Book: Красное море



Красное море

Леонид Шадловский

Красное море

ПРОЛОГ

1992 г.


— Анатолий Михайлович! — в кабинет Натана ворвался Зорин. — На нас «казанские» наехали!

Зорин работал на Южном кладбище в Петербурге, числился землекопом. Натан поднял голову, посмотрел на перепуганного Зорина.

— Ты, что, Николай Петрович, белены объелся?

Какие «белены»!? Пришли «казанцы», требуют сорок процентов с каждого, говорят, что теперь начальником на Южном их человек.

Сфера ритуальных услуг — это золотое дно, ни с чем несравнимый мир со своими доходами, традициями, неписаными законами… Натан руководил этим миром из своего шикарного кабинета, не допускал чужих, контролировал доходы…Слишком много сил он потратил на то, чтобы «похоронка» была под ним, чтобы приносила деньги, исправно платила налоги, чтобы не было нареканий на эту сферу бизнеса ни со стороны властей, ни со стороны жителей Петербурга, ни со стороны криминальных структур. И вдруг какие-то отморозки…

— Ты ничего не перепутал?

— Анатолий Михайлович, я отвечаю за базар!

— Сколько раз я тебе говорил, оставь свой зоновский блатняк. Мы все-таки в Смольном, а не в крытке. Ты ж пединститут закончил. Рассказывай по порядку.

— Нечего рассказывать. Январского уволили, а мы при нем, как сыр в масле катались. За что уволили?! Он, что, мало отстёгивал? А сегодня припёрлись «стриженые», требуют долю… Говорят, что распоряжение о назначении какого-то Петрова согласовано со Смольным. Что за дела, Михалыч?! Наши решили объединиться с другими кладбищенскими, и завтра выйти на демонстрацию, — Зорин уже успокоился, сел в кресло, налил себе воды. — Толик, а водочки нету?

— Возьми сам, — задумчиво сказал Натан. Информация о том, что директора СПБО (Специализированное предприятие бытового обслуживания) Владимира Январского уволили без его ведома, наводила на неприятные мысли. Он снял трубку прямого телефона связи с мэром. — Алло! Анатолий Александрович, это Гринберг. Что у нас происходит на кладбищах? Почему я не в курсе?

Он долго слушал, кусая губы, пальцы, сжимающие трубку, побелели от напряжения, перед глазами поплыл туман…

— Эй, Толик, Толик, — откуда-то издалека донёсся взволнованный голос Зорина, — что с тобой?

— Ничего, ничего, — Натан опустил трубку на рычаг. — Что-то сердце защемило.

На самом деле, это было не сердце. Это было преддверие приступа эпилепсии. С ним бывало такое, когда он начинал сильно волноваться. Натан не боялся приступа. Скорее наоборот, как это ни странно, но в те несколько секунд перед приступом, когда мир становился выпуклым и объёмным, когда столб голубого цвета опускался ему на макушку, в голову приходили самые неожиданные решения.

— Значит так, Зорин, — Натан уже окончательно пришёл в себя. — Свяжись с Коноплёвым, Лариным и Малышевым, пусть ко мне зайдут, и забей стрелку с «казанскими». Будем решать вопрос.

Зорин быстро исчез из кабинета. Натан задумался. Интересно, кто это решил поднять на него руку? Кто осмелился залезть в его карман? Чурилов, зам.мэра по делам молодёжи? Вряд ли. Больно хлипок. Лукошников? Этот должен быть благодарен Натану, он сидит в Смольном, пока Натан этого хочет. Хотя благодарность — мерзкое чувство. Человек, который должен испытывать благодарность к другому человеку, в конце концов, начинает его ненавидеть. Может быть, это Мезенцев из комиссии по правам человека? Говорят, у него большие связи в преступном мире. Но ведь, вполне возможно, что все происходит с ведома Собчака? Как он там ему сказал: «Занимайтесь своим делом. Не лезьте в чужую епархию!». Интересно, чья же это епархия, как не его?! Или Собчак совсем зарвался? Мало того, что всю свою семью обеспечивает дачами, виллами и квартирами, так он ещё умудрился объединить два совершенно разных района в один! Лучшие курорты ленинградской области — Зеленогорск и Сестрорецк! И все только для того, чтобы было легче пробивать дорогостоящие участки. Да ещё и главой администрации этого, нового, Курортного района, посадил вора, на котором пробы ставить негде, своего друга — Козырева. Конечно, это не его, Натана, дело, но когда-нибудь Собчак погорит на этом. И если он решил запустить свою руку в «похоронку», значит, без совета со стороны не обошлось. Но при чем здесь «казанские»?

Раздался звонок на прямой телефон. Этот номер знали немногие, самые избранные.

— Толик, беда! — Зорин даже заикался от волнения. — Ларина час назад убили! А Малышев исчез! Что делать?

Натан выругался про себя. На людях он никогда не матерился. Быстро ребята работают, круто взялись за дело. Что же это происходит?

— Спокойно, Николай Петрович, не суетись. Коноплёв где?

— Я уже передал ему. Он к тебе едет.

Владислав Коноплёв, некоронованный король Южного кладбища, приехал через полчаса.

— Что происходит, Владик? — спросил его Натан. — Ты можешь хоть что-нибудь объяснить?

— Кажется, могу, — спокойно сказал Коноплёв. — Январский не захотел делиться бюджетными деньгами, даже когда его предупредили, что он поступает нехорошо. Но Январский не внял. Его и уволили.

— Почему я не в курсе?

— Анатолий Михайлович, вы же в больнице лежали в это время. А Лукошников, считая, что вы пробудете там долго, решил прибрать «похоронку» к рукам. Заодно и бюджетные средства. Самое интересное, что Собчак дал ему «зелёный свет» на это. Но Лукошников деньги не получил. Они ещё не успели прокрутиться через наши кооперативы.

Натану все стало ясно. Значит, это все-таки Лукошников. Ах, падла! Он молиться должен на Натана, а он…

— Ларина тоже Лукошников? — глухо спросил Натан. — Откуда взялись «казанские»?

— Тут странная история, Анатолий Михайлович, — Коноплёв почесал подбородок, — я думаю, что Мезенцев приложил к этому руку. Подумай сам, — он даже не заметил, как перешёл на «ты», — Ларин после ухода Январского, остаётся временно исполняющим обязанности директора. Ты лежишь в больнице, неизвестно когда выйдешь, а на него давит Лукошников. Ларин и подчиниться боится, и не подчиниться — боязно. А если ты из больницы все-таки выпишешься, и узнаешь, что он без твоего разрешения деньгами распорядился, то ты Ларина с говном смешаешь. Вот он, дурачок, и побежал к Мезенцеву. Тот, похоже, сразу просек, в чем дело и какие барыши это сулит. Мезенцев обратился к Артуру Валееву, тот возглавляет «казанских». Они в хороших отношениях, Мезенцев год назад помог Валееву выйти по амнистии. И вот Смольный назначает директором кладбища Александра Петрова, который никогда не работал в нашей структуре, и вообще, тёмная лошадка, но зато является другом и Артура Валеева, и Мезенцева. А дальше все просто. Ларина убирают, а Малышев, понимая, что будет следующим, пускается в бега. А тебя, Анатолий Михайлович, просто не успели предупредить. Слишком быстро все закрутилось. Да и ты только первый день на работе.

— Все ясно, Владик, — Натан мрачно смотрел перед собой. — Я сказал Зорину, чтобы он забил стрелку с «казанскими», ты свяжись с Грузином, пусть тоже будет там, остальным я сам позвоню.

Натан ещё не знал, что начался слом с таким трудом выстроенной им структуры. Но он почувствовал, что все идёт не так, как было задумано. Крепкие связи между «кладбищенскими» и чиновниками всех уровней зародились ещё в советское время. Никто не имел права безнаказанно посягать на это, поистине, золотое дно. И как бы не называли, что бы ни говорили про работников кладбищ, свалить эту «мафию» никому было не под силу. С приходом к власти Горбачёва и разрешением свободного предпринимательства, влияние и доходы «трупняков» увеличились во много раз. Другое дело, что работники одного кладбища стали поглядывать на другие, желая и их прибрать к рукам. На них стали наезжать различные группировки, предлагая «крышу» и требуя процент от доходов. Натан первым попытался наладить отношения между «кладбищенскими» и криминалом. Надо заметить, что ему это удалось. Несмотря на войну между группировками, огромное количество убитых, искалеченных, закопанных заживо на тех же самых кладбищах. Ни для кого не было секретом, что сам Натан в этой борьбе опирался на «авторитетов», воров в законе, «королей» старого мира. Он и сейчас позвонил Сёке.

— Сека, у нас проблемы. Надо решать.

— Что предлагаешь? — голос авторитета, слегка скрипучий, звучал равнодушно, но Натан знал, что это равнодушие напускное. Сека, похоже, был в курсе происходящего.

— Нужно стрелку забивать. Я уже отдал распоряжение.

— Что от меня требуется?

— Собери всех наших воров. «Казанские» не остановятся. «Похоронка» — только первый шаг. Или ты хочешь отдать им весь Питер?

— Я понял. Но ты не можешь присутствовать на стрелке. Ты не вор.

— Сека, я думаю, ты знаешь, что надо делать.

— Хорошо. Договорились.

«Стрелка» между «казанскими» и «питерскими» авторитетами состоялась через неделю после убийства Ларина. Натан на ней не был, и, сидя в своём кабинете, с нетерпением ждал звонка от Секи. Он позвонил поздно ночью.

— Вот что, Натан, — как всегда бесцветно сказал Сека, — хочешь, не хочешь, а с ними придётся поделиться. Мы все подсчитали, прикинули и договорились. Коноплёв будет «смотрящим».

— Надеюсь, ты все сделал правильно, — устало проговорил Натан. Он не ожидал, что «питерские» так легко пойдут на уступки. — Но помяни моё слово, добром это не кончится.

Натан как в воду глядел. Уже через несколько дней Коноплёва попытались убить. Но только ранили. И тогда он обратился за защитой к «кавказцам». Но это привело всего лишь к противостоянию двух крупнейших группировок: «казанской» и «кавказской». Александр Петров, поставленный директором кладбища, быстро разглядел огромные возможности левых заработков, и стал, ничтоже сумняшеся, класть деньги себе в карман, ничего не отдавая в общак. Натан пытался его предостеречь, но тот только отмахнулся.

— Анатолий Михайлович, вы уже никто, а за мной — и «казанские», и «чечены», — сказал он.

Через три месяца его пристрелили. Ещё через месяц убрали Артура Валеева. Натан не мог понять, что происходит. Он перестал влиять на ситуацию и чувствовал, что мало того, что власть уходит из его рук, но ещё и кольцо вокруг него сжимается. Лукошников, который теперь стал заместителем мэра, натравил на Натана РУОП, УБОП, и даже авторитеты стали косо поглядывать на него.

Натан чувствовал, что из России надо уезжать. Особенно, если учесть, что общак украинской братвы, который он в своё время прикарманил, не найден до сих пор, и подозрения с него не сняты, его могут «пришить» в любой момент. И не только его. У Натана семья, и если захотят наехать на него, то, в первую очередь, начнут с жены и детей.

1. КАМЕРА № 14.

(Израиль. Несколько лет спустя).


Было дело, схлестнулся Натан с Быком. Хотя до этого вполне мирно уживались. Но Бык все границы перешёл. Не по правилам мужика в «спички» проиграл. Не нужно было этого делать. Человек все-таки. Впрочем, то, что проиграл, как раз неудивительно. Что ещё в этой “хате” делать? День сидишь, неделю, две, три… год… Развлечений нет, лица одни и те же…Суд все время переносится, то адвокат не пришёл, то ещё смешнее, — дело “посеяли”, то судья в отпуске, то всеобщая израильская забастовка…Надоело до смерти! Все переговорено, все истории рассказаны…Сидишь, в чёрные зубы соседа смотришь и думаешь, чего бы ещё такого придумать? То ли покемарить, то ли с сидельником бучу затеять, то ли с вертухаем поругаться за то, что «коку» не притащил или бабу не привёл…Скучно, сил нет! А тот, кто думает, что в израильской тюрьме ничего нельзя купить, глубоко ошибается. Были бы деньги. Хотя, «избранные», вроде Гриши Лернера, в таком дерьме сидят, что врагу не позавидуешь!

А этот, Коля, которого проиграли, неплохой, между прочим, мужик. Чувствовалось, правда, в нем что-то слабое, размазанность какая-то, что ли… Он, наверное, и на воле был такой же. Хотя черт его знает, каким он на воле был. Говорил, что главным инженером где-то в Молдавии работал. А что у нормального советского главного инженера может получиться в этой стране? Бывают, конечно, исключения. Например, бывший мент становится главным редактором, или полковник спецназа — хозяином забегаловки, или уголовник — депутатом мэрии. А вот Коля никак работу не мог себе найти. В Израиле трудно с этим. И на стройке пахал, и в ресторане полы мыл, и на бензоколонке, и дворником.… Однажды он напился, душа не выдержала. С кем не бывает?! Что уж потом произошло на самом деле, сказать сложно. То ли он поднял руку на жену, то ли она на него…Но в полицию попал именно он. Короче, обычный «кухонный боец». В израильских тюрьмах каждый третий, а то и второй, «кухонный боец». В этой стране дети и женщины самый защищаемый контингент. Впрочем, чаще всего прав тот, кто первым добежит до полиции, а впоследствии, все зависит от того, с какой ноги встанет судья. Ему-то, судье, в тюрьме не сидеть!

Короче, не было Коле места в камере. Не мог он найти общий язык. Все время чего-то боялся, будто его каждую минуту могли избить, изнасиловать, засунуть в задницу швабру, отправить в «петухи»… Тюрьма — вещь жестокая, неважно какая — израильская или российская. Как себя поставишь, так тебя и ценить будут. В каком-то смысле, тюрьма даже справедливее, чем, то общество, которое на воле осталось. Насильников, педерастов, педофилов тюрьма не жалует. Если уж «садиться», так по крупному. По крайней мере, уважать будут.

К сожалению, не понял Коля самого главного закона: не верь, не бойся, не проси. Не «крысятничай», делись передачей, и ни в коем случае не зови на помощь вертухаев. Хуже будет! Не хочешь о себе говорить, — молчи! Не хочешь спать возле параши — не ной!

Не понял этого Коля, не внял. Уже на второй день орать начал. И было бы с чего! Ну спросил бы, чьи сигареты. Любой бы дал. Зачем же без спросу брать? Так ведь нет! Хорошо ещё, что «опустить» не успели. А то у Быка, похоже, конец зачесался. «Хата» переполнена. Конечно, не питерские «Кресты», и не Бутырка… Но все-таки… На четыре шконки девять человек. Здесь любая ссора — развлечение. Возмущался, в основном, Бык. Сам себя заводил. Остальные молчали, не вмешивались. Ждали, чем закончится. Хотя, чего там ждать, и так все ясно. Закон есть закон, против него не попрёшь! Пока разбирались, в камеру вошёл Дядя Борух.

Дядя Борух (Борис Камянов) — старый вор. Сидел ещё в Союзе. За кражи, взломы, сейфы щёлкал, как семечки…Короче, «медвежатник», элита! Как он оказался в Израиле, зачем, почему?.. Одному Богу известно. Судя по всему, уже с первой отсидки в колонии для несовершеннолетних он оказался в ярых «отрицалах». Чувствовался в нем характер. Иначе бы он не стал тем, кем стал. Вор Дядя Борух был не по слову, а по призванию и по признанию «законников». Есть такие люди. Кем бы они ни были, ворами или профессорами, они пользуются огромным уважением. Есть, как говорится, «честные воры» и «честные менты», все остальные, которые рядом, так, шваль подзаборная.

Никто не смел ослушаться Дядю Боруха, всесильного вора, даже израильские полицейские. Когда в израильских КПЗ, будь то Беэр-Шева, Ашкелон или Хайфа, стало невозможно жить от жары и холода, он заставил поставить кондиционеры. Дядя Борух всегда отстаивал как интересы воровской элиты, так и последнего из «обиженных». Властью он обладал куда большей, чем любой из израильских президентов. Одного его слова, движения бровей бывало достаточно, чтобы провинившегося изметелили до смерти. Он был справедлив и не знал компромиссов. Дядя Борух никогда не вмешивался в дела кланов, будь то «марокканцы», «эфиопы» или «кавказские»…Но его часто просили выступить в качестве третейского судьи. Он пользовался непререкаемым авторитетом.

— Что здесь случилось? — спросил Дядя Борух низким, хриплым голосом. Таким голосом мог говорить ротный, прошедший Афганистан, Чечню или Ливан. Как будто в горле навсегда остался раскалённый солнцем песок. — Вы что, забыли, где находитесь?!

— Все нормально, — проблеял Бык, вжавшись в угол.

— Эх, пацаны, пацаны… Что вы творите? Я вас предупреждал: в клочья разорву!

Сказано было тихо, вроде бы скучно, но от этого становилось ещё страшнее. Будто лезвие к горлу приставили.

— А тебе, парень, я вот что скажу, — продолжал Дядя Борух. — Жить будешь. Как — это вопрос. «Крысятничество» на первый раз прощаю. Но расплатиться ты должен.

А наутро схлестнулся Натан с Быком. Никто не имеет права ставить на человека, тем более уже прощённого. Бык был вспыльчив, сидел не один раз, что позволяло ему считать себя чуть ли не козырным. Правда, сидел он все больше по бытовухе, как «кухонный боец». То по пьянке кому-нибудь рожу начистит, то сожительницу изобьёт… В своё время Бык закончил минский пединститут и даже успел поработать в провинции учителем истории. Но в Израиле стал постоянным клиентом полиции, КПЗ, тюрьмы… Охранники хоть и не уважали его, но относились как к старому знакомому. «Вай, вай, — говорил ему Горкадзе, тбилисский еврей, пять лет отработавший в тюрьме „Эшель“, а теперь пребывающий охранником в КПЗ Беэр-Шевы, — как же так? Опять ты здэсь? Нэ живётся тэбэ тихо».



Сергей Быков действительно воспринимал каждую очередную отсидку совершенно спокойно, без эмоций. Как маленькую неприятность, которую надо пережить.

Был он небольшого роста, рано облысевший, худощавый, никакими особыми талантами не блистал, зато обладал непомерным честолюбием. Этакий наполеончик. Чуть что, сразу лез в драку. Правда, делал он это всегда с оглядкой. Никогда не «выпендривался» на тех, кто сильнее физически. Самым большим удовольствием для него, или, как говорил сам Бык — «смаком», было поиздеваться, унизить, особенно, новичков. Очень он любил камерную «прописку». Пока не нарвался на неприятности. Неприятность звали Игорь Шульман.

Игорь появился в камере неделю назад. Вошёл, нервно озираясь, потёр глаза, привыкая к полумраку…Чувствовалось, что это не его стихия. Но страха в глазах не было. Скорее, любопытство. Был он высок, худ, сутул, лицо вытянутое, чисто выбритое… Все время искал место своим длинным рукам. То в карманы засунет, то подбородок начнёт чесать, то затылок…

— Привет, мужики, — сказал он.

— Какие мы тебе мужики! — сразу же взъелся Бык. — Ты бы нас ещё «козлами» обозвал. Ты кто такой? Откуда взялся? Делай предъяву!

— Ша, гнида. Фасон держать не умеешь, а туда же… «Предъяву» ему!

Вся камера уставилась на новенького. Такого ещё не бывало. А он как-то мгновенно успокоился, сел на нижнюю койку, огляделся…

— Меня зовут Игорь Шульман. Слыхал, наверное? — обратился он к Быку. — За что закрыли, пока не знаю. Допрос был, но я так ничего и не понял. Какая-то курва жалобу накатала. Бэседер, разберёмся. — Он немного помолчал, потом спросил, кивая на Быкова: — А этот пидор, случаем, не дырявый? А то уж больно похож…

— Не-ет, — протянул, позевывая, Боря Спиногрыз. — Он по жизни такой, трахнутый. А вон тот, — он показал в угол, где сидел на корточках Миша Дорман, — да. Но за дело. В Ашкелоне пацанят имел. Ещё и на видео их снимал, падла.

— Эй ты, — Шульман поманил Быка пальцем, — здесь будет моя шконка. Понял? И чтоб тебя рядом со мной не стояло. Если не хочешь узнать, что такое «эскимо».

Странно, но Бык промолчал. Обиду, однако, затаил. Мало того, что Дядя Борух его сегодня ночью без развлечения оставил, мало того, что с Натаном сцепился, так ещё этот новенький права качает! Ничего, отольются кошке мышкины слёзки.

На своей койке заворочался Сашка Евреин. Вот интереснейшая личность. Хоть и Евреин, а чистокровный русак. Посадили за подделку документов. Правда, Сашка говорит, что он ни при чем. Какая-то девица в министерстве прочитала фамилию, и написала ему в теудат-зеуте «иудей». Хотя, кто его знает, может он её обольстил, а теперь сдавать не хочет. На воле у него осталась жена, которая постоянно таскала ему передачи, и самое главное, сигареты и телефонные карточки. На сигареты все, что хочешь обменять можно, а уж за телефонный звонок должника можно и на «кол» посадить.

— Ужина ещё не было? — хриплым со сна голосом спросил Сашка.

— Не было, — отозвался из своего угла Миша Дорман по кличке Дора.

— Эй, Саня, ты чего ночью делать будешь? Весь день проспал, — Шульман отбросил старую газету.

— Зато рож ваших поганых не вижу. А ночью я представляю себе зелёный лес и голубое небо, тропинку между деревьев…

— И голую голубую бабу, — засмеялся Бык.

— А ты, Бык, вообще, молчи. Тебе слово не давали, — Игорь пристально посмотрел на Сергея. — Или тебе Натан мало вломил? Так я добавлю. И Дядя Борух не поможет.

— Я эту тропинку из детства помню, — Саня прикурил сигарету. — Мне года два было, а я помню.

— В этом дерьме все, что угодно вспомнишь. Даже самого себя, обмотанного пуповиной, — Натан сплюнул на пол.

Шульман хотел было сказать, что в «хате» не сорят, а плевок — это вообще оскорбление уважаемому обществу, но тут загремел замок.

— Эй, вы, куда ведёте? — заорал Бык, — И так переполнено! Дышать нечем!

— Потерпишь, — ответил охранник Горкадзе. — Завтра кого-нибудь в Офаким переведём. Или в Нетивот.

— Обрадовал, блин! Сам, наверное, не хочешь туда.

— Мне— то что? Я человек подневольный, военный.

Камеры предварительного заключения (или «маацар» на иврите) и в Офакиме, и в Нетивоте славились своей перенаселённостью, духотой и дурным отношением начальства и охраны к заключённым. В Беэр-Шеве, по сравнению с другими, КПЗ считался одним из лучших, самым уютным, если, конечно, в такой ситуации может идти речь об уюте. А уж по сравнению с российскими, здесь вообще курорт. Так говорил Дядя Борух. А он знал, что говорил. Насмотрелся за свою жизнь. В камере было два помещения. В одном туалет с душем, в другом, соответственно, спальные места. Нельзя сказать, чтобы было очень просторно, но те, кто приходил из других мест, утверждали, что здесь намного лучше.

— Всё, принимайте новичка, — Горкадзе ввёл в камеру парня. Тот держал под мышкой матрац. На вид ему было лет тридцать — тридцать пять. Невысокого роста, длинные волосы, борода, одет в джинсу…

— О, пацаны, лоха привели, — загорелся Бык. — Ну-ка, ты, иди сюда!

Парень оглядывался, искал, куда бы положить матрац. Но место было только возле Доры. Он кинул матрац рядом с ним.

— Ты кто? — спросил Шульман. — Постой, постой, что-то мне твоё лицо знакомо. Ба! Так это ж Евгений Чёрной, журналист. Я твои фотографии в газете видел. Ты-то как сюда попал? За что? Садись сюда, со мной.

Журналист присел на койку. Зажал руки между коленями.

— Честно говоря, понятия не имею. Мне позвонили из полиции, сказали, чтоб я пришёл, что какая-то жалоба на меня, нужно проверить…Я, как нормальный человек, пришёл, а меня в наручники…И понеслось! Тут тебе и шантаж, и угроза убийства, и связь с криминалом, и черт знает что ещё! Я уж и не помню толком.

— Да-а, — протянул Игорь, — влип ты по самые яйца. Если полиция вцепилась, так просто не отвертишься. И что, ты хочешь сказать, что ни в чем не виноват?

— Ну знаешь, было бы желание, а компромат на любого можно найти. Что же теперь делать?

— Ждать. Кто у тебя адвокат?

— Нет у меня адвоката.

— Значит, дадут бесплатного. Правда, здесь и платные адвокаты — дерьмо. Не переживай, судя по всему, влепят тебе года три. Ну, ладно. Где ж тебе пристроиться? — Шульман оглядел переполненную камеру. Остановил взгляд на Мише. — Слышь, Дора, дуй в душевую. Будешь возле параши спать.

— А почему я? — заныл Дорман. — Пусть новенький туда идёт.

— Дора, ты никак головой поехал? Права вздумал качать! — Натан недоуменно повертел головой. — С ним здесь, как с человеком обращаются, а он…Хочешь, чтоб мы тебя «марокканцам» отдали? Смотри, у нас не застоится. Они любят таких, как ты. Будешь им не только трусы стирать, но и задницу подставлять. Хочешь?

Дорман молча свернул свой матрац и скрылся в душевой. Оттуда донеслось его недовольное ворчание. Евгений бросил свои вещи на освободившееся место. Рядом лежал смуглый парень, все время смотрел в потолок, будто хотел в нем дырку сделать. Его смуглость была не природная, скорее всего, обгорел на жарком израильском солнце.

— Не обращай на него внимания, — сказал Натан. — Он румын, не понимает ни хрена, ни на иврите, ни по-русски.

— За что же его сюда?

— Неизвестно. Может, нелегал, а может, и пришил кого-нибудь. На допросы его не вызывают, суда ещё не было.…Слушай, журналист, ты уже бывал в этих местах?

— Не приходилось.

— Ну, тогда, с крещеньецем тебя, — Игорь Шульман достал из-под подушки самодельный нагреватель, изготовленный из двух проводков и консервной крышки. Опустил его в банку с водой, включил в розетку. — Кто чифир будет? Кстати, журналист, чтоб ты знал на будущее: в «хате» не сорить, не плевать, это неуважение. Теперь это наш дом, а в доме не срут. Что касается Доры, то все его вещи помечены дыркой. Видишь, на кружке, на ложке… Никогда его вещи не бери, ничего ему не давай, не здоровайся за руку… Иначе сам будешь считаться «опущенным». Понял?

Игорь сделал глоток, передал банку Сашке Евреину. Тот понюхал, поморщился, но тоже отпил. Банка пошла по кругу. Потом все с наслаждением закурили. На нижней полке заворочался пожилой мужичонка с испитым лицом.

— О, наш убивец прочухался, — засмеялся Шульман.

— Сам ты убивец, — прошепелявил мужичонка. — Дай чифирчику.

— Это Лёша Бляхман. Его за убийство посадили, — пояснил Натан Евгению. — Свою бабу врезал бутылкой по голове. Светит двадцать пять лет. Так что, когда он выйдет, ему уже будет далеко за семьдесят. Если вообще выйдет.

— За что ж он её так?

— По пьянке. Она ему сказала, что он не мужик. А Лёша обиделся. Потом неделю от полиции бегал. В итоге, сам пришёл и сдался.

— А что было делать? — подал голос Бляхман. — Жрать нечего, денег нет. Тут хотя бы кормят. — Он тяжело вздохнул. — Она сама виновата. Разве можно так мужика оскорблять? Я ж из Дагестана, у меня кровь горячая.

— Башка у тебя дурная, а не кровь горячая! — Игорь поднялся, чтоб заварить новую порцию. — Эй, Колян, подваливай к нам, не бойся, — позвал он бывшего главного инженера, — ничего тебе Бык не сделает.

Николай Борисович молча взял из рук Шульмана банку с чифирем, выпил, и снова отошёл в свой угол, куда испуганно забился с самого утра. Весь день он мучительно размышлял, чем ему придётся рассчитываться за ночное прегрешение. Что с него ещё потребует Бык, или хуже того, Дядя Борух? И надо ж было такому случиться! Он чисто автоматически взял ту злосчастную сигарету, даже не задумался. Нет, он знал, что чужое брать нельзя, но даже представить себе не мог, чем это обернётся. Кто бы мог подумать, что он, Николай Борисович Кляймер, главный инженер огромного производства, бывший депутат всех мыслимых и немыслимых советов, член коммунистической партии, близкий друг первого секретаря Молдавии, и т.д. и т.п., окажется в таком дерьме?! Что он будет бояться какого-то недоноска, какого-то Быка, который и на быка-то не похож…

— Слышь, Колян, не мучайся, — угадал его мысли Шульман. — Твоя «хавера» телекарт принесёт? Вот и отдашь его Быку. Будете в расчёте. И не расстраивайся. Много тебе не дадут. В крайнем случае, три месяца не будешь появляться дома. Ты же не судимый, в первый раз…

— Все мы когда-то были в первый раз! — буркнул Натан. — Смотря какой судья попадётся. Есть тут один гад, лысый…То ли ''марокканец'', то ли ещё кто, короче, сефард… «Русских» терпеть не может. Залепит на полную катушку! Мало не покажется! Как говорится, «мама, не горюй».

Натан улёгся на койку, закинул руки за голову и прикрыл глаза. Воспоминания, как уже бывало не раз, накатывались медленно и неотвратимо. Где же он все-таки допустил оплошность? Или его арест, это просто чья-то ошибка?

2. НАТАН

Натан давно уже понял, что этот мир не для него. Но в каком из известных миров ему жить, не знал. Он страшился смерти, хотя догадывался, что там, за чертой, душе, не обременённой телом, наверное, будет легче. Нет, не смерти Натан боялся, а предсмертья. Того, что предшествует уходу: боли и одиночества. О чем бы ни умолял Бога человек, а в глубине души он больше всего надеется на лёгкую смерть. Нет, не надеется, жаждет! Жаждет, потому что боится.

Окружающие говорили про него, что он злой и бездушный, что обмануть ближнего для него — все равно, что воды напиться. Что нет у него ни друзей, ни привязаностей, и за душой ничего святого… На самом деле ни черта они про Натана не знали. Не знали, что внешняя сила его, уверенность, всего лишь маска, за которой скрывается страх.

Страх появился давно, ещё в детстве, после первой драки. Эту драку Натан запомнил на всю жизнь. Была такая считалочка: «Жид, жид по верёвочке бежит». Натан не знал, что такое «жид». Думал, что это жадный человек. Но отец объяснил, что за такие слова по роже бить надо. И уже на следующий день вызвал он приятеля на поединок. А точнее, слегка заехал ему в нос. Был Натан не шибко сильный, не спортивный, толстоват даже…Короче, обычный еврейский пацан. К тому же боялся, потому что приятель был намного здоровее. Но когда друг ответил ему кулаком в глаз, что-то щёлкнуло у него в голове, зашумело, и он уже не чувствовал боли, ничего не видел перед собой, одна всепоглощающая ярость, которую Натан смог удовлетворить, только увидев приятеля на земле, грязного от крови и пыли. Вот тогда-то он и испугался по настоящему. Самого себя испугался, ибо понял, насколько он может быть страшен в слепой своей ярости.

Иногда Натан представлял себе, что будут говорить о нем после смерти. Например, так: «Он был сильным человеком. Когда он шёл, земля вращалась ему навстречу. Мужчины боялись и уважали его, женщины любили его и трепетали от ощущения его силы, люди искали его благоволения…» Так говорили об отце Натана, и ему хотелось, чтобы о нем отзывались так же.

Впоследствии, в любой драке он ждал первого удара, после которого мозг отключался, и переставал чувствовать боль. Вообще ничего не чувствовал, не видел, не осознавал. Только жажда крови и победы толкала его вперёд. Позже один врач объяснил ему, что подобное явление называется «амокова пляска». Это малоизученный синдром внезапного бешенства, которому подвержены жители некоторых островов Малайзии. Где находилась Малайзия, Натан примерно знал, посмотрел на глобусе, но какое отношение «амокова пляска» имеет к нему, представлял себе с трудом. Врач сказал, что малайцы называют это состояние «мата глаб», что означает «слепой глаз». Человек теряет ощущение времени, теряет над собой контроль, и начинает убивать всех, кто попадётся ему под руку.

Нечто подобное Натан чувствовал и перед приступом эпилепсии. Только там все было по-другому, совсем другие ощущения. Он видел сверкающий голубой столб, мерцающий блёстками, который спускался откуда-то сверху. Предметы становились выпуклыми, словно оживали…Чужие мысли переставали быть тайными, он их даже не читал, он их видел… Цвета яркими, ослепляющими, и даже шёпот слышался так, будто вокруг него били барабаны… Ему начинало казаться, что он смотрит на себя со стороны, словно выходил из тела…Стен не существовало, он их не видел, не чувствовал преград…Но когда столб достигал головы, Натан проваливался в темноту. Он не знал, не ведал, что происходит с ним там, в бездне. Но когда возвращался, приходил в себя, ощущал огромную усталость, ломоту и боль во всем теле, будто его долго били ногами. Наверное, это единственная схожесть с «амоковой пляской». Но иногда, очень редко, в памяти возникали видения. Странные, непонятные, навевающие такой дикий страх, что хотелось, как страусу, зарыться в землю…Ничего не видеть, не знать, не слышать, не чувствовать… Он понятия не имел, откуда эти видения. Но они были очень яркими. Как-то Натан попросил друзей проследить и рассказать, что же все-таки происходит с ним в период приступа. Но они ничем не смогли ему помочь. Кроме пены изо рта, конвульсий рук и ног, закатившихся глаз, зубовного скрежета и страха за его жизнь, они ничего не видели и не чувствовали. Но однажды, из той чёрной бездны, Натан принёс предмет. Небольшая статуэтка женщины в позе лотоса. Когда он смотрел на неё, его пробирал такой жуткий страх, что хотелось выть, как собаке над трупом, спрятаться, забиться в угол, бежать из квартиры… В конце концов, он выбросил статуэтку. Но страх не ушёл, он только ещё глубже въелся в подсознание.

За то время, что Натан находился в этой израильской тюрьме, видения его не посещали, так же как и приступы эпилепсии, и взрывы дикой ярости. Только недоумение и полное равнодушие к будущему. Натан никак не мог понять, где же он «прокололся». Операция была продумана до мелочей. Конечно, это была чистой воды авантюра. Но зато какая! Агата Кристи могла бы им гордиться. По лицам следователей он видел, что его дело разваливается, доказательств нет, вещдоков нет, свидетелей нет.… Но израильская прокуратура не из тех, кто так просто отказывается от своих обвинений. Поэтому суд постоянно откладывался, дело отправлялось на доследование. И все-таки Натан чувствовал, что где-то был прокол. И чем дольше он тут сидит, тем больше возможностей у полиции найти концы. И черт его дёрнул ехать в этот Израиль, который давно уже перестал быть ИЗРАИЛЕМ, а стал просто израиловкой.

Из Киева он бежал так быстро, будто за ним гналась свора голодных собак. Собственно, так оно и было. И свора, и собаки в человечьем обличье. Благо, новые документы он приобрёл загодя. Разве что из Анатолия Тимощука превратился в Натана Гринберга. Его родители были евреями, но ехать по старым документам он не мог. Обложили его профессионально, охоту устроили, суки…

Первая жена Натана тоже была еврейкой. Все в ней было хорошо, начиная от зажиточных предков (папа работал директором ювелирного магазина), и заканчивая огромной пятикомнатной квартирой (папин подарок) на улице Артёма, в самом центре Киева. Одно страшно раздражала Натана в жене: волосы на груди. Жёсткие, чёрные, кучерявые… Она пыталась избавляться от них, но когда волосы начинали отрастать, он постоянно натыкался на их колючесть. В итоге, он вообще перестал с ней спать, даже перебрался в другую комнату. И все чаще подумывал о разводе. Но не так-то легко это было сделать. И проблема заключалась не в шикарной квартире, не в безбедной жизни. Все это Натан мог бросить даже, не задумываясь. Но отец Елены взял его в свой бизнес. А Натан чувствовал, что живым из этого бизнеса, по своей воле, никто не уходит. Поначалу он был на побегушках, отвезти, привезти…Он и не пытался глубоко вникать. Это потом, позже, Натан осознал весь масштаб дел. Ушлый был мужик, его тесть, Яков Моисеевич. За десятилетия работы ни одного прокола. Его уважали все, от «авторитетов» до первого секретаря киевского горкома. Любил Яков Моисеевич широко пожить, погулять на курортах, съездить в санаторий обкомовский, с «комсомолочками» покувыркаться… Не забывал и про подарки жёнам, дочерям и любовницам «сильных мира сего». Да и они его не забывали. За то и милиция закрывала глаза на некоторые его делишки. Имел Яков Моисеевич свой подпольный цех по обработке алмазов, считался одним из крупнейших «цеховиков». Бизнес Якова Моисеевича в конце 70-х явно попахивал колонией строгого режима с конфискацией. Или как тогда говорили «пятнадцать и пять по рогам». Из близких, правда, никто и не догадывался, чем занимается глава семейства. Жили в довольстве, отказа ни в чем не знали…Радостно, можно сказать, жили. Но всему приходит конец. К власти в СССР пришёл Андропов. И эйфория кончилась. Обкомовских, городских и республиканских работничков снимали, повышали, на их место присылали других… «Цеховиков» сажали пачками. Имущество конфисковывали…Яков Моисеевич одним из первых почувствовал конец вольготной жизни и однажды позвал к себе Натана.



— Вот что, Толя, поговорить я с тобой хочу. Парень ты неглупый, хоть и себе на уме. Я до сих пор в тебе не разобрался. Но речь сейчас не об этом. Я задницей чую: недолго мне на свободе гулять. Но, видишь ли, я уже не молод, вряд ли из тюрьмы выйду. Можно было бы скрыться, лечь на дно, уехать за границу…Но я хорошо известен в определённых кругах, все равно найдут. Поэтому я хочу передать тебе кое-какие дела, связи…Тебя никто не знает, а те, кто знает, считают за придурка. Я-то уверен, что это не так, но переубеждать никого не собираюсь. И тебе не советую.

— Яков Моисеевич, вы думаете, я справлюсь? Никогда не чувствовал в себе таланта к такому рода бизнесу.

— У меня нет наследников. Только жена и дочь. И ты! Я больше никому не верю. Друзья? Друзья для того и существуют, чтобы продавать и предавать. Причём, чаще всего, по мелочи. В бизнесе друзей не существует, запомни это. С врагами проще, всегда знаешь, что от них ждать. И запомни ещё одно: не верь, не бойся, не проси. И то, что нельзя взять за деньги, можно за большие деньги. Или силой. Есть в тебе искра божья, я вижу. Иначе бы не позволил Ленке за тебя замуж выйти. К ней многие сватались, на мой капитал надеялись. Но хрен им всем, фиг что они получат! Но если ты не позаботишься о моей жене и дочери, я тебя из тюрьмы достану. Или с того света. Учти!

И в ту же ночь вылетел Яков Моисеевич из окна. Вылетел как птица, да приземлился неудачно. Сломал позвоночник, парализовало его полностью. Но властей это не остановило. Хоть и не осудили Якова Моисеевича, но семью почистили основательно. Пришлось Натану с женой покинуть квартиру в центре, теперь в ней жил новый начальник милиции, и перебраться в двухкомнатную хрущевку в пригороде. Правда, и там они долго не задержались. Через несколько месяцев умерла свекровь, Ольга Михайловна. Не смогла привыкнуть к нищете. А Елена ударилась в загулы, начала путаться с заезжей кавказской публикой… Жизнь понеслась под откос. Несколько раз Натан заставал в квартире каких-то уродов, которые трахали его пьяную жену. Он не лез в драку. Сам себя боялся. Боялся, что прибьёт кого-нибудь, и, в первую очередь, эту шалаву, жену. Но однажды именно так и случилось. В ту ночь Натан вернулся поздно, в третьем часу. Сначала разгружал вагоны, потом выпил с приятелями — грузчиками, и, идя домой, надеялся, что непрошеные гости уже разошлись. Долго не мог открыть дверь, что-то подпирало её изнутри. Разозлившись, он врезал ногой по хлипкой двери и увидел, что в коридоре развалился голый мужик. Тот был настолько пьян, что даже не шелохнулся, когда на него свалилась выбитая дверь. Натан почувствовал нарастающую ярость, которая тисками сжимала виски. В мозгу что— то щёлкнуло, и наступила темнота. Он не помнил, что произошло дальше. Только когда пришёл в себя, увидел, что сидит на полу в спальне, а на кровати лежат два зарезанных тела: жены и какого-то мудака. Ни сожаления, ни страха Натан не испытывал. Скорее наоборот. Облегчение, избавление и полную ясность перед будущим. Он вытащил нож из тела Елены и вышел в коридор. Мужик лежал в той же позе, только из виска медленно вытекала кровь. Он был мёртв. Очевидно, Натан хорошенько приложился к его голове ногой. Он вложил в руку мертвеца нож. Огляделся. Подумал: не собрать ли вещи, не махнуть ли на все четыре стороны? Покачал головой. Нет, это не выход. Натан опрокинул несколько стульев, перевернул стол, разбил пару бутылок, сбросил на пол телевизор…И позвонил в милицию.

Дело закрыли быстро. Никто не стал глубоко копать. Друзья подтвердили, что он почти до утра разгружал вагоны, соседи, — что среди ночи слышали шум драки. Так что Натан даже не попал под подозрение. Правда, на допросы его потаскали. Но интересовались не столько убийством жены, сколько деньгами тестя. Но и тут Натан ничем не мог помочь. Он понятия не имел, куда Яков Моисеевич спрятал свой немалый капитал. Может прогулял, прокутил, потратил на любовниц, мало ли… От капитана милиции, Голобородько, с которым Натан был давно знаком, он узнал, что его парализованный и впавший в беспамятство тесть, пребывающий на данный момент в доме престарелых, оказывается, был держателем общака. Натан немного знал воровские законы, и потому был немало удивлён, что человек, ни разу не нюхавший зоны, может быть держателем общака. Хотя чем черт не шутит! Это говорит только об одном, что его тесть пользовался непререкаемым авторитетом у криминальных генералов и маршалов. Но он задумался. Яков Моисеевич был мужик умный, тёртый, даже по самым минимальным меркам, его капитал должен был перевалить за несколько миллионов. А если добавить сюда общак! От такой суммы у кого угодно голова закружиться. Не удивительно, что милиция рыла землю в поисках. Но Натана интересовал другой вопрос: почему до сих пор никто не пришёл к нему ни за общаком, ни за деньгами Якова Моисеевича? Или его действительно считали придурком, которому ничего нельзя доверить? Что ж, может оно и к лучшему. Скорее всего, милиция следит за каждым, кто приходит к тестю. Недаром его перевели в дом престарелых. Но ведь он, Натан, какой — никакой, а родственник, и вполне легально может навестить тестя.

С тех пор как Яков Моисеевич выбросился из окна, Натан его не видел. Не до того было. Несколько дней он колебался, ехать или не ехать. Не то, чтобы боялся слежки, просто не знал с чего начать разговор. С того, что он не уследил за женой и свекровью? Так его вины в этом нет. Или сразу начать с денег? Впрочем, разговор вообще вряд ли получится. От Голобородько он знал, что Яков Моисеевич не разговаривает, не двигается, и вроде как полностью потерял память.

Дом престарелых находился на Подоле, и внешне больше напоминал бомжатник, чем государственное заведение. Что как раз не удивительно: государственное, значит, ничье. Правда, Яков Моисеевич лежал в отдельной палате, небольшой, но довольно чистой, на втором этаже. Окно выходило во двор, где шумели тополя, доносился гомон обитателей дома, за дверью шуршали тапочки медсестёр…Несмотря на раздолбанный внешний вид, внутри было вполне уютно. Тесть лежал, прикрыв глаза и, казалось, спал. Вид у него был неважный. За то время, что Натан его не видел, он постарел лет на тридцать. Кожа покрылась пигментными пятнами, челюсть отвисла и слюна стекала по подбородку.

Натан присел рядом с койкой и взял тестя за руку. Его веки дрогнули, открылись, чёрные зрачки, немного поблуждав по комнате, остановились на Натане. Губы растянулись в улыбке.

— Здравствуй, Толик, — прошелестел шёпот. — Ты все-таки пришёл.

У Натана глаза полезли на лоб от удивления. Он уже открыл рот, но тесть приложил палец к губам.

— Дай бумагу и ручку, — он показал на тумбочку, — и говори что-нибудь, говори.

Натан начал нести какую-то чушь, про погоду, про новые веяния времени, про общих знакомых…Единственное, чего он не касался, это смерти Ольги Михайловны и Елены. Но оказалось, что Яков Моисеевич в курсе.

— Ты не вини себя, пацан. Это я виноват, — прошептал он. — Не уберёг. Думал, ещё успею. И вот ещё что, — тесть протянул ему записку. — Найди и передай. Поможет. И не ходи сюда больше. Подойди ко мне.

Натан наклонился к самым губам. Яков Моисеевич сказал всего одну фразу, но Натан почувствовал, как тело сразу охватил жар. Он кивнул головой в знак уважения и прощания, взял записку и вышел в коридор. Постоял у окна, теребя записку в руке. «Это невозможно! Этого просто не может быть! Значит, он все понимает»,

— Вы плохо себя чувствуете? Вам помочь?

Натан оглянулся. Рядом стояла пожилая медсестра.

— Нет, нет, спасибо. Все в порядке.

— Вы к Якову Моисеевичу?

— Да. Я уже был у него.

— Я давно знаю Якова Моисеевича, — сказала медсестра. Что-то в её голосе заставило Натана насторожиться. — Такой человек! И так не повезло! Вы его уже видели? Я думаю, что он ещё поправится.

Натан склонил голову в знак согласия и пошёл к выходу. У дверей он оглянулся. Медсестра смотрела ему вслед. Белый халат обтягивал её так прочно, будто под ним был офицерский китель. «Странная какая-то, — подумал он. — Может, следит за мной? Да нет, обычная медсестра, зачем ей это…».

Но чувство опасности не покидало. Тем более что он заметил за собой «хвост» ещё на Андреевском спуске. Необходимо проверить была ли это слежка или обычный прохожий, идущий тем же маршрутом. Благо, в этом районе много разных кафе, забегаловок и пивных. Он зашёл в первую попавшуюся, заказал сто грамм коньяка и сел у окна. Кафе было маленькое, на пять столиков, и совершенно пустое. Человек остановился у входа, завертел головой, раздумывая входить или нет. Потом перешёл на другую сторону улицы, сел на скамейку, закурил…Значит, это все-таки «хвост». И вели его от дома престарелых. Недаром медсестра показалась ему странной. Натан развернул записку. «Птенец! Есть время разбрасывать камни, и есть время собирать камни. Моё время пришло».

«Бред какой-то», — первое, что пришло в голову Натану. Но он помнил слова Якова Моисеевича, которые тот прошептал ему на ухо. И ещё адрес. Какая-то деревня под Киевом. Нефедовка, кажется. Он и не слышал о такой. Но тесть не тот человек, чтобы просто так посылать его к черту на рога. Что-то есть там, в этой забытой богом деревушке. Но сейчас главное уйти от слежки. Однако, вполне возможно, что этот «хвост» не один. Натан огляделся. За стойкой бара висела занавеска.

— Это у вас туалет? — спросил он у бармена. — Можно?

Бармен равнодушно кивнул. Рядом с туалетом находился запасной выход. Натан выглянул. Чисто. Можно уходить. Он пересёк поросший травой холм, вышел на маленькую улочку. Так, что же дальше? Домой возвращаться нельзя. Наверняка его там «пасут». Значит нужно найти эту чёртову деревню. Но где она находится? В какую сторону ехать? В принципе, можно на вокзале узнать. Нет, туда нельзя. Лучше всего поймать машину и, желательно, дальнобойщика. Водитель должен знать. В конце концов, дальнобойщики по всему Союзу мотаются. Чем черт не шутит, вдруг ему повезёт.

До Белой Церкви он добрался на попутках. Несколько раз пересаживался, кружил по Киеву и пригородам, но слежку так и не обнаружил. С водителем ему подфартило сразу. Парень оказался разбитной, говорливый, обрадовался случайному попутчику.

Нефёдовка? Знаю такую. Три дома, две берёзы… Зато лес вокруг!.. Закачаешься! Благодать! Только дороги туда нетути. Километров пять пешкодралом тебе придётся переть. Мой танк там не пройдёт. А тебе зачем туда? Зазноба, что ли? Так там, кроме старух, никого не осталось. Ладно, не хочешь говорить, не говори. Садись, домчу с ветерком.

Парень оказался прав. До Нефедовки пришлось идти пешком, через лес. Если здесь когда-то и была дорога, то она давно заросла травой и сорняками, покрылась рытвинами и колдобинами. На деревушку Натан наткнулся внезапно, как только вышел из леса. Уже взошла луна, и слабым, голубоватым сиянием осветила крыши домов. Издали деревня казалась нежилой. Собаки не лаяли, кошки не мяукали, свет в окнах не горел…Только цикады нарушали тишину. Натан осторожно подошёл к крайнему дому, заглянул во двор. Никого. Труп собаки, исклёванный птицами, валялся около забора. Дом скрипел и стонал, как старый столетний дед, но держался, не разваливался. Натан прошёлся по единственной деревенской улице. Вдоль неё стояло всего пять заброшенных домов, два с одной стороны, и три — с другой. Дальше, насколько он мог видеть, простиралось пепелище. Натан шёл тихо, постоянно прислушиваясь. Однако ничего не нарушало тишины. Он подумал, что Яков Моисеевич или что-то напутал, или просто подшутил над ним. Вот старый кретин! Натан уже готов был разозлиться и идти обратно, как сзади раздался голос:

Ты кто? Что делаешь на моей земле?

Голос прозвучал так неожиданно, что Натан чуть не обделался. От страха он присел, обернулся через плечо. Позади него стояло какое-то странное, маленькое существо, в темноте казавшееся лесным жителем из сказки. На нем была то ли овчина мехом наружу, то ли он сам так зарос…Не разглядеть. Натан видел только сверкающие живые глаза.

— Я… Мне… — от страха он забыл, зачем вообще оказался здесь. — Мне бы птенца…Птенца…

Птенца? — удивилось существо. — Ну, я Птенец.

3. КАМЕРА № 14.

(продолжение)

Снова заскрипела дверь. На этот раз принесли ужин. Что и говорить, кормили здесь неплохо.Правда, кусок не всегда лез в горло. Евгений даже смотреть не мог на еду.

— Ты жрать не будешь? — глядя на Журналиста, спросил Игорь Шульман. — Понимаю. Я первые дни тоже не хотел, — он взял поднос, — о, малява! — Игорь развернул записку. — Так, так…”От Теймура, Вовы, Ромы. Как дела, как жизнь, чего слышно? Там к вам посадили лоха, рыжего, с нашими часами и телекартом. Сними с него и передай нам сегодня. Загрузи его, как ты можешь. Бай! Одиннадцатая хата”. Бык! По-моему, это тебе малява. Только ты у нас «грузить» умеешь. А рыжий-то кто?

— Наверное, я, — сказал Евгений. — Часы, действительно, новые, «Ролекс», а телекарта у меня нет. А кто такие эти Теймур, Вова и Рома?

— Да так, отморозки, наркоманы законченные.

— И что, ты считаешь, часы нужно отдать?

— Это уже решать тебе. Отдашь — плохо, не отдашь — тоже не сахар.

— Нет, не отдам. Это подарок.

— Смотри сам. Тебе «дачку» принесут?

— Никто не знает, что я здесь. В полиции мне не дали позвонить по телефону.

— Плохо. Требуй, чтоб разрешили. Если тебе не будут носить передачи, ты быстро попадёшь к кому-нибудь в «должники». А хуже этого, как сам понимаешь, ничего нет. Де ржи пока сигарету.

— Завтра суд. Может мне и удастся связаться.

После ужина все разбрелись по своим местам. Бык с Лёшей затеяли игру в «буру». Карты были маленькие, вырезанные из твёрдого картона из-под чайных упаковок «Липтон».

— Слышь, Инженер, иди к нам, — позвал Бык Николая Борисовича. — Мы «под интерес» играем.

— Не слушай его, Коля, — сказал Боря Спиногрыз. — И вообще, никогда не садись играть, если не уверен. Бесплатной игры не бывает.

— Чо ты лезешь?! Чо лезешь?! — взбеленился Бык. — Я ж не с тобой разговариваю!

— Знаю я, что ты хочешь. Смотри, Бык, нарвёшься на правеж Дяди Боруха. Президент Израиля не поможет.

— Дядя Борух, Дядя Борух! Что ты заладил! В гробу я видел вашего Дядю!

— За базар отвечаешь, Бык? — плотоядно улыбнулся Спиногрыз.

Сергей Быков почувствовал, что зашёл слишком далеко, но обратной дороги уже не было. Вся камера ждала от него ответа, кто с любопытством, кто с сочувствием…Он махнул рукой, и снова взялся за карты. Его будущее было предопределено, и все это знали. За свои слова надо отвечать.

— Давайте, я с вами сыграю, — сказал Евгений, чтоб разрядить обстановку.

— Не боишься, Журналист? — спросил Лёша — убийца. — Продуешь, жалеть будешь.

Евгений взял колоду, перетасовал… Он сразу почувствовал подушечками пальцев булавочные наколки на рубашках карт. Перетасовал ещё раз, чтобы лучше запомнить. Когда-то, в армии, один дембель научил его блефовать. Сейчас это умение может пригодиться.

— Ставлю свои часы, — сказал он.

— Идёт, — обрадовался Бык.

Но доиграть им не дали. Дверь открылась, вошли двое полицейских.

— Так, — грозно произнёс Горкадзе, — кто тут у нас Евгений?

— Я.

— В Офаким поедешь. Вместе с румыном и… и… — он заглянул в бумажку, — со Спиногрызом, то есть, с Борисом.

— Эй, Горкадзе, ты, что, головой поехал? — приподнялся Натан. — Женьку только что привели, у него суд завтра.

— Завтра? — удивился полицейский и зашелестел листочками. — Во, блин! Точно! Сами не знают, что пишут. Бардак! Ладно, оставайся. Остальные за мной.

Полицейские вышли вместе с молчаливым румыном и Спиногрызом. В камере наступила тишина. Только Бык шуршал картами.

— Вот идиоты, — выругался Шульман, — таскают людей с места на место. Делать им нечего.

Натан снова улёгся на шконку, посмотрел на Евгения. Он думал о том, что никому не может довериться. Прав был Яков Моисеевич, ни с кем нельзя откровенничать. Продадут, оглянуться не успеешь. А может, поговорить с этим журналистом? На лоха вроде бы не сильно похож, а если даже и лох, что ж, тем лучше. Не будет лезть не в своё дело. Сделает то, что скажу, а там «трава не расти». Или, все-таки, лучше с Шульманом? Парень, чувствуется, битый, не промах, такой не подведёт. А если подведёт? К тому же с ним делиться придётся. Хотя, делиться нужно будет в любом случае. Главное, не прогадать. А если с Дядей Борухом? У него сила, авторитет, его слушают, ему верят! Нет, нельзя. Именно потому, что Дядя Борух — авторитет, вор в законе. Самого же Натана потом обвинят в связях с криминалом, и тогда не видать ему депутатского места в этом гребанном кнесете, как своих ушей. Черт, до выборов осталось всего ничего, а он торчит в этой камере, как последний фраер. Уже несколько дней Натан ломал голову над этой проблемой, и никак не мог придти ни к какому решению. Правда, у него один из лучших адвокатов Израиля, и он передал ему уже 50 000 шекелей, но тот что-то ни мычит, ни телется. Только пустопорожние обещания, Может, адвоката поменять? Нет, не имеет смысла. Адвокат говорит, что в прессе поднялась волна в защиту Натана. Если он в ближайшие дни отсюда выйдет, то на этой волне как раз и сможет попасть в кнесет. А если ещё и Эдик Либерзон поддержит!.. Не зря же Натан столько бабок вложил в его партию. На Щаранского с его «Исраэль ба алия» сейчас надежды мало. Удивительно, что его до сих пор не посадили. Ворюга, каких поискать! Сколько денег он снял со своего Сионистского форума! И быстренько ушёл. Потом создал свою партию, настриг купонов… Правильно говорят, хочешь разбогатеть, придумай собственную религию, или партию. Либерзон, правда, тоже не лучше. Когда он идёт, вокруг него охранники, прихлебатели, бабы глаза закатывают от восторга, толпа «кипятком писает»… Пахан паханом! Хотя «авторитеты» говорят про него — «честный пахан». А это чего-нибудь, да стоит. А был такой пай-мальчик…Кто бы мог подумать! Может создать свою партию? Объединить «кавказских», «горских», «бухарских», разбавить их бедуинами или друзами, добавить парочку «эфиопов», «марокканцев», и дело в шляпе. Все равно те деньги, которые лежат сейчас мёртвым грузом, нужно как-то легализовать. С другой стороны, ему пока нельзя «светиться», охота за ним и за «общаком» Якова Моисеевича ещё не закончилась. Тем более необходим человек, которому можно было бы довериться. Окончательно решившись, Натан спрыгнул с койки и направился в туалет, предварительно поманив за собой Евгения.

Эй, Дора, вали отсюда. Дай пописать по-человечески.

Дорман молча вышел. Он уже привык к такому обращению.

— Слушай, Жень, дело у меня есть. Надеюсь, тебе можно доверять?

— Я не знаю, о чем ты хочешь говорить. Ты меня видишь первый раз, я тебя тоже.

— У тебя завтра утром суд. Скорее всего, уже разнёсся слух, что ты арестован. Ты ведь не последний человек в этой стране. Наверняка кто-нибудь придёт тебя проведать.

— Быть журналистом, пусть даже известным, и быть зеком, две разные вещи. Здесь люди быстро забывают хорошее. Наоборот, радуются, если кому-то хуже. Так что рассчитывать на друзей не приходится. Ладно, говори, что ты хотел.

Натан задумчиво почесал нос, глядя на Евгения, потом сказал:

— То, что я тебе скажу, должно умереть вместе с тобой. Если откажешься, зла держать не буду, но если проговоришься, пеняй на себя.

— Не пугай, Натан, не такие пугали. Это, во-первых, а во-вторых, ты ещё ничего не сказал. Можешь молчать и дальше. Я не буду знать твоих тайн, а душа твоя будет спокойна.

— В том-то и дело, что мне нужна помощь. Сделаешь, озолочу. Я добра не забываю.

— Это не разговор. То пугаешь, то сулишь золотые горы… Может, закончим? Мои проблемы меня волнуют больше, чем твои.

— Хорошо, Женя. Значит, так. На воле остался мой компаньон, у которого находятся все документы. На фирму, на деньги… Я тебе дам записку, а ты уж постарайся передать её по назначению.

— Почему сам не передашь?

— Подозреваю, что за мной следят.

— Что ж ты такого натворил, что даже здесь за тобой следят?

— Потом расскажу.

Хорошо, передам, если получится.

Когда они вышли из туалета, вся камера грохнула от смеха.

— Ну? Что я говорил? — взревел от радости Бык. — Мужики, вы как, уже подружки? Что-то быстро справились.

— Заткнись, Бычара, — осадил его Натан. — Не забывай, что тебе ещё перед Дядей Борухом ответ держать.

Не смеялся только Игорь Шульман. Он как-то уж очень внимательно рассматривал Евгения. Под его взглядом Евгению стало неуютно, он поёжился. «Черт возьми, что-то здесь не так», — подумал он.

Камера готовилась ко сну. Выключили свет, арестанты разбрелись по своим местам. С уходом румына и Спиногрыза стало немного свободнее, даже Дора пытался перебраться на своё прежнее место, но Бык цыкнул на него и тот моментально убрался. Вскоре камера наполнилась вздохами, сонным бормотанием, храпом… Шульман не спал. Он думал. Фазиль затолкал его в это дерьмо, твёрдо пообещав, что решит все его проблемы, но только в том случае, если он, Игорь, вернётся с результатом. А как подкопаться под Натана? Под него многие копали, все напрасно. Фазиль почему-то думает, что в маацаре тот расколется и расскажет, где воровской общак. Как же, держи карман шире, расскажет! Интересно, каким образом Фазилю удалось засадить Натана? Впрочем, чего там думать, у него такие связи в полиции! Именно поэтому он до сих пор на воле гуляет. Даже когда сын Фазиля влип с проститутками, которых переправлял через египетскую границу, и то он его отмазал. А вместо сына посадили кого-то другого, который, якобы, и повесился в камере. Страшный человек — Фазиль! А с виду не скажешь. Высокий, красивый, подтянутый, всегда доброжелательный… Вот только доброжелательность его — крокодилья. Так зубами цапнет, что самому легче повеситься, чем ждать от него пощады. Вот и он, Игорь, попался к нему на крючок. А ведь так хорошо жил! Три магазина, ресторанчик, молодая жена, с которой уже в Израиле познакомился, она сейчас на седьмом месяце. Если бы не это, фиг бы он пошёл на поводу у Фазиля. Не шиковал, конечно, на мерседесах не ездил, за ручку с премьер-министром «не здоровкался», но жил нормально, имел свой постоянный доход. О прошлом давным — давно забыл, благо, напоминать было некому. А был Игорь в Одессе обыкновенным фарцовщиком. Начинал с сигарет и со шмоток, но быстро освоился, обрёл основательные связи, и ударился в спекуляцию валютой и аппаратурой. Деньги текли рекой. По молодости и глупости он не сильно заботился о конспирации, швырял купюры направо и налево, от сторублевок прикуривал…Но подловили его на самом пике удачи, и загремел Игорек в КПЗ. Однако быстро понял, что выбираться надо отсюда, выбираться любыми способами. И когда следователь предложил ему быть «стукачом», Игорь недолго раздумывал. Многих он знал из преступного мира, не только спекулянтов и валютчиков. Сталкивался он и с ворами, и с рэкетирами, и с цеховиками… И обрёл Игорь Шульман куратора — капитана Машукова, жуткого антисемита. Тот при каждом случае тыкал ему в нос национальность. И когда Игорь приносил ему бутылку виски или импортного коньяка, капитан разражался тирадой насчёт того, что «это вы, жиды, споили матушку — Россию и нэньку — Украину». Коньяком, однако, не брезговал, да и другими гешефтами тоже. Правда, и не зажимал его сильно, позволял заниматься спекуляцией, хотя и приговаривал при этом: «Ты, Шульман, работай, доносы, чтоб, каждую неделю, без вранья, без утайки, а то представляешь, что будет, если твои коллеги узнают». Игорь прекрасно понимал, что будет, что с ним сделают, если хоть одна живая душа даже не то, что узнает, просто начнёт догадываться. А потому все чаще хотелось ему задушить капитана Машукова. Но он считал, что из-за такой мрази не стоит садиться в тюрьму. И продолжал писать доносы. Однако надо отдать должное одесской милиции: берегли его, зря не подставляли. Игорь подозревал, что «сексотом» работает каждый второй спекулянт. И не понимал, почему же их всех до сих пор не арестовали. Потом понял: милиция на них делала свой бизнес. Как говорится, богу — богово, а кесарю — кесарево. Указания капитана Игорь выполнял беспрекословно, на совесть, за что тот скоро получил майора. Казалось бы, пей, гуляй, зарабатывай немыслимые бабки под защитой нашей «доблестной», но мешало Игорю сознание того, что он все время под «колпаком». Что мечта его уехать за границу, накрылась медным тазом. Правда, он не совсем понимал, чем будет там заниматься. Ведь невозможно спекулировать валютой там, где этой валюты навалом.

Но скоро пришла перестройка. То, что он делал, стало называться «честным бизнесом», хотя этот бизнес больше напоминал Чикаго 30-х годов. Деньги, которые он заработал, исчезли в вихре перемен, оставшееся вложил в МММ, и погорел, «как швед под Полтавой». Клял себя на чем свет стоит. Как он мог просмотреть, проморгать такой потрясающий «пирамидный» бизнес?! Вместо того чтобы вкладывать, сам бы мог делать нечто подобное. С его опытом, с его связями… Машуков больше не донимал Игоря, он перебрался в Киев и там стал каким-то большим начальником. Дорога за границу теперь была для Шульмана открыта. Но он не ехал. Какой смысл начинать новую жизнь без денег? Он выжидал. Вдруг подвернётся какое-нибудь дельце. Но ничего походящего не было. Пока однажды не зашёл к Игорю старый приятель — Гришка Крымов, по кличке Золотой. По своей натуре, Гришка был занятный тип. Не пил, не курил, примерный семьянин, деньги зарабатывал более чем приличные.…А то, что денег у него много Игорь знал доподлинно. В своё время Гришка делал бабки на том, что скупал золотые побрякушки у простаков возле ломбардов. За что и получил своё прозвище. Сейчас он крутился в одесском горкоме, подбирая к своим рукам мелкие бизнесы. И, похоже, успешно. Но к нему Золотой пришёл не просто так. Он предложил Игорю зарегистрировать на себя липовую фирму, через которую он, Гришка, будет прокачивать левые деньги, а Игорю достанется неплохой процент. И делать ничего не надо. Игорь согласился. Но открыть фирму они не успели. Через два дня Золотого расстреляли, как писали газеты, «у подъезда своего дома». Шуму было много. Гришка работал в команде будущего мэра, поэтому убийство квалифицировали, как политическое. Хотя Игорь догадывался, что дело, скорее всего, в тех баснословных левых доходах, которые Гришка прокачивал через подставные фирмы. Он убедился в этом, когда, на следующий день после убийства, придя домой, обнаружил все перевёрнутым, выпотрошенным… Что-то у него искали, но что? Судя по всему, следили за Золотым, думали, что тот оставил Игорю какие-то документы или деньги. Он понял, что надо «рвать когти» из Одессы. Даже если он ни в чем не виноват и не имел связей с Золотым, на том свете доказывать это уже будет поздно. Куда бежать? В Америку? В Германию? Нет, туда нужно ждать вызова и разрешения. Быстрее всего уехать в Израиль, хотя и не очень хочется в эту маленькую восточную религиозную страну. Игорь считал себя западным человеком. Но сейчас выбора не было. И он вылетел в Израиль.

Шульман очнулся от своих тягостных мыслей, оглядел камеру. Черт бы побрал этого Натана вместе с Фазилем! Может, у него и нет никакого общака, но Фазиль хрен в это поверит. Даже если Игорь притащит ему стопроцентные доказательства. Если бы он тогда, три года назад, не обратился бы к Фазилю за помощью, не сидел бы сейчас в этой камере, не висел бы у Фазиля на крючке. Тогда на него «наехали» кавказские, потребовали 20% от дохода. Игорь удивился, неужели и в Израиле есть рэкет? И отказался платить. А ночью сгорел его магазин. Игорь бросился в полицию, но там как-то странно отнеслись к его жалобе. « Тебя же не убили!». «Вы что, хотите, чтоб меня убили?!». Из полиции Игорь пошёл к Фазилю и попросил того о защите. Это потом, много позже, у него появилось подозрение, что Фазиль сам спровоцировал поджёг. Но уже ничего не мог сделать, он попал в кабалу. Фазиль, у которого все было «схвачено», помог получить ему кредит на расширение бизнеса. И вот сейчас пришло время расплачиваться. Поэтому он и торчит в этой вонючей камере, и думает, как «раскрутить» Натана. Интересно, а чего это Натан с Журналистом в параше закрывались? Не трахались же они, в самом деле. Может, они в сговоре? А может, он с Журналистом своей тайной поделился? Разбудить, что ли, этого, как его, Евгения Черныха? Игорь спрыгнул с койки, подошёл к Евгению.

— Эй, Женька, проснись. Дело есть.

Чёрных открыл глаза, Шульман приложил палец к губам.

— Тс-с-с!

— Блин, не спится тебе. Что случилось?

Игорь огляделся. Все спали, или делали вид, что спали. Нет, здесь нельзя разговаривать. А завтра может быть поздно. Он поманил Евгения за собой в душевую.

— За свою жизнь не боишься? — прошептал Игорь.

— Да что вы меня все пугаете сегодня? — возмутился Женька.

— Кто это — все? — сразу ухватился Игорь. — Натан, что ли?

— Почему Натан? — окончательно проснулся Евгений. — То полиция, то ты… И почему я должен бояться?

— О чем вы говорили с Натаном?

— Во-первых, с какой стати тебя это интересует? А, во-вторых, ни о чем особенном мы не говорили. Я когда-то писал статью про одну несуществующую организацию. Может быть, слышал, «Русские пантеры» называется? Вот он и спрашивал об этом. А вообще-то, ссали мы здесь. А ты-то чего так задёргался?

— Да нет, я просто так, — Игорь понял, что не добьётся прямого ответа. Может, припугнуть его? А если они действительно говорили о какой-то статье? Натан ведь тоже не дурак, не будет открываться перед первым встречным. Все равно надо будет передать Фазилю, пусть проследит за этим журналюгой. — Ладно, пошли.

Евгений улёгся на свой матрац, но сон не шёл. В нем заговорила профессиональная жилка. Что-то слишком быстро эти ребята им заинтересовались. Один скрывает какую-то тайну, хочет передать записку, второй жаждет узнать, о чем они говорили…Скорее всего, тоже гоняется за этой же тайной. Что же за всем этим кроется? Хотя, что думать, завтра, точнее, уже сегодня, наверное, все прояснится. Ему бы со своими делами разобраться. На допросе этот чёрный мордоворот, эта «эфиопская» задница, майор гребанный, так орал на него, будто получал от этого громадное удовольствие. Ну кому придёт в голову орать на человека на одной и той же ноте в течение почти восьми часов? Да ещё и обвинения какие-то дурацкие, из пальца высосанные. Странно, что ко всему прочему его ещё не обвинили в и изнасиловании или подделке документов. А то предъявили какую-то фигню, будто бы он, Женька Чёрных, профессиональный журналист, кого-то шантажировал, кого-то угрожал убить, кому-то обещал «начистить рожу»… Да здесь в Израиле половине «русских» рожи надо «чистить». А уж как этот майор обрадовался, когда он в раздражении сказал последнюю фразу. «Ага! Значит, ты все-таки угрожал!». И тут же занёс это в протокол. Убеждать его в обратном, было совершенно бесполезно. Евгений это сразу понял. Одного никак не мог понять, кто написал на него весь этот бред, кому он помешал? Если кто-то ему мстит за статьи, то кто? Врагов у него, конечно, достаточно, даже с избытком, но вряд ли они будут мстить так изощрённо. Они, скорее, морду набьют, что уже бывало не раз. Его били, он бил, это нормально. А то, что произошло сейчас, больше похоже на женскую месть. Вот среди прекрасного пола недовольных, действительно, «выше крыши». Хотя, чего там удивляться, сходился он с ними быстро, расходился ещё быстрее… Но ведь он никому ничего не обещал, ни жениться, ни последний стакан воды преподнести. Может, конкуренты? Журналисты в Израиле, как пауки в банке, загрызут и не подавятся. К тому же, выборы скоро. Может быть, именно перед выборами кто-то решил избавиться от него таким образом? Если это так, то тогда все понятно. Вот только как отсюда выбраться? Евгений много писал про израильскую полицию, и прекрасно знал, что уж если попал сюда, то должно произойти что-то необыкновенное, из ряда вон выходящее, какое-то чудо, чтобы его выпустили. К нему часто обращались люди, родственники которых сидели по надуманным обвинениям, а многим даже обвинения не предъявляли. Так что он не надеялся быстро выйти отсюда. Денег на адвоката у него нет, друзей, по большому счёту, тоже, значит защищать его некому. А на бесплатного адвоката надежды мало. Он знал, что с делом подозреваемого адвокат знакомится перед самым процессом, а часто даже не читает его. «Бесплатный» защищает, в основном, так называемых «кухонных бойцов», а у них все преступления, практически, на одно лицо. Напился, поругался, обиделся, и кулаком в глаз, или бутылкой по голове. Возможны, конечно, вариации, но происходит все, обычно, по одному и тому же сценарию. Поэтому адвокаты не сильно вникают в подробности. Поэтому и Евгений не особенно на них надеялся. Собственно, он ни на что уже не надеялся. Если очень захотеть, на любого можно найти компромат. А в Израиле даже искать не надо, ты заранее виноват, потому что ты «русский». Недавно старика посадили, 72 года. Все знали, что у него дочь — шизофреничка, что ей нельзя верить, что её лечить надо. Но судья почему-то поверил этой пятидесятилетней дуре, которая заявила, что старый немощный отец её насиловал. Бред? Бред! Но старика посадили на пятнадцать лет. А перед этим судили «марокканцев», которые в кафе убили «русского» парня. Так их выпустили «за недоказанностью улик» прямо из зала суда. Хотя были и свидетели, и доказательства. Нет, «умом Израиль не понять»…

4. ДЯДЯ БОРУХ

Городок, в котором рос Боренька Камянов, был легендарным и героическим, воспетым в песнях и кинофильмах… «Каховка, Каховка, родная винтовка, горячая пуля летит…». На самом деле это было обычное еврейское местечко, грязное, заброшенное, заросшее лопухами и крапивой. Небольшие, в основном, деревянные или глинобитные, покосившиеся домики с соломенными крышами, с крохотными участками и сарайчиками, переполненные бараки, с вечно ругающимися жильцами… Единственная асфальтированная дорога, которая по традиции называлась «улица Ленина», единственный на весь городок огромный двенадцатикомнатный каменный домина, который принадлежал хозяину завода «Трактородеталь» Гроссману, и три школы — русская, украинская и еврейская…Каховка стояла на берегу великолепного, широкого, тёплого Днепра, где детвора ловила бычков, окуньков и огромных раков. Вокруг простирались плавни, а за городом — необъятная степь. Но такую Каховку Боренька уже не застал. Он родился позже, после войны, он вообще был поздним ребёнком. Город восстанавливался заново, отстраивался, разрастался…Уже вовсю шло строительство Каховской ГЭС… Его отец до 41-го года был директором еврейской школы, мать преподавателем русского языка и идиш, три старшие сестры баловали Бореньку, как могли, любили и лелеяли.…Во время войны немцы убили всех каховских евреев, которые не успели или не захотели уйти, большинство из них живыми сбросили в колодцы, откуда в течение нескольких дней доносились крики и стоны. По рассказам родителей Боренька знал, что они чудом спаслись. Немцы появились в городе, когда семья Камяновых только — только переправилась на другой берег Днепра. А потом была долгая дорога в Казахстан. Где пешком, где на подводе…В 37-м его отец ослеп, и Боренька, слушая все эти рассказы, только удивлялся мужеству матери, которая с тремя маленькими дочерьми и слепым мужем, смогла проделать такой немыслимый путь. Удивлялся и гордился. А ещё он гордился тем, что его семья была самой уважаемой в городе. Он и сам старался не ударить лицом в грязь. Учёба давалась ему легко, и учителя постоянно его хвалили. В музыкальной школе он тоже был одним из лучших. В классе он сидел за одной партой с Маринкой Парчелли. Была она длинная, нескладная, на голову выше его, с едва сформировавшейся грудью, но итальянская фамилия придавала ей неповторимое очарование. Бореньке казалось, что он влюблён в Маринку, и поэтому все время таскал ей конфеты, которые в то время были в дефиците, и давал списывать контрольные. Впрочем, он вообще был влюбчивым, что, конечно же, в итоге должно было сыграть с ним злую шутку. С друзьями он бегал на пляж, где с интересом и любопытством рассматривал женщин в купальниках. А если удавалось, то заглядывал и в баню. Женщины не стеснялись Бореньку по причине его малолетства. Он же испытывал огромное и непонятное ещё ему самому возбуждение. Теоретически он знал как избавиться от этого напряжения. Приятели, «с понтом» цыкая через зубы, хвастались своими победами, объясняли, с какой «ялдой» лучше иметь дело, и какая «даст» без проблем. Но Боренька им не верил. Они были такими же тринадцатилетними подростками, как и он. Точно так же бегали на пляж и в баню, рассматривали картинки с голыми и сисястыми бабами, спорили на то, кто дальше пописает, если «хрен стоит», кто дальше сплюнет или кто громче свистнет. Ни плеваться, ни свистеть Боренька не умел, и страшно завидовал корешам. Зато он дальше всех писал и лучше всех играл на пианино. Однако последнее как раз не являлось достоинством, потому как музыкой мало кто увлекался.

В 59-м из колонии вернулся Ванькин старший брат, Валерий, куда загремел три года назад за пьяную драку. Во рту у него были две железные фиксы, предмет зависти всех пацанов и непременный атрибут «настоящего» зека. Валерка со смаком рассказывал о тюремной романтике, кичился знакомством со всякого рода «авторитетами», и только глаза выдавали его грусть и тоску. Ванька, Борькин приятель, ходил за старшим братом, как собачонка, заглядывал ему в глаза и бегал за пивом. Правда, на свободе Валерка долго не задержался. На танцах он пырнул кого-то ножом и получил очередной срок, уже как рецидивист. Говорили, что он, якобы, заступился за Таньку, но в это мало кто верил. Про Таньку Осипову знали, что она шалава, ложится под кого угодно, так что защищать её не было вроде бы никакого резона. Но ещё долго вокруг витал запах и вкус тюремной романтики, ещё долго гордился Ванька своим братом и утверждал, что каждый настоящий мужик должен пройти через тюрьму. Боренька тоже в это верил, только в тюрьму ему отчего-то не хотелось. Может быть, если бы не Ванька, он так никогда бы и не узнал, что это такое. Но, как говорится, «от сумы, да от тюрьмы не зарекайся». И первой, кто его толкнул на эту дорожку была, как ни странно, все та же Танька Осипова.

Однажды, будучи на пляже, Боренька увидел, что Танька направляется в кусты. Крадучись, он пошёл за ней следом. Она углубилась в заросли, повертела головой, проверяя, не следит ли кто за ней, сняла трусики и присела возле дерева. Зажурчала струйка, а Боренька из своего укрытия с волнением смотрел, как она писает. Он ещё никогда не видел, как писают большие девочки. Струйка переливалась на солнце, с силой била в землю, образуя в ней ямку, а Боренька чувствовал, как горячая волна поднимается от пяток до таза, и выше, выше, до самой головы.…Перед глазами уже плыли круги, затвердевшему, как камень, члену становилось тесно в плавках…Он неловко переступил, под ногами хрустнула ветка… Боренька так и застыл в неудобной позе, стараясь, чтоб его не заметили. Даже дышать перестал.

Эй, иди сюда, — позвала, увидевшая его, Танька. Она нисколько не смутилась, так и продолжала сидеть возле дерева. — Почему такая несправедливость, как ты думаешь? Мужчины расстегнут ширинку и могут писать стоя, а женщинам нужно все с себя снимать.

Боренька стоял, переминаясь с ноги на ногу, и молчал. Но краем глаза рассматривал густые чёрные волосы, росшие у неё на лобке, розовые половые губки, и выделяющийся, похожий на маленький член, клитор. Он знал, что это называется «клитор», брал иногда в школьной библиотеке медицинскую литературу. Танька стянула с него плавки и удивлённо сказала:

Ничего себе, какой большой и толстый! А ты такой маленький. Точно, все в корень пошло.

Она прикоснулась языком к пенису, втянула его в рот, и зачмокала губами. Боренька не мог долго сопротивляться, и довольно быстро кончил ей прямо в горло.

Вкусно, — она облизала губы. — Только никому не говори. А то меня ещё посадят за совращение несовершеннолетних, — Танька натянула трусики, отряхнулась. — Ладно, пошли. Кстати, если ещё захочешь, готовь денежку. Много с тебя не возьму, потому как маленький, но и бесплатно делать это не буду.

Она пошла вперёд, покачивая бёдрами. А Боренька поплёлся сзади, ощущая себя радостно и опустошённо. Он представлял, как будет хвастаться Ваньке, но вовремя остановился. Он не может об этом рассказать, ведь он обещал никому не говорить. Но, как бы там ни было, Боренька больше не чувствовал себя маленьким и несмышлёным. Скорее, наоборот, в нем появилась уверенность в своих силах. Он больше не подсматривал за женщинами в бане, считая это ниже своего достоинства, не обсуждал с приятелями бабские прелести, и совершенно забыл про учёбу. Ни о чем другом, кроме секса, он думать не мог. Танька посвящала его во все прелести и запретные тайны, и что удивительно, перестала брать с него деньги. Но Бореньке хотелось сводить её в кино, купить цветы, подарить что-нибудь необычное…Карманных денег, естественно, не хватало, а где их взять он не знал. Боренька не мог просить у родителей, тем более что он не смог бы им объяснить, зачем они ему нужны. Несмотря на то, что родители неплохо зарабатывали, и отец не пил, как большинство соседей, денег все равно не хватало. Сестры уже выросли, им постоянно что-то было нужно: то новые туфли, то платье, то духи или помада…

Как-то он поделился своими проблемами с Ванькой.

Тю, дурило, — засмеялся приятель. — Зовсим з глузду зъихав! Нашёл с кем трахаться!

Но Боренька видел, что Ванька ему завидует. В свои четырнадцать лет Ванька выглядел на восемнадцать. Здоровый, высокий, под рубашкой мышцы перекатываются… Боренька, по сравнению с ним, совсем пацанёнком казался. Но Танька Осипова выбрала почему-то именно его, и это казалось Ваньке странным, непонятным. Но Боренькина просьба не застала его врасплох. Он уже несколько месяцев подыскивал себе напарника, не знал только с кем поделиться своей тайной. Никому из друзей он не мог довериться, боялся, что они сдадут его раньше времени. А Борьке вроде бы верить можно. Вон сколько времени держал в себе, никому не проговорился про Таньку!

— Есть у меня одна идея, — сказал Ванька, — но не знаю, как ты, сможешь?

— Что за идея?

— Если скажу, назад дороги не будет. Согласен?

— Двум смертям не бывать, — махнул рукой Боренька.

Смотри, если поймают, припаяют столько, что мало не покажется.

И Ванька поделился с ним своей идеей. В центре города находился большой продовольственный магазин. К вечеру у продавцов собиралась немаленькая выручка, которую они под роспись сдавали директору. Деньги отвозились в банк на следующий день, утром. Это значит, что всю ночь они лежали мёртвым грузом в кабинете. Оставалось их только найти и взять.

Как же мы попадём туда? — спросил заинтригованный Боренька. О последствиях он не думал.

Но оказалось, что у приятеля есть план. Он несколько месяцев присматривался к магазину. Продавщицы уходили с работы в девятом часу вечера, директор закрывал магазин около десяти. Правда, недалеко находилось отделение милиции, но на них можно было не обращать внимания. Милиционеры были на сто процентов уверены, что их близость будет отпугивать воров и налётчиков. Каховка, вообще, в этом смысле, была тихим и спокойным городом. Все друг друга знали, и любой новый человек сразу привлекал внимание. Так что ни о каких крупных кражах или разбойных нападениях не могло быть и речи. На этом Ванька и хотел сыграть. На них вряд ли подумают. А попасть в помещение было достаточно просто. Магазин открыли в заново отстроенном и отремонтированном бывшем жилом доме, на крыше которого сохранилась старая печная труба. Она уже давно не использовалась по своему прямому назначению, но по ней можно было попасть внутрь.

— Ты невысокий, худенький, как раз пролезешь, — закончил свой план Ванька.

— А как же ты?

Откроешь мне окно в туалете, на втором этаже. Там тополь рядом стоит, я с него перепрыгну.

Все получилось именно так, как рассчитал приятель. Деньги они нашли в ящике стола, пять с половиной тысяч. Новыми! Сумма по тем временам немыслимая. Директор даже не удосужился закрыть кабинет, настолько был уверен в себе и в близлежащей милиции. В кабинете ещё находился огромный сейф, которым ребята тоже заинтересовались. Но открыть его не было никакой возможности. Боренька покрутил круглый диск, вокруг которого были цифры, и вдруг услышал щелчок. Даже не услышал, почувствовал. Он осторожно продолжал крутить, пока снова не щёлкнуло.

— Пошли быстрее, — торопил его Ванька.

Подожди, тихо, — Боренька прислушался к сейфу. Ощущение было такое, будто перед ним живой организм, ещё чуть — чуть и он откроется.

Замок щёлкнул ещё раз и дверца сейфа распахнулась. Внутри стояла бутылка армянского коньяка, и лежали какие-то бумаги. Денег не было.

Ну, ты даёшь! — восхищённо сказал Ванька. — Ты, наверное, любой замок открыть сможешь.

Из магазина они выбрались тем же путём, как и пришли. Даже не забыли протереть все, за что хватались. Из кинофильмов Боренька знал, что все воры так делают. А вот о своих новых способностях, которые обнаружил в себе, открывая сейф, даже не задумался. Не придал этому значения.

— Слышь, Ванька, — сказал Боренька, когда они шли по ночной, пустынной улице, — не вздумай деньги тратить, пока все не успокоится.

Не учи учёного, — во весь свой щербатый рот заулыбался приятель. — Представляешь, сколько денег за один раз заграбастали!

На следующий день весь город гудел. Такого ограбления нищая Каховка давно уже не помнила. Взмыленные милиционеры проверяли каждого встречного — поперечного, тащили в отделение всех, кто когда-либо стоял на учёте, или сидел, но найти грабителей так и не смогли.

Через полгода Боренька подошёл к Ваньке и сказал:

— Пора бы повторить.

— Ты чо? Я в магазин теперь ни ногой.

— Зачем в магазин? Как ты думаешь, где директор хранит свои деньги? В сберкассе, что ли?

— Не знаю, — задумался Ванька.

— А я знаю. Нужно только к нему домой попасть.

— И как ты себе это представляешь?

— Ты знаешь его дочку? Она в нашей школе учится. Так вот, у неё день рождения скоро. Соображаешь?

— Пока нет. Объясни.

Мы придём к ней и сделаем слепки с ключей. А ты в своём сарае потом сварганишь ключики.

Все получилось так, как говорил Боренька. Единственное, чего он не учёл, это то, что в дверях был не один замок, а три. Но его это не остановило. В квартиру они попали в ночь с субботы на воскресенье. Александр Наумович с семьёй уехал на выходные в Херсон, к родственникам. Пока Ванька шмонал комнаты, Боренька остановился перед сейфом в спальне. Он был уверен, что основная сумма находится здесь. Боренька походил перед сейфом, потрогал его руками… Он хотел почувствовать его, сжиться с этой железной коробкой. И только, когда пришла уверенность, он начал крутить диск. Пальцы и слух чутко реагировали на каждый слабый щелчок. Когда дверца открылась, Боренька ахнул. Весь сейф был заполнен денежными пачками в банковской упаковке. Здесь же находились и золотые побрякушки жены Александра Наумовича, директора продовольственного магазина. Боренька был уверен, что тот не побежит в милицию, вряд ли все это богатство было нажито честным путём. В секретере в комнате Ванька нашёл несколько сберегательных книжек на предъявителя, на общую сумму 38 тысяч рублей. Что с ними делать, ребята не знали, но книжки взяли, просто так, из вредности.

Боренька уже давно забыл про Таньку Осипову. Постоянное чувство опасности и риска было намного острее, чем секс. Это не значило, что он совсем отказался от женщин, просто относился к ним теперь как бы свысока, никому не отдавая предпочтения. Они же наоборот, будто почувствовали в нем что-то значительное, необычное, сами вешались ему на шею. За последний год Боренька, практически, не изменился, был все такого же невысокого роста, вихрастый, только плечи стали пошире, да в глазах появилось что-то взрослое, не свойственное его возрасту.

Однажды во дворе появился мужчина. На вид неприметный, лет сорока, в лёгкой болоньевой курточке.

Эй, еврейчик, иди сюда, — позвал он Бореньку. — Скажи мне, жиденок, это ты Наумыча ломанул? Ай-ай-ай, а ещё из такой уважаемой семьи!

Боренька молчал, прикидывал, откуда этот человек про него знает. От Ваньки? Вряд ли. Вон он на качелях сидит, в его сторону смотрит. Тогда от кого же?

Ты не переживай, — сказал мужик, словно отгадал его мысли. — Во-первых, слухами земля полнится, а во-вторых, вычислил я тебя. Скажи лучше, как ты сейф открыл? И не ври. Мне врать нельзя. Понял?

В голосе прозвучала угроза. Но Боренька молчал, он ещё не верил, что этому человеку можно доверять. А вдруг он из милиции. Да и не собирался Боренька никому ни о чем рассказывать, ни с кем делиться своей тайной.

Ага, ты, наверное, думаешь, что я мент? — спросил мужчина. — Нет, я не мент. Я Паша Коробов. Слыхал?

Боренька кивнул. Конечно же, он слышал про Пашку Коробова по кличке «Сын полка» или Сынок. Во время войны Пашка был членом партизанского отряда, и, несмотря на свои десять лет, небезуспешно взрывал немецкие эшелоны. После войны он попал в детский дом, где стал профессиональным «домушником», научился резать сумочки и карманы, подделывать купюры, открывать отмычкой любые замки. Короче, мастер на все руки. Два раза сидел, но большие срока припаять ему не могли. Милиция все про него знала, но с доказательствами ей не везло. Осторожен был Сын полка, опасность чуял за версту.

— Ну, что, жиденок, разговаривать будем?

— Я не жиденок, — отрезал Боренька.

— А кто же ты? — удивился Пашка. — Раз еврей, значит жиденок. До жида ещё не дорос.

— Меня Борисом звать.

— Ах, Борис значит? А по вашему это как будет? Броха? Или Борух?

— Борух.

— Значит, с этого момента будешь Борухом. Гордись! Сам Сын полка тебе погоняло дал, — Коробов засмеялся. — Ладно, расскажи, как ты сейф подломил.

— Да я сам не знаю, — замялся Боренька. — Почувствовал что-то…Для меня этот сейф как живой был, как девушка…Нужно было только слово подобрать. То есть, не слово…ну-у…Не знаю, как это объяснить.

— Да у тебя талант, пацан. Извини. Борух. Слушай, а куда же ты деньги дел? Такую сумму на мороженое не проешь, и на кино не промотаешь…

Пришлось Бореньке признаться, что из ворованных денег почти ни рубля не потратил. Он не пил, ни курил, на женщин не разорялся…Лежат себе денежки, есть не просят. А к ним ещё и несколько сберкнижек…Что с ними делать? Разве что выбросить.

— Дурак! Отдай их мне, я знаю, что делать. А я тебя за это учить буду. Хочешь стать настоящим, фартовым?

Хочу.

С этого дня Сынок взял Бореньку под свою опеку. Теперь никто не называл его Боренькой, только Борисом или Борухом. Теперь перед ним лебезили, заискивали, даже в рестораны пускали, взяв «под козырёк», несмотря на то, что ему ещё не исполнилось семнадцати. Все это очень нравилось Боруху, чувствовал он за собой широкую спину. На танцах никто не смел даже косо взглянуть в его сторону. Ни одна «телка» не могла ему отказать. Боялись. Он чувствовал вокруг себя этот шлейф страха. Даже Ванька стал реже с ним общаться. Но Боруха это мало трогало. Сын полка теперь учил его, как справляться с замками различных конструкций, как общаться с сейфами, как с первого взгляда определять сложность того или иного объекта. Он оказался талантливым учеником. Коробов давно понял, что не ошибся в выборе. Оставалось только найти подходящего барыгу, или взломать контору. Боруха нужно было проверить в деле, в настоящем деле. То, что его до сих пор не поймали, было лишь везением.

— Вот что, Борух, — как-то утром сказал ему Сынок. — На следующей неделе будем брать сберкассу.

— Почему сберкассу?

— На следующей неделе выплата пенсий. Денег привезут немерянно.

— Нет, Сынок. Я старух грабить не буду. У меня есть другое предложение.

— Ну-ка, ну-ка…

— Когда-то хозяином завода «Трактородеталь» был некий Гроссман. Его расстреляли в 37-м, но насколько я знаю, ни денег, ни золота у него не нашли.

— Было что искать?

— Было.

— Куда же все делось? — заинтересованно спросил Паша Коробов.

— В том-то все и дело. У Гроссмана остался сын, тот самый, который сейчас заведует мебельным производством. У него огромнейший дом за городом. Думаю, что папашины ценности находятся там. Впрочем, наверное, не только ценности. Гроссман — младший толкает мебель налево. Так что там точно есть, чем поживиться. Это тебе не старушек грабить.

— Ну, ты, голова! — уважительно произнёс Коробов.

— Только Ваньку с собой возьмём, — как о решённом, сказал Борух. — А то он на меня волком смотрит. Завидует.

Как бы он нас не завалил, — засомневался Коробов. — Ладно, если что, пойдёт паровозом.

Сын полка как в воду смотрел. Они не учли, что дом Гроссмана — младшего охранялся злющей овчаркой. Правда, здоровый, как бык, Ванька быстро справился с ней. И почти без потерь, если не считать разорванной куртки и штанов. Коробов приложил к оконному стеклу мокрую газету и бесшумно его выбил. Пока Борух занимался сейфом, который оказался не таким уж и сложным, Сынок с Ванькой спустились в подвал. В углу был навален всякий мусор, какие-то коробки, ящики, садовый инвентарь…Они раскидали все и обнаружили в стене свежую кладку. Под ней оказались несколько банок с царскими червонцами, картины, свёрнутые в рулон, бронзовые статуэтки, золотые слитки…

Ничего себе! — присвистнул Паша Коробов. Он переложил все в специально заготовленную сумку. — Пошли. Посмотрим, как дела у Боруха.

Когда они поднялись, Борух уже перекладывал пачки денег из сейфа к себе в рюкзак.

— Так, уходим в разные стороны, — распорядился Сынок. — И смотри, Ванька, если что, я тебя из-под земли достану.

А я чо? Я ничо, — проблеял тот.


Милиция быстро вышла на их след, благодаря остаткам Ванькиной куртки, которые застряли в зубах у мёртвых собак. Но надо отдать ему должное, он все взял на себя. Правда, это не спасло от зоны ни Коробова — Сынка, ни Боруха. Борух получил три года за соучастие. Год он должен был париться в колонии для несовершеннолетних, а потом — прямая дорога на взрослую зону. Там Борух за свой ум, рассудительность и приверженность воровским законам и понятиям, получил добавку к своему имени и стал Дядей Борухом, несмотря на молодость. А за отказ выходить на работу и идти на соглашение с кумом, попал в «злостные отрицалы».

5. СУД

(Израиль)


В шесть часов утра заскрипела и открылась дверь. Это дежурный полицейский пришёл на поверку. Прокричав фамилии и, убедившись, что все на месте, он сказал:

— Быков, Чёрных, Кляймер, на выход.

Названые стали собираться. Правда, собирать, особенно, было нечего. Спали в одежде, брать с собой какие-то личные вещи на суд, не имело смысла. Натан подошёл к Евгению, сунул ему в руку пачку сигарет.

— Тебе там долго париться, без курева плохо.

В предбаннике, на выходе из маацара, собралось человек тридцать. Вокруг крутились полицейские, сковывали людей наручниками и кандалами. Наручники были маленькие и впивались в кожу.

— Блин, это что, для детей, — выругался Евгений.

— Ничего, потерпишь, — огрызнулся полицейский. — Не бабочку же тебе одевать. Невиновные сюда не попадают.

— Не лезь в бутылку, — прошептал Евгению сосед, — хуже будет. Не зли его. Он хоть и «русский», но дерьмо порядочное.

— А тебя-то за что взяли?

— За наркотики. Кстати, меня Валерой зовут.

На вид Валере было лет шестнадцать. Высокий, костлявый, лопатки торчат…

— Ты, что, наркоман?

— Нет, я дурак.

Поговорить им не дали. Толпа задвигалась, зашаркала ногами, загомонила…В кандалах ходить было очень неудобно, все передвигались «гусиным шагом», в затылок друг другу. Во дворе стояли два зарешеченных «воронка», разделённые внутри тремя рядами скамеек. В железном кузове было темно, тесно и очень жарко. Не спасал даже ветерок, залетавший через небольшое квадратное окошко. Слева от Евгения сидел его новый знакомый Валера, справа — благообразный старичок, который тут же достал пачку “Кэмэла” и предложил Евгению.

— Спасибо, у меня свои, — отказался Чёрных.

— Бери, пока дают, — сказал старичок. Голос у него, на удивление, оказался звучным, басовитым, наполненным. Таким голосом протоиреи в церкви молитвы читают. — Беги, когда бьют. Понял, Чёрный?

— Я не чёрный, я — Чёрных.

— Один хрен, теперь будешь Чёрным. Гордись, сам Дядя Борух тебе погоняло дал.

— Так вы и есть Дядя Борух? — удивился Евгений. Он не думал, что этот благообразный человек окажется грозным «вором в законе», про которого весь вечер говорила вся камера.

— А что, непохож?

— Не знаю. Я же вас никогда не видел.

— А ты, значит, тот самый журналист, который выводит на чистую воду всяких обманщиков, — Дядя Борух усмехнулся. — Читал я, читал твои опусы. Молодец, хорошо пишешь. Только мелко. Какие-то маклеры, лекарства, экстрасенсы…

— А вам нравится, когда людей обманывают? — с пол-оборота завёлся Евгений.

— Не кипятись, не кипятись. Люди сами виноваты. Никто их не заставляет быть обманутыми. Ты никогда не думал, что за теми, про кого ты пишешь, стоят другие, про которых никто никогда не слышал? Но благодаря которым, они бегают на свободе.

— А чего тут думать! Я уверен, что за ними стоят другие. Например, Фазиль, который подмял под себя весь Старый город в Беэр-Шеве. К тому же, насколько я знаю, он имеет свою долю и в Тель-Авиве, и в Хайфе. Или Рустам, который держит лохотронщиков, кидал и наперсточников. Или Моше Абуказиз. Под ним все «марокканские» ходят. Или адвокат Овшикадзе. Его младший брат, бывший боксёр, имеет свою собственную банду, всех в Офакиме запугал. Только взять его не могут. Старший братец, адвокат хренов, вытаскивает его из всех передряг. Их бы обоих сюда, на наше место.

— Ишь ты, разбираешься, — покачал головой Дядя Борух. — Молодец. Овшикадзе уже всех достал. Думаю, недолго ему осталось.

— Кому? Старшему или младшему?

— Обоим. Что тебе Натан говорил? — сменил тему «авторитет».

Чёрных поперхнулся. Быстро же слухи расходятся. Черт, он совсем забыл про записку. Натан её, наверно, в сигаретную пачку засунул. Но отдавать её старому придурку Евгений не собирался.

— С Натаном? Я когда-то статью писал про «русских пантер», может, слышал?

— Подожди, подожди. Это не те ли самые «пантеры», под которых два мудака, муж с женой, кажется, деньги собирали?

— Точно, они самые.

— Так они, по-моему, за границу смылись.

— Так, да не так. Марк Доберман, который и провернул всю эту авантюру, действительно сорвался в Америку, когда узнал, что на него открыли уголовное дело. Перед отъездом успел развестись со своей женой, Леей Филопонтовой, но куда он дел нахапанные бабки, никто не знает. Собственно, никто даже не знает, зачем они поженились, что за всем этим стояло. Доберман гомик, об этом всем известно. Возможно, он деньги на жену переписал, возможно, в Америку перевёл. Тоже, кстати, журналистом был. Жулик, каких поискать!

— Ладно. С Доберманом и его подстилкой потом разберёмся. А сейчас скажи мне, о чем вы все-таки с Натаном шептались?

— Вот об этом и говорили. Он тоже заинтересовался, — Евгений сделал честные глаза и, чтоб прервать неприятный разговор, повернулся к Валере. — Как ты залетел?

— По глупости, — ответил сосед и покосился на Дядю Боруха. Тот делал вид, что не слушает, погрузившись в свои мысли. — Я шёл по улице, поздно уже было. Вдруг подъезжает полицейская машина и меня просят поднять какой-то коробок. Я поднял, отдал им, а там оказался героин, и мои пальчики на коробке. Вот так я и попал. Дурак, он и есть дурак. Знал ведь, что нельзя этого делать. А теперь уже никому ничего не докажешь. Я не употребляю, так что пойду «за распространение». Вот так, — Валера горестно вздохнул.

— Да, не повезло тебе.

Машина подкатила к зданию суда и спустилась куда-то под землю. Евгений встал, размял ноги, и полез из кузова. Вслед за ним попрыгали остальные. Чёрных огляделся. Находились они где-то в подвале, под потолком горели лампы дневного света, вдоль длинного коридора располагались двери. С них сняли наручники, кандалы и развели по камерам. Камера, в которой Евгений оказался, была большая, не в пример той, что в «маацаре», только сидеть было не на чем. Вместе с ним затолкнули ещё человек 15 — 20. Расселись вдоль стен, на корточки, закурили. Чёрных с любопытством оглядывал соседей. Люди собрались самые разные, в основном, русскоязычные. Ивритских было мало, и они кучковались своей стайкой. Остальные, наверное, в других камерах. Недалеко от него сидел Дядя Борух. Рядом на пол опустился Валера. Бык и Инженер расположились у другой стены, напротив. Бык из-под прикрытых век рассматривал Дядю Боруха, гадая, известно ли ему о том, как он нелестно вчера о нем отозвался. Бык понимал, что ответ все равно придётся держать, вот только когда? Сегодня, завтра, через год? А ещё он понимал, что нигде ему не спрятаться. Уж если в необъятной России укрыться, практически, невозможно, то, что уж говорить об Израиле, которого и на карте-то не найти. На всю страну четыре тюрьмы. Правда, сидят в них друг на друге, как сельди в бочке. Может сейчас поговорить с этим старым пердуном? Все-таки, лучше самому попросить у него прощения, чем ждать, пока заставят это сделать. Он поднялся, подошёл к «авторитету».

— Извини, Дядя Борух, что нарушаю твой покой. Я могу с тобой поговорить?

Тот пристально посмотрел на Быка, но даже не сделал попытки встать.

— Потом поговорим, — сухо сказал он и добавил, — если будет это «потом».

Быка передёрнуло. Он знал, что это значит. Он всю жизнь в этой системе. Только в Союзе он стоял по другую сторону колючей проволоки. Он гонялся, ловил, сажал, был сыщиком — профессионалом, имел большой и всесторонний опыт, его уважало и ценило начальство. Бык уверенно поднимался по служебной лестнице и считал, что так будет продолжаться до пенсии. Пока он не применил служебный пистолет и не убил одного хмыря. По правде говоря, хмырь оказался обыкновенным пьяным бузотёром. Но этот хулиган попёр на него с ломом, а был он большой и здоровый, как бульдозер, и не хотел идти на мирные переговоры. Бык, попросту, испугался, и пальнул в него из «макарова». Он даже не целился, но хмырь этого не оценил и умер в больнице. Ох, и потаскали же Быка в прокуратору, ох, и потаскали! Что, зачем, почему…Да ещё прокурор попался молодой, щенок, только — только с юрфака. Ему нужно было, кровь из носа, доказать вину Сергея Быкова. И он её доказал. Это было нетрудно, особенно, если учесть, что Бык в тот день был немного подшофе. Его не посадили, но из милиции попёрли. В течение долгого времени он не мог найти работу, ударился в крутую пьянку, принялся побивать жену, которая, на счастье, оказалась еврейкой. На счастье, потому что она вывезла его в Израиль, надеясь, что там он излечится от алкоголизма. Зря надеялась. Столкнувшись с израильской действительностью, безработицей, антируссизмом, Бык совсем сошёл с катушек. Он пьяный просыпался, и пьяный засыпал, в перерывах лупил жену и детей, называя их «жидовским отродьем». В конце концов, жена сбежала от него вместе с детьми, а Бык на себе узнал прелести израильских тюрем.

Он отошёл от Дяди Боруха, снова присел у стены, рядом с Инженером.

— Все из-за тебя, гнус, — процедил Бык сквозь зубы.

— А я-то при чем? — Николай Борисович испуганно посмотрел на него и постарался отодвинуться.

— Чтоб тебе провалиться! И черт меня дёрнул с тобой связаться, — Бык отрешённо смотрел в пол.

— Может, обойдётся? — Инженер даже пожалел Быка.

— О! Чо я вижу?! Я вижу свои часы! — раздался чей-то возглас.

Все подняли головы. Развязной, переваливающейся походкой к Евгению направлялся парень с ярко выраженной кавказской внешностью.

— Слышь, пидор, это мои часы! Или ты не знал? — он нагло схватил Чёрного за руку. — Сам отдашь или как? Бык, ты мою маляву получил? Ты ему сказал, что это мои часы?

Евгений встал, оглядел парня. Тот был на полголовы выше, но в плечах чуть поуже. Скорее всего, привык не столько драться, сколько брать криком. В одиночку никогда не нападает, надеется на поддержку. Вон его дружки ухмыляются. Чёрных прислонился к стене.

— Нет, дарагой, нэ отдам, — он специально коверкал слова, надеясь вывести парня из себя. Ему это удалось.

— Да я тебя… — парень замахнулся, Евгений отклонился, и кулак со всего размаха врезался в стену. — У-у-у… — завыл парень, тряся рукой. «Кавказские» начали угрожающе подниматься со своих мест.

— Ша, пацаны, — тихо сказал Дядя Борух. — Кто ещё часы хочет? — он обвёл глазами камеру. Все молчали. — «Чёрный» — мой кореш. А тебя, Теймур, чтоб я больше не слышал. Понял? Я тебя спрашиваю, понял?

— Понял, — чуть слышно, сквозь зубы, процедил Теймур.

— Вот и вали в свою псарню!

Теймур убрался, покачивая больную руку, и бросая злые взгляды на Евгения.

— А ты молодец, Журналист, — доброжелательно сказал Дядя Борух, — не испугался.

— Что ж ты раньше не вступился?

— Хотел посмотреть, как ты себя поведёшь.

Евгений снова присел на своё место. Пришёл полицейский, вызвал троих на заседание суда, потом ещё двоих…Через четыре часа «Чёрный» остался в одиночестве. Никто из тех, кого уводили, не возвращался обратно. Он не знал, где они, впрочем, и не задумывался. Евгений достал пачку сигарет, вытащил из неё записку. Теперь никто не мешал ему прочитать.

«Валентин, ты знаешь, что делать. Только поторопись».

И это все? Из-за этого весь сыр-бор? Интересно, как же он передаст записку? И кому? Ведь никто не знает, что он здесь. И почему его не вызывают на суд? Но только он об этом подумал, пришёл полицейский, надел на него наручники и вывел из камеры. Снаружи стоял Элиягу, адвокат, грузинский еврей, приехавший в Израиль лет двадцать назад.

— О, Женя! Я ещё не успел прочитать твоё дело. За что тебя?

Евгений знал Элиягу уже несколько лет, изредка консультировался с ним.

— Понятия не имею. Какие-то угрозы, шантаж, чуть ли не попытка убийства…

— Кому же это ты помешал? — Элиягу защищал, в основном, «кухонных бойцов», и потому находился в некоторой растерянности. Для него дело Евгения было в новинку. — Ладно. Разберёмся.

Черныха ввели в зал суда. Он уже бывал здесь раньше, но по другую сторону решётки. Зал был полон. Он увидел знакомые лица, глаза, ободряющие улыбки, сочувственные взгляды и злорадные ухмылки. Последних, правда, было немного.

Вошёл судья, все встали. Элиягу, прокурор, секретарь уже были на своих местах. Прокурор начал говорить. Он произносил свою речь на иврите, поэтому Евгений не сильно прислушивался. Только отметил про себя, что говорил прокурор эмоционально, страстно, обвиняя Евгения во всех смертных грехах, требовал для него максимального наказания…Что ж, такая у него работа, вздохнул он. Хреновая, прямо скажем, работа. Обвинять человека, который ни в чем не виноват. Ага, вот он говорит о какой-то плёнке…

— Существует магнитофонная плёнка с записью угроз подозреваемого, — гремел прокурор.

Тут встал Элиягу:

— Если уважаемый суд позволит, мы бы хотели услышать эту плёнку. И хотя для суда данная улика не считается основополагающей, более того, она даже не должна рассматриваться, или, по крайней мере, должна пройти экспертизу на интедефикацию голоса, я прошу предъявить её.

Прокурор засуетился, нагнулся к секретарю, тыкал ему в нос какие-то бумаги, а Элиягу в это время продолжал:

— Евгений Чёрных — известный журналист, его фотографии и статьи публикуются во многих газетах, он часто выступает по телевидению, то есть, его многие знают. Человек, лицо которого известно чуть ли не каждому жителю Израиля, вряд ли будет делать то, в чем обвиняет его уважаемый прокурор, — адвокат раскраснелся, его красноречие не знало границ.

Прокурор развёл руками, давая понять, что плёнки нет. Собственно, её и не могло быть, потому что Евгений никому не звонил с угрозами. Нет, бывало, конечно, в порыве раздражения он мог наговорить, что угодно, но всегда знал границы дозволенного. Элиягу распинался ещё минут сорок, сыпал цитатами, взывал к древним еврейским мудрецам, и даже отрывки из Танаха ввернул. Судья слушал с интересом, не перебивая. А адвокат, похоже, сам для себя открывал новые грани своего ораторского таланта. Когда он закончил, судья сказал, что суд, что по просьбе прокурора, переносится на неделю. Зачем нужна была эта неделя, непонятно. Может, прокурору необходимо было найти, из-под земли достать, эту злосчастную плёнку?

На выходе из зала Евгения ждал Элиягу. Рядом стояла Ирина. Она когда-то работала вместе с Черныхом в газете.

— Одно удовольствие было защищать тебя, — улыбаясь, сказал адвокат. — А то все алкаши, наркоманы, «кухонные бойцы»…

— Спасибо, Илья. Как ты думаешь, долго мне ещё сидеть?

— Вот этого не знаю. От судьи зависит.

— Я ужу наслышан про этого судью. Что он «русских» не любит.

— Да нет. Нормальный мужик. Не подарок, конечно.

Ирина подошла ближе, дотронулась до наручников. Криво улыбнулась, как будто вот-вот заплачет.

— Я тебе сегодня передачу принесу.

— Главное, сигареты. И одежду какую-нибудь. И консервы.

— Хорошо.

— И вот ещё что, — Евгений огляделся. Полицейский стоял в стороне, ждал, когда свидание закончится. Он сунул Ирине записку и тихо сказал, — передай обязательно. Там есть адрес.

Полицейский неторопливо подошёл к ним, легонько подтолкнул Черныха в плечо.

— Все, пойдём.

Евгений «гусиным шагом», в кандалах, направился в подвал. Там уже стояли заполненные «воронки», ждали только его. Дядя Борух поманил его пальцем и подвинулся, уступая место.

— Ну, как?

— Ничего. Перенесли на неделю.

— Понятно. Инженеру дали три месяца, в Рамле будет отсиживать. А Быку — полтора года, — глаза Дяди Боруха нехорошо сверкнули. — Значит, Натан тебе ничего не передавал?

— Нет, — теперь, когда Евгений избавился от записки, ему уже нечего было скрывать.

— Тебе видней, — старик пожал плечами, — но дело может повернуться таким образом, что и я ничем не смогу помочь. Под богом ходишь, Чёрный. Я ясно излагаю?

— Яснее некуда. Только не понимаю я тебя, Дядя Борух.

Камера встретила Евгения всеобщим радостным гулом. Он тоже был рад снова встретиться со своими новыми приятелями. Но ещё больше был доволен, когда дежурный вертухай принёс передачу. Там оказался блок сигарет «Ноблес», рыбные консервы, палка колбасы, печенье, несколько пачек чая и спортивный костюм.

— Гуляем, ребята, — Евгений вывалил содержимое на нижнюю шконку, отодвинул в сторону сигареты и костюм.

— Отложи для Дяди Боруха, — сказал Игорь Шульман. — Внеси, так сказать, свою долю в общак.

Евгений отложил две банки консервов, половину колбасы и пачку печенья. Он оглянулся, приглашая всех пировать, и наткнулся на пристальный взгляд Натана. Чёрный утвердительно кивнул ему. Натан облегчённо улыбнулся. Шульман стал заваривать чифир. Сашка Евреин бросился ломать хлеб и открывать банки. Остальные задвигались, перебираясь поближе к «хавке». Один Дора сидел в своём углу, с завистью глядя на пиршество. Он знал, что его не позовут, могут только подачку кинуть, как собаке. Евгений уже немного разобрался в камерной иерархии, поэтому не мешал другим распоряжаться его «дачкой». Открылась дверь, дежурный запустил Дядю Боруха.

— Ага, празднуете? Ништяк!

— Дядя Борух, это в общак, — Евгений протянул ему «долю».

— Молодец, Чёрный, уважаешь, — «авторитет» потрепал его по плечу. — Жалко, водочки нету. Ну, ничего!

Пока все рассаживались перед импровизированным столом, Натан рассматривал железную крышку из-под консервов. Потом взял пластмассовую ложечку, отломал ручку и накрутил на неё крышку. Разогрел изделие на зажигалке, пластмасса прочно сцепилась с железом. Получился неплохой и довольно прочный нож. Натан заточил его о стену, пальцем попробовал остриё.

— Класс! — удовлетворённо выдохнул он.

— Ну что, мужики, правеж делать надо, — Дядя Борух обвёл всех глазами, остановил взгляд на Быке. Зрачки сжались, как у кошки. Гробовое молчание было ему ответом, даже жевать перестали.

— Не дамся! — вдруг заорал Бык и бросился на «авторитета».

Натан подставил ему подножку и Бык растянулся у ног Дяди Боруха. Натан навис над ним с самодельным ножом.

— Убери нож, — приказал старик. — Встань, гнусь.

Бык поднялся. Испуганно смотрел на Дядю Боруха, но мышцы напряглись, в любой момент он готов был броситься в драку.

— Успокойся, Бык, не гоношись, — ласково сказал Дядя Борух, — я ж с тобой по-хорошему разобраться хочу. Я не держу на тебя зла, но ответить ты должен? Должен! Я правильно говорю, пацаны?

— Правильно, — поддержала его камера.

— И какое ж мы ему наказание придумаем? — все так же ласково спросил Дядя Борух.

— Я кричать буду, — глухо пообещал Бык.

— Что ж, дорогой мой, кричи. Тебе же хуже будет. Да и не услышит никто.

Авторитет моргнул Шульману. Игорь перехватил Быка сзади, наклонил его голову вниз. Он был намного сильнее, ему не составляло труда держать провинившегося в таком положении. Бык дёргался, вырывался, но ничего не мог сделать.

— Давай, Инженер, твоя очередь. Он ведь, кажется, хотел тебя обидеть?

Николай Борисович заёрзал на своём месте, переводя взгляд с Дяди Боруха на Быка.

— Не…не… Я не могу. Нет…

— Ну, тогда ты, Санька, — кивнул авторитет Евреину.

Сашка начал расстёгивать штаны, но Бык, собравшись с последними силами, сбросил с себя Шульмана, выхватил у Натана нож, и с криком бросился на Дядю Боруха. Старик незаметным движением ткнул ему два пальца под горло и Бык, закатив глаза, свалился на пол.

— Эх, молодёжь, молодёжь, — вздохнул Дядя Борух и приказал, — В парашу его. Обоссать. И всю задницу порвать. Шваброй. Быстро!

Евреин затащил Быка в душевую, следом за ним туда же вошли Шульман, Лёша — убийца и Натан. Евгений слышал как орал Бык, хоть пущенная из душа вода и заглушала крики. Николай Борисович в ужасе закрывал уши руками. Дора сидел в углу, безразлично глядя в стенку. Он лучше всех знал, что сейчас происходит в душевой. Он уже прошёл через эту боль и унижение…

— Ты, Журналист, не думай обо мне плохо, — спокойно сказал Дядя Борух. — Думаешь, мне это надо? Но закон есть закон. Не я его придумал. Выйдешь отсюда, напишешь. Клёвое чтиво будет.

Дверь душевой открылась. Евгений увидел Быка, стоящего на коленях между своими мучителями. Его голая задница была в дерьме и крови, из заднего прохода торчала швабра. Во рту он держал член Лёши — убийцы, глаза были закрыты, по щекам текли слезы…

— Вот теперь, Женя, ты знаешь, что такое «эскимо». Никогда не доводи до этого. Лучше харакири сделать, — Дядя Борух поднялся, постучал в дверь камеры и, когда она открылась, вышел, ни с кем не попрощавшись.

— Скоты, скоты, — как заклинание повторял Николай Борисович, качаясь из стороны в сторону.

Натан, Шульман и Лёша молча вышли из душевой, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— Вот теперь и пожрать можно, — радостно заявил Лёша, потирая ладошки. Кажется, он был очень доволен собой.

— Не суетись, — осадил его Натан. — Всему своё время. Инженер, жрать будешь?

Николая Борисовича вырвало прямо на пол. Тошнотворный запах разнёсся по всей камере.

— Во блин! Убирай теперь, — Шульман коротким ударом сбросил Инженера с койки. — Или тоже швабру хочешь?!

6. БЕГСТВО В ПЕТЕРБУРГ.

(Натан)


Незнакомец провёл Натана в ближайший дом. Завесил единственное окно старым байковым одеялом, зажёг керосинку, выставил на стол чугунок с вареной картошкой, солёные огурцы, помидоры и трехлитровую банку самогонки. Дом был пуст. Кроме стола, трех колченогих табуретов, проваленного, частично сгоревшего дивана и огромной кровати с пожелтевшей от времени периной, ничего не было. Только в углу висела почерневшая икона, на которой с трудом угадывался лик Иисуса.

Птенец снял свою доху и оказался стареньким, очень ветхим мужичком. На вид ему можно было дать и 70, и 150 лет. Хотя Натан мог бы предположить, что и во времена Парижской коммуны ему было столько же.

— Садись, мил человек. Здесь не часто люди ходят, — старик выговаривал слова ясно, чётко, без шамканья. Может быть даже слишком чётко. Так говорят, когда язык не является родным от рождения. — Рассказывай, кто ты, как сюда попал, откуда меня знаешь?

Натан протянул ему записку. Старик взял её осторожно, двумя пальцами, за краешек. Долго читал, шепча про себя слова, потом разлил по стаканам самогон:

— Давай! Помянем Яшу…

— Он жив, — заикнулся было Натан. — Я его недавно видел.

— Нет. На этом свете его уже нет, — старик опрокинул в себя стакан, не закусил, не занюхал, только вдохнул поглубже. — Хороший был человек, такие раз в сто лет рождаются.

— Вы давно его знаете?

— Как ты думаешь, сколько мне лет?

— Ну-у…Не знаю.

— Девяносто два. А Яшу я знаю лет пятьдесят, с тех пор, как он на горшок ходил. А лет тридцать пять назад выручил он меня, жизнь мне спас, так что я его должник. Но теперь он хочет, чтобы я тебе помог. Ты зять его, верно? Яша меня давно предупредил, что ты придёшь.

— Как он мог знать? Я мог бы уже сто раз погибнуть!

— Значит, знал. Неисповедимы пути господни, — старик перекрестился на икону. — Так чем же я могу помочь тебе?

— Яков Моисеевич велел на словах передать, — Натан наморщил лоб, вспоминая, — “Не все то золото, что в глазах блестит”…

— И “не все то золото, что в гробу лежит”, — подхватил старик.

— Да, — удивился Натан, — а вы откуда знаете?

— Молод ты, оттого и глуп. Мы уже давно с Яшей договорились отдать то, что здесь лежит, тому, кто слова скажет. А слова скажет тот, кто придёт от него. Пришёл ты, значит тебе и принадлежит.

— Что принадлежит?

— Увидишь. Ешь пока.

Натан накинулся на еду, уже почти сутки маковой росинки у него во рту не было. Старик в это время налил себе ещё стакан, опрокинул его в глотку, и, опять не закусывая, глубоко вдохнул воздух.

— В этой деревне давно никто не живёт. Её сожгли, когда меня искали. Обложили, как волка флажками. Всех жителей на улицу выгнали. А я в подвале прятался. Я ведь беглый был, мне терять было нечего. Для меня раньше человека убить, что для тебя эту картофелину съесть. Вот Яша и нашёл меня в этом доме. Он тогда солдатом был. Нашёл, да не выдал. Он меня с детства знал. Я когда-то мать его любил, во время войны спас её семью от Бабьего яра. Я ведь полицаем служил. Там в полиции и получил прозвище «Птенец». Я ж маленький, все равно как воробышек. Да никто про это не знал, кроме Яши. А тех, кто знал, давно уже косточки сгнили. А уж скольких я людей перевешал! В жизни не знал большего кайфа! Накидываешь ему верёвку на шею и спрашиваешь: тебя как, быстро, или дать помучаться? Верёвку-то можно намылить, а можно и так…Вот он висит, ногами шебуршит, течёт из-под него…А я смеюсь, мне весело.

Натан подавился картошкой. Его чуть не стошнило. Он отставил от себя чугунок, налил самогонки, выпил залпом…

— А потом меня приговорили к высшей мере, — продолжал Птенец, ударившись в воспоминания, — да фиг они до меня дотянутся! Сбежал я, в этой деревне прятался. Нагнали сюда солдат, танки, будто не Птенца взять хотели, а ещё раз Берлин занять. Всю Нефедовку проутюжили, сожгли к чертям, а меня не нашли. Яша нашёл, да, видно, совестливый был слишком. Не выдал. Крикнул, что здесь никого нет, они и ушли. Я потом ещё несколько раз помогал Яше, убрать кого, или к ногтю прижать. Меня ж, вроде как, и на свете не существует. Потому и не искал меня никто. Да что сейчас говорить, теперь уже перед Богом отвечу. Немного осталось, недолго ждать.

Старик замолчал, заново переживая прошлое. Натан, потрясённый рассказом, тоже молчал. Никак не вязался образ Якова Моисеевича, нарисованный Птенцом, с тем человеком, которого он знал. Всегда приветливый, доброжелательный…Хотя, хрен его знает, каким он был на самом деле. Не зря же говорят: «В тихом болоте черти водятся». Натан снова потянулся за самогонкой, но старик накрыл банку рукой.

— Хватит. Не то до места не дойдём, — он накинул на себя огромную доху, которая укрыла его с головой, и встал, — Пошли.

— Куда? — Натан уже нетвёрдо стоял на ногах, и, чтоб не упасть, ухватился за край стола.

Птенец взял его за плечи, встряхнул, и Натан с удивлением почувствовал, какая сила в руках у этого столетнего старикашки. «А может он вечный, — подумал Натан, — может он этот, как его… “Горец”». И пьяно захихикал. Но на воздухе ему стало легче. В ночной темноте пахло полынью и цветами, ярко светила полная луна, освещая нежилую, неприветливую деревню, ноги мягко проваливались в траву…

— Бог ты мой! Хорошо-то как! — вздохнул Натан.

— Хорошо там, где нас нет, — философски изрёк Птенец избитую истину. — А тебя, поди, ищут везде? Ну, здесь-то не найдут, хотя, береженного бог бережёт. Уезжать тебе надо из Киева. Как можно дальше. Ты же еврей? Вот и мотай в страну предков. Здесь тебе жизни не будет, найдут, разорвут на части. Я хоть и не люблю жидов, но тебе добра желаю. К тому же ты Яшин родственник, а это много значит!

Они прошли за деревню, точнее, за те несколько покосившихся домиков, что ещё оставались в Нефедовке. Впереди, сколько мог видеть глаз, простиралось пепелище. Здесь все ещё, несмотря на прошедшие десятилетия, витал запах сгоревшего дерева, палёного человеческого мяса, собачьих трупов…Кое-где торчали закопчённые печные трубы, как памятники или кресты на кладбище. Здесь воздух все ещё был пропитан страхом и ужасом, настолько явственным, что у полупьяного Натана мурашки побежали по спине, и в животе похолодело. Птенец немного покрутился по пепелищу, ногой отбросил какие-то ведра, мусор, примерился и попытался что-то поднять.

—Помоги, — просипел он, и крякнул от натуги. Натан подошёл ближе, нагнулся, ухватился вместе с ним за кольцо и потащил на себя крышку, по своей тяжести больше напоминавшую могильную плиту.

Рассохлась, блин! — выругался Птенец и зажёг фонарь.

Внутрь вела лестница, по-видимому, когда-то здесь был погреб. Они спустились вниз. Вокруг стояли бочки с соленьями, были развешаны разные копчёности, видное место занимал самогонный аппарат…В углу у бетонной стены стоял большой кожаный диван, возле него радиоприёмник, пара табуреток, стол…

— Ну ты даёшь! — восхитился Натан. — Да здесь целый бункер! Любую бомбёжку, наверное, пересидеть можно.

— Любую, не любую, но хрен кто найдёт, — ответил польщённый старик. — Я его несколько лет строил. Может ещё и тебе пригодится.

Птенец отодвинул стол, сдвинул в сторону половик, под ним оказалась ещё одна крышка. Он поднял её, и Натан ахнул: деньги, много денег, в полиэтиленовых мешках, перевязанных бечёвкой. Ещё какие-то железные ящики из-под патронов. Птенец открыл один из них. Он был доверху заполнен золотыми цепочками, кольцами, кулонами…

— Видишь? — довольно хмыкнул старик. — Теперь это твоё.

— Моё?!

— А то чьё ж? Только обещай, похоронишь меня по-человечески, чтоб с попом, с молитвами… Похоронишь?

— Да тебе ещё жить и жить, Птенец. Но откуда столько?

— Не моего ума дело. Это Яша, вот у него и узнаешь, когда свидишься на том свете. Но это ещё не все. Деньги — ерунда, сегодня есть, завтра — уплыли. А вот в этом, — старик указал на полутораметровый деревянный ящик, — здесь то, что никогда не теряет цену.

Он поддел крышку. В ящике, в несколько рядов были уложены золотые слитки. У Натана разбежались глаза, такого он не ожидал. Он присел на табурет, глубоко вздохнул…Вокруг все стало темно, сердце гулко забилось в груди, Натан чувствовал каждый толчок…Сверху, на голову, опускался столб голубого цвета. Он видел его, он ждал его, он знал, что за этим последует.

— Дед…Птенец…Я сейчас…

Он не видел, как старик суетился вокруг, как укладывал его на пол, как просунул ему между зубов деревянную ложку…Натан не знал, сколько времени провалялся в обмороке. Но когда очнулся, старик сказал:

— Светает уже. Уходить тебе надо, — и добавил. — Знал бы, что ты эпилептик…Хотя, говорят, эпилепсия — болезнь гениев, как у Достоевского и Юлия Цезаря. Может, и прав был Яшка, не простой ты человек, на роду тебе написано…Ладно. Возьми с собой денег, сколько нужно, как устроишься, приезжай за остальным. В Киеве не оставайся, скорее всего, ищут тебя. То, что здесь лежит, наверняка, не только Яшке принадлежало. Он, хоть, и не говорил мне, но я не первый день на свете ковыляю, догадываюсь кое о чем. Я когда по его просьбе Косого убрал, слышал, наверное, после него много чего осталось. А вот куда делось, никто не знает. Подозреваю, что весь его общак здесь лежит. Но не моего ума это дело. Я Яшке жизнью обязан, я за него любого замочу.

Натан знал Косого, Косоротова Игоря Ивановича, директора овощной базы, дважды судимого, весёлого и общительного человека. Косой вместе с Яковом Моисеевичем отдыхал в обкомовском санатории, где они и познакомились. Вместе какие-то дела проворачивали, на бегах играли, подпольное казино организовали, но как-то проговорился Яков Моисеевич, что «быдло Косой, быдлом и подохнет». Натан тогда не придал значения его словам, он вообще не лез в его дела, но через некоторое время Косого убили. А Яков Моисеевич, как ни странно, радовался. И потирал руки. И приговаривал: «Я предупреждал, предупреждал…Дождался, падлюга». Натан знал, что Косоротов был держателем общака, но даже не догадывался, что после его смерти держателем стал Яков Моисеевич.

Из деревни Натан вышел другой дорогой, более дальней, кружной, но безопасной. Он все ещё чувствовал слабость после приступа, но пёр, как лось, через чащу, через берёзовые рощицы, обходя близлежащие хутора, замирая при каждом звуке человеческого голоса. В одной руке он нёс сумку, доверху набитую деньгами. Натан не знал, сколько там. Может, сто тысяч, а может, и миллион. Побросал не считая, выбирая только рублёвые пачки, пожал крепкую ладонь Птенца, и ушёл. Но точно знал, что вернётся.

К вечеру Натан добрался до Белой Церкви. Он понимал, что ехать в Киев ему нельзя. Тогда куда же? Союз большой, с такими деньжищами хоть на край света можно. Но на край света не хочется. Что-то там Яков Моисеевич, перед тем как из окна выпрыгнуть, насчёт Ленинграда заикался. И даже адрес давал, кажется. Вот только вспомнить бы…Бог с ним, все равно надо подальше отсюда. Была не была, Питер так Питер! Хорошо бы на самолёте, но документов нет, придётся на поезде. Может оно и к лучшему, на поезде безопаснее.

В Ленинград Натан прибыл через два дня. Все это время он провёл в общем вагоне. Ему казалось, что в общем затеряться легче. Народ все время менялся, одни выходили, другие занимали их места… Все двое суток он провалялся на верхней полке, подложив под голову сумку с деньгами. Первое время он волновался, но когда въехали на территорию России, успокоился. Никто его не искал, никто не гнался за ним…

Витебский вокзал встретил его так же, как и всех, кого встречал и провожал: шумом, гамом, бомжами и цыганками, проститутками и милиционерами…Натан покрутился по вокзалу, посмотрел на паровоз, на котором когда-то Ленин приехал в Россию, выпил пива и подошёл к грузчику:

— Слушай, братан, где тут можно угол снять?

Грузчик скептически осмотрел его помятый, кое-где порванный костюм, единственную, довольно непрезентабельную сумку, и достал из кармана «Беломор»:

— Кури. Откинулся недавно, что ли?

— Да, — не стал отнекиваться Натан. — Так где можно снять?

— Ты не светись здесь, — посоветовал грузчик. — Не дай бог, на ментов нарвёшься. Ксивы, небось, нету?

— Нет. А что, ты можешь достать?

— Покумекать надоть. Меня Вовчик зовут.

— Толя. Анатолий, — Натан пожал протянутую руку.

— Вот что, Толик. Дуй до конца платформы, там налево, под вагонами пролезешь, забор увидишь. Пройдёшь метров пятьдесят, дырка будет. Вот там и жди меня.

Натан быстро нашёл указанное место. Вовчик подошёл минут через тридцать. Ещё раз критически осмотрел его.

— Приодеть бы тебя, а то менты враз прицепятся.

— Ты не переживай, Вовчик. Деньги имеются, — Натан чувствовал, что этому человеку можно доверять. Он открыл сумку.

— Нифига себе! — присвистнул Вовчик. — Грабанул кого? Ладно, не моё дело. Но бегать с такими деньгами по Питеру, резону никакого. Поехали ко мне.

Они поймали такси. Натан никогда не бывал в Ленинграде, потому не мог определить, куда они едут, но Вовчик его просветил:

— Погоняло у меня Купец, и живу я в Купчино.

Для Натана Купчино — все равно что Гавайи, пустой звук, да и кличка Купец не вязалась с обликом Вовчика. Купец должен быть толстый, с золотыми часами на пузе, с окладистой бородой…Он сказал об этом новому приятелю. Вовчик рассмеялся:

— Ничего, все ещё впереди. И пузо будет, и часы золотые…Будем живы, да на воле…

Квартира, куда привёл Вовчик Натана, была небольшая, однокомнатная, чистенькая… В комнате стояли два дивана, стол, сервант и старенький черно-белый телевизор.

— Небогато живёшь, — заметил Натан.

— Мне богато жить закон не позволяет. Я ж вор! Пошли на кухню, выпьем, побазарим…

Натан все ещё сомневался, стоит ли посвящать Вовчика во все перипетии своей жизни, но, немного поразмыслив, решил, что без помощника в чужом городе ему не обойтись. Он рассказал о Якове Моисеевиче, о жене, только про Птенца умолчал. Зачем «грузить» человека ненужными сведениями. Вовчик слушал молча, не перебивая, постукивал пальцами по столешнице. Потом долго думал.

— Да, Толян, интересный базар гонишь, — наконец сказал он. — Слышал я про этого Якова Моисеевича. Его фамилия Блумберг. Погоняло — Алмазный. Крутой мужик был. Так говоришь, общак пропал? И все его ищут, а найти никто не может? А эти башли, — Вовчик кивнул на сумку, — не из общака ли?

— Нет. Это мои. Все-таки я его зять.

— Это ещё выяснить надо. Я тебе верю, а вот поверят ли другие… Алмазный — это фигура! Глыба! Короче, кое-что нужно проверить. Поживёшь пока здесь. Не боись, корешок, все будет нормалёк.

Всю следующую неделю Натан провалялся на диване, тупо уставившись в телевизор. На экране постоянно мелькал Горбачёв со своей Раисой, дебаты в Государственной думе сменялись демонстрациями, артисты, в последнее время толпой повалившие на эстраду, больше походили на дебилов, только что выпущенных из психушки, чем на нормальных людей… Купец все время где-то пропадал, а когда появлялся дома, куда-то звонил, что-то выяснял, с каждым днём все больше мрачнел, но Натана не посвящал ни во что. Натан уже подумывал, не «сдёрнуть» ли ему от своего гостеприимного хозяина, но быстро отбросил эту мысль. В Питере ему негде спрятаться, ни друзей, ни знакомых, его мгновенно вычислят. Собственно, чего ему бояться? Он сказал правду, а про Птенца все равно никто ничего не знает. А значит, и копать никто не будет.

Однажды вечером Вовчик пришёл весёлый, поставил на стол две бутылки водки, шампанское, закуску и сказал:

— Все, кореш, вставай, пить будем, гулять будем, сейчас две биксы завалятся.

— Выяснил что-нибудь? — спросил Натан, не делая попытки подняться.

— Выяснил. Встретиться с тобой хотят. Большие люди, имей в виду.

— Наконец-то. А то всю задницу уже отлежал.

— Ничего, лежать — это тебе не лес валить. Вставай, будем отрываться по полной. Все разъяснилось, слава богу, и в Киеве о тебе хорошо отзываются.

В эту ночь они действительно оторвались по полной программе. И биксы оказались на высоте. Давно уже Натан не кувыркался в постели, да ещё с такими профессионалками. При желании они могли бы даже мёртвого поднять. И Натан несколько раз поднимался в заоблачные выси. Пока не почувствовал, что — все, сил больше нет, тело мертво, зато на душе пели птицы.

Встреча с авторитетами была назначена в ресторане «Баку», рядом с Невским. Натан с Вовчиком пришли чуть раньше. «Не хорошо заставлять людей ждать», — сказал Вовчик. «Законники» приехали почти одновременно, друг за другом. Если бы Натан встретил кого-нибудь из них на улице, в жизни не сказал бы, что это «короли». Самые обычные прохожие, неброско одетые, выделяющиеся разве что уверенностью в своей силе, и глазами, которые, казалось, прожигали насквозь. В ресторане никого, кроме собравшихся не было. На дверях висела табличка «Санитарный день». Даже официанты не бегали по залу. Они вообще где-то растворились.

— Люди! — начал Сека, вор в законе, лет сорока пяти. — Мы собрались здесь, чтоб помянуть нашего друга — Алмазного. Поднимем за него бокалы.

Все молча выпили. Сека, посчитав, что дань памяти уже отдана, продолжал:

— Но мы собрались здесь, чтоб ещё и выслушать этого молодого человека, — он указал на Натана, — который, как нам стало известно, был зятем уважаемого Якова Моисеевича. Я специально пригласил сюда Васю Хмеля из Киева. Вы все его знаете, он там «смотрящий». Мы кровно заинтересованы найти общак, который пропал после смерти Алмазного. Менты его не нашли, это известно. Может быть, молодой человек поделится с нами своими знаниями?

— Он ничего не знает, — вмешался Вовчик.

— Ты не уважаешь наши правила, Купец? — спокойно, но с угрозой спросил Сека. — Тебя позвали, но права голоса ты не имеешь. Пацан сам за себя ответит.

— А стоит ли его слушать? — сказал Вася Хмель. — Может, его лучше сразу на правеж? Я знаю за него. Мне говорили.

Нет. Сначала выслушаем, — подал голос Грузин, огромный бородатый мужик. — Оторвать голову всегда успеем.

— Полковник, ты самый старший, что скажешь? — обратился Сека к старому сморщенному мужичку в потёртом, засаленном костюме.

Старичок осмотрел общество, выдержал паузу, как хороший артист в театре, почмокал губами и сказал:

— Выслушаем.

Натан поёжился. Он слышал про Полковника от Якова Моисеевича. Знал, что когда-то его звали Паша Коробов, Сын полка, один из самых крутых авторитетов Советского Союза. Долгожитель. В воровской среде редко кто доживает до таких лет. А этот мало того, что дожил, так ещё и подмял под себя третью часть страны. «Ссучившихся» режет без суда и следствия, ни одной ошибки не прощает. Его несколько раз хотели убить, но руки коротки. Зато он расправился не только с теми, кто «наезжал» на него, но и с их близкими. Про него легенды ходили. Страшный человек! А с виду не скажешь.

— Я действительно ничего не знаю, — охрипшим голосом сказал Натан. — То, что знал, рассказал Вовчику, то есть Купцу.

— А теперь нам расскажешь, — ласково произнёс Сека.

Натан начал своё повествование с момента знакомства с Еленой, дочерью Якова Моисеевича. Он говорил медленно, раздумывая над каждым словом. Как говорят блатные, фильтровал базар. Авторитеты — это не Вовчик, тут лажа не прокатит. Они наверняка навели о нем справки. Вот только знать бы, что им известно. Натан не стал скрывать, что убил жену и двух хачиков, объяснил, почему менты его не заподозрили, рассказал про посещение тестя, вспомнил даже про медсестру в доме престарелых, но о Птенце не заикнулся. Сказал, что деньги, которые он привёз с собой, двести тысяч рублей, ему передал Яков Моисеевич, а то, что тесть был держателем общака, он узнал от ментов, конкретно от капитана Голобородько.

— Все верно, — подтвердил Вася Хмель, — но я ему не верю. Этот хмырь — зять Алмазного, работал с ним, и что, ничего не знает!? Паяльник ему в задницу, расколется, как кокосовый орех!

— Отстаёшь от жизни, Хмель, — улыбнулся Грузин. — Паяльник — вчерашний день. Теперь пользуются феном.

— Как бы там ни было, общак нужно найти, — не поднимаясь, сказал Полковник. — Пацан, похоже, действительно, ничего не знает. Ты, Хмель, сам подтвердил, что он правду базарит, а не горбатого лепит. А вот если ты ошибся, то с тебя и спрос. Не обессудь.

— Ты, чо, Полковник, угрожаешь мне? Мне!?

— Сядь, Вася, не гоношись, — Сека положил руку на плечо Хмеля. — Ты всю Украину перекопал, перелопатил, ничего не нашёл. Там одного золота на два миллиона долларов. Такую сумму не спрячешь, и за границу не вывезешь. Даже если бы Алмазному помогал сам Щербицкий. Значит, деньги где-то здесь, в Союзе. И мы их найдём. Теперь, что касается тебя, Толик, — Сека повернулся к Натану. — Новые ксивы Купец тебе передаст. Устроишься на работу, дай знать. Далеко не исчезай, мы ещё не сняли с тебя подозрений. Жить пока что будешь у него. Он присмотрит за тобой.

Вовчик улыбнулся и подмигнул Натану. Мол, все ништяк, паря, будем живы, не помрём.

Расходились из ресторана, не прощаясь. Только старый Полковник подошёл к Натану, пристально посмотрел на него стальными, выцветшими глазами:

— Я наслышан о тебе, парень. Разное говорят. Из этого я делаю вывод, что ты себе на уме. Но не пытайся меня перехитрить, не иди по пути тех, кто уже в земле лежит. Со мной дружить надо, может и тебе что-то от этой дружбы обломится. Это тебе Паша Коробов говорит.

— Спасибо, Полковник, на добром слове. Не забуду твоего совета.

— Ишь ты, уважительный какой, — пробурчал старый вор, но чувствовалось, что ответ пришёлся ему по душе.

На радостях, что все кончилось хорошо, Вовчик-Купец в этот же вечер надрался, как «зюзя». Натан не пил, боялся по пьянке сболтнуть что-нибудь лишнее, но с девахами, которых приятель снова пригласил, побалдел от души. Они уже не знали, куда от него деваться. Но утром, когда Натан отвалил каждой по тысчонке, биксы завизжали от радости, запрыгали на одной ноге, затанцевали, чмокнули его в щёчку, и весело щебеча, убежали.

Вовчик, жалуясь на больную голову, умотал за новыми документами для Натана. Пришёл он часа через три.

— Значит, так, кореш, — сказал он, отрыгивая пивом, — ксива чистая, не засвеченная, живи, не хочу. Звать тебя теперь, — Вовчик открыл паспорт, — Гринберг Анатолий Михайлович. Можно было бы и русского из тебя сделать, но какой же ты русский? По роже видно, умный, интеллигентный, значит, еврей. Да, и по нынешним временам, выгоднее быть жидом. Хотя можно и под немца закосить. На, держи. Не женат, детей нет, не состоял, не привлекался, короче, чистый и прозрачный, как родник. И вот ещё что велено тебе передать, — он посерьёзнел. — Сейчас открываются всякие разные кооперативы, общества, организации и так далее. Умные люди тащат вещички из Китая и Турции, денежки не должны лежать под камнем. Но Сека приказал другое. Недавно была зарегистрирована одна организация, называется «Милосердие». Поддерживает всяких там пенсионеров, ветеранов… Но все это херня на постном масле. Деньги через неё отмываются. Вот и было бы совсем неплохо, чтоб ты пролез в эту богадельню. Как, это уже твоя забота. Да, вот тебе права на машину, ключи, «жигуль» у подъезда стоит. Ну, ни пуха тебе!

Вовчик поднял стакан, до краёв наполненный водкой, и залпом выпил. Занюхал рукавом, крякнул и отправился спать. Натан выглянул в окно. Действительно, во дворе стояла машина, не новая, но вполне приличная. Одна проблема, водить он не умеет. «Придётся у Купца уроки брать», — подумал он.

— Ну ты даёшь, — засмеялся Вовчик, когда на следующий день услышал, что Натан водить не умеет. — Полжизни на свете прожил, а таким вещам не научился.

— Так мне вроде и ни к чему было. У Якова Моисеевича шофёр был, вот он и возил, — улыбаясь, оправдывался Натан.

— Замётано. Я сейчас подлечусь, и поедем за город.

Но подлечиться ему не пришлось. В доме не осталось ни капли водки. Вовчик почесал в затылке, сплюнул и начал одеваться.

Натан быстро научился. Лихачить, правда, не рисковал, но по городу мотался вполне уверенно. Ему нравился Ленинград. Строгий, красивый, по западному шикарный… Это не вычурный Киев, и не аляповатая Москва. Настоящий Петербург! Любил Натан ездить по пригородам. Репино, Лосино, Комарово… Здесь был воздух, которым дышали великие люди. Ахматова, Пастернак, Бродский, и, конечно же, Пушкин. Первое время у Натана не проходило ощущение чего-то непостижимого, ведь по этим улицам ходили те, кого он любил и почитал. В Киеве такого чувства не было, наверное, потому, что он родился в этом городе, и с детства привык к нему. Не испытывал он пиетета ни к Ярославу Мудрому, ни к Владимиру-Красно Солнышко, ни к святыням Киево-Печерской лавры, ни к Богдану Хмельницкому, ни к Тарасу Шевченко…

Общество «Милосердие» находилась на Петроградской, рядом с гостиницей «Прибалтийская». Больше всего гостиница была известна тем, что здесь всегда, когда приезжала на гастроли, останавливалась Алла Пугачёва, итальянский актёр, борец с мафией, Мигеле Плачидо, и многие другие знаменитости. Ещё она была известна самыми дорогими в городе проститутками, а также кидалами, менялами, ломщиками, разного рода жуликами… Рядом находилась неувядающая «Берёзка».

Общество располагалось в жилом доме, на втором этаже. Питерские власти пошли навстречу, и выделили для него одну из пустующих квартир. Натан несколько дней присматривался к тем, кто посещал «Милосердие». Как ни странно, пенсионеры, участники войны, просто пожилые люди, туда почти не заходили. Очень редко, как видно, по ошибке, кто-нибудь из них забредал на второй этаж. Или видя рекламу по телевизору, читая в газетах о праведных делах «Милосердия», они безоговорочно верили тому, что написано, и шли сюда за помощью. Но, судя по всему, отшивали их мягко, вежливо, с улыбкой, потому как выходили пенсионеры с надеждой на лицах и блеском в глазах. Зато молодые люди, иногда в кожаных куртках, иногда в дорогих костюмах, постоянно посещали Общество. Одного не мог понять: чем они там занимаются. А понять это было необходимо. Чтобы попасть в «Милосердие», нужна была зацепка.

И эта зацепка скоро появилась. Её звали Оля. Познакомились они случайно, на выставке авангарда. Художники, которые раньше считались непризнанными, как тараканы повалили из всех щелей, из котельных, из дворницких, из подполья… Народ радовался и с умным видом обсуждал синих бабочек, жёлтых бегемотов, и серо-буро-малиновых червей. Натан обратил на неё внимание только потому, что в отличие от восторженной толпы, она ходила по залу со скучающим видом.

— Вам не интересно? — спросил он, подойдя к ней сзади.

— Нет, — она повернулась к нему. Глаза у неё были большие, выразительные, того редкостного темно-изумрудного цвета, который можно увидеть под вечер, в заходящем солнце, в просвете поднявшийся морской волны.

— Тогда что же вы делаете здесь?

— Я работаю в обществе «Милосердие», привела сюда группу пенсионеров, чтобы они, так сказать, приобщились к искусству.

— В «Милосердии»? — Натан даже захлебнулся от неожиданно подвалившей удачи, но быстро взял себя в руки. — Мне кажется, пенсионерам больше пристало ходить на выставки Ильи Глазунова. Там, по крайней мере, все понятно, и не нужно искать тайный смысл в кошачьих экскрементах.

— Вы так думаете? — девушка с интересом посмотрела на Натана. — Я знакома со многими художниками, большинство из них считают себя непризнанными гениями. Вы считаете иначе? Кстати, меня зовут Ольга.

— А меня — Анатолий. А что такая молодая девушка делает в «Милосердии»? Я считал, что там должны работать те, для кого это общество предназначено.

— Наш председатель Лукошников тоже так считает. Но без молодёжи не обойтись, у них энергии больше. К тому же я не такая молодая, как вам кажется. У меня двое детей. А пенсионеры у нас тоже работают. Мы сотрудничаем с «Мемориалом».

— Скажите, Оленька, вечером вы свободны? — его уже не интересовал ни «Мемориал», ни «Милосердие». Он впервые за много лет почувствовал, что эта женщина ему дорога. И Натан со страхом ждал, что она может ему отказать.

— Свободна, — сказала Оля.

— Тогда я буду ждать вас у Финляндского вокзала, на выходе из метро. Там есть замечательное кафе, которое я очень люблю. Мало народа, и хороший коньяк.

В половине восьмого Натан уже был на месте. Он договорился с Купцом, что тот на сутки освободит квартиру. Вовчик заартачился было, но, услышав, что это необходимо для дела, немного поворчал для вида, и, пожелав хорошо провести ночь, ушёл.

Натан присел на парапет, с нетерпением ожидая, когда появится Ольга. Но её не было. Минутная стрелка показывала уже без пяти девять. Он тяжело вздохнул. Наверное, не придёт. Черт, надо было спросить у неё телефон. Но он все равно её найдёт. Натан чувствовал, что влюбился, как мальчишка, как пацан. Такого с ним никогда не было. Ольга появилась на эскалаторе ровно в девять. У него перехватило дыхание. Это была уже не та серая птичка с выставки. Она распустила чёрные, как смоль, волосы (он так и произнёс про себя: “чёрные, как смоль”), легко подкрасила свои темно-изумрудные глаза с длинными ресницами, на ней было вязаное платье, приоткрывающее грудь, и проходящие мужики, скосив глаза, старались заглянуть за вырез. «Козлы!», — мысленно выругался Натан, и поспешил ей навстречу.

— Извини, Толя, я перепутала линию, пришлось ехать по кругу, — сказала она.

— Вы… Ты… прекрасно выглядишь, — Натан протянул ей букет гвоздик, который купил тут же, у метро.

— Спасибо. Куда пойдём?

— В кафе, как и обещал. Можно было бы и в ресторан, но там шумно и накурено. Я не разгляжу тебя в сигаретном дыму.

Она взяла его под руку. Кафе находилось рядом с вокзалом, в переулке, и благодаря этому, а также тому, что над входом не было вывески, кафе почти всегда пустовало.

Столик они выбрали подальше от входа. Натан заказал шампанское и триста грамм коньяка. И то и другое здесь было отличным. Бармен, правда, предупредил Натана, чтобы они долго не засиживались.

— Какие-то проблемы, друг? — удивился Натан.

— Это у тебя будут проблемы, — сквозь зубы процедил бармен. — Я закрываю через полчаса.

Натан почувствовал, как кровь ударила ему в голову. Он вцепился в край стола, чтоб не упасть. Наверное, лицо его сильно изменилось, потому что Ольга испуганно накрыла его руку своей, и сказала:

— Ничего, ничего, мы скоро пойдём.

— Никуда мы не пойдём, — глухо произнёс Натан и посмотрел на бармена. — Я куплю твоё кафе с потрохами, а сам ты будешь дерьмо за мной выносить. Понял, пидор?

— Не волнуйтесь, все в порядке, — бармен почувствовал, что может нарваться на неприятности. Времена такие, сам черт не разберёт теперь, кто есть кто.

— Ну, что ты так разволновался, — сказала Ольга, когда бармен отошёл. — Заберём шампанское с собой и уйдём. Стоит ли из-за этого переживать?

— Может быть и не стоит, — согласился с ней Натан. — Просто не нравится мне, когда каждая шваль хозяином себя чувствует.

— Успокойся. А я опоздала не потому, что линию перепутала, — вдруг призналась она. — Потому что боялась, не хотела с тобой встречаться ещё раз.

— Почему?

— Понравился ты мне. Есть в тебе что-то необычное. Но ты моложе меня, и это пугает. Я уже битая, во всех смыслах, и жизнью, и бывшим мужем, зачем мне опять неприятности, головные боли, бессонные ночи… Понимаешь?

— Понимаю. Но я тебя и не уговариваю. Что будет, того не миновать. Расскажи лучше про свою работу.

Натан спросил о работе без всякой задней мысли, просто для того, чтобы переменить тему.

— Да рассказывать особенно нечего, работа как работа.

— Я почему спрашиваю, я без работы сейчас, можно к вам устроиться?

— Поговорю с председателем. Но что ты будешь делать?

— Пока не знаю. Надо присмотреться.

На эту тему они больше не говорили. Допили коньяк, шампанское, под конец развеселились, смеялись, перебивали друг друга, и все никак не могли наговориться. Натан даже не обратил внимания, что кафе заполнилось личностями с бритыми затылками. Но это заметила Ольга.

— Кажется, нам пора, — сказала она, поднимаясь.

Натан огляделся, и не стал спорить. Женщине в таком обществе не место, тем более, что кое-кто уже начал посматривать вожделенно на Ольгу. На свежем питерском воздухе он немного протрезвел, посмотрел на часы.

— Вот это да! А транспорт-то уже не ходит, — сказала Ольга.

Натан не сказал, что он на машине, ему не хотелось с ней расставаться. Ей, кажется, тоже. Они пошли пешком. Нет ничего красивее ночного Питера. Ольга прекрасно знала историю города, историю почти каждого здания, она вообще оказалась очень умным и интересным собеседником. Натан даже не заметил, как они дошли до Лётного сада.

— Зайдём, — предложил он.

— Уже закрыто все.

— А мы через забор, — бесстрашно сказал Натан и полез на решётку.

Летний сад был совершенно пустынен, и потому необычен. В темноте белели греческие статуи, вековые деревья казались огромными, вдали возвышался Михайловский замок в лесах…

— Сколько я себя помню, по-моему, столько же этот замок ремонтируют, — сказала Ольга. — Давай присядем. Смотри, как здесь хорошо!

Они сели на скамейку, рядом с петровским Летним домиком. По Неве шли баржи, корабли, небольшие буксиры…

Мосты развели, — сказал Натан и обнял Ольгу.

Она не сопротивлялась. От неё приятно пахло лёгким смешанным запахом духов, шампанского, коньяка, ветра, и ещё почему-то молоком. Но это был самый потрясающий запах, который Натан когда-либо вдыхал. Все дальнейшее было как во сне. Любовь на узкой деревянной скамейке, судорожные объятия и поцелуи, будто ничего не было до и не будет после… Но эта скамейка осталась навсегда самым прекрасным воспоминанием в его жизни.

Натан проводил её домой. Ольга не пригласила его к себе. Он не обиделся. Квартирка маленькая, двое детей, старая бабушка, да ещё и бывший муж в придачу, которому жить негде… Он до утра просидел в подъезде на широком подоконнике. Он опьянел от внезапно накатившего чувства, обалдел от её тела, запаха и вкуса, ощущал себя мальчишкой, вкусившим в первый раз плод любви… Все было необычно, странно, красиво… Она очень удивилась, выйдя утром на работу, и увидев его спящего на подоконнике. И обрадовалась. И тут Натан понял: с этой женщиной он никогда не расстанется. Даже если мир перевернётся и полетит в тартарары. Он ещё не знал тогда, что никогда нельзя говорить «никогда». Этим можно разгневать Бога…

7. НА СВОБОДЕ.

(Израиль)


Натана вместе с Игорем Шульманом, Спиногрызом и другими сидельцами перевели в тюрьму «Эшель». Евгения Черныха давно уже выпустили прямо из зала суда. Адвокату даже не пришлось выступать. Судья ещё раз выслушал прокурора, помолчал, подумал, и высказал потрясающую мысль, которая в переводе на русский, звучала примерно так: «Бред сивой кобылы». Прокурор не настаивал на своих обвинениях, и так было понятно, что бред. Дядю Боруха тоже выпустили. Причём выпускал его лично начальник полиции Южного округа. Даже газеты напечатали фотографии, где он пожимает руку Дяде Боруху. И его извинения в связи с незаконным задержанием. На лицах окружающих их полицейских, запечатлённых на снимке, прямо-таки читалось: «Ну и суки! Мы ловим, а они отпускают!». Но они тоже пожимали руки Дяде Боруху, хлопали его по плечу, желали ему счастья и советовали больше не попадаться. Он воспринимал все, как должное. Встречать его приехали самые известные воровские авторитеты Израиля: Фазиль, Моше Абуказиз, Ицик Хариф, Рустам, даже из Кармиеля припёрся старый Аарон Берг…Все в окружении телохранителей, быков, друзей и любовниц. Особенно отличился Ицик Хариф, который привёз с собой своего брата — раввина, а заодно, и чуть ли не весь его приход. Правда, поговаривали, что Шимон Хариф не просто так стал раввином, уж очень было удобно отмывать деньги через религиозные организации. Встречающие вели себя тихо, благопристойно, без эксцессов, так что, если даже полиция и хотела бы кого-то арестовать, то ей не дали для этого повода.

Натан с лёгкой завистью смотрел на проводы законника. Он знал, что его тоже скоро выпустят. Адвокат сделал все, чтобы документы, которые могли бы его скомпрометировать, исчезли. Валентин, компаньон, слава богу, не подвёл, быстро сориентировался. Да и журналюга этот, Женька Чёрных, тоже молодец, успел записку передать. Вообщем, все в тему. Вот только Шульман его беспокоит. Все время крутится рядом, выспрашивает, вынюхивает, на прогулках старается поближе к нему пришвартоваться. Даже здесь, в тюрьме Эшель, нет от него покоя. Как будто в друзья набивается. Нужны ему такие друзья, как религиозному еврею — свинина.

Игорь Шульман тоже мучался неизвестностью. Он понимал, что стоит ему выйти из тюрьмы, Фазиль возьмёт его за горло. Игорю так и не удалось раскрутить Натана на откровенность. Он уже и так, и этак подбирался к нему, все впустую. Однажды ночью, глядя как Бык, который, правда, уже перестал быть Быком, а переименовался в Светку, обрабатывает одного из сокамерников, ему пришла в голову мысль, использовать новоявленную Светку против Натана. Если Светка бросится его обцеловывать, да ещё и обслюнявит вдобавок, то Натану конец. Он будет считаться «опущенным». Светка-Бык, конечно, с радостью согласится, ведь Натан был одним из тех, кто участвовал в его экзекуции. Вот только что он, Игорь, от этого получит? Натану, после подобной шутки, останется только повеситься. Но перед этим он вытрясет из Светки душу, а тот, естественно, расколется. И тогда он возьмёт Игоря с собой в гости к ангелам, задушит ночью, или пырнёт заточкой. Собственно, какая разница, здесь его кончат, или Фазиль на воле… Конец все равно один. Что же делать? Шульман прекрасно понимал, что Натан долго в тюрьме не задержится. К нему вчера приходил адвокат, так Натан чуть ли не танцевал от радости. Наверняка, принёс какие-нибудь хорошие новости. А может сделать проще? Может стоит все ему рассказать? И, тем самым, обезопасить себя от Фазиля. Натан не дурак, должен понимать, что в стане врага нужно иметь своего человека. И таким человеком будет он, Игорь. Конечно, опасно работать на два фронта. Но ему не привыкать. По крайней мере, это лучше, чем ждать пока шестёрки Фазиля сожгут его магазины, сделают из самого Шульмана инвалида, а его жену поставят «на хор». Придя к такому решению, Игорь почувствовал себя увереннее. Не откладывая разговор в долгий ящик, он на прогулке подошёл к Натану.

— Мне поговорить с тобой надо.

— Ну? — недобро прищурился тот.

— Не нукай, как бы самого не взнуздали. Охота на тебя идёт.

— А тебе что до этого?

— Давай отойдём. Стрёмно здесь говорить. Ушей много.

Они отошли в дальний угол прогулочного дворика. Игорь достал пачку «Ноблесс», протянул Натану…

— Ты не думай обо мне плохо… Меня самого подставили. Фазиль на тебя охоту открыл. Прослышал он, что ты общак заныкал, а меня специально сюда воткнул, чтоб я у тебя выяснил, где ты его закопал. Не моё это дело, я человек маленький, но другого выхода у меня не было.

— Зачем ты мне об этом рассказываешь? Прощение заслужить хочешь?

— Нужно мне твоё прощение! Я тебе сделку предлагаю. Если я выйду отсюда «пустой», Фазиль меня на моих собственных кишках повесит. А мне жить хочется. К тому же жена должна вот-вот родить.

— Фазиль, говоришь? — Натан задумался. — Что же ты от меня хочешь?

— Подумай сам, хоть что-то, но я должен ему рассказать. Я скажу, что мы с тобой подружились, что у тебя от меня нет тайн, ну, или почти нет. Он поверит, что ему остаётся. И будет давать мне поручения, а я буду тебе передавать. Двойная выгода: ты знаешь, что он замышляет, а я перестану трястись за свою жизнь.

— Почему я должен тебе верить? Тот, кто предал своего друга, может предать и меня.

— Фазиль мне не друг, и никогда им не был. Он поставил меня в такие условия, что ни пукнуть, ни просраться. Сначала сжёг мой магазин, а потом сам же и на счётчик меня поставил. А уж после и отмазку предложил. Вот поэтому я здесь. Ну, так как, согласен на сделку?

— Гладко глаголешь, но я тебе не верю. Расскажи все, что знаешь о Фазиле.

— Да немного я знаю. Главарь «кавказской» группировки, весь южный наркорынок под ним. Недавно убили Хаги Загури. Слыхал? Подозреваю, что это его рук дело. Семья Загури держала под собой Эйлат. Представляешь, какие они там бабки делали! Фазиль давно мечтал прибрать к рукам те места. Сейчас Загури нет, но остались его братья. Если Фазиль их не уберёт, плохо ему придётся.

— Кто стоит за Фазилем?

— Вот этого я не знаю. Возможно, что никого. Он и сам по себе достаточно силён. К тому же связи у него в полиции, да и в мэрии кое-кто прикормлен.

— А тебя он зачем пожёг?

— Я отказался платить. Я ж не знал, что это от него приходили.

— А если бы знал?

— Все равно бы, наверное, отказался.

— Ладно, Игорь, я подумаю о твоём предложении. Но ты понимаешь, что по краю ходишь?

— Ничего. Как говорится, бог не выдаст, свинья не съест.

Шульман не торопясь пошёл в общий строй, а Натан остался докуривать сигарету. Вот так, вот теперь все становится на свои места. А он-то голову ломал, кто подвёл его под монастырь, на Валентина грешил, компаньона своего… А это оказывается Фазиль! Нарочно, сука, кляузу накатал, нарочно засадил, чтобы, пока Натан здесь парится, поворошить, значит, по его сусекам. Хрен ему там обломиться, а не брильянты с золотом. Все уже давно спрятано — перепрятано, отмыто через оффшорные зоны, по разным банкам распихано… Никто ничего не знает, кроме, разве что, Валентина. Да и тот не до конца, только то, что можно было ему доверить. Вот только странно, что он до сих пор никакой весточки не прислал. Впрочем, все правильно, зачем зря светиться. Скорее всего, Фазиль устроил за ним слежку, поэтому он и осторожничает. Натану даже не могло придти в голову, что Валентин давно уже продал его. И что документы, которые попали к адвокату, и которые тот скрыл от следствия, это всего лишь счастливое стечение обстоятельств. Но сейчас он ещё не знал об этом. Сейчас его занимала мысль, как использовать Шульмана в той игре, которую против него затеял Фазиль. Что будет с Игорем после этого, Натан не думал. С какой стати он должен о нем заботиться?

Вечером вертухай передал ему последние газеты. Первые полосы пестрели фотографиями Натана Гринберга и статьями, которые почти все начинались со слов «За что?». Шум в прессе, раздутый его адвокатами и поддержанный прикормленными политиками и журналистами, сделал своё дело. Даже ивритские охранники стали относиться к нему подобострастно, как будто рассчитывали на то, что когда Натан отсюда выйдет, он не забудет доброго к нему отношения. Начальник тюрьмы теперь заходил по несколько раз в день, то поздороваться, то узнать, не нужно ли чего… Из кнесета приезжали депутаты, посмотреть, в каких условиях он находится. Нельзя сказать, чтоб Натана радовала вся эта шумиха, но он понимал, что она необходима. Тем более, что «кавказская» община уже заочно выдвинула его своим кандидатом в депутаты. И это несмотря на то, что к «кавказским» он не имел никакого отношения. Поддерживал, конечно, материально. То компьютеры детям подкинет, то на газетку деньги переведёт… «Кавказская» община сильна своими семейными кланами, сильна своей численностью, с ними нужно иметь хорошие отношения.

Натан обратил внимание на статью, написанную Евгением Черныхом. В отличие от других авторов, он не задавался вопросом «за что» был арестован всеми уважаемый человек и бизнесмен. Наоборот, он приводил примеры из обвинительного заключения и тут же опровергал их, приводя в качестве доказательств интервью с бухгалтерами и директорами домов престарелых, куда были переведены деньги из натановской фирмы, восторженные отзывы пенсионеров, которые, благодаря ему, здорово поправили своё материальное положение, руководителей различных общественных структур, большинство из которых жило за его счёт… В статье были также высказывания мэров Беэр-Шевы, Хайфы и Тель-Авива, которые хоть и не признавались в явной благосклонности к Натану, но отзывались о нем почтительно, с уважением. Ещё бы, если бы он захотел открыть рот и поделиться своими знаниями об их деятельности, эти мэры быстро залетели бы под следствие. «Молодец, Чёрный, профессионал! Знает куда бить надо, — подумал Натан. — Нужно будет его найти, когда выйду. Он ещё пригодится».

Но Евгения искать не пришлось. Когда Натана выпускали, у ворот тюрьмы собралось множество журналистов, телекамер и просто любопытных. Чёрный стоял немного в стороне, рядом с Дядей Борухом, которого окружали телохранители. Фазиль тоже был здесь, хотя так и не вылез из своего «Сааба». Возле своих машин стояли Рустам, авторитет из Тель-Авива, глава «кавказской» общины, Юрий Шац, депутат Кнессета и «продажная шкура», Моше (Миша) Бакланов, зам.мэра Беэр-Шевы со своими шестёрками и старый Аарон Берг с хайфскими прихлебателями. Натан повертел головой, надеясь увидеть Валентина, но на него налетела журналистская братия, как всегда наглая и бесцеремонная… Особенно нахальной оказалась какая-то толстая тётка с чёрной щёточкой усов. Она, как ледокол, раздвигала коллег, стараясь стать как можно ближе к Натану. Следом за ней двигался худой и пришибленный фотограф, поминутно щёлкавший камерой. Натан поморщился, он знал такого рода женщин. Про них говорят, что такой легче отдаться, чем потом объяснять, почему ты её не хочешь.

— Меня зовут Лида, — представилась женщина, и начала сыпать вопросами, одновременно отдавая приказания фотографу.

Натану не хотелось ссориться с журналистами, он терпеливо отвечал, терпеливо переносил знойное израильское солнце, и мечтал побыстрее приехать домой, погрузиться в прохладу кондиционера, и выпить сто грамм коньяка.

Наконец, репортёры удовлетворились его ответами и начали расходиться. Возле него осталась только Лида.

— Вам что-то ещё? — удивлённо спросил Натан.

— Да, — нисколько не смутившись, сказала журналистка. — Хотите пригласить меня к себе домой?

— Зачем?

— Дадите мне интервью.

— Не горю желанием. Я хочу отдохнуть. Может быть, в следующий раз.

— Ловлю вас на слове, — томно, как, наверное, ей казалось, ответила журналистка и тяжело переваливаясь на толстых ногах, пошла к машине, где уже сидел её фотограф.

Натан обнял Евгения, пожал руку Дяде Боруху, помахал Фазилю, сел в поджидавший его автомобиль, и кавалькада из пяти машин направилась в Беэр-Шеву. Там у Натана был большой двухэтажный дом, с огромным балконом, на котором он любил загорать, и подвалом, где при желании можно было бы пересидеть газовую атаку. Беэр-Шева, в переводе с иврита, означает «Седьмой колодец». По преданию, праотец Авраам, путешествуя по пустыне, остановился именно в этом месте, вырыл колодец и основал поселение. С тех пор Беэр-Шева считается святым городом. Не таким, конечно, как Иерусалим, но все-таки… А вообще-то, в Израиле есть поговорка: Иерусалим молится, Хайфа работает, Тель-Авив веселится, а Беэр-Шева — спит. Шутка, конечно, но в каждой шутке — доля правды. Когда начинается «хамсин», сухой, жаркий ветер, а температура поднимается до 40 и выше, город вымирает. Те, кто по каким-либо причинам оказался на улице, передвигаются, как сонные мухи, обливаясь потом, ругая и жару, и климат, и пустыню, и Израиль…Тень найти проблематично, но даже если и удаётся найти, она все равно не спасает. Просто удивительно, Моисей водил евреев по пустыне сорок лет, за это время можно было весь земной шар исколесить вдоль и поперёк. А он выбрал именно эту пустыню, где ни воды, ни нефти, ни золота, ничего!

Хоть Беэр-Шева и считается южной столицей Израиля, но по российским меркам, это деревня, с населением 200 тысяч жителей, половина из которых «русские». Натан, по приезде в Израиль, намеренно выбрал этот город. Подальше от центра, от Тель-Авива, где он мог ненароком столкнуться с кем-нибудь из старых знакомых, и где периодически проводились воровские сходки, куда съезжались законники со всего мира, что, естественно, увеличивало опасность с кем-то из них встретиться. А Натану это было совершенно ни к чему. Первое время он снимал квартиру, и, практически, не выходил из неё. Разве что поздно вечером, перед закрытием магазинов, за продуктами и сигаретами. Но через несколько месяцев успокоился, и стал жить, как все новые репатрианты. Ходил на курсы иврита, который давался ему с трудом, забивал «козла» с пенсионерами на лавочке, слушал их наивные политические рассуждения, подрабатывал ночным сторожем на стройке…

Через год, несколько адаптировавшись, немного привыкнув к невыносимой жаре, Натан начал присматриваться к богатым бизнесменам, к криминалу, к местным политикам, и пришёл к выводу, что Беэр-Шева — идеальное место для воплощения его планов. По большому счёту, здесь не было ничего, а то, что было, находилось в зачаточном состоянии. Воры, наркоторговцы, сутенёры, мошенники, больше напоминали неразумных детей, которым дали поиграться со спичками под присмотром взрослых, то бишь, полиции. Все серьёзные люди обосновались в Тель-Авиве или Хайфе, где были порты, склады, ангары, где можно было крутить дела, не опасаясь особенно засветиться. В провинциальной же Беэр-Шеве единственной личностью, которой стоило заинтересоваться, был Фазиль. Родом он был из Дербента, большую часть жизни прожил в Москве, где, как поговаривали, купил себе «корону» вора в законе, хотя этого никто и не доказал…В Израиль он приехал с «малявой» от своих кавказских родственников. Благодаря этому получил в своё распоряжение Беэр-Шеву. Он был не очень доволен таким малодоходным городом, здесь хорошо шли только наркотики, но и эта ниша была занята кланом Абуказизов, выходцев из Марокко. Что делать, весь Израиль поделён между разными группировками, поднимать хай, или затевать войну не имело смысла. Как говорится, со своим уставом в чужой монастырь не лезут. У Фазиля была жена, двое сыновей, роскошный дом в пригороде… Бизнес он делал на проститутках из стран СНГ, которых ввозил через Египет, и на рэкете. Пытался подмять под себя ещё и банки, но его быстро поставили на место. Банки — это государственный рэкет, человеку со стороны там делать нечего.

Натана не интересовали дела Фазиля, он хотел понять, кто из местных политиков его поддерживает, кто находится у него на содержании. Имея российский опыт, где все продаётся и покупается, он был уверен, что и в Израиле то же самое. Но Израиль — страна восточная, а восток, как известно, дело тонкое. Здесь очень сильны семейные, клановые, дружеские связи, совсем не обязательно платить какому-нибудь политику или полицейскому, главное, чтоб тот или иной был из твоего клана.

Когда Натан открыл свою первую фирму по продаже недвижимости, Фазиль пришёл к нему сам. Покрутился по помещению, поздоровался за руку со всеми работниками и отозвал Натана в сторону.

— Ты знаешь, что это мой город? — спросил он.

— А ты кто? — Натан постарался, чтобы вопрос прозвучал наивно.

— Я? Фазиль.

— Фазиль? Не слышал. И что ты хочешь, Фазиль? — он продолжал косить под дурачка. Похоже, ему это удалось, тот проглотил наживку. На холёном, красивом лице отразилось удивление.

— Ты откуда такой взялся?

— Фазиль, тебя интересует моя родословная или мои деньги? Говори, что ты хочешь, и мирно разойдёмся. Если ты пришёл со мной ругаться, то ничего не выйдет. Если ты пришёл, стричь с меня купоны, тоже ничего не выйдет. Если ты пришёл поговорить со мной по-хорошему, я не против. Могу даже угостить тебя чашечкой кофе.

Фазиль недобро прищурился. Он не привык, чтобы с ним так разговаривали. Но он чувствовал, что «лезть в бутылку» время не пришло. По-первости, нужно выяснить, кто стоит за этим человеком, которого он поначалу принял за придурка. Уж очень уверенно и нагло он себя ведёт.

На этом и закончилась их первая встреча. Потом были другие, но друзьями они не стали. Фазилю так и не удалось ничего узнать ни о прошлом Натана, ни о том, кто его поддерживает. И это настораживало. Фазиль с ненавистью смотрел, как разрастается его фирма, как он набирает силу, завязывая знакомства и связи в высших сферах…Фазиль не мог понять, откуда у него деньги, не с собой же он их привёз. По документам, которые по его просьбе проверили в министерстве внутренних дел, человек по имени Натан Гринберг приехал из Ленинграда, практически, пустой, с двумя сумками, и двадцатью долларами в кармане. Нигде не был засвечен, никому из местных воротил не известен, тёмная лошадка, короче. Только старый Аарон Берг, следивший по газетам и телевизору за всеми перипетиями, происходящими на его бывшей родине, которую он покинул тридцать лет назад, припомнил, что фамилия Гринберг вроде бы как звучала вместе с именем Бориса Анатольевича Чурилова, отца и вдохновителя российской приватизации. Но это ничего не давало. Гринбергов среди евреев, как Ивановых, среди русских. К тому же, если верить памяти Аарона, того Гринберга то ли убили, то ли посадили.

Фазиль держался теперь на расстоянии, Натана не трогал, но и из виду его не упускал. Ждал какой-нибудь его промашки, за которую можно было бы уцепиться и раскрутить этого гавнюка. И дождался. Полгода назад приехал из Хайфы Менахем Розенблат, маляву привёз от сходки. И на словах передал, что необходимо выяснить, не тот ли это Натан, который много лет назад заныкал общак в Киеве на сумму два с лишним миллиона долларов. Потом он исчез и всплыл то ли в Москве, то ли в Питере… Говорят, что на его счёту несколько заказных убийств. Якобы, капитал убитых в большей степени переходил к нему, к Натану, точнее, в его подставные фирмы. В бывшем Союзе на него, если это, конечно, он, имеют огромный зуб. По некоторым сведениям, общак он переправил в Израиль, и здесь отмыл. Так ли это на самом деле, предстояло разузнать. Правда, Фазилю было непонятно, почему российские авторитеты, имея в своём распоряжении контрразведку не хуже, чем в ФСБ, именно на него взваливают такую непомерную ношу. Если они сами не смогли раскрутить Натана, упустили его, как он сможет найти ту верёвочку, за которую надо потянуть? Но Фазиль знал точно: если это тот самый Натан Гринберг, то при любом исходе игры, он получит такой куш, какой не снился ни одному израильскому авторитету. Ради этого стоило рискнуть.

Фазиль купил компаньона Натана, Валентина, за не очень большую сумму — 200 тысяч долларов, тот пообещал сделать все, что сможет. Однако предупредил, что Натан скрытен, и на это уйдёт не один день. К тому же, пока он рядом, Валентин не имеет доступа ни к банковским счетам, ни к документам. Вот тогда и пришла Фазилю в голову мысль, как ему казалось, оригинальная и беспроигрышная, посадить Натана, чтобы развязать Валентину руки. Это несложно, достаточно намекнуть двум — трём полицейским, чтоб его закрыли на парочку месяцев. А за это время можно разобраться, откуда ноги растут.

И вот сейчас они все вместе едут к Натану домой, отметить его счастливое возвращение. А он, Фазиль, так ничего и не узнал. Теперь придётся держать ответ перед сходкой, что, конечно же, не наполняло его радостью. Он не виноват, что из этой затеи ничего не вышло. В конце концов, этот Натан мог оказаться совсем не тем Натаном, которого все ищут. По большому счёту, он должен был сменить внешность, родословную, и, в первую очередь, имя. Какой же дурак под своим настоящим именем будет скрываться, зная, что его разыскивают?!

Машины въехали в город. Натан, сидевший на заднем сиденье, похлопал Евгения по плечу:

— Слышь, Чёрный, ты журналист, тебе, случайно, не знакома та толстая шалава, что ко мне подкатывалась?

— Немного. Работает в газете «Тупой угол», талантлива, но пишет неинтересно, мелко, прославляет, в первую очередь, себя, что для журналиста — самоубийство. Умеет расположить к себе людей, умна, обходительна, но по характеру похожа на змею: жалит, когда этого не ждёшь.

— Гм, коротко и ясно. Интересно, что ей от меня надо?

— Не знаю. Но могу добавить, что она не профессиональная журналистка. Она — бывший мент. Капитан. Насколько я знаю, служила на «химии» где-то в Белоруссии. Выводы можешь сделать сам. Зовут Лида Маркова. С ней надо быть осторожнее, она умеет залезать в душу, но если ей будет выгодно, продаст не задумываясь. Кстати, знаешь кто её муж?

— Ну?

— Сашка Евреин.

— Сашка? — засмеялся Натан. — Да она его раздавит!

— Уже не раздавит, — не принял шутки Евгений. — Лидка его же сама и засадила.

— То есть как?!

— Сначала за дело: он нажрался, и давай на неё кидаться. А тут ещё и дети… Она и вызвала полицию. Первый раз Евреину дали три месяца. Но за то время, что Сашка сидел, она поняла, что это оказывается довольно выгодно.

— Что выгодно?

— Чтобы муж сидел. И чем дольше сидит, тем для неё лучше.

— Говори яснее, ничего не понял, — разозлился Натан. — Почему лучше, почему выгоднее?

— Дурак ты, Натан. Все очень просто. Пока он сидит, Лидка от государства получает за него алименты, ей прощаются долги за квартиру, телефон, свет, ну и так далее…Короче, выгодный бизнес. За последние три года, Сашка четыре раза сидел. Выйдет, месяц на воле покантуется и обратно. Естественно, судья с каждым разом даёт ему все больше и больше, он же теперь квалифицируется как рецидивист.

— Он же говорил, что его обвиняют в подделке документов? Впрочем, понятно. Подделка — это тебе не «кухонный боец». Это намного круче. Почему же он её не замочит? — удивлённо спросил Натан. Он даже не обратил внимания на «дурака». — Почему не уйдёт от неё?

— А зачем? — Евгений пожал плечами. — Он в тюрьме, как у себя дома. У них с Лидкой что-то вроде соглашения: он сидит, а она обязуется таскать ему передачи. Вспомни, Сашка хоть раз оставался без сигарет? Без телефонной карточки? На воле он кто? Пустое место. А в камере — король. Задрипанный, правда, король, но все-таки…

— Идиотизм! — сплюнул Натан. — Слушай, Женя, я что-то Валентина не вижу. Где он?

— Понятия не имею. Я его не видел.

— То есть, как, не видел?! А документы? Кто документы адвокату передал?

— Я. Ты что, не в курсе?

— Черт знает что! Ничего не понимаю. Рассказывай все с самого начала.

— Я твою записку передал Ирине. Ты её не знаешь, мы когда-то работали вместе. Она пришла в фирму, а Валентина нет. Вместо него какой-то другой парень. Он сказал, что все вопросы теперь решает он. Я подозреваю, что это был человек Фазиля или кого-нибудь ещё, но наверняка не твой. Иначе, ты бы меня предупредил. Короче, она не стала с ним лясы точить. Дождалась, когда я выйду, а потом мы уж вместе стали думать, как тебе помочь. Кстати, в ту же самую ночь, когда ты передал мне записку, Игорь Шульман пытался разузнать, о чем мы с тобой разговаривали. Я ещё тогда подумал, что дело нечисто. А потом, ещё утром, перед судом, Дядя Борух о тебе спрашивал. Это меня тоже насторожило. Слишком многие тобой интересуются. Короче, Ирина записку отдала мне обратно, а там шла речь о каких-то документах, которые надо было уничтожить. Я покумекал своей неразумной головой и решил, что раз существуют документы, которые надо уничтожить, значит, они представляют для тебя опасность. И компаньон твой исчез. По всей видимости, в фирме этих документов нет, и никогда не было, иначе ты бы уже знал об их исчезновении. Возникает вопрос, где они могут быть? Ответ: где угодно. В банке, дома, у друзей, у соседей, у любимой женщины… Банк я проверить не могу, друзей твоих не знаю, любимую женщину тоже. Остаётся — дом. Одна проблема — как туда проникнуть? Наверняка ты его на сигнализацию поставил…

— И как же ты её снял? — Натан с интересом смотрел на Чёрного.

— Этого не понадобилось. Окно было приоткрыто. Кто-то уже до меня там побывал. Но то ли этот «кто-то» чего-то испугался, то ли у него времени было мало, но он ничего не нашёл. А я нашёл. Сейф под репродукцией Пикассо. Я его ломиком раскурочил. Ты уж извини. Бумажки я прочитал, кое-что стало ясно, но не все. Но одно я понял чётко: для тебя эти документы очень важны. Уничтожить их недолго, а вот восстанавливать — куча времени уйдёт. У себя их хранить опасно, и ненадёжно. Я решил их твоему адвокату сплавить. Раз ты его нанял, значит, доверяешь.

— Ну, Чёрный, ты даёшь! — восхищённо покрутил головой Натан. — Я теперь твой должник.

— Сочтёмся, — Евгений пожал протянутую руку и улыбнулся. — А с Лидкой все-таки будь осторожнее. Змея ещё та!

— На что она мне, корова толстая, — легкомысленно отмахнулся Натан. — Мне же с ней детей не крестить…

— Не скажи. Вобщем, я тебя предупредил.

Машины покрутились по городу и въехали на небольшую улочку, всю застроенную виллами. В этом районе жили обеспеченные люди, очень обеспеченные. Натан, как радушный хозяин, открыл ворота, подождал, пока все пройдут в дом. Фазиль немного задержался у входа, осматривая палисадник.

— Фазиль, ты что-то потерял? — с намёком спросил Натан.

— Смотрю. Красиво у тебя здесь. Странно, что полиция не заинтересовалась твоими доходами.

— А чего ей интересоваться… Я налоги вовремя плачу, и все до копеечки, цента и шекеля. В отличие от других. Ладно, проходи, ничего ты тут не высмотришь.

8. РАЗГОВОР ПО ДУШАМ.

Гости расположились в огромном холле, ждали хозяина. Дядя Борух устроился в кресле, подальше от окна. Сказывалось врождённое чувство опасности. Чёрный с любопытством рассматривал камин, выполненный в стиле 18 века. Рустам, отослав своих быков обратно в Тель-Авив, сидел в кресле напротив Дяди Боруха, медленно потягивая коньяк. Вообще-то, Израиль не Россия, и не Америка, здесь не принято ходить в окружении охраны, но новые богатые репатрианты привезли с собой свои понятия. Некоторые приехали сюда с такими деньгами, на которые можно было бы скупить всю страну вместе с бедуинами и их верблюдами, поэтому охрана для них не столько охрана, сколько дань престижу.

Моше Бакланов тихо стоял в углу, делая вид, что он в этой компании оказался случайно. Моше знал практически всех собравшихся, но как он говорил, «не по чину ему общаться с ними». Хотя на самом деле, эти люди ни в грош не ставили заместителя мэра. Для них он был пешка, шестёрка, очень любил деньги, через него прокручивались разные не самые благовидные дела. При этом Моше был хитрый, умный, скользкий, знал, кого облизать, кого подмазать…Рядом с ним стоял Юрий Шац, депутат кнесета. Эти двое были достойны друг друга. Шац вылез, что называется «из грязи в князи», в Союзе был обычным инженером, звёзд с неба не хватал, но числился в отказниках и диссидентах. Это, да ещё знакомство с Щаранским, помогло ему в Израиле пробиться на самый верх политической иерархии. И, почувствовав вкус лёгких денег, Шац уже не мог отказаться от них. Поэтому он делал все, что от него хотели «денежные тузы», воры и авторитеты, однако, не смотря ни на что, он пользовался уважением обычных людей. Может, потому что они не знали о его второй жизни.

Старый Аарон Берг не стал задерживаться, обнял Натана возле ворот тюрьмы, и, пожаловавшись на больную спину, укатил к себе в Хайфу, где он был и царь, и бог.

Единственный, кто чувствовал себя чужим в этой компании, был Фазиль. Хотя и не подавал виду. Он чувствовал себя уверенно только тогда, когда его окружали собственные шестёрки.

Натан не просто так собрал этих людей. Ему нужна была поддержка авторитетов разных кланов для предвыборной кампании. Натан не хотел к ним обращаться, но прекрасно понимал, что без их помощи не обойтись. Примерно такая же ситуация была и в Питере. Кем бы он стал, где бы он был, если бы не поддержка Секи, Полковника, Грузина, и многих других, которые не чисты были перед законом, но которым он обязан своим возвышением. И здесь, в Израиле, то же самое. Ничто не меняется в этом мире.

Он оглядел присутствующих, поднял бокал с коньяком, и сказал:

— Спасибо, что встретили, что поддержали… Я хочу выпить за всех вас и, в первую очередь, конечно, за Дядю Боруха!

— Спасибо, Натан, уважил старика, — улыбнулся старый вор.

— Ты ещё не старый, — Натан покосился на Фазиля. Тот стоял молча, даже не взял предназначенный ему бокал. — Ты ещё многих девок потопчешь. Тебе ли говорить о старости!

— Господа, — встрял в разговор Шац, — может, перейдём к делу? У меня мало времени.

— Юрик, ты что, на шуке[1]? — Рустам исподлобья взглянул на депутата. Он не любил Шаца, называл его «ссучившимся козлом». Рустам, вообще, плохо относился к «слугам народа», считая, что каждого из них можно купить, припугнуть, «отшестерить», опустить… По большому счёту, так оно и было.

— Спокойно, господа, спокойно, — Натан поднял руку вверх, давая понять, что сейчас он будет говорить. — Вы у меня дома. Не время для разногласий. Я хочу, чтоб мы выработали чёткий план для предстоящих выборов. Как вы знаете, «кавказская» община, и Рустам это подтвердит, выдвинула меня своим кандидатом. Но этого мало, точнее, их голосов не хватит.

— Ты забыл про «бухарских», — подал свой голос Рустам. — Они тоже будут за тебя, если дать такую установку.

— Спасибо, Рустам. Но у меня другое предложение. Только отнеситесь к нему серьёзно, — Натан оглядел присутствующих, остановил взгляд на Моше Бакланове. — «Исраэль ба алия» во главе со Щаранским сходит «на нет», можно было бы присоединиться к либерзоновской «Наш дом», но вряд ли нам с ними по пути. И дело не столько в политике, которую проводит Эдик, сколько в том, что, соединившись с ним, мы теряем больше половины доходов.

— Извини, что вмешиваюсь, но почему ты считаешь, что ИБА теряет вес? — Бакланов выжидающе смотрел на Натана. Моше прошёл в мэрию от партии Щаранского. Он не считал себя должным ему, но прекрасно знал, что теперь в любую другую партию вход ему заказан. Он нигде не пользовался уважением.

— Не будем обсуждать то, что давно известно, — сказал Натан. — Щаранский своё награбил, сейчас он похож на объевшегося кабана, который валяется в грязи, отрыгивая то, что в него уже не лезет. Не секрет, что он отрыгнул и тех, кто был рядом с ним все эти годы. То же самое произойдёт и с Либерзоном. Поэтому у меня другое предложение.

Он замолчал, как хороший актёр, выдерживая паузу. Но он также знал, что затягивать паузу нельзя. Теряется внимание зрителей.

— Мы не пойдём на эти выборы!

Недоуменное молчание было ему ответом. Даже Фазиль, который о выборах слышал в первый раз, удивлённо воззрился на Натана.

— Поясни, — наконец подал голос Бакланов. Именно он терял больше всех, если Натан отказывался выдвигать свою кандидатуру в депутаты. Шац не проронил ни слова. Он уже давно поставил на Либерзона и его «Наш дом», и теперь тихо про себя радовался, что не промахнулся.

Зачем нам вообще нужны «русские» или ивритские партии? — продолжал Натан. — Не лучше ли создать свою собственную?

— Ага, воровскую, — хохотнул Рустам.

— Ты меня, шакал, с собой не ровняй, — вдруг вызверился Натан. — Я к ворам себя не причисляю!

— А кто же ты? Ссучившийся?! Я давно это подозревал, — Рустам буром попёр на Натана. Назревал скандал. Натан подобрался, приготовился к нападению, но внешне был спокоен. Он ждал только первого удара.

— Эй, пацаны, — Женька Чёрный, журналист, подавил деланный зевок, — мы, что, собрались морды бить?

Вопрос разрядил обстановку. Рустам расслабился, сел на место, взял рюмку с коньяком… Шац облегчённо вздохнул. Он не любил всякого рода разборки. Даже у себя в парламенте чувствовал себя увереннее, чем с этим «быдлом». Моше Бакланов уже жалел о том, что приехал. Он надеялся на поддержку, на финансовые вливания со стороны Натана, а попал черт знает куда… Один только Дядя Борух сидел спокойно, прикрыв глаза, и, казалось, ничего не слышал, думая о своём. Он был не так уж стар, чуть-чуть за пятьдесят, но за плечами было столько всего, что хватило бы на добрый десяток жизней. Оттого он сам себе казался старым, умудрённым, битым, этаким Кащеем Бессмертным. Со снисхождением посматривая из-под прикрытых век на разбушевавшегося Рустама, Дядя Борух думал о том, что этот молокосос и часа бы не выдержал даже в «малолетке». Это сейчас вспоминается с улыбкой, а тогда, тридцать с лишним лет назад, ох, как страшно было!

Дядя Борух, в то время ещё Боренька Камянов, первый раз попался по глупости. Да и то не по своей. С Сыном Полка они до мелочей продумали ограбление директорской дачи. Но всего, конечно, не предусмотришь. Вот и они не предусмотрели здоровенного пса. Самое удивительное, что собаки на даче никогда не было. Боренька, не доверяя своему приятелю Ваньке, сам несколько раз обходил высокий забор, окружавший дачу, забирался на дерево, в бинокль оглядывал территорию… Не было пса! Но в тот день, когда должно было произойти ограбление, директор пустил на территорию злющую милицейскую овчарку. Кто же мог предположить такую неприятность! Правда, Ванька задушил её голыми руками, но овчарка тоже успела его неплохо тяпнуть. И в зубах у неё остался кусок ванькиной куртки, по которой ментовня и вышла на них. Вот уж, действительно, знал бы, где упадёшь, соломку бы подстелил.

До суда Борух просидел в КПЗ, потом его отправили в область. Он уже знал, что Ванька всю вину взял на себя, но им бы все равно много не дали. Они же несовершеннолетние. Сыну полка повезло меньше, но все же повезло. Он «рогом упёрся», что ничего не видел, не слышал, не знает… Просто проходил мимо. Правда, он так и не смог толком объяснить, что же он делал возле ограбленной дачи, впридачу Сынок считался рецидивистом, и ни следак, ни суд не поверили, что умудрённый жизнью вор мог пойти на поводу у малолеток. И все равно Сынок получил намного меньше, чем можно было рассчитывать. Зато Ванька мог гордиться. По воровским законам всегда считалось, что вор, взявший на себя чужую вину и пошедший «паровозом», достоин всяческого уважения.

Борух попал в детскую колонию. Там он должен был провести год, перед тем, как ехать на «взрослую» зону. Ещё в херсонском областном КПЗ матёрые урки, получившие «маляву» от Сынка, учили его уму — разуму. Что говорить следователю, как вести себя на зоне, с кем общаться…

— Ты, Борух, ещё молодой, — говорил ему Васька Бутса, бывший футболист, сидевший по третьему разу за разбой, — зубки не покажешь, кусаться не будешь, сожрут за милую душу. Или хуже того, опустят. Не дай тебе бог пойти на соглашение с кумом, как бы не уговаривали. Ссучишься, обратной дороги не будет. Бить станут, терпи. Сцепи зубы, и терпи. Никогда не зови на помощь вертухаев. Они не спасут, только хуже сделают. Если совсем край придёт, заточкой себя ткни. Вот сюда, в предплечье. Больно, кровищи много, но не смертельно. Знаешь, с чего начинается вор? С малолетки сидеть, в армии не служить, в комсомоле не состоять, семьи, жены и детей не иметь. Понял?

— Что ж так строго? — не веря своим ушам, спросил Борух.

— Э-э, я ж базарю о настоящих ворах, идейных, старой закваски. О тех, которые на смерть ради идеи идут.

— Что ж это за идея такая ленинская?

— Не ленинская, пацан, воровская, — сказал Бутса. — Есть такая поговорка, не знаю, кто её придумал: «Когда Бог подумал о несправедливости власть имущих, Он и ворам дал закон». Расскажу я тебе случай, во времена «сучьих войн» это ещё было. Сидел я тогда в Ветлаге, молодой, по первому разу. Этап привезли, человек четыреста… Законников среди них всего пятеро, и Сила с ними. Сила — человек известный, вор правильный. Да куму это до фени. Приказ тогда вышел от усатого: ломать авторитетов. И не просто ломать, а так, чтоб они бумагу подписывали, в которой отказываются от своей короны. Чтобы «ссучивались»… По разному ломали, кого забивали до смерти, кого собаками травили… «Суки» — самый херовый народ. Воров предали, а честно жить не научились. Болтаются, как мотня на штанах. Оттого и лютуют. Но не в этом дело. Велел кум по одному вызывать законников в «парилку». Была у нас такая камера специальная. Как крематорий у фрицев. Кто туда попадает, или «сукой» выходит, или не выходит вообще. Четверо вышли. Избитые, псами заеденные, с рёбрами сломанными, но вышли. В глаза не смотрят. А чего смотреть?! Они на своей жизни точку поставили. А потом Силу потащили. Его только-только короновали, в 52-м. Я тогда в хозобслуге крутился. Хоть и западло это, но я ж не настоящий вор тогда был, по глупости залетел, за «мешок картошки». Я как раз возле «парилки» круги наворачивал, если и не все видел, то слышал многое. Начал кум орать на Силу, а голос у него такой, что сквозь пургу пробивается. Шаляпину не снилось! Хотел, чтоб Сила от короны отказался. А Сила, скажу тебе, маленький был, плюнь и рассыплется. Да, видать, недаром погоняло получил. Ох, и лупили его! Семь вертухаев палками обхаживали, ногами, водой отольют, и по новой. Кум кричит: «Когда, падла, крещение брал? Убью, сука!» А Сила, блин, зубы выплёвывает, и на хер его посылает. Да ещё с издёвочкой. Так что кум придумал: вытащил Силу на мороз и приказал стоять. А мороз — сперма в яйцах замерзает. К вечеру он стеклянный стал, мы думали все, капец. Но… удивительно. Оклемался Сила, очухался. Вот что с человеком идея делает. Потом, позже, когда «суки» пошли громить наш барак, они Силу не тронули. Даже кум отказался от мысли сломать его. Я потом спрашивал у него, как он все это выдержал? Знаешь, что он ответил? Что в Бога верит. Во как! Должна быть у человека идея, иначе какой смысл?

— В чем смысл? В убийствах? Старушек грабить?

Ты, пацан, не передёргивай. Мокрушничество и беспредел большая редкость среди коронованных. За это и самому можно на вилы попасть.

Запала Боруху эта история про Силу в самое сердце. Нельзя сказать, чтобы он стал ярым приверженцем воровской идеи, но она, по крайней мере, укрепила его. И когда он попал на «малолетку», здорово помогла. Первый вопрос, который ему задал майор, начальник колонии, был: «Ты комсомолец?». На что Борух гордо ответил: «Я — вор!». Майор хмыкнул в усы, усмехнулся, и отправил его в камеру. Словосочетание «прессхата» появилось позже, но и та камера, в которую попал Борух, ничем от неё не отличалась. Его встретили шестеро молодых парней.

— О, новичок, — сказал один из них, и танцующей походкой пошёл навстречу Боруху. Остальные тоже начали подниматься с кроватей.

— Слышь, доходяга, представляться надо, — сказал второй, высокий, вертлявый… Он все время оглядывался на сокамерников, будто искал у них поддержку. — Неуважение проявляешь…

Борух уже понял, что его сейчас будут бить. Он не сомневался, что это делалось по приказу начальника. Про себя он уже решил, что сдохнет, но вместе с собой заберёт ещё кого-нибудь из этих «сук». Борух не был особенно силён физически, да и драться он не любил. Даже в дворовых драках никогда не участвовал. Но теперь у него не было выбора. И не дожидаясь, когда на него набросятся, он первым кинулся на того, кто стоял ближе. Врезал ему кулаком по уху, отбросил в сторону, и тут же его нога со всей силы вошла в пах «Вертлявого». Тот закричал, согнулся, и, держась руками за низ живота, запрыгал по комнате. Дальнейшее Борух помнил плохо. На него набросились все сразу. Кто-то бил ногами, кто-то пытался стянуть с него штаны… Единственная мысль билась у него в мозгу: «Надо выдержать!». Драку прервал совершенно дикий, животный вой. Кричал тот, на которого Борух напал первым. Толпа отхлынула, парень выл, как корова на бойне, держась за голову. Из-под пальцев текла кровь. Она не хлестала, она тихо капала. Борух, пошатываясь, встал, выплюнул солёный кусок, утёрся, и сел на кровать.

— Паря, — не веря своим глазам, сказал «вертлявый», — он же ухо ему откусил!

— Вот это да! — задумчиво произнёс самый здоровый. — Ты что ж, падла, наделал?! Мы же пошутить хотели!

Вот и пошутили, — Борух потрогал опухшую губу. — Предупреждать надо.

В камеру ворвались вертухаи во главе с начальником. Похоже, они тоже не ожидали такого исхода. Эту ночь Борух провёл в карцере. Это был его первый карцер в жизни, и далеко не последний. А с «Одноухим», как прозвали впоследствии потерпевшего, они потом подружились. И на «взрослую» зону ушли вместе. Слух о том, как Борух откусил ухо, быстро разнеслась по «воровской» почте, что, конечно же, прибавило ему уважения.

Сейчас, в чужой и тёплой стране, то, далёкое, вспоминалось с лёгкой ностальгией, как память о дерзкой и шебутной молодости.

— Дядя Борух, может, ты что-нибудь скажешь? — ворвался в его сознание голос Натана.

Борух вздрогнул, открыл глаза, оглядел присутствующих. «М-да, старею, старею, — подумал он. — Только заснуть не хватало». Нить разговора он потерял, но признаваться в этом не собирался. Для всех он должен был оставаться все таким же грозным законником.

— Знаете, друзья мои, — наконец сказал он, — я не могу говорить за Натана. Он не является вором ни по российским, ни по израильским меркам. Да и я, можно сказать, в Израиле проездом. Поэтому решать ваши внутренние дела я не могу. В Америке — могу, а здесь… И все же я думаю, что к предложению Натана стоит прислушаться. Когда-то вся моя душа противилась тому, чтобы законники шли на соглашение с властью. Это всегда считалось западло. Но времена меняются. И если мы сейчас не войдём во власть, то многое потеряем. Причём, надо учитывать, что в Израиле это сделать легче, чем в Америке или в Германии. Вон, Юрик Шац или Бакланов, уже работают с нами… Я уж не говорю о других. Но, на мой взгляд, этого мало. Вы только представьте, какие дела можно крутить, имея своих людей в государственной думе, тьфу, черт, в Кнессете! Израиль, конечно, не Россия, но, насколько я знаю, у полиции к Натану претензий нет. Оправдан подчистую. А это значит, что он вполне может претендовать на хорошее место. Что же касается создания собственной партии, то здесь я не советчик. В Израиле достаточно много «русских» партий, стоит ли создавать ещё одну… Не знаю. Надо хорошенько покумекать.

— Это должна быть партия промышленников, партия мелкого и среднего бизнеса, — сказал Натан, дождавшись, когда Дядя Борух выговорится. — Только тогда мы сможем лоббировать некоторые интересующие нас вопросы. Либерзон нам не помощник. Случись что-нибудь, и он отречётся от нас так же, как отрёкся от Гриши Лернера. Мы же должны быть единой силой.

Ты должен собрать большую сходку, — сказал Дядя Борух. — Не только израильтян, надо, чтоб приехали люди из Америки, Германии, Австралии, России… Нужно предложить им объединиться. И в первую очередь, необходимо нейтрализовать Бероева.

Лев Бероев был признанным лидером бухарской общины, миллионер, в прошлом, помощник Чурилова, вывез в Израиль только золота, алмазов и бриллиантов на четверть миллиона долларов. Его доход, по самым минимальным прикидкам, составлял более двух миллиардов, не считая ценных бумаг и недвижимости в разных странах мира. Деятельность Бероева была покрыта мраком. Никто не знал, чем он занимается на самом деле. На поверхности оставались бензоколонки, принадлежащие его клану, финансовая поддержка «Бухарской газеты», строительство синагог, домов и дорог, а также слухи о том, что Бероев подкармливает политиков, начиная с президента, и заканчивая мэром какого-нибудь мелкого поселения. У самого Натана денег было не меньше, об этом практически никто не знал, но легализовать их он пока не смог.

— Леву невозможно нейтрализовать, — тихо сказал Моше Бакланов, который если не приятельствовал, то был достаточно близко с ним знаком. — В самое ближайшее время он открывает «русский» телеканал. Пятьдесят один процент акций будут принадлежать ему.

— На хитрую жопу есть болт с винтом, — отозвался Рустам, который имел свой счёт к Бероеву.

— Пусть открывает, — немного подумав, произнёс Натан. — Как ты считаешь, Чёрный?

— Я здесь человек случайный, — сказал Евгений, мгновенно понявший, что от него ждут. — Но я бы поработал на телеканале. Тем более, что опыт имеется.

— Дядя Борух, возьмёшь на себя российскую братву? — спросил Натан. — Я бы сам поехал, давно уже не видел ни Секу, ни Полковника…

— Ты знал Полковника? — чуть напрягшись, посмотрел на него Борух.

— Знал.

— Что ж ты молчал, сукин сын!

— А ты не спрашивал.

— Полковник, тогда ещё Сын полка, сам меня короновал когда-то, — прослезился Дядя Борух. — Я его с детства знал. Он недавно умер.

— Умер? — поразился Натан. — Он же был крепкий старик!

— Но — старик. Ничего не поделаешь, от смерти ещё никто не уходил, особенно, так долго, как Полковник, Паша Коробов.

— Да, удивительный был человек, — Натан помолчал. — Помянем старика.

Все наполнили свои рюмки, выпили… В этом кругу никто, кроме Натана и Дяди Боруха не знал Полковника. Не ведали они, в каком железном кулаке старый согбенный вор держал всю воровскую Россию!

— Теперь таких нет, — сказал Борух. — Настоящий был человек! Хорошо, я возьму на себя братву. Думаю, проблем не будет. Какой процент ты собираешься отстёгивать?

— Как сказано в Талмуде, десятину. Но все зависит от сходки. Марокканцы, эфиопы вряд ли пойдут на соглашение с нами.

— Я знаю, как договориться с «марокканцами», — вдруг сказал Рустам. — Помните этого раввина из Пардес-Каца? Ну, того самого, который после отсидки ударился в религию? Он же держит под собой весь центр! Вся наркоторговля идёт через него и его братьев. Клан очень сильный, но зуб на них имеют многие. Они, как кость в горле.

— Зачем же нам с ними связываться? — недоуменно спросил Натан.

— Их все равно перестреляют, — пояснил Рустам. — И тогда начнётся новый передел территорий. От этих хотя бы знаешь, чего ждать, а если к власти придёт семья Абуджарбиля, всё станет непредсказуемым. С раввином, не помню, как его зовут, можно договориться. Мне кажется, для его клана это будет выход. И он должен это понимать.

— Его зовут Шимон Хариф, — сказал Юрий Шац. — Его не трогают, пока он поддерживает и подпитывает религиозных. Дядя Борух, ты помнишь, когда ты выходил из тюрьмы, тебя приехал встречать Ицик Хариф? Шимон — его брат.

— Тот раввин — брат Ицика? — удивился Борух. — Я решил, что он приехал отпустить мне грехи.

— На нем грехов больше, чем на нас всех, вместе взятых, — сказал депутат.

— Ты можешь устроить нам встречу? — спросил Натан.

— Пусть Фазиль договорится через Ицика, — попробовал отказаться Юрий Шац. — Они ближе знакомы.

— Я никакого отношения к Харифам не имею, — отрезал Фазиль. — И вообще, не моё это дело. У меня свой бизнес.

Видишь? — улыбнулся Натан. — Фазиль не хочет, у него свой бизнес.

В его тоне явно слышалась угроза, но в чью сторону она была направлена?.. Евгений недоуменно посмотрел на Натана, но промолчал. В конце концов, не дело журналиста вмешиваться в дела богатых людей. Чёрный только не понимал, зачем он нужен Натану? Какого хрена он притащил его на эту сходку? Какая польза от нищего журналиста? Ну, помог он ему, выручил один или два раза, но это не значит, что Натан должен посвящать его во все перипетии своих дел. Он не так уж хорошо его знает. Да и ему, Женьке, совершенно не обязательно всё знать. Как говорится, меньше знаешь, лучше спишь. К тому же он был наслышан о крутом нраве Фазиля, и не хотел бы встретиться с ним на узкой тропинке. Он не раз хотел написать о делах Фазиля, но с кем бы ни говорил, как только речь заходила о нем, все замолкали, и разговорить их не было уже никакой возможности. Чёрный давно понял, что бизнесмены средней руки боятся его. Конечно, проще платить и знать, что ты жив, чем твоё тело будут искать в пустыне. И вряд ли найдут. Пустыня в Израиле бескрайняя, как Средиземное море.

— Хорошо, я поговорю с Харифом, — наконец выдавил из себя Шац.

Чувствовалось, с каким трудом дались ему эти слова. Депутат прекрасно понимал, что, ввязываясь в криминальный бизнес, назад дороги ему уже не будет. Собственно, он давно уже был «при делах», но все как-то сбоку, не погружаясь глубоко. Теперь же его заставляли стать посредником между группировками. Иди потом, доказывай в полиции, что он ни при чем.

— Вот и замечательно, — подвёл черту Натан. — Пойдём дальше. Моше, несколько месяцев назад ты говорил, что будет проводиться конкурс на строительство новой дороги. Как я понимаю, конкурса ещё не было?

— Нет, — подтвердил заместитель мэра. — Но три фирмы уже представили свои расчёты. Мне кажется, выиграет Йоси Бенино. Даже к тёще не ходи… Не потому, что его проект выгоден, а потому, что он родственник генерального контролёра мэрии.

— Но ты ведь входишь в комиссию? Твой голос решающий? Ты можешь отказать Бенино. И проголосовать за наш проект. Получишь свои сорок процентов.

— Натан, не слишком ли много ты на себя берёшь? — Бакланов поставил бокал на камин и вытер вспотевшее лицо платком. — Во-первых, я не господь бог, во-вторых, право решающей подписи не только у меня. Я не могу идти против всей комиссии.

— Ты что, падла, — глаза Натана сощурились и блеснули. — Я тебе мало плачу?! Хочешь снова вернуться в свою страховую компанию? Так я устрою. Или ты надеешься остаться на новый срок? Так я и срок могу устроить, только в другом месте.

— Здесь Израиль, а не Россия, Натан, — глухо сказал Бакланов. — Не забывай об этом.

— Ты мне угрожаешь?!

— Ша, пацаны, — поднял руку Дядя Борух. — Брэк. Я уверен, Моше сделает все правильно.

Сказано было спокойно, тихо, но все присутствующие знали, какая угроза кроется за этим показным спокойствием. Бакланов переглянулся с Шацем. Депутат пожал плечами, давая понять, что он ничем помочь не может. На самом деле, в глубине души Юрий радовался, что он не один оказался в этом дерьме. Такова уж гнусная человеческая сущность. А вот Бакланову было не до смеха. Он прекрасно понимал, что с ним будет, если хоть одна полицейская душа узнает о его связях с криминалом. Моше взяли за горло пару лет назад, когда он только-только получил должность заместителя мэра. Взяли спокойно, без угроз и ломания шейных позвонков. Ему просто сделали предложение, от которого он не смог отказаться. Хотя мог бы. Но не сделал этого. Хотел подзаработать. Вот и получил. А как все хорошо начиналось.

Моше вспомнил, как к нему в офис (он тогда был хозяином страховой компании) пришёл Аркадий Пирсон. Высокий, красивый, обаятельный, представился канадским бизнесменом, торгующим золотом и серебром. По словам Пирсона, торговый оборот его фирмы составлял десятки миллионов долларов. Ещё тогда Бакланов заподозрил неладное, но уж очень хотелось поверить, что у него наконец-то появился шанс сказочно разбогатеть. Они подписали договор о сотрудничестве. Моше сам засунул голову в петлю и затянул узел. Конечно, потом он пожалел об этом. От имени его компании Пирсон заключал различные контракты, и поначалу дела шли очень хорошо.

— Не боись, Мишка, — смеялся Аркадий, — мы с тобой русские, горой друг за друга должны быть, скоро миллионы крутить будешь!

А в один прекрасный день он исчез. Вместе с документами, контрактами, договорами и деньгами. На счёту страховой компании Бакланова остался такой минус, что он понял: в бизнес ему дорога закрыта. И слава пошла такая, что больше с ним дело иметь никто не хотел. Но… всё, что ни делается, всё к лучшему. Если бы не это банкротство, не этот обман, он бы не пошёл в политику. А политика, и это давно известно, большие деньги плюс авторитет. Моше использовал все свои знакомства, чтоб замять скандал с фальшивыми чеками, которые от его имени направо и налево раздавал этот жулик, это дерьмо, Аркаша Пирсон. Организовал в газетах статьи в свою защиту, в которых, проплаченные им журналисты, выставляли Моше, как страдальца, как борца за «русскую» улицу, пострадавшего от рук наглых мошенников. Даже Щаранский выступил в его защиту. После чего политическая карьера Моше Бакланова была предрешена. Но когда два года назад в его кабинет, в кабинет заместителя мэра, пришёл Натан и напомнил ему о его связях с Пирсоном, Моше стало плохо. Натан, однако, успокоил, сказав, что никто ничего не узнает, если он будет оказывать ему мелкие услуги. Услуги действительно не требовали больших усилий, да и криминалом не особенно пахло. Нужно было всего-навсего пробивать кое-какие документы. Бюрократическая система — она везде одинакова, а Натан ждать не хотел. Да и оплачивались эти мелкие услуги по высшему разряду. Моше понимал, что его покупают, но отказываться было уже поздно, теперь он полностью зависел от Натана. И вот сейчас пришло время расплачиваться по счетам.

Из дома Бакланов вышел вместе с Юрием Шацем.

— Нет, ну ты подумай, какой подлец! — возмущался депутат. — Считает, что мы, как шавки, будем поднимать лапки. Не дождётся!

Моше посмотрел на Юрия и процедил сквозь зубы:

— Заткнись!

— Миша, ты чего? — удивился Шац.

— Мы оба с тобой повязаны. По рукам и ногам. Так что будешь делать все, что тебе приказывают. И дёрнул меня черт связаться с ними!

— Что ты так переживаешь? Ничего особенного они от тебя не требуют. Перепишешь итоги конкурса, да и все. Никто и копаться не станет. Бенино, как я понимаю, ещё не в курсе, что его проект выиграл? Ну и не дёргайся.

Моше презрительно посмотрел на депутата, но промолчал. Вообщем-то, он прав. Другого выхода все равно не было. Они разошлись по своим машинам. Шац поехал в Иерусалим, где у него была шикарная вилла, с огромным приусадебным участком, купленная, кстати, на те самые деньги, которые платили ему «авторитеты». Зарплата у израильского депутата дай Бог каждому, но даже на неё не приобретёшь виллу, стоимостью в два миллиона долларов.

А в доме у Натана разговор продолжался. Натан не собирался долго задерживаться в Израиле. Поэтому из сложившейся ситуации намеревался выжать все, что возможно.

— Значит, мы договорились, Дядя Борух?

— Я сказал. Ты знаешь, в нашем мире такими вещами не шутят, словами не бросаются.

Борух поднялся и пошёл к выходу. За ним потянулись остальные.

— Женя, подожди, у меня к тебе дело есть, — крикнул Натан Чёрному.

Евгений оглянулся, пожал плечами и сел в кресло, в котором до этого сидел Дядя Борух.

9. ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ.

(Ленинград. Начало 90-х).


Ленинград 89-го года вряд ли мог напоминать Петербург начала 20-го века. Но что-то общее напрашивалось. Толпы народа на Невском с плакатами и без, демонстрации, оружие из-под полы, бандюганы всех мастей, вылезшие на свет божий, и не боящиеся больше ни черта, ни дьявола, ни милиции, ни прокуратуры… Спекулянты, ставшие кооператорами, актёры, переквалифицировавшиеся в стриптизеров, крестьяне, превратившиеся в «челноков», пенсионеры, которые с приходом перестройки, поверили в бога на земле…

Мир перевернулся. Найти своё место в этом поставленном с ног на голову бардаке, было, ох, как непросто. Натану повезло. Благодаря Ольге и собственным талантам, он быстро вписался в общество «Милосердие». И быстро понял, чем, собственно, это общество, призванное помогать сирым и убогим, занимается.

Жил он теперь с Ольгой и её детьми, которые, как ни странно, приняли его на «ура». Может, потому, что Натан не пил, в отличие от их родного отца, не распускал руки в пьяном угаре, не издевался над их мамой, и никогда не повышал голос. Называли они его по имени, делились своими маленькими тайнами, даже на родительские собрания в школу теперь ходил он. Ему нравилось чувствовать себя отцом, хотя, по большому счёту, Натан годился им разве что в «очень старшие братья», он любил жену, несмотря на разницу в возрасте. Для него этой разницы не существовало. Как и для неё, впрочем. Было только ощущение непреходящего счастья.

Председатель общества «Милосердие», Вадим Лукошников, молодой, 30-летний парень, всегда «с иголочки» одетый, вечно озабоченный какими-то проблемами, поручил Натану заниматься полиграфической деятельностью общества. Плакаты, листовки, брошюрки, разъясняющие пенсионерам, какое замечательное у них «милосердие», газетки, раздающиеся бесплатно на каждом перекрёстке и ратующие за демократию… Уже через месяц Натан понял, что вся эта суета только прикрытие «настоящих» дел организации. Но пока ещё он не мог толком разобраться во всех хитросплетениях. Конспирация в «обществе» была не хуже, чем в какой-нибудь «секретке».

«Авторитеты» пока его не трогали, на стрелки не вызывали, будто забыли о его существовании. О пропавшем общаке тоже никто не вспоминал. Но Натан чувствовал, что такая спокойная жизнь долго не продлится.

В начале 90-го года Натан познакомился с руководителем ООО «Тезаурус», Антоном Николаевичем Ивановым. Знакомство произошло в ресторане гостиницы «Прибалтийская», куда Иванов пригласил его пообедать. Натана это приглашение не насторожило. Уже давно вошло в моду, по примеру западных бизнесменов, проводить деловые встречи в ресторанах. Насторожило другое: Иванов нередко приходил в «Милосердие», запирался с Лукошниковым в кабинете, и сидел там иногда пять минут, а иногда и два часа. Это могло ничего не значить, но могло означать и очень многое. «Тезаурус», как и многие, ему подобные кооперативы, занимался куплей-продажей. Но уже поднаторевший в таких делах Натан понимал, что это тоже только вершина айсберга. Однако копать глубже он опасался. Не пришло ещё время. Не доверяют ему пока.

На встречу с Ивановым Натан пришёл вместе с Ольгой. Уж очень хотелось вывести её в свет, отдохнуть в спокойной обстановке, потанцевать… К тому же он был уверен, что хозяин «Тезауруса» приглашает его не для того, чтобы говорить о делах, наверняка, хочет присмотреться к нему. За два дня до этого Натан встретился с Секой и попросил навести справки об Иванове. Впрочем, ничего интересного вор в законе не узнал. «Женат, двое детей, 45 лет, в прошлом — учитель истории, не судим, владеет кооперативом с 87-года». Примечательная деталь: родной брат Иванова, талантливый художник, сел в 83-м за изготовление фальшивых денег. Вышел в 89-м. Где обретается сейчас, неизвестно.

— Что ж, тоже неплохо. Может Иванов и не имеет никакого отношения к своему брату, а может… Иначе, зачем бы ему понадобился человек, занимающийся полиграфией? — сказал Натан.

Возможно, ты и прав, — задумался Сека. — В любом случае, познакомиться с ним поближе не помешает.

Иванов пришёл в ресторан, как на президентский банкет. В строгом чёрном костюме, в манжетах рубашки — золотые запонки, на ногах — мягкие итальянские туфли… Может, хотел впечатление произвести, может быть, считал, что это стиль нового русского. В отличие от Иванова, Натан пришёл в свитере и джинсах. Он никогда особенно не обращал внимание на веяния моды. Зато Ольга была в шикарном вечернем платье, приоткрывающем грудь. Он заметил, как у Иванова заблестели глаза при её виде. «Козёл!», — подумал Натан, но сам, широко улыбаясь, долго тряс ему руку.

О делах они не говорили. Иванов, похоже, вообще забыл, зачем позвал Натана в ресторан. Все его внимание было направлено на Ольгу. Он постоянно приглашал её танцевать, говорил комплименты, и вообще, больше был похож на мартовского кота, чем на преуспевающего бизнесмена. Натан ему не мешал, пусть порезвится. Да и Ольге не помешало бы развеяться. Не так уж часто они выбираются в ресторан. В своей жене он был уверен на сто процентов. Ольга не была меркантильна, и во главу всегда ставила чувства и эмоции, а не голый расчёт. Иначе с её внешностью, умом, коммуникабельностью, давно бы уже нашла себе миллионера, а не выходила бы замуж за Натана, который в её глазах таковым не являлся. Натан никогда не упоминал о деньгах, которые ему принадлежали, не спешил их тратить, он как бы забыл об их существовании, так же, как не хотел вспоминать о своей прошлой киевской жизни.

Следующая встреча с Ивановым произошла через неделю, в его офисе. На этот раз руководитель «Тезауруса» был более откровенен.

— Ты ведь занимаешься полиграфией? — спросил Иванов.

Натан кивнул.

— Нам нужно оборудование. Новое. Желательно, западного производства. Офсетное.

— Для чего?

— Как ты знаешь, моя фирма поддерживает хорошие отношения с «Милосердием», но «Милосердие» — некоммерческая организация, а я помогаю Лукошникову деньгами, договорами, и так далее. Конечно, не бескорыстно. У него много различных льгот, в том числе, и таможенных. Так что мы друг другу необходимы. Но сейчас разговор не об этом. Мы подсчитали, что печатать в типографии ту продукцию, которую мы сейчас изготавливаем, крайне невыгодно. Во-первых, дорого, во-вторых, налоги… Конечно, с нашим законодательством их можно было бы обойти, но ссориться с законом — чревато.

— Антон, давай ближе к делу, — без обиняков сказал Натан. — Тебе нужно новое полиграфическое оборудование. Сам ты его купить можешь, но не хочешь. Почему? Потому что неизвестно что будет на нем печататься. Если что-нибудь случиться, ты все свалишь на меня и на Лукошникова, мол, это они приобрели, а ты ни сном, ни духом. Так? Не держи меня за последнего лоха. Я не вчера родился. Я знаю, что твой брат сидел за изготовление фальшивок. Не так давно вышел. И ты, по всей видимости, теперь хочешь использовать его по новой. Не знаю, как к этому относится твой брат, но мне подобная идея не по душе. Я ведь могу и в милицию пойти.

Иванов помрачнел, но постарался себя не выдать.

— Ты не правильно меня понял. Разве я говорил о фальшивках? Это ты сказал. Я действительно считаю, что иметь свою небольшую типографию намного выгоднее, чем печатать брошюры и листовки на больших предприятиях.

Ладно, оставим это. Если ты считаешь, что это выгодно, я куплю оборудование. Но разместим мы его на одном из твоих складов. Чтобы «Милосердие» никоим образом не попало под подозрение. Но у меня к тебе тоже есть предложение, — Натан сделал вид, что задумался. На самом деле они с Секой, Грузином и другими авторитетами уже давно обговорили, или как сказал Полковник, «обкашляли» его идею. Ничего нового или сверхнеобычного в ней не было. В преступных группировках Питера скопились огромные суммы наличных денег. Их обязательно нужно было легализовать. И общество «Милосердие» с «Тезаурусом» как нельзя лучше подходили для этого. А ещё Натан думал о том, что таким же образом он сможет легализовать и воспользоваться теми деньгами, которые мёртвым грузом лежали в Нефедовке.

Схему «отмыва» и легализации денег Натан продумал давно. Все должно было пройти без «сучка». «Тезаурус» должен был взять кредит в «Инкомбанке». А если учесть, что директор банка был двоюродным братом жены Иванова, то кредит мог бы составить несколько миллионов рублей. Потом кредит обналичивается, и «тёмные» деньги становятся «чистыми». Были и другие идеи на этот счёт. Неплохо было бы перевести деньги в какой-нибудь иностранный банк, лучше всего в швейцарский. Пока ещё в России это не принято, но кто его знает, чем закончиться «перестройка» в такой непредсказуемой стране. Натан не загадывал на многие годы вперёд, но в завтрашнем дне хотел быть уверен. По его идее, «Тезаурусу» необходимо было открыть филиал за границей, лучше всего, в какой-нибудь оффшорной зоне. «Инкомбанк» или другой банк вряд ли будут проверять подлинность иностранных партнёров, они получат свои комиссионные, и не маленькие, а «бабки», переведённые на филиал фирмы, поступят в швейцарский банк. Можно было бы сделать ещё проще: открыть обычную подставную фирму там же, за границей, и после «перекачки» закрыть её, как предлагал Грузин. Но Натан не хотел идти наперекор закону. «Лучше ходить по краю лезвия, чем быть этим лезвием перерезанным», — сказал он на сходке. И хотя на таких «посиделках» Натан не имел права голоса, но времена изменились, и «авторитеты», которые пока ещё плохо разбирались в экономике, прислушивались к нему. Однажды была даже высказана мысль, поставить его «смотрящим» по Питеру. Это было лестно, но ему хватило ума отказаться.

Иванов внимательно выслушал Натана, долго молчал, покусывая колпачок ручки, вроде бы раздумывал. Но Натан видел по его загоревшимся глазам, что идея пришлась ему по душе. Иванов уже подсчитывал доходы от «оживляжа» криминальных денег.

— Хорошо, я согласен, — выдал, наконец, Антон Николаевич. — Какие гарантии, что все пройдёт нормально и меня не «кинут»?

Ты что, Антоша?! Ты хоть понимаешь, от чьего имени я говорю?

На самом деле Натану было глубоко плевать, что в дальнейшем произойдёт с «Тезаурусом» и его руководителем. Он знал только одно: будущее своё и своей семьи он должен обеспечить и обезопасить. И на этом пути Натан готов был положить гору трупов, и переступить через самую близкую дружбу. Но так как друзей у него не было, то и совесть его не особенно мучила.

Вечером он передал Сёке свой разговор с Ивановым. Законник похлопал Натана по плечу, расплылся в улыбке.

— Молодец! Я знал, что ты справишься. Мне сейчас уезжать надо. Какие-то «отморозки» наехали на наших на Сенной. Разобраться надо, — он обвёл широким жестом зал ресторана «Баку». — А ты гуляй. Любая из этих телок твоя.

— Нет, Сека, спасибо. Я домой.

Как хочешь. Жене привет передавай. Она у тебя классная баба!

Натан знал, что на площади Мира, в просторечии — Сенной, сидят «кудряшовские» наперсточники, которых прикрывали бойцы Грузина. Паша Кудряш и сам бы справился, все-таки бывший спортсмен, борец, мастер спорта, и все его люди — такие же. Но Кудряш — человек умный, понимал, что «авторитетов» лучше иметь в друзьях, чем затевать с ними войну. Сколько он мог выставить человек? Двадцать? Тридцать? А Грузин в одиночку мог поставить «под ружьё» до трехсот бойцов! А те «отморозки», которые наехали на «кудряшовских», заранее подписали себе смертный приговор. Впрочем, это не его, Натана, дело. Пусть Сека разбирается. У него сейчас дела более важные: как вывезти ту кучу денег, что лежит под Киевом? А может не стоит ломать голову? Открыть в Киеве подставную фирму на несуществующих людей, да и «отмыть» через неё все, что нужно. Вряд ли в Киеве будут чинить ему препятствия. Украину сейчас трясёт по всем направлениям, хочет отделиться, «жовто-блакитные» мозги людям пудрят… Кто в такой ситуации будет обращать внимание на какую-то маленькую фирмочку? В крайнем случае, и взятку дать можно. Кто из чиновников сейчас не берет? Тем более в нищей «хохляндии»…

Киев встретил Натана проливным дождём, сильным ветром и огромной толпой демонстрантов на Крещетике. Везде развевались «жовто-блакитные» знамёна, крики «москали, убирайтесь», «жиды, на виселицу» звучали на каждом перекрёстке, тут и там мелькали портреты то Богдана Хмельницкого, то батьки Махно, но больше всего Натана удивили бандеровцы. Ничуть не боясь милиции, рассредоточенной по всей длине Крещатика, они выкрикивали такие фашиствующие лозунги, за которые ещё вчера могли бы «залететь» лет на десять. Даже в России члены общества «Память», несмотря на всю свою ненависть к евреям, остерегались некоторых прямолинейных высказываний. А теперь, с этой демократией, черт бы её побрал, никому ни до чего дела нет. Натан покачал головой, да, из этой страны нужно бежать, эти люди сами себя похоронят. Они даже не замечают, что поют песни на собственных поминках.

Киев здорово изменился за последние несколько лет. Грязный, пасмурный, похожий на бомжа, такой же, как и его жители, нищий и озлобленный. Не будет ничего удивительного, если он вскоре превратится во второй пылающий Баку.

Ба, кого я вижу! Какие люди! — услышал за своей спиной Натан.

Он оглянулся. Какой-то бородатый мужик энергично размахивал руками, и мощным торсом раздвигая толпу, пробивался к нему. Натан повертел головой, ища того, к кому этот мужик обращался.

— Шо, не узнаешь, душа пропащая? — загремел мужик прямо в ухо Натану. — Это ж я, Голобородько!

— Капитан?! — удивился Натан.

— Та який капитан! Я вже давно безработный, — Голобородько попытался обнять Натана, но тот отодвинулся в сторону. — Ты шо, брезгуешь? Нехорошо.

— Да нет, как-то неожиданно…

Пойдём, выпьем, — бывший капитан схватил Натана под руку. — Сколько ж мы с тобой не виделись? А уж как тебя искали! А ты, жидовня пархатая, обманул всех, даже меня!

Они выбрались из толпы, зашли в первое попавшееся кафе. Заказали бутылку водки, лёгкую закуску…

— Ну, рассказывай, Толик, где ты, как, что?.. — Голобородько налил по полному стакану, и, не дожидаясь, влил водку в свою бородатую пасть.

— Живу, — ответил Натан и осторожно сделал глоток. В Питере, если и случалось выпивать, то он предпочитал коньяк. Армянский. Все остальные напитки становились в горле комом. Украинская же горилка была явно палёной.

Яков Моисеевич вмэр. Знаешь? На следующий день после твоего посещения. Как будто специально тебя дожидался, — капитан опрокинул в рот ещё один стакан. — А ты исчез. На тебя тогда облаву объявили. Но ты как провалился.

Натан молчал. Он ещё не оправился от неожиданной встречи. Он думал, что в Киеве о нем уже забыли, а тут, как назло, этот чёртов Голобородько.

А у нас в ментуре всех чистить начали. Как же, новые времена грядут! Даёшь «дэмократычну милицию»! Вот и меня подчистили. Обвинили в том, что я, якобы, был на подсосе у воров. А кто не на подсосе? Покажи мне такого! Я, блин, верой и правдой служил, сколько вашего брата пересадил, а меня под зад коленом. Разве ж это справедливо? А, Толик, скажи, справедливо це?

Капитан напивался быстро, как алкаш с большим стажем, и, глядя на Натана красными глазами, тряс его за воротник. Русская речь перемежалась украинской, брызги слюны летели во все стороны… Натан оторвал от себя его руки, и брезгливо оттирая кожаный плащ, процедил сквозь зубы:

— Ты, капитан, болтай, но знай меру. Я к твоим братанам отношения не имею. Я сам по себе.

— Да ладно тебе, Толик. А то я не знаю, шо це ты свою жинку замочил. Я тебя от зоны отмазал. Так что не наезжай на меня, — Голобородько покачал перед его носом заскорузлым, обкуренным пальцем.

— Зачем же отмазал, если знал? — Натан не боялся пьяного капитана, но напоминание об убитой жене болью отозвалось в его сердце.

— Зачем? — Голобородько задумался, ковыряя в носу. — Понимаешь, Толик, ты нам был не нужен. Погоня шла за общаком Алмазного. Я был уверен, что ты знаешь, где он, — и неожиданно трезвым голосом добавил, — Не мог Яков не сказать тебе.

— Но ведь не сказал. Я действительно не знаю, где общак, да и был ли он вообще…

Врёшь, жидяра! Знаешь! Я долго за тобой следил, почти до самой Нефедовки. А потом потерял. Ты как сквозь землю провалился. Я там нашёл какого-то столетнего старика. Представляешь, вся деревня сгорела во время войны, а этот старик живёт. Ну, пришлось попытать его, куда он тебя дел. А он взял да и помер, падла. Царствие ему небесное!

Натан почувствовал, как темнеет в глазах. Значит, Птенец умер! И умер из-за этого пьяного подонка! Он пошатнулся. Попытался взять себя в руки. Ещё не пришло время для встречи бога с бывшим капитаном. Но это время придёт, он точно знал.

Голобородько уже кричал что-то несуразное, что-то насчёт москалей и жидов, нэньки Украины и продажной власти. Натан чувствовал, что сейчас сюда нагрянет милиция, а встречаться с представителями закона ему не хотелось. Не с руки, да и ни к чему. Он схватил капитана за руки и попытался вытащить его из кафе. Но Голобородько, и без того тяжёлый, как медведь, упёрся, перевернул стол, а пластмассовым стулом запустил в окно. Стекло со звоном посыпалось на пол, продавщица заверещала, посетители, которых и без того было не густо, быстро потянулись к выходу… Милиция не заставила себя ждать. В кафе ворвались три мента с дубинками, один схватил Натана, двое других набросились на Голобородько. Вслед за ними вошёл майор.

Спокойно, ребята, — сказал майор. — Это никак наш капитан. Эй, кап, все никак не успокоишься? Отпустите его.

Голобородько, потирая ушибленные места, исподлобья посмотрел на милиционеров.

— Ничо, майор, порядок, — сказал он. — Другана старого встретил, вот и перебрал чуть-чуть.

— Эти твои «чуть-чуть» каждый день продолжаются. Надоел до чёртиков, — сплюнул майор. — Если б ты не был когда-то моим начальником, я бы давно тебя засадил.

— А-а, не забыл ещё, как я тебя из дерьма вытащил! То-то! Давай, майор, выпьем, или тебе западло с бывшим начальником пить?

— А чего, давай, — майор налил себе полстакана горилки и, не чокаясь, махнул одним глотком.

— Ты чо, скотина, как за покойника пьёшь?! — возмутился Голобородько.

Ты уже давно покойник, капитан. Не выёживайся.

Из кафе Натан вышел вместе с Голобородько. Тот уже протрезвел после ментовской экзекуции. Был грустен и неразговорчив.

— Ну что, Толик, поделишься со мной? — спросил он, когда они подошли к станции метро.

— Ты о чем, капитан?

Не вешай мне лапшу. Я ведь и заявить могу. Объявился, мол, зятёк Алмазного, надо его за жабры брать. Как думаешь, сколько ты после этого протянешь? Не менты, так ворьё из тебя все вытянут.

Натан молчал. Для себя он уже все решил. Капитан должен умереть. И в первую очередь, за Птенца. Такой подонок не имеет права коптить небо. Пусть черти с ним на том свете разбираются. Они вошли в метро. Народ валил с демонстрации, люди спотыкались о плакаты и знамёна, ругались, толкали друг друга… Один из эскалаторов не работал, на втором скопилось толпа, злая, давящая, ненавидящая… Голобородько ступил на движущуюся ступеньку, сзади на него навалились, подмяли, он ещё пытался сопротивляться… Натан видел его медвежью фигуру, которая размахивала руками, разбрасывая вокруг себя людей, но потом он исчез, и когда Натан спустился вниз, возле мёртвого тела бывшего капитана уже суетились врачи, милиционеры, любопытные… «Да, бог шельму метит, — без всякого сожаления подумал он. — Я, по крайней мере, не взял грех на душу».

Натан поехал в гостиницу «Спорт», заказал номер на одного. Это стоило недёшево, но он не любил жить с соседями. Вещей у него с собой не было, только «дипломат». Натан не собирался долго задерживаться в Киеве. Два — три дня, не больше. А раз Птенца уже нет, то может, и того меньше. Он вспомнил, что обещал старцу отпеть его по всем правилам. «Сегодня поеду», — решил Натан. Но день уже клонился к вечеру, а проводить ночь в пустой, безлюдной деревне ему не хотелось. «Ладно, завтра, с самого утра», — подумал он и пошёл спать.

Утро выдалось ясным, солнечным, вчерашний день остался позади, он не стоил того, чтобы вспоминать о нем. Натану ничуть не жаль было Голобородько, собаке собачья смерть, это Птенец с ним посчитался…

Он немного постоял на балконе, нежась под лучами нежаркого солнца, раздумывая, как лучше добираться до Нефедовки, на электричке или на попутке. Решил, что на попутке и удобнее, и безопаснее. Или для начала пойти в управу, подать документы на регистрацию фирмы? Нет, в первую очередь, нужно в Нефедовку. Может, там и денег-то уже нет. Мало ли что могло случиться за эти годы!

В деревне ничего не изменилось. Разве что бродили по пепелищу орды голодных собак, вылавливая бродячих кошек и крыс. Водитель «Москвича», с которым он ехал, предупредил, чтобы Натан был осторожнее: в округе начали пропадать люди. Может, собаки виноваты, они в последнее время хуже волков стали, а может, и торговцы мясом. Милиция уже несколько раз ловила лотошников, которые продавали пирожки с человеческим мясом. «Что твориться с нами? — качал головой пожилой водитель. — Во время войны всякое бывало, но то война. А сейчас…». Натан в разговор не вступал, думая о том, что не времена меняются, и даже не люди, просто из них начинает лезть та звериная сущность, которая всегда в них была, скрытая под спудом страха быть разоблачёнными, навязанной им христианской или коммунистической моралью, а теперь вылезла наружу во всем своём неприглядном виде.

Он побродил по пепелищу, стараясь вспомнить, где находился тот погреб, который показывал ему Птенец. Но вскоре понял, что так он ничего не добьётся. Вокруг все было одинаково черно, захламлено, незнакомо. Он решил найти дом, в котором раньше жил Птенец, и уже оттуда начинать поиски. Более — менее целых домов в Нефедовке осталось только два, остальные три рассыпались, рассохлись, развалились… Но дом старика ещё был крепок, хотя внешне мало чем отличался от своего соседа. Натан открыл скрипучую дверь, вошёл в комнату. Сквозь забитые ставни свет почти не проникал, он щёлкнул зажигалкой, огляделся… Крысы бросились врассыпную. Что съестного они могли тут найти, непонятно. Разве что труп Птенца. Да и тот они уже должны были обглодать до косточек.

В углу что-то громко заскрипело, и Натан в страхе оглянулся. Из-под вороха тряпья показалась маленькая рука, потом бородатое, заросшее по самые глаза, лицо.

Птенец! — потрясённо прошептал Натан.

Он подошёл ближе, сбросил тряпки на пол. Это действительно был Птенец. Живой! Хотя больше он напоминал маленький детский трупик.

А-а, я ждал тебя, — прошелестел Птенец. — Видишь, жив ещё! Помоги мне подняться.

Натан подхватил его подмышки, усадил на диван. Выглядел Птенец неважно, он уже не напоминал того крепкого старикана, которого помнил Натан.

— А мне говорили, что ты помер.

— Наверное, тот мент, который меня сигаретами прижигал.

— Он уже на том свете. Не знаю, кто уж за тебя поплатился, бог или дьявол…

— Это ты его?

— Нет. Хотя, не скрою, была такая мысль. Его в толпе затоптали. Я видел.

— Он следил за тобой. Тебя, наверное, ангелы хранят. Впрочем, меня тоже, — Птенец вздохнул. — И пора бы уже умереть, устал я, да все никак… После того мента, думал, все, не выживу. Не знаю, сколько дней пролежал без сознания. Он, наверное, решил, что я концы отдал. Ты за деньгами приехал?

— Не только, — ответил Натан. — Я ведь думал, что ты умер, хотел своё обещание выполнить, отпеть тебя.

— Спасибо, что не забыл. Много на моей совести грехов, давят они… Ладно. Деньги, золото, всё в целости и сохранности. Можешь забирать.

— Мне нужно время. Немного, несколько дней.

Смотри сам.

На следующий день в Киеве Натан зарегистрировал фирму. Стоило это недорого, всего лишь сто российских рублей. Купоны, которые ввели на Украине, совсем не котировались, и не имели никакой ценности. У него даже не проверили документы, все паспортные данные записали со слов Натана, который придумал их тут же, не отходя от чиновника. Всё дальнейшее уже было просто. Часть кредита, который «Тезаурус» взял в банке, была переведена на счёт подставной натановской фирмы, туда же по документам был перечислен и общак Якова Моисеевича, после чего деньги исчезли в оффшорной зоне на Багамских островах, а Натан стал богаче на два миллиона долларов. Но воспользоваться ими пока не мог. Осторожен был Натан, очень осторожен. А Птенец ушёл. Нет, он не умер, он просто ушёл бродяжничать.

Слишком долго я просидел в этой норе, — сказал старик на прощание, — хочу мир посмотреть. Придёт пора умирать, умру. А ты поставишь свечку.

Они пожали друг другу руки, и через два дня Натан улетел в Ленинград. Правда, перед отлётом он ещё раздумывал, не встретиться ли ему с киевским авторитетом Васей Хмелем, но, в конце концов, решил, что не стоит «будить лихо». Вася Хмель все ещё относился к нему с подозрением, несмотря на то, что и питерские и столичные авторитеты его уважали.

Через неделю Сека пригласил Натана на сходку. Он предупредил, что соберутся самые авторитетные, самые уважаемые союзные законники, что от Мишки Япончика из Америки прилетит человек, из Германии прибудет Валера Фрабер, по прозвищу Белый, из Чехии — Паша Ростовский… И, конечно же, будет Полковник. Сходка ожидалась грандиозная.

Все оставшееся время Натан использовал, чтоб упрочить своё положение в «Милосердии». Приближались выборы, председатель общества Вадим Лукошников решил выдвинуть свою кандидатуру в депутаты Ленсовета, и работы у Натана, как у его помощника, было невпроворот. Но он находил время, чтобы встречаться и с Ивановым, главой «Тезауруса», и с Собчаком, которого прочили в мэры города, ездил в Москву, наводил мосты и завязывал знакомства с нужными людьми… С Собчаком у него сложились хорошие, почти дружеские отношения. В отличие от московских чинуш, Собчак производил впечатление открытого, честного человека, примерного семьянина, который никогда не ходит «налево». Может, это было и не так, но доказать обратное не могли даже его недруги. Они тоже признавали обаяние этого человека.

Наконец, Сека позвонил и предупредил, что сходка состоится в Сестрорецке, в ближайшую субботу. Натану было, что сказать авторитетам. Он не сомневался, что его предложение будет принято. Все было бы хорошо, если бы не домашние неприятности. Ольга в последнее время стала посматривать на него с подозрением. Ей не нравились его поездки, частые отлучки, поздние возвращения… Не нравились его знакомства, его новые дела, в которые он не спешил её посвящать. Но Натан старался не замечать её настроения, не до того было ему сейчас.

Однако на сходку Натан не попал. Он элементарно опоздал, но может быть именно это и спасло его. Уже подходя к ресторану, в котором должна была проходить встреча авторитетов, он увидел, как из помещения выводят людей в наручниках. Омоновцев было много, наверное, раз в десять больше тех, кого они «повязали». Он видел, как вывели Полковника, Грузина, Пашу Кудряша, Малышева, Вовчика-Купца, и многих других. Только Секи среди них не было. Может, его увели раньше, а может, он, как и Натан, опоздал.

«Кто-то навёл», — понял он. Ему стало холодно и страшно. В принципе, ему нечего было бояться, он не засвечен в милиции. Да и скрыть такую международную сходку от ментов, практически, невозможно. Наверняка они знали, кто приедет. Своих стукачей у них везде хватает. Так чего же ему бояться? Что его кто-то заложит? Какие основания, господа мусора? Знакомство с ворами и авторитетами? Так это работа такая. Я со многими знаком, и с Собчаком, и с Жириновским, и с Чуриловом… Вот с Горбачёвым и Ельциным, извините, пока ещё не на дружеской ноге.

В город Натан вернулся последней электричкой. Мотор в машине забарахлил, пришлось оставить её в Сестрорецке, на платной стоянке. Жена не спала, ждала его возвращения.

Ты в Сестрорецке был? — спросила она, как только он открыл дверь. — Я по телевизору видела, в «600 секунд». Невзоров говорил, что там арестована целая куча авторитетов… Тебя отпустили?

Натан в очередной раз поразился её проницательности.

— С чего ты взяла, что я ездил в Сестрорецк? Я мотался по делам. Приближаются выборы, и у меня есть возможность получить неплохое место в горсовете.

— Не обманывай, — мягко сказала жена, — я же за тебя переживаю. Все эти телефонные звонки, всякие купчики, грузины, полковники… Я же не дура! Завёл бы лучше любовницу, чем связываться с подобными людьми.

Не волнуйся, — Натан обнял её, испытывая щемящую нежность. — Все будет хорошо.

Утром позвонил Сека. Голос был уставший, чувствовалось, что он не спал всю ночь.

— Почему тебя не было? — глухо, и как бы отстранено, поинтересовался он.

— Честно говоря, я опоздал. Дорога скользкая после дождя, особенно не разгонишься. Я приехал к шапочному разбору, когда милиция всех выводила.

— Это плохо, очень плохо. Кое-кто думает, что ты ссучился. Мне трудно будет разубедить их. Взяли всех, кроме тебя.

— Но ты же знаешь, что это не я!

Я не знаю. Но хочу тебе верить. Через пару дней всех отпустят, кроме шестёрок. Ладно, разберёмся. Подъезжай ко мне. Чем раньше, тем лучше. Дело есть.

Натан знал, что доказать свою невиновность будет трудно. Пока не найдут стукача, каждый может бросить ему в лицо «предатель», «сука». Ещё он знал, что в той среде, в которой он поневоле оказался, не прощают ни малейшего подозрения. И в любой момент могут пырнуть ножом. Не самая приятная перспектива. Но, как говорил Птенец, его хранят ангелы. Что ж, будем надеяться, что они сохранят его до самой смерти. Знать бы только чьей рукой управляет эта костлявая… И в какой день она явится.

— К нам, в Питер, скоро приедет новый прокурор, — начал разговор Сека. — Из Владимирской области. Ничем особенным до сегодняшнего дня себя не проявил, насколько я знаю. Болтает о борьбе с коррупцией, о коррумпированности власти… Ну, ты понял, собака лает, ветер носит. Интересная деталь, жить он будет в академическом общежитии.

— Прокурор — в общежитии? — удивился Натан.

— Да. Ему там выделяют двухкомнатную квартирку, — подтвердил Сека.

— Сведения точные?

— Точнее не бывает.

— А что ты от меня хочешь?

— Познакомься с ним ненароком. Но не напрямую. Лучше всего через Собчака. Поверь моему чутью: он нам пригодится. Для пущей убедительности можно сдать ему пару шестёрок. В прошлом месяце замочили Кивалиди, зам. директора «Итонбанка», вот пусть он это преступление и раскроет. А мы ему поможем.

— Хитро, — улыбнулся Натан. — Как дела с Сестрорецком? Выяснили, кто заложил?

— Нет. Но выясним. Положись на меня. А пока — работай.

— Подожди, Сека, у меня тоже есть предложение. Как ты думаешь, не пора ли решить вопрос с кладбищами? Это ж золотое дно! А лапу на них хотят наложить многие.

— Кладбища? — с сомнением проговорил Сека. — Не время сейчас. Может начаться война. Не хотелось бы.

— Тебе видней. Но казанские поднимают голову. Они становятся силой. Как бы поздно не было.

Не гоношись, Натан. Всему своё время. Но, вообще-то, ты прав. Я поставлю Купца с его командой присмотреть за черножопыми.

Новый и.о. прокурора города оказался довольно ограниченным и жадным человеком. Однако он быстро просек, что от него требуется. Натан сразу раскусил его, поэтому не стал ходить вокруг да около. Уже через несколько месяцев и.о. получил огромную трехкомнатную квартиру в престижном доме на Невском. Причём заявление от имени новоявленного прокурора, которое Натан положил на стол мэра, подписал лично А.А. Собчак.

А ещё через какое-то время Натан под именем Анатолий Михайлович Гринберг стал помощником градоначальника. Теперь его положение было незыблемым. Но он понимал: ничто не вечно под луной, особенно, когда ходишь по краю пропасти.

10. ОБЕЩАНИЯ НУЖНО ВЫПОЛНЯТЬ.

Израиль, несмотря на свои маленькие размеры (400 км. в длину), имеет массу политических партий, и раз в тридцать больше разных преступных кланов, группировок, бригад и семей. И хотя преступность не имеет национальности, объединены они, в основном, родственными связями или землячеством. В этом их сила, но в этом же и их слабость. Достаточно выйти на одного, чтобы, при хорошем раскладе, повязать остальных. Но недооценивать преступников тоже нельзя. Во многих семьях закон «омерты» действует не хуже, чем на Сицилии. А в некоторых он ещё более жёсткий. За любую мелкую провинность можно лишиться головы. Русско-еврейские же репатрианты привезли с собой свои понятия: жестокость стала неотъемлемой частью жизни. До русскоязычной алии Израиль не знал такой непримиримости по отношению к своим же. Старожилы рассказывают, что ещё лет двадцать назад никто не запирал входные двери, воровство было из ряда вон выходящим явлением. Впрочем, возможно, что «русские» здесь и не при чем. Просто выросло новое поколение, одурманенное наркотой и жаждой лёгких денег.

Пардес-Кац, пригород Тель-Авива, с населением примерно 50 тысяч жителей, заселён был, в основном, религиозными ортодоксами. Погоду в нем делала группировка Ицика Харифа, злая, безжалостная, окончательно «съехавшая с катушек». Для Ицика не существовало понятий «свой», «чужой», единственный человек, которого он любил и уважал, был его брат Шимон, отошедший, как говорили, от преступности и полностью посвятивший себя Богу. Так ли это было на самом деле, сказать сложно. Религия — это хорошее прикрытие для самых разных дел. Семья Харифа держала Пардес-Кац в страхе и повиновении. Бизнесмены платили дань, полиция была на «подсосе», наркотики продавались повсеместно, деньги отмывались… Но далеко не всех устраивала такая расстановка сил. Пардес-Кац — это самый центр Израиля, лакомый кусок для многих бандитских группировок.

Семья марокканских евреев Абуджарбиль, во главе которой стояли двоюродные братья Рон и Ави, и которая объединяла до сотни отборных головорезов, давно положила глаз на этот маленький город. И это, несмотря на то, что они имели под собой наркорынок Нетании, Лода, Кфар-Сабы, и нескольких мелких поселений. Абуджарбили уже несли потери, в связи с тем, что ненасытные лапы Харифов протягивались все дальше и дальше на север страны. Мало того, что это были потери финансовые, но как-то незаметно уходили из жизни и их родственники. Полиция не могла доказать причастность семьи Харифов к этим смертям. Бен Кац, дядя Рона Абуджарбиля, был взорван в своей машине. Взрыв, однако, списали на террористов. Натаниэл Узен, брат жены Ави, отравился угарным газом. И так со многими.

Абуджарбили запаниковали. Никто из них не сомневался, что это дело рук Ицика Харифа и его подручных. Рон и Ави собрали большую сходку клана. Чтобы сохранить хотя бы видимость какого-то статус-кво в районе, нужно было начинать войну. Но большинство родственников не согласилось. Главари тоже понимали, что не время, но и оставлять безнаказанными преступления против их семьи было нельзя. Самой простое — это избавиться от Ицика Харифа. Но попробуй его достать! Ходит, как итальянский босс, подручные прикрывают его так, что не каждый снайпер прицелится, дом охраняется, как президентский дворец, машина — бронированный джип… Хариф, правда, тоже понимал, что такой расклад долго не продержится. От Абуджарбилей необходимо было избавиться, «замочить» всех до одного. Пока они не сделали то же самое с ним самим и его группировкой. Но при этом он осознавал, что ему одному не справиться. Нужно было наводить мосты с другими кланами и группировками. И как бы не хотелось ему, как бы не ненавидел он «русских», но именно «русские» были на сегодняшний день самой реальной силой. Они не вмешивались в дела «марокканцев», не перебегали им дорогу, не отбивали бизнес, они со стороны наблюдали, как те убивают друг друга, и постепенно захватывали освобождающиеся территории. «Русские» были циничнее и терпеливее, они умели выжидать.

Когда в центре Тель-Авива на воздух взлетела машина помощника министра по туризму Хаима Янива, родного дяди Ицика Харифа, он понял, что ждать больше нельзя. Крупномасштабную войну с кланом Абуджарбилей ему не потянуть. В этой войне не будет победителей, только побеждённые. И Хариф начал искать подходы к «русской» братве. От Аарона Берга, крёстного отца «северных» группировок, он узнал, что в Израиль приехал русский авторитет, по прозвищу Дядя Борух. И что этому авторитету подчиняются воры не только России, но и Америки, Израиля и Германии. «Я не знаю, что нужно ему в нашей стране, но прибыл он сюда не просто так. Странно, что его посадили. Здесь он ничего не совершил, не засветился. Однако если хочешь сохранить власть, обратись к нему», — сказал Берг.

Ицик, вместе со своим братом — раввином, отправился встречать Дядю Боруха, когда того выпускали из тюрьмы. Увиденное произвело на них впечатление. Ни Ицик, ни Шимон никогда, даже в мыслях, не могли представить себе, что приветствовать вора в законе, прибудет чуть ли не все начальство Южного округа. Что будет толпа журналистов и телевизионщиков. «Неужели у русских все куплено?», — поразился Хариф. Такую встречу мог себе позволить разве что Зэев Розен, король всего криминального Израиля, но чтобы какой-то «русский»! Такого не бывало! Но одно он понял наверняка: этих людей лучше иметь в друзьях, как бы он к ним не относился. Понял Ицик и то, что, связавшись с ними, он может потерять часть прибыли, и немаленькую часть. Но сохранит жизнь и влияние. А это, ох, как немаловажно в его ситуации. Так что вопрос, что лучше: потерять деньги или оставить свою жену вдовой, а детей — сиротами, для него больше не стоял. Нужно было только найти подход к этим «русским», не уронив своего достоинства. Сделать это можно было только через Аарона Берга, который сам когда-то приехал из Советского Союза. Проблема состояла в том, что Хариф не привык просить, он предпочитал брать. Поэтому предложение депутата Кнессета Юрия Шаца о встрече, переданное через того же Берга, пришлось как нельзя кстати. Ицику никого ни о чем не пришлось просить, они сами на него вышли.

Хариф приехал к Шацу домой, на его виллу. Он никогда не бывал здесь раньше. Его поразило огромное трехэтажное здание, сад возле дома, вместительный гараж для автомобилей… «И не боится ничего», — подумал про себя Ицик.

Шац не стал ходить вокруг да около, сразу перешёл к делу.

— С тобой хотят встретиться, — сказал депутат. Держал он себя высокомерно, будто стоял перед толпой избирателей. Это покоробило Харифа, но он промолчал. Сначала нужно было выслушать этого напыщенного павлина. — Тебе помогут решить твои проблемы с Абуджарбилями.

— Почему вы решили, что у меня проблемы? — спросил Ицик.

— Об этом все знают, — ответил Шац. — Не далее, как неделю назад взлетел на воздух твой дядя.

— Полиция считает, что это палестинцы.

Но ты-то знаешь, что это не так. И если будешь тянуть, то, скорее всего, следующим трупом станешь ты сам.

Ицика передёрнуло. Это не было угрозой, это была всего лишь констатация факта. Взорвав его дядю, помощника министра, Абуджарбили пошли ва-банк. Теперь их ничто не могло остановить. Они должны были довести своё дело до конца.

— Что от меня требуется?

— Ничего особенного. Только встретиться кое с кем, и обговорить условия. Я не уполномочен вводить тебя в курс дела.

— Ваш Дядя Борух имеет к этому отношение? — напрямую спросил Хариф.

— Ещё раз повторяю, я не в курсе. Все узнаешь в своё время, — уклонился от ответа депутат.

— Слушай, Шац, ты не боишься, что тебя возьмут за жабры? И после окончания твоей депутатской каденции ты залетишь лет на двадцать?

— Нет, не боюсь. Кто попал в эту обойму, у того иммунитет на всю жизнь, — чуть замявшись, ответил депутат. Сам-то он прекрасно понимал, что если будет доказана его связь с криминалом, то небо в клеточку ему обеспечено. — На встречу ты должен приехать со своим братом.

— Зачем нужен Шимон? — заволновался Ицик, почувствовав подставу. — Мы можем сами все обговорить.

— Я не решаю. Мне велено передать, — депутат сам не заметил, как определил свою «подкаблучную» роль.

— Нет, — покачал головой Хариф, — Шимона я подставлять не буду. Он уже давно отошёл ото всех дел.

— Кому ты сказки рассказываешь, — отмахнулся депутат, — будто я не знаю, что через йешиву твоего брата отмываются бабки, и прокручиваются наркотики. Кому-нибудь другому лапшу вешай.

— Мне надо подумать, — сказал Ицик, — посоветоваться с братом.

Посоветуйся, — пожал плечами Шац. — Но не затягивай. Я потом передам тебе, где состоится встреча, и с кем.

Хариф ушёл от депутата обеспокоенный. Уж очень не хотелось ему ввязывать в это дерьмо своего брата. С тех пор как Шимон стал раввином, отношение к нему и полиции, и властей кардинально изменилось. Может, они и подозревали, догадывались об истинном положении дел, но ни доказать, ни поймать Шимона им не удавалось. Ни один из полицейских стукачей не стал бы «закладывать» раввина. Не потому что боялись, наоборот, уважали. Шимон Хариф ездил по тюрьмам, встречался с заключёнными, уговаривал их вернуться на путь истинный… Раввину не чинили препятствий, он был вхож в любой высокопоставленный кабинет, в любую зековскую камеру…

Выслушав Ицика, Шимон сразу «просек» всю выгоду объединения с «русской» братвой.

— Соглашайся, брат, — сказал он. — Но не забудь выставить и наши условия. Если они будут охранять наши территории, мы только выиграем.

— Свои территории мы и сами можем охранять, пусть «русские» выполнят своё обещание. Потом можно от них избавиться. Но, Шимон, они хотят, чтобы ты присутствовал на встрече. Представь себе, что будет, если в полиции узнают, что ты встречаешься с «русским» криминалом?

Я раввин, я имею право встречаться с кем угодно и когда угодно. Я вне подозрений, как жена Цезаря, — хитро улыбнулся Шимон. — Что касается «русских», то с ними нужно быть очень осторожными. Они сами от кого угодно избавятся.

Встреча состоялась в одном из кафе в старом Яффо. Идеальное место для подобных переговоров. Древние узкие улочки, проходные дворы, арабы, которые не приветствуют израильскую полицию и потому всегда есть надежда, что они предупредят преступников о появлении таковой.

Харифы привезли с собой половину своих бойцов, распределили их по близлежащим улицам. Мало ли, что может случиться, нужно быть готовым к любым неожиданностям, к любому раскладу, даже к перестрелке. Натан с Дядей Борухом тоже приехали с охраной. Рустам выделил своих боевиков. Они не доверяли «марокканцам». Чёрный выступал в качестве переводчика. Натану не хотелось, чтоб о его делах знали посторонние. Он не говорил на иврите, Дядя Борух — тем более. Харифы, понятное дело, не знали русский. В принципе, можно было бы вести переговоры на английском, но Натан не мог себе этого позволить. Может ускользнуть что-нибудь важное, когда говоришь на третьем языке.

Мы тебя слушаем, — после долгих, цветистых, по-настоящему, восточных приветствий, сказал Шимон.

На Востоке не принято сразу переходить к делам. Но все понимали, что собрались они не кальяны курить, не кофе распивать, да и времени у них не так уж много. Придут к единому мнению, вот тогда можно и кальяном побаловаться. Но это потом.

— Господа, — начал Натан, — я попросил вас встретиться со мной, чтобы решить некоторые вопросы, касающиеся как ваших дел, так и наших.

Мы тебя не знаем, — прервал Ицик, — кто ты такой?

Он нервничал. Постоянно оглядывался по сторонам, будто ежеминутно ждал нападения.

— Не говори, что ты меня не знаешь. Если вы знаете Дядю Боруха, то какие ещё нужны рекомендации?

— Вы «русские». Я вам не верю! У нас не может быть общих дел!

— Подожди, Ицик, — Шимон поправил кипу. — Давай все-таки выслушаем. От нас не убудет.

— Истинная правда, — Натан почтительно склонил голову в сторону раввина. — Как вы знаете, скоро выборы. Мы предлагаем вам идти на выборы вместе с нами.

— Зачем нам это? — прищурился Шимон. — У нас хватает своих депутатов, религиозных, «марокканских», ортодоксальных… Зачем нам связываться с «русскими»? Или вам своих депутатов и министров мало?

— Отчего же, достаточно. Но вы же их знаете, мало того, что с ними каши не сваришь, так они готовы за шекель продаться кому угодно. Мы сейчас приступаем к созданию партии предпринимателей, партии мелкого и среднего бизнеса. Бизнес не знает национальности, и потому такая партия не будет, и не должна быть узкосекторальной. Что выгодно уже само по себе. Пока мы разобщены, нас можно перебить по одиночке. Тем более, что ваш бизнес, господа, весьма далёк от честного. Работаете вы по старинке, легализоваться не желаете… Удивительно, что вы до сих пор на свободе. Впрочем, думаю, ненадолго. Или вы считаете, что ваши ортодоксальные боссы будут прикрывать вас до бесконечности? Времена меняются, и мы должны меняться вместе с ними…

— Насколько я помню, вы предлагали нам защиту от клана Абуджарбилей? — сказал Ицик Хариф.

— К Абуджарбилям мы ещё вернёмся. Я бы хотел услышать ваш ответ, — Натан посмотрел на Дядю Боруха и подмигнул.

— Мне непонятно, почему вы обратились именно к нам? — Шимон с подозрением смотрел на «русских». — Вы прекрасно знаете, чем мы занимаемся, зачем вам связываться с наркоторговлей? Здесь все территории поделены, самим тесно. Зачем вам нужен маленький Израиль, если у вас есть огромная Россия?

Шимон, ты должен понимать, уж если «русские» делят между собой Америку, то избавить Израиль от вашего влияния нам ничего не стоит. Вы эту войну проиграете однозначно, — жёстко ответил Натан. Ему надоело либеральничать с этими «мароккашками».

Шимон, как это ни было ему больно, не мог не признать его правоту. Несмотря на то, что многие «русские» банды не могли часто найти общего языка между собой, но если им это было необходимо, они объединялись в единую всесокрушающую силу. И тогда уже становилось неважно, кому они принадлежали: «кавказским», «молдавским», «московским», «питерским»… Эта сила могла подмять под себя кого угодно.

— И все-таки, мне кажется, вы обратились не по адресу, — сказал, наконец, Шимон.

— Да что ты с ними разговариваешь! — возмутился Ицик. — Разве не видишь, что они нам угрожают!

— Помолчи, Ицик! — Шимон положил руку на плечо брата. — Поясните, господа, чем мы можем помочь? Мы не самая сильная, и не самая влиятельная семья в Израиле.

— Тебя, Шимон, уважают, к твоему мнению прислушиваются, — сказал Дядя Борух. — По нашим, российским, меркам, ты авторитет, вор в законе, хоть и отошедший от дел. Если ты соберёшь большую сходку «марокканских» старейшин, крёстных отцов, и скажешь своё слово, я думаю, к тебе прислушаются. Никто не собирается отнимать или посягать на ваш бизнес. Наоборот, мы можем предложить свою защиту, если вы поддержите нас.

— И все же, я всего лишь маленькое колёсико огромной машины, — задумчиво произнёс Шимон. — Вам нужно говорить с Зэевом Розеном.

Ицик испуганно толкнул его в бок. Имя Зэева наводило страх на многих торговцев наркотиками, да и не только на них. На Розена неоднократно покушались, и все безрезультатно. У него был волчий нюх на опасности. Он никогда не подставлялся. Четыре раза взрывали его машину, но он всегда выходил из неё до взрыва, или вообще не садился. Два раза полиция арестовывала снайперов ещё до того, как они успевали прицелиться. Натан слышал про Зэева, читал про него в прессе, но познакомиться пока не удосужился. Да и пробиться к «королю» криминального Израиля, было очень непросто. Натан подсознательно чувствовал, что и его, и Зэева Розена хранят одни и те же ангелы.

— Вот ты и поговоришь с ним, — сказал он Шимону. — Пусть Зэев встретится со мной.

— Думаешь, он меня послушает?

— Не валяй ваньку, раввин.

— Что такое «ванька»? — поинтересовался Ицик.

— Это значит, не вешай лапшу на уши, — еле сдерживаясь, процедил сквозь зубы Натан. Ох, уж эта восточная вежливость! Так и хочется дать в лобешник. И сказал Евгению: — А ты бы мог и понятнее переводить.

— Русский язык — богатый язык, — улыбнулся Чёрный. — На иврите нет таких выражений. Сам же просил переводить все слово в слово.

— Ладно, проехали.

— Тихо, пацаны, тихо, — Дядя Борух поднял руку. — Чёрный тут ни при чем. Он все правильно делает.

— Извини, нервы, — Натан потрепал Евгения по плечу и обратился к Шимону. — Ну, что, договорились?

Я подумаю, — вежливо ответил раввин.

Разговор можно было считать законченным. Но оставалось ещё одно дело — Абуджарбили. Натан обещал помочь, а свои обещания он привык исполнять. Хотя в Израиле почему-то считается, что обещание, данное человеку из чужого клана, выполнять необязательно. Более того, обмануть его — это чуть ли не подвиг. Поэтому доверия между разными группами людей, практически, нет. Ну, а что касается «русских», то они готовы обманывать всех и каждого, хоть своего, хоть чужого. Это Натану было непонятно. Как можно вести дела, если никому не доверяешь? В этом и состояла самая большая трудность объединения.

— Теперь по поводу семьи Абуджарбиля, — сказал Натан.

— Да! — тут же дёрнулся к нему Ицик.

Как я понял, вы хотите избавиться от них навсегда?

Братья переглянулись.

— Ну, вообщем, правильно, — подтвердил Ицик. — Но так, чтобы на нас не упало подозрение.

— Я не хочу, чтобы подозрение пало и на нас, «русских». Убивать мы не будем. Сидеть в тюряге за ваши проблемы мы тоже не хотим.

— А как же?.. — Ицик непонимающе посмотрел на Натана.

— А вот так. Мы не убийцы. Мы честные предприниматели. Даже налоги платим, — Натан улыбнулся. — Но я обещаю, что проблема будет решена. Своё слово я держу. В отличие от вас.

— Хорошо, — Шимон поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Я тоже держу своё слово.

— Что ты собираешься делать? — спросил Натана Дядя Борух, когда они сели в машину.

Есть одна идея, — ответил Натан. — Но пока говорить мы о ней не будем. Зачем тебе забивать голову ненужными подробностями. Ты лучше собирайся в Россию, подготовь авторитетов и бизнесменов. Необходимо, кровь из носа, связаться с людьми из госдумы.

Чёрный смотрел в окно, не вмешиваясь в разговор. Ему нравился старый Яффо. Казалось, время здесь остановилось. Арабы, как древние статуи, в халатах и чалмах, сидели у входа в свои кафешки и магазинчики, с безразличием глядя на прохожих, другие — громко зазывали к себе покупателей. Голоса у них пронзительные, даже когда между собой разговаривают, такое впечатление, будто ругаются. Что делать, восточный колорит. Повсюду разбросаны лавчонки с медной, серебряной и бронзовой посудой, подделки под старину. Туристы покупают. Ещё и восхищаются, языком цокают, глаза закатывают… Будто в музей попали. Продавцы их не уважают, улыбаются, лебезят, а сами на арабском и на иврите посылают куда подальше… Иностранцы тоже улыбаются, благодарят, «плиз», «данке», «спасибо», «мерси», словно не подозревают, что им лапшу на уши вешают. Впрочем, они иностранцы, им простительно.

Натан с Дядей Борухом все ещё обсуждали предстоящее объединение бизнесменов в единую партию. Евгений не совсем понимал заинтересованность старого вора в подобном объединении. Ему-то какой прок от всего этого? Он находится в России, в Израиль наезжает время от времени… Америка — ещё куда ни шло, страна богатая, миллионер на миллионере, весь цвет воровской России туда перебрался… Кому нужен нищий, третьесортный, маленький Израиль? От местных «баронов» не продохнуть! Впрочем, не его это дело. В уме он уже прокручивал статью, которую мог бы написать. Это была бы сенсация! Но он никогда её не напишет. Евгений не испытывал по этому поводу никаких сожалений. Так же как не испытывал сожалений тогда, когда, весь израненный, разбитый физически и морально, вернувшись из Афганистана, он отказался от выгодного предложения одного финского информационного агентства, написать несколько статей о той войне. И не потому, что тогда, в 83-м, о войне в Афгане писать правду было не принято. Он не хотел даже в мыслях, даже на бумаге, туда возвращаться. Потом, впоследствии, читая газеты, книги, смотря фильмы, в которых «афганцы» были показаны сильными, бесстрашными, крушащими все на своём пути, этакими советскими Сталлоне и Шварцнегерами, Чёрный понял, что, наверное, он сделал правильно. Народу нужны были герои, а что происходило в Афганистане на самом деле, мало кого интересовало. Он вспомнил как погиб капитан Савельев, любимец всей роты, как говорили про него солдаты, «батяня». Капитану тогда было двадцать восемь. От него только фуражка осталась. Почему-то Евгению больше всего запомнилась эта фуражка, которая, заторможено кружась, как в замедленной съёмке, летела по воздуху. От самого Савельева не осталось ничего, даже костей. Бомба-трехтонка, сброшенная с нашего «СУ-17», упала прямо на капитана, а самого Евгения взрывной волной отбросило метров на сто, и со всей силы жахнуло о дувал. Как он жив остался, одному Богу известно. А когда открыл глаза, увидел летящую фуражку. И услышал тишину. Громоподобную тишину. Разрывающую барабанные перепонки. Никогда впоследствии он такой не слышал. Потом оказалось, что у него сильнейшая контузия. Самое удивительное, что его не комиссовали. Командир части скрыл это от вышестоящего начальства. Может, испугался. В медсанчасти записали «сотрясение мозга», и все. Чёрный тогда молодой был, спорить не стал, да и не знал он, что у него контузия. Отлежался в госпитале, радовался, что легко отделался. А то, что после этого начались страшные головные боли, ну, так это, как говорится, издержки производства. Это уж потом на свет божий вылезли разные болячки, а тогда, по молодости, все до фени было. Евгений часто вспоминал эту фуражку. За два года службы в Афганистане много разных случаев было, но больше всего запомнилась капитанская фуражка. И вот сейчас, глядя на проплывающий за окном машины, запылённый, раскалённый от солнца, Яффо, он снова увидел воронку от бомбы, могилу капитана Савельева, и его летящую фуражку.

— Что задумался, Чёрный? — спросил Натан, прикуривая «Парламент»,

— Да так, о своём.

— Вообщем, Женя, и тебе дело нашлось. Надо, чтобы ты переговорил с той толстой коровой.

— Какой коровой?

— Ну, этой журналисткой. Как её? Марковой. Лидой. Придумай, где с ней можно пересечься невзначай. Так, чтоб она не подумала, что я её специально разыскиваю.

— Ты что, Натан, головой поехал? Зачем она тебе?

— Я знаю, как её использовать, — засмеялся Натан. — Смотри сам: толстая, белокурая, в соку баба… Кстати, ты не в курсе, она крашенная? Ну, не важно. Марокашкам такие нравятся. Они от них кипятком писают. Вот мы её и попросим познакомиться поближе с Роном или Ави Абуджарбиль.

— Думаешь, согласится?

— Если она настоящая журналистка, а не профура какая-нибудь, то должна мне ноги целовать за такое предложение. Тему для репортажа отхватит аховую!

— Подожди, Натан, ты, что, хочешь внедрить её в клан Абуджарбилей?

— Точно. Есть такая мыслишка. А потом она их сдаст полиции. Заработает благодарность от государства.

— Они же её порежут!

— Тебя это волнует? Меня — нет. Ты же сам говорил, что она — дерьмо!

— Я этого не говорил. Все равно, как-то непорядочно.

— Непорядочно, говоришь? А с тобой она порядочно поступила? Или ты уже простил её? Никогда, ничего и никому нельзя прощать. Иначе затопчут! Правильно я говорю, Дядя Борух? И не переживай, ничего с ней не случиться. Люди Рустама будут за ней присматривать. Да и Харифов я предупрежу. В крайнем случае, президент Израиля прочитает над её могилкой молитву, — засмеялся Натан.

Чёрный промолчал. Не нравилась ему эта затея.

— Слышь, Женя, — Дядя Борух повернулся к нему, — помнишь, ты как-то заикался про «русских пантер» и семейку, которая, якобы, ими руководила?

— Ну? Помню. Марк Доберман и Лея Филопонтова.

— Я вот что думаю, Натан, почему бы не использовать этих мудаков против Абуджарбиля? — спросил Дядя Борух. — Мне кажется, они немало нахапали, я наводил справки, пора бы и отработать. Как думаешь?

— Кто такие? Почему не знаю?

Евгений вкратце рассказал Натану все, что знал о, так называемых, «русских пантерах», Добермане, Филопонтовой, и ворованных деньгах.

— И что, много награбили? — поинтересовался Натан.

— Честно говоря, не знаю. По слухам, много. Иначе, зачем Доберману бежать из Израиля? Кстати, с ним связана ещё одна интересная история. Когда в Израиль приезжала съёмочная группа передачи «Совершенно секретно», они наняли Добермана в качестве консультанта по криминалу. Доберман тоже журналистом был. В итоге группа лишилась двадцати тысяч долларов. Таких историй великое множество, — ответил Чёрный.

— Интересно, — задумчиво протянул Натан. — И что, с него не сняли стружку?

— Был какой-то шум, но я не совсем в курсе. Вообще-то, он очень скользкий тип.

— Значит, говоришь, Лея Филопонтова? Надо подумать. Предложение стоящее. Как она выглядит?

— Мало чем отличается от Лидки Марковой, такая же толстая, — ответил Евгений.

— Как к ней подобраться?

— Не ломай голову. Объяви о какой-нибудь пресс-конференции с бесплатной жратвой и пойлом, писаки со всего Израиля сбегутся. На халяву и уксус сладкий. Заодно обработаешь и Лидку, и Филопонтову, — лениво сказал Евгений и достал из кармана таблетки от головной боли.

— Голова! — захохотал Натан. — А эти две, случайно, не лесбиянки? Вот будет номер, если мы подсунем Абуджарбилям лесбиянок!

— А я откуда знаю? Я у них не спрашивал.

— Ладно, разберёмся. Ты, вот что, Женя, подготовь парочку статей об объединении предпринимателей. Только о создании партии пока не пиши. Рано ещё. А потом мы дадим объявление о пресс-конференции.

— Что с Бероевым думаешь делать? — спросил Дядя Борух. — Если выходить на российских министров и госдуму, без него не обойтись. Я думаю, что ни Чурилов, ни Березовский ещё не забыли того, что он для них сделал?

— Не напоминай мне про Чурилова, Дядя Борух, я эту суку ещё по Питеру знал! А Бероев… Мне есть, что ему предложить. Думаю, не откажется. Мы на него через Черновила выйдем, через премьер-министра.

— Ох, Натан, Натан, далеко взлететь хочешь, как бы ноги не обломали, крылья не оторвали…

— Ничего, будем живы, не помрём, — отмахнулся Натан.

Если бы он знал, как был прав старый мудрый вор Дядя Борух!


Пресс-конференция состоялась через две недели в Тель-Авиве, в гостинице «Дан-Панорама». Общество собралось представительное. Бизнесмены, работники посольств и консульств, мэры разных городов, депутаты Кнессета, была даже парочка министров, и, конечно же, журналисты практически всех израильских газет и телеканалов. Эти слетаются на халявную закусь, как комары на белое жирное женское тело. «Русские» составляли основную часть собравшихся. Это естественно. Коренные израильтяне, в большинстве своём, если им это не выгодно, игнорируют подобные мероприятия.

Были здесь и Фазиль с женой, и Аарон Берг с сыновьями, приехал человек от Зэева Розена, были оба Харифа, даже Абуджарбили решили осчастливить своим присутствием данную тусовку. Но больше всего Натана порадовало то, что здесь присутствовали два самых богатых человека Израиля, чьи имена можно было увидеть в списке «Кто есть кто» среди мультимиллионеров.

Приехали, конечно же, и Лида Маркова от своей газеты «Тупой угол» (название полностью отвечает содержанию), и Филопонтова от «Новостей»… Эти две курвочки стояли возле одного из столиков с напитками, держали в руках по бутерброду с красной икрой, и с интересом разглядывали собравшихся. Они изо всех сил делали вид, что в подобном обществе вращаются постоянно, а такую изысканную хавку лопают каждый день. Правда, это у них плохо получалось. Когда Маркова сталкивалась взглядами с кем-нибудь из бизнесменов или политиков, она нагло смотрела им в глаза, улыбалась, кивала головой, будто старым знакомым, только щеки её покрывались красными пятнами, ресницы начинали нервно подрагивать, а толстый живот так и норовил втянуться вовнутрь. Евгений хмыкнул. Да, такую «красоту» никакими ухищрениями не скроешь! Он рассматривал обеих женщин с другого конца зала, стоя рядом с Натаном и известным израильским миллионером русского происхождения Моисеем Капланом. «М-да, плоховато у девочек со вкусом», — подумал про себя Чёрный. Если Филопонтова, подчёркивая свою показную религиозность, была одета в длинную, до пят, чёрную юбку и белую, застёгнутую под горло, блузку, то Маркова, наоборот, напялила на свои телеса короткое, обтягивающее, золотистое платьице, сквозь которое чётко можно было просчитать все её излишества, складки и жировые отложения.

Натан вопросительно посмотрел на Евгения, мол, чего это ты хмыкаешь? Может, он, Натан что-то не так сказал? Чёрный показал ему глазами на двух подружек. Натан понимающе улыбнулся. Все-таки место рождения накладывает свой отпечаток. Особенно, если ты родилась в провинции.

Натан отозвал его в сторону.

— Сходи, провентилируй почву.

— Обойдутся. Они сами должны подойти. Не надо показывать, что нам нужна их помощь. Пусть радуются, что ты вообще пригласил их, обратил на них внимание.

Как бы в подтверждение его слов, Маркова, наконец, оторвалась от бутербродов с кока-колой, и, покачивая бёдрами, продефилировала через весь зал к Натану.

— Добрый вечер, Натан! Привет, Женя! — она улыбнулась, прикрывая ладонью рот, чтобы не было заметно отсутствие двух зубов. — Во-первых, хочу поблагодарить за приглашение. Мне было очень приятно, что вы меня не забыли.

— А во-вторых? — Натан деловито-серьёзно смотрел на журналистку.

— А во-вторых, насколько я понимаю, вы пригласили меня не просто так. Наверное, вам что-то от меня нужно?

— Здесь много журналистов, но это не значит, что мне от них что-то нужно. Однако вы проницательны. Люблю иметь дело с умными людьми. Я хочу, чтобы вы сделали репортаж о криминальной обстановке в Израиле. И в первую очередь, о клане Абуджарбилей.

— Почему бы вам не попросить об этом Женю? Криминал — это его специализация, — Маркова с сомнением смотрела на Натана. Она была далеко не дурочка.

— Я хочу, чтоб это сделали именно вы, — Натан нажал на слово «я хочу», — причём за хорошее вознаграждение. Вы женщина, у вас более острый взгляд. Женя, как мужчина, эмоционально беден. У вас это получится лучше. К тому же вы красивая женщина, я бы сказал, очень красивая, израильтяне падки на таких женщин, вам легче будет договориться с кем-нибудь из них, с Роном или с Ави, о встрече.

Лида покраснела от удовольствия. Все-таки она очень в себе уверена, кажется, действительно считает себя неотразимой.

— Что я с этого буду иметь? — задала Маркова типично еврейский вопрос.

— Разве я не сказал? Хорошее вознаграждение. Сумму мы уточним позже. И желательно, чтобы об этом никто не знал.

— Натан, а зачем вам это нужно? Ни для кого не секрет, что основной доход Абуджарбилей — от наркотиков.

— Вот я и хочу, чтобы вы провели журналистское расследование.

— Вы не ответили на мой вопрос, какой вам от этого прок?

— Девочка, ты разве не поняла меня? — голос Натана стал жёстким, металлическим. — Я заказываю. Твоё дело согласиться и сделать свою работу «на отлично». Или отказаться. И забыть о нашем разговоре. Ясно?

Маркова помолчала. Она прекрасно понимала, что, отказавшись, на карьере можно поставить крест, другого такого случая не будет. А если согласиться, ещё неизвестно, как все повернётся. Она слышала про Абуджарбилей, об их жестокости. Но где-то в глубине её подсознания все ещё сидела её ментовская сущность. К сожалению, она никогда не работала следователем. Все, на что она была способна в своей прошлой жизни, это коптить небо замполитом на «химии». Профессиональным журналистом Лидия тоже никогда не была, поэтому, как проводить «журналистское расследование» толком не знала. Ей, правда, казалось, что ничего сложного в этом нет. Странно, но так думают все дилетанты. Она тряхнула головой, черт с ним, в конце концов, надо же с чего-то начинать! Дуракам, как говорится, везёт. Уж если жизнь, а точнее, Натан Гринберг, один из самых богатых и уважаемых людей Израиля, а возможно, и мира, подкидывает такой шанс, надо ловить удачу за хвост. Чем черт не шутит, может он обратил на неё внимание не только как на журналистку, но и как на женщину. Все эти мысли были написаны у неё на физиономии, хотя она и старалась сохранить невозмутимый вид.

Евгений невольно улыбнулся. Баба всегда остаётся бабой, будь она хоть семи пядей во лбу.

— Хорошо, я согласна, — выдавила из себя, наконец, Маркова. — Но как я с ними познакомлюсь?

— Ты — женщина, и вроде бы не глупая, тебе и карты в руки, — не оставив металлического тона, ответил Натан. Он уже просчитал её, чувствовал, что разговаривать с ней нужно только так. — Вон они стоят, — он глазами показал на Рона и Ави.

Лидия кивнула головой и, метнув исподлобья взгляд на Чёрного, растворилась в толпе, оставив после себя сладковатый запах дешёвых духов.

— Ну, как она тебе? — спросил Натан у Евгения.

— Ты же знаешь, о коллегах или хорошо, или ничего.

— Хм, как о покойниках.

— Между прочим, это тебе решать, подходит она для этой работы или нет. А то, глядишь, она скоро и правда в покойника может превратиться. Одно могу сказать точно: если она где-нибудь проколется, Абуджарбили ей не простят. Поэтому я против. Ты мог бы найти и другой капкан, чтоб их прищучить.

— А как ты смотришь на то, чтобы использовать Филопонтову? Мне кажется, у тебя на неё свой зуб имеется. Я прав?

— Скажем так, ты недалёк от истины. Знаешь, кто кляузу на меня в полицию накатал?

— Неужели, она? А с виду такая симпатичная. Какой ей смысл?

— Понятия не имею, но догадываюсь.

— Поделиться не хочешь?

— Нет. Но мне кажется, что у неё получится лучше, чем у Лидки. У Леи больше опыта морочить яйца мужикам.

— Филопонтова трахаться любит? — вдруг, ни с того ни с сего, спросил Натан.

— Здрасьте! А я откуда знаю?

— Да ладно тебе! Говорят, ты пол-Израиля перетрахал, — Натан обнял Чёрного за плечи и повёл к импровизированной сцене, на которой устанавливали микрофоны и расставляли стулья.

— Слушай больше! Ты, что, баба, чтоб каждой фигне верить?

— А чего ж ты покраснел? — засмеялся Натан.

— Иди ты…на сцену. Тебя уже ждут, — Евгений кивнул на миллионера Каплана, который махал Натану рукой. — Кстати, смотри, кто пришёл. Бероев! Вот уж не ожидал.

— Что ж, тем лучше, — Натан оглянулся на входящего в окружении охраны Бероева. — На ловца и зверь канает. Не уезжай без меня. Обратно вместе поедем.

Чёрный покрутился по залу, махнул бокал водки, и стал думать, чем бы заняться, пока идёт пресс-конференция. Сидеть в толпе журналюг и смотреть в рот выступающим, ему было неинтересно. Можно было бы ещё успеть искупаться в море, благо, гостиница находиться рядом, на набережной. Все равно эта трепотня продлится часа полтора, не меньше. Можно найти какую-нибудь журналисточку и трахнуть её на берегу. Можно просто напиться, и не ломать себе голову.

Евгений оглядел зал. Вот, блин, даже глаз остановить не на ком. Одна рожа страшнее другой. Он снова налил себе водки, опрокинул в рот, бросил туда же кусок красной рыбы.

— Ай-ай-ай, Женечка, напиваешься?

Чёрный поперхнулся. Непроглоченная рыба, сделав кульбит, упала в чью-то тарелку. Он оглянулся. Рядом, держа в руке одноразовый стаканчик с каким-то красным напитком, стояла Лена Крамер, 30-летняя дама, на голову выше Евгения, имеющая внушительные округлости именно там, где они должны быть, ведущая женской рубрики в газете «Сан». По слухам, женщина, отличная во всех отношениях, особенно, в вышибании денег из мужиков. Знакомы они были поверхностно, пересекались несколько раз на различных тусовках. Чёрный её недолюбливал, впрочем, у них это было взаимно. Может, потому что когда-то, напившись в драбадан, он не смог её удовлетворить. А ведь про Евгения говорили, что он может доставить удовольствие любой, самой фригидной бабе. Вот Лена и решила его проверить. Но ей обломилось. После этого случая, она и возненавидела Чёрного. А ещё, наверное, из-за того, что она никогда никого не просила трахнуть её, а его просила, мало того, умоляла. Правда, Лена тоже была хорошо пьяна, это её оправдывает. Что же касается Евгения, то, честно говоря, он просто «продинамил» Леночку, на самом деле он был не так уж пьян. Надо же было доказать этой стервочке, что «динамо» — это не только привилегия женщин.

— А-а, это ты, — протянул Чёрный. — Привет.

— Я видела, ты приехал вместе с Натаном Гринбергом? — спросила она. — Вы хорошо знакомы?

— Сидели в одной камере, — не очень любезно ответил Евгений. — А ты чего здесь крутишься? Это же не твоя епархия. Ты же феминистка.

— Да так, дома скучно, муж постоянно ругается… Решила проветриться.

— А заодно найти кого-нибудь для удовлетворения сексуальных потребностей?

— Ну, если ты ещё не сильно пьян, то могу воспользоваться твоими услугами.

— Неплохо было бы для начала поинтересоваться моими желаниями.

— А чего ими интересоваться? Твои желания на роже написаны. Напиться и потрахаться.

Такая словесная пикировка могла бы продолжаться долго. Но Чёрному вдруг стало лень вести с ней бессмысленный разговор.

— Ладно, уговорила. Где в этой забегаловке можно найти уединённое место?

— Зачем искать? Пошли на море. Небо, звезды, песок… И никого. Что ещё нужно человеку для счастья? — Лена Крамер призывно улыбнулась.

— Действительно, что ещё нужно для счастья, — Евгений вздохнул, оглядел её ладную фигуру и тряхнул львиной гривой. — Пошли.

11. ЕВГЕНИЙ ЧЁРНЫХ.

(Афганистан, начало 80-х).


Ночь в Афганистане наступает сразу, мгновенно, как только солнце скрывается за вершинами каменных гор. И тут же становится холодно. Слишком резкие перепады температуры. Днём жарища градусов под пятьдесят, пот глаза заливает, а ночью — двадцать — двадцать пять, хоть костёр разжигай, чтоб погреться. Ночь — самое напряжённое время. Черт его знает, что тебе на голову свалится: скорпион, фаланга, душман или случайная пуля. Хотя, может, и не случайная вовсе, а предназначенная именно тебе. Вот и вглядываешься, как дурак, в темноту, глаза выпучиваешь, как будто в этой вязкой темени что-то можно разглядеть. Да что там говорить, в трех шагах ни хрена не видать. Звенящая тишина камнем давит на психику, уши будто ватой набиты, не удивительно, что с ума сходят чаще всего ночью, в тишине. Где-то хрустнула ветка, где-то птица крикнула… Автомат наизготовку, стой, стрелять буду! Нет, все, слава богу, спокойно. Это нервы, блин, на пределе. Не привык ещё. Конечно, не привык. Разве можно к этому привыкнуть? До дембеля ещё далеко, целый год. Одно хорошо, уже не «салага», уже «черпак». А это значит, что никто из «дедов» от нечего делать по роже тебе не даст. Уже и ответить можно. Вообще, странная ситуация: с одной стороны по печёнкам бьют почём зря, чтоб следов не оставлять, с другой стороны стреляют, в любой момент можно копыта отбросить… Ничего удивительного, что «молодые» подаются в бега. Правда, неизвестно, что лучше: в плену у душманов, насильно обмусульманенный и обрезанный, или здесь, у своих. Наверное, со своими, все-таки, лучше.

Нет, что ни говори, а в Кабуле было полегче. Там весь город нашими напичкан, особенно, на территории дворца Амина. А здесь, на «точке», только двенадцать человек, и то половина из них или пьяная, или обкуренная, или обколотая… Вокруг кишлаки, бородатые афганцы, верблюды да ослы. Вообще-то, кишлаки считаются «красными», то есть поддерживающими советскую власть, значит, безобидные и безопасные. Но это днём. А ночью, хрен их знает, в кого эти бородачи перекрашиваются, в зелёных, полосатых или серо-буро-малиновых. Недаром же говорят, что ночью все кошки серы. Днём они добрые, руки пожимают, улыбаются, «шурави», «бакшиш», «спа-си-бо»… Но по ночам не подходи, пристрелят.

До ближайшей воинской части больше пяти километров. Жратву привозят два раза в неделю. Это в лучшем случае. Потому что если машину где-нибудь подорвут, то хавки уже не дождёшься. А если шофёр, сука татарская, обкурится и уснёт по дороге, да ещё и врежется во что-нибудь, то перловую «шрапнель» уже придётся хавать пополам с песком. «Старики», правда, говорят, что здесь, возле Баграма, спокойно, тихо, это тебе не Кандагар, где проходят тропы наркоторговцев, и где полно душманских банд.

— Женька, пыхнуть хочешь? — раздался из темноты тихий вопрос. Это Петька Леонов, по кличке Казах, сержант, телефонист.

— Ты чего не спишь? Тебе же с утра линию проверять.

— Да что с ней сделается? Все равно связи уже третий день нету. Я ремонтирую, а духи режут. Говорил же майору, поставь, падла, охрану, так ведь нет, не хочет, людей, видишь ли, не хватает. А я что, рыжий, под пулями каждый день ползать?! На хрена мне это надо! Ну, так что, будешь косячок?

— Давай. До смены ещё полчаса. Как раз успеем.

— Я вчера Ахмеду сгущёнку толкнул, так он мне две палки «чарса» дал. Правда, осталось уже мало, на один косяк. Слушай, Жека, давай к нему за кишмишовкой сгоняем? Все-таки день рождения у меня…

— Ты что, Казах, сбрендил?! Ночью?

— Да нет, я линию проверю утречком, и сходим. А хочешь, пошли на линию вместе, чтоб потом на «точку» не возвращаться, отремонтируем, и сразу к нему…

— Ладно, там видно будет.

Женька затянулся косяком, задержал дыхание, и медленно-медленно выпустил дым. И ничего не почувствовал. Во, блин, раньше одной затяжки было достаточно, чтоб забалдеть, а теперь, похоже, и косяка мало. Он вдохнул ещё раз, глубоко-глубоко… Кажется, пробрало! В голове посветлело, даже темень стала не такой чёрной. А может, это просто утро пробивается.

— Вообще-то, ты прав, водочка не помешала бы, — мечтательно сказал Женька. — А ещё бы мясца с жареной картошкой! А то эта перловка уже в печёнках сидит.

— Ну, а я что говорю! Заодно у Ахмеда и картошечки прихватим. Может, у него и свинина найдётся, — загорелся Петька.

— Свинина у Ахмеда?! Он же мусульманин!

— Ну и что? Сам не жрёт, а нашему офицерью продаёт.

— А что ты ротному скажешь, если мы на целый день уйдём?

— Ничего. Откуда ему знать, сколько времени мы на линии проваландаемся. Хочет проверить, пусть с нами топает. Так он же не пойдёт, крыса тыловая! Только и умеет, что в Кабул за шмотками мотаться. Всего три месяца здесь, а уже пять чемоданов домой отправил. Сука поганая!

— Завидуешь?

— Нет. Противно просто. Ни в один рейд ещё не ходил, а уже хвастается, что кооперативную квартиру скоро купит. Откуда у него бабки? А? То-то! Или оружие духам загоняет, или форму солдатскую, или наше мясо. Которое мы, между прочим, уже полгода не видели!

— Да ладно тебе, Петька, пойдёт ротный на операцию, быстро жить научится.

— Угу, если он оттуда вообще вернётся. Он толстый, как бочка, из него классная мишень получится, — Петька затянулся последний раз и отбросил хабарик в сторону. — Тьфу, и «чарс» какой-то слабый! Придём к Ахмеду, морду ему начищу!

Ахмед — интересный старикан. Лет ему уже много, наверное, около семидесяти. По афганским меркам, он очень богатый. Стадо овец, верблюды, ослы, лошади, виноградники, огромный дом, кишлак тоже ему принадлежит… У Ахмеда девять жён. Самой старшей — около пятидесяти. А может и больше. Или меньше. Женщины здесь не отмечают дней рождений, впрочем, мужчины тоже. По внешнему виду никогда не определишь, сколько ей лет: тридцать или шестьдесят. Не успела соком налиться, уже старуха. Черт его знает, почему так происходит! Может, из-за испепеляющего солнца, может, из-за ветра и жёлтой пыли кожа у них становится дублённой, как шкура осла, может, из-за тяжёлой работы…

У Ахмеда — два сына, один учится в Москве, в медицинском институте, второй, младший — в Минске, в военном училище. Интересно, что они будут делать, когда вернутся домой? Жить в этом кишлаке? Выращивать виноград? Лечить ахмедовских жён? Стрелять из-за угла по нашим? А что будут делать жены Ахмеда, когда он копыта отбросит? Выйдут замуж за старшего сына? Вообще-то, в Афганистане почётно иметь много жён. Чем их больше, тем человек более уважаем. А калым за жену — 60 тысяч афгани. Неслабо! По здешним меркам, огромные деньги.

Телефонную линию соединили быстро. Какой-то мудак провода перерезал в полутора километрах от «точки». Дошли быстро, по утреннему солнышку, когда земля после ночного холода только-только прогреваться начала.

Сели на камень, закурили. Сигареты здесь интересные выдают, «Донские». Они мгновенно становятся жёлтыми, как только открываешь пачку. Специально для солдат, что ли, такое дерьмо делают? Дым от них с непривычки горло наждаком дерёт. Но, как говорится, на безрыбье и рак рыба. Хорошо, хоть эти сигареты есть. По восемнадцать пачек на месяц выдают. Дома, в Союзе, таких и не видели никогда. Разную фигню курили, «Шипку», «Космос»… И то лучше, чем эти «Донские». Но самый большой кайф, это, конечно, «Беломор». Особенно, питерский. Мягкий, и одновременно, крепкий. Но здесь, в Афганистане, «Беломор» служит для забивания косяков. Его можно купить в части, в лабазе. Но в часть каждый день не походишь. Топать-то приходится пешком, не на танке. Хрен его знает, кто тебе по дороге встретится. Но, в крайнем случае, папиросы можно и у афганцев достать или выменять. У них вообще все можно достать. От видика до «Мальборо». Сами живут в каменном веке, но в магазинчиках есть все. Даже то, что в Союзе днём с огнём не найдёшь. Даже презервативы со всякими там петушками, пупырышками, волосиками… Бабы, говорят, от них балдеют по чёрному! Интересно, а афганцы ими пользуются? Наверное, нет. Они же мусульмане, им аллах запрещает.

— Ну, что, Жека, пойдём к Ахмеду? — спросил Петька.

— Да рано ещё. Он, наверное, в поле, или на винограднике, — ответил Чёрных.

— А что тут делать, духов дожидаться что ли?

Петька Леонов был родом из Казахстана, из какой-то деревни. Ну, и как разбитной деревенский парень, быстро нашёл общий язык и с «дедами», и с дембелями, и с офицерами…Уже через полгода после начала службы получил ефрейтора. Однако недаром утверждает солдатская поговорка, что «лучше иметь дочь проститутку, чем сына — ефрейтора». Любил он «повыёживаться» над «молодыми», власть свою показать. Правда, в ефрейторах долго не задержался, вскоре получил лычки сержанта. Так что «дедовщину» в полной мере Казах на себе не испытал. В отличие от Женьки. Мало того, что Женька еврей, единственный, наверное, на весь полк, а может, и на всю дивизию, так он ещё и из Питера. Деревенские не любят городских, они считают их «шибко умными», а уж если ещё и еврей, пиши пропало, а деревенских здесь было много. Нельзя сказать, чтобы над ним сильно издевались, скорее, отдавали дань традиции. «Дедовщина» — это армейская традиция. Говорят, что она пошла с тех пор, как в армию стали призывать уголовников. Вполне возможно. Уж больно нравы похожи на зоновские. Хотя у Женьки даже клички не было, называли или по имени, или ласково, но несколько странно, «еврейчик». Он не обижался. Глупо обижаться на людей, с которыми завтра, возможно, в бой идти. К «молодым» он тоже не приставал. Во-первых, потому что не мог ударить человека только за то, что тот меньше прослужил, а во-вторых, одному богу известно, чем в бою это может обернуться. Пальнёт какой-нибудь салага в спину, и все, груз «двести» тебе обеспечен, в цинковом гробу.

— Ну, так что будем делать? — Петька отбросил догоревшую сигарету. — На «точку» вернёмся? — Леонов хоть и был старше по званию, но к женькиному мнению прислушивался.

На «точку» идти не хотелось. Но и сидеть здесь, на пригорке, который со всех сторон простреливается, тоже не резон.

— Ладно, пошли к Ахмеду. Он старый, может дома сидит, кальян курит.

Петька-Казах подхватил автомат, забросил его за плечо, штык-нож сунул за голенище… Так легче и быстрее доставать, если придётся. Хотя по уставу штык-нож должен быть пристегнут к автомату, или болтаться на поясе. Но то устав для мирного времени, а здесь — война. Не успел, значит, опоздал. Не ты убьёшь, тебя убьют. Однозначно!

До ахмедовского кишлака, если по прямой, за полчаса можно дойти. Но какой дурак в Афганистане по прямой ходит? Лучше в обход, подальше от чёрных гор, через виноградники. Хоть и далеко, зато безопасно.

Как ни странно, Ахмед был дома. И не один. В доме, на женской половине, находились и все его жены. На него это было не похоже. Он хоть и старый, но сильный, жилистый, весь смысл жизни его — в работе, в овцах, верблюдах, винограде… По вечерам, после дел праведных, кальян курит. Женька с Казахом заходили к нему изредка побаловаться кальяном. Это вам не травку покуривать, или грязной «ханкой» колоться. Это кайф чистой воды. Пока сам не «откинешься», не поймёшь.

— О-о, Казах, Женя… Заходи… Кальян есть, «чарс» есть… Что хочешь?

Ахмед хорошо говорил по-русски. Где он научился, бог его знает. Хотя афганцы, особенно, дети, быстро схватывают языки. На английском они балаболят как по писаному. А Ахмед давно общается с русскими, вот и наблатыкался, наверное. Только вместо слова «Женя», он выговаривал «Зена».

— Давай для начала травку, Ахмед, — сказал Петька. — Только не ту херню, которую ты мне в прошлый раз подсунул.

— Зачем, Казах, обижаешь? — насупился старик. — Я тебе хороший «чарс» даю. Лучший. От себя отрываю. Зачем Ахмеда обижаешь?

— Ладно, проехали, — Женя уселся у стены, подогнув под себя ноги. — Дети пишут?

— О! Пишут! — у старика лицо посветлело. — Махмуд скоро большим человеком будет, капитаном. Домой приедет, жена будет, дети будут… Скоро радость…

Петька забивал косяк. «Чарс» был чистым, свежим, только что изготовленным. Запах от него сразу распространился по всей огромной комнате, сладковатый, наполненный, как говорил Казах, «духмяный». Петька прикурил, глубоко затянулся, закрыл глаза в ожидании кайфа… Затянулся ещё раз, протянул папиросу Женьке. И вдруг ни с того ни с сего начал смеяться. Это «чарс» так действует. Он пробивает на «хи-хи». Покажи палец, веселиться будешь до колик. Потом, правда, жрать хочется, кажется, быка съешь, не то, что сковородку жареной картошки. Женька тоже затянулся несколько раз, чтоб догнать Казаха. А то ерунда получается: один смеётся как резаный, а второй, сыч сычом. Нехорошо это, не по правилам… Ахмед ничего не замечал. Он уже «улетел». Глаза стеклянные, в потолок уставился, изо рта шланг от кальяна торчит, по подбородку слюна стекает…

— Ха-ха-ха, — хохотал Петька, — ик, ик… А помнишь, как Юрка-Москвич взводного в плен взял? Ха-ха-ха! А взводный пьяный в дрезину, ничо понять не может… А Москвич его в рыло. О-о-хо-хо… А взводный его на «губу» утром… А Москвич тоже обкуренный, убью, кричит, сука душманская! И из автомата тра-та-та… Ой, не могу! Ха-ха-ха!

Женька тоже смеяться начал, вспомнив тот случай. Москвич тогда обкурился, да ещё кишмишовкой заправился, чуть всю роту не положил… Хорошо, у него автомат забрали, так он гранатами кидаться начал. Правда, гранаты учебные были. Настоящие ещё в ночном бою закончились. Ну, три дня на «губе» отсидел, отоспался, прощения у взводного попросил… Все нормально, короче, закончилось.

— Слышь, Ахмед, проснись, — позвал Петька старика, — у тебе кишмишовка есть?

— У Ахмеда все есть. Ахмед богатый, — еле ворочая языком, промямлил тот.

— Ну так тащи! И пожрать чего-нибудь. А то в животе пусто.

Ахмед заворочался, кресло под ним заскрипело… Крикнул что-то по-своему. Вошли две женщины в парандже, одна несла плов на большущей железной тарелке, вторая — бутылку самогонки из местного винограда, которая в просторечии называлась «кишмишовка».

— О, бабы, — удивлённо протянул Казах. — Слышь, Жека, давай их трахнем, пока Ахмед в «улёте»…

— Не, Петруха, это без меня, — Чёрных высыпал табак из «беломорины», перемешал с «травкой», и начал забивать обратно в папиросу. — Я ещё жить хочу!

— Да ты чо, Жека! Смотри, какие красавицы! — он попытался сорвать с одной из женщин паранджу. Но движения его были неуверены, и он промахнулся. Женщины негромко засмеялись.

— Ну, правильно, нет баб некрасивых, есть мало водки. В данном случае, «травки», — засмеялся Чёрных. — Не лезь к ним, давай ещё пыхнём.

— Не, я водочки, — Казах вытащил бумажную пробку из бутылки, и приложился к горлышку. В два глотка опорожнил половину бутылки.

— Ну, ты даёшь! — удивился Женька.

— Да, мы могем! Не то, что вы, евреи! — Казах икнул и затянулся косяком.

Кишмишовка да «чарс» — это убойный коктейль. Глаза у него покраснели, вспучились, вот-вот из орбит выскочат… Задохнулся, закашлялся… Но ничего, отошёл.

— Слушай, Ахмед, а зачем тебе столько жён? — спросил Петька, когда отдышался.

— Как, зачем? Приедет Махмуд, старший, ему жена надо, цветок молодой. Афгани у Махмуда нет, откуда жена? А так уже есть.

— Ты ему что, свою жену отдашь?

— Зачем свою? Это его жена. Самая младшая. Я за неё калым заплатил, учу её… Махмуд приедет, жена ласкать будет.

— Ахмед, я не понял, — Петька затянулся «беломориной», — калым ты за неё заплатил, женился, получается, что она уже не девочка? Не в куклы же ты с ней играешь? Она же, по-вашему, порченая, как она может быть женой твоему сыну?

— Не, Кара не порченая. Я учу её. Махмуд приедет, Кара девочка, сыну радость.

— Все равно не понял. Чему ты её учишь?

— Любить. Ласкать, — Ахмед из большого стакана выпил водку. — Я сейчас показать. Хочешь?

— Хочу.

Ахмед что-то крикнул, хлопнул в ладоши. Казах подмигнул Женьке: сейчас цирк будет! Чёрных не среагировал, он «летал». В комнату вошла старшая жена Ахмеда. Она была без паранджи. Может, в силу своего возраста, может, ещё по какой причине, но муж почему-то разрешал ей появляться перед мужчинами без паранджи. В руках она держала небольшой медный таз и кувшин с водой. Она присела перед Ахмедом на корточки, сняла с него длинную рубаху, и медленными движениями, смачивая в тёплой воде губку, начала мыть его причиндалы. Женька уже «приземлился», но от водки, которую предложил ему Петька, отказался. Он с удивлением смотрел, как жена моет Ахмеда.

— Петруха, это что?

— Ты чо, Жека, не слышал? Ахмед сейчас будет класс показывать, — Петька хохотнул, прикрывая рот.

Женщина выпрямилась, взяла таз, кувшин, и вышла из комнаты. Ахмед снова вставил в рот мундштук от кальяна, сел в своё кресло. Через пару минут в комнате появилась маленькая девочка. На вид ей было лет двенадцать. Может больше. А может, и меньше. По афганским женщинам невозможно определить возраст. Как ни странно, она была вообще голая. Женька удивлённо посмотрел на Казаха.

— Чего это она? — тихо спросил он.

Петька пожал плечами. Он и сам был удивлён. Не трахать же, в конце концов, эту девочку собрался Ахмед. Мусульмане очень строго относятся к супружеским обязанностям. И групповуху не приемлют, это точно. Но оказалось, что у старика и в мыслях не было предлагать свою младшую жену солдатам. Нет, он хотел похвастаться своей мужской силой перед этими русскими.

Девочка опустилась перед ним на колени, как до этого делала старшая жена, и, наклонив голову, обрамлённую длинными чёрными волосами, осторожно взяла его член в рот. Черныху со своего места было очень хорошо видно, как маленький, коричневый, абсолютно безжизненный отросток скрылся у девочки во рту. Кара, а это, по-видимому, была именно она, заученными движениями поднимала и опускала голову, причмокивала, облизывала языком… Ахмед откинулся на спинку кресла, закрыл глаза.

— Щас кончит, — прошептал Петька, глядящий во все глаза на происходящее.

Женька почувствовал, что он сейчас тоже кончит. Все-таки уже целый год без баб. Наконец девочка оторвалась от Ахмеда, встала с колен, облизала губы и поклонилась старику. Тот отослал её взмахом руки, победно взглянул на солдат.

— Ну, Ахмед, ты даёшь! — восхищённо сказал Казах.

То-то, — старик выпил стакан кишмишовки, затянулся сигаретой, — Махмуд приедет, девочка будет, жена… — глаза у него начали закрываться, все-таки, старый уже, силы не те…

— Ахмед, у меня день рождения сегодня. Слышь, Ахмед?

Старик открыл глаза, глянул бессмысленно на Петьку, почмокал губами.

— Бакшиш хочешь?

— Хочу, — нагло сказал Петька. — Немного.

— Ладно. Дам. А то ведь сам возьмёшь. У тебя автомат, — абсолютно трезво сказал Ахмед. — А хочешь, продай автомат. Много «чарса» дам. Кишмишовка дам. Продай.

— Да ты что, Ахмед! Меня ж повесят! Скажи ещё, что ты БТР хочешь…

— Давай БТР. Давай.

— Совсем головой поехал. Короче, гони бакшиш, и мы пошли. Да, ещё мясо. Есть у тебя? Свининка или барашек? Есть?

— Есть, — кивнул Ахмед и снова закрыл глаза. — Возьми там, во дворе.

Во дворе была вырыта огромная яма, выложенная изнутри глиной. В ней сохранялся постоянный холод, как в холодильнике, там были свалены туши овец, баранов, свиней, бочки с вином… Петька встал, покачался на негнущихся ногах, отхлебнул из бутылки, и пошёл к выходу. Чёрный сидел, прислонившись к стене, любуясь цветными видениями, которые проплывали перед глазами. Видения были настолько реальными, что, казалось, протяни руку и они твои. Вот проплыла обнажённая женщина, с торчащими грудками, с вишнёвыми сосками, она изгибалась в танце, показывая все свои интимные места, руки к нему тянула, за шею обнимала… Женьке тоже хотелось её обнять, но руки отяжелели, не поднимались. Только внизу живота приятно разливалось тепло, и члену становилось тесно… Её лицо приблизилось, казалось, он даже запах её ощущает. И лицо какое-то знакомое… И вдруг женщина закричала. Даже не закричала, заорала, завизжала, да так, что уши заложило. Он открыл глаза. Женщина исчезла, но крик не прекратился. И доносился он из женской половины дома. «Петька, скотина!», — понял Чёрных. Вскочил, бросился к выходу. Он не знал, где находятся женские комнаты, заметался… Ахмед тоже вскочил, но побежал в противоположную сторону. В три прыжка Женька догнал его, толкнул, старик врезался головой в стену, потом бросился к двери… Чёрных за ним. Дверной проем был узкий, а Ахмед толстый, они и застряли. Но вид, который открылся женькиным глазам, был достоин комедий Гайдая. В небольшой комнате находились все жены Ахмеда, и все визжали, как поросята, которых режут, закрывали лица подолами чёрных платьев. Только одна не орала, та самая, которою Петька зажал в углу и впился в её губы поцелуем. Не похоже, чтобы она вырывалась. Возможно, ей даже нравилось это, потому и не орала, как остальные. Хотя остальные может потому и орали, что это не их целовали. Казах лапал женщину без всякого стеснения во всех доступных местах. Задрал ей юбку на голову и шуровал руками где-то между ног. Ширинка у него была расстёгнута, и оттуда торчал набухший член с красно-синей головкой, похожий на шариковую ручку с набалдашником. Женька даже удивился, что у его друга такой тонкий член.

Ахмед что-то страшно закричал, рванулся вперёд, но Женька успел подставить ему подножку. Старик со всего маху грохнулся на пол и, кажется, отрубился. Даже бабы орать перестали, глядя на распростёртого мужа.

— Бежим! — закричал Чёрных. — Бежим! Он убьёт тебя!

Петька оглянулся, стеклянными глазами посмотрел на Черныха. Казалось, что он вообще ничего не слышал. И вдруг Казах изогнулся весь, зарычал по-звериному, и белая струя брызнула на обнажённое бедро женщины. Ахмед начал подниматься.

Женька кинулся к открытому окну, нырнул в него «ласточкой». Петька, недолго думая, не успев застегнуть ширинку, прыгнул за ним. Оказавшись за пределами дома, они, что есть силы, припустили к виноградникам. Остановились только тогда, когда на горизонте замаячила «точка». Посмотрели друг на друга и громко захохотали.

— Ты… ты зачем на бабу полез? — вытирая слезы, спросил Чёрных.

— Он сам виноват, — еле успокаиваясь, сказал Казах, — зачем нас провоцировал?

— Во, блин, какие слова знаешь! А если Ахмед пожалуется?

— Не, не пожалуется. Я ж её не трахнул. Не успел.


А ночью на «точку» обрушился шквальный огонь. Утром обнаружили троих убитых и четверых раненых… И полностью опустевший кишлак Ахмеда. Никого. Ни старика, ни его жён, ни стада овец, ни верблюдов, ни ослов…

Через месяц Женьку Черныха и Петьку-Казаха Леонова перебросили на другую «точку», ближе к Баграму. Здесь жизнь была повеселее. Рядом находился военный аэродром, столовая с симпатичными поварихами и официантками, медсанбат с врачихами и медсёстрами, уютные квартирки, где обретались жены офицеров-лётчиков, посходившие с ума от безделья, в отличие от своих мужей, которые каждый день летали на бомбёжку, разведку и «зачистку»… Короче, здесь была полная лафа. Правда, и возможность пойти на операцию, в рейд, значительно увеличивалась. Чёрных служил радистом-авианаводчиком. Это, как говорили знающие люди, «прямая дорога на тот свет». Женька, правда, не сильно в это верил, до сих пор все как-то нормально было, миновала его смерть косорукая… Во всяких передрягах бывал, через многое прошёл, но ангелы все ещё как будто хранили его. Даже к наркотикам не пристрастился. Один раз как-то попробовал любопытства ради уколоться, температура поднялась, плохо стало, рвало… Нет, героин, гашиш, ханка, — это не для него. Травка — ещё куда ни шло. Но уж лучше водочку, если на то пошло, нашу, родную, российскую… Когда в госпитале после первого ранения лежал, насмотрелся на наркоманов. Как головой в стену бились, как ногтями себе кожу разрывали, как выли, словно звери лесные, как умирали, скорчившись, подтянув колени к подбородку… Возненавидел он тогда всю эту жизнь неприкаянную, отцов-командиров, на эту войну их пославших, жиреющих за счёт солдатни, жён их возненавидел, продающихся за сто афгани любому встречному-поперечному… Возненавидел, но не озлобился.

Служба шла своим чередом, приходили письма из дома, с нетерпением ждал весточки от любимой девушки… Впрочем, много ли девушек дожидаются своих парней из армии? Но письма — это единственное, что связывает солдата с большой землёй. Вместе с Петькой захаживали в столовую к поварихам, перекусить офицерским пайком, перепихнуться на скорую руку где-нибудь в подсобке с пышнотелой Оксаной или худосочной Любой… Заматерел Женька Чёрных, усы отрастил, на дембель новую парадку себе приготовил, у «молодого» отобрал. Зачем салаге парадная форма, ему ещё служить и служить! Казах уже старшего сержанта получил, ходил гоголем по военному городку. Юрка-Москвич в очередной раз на «губу» залетел, командир полка обещал его со света сжить, если тот не одумается, и не перестанет буянить. Но Москвич знал себе цену, один из лучших разведчиков полка, две медали «За боевые заслуги», и ни одного ранения. Всех посылал на три буквы, даже командира дивизии, генерала Громова. Впрочем, генерал не обижался, один раз только не выдержал, дал Москвичу, по-мужски, в зубы. Юрка с копыт и сковырнулся. Вся дивизия потом смеялась над ним, как анекдот этот случай пересказывала.

В августе прошёл слух, что скоро начнётся новая операция, самая большая, самая глобальная за все время боевых действий. В ущелье Панджшер. По данным разведки там находилось огромное скопление душманских банд, оружия, даже свои госпитали были в ущелье. Короче, этакое государство в государстве. Все прекрасно понимали, даже салаги, что проводить полномасштабную операцию в Панджшере, это значит положить половину армии. Но приказ есть приказ. И Женька тоже знал, что этого рейда ему не избежать. Не молодых же, необстрелянных, посылать под пули. У него все-таки опыт! Какой-никакой, но опыт есть. На войне вообще всему быстро учатся. Но поджилки все равно тряслись, как перед каждой операцией. Тем более, что авианаводчики всегда идут первыми. Точнее, вторыми, после разведчиков. Их задача заключается в том, чтобы наводить с земли бомбардировщики на цель. Подбираешься к банде как можно ближе, скидываешь тяжеленную рацию с плеч, и передаёшь данные на аэродром. Это только в кино показывают, что современные рации маленькие и компактные, достал из кармана и все. На самом деле, они довольно большие и тяжёлые, ими, наверное, ещё во времена Великой Отечественной пользовались. Хорошо, если духи не заметят или не запеленгуют. Тогда ещё есть возможность остаться в живых. Если заметят, то однозначно — труп. Это в лучшем случае. Потому что если возьмут в плен, то издеваться будут долго и изощрённо. Чёрных знал одного такого, десантника, в госпитале видел. Духи отрезали у него все, что было можно: уши, ноздри, веки, и естественно, член. Ещё не хватало нескольких пальцев на руках. Парень не хотел жить, да и вряд ли смог бы. В конце концов, он повесился в туалете. Так что в плен лучше не попадать. Лучше застрелиться. Это безопаснее и безболезненнее.

Приказ о начале операции поступил в начале сентября. Не самое лучшее время. Солнце палит во всю, кровь закипает, пыль забивается в горло, в нос, в глаза, если вода во фляжке кончилась, то на десять километров вокруг хрен чего найдёшь. Ни одного ручейка. Все пересыхает к чертям собачьим. Но солдаты приспосабливались: если в рейде такое случалось, собственную мочу пили. Не очень вкусно, но жажду на какое-то время утоляет. Потом уже, через много лет, на гражданке, Чёрных узнал, что называется это уринотерапией. Вообще-то, в Афганистане многие болячки мочой лечили. До медсанбата не всегда добежишь, а раны и ранки очень быстро начинили гноиться. Так что моча спасала не только от обезвоживания.

На операцию выдвинулись огромной колонной. Впереди шли две роты десантников с авианаводчиками, потом танки, пехота, БТРы, и так далее… Наши самолёты предварительно проутюжили место боевых действий. Но Панджшер — ущелье хитрое, длинное, не в каждый уголок бомба упадёт, на много-много километров тянется, вихляет, закручивает, что там за поворотом — одному Богу известно. Откуда стрелять начнут, из-за какого валуна, из-за какой скалы? Хрен его знает! В ущелье тишина гулкая, звенящая, от колонны такой грохот стоит, что только удивляешься, как это горы ещё не обрушились!

Впрочем, ждать пришлось недолго. Как только роты десантников прошли очередной поворот, а танки где-то отстали, раздался громоподобный шум камнепада, и впереди, метрах в трёхстах, обрушилась сверху огромная скала, перекрывшая ущелье. И точно такая же упала сзади. Десантники, и вместе с ними Женька Чёрных, оказались в каменном мешке, на абсолютно прямом отрезке метров в двести, который простреливался душманами сверху. Паника началась мгновенно. Никто не знал куда стрелять, куда бежать, гранаты взрывались повсюду, автоматные очереди косили всех без разбора… Крики, дым, смрад, огонь, оторванные руки и головы… Женька ощутил как его ударило под лопатку, гимнастёрка тут же обагрилась кровью, но боли не почувствовал. Он стрелял по горам, по чёрным лицам, которые высовывались то тут, то там. Пот заливал лицо, он ничего не видел, смертельный страх гнал его вперёд, под защиту скал, камней, трещин… Но убежища не было. Только гладкие стены ущелья. Женька вдруг увидел Юрку-Москвича. Тот махал ему рукой, лёжа за чьим-то трупом, и что-то кричал. Он не слышал что, видел только его разинутый рот и белые глаза. Потом увидел, как голова Москвича лопнула, как арбуз. Мозги разлетелись в разные стороны. Очевидно, разрывной пулей его долбануло. И только юркина рука все ещё продолжала трепыхаться в воздухе. Потом и она безжизненно упала. Чёрных когда-то читал, что время в определённые моменты может замедляться, останавливаться, идти вспять, но лишь сейчас он воочию увидел, что время действительно может течь медленно, как ленивая река. Ему казалось, что он видит полёты пуль, как в очень замедленной съёмке. Кто-то упал на него, рядом разорвалась граната, чьи-то кровавые ошмётки потекли по женькиной щеке… Перед лицом на тоненькой ниточке болтался чей-то вытекший глаз. Он скинул с себя обездвиженное тело, огляделся… «Где же танки? Танки где, черт бы их побрал!». Танков не было. Они не могли пробиться через упавшую и перегородившую дорогу скалу. Вокруг себя он видел только мёртвых и раненых. Кричали, ругались, выли… Ему навстречу полз безногий обрубок. Похоже, тот сам не осознавал, что остался без ног. Следом за ним тянулся кровавый след.

Где наши? — кричал парень. — Ты…радист хренов…вызывай…подкрепление…

Замочат всех…суки…

От рации остались только ремни. Она спасла Женьку. Очевидно, рация прикрыла его от осколков и пуль. «Есть Бог на свете!». Парень дёрнулся в последнем порыве, схватил Женьку за руку.

— Вызывай! Давай, падла! — и уткнулся носом в землю.

Метрах в десяти от него другой радист что-то орал в телефон. Но связи, похоже, не было. Он схватил рацию, грохнул её оземь. И в тот же момент его сразила пуля. Радист удивлённо посмотрел на расплывающееся на гимнастёрке пятно и упал на спину. Больше он не дёргался.

Чёрных заметил невдалеке небольшую щель между двумя валунами. Настолько небольшую, что туда с трудом могла бы протиснуться кошка. Но раздумывать было некогда. Он выждал, пока огонь немного утихнет, и со всех ног припустил к валунам. Где-то сзади громыхнуло, над головой пролетели осколки гранат, камни, щебень… Прямо перед ним автоматная очередь подняла фонтанчики песка. Но вот она, щель, рядом уже… Как он залез внутрь, Женька никогда не мог себе объяснить, будто в кошку перевоплотился. Но протиснулся, ужом в кольца свернулся, в комок сжался, в три погибели, и потерял сознание.

Что было дальше, он не знал, не помнил. Очнулся в госпитале. Уже там узнал, что из семисот человек в живых остались только шестеро. Четверо были тяжело ранены, одному оторвало ногу, и лишь он, Женька Чёрных, был ранен легко. Относительно, конечно, легко. Врачи и медсёстры ходили на него смотреть: это ж надо, остаться целым в такой мясорубке!

— Долго будешь жить, — сказал ему главврач, полковник Ляшенко, — хранят тебя ангелы. Зачем-то ты нужен на этой земле, — и протянул осколок, маленький, еле видимый, который он вытащил из женькиной спины. — Если бы эта херня попала чуть-чуть левее, ты бы уже был на небесах.

Чёрных взял осколок, посмотрел на него, и выбросил в окно. Жизнь продолжалась. Через две недели он вернулся в часть. Петька-Казах обнял его, пустил скупую слезу, достал из кармана косяк.

— Я ждал тебя! Даже не пыхал. Пойдём?

— Что, уже похоронил?

— Да ты чо, Жека?! Мы думали, тебя духи в плен взяли.

— Ха! Не дождётесь. Мы с тобой ещё поживём! Правда?


Когда Женька вернулся домой после армии, на стене, в рамочке, висело извещение о том, что он, Евгений Чёрных, пропал без вести. Оказалось, что после той мясорубки, когда его не нашли ни среди раненых, ни среди мёртвых, комроты отправил родителям это сообщение. Так полагается по армейским законам. Если человек не находится в течение трех суток, значит, пропал без вести. Естественно, он никуда не пропадал. Его, когда он был без сознания, вывезли на танке, а потом уже самолётом отправили в госпиталь. В той армейской безалаберности, в принципе, потерять человека было легко.

— Мама, может, выбросишь? — спросил он, когда увидел извещение в рамочке.

— Пусть висит. Примета такая есть. Долго жить будешь, — ответила мать.

12. КОРПОРАЦИЯ «РОС-ИСРАЭЛЬ».

Натан снова почувствовал себя в своей тарелке. Он мотался по всему Израилю, встречался с бизнесменами, политиками и министрами, ездил в Америку и Германию, уговаривал тамошних миллионеров поддержать израильский бизнес. Зарубежные богачи особой радости по этому поводу не проявляли, но и в открытую не перечили. Вести совместные дела с Израилем, вкладывать деньги в его экономику, никто не торопился. Не та ситуация была в стране. Арабы, террористы, взрывы, сотни погибших, инфляция — все это не способствовало нормальному бизнесу. Натан, однако, не отчаивался. По большому счёту, на Израиль ему было наплевать. Он всегда считал, что своя рубашка ближе к телу. Ему необходимо было набрать вес на международной арене, нужно было, чтоб о нем заговорили. Ему необходимы были крепкие деловые связи. Он лучше, чем кто бы то ни было, знал, насколько непрочны могут быть отношения с друзьями. Да и не бывает друзей, и не может быть, ни в бизнесе, ни во власти. Есть лизоблюды, готовые за копейку предать и продать, готовые пресмыкаться перед кем угодно и когда угодно. Натан никому не доверял. Поэтому и стремился как можно быстрее, пока ему не перешли дорогу, упрочить своё положение. Поэтому и в деньгах не скупился, тратил не считая, оплачивал услуги мелких посредников и крупных мародёров.

Дядя Борух из России прислал маляву, что «дело на мази, пацаны передают привет, помнят, желают всех благ». Письмо порадовало, он был уверен, что на российских авторитетов можно положиться, хотя в душе оставался все тем же недоверчивым скептиком. Уж очень зыбкими были отношения между корешами в новой России. К тому же обстоятельства, при которых он уезжал из Питера, оставляли желать лучшего. Сейчас все газеты, и российские, и израильские, писали о проворовавшемся Собчаке, о Чурилове, который наплевал вообще на все законы, и уголовные, и человеческие, о спившемся президенте, о новых отморозках, которые все больше и больше входили во власть, которые не боялись ни черта, ни бога, делали деньги на нищей и больной России. Возвращаться обратно, честно говоря, не хотелось. Несмотря на то, что в Питере осталась жена и дети. Правда, они давно развелись. Когда Натан понял, что он ещё долго их не увидит, то предпочёл дать ей развод. Зачем любимой женщине быть «соломенной вдовой»? К тому же развод давал надежду, что к жене никто претензий иметь не будет. Она была не в курсе его питерских дел, знакомств и связей. Он отправлял ей деньги, правда, не очень большие суммы, чтоб не вызвать подозрений.

Деньги, которые лежали в швейцарском банке и в оффшорной зоне, Натан не торопился переводить в Израиль. Они уже были отмыты, они были «чистые», составляли не один миллион долларов, но это был «неприкосновенный запас». Тем более что и в Израиле на него начали коситься. Натан понимал, что в этой стране он — белая ворона. Не могли богатые израильтяне простить, что какой-то русский лезет в их карман, в их епархию, переманивает к себе потенциальных инвесторов. В газетах все чаще стали появляться статьи о «русской мафии», о «пятой колоне», и тому подобная ерунда. Израильтяне, доверчивые, как дети, верящие всему, что пишет пресса, напуганные появлением наглых, беспринципных, рвущихся как можно быстрее войти в новую жизнь, беспощадных в достижении своих целей, «русских», были по настоящему обеспокоены. Полиция рыла землю носом, стараясь доказать, что эти страхи не беспочвенны. Неважно, что «русской мафии», как таковой, не существовало. Важно было найти нового внутреннего врага, кроме арабов. И списать на него все огрехи правительства, коррумпированного, жадного до лёгких денег, и плюющего на свой народ с высокой колокольни Кнессета. Свою зарплату полицейские отрабатывали на совесть. И Натан, как нельзя лучше, подходил для этого. Хотя не только Натан был под «колпаком». Уже на крючке висели и Григорий Лернер с его российско-израильской торгово-промышленной компанией, и братья Белые с их миллиардами, и Генрих Брокман с его нефтеналивными танкерами, и многие другие… Вся эта суета вокруг «русских» страшно нервировала, каждый день можно было ожидать ареста, а потом до бесконечности предъявления обвинения… Хотя полиция чаще всего обвиняла бездоказательно, на пустом месте, при желании на любого можно найти компромат, особенно, если человек занимается бизнесом. Ко всему прочему, Натана стал беспокоить Фазиль. Он подозревал, что дагестанец ведёт с ним двойную игру. А возможно, и не только с ним. Несколько дней назад Фазиль был арестован, ему предъявили обвинение в незаконном ввозе на территорию страны проституток, связях с арабскими террористами, отмывании денег, полученных от продажи наркотиков… Каждое из этих обвинений тянуло на довольно большой срок, однако Фазиля выпустили прямо из зала суда. Натан считал, что тот пошёл на соглашение с полицией. Он приказал Игорю Шульману, который после освобождения входил в группировку дагестанца, как можно быстрее выяснить, имеют ли его подозрения основания. Ничего конкретного Шульман сказать не мог, но сообщил, что к Фазилю домой, под покровом ночи, иногда наведывается Сергей Быков. Тот самый Бык, которого в тюрьме по приказу Дяди Боруха опустили, и который уже перестал считаться человеком! Какие общие интересы могли быть у «обиженного» бывшего мента и у израильского авторитета? Пусть у мелкого, но все-таки авторитета. Однако, за эту информацию можно было зацепиться. Вряд ли те, кто стоит за Фазилем, будут довольны таким союзом.

Иногда Натан приглашал к себе Чёрного, они играли в шахматы… И тому, и другому нужны были такие вот спокойные вечера, когда можно расслабиться, выпить по рюмке коньяка, поговорить по душам, не опасаясь, что кто-то может подслушать… Нередко Натан заводил разговор о делах, но Чёрный понимал, что тот говорит не для него, просто ему нужен был слушатель, на котором можно было бы проверить различные версии. Поэтому Чёрный редко что-нибудь советовал, чаще молчал. Натана это устраивало. В последнее время его начало тяготить одиночество, острое, скребущее… Знакомых много, приятелей тоже, от женщин отбоя нет… Но все не то. Родных людей не было. Чёрный не в счёт. Он друг, с ним можно говорить откровенно, и все равно — не то. Одиночество — оно не в людях, оно — в душе. Волк по натуре, Натан никогда не чувствовал себя обделённым, но в последнее время участились приступы эпилепсии, ночные кошмары, и, как никогда, стала душить тоска. От этого ощущение одиночества только усиливалось. Все чаще, по русскому обычаю, он пытался залить душевный разлад водкой. Но и это не спасало, только горше становилось. Напивался Натан всегда в одиночестве. Он не понимал, зачем для этого дела нужны собутыльники. Чтобы плакаться им в жилетку? Чтобы они потом обсуждали его между собой и смеялись? Нет уж, не дождутся! Единственным свидетелем пьяных откровений Натана, был Евгений. В последнее время они сошлись достаточно близко, но Чёрному и в голову не приходило использовать эту его слабость в своих целях. Евгений и сам был одинок, давно придя к выводу, что благими намерениями выложена дорога в ад. Были времена, когда к нему, как к журналисту, обращались за помощью, и он помогал по мере своих сил, и вроде бы друзей было много, пока он однажды не услышал, что говорят о нем за глаза, и понял, что любое его желание помочь оборачивается против него. И ещё он ясно понял, что человек человеку — волк, а товарищи и братья остались там, в детстве, в прошлой жизни. Они с Натаном были очень похожи, и оба это чувствовали, несмотря на то, что жизнь у них была разная.

Тем временем события развивались с головокружительной быстротой. Лида Маркова познакомилась с Рони Абуджарбилем под предлогом интервью, и довольно быстро попала к нему в постель. Вряд ли дело было в её природном очаровании, скорее всего Рони польстился на её необъятные формы. «Марокканцам» почему-то нравятся толстые белокурые женщины. Наверное, для них это экзотика. Она уже через три дня после пресс-конференции позвонила Натану, и ничуть не смущаясь, доложила о достигнутых успехах. Теперь оставалось только выяснить, когда придёт очередная партия наркотиков. Натан подробно проинструктировал Маркову. Её дальнейшая судьба его не интересовала. Хотя он понимал, что Абуджарбили, в конце концов, догадаются о том, какую роль сыграла журналистка в развале их организации. Несколько раз звонил Ицик Хариф, то с угрозами, то с просьбами… Его банда несла потери, доходы сократились, полиция пасла каждый его шаг… Натан успокоил: скоро все разрешиться, не переживай. Хотя он с большим удовольствием свернул бы шею и ему. И поставил бы на его территории своих людей. Но не время ещё, есть дела поважнее.

Фирма Натана, которая переросла уже в большую и крепкую корпорацию, требовала от него все больше и больше внимания. Накапливая состояние, он решил открыть свои бензоколонки по всей территории Израиля. Но здесь его интересы столкнулись с интересами Льва Бероева, который уже давно с подозрением относился к деятельности Натана Гринберга. Пока что они не мешали друг другу, но в воздухе ощущалось приближение грозы. Противостояние двух сильнейших корпораций могло печально закончиться для всех. Мирное сосуществование на территории маленькой страны этих двух людей неизбежно должно было привести к войне. И Натан прекрасно это понимал. Пришло время созвать большую всемирную сходку, и там решить вопрос разделения полномочий и территорий. Проведя предварительные переговоры с Бероевым, Натан разослал приглашения всем видным людям России, Америки, Австралии и многих других стран. То, что среди этих видных людей большинство составляли «авторитеты», «князья» и «короли» преступного мира, никого не смущало. Он был уверен, что сходка решит вопрос в его пользу, а Бероев, несмотря на все свои связи, вынужден будет подчиниться.

Голова шла кругом от всех этих дел, забот, нервотрёпки… Чёрный по своим журналистским каналам выяснил, что израильская полиция тоже готовится к приезду главарей мировой теневой экономики.

— Ничего, Жека, пробьёмся, — легкомысленно отмахнулся Натан, когда узнал об этом. — Сейчас меня больше заботит Фазиль. Что-то он затевает за моей спиной. Как бы всю игру не поломал.

— Ты что, Натан, — удивился Евгений, — ты же сам говорил, что Фазиль — это пешка.

— Иногда пешка делает всю игру. Пришла пора от него избавляться. Нет, я не собираюсь его убивать, — сказал Натан, увидев недовольную гримасу Чёрного, — надо что-нибудь придумать. Посоветуй.

— А я откуда знаю! Я в твоей игре тоже пешка!

— А вот тут ты ошибаешься. Ты, Женька, компаньон, причём единственный, кому я доверяю.

Разговор происходил в новом офисе Натана корпорации «Рос-Исраэль», которая занимала два этажа в гостинице «Кинг Дэвид» в самом центре Тель-Авива. Огромные номера, роскошная мебель, масса работников, которые как угорелые носились по всему офису, врывались в кабинет, протягивали на подпись бумаги, договора, контракты, и тут же исчезали в лабиринтах комнат. Евгений не любил бывать в офисе корпорации, у него начинались головные боли от всей этой суматохи.

— Я домашний кот средней пушистости, — говорил он о себе, — и вообще, к «Рос-Исраэль» никакого отношения не имею.

— Ну, это ты зря, — смеялся Натан. — Ты моя правая рука.

И в то же время Чёрный стал замечать за Натаном некоторые странности: то он вдруг замолкал, уставясь в одну точку, становился бледным, руки сжимались в кулаки с такой силой, что вены вздувались, вот-вот лопнут, то беспричинный смех нападал на него, то совершенно жуткая депрессия… В такие моменты он становился невменяем. Теперь Евгений понимал, как Натан мог убить свою жену и абсолютно не помнить об этом. О том, что такой случай имел место, он узнал от самого Натана в минуты откровений. Но отнёсся к этому философски. Когда пересекаешь границу Израиля, о прежней жизни можно забыть. Её не было. Вообще ничего не было. Правда, он не знал, что у Натана бывают приступы эпилепсии, Гринберг умело скрывал это, но даже если бы и знал, его отношение к нему не изменилось бы. А Натана он уважал.

Вопрос о Фазиле встал очень остро после покушения на главу корпорации, после того, как взлетела на воздух его машина. Он совершенно случайно не отправился на небеса вместе с ней. Просто одному из работников корпорации, Гене Рабиновичу, в этот день нужно было срочно ехать в Хайфу, заключать контракт, а его машина была в ремонте. Натан предложил Гене поехать на его «субару», а через пять минут останки молодого парня разбросало на десятки метров. Полиция списала взрыв на террористов, но Натан не сомневался, что это дело рук дагестанца. При этом он был уверен, что сам Фазиль никогда бы не решился на такой шаг, если бы за его спиной не стоял некто сильный. Это мог быть кто угодно, и Аарон Берг, и Зэев Розен, и сам Бероев. Правда, с таким же успехом «заказчиком» могла выступать и израильская власть. Натан мозолил глаза своей деятельностью, тем, что готов был идти по трупам в достижении цели, да и зуб на него имели многие. Особенно, после того, как Натан объявил о создании собственного банка, и эта идея была поддержана большинством предпринимателей, правда, с некоторой долей осторожности. Кое-кто мягко предлагал Натану хорошенько подумать, прежде чем наступать израильским монополистам на «любимые мозоли». Помни, мол, о судьбе Лернера, которого уже посадили за подобные устремления, не наступай на одни и те же грабли. Натан не внял этим угрозам, пер вперёд, подобно быку на корриде. Во-первых, он верил в свою звезду, а во-вторых, повторять ошибки Гриши Лернера не собирался. На чужих ошибках учатся.

Фазиль не скрывался, наоборот, пришёл к Натану в офис принести свои соболезнования. Оба старались делать вид, что страшно огорчены происшедшим. Фазиль даже предложил свою помощь в поисках киллера. Натан поблагодарил, но отказался. Как только Фазиль ушёл, он вызвал к себе начальника охраны Михаила Рубина. Это был маленький человек, серенький, на первый взгляд абсолютно неприметный, плешивый, в потёртом, мятом пиджачке, который делал его похожим на ученика — двоечника, с постоянно сонными глазами, и острым взглядом из-под прикрытых век. При этом в нем чувствовалась мягкая грация пантеры, сила тигра и мощь змеи, свёрнутой в кольца. Его опасались. Он внушал интуитивный страх. Когда-то в Союзе Михаил входил в состав группы «Альфа», прошёл многие горячие точки, но, как и большинство бойцов, после перестройки, был брошен страной на произвол судьбы, и не долго думая, уехал с семьёй в Израиль. Рубин не был ни сионистом, ни верующим, политикой не интересовался, и своим пребыванием здесь был обязан дочери, которая хотела ехать только в Израиль.

— Миша, приставь «хвост» к Фазилю, — приказал Натан Рубину. — Нюхом чую, это он, его рук дело.

— Сделаем, — сонно отозвался начальник охраны, привыкший выполнять поручения своего босса, выходящие иногда далеко за пределы его прямых обязанностей.

— И ещё. Найди Сергея Быкова, я тебе рассказывал о нем. Проследи за ним. Есть информация, что он вместе с Фазилем ведёт какую-то игру.

— Сделаем, — все так же бесстрастно кивнул Рубин.

— Слушай, Миша, я тебя уже год знаю, ты когда-нибудь улыбаешься?

— Это не входит в мои обязанности, — с хитринкой в глазах ответил начальник охраны.

— Интересный ты человек, — покачал головой Натан. — Непонятный. Тебя бояться надо.

— Только не тебе. Кстати, мои люди усилили твой новый «кадиллак» бронебойной сталью. Стекла тоже.

— Хочешь сказать, что я могу спать спокойно?

— Осторожность никогда не помешает. На воздух взлететь возможность, конечно, существует, но, приземлившись, в крайнем случае, ноги переломаешь.

— Что ж ты раньше не оборудовал?

— А ты хотел, Натан? Можно подумать, что ты собирался жить вечно. Как видишь, ничего вечного нет. Жаль Гену, хороший парень был. У него мать осталась.

Натан нажал кнопку вызова, в кабинет заглянула секретарша, старая мымра Алевтина. Натан выбрал её из сотен претенденток. Своё дело она знала «на отлично», иврит от зубов отскакивал, в документации разбиралась как бог. Цербером стояла на страже натановских интересов.

— Алевтина, скажи бухгалтеру, пусть обеспечит мать Гены по полной программе. Узнай о её проблемах. Чтоб ни в чем не знала отказа. Ясно?

— Хорошо, — она повернулась, чтобы уйти.

— Подожди, Алевтина, позвони Чёрному, то есть, этому, Черныху Женьке, пусть срочно сюда едет.

Секретарша, моргнув выпуклыми, жабьими глазами, вышла из кабинета. Рубин посмотрел ей вслед, достал из кармана сигареты, прикурил, и спросил:

— Интересно, она замужем?

— Миша, я тебя не узнаю, ты интересуешься женщинами? — рассмеялся Натан.

— А я что, рыжий? Мне, между прочим, всего пятьдесят шесть.

— Нет, рыжий — это я, а ты — лысый. Впрочем, не знаю. Кажется, была замужем. А может, и нет. В конце концов, сам можешь выяснить. Ты же у нас контрразведка, тебе и карты в руки. И бросай ты этот, свой «Ноблесс». От него уши пухнут.

— Чем дешевле, тем крепче. Чем крепче, тем лучше, — лаконично отрезал Рубин.

— Ладно, иди, — махнул ему Натан. — Работай.

Евгений в это время был у Ирины, отходил от вчерашней пьянки. Он плохо переносил алкоголь. Ему после той памятной контузии вообще нельзя было пить. Но иногда Чёрный срывался, и тогда шёл вразнос. Правда, он доверял своему организму. Тот сам определяет допустимую границу, через которую переходить не следует. Если бы только знать, где эта граница. И вот теперь Чёрному приходилось мучаться страшным похмельем, тяжёлой головной болью, от которой хотелось биться головой в стенку, и полным безразличием к женским прелестям подруги. Она и не пыталась его соблазнить, хотя и расхаживала по квартире в лёгком халатике, который постоянно распахивался, обнажая голые ноги и чёрный треугольник волос. Евгений любил в него зарываться. От Ирины возбуждающе пахло женщиной, казалось, запах обволакивает все тело, от макушки до пяток, его не передать словами, можно только почувствовать. Если он ласково, еле заметно прикасался пальцами к её шее, она покрывалась мурашками, по коже проходил ток удовольствия, она замирала на несколько секунд, прислушиваясь к своим ощущениям, а когда он начинал гладить её под коленками, Ира напрягалась, чёрный треугольник становился мокрым, соски твердели… Он облизывал мочки ушей, целовал спину, медленно проводя языком вдоль позвоночника, опускаясь все ниже и ниже… Тогда она ложилась на живот, а Евгений ласково прикасался к её упругим ягодицам, забираясь языком в самые потаённые места, и пил её, пил, до бесконечности.

Но сейчас, даже при всем своём желании, он не смог бы и рукой шевельнуть, чтоб не вызвать приступ тошноты, не говоря уже о том, чтобы поцеловать любимую женщину.

Вчера Ирина ничего не сказала по поводу того, что он завалился к ней пьяный, не собиралась она и сегодня предъявлять претензии. Её другое заботило. Евгений стал скрытным. Он, правда, никогда не отличался особой откровенностью, но после того, как Чёрный связался с Натаном, его постоянно что-то угнетало. И она не могла понять что. Это её пугало. Ирина знала, что лезть к нему в душу бесполезно. Женя был из тех людей, на которых где сядешь там и слезешь. Поэтому она и молчала, ждала, что он сам расскажет. Отпаивала крепким чаем, обливала в душе холодной водой, придерживала голову, когда Женьку рвало…

Зазвонил мобильный. Ирина протянула Чёрному трубку.

— Женя? Это Алевтина. Натан просил вас срочно приехать.

— Что-нибудь случилось? — скривившись от головной боли, спросил Евгений.

— Не знаю, — сухо ответила секретарша. Она не любила пьяниц. — Я передаю только то, что просил босс, — и отключилась.

— Вобла! — негромко выругался Чёрный.

Он помотал головой, проверяя её на прочность, бросил в рот горсть таблеток, запил водой, и поднялся.

— Извини, Ириша, мне ехать надо. Труба зовёт.

— Куда ты поедешь? Посмотри на себя. Рожа опухшая, глаза красные, руки дрожат… — Ирина встала на его пути.

— Ничего. Это от слабости. На улице легче станет.

Он мягко отодвинул её, чмокнул в щеку… Предпочёл бы поцеловать в губы, но не решился. От него, наверное, так несёт перегаром, что приятнее целоваться с пепельницей. Но Ира не отодвинулась.

— Подожди, я с тобой. Вдруг тебе на улице плохо станет. Я быстро, только переоденусь.

Она вышла в другую комнату. Чёрный набрал номер Натана.

— Привет, это я, — сказал он в трубку. — Вышли за мной машину. Я у Иры.

— Не могу, — проскрипел, искажённый связью, голос Натана. — Все машины в разъезде. Своим ходом доберёшься.

— Не доберусь. Плохо себя чувствую после вчерашнего. Нечего было спаивать.

— Ах, какой нежный! Ладно. Миша Рубин за тобой заедет.

— Я его боюсь. Он меня зарежет.

— Не зарежет. Вы же однополчане.

Конечно, однополчанами они не были. Просто Рубин в 79-м в составе спецназа брал дворец Амина. Правда, такое косвенное доказательство совместной службы в Афганистане, не положило начало дружбы между начальником охраны корпорации «Рос-Исраэль» и журналистом.

Рубин приехал через полтора часа. Евгений с Ириной уже ждали его у подъезда. Огромный, как карета, новый натановский «кадиллак» осторожно, чтоб не зацепить играющих детей, въехал во двор, развернулся, и остановился перед ними.

— Вот это махина! — восхищённо сказал Чёрный.

— Давайте, садитесь, некогда мне, — проворчал Михаил. — Я вам не извозчик.

— Извини, Миша, я говорил Натану, чтобы он не посылал тебя. Честно его предупредил, что боюсь, — засмеялся Евгений. Ирина толкнула его в бок.

— Не будь здесь женщины, я бы тебя точно замочил, — серьёзно заметил Рубин. — Не люблю журналюг. Никчёмные людишки.

— Взаимно, Миша, я их тоже не люблю. А занимаюсь журналистикой, потому что ничего другого делать не умею. Зато это я делаю хорошо.

Из Беэр-Шевы в Тель-Авив «кадиллак» домчал их за сорок пять минут. Своеобразный рекорд. Натан сидел в своём кабинете, скрывшись за грудой бумаг.

— Хорошо, что ты приехал. Дело есть, — сказал Натан, не поднимая головы. — Ирочка, будь добра, спустись в кафе, мне надо кое-что обсудить с Женей.

Ирина, скорчив недовольное лицо, молча вышла. Чёрный сел напротив Натана, прикурил сигарету, бесцеремонно закинул ноги на стол, и спросил:

— Что желает уважаемый босс?

— Брось свои штучки, Чёрный. Слишком много на себя берёшь. И сними ноги со стола!

— Ты что, Натан, белены объелся? З глузду зъихав, как говорят хохлы…

Последняя фраза напомнила Натану Киев, капитана Голобородько, убитую жену… Он тряхнул головой, чтоб отогнать непрошеные воспоминания.

— Ладно, проехали. Я тут кое-что подсчитал, хочу, чтоб ты послушал. За последнее время доходность района, который принадлежит клану Абуджарбиль, выросла на пятнадцать процентов. Неслабо? Чистая прибыль района за тот же период увеличилась на четырнадцать и две десятых процента. Очевидно, им пришлось пойти на какие-то непредвиденные расходы. Но, учитывая, что чистая прибыль выросла почти на столько же, на сколько увеличился общий доход, объяснить можно только тем, что им не пришлось отстёгивать за крышу. Что происходит, как ты думаешь?

— Не знаю, — задумчиво протянул Чёрный. — А почему ты у меня спрашиваешь?

— Ты знаешь израильский криминал изнутри. Может, посоветуешь что-нибудь…

— Только одно. Кто-то играет против братьев Хариф, и, соответственно, против тебя. Причём этот «кто-то» хорошо знает весь твой расклад.

— Вот и я так думаю. Как ты считаешь, кто бы это мог быть?

— Понятия не имею. Может, тот, кто хотел тебя взорвать?

— Фазиль? Вряд ли. Кишка тонка.

— Все зависит от того, с кем он связан, кто стоит за ним. Представь себе на минуту, что он перекупил Маркову, и все, что известно ей, становится известно Фазилю. Ему выгодно использовать эту информацию против тебя и Харифов, чтобы поддержать Абуджарбилей. Я тебя предупреждал, связываться с ним опасно. Хитрая лиса. А если учесть, что в полиции у него свои осведомители, то тогда все становится на свои места. Фазиля заблаговременно предупреждают о готовящейся облаве, он предупреждает Рони или Ави, и все выглядит «респектабельно». Никто ничего не находит. А вообще, и у того, и у другого один шанс из ста, что их посадят. Они часть системы, а вот кто платит за них «отступного», тут придётся поломать голову. Вряд ли Фазиль будет платить. Он патологически жаден, это, во-первых, а во-вторых, это должен быть кто-то посильнее Фазиля.

Чёрный давно занимался криминалом, знал, как группировки добиваются освобождения своих парней под залог, оспаривают законность ареста, подкупают или запугивают свидетелей, подмазывают полицию, дают взятки высокопоставленным чиновникам… Есть у них и профессиональные лжесвидетели. Евгению в деталях была известна отвратительная изнанка правосудия. Вряд ли она сильно отличалась от общемировой. Везде одно и то же, и в России, и в Израиле, и в Америке… Все хотят жить, и судьи — не исключение. Он все знал об условном осуждении, ходатайствах об оправдании, условно-досрочном освобождении, об откладывании слушания дела и проволочках в его разбирательстве, об апелляциях и отмене судебных решений, как и о сотнях других хитроумных приёмов, к которым прибегает организованная преступность. Но говорить сейчас обо всем этом Натану, он не собирался. Натан не хуже него разбирался в подоплёке криминала.

— Да уж, придётся поломать голову, — вздохнул Натан.

— Слушай, скажи мне по дружески, — Чёрный посмотрел в уставшие глаза приятеля, — зачем тебе все это нужно? Ты же по натуре не бандит. Я это чувствую. Ну ладно, я. Я занимаюсь криминалом, как журналист. Много знаю, могу быть даже консультантом. Но стоит мне перейти границу дозволенного, поймают тут же. И засудят на полную катушку. Ну, а ты-то зачем? Тебе нужна власть? Или деньги? Так денег у тебя хоть жопой жри!

— Не знаю, Женька. Не нужна мне власть. Я должен чувствовать кураж от ощущения жизни. А деньги у меня действительно есть, и намного больше, чем думают.

Зазвонил телефон.

— Да, слушаю, — отозвался Натан. — А, это ты, Миша. Как дела?

Он несколько минут слушал доклад Рубина, лицо его становилось все мрачнее, костяшки пальцев, сжимающие трубку, побелели…

— Ты уверен? — наконец, спросил он. — Тогда жди меня на месте, глаз с него не спускай, я скоро буду, — Натан положил трубку, посмотрел на Евгения. — Поехали. Сейчас тебе многое станет понятно.

Чёрный недоуменно взглянул на друга, ему не понравился жёсткий тон Натана. Угроза была направлена не в сторону Евгения, а тому, кто сейчас находился рядом с Рубиным. «Готовится убийство», — подумал он про себя, и ему самому стало смешно от этой мысли.

«Кадиллак» вырулил на Дизенгоф. Здесь движение было довольно интенсивным, но Натан вёл машину, как ледокол. Ему уступали дорогу, недовольно сигналя вслед. За ними ехала машина с охраной. Три здоровых бугая, молчаливые, как Будды, бывшие работники полиции, уволенные за какие-то нарушения. Рубин самолично проверял несколько десятков человек, претендующих на работу телохранителями, и остановил свой выбор на этих троих: Максе, Шломо и Рубике. Все они, так или иначе, были выходцами из бывшего Союза. Макса привезли в Израиль в трехлетнем возрасте, Шломо и Рубик приехали несколько позже. Ребята неплохо говорили по-русски, хотя и с жутким акцентом, коверкая слова, но от них и не требовалось быть профессорами филологии. А работу свою они знали и делали отлично. В том, что взорвалась машина Натана, их вины не было. Бомбу подложили, скорее всего, в гараже. С хозяином гаража ребята уже поработали, после чего он попал в больницу, но, похоже, тот действительно ничего не знал.

Натан остановился напротив стеклянного, двадцатиэтажного здания. Чёрный знал, что здесь располагается офис Зэева Розена. Неподалёку стояла машина Михаила Рубина. Он вылез из салона, подошёл к «кадиллаку». Натан опустил окно.

— Фазиль вместе с Быком полчаса назад вошли к Розену, — бесцветным голосом сообщил Рубин. — Ещё не выходили.

— Очень хорошо. Садись, подождём, — сказал Натан. — Интересно, что им там надо?

Ждать пришлось недолго. Через десять минут Фазиль вышел из вращающихся дверей здания. В руках у него был «дипломат». Следом за ним появился Бык. Он как-то по-женски вилял задом, на что не преминул обратить внимание Натан.

— Ты гляди, такое впечатление, будто Быку понравилось быть «Светой», — улыбнулся он.

— Может, у него геморрой, — усомнился Евгений.

— Может быть, может быть…

Натан сделал знак охране. Не торопясь, словно разминая мышцы, бугаи выбрались из машины, и направились к Фазилю. Первым их заметил Бык, и ни слова не говоря, бросился обратно в здание. За ним устремился Рубик, догнал его в три прыжка, врезал ребром ладони по шее, подхватил падающее тело и потащил к машине. Фазиль остановился, как вкопанный. Он не делал попытки бежать, не кричал, только с испугом смотрел на подходивших к нему Макса и Шломо, и что-то шептал. Будто молился. Прохожие оглядывались с любопытством, но никто не делал попытки вступиться. Захват на улице террористов или преступников для израильтян — обычное дело. Обмякшего Быка засунули в машину, на заднее сиденье, туда же залез и Фазиль.

— Едем в район Флорентин, — приказал Натан.

13. ФЛОРЕНТИН.

Район Флорентин в Тель-Авиве один из самых нищих. Здесь обычно живут бомжи, наркоманы, уличные проститутки, нелегалы, алкаши… Узкие улочки, грязные тупики, тёмные подъезды, масса разрушенных домов… Полиция сюда редко наведывается, больше для проформы. Периодически находят неопознанные трупы. По ночам Флорентин вымирает, в отличие от остального Тель-Авива, который веселится, танцует, пьёт пиво и занимается любовью. Здесь люди боятся поздно выходить на улицу, рискуя быть ограбленными, изнасилованными или убитыми. Без страха гуляют только различные молодёжные банды, пугая редких прохожих и туристов, которые для повышения адреналина забредают сюда. Днём же этот район мало отличается от других. Открываются магазины и кафе, беззаботно гуляют люди, гудят машины, с трудом разъезжаясь в разные стороны, наполняя и без того отравленный воздух выхлопными газами, жизнь кипит…

Немного покрутившись по городу, кавалькада из трех автомобилей свернула во Флорентин. Натан оставил «Кадиллак» на платной стоянке. Его огромная машина не смогла бы проехать по узким улочкам района, не зацепив лотки с овощами и фруктами, или не наехав на кого-нибудь из прохожих. Вместе с Чёрным он пересел в машину Рубина. Сзади двигался джип телохранителей. Фазиль смотрел через окно на проплывающие дома и мысленно ругал себя последними словами. Черт его дёрнул связаться с Натаном, пойти на поводу у этого пидора — Быка, согласиться на условия Зэева Розена! Куда они его везут? Что хотят с ним сделать? Да что они могут сделать?! Попугают, в крайнем случае. В конце концов, здесь не Россия! Ничего, Натан ещё поплатится за это. За все поплатится. Главное, не проговориться про Зэева. Иначе точно крышка. Розен не простит. Он посмотрел на трех телохранителей. Ну и рожи! Где только Натан таких находит! Их кулачищами можно гвозди заколачивать. Но зато они и преданы ему, как собаки. Это все Рубин, коротышка чёртов! Шибзик! Недаром он прошёл спецназ, разбирается в людях. А с виду не скажешь, соплей перешибить можно! Ничего, он тоже своё получит. Надо только выбраться отсюда. Что Натан может ему предъявить? Что он знает? Ничего. А Быков? Да ради бога, кто ему поверит?! Пьянь, наркоман и пидор! Грош цена его слову. На сходке он, Фазиль, сделает Натану предъяву. Пусть попробует отвертеться. Натан не авторитет, не вор в законе, кто он по сравнению с Фазилем? Чмо!

Машины свернули в переулок, и медленно продвигаясь по разбитой дороге, объезжая ямы и рытвины, двинулись в самый конец улицы, которая заканчивалась тупиком. На сиденье заворочался Бык. Он постепенно приходил в себя, после зверского удара, которым наградил его Рубик.

— Куда… Куда мы едем? — слова он выговаривал с трудом.

Ему никто не ответил. Бык закашлялся, хватаясь за горло, согнулся под сиденье, и его вырвало. Вонючая блевотина вытекла на его куртку, штаны, забрызгала Фазиля, и сидящего рядом Рубика.

— Черт! — выругался, обычно невозмутимый, Рубик.

Макс и Шломо засмеялись, и что-то на иврите стали выговаривать другу. Противный запах распространился по всему салону, Макс нажал кнопку, стекла опустились, но это мало помогло. На улице стояла вязкая жара, воздух был неподвижен, из-за влажности одежда мгновенно становилась мокрой. Рубик ткнул Быка в ухо и начал брезгливо отряхиваться.

— Хара (дерьмо), — сквозь зубы произнёс он на иврите.

Фазиль все так же бездумно смотрел в окно. Казалось, он не замечает ни своей, испачканной в блевотине, одежды, ни запаха… Ему было не до того.

Передняя машина, в которой ехали Натан, Чёрный и Рубин, наконец, остановилась. Следом за ними, метрах в двух, остановился джип с охранниками. Натан вылез, потянулся, разминая кости, и подошёл к джипу.

— Чем у вас так воняет? — спросил он, зажимая нос.

— Это наши друзья, — ответил с недовольной гримасой Рубик, выбираясь из машины. Он снял загаженную футболку, обнажая мощный торс, бросил её на землю. — Сука! Сто двадцать шекелей кошке под хвост!

— Псу под хвост, — поправил его Чёрный.

— Что?

— По-русски говорят, псу под хвост.

— Один хрен!

— Все, хватит! — прервал их Натан. — Берите этих двух, и тащите в дом.

В переулке не было ни одного целого дома, вокруг зияли только выбитые стекла, стены без крыш, выломанные двери подъездов… И ни одного человека! Как будто все в округе вымерли. Евгений с любопытством огляделся. Место напоминало киношную площадку, как будто специально приготовленную для съёмок крутого боевика. Казалось, ещё немного и из-за каждого угла покажутся бритоголовые громилы с «калашами», и начнут друг друга мочить. Но никто не появился, только Бык вдруг начал тоненько подвывать, как беременная кошка.

— Что вы хотите делать? Что? — он с испугом оглядывался, хватая грязными руками охранников.

Шломо брезгливо оттолкнул его. Бык упал, подполз к ботинкам Натана. За ним тянулся мокрый след. Натан посмотрел на валяющегося у его ног Быка, скривился как от зубной боли, пнул и сделал знак охранникам. Те подхватили Быка подмышки и потащили в тёмный подъезд. Фазиль пошёл сам. Замыкал процессию Рубин.

— Растащите их по разным комнатам, — приказал Натан, когда они вошли в одну из пустующих квартир.

Фазиля втолкнули в самую дальнюю комнату, с заколоченными окнами, в ней царил пыльный полумрак, пахло мочой и собачьими экскрементами, под ногами скрипело битое стекло и щебень. Его наручниками пристегнули к трубе под потолком. Он почти висел, еле-еле доставая пальцами ног до пола. Рядом с ним остался Шломо. Быка завели в бывшую кухню. Здесь было светло, блики солнца весело прыгали по стене. Даже табуретки пластмассовые сохранились.

— Садись, — сказал Натан Быку. Тот покорно сел. Остальные расположились у двери. — Жека, ты помнишь, какой он был крутой, а? Королём себя в тюрьме чувствовал! А сейчас?

Чёрный мрачно посмотрел на Натана, перевёл взгляд на Быка.

— Что ты хочешь с ним сделать?

— Ещё не решил. Пусть сначала ответит на мои вопросы.

— Я все скажу. Все, все! — зачастил Бык. — Только я ничего не знаю.

— Зачем ты ходил к Фазилю? Какие общие дела могут быть у пидора с вором в законе? — Натан устроился напротив Быка. — Только не ври, Серёжа. Или, как там тебя, Света. Иначе они тобой займутся, — он кивнул на Рубика и Макса.

— Натан, ты же меня знаешь, — Бык чуть не плакал, — мы же в одной камере сидели…

— Вот потому тебя и опустили, что я тебя знаю. Давай ближе к делу. Зачем ты ходил к Фазилю?

— Я не виноват. Честное слово, не виноват. Это все Зэев. Он нашёл меня, о тебе спрашивал, о Дяде Борухе, о ваших связях… А что я могу рассказать? Я же ничего не знаю. Я так и сказал, что ничего не знаю.

— Врёшь!

— Нет-нет, как на духу. Верь мне! Я не обманываю. Я когда у Зэева был, к нему пришёл Фазиль. Они выгнали меня в другую комнату, но я все слышал. Там дверь была приоткрыта. Они задумали убить тебя. Фазиль сказал, что не хочет мараться о такую мразь, как ты. Ой, извини. Я говорю то, что слышал.

— Дальше.

— Ну вот, а Зэев говорит, что ты ему мешаешь, что залез на его территорию, не даёшь дела крутить, что тебя обязательно надо убрать. Что ему больше по душе кавказские, чем эти русские свиньи.

— Они что, по-русски говорили? Ты же на иврите не понимаешь.

— Я пока в тюрьме сидел, наблатыкался. Пришлось общаться в основном с ивритскими. Причину ты знаешь.

— М-да, тюрьма пошла тебе на пользу.

— Потом они меня позвали. Фазиль сказал, что я должен в гараже подложить в твою машину взрывчатку. Я сначала отказался, но разве против них попрёшь? Они бы меня убили.

— А зачем тебе такая жизнь? — Натан достал сигареты. Макс поднёс ему зажигалку. — Откуда они могли знать, что моя машина сломается? Что её отвезут в гараж?

— Точно сказать не могу, но думаю, что кто-то из твоих людей подстроил поломку. Нет, ты не думай, я не наговариваю, — испуганно залебезил Бык, увидев, как изменилось лицо Натана. — Я слышал, как Фазиль сказал Зэеву, что у него есть для этого дела человечек. Они же думают, что я на иврите ни бэ ни мэ, а я все понимаю и на ус мотаю. Я правду говорю.

Натан повернулся к Рубину, но тот стоял молча, глядя в пол. Чёрный удивлённо смотрел то на Быка, то на телохранителей… Он ничего не мог понять. Макс с Рубиком своими мощными плечами подпирали стены, и тоже молчали. Их дело выполнять приказы, а не разбираться в хитросплетениях бизнеса.

— Дальше, — мрачно процедил Натан.

— Ну вот, а когда твоя машина попала в гараж, я пришёл туда, якобы, за тем, чтобы узнать цены на ремонт своего «жигуленка». Ну и незаметно подложил. Ты пойми, Натан, я не мог иначе. Они сказали, что никто ничего не узнает, что меня сразу отправят за границу… А иначе убьют не только меня, но и семью. Ты же знаешь, они не шутят.

— Ты бы мог меня предупредить.

— Не мог. За мной следили, постоянно следили.

Натан встал, прошёлся от стены к стене, сел на табурет. Никто не прерывал напряжённое молчание. Из дальней комнаты доносился приглушённый голос Фазиля.

— Что ты ещё рассказал Зэеву?

— Клянусь, ничего. Сказал только, что у тебя крутые связи. А он говорит, что ходят слухи, будто ты украл общак и привёз его с собой. Что если тебя уберут, никто жалеть не станет.

— Не даёт крысам покоя этот общак. Откуда он про него знает?

— От Аарона Берга. У него свои связи в Союзе. Он наркоту поставляет в Молдавию и Украину через Румынию. У него там какой-то свой мост.

— Абуджарбилей кто поддерживает?

Бык пожал плечами, но как-то неуверенно, будто боялся ляпнуть что-нибудь лишнее.

— Говори. Иначе не выйдешь отсюда.

— Я не знаю точно, но Зэев говорил, что ты подсунул Рони какую-то шалаву, и что на этом можно сыграть. Что её можно перекупить, и если не получится от тебя избавиться, то убрать кого-нибудь из Абуджарбилей, а стрелки через эту бабу перекинуть на тебя. Мол, это ты её подсунул, тебе и отвечать.

— Хитро! Но глупо. Ладно, что ещё?

— Все вроде бы сказал, — Бык по-собачьи посмотрел на Натана. — Ты ведь ничего со мной не сделаешь? А?

— Ты же хотел меня убить? Как же я теперь тебя отпущу? — Натан искренне недоумевал.

— Натан, мы в Израиле, тебе не простят убийство! — чуть не взвыл Бык.

— С чего ты взял, что я собираюсь тебя убивать? Достаточно будет, если ты останешься без яиц. Как думаете, мужики? — Натан повернулся к присутствующим.

Охранники заулыбались, Михаил все так же, безучастно, смотрел на свои ботинки… Чёрный, кажется, начал врубаться в ситуацию, и теперь с презрением наблюдал за происходящим.

— Ну, ладно. Пойдём, посмотрим на второго, — поднимаясь, сказал Натан. — Пристегните этого.

Рубик пристегнул Быка наручниками к батарее под подоконником, и все вышли из кухни. В дальней комнате ничего не изменилось, только лицо Фазиля, висевшего на трубе, покраснело от натуги, пот заливал глаза, из уголков рта стекала слюна. Шломо сидел на подоконнике и грыз ногти. Эта его дурацкая привычка страшно раздражала Рубина, он все время делал ему замечания. Но у Шломо была ещё одна черта: он делал вид, что плохо понимает по-русски, когда ему это было нужно.

— Ну, как тут дела? — спросил Натан, входя в комнату.

— Беседер, — ответил Шломо. — Этот мудак предлагал мне миллион, чтоб я его отпустил.

— Шекелей или долларов?

— Я не спросил. Зачем мне его миллион? Я даже не знаю, что с ним делать, — Шломо перестал грызть ногти. — Он хотел сознание потерять, я ему не дал.

— Зря. У него сознания нет, а потому, и терять нечего. Единственное, что он может потерять, это свою девственность. Верно, Фазиль? — Натан подошёл к нему вплотную. — Ну, что, сразу расколешься, или тебя по частям колоть надо? Стоп, ты сказал миллион? — он повернулся к Шломо. — Ну-ка, сбегай, принеси его «дипломат».

— Ты много на себя берёшь, Натан, — прохрипел дагестанец, — я вор в законе, сходка тебе не простит, если со мной что-нибудь случится.

— Это ты много на себя берёшь. А я ровно столько, сколько могу унести, — Натан взял принесённый Максом стул, сел и, глядя снизу вверх на Фазиля, спросил, — Как ты думаешь, тебя надолго хватит? Мне кажется, дня три подыхать будешь. А может больше. Сюда никто не придёт, не надейся. Так что колись, дружище, и не задерживай нас.

Вошёл Шломо, неся маленький чемоданчик. Натан открыл. Он был доверху заполнен денежными банкнотами.

Что ты теперь скажешь? — спросил он у дагестанца. — Твои? Или Зэев за меня заплатил? Давай, как на духу, может, жив останешься. Не обещаю, но и грех на душу не возьму.

— Что я должен сказать? Что ты дерьмо? Так это известно.

— Не передёргивай. Расскажи про свои связи с Зэевом. Про ваши планы в отношении меня. Как хотели убить, или подставить… Бык уже рассказал. Теперь твоя очередь. Давай, всё от начала до конца. Кто ещё стоит за Зэевом, от кого ещё подлянку ждать? Кто из моих людей на тебя работает? Кто из них крыса? Давай, мне некогда!

— Ничего я не скажу. Зачем? Ты меня все равно хлопнешь. А если не ты, то Зэев.

— Зэев далеко, а я вот, рядом. Но если не хочешь говорить, не надо, твоё дело, — равнодушно сказал Натан и сделал знак Рубику.

Тот подошёл к Фазилю, и коротким ударом, почти без замаха, врезал его в солнечное сплетение. Фазиль задохнулся, побагровел, лицо исказилось от боли…

— Ты поосторожнее, — заметил Натан, — помрёт, чего доброго…

— Нет, не умрёт, — спокойно отозвался Рубик. — сейчас оклемается.

Что-что, а бить он умел профессионально. Фазиль действительно пришёл в себя через пару минут. Натан с любопытством наблюдал за ним.

— Очухался? То-то! Я слушаю.

— Отстегни меня. Или боишься? Вас тут вон сколько, а я один.

— Отстегните. Только присматривайте за ним. Он хитрый.

Шломо достал ключи от наручников, подтащил табурет и освободил Фазиля. Тот, как подкошенный, рухнул на пол, стал растирать затёкшие руки.

— Сука ты, Натан! — он трудом поднялся, сел на табурет. — Ты хоть знаешь, против кого прёшь?

— Вот ты мне и расскажешь. Пойми, Фазиль, эту игру ты проиграл. Я не собираюсь ни убивать тебя, ни калечить. Возможно, ты уйдёшь отсюда живой и здоровый. Я только хочу знать, что вы задумали. С какого бока мне ждать неприятностей? Скоро состоится большая сходка, известные люди приедут, а вы хотите все поломать? Не советую.

— Ты все никак не избавишься от российской ментальности, — сказал Фазиль. — Давно бы уже пора понять, что Израиль не Россия, здесь другие законы, со своим уставом в чужой монастырь не лезут. А ты, как медведь, ломаешь все на своём пути. То, что создавалось годами, ты хочешь изменить за один день. Не выйдет. Тебя переиграют. Ты пошёл против Зэева, залез в его карман. Твоя фирма перекупает чеки, но ты забыл, что «чёрный» рынок чеков принадлежит Розену! Многие бизнесы живут только благодаря ему. И ты хочешь все это изменить?! Один против всех? Не смеши меня.

— Что-то разговорился, Фазиль, — сморщился Натан. — Да, мне не нравится, когда чеки нормальных людей перекупаются, перепродаются, и в итоге, какая-нибудь бабулька вместо трех шекелей должна уже три тысячи. Но ком зарабатываете? На нищих? Я лучше у тебя отниму и той же бабушке отдам.

— Тоже мне, Робин Гуд нашёлся! — фыркнул Фазиль. — Забыл, что на тебе висит ворованный общак? Или думаешь, что время прошло и все забыли? Не надейся, не забыли. Даже если ты вернёшь всю сумму, все равно тебя четвертуют.

— Успокойся. Никакого общака не существует. Давай ближе к делу. А то заговорились мы с тобой. Скоро вечер. Пора и честь знать.

— Ладно. Скажу, — Фазиль помолчал, собираясь с мыслями. — Розен пошёл на соглашение с полицией. Именно поэтому меня выпустили, даже не предъявили обвинений. Полиции проще иметь дело с ним, чем с «русскими». Для них он свой, они его насквозь видят. А «русские» непонятны, они их боятся. За своё освобождение я обещал Зэеву помочь подставить тебя. А если не получится, убрать. Ты у меня тоже как кость в горле. Подставить тебя не вышло. Ты умный и хитрый. Убрать — тоже. Пока. Но ты совершил ошибку, подсунув Лидку Маркову братьям Абуджарбиль. Маркова давно у меня кормится, она сразу продала тебе. А может, как тот телёнок, просто хотела сосать двух маток.

— Точнее, двух мужиков, — задумчиво проговорил Натан.

— Можно сказать и так. Для неё не впервой. Сучка ещё та! Бык должен был сегодня замочить кого-нибудь из них, или Рони, или Ави. Лидка должна была бы свидетельствовать в полиции, что это ты их убил. Даже если бы убийство не было доказано, ты бы все равно сел лет на двадцать. Ты же знаешь нашу полицию. Им не нужны доказательства. Тебя просто не стали бы слушать. Зато шуму было бы на весь мир! Ещё бы, «русскую» мафию поймали! Как тебе расклад?

— Неслабо! Кто из моих людей на тебя работает?

— Не на меня, на Зэева, но этого я сказать не могу.

— Не можешь или не хочешь?

— Не могу. Не знаю. Честно, не знаю. Зэев внедрил кого-то к тебе, но кого?..

— Ты говорил, что у тебя есть свой человечек в моей команде. Кто?

— Я не продаю своих людей! — Фазиль гордо тряхнул головой, как застоявшийся конь, однако на Натана это не произвело впечатления.

— У тебя есть выход? Начал, так договаривай. Впрочем, это неважно. Мы и без тебя найдём.

Натан встал, начал ходить по комнате, что-то бормоча себе под нос. Фазиль не смотрел на него, он безразлично рассматривал грязную стенку. Казалось, его совершенно не интересует собственная судьба. Он знал, что, рассказав про Зэева, он поставил себя под удар. Если не Натан, то его достанет или Розен, или полиция. Единственный выход — бежать из Израиля. Куда угодно, хоть обратно в Союз. И там затеряться, начать все сначала. Деньги есть, может быть и получится. Поменяет имя, сделает пластическую операцию…

— Ну что ж, — прервал его мысли Натан, — не будем ломать такую хорошую игру. Рубик, возьмёшь с собой Макса, поедете за Марковой, привезёте её сюда. Пусть она захватит какую-нибудь безделушку, подаренную ей Рони. И пристегните снова этого мудака.

— Что ты задумал? — спросил Евгений.

— Не ломай голову, Чёрный. Все будет окей! Миша, найди мне этого предателя, эту крысу! Сегодня же! Пока он не смылся.

Рубин кивнул. Внизу, за окном, заурчал мотор джипа. Натан выбил кулаком доски, которыми было заколочено окно, и закричал:

— Только быстро, ребята, одно колесо здесь, другое там! — потом повернулся к Евгению. — Не ожидал такого? Я тоже. Надо же, эта сучка меня продала!

Он был искренне удивлён.

— Помнишь, я тебя предупреждал, что ей нельзя доверять? — хмуро спросил Чёрный. — Не послушал.

— Да-а, и на старуху бывает проруха, — засмеялся Натан, и вдруг, схватившись за голову, упал. Тело вытянулось, изо рта показалась пена, его начала бить жестокая дрожь…

Женя сначала не понял, что с ним случилось, и только услышав скрежет зубов, он догадался, что это эпилептический припадок. Схватил какую-то деревяшку, валявшуюся на полу, обтёр её о брюки, и сунул Натану между зубов, чтобы тот не прикусил язык. Натан изгибался, из горла вырывался звериный рык, кулаки со страшной силой били в пол, поднимая тучи пыли, ногти до крови врезались в ладони… Слава богу, это продолжалось недолго. Тело в последний раз изогнулось дугой, последний раз вырвалось рычание, и он бессильно рухнул на пол. Фазиль, снова пристёгнутый к трубе, в изумлении смотрел на Натана. Чёрный спокойно ожидал, когда пройдёт приступ. В своё время, в госпитале, он насмотрелся на эпилептиков, и знал, что тут ничем не поможешь, надо дождаться окончания приступа. Натан медленно приходил в себя. Открыл глаза, бессмысленно посмотрел вокруг, остановил взгляд на Евгении… Потом попробовал встать. Но тело было слабым, неподвластным, он смог лишь немного приподнять руку. В комнату вбежал Шломо, который выходил посмотреть, как ведёт себя Бык.

— Ма кара? Что случилось? — прошептал он, увидев Натана на полу.

— Все в порядке, — ответил Евгений. — Помоги поднять.

Они осторожно подняли Натана, усадили его на стул, прислонили спиной к стене. Он дышал хрипло, со свистом, глаза были закрыты, но приступ уже отступил. Наконец, Натан окончательно пришёл в себя, огляделся, и, увидев испуганного телохранителя, улыбнулся:

— Не переживай, Шломо. Я жив. Бывает.

— Ну, ты даёшь, Натан, — облегчённо вздохнул Чёрный, — предупреждать надо.

— Извини, Женя. Перенервничал из-за этих сук, — он кивнул на Фазиля. — Долго я был без сознания?

— Не очень. Как ты себя чувствуешь?

— Уже ничего. Слабость только, но это скоро пройдёт.

— Так ты эпилептик! — захохотал подвешенный Фазиль. — Вот это компашка подобралась! Кому скажи, не поверят!

Натан пристально посмотрел на него, потом встал, подошёл вплотную. Зрачки потемнели, руки сжались в кулаки, лицо, и без того худое, обтянуло кожей… Казалось, на Фазиля смотрит голый череп.

— Эй… Ты что… Оставь… — испуганно забормотал дагестанец.

Натан, ни слова не говоря, изо всей силы, с широкого размаха, врезал ему в скулу. Тело Фазиля закачалось, как маятник, обмякло… Натан, не останавливаясь, стукнул его под дых, потом снова по зубам, снова под дых… Он бил не переставая, вымещая на нем всю свою злость, ярость, ненависть… Казалось, он не соображает, что делает.

— Натан, остановись! Слышишь? — Шломо кинулся к боссу, схватил его за правую руку, с другой стороны повис Чёрный.

Натан скинул их, как птенцов. Откуда только силы взялись!

— Ты убьёшь его! — крикнул Евгений.

Крик отрезвил Натана. Он глубоко вздохнул, руки безвольно повисли вдоль тела. Качаясь, как матрос на палубе, он прошёлся по комнате от окна к двери, сел на стул и сжал голову ладонями. Фазиль болтался на вытянутых руках, кожа на запястьях, где были наручники, слезла, обнажив белые кости… Шломо попытался его снять, но не удержал. Тело, безжизненно, с глухим стуком, упало на пол. Евгений прикоснулся к шее, в надежде нащупать пульс.

— Ты его убил, — сказал он, поднимаясь с колен и отряхивая брюки. Натан промолчал. — Ты его убил! Слышишь? Ты убил его!

Он толкнул Натана в плечо. Шломо испуганно топтался возле тела Фазиля, и что-то шептал на иврите. Рубин все это время спокойно сидел в углу. Его не касалось происходящее. Он не убивал. Он — всего лишь начальник охраны. Его дело охранять босса и выполнять приказы.

— Убил? — как-то уж очень спокойно переспросил Натан. — Что ж, туда ему и дорога.

— Ты что, Натан? Хочешь, чтобы нас всех посадили пожизненно? — Чёрный суетливо вытер руки, запачканные кровью дагестанца. — Ты же нас всех подставил!

— У него все равно другой судьбы не было. Он должен был подохнуть! — Натан оглядел присутствующих. — Никто ничего не узнает. Ясно?

— Его надо спрятать, — произнёс Рубин. — Отвезти подальше отсюда.

— Дождёмся ребят. Мне нужна Маркова. Она — наш громоотвод, — сказал Натан и поднялся. — Что вы пересрали? Первый раз, что ли? Никто из вас не убивал?! Никого и никогда? Вы здесь все потенциальные убийцы!

— Но ты же…

— Заткнись, Чёрный! Пойди лучше, посмотри, как там Бык поживает. Можешь его обрадовать. Теперь Фазиль ему не страшен. Миша, набери Макса, узнай, где они?

Рубин достал мобильный телефон, набрал номер.

— Макс? Эйфо ата (где ты)? — выслушал сообщение, отключился и сказал. — Едут. С ними Маркова и Евреин. Через полчаса будут здесь.

— Сашка Евреин? А ему что нужно? — удивился Натан. — Я, кажется, не говорил, чтоб его тоже брали.

— Приказать, чтобы Евреина выкинули?

— Подожди. Посмотрим, зачем он едет. Шломо, принеси бутылку воды из машины. В горле пересохло.

Шломо вышел, а через секунду раздался его крик:

— Бык! Бык сбежал, хара!

Все бросились на кухню. На том месте, где сидел Бык, никого не было. Из стены торчали остатки сломанной батареи.

— Вот, падла, стена прогнила, — изумился Рубин. — Шломо, догони его. С батареей на плече он никуда не денется.

Шломо, как ошпаренный, бросился на улицу. Чёрный из окна видел, как он оглядывался, пытаясь определить, в какую сторону убежал Бык. Потом бросился вдоль по переулку, и исчез, свернув за угол. Евгений уже отходил от окна, когда краем глаза заметил какую-то тень в машине телохранителей.

— Эй, мужики, кажется, Бык хочет джип угнать, — засмеялся он, показывая пальцем на улицу.

— Э-э, да это он за миллионом полез, — расхохотался Натан. — Вот что называется, жадность фраера сгубила. Миша, сходи за этим воришкой.

Рубин вышел и через две минуты вернулся, толкая впереди себя Быка. Тот в руках тащил небольшую батарею, к которой был прикован.

— Что ж ты так прокололся? — спросил Натан. — Тебе когти надо было рвать, а ты за «дипломатом» полез. Пожадничал?

Бык молчал, испуганно переводя взгляд с Натана на Евгения.

— Мужики, простите, бес попутал…

— Да ладно тебе, бес… Это вам Розен заплатил за меня. Правда?

Бык заплакал. Он вытирал слезы, как обиженный ребёнок, кулаками, хныкал, подвывал…

— Тебе его жалко? — спросил Натан у Чёрного.

— Нет.

— Правильно. Потому что они бы и тебя не пожалели. И твою Ирину. Ты мой близкий друг, слишком много знаешь, так что отправился бы на тот свет вслед за мной. Миша, сделай так, чтоб он не смог больше сбежать. А лучше пусть вообще не дёргается.

Пока Рубин связывал верёвками Быка, Натан пересчитывал деньги в «дипломате» Фазиля.

— Ровно миллион шеккелей, — сказал он. — Получается, что в пересчёте на доллары, Зэев ценит нас очень дёшево. Мы вернём ему эти деньги.

— Ребята вернулись, — выглянул в окно Чёрный.

— Замечательно.

На лестнице раздался топот ног. В квартиру первым вошёл Сашка Евреин, за ним Маркова. Макс и Рубик громко смеялись, рассказывая друг другу анекдоты. Евреин остановился на пороге кухни, насторожённо оглядывая собравшихся. Из-за его спины выглядывала Лидка. На её лице было любопытство, перемешанное с испугом. Она увидела связанного Быка и тихонько ойкнула. Любопытство сменилось страхом, и без того красное от жары лицо, побагровело ещё больше.

— Привет, мужики, — стараясь сохранять достоинство, поздоровался Сашка. — Давно не виделись.

— Привет, коль не шутишь, — отозвался Натан. — Ты чего припёрся? Мы ж тебя не звали.

— Не звали, — согласился Евреин. — Но звали мою жену. Я много слышал о тебе, Натан, после того, как из тюрьмы вышел. Я не знаю, зачем Лида вам понадобилась, но я здесь, чтобы ничего не случилось.

— Что может случиться? — удивился Натан. — Изнасилуем её, что ли? Так ей только в кайф. Что ты так волнуешься? Да и ты ей уже не муж, насколько я знаю. Вы, кажется, развелись.

— Было дело. Но она мать моих детей.

— После того, что я о ней узнал, у меня большие сомнения в том, что это твои дети.

Евреин бросился на Натана, но Макс с Рубиком перехватили его сразу же, не дав сделать даже шаг, заломали руки. Рубик врезал его ребром ладони, как давеча Быка, Сашка обмяк и упал у стены.

— Ну что, девочка, теперь с тобой поговорим? — Натан показал на табуретку рядом с собой.

Маркова, переводя взгляд со связанного Быка на мужа, протиснулась в кухню, села, подняла глаза на Натана.

— О чем мы будем говорить?

— Ты расскажешь нам, во-первых, как продала меня, во-вторых, какие показания ты должна была давать в полиции после того, как замочили бы Рони. Или Ави. Не знаю, с кем ты в данный момент трахаешься.

— Женя, — Маркова повернулась к Чёрному, — ты меня не первый день знаешь, скажи, я могла предать?

Евгений посмотрел на неё, вздохнул и отвернулся. Его красноречивый вздох говорил сам за себя.

— Не ищи у него защиту, — скривился Натан. — Здесь тебе адвокат не понадобится. Мы не в суде. Пошли, — и когда все, кроме Рубика и Макса, которые остались охранять Евреина и Быка, вошли в комнату, он сказал, показывая на мёртвого Фазиля, — Может это развяжет тебе язык. Если, конечно, хочешь снова увидеть своих детей.

Маркова отшатнулась, в ужасе глядя на распростёртое тело.

— Вы… Вы убили его?

— Нет, он сам. Осознал свою ошибку, во всем признался, и предпочёл мирно, не доставляя особых хлопот, уйти из жизни. Хочешь последовать за ним?

— Н-нет!

— Тогда садись и рассказывай.

Лидка села на стул. Постепенно она успокоилась. В конце концов, она мент, хоть и бывший, и ментом была по жизни. Эта сущность пропитала её насквозь, до спинного мозга. Она знала массу уловок уйти от ответственности. Сложность состояла в том, что здесь находились не настоящие бандиты, которым если и не навешаешь лапшу на уши, то можно протянуть время, подставляя своё тело. И не полицейские, которые должны были хотя бы соблюдать видимость закона. Здесь находились люди, которые знали её, как облупленную, видели шероховатости её души, и которым просто так, за здорово живёшь, лапшу не навешаешь. Эти мысли проносились в её голове, но никак не отражались внешне. Лицо было спокойно, взгляд задумчиво устремлён в окно, руки расслабленно лежали на коленях.

— Ну, что же ты, Лидочка? Давай, — поторопил её Натан. — Кстати, Макс, вы захватили какую-нибудь вещицу Абуджарбилей?

— Да. Рони подарил ей золотой брелок со своими инициалами.

— Очень хорошо. Ну? — Натан снова повернулся к женщине.

— Я знаю только то, что сегодня или завтра придёт товар. На сумму триста тысяч долларов. Я слышала, как Рони говорил с кем-то по телефону. Товар пойдёт на верблюдах через пустыню, до израильской границы. Здесь его перехватят люди Абуджарбиля.

— Куда именно должен придти товар? Пустыня большая.

— Не знаю точно. Возле какого-то поселения. Их не так много на границе. Если хотите перехватить, можно поставить по несколько человек возле каждого. Не ошибётесь.

— А если ты врёшь? Или хуже того, подставляешь?

— Зачем мне это нужно?

— Действительно. Ладно. Миша, набери мне Харифа, — сказал Натан. Рубин протянул ему трубку. — Алло! Это кто? Шимон? Поступила информация, что не сегодня-завтра к Абуджарбилям придёт товар. Думаю, по накатанной дороге. Действуй, дорогой. Не за что, — он отключил телефон и снова повернулся к женщине. — Молодец. Но это не совсем то, что я хотел услышать. Вот, смотри, — Натан открыл «дипломат», продемонстрировал Марковой лежащие там деньги. — Здесь ровно миллион шекелей. Он будет твой. Но сначала ты расскажешь мне, чем тебя купили Фазиль с Зэевом Розеном.

Маркова умела держать себя в руках. Она никак не отреагировала на деньги. Безразлично посмотрела на них и перевела взгляд на Натана.

— В твоей фирме работает человек. Как зовут, не знаю. Он любовник Филопонтовой. Полицейский.

— Бывший? — уточнил Натан.

— Нет. Скорее всего, крот.

— Как он мог ко мне попасть? Я же лично каждого проверял!

— Ты что, не знаешь возможностей полиции?

— Откуда это тебе известно?

— От самой Филопонтовой. А ещё от Фазиля, — она кивнула на мёртвое тело. — Он как-то хвастался, что от тебя скоро пустое место останется. Фазиль — информатор, работал на полицию.

— Вор в законе — стукач, сука?! — не поверил Натан.

— Какой ты ещё ребёнок, Натанчик, — улыбнулась Маркова. — Или как там тебя? Анатолий Михайлович, кажется? В Израиле другие воры в законе. Если им выгодно, они будут сотрудничать с полицией. Ты думаешь, почему Розен до сих пор на свободе? Крутит такие дела, и ни разу не сидел по— крупному.

— Да, мир совсем головой поехал, — вздохнул Натан. — Откуда ты знаешь, как меня зовут?

— Я же мент, хоть и бывший. Я много про тебя знаю, наводила справки через своих знакомых, которые в Союзе остались. Там тебя до сих пор помнят. Так что со мной дружить надо, — она хищно ухмыльнулась.

Натан посмотрел на Чёрного, тот пожал плечами, как бы говоря: «Я же тебя предупреждал». Макса и Рубика, похоже, не удивил труп Фазиля. Они и не такое видели.

— Я не знаю, как Бык должен был убить Рони. Мне нужно было только позвонить Фазилю и предупредить его. Потом придти к Рони, дождаться полицию, и дать показания против тебя, — продолжала Маркова.

— Почему ты согласилась на это? Неужели за душой ничего нет? Или я мало тебе платил? Если бы ты предупредила меня заранее, Гена Рабинович был бы жив. Его смерть на твоей совести. Тебе нести ответ.

— Я ненавижу тебя!

— В тебе говорит мент? Или женщина?

Ответа он не дождался. Натан немного посидел, презрительно рассматривая Маркову, потом поднялся, позвал за собой Михаила Рубина, Макса и Чёрного.

— Вот что, ребята. Ты, Макс, пойдёшь сейчас и позвонишь в полицию с какого-нибудь автомата. Скажешь на иврите, что здесь произошло убийство. Постарайся изменить голос, чтобы тебя не вычислили. И сразу же поезжай в офис. Возьми с собой Шломо и Рубика. Ты, Миша, развяжешь Быка, только перед этим хорошенько его стукни, чтоб он не очухался до приезда полиции. Маркову не выпускай. Исчезнешь только тогда, когда здесь появятся патрульные. Евреина мы возьмём с собой. Он не виноват, что его жена стерва. Макс, дай мне брелок, — телохранитель протянул ему золотую безделушку. — Миша, это вложишь в руку Фазилю. Пусть создастся впечатление, что он сорвал брелок с Рони, когда с ним дрался. И подчисти там все. Нас здесь не было.

— Тогда зачем нужна Маркова? — спросил Евгений. — Пусть тоже уезжает.

— Нет. Если эта дура хочет выйти сухой, она должна будет дать показания против Рони. Иначе её обвинят в сообщничестве. Это её единственный выход.

— А Бык?

— С ним ничего не случится. В крайнем случае, пойдёт как свидетель. Иначе ему крышка. Так что, если не совсем идиот, он подтвердит, что здесь был Рони. А мы поможем полиции найти товар, — Натан достал мобильный, набрал номер. — Алло! Игаль? Приветствую тебя! Это Натан. Как поживает отдел по борьбе с наркотиками? Замечательно. Поздравляю. Ко мне пришла информация, что сегодня или завтра прибудет товар в одно из поселений на границе с Египтом. Не знаю. Тебе и карты в руки.

Натан положил телефон в карман, посмотрел на всех красными, уставшими глазами.

— Ну вот и все. Одним ударом избавимся и от Харифов, и от Абуджарбилей.

— Мне кажется, тебе нужно уезжать из Израиля, Натан, — сказал Чёрный. — Это не твоя страна.

— Нет, Жека, никуда я не уеду. У меня есть сила, и есть желание работать. А это, — он кивнул в сторону комнату, — издержки производства. А могли бы жить спокойно, если бы не мешали.

14. АРЬЕ ГРИНБАУМ.

Полиция была в шоке. Но в ещё большем шоке была пресса. Как же, убийство одного из самых видных преступников Израиля другим видным мафиозо. И ни одного следа «русской» мафии. Журналисты из ивритской прессы землю рыли, чтобы накопать хоть что-нибудь на «русских». Но ничего не было, никаких зацепок, кроме одной случайной свидетельницы, по слухам, любовницы обвиняемого. Полицейские тоже не вдавались в подробности происшедшего. Может быть, потому что сами ничего не могли понять. Нити убийства тянулись к Зэеву Розену, что уж совсем ни в какие ворота не лезло. Арестовать Зэева значило нарушить весь, так или иначе, устоявшийся криминальный расклад. А он, как ни странно, устраивал на сегодняшний день и полицию, и прокуратуру, и самих авторитетов. Израилю вполне достаточно было арабских террористов, которые взрывали себя в автобусах, унося вместе с собой сотни жизней ни в чем не повинных людей. Капитан полиции Арье Гринбаум чувствовал, что что-то не так в этом убийстве. Оно ломало все стереотипы. Израильтяне редко отходят от привычных для них форм преступлений, и убийств в том числе. Бомба в машине, расстрел в собственном доме убитого, ночное нападение под видом арабов, это были обычные методы, которые раскрывались в течение нескольких часов. Недавнее убийство было непохоже ни на что. А главное, сам Рони Абуджарбиль никогда бы не пошёл на «мокрое» дело. Это не его стиль. Послать своих боевиков, подложить взрывчатку, это он может. Но забить огромного мужика до смерти!.. Да ещё одного из тех, кто был с ним в одной упряжке! Теоретически, Рони, конечно, мог убить, но только поставив в известность Розена, и только с его разрешения. Нет, на Рони это не похоже. Однако свидетели в один голос твердили, что это он. И поймать их на лжи не было никакой возможности. Они явно кого-то боялись. Но кого? Если предположить, что к этому преступлению причастны «русские», то тогда все более-менее становится ясно. С приездом этих отморозков преступления стали изощрёнными и жестокими, часто не поддающимися раскрытию. Арье не любил «русских», несмотря на то, что и он сам, и его родители были родом из Минска. Теперь они уже были «ватики», то есть, старожилы. Когда-то его звали Левой, уже в Израиле он поменял имя на Арье.

Свой родной город он не помнил, его родиной была эта маленькая, пыльная, жаркая страна. Леву привезли в Израиль в возрасте пяти лет. Сейчас ему было тридцать. В полицию он попал после армии, и не знал другой жизни. Всей душой ненавидел преступников, и точно так же терпеть не мог собственное начальство. Правда, и оно относилось к нему соответственно. Однако до капитана Арье Гринбаум все-таки дослужился.

Свои мысли капитан держал при себе. Знал, что к его мнению все равно не прислушаются. Прокуратуру устраивало, что преступник был найден так быстро. Даже если какие-то сомнения и были, об этом все молчали. Все улики против Рони Абуджарбиля, к тому же он главарь группировки, наркоторговец, на его совести несколько заказных убийств, хоть и недоказанных. Его брат Ави бегал по начальству, утверждал, что во время убийства Рони находился с ним, привёл нескольких свидетелей, которые тоже видели его брата, но все было зря. Свидетели могли быть подкуплены, а самому Ави веры не было, он мог и соврать, чтобы выгородить Рони. Удивляло Гринбаума и то, что в эту же ночь была арестована и банда братьев Хариф, пойманная недалеко от границы с Египтом, под завязку заправленная «товаром». Удивляло его не то, что их арестовали, а то, что Харифы вторглись на территорию Абуджарбилей. Откуда они могли знать, что именно сегодня прибудут наркотики? Можно, конечно, предположить, что это случайность, но капитан уже давно служил в полиции и в случайности не верил. Кто-то им сообщил. Кто-то специально хотел столкнуть лбами две группировки. Но кто? Может быть Зэев Розен? Вряд ли. И Абуджарбили и Харифы зависят от него, платят ему процент. Аарон Берг? Тоже нет. Не его территория. Это он на Севере король, а здесь, в Центре, не его епархия.

Эта неопределённость тревожила капитана. Возможно, появился кто-то более хитрый, более жестокий, обладающий нетрадиционным для коренных израильтян мышлением. И Арье все больше склонялся к мысли, что этот «кто-то» был «русским». Но он не знал никого, кто обладал бы таким весом и влиянием в криминальном мире, чтобы избавиться одновременно от двух довольно сильных группировок. Правда, был один такой, Дядя Борух, которого непонятно почему слушались и «марокканцы», и «эфиопы», и «кавказские», и «бухарские», и «русские»… Но он давно отпущен на свободу за недоказанностью улик. Его и арестовали-то не потому что он в чем-то провинился, а так, для профилактики. На запрос полиции в российское МВД, пришёл ответ, что Борис Камянов, по кличке Дядя Борух, вор в законе, представляет опасность как умный и безжалостный преступник. Но по данным МВД Дядя Борух уже давно отошёл от дел. К тому же, он практически сразу после выхода из тюрьмы слинял из Израиля обратно в Россию, и израильская полиция облегчённо вздохнула. Странно, но этот человек, не делая ничего противозаконного, доставлял множество проблем. С его появлением начался новый раздел территорий между этническими группировками, снова пролилась кровь, но имел ли он отношение ко всему этому? Капитан Гринбаум знал израильтян, и не мог поверить, что какой-то «русский» мог навести столько шороху в стране. К тому же Дядя Борух не был замечен в противоправных действиях. Вёл обычный, для приехавшего в гости пенсионера, образ жизни, жил у знакомых, ходил на встречи с соплеменниками, ездил по разным городам, посещал музеи и святые места… В его поведении не было ничего, заслуживающего внимания. Правда, полиция получила информацию, что готовится грандиозная воровская сходка, съедутся авторитеты со всего мира. Но и тут придраться было не к чему. Какое отношение ко всему этому мог иметь Дядя Борух? Никаких сведений об этом не было. Даже если это и сходка, то проводится она будет под видом презентации «объединения малых и средних бизнесов», под патронажем израильского правительства. Ходят слухи, что ждут гостей даже из Кремля. Вот и пойди докажи, что это воры! Её организатором выступает богатый бизнесмен Натан Гринберг, глава корпорации «Рос-Исраэль». Большинство министров отзываются о нем с самой лучшей стороны. Он поддерживает школы и дома престарелых, выделяет деньги на культуру и больницы, открыл несколько бесплатных столовых для неимущих, предоставляет работу… Вообщем, этакий белый и пушистый… Правда, его прошлое покрыто мраком. Но это тоже ни о чем не говорит. Разве что только о том, что Гринберг умеет хорошо заметать следы. Или он, и в самом деле, честный человек.

Капитан Гринбаум досадливо сплюнул, попав себе на ботинок. Не бывает в бизнесе честных людей. Это он знал по опыту. Если покопаться, то у каждого из них рыльце в пушку. А этот Гринберг вообще неизвестно откуда взялся. Но в криминале он не замечен. Жалоб на него не поступало. В его корпорацию внедрили «крота», но и тот ничего интересного не смог сообщить. А то, что Натана хотели взорвать, ну, так он не первый и не последний от кого хотят избавиться конкуренты. Сам Гринберг жалобу в полицию не подавал, взрыв списали на террористов.

Капитан ломал голову, сидя в своём кабинете. Ему казалось, что вот-вот он поймает ускользающую мысль, но это никак не удавалось. Он в сотый раз прокручивал в уме оперативные сводки, показания свидетелей, улики, и не мог понять, что же здесь не так.

— Обедать не собираешься? — в кабинет вошёл Игаль Кравец, друг, приятель, сослуживец, и просто классный парень. Вообще-то, его звали Игорь, но он, как и многие бывшие «советские», поменял имя на более привычное израильскому уху. Он работал в соседнем отделе, но иногда их дела пересекались. Вот и сейчас информация о наркотиках поступила именно от Игаля. А ему об этом сообщил какой-то его стукачок. Между собой друзья говорили по-русски. Иногда для того, чтобы скрыть смысл разговора от других полицейских, а чаще всего, потому что так им было удобнее.

— Да, сейчас пойдём, — ответил Арье, собирая со стола бумаги.

— Все ещё над убийством мозги ломаешь? — спросил Игаль, окидывая взглядом стол. — Все же ясно. Благодарность от начальства получил, что тебе ещё надо? Живи и радуйся.

— Рад бы, но не получается. Что-то здесь не так. Не вписывается. Не мог Рони убить. Его явно подставили.

— Да что ты мучаешься? Мог, не мог. Все улики против него. В конце концов, эти Абуджарбили уже всем надоели. А тут такой подарок! Да ещё и Харифов взяли!

— Слушай, Игаль, а кто тебе сообщил о том, что «товар» должен придти?

— Лева, это мой человек. Я не могу его раскрывать.

— Даже мне?

— Даже тебе. Не обижайся.

— Скажи, а Натан Гринберг имеет какое-нибудь отношение ко всему этому?

— Это какой Гринберг? — Игаль наморщился. — Глава корпорации «Рос-Исраэль»?

— Да, — Арье пристально смотрел на приятеля.

— Понятия не имею, — хитро улыбнулся Игаль. Он не собирался выдавать Натана. Он был признателен ему. — А что это ты заинтересовался им? Он тебе мешает?

— Нет. Но наводит на размышления. Уж больно он какой-то чистенький. Кристальный, можно сказать. Откуда у него деньги? Откуда он вообще взялся? Почему приехал в Израиль, с его-то бабками? Нет, Игаль, здесь явно что-то не так. Не верю я ему, и в декларации его не верю.

— Но ведь и зацепиться не за что. Верно? Людям он платит честно, жалоб на него нет, пенсионерам помогает…

— Вот то-то и оно. Нечисто здесь что-то.

— Перестань. Это в тебе говорит ненависть. Не любишь ты «русских». Хоть и сам такой же.

— А за что их любить?! Понаехали сюда! Сидели бы в своём вонючем галуте, и не мешали бы жить нормальным людям!

— Дай тебе волю, ты бы всех пересажал! И меня в том числе. Я, между прочим, тоже из галута приехал. И ты, — вспылил Игаль.

Это был их не первый спор. Они часто ссорились. Игаля Кравеца пугала откровенная ненависть Гринбаума. А главное, он не мог найти её причин. У Арье была бульдожья хватка, и если в его руки попадал какой-нибудь «русский», даже если не был виноват, капитан обязательно находил на него криминал. То ли какие-то угрозы, высказанные в адрес жены или любовницы, то ли недовольство государством, то ещё какой-нибудь незначительный проступок… И уж тогда навешивал на несчастного по полной программе. Игаль подозревал, что ненависть капитана к «русским» шла от отношения к нему начальства. Оно постоянно кололо глаза капитану его происхождением. И Гринбаум из кожи лез, чтобы доказать, что он ничем не хуже чистопородного израильтянина. Хотя о чистопородности можно было говорить с большой натяжкой. Нет «чистых» израильтян. Они все откуда-нибудь приехали.

Сослуживцы искоса посматривали на ссорящихся друзей. Никто из них не понимал по-русски, но подобные пикировки были для них не впервой. Израильтяне и сами разговаривают между собой, чаще всего, на крике, как будто убить готовы. Они просто не умеют иначе. Это тоже называется израильской культурой.

— Ладно, пошли обедать, — успокоился, наконец, Арье. — А то у меня ещё работы много.

— Я тебе вот что скажу, Лева, ты Гринберга не трогай, — сказал Игаль. — Он нормальный мужик. Я его знаю. Но я и тебя знаю. Уж если ты захочешь посадить, то посадишь. Но сделаешь бо-ольшую ошибку. Он тебе, что, дорогу перешёл? Не трогай его. Лови настоящих преступников.

— Не обижайся. Не даёт мне покоя это убийство.

— Да плюнь ты! Убийца в камере сидит, не ломай голову.

Арье Гринбаума нельзя было назвать красавцем. Высокий, широкоплечий, с конусообразной головой, рано начавший лысеть. Лицо, все испещрённое красными прожилками и белыми налившимися угрями, больше напоминало пористый пенопласт. Он пытался скрыть этот недостаток бородой, но и борода росла как-то по частям, кустиками, что тоже страшно раздражало капитана. Он тратил огромные деньги на чистку лица, но это мало помогало. И, конечно, не способствовало его успеху у женщин. Однако, несмотря ни на что, у Арье была жена, очень миловидная, невысокая женщина, весь недостаток которой заключался в её фанатичной религиозности. Само по себе, ничего плохого в этом не было, но иудаизм накладывает массу всяческих ограничений не только на повседневную жизнь, но и на сексуальные отношения. Поэтому, если бы кто-нибудь спросил у Арье, знает ли он, что такое секс, он затруднился бы ответить. Иногда его удивляло, как это они с женой вообще умудрились родить четверых детей. Он даже голой никогда её не видел. Но у него никто об этом не спрашивал. Однажды, в далёкой юности, у него была одна фантастическая ночь, всего одна, он запомнил её на всю жизнь, но со временем память стёрла лицо той девушки, и остались только ощущения. А потом и они притупились. Капитан ни с кем не говорил об этом, даже с Игалем. Иногда он заходил в публичный дом, который располагался на его территории, брал проститутку, обычно, русскую, избивал её до полусмерти, но так, чтобы не оставлять синяков (в полиции умеют это делать), и, успокоенный, шёл домой. Совесть его не мучила. Для чего ещё существуют эти шалавы? Для того чтобы удовлетворять мужчин и потакать их прихотям. Вот и пусть выполняют своё предназначение. Ни женщины, ни хозяин публичного дома не перечили ему, иначе их могли бы закрыть в любую минуту. А ссориться с полицией небезопасно, себе дороже.

Игаль был полной противоположностью Арье. Весёлый, бесшабашный, любимец женщин, несмотря на свой маленький рост, огромный нос и тяжёлую приземистую фигуру. Он заражал своим настроением всех окружающих, в общении был лёгкий и неназойливый. Служба в полиции, правда, и на него наложила отпечаток, ему иногда тоже хотелось показать свою власть над людьми, пусть маленькую, но — власть. Только характер не позволял ему слишком часто пользоваться этим. Его служебное положение больше распространялось на хорошеньких женщин, обычно высоких и голенастых, к которым Игаль был неравнодушен. Недаром говорят, что маленьким мужчинам нравятся высокие женщины. Они тем самым компенсируют свои собственные недостатки. Но и здесь он был крайне осторожен, по опыту зная, чем может кончиться такая связь. Собственная служба надзора за полицейскими негативно относилась к такого рода отношениям. Да и любая, чем-нибудь обозлённая дама, могла подать на него жалобу, что он воспользовался её слабостью и своей формой. Доказывай потом, что ты не верблюд, и все произошло по взаимному согласию! Посадить не посадят, но из полиции вылетишь с волчьим билетом. Тем более «русский»! Или переведут в такую дыру, что сам волком взвоешь. Жил Игаль в маленькой съёмной квартире, салон и спальня, впрочем, ему больше и не надо было. Главное, не дорого. Зарплата у полицейского не такая большая, чтобы шиковать.

Дружба между Арье и Игалем возникла не сразу. Она зарождалась постепенно, толчками. Арье был не из тех людей, кто раскрывает душу перед первым встречным. Но Игаль был потрясающим слушателем, и неплохим советчиком. К тому же он нередко выручал Арье, когда тому нужно было оправдаться перед женой или начальством. Они были одного возраста, но на этом их сходство и заканчивалось. Абсолютно разные во всем остальном, они как бы дополняли друг друга.

— Скажи, ты хорошо знаешь Натана Гринберга? — спросил Арье, когда они вошли в ближайшее кафе и сели за столик.

— Не могу сказать, что хорошо его знаю, так, занимался некоторыми его делами. Поэтому и советую, не связывайся. Он не виноват, — вопрос насторожил Игаля. — Ты ещё не отказался от своей мысли?

— Да нет. Просто хочу поближе с ним познакомиться. Уж очень интересная личность. Не знаешь, по его поводу запрашивали российские спецслужбы или, может быть, Интерпол?

— Насколько я знаю, нет. Но нам никто и говорить об этом не будет. Кто мы с тобой? Натан, так же как и Бероев, в дружеских отношениях с президентом Израиля…

— При желании можно и на президента компромат найти.

— Лева, не прыгай через голову. Будет приказ, всех посадим. А пока жуй фалафель.

Арье потыкал вилкой в тарелку и вдруг, ни с того ни с сего, сказал:

— Знаешь, Игаль, я хочу развестись.

Кравец чуть не подавился куском фалафеля. Он вытаращил глаза, закашлялся, захрюкал… Капитан от души врезал его по спине.

— Ты что, убьёшь. Что это тебе в голову пришло? У тебя замечательная жена. И дети…

— Понимаешь, не могу я с ней больше. Эти её вечные молитвы… То запрещено, это не разрешено… Надоело! Не поверишь, она отбила во мне всякую охоту трахаться. Мне легче врезать ей по роже, чем ложиться с ней в постель. И когда-нибудь я это сделаю. Тебе легче, ты не женат. Трахаешься в своё удовольствие, и горя не знаешь.

— Перестань, Лева, не заводись. Ну, найди себе какую-нибудь бабу. Мало ли мокрощелок по улицам бродит, любая согласится. А хочешь, познакомлю с одной? Толстая, упитанная, есть за что подержаться, — Игаль рассмеялся, вспомнив, очевидно, что-то пикантное.

— Кто такая? Я её знаю?

— Может и знаешь. Помнишь, отдел по борьбе с мошенничеством занимался делом «русских пантер»?

— Да, было такое. Что-то там с Доберманом связано. Только его арестовать не успели, смылся, скотина.

— Вот-вот. А его женой и подельницей в то время была одна журналисточка, Лея Филопонтова. Она, правда, под статью не попала, адвокат сумел доказать, что она не при чем. Сейчас живёт ниже травы, тише воды. Иногда потрахивается, но всегда с дальним прицелом. То с председателем профсоюза, то с кем-нибудь из мэрии… Думаю, она и полицейскому не откажет.

— Что, такая великая трахальщица?

— Попробуй. Чем черт не шутит, может тебе и понравится. А то сразу «разводиться»! Успеешь.

Арье помолчал, допил свой кофе.

— Хочу снова вызвать на допрос свидетелей, — сказал он. — Чтоб совесть свою успокоить.

— У тебя есть совесть? — засмеялся Игаль, и тут же замолк, придавленный тяжёлым взглядом капитана. — Ладно, ладно, молчу. Хочешь, сегодня познакомлю с этой журналисточкой, после работы?

— Давай, — согласился Гринбаум.

— Ты только не тащи её сразу в постель. Все-таки женщина, хоть и шлюха.

— На месте разберёмся, — Арье поднялся. — Пойдём, работа ждёт.

— Работа не волк, — в своей манере ответил Игаль, — в лес не убежит.

До вечера Гринбаум никак не мог сосредоточиться на работе. Разослал повестки Сергею Быкову и Лидии Марковой с вызовом на очередной допрос, разложил перед собой бумажки, но из головы не шла эта «толстая и упитанная», как сказал Игаль, Филопонтова. Он уже заранее хотел её. Черт знает что! Никогда раньше такого не было. Вот до чего доводит семейная жизнь, улыбнулся он про себя. А может сходить в «публичку», оторваться на какой-нибудь проституточке? Ладно, туда он всегда успеет. А сегодня посмотрим, что представляет из себя эта журналистка.

Он сложил документы, поняв, что поработать не удастся, сунул их в сейф, и задумался. Арье познакомился с женой Рут сразу после армии, на какой-то вечеринке. Она тогда ещё не была такой религиозной. Нормальная девушка без всяких, как ему казалось, комплексов и заскоков. Правда, когда он захотел её поцеловать, Рут вдруг сказала, что отдастся только любимому человеку и только после свадьбы. Это его поразило. Настолько, что он тут же захотел на ней жениться. Это было глупое желание, мальчишеское, но Арье, недолго думая, сделал ей предложение. Впоследствии он не раз пожалел об этом. Характер у Рут оказался железный, все, что шло вразрез с её религиозными воззрениями, отвергалось тут же, на корню. Это касалось и семейной жизни, и воспитания детей, и отдыха… Со временем он смирился. Арье любил детей, и это хоть как-то примиряло его с жизнью, но иногда он готов был убить её.

На город опускался вечер, но Гринбаум не торопился домой. Там все равно делать нечего. Сейчас должен подойти Игаль, и они отправятся на свидание. Арье выглянул в окно. Окно выходило на задний двор, и кроме помойки и котов там ничего не было. Скука, потрясающая скука! Он сплюнул. Все-таки надо было идти в «публичку».

— Ну, что, Лева, идём? — в кабинет заглянул Игаль.

— Идём. Ты уже созвонился?

— Зачем? Нагрянем, как снег на голову. Ты снег когда-нибудь видел?

— На Хермоне.

Разве ж это снег?! Слезы это, а не снег. Ладно, потопали.


Филопонтова ему не понравилось. Кожа на её лице была похожа на его кожу, такая же пористая и желтоватая. Короткие, слипшиеся после мытья волосы сосульками падали на очень широкий лоб, глаза были слишком узкие, как у узбечки, грудь не столько большая, сколько обвисшая, выпирала из-под тонкого халата, расплывшиеся бедра, толстые ноги… Нет, не понравилась она ему, совершенно не отвечала его вкусам. Но Арье одёрнул себя, просто у него сегодня плохое настроение, вот ему и кажется все в чёрном свете.

— О, Игорек! — смутившись, сказала Филопонтова. — А почему не позвонил? Извините, я только что из душа…

— Ничего, ничего, — расплылся в улыбке Игаль. — Мы тебя прощаем. Знакомься, это Арье, можно Лева. Он — капитан. Мы вместе работаем.

— Очень приятно, — улыбнулась Лея, поняв, что полиция пришла просто в гости. — Заходите. Я только переоденусь.

— А вот это совсем не обязательно, — продолжал шутить Игаль. — Я тебя разной видел, а Лева пусть привыкает. Он у нас можно сказать, нецелованный. Хоть и имеет детей.

Арье толкнул его в бок и покрутил пальцем у виска. Ему показалось, что Филопонтова как-то презрительно посмотрела на него. Он почувствовал себя не в своей тарелке. Что-то мешало ему, и он не мог понять что. На него это было непохоже. Обычно он чувствовал себя уверенно в любой ситуации. А главное, он привык, чтобы его боялись. Власть над людьми делала его непогрешимым и сильным. Арье был уверен: власть — вот что делает человека человеком. Любая власть, все равно над кем, хоть над подследственным, хоть над шлюхой. В этой квартире что-то мешало ему чувствовать себя хозяином положения. Может быть, присутствие Игаля, а может быть, и собственная неуверенность. Ведь он, по сути дела, впервые пришёл в гости к женщине, а не к проститутке, и не знал, как вести себя. Ему мешали длинные руки, длинные худые ноги, которые он тщетно пытался спрятать под стулом, полицейская форма, которая смотрелась сейчас совершенно не к месту… Он, наверное, впервые подумал о том, как выглядит со стороны, и это сравнение ему тоже не понравилось.

Игаль же, наоборот, чувствовал себя прекрасно, шутил, смеялся, расставлял на столе рюмки, бокалы, доставал из холодильника закуску… Вообщем, вёл себя, как в собственном доме. И это тоже неприятно кольнуло Арье. Что-то странное с ним творилось, непонятное.

Но вот Филопонтова вышла из соседней комнаты. Она переоделась, причесалась, накрасилась… Нельзя сказать, чтобы внешне она стала лучше, но что-то женственное в ней появилось. Арье в очередной раз удивился, как макияж меняет женщин. Он попытался найти в ней то, что могло бы возбудить его, но потом оставил это занятие. В конце концов, когда они окажутся в постели, это будет её работа — возбудить его. А если не получится, пусть пеняет на себя. Тогда уж он ей все припомнит, и Добермана, и «русских пантер», и её мимолётное презрение… Будет просить его о пощаде! Ещё как будет! Арье прикрыл глаза и почувствовал, как желание медленно овладевает им.

Игаль уже разлил вино по бокалам, предварительно выпив пару рюмок водки «для аппетита», разложил по тарелкам бутерброды с бужениной, подвинул стул для женщины, и, встав в позу римского полководца, провозгласил:

— За присутствующих дам! — и никого не дожидаясь, вылил вино в рот.

Арье поморщился. С юмором, как ему казалось, у Игаля всегда было плохо. Ну, какие здесь дамы? Одна баба, да и ту красавицей не назовёшь. Он проигнорировал бокал с вином, налил себе водки, и молча выпил. Водку Арье не любил, считал её «пойлом для быдла», но чтобы напиться и почувствовать себя увереннее, лучше водки не найдёшь. Подождал пока напиток пройдёт по пищеводу, громко выдохнул, будто квакнул, и с высоты своего роста посмотрел на Лею. Она сосредоточенно рассматривала на свет, как золотится вино в бокале. На самом деле, вино было дешёвое, и в бокале оно не золотилось, наоборот, там плавали какие-то ошмётки непонятно чего. Арье почувствовал, как в нем закипает злость. Эта стерва ещё и нос воротит! Он не настолько богат, чтобы покупать натуральный «Савиньон», пей, что дают, тоже мне — прын-цес-са! Филопонтова, однако, ничего не сказала, сделала маленький глоток, и поставила бокал на место. Вот сучка, брезгует! Арье перелил вино обратно в бутылку, налил полный бокал водки, и протянул ей.

— Пей! — приказным тоном сказал он.

Игаль удивлённо посмотрел на него, но промолчал. Женщина взяла бокал, понюхала, сморщилась, но осушила до дна.

— Вот это по нашему, по-русски, — восторженно закричал Игаль.

Арье пристально смотрел на Лею, будто ждал чего-то. Но на неё, казалось, водка не подействовала. Она поставила бокал на стол, взяла из тарелки бутерброд, откусила, показав мелкие зубки, и, глядя на Гринбаума, спросила:

— А что же вы не пьёте?

Арье тоже налил себе полный бокал, махнул одним глотком, почувствовал, как тепло растекается по всему телу, сел на стул, и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Вот так.

— Ну вы даёте, ребята, — удивлённо протянул Игаль. — Смотрите, не напейтесь раньше времени. До постели не дотяните.

— Не говори ерунды, Игорь, — строго сказала Филопонтова. — За кого ты меня принимаешь?!

За женщину! Или я не прав? — засмеялся Игаль. — Нет, ты, конечно, можешь быть мужчиной или когда-то им была, но сейчас ты точно женщина. И очень даже неплохая, — он шутливо, но больно, ущипнул её.

Лея вскрикнула, ударила по руке Игаля.

— Обалдел совсем! Синяк же будет! Идиот!

— Ты оскорбила представителя власти, — пьяно заявил Игаль, — и должна понести наказание. Лева, какое мы наказание ей придумаем?

— Заткнись! — тихо сказал Арье. — И вообще, катись отсюда.

— Вот это да! Я его сюда привёл, думал, мы на двоих девочку распишем, а он мне «катись»! И кто ты после этого? Чмо! Дерьмо! Расист хренов! Жид пархатый!

Было непонятно, то ли Игаль всерьёз ругается, то ли шутит, то ли уже так напился, что ни черта не соображает. Арье молча выслушал его оскорбления, поднялся во весь рост, согнулся над ним, будто в поясе переломился, схватил Игаля за шкирку, и, не давая ему соприкоснуться с полом, понёс в коридор.

— Сильный, да? Сильный?! — орал Игаль, болтая ногами в воздухе. — Думаешь, все можно? Это я тебя сюда привёл! Я! А ты со мной так! Я тебе запомню! Ты ещё прощения просить будешь!

Арье поставил его на пол, открыл входную дверь, и толчком выбросил его за порог.

— Иди, Игаль, — сказал он на иврите, — иди. Завтра поговорим.

Когда Арье вернулся в комнату, Лея все так же безучастно сидела за столом, как будто ничего не произошло. Он налил себе ещё водки, выпил, посмотрел на женщину, поморщился, и сказал:

— Пошли.


Утром Арье проснулся с головной болью. Он долго не мог понять, где находится. Красные простыни, розовые шторы, бледно-голубые стены, цветы в горшочках… Бред какой-то! Он тряхнул головой и застонал. В глазах запрыгали чёртики. Рядом кто-то заворочался. Арье с трудом повернулся. На него смотрело чьё-то заплывшее лицо с синяком под глазом.

— Ты кто? — язык распух, еле ворочался.

— Лея, — голосок был слабый, еле слышный.

— Лея? — в голове начало проясняться. — Кто это тебя так?

— Ты.

— Я? — он даже приподнялся, но снова упал на подушку. — Не может быть! Хотя… Наверное, за дело. Пиво есть?

— Нет. Водка осталась.

— Тащи. Сколько время? На работу пора?

Лея выбралась из постели и, не глядя на него, стала одеваться. Арье скосил на неё глаза. М-да, если это он так постарался, то она ещё долго на улицу не выйдет. На её теле то тут, то там проступали синяки, на шее виднелся след от укуса, скула распухла, так же как и глаз… Черт, неужели это он сделал? Как бы эта дура не заявила на него. В принципе, ничего страшного, пусть докажет, но все равно неприятно. Самое поганое, что он ничего не помнит. Ну, совершенно ничегошеньки! Стоп! Он же сюда не один пришёл, а с Игалем. Может, это Игаль так отделал её? Да нет. Он же сам его из квартиры выкинул. Вот черт, только этого ему не хватало! Ладно, с этой шлюхой он как-нибудь договорится. Первый раз, что ли… Арье осторожно спустил ноги на пол, стараясь не сильно мотать головой. Потом встал. Вроде нормально. Вышел на кухню. За столом сидела Лея, рассматривая свои синяки в маленькое зеркальце. Арье сел рядом.

— И за что я тебя? — спросил он, придавая голосу совершенно не ощущаемое им соболезнование.

— Не знаю, — не глядя на него, ответила Филопонтова. — Ты начал орать что-то про «русских пантер», потом про Гринберга…

— Это про какого Гринберга? — спросил Арье, наливая в стакан водку «Кеглевич». — Про Натана, что ли?

— Да.

— А что, ты его знаешь?

— Видела несколько раз. По работе.

— И что было дальше?

— Дальше ты начал меня бить. Трахал и бил, бил и трахал. Не бойся, я на тебя заявлять не буду. А синяки заживут.

— Понравилось, что ли? — Арье из-под бровей посмотрел на неё.

— Не могу сказать. Меня ещё никто не бил. Как я понимаю, у тебя свой счёт к Натану Гринбергу?

— Да нет, особенного счета нет. Не нравится он мне. Не верю я ему.

— Если ты его хочешь достать, то я могу помочь. У меня свой счёт к нему есть.

— Да? — удивился Арье. — Где же он тебе дорогу перешёл? Какие у тебя могут быть с ним общие дела?

— Общих дел не было, а вот просьба была. Он хотел, чтобы я поближе познакомилась с Абуджарбилями, написала бы несколько статей, разоблачающих их бизнес. Я согласилась. Но потом там что-то переигралось, и Абуджарбилями занялась Лидка Маркова.

— Подожди, это не та Маркова, которая проходит свидетелем по убийству?

— Та самая. Он специально её подставил, я уверена. Она наверняка знает больше, чем говорит. Честно говоря, мне на неё плевать. Корова и сука, блядь первостатейная, но я хочу вывести его на чистую воду.

— Тебе обидно, что он не дал тебе подзаработать? Ладно, рассказывай, что тебе известно.

— Вообщем-то, то же самое, что и всем остальным. Но в его фирме работал Нугзар, мой хороший знакомый. Может быть, ты его знаешь, он полицейский.

— Это тот, которого внедрили в «Рос-Исраэль»? А ты откуда знаешь?

— Он мне сам говорил. А я Марковой. Думаю, что она проговорилась Натану, или он выбил из неё признание. Короче, Нугзар попал под машину. Но я уверена, что это не случайность. Нугзар никогда не переходил улицу на красный свет, только на зелёный, даже если машин на дороге не было.

— Но это же не доказательство. Нужно что-то существенное.

— Будет тебе существенное. Но если ты его не посадишь, я заявлю на тебя за избиение и изнасилование.

— Угрожаешь?!

— Предупреждаю. Я знаю, что многие из вас кормятся у него, может быть, и ты тоже.

— Ты говори, но знай меру, — вспылил Арье. — Я бы всех этих «русских» подонков пересажал бы. С удовольствием.

— Вот и посади его. А потом поговорим.


Арье летел на работу как на крыльях. Теперь он «достанет» Натана. Если верить Филопонтовой, Маркова врёт. Или не говорит всей правды. Значит, врёт и Быков. Ничего, скоро они все ему расскажут. Или он их посадит за ложные показания и сокрытие убийцы.

В отделении ему навстречу попался Игаль. Вид у него был смущённый.

— Шалом, Лева, ты не обижаешься? Я перепил вчера…

— Игаль! — не слушая друга, зашептал ему Арье. — Я теперь знаю, как поймать Натана. Мне Лея рассказала.

— Что она тебе рассказала? — вдруг напрягся Игаль. Арье не заметил этого.

— Всё! Свидетели врут. Врут, как… как это по-русски… как сидоровы козы. Да? Я сегодня же вызову эту шалаву Маркову. И Быкова. Он гомик?

— Нет. Он опущенный.

— Что такое опущенный? А-а, трахнутый.

— Что-то вроде того. Так ты говоришь, Лея все знала? А свидетели дали ложные показания?

— Ну! А я что говорю!

— Не забудь поставить начальство в известность. За самодеятельность по головке не погладят.

— Да пошли они все! — и Арье помчался дальше, в свой кабинет.

А Игаль, задумавшись, вышел из дверей отделения, и быстро пошёл вниз по улице.

15. ТОПИК-МАРИНА.

Корпорация «Рос-Исраэль» процветала. Но Натана это не радовало. Какое-то тяжёлое чувство давило его изнутри. Интуиция подсказывала ему, что он где-то напортачил, что-то сделал не так. Натан привык доверять своему внутреннему чутью. Скорее всего, это было связано с убийством Фазиля. Он снова вышел из себя, снова забыл, где находится… Так же как тогда, в Киеве, когда он убил жену. Нет, совесть его не мучила, ему было неприятно, что свидетелями происшествия стали его друзья. Особенно, Чёрный, которому он доверял. Женька не выдаст, не тот человек. Даже если предложить ему миллион. Он и у Натана-то деньги не брал. Только за сделанную работу. Хотя Натан неоднократно предлагал Чёрному оформиться официально, на должность пресс-секретаря или ответственного по связям с общественностью. Тот отказался. Не потому, что был такой щепетильный, просто не хотел связывать себя обязательствами.

Натан покрутился на кресле, задел локтем бумаги, которые упали на пол, вздохнул, и поднял трубку телефона.

— Алевтина, вызови ко мне Илану.

Илана работала в отделе внешних связей, выполняя попутно и другие поручения Натана, не входящие в её прямые обязанности. Она была из тех женщин, которые не слишком задумываются о своей репутации. Впрочем, имея такие формы, смешно думать о репутации, и строить из себя девственницу. Илана и не строила, чётко различая границу между «можно» и «нельзя». Она знала три языка, недурственно создавала видимость работы в своём отделе, и стонала под Натаном так, что иногда он готов был поверить в её искренность. Но не верил и не доверял, как не доверял многим. Подспудно он все время ждал какой-нибудь каверзы от людей, предательства, как это случилось с Марковой, или с Нугзаром… Он отдал приказ Рубину избавиться от Нугзара, этого жалкого стукача, и нисколько не жалел. Никто его не звал в корпорацию, а с предателями разговор короткий. Иначе вся работа насмарку. Чёрный после того случая с Фазилем куда-то пропал, не звонит, не заезжает. Может, в запой ушёл? С ним это случается. Да нет, вряд ли. Ирина ему не даст. Он дорожит ею, не захочет сделать ей больно. Ерунда, объявится. Работы для него сейчас нет, пусть отдыхает.

В дверь постучали.

— Входите, — крикнул Натан.

В кабинет проскользнула Илана. На ней, как всегда, была короткая чёрная юбочка, и прозрачная белая блузка, сквозь которую торчали горошины сосков. Они всегда у неё торчали, будто она пребывала в постоянном возбуждении.

— Вызывали? — грудным тягучим голосом спросила Илана.

— Да. Собери, пожалуйста, бумаги.

Илана нагнулась, грациозно выставив попку, юбка поднялась до того места, где должны были быть трусики, но трусиков не было, из-под ажурных колготок просвечивали две белые, очень аппетитные, ягодицы. Натан наслаждался их видом, представляя, с каким удовольствием он бы вставил ей между этими двумя прекрасными созданиями природы. Извращенцем он никогда не был, но кто ж откажется полюбоваться прелестями красивой женщины…

Илана собрала бумаги, подошла вплотную к Натану, положила папки на стол. Он обнял её, и медленными, круговыми движениями начал поглаживать нежную, потемневшую от загара, спину… Она сбросила блузку, изогнулась, как кошка, замурлыкала что-то… Дыхание стало глубоким, прерывалось хриплыми вздохами, невнятное бормотание постепенно переходило в глухой, почти гортанный прерывистый шёпот… Плавные, почти непрерывные движения рук Натана от талии к плечам тоже невольно усилились, заставляя её тело ритмично изгибаться. Он физически чувствовал, как мурашки покрывают её спину, шею, с которой Илана откинула копну волос, как они бегают под его пальцами… При каждом лёгком прикосновении кожа её спины буквально расцветала на глазах, становилась будто живой, гипнотически притягивала взгляд и завораживала. Он, и сам того не желая, разделился как бы на двух Натанов, между которыми не было и не могло быть ничего общего: один из них как бы наблюдал происходящее со стороны, с любопытством и стыдом, и в то же время мучимый угрызениями совести, — совсем как ребёнок, который занимается каким-то грешным, постыдным делом, искренне желает немедленно прекратить его и больше никогда не повторять, но, несмотря на все усилия и раскаяние, не может. Другой Натан гладил влажную, маслянистую кожу трепещущей, похотливо постанывающей женщины и в душе радовался, что вводит её в состояние дикого, звериного желания и, казалось бы, полнейшей беззащитности. Затем, в то время, в течение которого она очень скоро потеряла всякую способность хоть что-нибудь говорить и соображать, и которое не подлежало никакому измерению, к Натану пришло осознание тихого солнечного дня, до слуха донеслось щебетание птиц, которые порхали в отдалении за открытым окном, знакомые короткие всхлипывания женщины в ожидании экстаза, уже начавшие сопровождать её заметно участившееся дыхание…

Илана, извиваясь всем телом, совсем как угорь, неожиданно выскользнула из его рук, с громкими невнятными звуками, если не сказать воплями, резко повернулась, скинула колготки, и легла на стол, снова сбросив на пол бумаги. Её зрачки казались неимоверно большими, а сами глаза чудовищно голубыми. Полураскрытые влажные губы, вспухшая от возбуждения грудь… Она чуть приподнялась, схватила Натана за плечи и на удивление сильным движением притянула к себе.

Вот так Натан и взял её — яростно, злобно, сильно, обнажённую, дёргающуюся, страстно желающую его… Взял как самое обычное животное, без церемоний, без достоинства, нежности, ласки или даже намёка на любовь. Как если бы в угол загнал жестокого, злобного зверя, и неуклюже, страшась и ненавидя, убил бы его. Насмерть. Окончательно. Раз и навсегда.

Потом, когда она наконец-то пошевелилась и издала слабый еле слышный звук удовольствия, Натан, вздохнув, снял с неё тяжесть своего вспотевшего тела. Илана встала, удовлетворённо улыбнулась, сунула руку между ног, облизала пальцы, будто крем слизывала, и усталой, обессиленной походкой направилась к двери. Последнее, что бросилось в глаза Натану, это её затухающая улыбка хитрой, мудрой кошки, и какая-то почти парадоксальная белизна ритмично движущихся ягодиц.

Натан проводил её взглядом, и снова опустился в кресло. Посмотрел на себя со стороны. Опустошённое, усталое и униженное животное. Именно так! И никак иначе. В этом их сила, они из мужчин делают животных, а потом наслаждаются победой. Но очень часто женщины забывают, что любая победа — это ещё и их собственное поражение.

В дверь постучали. Вслед за этим появилось лицо Алевтины. Она осуждающе посмотрела на Натана, обвела глазами кабинет, остановила взгляд на забытых Иланой колготках.

— К вам Женя Чёрных, — сказала она. — Вы бы хоть прибрались. Ну и запах здесь!

— Хочешь сказать, любовью пахнет? — улыбнулся Натан.

— Развратом, — отрезала секретарша и скрылась. Сразу за ней вошёл Чёрный.

— Ну ты даёшь! — ухмыльнулся он. — Её стоны на лестнице было слышно.

— Ладно, дело молодое. Ты где пропадал?

— У Иры. Мог бы и позвонить. Может, меня уже арестовали.

— Типун тебе на язык, Жека. Хорошо, что ты приехал. Пошли прогуляемся.

— Куда?

— Просто по улице. Давно не гулял просто так. Все дела, дела… Пошли?

Они вышли на Дизенгоф, одну из самых красивых улиц Тель-Авива. Погода была хорошая, как всегда бывает осенью. Солнце уже не жарит, сезон дождей ещё не начался. Воздух чистый, пахнет близостью моря и почему-то мороженым. Народу много, такое впечатление, что никто не работает, хотя только середина дня.

— Ты хотел о чем-то поговорить, Натан? — спросил Чёрный.

— Ни о чем особенном, — Натан затянулся сигаретой, выпустил дым через нос, посмотрел, как он тает в воздухе. — Знаешь, есть такое правило, которое психологи называют почему-то «порядок заклевывания». Слышал?

— Тебе что, пофилософствовать захотелось?

— Вот послушай. В любой социальной группе это правило действует незыблемо. Психологи утверждают, что если собрать любую стайку цыплят, то буквально через день-два произойдёт следующее: после серии неизбежных ссор и драк между ними установится жёсткая, никем не нарушаемая система взаимоотношений. Раз и навсегда! Например, цыплёнок номер восемь может ударить клювом цыплёнка номер девять, совершенно не опасаясь, что в ответ получит то же самое. В свою очередь, цыплёнок номер семь не боится «клюнуть» номер восемь, ну и так далее. Соответственно и наоборот, в случае, если какой-либо цыплёнок вдруг заболеет или почему-либо ослабнет, данная кастовая система автоматически временно приостанавливает своё действие, но ровно настолько, сколько потребуется, чтобы остальные заклевали несчастного до смерти.

— Зачем ты мне об этом рассказываешь? Хочешь оправдать убийство Фазиля? Якобы его заклевали, потому что он ослаб? — глухо спросил Чёрный.

— Нет. Он просто предатель, сука… Я о другом. Стоит только присмотреться повнимательнее, и ты своим глазами увидишь, что этот «порядок заклевывания» неотвратимо действует в любой социальной группе людей, — Натан увлечённо размахивал руками, — архитекторов, слесарей, политиков, домохозяек, журналистов… Вот так просто, незатейливо и безжалостно. Ты бы мог написать книгу, где были бы конкретные рекомендации, как цивилизованно заклёвывать друг друга. Думаю, твоего опыта на такую книгу хватит.

— Может, и напишу. Когда-нибудь. Только наша жизнь мне больше напоминает рыбалку. Когда не знаешь: то ли ты вытащишь крупную рыбу, то ли она тебя утащит на твоей же леске.

— Да, только рыба, в отличие от нас, всегда уверена, что стоит ей дёрнуть разок-другой, и она свободна. И даже не подозревает, что у настоящего рыбака в запасе, как минимум ещё пара крючков, или сачок, и он при необходимости тут же их использует. К великому сожалению самой рыбы.

— Вся проблема в том, что рыба часто сама чувствует себя рыбаком. Смотря с какой стороны смотреть на рыбалку, со стороны рыбы, или со стороны рыбака.

— С какой бы стороны не смотреть, рыбак — это я. И никто меня не переубедит в обратном.

— Правильно. Пока сам не поймаешься на крючок. У меня есть сведения, что Маркову с Быковым снова вызвали в полицию. Я поэтому и приехал. А вызвал их знаешь кто? Гринбаум! Дерьмо ещё то! Мёртвого разговорит. С ним шутки плохи.

— Гринбаум? Не слышал. И чем он известен?

— Натан, отнесись серьёзно. Капитан Арье Гринбаум известен тем, что если ему в лапы попадается «русский», то на нем можно ставить крест. Сядет, как пить дать. Даже если ни в чем не виноват.

— Ничего себе, экземпляр! Думаешь, Маркова расколется?

— Как гнилой орех. Надо что-то делать.

— Придумаем. Ты о нем ещё что-нибудь знаешь?

— Когда-то я писал статью о проститутках. Так вот, одна девочка мне рассказывала, что ходит к ним полицейский, высокий, плешивый, лицо, как дуршлаг, девочек снимает не для того, чтобы трахать, а для того, чтобы их избивать. Очень уж похоже на Гринбаума. Но доказать, что это он, я не смог, поэтому в статье имя не упоминал. Девочки боятся называть имя полицейского, который над ними издевался.

— Ну что ж, уже кое-что. Пошли обратно. Сейчас разберёмся.

Когда они пришли в офис, там уже сидел взволнованный Игаль Кравец. Лицо его было красным, дышал он тяжело и хрипло, будто пробежал марафонскую дистанцию, руки все время теребили кобуру пистолета…

— Игаль? — удивился Натан. — Что ты здесь делаешь? Мы же договорились…

— Да, я знаю, — проговорил Игаль. — Но время не ждёт. Я звонил… Вас не было…

— Ладно, заходи, — Натан открыл дверь кабинета, пропустил вперёд Чёрного и Кравеца.

— Натан, может быть наедине… — Игаль повернулся к Евгению. — Вы меня извините…

— Нет, нет, Игаль. Чёрный нам не помешает. Я, кажется, догадываюсь. Именно Женька сказал мне о Гринбауме. Ты ведь о нем пришёл поговорить?

— Д-да, то есть, нет… То есть, да… Мы с Арье были вчера у Филопонтовой…

— У Филопонтовой? — удивился Чёрный.

— Да. Вместе с Арье. Я потом ушёл, а он остался. Не знаю, что уж она ему наговорила, но утром он прибежал в отделение, будто его скипидаром намазали. Сказал, что Лея рассказала ему все, и что он вызывает свидетелей снова. Натан, это может плохо кончиться.

— Не дрейфь, Игаль. Я уже немного знаю про этого капитана, расскажи теперь ты.

Кравец помолчал, почёсывая подбородок, как бы раздумывая, стоит или не стоит говорить. Потом вздохнул и махнул рукой.

— Я Леву давно знаю…

— Какого Леву?

— Ну, его зовут Лев, на иврите, Арье. Так вот, мы давно знакомы. Он женат, четверо детей… Жену зовут Рут, она религиозная. Леве не нравится её фанатизм, хотя, по-моему, все это видимость, притворство. Как говорится, в синагоге молится, дома — онанирует.

— Ну-ка, ну-ка, подробнее, — Натан весело подмигнул Чёрному.

— Ну…это, — Игаль понял, что проговорился, помрачнел, смутился, потом рассмеялся. — Ладно, что есть, то есть. Я как-то зашёл к ним домой, нужно было Леву отмазать. Он как раз решил рейд по публичным домам провернуть, ну и так получилось… Вообщем, затащил я её в койку. Что вам сказать, трахается она, как молодая козочка! Чего уж там Леве не нравится, ума не приложу. Хотя, может быть, это она с мужем себя так ведёт, делает вид, что ей господь запрещает. Нам он ничего не запрещал. Дети уже спали, так что все было тихо, никто не услышал. А Лева после этих рейдов сам не свой домой приходит. Глаза бешенные, ничего вокруг не видит, как пьяный… Ну, я так, иногда захаживаю к ней. Вот и вчера был, пока Лева с Филопонтовой кувыркался. Точнее, не столько кувыркался, сколько в узел её завязывал. Я заходил к ней, перед тем, как сюда направиться. Рожа синяя, распухшая, под глазом синяк, скула — набок… Видок что надо! Неплохо он её отделал!

— Отделал, говоришь? — задумался Натан. — И что, она никаких претензий не имеет? Или ей понравилось?

— Не знаю.

— Слушай, Натан, — встрял Чёрный, — а может, все проще. Может, она хочет его руками жар загрести, и на тебя свалить? Где ты ей дорогу перешёл?

— Нигде. Разве с этими бабами разберёшься! Помнишь, ты познакомил нас на пресс-конференции? Я предложил Филопонтовой то же самое, что и Марковой, поближе познакомиться с Абуджарбилями. Потом, правда, я ситуацию переиграл. На Филопонтову у меня были другие виды.

— Маркова говорила, что Нугзар был любовником Филопонтовой. Может, она решила отомстить тебе? — предположил Чёрный.

— У неё столько любовников, что если за каждого мстить… — вставил Игаль. — Вряд ли. Хотя, чем черт не шутит. Может, действительно отомстить решила.

— Подождите, мужики, так вы говорите, что он сексуальный маньяк? Интересно! А начальство, значит, не в курсе? Очень интересно!

Он надолго задумался. Никто не прерывал молчание. Евгений крутил в руках чёрные ажурные колготки, забытые Иланой, Игаль смотрел в окно, Натан проворачивал в голове только ему одному известные мысли и варианты…

Зазвонил мобильный.

— Да? — сказал в трубку Натан.

— Натанчик, дорогой, как поживаешь? — голос Аарона Берга звучал ласково, приторно, словно патока.

— Спасибо, дорогой Аарон. Твоими молитвами.

— Как бизнес? Как дела? Не женился? Ай-ай-ай! Пора бы уже, пора. Кому будешь наследство передавать? Детки нужны.

— Аарон, ты зачем позвонил? Говори, не ходи вокруг да около. Знаю я ваши восточные штучки.

— Как хочешь, Натанчик, как хочешь. Скажи, дорогой, что случилось с Фазилем? Мы волнуемся. Никто не верит, что это сделал Рони.

— Мы — это кто? Не бери на себя Аарон больше, чем можешь унести.

— Да что ты, дорогой. Я всего лишь спрашиваю. Авторитеты переживают. Через Фазиля шёл товар. Через Рони шёл товар. Через Харифов тоже шёл товар. Через кого он теперь будет идти? Фазиль умер, земля ему пухом, Рони Абуджарбиль арестован, и, похоже, надолго, Ицик Хариф тоже арестован… Скажи, Натанчик, что происходит?

— Почему ты у меня спрашиваешь, Аарон? Я знаю не больше тебя.

— Ай-ай-ай, Натанчик, неправду говоришь, обижаешь старика. Ты сильно развернулся, подмял под себя половину Израиля, как бы не споткнуться… Многие недовольны.

— Вызывай на сходку, там и разберёмся. А пугать меня не надо. Я не из пугливых.

— Не лезь в бутылку, Натанчик. Никто тебя не пугает. Просто странно все. До твоего появления мы работали спокойно, полиция нас не трогала. А сейчас? Разборка за разборкой. Копы на ушах стоят. В Хайфе позакрывали все публичные дома. Кто вернёт мне мои деньги? Обыски через день.

— Аарон, ты на Севере авторитет, тебе и карты в руки. Разберись, кто воду мутит. А на меня лишнюю головную боль не вешай. Я здесь ни при чем. Я вообще криминалом не занимаюсь. У меня чистый бизнес.

— Чистый, говоришь? Ты знаешь, что Лернера арестовали? У него тоже был чистый бизнес. Но, видишь, перешёл дорогу израильским банкам, его и сковырнули. Как бы и с тобой такого не случилось.

— Аарон, не ты ли руку приложил к его аресту? С тебя станется!

— Нет, дорогой, наши пути не пересекались. У меня своё дело, у него своё. А вот ты нас тревожишь. За тебя, конечно, поручился Дядя Борух, но он теперь далеко. С него не спросишь. Ты лезешь во власть, никто не против, все «за», но ты должен защищать наши интересы, а ты что делаешь?! Ходят слухи, что это ты Фазиля завалил, и Рони подставил. Я ведь могу ту шалаву — журналисточку, которая свидетельницей пошла, на правеж вытащить. Ей матку наизнанку вывернут, она все расскажет.

— Конечно! Она даже вспомнит, как звали жену Моисея.

— Смотри, Натан, нарвёшься! Поумерь пыл.

— Хорошо, Аарон, я учту твоё мнение, — он отключился. — Козлы! Нашли, кому угрожать. Пидоры!

— Что будем делать, Натан? — спросил Игаль. — Мне на работу пора.

— Я вот что думаю: вашему Леве-Арье нужно время, чтобы во всем разобраться. Значит, несколько дней у нас есть. За это время нужно поймать его на «публичке» и вызвать туда полицию. Пусть его арестуют на месте преступления, когда он будет метелить очередную девочку. Это твоя работа, Игаль. Проследи за ним, и тут же сообщи мне. А мы пока возьмём в оборот Филопонтову. Что за фамилия дурацкая! Понты какие-то! Игаль, все ясно?

— Ясно, Натан, вот только… — смутился Игаль.

— Ну? Что ещё? Говори!

— Нельзя ли без меня? Все-таки друг…

— А когда жену его трахал, забыл, что он твой друг?

— Там совсем другое…

— То же самое. Я тебе плачу, так что будь добр, отрабатывай.

Игаль вышел, согнув плечи, словно его придавило огромной тяжестью

— Ты с ним не слишком круто? — спросил Чёрный. — Как бы не сломался.

— Ничего, переживёт. Не люблю ссучившихся ментов. Их даже уважать не за что, — ответил Натан. — Хочешь съездить к Филопонтовой?

— Нет, — отрезал Чёрный. — Пошли к ней Рубина с охранниками. Это произведёт большее впечатление.

— А ведь ты прав, — ухмыльнулся Натан. — Слушай, Чёрный, хочешь Илану тебе подарю?

— Да пошёл ты к черту! Тоже мне подарок…

— Зря, Жека, зря. Подмахивает она — будь здоров! Тебе такое и не снилось!

— Мне много чего снилось! Ты же не хочешь, чтоб Ирка меня бросила?

— Что ты в ней нашёл? До сих пор удивляюсь, — прикуривая сигарету, сказал Натан.

— Все очень просто. Я. Её. Люблю, — ответил Чёрный. — Ладно, я пойду. Если понадоблюсь, звони.

— Слушай, мы с тобой давно в шахматы не играли. Не желаешь?

— Можно. Когда с делами управимся. Только не забудь, что ты рыбак, а не цыплёнок номер восемь.

— Замётано!


Натан остался в одиночестве. Сейчас, когда его никто не видел, он мог расслабиться, и врезать кулаком по столу. Суки! За горло решили взять! Не выйдет! Тоже мне, авторитеты сраные! Сами ничего не могут, Лернера, падлы, продали, на откуп отдали, собаки! Совсем нюх потеряли! Их бы в Россию, там бы из них быстро людей сделали. Ничего, он с ними разберётся. После сходняка. Приедут известные люди, хрен что они против скажут. Будут, как миленькие, плясать под его дудку!

— Алевтина, вызови ко мне Рубина, — сказал он в телефонную трубку.

— Рубин на выезде, — отозвалась секретарша. — Вас дожидается Евреин.

— Что ему надо?

— Сказал, что по личному делу.

— Ладно, пусть заходит. Что-нибудь ещё?

— Да. Пришла платёжка. Какая-то несуразная сумма. На девяносто тысяч долларов.

— Оплатить. Это за телеэфир. И срочно найди мне Рубина. Пулей сюда!

Вошёл Евреин. Был он смущён, испуган, левый глаз подёргивался. Сел на краешек стула, руки сложил на коленях.

— Ты чего, Саня, как не родной? Случилось что?

— Случилось, Натан.

— Давай, не тяни. У меня времени нет.

— Лидку снова на допрос вызывают. Ты обещал, что все будет в порядке…

— Я и не отказываюсь от своих слов.

— Тогда объясни, что происходит?

— Саня, я знаю тебя не первый день, ты мне всегда нравился. Но ты отлично знаешь, как поступают с предателями…

— Но при чем здесь моя жена?!

— При том, что она ссучившаяся! Разве этого мало?

— Ты можешь доказать?

— Ты от кого отчёта требуешь?! Сучонок! Ты куда пришёл? Ты что, на базаре?!

Натан вспылил мгновенно. Раньше с ним такого не случалось. Он умел держать себя в руках. Совсем нервы ни к черту стали. Он и сам почувствовал, что перегнул палку, но остановиться не мог. Натан не кричал, не ругался, выговаривал слова спокойно, тихо, только слишком уж чётко, глаза побелели, на лбу выступили капельки пота, руки сжались в кулаки, надувшиеся вены на шее, казалось, вот-вот лопнут.

— Натан, ты что? Успокойся, — пошёл на попятный Евреин. — Я ж только узнать…

— Узнать! — зарычал Натан и схватил Сашку за лацканы пиджака. — Ты бы, падла, у своей марухи спросил, в чем она провинилась!

— Да я спрашивал, спрашивал… Она молчит, — Евреин, похоже, испугался по настоящему. — А я что, я ничего…

— То-то же…

В кабинет заглянул Рубин. Увидел налитые кровью глаза Натана, трясущего Сашку, перевёрнутые стулья, разлетевшиеся по комнате бумаги, сразу все понял и бросился на помощь Евреину.

— Эй, Натан, задушишь! Отпусти его! Да отпусти же!

Он оторвал их друг от друга, бросил Сашку на кожаный диван в углу комнаты. Натан, тяжело дыша, дёрнул воротник рубашки, будто она душила его, пуговицы со стуком посыпались на пол, опустился в кресло, врезал кулаком в стену так, что штукатурка пошла трещинами…

— Натан, выкинуть его? — Рубин кивнул на Евреина.

— Не надо. Он сам уйдёт.

— Что тут у вас случилось? — Михаил удивлённо переводил взгляд с одного на другого.

— Ничего особенного, — Натану уже было стыдно за непроизвольный взрыв. Это ж надо, так глупо выйти из себя. Он посмотрел на Евреина. — Вали отсюда. И скажи Маркуше, Марковой то есть, чтобы держала язык за зубами. Иначе отрежу. Ты моих головорезов знаешь! Все понял?

— Да, конечно… Да.

Евреин, пятясь к двери, выскользнул из кабинета. Рубин сел на диван, на котором только что сидел Сашка, закинул ногу на ногу, достал свой неизменный «Ноблесс», закурил, пуская вонючий дым в сторону открытого окна. Натан отдышался, осмотрел испорченную рубашку, достал из шкафа новую, и переоделся.

— Кого не поделили? Бабу, что ли? — ухмыльнулся Рубин.

— Вот что, Миша, возьмёшь ребят, поедешь к Филопонтовой, — не обращая внимания на его ухмылку, сказал Натан. — Сделай так, чтоб она написала все о вчерашнем вечере и ночи. О том, как капитан Арье Гринбаум её избил и изнасиловал. Возможно, она будет отказываться… Ну, ты сам знаешь, что делать в этом случае. Только без угроз и насилия. Все должно быть сделано по обоюдному согласию. Ясно?

— Без вопросов. Этот капитан действительно её изнасиловал?

— Какая тебе разница. Избил, это точно. Работай!



Натан подошёл к окну. Весь город отсюда видно. С такой высоты Тель-Авив похож на Нью-Йорк: небоскрёбы из стекла и бетона, рекламные огни, километровые автомобильные пробки, люди, как муравьи, перебегают через дорогу… А вниз спустишься — грязь! То ли дворники бастуют, то ли сами израильтяне за собой убирать не научились. Даже поговорка такая есть: «Где живёшь, там не срёшь». А у них все наоборот. Ментальность, блин, израильская. Да нет, люди они неплохие в большинстве своём, всегда готовы придти на помощь, посочувствовать, но все равно что-то не то. А может это просто Россия у него в крови, не отпускает она, никуда от неё не денешься. Где бы ни жил, все равно обратно тянет. «Эх, жизнь моя — жестянка, — подумал он, — а ну её в болото! Пойду прогуляюсь».

Натан вышел на улицу, постоял под последними, вечерними лучами солнца, покрутил головой, — в какую сторону податься? Сунул руки в карманы и, насвистывая, направился на набережную. С моря дул ветерок, приятно холодивший разгорячённое лицо, успокаивающий… Именно то, что нужно после тяжёлого нервного дня. Набережная было переполнена, из ресторанов гремела музыка, жующий, танцующий, обкурившийся и обпившийся люд спешил насладиться вечерней прохладой, всласть нацеловаться, полюбоваться на женщин, фланирующих по набережной с видом то ли продажных девок, то ли религиозных недотрог, вывести детей подышать чистым воздухом, который «чистым» можно назвать с большой натяжкой, или просто с кем-нибудь познакомиться.

Кого здесь только не увидишь! Белокурые красавицы, не поймёшь то ли натуральные, то ли крашенные, толстые мамаши с визжащими и кричащими детьми и такими же толстыми мужьями, со штанами на заднице, с удовольствием и скрипом, на виду у всех, чешущих яйца, голубые и лесбиянки с добрыми и бесстыжими глазами, нищие с протянутой рукой, наркоманы и алкаши, с трудом передвигающиеся по набережной, стреляющие по пять шекелей, проститутки, тут же снимающие клиентов… Вообщем, Тель-Авив веселился, пил, танцевал, балдел, отдыхал…

Натан покрутился в толпе, чувствуя себя страшно одиноким и беспомощным. Он никогда не любил толпу и боялся её. Толпа непредсказуема, дух её ужасен… Нет ничего страшнее неуправляемой толпы. Взорвись сейчас какой-нибудь идиот араб-самоубийца, и толпа в страхе снесёт все на своём пути. Нет, лучше подальше от неё.

Натан резко развернулся на сто восемьдесят градусов и пошёл в сторону яхт-клуба. Вдруг к нему навстречу бросилась молодая девушка.

— Эй, папаша, дай десять шекелей, — обратилась она к нему по-русски, — а то так жрать охота, что переночевать негде.

— Какой я тебе «папаша»? — неожиданно для самого себя обиделся Натан.

— А кто же ты? — удивилась девушка. — Старый, жёлтый, помятый, нервный… Конечно, папаша. Мой такой же. Если жив ещё.

Натану ещё никто не говорил, что он старый. Да, ему уже за сорок, но это не значит, что каждая малявка может обзывать его стариком. Мускулы под кожей перекатываются, плечи — косая сажень, как раньше говорили, одним ударом может быка свалить, если понадобится, а она — «старый». Натан посмотрел на девицу. Вряд ли ей больше восемнадцати. Разноцветные, коротко стриженые, волосы, бесформенный балахон до пят, глаза хитрые, блестящие, искрятся как-то неестественно, уже обкурилась травкой, наверное, руки вроде бы не исколоты, хотя под длинными рукавами не разглядишь. Натан порылся в карманах, достал сотенную.

— У меня нет мелочи, — сказал он смущённо. — Хочешь, возьми сто шекелей.

— Ты за кого меня принимаешь, папаша! — возмутилась девица. — Я же сказала, десять!

— Вообще-то, сотня больше, — обескуражено промямлил Натан. Эта непонятная девица ставила его в тупик. — Пойдём разменяем.

Они вышли из толпы, и направились к ближайшему, через дорогу, кафе.

— Как тебя зовут, старичок? — невнятно спросила девица, с причмокиванием жуя жвачку и надувая пузыри, которые лопались с противным, громким треском.

Натан не успел ответить. От толпы отделились двое, не торопясь подошли к ним. Они были как братья-близнецы, оба невысокие, худощавые, смуглолицые, оба одеты в серые футболки и грязные поношенные джинсы. Тот, что был чуть-чуть повыше, что-то прорычал на иврите, и схватил Натана за рубашку. Натан опешил.

— Что они хотят? — спросил он у девицы.

— По-моему, они хотят тебя убить, — захихикала она.

Второй вдруг вытащил пистолет и незаметно прижал его к боку Натана. Он не испугался, просто все произошло настолько неожиданно, что его парализовало. К тому же первый крепко схватил его за руки и прижался к нему всем телом, будто встретил старого друга. В гомоне и шуме пистолетный щелчок был почти не слышен, но Натан услышал его. Осечка! Это вывело его из состояния ступора, он резко оттолкнул смуглолицего, закрыл собой девицу. Второй, уже не таясь, навёл на него пистолет, но нажать на курок не успел. Как из-под земли появились Рубик с Максом, провели ряд головокружительных захватов, и оба нападающих оказались на земле, корчась от боли. По-видимому, у них были сломаны руки. Натан схватил девицу, и они вчетвером бросились к стоящему невдалеке джипу.

— Ну, ребята, вы даёте! — отдышавшись, сказал Натан. — Я ваш должник. Вы откуда взялись? Я же приказал Рубину взять вас с собой.

— Рубин поехал со Шломиком. А нам приказал незаметно тебя охранять. Как видишь, не зря, — ухмыльнулся Макс.

— Кто это был? Чьи бойцы?

— Не знаю. Но мы выясним.

— Эй, папашка, ты кто? — подала свой голосок девица. — Крутой, да? Вот это я нарвалась! Абзац! А это твои шкафы? Ну, эти… телохранители…

— Ты ещё здесь? — обратил внимание на неё Натан.

— Здрасьте! А где ж мне быть? Я не хочу, чтоб меня кокнули не за хрен собачий! Ты чо, папаша!

— Какой я тебе папаша. Давай, вали отсюда! — рявкнул Натан.

— А ты на меня не кричи, — обиделась девица. — Завёз хрен знает куда, а теперь — вали. Сам вали!

Натан посмотрел по сторонам. За окном мелькала пустыня.

— Эй, ребята, куда мы едем?

— Начальник сказал, отвезти тебя домой, в Беэр-Шеву. Он, как управится, туда приедет, — сосредоточенно глядя на дорогу, ответил Рубик.

— Вот так, девочка, ко мне домой едем, — улыбнулся Натан девице. — Тебя как зовут?

— Топик.

— Как?!

— Чего ты рот раскрыл, старичок? Я же сказала — Топик. Можно, Топа. А вообще-то меня Мариной зовут. Но друзья называют Топик. Кому как нравится.

— А тебе?

— А мне по барабану. Хоть Бабой Ягой. Ты где живёшь, дядя?

— Меня зовут Натан. А живу в Беэр-Шеве.

— Ну, нифига себе! Это где? Я там ни разу не была.

— А где ж ты была?

— На «Поле чудес» была, в Эйлате была… Вообще-то, я из Москвы. Но Москву не помню. Я маленькая была. А ты откуда? С луны?

— Я? — задумался Натан. — Я, наверное, человек вселенной. Из ниоткуда.

— Класс! Ты мне, папаша, то есть, Натан подходишь. Я, можно сказать, тоже из ниоткуда и в никуда. Едем! — и козлиным голосом затянула, — «Мы едем, едем, едем в далёкие края…»

В Беэр-Шеву они приехали в одиннадцатом часу вечера. Город был погружён в сон и темноту. Улицы освещались одинокими фонарями, по тротуарам бродили немногочисленные группки наркоманов в поисках приключений, иногда попадались пьяные, которые, шатаясь, переходили дорогу, рискуя попасть под машину, женщины, спешащие домой, к своим семьям или своим одиноким постелям.

— Ну, и дыра! — высказала своё мнение Топик-Марина. — Ни хрена не видно. Как вы здесь живёте?

Натан промолчал. Он и сам уже давно не был в этом городе. И хотя, в принципе, был согласен с девицей, его неприятно покоробили её слова.

— Бывает и хуже, — наконец сказал Натан, — но здесь, по крайней мере, спокойно. Ни терактов, ни громких убийств. Деревня! Но ведь и Москва — тоже большая деревня, верно?

— Ты что, папаша, там пятнадцать миллионов человек! Какая же это деревня?

— Не называй меня папашей, — возмутился Натан.

— Хорошо, не буду. Я девочка послушная. Я буду называть тебя — Капитан. Натан — Капитан. Ладно? — голосом провинившейся ученицы сказала Марина.

Натан вздохнул. Ему было непонятно, зачем он связался с этой девчонкой. Не хватало ещё, чтоб его обвинили в совращении. Но ведь нельзя было бросать её там, на набережной! Её вполне могли бы убить за милую душу.

— Сколько тебе лет, Топик?

— Боишься, Капитан? Не трусь, я уже совершеннолетняя.

— А где ты живёшь?

— Нигде. Иногда у друзей. Друзья у меня классные. Они голубые, живут коммуной… И я с ними. Они добрые.

— А родители?

— Папаня спился. Мне его жалко, но жить с ним не хочу. Мама с израильтянином, но он козёл паскудный. Все время ко мне приставал. Я однажды мамочке пожаловалась, знаешь, что она сказала? Что от меня не убудет. Я и ушла. Прибилась сначала к хиппи, а потом к голубым. Они ко мне не пристают, кормят, жалеют… Я им иногда завтрак готовлю. Могу и тебе приготовить, Капитан. Хочешь?

Джип подъехал к вилле, остановился, осветив фарами ворота. Натан с Мариной вошли в дом. Макс пошёл следом за ними, но остановился на пороге. На этот раз была его смена охранять покой босса. Рубик развернул машину и, заверив, что утром пригонит «Кадиллак», помахал рукой, и умчался в Тель-Авив.

Натан включил свет в холле.

— Богато живёшь, — небрежно сказала Марина, оглядывая обстановку. — Камин настоящий? Зачем он тебе? Тут и так жарко. А-а, понимаю! Престижно!

— Есть хочешь? Правда, не знаю, что у меня имеется.

— Не волнуйся, Капитан. Я сейчас что-нибудь придумаю. Где у тебя кухня?

Натан показал кухню, открыл холодильник. Кроме нескольких яиц, ветчины, заплесневелого хлеба и трех банок пива больше ничего не было.

— Не густо, — вздохнул он.

Марина быстро сварганила яичницу с ветчиной, разложила по тарелкам, взяла банку пива…

— Прошу, Капитан, кушать подано, — она тут же уселась за стол, и, не дожидаясь Натана, стала уплетать яичницу.

Он поковырял вилкой в тарелке, отставил в сторону, и достал из шкафчика бутылку водки.

— Тебе не предлагаю, ты ещё маленькая, — сказал он, наливая себе полный стакан.

— Капитан, ты алкоголик? — с набитым ртом спросила Марина. — Я с алкашом жить не буду. Мне папаши хватило.

— С чего ты взяла, что я алкоголик? — обиделся Натан.

— Пить в одиночку — последняя стадия алкоголизма, — глубокомысленно заметила Марина, отваливаясь на спинку стула.

— Философ! — засмеялся Натан. — Так бы и сказала, что ты тоже хочешь выпить.

Марина потянулась, прижмурив глаза, и стала похожа на довольную, сытую кошку. Натан невольно залюбовался ею. Она скрестила руки, взявшись за края балахона, и, слегка приподнявшись на стуле, резким движением стянула его через голову, взъерошив свои разноцветные волосы, отбросила в сторону, и предстала перед ним полностью обнажённой. На ней остались только узенькие чёрные трусики. Её маленькие грудки дерзко смотрели вверх. Отражённый мягкий свет освещал её сбоку, бросая лёгкие тени на впадины и выпуклости её тела. В таком виде она стала похожа на одну из тех египтянок, которые изображены на древних фресках — с их маленькими, холодными, надменными лицами, на женщин, для которых делались драгоценные погребальные уборы, на танцовщиц, которых хоронили вместе с золотыми маленькими антилопами.

Натан искренне залюбовался ею. Её тело источало невинность и естественность. Марина не предлагала себя, не играла, она была самой природой.

Глядя на неё, ему почему-то вспомнился другой случай, произошедший с ним ещё в Питере. Они с друзьями поехали в Репино на базу отдыха. Недалеко от базы располагался нудистский пляж, куда, напившись, Натан и отправился с приятелями. Не обременяя себя излишними хлопотами, ребята быстро скинули с себя плавки и, смешавшись с голой толпой, бросились купаться. Они быстро перезнакомились. В основном, там собирались художники, натурщицы, непризнанные поэты и писатели, артисты, их жены и любовницы… Возраст нудистов был самый разный, что несколько поразило Натана: от совсем маленьких деток до пожилых стариков и старух, не стесняющихся своих сморщенных членов и обвисших до пупа грудей, огромных животов и синюшных, выпуклых вен. Там не было места стыду, но не было места и разврату. Эти люди наслаждались свободой, демонстрируя свои тела, и с удовольствием рассматривали друг друга, пряча глаза за солнцезащитными очками. Когда Натан собирался уже уходить, к нему подошла женщина. Рядом с ней крутились двое малышей. На вид ей было лет шестьдесят, хотя тело было подтянутое, с выпуклыми налитыми грудями («после операции, наверное», — подумал он), покрытое ровным коричневым загаром. Возраст выдавала только морщинистая шея, повязанная цветным платком.

— Вы не поможете мне? — спросила она мягким грудным голосом. — Я возьму детей, а вы сумки. Моя дача здесь, рядом.

Естественно, Натан согласился. Дача действительно находилась недалеко, в ста метрах от пляжа. Женщину звали Клара, и была она бабушкой, на которую, занятые работой, дети, скинули внуков. Клара оказалась разговорчивой, милой женщиной. Наверное, в жизни ей не хватало общения, поэтому Натан в считанные минуты узнал всю её подноготную. Клара предложила ему бокал хорошего красного вина, и Натан, устроившись в гамаке, с удовольствием пил холодный напиток, наблюдая за играющими детьми.

Минут через десять Клара позвала его в дом. Он вошёл, пересёк комнату и остановился перед диваном, на котором лежала женщина, прикрытая лёгкой простыней.

— Я слишком много болтаю? — спросила она, глядя на него снизу вверх.

— Нет, вовсе нет, что вы… — выдавил он из себя, чувствуя за неё неловкость.

— Это все, что у меня есть. Нельзя построить жизнь на одной материнской любви. Дети — это дети, но должно же быть что-то ещё… Вы понимаете меня?

Он хотел ответить, но в этот момент она потянулась к нему и, схватив за руку, дёрнула вниз, так что он едва не потерял равновесия. Натан сумел удержаться и тяжело присел на край дивана, прижавшись бедром к её телу. Слабый свет, пробивающийся сквозь задёрнутые занавески, смягчал черты её лица, делал их почти миловидными. Она часто дышала, держа его за запястье, и её пальцы были холодны от возбуждения.

— У меня такая скудная и пустая жизнь, — прошептала она, — сделайте что-нибудь.

Натан вдруг почувствовал симпатию и жалость к этой женщине, такой одинокой и, наверное, несчастной. Он представил все её сильные и безысходные желания, бродившие в её теле и мучившие её несбыточными снами, бесконечные часы в одинокой постели, вечную неудовлетворённость и пытки воображения, которые довели её до этого безрассудства.

— Ты пойми, — жарко шептала она, — я не знаю, что со мной, я… я… просто хочу… Ну, что тебе стоит…

Клара выпустила его руку, и плечи её затряслись от беззвучных рыданий. Он хотел погладить её по плечу, но отдёрнул руку. Ей не нужна была его жалость, ей нужны были конкретные действия.

— Я дура, — пробормотала она.

— Нет, совсем нет, — он все больше и больше чувствовал неловкость. Ему хотелось уйти, но он не мог просто так бросить эту несчастную женщину.

— Только не будьте таким благоразумным, — она снова перешла на «вы», — Перестаньте проявлять своё милосердие и благородство. Идите к черту и оставьте меня одну. Я вела себя как полная дура, как шлюха, как проститутка, — она выплёвывала слова, глядя на него красными, ненавидящими глазами. — Я только хотела, что хоть кто-нибудь взглянул на меня, как на женщину. Я же не старая ещё! Я никогда не думала, что дойду до такого… такого позора! Уходите! Идите на пляж, там полно голых красоток!

Натан вышел, не сказав ни слова. И, проходя мимо играющих в песочнице детей, снова услышал её безудержные рыдания. И хотя он больше никогда не видел Клару, этот эпизод оставил в нем горький след.

Сейчас, сидя напротив обнажённой Марины, ему почему-то снова вспомнился тот случай. И на душе стало тяжело. Заметив его пристальный взгляд, Топик стыдливо прикрыла грудь руками.

— Не смотри на меня так, а то мне неловко. У тебя есть что-нибудь переодеть?

— Извини, я задумался. Конечно, есть. Правда, с женскими вещами трудновато, но ты можешь взять мою рубашку.

— А что, ты здесь один живёшь? Без баб? Странно. Может, ты тоже голубой? Хотя мне все равно. Ты классный мужик, Натан-Капитан! — и вдруг подозрительно посмотрела на него. — А чем я должна расплачиваться? Учти, ты мне в отцы годишься. Так что губу особенно не раскатывай. Понял?

— Если бы у меня была такая дочь, я бы её повесил. Садишься в машину к незнакомым мужикам, а если бы мы были извращенцами, и пустили бы тебя по кругу?

Мой ангел меня хранит. Мне везёт на хороших людей. Честное слово. Я вот недавно познакомилась с одной тётей, очень богатой, так она меня и одевала, и кормила, даже колечко подарила, — Топик продемонстрировала палец, на котором болталось золотое кольцо с маленьким рубином. — Правда, я от неё тоже сбежала. Она оказалась лесбиянкой. Ей очень нравилось, когда её обнюхивали и облизывали. А меня тошнило. Я не очень откровенна?

16. ЗА ВСЕ НАДО ПЛАТИТЬ.

Натан проснулся с нестерпимой жаждой и слепящей, жгучей болью, колотившей по изнанке век и стучавшей за стенкой лба. Лёжа на спине, он осторожно приоткрыл глаза и упёрся взглядом в потолок. К горлу подкатила тошнота. Он снова закрыл глаза. Было ужасно душно. Когда это он успел так надраться?

Он почувствовал что-то мягкое, тёплое и тяжёлое, лежащее поперёк его левой ноги, чуть ниже колена. Он медленно и осторожно повернул голову. Голова двигалась с трудом, как заржавевшая лебёдка, в висках били барабаны. Рядом с ним лежала девушка, повернувшись к нему лицом, её правая нога покоилась на его левой ноге. «Топик», — чуть напрягшись, от чего заболело все тело, вспомнил он. Черт, как же они оказались в одной постели? В голове было темно и мутороно. Он же не собирался её трахать. Только этого не хватало. Он прижал руки к вискам. Руки были жаркие и потные, а ему нужно было что-нибудь холодное. Так, перво-наперво, необходимо встать. Натан попытался приподнять голову, но это ему не удалось. Снова подкатила тошнота, ещё одно движение, и его вырвет прямо на постель. Потом он припомнил, как она укладывала его на постель и накрывала простыней.

Собравшись с силами, он все-таки сел на постели, с удивлением обнаружив на себе рубашку и брюки.

— Очухался, Натан-Капитан?

Он медленно, осторожно, чтоб не расплескать содержимое желудка, повернулся всем корпусом. Марина смотрела на него чистым взглядом невинной девочки, в глазах прыгали озорные чёртики.

— Ну, ты даёшь, Капитан! Я даже испугалась, когда ты без чувств на пол грохнулся. Еле-еле дотащила тебя до кровати. Ну и тяжёлый ты, Капитан. Но надо отдать тебе должное, ко мне ты не приставал. Хотя мне, как женщине, это очень обидно.

Натан молча слушал её, но сказанное не доходило до его сознания. Он встал и, с трудом передвигая ноги, двинулся на кухню. Топик поскакала следом. На кухне за столом сидел Чёрный. Напротив него примостился Михаил Рубин. Перед Чёрным стоял бокал с недопитой водкой, Рубин потягивал кофе.

— Ну и рожа! — без всякого выражения сказал Евгений. Михаил промолчал.

— Капитан, я не хотела их пускать, но они наглые. Отодвинули меня и вошли, — защебетала Топик.

— Кто такая? — кивнул головой на Марину Чёрный. — Почему не знаю? Ты что, Натан, на детей перешёл?

— Я не дитя! — возмутилась Марина.

— Она не дитя, — еле ворочая языком, подтвердил Натан. — Она — Топик.

— Кто?! — Евгений и Михаил одновременно подняли глаза на Натана.

— Топик. Она меня вчера спасла. Или я её спас. Не помню.

— На, Натан, подлечись, — Чёрный протянул ему бокал с водкой.

Натан пил водку мелкими глотками, запивая водой из-под крана. Глаза его начали принимать осмысленное выражение.

— А вы здесь как оказались?

— Нормально, через дверь, — сказал Рубин. — Макс, молодец, всю ночь глаз не сомкнул, тебя охранял.

— У него работа такая. Это не героизм. У Филопонтовой был? — Натан сделал последний глоток, закашлялся… Марина стукнула его кулачком по спине.

— Был. Все в порядке, — Рубин достал из кармана сложенные вчетверо листы. — Она оказалась настолько любезной, что написала два экземпляра: на русском и на иврите. Кому хочется купаться в серной кислоте? Так что все нормально.

Натан поморщился. Было непонятно, то ли ему не понравился ответ Рубина насчёт серной кислоты, то ли его все ещё мучило похмелье.

— Тебе что, Натан, совесть покоя не даёт? Из-за Филопонтовой? Или из-за того, что напился? — невозмутимо спросил Михаил. — Могу дать бесплатный совет. Предположим, ты сделал что-то, что тебя беспокоит, и твоя совесть начинает слегка зудеть. Тогда ты возвращаешься назад и делаешь то же самое, только ещё вдохновеннее. Ты с размаху бьёшь по своей совести кувалдой, пока она не заткнётся. Ты даёшь понять этой твари, что она не смеет зудеть у тебя над ухом и заставлять испытывать всякие неприятные эмоции.

— Ты это серьёзно? — удивился Натан. — Такая логика больше подходит вот ей, — он кивнул на Марину.

— Почему это — мне? Я со своей совестью в ладу. А вот у вас она, похоже, чёрная, — Марина надула губки.

— Ладно, Топик, — примирительно сказал Натан, — иди отсюда. Нам поговорить надо.

Презрительно фыркнув, Марина вышла из кухни.

— Где ты её взял? — спросил Чёрный.

— Вчера на набережной какие-то отморозки хотели меня угрохать, а она была рядом. Пришлось её с собой взять, чтоб полиция не забрала, или того хуже, не убили. Если бы не Рубик с Максом, плохо бы мне пришлось.

— Ты это серьёзно?! Ну, нифига себе! А почему я не знал? — заволновался Евгений.

— Это уже вечером произошло, когда ты уехал. Да не переживай ты так, все обошлось. Знаешь, медведи иногда погибают, попадая в быстрое течение, несмотря на то, что хорошо плавают. Вот и я попал. Но пока не родился тот человек…

— Сплюнь!

— Тьфу, тьфу, тьфу! Вот что, Миша, ты сегодня найдёшь этого хмыря, Гринбаума, передашь ему признание Филопонтовой. Только копии сними.

— Само собой.

— Посмотрим, как он запоёт. Женя, ты со мной на стрелку поедешь в Хайфу. Хочу с Аароном встретиться. Я думаю, что на место Фазиля нужно поставить Игоря Шульмана. Мне кажется, он справится.

— Считаешь, что «северные» согласятся?

— Придётся побороться. Конечно, они захотят поставить кого-то из своих, но я им не дам. Это моя территория.

— Дядя Борух не объявлялся? Что-нибудь слышно?

— Нет, пока не объявлялся. Не дрейфь, Жека, Дядя Борух слов на ветер не бросает. Ты обзвонил журналюг насчёт презентации?

— Да. Сбор будет полный, даже американские и английские журналисты, аккредитованные в Израиле, приедут.

— Вот и замечательно.

— Натан, — вдруг сказал Рубин, — у тебя не создаётся впечатления, что мы латаем старые дыры?

— Что ты имеешь в виду?

— Получается, что твоя работа — затыкать дыры, ставить заплаты и подкручивать гайки. Это как очень старая машина — у неё отваливается фара, а когда ты её меняешь, спускает колесо, пока ты ставишь новое колесо, отваливается ещё одна фара… И так без конца. Израильтяне тебя боятся и уважают, но они возьмут тебя измором. Терпения у них на это хватит. Они дождутся, когда полиция спустит на тебя всех собак.

— Ты так думаешь? — Натан помолчал, потом поднял глаза. — Вы оба так считаете? Тогда я вам вот что скажу. Говорят, что, когда крыс обучают проходить через лабиринты, а потом помещают в лабиринт, не имеющий выхода, они, в конце концов, падают вверх брюхом, пищат и начинают в отчаянии грызть себе лапы. Совсем как люди. В своих лабиринтах я нахожу решение в девяноста процентах случаев. А израильтяне, привыкшие играть по тем правилам, которые для них установили, в трудных случаях начинают грызть себе лапы. Совсем как крысы. Вот я их и поставлю в такие условия, чтоб они начали сами себя кусать.

— Натан, ты идёшь поперёк системы. В конце концов, она тебя раздавит.

— А разве в России я не шёл наперекор системе? Да, я шёл рука об руку с авторитетами, с ворами в законе, в некоторые моменты жизни они бывают более честны, чем «избранники народа», готовые продаться за «кусочек сыра». Чем эта система отличается от той? Все любят деньги! Чем отличаются от крыс те же Бакланов или Шац, Щаранский или Либерзон? В этом смысле они все одинаковы. Поэтому сегодня мы и поедем с Чёрным в Хайфу, поставим Аарона и Зэева на место. На то место, которое определю я!

Рубин покачал головой.

— Ты слишком самоуверен, Натан. И беда не в том, что ты подставляешь себя, вместе с собой ты подставляешь и нас, которые в тебя верят. Неужели ты думаешь, я стал бы работать с тобой только из-за денег? Нет, я в тебя верю. И Чёрный верит. И многие другие. Ты гонишь волну, Натан, торопишь события.

— «Если не мы, то кто? Если не сейчас, то когда?», — процитировал Натан. — Вы, может быть, не понимаете всей глубины того, что я замыслил, но и объяснять этого я не буду. Не потому, что не доверяю, а потому, что в данный момент это не имеет смысла, — он налил себе ещё водки, опрокинул в рот, закусил куском ветчины. — Ладно, хватит разговоров. Поезжай, Миша.

— Эй, обо мне забыли, что ли? — раздался из комнаты недовольный голос Марины. — Я есть хочу!

— Что ты будешь с ней делать? — спросил Евгений.

— Пусть пока здесь поживёт, а том видно будет, — легкомысленно отмахнулся Натан. — С ней останется Макс. Отпускать её сейчас было бы неразумно.

Натан позвонил Аарону Бергу, договорился о встрече. Однако в последний момент передумал и назначил «стрелку» в Иерусалиме. «Чтоб никому не было обидно», — пояснил он. Потом сделал звонок Зэеву Розену, Рустаму, Бероеву, Юрию Шацу, и ещё нескольким израильским авторитетам. Все, кроме Бероева, который уехал в Америку на несколько дней, согласились встретиться.

В Иерусалим они приехали через два часа. Встреча была назначена в Старом городе, в одном из кафе, недалеко от Стены Плача. Натан послал вперёд Рубика и Шломо, проверить обстановку. И хотя он был уверен, что при большом скоплении людей вряд ли будут какие-нибудь эксцессы, проверить все равно никогда не помешает.

Разговор предстоял крупный, серьёзный и тяжёлый. Натан это понимал. В этой стране и в этом бизнесе, сколько бы у него денег не было, он оставался чужим. Все это время им владело не столько желание все сделать и повернуть по-своему, сколько безрассудный кураж. Тот самый кураж, который часто толкает людей на необдуманные поступки. И благодаря которому, вопреки логике, получается многое из того, что задумано. Но надеяться только на вдохновение нельзя. Каждый день можно ожидать пулю из-за угла, нож под ребро, взрывпакет в машине… Жизнь «под дамокловым мечом» не даёт времени на размышления, не даёт возможности расслабиться.

Шломо с Рубиком вернулись к машине. На лицах блуждали улыбки, хотя глаза напряжённо вглядывались в окружающих. Значит, все спокойно.

— Люди Рустама уже здесь. По всему периметру выстроились, — сказал Рубик. — Ни фига не понимают, их за километр видно.

— Больше никого? — спросил Натан, вылезая из «кадиллака».

— Нет.

— Хорошо. Собери всех наших, выставь наблюдение вокруг кафе. Только незаметно.

— Обижаешь, босс! Мы профессионалы, а не охранники базара, — засмеялся Шломо.

— Ладно, ладно. Береженного бог бережёт. Парочку человек посади в самом кафе. И не светитесь. Я ещё хочу видеть вас живыми.

— Думаешь, все так мерзко?

— Эти люди не играют по правилам. Они вообще не знают, что это такое. Значит, возможно все. Лучше перестраховаться, чем взлететь на воздух. Правда?

Телохранители одновременно кивнули, и растворились в толпе верующих, спешащих на молитву к Стене Плача.

— Ну что, Чёрный, пошли, — сказал Натан.

— Пошли, — вздохнул Евгений. — Слушай, а зачем я тебе там нужен? Без меня никак?

— Ты что, Жека? Трусишь? Такую статью потом напишешь! Да и вообще, знакомство с «этими» типами никогда не помешает. Всякое в жизни бывает. Может быть ты им понадобишься, может быть, и они тебе. Мало ли… Жизнь — потрясающе непредсказуемая штука. Двадцать лет назад я и представить себе не мог, что буду тем, кем являюсь сегодня.

— Двадцать лет назад я тоже понятия не имел об Израиле. А теперь я здесь.

— Теперь мы оба здесь. Ладно, потопали.

Хозяином кафе был араб Абу Кфир, в своё время закончивший Технологический институт в Ленинграде, хорошо говоривший по-русски, и с первого же знакомства почувствовавший в Натане чуть ли не земляка. Натан тоже относился к нему дружелюбно, и нередко, бывая в Иерусалиме, заходил к Абу перекусить. В его кафе он часто назначал «стрелки» и встречи.

Араб увидел Натана издалека, выбежал, обнял и зашептал на ухо:

— Там трое, тебя ожидают… Плохие люди, Натан. Ох, плохие! Я сердцем чувствую…

— Здравствуй, дорогой Абу! — громко сказал Натан, похлопал его по спине и тихо сказал, — Не переживай, нам тут кое-что перетереть нужно. Но ты молодец! Будь начеку. На всякий случай. И никого в кафе не пускай. Понял?

— Понял, дорогой, понял, — все так же радостно улыбаясь, выставляя напоказ огромные железные зубы, сказал араб. — Хочешь, своих людей позову?

— Да ты что, Абу, мы же не войну начинаем. Поздоровайся лучше с Женькой.

— Ой, Чёрный, дорогой, здравствуй! Извини! У меня для тебя есть настоящий колумбийский кофе. Пальчики оближешь!

— Спасибо, Абу, ты, как всегда, на высоте, — улыбнулся Евгений.

Они прошли внутрь. Кафе было пустым, только за одним из столиков сидели старый Аарон, Рустам и Зэев Розен. Остальные ещё не прибыли. Араб закрыл двери на ключ, завесил окна шторами. Натан с Чёрным приблизились с сидящим.

— Спасибо, что не отказались встретиться, — с лёгким поклоном произнёс Натан, отдавая дань восточной вежливости.

— Присаживайся, дорогой, — сказал Аарон. — Скажи, зачем притащил с собой журналиста?

— В данном случае, Чёрный не журналист. Он мой друг. Я ему доверяю.

— Хорошо, Натан, твой друг — наш друг, — старый вор показал рукой на стулья, и что-то сказал на иврите Зэеву.

— Разговор будем вести по-русски, Чёрный будет переводить, — сказал Натан.

— Как пожелаешь, дорогой, — улыбнулся Аарон. — Я всего лишь представил твоего друга Зэеву.

Натан вопросительно посмотрел на Чёрного, тот утвердительно кивнул. Абу принёс бутылку водки «Столичная», закуску, расставил на столе чашечки с дымящимся чёрным кофе. Собравшиеся сидели молча в ожидании остальных. Через полчаса кафе заполнилось. Не считая Моше Бакланова и Юрия Шаца, здесь собрались десять самых известных израильских воров в законе. Натан знал, что ему трудно будет убедить их в своей правоте. Это не Россия. Израильтяне не воспринимают от «русского» слова убеждения, они могут поверить только силе. И Натан был готов применить её, если дело до этого дойдёт. Но надеялся, что авторитеты будут благоразумны. Полиция, после убийства Фазиля, пристально следила за каждым их шагом.

— Все в сборе! — сказал Аарон, перестав стучать пальцами по столу. — О чем ты хотел говорить, Натан?

— Господа, как вы знаете, Фазиль мёртв. Его бизнес повис в воздухе. Это плохо. Чтобы не было войны, нужен человек, который его заменит. У меня такой человек есть. Но я готов выслушать ваши предложения.

— Натан, объясни, как получилось, что Фазиль оказался мёртв? — спросил Зэев. На этом собрании он был самым уважаемым человеком. — Рони его не убивал, я это точно знаю. Зато мои люди видели, как его заталкивали в твою машину, когда он от меня вышел. Они следили за вами до самого Флорентина. Как ты это объяснишь?

— Зэев, разве я должен тебе что-то объяснять? Тогда я вынужден буду у тебя спросить, что Фазиль вместе с опущенным Быком делал в твоей конторе? Ты авторитет! Какие у тебя могут быть дела с педерастом? Может быть, не будем терять время? Фазиль мёртв, и этим все сказано.

Зэев помолчал, пристально глядя на Натана. Казалось, он мучительно обдумывал, продолжать ли дальше выяснять отношения, или ограничится сказанным…

— Хорошо. Сначала мы хотим выслушать твои предложения, — наконец сказал он.

— Бизнес Фазиля был прибыльным. Не считая девочек и наркоты, ему принадлежали несколько подпольных игорных домов, — Натан встал, оглядел присутствующих. — Делить его бизнес между собой мы не будем. У меня есть человек, который сможет заменить Фазиля.

Рустам поднял голову, приосанился. Он был уверен, что выбор Натана падёт на него. Иметь в своём ведении игорный бизнес, значило увеличить свои дохода на многие миллионы долларов.

— Этот человек — Игорь Шульман, — сказал Натан, чем вызвал небольшой переполох.

— Почему Шульман?! — вскричал Рустам. — Кто такой Шульман? Он даже не вор!

Старый Аарон укоризненно покачал головой. Игорные дома слишком сладкий кусок, чтобы отдавать его какому-то неизвестному Шульману. В одном Натан прав: делить сейчас между собой бизнес Фазиля нельзя — это однозначно развязать войну. Но Шульман — человек Натана, а это значит, что и доходы пойдут в его карман.

Натан догадывался, о чем думает Аарон Берг. Для него это не было новостью. По большому счёту, брать на себя дела убитого, ему тоже не хотелось. Натан не был фанатичным поклонником денег. Но и отдавать то, что находилось на его территории, ни в коем случае было нельзя. Нельзя показывать свою слабость. Один раз проколешься, потом на шею сядут.

— Кто такой Шульман? — спросил Зэев и оглядел авторитетов. — Мы его не знаем.

— Вам и не нужно его знать. Главное, что я знаю Шульмана. И верю ему, — отрезал Натан. Чёрный пнул его ногой.

— Опять «русский»! — зашумели присутствующие. — Скоро от них будет не продохнуть!

— Ша! — гаркнул Зэев, и повернулся к Натану. — Почему мы должны ему верить?

— Я знаю, что тебя волнует. Даю слово, Шульман будет отстёгивать вам на пять процентов больше, чем Фазиль. Такие условия принимаются?

— Нет, — Зэев покачал головой. — У нас тоже есть человек на это место. Мы знаем его лучше и дольше, чем твоих людей. Почему ты против нашего человека?

— Это моя территория! Но если ты, Зэев, против, давай спросим у других, — предложил Натан.

Авторитеты загомонили, заспорили, стараясь перекричать друг друга… В этом тоже выражался их израильский менталитет. Они не умели слушать.

— Что мы здесь делаем? — тихо спросил Шац у Бакланова.

— Погоди, дойдёт очередь и до нас, — так же тихо ответил Моше. — Ты же знаешь, Натан никогда просто так не приглашает.

— Господа, я вот что хочу ещё добавить, — сказал Натан, когда шум немного утих. — Как вы знаете, проституция приносит вам баснословные доходы. И вы хотели бы их сохранить. Верно? Как вы знаете, сейчас готовится законопроект о легализации проституции. Я думаю, не надо объяснять, что это грозит для всех вас потерей огромных дивидендов. Поэтому я пригласил сюда депутата кнессета Юрия Шаца. Он вместе со своей фракцией этот закон должен будет похерить. Однако если вы не согласитесь с моим предложением, он ведь может проголосовать и «за». И тогда вы потеряете все. Вы меня поняли?

Зэев перекосился в лице. Он понял коварный план Натана. На сходку приехали, в основном, авторитеты из Центра и Севера. Доходы Юга их не касались. А вот легализация проституции оставляла их без львиной доли денег. Естественно, они тут же проголосовали за предложение Натана.

— Вот так, — тихо сказал Бакланов, — у тебя даже не спросили. Тебя просто поставили перед фактом. Ты для них пустое место, Юра.

Шац промолчал.

— Но и это ещё не все статьи доходов, — не давая опомниться, сказал Натан. — На Юге сейчас будет проводиться аукцион на земли под строительства. Если искусственно взвинтить залоговую цену, от этого можно поиметь от тридцати до сорока процентов всех доходов от этих аукционов. Вы понимаете, господа, что я имею в виду?

Наступила гробовая тишина. Каждый подсчитывал, сколько можно будет получить, если такой аукцион состоится.

— Для этого я позвал Моше Бакланова, — продолжал Натан, — он заместитель мэра Беэр-Шевы.

— Вот и до меня дошла очередь, — все так же тихо прошептал Бакланов.

Шац только злорадно улыбнулся. Все-таки лучше в дерьме сидеть вдвоём, чем в одиночку.

— Ладно, пусть человек Натана берет бизнес Фазиля, — раздался голос Ариэля Нисима, большого грузного человека, владеющего рядом публичных домов и игорных заведений в Тель-Авиве.

— Действительно, мы же от этого ничего не теряем, — поддержал его «марокканец» Альперон. — А насчёт аукциона, предложение очень выгодное.

Собравшиеся согласно закивали головами. Зэев понял, что проиграл. Идти наперекор «авторитетному» обществу он не мог. Стараясь не выдать своих чувств, он сказал:

— Ну, что ж, предложение действительно выгодное. Но, господа, не кажется ли вам, что Натан водит нас за нос? Каким образом можно увеличить залоговую сумму, если она уже определённа и утверждена? Или Натан считает нас за дурачков?

— Нет, господа, я бы никогда не позволил себе водить за нос, как выразился Зэев, таких уважаемых людей, — Натан улыбнулся. — Да, он прав, цена определённа, но это не значит, что нельзя вынудить комиссию её изменить. Я думаю, Моше Бакланов расскажет вам, как это делается.

— Да что там говорить, — закричал самый молодой «авторитет» по кличке Кабан, — мы и без него знаем.

— Да и пять процентов от нормы за бизнес Фазиля тоже неплохо, — пробасил Нисим.

— Решено, — скрипя сердцем, подвёл итог Зэев. — Будь по-вашему.

— Абу, — сказал Натан арабу-хозяину, — неси водку. Это дело надо обмыть.

— Натан, если мы больше не нужны, то мы пойдём, — подошёл к Натану Шац.

Да, идите. Я надеюсь, все поняли? По новой объяснять не надо? Подведёте, повешу за яйца на первой же пальме, — он засмеялся и потрепал Шаца по щеке. — Жека, наливай!

Зэев Розен вместе с Аароном уехал практически сразу, после принятия решения. Следом за ним потянулись и остальные. Натан с Чёрным остались в одиночестве.

— Ну, как тебе? — спросил Натан.

— Ты видел глаза Зэева? Не нравится он мне. Задумал он что-то…

— Да что Зэев может сделать? Сходка приняла мою сторону.

— В том-то и дело. Он тебе не простит.

— Ничего. Скоро презентация. Приедут, как ты знаешь, многие известные люди. Им выгоднее, чтобы смотрящим в этой стране был я, а не Зэев. Я смогу дать больше.

— Тебе виднее, Натан. Но мне все это не нравится.

— Ты перестраховщик. Ты не из их мира. Тебе непонятна их логика. Но против мировых авторитетов, они не попрут. Ничего не получится.

— Ты знаешь, мне кажется, Миша Рубин прав. Ты слишком самонадеян и самоуверен.

— А я и не спрашиваю твоего мнения, — взъярился вдруг Натан. — Ты кто такой? Писака жалкий! Что ты понимаешь?

К столику тихо приблизился Абу, осторожно коснулся плеча Натана.

— Что тебе, Абу?

— Не надо кричать, Натан, — тихо сказал араб. — Я не испытываю родственных чувств к тем людям. Но тебе нужно быть осторожным. С Зэевом ещё никто не осмеливался спорить. Те, кто осмелился, кормят рыб в Средиземном море. Я не хочу, чтобы ты был на их месте. Я не скрываю, что не люблю евреев, но тебя я люблю. Ты должен быть осторожен.

— Да что вы на меня напали оба, — возмутился Натан. — Или думаете, что я совсем не понимаю, что делаю?

— Не злись, — Абу разлил водку по рюмкам, — давай за твою долгую жизнь.

— Ладно, Абу, проехали. Давай, Чёрный, — Натан чокнулся, выпил, бросил в рот золотистую дольку апельсина. — Пора ехать. Жека, ты со мной?

— Ты хочешь меня здесь бросить? Конечно, с тобой.

— Тогда мы сейчас заедем в офис, Рубин, наверное, уже там. А потом домой. Топик уже заждалась.

— Избавился бы ты от неё. Горя потом не оберёшься.

— Да что ты все время каркаешь?! Куда я её выгоню?

— Ладно, Натан, поехали. Засиделись мы здесь.

Они вышли на улицу, где к ним присоединились Шломо с Рубиком.

— Как дела? — спросил Натан.

— Все в порядке, босс. Зэев уехал со своими людьми, остальные тоже не задержались.

— Не проследили за ним?

— Приказа не было. Проводили до выезда из Иерусалима, и назад.

Натан оглядел охранников, хлопнул Рубика по плечу:

— Поехали, ребята. Все хорошо, что хорошо кончается.

В офис они приехали уже под вечер, когда солнце скрылось за крышами тель-авивских небоскрёбов. Алевтина сидела за своим столом, рядом в кресле примостился Рубин. Секретарша заразительно смеялась, держа за руку Михаила. Натан задержался в дверях, глядя на покрасневшую и похорошевшую Алевтину. Глаза её светились, она изредка вытирала слезы, вся её пышная фигура сотрясалась от смеха. Из-за плеча Натана выглядывал Чёрный, тоже поражённый внезапной переменой секретарши.

— Алевтина, блин, что я вижу? Ты умеешь смеяться? — удивлённо произнёс Натан.

Смех резко прервался, Алевтина поперхнулась, прижала руки к горящим щекам. Рубин повернул голову, посмотрел на Натана, и вдруг сказал:

— Стучаться надо.

Натан захохотал, высоко запрокинув голову.

— Женька, ты слышал? Ой, не могу! Я ещё должен в свой кабинет стучаться!

— Извините, Натан, мы заговорились, не заметили вас, — смущаясь и оправляя юбку, пролепетала Алевтина.

— Не извиняйся, не извиняйся, — Натан поощрительно посмотрел на неё. — Я рад, что ты умеешь смеяться. Значит, не все потеряно. Миша, заходи. Алевтина, срочные дела есть?

— Да, есть.

Они прошли в кабинет. Евгений занял место у окна, Рубин сел на кожаный диван. Натан с секретаршей устроился за своим огромным столом.

— Ребята, вы подождите немного, я с бумагами разберусь, — сказал он, и углубился в изучение писем, счётов, отчётов…

Молчание прерывалось только шуршанием листов, гудением компьютера и шёпотом Алевтины, объясняющей Натану какие-то непонятные для него вещи. Чёрный, водя глазами по кабинету, случайно взглянул на Рубина, и поразился тому, как он смотрел на секретаршу Натана: влюблено, нежно, с какой-то неизбывной еврейской скорбью. «Надо же, и на старуху бывает проруха», — подумал он, впрочем, без всякой иронии. Алевтина была на голову, а то и на две, выше Рубина, и килограмм на тридцать тяжелее. Она тоже бросала на Михаила косые взгляды, и глаза её при этом влажно блестели. Натан полностью погрузился в расчёты, ничего вокруг не замечая. Пальцы Алевтины стучали по клавиатуре компьютера, изредка он поднимал голову, чтобы посмотреть на экран, и снова углублялся в бумаги. Сейчас он был похож на бухгалтера, таким Евгений его ещё не видел, и в очередной раз поразился тому, как обстоятельства меняют человека. Натан в последний раз перепроверил записи, кивнул секретарше, и отпустил её.

— Так, ну, что там у нас, Миша? — спросил, потягиваясь, Натан. — Как поживает наш мент?

— Нормально. У него глаза на лоб вылезли, когда он увидел признание Филопонтовой. Я уж не стал ему говорить о проститутках. Его бы удар хватил.

— Натан, как бы он не сделал с ней что-нибудь, — сказал Чёрный. — Насколько я понимаю, Гринбаум сейчас в таком состоянии, что у него ролики за шарики заходят.

— Ничего он с ней не сделает, — Рубин встал, прошёлся по кабинету. — Я его предупредил.

— А если он другую какую-нибудь хлопнет? — не успокаивался Евгений.

— А вот этого ему Игаль не даст сделать, — сказал Натан. — Он будет за ним в три глаза следить.

— Я думаю, не помешало бы этого капитана к нам пригласить, — высказал своё мнение Рубин. — Поговорить с ним по душам. Гринбаум мужик умный, нам бы он пригодился.

— Ты так считаешь?

— Стукач из него не выйдет, не тот характер, а вот держать нас в курсе полицейских расследований, — почему бы и нет? Только и его самого нужно крепко привязать, нрав у него взрывной, бед может наделать немало.

— Что ж, может, ты и прав. Поговорить с ним не помешает. Пригласи его к нам.

— Уже. Завтра подъедет.

— Миша, ты не собираешься нас на свадьбу пригласить? — с усмешкой спросил вдруг Натан.

— С чего ты взял, что я собираюсь жениться? — смутился Рубин, сражённый неожиданным вопросом.

— Да ладно тебе. Ты человек серьёзный, просто так шашни заводить не будешь. Да и Алевтина не тот человек, чтобы трахаться с первым встречным.

— Ты же знаешь, в Израиле жениться — себе дороже. Да и не дети мы уже, чтобы под хупой стоять. А жить, наверное, будем вместе.

— Молодец, Мишка! Я рад за вас, — Натан обнял Рубина. — Это надо отметить. — Натан достал из шкафчика под столом рюмки, бутылку «Мартини». — Зови сюда Алевтину.


В Беэр-Шеву Натан, Чёрный и Рубин с телохранителями выехали в двенадцатом часу ночи. Всю дорогу Натан подшучивал над Михаилом, подкалывал, но под конец сон сморил его. Миша молчал, улыбаясь своим мыслям, Женя смотрел в окно, за которым тянулась непроглядная, чёрная и враждебная пустыня. Это ему снова напомнило Афганистан. Здесь тоже могли в любую минуту выстрелить по машине, или бросить камень. Собирай потом кости по всей дороге.

Дом встретил их тишиной. Свет, пробивающийся сквозь жалюзи, горел только на кухне. Машины остановились перед открытыми воротами.

— Что происходит? Где Макс? — шёпотом, не нарушая тишины, спросил Чёрный.

Рубин пожал плечами и вылез из машины. За ним выбрались Рубик и Шломо. Рубик достал из кобуры пистолет и осторожно, стараясь не скрипеть гравием, направился к дому. Шломо обошёл с другой стороны.

— Что случилось? — послышался из «кадиллака» сонный голос Натана.

— Пока не знаю, — ответил Рубин, — но что-то явно случилось.

— Где Макс? Спит, падла? Ну, я ему устрою!

— Тише, Натан, не кричи. Похоже, что на вилле никого нет.

Из ворот выбежал Рубик. Он размахивал оружием, что-то мычал на иврите, глаза даже в темноте сверкали безумием.

— Там…Там… Макс… кровь… — он с трудом выговаривал слова, будто в одночасье забыл русский язык.

— Что?.. Что там? — Рубин выхватил из его рук пистолет и, не дожидаясь ответа, кинулся к дому.

За ним бросились и Натан с Чёрным. Возле порога лежал Макс. С первого взгляда было видно, что он мёртв. Он упал навзничь, вокруг головы растекалась большая лужа ещё не засохшей крови. Правый глаз был прострелен, рука сжимала пистолет… Все замерли в двух шагах от распростёртого тела. Первым очнулся Натан.

— Топик! Где она?

Он переступил через мёртвого Макса и бросился в дом. Чёрный рванул за ним. Марина лежала на полу в кухне. У неё тоже была прострелена голова.

— У-у-у! — сквозь зубы замычал Натан. — Суки! Кто? Кто это сделал?!

— Тихо, Натан, тихо, — попытался успокоить его Чёрный, но Натан оттолкнул друга, подбежал к Марине, поднял её голову и положил себе на колени. Он негромко стонал, качаясь из стороны в сторону.

В кухню вошёл Шломо и молча прислонился к косяку. Следом за ним появился Рубин. Руки у него дрожали, но внешне он выглядел спокойным.

— Что будем делать, Натан? — спросил начальник охраны.

— Я убью их! — глухо прорычал Натан. Он был страшен. — Это Зэев. Я уверен!

— Надо полицию вызвать, — снова напомнил Рубин.

— Нет! Сначала я убью этого подонка! И пусть меня потом посадят.

— Приди в себя и не говори глупостей. Ты ещё успеешь их убить. А сейчас надо вызвать полицию. Ты не понимаешь, что подозрение падёт на нас?

— Поздно, — сказал Рубик, входя на кухню. — Они уже здесь.

Натан поднял голову и посмотрел на него. За спиной Рубика маячили полицейские.

— Кто их вызвал? — спросил он.

— Не знаю. Они приехали слишком быстро, — ответил Рубин.

— Звони адвокату, Миша. Похоже, нас подставили по полной программе.

Натана, Чёрного, Рубина и двух телохранителей собрали в гостиной. Возле камина в широкое мягкое кресло уселся капитан Гринбаум. Он казался смущённым, хотя и делал строгий вид, поглядывая из-под насупленных бровей то на Натана, то на Михаила. Полицейские спокойно, без суеты, будто выполняли каждодневную, надоевшую работу, делали обыск. Через пять минут приехала «скорая» и увезла трупы. Ещё через двадцать минут в доме появился адвокат Эли Шапиро. Этот маленький человечек был похож на худую, измождённую лису, такую же голодную и такую же хитрую. Он неторопливо прошёлся по комнатам, осмотрел место убийства, отозвал в сторону капитана… Гринбаум молча слушал его, скалой возвышаясь над тщедушным адвокатом. Какие-то мысли терзали полицейского. Наконец он махнул рукой, что-то гаркнул на иврите, в гостиную вошёл один из служителей правопорядка. Он обескуражено пожал плечами, выложил на стол бумаги, изъятые при обыске, оружие, отобранное у телохранителей, и отошёл в сторону, предоставив капитану самому разбираться с вещдоками. Гринбаум поворошил бумаги, понюхал дула пистолетов, и облегчённо вздохнул. Оружие явно давно не применялось по назначению.

— Одевайтесь. Поедете с нами, — приказал он.

Натан вопросительно посмотрел на адвоката. Тот кивнул ободряюще и улыбнулся. Улыбка была похожа на оскал черепа.

— Поехали, — сказал Натан.

— Позвонить можно? — спросил Чёрный. — Мне полагается один звонок.

— Из участка позвонишь, — сердито ответил Гринбаум.

Адвокат скривил лицо, зачмокал губами.

— Я думаю, вас скоро отпустят, — сказал он. — Обычная процедура.


Отпустили их утром. Всю ночь допрашивали. Сначала по одному, потом всех вместе, потом снова по одному… Натан почернел за эту ночь. И не столько от бесконечных допросов, сколько от душевных переживаний за смерть Макса и Марины. Он считал, что это его вина. Ему казалось, что все смотрят на него с осуждением. Кто знает, не возьми он с собой Марину, она осталась бы жива. Возможно, на её месте мог бы оказаться он, но, честное слово, глядя на оставшихся в живых оттуда, сверху, ему было бы легче. Чёрный понимал, что мучает Натана, но ничем помочь не мог. Поэтому и молчал, изредка бросая на него сочувственные взгляды. Дольше всех допрашивали Рубина и Шломо с Рубиком. Но ничего ценного для полиции в их показаниях не было.

— Идите, вы свободны, — сказал Гринбаум, подойдя к Натану. — И вот ещё что… — он замялся, — я хотел бы поговорить.

— Приезжай в офис, поговорим, — глядя на него тяжёлым взглядом, ответил Натан.

— Я позвоню, — отвёл глаза капитан.

Когда они вышли из отделения, их уже ждала Ирина. Она бросилась на шею Евгению и начала его целовать, плача и причитая. Чёрный бросил смущённый взгляд на друзей, но никто из них не смотрел в его сторону. Он обнял женщину.

— Натан, если я тебе не нужен сейчас, я останусь у Иры, — сказал Чёрный.

— Да, конечно, — погруженный в свои мысли, ответил Натан. — Вас подбросить?

— Нет, мы прогуляемся. Отряхнём, так сказать, прах полиции с наших ног.


А в ночных новостях сообщили, что на Зэева Розена, короля израильского преступного мира, было совершенно покушение. Сам Розен остался жив, но погибли три человека. Полиция составила фотороботы преступников. Их показали по телевизору. Чёрный с облегчением вздохнул, когда увидел, что ни один из них не похож на знакомых ему людей. Он тут же позвонил Натану. Тот находился в офисе корпорации, и тоже видел выпуск новостей.

— Я уж б-было п-подумал, что это т-твоя работа, — чуть заикаясь от волнения, сказал Евгений.

— Да ты что, Женька? — вполне искренне удивился Натан. — Мы ж с тобой только сегодня на допросе были. Когда бы я успел?

— Да нет, — смутился Чёрный, — я так, просто… Узнать, все ли в порядке…

— Все нормально, — бодрым голосом отозвался Натан. — Ладно, у меня дела. Завтра утром я за тобой пришлю машину.

Натан положил трубку, посмотрел на сидящего напротив него Гринбаума. Тот чувствовал себя явно неуверенно, елозил на стуле, потирал вспотевшие руки, пил рюмку за рюмкой, предложенную Натаном, водку.

— Все, Лева, хватит пить, — Натан отобрал бутылку. — А то сейчас надерёшься, никакого разговора не получится. Давай обсудим наше сотрудничество.

— Я н-не с-сотрудничаю с п-прес-ступниками. Я п-полицеский. И вообще… Я ни о чем не б-буду д-договариваться, пока вы не отдадите п-признание Ф-фил-лап-понтовой, — с трудом выговаривая слова, но все ещё пытающийся сохранить достоинство, сказал капитан.

— Никаких проблем. Мы сделали много копий. Да и сама эта шлюха-журналисточка вряд ли откажется подтвердить свои слова на суде. Это не считая измордованных проституток. Ну, будем говорить? Я ведь не прошу от тебя многого. Только интересующую меня информацию. За что я тебе буду соответственно платить. И забуду о твоих приключениях. Естественно, пока ты будешь вести себя хорошо. Согласен?

Гринбаум впервые в жизни оказался в роли кролика перед удавом. Обычно все было наоборот. И от этого он чувствовал себя крайне неуютно. Пристальный взгляд Натана как будто раздевал его, пронизывал насквозь. Капитану было трудно представить, что ещё сегодня ночью он допрашивал человека, который теперь требует от него невозможного, требует предать дело всей его жизни. Об избитых женщинах он не думал. Для него это были мелочи, издержки профессии… Он всегда ловил преступников, сажал, допрашивал, но никогда не шёл у них на поводу. Впрочем, Гринбаум уже знал, что ему придётся согласиться, что другого выхода у него нет, если он и дальше хочет оставаться на свободе. Знал это и Натан. Просто он хотел как можно сильнее прижать капитана, дать ему почувствовать, что он маленькое, липкое дерьмо. Нет, Натан не собирался его унижать. Знал, что униженный человек иногда способен на непредсказуемые поступки. А этого ему было не нужно.

— Хорошо, — выдавил из себя Арье Гринбаум. — Я согласен.

— Вот и ладушки, Лева, — вот и ладушки, — Натан потёр руки. — Ты сейчас, дорогой, напишешь расписку о сотрудничестве…

— Это ещё зачем? — вскинулся капитан.

— Ну, как же, чтоб у тебя и мысли не возникало шутки со мной шутить.

Гринбаум понял, что проиграл. Он склонил голову в знак согласия. Сейчас грозный полицейский был похож на спущенный футбольный мяч, или на беззубого, шамкающего тигра, который может питаться только манной кашей. Это сравнение рассмешило Натана. Как сегодня вечером его рассмешил испуг на лице Зэева, когда он ворвался к нему с Рубиным, Шломо и Рубиком, перестреляв по дороге трех охранников, осмелившихся преградить ему путь. Зэев недолго отнекивался. Ровно до тех пор, пока ему не прострелили ногу. Да, он отправил своих людей к Натану, но приказа убивать у них не было. Нужно было только припугнуть. Однако Макс оказался не так-то прост, он убил двух его людей. А когда они его убрали, оставлять в живых девчонку было никак нельзя. Она — свидетель.

Почему он не прострелил Зэеву голову, Натан до сих пор не мог понять. Им овладела не жалость, нет. Наоборот, он был в таком состоянии, что перебил бы всех, кто оказался бы рядом. Просто где-то в глубине подсознания, каким-то десятым чувством, он понял, что нельзя убивать Розена. По крайней мере, не сейчас. Может быть потом, позже, он разрежет его на куски, но сейчас Зэев нужен ему живым.

Гринбаум написал расписку, бросил её на стол и поднялся.

— Хочешь на посошок? — с улыбкой победителя спросил Натан.

— Посо… что? — остановился капитан

За нашу долгую и плодотворную дружбу, — Натан протянул ему наполненную рюмку.

Не чокаясь, Гринбаум вылил водку в рот, шмыгнул носом и, не попрощавшись, вышел за дверь.

— Только покойники не чокаются и не прощаются, — вздохнув, сказал Натан, обращаясь к Моше Рубину, сидевшему на своём обычном месте, на кожаном диване. — Недолго ему осталось, носом чую…

— Ничего, Натан, нам с ним детей не крестить, — отозвался Рубин.

Раздался телефонный звонок. Натан взял трубку.

— Алло? — на лице заиграла улыбка. — Дядя Борух! Приветствую тебя! Как ты?

— Все в порядке, Натан, — Дядя Борух тоже улыбался. — Скоро мы навестим тебя.

— Да-да, презентация семнадцатого числа, через две недели. С моей стороны все подготовлено. Встреча будет на высшем уровне.

— Замечательно. Наши друзья из-за океана передают тебе привет и желают долгих лет жизни.

— Спасибо, — Натан понял намёк Дяди Боруха: с «русскими» авторитетами обо всем договорено, без сомнения, они приедут. — Им того же самого.

— «Питерские» тоже привет передают, ну и «московские», соответственно — продолжал Дядя Борух. — Через две недели встречай в аэропорту.

Значит, с «кремлёвскими» тоже договорились. Что ж, отлично. Натан почувствовал возбуждение. Начинается новый виток жизни.

— Будет сделано, Дядя Борух. Удачи тебе!

Натан положил трубку, победоносно посмотрел на Рубина и расплылся в улыбке.

— Вот так, Миша, мы поживём ещё!

17. РУССКИЕ ПРИЕХАЛИ!

Во всю шла подготовка к приёму гостей из России, Америки, Германии Австралии, снимались шикарные гостиничные апартаменты в Тель-Авиве, Иерусалиме и Эйлате, арендовались автомобили, заказывались залы в ресторанах… Служащие корпорации «Рос-Исраэль» работали с утра до поздней ночи, подбивая баланс по расходам и доходам, в мыле носились по всей стране, газеты пестрели фотографиями Натана, пели ему «осанну», и красочно расписывали достижения корпорации… Мэры городов и поселений не скупились на хвалебные слова в его адрес… И хотя изредка в той или иной газете появлялись скептические и разоблачительные статьи, но в общем хоре благолепия они были незаметны. Министр безопасности выступил с нападками на Натана, и вообще на всех «русских», обвиняя его в криминальном прошлом и настоящем, однако, ему быстро заткнули рот. Президент Израиля пожимал Натану руку и благодарил «за большой вклад в дело процветания страны». Авторитеты криминальных группировок, скрипя сердцем, вынуждены были подчиниться ему и на время прекратить междоусобные войны за раздел территорий.

Натан за эти дни почернел от недосыпания и волнений, но чувствовал себя уверенно, как никогда. Он наслаждался работой и с нетерпением ждал приезда старых знакомых, по которым успел соскучиться. Второй канал израильского телевидения и «русский» канал Бероева предоставили ему эфирное время для выступлений, и Натан с экрана телевизора вещал о том, как хорошо будет в стране, если она доверится ему, если будет создана партия малых и средних бизнесов, если его инициативу поддержат богатые бизнесмены, крупные корпорации и банки. Во многом это напоминало предвыборные ролики, но смотрелся Натан хорошо, выглядел уверенным и напористым, говорил по-деловому, так что действительно возникало впечатление, что в Израиле появился новый, не зажатый стереотипами, бизнесмен.

Чёрный смотрел его выступления и покатывался со смеху. Экранный Натан совсем не был похож на того Натана, которого он знал. И хотя Чёрный сам писал ему тексты, разрабатывал имидж, строчил хвалебные панегирики в честь «гениального предпринимателя», всерьёз весь этот бред не воспринимал. Для него это все было больше похоже на игру. Только Рубин, как ему казалось, относился слишком серьёзно ко всему этому восхвалению. Вечно окружал Натана толпой телохранителей, заставлял надевать пуленепробиваемый жилет, по несколько раз в день тщательнейшим образом осматривал машину и помещение офиса… «Береженного Бог бережёт, — говорил он, когда Натану надоедала его охранная деятельность. — Тебя многие ненавидят. Хрен его знает, что нам могут подсунуть. В корпорации работает масса народа, ты же не можешь знать, кто из них сука».

Натан, помня о Нугзаре, которого пришлось убрать, замолкал, признавая правоту начальника охраны. За эти несколько дней он успел объездить всю страну, встретиться со многими предпринимателями, бизнесменами, банкирами, переманить некоторых на свою сторону. Большинство из них все ещё с подозрением относились к Натану, несмотря на обширную, тотальную рекламу. А может, благодаря именно ей. Бизнесмены хорошо знают, чего стоит такая реклама.

За несколько дней до презентации позвонил Гринбаум.

— Натан, есть информация, что Зэев Розен под давлением подписал заявление о том, что это ты совершил налёт на его фирму и убил трех человек.

— Почему же до сих пор не арестовали?

— Во-первых, Зэеву мало веры, всем известно, что вы не могли поделить территории, что он имел на тебя зуб, во-вторых, за тебя поручились, в-третьих, полиция ждёт начала презентации. Ходят слухи, что приедут авторитеты со всего мира. Это так?

— Нет, Лева, приедут самые обычные люди, только очень известные и очень богатые. Подожди, ты говоришь «под давлением»?

— Да. Ему пообещали снять с него подозрение в двух заказных убийствах трехлетней давности, если подпишет заявление о том, что в налёте участвовали твои люди.

— Лева, скажи честно, угроза срыва презентации существует? Сейчас это самый больной вопрос.

— Не знаю, Натан. Министр безопасности вызывал к себе начальников округов, но о чем шла речь, никто не знает. Министр очень зол на тебя, президент дал ему по шапке недавно, так что будь осторожен. Он все равно найдёт возможность придраться к тебе.

Натан не принял сообщение всерьёз. Мало ли зачем министр вызывает к себе начальников округов. В Израиле достаточно много других проблем, чтобы полиция занималась только им.

В этот день всё свободное пространство перед аэропортом заполнилось шикарными «ролс-ройсами», «лимузинами», «кадиллаками», джипами, мерседесами… Ждали высоких гостей из Питера.

Натан через стекло видел, как в окружении телохранителей, в шикарном двубортном костюме, делавшим его похожим на английского аристократа, двигался Сека. Следом за ним шли Грузин, Артур Нейман, по кличке Тигр, Хмель, и многие другие, часть из которых Натан никогда прежде не видел. Но по их высокомерию, по манере держаться, догадался, что это, по-видимому, представители деловых кругов Петербурга. Дяди Боруха с ними не было. Израильские полицейские, которых в этот день было здесь неизмеримо больше, чем обычно, с подозрением оглядывали каждого прибывшего, таможенники с утроенным рвением обыскивали чемоданы, выворачивали карманы, просвечивали и прозванивали поклажу гостей.

Натан обнял Секу, поздоровался с остальными, и широким жестом показал на ряд шикарных автомобилей.

— Это все ваше, — сказал он. — А сейчас мы едем в Эйлат. Там для вас заказаны номера. Все по высшему разряду: тёплое море, прекрасные девочки… Отдыхайте и наслаждайтесь. О работе поговорим позже, — и обратился к Сёке. — Пойдём в мою машину. По дороге пообщаемся.

Все расселись по машинам, и кавалькада из пятнадцати автомобилей, не торопясь, вырулила на шоссе, и отправилась в сторону Эйлата.

— Молодец, Натан, — сказал Сека, обнимая друга за плечи, — высоко поднялся. Я всегда в тебя верил.

— Спасибо, Сека, — скромно ответил Натан. — Кстати, познакомься. Это Женька Чёрных. Но все называют его Чёрный. Он — журналист. Тоже из Питера.

Сека протянул руку Евгению, который сидел на переднем сиденье.

— Привет, земеля. Друг моего друга — мой друг, — серьёзно произнёс он избитую фразу, и улыбнулся Натану. — Ну, рассказывай, как докатился до жизни такой?

— Катился, катился, вот и докатился до Израиля, — шуткой на шутку, растянув рот в довольной усмешке, ответил Натан. Он действительно был очень рад видеть старого друга. — Расскажи лучше, как там жизнь в родном Питере? Почему Дядя Борух не приехал?

— Говорят, что мы — криминальная столица. Это, конечно, громко сказано, но все равно, столица. Многих наших общих знакомых уже нет в живых, некоторые — ещё живут и даже пахнут. Что касается Дяди Боруха, то он сейчас в Москве. Завтра прилетит, вместе с Володиным. Ты его знаешь, Сашка-Рубль. Он сейчас в президентской администрации.

— Сашка-Рубль в команде президента? — удивился Натан.

— Отстал ты от жизни, Натанчик! Газет не читаешь, телевизор не смотришь, — засмеялся Сека. — Он же непотопляемый. Но для нас человек полезный. Многие наши проекты пробивает.

— Расскажи мне о нем подробнее. Я же ничего не знаю.

Сека ненадолго задумался.

— Долго рассказывать. Издалека начинать придётся.

— Ничего. Ехать нам долго.

— Ладно. Я его давно знаю, ещё с тех пор, когда он был секретарём комсомола на станции «Москва-Сортировочная». Он не сидел, парашу не нюхал, не нашего поля корешок, душонка у него мерзкая, но оказался нужным человеком. Потом перешёл в Министерство внешней торговли, занимал какую-то маленькую должностишку. Но помогал людям регистрировать кооперативы, оформлял финансовые и юридические документы. Он на этом собаку съел. Кстати, помнишь афёру с реэкспортом автомобилей?

— Ещё бы! Громкое было дело.

— Так вот Сашка-Рубль имел к этому самое непосредственное отношение. Большая часть «вазовских» машин должна была идти на экспорт. На самом деле они даже не покидали Москвы. Березовский тогда взял ВАЗ под себя, а Сашка помог оформить ему все документы. В Швейцарии была зарегистрирована дочерняя фирма, которая ставила на бумаги печать, и автомобили становились реэкспортными. То есть, якобы, их вывезли за границу и ввезли обратно в Россию. Соответственно, разница в ценах шла в карман Березовскому. Ну и Сашка-Рубль своё поимел.

— Вот суки! Мою идею украли, — возмутился Натан.

— Ты не вовремя уехал. Как раз начали большие дела разворачиваться, — сказал Сека.

— Если бы я не уехал, меня бы точно хлопнули. Ладно, давай дальше.

— Ну вот. В 93-м Володин уже возглавлял четыре инвестиционные фирмы. Те самые, которые скупали чурилововские «рыжие» ваучеры по дешёвке. А одна из этих фирм специализировалась на проведении операций на финансовом рынке. Это он уже делал под нашим контролем. Между прочим, это твоя заслуга, Натан. Если бы ты в то время не посоветовал нам, как отмывать «чёрный нал», мы бы ещё долго в дерьме сидели. А так наняли специалистов, и вперёд.

— Дальше, дальше, — поторопил его Натан.

— Тогда же Сашка создал финансово-кредитную компанию, и по нашему совету вошёл в руководство ещё нескольких структур: в компанию по управлению активами негосударственных пенсионных фондов, тоже, кстати, созданную с твоей лёгкой руки, в консалтинговую фирму «Маркетинг», в «Федеральную фондовую корпорацию»… От имени этой корпорации мы и будем подписывать договор с Израилем. И не спорь со мной. На сегодняшний день это самая серьёзная контора. Она учреждена при Российском Фонде Федерального имущества. Можешь себе представить, какие это возможности! Приватизация, аукционы, тендеры… Через эту контору реализуются даже пакеты акций «Газпрома». Так что есть, где развернуться. Через Сашку мы имеем всю информацию об имущественных торгах, о рынке ценных бумаг и биржевых сделках. Но и это ещё не все.

— Ничего себе! Я даже не знал, — обескуражено покачал головой Натан.

— Помнишь, ты начал пробивать таможенные льготы для обществ «Милосердие» и «Мемориал»?

— Да. Только я тогда не успел до конца все доработать.

— А мы это дело перекинули на Сашку. И все получилось, как по маслу. По нашей дороге потом пошли спортсмены, «афганцы», церковники… Потом мы связались с Япончиком, он помог выбить деньги из америкашек. Тоже делалось через Володина. Вообщем, Сашка-Рубль — нужный человек. Было, конечно, много и других выгодных сделок. Короче, мы поняли, что с его помощью можно пролезть в Кремль. А тут Юманов, ты должен его помнить, как-то в бане пожаловался, что зашивается на своей работе у президента. Я и посоветовал ему взять Сашку. Как видишь, не зря. Сейчас он курирует все экономические вопросы в кремлёвской администрации. Представляешь, какие возможности!

— На него положиться можно?

— Пока пахнет деньгами, он дёргаться не будет. Но я хотел не только о нем поговорить. Ты Кислого помнишь? Он сейчас президент республики Марий Эл. Так что, живём, крутимся…

— Кислый — президент?! Блин! Куда Россия катится?! Скажи честно, Сека, твоя работа?

— Я тоже к этому руку приложил. Так же как и к назначению Ротона министром по спорту и туризму. Кстати, тоже через Володина. Очень выгодный для нас человек.

Натан вытаращил глаза. Ротона, Бориса Ванюченко, он очень хорошо знал в своё время. Тот был авторитетом «подольской» группировки. Засветился Ванюченко впервые в 88-м году, когда участвовал в перестрелке между «чеченскими» и «подольскими». Потом его арестовали по подозрению в групповом изнасиловании. Но у бывшего спортсмена были высокие покровители. Вышел он из СИЗО довольно скоро. И снова засветился в кровавой разборке между бандами Харлама и Вано. Чуть позже «подольские» расстреляли из автоматов пятерых ингушей, те отказались платить в общак. И снова Ротон остался вне подозрений. Сейчас-то Натан понимал, кто ему покровительствовал и кому Ротон обязан, но тогда он ничего не знал об этом. Вскоре после этого Ванюченко стал депутатом Московской областной думы и, соответственно, обладал уже неприкосновенностью. А теперь он министр. Неплохой взлёт для уголовника. Но Натан-то вором не был, и его неприятно поразил тот факт, что к власти в России приходит обычная уголовщина. Потом он подумал, что, в принципе, и в Израиле происходит то же самое. И он играет в этом не последнюю роль. Так чем же он, Натан, собственно говоря, лучше?

— Ты что-то ещё хотел рассказать? — мрачно спросил Натан.

— Э, да ты никак расстроился. Из-за Володина? — спросил Сека.

— Нет. Из-за Кислого. Это ж надо было додуматься, да на нем пробы ставить негде. Он даже не авторитет. Так, шестёрка.

— Так ведь и Марий Эл — не Канары. Не переживай. Там все нормалёк. Я вот о чем хотел ещё поговорить. Ты слышал, что на Сейшелах недавно приняли новый закон?

— Да, краем уха. Только какое это имеет к нам отношение?

— Ну, ты даёшь! — восхитился Сека. — Под носом выгоду не видишь. Закон гарантирует иностранным инвесторам иммунитет от преследования полицией любой страны мира в обмен на уплату десяти миллионов долларов. Такой взнос предоставляет им дипломатический статус и сейшельское гражданство. Более того, правительство гарантирует защиту их активов на Сейшельских островах, если какой-нибудь иностранный орган власти попытается конфисковать их. Он также предусматривает «экономические и таможенные стимулы» в случае, если будут сделаны дополнительные инвестиции. Короче говоря, нам предлагается «зелёный свет» для ведения бизнеса на островах, — все это Сека выпалил на одном дыхании. — Во, я даже наизусть выучил!

— Десять миллионов! Нифига себе!

— Разве это деньги? Наш человек, занимавшийся импортом кокаина, выделил на инвестиции 60 миллионов долларов. Конечно, мы ему помогли, выделили из общака. И он уже открыл счёт в Нигерии для «въездной платы» на Сейшелы в сумме 10 миллионов. Это, так сказать, пробный шар. Мы хотим, чтобы то же самое ты попробовал сделать через Израиль.

— Ты что, Сека, головой поехал? Хочешь, чтоб я похерил все, чего с таким трудом добился? Как только я переведу деньги на Сейшельские острова, и об этом станет известно, всё, на моей деятельности можно будет ставить крест. И готовить сухари.

— Ну-ну, не все так мрачно. Мы обсудим это вместе с Дядей Борухом и Сашкой Володиным, когда они приедут. Кстати, со мной вместе прилетели несколько банкиров. Есть очень интересные предложения.

— Надеюсь, таких проблем, как с «Чара-банком» не будет? Ты ещё помнишь, сколько они нам должны?

— Нет, проблем не будет. Что касается банка «Чара», то с ними Япончик разберётся.

— Ладно. Обсудим. Я слышал, у вас проблемы в Америке? Это, правда, не моё дело, мне и здесь проблем хватает, но все-таки… Что там произошло?

— Да ничего особенного. Агрон влез в «бензиновый» бизнес вместе с итальяшками, но, похоже, зарвался. Его грохнули. Надо ехать на место, разбираться.

Впереди показался, сверкающий рекламными огнями, Эйлат, на который падали тени Красного моря. Машины подъехали к гостинице, остановились, растянувшись вереницей на несколько десятков метров. Первыми из автомобилей вылезли охранники, внимательно и насторожённо оглядели улицу… Следом за ними показались мордастые и вальяжные «акулы» российского бизнеса, упакованные в заграничные костюмы воры в законе, и длинноногие красавицы в мехах и в золоте. Натан хмыкнул. Женщина в норковой шубе в Израиле смотрелась так же, как голый бомж на Аляске. Только русские бабы способны привезти с собой в африканскую жару эти «звериные шкуры». Сека заметил скептический взгляд Натана, и слегка толкнул его в бок.

— Не смейся, они этого не любят. Русские — они везде русские, хоть в Америке, хоть в Гондурасе.

— А это кто? — Натан кивком головы показал на роскошную женщину, стоявшую рядом с престарелым банкиром Полуниным.

— Катька Романова, владелица самого шикарного дома моды. Но ты её не трогай, — предостерёг Сека. — Это полунинская телка. А от него многое зависит. Он владеет самым крепким банком на сегодняшний день в России, «Инвестстройбанк». Это он купил ей модельный бизнес. Она для Полунина, как визитная карточка. Он её многим в постель подкладывает, у Катьки талант вытягивать из мужиков бабки. С её помощью он решает самые трудные вопросы.

— Значит, шлюха?

— С какой стороны посмотреть. Для кого шлюха, для кого бизнес. Ты вообще на неё не заглядывайся. Дамочка с претензиями.

Натан ещё раз посмотрел на Романову. Хороша, ничего не скажешь. Она, наверное, почувствовала его взгляд, закрутила головой, натолкнулась глазами на Натана, осмотрела его с ног до головы, и только после этого приветственно кивнула, растянув губы в лёгкой улыбке. Натан тоже улыбнулся в ответ. Вслед за всеми он вошёл в холл гостиницы.

— Господа, — громко сказал Натан, — располагайтесь, чувствуйте себя, как дома. Через час всех приглашаю на ужин в ресторан.

Он поискал глазами Романову, но та, повернувшись к Полунину, что-то говорила ему на ухо, согнувшись над невысоким толстеньким банкиром. Тот расхохотался и, махнув рукой телохранителям, начал подниматься по лестнице.

Романова бросила на Натана хитрый взгляд, и пошла за Полуниным. «Вот стервочка», — он восхищённо проводил её глазами.

На следующий день прилетели высокие гости из Москвы, во главе с представителем кремлёвской администрации Александром Володиным. Дядя Борух в толпе представительных и высокомерных гостей, выглядел маленьким и невзрачным. Но по тому, как к нему обращались новоприбывшие, даже израильские таможенники почувствовали к Дяде Боруху невольное уважение. Вместе с Натаном гостей встречали и депутаты Кнессета от различных партий. Это был, как говорится, неофициальный визит, поэтому представителей израильской верхушки в аэропорту не наблюдалось. Зато от журналистов и телевизионщиков было не протолкнуться.

В «Бен-Гурион» приехали и «питерские» почти в полном составе, кроме тех, кто после вчерашнего ужина и ночных развлечений были уже не в силах двигаться. Глава «Инвестстройбанка» был с Катей Романовой. Похоже, он не отпускал её от себя ни на минуту. Натан искал глазами её взгляд, но Катя совершенно не обращала на него внимания. Она о чем-то переговаривалась с Полуниным, смеялась, махала рукой знакомым, стоящим по ту сторону стойки… Натана царапнуло, когда он увидел, как Романова бросилась на шею Володину, и троекратно его расцеловала, оставляя на щеках следы от губной помады. Сашка-Рубль был на голову ниже её, но туфли на высоких каблуках делали его не таким маленьким. Он покрутил головой, кого-то высматривая в толпе, увидел Секу, который возвышался над всеми, благодаря своему росту, помахал ему рукой. Лицо его при этом не изменилось, оставалось таким же строгим, как на газетных фотографиях. Он всеми силами старался показать свою значимость. Володин подошёл к Натану, протянул руку.

— Здравствуйте, Анатолий Михайлович! Давно не виделись.

— О, Сашка-Рубль! — делая вид, что только что заметил его, заулыбался Натан.

— Ах, оставим эти детские прозвища, — чуть картавя, ответил Володин. Но глаза его сузились от злости.

— Ты хоть и большая шишка теперь, — тихо сказал Натан, — но для меня ты все равно Рубль. Рублём и останешься, — и громко добавил, — Мы очень рады видеть вас!

— Не бери на себя слишком много, Натан, — так же тихо прошипел Володин. — От меня зависит, подпишут с тобой контракты или нет.

— Ладно, не заводись, — пошёл Натан на попятную, чувствуя, что перегнул палку. — Я пошутил.

Володин посмотрел на него цепкими, пронзительными глазами, скривил в усмешке рот, и пошёл дальше, здороваясь со всеми за руку. За ним потянулись остальные москвичи.

Дядя Борух подошёл к Натану, обнял его, пожал руку Сёке, Грузину, другим авторитетам, которые сгрудились возле него.

— Как долетел, Дядя Борух? — почтительно склонив голову, спросил Натан.

— Вашими молитвами, — ответил старый вор, и, оглядев полицейских, которые насторожённо наблюдали за представительной компанией, спросил: — Надеюсь, я больше не попаду в местную «крытку»?

— Только вместе со мной, — обнимая его, пошутил Натан.

— Мы ненадолго, Натанчик, на два дня, — не ответив на шутку, произнёс Дядя Борух. — Я своё дело сделал. Теперь очередь за тобой. Но будь осторожен. Волки ещё те!

— Не переживай. Все будет в порядке.


Вечером все собрались в тель-авивском ресторане «Кипарис», который Натан выкупил на один день. Презентация новой российско-израильской компании должна была состояться на следующий день. А сегодня Натан хотел поближе познакомиться с приехавшими банкирами, бизнесменами, людьми, приближёнными к российскому президенту… В ресторан также съехались и израильские «акулы» бизнеса. Кто-то просто присмотреться к «новым» русским, кто-то в надежде уже сейчас завести выгодные знакомства. Журналистов в ресторан не пустили, и они отирались перед входом, ожидая каких-нибудь сообщений. Тут же в оцеплении крутилось великое множество полицейских в бронежилетах, с автоматами, проверяя всех и каждого, кто проходил мимо или пытался заглянуть в ресторан, и ругая про себя последними словами всех «русских», которые не дают им спокойно жить.

Натан сидел за одним столом с Володиным, Дядей Борухом, Секой… Тут же были и Полунин с Катей Романовой, Чёрный с Ириной, Миша Рубин с Алевтиной… Натан произнёс тост за всех присутствующих, пожелал новых достижений в бизнесе, выразил благодарность за то, что такие уважаемые и занятые люди нашли время посетить Израиль. Тут же его слова переводились на иврит, сидевшими рядом с израильтянами, переводчиками. Речь Натана нередко прерывалась аплодисментами. Когда он сел, поднялся Володин. Сашка-Рубль говорил долго, выразительно, благодарил за приглашение, выражал надежду на взаимовыгодное сотрудничество. Присутствующие заскучали. Даже Катя Романова перестала игриво посматривать на Натана. Наконец приветственные речи закончились, и народ с удовольствием стал налегать на выпивку и закуску.

Чёрный поднял бокал с коньяком, вопросительно посмотрел на Ирину. Та сделала вид, что не заметила. Евгений отпил глоток, посмаковал, перекатывая коньяк во рту, и проглотил.

— Хорошо пошла? — тихо спросила Ирина.

— Угу, — отозвался Чёрный.

— Только не напейся. А то я тебя домой не дотащу.

— Когда это ты меня тащила?! — возмутился Евгений и повернулся к Натану. — Нет, ну ты такое видел?

Натан не ответил. Он смотрел на Катю, на её тонкие пальцы, которыми она сжимала высокую ножку бокала, на открытые белые плечи, на тонкую ткань блузки, сквозь которую просвечивали розовые соски… Чёрный проследил за его взглядом, и толкнул ногой под столом.

— Что за красотка? — спросил он, вылавливая вилкой гриб из тарелки.

Натан вздрогнул, оглянулся недоуменно…

— Я спрашиваю, кто это? — Евгений показал на женщину.

— А-а, не знаю, — чуть запинаясь, ответил Натан. — С Полуниным приехала.

— Красивая телка, — определил Чёрный.

— Сам ты… — взъярился вдруг Натан.

— О-о, да тут любовью пахнет. Тогда все, умолкаю.

Народ зашевелился, когда на эстраду вышел ансамбль, женщины захлопали в ладоши, и одна за другой потянулись в центр зала танцевать. Мужчины пошли за ними. Сека подмигнул Натану.

— Здесь есть комната, где мы можем спокойно поговорить?

— Да, на втором этаже.

Натан поднялся, кивнул Чёрному и Рубину, и пошёл вперёд, показывая дорогу. Сека, Володин, Дядя Борух и ещё несколько человек потянулись за ним. Верхние комнаты предназначались, в основном, для свиданий, но там никто бы не помешал их разговору. А Натан чувствовал, что разговор предстоит серьёзный. Он ещё не знал, что ему хотят предложить, но в одном был уверен: на сомнительные сделки он не пойдёт. Не для того он потратил столько сил, нервов и денег, чтобы в одночасье пустить все под откос.

Первым начал говорить Володин.

— Натан, как ты уже понял, в данном случае нам без тебя не обойтись. Израиль, на сегодняшний день, самая выгодная страна в этом отношении.

— Давай ближе к делу, Рубль. Я не вчера родился, — сказал Натан, прикуривая сигарету. — Со мной ходить вокруг да около не надо.

— Мы слышали, что под тобой находится чуть ли не треть страны, — не слушая его, продолжал Володин. — Даже местные авторитеты тебя уважают, не говоря уж о бизнес-элите. Я бы хотел показать тебе приветственное письмо премьер-министра, — он достал из кармана лист бумаги. — Ты потом прочитаешь его на презентации, а сейчас несколько слов: «Я приветствую открытие новой российско-израильской компании, благодаря которой, я надеюсь на более динамичное развитие торгово-экономических связей между двумя странами и активном инвестировании российских предприятий, представляющем взаимный интерес».

Натан недоуменно посмотрел на Володина, перевёл взгляд на Секу, потом на Дядю Боруха. Старый вор улыбнулся одними уголками губ, и кивнул головой, как бы призывая Натана ничему не удивляться. Полунин сидел с серьёзным выражением лица, будто находился на заседании правления банка. Да и у остальных были такие физиономии, словно они шпагу проглотили.

— Натан, люди, которые собрались здесь, и которых ты сам сюда пригласил, — продолжал Володин, — хотят привлечь средства из Израиля и вложить их в наши государственные краткосрочные облигации. Ты же знаешь, за счёт ГКО в немалой степени идёт финансирование дефицита бюджета России. Рынок облигаций, во-первых, сверхдоходный, во-вторых, очень надёжный. Ты ничего не потеряешь, наоборот, приобретёшь.

Натан слушал внимательно. Он уже догадался, в чем дело. Рынок ГКО России действительно был очень выгоден. Но доступ на него ограничен. Действуй Натан напрямую, ему никогда бы не заработать тех процентов, которые имеют российские участники. И совсем другое дело, если действовать через посредника. То есть, через него, точнее, через его фирму. Если учесть, что в израильских банках вкладчикам платят по депозитам 3-6 процентов годовых, то это копейки, по сравнению с тем, что можно было бы заработать. Если предложить вкладчикам 15 процентов, то уже в этом году можно надеяться на привлечение многих десятков миллионов долларов. И они хотят, чтобы компания «Рос-Исраэль» эти миллионы собрала и аккумулировала. Ничего не скажешь, идея великолепная.

— Глава «Инвестстройбанка» Николай Михайлович Полунин будет гарантом этой сделки, — сказал Володин.

— Предложение интересное, — задумчиво потирая переносицу, произнёс Натан. — Насколько я понимаю, моя фирма будет являться гарантом интересов обеих сторон? Верно? В таком случае у меня есть условие: чёткий срок перевода денег. Я точно должен знать, когда от «Инвестстройбанка» на счета «Рос-Исраэль» поступят деньги и иметь об этом информацию за два дня. Учитывая, что перед израильской стороной я тоже должен отчитываться, я хочу быть уверен, что вы меня не кинете.

— Нет проблем, Анатолий Михайлович, — сказал Полунин. — Все гарантии будут вам предоставлены. К тому же наш банк предлагает стать соучредителем вашей компании и внести свою лепту в размере 50 процентов уставного капитала. Как вы понимаете, это составляет больше двадцати миллионов долларов. Соответственно, надёжность компании будет гарантироваться её уставным фондом. А «Инвестстройбанк» гарантирует надёжность своими активами. Таким образом, проект приобретает международное, межгосударственное значение, и выходит на значительно другой уровень. Резкий рост предложений на рынке ГКО позволил бы нам существенно снизить цену заимствований и, соответственно, сэкономить на этом немалые деньги. Вы бизнесмен, Анатолий Михайлович, должны понимать, насколько это выгодно.

Натан надолго замолчал, прокручивая в голове различные варианты сделки. Не то, чтобы он не доверял своим будущим партнёрам, но политическая и экономическая ситуация в России, оставляла желать лучшего, и в любой момент могла измениться. И подобная структура, построенная на финансовой пирамиде, рухнула бы в один момент. А это прямой путь в тюрьму. В Израиле контроль за корректностью ведения финансовых операций не чета российскому. На основании долговых обязательств, в случае невозврата денег, Натан лишился бы права на финансовую деятельность, у него арестовали бы все счета. Но главное даже не в этом. Если Натан по каким-то причинам не сможет вернуть деньги, он нанесёт материальный ущерб не только России, но и Израилю. И тогда ему уже не скрыться ни в одной стране мира. Ведь разыскивать его будет уже не только Интерпол, но и Моссад. А это пострашнее, чем любая иностранная разведка.

— Николай Михайлович, — сказал Натан, обращаясь к Полунину, — «Инвестстройбанк» юридически не может быть брокером «Рос-Исраэль», он ведь не уполномочен размещать средства западных инвесторов в российские ценные бумаги. По какой схеме мы будем работать?

— Этот вопрос мы обсудим дополнительно. Сейчас, главное, ваше потенциальное согласие, — скупо ответил Полунин.

— Мне надо подумать.

— Натан, мы послезавтра улетаем, — сказал Володин. — Желательно, чтобы до нашего отъезда ты пришёл бы к какому-нибудь решению.

— Завтра на презентации, я дам ответ, — Натан поднялся, давая понять, что разговор окончен. — А сейчас прошу вниз. Дамы уже, наверное, заждались.

Когда спустились в зал, танцы были в самом разгаре. Чёрный, уже хорошо подвыпивший, пошёл приглашать свою Ирину, Миша Рубин подсел к Алевтине… Он, наверное, стеснялся танцевать с ней, вместе они смотрелись довольно-таки комично — толстая, высокая Алевтина и маленький, щупленький Рубин. Полунин уединился с Володиным, они о чем-то жарко спорили на террасе. К Натану подошла Катя Романова.

— Можно вас пригласить? Или вы и на отдыхе заняты делами? — кокетливо спросила она.

Натан посмотрел на неё, они были почти одного роста, так что её глаза оказались как раз напротив. Глаза были блестящие, с хитринкой, как у заигравшегося котёнка. Того и гляди, коготки выпустит.

— А ваш босс не будет против? — грубовато поинтересовался Натан. Он чувствовал интуитивную неприязнь к Полунину.

— С чего бы это? — удивилась Катя. — Николаша не мой босс, и уж тем более не муж. Я кошка…

— А-а, та самая, которая гуляет сама по себе, — договорил за неё Натан.

— Ну, не совсем сама, и не всегда по себе… Но, вообще-то, верно. Так мы идём танцевать?

Натан положил руку на обнажённую спину Кати. Кожа у неё была нежная и гладкая, как у ребёнка. Она прижалась к нему, и он явственно ощутил её большие упругие груди. Катя положила голову ему на плечо, и глубоко вдохнула его запах.

— От тебя мужчиной пахнет, — тихо промурлыкала она.

Натан слегка опешил от такой откровенности.

— А у тебя груди настоящие или силиконовые? — он и сам почувствовал глупость вопроса, и поспешил исправиться. — Извини, я хотел не то сказать…

— Настоящие, — ничуть не смутившись, улыбнулась Катя. — Хочешь проверить?

Она взяла его руку, положила себе на грудь. Натан под своими пальцами ощутил твёрдые, набухшие соски, и сам вдруг почувствовал непреодолимое желание. Катя, наверное, тоже это почувствовала, потому что немного отстранилась от него, и прошептала, касаясь губами уха:

— Не сейчас. На нас и так смотрят.

Натан оглянулся. С террасы за ними пристально наблюдал Полунин.

— Кем он тебе приходится?

— Добрым другом, палочкой-выручалочкой, и так далее, и тому подобное. А ты что, уже ревнуешь? — рассмеялась она. — Не стоит. Наколаша действительно не более чем друг.

— Я слышал другое, — признался Натан.

— Не нужно верить слухам. Тем более тем, которые распускает Володин, — Катя усмехнулась, увидев удивлённое лицо Натана. — Он ко мне шары тоже подкатывал, но получил от ворот поворот. С тех пор он меня терпеть не может. Но молчит, Николашу боится. Слухи только распускает, тварь.

— Да уж, Сашка-Рубль всегда был дерьмом.

— Как ты сказал? Рубль? Очень похоже. Он за копейку удавится, но своего не упустит.

Когда закончилась музыка, к ним подошёл Полунин. Он испытующе посмотрел на Катю, перевёл взгляд на Натана.

— Хорошо потанцевали? Вот и ладненько. Мы, наверное, в гостиницу поедем. Правда, Катенька? Устал я что-то.

— Коленька, рано ещё, — возразила она. — Я хочу танцевать. Поезжай один, а меня проводит Анатолий Михайлович. Или вы привыкли к имени Натан? — Катя повернула голову к Натану.

— Да вообще-то все равно, — смешался он. — Как вам больше нравится.

— Хорошо, Катя. Но вы уж не бросайте её, Анатолий Михайлович. Обязательно проводите. Израиль, конечно, не криминальная Россия, но и у вас случаются взрывы, — Полунин царственно кивнул головой и, махнув своим охранникам, направился к выходу.

Натан проводил взглядом его невысокую, плотную фигуру. Он не был ранее знаком с Полуниным, но, как и многие, кто так или иначе, был связан с Россией и бизнесом, конечно, слышал про него. Про его близость с кремлёвской «семьёй», про его баснословные прибыли, про его левые фирмы-«прачечные», отмывающие «грязные» деньги, и разбросанные по всему миру… Это была его идея перетащить «команду» Чурилова из Питера в Москву. Идея, надо заметить, себя оправдала и невероятно обогатила всех её участников.

— Натан, давай выпьем, — Чёрный протянул рюмку.

Натан автоматически глотнул коньяк, даже не почувствовав вкуса, взял под руку Катя, и повёл её к столу.

— Тебя что-то заботит? — тихо спросила Катя.

— Думаю, насколько глубоко можно довериться твоему другу, — ответил Натан.

— В серьёзных делах ему нет равных. Это я тебе точно говорю. Николаша не обманывает партнёров.

— Твои бы слова да богу в уши, — вздохнул он. — Ладно, не будем о делах. Поедем ко мне?

— С удовольствием.

— Чёрный, вы с нами едете?

— Конечно. Не пешком же нам идти. Правда, Ириша? — Евгений икнул, и вылил в рот ещё одну рюмку.

Натановский «кадиллак» принял всех, кто пожелал ехать: Катю с Натаном, Чёрного с Ириной, Алевтину с Рубиным… Следом за ними ехал джип с охранниками. Натан развёз всех по домам, и только после этого поехал к себе на виллу.

Там уже ничто не напоминало о недавнем убийстве. Комнаты сверкали чистотой, в камине горел огонь, Майя, которую Натан нанял, чтоб она смотрела за порядком в доме, крутилась на кухне.

— Спасибо, Майя, можешь идти, — сказал он.

Майя мельком глянула на Катю, вытерла руки о передник, и молча прошествовала в коридор, приперев своими большими и мягкими грудями Романову к стене, всем своим видом выражая к ней неприязнь.

— Грозная дама, — пьяно хихикая, сказала Катя.

— Главное, что она хорошо делает свою работу. Есть хочешь?

— Ты что! После ресторана?!

— А мне всегда после ресторана почему-то хочется дома поесть.

— Я бы лучше выпила что-нибудь.

— Возьми в баре. Там много выпивки. Выбери на свой вкус.

Слегка пошатываясь, Катя вышла в холл, и вернулась на кухню, неся бутылку «Мартини».

— Будешь? — спросила она.

— Нет. Для меня это очень сладко, — отмахнулся Натан. — Я коньяк выпью. У меня есть настоящий «Наполеон». Это не та гадость, которую делают у нас в Ашдоде.

— А что, Ашдод находится на Малой Арнаутской?

— Не понял?

— Помнишь Ильфа и Петрова? Все фальшивки делаются на Малой Арнаутской. Добавь мне коньяк в мартини.

— А я и не знал, что красивые женщины читают книги, — Натан улыбнулся, разлил коньяк по бокалам.

— Я в детстве была некрасивой, мальчики за мной не бегали, так что мне ничего больше не оставалось, как только книжки читать, — Катя сделала маленький глоток, пробуя напиток на вкус, потом резко выпила весь бокал. — Уф, — выдохнула она. — Крепкий! Все, я пошла в ванную. Проводи меня.

Смеясь, шутя, поддерживая друг друга, они поднялись на второй этаж, где располагалась ванная, отделанная керамической плиткой цвета морской волны. Ванна была огромная, как небольшой бассейн. Натан открыл кран, забрался в неё прямо в одежде. За ним, сбросив платье на пол, залезла Катя.

— И многих женщин ты купаешь здесь? — слегка запинаясь от выпитого, спросила она.

— Я? — переспросил он, задумавшись. — Кажется, ты первая. Точно, первая.

— Так я тебе и поверила! — фыркнула Катя. — Молодой, красивый, богатый… Впрочем, мне все равно. Давай я тебя раздену.

Она расстегнула пуговицы на рубашке, потом опустилась перед ним на колени и занялась брюками.

— Мы так не договаривались, — шутя сопротивлялся Натан.

— А мы вообще ни о чем не договаривались, — невнятно произнесла Катя, так как её рот был занят.

Натан почувствовал, что на него накатывает волна безудержного желания, ещё немного, и он кончит. Ничего удивительного, делала она это профессионально. Он попытался отодвинуться от неё, но Катя не выпуская член изо рта, потянулась за ним. Её спина грациозно изогнулась, длинные рыжие волосы плавали на поверхности воды, белизна её тела поразительно констатировала с голубой отделкой ванны.

— Ты никогда не загораешь? — спросил, задыхаясь, Натан, чтобы хоть как-то оторвать её от своего тела.

— М-м, — промычала она, и ещё быстрее заработала языком.

Натан застонал, мышцы напряглись, он задвигал бёдрами, стараясь поглубже забраться к ней в горло, застонал глухо, сквозь зубы… Катя, почувствовав, что сейчас наступит конец, выпустила вдруг его член, посмотрела на Натана снизу вверх, и, улыбаясь, произнесла:

— Я не дам тебе так быстро кончить. Я ещё помучаю тебя.

Натан с шумом выдохнул, передёрнул плечами, приходя в себя, опустил взгляд на Катю…

— Ты маленькая сучка, — сказал он ласково.

— Да, — согласилась Катя. — И мне это нравится.

Они всю ночь не спали. Ещё никогда Натан не чувствовал по отношению к женщине такой нежности. Ему хотелось без конца её целовать, ласкать, обнимать, облизывать… Это было какое-то новое ощущение, сладкое, неизведанное, как будто она действительно была его первой женщиной. Единственное, что не давало Натану покоя, это слова Володина о том, что Полунин подкладывает её всем, от кого ему что-нибудь нужно. Подозрение его ещё более усилилось, когда Катя как бы невзначай спросила:

— Что Николаше от тебя нужно? Я слышала, он какое-то новое огромное дело затевает…

— Что ты об этом знаешь?

— Ничего. Я в банковских премудростях не разбираюсь. Одно знаю точно, я тебе уже говорила, на него можно положиться. Обманывать партнёров не в правилах Полунина, — Катя привстала на постели, повертела головой. — Где мартини? Кончилось?

— А какое тебе дело до его правил? — подозрительно спросил Натан. — Или это он просил тебя со мной поговорить? Может, Сашка-Рубль не врёт, и банкир специально подложил тебя ко мне?

— Да ты что, Натанчик! — обиженно надулась она. — Разве это похоже на меня?

— Хрен тебя знает! Я подпишу договор, а они меня кинут. И что дальше? Где искать пристанища?

— А если не подпишешь, лишишься многого. Тебе предлагают войти в «кремлёвскую семью», а ты раздумываешь. Представляешь, какие горизонты откроются!

— Значит, ты все-таки в курсе, — Натан достал из бара бутылку коньяка. — Что ж ты меня за нос водишь?

— Да ничего я не знаю! — возмутилась Катя. — Я же говорю, слышала краем уха. Но в чужие дела никогда не лезу. Мне-то что до всего этого? Ни жарко, ни холодно.

Натан поверил ей, потому что очень хотел поверить. Да и какая разница, знала она об истинной подоплёке этого дела или нет. Для себя-то он все уже решил.

— Слушай, Катька, оставайся со мной, — сказал он после долгого молчания. — Что тебе эта Москва? Мёдом намазана? Хочешь, поженимся?

— Ты мне делаешь предложение? — засмеялась Катя. — А меня ещё никто замуж не звал. Только в койку. Подумать надо. Шаг-то серьёзный, правда? Ну, не дуйся, я шучу.

Она обняла его за шею, притянула к себе… Он снова почувствовал возбуждение, и это тоже было странно. Сколько раз за одну ночь можно любить женщину? Но, любуясь её ладной фигурой, прикасаясь к бархатной, как у ребёнка, коже, слыша её прерывистое дыхание и учащённое сердцебиение, он хотел её снова и снова. И поймал себя на мысли, что у него действительно нет никакого желания расставаться с ней. Никогда и ни за что. Наваждение какое-то! Эта женщина обладала какими-то гипнотическими свойствами. Она притягивала к себе, делала безвольным, рядом с ней в голове не оставалось ни одной мысли, но Натану и не хотелось уходить из-под этого гипноза. Он жаждал ею наслаждаться, дышать одним воздухом с ней, слышать её тихие стоны… Много ли нужно человеку для счастья?

Натан ещё не знал, что этой ночью началась война группировок. Смертью храбрых пали три члена банды братьев Абуджарбиль. Возвращаясь поздно вечером с футбольного матча, они заглянули в кафе на Дизенгоф. Выпив несколько кружек пива, весёлые и пьяненькие, пацаны вывалили на улицу, где их и встретила очередь из автомата «узи». Один из них, 20-летний Ноам Машаль, получил четыре пули в живот, разорвавшие его внутренности, но остался жив. Он умер позже, в больнице, не приходя в сознание. Остальные двое погибли на месте. Через час Шимона Харифа, раввина и брата Ицика Харифа, расстреляли в собственном доме вместе с семьёй. Не пожалели даже маленьких детей, которых в этот момент укладывали спать.

Зэев Розен выходил из своего офиса в сопровождении двух бойцов. Тут из-за припаркованного рядом с его «Маздой» фургона появился парень из банды Харифов, с наведённым прямо на Зэева револьвером. Розену, однако, опять повезло. Парень спустил курок, но пистолет дал осечку. Когда огонь, открытый телохранителями босса, прекратился, парнишка лежал посредине улицы, и асфальт вокруг него постепенно становился темно-красным.

Ещё через два часа были застрелены пятеро бойцов Аарона Берга. Их участь разделили четверо парней из охраны Рустама. Сам Рустам чудом остался жив, успев за десятую долю секунды до выстрелов упасть на землю. Ранен он был легко, навылет. После этих убийств по Израилю прокатилась вторая волна разборок, и к восходу солнца, когда закончилась самая кошмарная ночь в истории бандитского Израиля, потери составили двадцать два человека убитыми и более сотни раненых.

Ничего этого Натан не знал и не хотел знать, поэтому, когда зазвонил телефон, он выругался, с трудом оторвался от Кати, и взял трубку.

— Что надо? — грубо поинтересовался он.

— Ты уже слышал? — голос Чёрного звенел от напряжения.

— Нет, — Натан уже собирался положить трубку и вернуться в постель.

— Началась война, полиция на ушах. Люди Аарона убиты, Рустам ранен, правда, легко. Розена хотели убить… Ты что, ничего не знаешь? Тебе разве не звонили?

— Может, и звонили. Я трубку не брал.

— Миша Рубин выехал к тебе. Мы только что говорили с ним. Он просил, чтобы ты не отпускал охранников. Я тоже еду к тебе.

— Черт! Сегодня же презентация! — выругался Натан. — Нам только криминальной войны не хватало!

— Думаешь, нам помешают? — спросил Чёрный. — Вряд ли. Полиция выставит второе кольцо оцепления, и все будет в порядке. Ты же не имеешь к этому отношение. Или имеешь?

— Думай, что говоришь! Какое отношение я могу иметь ко всему этому дерьму?! Мне сейчас надо быть ниже травы, тише воды.

Натан положил трубку, посмотрел на Катю.

— Одевайся. Сейчас Рубин приедет.

— Что-нибудь случилось? — Катя испуганно завернулась в одеяло.

— Случилось, черт бы их побрал! — Натан достал мобильный, набрал номер. — Сека? Я не разбудил тебя? Срочно приезжайте ко мне. Есть проблемы.

18. ГАРАНТИИ ОБСУДИМ ПОЗЖЕ.

Авторитеты приехали через два часа, довольно быстро, если учесть удалённость Эйлата от виллы Натана в Беэр-Шеве. Рубин и Чёрный приехали на час раньше. Все уже были наслышаны о перестрелках по всему Израилю, но их это не касалось. Поэтому на лицах российских воров в законе было написано полное благодушие. Они были довольны тем, как их принимали в Израиле, очарованы Эйлатом и Иерусалимом, красотами и красотками Израиля.

— Что случилось, Натан? — спросил Дядя Борух. — К чему такая спешка?

Вслед за ним в холл вошли Сека, Грузин, Хмель и Артур Нейман — Тигр. Натан встретил их полностью одетым, будто собрался на приём к английской королеве. Катя сидела в кресле в своём шикарном вечернем платье, в котором она была в ресторане. Сека вежливо поздоровался с ней и, оглянувшись на Натана, скривил губы в иронической усмешке. Дядя Борух по своей всегдашней привычке устроился подальше от окна, возле камина. Хмель с любопытством оглядывался. У него под Москвой, куда он перебрался из Киева, дача была ничуть не хуже, может быть, даже лучше, больше, богаче, но и у Натана — дачка, тоже класс. Особенно, коллекция оружия на стене. На Катю он внимания не обратил. Для Хмеля, вора старой закваски, все женщины делились на честных жён и «продажных сучек».

Артур Нейман, всегда молчаливый и независимый, сел на диван, закинул ногу на ногу. Натан давно знал Тигра, хотя общих дел с ним никогда не имел. Когда-то известный чеченский авторитет Резо сказал про него: «Пока живы Тигр, Грузин и Сека, нам ни в Москве, ни в Питере делать нечего». Интересно, что уже после первой отсидки за грабёж за Нейманом закрепился ореол «порядочного арестанта». Он всегда держал слово, данное братве, отчаянно отстаивал воровские традиции и жестоко расправлялся с противниками, за что и получил прозвище Тигр. Когда Артур сел во второй раз, его сделали «смотрящим» по СИЗО в «Матросской тишине». Но более всего, Тигр стал известен, когда под видом гуманитарной помощи от зарубежной благотворительной фирмы он организовал «грев» Бутырской тюрьмы, подогнав к воротам тяжеловесный автопоезд со всевозможной снедью и товарами для братвы. А вскоре, на очередной сходке Япончик предложил его «короновать». Предложение «прошло на ура». А в 88-м, когда началась самая настоящая бойня между чеченцами и славянами, в схватку включился и Тигр. Места его появления устилались трупами чеченцев. Сам он был неуязвим. На него несколько раз покушались, и всегда безрезультатно. У Неймана-Тигра были фирмы в разных странах — Польше, Германии, Венгрии и Австрии.

Однажды во дворе его дома прогрохотал взрыв, убив нескольких случайных прохожих, и выбив стекла во всех близлежащих домах. Его машина была начинена килограммом взрывчатки, что красноречиво говорило о том, насколько Тигр «достал» чеченцев. Для того, чтобы взорвать человека в автомобиле, хватило бы и десятой доли. То ли киллер, управляющий по радио механизмом взрывателя, ошибся на несколько минут, то ли ангел спас Тигра, но он и на этот раз остался жив. А вскоре прошёл слух, что Тигра убили в ходе бандитской разборки. Оперативники распознали в окровавленных останках Артура Неймана — по нательной живописи. Тело у Тигра было расписано, как Сикстинская капелла. Но скоро он опять дал о себе знать развязыванием новой войной с чеченцами.

Вот такой человек посетил Натана в Израиле.

Натан поздоровался со всеми за руку, принёс из бара бутылку коньяка.

— С утра пить — здоровью вредить, — высказался Дядя Борух, однако рюмку взял. — Ну, рассказывай.

— Сегодня началась война группировок…

— Нам-то что до этого? — удивился Хмель. — Это израильские разборки. Пусть хоть всех перемочат, нам же лучше.

— Дело не в этом, — поморщился Натан. — Нам могут весь кайф поломать. Полиция наверняка не сомневается, что это моих рук дело.

— Ты-то здесь при чем? — спросил Сека. — Известный предприниматель, бизнесмен, какие у тебя дела с местными отморозками? Брось! Даже в нашей криминальной России такие вещи не проходят.

— Дядя Борух, у тебя авторитет, воздействуй, — обратился Натан к старому вору.

— Натан, ты отлично понимаешь, за один день такие вопросы не решаются. Но войну надо остановить, тут ты прав. Давай вернёмся к нашим баранам. Что ты надумал по поводу предложения Рубля?

— Ничего ещё не решил. Слишком просто все. Ты, Дядя Борух, не хуже меня знаешь, где тонко, там и рвётся.

— Натан, я тебя не уговариваю, не моё это дело в банковские разборки лезть. Но ребята приложили массу усилий, чтобы пробить систему ГКО. Это миллионы, если не миллиарды.

— Чурилов имеет отношение к этому? — вдруг подозрительно спросил Натан.

— Конечно, имеет. Куда же без него, — вместо Дяди Боруха ответил Сека.

Натан сел в кресло, осмотрел присутствующих…

— Значит, Чурилов, — задумчиво сказал он.

Борис Анатольевич Чурилов, по прозвищу Рыжий, был знаком ему ещё со времён общества «Мемориал». Позже они вместе работали бок о бок в администрации Собчака. Относились друг к другу с подозрением, но за руку здоровались, и вроде бы даже семьями дружили. Но потом Натан оказался в Израиле, а Чурилов в Москве, где и начался его небывалый взлёт. Он организовал залоговые аукционы, и наиболее лакомые куски госсобственности по дешёвке уходили в руки нужных людей. Схема была построена безукоризненно: государство переводило в банки бюджетные деньги, банки отдавали эти деньги государству в обмен на «Норильский никель» и «Сибнефть». Чурилов неплохо нагрел на этом руки. Потом он вместе со своим подельником Борисовым создал фондовый рынок, отсекая от дальнейшей приватизации все российские инвестиционные фонды. Причём закон, тоже принятый с лёгкой руки Чурилова, был очень хитрым. Любой держатель акций, спрятавшись за спиной нормального владельца, мог бесчисленное количество раз перепродавать их, снимая прибыль с каждой операции. Приватизация по Чурилову на деле обернулась операцией по «отмыву» «грязных» денег. По правде сказать, Натан со своими фирмами тоже участвовал в этом «отмыве», но сейчас, по прошествии многих лет, глядя издали на те дела, он мог только поражаться, что не разглядел в старом знакомце настоящего уголовного воротилу. Ведь благодаря Чурилову, Россия превратилась в бандитскую страну. Можно только удивляться, как одному человеку удалось сделать то, что не могли сделать старые партийные боссы. На глазах у всех продать страну за бесценок! Может, он ставленник дьявола?

Именно группа Чурилова на пару с американскими консультантами создали коррупционную систему власти в России. Именно они заложили технологию «прачечных».

Встав у истоков приватизации, группа Бориса Анатольевича монополизировала всю американскую помощь, выделяемую на проведение реформ. Собственно, американцы давали деньги не на реформы, а на развал России. Деньги шли в карман Рыжему. Натан хорошо помнил цифры: Всемирный банк выделил 90 миллионов долларов, Европейский — 43… А сколько баксов заплатили другие банки! В то время он не задумывался, куда и на что пошли эти деньги, своих проблем хватало. Сейчас Натан пожалел, что не вписался в тот расклад.

Схема «отмыва» была идеальной. Под каждое ведомство, занимающееся приватизацией или фондовым рынком, были созданы частные фирмы-двойники. Все деньги направлялись в эти фирмы, но оформлялись как кредиты для федеральных органов. Так что возвращать кредиты впоследствии должно было министерство финансов.

Впоследствии, специально под Госкомимущество был создан «Российский центр приватизации» (РЦП), который поочерёдно возглавляли то Чурилов, то Борисов. Под Федеральную комиссию по ценным бумагам были учреждены Институт правовой экономики и Секретариат по ресурсам. Первый получил от американцев 20 миллионов долларов, второй — 15. США по линии агентства по международному развитию направили в Россию около 2 миллиардов долларов, которые тоже получила группа Чурилова, а расплачиваться пришлось бюджету.

Натан знал, что Рыжему не было преград в правительстве. Он и сам в то время нередко обращался к нему за помощью. Чурилов создал ряд частных организаций, и, как вице-премьер, подписывая просьбы о предоставлении иностранной помощи, сам эти же деньги и получал, но уже как частное лицо. И оплата, соответственно, была во много раз выше, чем правительственная подачка. В одиночку провернуть такую операцию, конечно же, было невозможно, значит, за его спиной стояли о-очень большие люди, вплоть до президента. С другой стороны, американцы как госчиновники распределяли деньги, а как соучредители этих частных липовых фирм пользовались ими.

Да-а, такая схема — мечта любой коррупционной системы. Наверняка и Сека, и Дядя Борух, и Грузин, и Тигр, и другие доморощенные бизнесмены, не говоря уж о таких пройдохах, как Полунин, пользовались жадностью и неразборчивостью Рыжего, и, скорее всего, до сих пор снимают маржу с «российского базара». Не удивительно, что таких людей как Сашка-Рубль проталкивают в администрацию президента. В Израиле эта схема тоже действует, хотя и в меньшей степени, по крайней мере, не так нагло и открыто. Чего там скрывать, Натан и сам использует непомерную жадность политиков.

Теперь, задним числом, он начинал понимать всю эту махинацию с западными миллиардами. Нашли лоха, мальчишку, пацана Кирюху, сделали премьером, потом конкретно подставили. Он под свою программу выцыганил заём у Международного валютного фонда, а когда денежки в натуре нарисовались, лоха опустили. Действовали по незыблемому тюремному принципу: сегодня умри ты, а я умру завтра. Интересно, кто же стоял за всей этой афёрой? Впрочем, не надо быть семи пядей во лбу, достаточно несложной дедукции, чтобы просчитать фигурантов. Чурилов с компанией, Полунин со своим банком, Сека с Дядей Борухом, да мало ли кто мог присосаться! Теперь и его, Натана, хотят подставить. Значит, надо быть умнее и хитрее, чем они. Верить никому нельзя. Если мужики решили, что его можно опустить как Кирюху, то они сильно ошибаются. Он прошёл хорошую школу. На мякине не проведёшь.

Правда, то, что сейчас делается в России, может присниться только в кошмарном сне. Теперь начали усиленно подставлять нового премьера, этого, как его, Черновила, который прислал поздравительное письмо Натану. Но — этот не лох. Он-то как раз понимает: его сдают, бросают в толковище, на него вешают собак. Ну, действительно, пошёл бы уважающий себя человек на этакую должность после того, как его публично сняли с паханов? А сейчас упёрся: буду премьером, и все. За каким лешим ему это надо? Ведь сожрут. Именно сожрут — не снимут даже. Или ему и впрямь деваться некуда? Приходится терпеть. Шантаж он и есть шантаж. А может, Черновил просто отрабатывает свою долю в российском общаке?

Но это все отмазка, игры на лужайке.

Натан налил себе коньяк и, медленно потягивая крепкий напиток, снова задумался. Молчание никто не прерывал. Дядя Борух листал какую-то книгу, Хмель о чем-то тихо переговаривался с Тигром. Сека, ласково обнимая Катю за талию, судя по её улыбке, что-то смешное шептал ей на ухо. Только Рубин с Чёрным вышли на кухню готовить кофе.

Натан прокручивал в голове все, что знал о сегодняшней России. Рухнула центробанковская пирамида. То, что рухнула, понятно. Для этого её и громоздили, для этого и рэкитирствовали с коммерческими банками. Но почему рухнула одновременно с исчезновением трех с половиной миллиардов, полученных на фуфло от МВФ? Ответ может быть только один: кремлёвский общак изготовился рвать когти, хапнув последний раз по максимуму. Неужто Кирюха, будучи премьером, не понимал, к чему приведёт его официальный отказ платить долги иностранцам? Но ведь заявил! Кто его за язык тянул? Или ему тоже сделали предложение, от которого он не смог оказаться?

Общак в Кремле не маленький, ему много денег надо. А рвать когти и впрямь время пришло: уж больно плохой и дырявой стала его крыша — то, бишь, всенародно избранный президент. Его тоже купили, точнее, дали взятку. А ещё точнее, позволили ему считать, что он обладает властью. Его упаковали в роскошный интерьер, он мог время от времени менять холуёв, ненужных его окружению, тому же Чурилову или Сашке-Рублю, мог даже грубить зарубежным президентам. За все это он должен был служить крышей. Он и служит. Но ведь всему есть предел. И этот предел виден уже невооружённым глазом. Поэтому и задёргались всякие Полунины, Секи, Грузины и т.д. Но ведь Сека всегда был его, Натана, другом! Хотя какие могут быть друзья, когда у них земля под ногами горит, когда пахнет последним крупным барышом, после которого останется только бежать. Потому что тем, кто обретался под этой крышей, могут назначить стрелку, и заставить поделиться. А делиться они не умеют. Может, в школе плохо учились. Так или иначе, вписавшись в их компанию, Натан тоже может поставить себя под дамоклов меч кремлёвских разборок. Это, по меньшей мере, было бы смешно. Находиться за тысячи километров от Москвы, и оказаться замешанным в их игры! У этих людей уже давно готовы запасные аэродромы. Давно переведены деньги в западные банки — на подставных лиц. Куплена недвижимость, может быть, на тех же Сейшелах.

Но он согласится на этот контракт с ГКО. Он сможет вовремя уйти из-под меча. Не в первый раз. Как когда-то говорил Птенец, на нем глаз ангела. Натан вспомнил, что так и не удосужился поставить старику свечку. Ничего, он в Иерусалиме это сделает. Будет свечка по еврейскому душителю стоять в Святом городе. Странные дела твои, Господи!

— Хорошо! — Натан встал, стукнул кулаком по спинке кресла. — Я согласен. Передайте Полунину, пусть готовит договор.

— Чего его готовить, — заулыбался Сека. — Все давно готово.

— Что, заранее знали, что я соглашусь?

— Не знали, но надеялись. Иначе бы не прилетели.

— Вот и славненько, — подал свой голос Дядя Борух. — За это можно и выпить.

Все задвигались, напряжение спало. Катя разлила коньяк по бокалам. Из кухни выглянул Чёрный.

— Кто-нибудь кофе хочет? Уже давно готов.

— Неси, — сказал Натан и достал мобильный, протянул Романовой. — Катя, набери номер Полунина. Я его обрадую.

Дядя Борух встал, потянулся, распрямляя затёкшие члены.

— Вот теперь, Натан, можно и с войной группировок разобраться. Звони Аарону, Рустаму, всем звони, назначай стрелку на завтра. Не забудь «эфиопов» и «марокканцев». Будем ваших израильтян на место ставить. Зажрались! Сека, знаешь, что я думаю насчёт наших скорбных дел в Америке? Надо Тарзана ставить «смотрящим». Думаю, Япончик против не будет. Как ты считаешь?

Сека поднял бокал, посмотрел сквозь него на свет и сказал:

— Ну что, пацаны, за нашу победу! — и махнул коньяк одним глотком. Все выпили вслед за ним.

Катя протянула трубку Натану.

— Полунин? Приветствую тебя, — после принятия решения, он мог общаться с ним панибратски. — Как поживает твоя старая жопа? Не шебуршись, это я так шучу. Короче, я согласен на твоё предложение. Гарантии мы обсудим позже, сегодня вечером. Но если ты надумаешь меня кинуть, пеняй на себя. Мы не в России. Мосад — это не твоё засраное ФСБ, — он положил трубку и повернулся к Кате. — Ну что, решила за меня замуж идти?

Сека поперхнулся, недоуменно посмотрел на Натана, на Катю. Потом рассмеялся.

— Натанчик, да ты совсем рехнулся, или как говорит Хмель, з глузду зъихав. Она же замужем.

— Я подожду, пока разведётся, — делая вид, что для него это не новость, сказал Натан. — Ну, как, Катя?

Лицо Кати пошло красными пятнами. Она исподлобья посмотрела на Секу, перевела взгляд на Натана и улыбнулась.

— Я приеду к тебе. Обещаю.

— Чёрный! — радостно закричал Натан. — Вот тебе ещё одна сенсация! Натан Гринберг женится! На весь мир шум устрою.

Чёрный переглянулся с Михаилом Рубиным, покачал головой, но ничего не сказал. Что там говорить, жизнь сама все за себя скажет.

Э П И Л О Г

ГОД СПУСТЯ.


Чёрный посмотрел в окно. Все то же. Палящее солнце, пустынные улицы, похожие, как сонные мухи… Под таким солнцем не погуляешь. И даже не выпьешь. Развезёт тут же.

Он с тоской покосился на компьютер. Работы выше крыши, но никакого желания Что-либо делать нет. На носу новые правительственные выборы, заказов на статьи столько, что в одночасье можно было бы разбогатеть. Можно было бы, да кто ж ему даст! Платят копейки, ни в одной другой стране мира журналистов не держат в таком чёрном теле, как здесь. А не будешь писать, тебя быстро забудут. Здесь всяких разных пишущих как собак не резаных. Пенсионеры, музыковеды, бывшие менты, вышедшие в тираж шлюхи…

Все кому не лень объявляют себя журналистами.

Женька Чёрный заработал себе не плохое имя, по крайней мере, его ценят, правда, все больше на словах. В материальном плане это никак не выражается. Зря он расстался с Натаном. Надо было соглашаться на его предложение. Был бы сейчас «ответственным по связям с прессой» корпорации « Рос-Исраэль», и с деньгами не было бы проблем. Какого черта отказался? Можно, правда, позвонить, напроситься, Натан не откажет, но… Нет, дело не в гордости. Невидимой стеной между ними стояли убийства и смерти, в которые не по своей воле был втянут Чёрный. Впрочем, и Натану сейчас не до Женьки.

После того как он связался с Полуниным, директором московского Инвестстрой банка, он пошёл в гору, ему не до старых друзей. Иногда, правда, Натан позванивает, делами интересуется. Смешной! Какие могут быть дела у нищего журналюги?! Слава Богу, с Ириной все хорошо. Если бы не она, где бы он сейчас был? Под каким забором ошивался?

Дядя Борух сейчас в Америке, говорят, будто честным бизнесменом стал. Он теперь вместо Япончика. Того вроде бы посадили. Ходят слухи что Япончик какие-то дела с Тарзаном крутил. То ли он деньги выбивал из банка «Чара», то ли банк из него… По крайней мере, так и в газетах писали. Ещё говорят, будто Дядя Борух после умершего Полковника — самый влиятельный авторитет. Даже в Чечне у него какие-то крутые связи. Вроде бы оружие туда гонит. Скорее всего, врут. Дядя Борух — вор старой закваски, он мараться не станет. Хотя… Времена изменились, так что всякое может быть. Но газеты тоже склонны преувеличивать. Мёдом не корми, дай лапшу на уши навешать. То у них Березовский самый главный мафиози, то Гусинский ,то Сильвестр, то вот Дядя Боруха приплели… Какой из него мафиози!

На Натана тоже израильские газеты набросились. Мол, опять «русская»

мафия распоясалась: тут тебе и наркотики, и проститутки, и криминальные разборки, даже продажу оружия арабам ему приписывают. Совсем головой поехали! Какое оружие? Каким арабам? Арабы, если захотят, весь Израиль купят! Но им это не нужно. Им интереснее автобусы взрывать.

Впрочем, что тут удивляться? Любому правительству нужны внутренние враги, Израиль не исключение. Люди уже привыкли к постоянным забастовкам, безработице, взрывам и терактам, им теперь что-нибудь погорячее подавай. А «русские» идеально подходят на роль внутренних врагов. Они во всем отличаются от коренного населения, и умом и поведением…

Для израильтян эфиопы и арабы ближе, понятнее. Ему вспомнился случай, когда он попал в гости к одному эфиопу, новому репатрианту.

Шикарную трехкомнатную квартиру в только что построенном доме семейка из пятнадцати человек в одночасье превратила в общественный туалет. Но больше всего Женьку поразило то, что в холодильнике они держали обувь.

Оказалось, что эти люди никогда в жизни не видели холодильника и решили, что данный ящик вполне сгодится для того, чтобы служить складом для стоптанных тапочек. Но и смеяться над ними грешно. Они приехали из такой нищеты, что и врагу не пожелаешь! В своих деревнях они не то что холодильник или телевизор, они и велосипед-то никогда не видели.

Чёрный сел за стол, включил компьютер. Тупо уставился в экран. О чем писать? Давным-давно все уже писано-переписано. Что-то выдумывать не интересно, а то, что происходит, — попахивает дурно. Все эти предвыборные компании — очередная туфта. Большинство тех, кто рвётся в депутаты, достойны тюремных нар. Уж кто-кто, а Евгений очень хорошо это знает.

Столько лет вертится внутри этого дерьма. Один и нынешних депутатов, молодой и перспективный Миша Цырин, который в Израиле переделался в Моисея, несколько лет назад содержал публичный дом. Об этом, правда, до сих пор никто не знает, или почти никто. Женьке-то и самому стало известно об этом совершенно случайно. Вот если бы написать о Цырине как о сутенёре, хрен бы он когда-нибудь занял депутатское кресло. Хотя, скорее всего, все равно бы занял. У него папаша миллионер. Интересно, что свои бабки папаша сделал на нищих «русских» евреях. В самом начале Большой алии скупал по дешёвке квартиры, они тогда копейки стоили, а потом продавал их

По цене раз в сто дороже. Тоже, конечно, бизнес, но сколько людей «прогорело» на этих квартирах! Сколько сломанных судеб, сколько самоубийств! Уму непостижимо! Эх, уехать бы куда-нибудь…

Хоть обратно, в Питер или в Москву… Надоел этот Израиль до чёртиков! Да что толку рыпаться, денег все равно ни гроша. Да и кому он в России нужен? Вот бы с Иркой туда поехать! Хотя чем черт не шутит, может когда-нибудь…

Тем более что она коренная Москвичка! Ей в Израиле снега не хватает! Ирка мечтает о домике под Москвой. А что, мысль хорошая, он тоже был бы не против. Смешно, уехать из России, чтобы потом о той же России мечтать.

Зазвонил мобильный.

— Алло!

— Господин Чёрных? — мужчина говорил по-русски, но с жутким акцентом.

— Ну? — грубо отозвался Евгений.

— Хотите заработать? Мы хорошо заплатим.

— Может, представишься для начала? С кем я говорю?

— Моё имя вам ничего не скажет. Но если вам так легче, можете называть меня Эдик.

— И что же вам нужно, Эдик? — саркастически спросил Евгений. Он уже привык к тому, что ему обычно звонят представители криминальных структур, которые хотят через газету «наехать» на своих конкурентов. Или политики, которые «сливают» компромат на своих высокопоставленных «друзей». Особенно в период предвыборных компаний.

— Мне не хотелось бы говорить об этом по телефону. Могу только намекнуть, — тон Эдика был серьёзным, но не угрожающим. Таким тоном говорят обычно полицейские следователи. — Вы ведь были дружны с Натаном Гринбергом. — Он не спрашивал, он утверждал. — Вот об этом мы и хотели поговорить.

В груди у Евгения похолодело. Значит, звонок связан с Натаном. Может, снова всплыло убийство Фазиля? Или это связано с выборами? Натан ведь добился своего. Мало того что создал свою партию и к нему потянулись бизнесмены, так он ещё и учредил банк, куда люди вкладывают деньги под пятнадцать процентов годовых. Ни один израильский банк не даёт таких процентов. Конечно, он им дорогу перешёл. С самого начала было понятно, что Натану этого не простят. Но тот упёрся рогом, ничего не хотел слушать. Вот и дождался! Интересно, а от Евгения чего хотят? И кто этот Эдик с таким кошмарным акцентом? То. Что не «русский», это понятно. Но акцент у него не ивритский, скорее, кавказский. Впрочем, хрен их разберёт. В Израиле все так перемешалось, что сам черт ногу сломит.

— Если вам нужна информация, вряд ли вы её получите от меня, — сказал наконец Чёрный. — Мы уже давно не общаемся. У него свои дела, у меня — свои.

— Мне это известно. И все-таки я хотел бы с вами встретиться. Учтите, в первую очередь, это будет выгодно вам, господин Чёрных, — настаивал Эдик.

— Хорошо. Где и когда? — надо же выяснить, кому и зачем он понадобился.

— Если вы не против, я мог бы через десять минут быть у вас.

— Нет, я против. Лучше где-нибудь на нейтральной территории, — отрезал Чёрный.

— Приходите в парк через полчаса. Я подойду к вам.

— Как же вы меня узнаете?

— Вы личность известная, так что — без проблем.

Евгений положил трубку. Что теперь делать? Позвонить Натану? Тогда уж лучше из автомата. Не исключено, что домашний телефон прослушивается. Или сначала выслушать «Эдика»? А потом уже после разговора думать, что делать дальше: сразу поставить в известность Натана или не тревожить его почём зря. Да, именно так он и сделает.

Парком это скопище облезлых пальм назвать было сложно. Но так уж повелось: если в пустыне растут три дерева, это уже парк. Впрочем, здесь стояли скамейки, на которых пенсионеры забивали «козла», пара разбитых детских площадок со следами собачьих экскрементов, мамаши с колясками прогуливались по асфальтированным дорожкам, бабульки громко обсуждали цены на рынке, которые каждый месяц неуклонно повышались, а их теперешней пенсии едва хватило бы на две недели. Да и то при условии, что они не будут платить за коммунальные услуги.

Чёрный присел на крайнюю скамейку и огляделся. Вроде бы ничего подозрительного. Народу немного, дети в школе, взрослые на работе… Часам к двум набегут. Как раз ученики из школы вернутся, здесь станет шумно и неуютно.

— Шалом! Добрый день! — голос раздался откуда-то сзади, неожиданно.

Евгений вздрогнул, оглянулся. Самое примечательное, что было в человеке, который стоял за его спиной, это нос. Большой, с горбинкой и широкими ноздрями, из которых росли жёсткие, длинные, чёрные волосы.

— Привет, — буркнул Чёрный.

Эдик разложил на скамейке газетку, отряхнул брюки и присел

— Я следователь, — сказал он. — Мы могли бы вызвать вас повесткой, но я сначала решил с вами переговорить.

— Я ещё раз повторяю, что вряд ли смогу вам чем-то помочь, — пожал плечами Евгений.

— Господин Чёрных, оцените мою благожелательность к вам, — улыбнулся Эдик, — я мог бы предъявить вам соучастие в убийстве. И вы бы сели лет на десять, если не больше. Но этого я пока делать не буду. От вас требуется немного: подтвердить, что Натан Гринберг собственноручно убил Фазиля Чачашвили. Вы ведь присутствовали при этом?

— Честно говоря, не припомню такого случая, — Чёрный почувствовал, как по спине побежали мурашки, но внешне он оставался совершенно спокойным. — Впрочем, если вы уверены, что это сделал Натан, значит, у вас есть для этого основания.

— Скажем так, были. К сожалению, главные свидетели, Быков и Маркова, исчезли. Мы их ищем, но безрезультатно. Видите, я с вами честен, и того же жду от вас. Вы пойдёте по этому делу, как свидетель. Ко всему прочему, обещаю вам полную безопасность. На Гринберге висит много преступления, как против Израиля, так и против России. Вы ничего не потеряете, если выступите в суде. Только приобретёте. Мы согласовали этот вопрос с министерством. Вы получите определённую сумму, и, поверьте, немаленькую. Насколько я знаю, журналисты далеко не миллионеры.

— А если я откажусь?

— Не советую. Уголовное дело, по которому вы проходили, ещё не закрыто. Вы можете вернуться обратно на нары.

— Угрожаешь?

— Предупреждаю.

— Скажи, Эдик, что вы так вцепились в Натана? Вам Гриши Лернера мало? Или опять ищете чёрную кошку в тёмной комнате? Или приказ сверху: мочить всех «русских» бизнесменов? Так начали бы с Савранского с его миллионами или с Либерзона с партийными деньгами… Или хотя бы с Моисея Цырина. Может вам неизвестно, что он содержал публичные дома? Они тоже, кстати говоря, «русские». Чем Натан-то вам помешал? Он хотя бы единственный, кто что-то делает для этой страны. Да и убийств никаких не было. По крайней мере, я не видел…

— Зря вы так, господин Чёрных. Я ведь вам только добра желаю. Впрочем, у вас есть три дня на размышление, — Эдик поднялся, прищурился на раскалённое солнце. — Надумаете, позвоните мне по этому телефону. — Он протянул визитку и, не торопясь, отправился к выходу из парка.

Чёрный долго смотрел ему вслед. Да, основательно они взялись за Натана. И, похоже, хотят посадить его на полную катушку. Тут «пятёркой» не отделаешься. На «пожизненное» тянет. Хотя, если бы хотели посадить, посадили бы. А Бык, наверное, скорпионов в пустыне кормит. Туда ему и дорога. Интересно, куда Натан Лидку Маркову спровадил? Тоже в пустыню? Вряд ли. Скорее всего, её уже и в Израиле нет. Впрочем, какое ему дело до Быка и Марковой? Эдик однозначно дал понять ему, что он под колпаком. И если не согласится дать показания против Натана, то сидеть ему минимум года три. А уж за что, полиция придумает. У них не застоится. Могут приписать и соучастие…

Нет, без Натана этот вопрос не решить. Значит, надо ехать к нему. Неплохо было бы узнать, что вообще происходит. Он вытащил мобильный, набрал номер. У Натана было занято. Чёрный посидел минут пять, глядя на резвящихся щенков и в глубине души завидуя им, и снова набрал номер. На этот раз ответили.

— Натан, — глухо сказал Евгений без предисловий, — мне нужно с тобой встретиться. Срочно.

— Хорошо, что ты позвонил, Женька, — отозвался Натан. Голос у него был какой-то серый, усталый невыразительный. — Я тоже хочу тебя увидеть. Подъезжай ко мне домой.

— Ты не на работе?

— Концерна больше нет. Есть только сплошная головная боль. И предательство. Давай, жду.

Натан отключился. Чёрный покачал головой, хмуро посмотрел на автобусную остановку, забитую народом, и пошёл ловить такси.

…Натан с Мишей Рубинным сидели на веранде. Перед ними стояла полупустая бутылка любимого натановского армянского коньяка и одна пузатая рюмка. Оба были грустны, молчаливы и трезвы. Рубин не пил совсем, а на Натана коньяк, похоже, не действовал.

Чёрный пододвинул себе стул, сел, протянул руку за рюмкой, налил коньяку и залпом вылил себе в рот. Натан поднял на него глаза.

— Вот такие дела, Чёрный, — тихо сказал он. — Как ты? Я давно тебя не видел…

— По-старому, Натан, по-старому. Ты же знаешь мои дела. А вот у тебя что происходит? Я слышал, ты хорошо поднялся. И вдруг сегодня ко мне заявляется следователь и предлагает тебя сдать. Причём, за немаленькое вознаграждение. В чем дело, Натан?

— Что ты удивляешься? Случилось то, что должно было случиться. Правильно говорили древние: «Не делай добра, не получишь зла».

— Объясни толком, я ничего не понимаю. Это из-за того, что ты создал партию? Или все дело в твоём банке? Дорогу кому-то перешёл?

Из того, что Натан рассказал, Евгений понял далеко не все. Все-таки экономика — не его конёк. Но одно он уяснил чётко: Натану грозит тюрьма. Это в лучшем случае. В худшем — его просто убьют, выкинут, как ненужный хлам. А вслед за Натаном полетят и менее значимые головы, в том числе и его, Чёрного, голова. Впрочем, Эдик хорошо дал ему это понять.

Суть дела состояла в том, что участники альянса, то есть Инвестстройбанк и корпорация «Рос-Исраэль» намеревались привлечь средства из Израиля и вложить их в российские государственные облигации, о чем и шла речь на встрече в Израиле год назад. Уже в марте председателю правления банка Николаю Полунину стало известно, что корпорация собрала в Израиле два миллиона долларов, и он направил запрос: почему не перечисляете средства. Натан на это ответил, что между ними существовала договорённость, по которой первые деньги должны были быть перечислены в Москву лишь в начале лета. Именно тогда он почувствовал, что его собираются элементарно «кинуть». Несмотря ни на что, он сделал предложение Полунину заработать деньги на других финансовых операциях. Тем более что у Инвестстройбанка возникли финансовые трудности, которые были связаны с кредитованием приморского региона России. Натан предложил Полунину разместить «короткие» депозиты в одном из иностранных банков. Причём, и дивиденды были очень привлекательны, чуть ли не 30 процентов годовых. Никто никого не собирался обманывать. Система выглядела следующим образом: Натан извещал российский банк о наличии запроса на кредит. Инвестстройбанк дл этой цели переводил необходимые деньги. На этих условиях банк разместил последовательно четыре депозита на сумму в несколько миллионов долларов, которые были возвращены с процентами.

— Моим условием было одно: чёткий срок перевода денег, — рассказывал Натан, горько скривив губы. — Я же являлся гарантом интересов в сделке с обеих сторон. И все шло нормально. Да что там нормально, просто замечательно. Пока не наступило время переводить деньги в пятый раз. Полунин подтвердил, что согласен разместить очередной депозит. А потом заявил, что его перестало устраивать то, что депозиты перечисляются без гарантий. Ты такое видел?! Работали, работали, и вдруг… Мне бы, дураку, уже тогда надо было бы задуматься, а я лох! Но в качестве гарантий возврата кредита я предоставил ему долговое обязательство и денежные чеки на сумму долга. Но он и после этого отказался выделить кредит, хотя понимал, что подводит меня под монастырь. Сука! В принципе его можно было бы понять, если бы я действительно собирался его «кинуть». Может быть, он испугался. Но почему нельзя было поговорить, обсудить, решить, в конце концов, эту проблему? Неужели он не понимал, что подобное мошенничество в Израиле, мягко говоря, затруднительно? Ведь на основании долговых обязательств и в случае невозврата денег я лишаюсь права на финансовую деятельность и у меня арестовываются все счета. Кто со мной после этого будет иметь дело? А если учесть, что я несу ответственность и перед ворами, перед Дядей Борухом, Секой… Я бы потерял все, если бы решил «кинуть» Полунина. Впрочем, я и так все потерял. Если предположить, что я все-таки, несмотря ни на что, не вернул бы деньги, то, как ты понимаешь, нанёс бы ущерб не только России, но и Израилю. Ведь мы уже вовсю проводили компанию по сбору денег. А это значит, что кроме Интерпола, российских спецслужб и российских воров, меня бы разыскивал и Моссад. А ты, Чёрный, не хуже меня знаешь, что это такое. Не сумасшедший же я, в конце концов, чтобы подвергать себя такому риску.

Натан налил себе коньяку, опрокинул в рот и откинулся на спинку стула. Евгений переглянулся с Рубиным. Миша пожал плечами. Чувствовалось, что он и сам в недоумении от всего происходящего. Чёрный прокручивал в голове информацию, полученную от Натана. Чего-то не хватало в его размышлениях. Особенно если учесть, что полиция всеми правдами и неправдами хочет Гринберга засадить. Скорее всего, мотивы таковы: есть ряд юридических лиц, которые очень заинтересованы в том, чтобы идея корпорации «Рос-Исраэль» была скомпрометирована и не возродилась больше никогда. Кому Натан перешёл дорогу, когда попытался увести вклады новых израильтян, приехавших из России? Естественно, банкам, где эти вклады и находились. И если исход еврейских сбережений в Россию при содействии Натана удался бы, то потери банков-конкурентов исчислялись бы не одним десятком миллионов долларов. Ради того, чтобы этого не допустить, стоило расстараться. А так как финансовая система Израиля монополизирована, и рынок депозитов поделён между четырьмя крупнейшими банками страны, то им не составляет труда договориться между собой и выкинуть конкурента с рынка. Привлечь же к этому делу полицию и выставить Натан как обычного уголовника — вообще раз плюнуть. Кто ж захочет иметь дело с уголовником?

Чёрный высказал свои предположения Натану, но тот только отмахнулся.

— Я и без тебя это знаю, Женька. Сейчас надо думать о другом, что дальше делать?

— Сматываться тебе надо.

— И куда? В Америку? В Новую Зеландию? И всю жизнь скрываться? Так ведь все равно достанут. Ты не хуже меня это понимаешь. Нет, Чёрный, я должен разобраться с теми, кто меня подставил. И в первую очередь с Полуниным. И с Сашкой Рублём. Это он меня уговорил. Я уверен, что они заранее все решили.

— Ты не сможешь отсюда уехать. Наверняка тебя пасут. Через аэропорт не прорвёшься, на теплоходе не уплывёшь…

— Мы тут с Мишей обсуждали этот вопрос. Можно попробовать через египетскую границу. Проводят же сюда проституток… Деньги у меня есть, не проблема. Выправлю новые документы — и вперёд. — Натан улыбнулся.

— В таком случае, ты не сможешь вернуться обратно…

— А кто тебе сказал, что я собираюсь возвращаться? Я Израилем сыт по горло. В конце концов, на земном шаре много стран, где можно нормально жить. Главное, вернуть себе добропорядочное имя. К тому же, если ты помнишь, меня в Москве Катя ждёт.

— Понятно, — Евгений вздохнул. — Не хочется мне с тобой расставаться. Привык.

— Поехали с нами. Я, Миша и ты. Насколько я понимаю, тебя здесь тоже ничего не держит. К тому же полиция обещает тебя посадить…

— В общем-то, ты прав, но я пока не готов. Может быть, потом, позже…

— Как хочешь… Хотя… Если я исчезну, от тебя отстанут. Нет человека — нет проблемы. Ладно, Чёрный, иди. Нам с Мишей нужно кое-что обсудить. Я обещаю: мы встретимся. Через месяц, через год, через десять лет, но обязательно встретимся.

— Если будем живы, — вздохнул Евгений.

— Меня не так-то легко убить, — улыбнулся Натан.

Они обнялись. Рубин протянул руку, крепко пожал, пристально посмотрел Чёрному в глаза, но ничего не сказал. Сейчас слова были не нужны.

Евгений повернулся и, не оглядываясь, вышел за ворота.

На душе было пасмурно.

А через неделю он узнал из газет, что автомобиль Натана Гринберга взорвался вместе с водителем и пассажиром. В погибшем опознали бывшего главу корпорации «Рос-Исраэль».


Конец первой книги.

Примечания

1

«шук» (ивр.) — базар, рынок.


home | my bookshelf | | Красное море |     цвет текста