. — Пока вас не было, ни в чем таком они не нуждались.

— И лишь с моим появлением начались все беды, — вздохнул Морита.

— С вами обошлись несправедливо, — сказал Дик. — Я скажу об этом мастеру Хару.

Морита, однако, совсем не напоминал того человека из стеклянной будки, о котором говорила Бет.

— Не вздумай, — предостерег Моро. — Во-первых, тебе попадет уже за то, что ты со мной общаешься. Во-вторых, я вовсе не чувствую себя несчастным и покинутым. Я был вам чужим и останусь, Дик. Ваш остракизм для меня — никакое не наказание; скорее я радуюсь тому, что меня избавили от довольно-таки утомительного труда. Подумай сам: я лечу куда хочу, совершенно бесплатно, и вдобавок не обязан отрабатывать свой харч. Вот и думай, кого же, собственно, наказал мастер Хару…


* * *


…Два последних дня перед прыжком омрачились тем, что в пределах видимости обнаружилось звено патрульных кораблей Брюса — а значит, где-то рядом болтался и прыжковый корабль-матка. «Паломник» не переменил курса, лишь усилил тягу, стремясь как можно быстрее достичь дискретной зоны. Корабли Брюса не преследовали его и не требовали лечь в дрейф, держась чуть сзади и идя параллельным курсом.

— Знают, с кем дело имеют, — процедил сквозь зубы капитан Хару.

— Или мы свистим на всех парах прямиком к их мамочке, — сказал Вальдер.

— Не менять же курс.

— А почему? — спросила леди Констанс.

— А потому что это сразу же их насторожит. Здесь ничье пространство и они не имеют права нас тормознуть для досмотра. Так что нам дергаться незачем. А они знают, что если они заставят нас подергаться — мы, например, можем левиафана на них спустить.

— Если они откуда-то знают о вас, леди Констанс, это их не остановит, — сказал Майлз, и Дик вспомнил, что Бет подозревала Мориту в шпионаже в пользу Брюса.

Однако все обошлось. Патрульные корабли отстали, и «Паломник» без помех подошел к дискретной зоне — и в свой час Дик лег в пилотское кресло.

Пока он молился, наношлем запускал тоненькие, тоньше волоса и нерва, щупы сквозь кожу и кости черепа, сквозь ткань мозга к тем центрам, которые отвечают за восприятие, отнимал у него все ощущения, отсекая органы чувств — зрение, слух, осязание и обоняние, чувство веса и собственного тела; оставляя его глухим, слепым и парализованным, полностью переключая на себя вегетативную нервную систему — чтобы мятущееся сознание в черной пустоте без помех собралось в крохотную пылающую точку.

В состоянии сенсорного голода человек впадает в панику. Отсутствие сигналов от тела мозг воспринимает как смерть тела, и ужас — безотчетная попытка восстановить утраченный контроль: ощутить участившееся сердцебиение, дрожь в членах, напряжение раздувающихся легких. Обычного человека эта паника может свести с ума и даже убить…

Пилот же вырывается из-под сводов своего черепа. Таинственное шестое чувство, обычно подавленное пятью другими, расправляет крылья. «Господь позволяет нам смотреть в свое чердачное окошко, сынок», — говорил капитан Хару, и был прав. Пилот, отрезанный от себя и от мира, данного в обычных ощущениях, чувствует себя как Господь в первый день творения, когда все кругом пусто и безвидно, и лишь дух носится над мрачными водами Ничто. Пилот проникает в самую суть, улавливает глубочайшие и крепчайшие связи, которые стягивают мироздание воедино, и видит те места, где эти связи слабы, где их почти совсем нет.

Это и есть дискретные зоны. Дальше уже — дело техники: наношлем перехватывает импульсы с пилотского мозга и направляет корабль в пустоты времени и пространства. Самая распространенная гипотеза относительно того, как все это происходит, гласит, что неким особенным органом пилот чувствует гравитационные взаимодействия — не тяжесть, как все люди, нет, — а именно взаимодействия, пронизывающие и переплетающие Вселенную. Пилот чувствует их, как птица — магнитное поле, и по ним ориентирует корабль.

Словами это описать невозможно. Ни Дик, ни другие пилоты не ощущали дискретные зоны и непрерывные зоны как магнитные поля или что-то вроде. Вообще, никакие два пилота не ощущали это одинаково. Мозг, отчаянно пытающийся из себя самого добыть чувства, порождал галлюцинации, яркие и разные, у каждого свои. Ученые давно оставили попытки напрямую связать эти галлюцинации и проходческие способности пилота. Ничего доподлинно сказать было нельзя, кроме одного: так или иначе все пилоты-люди делились на три класса. Первые — их было большинство — будучи один раз инициированы товарищем-пилотом в «связке», как Дик и Майлз, сцепленные через сантор, могли потом повторить путь, по которому прошли — и только. Другие ощущали Вселенную шире и дальше вокруг себя, и улавливали внешние ориентиры — импульсные маяки — которые ассоциировали с ориентирами на звездных картах. Они могли «прыгать» на короткие расстояния от маяка к маяку. И третьи — пилоты высочайшего класса — были способны пролагать путь даже без этих ориентиров, настраиваясь на ритмы и импульсы далеких Галактик.

Дик и Майлз были из их числа, из касты пилотов первого, наивысшего класса, капитан Хару принадлежал ко второму. Третьему классу в левиафаннерах делать было нечего. Уже исследованные сектора пространства не годились для охоты — левиафаны не любят больших скоплений массы, их тянет в межгалактическое пространство, зарождаясь где-то у Ядра, они неуклонно стремятся на периферию. В рукаве галактики левиафана можно встретить только случайно…

…Это и произошло.

Погрузившись в нирвану бесчувствия, Дик уже давно не паниковал — привычка делала свое дело. Он ждал и сосредоточивался в молчании своих мыслей. Прошло какое-то время — в его безвидном мире это могли быть часы или годы, а там, снаружи, он знал — секунды — и он отыскал в темноте Майлза, нащупал его мощное «я», похожее на темную звезду, и прилепился к нему. Сознание начало улавливать что-то извне и превращать в образы — Для Дика это была хрустальная пещера, похожая и на калейдоскоп, и на лабиринт одновременно. Замысловатые переходы соединяли бесчисленное количество залов, пронизанных разноцветным сиянием, и от их бесконечности и простора было так же страшно, как от бесконечности и тесноты переходов. И сейчас он висел на широких, надежных плечах Майлза, вбивающего когти-нэкодэ в кристально чистый лед. Он видел над собою свод очередной пещеры — но то оказалась не пещера, а горизонтальный коридор, который сворачивал из стороны в сторону, потом пошел под уклон — а под конец они уже неслись, как на салазках, вылетая на стены на виражах, и Майлз тормозил когтями, так что летели искры, а Дик считал повороты и запоминал ориентиры, доверяясь не зрению (он же знал, что это галлюцинация), а чувству направления и места.

И, вылетев в новый большой зал, пронизанный лучами нездешнего света, они увидели меж темных колонн — Зверя, созданного из огня и алмаза. От него исходила сила, и Дик задохнулся восхищенно — прежде он никогда не чувствовал левиафана в межпространстве. И когда поток силы, исходящий от дивного создания Божия, погасил сознание мальчика, наношлем запустил программу пробуждения.

Дик пришел в себя под восхищенную ругань капитана — мокрый и дрожащий, как всегда после прыжка, до предела выжатый. Он повернул голову, нашел губами трубку и отхлебнул кисло-сладкого, терпкого энерджиста.

— Красавец, — вздохнул капитан Хару. — Ах, жалость какая…

Дик посмотрел теперь на экран — и увидел…

Он уже не раз их видел и знал, что они прекрасны даже вдалеке, но этот был каким-то особенным.

— Светимость раза в полтора больше обычной, — сказал Джез себе под нос.

— А шлейфа нет, — добавил капитан. — Послушай, Болтон: он стоит! Святым Патриком клянусь: стоит на месте!

Обычно левиафан похож на здоровенную комету. Он постоянно светится, потому что попадающие в него частицы все время аннигилируют с античастицами, и «голова» левиафана кажется сотканной из блесток — это называется «корона». А «хвост» — это увлекаемые притяжением левиафана сгустки пыли и газа — они тоже то и дело аннигилируют с античастицами, вырвавшимися за пределы «короны», и мерцающее облако тянется за левиафаном как многокилометровый шлейф.

А этот левиафан и вправду был особенным. Шлейф отсутствовал, зато сверкающее «тело» окружал широким двойным кольцом радужный венец, какой бывает вокруг солнца в морозный день Круги его не были концентрическими, они скорее походил на сложенную вдвое восьмерку…

— Это нечто особенное, — сказал Майлз. — Поглядите: он словно постоянно выворачивается наружу у полюсов, причем дважды.

— Нет, но чего он тут торчит? — в изумлении проговорил Джез. — В двух шагах звезда, причем будь здоров звезда, плотность что надо. Он должен от нее свистеть аж пыль столбом. А вот не свистит.

— Может, лорд Августин знает, в чем дело? — предположил Дик.

— А позовем его сюда! — капитан повернулся в кресле и одобрительно хлопнул мальчика по плечу. — Всяко ему будет интересно посмотреть.

Недолго думая, он вызвал лорда Августина через сантор.

— Сэр, хотите посмотреть на левиафана, которого сроду еще не видали?

— Сэр, я сроду не видал еще ни одного иначе как на снимках, — раздался голос лорда Гуса из динамика.

— Такого вы и на снимках не видели, я ручаюсь.

— Иду.

Надо отдать лорду Гусу должное — он был меньше чем через минуту.

— Вот здесь, — капитан ткнул в экран. Изображение левиафана было с ноготь, но лорд Гус оценил.

— Можно увеличить? — спросил он.

— Можно, — капитан дал тысячекратное увеличение. Изображение сделалось большим и несколько расплывчатым.

— Уникально, — покачал головой лорд Гус. — Насколько я понимаю, статичное положение нехарактерно для блуждающих скоплений антиматерии в этой части Вселенной, вблизи от объектов большой массы… Возможно, наблюдение за этим скоплением позволит пролить свет на некоторые вопросы, до сих пор не разрешенные никем — например, где зарождаются эти скопления… Кое-кто высказывал версии о происхождении левиафанов из звезд, которые якобы схлопываются в черные дыры… Этакий замшелый бред! Но теперь — то у нас есть чем утереть им нос, сэр! Нельзя ли мне скопировать данные корабельного сантора?

— Конечно, конечно, — капитан заметно погрустнел, и Дик знал, почему.

— А подойти к нему поближе и сделать кое-какие замеры? — лорд Августин даже дыхание затаил, ожидая ответа.

— Вот это вряд ли, — с тяжеленным вздохом ответил капитан Хару.

— Да почему же?

— Потому, сэр, что это потребует отклонения от курса и займет не меньше трех суток. А мы и так потеряли неделю из-за гемов.

— Э-э-э… — сказал лорд Августин. — А если Констанс согласится?

Дик приподнялся на локте и посмотрел на капитана, потом на лорда Гуса, потом опять на капитана. Лорд Гус, похоже, не понимал, что делает с мастером Хару. Спросить у него — можно ли подрулить к левиафану — это все равно что спрашивать у смертельно изголодавшегося человека, можно ли подрулить поближе к блюду с жарким и сделать там несколько замеров.

— Если согласится, тогда и будем говорить, — буркнул капитан Хару.

— Насколько я понимаю, расчет нового курса начнется сейчас? — лорд Августин аж слегка задыхался.

— Правильно понимаете, — сказал капитан.

— Тогда нужно как можно быстрее договориться с Констанс, пока вы еще не начали?

— Угу, — мрачно сказал капитан.

— Так я побежал! — и лорд Августин испарился. На свой лад он разделял любовь капитана к «блуждающим скоплениям антиматерии», и в этой сфере действовал и решал быстро — не то что в остальных.

— Дик, ты свободен, — сказал капитан. — Иди отдыхать. Майлз, я тебя прошу задержаться пока лорд Гус вернется. А то он другой раз как начнет сыпать учеными словечками — так все равно что на ханьском разговаривает… А я дураком себя чувствую, мне неловко…


* * *


— Это не опасно? — спросила Констанс.

Она выбрала Дика мишенью этих расспросов, потому что Дик почти совсем не умел врать. То есть, когда он пытался врать, было видно напряженное, почти мучительное усилие.

— Ну, как вам сказать, миледи… Это, в общем, всегда опасно…

— Но насколько опасно? Более опасно, чем обычно?

— Не знаю, миледи. Я еще ни разу не видел стоячего левиафана. Никто из нас не видел.

Констанс кусала губы. Она уже немного сожалела о том, что позволила капитану охоту. Когда она вошла в рубку и увидела это диво на экране, а потом — поникшие плечи капитана, раздавленного сознанием того, что придется пройти мимо добычи и смириться с репутацией неудачника, старика, который вышел в тираж, покориться судьбе и отойти от тайны, даже не прикоснувшись…

Тогда ей казалось, что охоту стоило разрешить хотя бы ради того, чтобы увидеть, как этот крепкий человек оживает на глазах, распрямляется, словно в его жилы влили новую кровь. Сейчас она сомневалась в этом.

Ощущала ли азарт она сама? Да, несомненно. И именно поэтому не хотела доверять азарту. Внутренний голос нашептывал ей, что она еще ни разу в жизни не видела — и если не сейчас, то вообще никогда не увидит! — того, на чем зиждется доминион Мак-Интайр: охоту на левиафанов. Но — теперь, на неподготовленном корабле с неполной командой? Она высказала свои сомнения Дику — именно ему, потому что он, кажется, меньше всего был заражен всеобщим энтузиазмом. А еще потому, что он плохо умел врать.

— Понимаете, миледи, это всегда безнеопасно… — сказал юноша.

— Небезопасно, — поправила она. — Если в слове два отрицания, то «не» идет первым: небезопасно, небессмысленно, небесспорно…

Дик старательно вывел это стилом на сенсорной панели терминала и нажал «ввод». Потом продолжил:

— Конечно, лучше загонять левиафана с полной командой на трех вельботах. Чтобы люди были на всех трех силовых установках и батареи менялись вовремя… Но левиафан — тварь глупая, а лорд Августин считает, что и вовсе неразумная. Поэтому может статься, что нам повезет и мы загоним его быстро, так что даже он не успеет ни разу плюнуть. А если и успеет, то батареи выдержат.

— А если он успеет… как это вы называете — плюнуть? — во второй раз.

— Тогда мы просто уйдем. А он не будет преследовать — они никогда не преследуют. Капитан — очень хороший драйвер, миледи, и Джез тоже.

— Ладно, займемся развитием речи, — вздохнула Констанс.

У Дика были сложности в основном не с письменным, а с разговорным гэльским, поэтому она старалась побольше с ним говорить.

— Что ты считаешь сейчас?

— «Апологию Сократа», — сказал Дик. — Правда, медленно очень идет, потому что у меня мало времени. Но я все равно стараюсь читать везде, где есть время, и визор у меня всегда с собой.

«Мало времени» — еще одна головная боль, — подумала Констанс. Капитан Хару погорячился, отстраняя Мориту от обязанностей повара и бортмеха — конечно, большую долю работы бортмеханика могли исполнять рабочие гемы, но все равно кто-то должен был показать им, что и как, и время от времени проверять. Это делали Вальдер и Дик, но теперь Вальдер готовил вельботы, снова и снова перепроверяя их исправность и регулируя все системы — от двигателей до батарей силового поля.

— Я поговорю с капитаном, — сказала она. — Дик, если ты хочешь отдохнуть… почитать… У нас есть еще двадцать минут, отведенных на урок — оставайся здесь просто так. Я не хочу мучить тебя разговорами о Сократе.

— Спасибо, миледи, — Дик с готовностью надвинул визор на глаза и откинулся на стену.


* * *


Левиафан был так прекрасен, что дух захватывало. Наверное, подумала Констанс, Иезекииль видел нечто подобное — во всяком случае, чтобы описать движения в «короне» левиафана, она не находила слов, кроме слов Пророка: «Вид колес и устроение их — как вид топаза, и подобие у всех четырех одно; и по виду их и по устроению их казалось, будто колесо находилось в колесе. Когда они шли, шли на четыре свои стороны; во время шествия не оборачивались». Действительно, казалось, что обе «короны», и внутренняя, и внешняя, движутся, непрерывно расширяясь и сверкая — и вместе с тем они оставались на месте.

Левиафан был огромен, сейчас он занимал почти половину кругового экрана. С трудом верилось, что столь огромное создание можно загнать в пространство между силовыми мачтами корабля, а тем паче — в «бутылку», кокон силового поля. Сейчас «Паломник» описывал широкие круги в отдалении — чтобы Гус мог вдоволь наделать снимков и замеров. Два вельбота были готовы к охоте, на первом шли Аникст и Болтон, на втором — капитан Хару и Майлз. Сейчас все находились в рубке — а еще там были Констанс и Гус, и через минуту вошел Дик, хмурый от того, что его не берут на охоту.

— Любуетесь нашим красавцем, миледи? — спросил капитан. — Любуйтесь сейчас. Еще часика два — и им уже не полюбуешься.

Дик поставил в зажимы поднос с подогретым сакэ и семью чашечками. Разлил напиток и шагнул чуть в сторону, чтобы каждый мог спокойно взять свою долю.

Первым чашку взял капитан, и протянул ее Констанс, вторую он дал Гусу, за ним чашки разобрали остальные охотники. Дик взял свою последним.

— Ну, попросим Божьей помощи в нашем деле, — сказал капитан. — Майлз, начинай: у тебя память лучше моей.

— Можешь ли ты удою вытащить левиафана и веревкою схватить за язык его? — начал шеэд. — Вденешь ли кольцо в ноздри его? Проколешь ли иглою челюсть его? Будет ли он много умолять тебя и будет ли говорить с тобою кротко?

Майлз умолк и кивнул капитану Хару. Тот продолжил:

— Сделает ли он договор с тобою, и возьмешь ли его навсегда себе в рабы? Станешь ли забавляться им, как птичкою, и свяжешь ли его для девочек твоих? будут ли продавать его товарищи ловли, разделят ли его между Хананейскими купцами?

Он кивнул Джезу, передавая ему речь — весь этот отрывок из книги Иова команда знала наизусть.

— Можешь ли пронзить кожу его копьем и голову его рыбачьею острогою? Клади на него руку твою, и помни о борьбе: вперед не будешь, — Болтон широко улыбнулся: сколько раз он произносил эти слова перед тем, как выйти на левиафана? — Надежда тщетна: не упадешь ли от одного взгляда его?

— Нет столь отважного, который осмелился бы потревожить его; кто же может устоять перед Моим лицем? — Аникст тоже улыбнулся, когда речь перешла к нему. — Кто предварил Меня, чтобы Мне воздавать ему? под всем небом все Мое.

— Не умолчу о членах его, о силе и красивой соразмерности их, — проговорил Дик, прикрыв глаза. — Кто может открыть верх одежды его, кто подойдет к двойным челюстям его? Кто может отворить двери лица его? круг зубов его — ужас; крепкие щиты его — великолепие; они скреплены как бы твердою печатью. Один к другому прикасается близко, так что и воздух не проходит между ними; один с другим лежат плотно, сцепились и не раздвигаются.

Он приподнял чашку и кивнул опять Майлзу.

— От его чихания показывается свет; глаза у него как ресницы зари; из пасти его выходят пламенники, выскакивают огненные искры; из ноздрей его выходит дым, как из кипящего горшка или котла. Дыхание его раскаляет угли, и из пасти его выходит пламя. На шее его обитает сила, и перед ним бежит ужас. Мясистые части тела его сплочены между собою твердо, не дрогнут. Сердце его твердо, как камень, и жестко, как нижний жернов. Когда он поднимается, силачи в страхе, совсем теряются от ужаса. Меч, коснувшийся его, не устоит, ни копье, ни дротик, ни латы. Железо он считает за солому, медь — за гнилое дерево. Дочь лука не обратит его в бегство; пращные камни обращаются для него в плеву. Булава считается у него за соломину; свисту дротика он смеется. Под ним острые камни, и он на острых камнях лежит в грязи. Он кипятит пучину, как котел, и море претворяет в кипящую мазь; оставляет за собою светящуюся стезю; бездна кажется сединою. Нет на земле подобного ему; он сотворен бесстрашным; на все высокое смотрит смело; он царь над всеми сынами гордости.

— Господи, это Твой зверь, — сказал капитан тихо. — Отдай его нам, не ради нашей славы, но ради славы имени Твоего. Или прими нас к Себе и прости нам наши грехи через Христа, Господа нашего. Отче наш… — на этот раз Констанс и Гус присоединились к молитве команды.

После слова «Аминь» все левиафаннеры осушили чашки — без традиционного «гамбэй».

— Ну что, малый, — сказал капитан, обращаясь к Дику. — Пока я не вернусь, ты хозяин на корабле. Проверь готовность на нижней палубе.

— Да, сэр, — Дик опустил на глаза визор, а к губам — микрофон. — Нижняя палуба, проверка готовности.

— Четвертый трюм готов, сэр, — отозвался голос одного из гемов — Констанс так и не научилась по голосам отличать троих из них, только Том говорил уже с какими-то старческими обертонами.

— Первая силовая установка готова, — вот это был уже он, Том.

— Вторая силовая установка готова, — Остин? Актеон?

Обычно силовыми установками корабля командовал Вальдер, но, поскольку он летел на охоту, то на скорую руку натаскали гемов. Капитан уверил Констанс, что ничего сложного здесь нет: ребята должны будут включить силовое поле по команде Дика и активировать «бутылку» в четвертом трюме.

Дик повернулся к капитану и поднял большой палец.

— Ну, мы идем. Действуй, малый, привыкай командовать на мостике. И не дуйся, в твоем возрасте меня только за пивом гоняли.

Он покинул рубку первым. Прощаться было не принято.

— Рикард, — сказал Майлз. — Пусть с тобой будет удача.

— Пусть с вами будет со всеми, она вам нужнее, — улыбнулся мальчик.

— Удача к нам уже пришла, — Джез хлопнул его по плечу. — Теперь все решит мастерство. Не огорчайся, малыш, в следующий раз обязательно возьмем и тебя.

Он склонился к самому лицу Дика и прошептал:

— По секрету: сегодня кэп идет на вельботе в последний раз. Все мы когда-нибудь выйдем в последний раз. Давай пять, — последние слова он произнес громко.

Дик протянул руку и Джез пожал ее, а потом вышел следом за капитаном и Майлзом.

— Двигатель не включай, — сказал Вальдер. — Не суйся туда, лежи в дрейфе. И еще… Я, в общем, вел себя как скотина и был неправ.

Дверь мостика закрылась за его широкой спиной, Дик вздохнул и развернулся к консоли управления.

— Когда они отчалят, Дик? — спросила Констанс.

— Минут через десять.

— Хотел бы я знать, чем вызвана эта странная флуктуация гравитационного поля вокруг него, — прищурился в экран Августин. — У меня есть две версии, и обе они требуют экспериментальной проверки — но это может выясниться в ходе охоты… — и Гус снова пустился в рассуждения, которых Констанс не могла понять.

На экране показались два вельбота — маленьких, почти ничтожных по сравнению с переливчатым «телом» левиафана. Какое-то время они шли параллельным курсом, потом развернулись — и начали облетать «звездного зверя» с двух сторон. Секунда, другая, третья — и вот они, похоже, потеряли друг друга из виду. Во всяком случае, Дик сказал в микрофон:

— Вижу вас, первый-второй.

— Дик, а я могу слышать переговоры? — тихо спросила она. Дик, не отрываясь от экрана, выдвинул ящичек под консолью, достал оттуда обруч, не глядя, протянул ей и задвинул ящичек обратно.

Констанс надела обруч, вложила в ухо «ракушку» и услышала переговоры вельботов.

— Первый, бери градусов десять в надир, начнем оттуда.

— Есть. Десять градусов в надир, выхожу в точку, жду сигнала.

Вельботы пропали из виду, скрытые перламутровой кисеей какого-то там поля, о котором она ничего не знала, лишь видела, что оно захватывающе красиво. Сполохи всех цветов радуги пробегали по поверхности этой сферы; незаметно для глаза изумрудный перетекал в карминный и в глубокий фиалковый.

— Вышел в точку, — сказал в наушнике голос Джезекии Болтона.

— Что они делают? — тихо спросила Констанс. Микрофон она не активировала, но голос понизила рефлекторно.

— Сейчас они пальнут по левиафану из импульсной пушки, гравизарядом, — объяснил Дик, отведя микрофон в сторону. — Он начнет дрейфовать в обратную сторону, потому что не любит гравитации. А мы активируем силовое поле и заэкранируем собственную силу тяжести — он будет нас видеть как туннель в пространстве и рванет сюда… И тогда мы включим силовую воронку…

— Вышел в точку, — отозвался Джезу Майлз.

— Простите, леди, — шепнул Дик и сказал в микрофон: — Борт готов.

— Пали! — скомандовал капитан Хару.

По «мантии» левиафана прошел огненный смерч, «антизверь» стал похож на маленькую злую звезду…

— Ошибка, — голос Майлза звучал так же спокойно и ровно, как если бы шеэд находился не за рулем вельбота, а в кают-компании «Паломника».

— Борт, силовые на полную! — крикнул капитан Хару.

— Силовые экраны на сорок процентов, — Дик переключил на консоли какие-то рычаги, и через миг на концах мачт запылали ощетинившиеся разрядами огоньки: «подкова» силовой установки заковала корабль в поле. — Что случилось, сэр?

— Я сказал на полную, Суна! — рыкнул капитан. — Черт бы тебя подрал — их двое!

— Симатта! — процедил сквозь зубы Дик, глядя, как огненная мантия левиафана истончается и вытягивается в «шлейф»…

…В два шлейфа.

«Мантия» распалась по причудливой линии — сцепившись «коронами», два левиафана сейчас походили на символ «инь-ян», вертящийся во всех трех плоскостях.

— О, Боже! — Гус попытался вскочить, но страховочные ремни не пустили. — Так вот почему поле было такой странной конфигурации! Их там было два — это феноменально! Они делятся — но в каких случаях? Когда давление нашего пространства превышает некий предел или… — Гус умолк как раз когда Констанс уже собралась было осадить его, и, открыв свой терминал, погрузился в какие-то вычисления.

— Силовые экраны на пятьдесят процентов! — скомандовал Дик. Теперь по линиям напряжения силового поля пробегали такие же сполохи, как до того — по мантии сдвоенного левиафана.

— Экраны на полную, Суна! Шкуру спущу!

— Хай, — коротко ответил Дик, переключившись на внешнюю связь, затем отдал команду по борту: — Силовые экраны на сто процентов! Запуск основного двигателя: всем пристегнуться или лечь на пол. Пошел отсчет. Десять. Девять. Восемь. Семь…

Левиафаны расцепились и, вытянувшись двумя диковинными веретенами, устремились друг от друга в разные стороны. Сквозь мерцание силового поля корабля Констанс разглядела один из вельботов, уходящий из-под шлейфа.

— Шесть… пять… четыре…

От левиафана отделилось нечто вроде перистого облака и скользнуло в направлении вельбота. На мгновение суденышко охватил ореол белого огня, Констанс вскрикнула, но Дик остался совершенно спокоен и завершил отсчет:

— Три. Два. Один!

Он повернул какой-то ключ и Констанс почувствовала, как ее вжимает в кресло. Две секунды — и в ее глазах потемнело, но слух ей пока не изменил: из наушника донеслось сначала голосом Майлза:

— Батареи сгорели, замена.

А потом голосом Вальдера:

— Дик, я тебя придушу! Выключи двигатель,…! — последнего слова Констанс толком не разобрала.

— Дик, что ты делаешь? — спросила Констанс. В глазах у нее прояснилось и теперь она видела оба вельбота, старающихся проложить путь к кораблю так, чтобы не оказаться между двумя шлейфами левиафанов, теперь переплетенными сложной спиралью, похожей на модель молекулы ДНК.

Еще один выброс — и снова вельбот превратился в белую шаровую молнию.

— Батареи сгорели, замена, — Джез произнес это почти так же спокойно как Майлз, и тут же его вельбот получил второй «плевок». — Ах ты сука. Замена.

Насколько могла понять Констанс, об охоте никто уже не думал — следовало спасаться бегством. Дик подтвердил:

— Миледи, если левиафан плюнет в вельбот Джеза, вельбот аннигилирует, и тогда погибнут все они. Я попробую пройти между шлейфами и прикрою их бортом корабля. Наши батареи больше, они выдержат не один плевок…

— Суна, немедленно назад! — поддержал Вальдера капитан. — Ты кем рискуешь, паршивец?

— Простите, сэр!

Новая белая вспышка показала, что теперь вельбот капитана беззащитен — треьео комплекта батарей на борту не было. Второй тоже принял на себя «плевок» и остался без силового щита.

— Молитесь, миледи, — прошептал Дик. — И вы, милорд. Я вас очень прошу…

— Малыш, не надо… — как-то беспомощно сказал капитан. — Миледи, остановите его! Нельзя рисковать всеми вами ради нас, нельзя!

Но он не видел того, что видела Констанс и того, что видел Дик: развернувшись внутри своих гаснущих шлейфов, левиафаны пошли в обратную сторону, удваивая за собой смертельную спираль. Они словно бы искали своих незадачливых противников.

— Если бы я не знал, что они ни в коей мере не разумны, я бы сказал, что они нападают! — воскликнул лорд Августин.

— Что будет, если у тебя получится? — спросила Констанс.

— Их раскидает силовым полем и вельботы смогут уйти. Они не преследуют.

— А если не получится?

— Мы все погибнем. Но это только если у нас откажут все батареи. Мы можем выдержать лобовое столкновение с левиафаном… ну, вроде бы должны… А с двумя — нет. Никто и никогда еще не видел, чтобы их было двое в одном месте…

«А может, видел — но уже не сможет рассказать».

— Продолжай, Дик. Считай, что это мой приказ.

— Да, миледи!

Констанс не могла поднять головы — ускорение корабля было не меньше пяти G, компенсаторы снижали его до полутора, надсадно надрываясь: оно возрастало слишком быстро. Но Дик был иного мнения.

— Медленно, — прошептал он. — Симатта ё! Медленно!


* * *


Нельзя было не гордиться таким тиийю — даже зная, что твоей заслуги мало, нельзя было не гордиться.

В отличие от капитана, он был спокоен за жизни туата и инемийин на «Паломнике». Правда, Дику потом будет очень и очень трудно, но сейчас смерть ему не грозила: в панцире силового поля «Паломник» был почти неуязвим для одного левиафана, а вдвоем они не атакуют.

За себя Майлз тоже был спокоен. В конце концов, Шааррим благ, а проклятый судьбой и народом Диорран умер, погрузившись в воды баптистерия. Майлз Кристи родился чистым.

Он успел пожалеть о том, что не обсудил как следует с ка’эддом Августином этого левиафана. Они расходились во взглядах на его природу: Майлз считал, что он нарождается из инобытия, которое А-Тиарна устроил для равновесия, а ка’эдд Августин полагал, что он не нарождается и не переходит в инобытие, но находится в коллапсе от того, что попал в дискретную зону. Если бы они еще дальше отпустили мысль и речь, открыли бы, возможно, что в своем устремлении от массы к пустоте левиафаны должны стремиться друг к другу, ибо что же такое они сами, как не антимасса? А если они стремятся друг к другу, то почему бы не в пределах этого скопления звезд?

Еще плохо было, что не удастся обсудить с Диком Сократа. Майлз понимал, что крайне плохо годился на то, чтобы учить кого-то жить среди людей… То, что он полагал величайшими грехами в своей жизни, в их истории было делом почти обыденным — и вместе с тем, именно от них пришла весть о воплощении А-Тиарны. Подлинно, А-Тиарна есть Любовь — не любя туата, их невозможно принимать. Но таких как Ри’шаард, Констанс ка’эддайн и ее сын, капитан Хару — любить было легко и расставаться с ними было жаль.

Еще семь секунд — и Дик расшвыряет антизверей силовым полем корабля. Но этих секунд нет. Майлз видел, как вельбот настигает язык черноты, вспыхивающий и меняющий цвета, извивающийся хаотично, подобно струйке дыма — спонтанный выброс антиматерии, который левиафанеры непочтительно называют “плевком”.

Майлз был очень хорошим драйвером, но вельбот, который весил больше восьми тонн, маневрировал не так легко, как йитанна, малый боевой катер шедайин.

— Господи, в руки Твои… — успел сказать капитан.


* * *


На этот раз корабль “ослеп и оглох”, — экран залило белым светом, а затем он погас, умерли все приборы, мигнул и исчез свет в кабине — Констанс осталась в полной темноте.

Дик издал короткий, полный муки вопль — наверное, так кричит человек, получивший удар ножом в сердце: вскрик — и тишина. Только щелчки каких-то тумблеров говорили, что юный пилот жив, в сознании и действует, не поддаваясь отчаянию. Потом раздалось тихое жужжание и писк включающихся систем, замигало и загорелось аварийное освещение, экраны ожили, но показывали все ту же белесую мглу. Ускорение не увеличилось — Дик снова отключил основной двигатель, теперь корабль шел на одной инерции. Где-то поблизости выла сирена, и над дверью отчаянно мигала сигнальная панель со знаком “Радиационная опасность”.

— Нижняя палуба, сколько батарей сгорело?

— Девятнадцать, сэр, — сказал гем.

— Шестнадцать, — доложил другой.

— Меняйте как можно быстрее, — скомандовал Дик. — Мастер Порше, вы там?

— Делаю что могу!

— Сейчас мы вырвемся из облака и начнем торможение, — сказал Дик. — Мне нужно, чтобы вы поменяли все батареи, заняли места и пристегнулись, потому что компенсаторы ненадежны.

— Дик, — вступил в диалог до сих пор молчавший Морита. — Насколько я понял, силовые экраны приняли на себя максимальную нагрузку. Это значит, произошла аннигиляция?

— Да, — ответил мальчик.

— Я иду на нижнюю палубу менять батареи, — сказал вавилонянин. — Там нужны все руки.

— Аригато, Морита-сан.

— Мы скоро покинем аннигиляционное облако?

— Минута или две, Морита-сан.

— Ты начинаешь торможение и ложишься в дрейф? — по голосу Мориты было слышно, что он быстро бежит вниз по лестнице.

— Да.

— Бесполезно. Живых не осталось.

— Я должен убедиться в этом, Морита-сан.

“Живых не осталось”. Констанс посмотрела на Дика, но тот не отрывал взгляда от экрана и от прибора, названия которому Констанс не знала — он ориентировал корабль относительно зенита, надира, “севера” и “юга” Галактики. Тогда Констанс посмотрела на Гуса и тот, сняв очки, кивнул, отвечая на ее немой вопрос: не осталось и не могло. Или все-таки кто-то мог уцелеть? Дик, судя по разговору с Моритой, на что-то рассчитывает…

Эмоции не успевали за сознанием. В уме Констанс уже промелькнуло все, чем грозил такой поворот событий: они затеряны в дальнем пространстве, на корабле, экипаж которого погиб, и единственный, кто уцелел — это младший матрос, мальчик пятнадцати лет. И всему виной — ее безрассудство, ее податливость эмоциям… Ну, и где же они теперь, эти эмоции? Она ничего не чувствует, просто ничего — даже беспокойства за свою, Джека и Бет судьбу…

Боже мой! Джек! Как он там, в койке, пристегнутый ремнями безопасности, как он перенес нарастающее ускорение и внезапное погружение в эту жуткую темноту?

Белая мгла поредела, “Паломник” вырвался из пылающего облака, а через несколько секунд Рэй доложил Дику, что все батареи сменены, и все на нижней палубе заняли места и закрепились.

— Торможу, — сказал Дик, и Констанс ощутила, как ее повело вперед. “Паломник” сбрасывал скорость. Когда прибор показал остановку, Дик отключил основной двигатель и включил маневровые. Констанс плавно вжало в боковушку кресла.

— Дик, — спросила она. — Когда можно будет встать?

— Скоро, миледи, — ответил юноша.

Корабль теперь был повернут “головой” к месту гибели экипажа. Там угасала небольшая звезда, по форме напоминающая волчок; свет отступал от ее краев к сердцевине, и края были теперь как разлохмаченная кромка штормовой тучи. Два левиафана, разбросанные в разные стороны, разбегались по “оси волчка” — один в ее зенит, другой — в ее надир.

Капитан Хару, Майлз, Аникст, Болтон — они не могли там уцелеть, поняла Констанс. Они превратились в свет, в плазму, в раскаленный летучий газ…

— Уже можно, — сказал Дик, когда ускорение пропало. Констанс расстегнула ремни и сняла обруч коммуникатора. Голова ее слегка кружилась, и потому она не спешила встать.

Дик вынул из креплений пилотского кресла наношлем и надел.

— Идите миледи, — сказал он. — Я должен задраить за вами люк. По инструкции, мостик должен быть задраен, когда там никого нет или есть только пилот в наношлеме.

— Идем, Стаси, — Гус помог ей подняться и выйти из рубки, хотя его самого слегка пошатывало. Дик закрыл двери.

— Гус, ты уверен? — спросила она, идя по коридору.

— На сто процентов. Мы уцелели потому, что сработали силовые экраны.

— Значит, если хотя бы один вельбот был защищен, он мог уцелеть?

— Теоретически — да… Если был защищен… Но… Пойми, как только один из вельботов аннигилировал, там как бы образовалась звезда. Несколько тонн вещества превратились в чистую энергию… Формулу учат в школе, можешь подсчитать сама. Батареи, даже если их успели поставить, сгорели снова, и… Думаю, второй вельбот должен был просто испариться. Если Господь не сотворил чуда.

Они спустились на жилую палубу и услышали плач Джека — его действительно напугали перегрузки и погасший свет. Констанс вошла в каюту и увидела мальчика на руках у Бет — девушка уже выбралась из койки и отстегнула брата. Теперь она держала малыша на руках, прижимая к себе.

— Мама! — Джек вырвался из рук сестры и кинулся к леди Констанс. Бет поднялась.

— Нас больше не будет кидать туда-сюда? — спросила она. — Охота закончилась?

— Да, — ответила Констанс.

— Они поймали кого-нибудь?

— Нет, — сказала Констанс, и в этот момент к ней подступила скорбь. — Они погибли, Бет.

— Что? — переспросила девочка.

— Они все погибли. Все, кто вышел на лов. Капитан Хару, Джезекия, Майлз, мастер Аникст…

— Как? — спросила Бет. Скорее ошеломленное междометие, чем вопрос, но Гус понял его буквально.

— Это какой-то странный феномен, над которым я еще должен много подумать, — сказал он. — Но в стасисе находилось не одно, а два блуждающих скопления антиматерии, и вельботы физически не могли заэкранироваться от атак спонтанными выбросами с двух сторон. Когда один из вельботов аннигилировал, произошел огромный выброс энергии — фактически мы оказались в эпицентре маленького Большого Взрыва. Второй вельбот тоже наверняка погиб в этом огне. Когда погас свет — это наши силовые экраны приняли на себя поток энергии, сопоставимый со взрывом сотни литиевых бомб.

— Мама, — ахнула Бет. — И что же с нами будет?

— Хороший вопрос, — раздался голос сзади. В каюту вошел Морита. — Что же с нами будет теперь, когда весь экипаж героически полег, а на борту есть только два человека, худо-бедно понимающие в астронавигации: мальчик, который слишком молод даже для звания цехового подмастерья, и ваш покорный слуга?

— А вы что-то понимаете в астронавигации? — спросил Гус.

— Представьте себе, да. Строго говоря, я пилот.

— Почему же вы молчали раньше?

— А что бы это мне дало? Я под профессиональным запретом в силу того, что некогда работал для Рива. Властям наплевать, что я ни разу не участвовал в военных действиях против Империи, ни в каком качестве. А место на борту мне было нужно. Маленький блеф, нужда в котором, с учетом обстоятельств, отпала.

Констанс ничего не сказала на это. Она взяла из шкафчика Писание и только тогда ответила Морите:

— Мы сейчас пойдем и помолимся о четырех душах, отошедших к Создателю. Вы можете присоединиться к нам или остаться где хотите. Бет, позови Рэя и семью Аквиласов.

— А кстати, где Дик? — спросил Моро. — Он тоже присоединится к вашей молитве — или занят более важными делами?

— Он в рубке.

Словно в ответ на ее слова загудел лифт.

— Уже нет, — заключил Моро.


* * *


Дик натянул сапоги и проверил герметичность стыка. Он не хотел жечь лишние батареи — тем более что не смог бы заменить их в одиночку, если что — и собирался включить силовой экран только в крайнем случае. Поэтому надевал скафандр.

— Я скоро вернусь, Динго, — сказал он. — Честное слово, вернусь.

Кос потерся о его ноги — точнее, о его бедра — и, привстав на задние лапы, просительно заглянул в глаза. А потом наершил шерсть, прижал уши и зарычал так, что Дик сразу понял, кто спускается по аварийной лестнице.

— Сидеть, Динго, — он взял зверя за ошейник, посадил задом на пол и, присев на колено, обхватил обоими руками за плечи. — Сидеть, хороший кос!

Морита открыл дверь и шагнул в палубный коридор. Дальше двери он пройти не решился — чтобы в случае чего быстро захлопнуть ее за собой. Но оперся на косяк с самым непринужденным видом и спросил:

— Что ты рассчитываешь там найти?

Дик не ответил.

— Трупы? — продолжал Моро. — Ты ведь наверняка сканировал пространство. Живых нет.

— Откуда вы знаете?

— Мне, видишь ли, приходилось. Я пилот. Умолчал об этом, когда нанимался.

— Это неважно, — сказал Дик. — Я не могу… — он замолчал, не в силах сформулировать, что же именно он не может. Это сделал за него Моро.

— Не можешь улететь отсюда, не сделав все, что в твоих силах? Воскресить их не в твоих силах, малыш. Даже собрать всю металлическую испарину, в которую превратился вельбот — не в твоих силах. А кстати, ты вообще можешь уйти отсюда? Проложить курс и пройти по нему до следующего сектора?

— Об этом я подумаю завтра, — сказал Дик.

— Господа доминаторы, Бет и гемы собрались в часовне для молитвы. Не желаешь ли присоединиться к ним?

— Передайте им — пусть молятся о том, чтобы я благополучно отыскал уцелевший вельбот.

— Ты сам знаешь, что уцелевших нет. Ты знаешь это лучше меня.

— Мастер Морита, я не могу взять Динго с собой — мне придется отпустить его. Если вы не уйдете сейчас, он может вам навредить.

Моро пожал плечами, вышел из коридора и закрыл за собой дверь. Дик отпустил коса, который все время разговора утробно рычал и топорщил шерсть. Динго немного успокоился.

— Рэй придет за тобой, — сказал ему Дик. — Отдыхай.

Он надел перчатки и плотно их пригнал, проверил стыки, надел шлем. Динго не последовал за ним к переходнику, где искусственная гравитация заканчивалась — он лег возле боксов со скафандрами и прикрыл глаза. Дик подпрыгнул к люку переходника, открыл его и втянул себя внутрь.

Он испытывал не столько скорбь — после той, первой и самой страшной потери сама способность скорбеть у него как будто притупилась — сколько горькую и глухую досаду. Он никогда прежде не сетовал на Бога за погибель своей семьи и родины — смерть невинных в ходе войны всегда и во все времена была делом обычным; тем паче смерть восставших, мучеников свободы. Но гибель экипажа «Паломника» была не мученичеством, а чем-то более страшным в глазах Дика — нелепостью; и, бросая свой вельбот вниз, в завихрения белого звездного тумана, он вопрошал небеса: почему? Как так могло случиться, что весь экипаж, и его самого, охватило это охотничье безумие? Да и не только экипаж — леди Констанс, такую рассудительную и умеренную! Никогда раньше капитан Хару не решился бы атаковать левиафана двумя вельботами с неполным экипажем на каждом — почему, почему, Господи, Ты позволил ему теперь лишиться прежней осторожности? Говорят, что кого Бог желает покарать — того лишает разума — но чем перед Богом провинились эти четверо?

Он не думал сейчас о себе и о той сумасшедшей ответственности, что свалилась на его плечи — он избегал ее подсознательно. Моро был прав: Дик, сканируя пространство в наношлеме, на одном пилотском чувстве, не уловил ничего, ни единого промелька движения, которое можно было бы хоть с натяжкой называть осмысленным. Затихала, дрожа, рябь в темном озере — то остывало облако новорожденной материи, образованной из аннигилировавшего вельбота. Где-то в отдалении угасал шорох драконьих кожистых животов по камням — левиафаны покидали сектор Паруса. И все, и ничего больше, если не считать собственного тихого дыхания — внутренних ритмов «Паломника».

Вельбот погрузился в белую кипень, прозвучал зуммер, сигналящий о повышенном уровне радиации — львиная доля энергии выбросилась в пространство излучением, но какие-то миллионные доли секунды в месте взрыва энергии были слишком много — и почти одновременно с аннигиляцией пошел новый синтез. Если бы на вельботах были полные команды, батареи заменили бы в считанные секунды, а от «плевков» отстреливались из нескольких силовых установок, и даже если бы аннигилировал один вельбот, второй уцелел бы, потому что вовремя сменил бы батареи… Дик попытался выцедить из себя досаду протяжным стоном — все равно его никто не слышал — но это было как выпить воды в жару: минута-другая — и язык снова сухой.

Он кинул взгляд на часы — с начала охоты не прошло и часа. Час назад его друзья жили.

В Синдэне Дик научился не оплакивать чужие смерти — ведь что есть смерть для христианина, как не рождение в новую и вечную жизнь? А кто же плачет в чужой день рождения? Он был согласен с Федоном: теряя друзей, мы оплакиваем собственное лишение — а не их гибель; признавать это — только честно. И сейчас Дик тосковал о несбывшемся: о примирении с Вальдером, о новых шутках и песнях Джеза, о разговорах и поединках с Майлзом, об уроках навигации у капитана Хару…

Он отправился в полет, не рассчитывая кого-то найти и спасти — да и кого можно было бы найти в этой каше? Ни один сигнал не пробился бы сквозь визги помех, которыми облако полнилось от края до края, ничего не дало бы сканирование ни в одном диапазоне — сенсоры сходили с ума… Он отправился только лишь бы что-то делать, Моро и тут был прав, и это добавляло досады. Мысли о собственной участи пришли к нему лишь тогда, когда он вывел вельбот из облака и положил на курс к «Паломнику» — увидев громаду корабля, висящую между звезд и протянувшую вперед силовые мачты — словно руки в тоске по ушедшим — он вдруг понял: теперь судьба корабля и всех, кто на нем — зависит от него, Дика Суны.

Он это понял и у него серьезно подвело живот.

— Господи, не оставляй меня, — прошептал он. — Пожалуйста! Я же один не справлюсь!

Глава 7

Капитан Суна

Дик обработал скафандр в шлюзе горячим паром под сильным давлением и поставил на обработку вельбот. Одежда его все еще лежала на полу, брошенная кучей, но Динго уже ушел — видно, за ним приходил Рэй.

Дик оделся и пошел к лифту — нужно было собрать всех, и… и что?

Он подумал и решил поступить немного иначе.

В капитанской каюте царил типичный холостяцкий беспорядок — капитан Хару следил за тем, чтобы все вещи были на своих местах, но не волновался из-за несвежих простыней или пятен на одежде. Раньше за этим следила мистресс Хару, потом Дик, поэтому он знал, где что лежит. Он пересек каюту, открыл дверцу шкафа, в заднюю стену которого был вделан сейф, открывающийся кодовым ключом корабля. Этот ключ капитан оставил Дику, улетая — для удобства он был сделан в форме перстня. Капитан носил его на среднем пальце, но Дик мог носить только на большом. Кроме того, сейф открылся бы не каждому — а только действительному члену экипажа. Когда юноша приложил ключ к замку, засветилась панель сканера — нужно было идентифицировать отпечаток ладони. Зеленоватый лучик пробежал по панели, согрев его руку — а потом дверь сейфа отъехала в сторону.

На верхней полке были сложены деньги — что-то около пяти тысяч имперских драхм — кассеты к оружию и патроны временной памяти для сантора. Нижнее отделение занимал легкий пехотный полудоспех — шлем, кираса, сочлененные щитки, прикрывающие бедра, наручи и ранцевый энергоблок. Рядом висело оружие — плазменный разрядник в кобуре и пулевик в простой кожаной петле, старинная и надежная револьверная машинка системы Эрнандеса, не сходящая с вооружения уже более ста лет. Дик взял ее, проверил, заряжена ли — барабанная кассета оказалась забита до отказа, и энергоблок в рукоятке тоже имел полный заряд, — и сунул сзади за пояс, выпустив куртку из штанов так, чтобы болталась свободно, прикрывая оружие. Потом юноша отыскал среди дисков памяти те, что капитан показывал ему когда-то, взял их и закрыл дверь, снова заперев замок.

Теперь не хотелось показываться лахудрой перед миледи. Дик заглянул в туалет и в душевую — умыться и заново перевязать волосы. На висках уже отросла густая щетинка — Дик взял немного геля и бритву, растер пену у висков и за ушами и тщательно выбрил эти места. Теперь можно было и показаться на люди.

Все ждали его в кают-компании. Под одной из стенок сидели четверо гемов, под другой — леди Констанс, лорд Гус, Джек, Динго и Рэй. Железная рука боевого морлока сжимала ошейник коса. Морита занимал угол под дверью, в отдалении и от тех, и от других, на максимальном от Динго расстоянии.

Дику ничего не осталось, как занять другой свободный угол, между гемами и семьей доминатрикс.

— Ну, наконец-то, — сказала Бет. — Мы уже заждались тебя все.

Джек плакал.

— Дик! — крикнул он, вырвался из рук матери и, пробежав через всю кают-компанию, сел перед юношей, заглядывая ему в глаза. — А Бет сказала, что капитан больше не придет, потому что умер. А мама сказала — это значит, что Бог забрал его на небо. Зачем Бог так сделал?

— Я не знаю, Джеки-тян, — Дик взял малыша за плечо. — Наверное, ему нужны там хорошие капитаны.

— А мама сказала, капитан теперь у нас ты.

Дик сглотнул. Живот не отпускало.

— В общем, здесь у меня завещание мастера Хару, — юноша вставил патрон в терминал.

Проектор в потолке мигнул и направил в центр комнаты сноп расходящихся лучей. Посередине его сидел в кресле капитан Хару, одетый в белое траурное кимоно.

— Сегодня 27 июля 2571 года по стандартному земному времени, — сказал он. — Я, Эдвард Донован Хару, диктую завещание на случай моей смерти. Этим завещанием отменяется действие всех прошлых завещаний. Я в здравом уме и твердой памяти, не нахожусь ни под чьим давлением и не подвергался действию наркотика. По имперским законам я — единственный собственник половинной доли корабля «Паломник», левиафаннера класса «шхуна-бриг». Детей и жены у меня нет. Второй половиной корабля владеет доминион Мак-Интайров.

Он откашлялся, и Бет не выдержала, всхлипнула.

— Свою долю в «Паломнике» и годовой добыче, все деньги, что лежат на моем счету в Имперском банке Эрин, я завещаю младшему матросу «Паломника» Ричарду Суне. Он является моим преемником во всех деловых и имущественных вопросах, касающихся судна.

Дик от удивления громко сказал «Оро!» Чего угодно он ждал — но не этого.

— Вот так, пацан, — изображение капитана улыбнулось, и Дик как тошнота усилилась. — Попробуй только теперь слинять в монастырь. От тебя будут зависеть люди. Так, что еще… Если на момент моей смерти Суна еще не будет совершеннолетним, я назначаю его опекуном Майлза Кристи, своего старшего помощника и пилота. А если Кристи будет мертв — то леди Констанс Риос-и-Риордан Мак-Интайр Ван-Вальден. Если же мой наследник погибнет вместе со мной — то корабль переходит в собственность доминиона, а деньги пусть отдадут в сиротский дом михаилитов на Мауи. Вот мои свидетели: старший клерк адвокатской конторы «Роббинс и Роббинс» мастер Комо Роббинс и станционный работник мастер Люций Декадо. Продиктовано в станционном офисе конторы «Роббинс и Роббинс».

Оба свидетеля появились в кадре и заверили действительность документа, положив руки на дорогой печатный экземпляр Евангелия. Мастер Комо Роббинс был явным сантакларцем — подвижным, улыбчивым и коричневым, как башмак. Мастер Декадо походил на станционника-докера, и чувствовал себя как-то скованно.

— Ну что ж, — когда запись закончилась, Морита первым нарушил молчание. — Согласно цеховому уставу, Дик, ты капитан — как единственный оставшийся в живых действительный член команды. А по этому завещанию — ты еще и шкипер. Ты должен решать судьбу корабля и всех, кто на нем находится — а нам остается только смиренно ждать твоего решения.

Дик посмотрел на него попристальнее — он что, смеется? Нет, вавилонянин, кажется, был вполне серьезен.

— Я уже подумал об этом, — сказал юноша. — Нужно довести корабль до ближайшего имперского порта. До Санта-Клары еще шесть скачков, до Парадизо — четыре, так что я поведу «Паломника» туда. Там вы, миледи, сядете на имперское пассажирское судно, а я попытаюсь продать левиафана.

— Ты инициирован до Парадизо? — спросил бортмех.

— Нет, мастер Морита. И до Санта-Клара тоже. Мне и так и так придется идти вслепую. Так лучше мы совершим четыре скачка, чем семь.

— Дик, — сказала миледи. — Я мало понимаю в пространственной навигации… но, если так — не попробовать ли нам вернуться на Мауи? Я торопилась. Не желая ждать регулярного имперского судна три месяца, но, раз уж так случилось, то…

— Я хотел бы этого больше всего на свете, миледи, но это слишком большой риск, — сказал юноша. — Я не проведу корабль через Пыльный Мешок. Я не такой хороший драйвер.

— А капитан Террао сказал, что ты очень хороший драйвер, — возразила Бет.

— В Пыльном Мешке мало быть хорошим драйвером, — подал голос Морита. — Позвольте мне объяснить вам, сударыня. Пыльный Мешок — газопылевое скопление, битком набитое астероидами, которые носятся между четырьмя звездами по весьма причудливым траекториям. Там нельзя просто лечь на курс и свистеть через пространство на основном двигателе под десятью G. Там нужно, непрерывно неся вахту и сканируя пространство. Но и это еще не все: вы видели, как погиб «Вальдек»? Готов биться об заклад, это случилось в момент выхода из дискретной зоны: корабль управляем с трудом, потому что несется на огромной скорости; только очень классный драйвер способен справиться с управлением. А пилот в момент выхода из дискрета — никакой драйвер. Я хорошо понимаю Дика: ему некого назначить субнавигатором. Правда… при прыжке к Пыльному Мешку эту работу мог бы сделать он — при условии, что кто-то другой выполнит обязанности пилота…

— Не нужно недомолвок, мастер Морита, — сказала леди Констанс. — Этот «кто-то другой» — не кто иной как вы.

— Да, — согласился вавилонянин. — И это разумное решение. Дик, может, ты объяснишь доминатрикс, в чем заключается опасность прыжков вслепую?

— Мы можем прыгнуть не туда, — признал Дик. — Миледи, вы должны знать это. Я собирался вам сказать…

— Но, насколько я понимаю, мастер Морита тоже не инициирован до Мауи, — вступил в разговор лорд Августин. — Так что этот риск никуда не девается.

— Он существенно снижается, — парировал вавилонянин. — Дик, сколько на твоем счету самостоятельных прыжков? Я уж молчу — вслепую, по приборам…

— Ни одного, — сказал юноша. — На вашем, наверное, гораздо больше. Но я все равно не пущу вас в рубку, мастер Морита. Я с вами не лягу.

— Почему? — спросил вавилонянин. Дик несколько мгновений колебался, потом ответил:

— Я не доверяю вам.

— Почему? — приподнял брови вавилонянин.

— Потому что вы пытались пользоваться мной, — объяснил юноша.

— Поверь, я горько сожалею об этом.

— Наверное, мастер Морита. Но от этого ничего не меняется. Я не могу доверить вам управление кораблем.

Моро хохотнул, потом посерьезнел и сказал:

— Сударыня, наверное, Дик и вы все, потрясены тем, что случилось. Я сам еще слегка не в себе. Но подумайте, рассудите трезво: вы готовы взвалить на пятнадцатилетнего мальчика ответственность, которую обычно делят между собой несколько взрослых мужчин. И если что-то пойдет не так — кого вы будете винить во всем этом?

— Собственную глупость, — сказала леди Констанс. — Кроме того, я не могу приказывать Дику. Он здесь капитан.

— Согласно этому завещанию, вы — его опекунша и владелица половины стоимости судна. Подумайте, что вы взваливаете на мальчика и что вы ему вверяете.

— Я прекрасно понимаю, о чем вы говорите, мастер Морита, — сказала леди Констанс. — Более того, часть меня жаждет согласиться с вами и назначить пилотом человека взрослого и опытного. Но другая часть не соглашается с ней. И дело даже не в том, что вы показались мне нехорошим человеком — в конце концов, когда я ем хлеб, я не думаю, какой нрав был у пекаря. Но та, другая часть меня велит не доверять вам. Это может казаться безумием, но я признаю Дика настоящим капитаном «Паломника» и доверяю ему полностью.

— Пятнадцатилетний капитан!

Леди Констанс пожала плечами.

— Генрих Пятый в этом возрасте командовал войсками своего отца в Уэльсе.

— Позвольте мне внести свою лепту, — лорд Августин поднял ладонь, как на ученом диспуте, прося слова. — Мне все это время не давали покоя последние фразы, которыми вы обменялись с Майлзом. Вы назвали его животным из рода мелких грызунов, идра’аном. А потом сказали, что Вавилон уничтожит его мир. А он ответил, что победил вас… побеждает… Это такое странное время в языке шедайин, этернум, «вечное» время. То есть. Он имел в виду, конечно, экзистенциальную, эсхатологическую победу… Но вы — вполне земную.

— Помилуйте, да я сказал это в запале. Шеэд нанес мне самое сильное оскорбление, которое возможно нанести в его культуре — коснулся рукой моего лица. Хуже может быть только пощечина — она означала бы вызов на смертельный поединок. Да, я обругал его в ответ. Но неужели это достаточный повод, чтобы снова делать из меня изгоя.

— О-ямэтэ кудасай![30] — прервал его Дик, нарочно на нихонском, потому что когда он говорил на родном языке, у него почти не срывался голос, а ему не хотелось бы сейчас позорно пискнуть вместо того, чтобы грозно крикнуть. — На моем корабле не будет изгоев. Мы выберемся только если будем работать все вместе, каждый не только за себя, но и за всех остальных. У нас не будет вавилонян или гемов или имперцев, мы — одна команда! Понятно?

— Хорошо, капитан, — вавилонянин ответил «армейским» поклоном, с ударом кулаков в пол. — Я слушаюсь ваших приказаний.

— Четыре дня или пять мы проведем здесь, — сказал Дик, стараясь не замечать иронии Мориты. — Будем продолжать дрейф, и обучаться тому, что мы должны делать. Мне понадобится субнавигатор и двое вахтенных, которые будут сменяться в рубке во время движения корабля. У субнавигатора должна быть хорошая реакция и это… холоднокровность… Мастер Порше, я хочу, чтобы это были вы.

Рэй поклонился и стукнул кулаками в пол.

— Еще мне будет нужен стармех. Тома-кун, Вальдер ведь научил вас кое-чему…

— Прошу прощения, но это механическая работа, двигателя рутинное обслуживание, — старший гем поклонился так же, как и Рэй, но гораздо менее воинственно. — Боюсь, не сможем двигатель починить, если что-то случится. Извините.

— Никто из нас не сможет, — вздохнул Дик. — Я научу вас всему, что знаю сам — хотя я умею только запускать его и останавливать, а еще следить за состоянием силовых полей в рабочей камере. Но больше ничего и не нужно, если двигатель исправен. Да, еще тестировать его — но это делает сантор, тут ничего сложного нет. Главное — чтобы им постоянно кто-то занимался, вакатта, Тома-кун?

— Хай, — отозвался гем.

— Хорошо. Остина я назначаю вашим помощником и сменщиком.

Второй гем тоже поклонился.

— Актеон и Батлер будут свободным персоналом, — продолжал юноша. — Сначала они обучатся нести вахту у двигателей, потом — в рубке. В рубке мы будем сменяться все по очереди, но если создается хоть что-то похожее на нештатную ситуацию — вы тут же вызываете меня. Я все время буду иметь терминал. Теперь: мне понадобится второй пилот, на всякий случай. — Дик посмотрел на Мориту, потом перевел глаза на Бет.

— Ты правду говорила, что ты — пилот?

— Да, — ответила за нее леди Констанс. — Бет проходила тесты. Но разве она сможет вести корабль?

— Два пилота нужны для того, чтобы один вывел корабль из дискретной зоны, если с другим что-то случится, — сказал Дик.

— А что может случиться? — в голосе Бет слышался неподдельный интерес.

— Инсульт, — ответил за Дика Морита. — Профессиональное заболевание пилотов. Или так называемая «прыжковая смерть», мгновенная гибель всех нервных клеток по неизвестным причинам.

— Но ведь нас защищают силовые поля корабля, — непонимающе посмотрела на него Бет.

— Пилот действует вне этих силовых полей. Или, если хотите: этими полями защищено его тело, но что-то происходит с его сознанием — и все нервы гибнут. Метафизика всего этого меня мало интересовала, если честно. Ну что, фрей Элисабет, вы готовы так рискнуть?

— Да, — ответила Бет, подарив ему взгляд, способный воспламенить небольшую кучку сырых опилок.

— А вы, миледи — рискнете дочерью?

— Мастер Морита, не давите на нас, — сказал Дик. — Бет может еще и не справиться. Если вы пилот, то вы знаете, почему. И тогда я никуда не денусь, приду к вам за помощью. А главное, я хочу снова поручить вам системы жизнеобеспечения — потому что иначе придется опять тратить время на чье-то обучение, а времени у нас мало. А вы справляетесь лучше всех. Вернитесь к своей работе. Я освобождаю вас от обязанностей по кухне, готовить по-прежнему будет Бет, но бортмеханик нам нужен. Мне очень жаль, что я не смогу доставить вас на Санта-Клара, ведь вы подряжались работать за проезд, но я дам вам денег, и вы сможете купить себе место на корабле в Парадизо.

— Благодарю, — Морита отвесил формальный поклон. — Мне крайне лестно, что вы так высоко цените мои скромные способности… капитан. Мне крайне приятно слышать, что к моей помощи прибегнут, если все остальные опростоволосятся. Это высокая честь — быть последней из затычек в вашей дырявой бочке. Я буду выполнять свою работу так же, как и прежде, и приму положенную мне плату, — которая составит восемьсот имперских драхм, — но знайте, мастер Суна — мои услуги как пилота обойдутся вам гораздо дороже, если фрей о’Либерти покажет себя негодной к работе.

— Я благодарен вам за помощь, мастер Морита, — юноша поклонился бортмеху. — Теперь я хочу уладить еще один вопрос. Мастер Порше… Я уже сказал, что на корабле не будет изгоев — это значит, что все имеют право свободного перемещения по кораблю… Короче, мастер Порше, следите за Динго. Если он повторит свое нападение на мастера Мориту, я вынужден буду его застрелить. Сумимасэн.

Рэй вскинул голову, словно хотел что-то сказать, ноздри его раздувались, но Дик смотрел на него решительно и вместе с тем как-то кротко. И вместо гневного возражения Рэй сказал только:

— Хорошо, сэнтио-сама[31].


* * *


Следующие четыре дня прошли в таком напряжении, что Дик спал только четыре часа в сутки, и те урывал от случая к случаю. Он старался успеть везде и ничего не оставить незавершенным к тому моменту, когда корабль ляжет на обратный курс и запустит основной двигатель. Он находился вместе с Томом и Батлером в аппаратной двигательного отсека и вместе с Рэем — в рубке во время тренировочного полета, он тестировал системы, чтобы проверить результаты тестирования, проделанного гемами, он проводил своего рода «боевые учения» и в остальное время пытался узнать как можно больше о навигации. Кончилось тем, что он заснул в кресле во время «маневра», который Рэй проделывал на вспомогательном пульте.

Видимо, Рэй рассказал об этом леди Констанс, потому что на третий день после ужина она пришла в капитанскую каюту, где Дик при помощи терминала пересчитывал курс предстоящего маневра.

— Я не помешаю? — спросила она.

— Нет, миледи, что вы, — ответил юноша.

— Я хотела спросить: Рэй и семья Аквиласов — они делают успехи?

— Да, миледи. И почему принято считать гемов недоумками? Они быстро соображают и запоминают все последовательности операций с первого раза. Мне другой раз перед ними даже стыдно, потому что я с первого раза только самые простые последовательности запоминаю. Только им не хватает этого… Как сказать по-гэльски — когда человек сам за себя решает и сам делает? Initiativa на астролате.

— Точно так же: инициатива, — улыбнулась леди Констанс.

— Вот, ее не хватает. Но им и не особенно надо — я боялся за Рэя, субнавигатор должен это уметь. Но у Рэя есть инициатива. Он сказал, что десантных морлоков делали как раз такими, чтобы они могли действовать более независимо, чем пехота. У него здорово получается, но он другой раз, когда нервничает, слишком большую силу на штурвал выдает. Сначала чуть консоль не своротил. Но теперь совсем хорошо. Он уже готов к прыжку.

— А Бет? — спросила леди Констанс. Она уже знала в общих чертах о первых опытах дочери с наношлемом — от самой же Бет. Но хотелось услышать еще и оценку Дика.

— С ней тоже все хорошо. Она талантливая, миледи. Может, даже талантливее меня. У нее еще плохо получается… я не знаю, как это вам объяснить… Молчать. Нужно молчать про себя, только тогда начинаешь видеть. Я долго учился. Она начинает петь без слов, а потом умолкает. Это много у нее занимает времени, но зато она быстро учится.

— Я рада это слышать, Дик. Но если они со всем так хорошо управляются — почему бы тебе не положиться на них и не отдыхать побольше?

Дик опустил голову. Он не знал, что ответить на это. Да и не отдыхать мне нужно, подумал он, а больше заниматься навигацией.

— Дик, когда лорд Дилан ушел на войну, я почувствовала огромную ответственность, свалившуюся на меня. Мне было двадцать, я была честолюбива и рассчитывала еще на пятнадцать-двадцать беззаботных лет, которые я проведу при дворе, окруженная поклонниками, или в замке, окруженная книгами. А мне пришлось решать ежедневно десятки вопросов, которых я раньше касалась только вскользь. Овладевать экономикой, разбираться в политических интригах, в охоте на левиафанов и кораблестроительстве, в военном деле… Поначалу я тоже все пыталась делать сама, никуда не успевала, страшно уставала и проклинала свою жизнь. Потом я научилась перекладывать часть дел на надежных людей. Научилась находить тех, кто достоин доверия — и доверять. Поверь, так лучше. Во-первых, все проконтролировать невозможно. Ты ешь на ходу и спишь когда придется — так к концу рейса ты наживешь язву и будешь падать в обмороки от усталости — разве таким должен быть капитан? И ещё — подчиненных обижает тотальный контроль. Там, где царит подозрение, нет места плодотворному сотрудничеству.

— Спасибо, миледи, я понял. У Джека не начался новый приступ?

— По всем признакам, должен скоро начаться. Ох, Рики, мне бы так хотелось помочь тебе. И Гус тоже немного обижается оттого, что ты оставил его в стороне.

— Передайте лорду Гусу, что мне еще может понадобиться его помощь. В этих навигационных счислениях мне так просто не разобраться. До прыжка я еще могу просто повторить наш прошлый курс, а там я ведь должен буду проложить его самостоятельно…

— Скажи, ты не боишься патрулей Брюса?

— Думаю, они уже переменили сектор патрулирования. Надеюсь на это. Мы ведь не будем пересекать сектор Кентавра из конца в конец — два дня, и нам надо будет прыгать в сектор… — он опустил на глаза визор — видимо, с картой. — Сектор Ласточки.

— Хорошо, Дик. Я во всем буду полагаться на тебя.

«Ох, миледи, лучше не надо», — подумал юноша.

Леди Констанс ободряюще коснулась его плеча и вышла, оставив Дика наедине с картами.

Вся сложность ориентации при прыжках вслепую заключается в том, что дискретные зоны соединяют сектора пространства нелинейно. Между двумя ближайшими населенными звездными системами можно, конечно, проложить курс для полета в субсвете или пройти по гравитационным туннелям — «нитмеаннар», как говорят шедайин, но этот путь займет годы и годы. А вот путь в дискрете занимает часы и сутки субъективного времени пилота и минуты — объективного, но дискрет соединяет сектора пространства не напрямую. Так, ближайшая к Старой Земле система в дискрете — Дельта Ворона, до которой в субсвете пилить и пилить. А между ближайшей в субсвете звездой, Проксима Кентавра, и Старой Землей, вовсе нет дискретной зоны — четыре года в нитмеаннаре, и никак иначе. Впочем, шедайин там уже побывали и сказали, что там нечего ловить. Поначалу, во времена Святого Брайана, земляне прыгали в дискрет наобум лазаря, и не знали другого пути ориентироваться там, кроме как инициировать новых пилотов. Но опыт рос, данные накапливались — и следующие поколения пилотов прыгали уже не наугад: теперь было известно, как входить в дискретную зону, чтобы вынырнуть там, где ты хочешь. Пилот высокого класса мог прыгнуть в неизвестный для себя сектор пространства, если имел конфигурационную карту, оставленную предыдущим пилотом, и попасть куда нужно без инициации.

Но и это было еще не все. Окончив прыжок, следовало узнать, правильно ли ты попал. Далекие радиогалактики задавали только направление, как магнитные полюса планет задают направление на ось ее вращения. В старые времена, чтобы сориентироваться по широте и долготе, моряки пользовались секстантами и астролябиями — широту узнавали по высоте каких-то звезд над горизонтом, а долготу — по времени их восхода, что ли. Дик не помнил точно. Теперь же определяли сектор пространства тоже по звездам, но немного иначе. В каждом секторе была своя конфигурация звезд, определенной светимости и цвета. Конечно, не в силах человеческих запомнить все конфигурации, поэтому каждую новую конфигурацию свежеоткрытого сектора помещали в сантор корабля. Конфигурационные карты, «конхидзу»[32] некоторых секторов — тех, где помещались имперские флотские базы, к примеру, — считались даже военной тайной: чтобы никто, случайно выскочив в запретном секторе (а такое бывало), не мог понять, куда именно попал.

Дик знал, что ходы, которыми пронизана его хрустальная пещера, ведут в самых разных направлениях, и если он хочет попасть туда, куда нужно, то он должен ориентироваться по тому, что находится за пределами пещеры: по мерцающим разноцветным огням, проглядывающим сквозь хрустальные стены. Но эти огни нужно было отождествить с ориентирами, по которым субнавигаторы направляли корабли в пространстве — пульсарам и квазарам. Дик никогда раньше так не делал, никогда еще не прыгал вслепую — всегда висел на крепких плечах Майлза, как опоссум-детеныш на матери. Майлз осуществлял прорыв, а он, Дик, просто запоминал дорогу.

Таким образом, задача перемещения Паломника из сектора Кентавра в сектор Ласточки для Дика решалась так: намертво запомнить расположение корабля относительно трех основных ориентиров (обычно для пилотов это были ядро «нашей» Галактики, объект Лебедь А и пульсар в Крабовидной Туманности — они задавали направление на «условный зенит» и «условный восток»). Затем посмотреть по карте, как те же три ориентира будут расположены в точке выхода корабля. Если бы имело смысл объяснять что-то словами, Дик объяснил бы это так: «держаться все время так, чтобы белый свет был слева, и двигаться вверх до тех пор, пока не окажешься между белым светом и фиолетовым сверху, а зеленый будет справа и чуть впереди тебя». А потом, снова погрузив корабль в темное озеро пространства, следовало по конхидзу проверить — там ли ты выскочил. Потому что если не там — надо возвращаться по своим следам и начинать все сначала, парень. Для космопроходца — позор, хоть и не смертельно. Но это еще не все: чтобы попасть куда надо, следовало правильно рассчитать точку входа. Так что фраза «я во всем буду полагаться на тебя», сказанная леди Констанс, скорее напрягла Дика, чем ободрила его. Было бы гораздо проще жить, если бы от него зависел кто-то… не такой важный… и не такой хороший…


* * *


Сказать, что Бет было страшно — означало ничего не сказать. Ее наполняли ужасом эти зависания в слепой пустоте, которая через какое-то время наполнялась далекими звуками. Поначалу эти звуки казались какофонией, но со второго раза она стала различать ритмы и тона. Она сумела настроиться на те из них, которые Дик считал главными ориентирами, но это требовало предельного сосредоточения. О, черт — она еще мечтала петь в императорской опере! А ведь одно из главных качеств певца — способность вести свою партию в соответствии с партией оркестра, но не подчиняясь ей. Это просто очень сложная музыка, вроде этно-трэша, как «Рука Нуаду». Помнишь: партия Морриган, она поется на одиннадцать восьмых, свихнуться можно, а барабаны в это время бьют одну вторую. Так и здесь: слушай все ритмы, но следуй только тому, что будет петь Дик, в унисон ему. Это уже не тренировка.

Она вдохнула поглубже и вошла в рубку. Корабль шел на основном двигателе уже одиннадцать часов и всего двадцать минут оставалось до вхождения в дискретное пространство.

Рэй сидел за пультом субнавигатора, обе руки — на штурвальной колонке. Дик — в кресле пилота, уже в шлеме. Он кивнул Бет и слегка улыбнулся ей. Она тоже постаралась улыбнуться, села в кресло спиной к нему и взяла в руки шлем.

Бет предпочитала, надевая его, не помнить о том, что тоненькие, тоньше паутинки, нити проникают сквозь ее кожу и кости прямо в мозги. Как странно: одно и то же орудие, одна и та же технология может и подарить человеку величайшую свободу — свободу пилота в межпространстве — и величайшее рабство. Наношлемами пользовались, чтобы калечить сознание гемов, внушать им, что у них нет иной воли, кроме воли хозяина. А фем-клонов, предназначенных на заклание, при помощи наношлема вовсе лишали возможности обрести сознание. Все-таки эти вавилонские людоеды имели какие-то чувства: они не могли так спокойно прикончить существо, наделенное разумом и речью. Если бы Бет не отбили младенцем, ее бы тоже искалечили наношлемом — может, поэтому ее ужас перед пилотским приспособлением так велик.

Она сжала зубы и надела шлем на голову. Дик, видимо, что-то почувствовал: перегнулся с кресла и протянул ей руку.

— Это всегда страшно, — сказал он. — Я сам боюсь.

Бет пожала его ладонь — необычайно крепкую для мальчика его возраста. Она вспомнила, как в первый раз прикоснулась к нему, рука к руке: «Они разного цвета, ты не находишь?». А потом она сказала ему, что он похож на неумело нарисованную девушку. Но даже если его одеть в женское платье, запястья выдадут — костистые, широкие, почти мужские.

Бет поняла, что прямо сейчас, не откладывая на потом, должна сказать ему кое-что. Сейчас — потому что они вот-вот станут ближе, чем… ну да, чем любовники.

— Дик… — Рэй был здесь, но тут уж ничего не поделаешь, выставлять его никак нельзя, придется при нем. — Ты… извини меня за то. Я после этого не просила прощения, но я была такой гадиной…

— Да нет, ничего страшного, — она разжала пальцы, но Дик продолжал держать ее руку. — Я сначала здорово злился, но теперь понял: на тебя нельзя сердиться за это. Ты… игрочка? Игрунья? Как называется тот, кто представляет в видео?

— Актриса, — сказала Бет. — Точно угадал: я актриса. Заешь, я иногда сама себе не могу сказать, играю я или нет. Я не всегда понимаю, правда ли то, что я говорю.

— Сейчас будет одна только правда, — Дик чуть крепче сжал ее запястье. — В межпространстве у тебя не получится играть, не бойся. Знаешь, мы с Майлзом и капитаном всегда молились перед прыжком, — Дик отпустил руку. — Мастер Порше, когда мы войдем в межпространство, приборы ослепнут. Вы не бойтесь.

— Вы мне это уже говорили, сэнтио-сама.

Бет откинулась на кресло и начала вслед за Диком читать — Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum[33]… На словах in muliheribus[34] ей отказало зрение, а на словах Mater Dei — слух. Окончив молитву, она уже не чувствовала своего тела — и, чтобы справиться с нарастающей паникой, продолжала внутренне петь те же слова на мотив Кончини, а потом — просто мотив — без слов. Переборов страх, она позволила мелодии угаснуть — и через какое-то время услышала все то же, что и прежде. У каждой звезды, у каждой далекой галактики, пульсара или квазара — был свой ритм, свой тон. Белые гиганты звучали ясно, чисто, как кларнеты, белые карлики пронзительно частили, как скрипки у Вивальди, пульсары стучали, как барабаны, а квазары завывали каждый по-своему, как расстроенные мультивоксы. Но теперь мощнее всего звучала партия корабля — в ней была прозрачная чистота челесты и сила хорошо развитого, тренированного альта. Бет на миг растерялась — во время предыдущих тренировочных погружений, вслушиваний в космос, они лежали в дрейфе, и Бет ни разу не слышала ни «Паломника», ни Дика — она ощущала присутствие юноши скорее как зону молчания чем как отдельный голос. Это было похоже на старый анекдот про большой бас-барабан: дирижер все время требовал от него сыграть свою партию тихо — в конце концов, барабанщик сказал соседу, что на этот раз вовсе не будет играть — что дирижер на это скажет? Дирижер сказал: «Очень хорошо, только попробуйте еще тише». Так вот, прошлый раз Дик как бы «играл еще тише», а вот теперь он развернул свою партию, и вел ее безукоризненно. Это была странная, прихотливая мелодия, чем-то напоминающая «Улетай на крыльях ветра» из оперы «Принц Айгор». Бет уловила три главных компонента этой мелодии: ритм задавала высокая нота, бьющаяся монотонно и часто, как сердце птицы; тональность диктовало что-то вроде виолончели, оно было совсем близко и постоянно перекатывало пять басовых нот, как в глупой детской шарманке, и контрапунктом было что-то вроде присвиста пикколо.

Пока Бет не различила этого, она просто следовала Дику, чистому и сильному альту «Паломника». А потом ее уверенность окрепла — она смогла бы сыграть свою партию в этом адском оркестре, она уже не боялась. Альт и сопрано сливались в одном музыкальном рисунке — так, словно бы художник взял в руку одновременно красный и синий карандаши и начал рисовать, не отрывая руки от бумаги, причудливый узор.

«Пикколо» словно бы нарастало, его посвисты пришли в соответствие с мелодией «виолончели», и усиливались. Крещендо. Бет чувствовала вызов, необходимость устоять перед этой силой, не дать ей подавить мелодию «Паломника»… Как вдруг в музыку включился кто-то еще. Бет сразу отличила его бархатный баритон от массы звуков и созвучий: как и их мелодия, эта музыка была сознательной, живой. Третий человек, пилот, находился рядом с ними в межпространстве — и пока еще не настаивал на своей музыке, но ненадолго. Он словно ходил и присматривался — а потом напал. Баритон на миг заглушил альт, сбил его с ритма, словно хотел навязать дуэт, но Бет удержала мелодию, полностью сосредоточившись в ней. Она не позволяла страху овладеть собой — просто вошла в музыку и держала ее, доводя до совсем близкого логического конца.

А борьба альта и баритона продолжалась на ее фоне, и какое-то время казалось, что баритон одолевает, а альт звучит все тише, глуше… но тут что-то случилось. Баритон отступил, и альт снова вошел в ее песню, чтобы еще через два такта поставить точку.

Обессиленная, Бет упала в тишину.

Когда она открыла глаза и позвала: «Дик!» — ей никто не ответил. Она позвала снова.

— Он вроде как еще не проснулся, фрей, — отозвался морлок, сгорбившийся над консолью, — дайте ему немного времени.

Бет не могла так поступить. Сама она была еле жива, по лицу градом катился пот, и ее слегка тошнило — но она помнила схватку двух голосов в темноте и чувствовала, что Дик, а может, и все они, — в большой опасности. Девушка повернула голову — и в губы ей ткнулась трубка из пакета с энерджистом. Бет ухватила ее губами, как младенец хватает материнскую грудь, единственный источник пищи, тепла и жизни. Терпкий, кисловатый вкус энерджиста придал ей силы. Она отстегнулась от кресла, выбралась из шлема и, держась за кресло руками, перебралась к Дику.

— Фрей Элисабет! — воскликнул предостерегающе Рэй.

— На нас напали, — сказала Бет. — Дику плохо.

Ему и в самом деле было плохо. В лице — ни кровинки, даже губы посерели, дыхание редкое и какое-то судорожное, глаза закрыты и неподвижны под веками.

— Что с ним? — спросил морлок.

— Он никак не приходит в себя, — Бет сняла с Дика шлем, запоздало спохватилась что он может быть не отключен — и сердце ушло в пятки, хотя она не представляла, чем это может грозить — но, посмотрев, увидела, что все-таки отключен и вспомнила, что он отключается сам собой, если биоритмы мозга показывают что-то не то.

Лицо Суны было холодным. Бет сначала с силой потерла его щеки, потом дважды хлестнула по ним ладонью — никакой реакции. Она набрала полный рот энерджиста из трубки Дика и прыснула ему в лицо. Ничего: все равно что брызнуть в лицо мраморной статуе. Бет запаниковала.

— Кусо! — Рэй явно выругался. — Параллельным курсом идет какой-то корабль.

— Какой?

— Далеко, по сигнатуре не видно.

— Брюсы! — в ужасе выкрикнула Бет.

«Нас предали! Но кто???»

— Морита, — сквозь зубы процедил Рэй.

— Что?

— Позовите Мориту, фрей! Он хвалится, что был пилотом — значит, знает, что делать! Он сукин сын, но тут уж выбирать не приходится.

Бет выскочила из рубки и дверь за ней закрылась.

Тут силы, кажется, совсем собрались ее покинуть. Она упала на колени под стенкой коридора и заставила себя несколько раз глубоко вздохнуть. Только не упасть в обморок. Только не это.

Она удержалась в сознании и на четвереньках добралась до лифта. Там поднялась на ноги — не хватало еще приползти к Морите на карачках. Где он? Наверняка в своей каюте, в койке…

Лифт остановился на четвертой палубе и Бет вывалилась оттуда. Шатнулась, устояла и скорее бросила свое тело, чем пошла по коридору.

— Мастер Морита? — она стукнула в дверь каюты. Изнутри послышалась возня — вавилонянин отстегивался от койки. Потом дверь открылась.

Что-то он тоже бледно выглядит, подумала Бет. А может, это у меня в глазах туманится.

— Брюсы, — выдохнула она. — На нас напали… там… Дик, он…

— Ментальная атака, — Морита взял ее за плечи и усадил на свою койку. — Отдыхайте, фрей. Я сделаю все, что смогу.

Бет закрыла глаза и откинулась на стену.


* * *


Рэй слышал о таких вещах, но ни разу не видел воочию. Случалось, что пилоты атакуют друг друга в межпространстве — и если жертва погибает, то атакованный корабль оказывается заперт в локальном секторе и его можно брать на абордаж. Сейчас Рэй напряженно следил за вражеским судном, которое шло параллельным курсом, и не начинал торможения. Он слышал от Дика и других левиафаннеров, что их суденышко не уступит в скорости ни одному из имперских или вавилонских кораблей, за исключением, разве что, новейших курьерских. Значит, нужно реализовать это единственное преимущество, не сбавлять скорости. Но что если он так и не отстанет? Кто будет прыгать в Сектор Ласточки? Что им останется делать, если Дик так и не придет в себя? Довериться Морите?

Рэй увидел вавилонянина на мониторе внутрикорабельного обзора и открыл дверь. Морита мигом кинулся к юному пилоту, склонился к его лицу и провел щекой по его губам, ловя дыхание. Потом взял за руку, нащупывая пульс. Выругался. Вытащил Дика из кресла и положил на пол, несколько раз с силой и резко надавил скрещенными ладонями на грудь юноши, напротив сердца, потом зажал ему рукой нос и, прижавшись ртом ко рту, мощно выдохнул воздух ему в легкие. Да неужто так плохо? — ужаснулся Рэй.

Морита еще несколько раз проделал эту процедуру, потом сел на колени и вытер рукой лоб, покрытый испариной. Протянул руку к держателю на рукояти пилотского кресла, вытащил пакет энерджиста и высосал его чуть ли не одним глотком. Устал до такой степени — с чего бы? Или переволновался за мальчика?

— Жить будет, — сказал вавилонянин. — Насчет остального не знаю. Где они?

Рэй показал пальцем на экран одного из сканеров, где точкой мелькал вражеский корабль.

— Хорошо, не снижай скорости. Каким курсом идешь?

Рэй посмотрел в визор, на инструкцию, оставленную Диком, потом перевел взгляд на штурвальную консоль.

— Север тридцать шесть, — зенит семнадцать и две, — запад, восемьдесят одна и сорок.

— Так и держи, — Морита подхватил мальчика на руки, и Рэй заметил, что его слегка шатнуло. — О нем не беспокойся, завтра будет как новенький.

Если бы Рэй мог оторваться от консоли и проследить за Моритой, он бы убил его, увидев, какие странные эволюции он совершает. А сделал Морита вот что — вместо того, чтобы сразу отнести бесчувственного мальчика в его или капитанскую каюту, он спустился с ним сначала на третью палубу, в свою аппаратную, где был терминал с данными со всех датчиков систем жизнеобеспечения. Там Моро перевел дыхание — он сам был близок к обмороку — и напился энерджиста из припрятанного под консолью пакета. Потом ввел в терминал запрос на доступ к центральному узлу сантора. Терминал выдвинул панель сканера и Морита положил на нее ладонь Дика. Подтвердив действительность первой ступени доступа, он перевернул руку мальчика и вложил перстень в выемку для кодового ключа. И после этого ввел давно подобранный пароль…

Доводить дело до конца не было времени и сил — Морита снова подхватил мальчика на руки и перенес в его каюту, а затем позвал Бет — и вернулся на свой «пост». Ему нужно было, во-первых, доделать то, ради чего он предпринял всю эту безумную авантюру, а во-вторых, отлежаться после схватки в межпространстве. Он и сейчас держался только на одном нейростимуляторе.


* * *


Дик почувствовал чью-то руку на лбу и позвал:

— Бет…

— Нет, это я, — ответил ему голос Мориты. — Как вы себя чувствуете, капитан?

Дик раскрыл глаза. Он был в своей каюте, лежал на своей койке, на стояке была закреплена почти пустая капельница, а игла торчала в сгибе его локтя, закрепленная пластырем. Грудь болела так, словно на ребрах сплясал джигу упитанный лепрекон.

Морита сидел напротив, на койке Майлза. Выглядел он что-то неважно: лицо бледновато, под глазами круги. Дик схватил себя правой рукой за левую, нащупал перстень-ключ и вздохнул с облегчением. И тут же вспомнил все, что случилось перед тем, как он провалился в беспамятство. В одном из боковых переходов хрустальной пещеры таилась темная тварь без лица и формы. Она напала на Дика, когда он уже вывел корабль в сектор Кентавра, облепила его и принялась душить. А он не мог бежать от нее, потому что с ним была Бет — нагое, маленькое и беззащитное создание, каким был он сам, когда впервые высунул нос в это страшное место. Он должен был защитить Бет, дать ей уйти, и сделал себя твердым как сталь, как алмаз, резал тварь на части — но части снова срастались, обволакивая его. Он хотел спихнуть Бет в темное озеро — там она была бы в безопасности — но не мог: тварь оторвала его от нее, и сжала в осьминожьих объятиях. Он бы погиб, раздавленный ею, но тут спасительная мысль сама пришла в голову — и он сделал себя еще более бесформенным, нежели тварь, он превратился весь в невесомый туман и распался на тысячи частей. Это было мучительно — но тварь испугалась и отступила. Тогда он попытался собрать себя снова — и это оказалось очень нелегко… Если бы у твари хватило терпения, она могла бы подождать немного и взять его совсем беспомощным, выпить его жизнь — и то, что осталось, ускользнуло бы лучиком света из хрустальной пещеры, влилось в белый свет наверху и никогда бы не смогло вернуться.

«Ментальная атака!» — хотел сказать Дик, но пересохший рот весь слипся, и вышло только:

— М-м-м-н-н-н…

— Да, ментальная атака, — понял вавилонянин. — Очень мало приятного, я в курсе. Пей, — он распечатал пакетик с энерджистом и вставил в него трубочку.

Пока Дик пил, Морита рассказывал:

— Фрей Элисабет и леди Констанс боялись, что это Брюсы, но я думаю, это не так. Если бы это были Брюсы, если бы они знали, что леди Ван-Вальден здесь — уверяю вас, капитан, они не отстали бы так просто. Так что это было обыкновенные рейдеры. Их пилот обнаружил вас в межпространстве еще до того, как смог распознать сигнатуру корабля, и атаковал наудачу. Но, увидев, что догнать вас не удаётся, он понял, что это либо левиафаннер, либо имперский почтовый клипер. В любом случае овчинка выделки не стоила — ведь пилота убить не удалось, а в скорости мы намного их превосходим, так что погоня не имела смысла. Морлок отлично справился с управлением и сейчас ходит гордый, как индюк. Вы были без сознания четырнадцать часов, поэтому я на свой страх и риск приказал гемам следовать тому курсу, который вы проложили, а также сверился с конфигурационной картой. Мы на месте, в секторе Кентавра. Еще тридцать девять часов на этой скорости — и мы будем готовы ко входу в сектор Ласточки.

Дик испытал укол недовольства от того, что вавилонянин лазал в карты, но не мог не признать, что тот действовал совершенно правильно.

— Спасибо, Морита-сан.

— Не за что. Мы все в одной лодке и все, что я делаю — я делаю для себя.

Дик поднял глаза на капельницу.

— Это, кстати, работа Бет, — проследив его взгляд, сказал Моро. — Из-за болезни брата у нее неплохие навыки сиделки. Да, у малыша новый приступ… Но даже если бы это сделал я — это никак не отменяет моих слов. Вы мне симпатичны, капитан, посему мой душевный комфорт предполагает сохранение вашей жизни. То есть, в конечном счете я это делаю тоже для себя.

— Это странно, Морита-сан.

— Что именно?

— Что я вам симпатичен. Я ведь не любил… и не люблю вас.

— Я не имперская драхма, чтобы меня все любили. К тому же, у вас, капитан, есть все основания не любить вашего покорного слугу.

Дик скрипнул зубами — оказывается, Моро не хуже него самого умеет изводить людей формальной учтивостью, только у него это все помножено на жестокую иронию. Юноша вытащил иглу из руки и сел.

— Хотел бы я в самом деле знать, Морита-сан, чего вам нужно от меня. Нам бы тогда было легче общаться.

— Мне трудно это объяснить… — Моро жестом старого курильщика положил пальцы на губы, призадумавшись. — Попробую. Как это высокопарно ни звучит, вы для меня — в каком-то смысле олицетворение Империи. Всего того, что я ненавижу до самой глубины своей души: сверхценностей в виде религии, аскетизма, который граничит с самоистязанием, идеализма, который граничит с идиотизмом… Но вот вы передо мной — не фанатик, не мазохист и не идиот. И тем не менее, в вас есть безумие — как и в леди Констанс. Вы в своих действиях принимаете в расчет фактор, на который нельзя не только повлиять — но и достоверно убедиться в том, что он вообще действует в жизни. Более того, если он и в самом деле действует, причем таким образом, который мы видим, то безумие называть его Всеблагим, а его действия добром. Это странное извращение этического чувства, которое я не без оснований считаю заразной ментальной болезнью, червоточиной в мироздании, источником, если хочешь, мирового зла.

— Вы хотите сказать, что я — злой человек, и леди Констанс — злая женщина?

— Нет. Будь это так, я бы интересовался вашим внутренним миром не больше, чем врач — внутренним миром вируса DX-чумы. Но скажи мне, Дик: если бы кто-то ни с того ни с сего напал на ваш корабль и уничтожил всю команду — он совершил бы зло?

— Конечно, Морита-сан. Большое зло и большой грех.

— Но ведь твой Бог это самое и совершил! Ты же веришь, что все в мире происходит согласно его воле, ну так значит, это он и послал левиафана, он и отнял разум у капитана Хару, он и уничтожил вашу команду, оставив тебя один на один с этим равнодушным пространством и с этой громадной ответственностью! И после этого ты будешь продолжать верить, что он есть Любовь?

— Да, Морита-сан. Он забрал их туда, где им будет хорошо.

— Ой ли? Неужели он неспособен засунуть твоего капитана в ад за то, что тот был несдержан на язык? Или Болтона — за то, что он слишком легко смотрел на секс? Или Майлза — я уж не знаю, какие там у него дела в его шеэдском прошлом? Или Вальдера — за то, что тот был груб со всеми, а особенно с тобой? Я как-то слышал поучительную легенду о том, как Бог отправил в ад одну монахиню святой жизни за то, что она видела эротический сон и утаила это на исповеди. Велико же милосердие: вечная пытка огнем за одну невинную ложь!

— Разве лгать, выдавая себя за того, кем ты не есть — хорошо для Вавилона?

— Это безразлично Вавилону до тех пор, пока это не наносит никому реального и ощутимого вреда. А если наносит, то Вавилон судит за вред, а не за ложь.

— То есть, вы сами считаете, что причинять ближнему зло неправильно и достойно наказания по справедливости?

— Конечно. Но мы так считаем не потому, что некий высший авторитет обязывает нас так считать, а потому, что между нами есть своего рода договор, согласно которому мы обязуемся не причинять друг другу боли сверх неизбежного. Я говорил уже тебе, что позаботился о тебе для своего же блага. Каждый вавилонянин заботится в первую очередь о себе; о других — лишь постольку, поскольку их комфорт предполагает его комфорт, как это всегда бывает между друзьями и любимыми. За все свои дела отвечаю я один, и нет ничего такого, про что я мог бы сказать: «я сделал это не для себя». И наша клятва друг другу — для того, чтобы увеличить радость и уменьшить боль, и низачем больше. Есть некий предел допустимого и неизбежного зла, которое мы позволяем себе причинять друг другу — но тот, кто переходит этот предел, считается нарушителем клятвы и чужим. С ним поступают так, как найдут нужным, потому что он — вне закона.

Дик помолчал, потом спросил:

— Скажите а гемы — они входят в эту вашу клятву?

— Нет. Как бы я ни относился к генетическому рабству — а я отношусь к нему плохо — гемы не люди и не входят в клятвы людей, разве что как имущество. Я знаю, тебе противно это слышать, но мы говорим так: люди не несут ответственности перед крысами, крысы не несут ответственности перед людьми.

— А… — безо всякого выражения сказал Дик. — Я думал, допустимое зло — это вы про гемов.

— Нет. Просто на ристалище этой жизни мы нередко оказываемся противниками. Например, двое юношей соперничают из-за руки одной девушки. В клятве дома Микаге, которому принадлежала Мауи, эти двое могли чинить друг другу такое допустимое зло: выставлять противника глупцом или подлецом, интриговать против него, использовать свое служебное положение, если это возможно; а вот убийство противника считалось злом недопустимым и каралось по закону. А в доме Рива можно было вызвать соперника на поединок и зарубить его — честная дуэль считается допустимым злом, а вот убийство из-за угла — недопустимым.

— А когда дом Рива поднял мятеж против дома Кенан — какое это было зло?

— Дом Рива не поднимал мятеж против дома Кенан — он верно служил дому Адевайль и отстаивал права законного Солнца. Кенан сам нарушил клятву.

— А Сунасаки?

— Я знал, что ты об этом спросишь. Сунасаки подписала договор с домом Рива в войне против Кенан, вошла в его клятву. Потом эта планета взбунтовалась… Дик, на клятве о взаимном благе зиждется весь Вавилон. Позволить кому-то безнаказанно нарушить клятву нельзя. Может быть, я бы нашел иное решение — если бы я тогда был в доме Рива, если бы оно хоть сколько-нибудь от меня зависело. Но не оставил бы это дело безнаказанным. Я знаю, как тяжело тебе это слушать, но скажи я иное — был бы лицемером.

— За правду вам спасибо, Морита-сан, — тихо сказал юноша. — Вот только как быть мне с тем, что я не помню никакой клятвы, которую вроде бы как заключил, а потом нарушил. Я только помню, как мама меня просунула в люк водостока. А клятвы никакой не помню — извините, Морита-сан. Где она записана, чтобы я нашел ее и прочитал?

— Ну, конечно, ты никакой клятвы не помнишь — в нее вступают взрослые люди и за детей тоже, а правительство — за всех взрослых людей. Ты ведь соблюдаешь законы Империи — на самом деле потому, что считаешь себя человеком имперской клятвы.

— Эту клятву я помню: я присягал леди Констанс, когда капитан Хару брал меня в ученики, и давал обязательства соблюдать цеховые правила. И свою клятву Богу я помню, я каждый день читаю Credo. А такая клятва, которая нигде не была мной подписана, но по которой меня убивали — она мне и даром не нужна, Морита-сан.

— Но по твоей вере выходит, что Бог все держит с своей руке. Если бы он не захотел — с людьми Сунасаки не случилось бы несчастья. И ты же каждый день молишься ему на коленях. Посмотри на себя, Дик: ты умный, смелый и справедливый мальчик, неужели чудовищная глупость всего этого тебя не смущает? Можешь меня ударить, если тебе больше нечего сказать. Все равно ты сейчас слаб, как котенок, и никакого вреда от этого я не понесу, а душу тебе отвести, как видно, надо.

— Не надо, Морита-кун, — Дик сел и разжал кулаки. — Я не хочу отводить душу, я лучше пойду и еще раз помолюсь, и поблагодарю Бога за то, что он спас меня тогда и сейчас. Да, мне больно от того, что мои родные страдали, и вы растревожили эту боль, чтобы склонить меня к своей вере, где стараются друг другу без надобности боли не причинять. А я боюсь к ней склониться, потому что не знаю, где есть надобность причинять боль, а где ее нет. Иной раз, как вот сейчас, мне кажется, что есть надобность спалить все вавилонские планеты. Я не знаю, где должное зло, где недолжное.

— Это просто. Справедливость требует брать меру за меру: убить убийцу, оскорбить оскорбителя, обмануть обманщика — это должное зло. Сплошь и рядом мы по мелочам конфликтуем друг с другом — это допустимое зло. Зло, которое мы в рамках своей клятвы признали допустимым, мы должны друг другу прощать — как, например, ты простил Вальдера. Зло, признанное в рамках нашей клятвы должным, нам позволительно совершать для предотвращения большего зла — например, казнить заговорщика, чтобы предотвратить смуту. Каждый раз, признавая то или иное зло должным или допустимым, мы подсчитываем, каким будет вред от этого зла. Если польза от него перекрывает вред, то оно допустимо, если не перекрывает — то лучше оставить все как есть, потому что клятва направлена на уменьшение боли. Алгоритм в общих чертах таков, а в частностях — по ситуации. Таким образом, действие “спалить все вавилонские планеты” никоим образом нельзя отнести к категории зла допустимого: жителей Сунасаки это не вернет, а успокоение твоей душевной боли не стоит физической боли миллионов людей.

Дик помолчал немного, устремив глаза в какую-то невидимую точку перед собой, словно там была открыта книга, которую он сосредоточенно читал, а потом поднялся и сказал:

— Я не знаю, как вы подсчитываете радости и боли, Морита-сан. Я начал — и сразу сбился, слишком это сложно — а мне бы хоть курс вычислить. Может быть, я глуп, но, по-моему, если прощать, то без счета, а если не прощать — то… в общем, тоже без счета. Это была интересная беседа, Морита-сан, но дела ждут меня. Я вас понял: вам меня жаль, потому что, на ваш взгляд, я хороший парень, но у меня странная голова, а если бы я перешел в вашу веру, то голова встала бы на место. Я не могу на вас обижаться, потому что я сам о вас думаю похоже. Давайте разойдемся на этом.

— Я мог бы многому научить… вас, капитан. Например, как сражаться в межпространстве, чтобы потом не валяться в коме по десятку часов.

— Спасибо, Морита-сан. Но я как-нибудь обойдусь. Чтобы вступить в вашу клятву, мне пришлось бы разбить свои, а я не хочу. Да, кто сейчас на вахте?

— Старшина гемов.

— У его есть имя, Морита-сан.

— Я не состою в вашей клятве, капитан. Для нелюдей у меня нет имен.


* * *


То, что случилось с капитаном, напугало всех, а Тома — особенно. Он знал, что он не смелый. Тэка не делают смелыми, им это не нужно, они же не солдаты. Тэка делают дисциплинированными и конструктивно мыслящими. То, что корабль почти на сутки оказался почти под контролем Мориты — было, конечно, плохо, но другого конструктивного решения никто не находил. Морита был компетентен. Некомпетентность юного капитана тоже пугала Тома, но она была все-таки конструктивнее, чем нелояльность Мориты…

Том старательно держал курс, который показал ему Раймон. Он только старательностью мог искупить свою некомпетентность, и потому то и дело сверялся с инструкциями, оставленными ему Диком. Он знал, какая опасность может грозить кораблю на такой скорости, но не решался нарушить инструкцию, данную Моритой, боясь повторного нападения. И когда в корабле на несколько секунд погас свет, Том слегка запаниковал — но свет очень быстро включился снова, и голос бортмеха по внутренней связи попросил прощения за неудобства.

Том посмотрел на консоль — и ужаснулся — за те несколько секунд, что свет не горел, он умудрился свернуть с курса, и очень сильно! Он помнил все, что говорил Дик: поворотный маневр нельзя проводить резко, если не хочешь в лучшем случае зря истратить кучу энергии гравикомпенсатора, а в худшем — угробить экипаж. Он очень плавно подключил поворотные двигатели и два тормозных, и вернулся на прежний курс так, что сам не ощутил никаких перемен.

Он был доволен своей работой.

Будь на его месте Дик или хотя бы Рэй, они бы задались вопросом: как это корабль умудрился резко сменить курс, а никто при этом не ощутил ни малейшего толчка. Но инициативное мышление не было сильной стороной гемов тэка. Они прекрасно справлялись с поставленными задачами, но сами ставить себе задачи почти не умели.

Когда в рубку пришел Дик, Том очень обрадовался и, конечно, доложил о происшествии.

Дик счел, что отклонение от курса не могло быть большим, раз он не почувствовал ни его (он в это время был уже в сознании и вел с Моритой занимательную теологическую дискуссию, от которой до сих пор не мог толком прийти в себя), ни возвращения на курс. Он похвалил Тома и сменил его на вахте.

До дискретной зоны, через которую пролегал прыжок к сектору Ласточки, оставалось еще тридцать семь часов и за это время Морита имел еще одну занимательную беседу — на сей раз с леди Констанс.

Началось все с того же, чем закончилось с Диком: выслушав краткий отчет о корабельных делах, леди Констанс сделала Морите одно замечание: неплохо было бы называть гемов по именам.

— Сударыня, — сказал Морита своим обычным любезным тоном. — Этого вы не имеете права от меня требовать.

Он был сейчас очень смелым, потому что дело было во время ужина в столовой при кухне, и все гемы, в том числе Рэй, которого Морита все-таки побаивался, находились на вахте либо спали после нее, а Бет, которая могла бы поднять тучу пыли и наговорить резкостей, сидела в каюте с Джеком, ухаживая за ним после припадка.

— Почему не имею? — спросила леди Констанс. — Разве вы не слышали, как сказал Дик: на корабле не будет ни гема, ни естественнорожденного, мы все — одна команда.

— Я не только слышал, я еще и видел, — сказал Морита. — Видел оружие, которое капитан Суна носил за поясом. А еще видел, что важнее, какими глазами смотрел на меня морлок. Так что мне не хотелось спорить. Позвольте мне остаться твердым в своих убеждениях.

— Но это бесчеловечные убеждения, мастер Морита, — леди Констанс посмотрела сначала на брата, потом на Дика, словно ожидая поддержки, но лорд Гус слов не находил от возмущения, а Дик уже понимал, что из этого разговора толку не выйдет, и потому молчал, ожидая, что будет дальше.

— Нет, сударыня. Это вполне человечные убеждения. Бесчеловечно было выводить эту расу. Бесчеловечно было также внушать ей надежды, которым вы сами не дадите осуществиться. Их имена — символ этой надежды, лживое обещание того, что они когда-нибудь могут оказаться приняты в сообщество людей как равные.

— Настанет время — и мы заставим себя признать в них равных.

— «Заставим себя» — какой очаровательный оборот, сударыня. Он свидетельствует о том, что вы воевали за них, не будучи готовы признать их равными себе; что вы разрушили моей мир во имя того, во что еще не верите сами. Вашими же устами я вас обличил.

— Если бы мы не сражались за них, мы никогда не смогли бы признать в них равных.

— Ну да: сначала кучка церковников принимает догмат, а потом вся Империя тужится, пытаясь под этот догмат себя подогнать.

— Когда-то Церковь признала равенство перед Богом людей всех рас — раньше, чем это сделали любые государства. Нам не в новинку обгонять время.

— Боги мои, да ведь между последним людоедом из Конго и лордом Дизраэли разница меньше, чем между вами и вашим разлюбезным хвостатым вассалом! Дело даже не в том, как он выглядит — поймите, он иначе мыслит и чувствует; настолько иначе, насколько ни один человек иной расы, ни даже шеэд не может мыслить и чувствовать! Когда-то при помощи теологии, френологи и прочей чепухи белые пытались убедить себя, что черные созданы для рабского труда; но гемы и в самом деле созданы для рабского труда, над этим старались поколения генетиков, и искусственный отбор шел веками! Я восхищаюсь вашим упорством, но вам этого не переломить. Они неспособны к самостоятельному существованию в социуме, они могут жить только в зависимости от человека, и в конечном счете вы возьмете их в рабство, чтобы не оставлять их подыхать. Но вы будете гораздо худшими хозяевами, чем мы, потому что мы видим в них совершенное животное, а вы — искалеченного человека.

— Не могу понять, почему это сделает нас худшими хозяевами, даже если принять ваши слова за правду, — вступил наконец в беседу лорд Августин.

— А вы вспомните историю. Освобождение негров-рабов в южных штатах США и Бразилии вызвало массовую безработицу. Прежние хозяева кормили и защищали рабов, новые предоставили им свободу… подыхать с голоду. И мои слова подтверждаются — расспросите гемов, как им жилось на Джебел. Я вижу возмущение в глазах леди и предугадываю ответ: на Мауи совсем не так, там ама живут пасторальными рыболовецкими общинами под присмотром мудрых и добрых монахов. Но и на это есть историческая параллель: вы слышали о государстве иезуитов в Парагвае?

— Противники иезуитов любят рассказывать о нем всякие мерзости, — сказала леди Констанс.

— Они в основном лгут, — щедро улыбнулся Моро. — Иезуиты, прибыв в Парагвай, нашли, что индейцы-гуарани подвергаются совершенно бесчеловечным набегам работорговцев. Милосердные иезуиты пожалели индейцев и решили научить их защищать себя. Чтобы оказать отпор работорговцам, следовало объединить гуарани в большие и сильные общины, поселить в укрепленных фортах и создать из них войско. И иезуиты в этом преуспели. Правда, гуаранийскую государственность им пришлось создавать с нуля — у индейцев не было даже понятия частной собственности. У наследников Лойолы было лишь два образца для будущего государства — уже треснувший по всем швам феодально-монархический строй, все недостатки которого были иезуитам прекрасно известны — и строй, который описывали в своих книгах мечтатели-утописты вроде Мора, Кампанеллы и де Бержерака. Социализм, как его назвали позже. Его недостатки иезуитам предстояло открыть самим. Кроме того, установлению этого замечательного строя в Европе мешало то, что европейцы, несмотря на семнадцать веков христианства, все еще ценили собственность превыше своей бессмертной души. А гуарани вообще не знали такого понятия — «собственность». Этот трудолюбивый народ идеально подошел той муравьиной державе, которую отцы-иезуиты выстроили. Социализм с клерикальным уклоном. Заботливо ухоженные общественные поля и стада, сытость, грандиозный экспорт кож и кожаных изделий, ткани, зерна, какао — в обмен на оружие, лекарства и, как говорят сейчас, технологии. Одинаковые бараки, где живут туземцы, проложенные по линейке чистенькие улицы, браки по рекомендации святых отцов, секс по расписанию, роскошная церковь в центре правильного четырехугольного форта. Термитник. Индейцы сыты, защищены от бандитов, получают бесплатную медицинскую помощь и образование, которое получал в то время не каждый европейский ребенок. Вот только размножаются отчего-то плохо. Но это не главная беда. Главная беда в том, что, когда иезуитов, испугавшись их растущего влияния, из Парагвая выперли — индейцы напрочь оказались неспособны поддерживать себя в прежнем состоянии. Они разбежались из миссионерских сеттльментов по лесам и снова сделались полукочевым народом и легкой добычей разбойников. Тем более легкой, что разучились жить в лесах. Сударыня, а если Мауи все же заполучит Брюс — что станет с ама? Вы разве сможете вывезти их всех на Сирену или Тир-нан-Ог? Да и как они там будет жить без теплого океана?

— Брюс не получит Мауи, — твердо сказала леди Констанс. — Пока я жива, этого не будет.

— И что же, вы собираетесь жить вечно?

— Кажется, я знаю, к чему все эти разговоры, — сказал лорд Августин. — Вы хотите посеять среди нас раздор, чтобы мы рассорились с гемами, а вы таким образом стали незаменимым.

— Нет, милорд, — негромко сказал вдруг Дик. — Мастер Морита мог бы сделаться незаменимым, если бы просто позволил мне умереть. Но он не позволил. Понимаете, мы разрушили его мир, и он хочет, чтобы мы почувствовали вину. Хотя бы перед гемами. Простите его, пожалуйста.

— Капитан, я не нуждаюсь в вашем великодушии, — холодно сказал Морита. — Но я благодарен вам за то, что вы обратили внимание доктора Мак-Интайра на очевидный факт. Я понимаю, что отвергать очевидное — вполне в духе выдающихся физиков-теоретиков, но на сей раз лорд Мак-Интайр немножко перегнул палку. А поскольку достойных доводов против моих принципов я не получил, я остаюсь при своем и называю гемов так, как будет угодно мне.

— Нет, Морита-сан, — так же ровно сказал Дик. Он не хотел устраивать взрослому человеку выволочку в присутствии других, поэтому перешел на нихонский и говорил так, что по тону никто не мог определить, отдает ли он приказ или советуется о будничных делах. — Вы будете называть их по именам, потому что я так приказываю. Я капитан этого корабля, и мне важно, чтобы в команде не было людей и нелюдей, а все были заодно. У нас корабле люди одной цели и одной клятвы: мы все хотим выжить и все вместе работаем для этого. Другая клятва — за бортом корабля, никак иначе. Я не допущу раздора, хотя бы мне для этого пришлось посадить вас в трюм или даже убить. Пожалуйста, не заставляйте меня объяснять вам на деле, почему один должен подчиниться девятерым.

— А ты сможешь? — на нихонском же спросил Морита.

Дик поднял на него глаза и просто ответил:

— Я постараюсь.


* * *


После ментальной атаки Дик все время был «на взводе» и ожидал всяческих неприятностей. Ему казалось, что его молодость и неопытность словно притягивают несчастья, и когда некоторое время все шло гладко, он даже забеспокоился, хоть и понимал что беспокойство это — страшная глупость.

За время его «отсутствия» ничего страшного на корабле не произошло, и, проведя быструю инспекцию, Дик убедился, что гемы прекрасно со всем справились. Он прекратил контролировать их на каждом шагу, успокоился и начал более разумно распределять свое и их время, отводя на вахты себе немногим больше, чем им.

Однако ощущение смутной, но неотвратимой опасности изводило его, и когда он, надев и активировав наношлем, «прощупал» пространство и обнаружил, что дискретная зона еще далеко и полет займет время на пятнадцать часов больше расчетного, он вздохнул почти с облегчением.

Итак, его расчеты скорости и времени оказались неверны. Часть этого списывалась, конечно, на то, что после ментальной атаки на пилота корабль некоторое время шел со скоростью больше расчетной и не начинал торможения, другая часть — на то отклонение от курса, которое допустил Том, но с учетом того и другого пятнадцати часов все равно не получалось.

— Да брось ты, — махнула рукой Бет. — С кем не бывает.

Он заметил, что она, похоже, слегка рада тому, что опасное мероприятие — прыжок — откладывается больше чем на половину суток.

— Ты не понимаешь, — сказал он. — Сегодня я ошибусь в расчетах скорости на пятнадцать часов, а завтра — расчете курса на пятнадцать градусов? И где мы будем?

— А где? — полюбопытствовала Бет.

Дик протянул ей обруч сантора и опустил визор на ее глаза. Теперь она видела ту же виртуальную картинку, что и он. Конфигурационная карта сектора Кентавра заполнила рубку. Дискретные зоны были залиты синей дымкой.

— Смотри, — он показал пальцем вверх, направо и вперед. — Здесь есть три дискретные зоны. Вроде как окошки в пространстве, шедайин еще говорят — гравитационные туннели. Если войти в них на скорости в треть световой, то мы войдем, как говорят шедайин, в нитмеаннар. Это вдвое-втрое скоротит путь, но все равно это будет несколько месяцев. А в пилотском шлеме получается несколько минут, потому что мы каким-то способом вроде как находим самый короткий путь в межпространстве. Но если трети световой скорости тут не будет, нас снесет в сторону, вдоль кромки дискретной зоны, мы ее даже и не заметим, потому что простым глазом она не видна. В древности разгон занимал несколько месяцев.

— А потом пилот раз — и за несколько минут все делал?

— Да, потом — раз…

— Капитан, — сказал Рэй, показывая на мигающий экран внешней связи. — Кто-то нас вызывает.

Дик чертыхнулся про себя за то, что не обратил внимания на слабо мигающую в углу экрана сигнатуру чужого корабля. Впрочем, она возникла только что — сигнал обогнал сигнатуру корабля. Но это значило, что системы наблюдения на том корабле более совершенны, чем даже на «Паломнике». И сигнатура того корабля была какой-то странной.

— Он только что вышел из дискретной зоны, — сказал Дик, включая прием. — Ой, нет… Из нитмеаннара…

— Это шедайин? — спросила Бет, но тут видеопанель замерцала и лучи соткали над ней лицо и плечи светловолосой шеэдайн.

— Ветвь Тенна’эра пролагает путь к новому дому, — сказала она. — Наш корабль называется “Ш’энандукамман”, “Голос реки”. Я — Тауннадаррийя Ваайю уайшаад Мария, девятый страж этого нитменна.

Она говорила на хорошей, классической латыни, но, как и Дик, обозначала “л” коротким ударом языка по деснам, если оно стояло в середине слова, или произносила вместо него “й”, если оно стояло в конце — “корабй”.

Дик коротко прокашлялся и пригладил волосы ладонью.

— Охотник за эметтуррайин идет к Парадизо. То есть, к Омеге Скорпиона. Наш лонг называется «Паломник», я — Суна Ри’шаард, капитан. У меня известие для ветви Даррина, о Диорране, сын Даррина.

— Диорране Орриуринэйу? — удивилась шеэдайн. Удивление она выдала только движением брови, но Дик научился разбираться в мимике Майлза, а тот был куда сдержанней.

— Да.

— Мы здесь не рады слышать имя Диоррана Реона, но говори. Мы передадим весть.

— Диорран Ариор Орриуринэйу Реон Майлз Кристи погиб, охотясь на эметтуррана.

— Когда это случилось?

— Семь суток туата назад.

— Как это произошло?

— Он был на нашем лонге пилотом и помощником капитана. На двух вельботах они вышли охотиться за эметтурраном. Эметтурран был не один, их было двое вместе, как будто они спаривались. От двоих охотники не смогли уйти. Погибли все. Диорран принял уайшт, на нашем лонге его знали как Майлза Кристи. Я — его тиийю. Я хочу передать его орриу, Адакийе, вам. Больше ничего от него не осталось.

— Орриу принадлежит тиийю, — сказала шеэдайн. — Значит, Диорран отошел к отцу, но перед тем очистился. Многие обрадуются. Мы будем молиться за него. Мой вопрос не сочтешь нескромным?

— Нет, благородная.

— Суна Ри’шаард, сколько тебе лет по вашему счету? Ты кажешься мне слишком юным для капитана — это помехи искажают изображение или так молодо ты выглядишь?

— Я выгляжу на все свои годы, благородная, а мне пятнадцать по счету народа туата. Просто никого из прежнего экипажа на корабле не осталось. Я принял пост капитана, потому что я один, больше некому.

— Ваш лонг может совершить прыжок?

— Да, и я уже совершил один. Я пилот, благородная. Нам осталось еще три прыжка.

— Вам нужна помощь?

Дик на секунду задумался. С одной стороны нужна, а с другой — о чем он мог попросить? «Просчитайте мне курс до Парадизо»?

— Нет, благородная, спасибо.

— Тогда я пожелаю тебе удачи, и буду молиться за тебя тоже, Суна Ри’шаард. Я передам весть о Диорране Реоне, который принял имя Ма’айза Кристи. Прощай, и пусть хранит тебя А-Тиарна.

— Прощай, благородная.

Изображение шеэдайн погасло, но на другом экране появилось изображение корабля.

— Ух ты! — воскликнул Рэй. — По сравнению с ней сестра тайсегуна Рива — просто швабра.

— Сейчас вы еще корабли сравните, мастер Порше, — Дик дал тысячекратное увеличение, и крохотная точка шедайинского корабля разрослась во весь экран.

Бет не знала, с чем его сравнить. Единственное, что шло на ум — модель ДНК, сделанная из драгоценных камней. Размером этот корабль равнялся станции Тепе-Хану — если не превышал ее. Из-за увеличения изображение было размыто и смазано, но все равно потрясало всякое воображение.

— Какая красота, — прошептала Бет. — Как жаль, что не видит Джек!

— Через… — Дик прикинул расстояние и скорость, — полтора часа мы поравняемся и расстояние межу нами будет не больше сотни километров. Надо будет всех позвать сюда. Это ведь не что-нибудь, это целая ветвь шедайин переселяется на новую планету. Раз в сто лет такое увидишь.

— А кто такой был этот Диорран? — спросил Рэй. — То есть, наш мастер Кристи?

— Я вам потом расскажу, мастер Порше.

— Капитан, — Рэй выпростал длиннющие ноги из-под консоли и потянулся, разминая их — навигаторские места были не рассчитаны для людей его роста, еще и с хвостом. — Я вас об одном попрошу. Мне неловко, когда офицер называет меня «мастер Порше». Не привык я. Пожалуйста, зовите меня просто Рэй.

— Договорились, — согласился Дик. — Только когда мы закончим со всем этим, и я больше не буду офицером, вы станете меня называть просто Дик, или Рики, как вам понравится.

— Согласен, — Рэй с некоторым удивлением посмотрел на протянутую ладонь Дика, а потом деликатно, в одну десятую силы, пожал ее.

Глава 8

Туманность в надире

Изображение корабля шедайин, которое Дик ретранслировал в кают-компанию, потрясло всех. Вблизи это великолепное сооружение наводило на мысль о величайших земных постройках древности — от пирамид Египта и Мезоамерики до соборов Святого Петра и Саграда Фамилья. Ветвь шедайин строила свой корабль веками, а сами странствия занимали десятилетия — по неизвестным причинам шедайин не использовали левиафанов в двигателях этих кораблей-крепостей. Святой Брайан застал постройку одного из таких кораблей — Ветвь Ааррина собиралась отселяться с Материнского Сада, но это отселение было отложено до самой смерти Апостола шедайин, и совершилось только при его сыне.

— Я обещал рассказать историю Диоррана, которого мы знали как Майлза, — сказал Дик за ужином. — Вот она, как я ее знаю. Среди шедайин был великий мастер Даррин, который создал мыслящее создание, искусственный интеллект. Диорран, который придумал меч, был его сыном. Он тоже помогал создавать ИскИнта. Один шеэд, я не помню его имени, был пророком. Он пришел к Даррину и сказал, что А-Шаир, то есть ИскИнт, не должен существовать. Даррин прогнал его. Тогда пророк попробовал уничтожить А-Шаир, но Диорран и его люди… то есть, его шедайин… охраняли ИскИнта. Они убили пророка и всех, кто был с ним. После этого Диорран рассорился с отцом и ушел. А-Шаир, когда вошел в силу, убил всех, кто мог бы еще оставаться верным — кроме Диоррана. До него непросто было дотянуться, он был далеко. Его поймали в ловушку. Его младший брат, Даэрин, предался Аш-Шаиру и послал гонца к Диоррану, чтобы тот шел на выручку. Диорран пришел спасти брата, и попал в плен. Даэрин выдавал себя за пленного по сговору со старшим братом Дэрраном, и Дэрран угрожал, что убьет Даэрина, если Диорран не выдаст своих тайн.

— «Даэрин пошел к А-Шаиру, и через малое время Диорран увидел его в двух

телах. Тогда понял он, что был обманут и предан», — процитировала Бет из приложения к «Житию Святого Равноапостольного Ааррина».

— Да, — немного смутившись, сказал Дик. — Но Рэй и другие не читали, так что или дорассказывай сама, или дай мне.

— Молчу, — Бет прикрыла рот рукой.

— Те, кто предавался А-Шаиру, становились его частью. Он поглощал их память и мысли, но они хотели еще и бессмертия в телах; пока Диорран не выдал своей тайны, они не знали, как это сделать. Но тайну вырвали у Диоррана — и ашиу смогли размножаться без счета.

— Как мы? — спросил Рэй.

— Нет, иначе, — не выдержала Бет. — Это какой-то способ быстрого клонирования: в считанные часы получается сразу взрослое тело.

— Значит, мастер Кристи владел этой технологией, — уточнил Том. — Как хорошо, что в Вавилоне о нем не знали.

Морита лишь кисло улыбнулся.

— Воины Диоррана освободили его, — продолжал Дик. — И вместе они бежали на одну станцию, Ирунн. Там они сражались против А-Шаира, и это длилось долго, пока в пространстве звезды Исийю не появился корабль Брайана Навигатора. Люди Христа заключили союз с шедайин, а те, из кого потом сложился Вавилон — с А-Шаиром. Диорран сумел захватить один из кораблей тех, кто служил А-Шаиру. Во время битвы при Таре Диорран взял на абордаж флагман А-Шаира, чтобы спасти Ааррина. Но не успел. Когда святой Брайан взорвал А-Шаира, все ашиу умерли, и Диорран один остался на корабле, полном мертвецов — и тех, кто никогда не был живыми, и своих воинов. Он какое-то время жил на Таре, и свидетельствовал на беатификации Брайана и Ааррина. Но потом он сделался реоном, и, как сказано о нем, не являлся более среди шедайин и туата.

— Среди туата, как видите, явился, — ухмыльнулся Моро. — Если мастер Кристи действительно был тем, за кого его выдает Дик.

— Шедайин не умеют лгать, — решительно возразила Бет.

— Да, лгать они не умеют, — согласился Моро. — Но дети-сироты иногда сочиняют всякие истории, в которые сами же искренне верят. Выдумывают себе несуществующих старших братьев или называют себя сыновьями знаменитых людей… Или учениками знаменитых шедайин…

— Верить мне или нет — ваше дело, мастер Морита, — сказал Дик, стараясь не показывать негодования. Но оставаться в кают-компании было выше его сил.

На пути к каюте его догнала Бет.

— Ну, почему он все время тебя достает? — возмутилась она.

— Не знаю, — сказал Дик. — Наверное, досадует на то, что не попадет, куда хотел. Он ведь хороший пилот. Наверное, он мог бы довести нас до Санта-Клары.

— Ага. До Брюса он бы нас довел.

— Ерунда. Чтобы довести нас до Брюса, ему было бы достаточно дать мне умереть. Он показал, что ему можно доверять… А я все равно не доверяю.

— Почему? Из-за Динго?

Дик задумался, потом решительно сказал:

— Нет. Если бы даже этого случая с Динго не было, я бы не доверял ему все равно.

— Из-за… меня?

— То есть?

— Да не прикидывайся! Ты приходил тогда ночью рассказать маме, что Моро солгал. Вы думали, я сплю, да? Я бы тебя задушила за это твое долбаное благородство!

Дик покраснел, но ответил:

— Нет, и не поэтому… Если бы я мог объяснить… Коматта нэ! Так было бы хорошо довериться ему… Он старше и умнее и опыта у него больше… Но я почему-то не могу. Он другой, он совсем другой. Он хочет не того же, что и мы, и я не знаю, чего он хочет, а потому не знаю, чего от него ждать.

— Преступление, между прочим, скрывать, что ты пилот.

— Для вавилонянина — да, пилоты должны стоять на учете Инквизиции; Моро подделал инквизиторскую визу, чтобы попасть на корабль.

— Вот видишь!

— Но я сам поступил бы так же, если бы Вавилон победил. С врагами другой разговор.

Он сказал это и внутренне вздрогнул. Пусть другими словами — но он исповедал сейчас то, что Моро говорил о клятве.

— Если бы Вавилон победил, — продолжал Дик рассуждать вслух, — я бы постарался найти место, где еще дерутся и попасть туда… чего бы это мне ни стоило.

— Ты думаешь, Моро — все-таки Рива? Не отставной Рива, а действующий? Тогда он подлежит пожизненной высылке в закрытую колонию.

— Это еще хорошо. Могут и казнить.

— Да, это не шуточки. Но знаешь, если бы я была Рива, я не стала бы трепать о том, что была связана с Рива. Подумай сам: вот ты на месте Моро, если бы Вавилон победил, носил бы свою пижонскую синдэнскую причесочку?

Дик потрогал руками висок, уже поросший колючей щетинкой.

— Нет, — сказал он.

— А еще: Рива бы точно не остановился перед тем, чтобы убить тебя и захватить корабль. Это как пить дать.

— Нет, я бы не сказал. Рива — не людоеды… То есть, не все из них людоеды. Когда он говорит, что я ему нравлюсь — я ему зачем-то верю. А вот насчет корабля — не верю совсем.

— А насчет систем жизнеобеспечения?

— Как сказать… Для него есть допустимое зло и недопустимое зло. Убивать нас — это зло, по-моему, недопустимое. А вот, скажем… достать меня так, чтобы я растерялся — похоже, что допустимое.

— Ты бы уточнил у него, а?

Тут только они заметили, что уже довольно давно стоят, опершись по сторонам от раскрытой двери, возле диковой каюты.

— Ну, — сказала наконец Бет. — Туда или сюда?

Дик улыбнулся.

— Надо отдыхать. Через десять часов у нас прыжок.


* * *


Бет снились мерзкие сны. Дик предупредил ее, что после прыжка так бывает. Проснувшись, она не могла вспомнить, о чем именно был сон, но в осадке осталось чувство жгучей досады: Бет наскоро оделась, прошла мимо кровати леди Констанс и Джека, вышла в коридор и в туалете отвела душу смачным ругательством — из тех, после которых мама непременно заставила бы ее вымыть рот. А впрочем, она все равно собиралась чистить зубы.

Спать не хотелось — и она решила навестить Дика.

Из каюты капитана доносилось еле слышное бормотание. Дверь была приоткрыта, из нее падал свет, и Бет легко узнала голос юноши — но с кем он разговаривал и о чем?

Бет тихо подобралась к двери, и прислушалась. С кем он говорил — выяснить не удалось: то ли он просто бормотал себе под нос, то ли разговаривал по внутрикорабельной связи. О чем — тоже было непонятно: Дик говорил на нихонском. Значит, либо с гемами, либо с Моритой. Он говорил короткими, отрывистыми фразами: бу-бу-бу… бу-бу… бу-бу-бу-бу… Коматта ё[35]… бу-бу-бу…

Наконец, пробормотав, или, точнее, простонав «фунния какая-то», Дик встал: сиденье под ним скрипнуло. Бет быстренько громко кашлянула и три раза топнула ногами, словно бы подошла только что.

— Ты что здесь делаешь? — спросил Дик.

— Так, пытаюсь кое-что… осмыслить. Я, собственно, возвращаюсь в каюту. А ты… — она заметила свог в его руке. — Идешь колошматить ни в чем не повинную опору?

Дик убрал свог за спину.

— Что случилось-то? — спросила она.

— Ничего. То есть… Я начал рассчитывать курс.

— И?

— Он не совпадает с тем, который в бортовом журнале. Я нашел записи о прошлогоднем рейсе, мы тогда заходили на Парадизо как раз через сектор Ласточки.

— А это обязательно, чтобы он совпадал?

— Не знаю. Кусо…

Бет уже заметила, что Дик ругается по-нихонски в присутствии тех, кто языка не знает, только когда волнуется или расстроен.

— Ты перфекционист, — сказала она. — Тебе нужно, чтобы все было безупречно, поэтому ты не даешь дышать ни себе, ни другим. В чем дело — ты же проложил курс, так? Ну так и пойдем этим курсом.

— Ни в чем, — вздохнул Дик. — Я так мало знаю… Это меня… убивает.

— Ну, так передай управление Морите.

— Может быть. Не знаю. Не говори ничего миледи, хорошо?

— Так я и думала, что ты скажешь. Пойди, поколоти железку. Может, кровь немножко отольет от мозгов и даст простор для свежих идей.

Она встретила изумленный взгляд Дика и вздохнула:

— Шутка. Это была шутка.


* * *


— Почему беспокоится сэнтио-сама? — спросил Бат.

Рэй подумал над ответом, чтобы сказать как можно больше и как можно короче, не объясняя тэка всей той премудрости, которую он сам со страшным скрипом вместил себе в голову.

— Путь, который нашел он, не совпадает с путем, который нашел прежде капитан Хару.

— Один из путей неверен?

— Нет, — соврал Рэй. — Сэнтио боится, что ведет корабль худшим путем, но сейчас лучше следовать прежнему курсу, чем менять его на ходу. Значит, так. Ты держишь точно в зенит, восемнадцать и две к востоку и сорок к югу. На прежней скорости. Если на экранах возникает что-то лишнее — все равно что — зовешь сэнтио-сама и меня. Я пойду и посплю, а через четыре часа вернусь и сменю тебя.

— Да, — кивнул Бат и сосредоточился на экранах.

Рэй спокойно оставил рубку на него: в добросовестности тэка сомневаться не приходилось. Батлер будет, как прикованный, сидеть у консоли и во все глаза следить за экранами, а он покормит Динго, отведет его к малышу Джеку, чтобы они поиграли, а потом сам немного поест и поспит.

По дороге на кухню Рэю встретился Моро. Морлок остановился посреди коридора, расставив ноги, так, что вавилонянин никак не мог его обойти, не прижавшись униженно к стенке. В прежние времена, времена рабства, прижиматься должен был бы Рэй, уступать дорогу и подбирать хвост, не дожидаясь, пока его командой заставят это сделать. Но даже команду вавилоняне постеснялись бы отдать напрямую: она прозвучала бы безлично: «Очистить путь» или «Морлокам убраться». И если бы он оказался настолько неловок, чтобы затруднить господ командой, он бы заслужил наказание. Ну что ж, эта заносчивая сволочь не раскроет рта и на этот раз? По-прежнему будет делать вид, что перед ним внезапно закрылась автоматическая дверь?

Да, именно так. Морита молча развернулся и пошел к аварийной лестнице.

Рэй выбросил вперед хвост и подсек вавилонянина под ноги. Тот едва не упал, но удержался на ногах и сказал, как бы в пространство:

— Крыса останется крысой, даже если ее побрызгать водичкой и наречь именем идиота.

— А ну стой! — крикнул ему вслед Рэй. — Возьми свои слова назад, или я забью их тебе в горло через задницу!

Но Морита, не замедляя и не ускоряя шага, прошел по коридору до аварийной лестницы и открыл дверь.

— Рэй! — окликнули его сзади. Рэй почувствовал, как к лицу приливает кровь: это был Дик.

— Сэнтио-сама, — он повернулся и опустил голову.

— Зайди и сядь, — юный капитан пригласил его в столовую.

Там уже стояла початая тарелка с какой-то вкусно пахнущей смесью риса и овощей. Рэй присел за край стола, а Дик исчез на кухне и через минуту вернулся оттуда с полной доверху салатной миской, которой Рэй пользовался вместо тарелки. Горка риса и овощей исходила ароматным паром, в ее верхушку была воткнута ложка — Дик счел, наверное, что заставлять морлока есть палочками — это чистое издевательство. Да так оно и было.

— Чего ты добиваешься? — спросил Дик.

— Не знаю, — признался Рэй. — Хочу, чтобы… чтобы он… чтобы он боялся меня. Когда-то я не смел глядеть им в глаза, хотя мог сломать каждого из них одной рукой. Теперь я свободен — а он ходит, как и не знает об этом.

— Ты знаешь, и я знаю, и миледи. Тебе разве мало?

Рэй ничего не мог ответить. Да, ему было мало. Ему хотелось увидеть страх в яшмовых зеницах некогда высшего существа; увидеть, как краска сходит с породистого лица. Услышать мольбу… о прощении? Да какая разница! Моро не станет молить о прощении — заставить бы его молить о жизни. Рэй сжал ладонь «лапой леопарда» и насторожил когти, растущие на сгибе пальцев.

— Я не знаю, что это такое, — вздохнул Дик. — Быть рабом, принадлежать кому-то как вещь, и даже имени своего не иметь. Наверное, тебе хочется справедливости. Но ты подумай вот о чем. Господь, когда воплотился, принял облик раба. Если бы Он тратил время на то, чтобы утвердиться перед Моритами своего века — Он бы никого не спас.

— Сразу видно, что вы слушали проповеди в Синдэне, сэнтио-сама, — усмехнулся Рэй.

— И еще одно. Господь призывал нас любить врагов, но я не могу полюбить Мориту. Я начал было, но он сам все испортил, и, похоже, нарочно. Так что любви я ему дать не могу. Но могу дать справедливость. Ты не будешь унижать его, Рэй.

— А он меня?

— Он не может тебя унизить, ты же христианин.

— ???

— Ну, подумай сам: вот он ходит, как будто тебя и нет. Но кто он такой? Человек, потерявший все. В чем состоит его достоинство? В том, чтобы делать вид, будто у вас нет имен и лиц. А в чем твое достоинство? В том, что Бог искупил тебя Своей кровью. Ну так как он может тебя унизить? Он что, отменит Распятие и Воскресение? Нет, он не может. Или человек, давший тебе имя, по его слову сделается пустым местом? Нет. Он не может даже запретить тебе считать себя человеком, и всем нам запретить. Может только сам за это цепляться. Ну, так кто же из вас унижен?

Рэй пожал плечами.

— Отчего, когда поговоришь с вами или с миледи, кажется, будто до этого твоя голова была не на месте, а теперь ее приставили как надо?

— Не знаю, Рэй. Я просто говорю что думаю. Если бы я еще всегда имел силы поступать как говорю и как думаю…

— …то были бы совсем святым, э?

Дик улыбнулся.

Рэй взял ложку и принялся есть.


* * *


Если бы Констанс услышала такую оценку своей персоны, она бы строго отчитала самозваных беатификаторов. Ни святой, ни блаженной она себя не чувствовала; чувствовала она себя взбалмошной дамочкой, чья выходка породила гораздо больше проблем, чем решила. Как ей вообще могло взбрести в голову, что отправиться на левиафаннере — хорошее решение? Поистине, тише едешь, дальше будешь: она ничего не выиграла по срокам по сравнению с имперским лайнером — зато создала массу проблем экипажу и несчастному юноше. Одно утешение: Брюс теперь точно теряется в догадках: и где это она?

Она чувствовала себя бесполезной и никчемной. Гус целыми сутками просиживал теперь над «задачей сдвоенного левиафана», Элисабет сделалась не кем-нибудь, а вторым пилотом, о гемах, Дике и даже Морите говорить не приходилось — все работали не покладая рук. И лишь с ней обращались как с фарфоровой статуэткой.

Когда у Джека начался приступ, она испытала даже некоторое облегчение. Впрочем, и на Джеке сказалось нервное напряжение последних дней: вопреки своему обыкновению он капризничал, когда она начинала читать ему сказки и требовал Дика с фильмом о Галахаде. Видимо, атмосфера нервозности, поразившая корабль, сказалась на ребенке таким образом.

Она не знала, чувствует ли Дик эту смутную, давящую как бы ниоткуда угрозу. Но если Дик и чувствовал, то держался он превосходно. Если бы он пытался подбадривать всех, хорохориться и храбриться, чувство угрозы не уменьшалось бы, или даже нарастало сильнее — но Дик простыми словами и спокойным, даже скучным голосом отдавал распоряжения, и вопреки всему у Констанс появлялось ощущение, что все будет в порядке. Она внутренне смеялась над собой: мальчик, в котором она чувствовала опору и убежище, был в два с лишним раза младше нее. Но когда Дик пришел, сменившись с вахты, к Джеку, и не меньше часа переводил ему этого бесконечного «Галахада», Констанс порой казалось — это Якоб каким-то чудом перенесся на «Паломник» и забавляет сына.

Она знала о несовпадении курса, проложенного Диком, и старого курса из бортжурнала, но не придала этому особенного значения. Наверное, нельзя пройти одним курсом дважды — как нельзя дважды войти в одну реку. Чего она твердо была намерена не допустить — это передачи корабля в руки Мориты. Дику нельзя было рассказать о разговоре в каюте Мориты. Констанс не сомневалась, что Моро сделал попытку соблазнить ее — но эта попытка была такой осторожной, что Констанс не могла бы выдвинуть ни одного конкретного обвинения даже Моро в лицо. Откровенные донжуаны чисто по-человечески нравились ей гораздо больше: делая прямое предложение, они давали ей возможность ответить столь же прямым отказом. От ухаживаний а-ля Морита оставалось гадкое чувство: уже само то, что она понимала намеки, казалось, пятнает ее; приходилось притворяться дурой. Ловеласы Империи были готовы попользоваться отсутствием добродетели; Морита добродетель презирал, а значит, был плохим человеком. Если бы Моро в самом деле почитал верность, он не пытался бы ее разрушить. Тут дело было даже не в культурных различиях — Констанс знала, что Вавилон в основном относится к адюльтеру как к делу сугубо частному, и что для вавилонской дамы дорожное приключение было бы вполне возможно. Само собой подразумевалось, что женщина ее возраста и положения, вышедшая замуж из династических и политических соображений, не обязана мужу физической верностью после того, как обеспечила ему законного наследника. Вавилонянка могла бы отказать Морите по одной-единственной причине: он не устраивал ее как партнер, был не в ее вкусе; вавилонянин обязан был принять такой отказ смиренно. Если мужчина добивался женщины и после этого, его считали грубияном.

Но Морита-то прекрасно понимал, что культурные различия налицо; что она христианка. Он делал предложение не так, как делал бы его женщине Вавилона — а так, чтобы не пришлось отступать, извиняясь за оскорбление. Значит, для себя он делил клятвы на две разновидности: те, которые нарушать нельзя и те, которые можно хотя бы предложить нарушить. Он проговорился Дику, что полагает христианство зловредным безумием — а значит, клятвы, скрепленные внутри христианства считает клятвами, людей, которые не совсем в здравом уме. А значит, он считает внутренние «клятвы» христиан чем-то принципиально нарушаемым. Наверное, ему можно доверять, пока у него в руках системы жизнеобеспечения корабля, пока от его лояльности зависит его собственная жизнь — но передавать ему штурвал нельзя категорически.

Правда, она не знала, как могла бы это объяснить кому бы то ни было со стороны. Сделать выбор между явной некомпетентностью и предполагаемой на основе зыбких догадок нелояльностью? Констанс могла сказать лишь одно: она плохо разбирается в навигации, но хорошо разбирается в людях.

Моро со своей стороны, казалось, делал все, чтобы испортить с капитаном отношения. Он так же аккуратно выполнял свои обязанности, но при встречах не удерживался от едкого замечания, тем более обидного, что его никак нельзя было назвать прямым оскорблением или попыткой бунта. Он умело дозировал яд, и Констанс очень поздно поняла, что они имеют дело, по сути, с диверсией, направленной на душевное равновесие Дика. Моро вел себя как фехтовальщик, который, не избегая фатального удара, наносит противнику множество мелких порезов, чтобы тот истек кровью. Дик держался очень уверенно и твердо, но Констанс не сомневалась, что это дается ему нелегко. Огромной потери и свалившейся ответственности самой по себе хватило бы, чтобы надломить кого угодно — но Моро еще и бил своими словами в эту слабину.

И это было тем хуже, что Моро защищал себя от гнева юного капитана его же собственным смирением и великодушием. Он и в самом деле не переступал той границы, за которой небезобидные шутки переходят в мятеж. Если бы Дик вздумал его изолировать, ему пришлось бы поступиться справедливостью, а он не мог этого сделать — тем более, что Морита разбудил в нем неприязнь. Дик, крайне щепетильный в вопросах чести, ненавидел манеру рассчитываться со своими личными врагами при помощи служебного положения. Констанс это было знакомо, потому что сама она, будучи доминатрикс, часто сталкивалась с этим искушением и боялась его. Она знала кое-кого, кто, став во главе Доминиона, первым делом рассчитывался со своими вчерашними противниками, уверяя общее мнение в том, что он это делает исключительно для блага домена. Это было настолько отвратительно, что Констанс дала себе зарок не делать так ни при каких обстоятельствах — и в результате ее личные противники и клеветники безопаснее всего чувствовали себя при ее дворе, где она могла защитить их от мести своих сторонников и вассалов. Это помогло ей превратить несколько врагов в друзей, и еще больше ее врагов сделало более упорными врагами. А впрочем, она не собиралась отказываться от этой политики, моля Бога только о том, чтобы Он наградил ее тем же счастливым даром, что и ее мужа: разделять великодушие и попустительство. Где граница между твоим собственным желанием избавиться от неугодного и необходимостью соблюсти закон и обычай? Большинству людей трудно судить друзей. Констанс принадлежала к тем, кому труднее судить врагов, кто до конца сомневается в себе: утоляется ли приговором жажда справедливости или желание причинить боль человеку, который неприятен тебе лично?

Она не сомневалась, что перешагни Моро хоть на йоту границы Устава гражданского флота, как юноша применил бы силу — если не свою, то Рэя — но при этом терзался бы сомнениями в себе. И Моро искусно маневрировал в том пространстве, которое ему предоставляло великодушие юноши, под надежной защитой его неприязни.


* * *


Пространство было чисто — сканеры не фиксировали ни одного близкого и опасного объекта. Рэй выполнял маневр торможения как и было запланировано. Дик выпил еще энерджиста и приказал сантору выдать конфигурационную карту.

Сантор выдал. Дик посмотрел на нее, потом — на обзорный экран, еще раз на карту… и почувствовал холод в животе. Еще раз. Может, карта неправильно ориентирована относительно корабля? Он повертел ее так и этак… И то, что получилось…

Этого не могло быть.

Сектор Ворона, куда они должны были прыгнуть, был Дику знаком. Они прыгали туда не из сектора Ласточки, а с другой стороны, от Парадизо, но капитан и Майлз знакомили Дика с конфигурационной картой и показывали ему сектор на экранах, заставляя запоминать ориентиры. Это был один из тех секторов, где ориентир можно было запомнить визуально: группа из девяти ярких звезд чуть к востоку от зенита, ее называли Диадемой.

…Россыпь желтоватых звездочек с одной затесавшейся между ними белой еще как-то сошла бы за «диадему». Но вот этой туманности в надире не было. Ну, не было ее, хоть ты тресни. Если бы она была, капитан бы обратил на нее внимание ученика.

Но сантор нагло врал, что они в секторе Ворона, потому что навигационные приборы и конфигурационная карта говорят именно это. Дик краем глаза посмотрел на Рэя, который сидел себе, прилежно вперившись в экран, потом перевел взгляд на Бет, отходящую после прыжка. Сейчас нужно им что-то сказать…

— Рэй, — сказал он. — Начинай маневр торможения.

— Есть, сэнтио-сама, — морлок очень уверенно проделал серию операций, переводящих корабль в режим плавного торможения. Теперь у Дика было часа полтора, прежде, чем к нему пристанут с вопросами.

— Ты иди отдыхай, — сказал он Бет.

— А что случилось?

— Ничего страшного. Отдыхай.

Она как-то странно усмехнулась и вышла, а Дик надел обруч сантора, опустил на глаза визор и под его прикрытием сомкнул веки.

Сначала следовало справиться с паникой — и Дик помолился Богу, а потом — Марии и Брайану Навигатору. Сердце успокоилось, а тот маленький и жалкий, который колотился внутри, в ужасе визжа: «Все, все пропало!», умолк и притаился где-то в уголке души, но совсем не ушел.

Итак, случилось самое страшное. Во-первых, он прыгнул не туда. Но к этому-то он был почти готов: даже у опытных пилотов прыжки вслепую заканчиваются удачами далеко не каждый раз — и у Майлза случалась проруха. Если корабль не получал повреждений, выскочив в незнакомом секторе и с маху врубившись в пояс астероидов или попав под сверхжесткое излучение, его просто клали на обратный курс, выводили в предыдущий сектор и делали вторую попытку. Худо было другое: навигационное оборудование явно вышло из строя, и он, убей Бог, не знает, как его починить. А починить его необходимо, хотя бы для того, чтобы понять, куда он выскочил и куда теперь двигаться.

Дик был убежден, что выбрал неверный ход в хрустальной пещере потому, что следовал неверным огням. И сделал он неверный выбор в момент последнего прыжка, потому что в секторе Кентавра и Ласточки все было правильно. Нужно лечь на обратный курс, вернуться в дискретную зону и сделать правильный прыжок. Но это будет возможно только тогда, когда он определит, куда же его занесло.

Дик поднял визор и посмотрел на экран, на эту туманность в надире, похожую по форме на песочные часы. Хороший ориентир, который легко будет найти в базе данных.

Правда, есть и второй вариант. Почти год назад он видел эту Диадему. А вдруг она запомнилась ему более яркой, чем есть на самом деле? А вдруг он просто проглядел туманность, похожую на песочные часы, а капитан не обратил на это внимания? Вдруг это он свихнулся, а не сантор и не навигационные приборы? Вдруг все, что нужно делать — это продолжать путь?

Дик привык доверять приборам больше, чем себе — неопытному юнцу. Если бы несовпадение реальности с конхидзу было не столь вопиющим — кто знает, может, он продолжал бы вести корабль по приборам, полностью отказав в доверии себе. Но не могло же так быть, чтобы меньше чем за год возникла туманность там, где ее не было! Или могло? Господи, да он же имеет под рукой человека, который может объяснить ему, что и как. Не нужно мучить голову, нужно просто посоветоваться с лордом Гусом!

От этой мысли сделалось намного легче. Всегда легче, когда есть кто-то, с кем можно разделить заботы. Дик положил корабль в дрейф, объявил команде отдых и сам немного поспал, зная, что с лордом Гусом лучше беседовать на свежую голову.


* * *


Что почувствовал бы… эээ, скажем, Галилео Галилей, если бы ему довелось оказаться на борту корабля эээ, скажем, Магеллана, затерянного в дальних морях, где весь офицерский состав умер от чумы, и единственный более-менее компетентный в навигации человек, корабельный юнга, обратился к нему с просьбой помочь с навигацией? «Вы же ученый, дом Галилео, вы же наверняка умеете обращаться с астролябией?».

Вот примерно то же самое почувствовал и Августин.

До сей поры его никак не интересовало прикладное применение его знаний. Прикладников он даже в некотором роде презирал; точнее, относился к ним со снисходительностью средневекового схоласта, общающегося с работягами-алхимиками.

Подумать только, за несколько лет до Эбера его тогдашние коллеги-физики полагали, что еще немного фактического материала, эмпирических наблюдений, которые в обилии стали поступать из первых межзвездных экспедиций — и им откроются основополагающие законы бытия, связи, которыми сцеплены пространство и время! По глупой случайности, из-за неполадок в наношлеме пилота-испытателя, были открыты дискретные зоны и сам принцип прыжка — и наука впала в некую эйфорию. Еще немного, обещали популяризаторы, еще чуть-чуть — и мы проникнем в принцип дискретности пространства, построим нуль-порталы, позволяющие ходить на другие планеты как в собственный гардероб, наклепаем машин времени и начнем сами зажигать звезды! Но годы шли, фактаж копился, а прорыва не происходило. Стоило появиться некоей теории, которая как будто бы объясняла все — и буквально тут же новая экспедиция притаскивала нечто, опровергающее теорию начисто. Например, те же дискретные зоны никак не впихивались ни в общую, ни в специальную теорию относительности, которая господствовала в физике уже более ста лет. Попытки создать какую-то суперспециальную теорию относительности неуклонно проваливались. Пресловутых «черных дыр» не нашлось вовсе, зато обнаружились левиафаны. Наблюдения геофизиков за корой других планет перевернули ряд расхожих представлений о физике Земли. В довершение всего появились шедайин со своими наработками, и целая отрасль теоретической физики около столетия занималась только разгребанием их колоссального наследия. А меж тем количество эмпирических данных росло, и теоретическая физика оказалась по отношению к прикладной не только в расколе, но и в некотором загоне, как схоластика в свое время — к экспериментальной науке. Ученые снова сделались чернорабочими. Франклин запускал змея в грозу, Вольта и Гальвани мастерили кислотные батарейки и мучили лягушек, Лавуазье лично паял колбы — а современник лорда Августина Мак-Интайра де Риос-и-Риордан лично садился на торговый, исследовательский или военный корабль, чтобы самому исследовать потоки энергии и вещества вблизи от Ядра, газовые планеты-гиганты в процессе генезиса или энергию распада сверхтяжелых элементов в генераторе двигателя-атиграва. В определенном смысле повторялась история науки во времена Темных Веков: наиболее почтенная часть ученых (собственно, только они претендовали за звание ученых) занималась хранением наследия прошлых веков — от Ньютона до Чандракумара плюс изучала наследие шедайин, наименее почтенная часть ученых (которых никто учеными не признавал, и в первую очередь они сами) просто строила корабли, ходила на них туда и сюда и записывала результаты наблюдений. Примерно так обстояло дело в первые сто лет после Эбера. Конечно, каждый ученый-теоретик решал и практические задачи — какая из молодых колоний стала бы тратить средства, чтобы обучить в Метрополии физика, неспособного предсказать перемену погоды или вспышку на местном солнце, высчитать сейсмическую активность для строителей? Потом колонии начали вкладывать деньги в исследования — в первую очередь их интересовало усовершенствование кораблей и оружия. Здесь пути теоретиков и практиков разошлись: такие исследования уже нельзя было выполнять как поденную работу, на досуге отдаваясь размышлениям отвлеченного характера — но при экономическом подъеме колоний появился праздный класс, поставлявший кадры для новой схоластики. По сравнению с огромным количеством прикладников он был малочислен, и сосредоточен полностью вокруг учебных заведений и в них самих. Эти люди были скелетом науки — склеротичным и закостенелым, страдающим местами от размягчения тканей, а местами — от отложения солей, но в целом — именно скелетом, который делает всякое тело тем, что оно есть, а не бесформенной медузой. Подобно клеткам мышц и крови практики-прикладники лепились к этому скелету, питали его и поставляли ему кислород новых идей, вымывая хотя бы частично вековые отложения, но они не становились белой костью — а белая кость, в свою очередь, не становилась красной плотью. Прикладники приходили сквозь университеты, как кровь, получали от теоретиков те базовые знания, которые они должны были в будущем или использовать, или отринуть, и, в свою очередь, поставляли новые данные — зачастую совершенно не интересуясь тем, как эти данные будут переварены учеными головами и что получится на выходе.

Лорд Августин был исключением из правил. Он никак не зависел ни от научной карьеры, ни от необходимости добывать себе хлеб насущный — что и давало ему возможность мыслить независимо; настолько независимо, что ряд ученых коллег считал его просто полоумным. Да и как не считать полоумным человека, который вполне способен, не считаясь с научным званием и авторитетом оппонента, написать в «Имперском вестнике теоретической физики» разгромную статью по поводу реферата противника и перехерить все, над чем тот трудился последние двадцать лет? А лорду Августину случалось. Он не считался ни с чем и ни с кем. Притом, злым человеком он совсем не был — ему просто в голову не приходило, что его публикации могут поломать кому-то карьеру и что «карьера» для этого человека может быть синонимом слова «судьба». Он стоял за научную истину, как он ее видел и знал, а общественное положение и независимость от официальных институтов науки давали ему возможность не искать компромиссов.

Словом, задача, поставленная перед ним Диком, была… нестандартной. Лорд Августин ни разу не пытался сопоставить свои книжные знания и логические построения с грубой реальностью. Конечно, грубая реальность не так давно отвесила всем насельникам «Паломника» здоровенную оплеуху, но, пережив первый шок, лорд Августин с головой нырнул в проблему «двойного левиафана». Свою монографию по этому вопросу он решил посвятить погибшему экипажу «Паломника», и даже набил это посвящение в сантор. Уже на второй странице, когда посвящение пропало из поля зрения, лорд Августин совсем забыл о погибших. Он вспоминал о них, конечно, каждый раз, когда Констанс читала из бревиария молитву за умерших, и искренне присоединял свой голос к голосу всех молящихся (в молитвах по бревиарию принимали участие все свободные члены экипажа — такой обычай установился сам собой со дня катастрофы) — но такой уж он был человек, что, когда работал, забывал обо всем и вся, кроме работы. И о себе в том числе — узнай он, что завтра утром подвергнется самой мучительной из казней, он не дрогнул бы, но постарался завершить монографию о «двойном левиафане», набросав ее за ночь хотя бы тезисно.

— Я правильно понял? — переспросил он у юноши. — Ты подозреваешь, что навигационное оборудование вышло из строя?

— Да, сэр.

— Но, видишь ли… хотя я кое-что понимаю в принципах его действия, я не мог бы его починить, — честно признался лорд Августин.

— Я не об этом, милорд, — терпеливо сказал Дик. — Мне нужно знать, где мы. Понимаете, мы не туда выскочили. Само по себе это не беда, я прыгаю вслепую в первый раз, а бывает всяко, даже с настоящими асами. Но с неисправным НавСантом я не знаю, где мы.

— Угу, — сказал лорд Гус. — Пойдем-ка в рубку.

Они прихватили сантор лорда Августина и поднялись в рубку, где ученый хлопнулся в одно из пилотских кресел на глазах у изумленного вахтенного Актеона.

— Так, — сказал он. — Чем из всего этого ты умеешь пользоваться?

— Ну-у, сканер, — Дик показал пальцем. — Экраны. И НавСант.

— Ты знаешь принцип работы НавСанта?

— Да, сэр.

Лорд Августин молчал особенным таким молчанием экзаменатора, ждущего развития темы, и Дик начал:

— Галактика биполярна. На одном полюсе постоянно исходят потоки вещества и энергии, этот полюс принято считать Зенитом. Датчики НавСанта улавливают потоки вещества, и указывают ориентацию корабля по оси зенит-надир. От центробежной силы вещество Галактики разбрасывается двумя рукавами. Тот, в котором находится Старая Земля, считается восточным, другой — западным. Движение по нему к Ядру считается курсом на Запад, движение от Ядра — курсом на Восток. И наоборот. Датчики НавСанта ловят усиление излучения Ядра при движении, это значит, что, чем сильнее излучения ядра, тем больше мы двигаемся на Восток. Но если выйти за пределы рукава и пойти к Ядру напрямую, это будет движением на Юг, а от Ядра — на север. В обоих случаях мы попадем сначала в другой рукав Галактики, изменится направление потоков вещества и энергии, и датчики покажут это как перемену курса по оси Запад-Восток на 180 градусов.

— А как ты определишь, не произошла ли на самом деле перемена курса?

— Увеличение интенсивности потоков вещества происходит скачкообразно — Дик отбарабанил это так, что сразу стало ясно: цитирует учебник наизусть.

— Отлично, — похвалил лорд Гус по преподавательской привычке. — Ну, а теперь подумаем о том, какие отклонения здесь возможны. Первое. Ты лучше меня знаешь, как ведут себя навигационные приборы вблизи от… левиафана.

— Они сходят с ума.

— Можно и так сказать. Но вблизи никакого левиафана нет, поэтому данную версию придется отмести. Дальше. По мере приближения к Ядру увеличивается количество аномалий, в которых направление потоков энергии искажено.

— Мы должны быть далеко от Ядра, — возразил Дик.

— И третье. Мощным источником помех является сам корабль — его двигатели, компенсаторы гравитации и все такое прочее. Поэтому датчики НавСанта располагаются в максимально удаленной от двигателей части корпуса и заэкранированы силовыми полями от внутрикорабельных воздействий. Но силовые поля порой дают слабину… На твоем месте я бы проверил силовые экраны.

— Спасибо, милорд. Скажите, а… можно ли с неисправным НавСантом определить, где мы?

— Не так-то просто. Но можно. Покажи мне эту свою Диадему…

Он нашел «Диадему сектора Ворона» через поисковую систему в справочных таблицах и пригляделся к указанной Диком группе звезд. Очки он по рассеянности оставил в каюте, контактных линз не переносил, а операцию все никак не собрался сделать, поэтому склонился к самому экрану, чтобы хоть на глазок прикинуть светимость.

— Ну, это никак не может быть Диадемой, — уверенно сказал он. — В моем справочнике Диадему образуют звезды от нулевого класса до В4, а здесь мы имеем самую яркую звезду класса F. Так что, юноша, никакая это не Диадема.

У Дика немного отлегло от сердца — по крайней мере, в собственном разуме он больше мог не сомневаться.

— А теперь займемся вашей туманностью, — продолжал лорд Гус. — На вопрос, может ли такая туманность образоваться за год, со всей авторитетностью отвечу: нет. Когда-то она образовалась значительно меньше, чем за год, из звезд, одна из которых превратилась в Сверхновую и индуцировала вторую — но это было очень и очень давно.

— До Эбера? — спросил Дик.

— До Потопа, — серьезно ответил лорд Августин. — Итак, где мы?

Он откинулся на спинку кресла, придвинув к себе большой терминал.

— Что представляет собой конфигурационная карта и на чем основан этот принцип навигации? На том, что каждая звезда представляет собой своего рода индивидуальность. Абсолютная величина, светимость и спектральный класс — по этим трем качествам мы отличаем одну звезду от другой — как отличаем одного человека от другого по росту, цвету глаз, волос и всего такого. Собственно НавСант мало чем может помочь в межпространстве — он там просто не работает, он нужен лишь для ориентации в пределах сектора и настроен на объекты такой удаленности, что размеры любого сектора — от одного до сотни парсек — пренебрежимо малы. Но в базах данных НавСанта содержатся сведения об отличительных особенностях разных звезд. При переходе из межпространства в сектор автоматика делает замеры светимости и спектра ближайших звезд и, согласно полученным результатам, составляет конфигурационную карту, после чего сличает ее с конфигурационными картами из базы данных, пока не получит полного соответствия. Однако сантор — всего лишь машина, и при переходе в совершенно незнакомый сектор пространства делает глупость. А именно — выдает из списка конфигурационных карт корабля ту, что похожа больше всего. Сантор, конфигурационную карту сектора Ворона на экран!

На терминале перед лордом Гусом появилась надпись: «Нет доступа». Ученый изумленно воззрился на юношу.

— Сантор, карту сектора Ворона, — повторил приказание Дик.

На экране загорелась карта-диаграмма.

— Очень хорошо. А теперь — конфигурационную карту этого сектора по результатам измерений, — сказал лорд Августин.

По приказу Дика на экране появилась… карта сектора Ворона, полностью идентичная первой.

— Черт! — вырвалось у лорда Гуса. — Не может быть… не может быть… Так…

Он потер лоб ладонью.

— Дик, боюсь, что дело обстоит немного не так, как я предполагал. НавСант в полном порядке, но пошла вразнос база данных. Я бы посоветовал тебе перезагрузить НавСант, а потом попробовать еще раз.

Дик поморщился: перезагрузка с проверкой всех кластеров памяти должна была занять несколько часов.

— Да, пожалуй, — согласился он. — Но, милорд… А что если НавСант так и не покажет правильной карты?

— Тогда, Дик, нам придется составить ее самим и самостоятельно перенастроить НавСант, не доверяя это дело автоматике. Такая опция в нем есть?

— Да, милорд.

— Ну вот и отлично. Начнем с основных ориентиров…

Как выяснилось, Дик понятия не имел, как подступаться к спектрометру.

— Чему только тебя учили, — вздохнул лорд Августин. — Ну, смотри сюда. Вот это я беру из своей базы данных. Это — спектральный профиль объекта, который мы называем ядром нашей Галактики. А вот — спектральный профиль объекта, который считает ядром Галактики ваш сантор. Смотри, какая разница. Светимость на порядок меньше. Ваша база данных определенно пошла вразнос. Я просто не знаю, что здесь делать…

Дик ввел спектральный профиль объекта в память сантора под названием «Ядро».

«Файл с таким названием уже существует. Заменить его?» — спросил сантор.

«Да» — ввел Дик.

«В замене отказано. У вас нет доступа к базе данных».

— Что? — вырвалось у юноши.

— Входи в корневой каталог, — посоветовал лорд Августин.

Но и из корневого каталога тоже ничего не получилось.

— Симатта, — пробормотал Дик. — Что же это такое?

— О, черт, — разочарованно протянул лорд Гус. — Нет, я пас. Нужно альтернативное решение.

— Мы ложимся на обратный курс, — Дик, включил внутрикорабельную связь — Актеон, вызови мне Рэя и Бет. Мы просто пройдем свой маршрут в этом секторе в обратном порядке. И вернемся в сектор Ласточки. И оттуда снова прыгнем — куда надо. Я перенастрою НавСант.

— Каким образом? — изумился лорд Гус.

— В капитанском сейфе есть копия базы данных. Я снесу все, что сейчас в НавСанте и загружу копию.

Дверь рубки открылась, вошли Бет и Рэй. Дик коротко обрисовал им ситуацию и поставил первую задачу: лечь на обратный курс и совершить еще один прыжок.

— Отдайте приказ, капитан — и я верну корабль на обратный курс, — с готовностью отозвался Рэй. — Но вот что мне не дает покоя: кто повредил сантор?

Все переглянулись.

— Это мог быть только один человек, — сказала Бет. — И мы знаем, кто…

Дик в раздумье потер кулаком правой руки о ладонь левой.

— Нет, — сказал он. — Я понимаю, что это мог только он… но он не мог. У него нет доступа к корабельным файлам, с его терминала можно управлять только внутренними системами.

— Сэнтио-сама, он входил в рубку, когда вы были без сознания, — напомнил Рэй.

— Но без ключа… — начал было Дик, и тут же ухватил себя за язык. А что стоило Моро, пока он лежал, снять с него ключ и…? Да нет, не получилось бы: даже в рубке система защиты тройная: ладонь, ключ и пароль. Можно украсть ключ, нельзя — правую руку. Но если Моро как-то обманул сенсор…

Он включил селектор внутрикорабельной связи и набрал код терминала Мориты.

— Срочный вызов в рубку, мастер Морита, — сказал он, когда на том конце прозвучало «Слушаю вас?» Моро отключился — видимо, пошел на вызов. Бет тихо сказала:

— Я думаю, есть смысл позвать ма… То есть, миледи…

— Да, — поддержал ее лорд Августин. — Вы собираетесь выдвинуть весьма серьезное обвинение, капитан…

Дик немного подумал, потом решительно тряхнул головой:

— Нет. Вы тоже доминатор и мой суверен, лорд Августин. Если мое обвинение подтвердится, то вашего свидетельства будет достаточно, а если нет… Я не хочу терять лицо перед миледи.

— Да какое лицо, все ясно как день… — прорычал Рэй, но умолк, когда прозвучал сигнал и Дик открыл двери в рубку.

— Что-то случилось? — Морита коротко поклонился лорду Августину и, как обычно, сделал вид, что не замечает гемов.

Места, чтобы сесть, уже не было — последнее свободное кресло заняла Бет, Рэй стоял. Морите тоже пришлось стоять перед юным капитаном, и лорд Августин чувствовал, что Дику неуютно от этого.

— Мастер Морита… — он не знал, с чего начать. — На корабле вышла из строя база данных. Вы… не знаете, почему это могло случиться?

— Ваш вопрос нужно рассматривать как просьбу о помощи? — Моро чуть склонил голову набок, как птица.

— Нет. Как приказ капитана, — голос юноши прозвучал бронзой. — Я требую от Вас сказать все, что вы знаете об этом, если вы что-то знаете.

— В таком случае я ничего не знаю, — Моро развернулся, чтобы идти.

Но Рэй заступил ему дорогу.

— Сэнтио-сама, можно я вытряхну из него эти сведения? — он улыбнулся, обнажив ослепительные клыки. — У меня давно руки чешутся.

— Только если ничего другого нам не останется, мастер Порше, — как можно тверже сказал Дик.

— Вы, конечно, можете приказать нелюдю переломать мне все кости, — спокойно проговорил Морита. — Содрать кожу и вырвать глаза. И не то чтобы мне не было страшно — но я действительно не знаю, чего вы добиваетесь… капитан.

— Я же сказал, мастер Морита: данные в базе перепутаны, ориентиры названы не своими именами.

— Ну, а при чем тут я?

— Но кроме вас, этого никто не мог сделать! У вас одного могла быть цель… захватить корабль… И возможность — когда я лежал без сознания после ментальной атаки…

— И, раз уж у меня была такая возможность — то, стало быть, я и виноват в том, что вы завели корабль не туда, и сами теперь не можете определить наше местоположение? Что ж, возможность у меня была. Черт побери, у меня была возможность овладеть вами на содомский лад — так почему бы вам не обвинить меня заодно и в этом?

Дик от стыда и гнева покраснел так, что хоть прикуривай. Но он справился с собой и сказал как можно ровнее:

— Мастер Морита, я пока еще ни в чем вас не обвиняю. Но повреждения в базе данных могли быть сделаны только умышленно и только тем, кто имел к ней доступ. Кроме вас, подозревать некого — больше никто не умеет работать с НавСантом…

— А не в этом ли все дело? — Морита чуть подался вперед. — Не в том ли, что больше никто не умеет работать с НавСантом? И тот, кто с ним работает, по простоте душевной принимает за диверсию то ли сбой системы, то ли… — вавилонянин выдержал многозначительную паузу.

— Говорите, мастер Морита, говорите, что собирались, — прошептал Дик сквозь зубы.

— То ли некомпетентность пилота, — спокойно закончил Моро.

— Нет, позвольте! — возразил лорд Августин тоном папского легата, провозглашающего «Contradictur!» на Соборе. — Навигационные системы мне и вправду мало знакомы, но в своем предмете я разбираюсь, и свидетельствую: этот навигационный сантор действительно принимает одни объекты за другие. Так, тот объект, что фигурирует в его памяти как «Ядро Галактики», совершенно не соответствует по своим параметрам реальному ядру, данные о котором я взял в последнем каталоге Маршьялло-Окада.

— Покажите, — Морита разом помрачнел, и лорд Августин понял, что ему стало не до обид и счетов — он серьезно был озабочен судьбой корабля, в конечном итоге — собственной судьбой.

— Сантор, объект «Ядро», характеристики, — скомандовал Дик. На экране снова засветилась замысловатая диаграмма.

— А вот настоящее ядро, — Лорд Августин вывел на терминал изображение из базы данных своего сантора.

После этого он пережил тридцать весьма неприятных секунд под взглядом Мориты. Никогда в жизни, за все свои без малого сорок лет, он не чувствовал себя настолько глупо.

Изображения были совершенно идентичны.

Дик сидел ни жив ни мертв. Потом голосом, похожим на треск рвущейся бумаги, он сказал:

— Сантор, объект Магелланово Облако, характеристики.

Снова на экране появилась хитроумная диаграмма. Лорд Августин, уже не говоря ничего, вызвал из памяти своего сантора профиль соответствующего объекта…

Идентичен. Дик опустил голову.

— Ну так что же у нас с системой? — спросил Моро.

— Не знаю, — пробормотал юноша. — Но полчаса назад все стояло кверху ногами.

— Вы уверены?

— Более чем, — ответил лорд Августин. — Я видел это своими глазами. Скорее всего, какой-то сбой системы.

— Меня обвиняют в этом сбое?

— Нет, мастер Морита, — сказал Дик. — Я прошу у вас прощения.

— Да полноте, есть ли тут за что просить прощения. Меня всего лишь выдернули с рабочего места, прилюдно обвинили в диверсии, пригрозили насилием… Совсем ничего, в чем стоило бы каяться.

— Мастер Морита, перестаньте. У меня и так горько внутри. Мне жаль, что я скверно поступил с вами, и что в первую очередь подумал на вас…

— Ты не об этом должен жалеть, мальчик. Вызови конхидзу.

Дик вызвал — наполовину предвидя результат:

— Лоция не определена.

Они находились в неизвестном секторе пространства. В секторе, на который не существовало конфигурационной карты.


* * *


Для Дика осталось полнейшей загадкой — почему после всего этого позора миледи не оспорила его капитанские полномочия. Она лишь молча выслушала отчет о происшествии, кивнула и сказала:

— Наверное, тебе нужно немного отдохнуть, Дик, перед тем, как делать следующий прыжок. Я хочу, чтобы ты проспал не меньше восьми часов — а потом возвращался к своим капитанским обязанностям.

Дик от изумления даже задохнулся и не смог ничего сказать. Он только поклонился, ударив кулаками в пол, встал и выбежал вон из ее каюты.

Чувствовал он себя так, словно печень ему раздавили. Наверное, даже хуже, чем тогда, когда Вальдер разбил ему лицо из-за Бет. Тогда он хотя бы знал, что его накажут — и на этом все закончится. А тут — все только начинается. Стоит ему подумать, что хуже не бывает — как почти тут же становится хуже. Сначала, когда капитан погиб, он решил, что ничего не может быть тяжелее, чем одному командовать экипажем из пятерых гемов и одного вавилонянина. Потом, когда он чуть не проиграл ментальное сражение на входе в сектор Кентавра, он понял, что хуже было бы погибнуть и оставить корабль на Мориту. Теперь он знал, что еще хуже — завести корабль в неизвестный сектор пространства, теряя трое суток на выход оттуда по памяти с риском опять угодить не туда. И это казалось ему сейчас самым дном — хотя он понимал, что ему еще есть куда катиться. Например, запороть кав-двигатель.

Голова не работала, точнее — все мысли крутились вокруг одного: он послал корабль в неизвестный сектор — значит, неправильно рассчитал точку входа. Неужели все произошло тогда, когда корабль сбился с курса? Да, похоже на то. Вот и объяснилось несовпадение расчетного времени. Он неверно рассчитал точку входа. Он дерьмо, а не капитан. Но ведь Том правильно вернул корабль на курс. Он все проверял. Значит, плохо проверял…

Это было как болезнь, как детская сыпь, когда нельзя расчесывать зудящие пятнышки на руках, но невыносимо хочется их чесать. Дик понимал, что его утомленное и перегруженное сознание не выдаст сейчас ничего, но не мог остановиться, и мысли крутились, как работающая вхолостую стиральная машина: сбой с курса — что делать? — просить помощи у Мориты — а если это он? — а если еще раз? — снова сбой с курса…

Придя в капитанскую каюту, он попробовал уснуть, но не смог. Так хотелось плюнуть на все и передать корабль взрослому… И не чувствовать себя дерьмом… Даже если Морита заведет всех в ад — что ж, он будет хотя бы ни при чем…

Трус.

Дик надел визор и стал читать «Апологию Сократа», чтобы отвлечься. Когда он взялся за «Федона», он наконец-то заметил, что безумный круговорот в голове прекратился — этот удивительный человек, живший три тысячи лет тому, христианин душой, Христа не знавший, захватил его и наполнил сердце тоской по тому, кто еще недавно был так близко — и одновременно так далеко. Сердце защемило: в то время как в далеких Афинах Сократ готовился к смерти, на другом краю Вселенной Майлз готовил смерть своим братьям. Не только тем, кого убил своей рукой и рукой своих аудранти — но и всем, кто погиб потом, в войне, длившейся бессчетные годы. По сравнению с тем количеством жертв, которое унесли войны Земли, количество погибших шедайин было ничтожным. Но Святой Брайан, увидев погубленную ашиу колонию шедайин, сказал: «Господь не считает по головам. Для него нет вопроса „Сколько?“, есть только — „Кто?“. И Дик вдруг понял это с ужасающей ясностью. Он читал о том, как из Афин уходила целая Вселенная, а Афины, за исключением нескольких верных, этого не замечали. Он не смог дочитать „Федона. Он никому не мог поверить своего страха. Прежде, когда капитан Хару был жив, и Дик был просто корабельным «начальником-куда-пошлют“, он мог прийти со своей болью хотя бы к леди Констанс. А сейчас…

«Миледи, я теперь как вы. Некому жаловаться, не перед кем каяться. Кроме Бога. Господи, ну почему все они меня оставили!»

Он лежал на спине, прикрыв глаза — снимать визор и даже выключать его было лень. Даже не лень — оцепенение, сковавшее Дика, имело с ленью нечто общее, но не было ею. Он словно находился в состоянии хрупкого равновесия, как шарик на шаре. Если его толкнут, если это равновесие нарушат — он покатится вниз и только вниз. Будет хуже. Поэтому он не двигался. Какое-то время спустя там, за границей сомкнутых век, потемнело — это визор, не улавливая движений зрачков, отключился сам собой. Ну и хорошо.

— Послушай, сынок, — сказал в темноте голос капитана Хару. — Кто будет доверять тебе, когда ты сам себе не доверяешь?

— Вы же умерли, капитан. Вам легко говорить.

— Капитан прав, — вступил в разговор Майлз. — Ри'шаард, Рики, разве мы плохо учили тебя? Разве хороший пилот полагается только на наносхемы сантора?

— Ну, дорогу до сортира он и без НавСанта находит, — буркнул голос Вальдера.

— Да, — ответил ему голос Джеза. — Значит, небезнадежен.

Дик открыл глаза. Перед ним в воздухе висели строчки — «если бы душа действительно могла где-то собраться сама по себе и вдобавок избавленная от всех зол, которые ты только что перечислил, это было бы, Сократ, источником великой и прекрасной надежды, что слова твои — истина…» Оцепенев от этакого «мене, текел, упарсин», Дик вздрогнул, но тут же сообразил, что это визор отреагировал на движение его зрачков: включился и крутнул текст немного вниз. Он отключил аппарат и встал.

Тело болело от лежания в неудобной позе, но голова была свежей и ясной. Часы показывали, что он проспал около пяти с половиной часов. На нижней вахте должен был находиться Батлер.

Дик пошел в душевую и принял ледяной душ, потом, не вытираясь, натянул одежду и почистил зубы. Сделал шаг назад и посмотрел на себя в зеркало.

С той стороны глядел мрачноватый, но решительный парняга. Этот решительный парняга был не из тех, кто легко отступает.

Если кто-то влезал в систему, система это зафиксировала. Нужно просто проверить команды, отданные за все время, прошедшее со дня гибели экипажа.

Когда Дик поделился этой мыслью с леди Констанс и лордом Гусом, они ужаснулись.

— Но это ведь тысячи команд, Дик!

— Да, — твердо ответил юноша. — И я проверю их все.

— Каким образом?

— Одну за другой.

Глава 9

Двойная звезда

Никто не мог разделить с Диком этот груз, потому что никто не знал, какое именно отклонение от нормы нужно искать в логах. Дик и сам толком не знал — лишь надеялся на то, что поймет, когда что-то пойдет не так.

Он заблокировал сантор и, покидая рубку, всякий раз оставлял ее на Рэя, запрещая кому бы то ни было входить туда в его отсутствие. Поесть ему приносили туда. Через два часа работы от символов и команд у него уже рябило в глазах и звенело в ушах — тогда он устраивал себе пятнадцатиминутный отдых — и снова брался за дело. Спать, когда силы иссякли, он улегся тут же — в пилотском кресле. Потом вернулся к работе, и на девятнадцатом часу нашел то, что искал и позвал леди Констанс.

— Смотрите, — сказал он, когда она села в соседнее кресло. — Эта команда отдана сорок шесть с небольшим часов назад. Посмотрите, кому принадлежит доступ.

— Джезекия Болтон, — ахнула Констанс.

— Я верю в воскресение мертвых, — Дик сжал кулаки и осторожно опустил руки на консоль. — Но не в такое. Нет, миледи. Доступом Джеза воспользовался живой. И мы знаем, кто.

— Дик, — леди Констанс опустила глаза. — Во-первых, я к стыду своему, не понимаю, что именно сделал… тот человек. Во-вторых, есть ли у нас прямые доказательства против него? Доказательства, которые примет в рассмотрение имперский суд?

— Тот человек, — Дик нехорошо ухмыльнулся, — получил со своего терминала капитанский доступ. Скорее всего, он это сделал, когда я был без сознания. Он все верно рассчитал: никто не мог покинуть пост, никто не смотрел за ним. Он воспользовался рукой и ключом — а пароль подобрать время было. А потом он обеспечил доступ на имя Джезекии Болтона — без ключа, только по ладони. Вот эта команда. Я нашел ее.

— А почему он не уничтожил следы?

— Не смог. Логи нельзя стереть, не переформатировав весь корабельный сантор. Думаю, он на меня рассчитывал. Я ведь и правда собирался форматировать сантор.

Леди Констанс поджала губы.

— Нам нужно что-то предъявить имперскому суду, — сказала она.

— Предъявим, — Дик поднялся и вызвал Рэя.


* * *


Он спустился на третью палубу по аварийной лестнице и вошел в коридор.

Тот, кого он искал и очень надеялся не найти здесь, открывал двери своей аппаратной.

— Что вы делаете здесь, мастер Морита?

Надо отдать вавилонянину должное — лицо не изменило ему ни на секунду.

— Да вот, — ироничная усмешка промелькнула между словами. — Решил, знаете ли, поработать в тишине.

— Над чем? — сквозь зубы спросил Дик. — Над фальшивыми конфигурационными картами? Ведь мало разрушить базу данных. Нужно, чтобы до поры до времени этого никто не заметил. А если кто-то заметит раньше времени, нужно успеть скачать в сантор копию настоящей базы данных. У вас ведь она есть. Когда я окончательно бы поверил в то, что я — полное дерьмо, и сдал вам командование — вы бы вывели нас по ней. Вот только куда?

— А этого я тебя не скажу, мальчик, — улыбнулся Моро.

Он сделал шаг вперед, к Дику, но тот отступил назад на полшага и занял позицию для эйеш: пятки на ширине плеч, стопы развернуты, правая рука — на рукояти меча, у левого бедра, левая — поднята над головой, чтоб не мешать правой.

— Ни с места, мастер Морита. Или я ударю.

Моро оценил правильность позиции и то, как молниеносно она была принята. Но, кроме этого, существовал ряд других факторов, и Морита был намерен на них сыграть.

— Ты угрожаешь мне, Дик? Разве Майлз не учил тебя: нельзя попусту угрожать оружием? Браться за меч можно только в одном случае: если ты готов убить.

Он старался говорить медленно, плавно — это обычно срабатывало с теми, кто брал в руки смерть впервые в жизни.

— Спроси себя, Дик, готов ли ты убить меня?

— Да, мастер Морита. Вы задумали зло против людей, которых я люблю. Я не потерплю этого. Лучше бы вы и в самом деле… сделали то, о чем говорили. Тогда вы причинили бы вред только одному мне. А так вы заставите страдать миледи, Джека…

— И Бет… — закончил за него Морита. — Ты все еще любишь ее, несмотря ни на что? Верность — вот, что меня в тебе всегда восхищало. Безоглядная, нерассуждающая. Ну, а если бы ты узнал, что я не замышляю никакого вреда леди Констанс? Тем паче малышу и Бет?

— Я не верю ни одному вашему слову, мастер Морита. Двиньтесь с места — и я убью вас.

Мориту и Дика разделяли три с половиной метра. Если бы это расстояние удалось сократить хотя бы до двух метров, Морита бы рискнул. Он бы прыгнул вперед, подныривая под лезвие, приземлился на плечи, ушел в перекат и в перевороте ударил мальчишку ногами в грудь. Но для этого нужно сократить расстояние. Заставить его податься вперед (и желательно сменить при этом позицию — неопытный флордсман обязательно бы ее сменил) или самому незаметно, полушажками, проделать этот маневр.

— Ага, из-под нихонской сдержанности прорезалось гэльское бахвальство, — усмехнулся Моро. — Я все ждал, когда же это случится. Ты уже когда-нибудь убивал? Знаешь, как это бывает? Удар придется мне в брюхо. Я, конечно, дернусь заслониться руками, и лезвие их перерубит с таким характерным звуком… тебе приходилось на кухне рубить кости? Мои ладони шмякнутся на пол. Потом лезвие войдет мне в живот, и, если не застрянет в позвночнике — вряд ли застрянет, это же настоящий орриу, работа мастера — то распашет мне брюхо от бедра до ребер. Кишки, дерьмо — все повалится наружу, я же не смогу обрубками это ухватить. Потом я распадусь надвое: тулово назад, ноги вперед. Сложусь вдвое в позвоночнике, как тряпичная куколка, только не так, а вот так, — он слегка откинул голову назад и сделал шажок к Дику. — Ты увидишь, что у меня внутри. Тут я, наверное, уже буду орать, потому что первоначальный шок пройдет. И орать буду секунд тридцать, пока не изойду кровью Кровища дотечет до того места, где ты сейчас стоишь. Шикарная картинка, правда, Дик? Если ты, конечно, не промахнешься. Но ты же не промахнешься, герой. Ты ударишь безоружного легко и выпустишь мне кишки без колебаний.

Обычно по окончании этих тошнотворных описаний неопытный боец начинал дрожать, ощущая позывы, и в особо удачных случаях сам опускал оружие, отступив перед описанной перспективой. Но, как правило, приходилось наносить coup de gracе — с криком: «Ну что же ты? Давай, бей! Убей меня, герой, давай, руби!» — подходить и завершать монолог сокрушительным ударом в лицо.

— Мастер Морита, — Дик правильным, классическим «скользящим шагом», не меняя позиции, отступил назад. — Если вы прикидываете, смогу ли я вас ударить, то вот еще что учтите. У тех людей, которые нас сжигали на площади, были волосы такого же цвета, как у вас. Так что сами думайте, промахнусь я или нет.

Моро подумал и решил не рисковать.

— Ну, и что же ты со мной сделаешь? — спросил он. — Что ты можешь предъявить имперскому суду? Ты хоть понимаешь, как это смешно выглядит — «он ходил по кораблю во время прыжковой тревоги»?

— Я предъявлю суду сокрытие пилотской квалификации при найме на работу, — сказал Дик. -Вы должны были состоять под надзором Инквизиции, так что пусть она с вами и разбирается. А пока что вы будете сидеть в своей каюте. Без терминала, под арестом.

— И как вы меня туда препроводите, капитан? Вот, если я не сдвинусь с этого самого места.

— Рэй сдвинет вас.

— А корабль кто сориентирует?

— Я, — уверенно сказал юноша. — У меня есть резервная копия. Вы до нее не добрались.

Наверху заработал лифт.

— Дик, — торопливо сказал Моро. — Поверь мне, встав на мою сторону, ты очень много выиграешь. Встав против меня, ты ничего не выиграешь, и потеряешь все. Империя не умеет ценить верность. Не умеет ее вознаграждать.

— Верность, которая ищет награды, ничего не стоит.

— Слова святого Иоанна Оксонского… А свои мысли в голове у тебя есть?

— Есть, но я не нашел бы лучших слов, чтобы сказать свою мысль.

Лифт открылся.

— Капитан, вы еще хотите говорить с этим кургаром? — спросил Рэй, ступая в коридор. — Или мне увести его?

Морита прижался спиной к стене.

— Я предлагал тебе дружбу, — сказал он. — Тебе лучше убить меня здесь и сейчас. Потому что если я останусь жив — ты пожалеешь о том, что родился на свет.

— Пустая баклага звенит громко, — отозвался на это Рэй. — Будешь идти сам или желаешь, чтобы я огрел тебя хвостом по башке и оттащил за ноги?

— Пусть зверь не прикасается ко мне, я пойду сам, — криво усмехнулся Морита.

Дик выпрямился и опустил руки. Вавилонянин и его конвоир вошли в лифт, а Дик поднялся на жилую палубу по аварийной лестнице.

Моро заперли в каюте, предварительно удалив оттуда все, что могло послужить оружием или орудием самоубийства.

— Пойду выпущу Динго, — сказал Рэй. — Засиделся он, бедный.

— Рэй… — Дик посмотрел на часы, которые он тоже вынес из каюты Моро — так, на всякий случай. — А ты знаешь, что было две минуты назад?

— Что, капитан? — Рэй тоже посмотрел на часы. — Полночь.

— Какая полночь, Рэй? — Дик улыбался.

— Вы о чем, капитан? Ну… была суббота. Стало воскресенье. Было двадцать второе марта, стало двадцать третье…

— Рэй, Христос воскрес.

Морлок хлопнул себя ладонью по лысому черепу.

— А ведь совсем из головы вон! Точно, воскрес! То есть, воистину. Совсем мы запарились и дням счет потеряли, а?

Гем засмеялся. Потом слегка помрачнел.

— Сорок дней, значит, как вы вытащили нас, сэнтио-сама… Сорок дней — а как сильно все переменилось.

— Да, Рэй… Все переменилось.


* * *


В приюте михаилитов на Мауи мальчишки не особенно тяготились постами — дары моря были вкусны и дешевы. Но дон Арима, отец-настоятель, старался, чтобы пасхальный обед был настоящим пиром, где хватает и ветчины, и жареных сарделек, и печеных на углях камышовых уток, и сладостей. Как-то раз Дик случайно услышал разговор настоятеля и одного из молодых братьев, недавно прибывших на Мауи: тот возмущался, что мальчишки с большим восторгом ждут пасхального обеда, нежели Пасхальной Вегильи, а отец Арима ответил: «Пасха — это радость. Пусть научатся радоваться. Потом научатся радоваться тому, чему нужно».

Увы, на этот раз у Дика не получалось радоваться. Пасхальный обед прошел для него тяжело — следовало хранить бодрый вид, поддерживая миледи, Джека и гемов, в то время как внутри ныло что-то, не переставая ни на миг. Если бы Дик хотел как-то выразить это чувство — то это был бы долгий стон на одной ноте, сквозь сомкнутые губы. Прежнее состояние, глухое сомнение в собственном здравом уме, было как вспухающий гнойник; теперь он вскрылся, и ныла открытая рана уверенности в худшем.

Самое скверное случилось сразу после ареста Моро, когда Дик на радостях побежал переустанавливать базу данных. Прежде чем отформатировать блок памяти, он проверил патрон — и слава Богу, что не после. Потому что патрон расплавился в гнезде. Кто-то… да какой «кто-то», ясно же, кто… сумел разместить в гнезде термоэлемент. Как только через него прошел считывающий луч…

Дик несколько минут кусал пальцы, чтобы не отправиться в каюту Моро прямо сейчас и не перерезать ему глотку. У него должна быть еще одна резервная база данных — и еще один способ загрузки. Он рассчитывал как-то восстановить все, когда леди Констанс выпрет из капитанов растяпу, погубившего сантор и расплавившего резервную копию.

Потом Дик пошел на пасхальный обед, ел, пил и делал вид, что все будет хорошо.

Теперь он мог полагаться только на те расчеты, которые они могли выполнить с лордом Августином, да на память и интуицию — и, надо сказать, на второе он полагался сильнее, потому что расчеты были весьма приблизительными. Согласно им, «Паломник» находился в некоем условном сегменте пространства со стороной около двухсот парсек. До ближайшей дискретной зоны (если не считать той, из которой они выскочили) было шесть суток лету — и, по счастью, пространство между зонами оставалось чистым. Но вот куда их выведет эта зона? И сколько нужно будет прыгать наобум, пока корабль не окажется — Дик уже и забыл думать про Парадизо: хотя бы просто в локальном пространстве Империи?!

— Послушай, а почему бы нам тупо не вернуться прежним курсом в сектор Кентавра? — спросила Бет, когда Дик поделился с ней и с Рэем своими соображениями. — Если мы вернемся к точке, с которой все пошло криво и выберем правильный маршрут… — она осеклась. — Ох, черт… Мы не можем выбрать правильный маршрут. У нас пошла к лешему вся база данных…

— Да, — сказал Дик. — Мы можем ориентироваться только по приборам: карт у нас нет. То есть, у нас есть общегалактическая карта из учебника навигации, и это все…

— А хорошие новости имеются? — спросила девушка.

— Да. Водяных фильтров нам хватит на полгода, и бустер сдохнет не раньше, чем через четыре месяца.

— Это не такая хорошая новость, как ты думаешь, — насупилась Бет. — Я не хотела тебе говорить, но… Мы распечатали последний комплект для Джека и израсходовали оттуда две капсулы. Осталось четыре. Я не знаю, хватит ли этого для следующего приступа…

Дик с шумом втянул в себя воздух — так, будто ударился больно. Бет ожидала, что он выругается, скажет хотя бы «кусо», но он только сказал:

— Это хорошо, что я теперь знаю. Спасибо, Бет.

— Да не за что, — вздохнула она. — Что нам теперь делать?

— Прищемить кое-кому дверью, — проворчал Рэй. — Чтобы рассказал, где мы и куда лететь.

Дик посмотрел на морлока так, что Бет сразу стало ясно: эту тему они уже обсуждали.

— Нет, — сказал юный капитан. — Пока я здесь командую, ни из кого не будут выбивать информацию пытками. Я еще поговорю с мастером Моритой. Но главное вот что.

Дик вызвал трехмерную проекцию общегалактической карты и, увеличив нужный сектор в десять раз, световой указкой очертил сферу, где «Паломник» предположительно находился. Указка скользнула также по прожилкам дискретных зон, пронизывающим рукава Галактики.

— Мы находимся в одном из трех этих секторов. Тот, где мы есть, еще не исследован, в базе не было на него карты, пока база была жива. Два других — не знаю. И не знаю, какой из них тот, что к нам поближе, да это и неважно. Они идут вдоль энергетических потоков рукава, и здесь сливаются. А дальше… — Дик повел указкой вдоль синей перепонки. — Они входят в пространство Империи, пересекая Периметр. Там мы найдем маяк-пульсатор, настроимся по нему, пошлем ансибль-пакет на ближайшую имперскую станцию и ляжем в дрейф. А может, нам повезет и мы наткнемся на освоенную систему.

Бет вперилась взглядом в беспорядочную россыпь зеленых огоньков — заселенных звездных систем. Сфера, где «ориентировочно» находился «Паломник» занимала практически все пространство между Мауи и Ракшасом. Ей вспомнилась шутка из старинного плоскоэкранного фильма: пилот древнего аэроплана спрашивает у штурмана: «Где мы?» — а тот достает прожженную карту и тыкает пальцем в огромную дыру: «Где-то здесь!». Но, похоже, Дик прав: если держаться все время этой дискретной зоны, то можно попасть туда, где огоньки рассыпаны густо.

— Что я должен делать? — спросил Рэй.

— Вести корабль к этой зоне. На полной скорости. У нас очень мало времени, поэтому вести будем только мы с тобой, постоянно сканируя пространство, а гемы переводятся на нижнюю вахту. Начинай разгон. Курс — зенит сорок два, восток два и юг тридцать. Дискретная зона большая — не промахнемся. Я сейчас пойду поговорить с Моритой.

— Толку, — проворчал Рэй, садясь за штурвальную консоль. А когда Дик вышел, он пробормотал себе под нос:

— Слишком мягкие когти у нашего сэнтио-сама…

— Ты имеешь в виду, Дик слишком добрый? — спросила Бет.

— Слишком молодой.


* * *


Дик вошел в каюту Моро безоружным, рассудив, что оружие, которого нет, нельзя и отобрать. Бет стояла по ту сторону приоткрытой двери с импульсным пистолетом в руках.

«И что мне с этим делать?» — спросила она, когда Дик выдал ей эту здоровенную дуру. «Если он попробует вырваться — стреляй. Это импульсник, он сшибет его на пол, и все» — «А если он тебя все-таки схватит как щит?» — «Тогда стреляй два раза».

Моро лежал на кровати и что-то читал. Печатную книгу: Дик не оставил ему ничего, чем можно было бы считывать электронные. При виде вошедшего он широко улыбнулся, но не встал и ничего не сказал.

— Мастер Морита, — Дик откинул себе сиденье возле стены и сел. — Я не знаю, зачем вы сделали то, что сделали, и я не думаю, что вы переменили свое решение. Но я подумал: что если вы узнаете, что мы и без вас сможем выбраться? Вы не добьетесь своей цели, не захватите корабль, и попадете в тюрьму инквизиции. Я подумал: если бы вы помогли нам, если бы отдали базу данных — миледи могла бы вас простить. Вы пробыли бы под арестом до конца полета — а потом я отпустил бы вас.

— Если ты так прекрасно можешь справиться без меня — то зачем тебе база данных?

— Вы знаете, что я не выведу корабль точно к Парадизо. Мы попадем в локальное пространство Империи, и там я пересажу пассажиров на первый транспорт. Но это займет много времени. Лучше было бы, если бы вы отдали базу данных. Мы бы управились недели за две.

— А какое значение имеет фактор времени?

Дик промолчал.

— Сейчас я попробую угадать… Неужели у маленького Джека заканчиваются его лекарства?

Дик постарался не дрогнуть даже ресницами, но Моро так и впился глазами в его лицо, и, видимо, что-то там прочел.

— Похоже, что да… — протянул он. — Ну, капитан Суна, задала жизнь задачку? Теперь тебе кровь из носу нужно упредить следующий приступ. И без моей помощи тебе остается только… — он призадумался, — да, только двигаться вдоль той дискретной зоны, что идет с запада на восток. Совершая как можно более длинные прыжки… В расчете на то, что рано или поздно ты упрешься в имперский сектор. Вот только когда — рано или поздно?

Дик не отвечал.

— Ну что, ты и теперь не засунешь свою гордость подальше? Сейчас, когда малышу угрожает смертельная опасность?

— Гордость тут ни при чем, мастер Морита. Как я могу доверить в ваши руки жизнь людей, если я знаю, что вы обманщик?

— А зачем же ты пришел ко мне?

— Где база данных?

— Здесь, — Моро постучал себя пальцем по голове.

«Он ашиу настолько, насколько это возможно», — сказал Майлз в сознании Дика. Ах, глупая моя голова! — подумал юноша.

— Вы… киборг?

— Можно и так сказать. Мои имплантанты обеспечивают мне эйдетическую память.

— Отдайте базу. В обмен на свободу, когда мы прибудем в порт.

Морита сел и посмотрел на Дика. Такой взгляд, будь он ударом, мог бы даже Рэя послать в нокаут.

— Я не торгуюсь, мальчик, — сказал вавилонянин. — Я обещаю тебе, если хочешь, клянусь, что ни леди Констанс, ни Бет, ни Джеку, ни нашему высокоученому лорду не будет причинено ни малейшего вреда, если ты доверишься мне.

— А тэка? И Рэй?

— Я подарю их тебе.

— Они не нужны мне. Они свободные люди.

— Но в любом случае ты решаешь их судьбу. Кстати, для себя ты не просишь никаких гарантий?

Дик молчал.

— Хорошо, я буду с тобой максимально откровенен, — Морита понизил голос. — Тебе, по крайней мере, поначалу, очень не понравится то, что с тобой произойдет. Если хочешь, рассматривай это как жертву. Но потом… пойми, тут все зависит от тебя. Ты ведь еще ни разу в жизни не делал того, что тебе хочется. Нет, не возражай. Ты думаешь, что тебе хочется того, что ты делаешь. Ты встретил хороших людей в Синдэне, потом здесь, на корабле — и решил, что хочешь ходить их путями; но знал ли ты другие пути? Что ты делал по собственной воле, без этого «надо», которое все время гнетет тебя? Подумай, Дик. Мы знаем, что такое полет, что такое прыжок. Вселенная у тебя в груди. Зачем тебе рассказывать, ты знаешь— проткнуть пространство, а потом скользить, падая — все время вверх. Подумай, Дик. Пилот Империи — раб Империи. Свободный пилот — это… Впрочем, что я несу — мы же с тобой вырезаны из одной кости, нас нельзя купить, можно только убедить или сломать… Дик, мальчик, дай мне убедить тебя!

— В чем? — спросил Дик. Вавилонянин облизнул сухие губы и усмехнулся.

— Ты видишь все это дело так, будто я хочу погубить вас всех. Да нет же. Я действительно преследую свою цель, и, поверь, в ней нет ничего плохого. Я действую для себя, ни в коем случае не желая гибели дорогих тебе людей. И нелюдей тоже. Я не стану уверять тебя, что мои цели высоки и чисты — нет, они не более чем нормальны. Если бы я хотел погубить всех вас — поверь, у меня бы получилось, и я терплю все это, — он неопределенно повел рукой, — только потому, что не хочу идти на крайние меры. Неужели ты полагаешь, что девочка с импульсником способна меня остановить?

— Вас остановил бы тогда Рэй. Или Динго. Я тоже не хочу идти на крайние меры, мастер Морита, — прошептал Дик. — Но учтите: если Джек умрет, я убью и вас. Не думайте, что вы взяли меня за глотку, угрожая той опасностью, в которой он находится. Говорю вам: его последний день станет вашим последним днем.

— Ты хочешь войны, Дик? Н