Book: Филумана



Филумана

Валентин ШАТИЛОВ

ФИЛУМАНА

Елене и Анастасии – моим дочерям и первым читательницам посвящаю.

Автор

Книга первая

ФИЛУМАНА,

или

КАЛИТКА В РЕГРЕССИВНЫЕ МИРЫ

Бывают честные матери. Они прямо и откровенно рассказывают дочерям: зачала я тебя под кустом, потом, когда утром проснулась, хотела спросить имя твоего папочки, но он, подлец, сбежать успел.

Честно? И правдиво.

Но мне-то было рассказано совсем другое! Из комода были вынуты пыльные альбомы в бордовом переплете, с зеленоватыми картонными страницами, со специальными полукруглыми дырочками для открыток и фотографических карточек. Все это было благоговейно открыто и разложено передо мной. И полился волшебный рассказ.

О папочке – капитане дальнего плавания: вот он стоит в красивом белом мундире, улыбаясь с черно-белой любительской фотографии. Любили мы друг друга – прямо как в чудесной сказке (демонстрируется следующее фото, уже парное тот же белоснежный мундир с высоким стоячим воротничком, та же ясная улыбка, но уже под ручку со счастливой молодой мамой в легком ситцевом платье, трепещущем под порывами нежного ветерка вместе с окружающей весенней листвой, а позади парапет набережной, а за парапетом угадывается морской горизонт с совсем уж нечетким кораблем вдалеке). И была у нас красивая свадьба (следующий любительский снимок: мундир как и раньше, но ситцевое платьице сменилось белой фатой, тщательно подведенные глазки стыдливо потуплены, в кулачке – букетик). И звали его очень красиво – Вениамин. Поэтому и отчество у тебя – Вениаминовна. А свою фамилию на папину я сменить не успела, потому что в следующем плавании случилась страшная катастрофа и папин корабль утонул.

И столь трогателен был этот рассказ, что слезы наворачивались на глаза, и я сквозь их мерцание долгими часами рассматривала расплывчатые любительские фотографии, выцветшие от времени, – уже не черно-белые, а желто-коричневые. И верила, верила, верила… Как дура!

Ей-богу, до сих пор бы верила! Если б Пашка не спросил, тупо глядя на старые фотокарточки:

– А почему вы тогда пенсию капитанскую не получаете?

Я так обиделась на его меркантильность, что прогнала прочь, даже не приняв извинений в виде приглашения на дискотеку в «Найт клаб».

И только прогнав, спросила себя: а правда, почему?

Жили мы скудно, сколько себя помню, все перешивали старые платья на новые, вареная колбаса на столе означала большой праздник, в гости никого не приглашали (потому что ни угостить, ни принять – в комнате продавленный диван, пара рассохшихся скрипучих стульев к колченогому столу), да и сами не ходили (и не в чем, и не с чем). Неужто все капитанские вдовы так живут?

И так меня эта несправедливость возмутила, что первый вопрос маме вечером был про капитанскую пенсию.

– Пенсия? – Она замерла с одной снятой туфлей в руке.

И так испугалась, что даже разогнуться забыла, – так и стояла, глядя на меня снизу вверх, будто впервые увидела. Правой ногой уже в тапочке и с уличной туфлей в правой руке.

– Да, пенсия! – нетерпеливо подтвердила я, потому что налицо было финансовое недоразумение и вольготная богатая жизнь замаячила на горизонте, если, конечно, это недоразумение быстро и хорошо исправится в нашу с мамой пользу.

Мама наконец перевела дух, выпрямилась, а я напористо уточнила:

– Ты что, забыла подать заявление вовремя? Вовремя – не вовремя, но теперь-то мы добьемся, чтобы задолженность ликвидировали. Раз я возьмусь за это дело.

– Не надо, доченька, – попросила мама. – Мы с папой в церковь ходили, обвенчались… Таинство бракосочетания и так далее… А в ЗАГС не успели. Утонул он, я же тебе рассказывала.

– И пенсия?.. – спросила я, с ужасом проваливаясь в привычную нищету.

– Не положена, – печально подтвердила мама. Я повернулась к телефону, набрала Пашкин номер и, глотая слезы, объявила ему:

– Ладно, идем в «Найт клаб»!

Да только зернышко сомнения уже, видно, было посеяно в моей душе. Потому что через два дня, заняв у Пашки денег, я села на электричку и двинула прямо в Азерог, где был порт, пароходство и отдел кадров пароходства. Там мне должны были все-таки дать ответ про пенсию, а также прочие прелести жизни.

Естественно, что в отдел кадров я явилась не просто так, а нагруженная коробками шоколадных конфет, предназначенных для поддержания разговора в нужном направлении. Но, несмотря на коробки, общение с кадровыми девицами у меня все равно не заладилось.

Поначалу мне показалось, что они этими конфетами уже просто объелись и только поэтому пинают меня от стола к столу. Потом я заподозрила, что они действительно ничего не знают про моего отца – капитана дальнего плавания. Тогда я устроила истерику и потребовала поднять архив пароходства.

Сумка с оставшимися коробками конфет валялась у моих ног, в пыльной комнатушке архива раздраженная девица в нелепом брючном костюмчике в рыжую клетку ковырялась в разлохмаченных грязно-коричневых папках, которые она брезгливо вытаскивала то с одного, то с другого деревянного стеллажа, а я с некоторым даже отстраненным интересом ощущала, что проваливаюсь в бездну еще более глубокую, чем финансовая. Потому что ни среди офицерского состава, ни даже среди матросов нет и никогда не было человека, чье ФИО совпадало бы с отцовским.

А был ли он вообще? Вот какая страшная мысль поразила меня.

Обессилев, я присела на грязную ступеньку архивной стремянки, ничуть не беспокоясь за сохранность своей единственной парадно-выходной юбки, и задалась вопросом: кем был человек на фотографиях, хранимых в семейном альбоме?

К концу поисков, когда девица высокомерно продемонстрировала мне содержимое последней папки, проект ответа на этот вопрос уже имелся.

Я вежливо (насколько могла в тот тяжелый момент) поблагодарила девицу – та от удивления даже приоткрыла рот, видимо, ожидала от меня очередной истерики, а вовсе не благодарности, – не забыла подобрать с пола сумку и вышла, аккуратно прикрыв дверь.

Ответ в общих чертах виделся такой: под неким кустом произошло некое действо, в результате которого через положенные девять месяцев появилась я собственной персоной. Тот подлец, как и положено подлецу, смылся гораздо раньше. Вероятнее всего, еще за девять месяцев до моего рождения, сразу после вышеуказанного действа.

Мама, как и всякий библиотечный работник, прочла много книг и знала, что рано или поздно дети задаются вопросом: «А где же мой папочка?» – поэтому решила легализовать приплод хотя бы в его собственных глазах. Для этого был приглашен некий субъект мужского пола, который попозировал перед объективом фотоаппарата и отправился дальше по своим делам. Скорее всего, дела эти не имели отношения к нашему городу, и субъект отправился достаточно далеко, чтобы быть объявленным для меня умершим без опасности разоблачения. Почему был выбран образ капитана дальнего плавания – это не важно. Важно, что я была дурой, поверившей костюмированному представлению.

В настоящее время – злобной дурой. Мужики от меня так и шарахались, несмотря на приятный солнечный денек и располагающий к неге шум прибрежной волны.

Я вынеслась на набережную, сама того не заметив. Не здесь ли снимались исторические кадры с офицером в мундире?

Чтоб как-то унять колотящее меня бешенство, я достала одну из неврученных коробок, остервенело сорвала целлофановую обертку.

Коробка распахнулась как по волшебству, и коричневые кадушечки конфет посыпались на асфальт. Веселый голос довольного собой самца игриво произнес за моей спиной:

– Девушка, угости конфеткой!

Он не имел возможности полюбоваться выражением моего лица, поэтому, когда я развернулась в его сторону и смерила свирепым взглядом с головы до ног, улыбочка на его миловидном личике увяла сама собой и молодой самец предпринял попытку ретироваться.

– Вы – капитан? – бесцеремонно поинтересовалась я, продолжая разглядывать его мундир.

– Прапорщик, – почему-то виноватым голосом ответил самец, пытаясь обойти меня с фланга.

– Почему прапорщик? Это сухопутное звание! – рявкнула я.

Бедняга от неожиданности моего заявления втянул голову в плечи и даже стал ниже ростом, но я не дала ему опомниться.

– А где капитан? – требовательно спросила я, и бледный прапор, пораженный командными интонациями моего голоса, завертел головой, выискивая среди окружающих капитана. Видимо, решил, что сумасшедших не стоит расстраивать, а надо им потакать.

– Вот идет капитан второго ранга! – с облегчением воскликнул он. – Вы не его ищете?

Я глянула через улицу, туда, куда он тыкал пальцем.

– А почему он не в белом мундире со стоячим воротничком?

Вопрос был поставлен с максимальной жесткостью, и прапор, собравшийся уже убегать, снова втянул голову в плечи так резко, что чуть фуражка не свалилась.

– Не знаю, – растерянно забормотал он. – А разве им положен белый мундир?

И вдруг просветленно воскликнул:

– Нет такой формы одежды «со стоячим воротничком»! До свидания, девушка!

И унесся, затравленно оглядываясь.

А я еще долго смотрела вслед неизвестному мне капитану, горько сетуя, что и тут любящая мамочка меня обманула.

* * *

Вынимая из маминой сумки свежий батон и с аппетитом откусывая горбушку, я невнятно попросила:

– Мама, расскажи про папу.

Она выложила на стол пакет с картошкой, пучочек петрушки, пригорюнилась и начала:

– Папа был капитаном на большом корабле, я один раз зашла туда с ним, все матросы выстроились, отдали мне честь…

– Правду, пожалуйста, – прошамкала я. Пристально поглядела в мамины широко открывшиеся глаза, проглотила разжеванный мякиш и негромко добавила: – Если, конечно, сможешь.

– Э-э… Я, доченька… – залопотала она, будучи не в силах с ходу перестроиться.

Тогда я вздохнула и выдала ей свою версию событий, включая появление фотографий.

Мама сжала губы и беззвучно заплакала.

– Значит, это так все и было? – почти равнодушно поинтересовалась я, откусывая край батона.

Мама всхлипнула, взяла кухонное полотенце, промокнула лицо и горячо воскликнула:

– Нет, ты совсем не права!

Я приподняла брови, демонстрируя крайнее изумление.

– Не права! – упорствовала мама. – И не смей мне перечить!

Я пожала плечами, демонстрируя готовность ни в чем не перечить, но маму это не успокоило.

– Ты даже не понимаешь, как ты не права! Он был замечательный, изумительный человек!

– Ах, значит, все-таки он был? – не удержалась я от ядовитого комментария.

– Конечно! – запальчиво вскинулась мама. – И на фотографиях – именно он, твой папа, – Вениамин Александрович Шагиров! И в церкви мы венчались! А тебе я не стала рассказывать все про него потому, что правда более странная и непонятная, чем любой вымысел.

– Даже чем твой? – весело поразилась я, на секунду перестав жевать.

– Даже чем мой… – понурилась мама.

– Ага, – глубокомысленно откликнулась я. – Делаем вывод. Значит, В. А. Шагиров – не капитан дальнего плавания.

– Нет, совсем не капитан, – вздохнула мама.

– Тогда кто же он? – в глубочайшем изумлении развела я руками.

В правой руке был зажат огрызок, оставшийся от батона. Он привлек мое внимание, и после некоторого раздумья я откусила от него выступающий кусочек корочки.

Мама, нахохлившись, наблюдала за моими манипуляциями.

– Ты не поверишь, – тоскливо выдохнула она.

– А я проверю! – пообещала я.

– Да как же ты проверишь? Он – князь!

– Ах, князь? – деловито уточнила я и потянулась за карандашом и бумагой, чтобы все записать тщательнейшим образом. – Какого княжества? Как туда проехать? Трамваем или троллейбусом?

– Никак не проехать, – бесцветным голосом объявила мама. – Я пыталась. Никак.

– Но ему-то это все же как-то удалось? Или не удалось? Тогда давай перейдем к следующему кандидату на мое отцовство. Итак, кто на очереди? Президент, космонавт, иностранный шпион?

– Ему – удалось! – перебила мама. И повторила с нажимом. – Ему! Мне – нет.

– Как-то не очень внятно получается, – констатировала я. – Может, потянем нить событий с другого конца? Расскажи мне о вашем знакомстве.

– Мы встретились за огородом дяди Миши, – с готовностью начала мама.

Но я поспешила уточнить:

– Дядя Миша – это кто? Тоже князь?

– Дядя Миша – князь? – рассмеялась мама. – Какой же он князь – он просто мой дядя. Брат моей матери. Твой двоюродный дедушка. Ныне покойный. Уже лет десять как схоронили. Или даже одиннадцать, надо посмотреть письмо тети Веры.

– Может, хоть тетя Вера – князь? – с некоторой надеждой поинтересовалась я. Уж очень хотелось дальше про князей. Но мама только отмахнулась:

– Какой там князь! Во-первых, не князь, а княгиня, во-вторых, и не княгиня, а просто жена дяди Миши. Живет в хуторе Калиновка. Двадцать лет назад я, студенткой, каждое лето к ним ездила. Там так красиво…

Она примолкла, взгляд затуманился воспоминаниями.

– И? – поторопила я ее.

– И доездилась… – невесело хмыкнула мама.

– А-а, значит, он из местных? – поняла я. – Наш князь, хуторской!

– Что он не из местных, я поняла сразу, – покачала головой мама, грустно улыбаясь. – Ослепительной красоты, в белом парадном мундире с золотым шитьем…

– Он что – сразу явился перед тобой в бею? ? Надеюсь, конь, на котором он прискакал, тоже был белым с золотой гривой?

– А вот коня и не было, – тихо продолжила мама. – Был белый мундир, испачканный зеленью. И грязные коленки. Потому что вечером был дождь, и, пока он выползал, то извазюкался основательно…

– Выползал? – в негодовании перебила я ее. – Откуда? Из норы? Он что, к тому же еще и подземный житель? Князь сусликов, байбаков и прочей норной живности?

– Из кустов он вылезал. Из терновника. Знаешь, бывают такие огромные кусты – как курган.

– Не видела ни разу.

– Эх, городская ты моя девочка… Терн – это такой кустарник. Ягоды на нем растут. Похожие на сливу. Только маленькие и кислые. Никому он не нужен, поэтому разрастается такой шапкой…

– Он американский? – припоминая, уточнила я. – Точно, читала такую американскую сказку, там братец Кролик, кажется, все время просил братца Лиса: «Что хочешь со мной делай, только не бросай в терновый куст!» А потом оказалось, что Кролик как раз там и живет.

– Не думаю, что терновник такой уж американский, – засомневалась мама. – Сколько помню, у нас по степи всю жизнь заросли этого терна росли. Колючие и непролазные.

– Видно, для кого как! Наш-то князь-молодец умудрился, по твоим словам, как-то пролезть?

– Он – да. Он вообще был очень настойчивым. Целеустремленным, Ты вся в него. И не забывай, там все-таки есть проходы. То ли твои американские кролики их делают, то ли наши отечественные зайцы. То ли просто местные хуторские собаки. Но ходы есть, я потом смотрела. Узенькие такие, низкие. Как норы в зеленом холме. И как он умудрился еще относительно чистым вылезти?

– А залезать-то ему туда зачем было? Да еще в белом мундире?

– Потому я и не хотела тебе эту историю рассказывать. Потому что чушь получается. Небылица. И куда нелепее, чем сказка про капитана дальнего плавания…

– Не томи, – попросила я.

– А вот сама не знаю, откуда он там взялся! – наконец решилась мама открыть мне страшную тайну. – Сам он объяснял, что появился прямо там, в самой чащобе. И даже решил повернуть назад. Но любопытство одолело: что там, за кустами. Изнутри же видно, что они не сплошные, небо проглядывает, опять же норы… Ну и полез. И прямо в мои объятия.

– Это как же так? – не поверила я. – Ты ж у нас такая неприступная! Никогда ни с кем. А его – сразу в объятия?

– Любовь, Наташенька, страшная штука, – потупясь почти как на свадебной фотографии, сообщила мне мама. – Не знаю, как оно получилось. Слышу – хрустит. Вижу – вылезает. Чумазый, красивый, эполеты на солнце сияют золотом. Смотрит на меня снизу вверх. Взгляд такой – непередаваемый. И удивление, и восхищение, и восторг. Может, он тем восторгался, что вылез все-таки, но я – то на свой счет приняла. Подбежала помочь подняться, отряхнуться и сама не заметила, как я уже в его объятиях и он меня целует. А я – его…

– А теперь – стоп. Про жаркие поцелуи потом. Давай кинопленку назад отмотаем. Что там было про появление в чащобе?

– Он вошел в терновник через калитку.

– Опа, новость! Что за калитка такая в середине куста?

– Точно была калитка. Я ж тебе говорю – лазила потом, во всем удостоверилась. Обыкновенная деревенская калитка. Из горбыля. Старая очень, вся трухлявая. И веревки, на которых она держалась на своем столбике, тоже разлохмаченные, полуистлевшие. А ну на ветру, на непогоде простоять чуть не сто лет! Странно, что она вообще еще держалась. Веня, твой папа, говорил, что эту калитку еще его прадед поставил.

– Хорошо, калитка, – нетерпеливо прервала ее я. – А за калиткой-то что?

– Ничего, – удивленно пожала плечами мама, – Терновник и терновник. Мне ж туда ходу не было!

– Куда?! – простонала я. Своими путаными объяснениями она решила меня просто доканать!

– В его мир, – как ни в чем не бывало развела руками мама. – Я ведь туда за ним пройти не могла. Он звал. Он надеялся. Я послушно полезла вперед, за калитку, в этот бурелом. Только расцарапалась вся. А он… Он расстроился. Сказал: я сейчас. Полез через эту чертову калитку – и как в воздухе растворился. Исчез. Даже не попрощались. И сколько я ни ждала – больше не вернулся. Погиб. Не знаю как, но был бы жив – вернулся бы обязательно! Потому что я ему жена, и вообще. Любил он меня. И я его любила. И он погиб там, в своем мире. И мы даже не попрощались.



Мама плакала, уткнувшись в вафельное кухонное полотенце. Я сидела обескураженная.

– Как же так получается? Вылез – залез. В промежутке объятия и поцелуи. А фотографии откуда?

– Глупая ты, – улыбнулась мама сквозь слезы. – Между «вылез» и «залез» почти месяц прошел. Главный месяц моей жизни. Он очень хотел, чтобы все официально было. Он вообще очень по особенному относился к взаимоотношению между нашими мирами. Сам был чем-то вроде великого посольства. Потому и торжественно-церемониальный княжеский мундир надел, когда к нам выходить собрался. И наши отношения воспринимал очень серьезно. Хотел, чтобы они были оформлены как надо. Но в ЗАГС мы не могли пойти – у него же нашего паспорта не было. А в церкви обвенчаться удалось. И он сказал, что этого будет достаточно, – в их мире почти такие же церкви и почти такие же службы, так что брак будет считаться официальным. Княгиней меня называл.

– А я тогда получаюсь княжной, – скептически хмыкнула я.

– Вот видишь, какая невероятная история. – Мама промокала заплаканное лицо, рассеянно глядя на угол комода и наверняка не замечая его. – Я же говорила – ты не поверишь…

– А я говорила, что проверю, – отмахнулась я и потянулась к телефону.

– Как же ты проверять будешь? – неуверенно поинтересовалась мама, следя за моими манипуляциями с телефонным диском.

– Обыкновенно. Поеду в твою Калиновку.

– Куда? – поразилась мама. – И что ты там делать будешь? И на какие деньги поедешь?

– Продам свои дамские часики.

– Часики? – Мама с сомнением глянула на мою руку, сжимавшую телефонную трубку.

Ее сомнения можно было понять. Даже продав по максимально выгодной цене будильник, тикающий у меня на запястье, денег можно наскрести разве только на поездку в маршрутном такси. Да и то в один конец.

– Свои дамские часики, – подтвердила я – Каждый часик – сто долларов.

– Ты это… серьезно?.. – У мамы не было слов от возмущения.

– Шучу, – поторопилась я спасти ее от инфаркта. – У Пашки займу.

Я вслушивалась в длинные гудки – он что-то долго не подходит.

– У Пашки? – не поверила мама. – Откуда у Пашки деньги? У лоботряса этого. Он же только в свои компьютерные игры стрелять умеет. Мать его жаловалась – ни образования, ни профессии…

– Ты отстала от жизни. Пашка через Интернет в каких-то западных рекламных фирмах по двести долларов в месяц заколачивает. Они ему сюда чеки высылают.

– По двести долларов?! – ахнула мама. Для нее это были невообразимые деньги.

– Пашуля, радость моя, тебе придется отвечать рублем, – сообщила я пробудившейся наконец телефонной трубке.

– За что это? – буркнул Пашка хриплым сонным голосом. Опять небось дрых после ночных бдений у монитора.

– За то, что заставил искать истину, будь она неладна!

* * *

Как ни странно, но тетя Вера, вдова покойного двоюродного дедушки Миши, существовала.

Она была маленькая, морщинистая, согнутая радикулитом, но очень обрадовалась моему неожиданному прибытию: – Родные детки не ездют, так хоть двоюродных посмотрю. Молодец, девушка, красивая. На мать похожа, но на отца все ж таки больше!

– А вы знали моего отца? – спросила я, боясь спугнуть удачу.

– А то не знала! – Тетя Вера подоткнула седую прядь, выбившуюся из-под цветастого платка, и охотно погрузилась в воспоминания: – Не нашенский был, залетный какой-то. Татьяна, племянница, мать твоя, привела его откуда-то. Важный такой, мундир красивый. Только грязный. Мы уж обстирали его осторожненько, чтоб не попортить дорогую вещь. А папаша твой, как его, Вениамин, что ли, сидел все время в дедовой комнате, с Михаилом моим. В одном белье сидел – нашу одежу отказался надевать. Ждал, когда его мундир высохнет. Да белье-то какое хорошее на нем было! Тонкое, вышитое вензелями. Даже кальсоны были вышитые, ей-богу! Сидели они, выпивали. Больше дед мой выпивал. Ой, наклюкался, помню…

– А огород у вас далеко?

– Да я, дочка, почти уж и не сажаю его. Сил нет гнуться. Раньше, конечно, большой был. Одной картошки вона сколько садили! А теперь – нет. Все бурьяном заросло. Даже и перепахивать его по осени не зову никого.

Тетя Вера вывела меня через засыхающий от старости яблоневый сад в умиротворенную теплынь летней степи. Вдалеке – волна серых меловых гор с зияющими белыми проплешинами, где-то около них, как рассказывала мама, беззвучно петляла маленькая река, в жару превращающаяся в цепочку самостоятельных прудов. А между горами и мной среди ленивого знойного марева было разбросано несколько аккуратных полушарий терновника.

Из маминых инструкций я знала, что искать надо в ближайшем слева. Экипировалась соответствующим образом: неновый, но и немаркий темно-коричневый брючный костюм, сверху древняя стройотрядовская курточка – еще мамина. Изрядно вылинявшая и почти утратившая первоначальный защитный цвет. На руках перчатки (тоже из маминого гардероба), волосы забраны под легкую белую косынку с сиреневыми полосками по краям.

В общем: «Мальбрук в поход собрался. Вернется ль он – как знать?»

Я оглянулась на бордовые мальвы, роскошной цветастой стеной окаймляющие сад тети Веры, и смело шагнула вперед – мимо рослых островков пижмы, дотягивающихся своими солнечно-желтыми головками почти до моей груди, – прямо к терновому кургану.

* * *

Первые два обнаруженных в терновнике лаза обманули меня. Оба, попетляв, кончились ничем. Я вылезала из них пятясь, обливаясь потом, исцарапанная корявыми безлистными веточками (мягкая зелень листочков шелестела над головой, поближе к солнцу). Благодарила я судьбу только за одно – до меня в этой глуши никому не было дела. Хотя бы потому, что никого вокруг и не было. Даже тетя Вера вернулась в прохладу хаты, не дожидаясь окончания моей экспедиции.

Зато третий лаз порадовал. Он тоже не обещал ничего интересного до тех пор, пока под коленками я не обнаружила остатки пресловутой калитки.

Она все-таки не выдержала испытания временем, столетней давности веревки распались, и трухлявые горбыли, рассыпающиеся при одном прикосновении, лежали неопрятным ворохом. Я могла бы и не заметить их, если б не знала точно, что ищу. Хорошо сохранился лишь столбик, к которому некогда была калитка привязана. На его аккуратной, ровной поверхности до сих пор хранились желобки от веревочных петель. И это давало основания подозревать, что когда-то, в давние времена, калиткой очень даже активно пользовались.

Как и предупреждав мама, дальше столбика хода не было. Узкий лаз так резко отворачивал б сторону, будто живность, его проделавшая, на границе бывшей калитки чего-то страшно пугалась и стремительно улепетывала куда подальше.

Я осторожно протянула руку вперед, навстречу сухим зарослям, но прикоснуться к ним не смогла. Пальцы остановило что-то твердое и плоское.

Естественно, руку я тут же отдернула, но никакой кары за прикосновение не последовало, и я решилась на вторую попытку.

Похоже, впереди была стена. Невидимая, но вполне ощутимая. И прохладная – это чувствовалось даже через перчатку.

Я подползла ближе, провела рукой по этой гладкой поверхности вбок, обнаружила ее край: ровная тонкая грань прямой линией уходила вверх. За этой гранью как ни в чем не бывало топорщился сухой терновник.

На мой осторожный стук костяшками пальцев невидимая поверхность отозвалась металлическим гулом. Будто простой кусок жести. Поводив руками вправо-влево и вверх-вниз, я установила, что передо мной нечто вроде прямоугольника из довольно тонкого металла – миллиметр от силы. Стоял прямоугольник твердо, хотя и не крепился ни к чему. Может, был чем-то подперт с той стороны…

Правда, среди сухих ветвей никакой подпорки не наблюдалось, но почему бы ей не быть невидимой так же, как и самой преграде?

Пододвинувшись еще ближе, я осторожно завела руку за жестянку преграды, пытаясь нашарить какой-либо посторонний объект среди колкого терновника, и чуть не ударила себя ладонью по лицу. Опа!

Я пощупала собственный нос и удостоверилась, что с той стороны этот металлический щит, высящийся передо мной непроходимой преградой, как бы вообще не существовал!

Я еще раз потрогала себя за нос, сплющенный о холодное ровное жестяное поле, для разнообразия почесала лоб. Попробовала пальцем край преграды.

Да, вот она: ровная поверхность, потом грань такая острая, что рвет старый кожзаменитель перчаток, но потом палец заворачивает на другую сторону щита – и сразу ничего! Пустота.

Вот так фокус! Улица с односторонним движением. Но мне интересно попасть не оттуда, а как раз туда! Ведь если имеется дверь (уже не дохлая калиточка без замка, а металлическая, вроде тех, что ставят на подъездах с кодовым замком), значит, она что-то скрывает?

Мама, правда, ничего не говорила про железку за калиткой, но ведь и времени прошло уже сколько! А железка – если верить ощущениям с этой стороны, – не такая уж и толстая. Вполне можно с ней справиться. Особенно с инструментом.

– Тетя Вера, у вас есть кусачки? – ворвалась я к старушке, мирно замешивающей тесто.

– Не знаю, милая, – отозвалась та, отряхивая руки от муки, – У деда были железяки в сарае, пойди глянь. Там, в закутке, шкафчик, может, есть что.

В шкафчике я обнаружила огромные ножницы для резки металла. Слегка ржавые, но вполне пригодные для дела. Которые в следующие пять минут и были использованы по назначению.

Работать среди проклятых веток было страшно неудобно, но ножницы резали жестянку как миленькую! Начав с одного края, я сделала две прорези: одну почти над землей, а параллельно ей, примерно на метровой высоте, вторую, – чтоб можно было пролезть.

Перпендикулярную им прорезь я делать поленилась, рассчитывая просто отогнуть край, – но не тут-то было. Край, со стороны которого я делала разрезы, никак не хотел отгибаться. Как будто его что-то держало в пустоте.

Пришлось соединить два разреза третьим – по самому краю незримой преграды. Вот тут действительно пришлось попотеть. Но когда наконец с этим было покончено, прорезанную в жести дверку удалось выдавить довольно легко – она повернулась даже без особого скрипа. Не шелохнув при этом ни одной терновой ветки по ту сторону.

Разгоряченная успехом, я протянула руку в открывшийся незримый проем посреди незримой преграды, и вместо колючего терновника меня встретила пустота.

Оставалось только просунуть в нее голову, что я и сделала, зажмурившись на всякий случай.

Грубые руки схватили меня за волосы, за плечи, потащили вперед, распластали на земле, и чей-то глухой голос страшно пророкотал:

– Стой! Не убивай ее!

Я от всей души согласилась с этим приказом, но глаза открывать не спешила. Тем более что нос мой упирался в землю и вряд ли удалось бы рассмотреть что-то интересное.

Интересным было другое. Оказывается, там, куда я так рвалась, меня уже ждали. И, похоже, собирались убить сразу по прибытии. Но сразу не убили. Это вроде должно было радовать, но, с другой стороны, что из всего этого воспоследует, было неизвестно. Ведь может воспоследовать и такое, что лучше б сразу убили?

Уже знакомый страшный голос приказал:

– Поднимите.

Оперативность, с которой приказ был выполнен, ясно показывала, кто тут главный. Дольше таиться и прикидываться внезапно уснувшей не было смысла. Я открыла глаза.

Пейзаж обнаружился чудесный. Нечто вроде ухоженного английского парка со стрижеными газонами, стройными деревьями вдоль геометрически ровных песчаных дорожек и даже круглый бассейн с фонтаном.

Вид несколько портили три дюжих молодца весьма зверского вида: рыжие, бородатые, в грубых кожаных, как у мясников, фартуках. И при мечах. Двое из них крепко держали меня под руки, а третий стоял рядом с обнаженным клинком в руке и, кажется, только и дожидался разрешения всадить мне его в бок.

Однако самым страшным был четвертый, стоявший поодаль. Этот вообще был без лица. Тускло-серый металлический шлем на его голове оставлял лишь узкую прорезь для глаз. Остальное одеяние составляли куртка и панталоны столь насыщенно красного цвета, что их обладатель казался выкупанным в крови. Не добавляла обаяния и парочка коротких ножей в его руках.

– Кто ты? – вопросила эта кровавая консервная банка, и я сообразила, что в такой обстановке отпираться бесполезно.

– Наталья, – проблеяла я.

– Отца называй! – проревела банка так, будто сама по себе моя личность не представляла ценности.

Но и тут отступать было некуда. Да и дюжие молодцы по бокам не дали бы мне отступить. Поэтому я сосредоточилась и четко отрапортовала:

– Шагиров Вениамин Александрович! – и на всякий случай добавила: – Князь.

Кажется, мое заявление весьма воодушевило того рыжебородого, что грозил мне мечом. Он обернулся к консервной банке и с радостной готовностью спросил:

– Резать?

И даже сделал шаг в мою сторону, явно намереваясь немедленно выполнить свое же предложение.

Того же, видимо, ожидали и молодцы по бокам. Они лихо заломили мне руки – так, что я взвыла и невольно склонила голову, как бы подставляя свою беззащитную белую шейку прямо под уже занесенный тесак.

– Нет, я сказал! – взревела банка.

Руки мне немного отпустили, а главный мясник отступил на шаг, возвращаясь в исходную позицию.

– Где Шагиров, знаешь? – грозно обратился ко мне мой спаситель.

Я вздрогнула и пролепетала:

– Не знаю, может быть, умер?

– А как умер? – последовал следующий грозный вопрос. Его нелепость настолько удивила меня, что я позволила своим чувствам проявиться:

– Если я не знаю наверняка даже то, умер ли он, то откуда мне знать, как он умер?

Столь вольное обращение с предводителем (а существо, похожее на консервную банку, несомненно, являлось тут предводителем) едва не швырнуло меня вновь под нож мясника Новый окрик последний момент остановил веселую троицу, уже когда тень от занесенного меча коснулась моего липа.

Я дала себе торжественную клятву больше не вступать ни в какие дискуссии и тут же ее нарушила, поскольку следующий вопрос не мог не ошарашить столь невинную девушку, как я.

– Замуж за меня пойдешь? – прогрохотала консервная банка.

– Прямо сейчас? – охнула я.

– Отвечай! – безжалостно приказал консервоголовый предводитель.

– Конечно, конечно! – торопливо согласилась я, внезапно осознав, что излишняя стыдливость сейчас неуместна.

Этого оказалось достаточно. Жизнь моя мгновенно переменилась – в том смысле, что надежд на ее продолжение стало гораздо больше, чем имелось до моего положительного ответа на столь внезапное предложение.

– Она – моя невеста! – коротко рыкнул предводитель, и рыжие бородачи слегка отступили, не отпуская, впрочем, меня совсем.

– Арезать? – в крайнем удивлении и даже с обидой завопил третий мясник, рубанув воздух тесаком.

– Невеста, я сказал! – угрюмо буркнул консервоголовый, поворачиваясь спиной ко всей нашей честной компании и направляясь по аллейке куда-то вдаль по своим консервным делам.

Я такому обороту не обрадовалась. Перспектива остаться в руках этих лихих бородачей – даже несмотря на объявление о состоявшейся помолвке с их предводителем – мне не казалась обнадеживающей.

– Эй, – робко позвала я, надеясь, но одновременно и боясь быть услышанной.

– Корней, – не оглядываясь, приказал консервоголовый, – княжну веди в терема. А вам – оставаться в дозоре. Что не так – сразу мне докладывать!

«Тюрьма? Меня бросят в тюрьму?» – заволновалась я не разобравшись. По сравнению с немедленным отрубанием головы это было, может, и неплохо, но неужто здесь так обращаются с невестами? Какая же участь тогда ждет жен?

Пока все эти нерадостные мысли вопящей сумасшедшей толпой проносились в моих не очень ясных мозгах, мир начал постепенно меняться к лучшему Хватку с правого моего бока так ослабили, что я даже смогла пошевелить рукой, с неудовольствием ощущая покалывание в затекшей кисти. С левой же стороны меня вообще отпустили на свободу.

Все еще опасаясь производить резкие движения, я осторожно поглядела через плечо и обнаружила, что один мой конвоир вместе с потенциальным моим убийцей вразвалочку направляются к стене. Высокой каменной стене из грубых булыжников, которая, оказывается, высилась за моей спиной. И еще одну деталь успел отметить мой мимолетный взгляд: широкий и довольно высокий металлический прямоугольник, тускло отблескивающий под серым небом. Слегка, надо сказать, попорченный прямоугольник. В нижней его части – прямо посередине – кусок жести был вырезан наподобие дверцы и отогнут.

«Моя работа!» – с гордостью подумала я. И только потом осознала, что за этой импровизированной дверцей не наблюдалось никаких терновых кустарников – а все та же унылая каменная кладка.

– Идем, княжна, – неожиданно мягким, почти деликатным тоном попросил меня бородач, все еще придерживающий мою правую руку.

– Идем, – тупо повторила я, не в силах поверить, что мне не приказывают, ломая при этом суставы, а ласково приглашают.

– Сам лыцар Георг просит вас пожаловать к нему в терема, – охотно пояснил бородач.



– Вы – Корней? – почему-то решила уточнить я.

– Он самый! – подтвердил бородач, широко улыбаясь щербатым ртом, в котором явно был недокомплект зубов.

Я присмотрелась к нему внимательнее и обнаружила некоторые отличия от парочки рыжебородых, оставшихся на посту возле проделанного мною лаза.

Отличия начинались прямо с бороды – у Корнея она была подстрижена. Не так чтобы очень, но некий намек на аккуратность имелся. Потом – фартук. Собственно, не фартук. То, что я с перепугу приняла за фартук, скорее было накидкой из толстой, многослойной кожи с дыркой для головы Одинаково у всех троих. Но если у бородачей, оставшихся позади, эта накидка была тщательно стянута веревочками на талии и на груди, то у Корнея имевшиеся в наличии веревочки свободно свисали – как будто он надел накидку впопыхах, просто натянул, просунув голову в дырку.

Были и другие отличия в одежде. Распознать их было трудновато из-за все тех же кожаных языков, свисающих с плеч, но мне показалось, что штанины Корнея (по крайней мере, их видимая часть) и рукава рубахи выглядят все-таки новее – они даже имели некоторую претензию на белизну, вероятно свойственную им изначально.

– Корней, а ты кто? – осторожно спросила я.

– Я-то? – Щербатая улыбка, возможно означавшая укор моей недогадливости, вновь озарила его широкоскулое лицо.

Он даже замедлил шаг, торжественно поднял указательный палец и, выпятив грудь, гордо произнес:

– Второй личный слуга самого господина лыцара Георга!

Бедняга, нашел предмет для гордости…

Впрочем, тут же я увидела и сам предмет: обогнув фонтан, мы повернули на более широкую аллею и почти ткнулись в кроваво-красную спину лыцара.

Он шествовал вальяжно, не спеша, шлем с головы снял, чинно нес в руке, и ветер теребил его жидкую, песочного оттенка, шевелюру.

– Н-да уж, господин так господин, – не удержавшись, скептически прокомментировала я это величественное зрелище, которое по замыслу исполнителя наверняка должно было внушать благоговение окружающим.

Проклятый мой язык! Лыцар услышал. Остановился и повернулся. И одарил меня бешеным взглядом, в котором причудливо сочетались ненависть и жалость.

Я поперхнулась и споткнулась. Если б Корней не поторопился меня поддержать под локоток, я бы точно грохнулась на ровненький песочек аллейки. Ибо обладатель бешеного взгляда был нечеловечески, просто-таки неестественно красив! Это было узкое породистое лицо норманна-завоевателя. Надменное и хищное. Пронзительные светлые глаза, тонкий нос, четко очерченные презрительные губы, крепкий волевой подбородок – и надо всем этим высокий лоб мыслителя и провидца.

Наши взгляды встретились, и мое ошеломление было, наверно, столь заметно, что льдистые глаза лыцара чуть смягчились (даже лыцарам, надо полагать, льстит искреннее восхищение), а резкие слова, готовые сорваться с губ, так и не сорвались. Он только качнул своей великолепной головой, на которой даже его песочные волосы выглядели очень благородно, отвернулся и вновь продолжил печатать свои путь державной поступью.

Я все смотрела в его гордо выпрямленную кроваво-алую спину, не в силах сдвинуться с места, пока в мое сознание не пробился наконец испуганный шепот Корнея:

– Сюда, княжна, прошу, тропинка на женскую половину здесь!

За кого он больше испугался – за себя, чуть не попавшегося господину под горячую руку, или за меня, которая тоже могла сейчас ощутить всю тяжесть карающей лыдырской десницы? Милый, забавный Корней…

Я еще раз обернулась в сторону главной аллеи, по которой шествовал господин Георг, – смертельно опасная красная клякса на фоне уютной желтизны песка и нежности зелени. Он направлялся к широким белым ступеням, ведущим к высокому порталу здания, размеры которого скрывали окружающие деревья, древними мощными кронами затеняющие фасад.

Впрочем, и беломраморного портала с колоннадой было достаточно, чтобы оценить масштабность сооружения.

И в этой масштабности что-то не вязалось с демонической личностью хозяина. Такой лыцыр должен жить в каком-нибудь узком, как корсет, замке на угрюмой скале. Со сторожевыми башнями, подвесным мостом и бойницами-щелями, в которые окружающая непогода вползает грязно-серым липким туманом.

А здесь… Да, сейчас небо тоже было хмурым, облачно-мглистым, но даже на таком фоне окружающий парк оставался нарядным, благоухающим чем-то фиалковым, а фонтан и колоннада – кокетливо-ампирными. А широкие ступени, ведущие к порталу, казалось, лежали в самодовольной неге и просто манили ногу прикоснуться к их мирному покою.

Мы свернули на боковую тропинку. Узкую и извилистую, все также аккуратно посыпанную песочком. Женская половина выглянула из-за очередного поворота веселым расписным фасадом, по которому летали разноцветные диковинные птицы. Небольшие окошки трех этажей смотрели на мир, широко распахнув резные ставенки. Водосточные трубы укутывало покрывало разросшегося плюща. Да, эти терема никак не походят на тюрьму Хотя… Заточить, как известно, можно и в райскую клетку

Корней затарахтел кулаком в крепкую на вид дверь и, когда она отворилась, сообщил:

– Принимай, Лизавета. Княжна пришла Невеста господина лыцара.

– А? – очумело захлопала ресницами веснушчатая девица в простом длинном платье, больше похожем на балахон. Чистое, но без малейшего намека на вышивку или рисунок, оно вызвало из моей памяти слово «домотканый». Очень хорошо к этому образу подходила длинная русая коса девицы и ее босые ноги с траурной каемкой под ногтями.

– Веди, говорю, в покои княжну Наталью, кликни всех девок, готовьте ее к обряду.

– Это к какому еще обряду? – забеспокоилась я.

– Узнаешь еще, княжна! – хохотнул Корней.

– Это что – сразу в постель? – Я уже была озабочена не на шутку.

– Почему – в постель? – вытаращил глаза Корней. – В постель – после свадьбы. А для нареченной обряд должно провести. Ишь – в постель! – И с довольной ухмылкой посетовал: – Экие вы, девушки, все нетерпеливые! Ты, Лизавета, поторопись, отведи княжну куда там надо…

– А? – Девица так и стояла с открытым ртом, не в силах преодолеть столбняк.

Корней, глядя на нее, задумчиво пожевал губами и решил подойти к делу с другой стороны:

– Ежели до вечерней зорьки княжна не будет приготовлена как надо, то лыцар Георг знает, с кого спросить за безделье.

И попал точно в цель. Лизавета взвизгнула и разом вся пришла в движение: широко распахнула передо мной дверь, одновременно склоняясь в низком поклоне, и быстро, шепеляво залопотала:

– Княжна, княжна, да как же это, да откудова это, да переступите через порог своими ножками, да зайдите в терема, да пусть вам хорошо здесь будет, да как же оно так…

Мне ничего не оставалось, как переступить.

Дверь за моей спиной проворно захлопнули, и в наступившей полутьме среди непрекращающегося лопотания мне наконец стадо страшно.

Куда я попала? Или – попалась? Что меня ждет? И как отсюда выбираться? Назад, домой, скорее! Ведь есть же путь назад, я сама его проделала – ножницами по металлу деда Миши…

Я было заскреблась в закрытую дверь, не в силах даже нащупать ручку, но тут же накатили воспоминания о дюжих молодцах, оставленных охранять мой лаз, о беспомощности перед их грубой рыжебородой мощью – и силы покинули меня. Я сползла по теплой деревянной двери, обхватила свою беспутную головушку и горько зарыдала.

Однако порыдать вволю мне не удалось. Только я вошла во вкус, как некий посторонний звук отвлек меня от этого утешительного занятия. Звук этот подозрительно напоминал мои рыдания, но исходил явно не от меня. Я подняла заплаканные глаза и обнаружила перед собой уже довольно отчетливо различимую в полумраке девицу Лизавету, которая, подперев щеку кулачком, старательно и, кажется, вполне искренне подвывала мне в моем горе.

Получившийся дуэт не порадовал. Еще с минуту послушав свои всхлипывания в ее исполнении, я пришла в такую ярость, что прошипела, не вставая с пола:

– А ну – цыц!

Как змеюка, ей-богу. Сам лыцар Георг мне бы зааплодировал.

Девица мгновенно смолкла. Я с остервенением вытерла слезы и зло бросила:

– Чем подвывать, делала бы, что сказали! Пошли искать, где тут у вас мои покои!

– Да, княжна, конечно, княжна, – залопотала Лизавета, торопливо помогая мне подняться на ноги.

И по узенькой скрипучей лестничке мы поплелись на второй этаж. В новую жизнь.

* * *

Кроме Лизаветы вокруг меня крутились еще три девушки. Они показывали имеющиеся платья, юбки, нижние юбки, сорочки, туфли, какие-то сеточки для волос, колечки, гребешки, сережки. Наряды и их аксессуары – даже самые старинные– были яркими, блестящими и, скорее всего, невероятно дорогими – В отличие от застиранно-блекло домотканеной одежки самих служанок. Моих служанок.

Я усмехнулась этой мысли. Моих. Подумать только: у меня будут служанки! И я, разумеется, должна блистать на их тусклом фоне, чтобы никто не усомнился в моем княжеском высокородстве. Только достаточная ли это компенсация за то, чтобы быть служанкой у здешнего господина, лыцара Георга? А в том, что он меня рассматривает только как свою служанку (даже если и служанку под номером один!), сомневаться не приходилось. Идея брака как союза двух равноправных людей, конечно же, еще не проникла в этот средневековый мир…

При этом еще вопрос – буду ли я на почетном месте первой служанки?

Он возник у меня, когда мы с девушками добрались до сравнительно новых и почти неношеных одеяний.

– А это чье? – полюбопытствовала я.

Мой невинный вопрос вызвал безмолвный переполох и даже легкую панику. Девушки нервно задергали головами, переглядываясь, и только Лизавета, как самая храбрая, смогла сформулировать достойный ответ:

– Это осталось от прежней хозяйки, – сообщила она, низко кланяясь.

Не затем ли, чтобы спрятать глаза? Уж слишком новым был демонстрируемый мне пышный желто-зеленый кринолин на тростниковых обручах чуть ниже сверхузкой талии.

Критически оглядев его, я задумчиво спросила:

– И где теперь эта самая прежняя хозяйка?

Девушки дружно посмотрели на Лизавету в надежде, что она выручит и на этот раз. Но выкручиваться дважды за столь короткий промежуток времени – это было для бедной конопатой девицы слишком.

Она залепетала нечто вроде: «Она вышла», потом поправилась: «Ушла», потом решила, что лучше будет: «Ее нет».

Я прервала это барахтанье, прямо поинтересовавшись:

– Это вещи бывшей жены Георга? Дружное «Нет!» было мне ответом.

– Значит, любовницы, – спокойно констатировала я.

Подтверждения не последовало. Как, впрочем, и опровержения. Служанки замерли, напряженно ожидая, как их новая госпожа отреагирует на новость о любовнице. Ведь мой ревнивый гнев мог излиться прямо на них!

Но мне было не до ревности. Для меня главным сейчас был совсем другой аспект проблемы любовницы.

– Что же с этой любовницей сталось? – продолжала допытываться я, предполагая, что ответ может пролить свет и на мою собственную участь. Из средневековой истории было известно, что феодалы, привыкшие казнить надоевших любовниц, не делали исключения и для опостылевших жен.

– Лизавета, я слушаю, – обратилась я прямо к главному источнику информации.

Но ответ явился в мои покои сам, собственной персоной. Его приближение обозначил грохот яростно распахиваемых дверей.

Я в недоумении оглянулась и увидела ее, мою неудачливую соперницу. Яркую блондинку в вычурном голубом атласном платье, с нежно подрумяненными щечками и огненными молниями в васильковых глазах. Через глубокое декольте отчетливо просматривались горделиво поднятые груди невероятных размеров.

– Проходите, пожалуйста, – вежливо сказала я. Мне было о чем побеседовать с очаровательной блондинкой.

Во-первых, я хотела выразить восхищение ее красотой, затем заверить, что не собираюсь претендовать на сердце лыцара Георга, и наконец посплетничать вволю, постаравшись выудить как можно больше информации о нравах мира, в котором застряла, похоже, надолго.

Разговор не получился. Моя вежливость деморализовала блондинку. Губы ее предательски запрыгали, из-под длинных ресниц блеснули слезы, она закрыла лицо руками и выбежала из комнаты так же стремительно, как и появилась.

– Это она? Любовница Георга? – потребовала я подтверждения очевидного.

Лизавета горестно кивнула.

– А это – ее наряды, – констатировала я.

– Нет, нет, – поспешно возразила Лизавета. – Это все уже было до нее! Ей пошили только вот, вот и вот!…

Она суетливо демонстрировала какие-то тряпки, но мне было не до них.

Меня радовал тот факт, что отвергнутая любовница жива и здорова. Значит, не все так уж страшно. Или, может, великолепный Георг планирует тихую супружескую жизнь втроем? При наличии как жены, так и любовницы?

– Как ее зовут? – задумчиво спросила я.

– Алевтина! – отрапортовала Лизавета.

– Она жила в этих покоях?

– Нет, нет! – с прямо-таки суеверным ужасом возразила Лизавета. – Это ведь супружеские покои! Алевтина живет на третьем этаже.

– А она – кто? Дворянка?

Служанки недоуменно переглянулись. Это слово они явно слышали впервые.

– Ну, она тоже из лыцарского рода? – уточнила я свой вопрос.

– Что вы, княжна! – с облегчением разулыбалась Лизавета. – Алевтина из слободы. Да я ее сызмальства знаю. Господин Георг ее за красоту приблизил, ну она и загордилась, начала тут всеми командовать…

Лизавета явно готова была излить наболевшее, но я со вздохом прервала ее: – Отнесите кто-нибудь ее платья к ней, на третий этаж. – И, видя недоуменные взоры, пояснила: – Пусть пользуется, чего ее обижать зря…

– Добрая… добрая…-зашептались служанки, и на лицах было удивление. Видимо, так поступать было не принято.

– Но, княжна, вам нужно выбрать платье, – не отступала Лизавета, все еще, как видно, надеясь отомстить выскочке Алевтине. – А эти платья – самые красивые и лучшие. И на ней, видели, какое надето! Велите ей снять. Вы в том платье будете чудо как хороши!

– Не будем мы ни с кого ничего снимать, – отмахнулась я от столь заманчивого предложения. – И другие ее платья верните Алевтине. Здесь и без них есть из чего выбирать. Было б для чего… – вполголоса добавила я.

– Как же это – для чего? – округлила глаза Лизавета. – А обряд?

– Ну-ка, расскажи! – потребовала я. Лизавета смешалась, другие служанки прыснули в кулачки. Я грозно огляделась, топнула ногой и приказала тоном, не терпящим возражений:

– Все – вон отсюда! Платья Алевтине отнести! А ты, Лизавета, останься!

– Давай, рассказывай про обряд! – все тем же командным тоном приказала я Лизанете, когда дверь закрылась и мы остались одни.

Та мучительно покраснела.

– Ну, это когда жених с невестой, ну это, ну когда в бане… Пауза.

– Моются, что ли? – подбодрила я.

– Ну, и моются тоже, – пробормотала Лизавета.

– Тоже? А что кроме мытья?

– Ну, батюшка должен засвидетельствовать, что они не больные – ну там язвы чтоб всякие по телу не шли, чтоб все было на месте, ну и всякое такое… – чуть слышно завершила Лизавета.

– Такие, значит, у вас обряды, – пригорюнилась я. – Молодые догола друг перед другом разоблачаются, да еще и в присутствии родителей.

– Что вы, княжна, как можно?! – всплеснула руками Лизавета. – Родителей на обряд никогда не пустят!

– А ты сказала – батюшка? – не поняла я.

– Так то ж святой отец! Настоятель прихода. Батюшка, который в церкви служит, – медленно, как ребенку, начала разъяснять Лизавета.

– Стоп! – прервала я ее. – Так мы голышом должны быть в присутствии попа? А он тоже будет раздеваться?

– Это зачем? – испугалась Лизавета.

– Ну баня же! Суженые купаться пришли. С ними – поп. Тоже заодно искупнется. Не все же ему, бедному, наблюдать да в рясе париться?

– Нет, княжна, попу нельзя! – замотала головой Лизавета.

– Купаться нельзя?

– Ничего нельзя! Он же свидетельствует! Перед Богом! Что все правильно. Да и жених с невестой не купаются. Просто в баню заходят – а где же раздеться, как не в бане?

– Свидетельствует… Да, это важная миссия, – согласилась я.

– Еще бы не важная! – с воодушевлением поддержала Лизавета. – Ведь если ничего не получится, так потом и детишек может не быть! А зачем тогда жениться?

– Действительно, зачем? – думая о своем, кивнула я. И тут до меня дошло. —А что получиться-то должно? Мы там, в бане, что – пробным трах должны организовать с женихом Показательное выступление?

– Что вы, княжна, как можно девушку бить до свадьбы?! Он вас не трахнет, не бойтесь. Это потом, после свадьбы, когда муж и жена – одна сатана, тогда, конечно, может поколотить. Но я слыхала, что у господ лыцаров так не принято. Не колотят они жен. Есть же специальный человек. Он дворовых порет на конюшне, ну и жену, наверно, по хозяйскому приказу. Может, правда, не на конюшне со всеми. Может, для этого дела его в покои пускают? – озадачилась Лизавета. Даже конопатый лоб наморщила в раздумье.

Я живо представила, как рыжебородый детина – вроде тех, что выволокли меня из моего лаза в этот мир, – приходит ко мне с поклоном и говорит: «Разрешите вас, хозяюшка, плетьми отходить? Есть такое указание господина лыцара, вашего законного супруга!» – после чего раскладывает меня на вот этой пуховой постели, сдирает юбку и замахивается…

Я аж зажмурилась – так ярко и ощутимо мне это представилось.

– Нет, Лизавета, – сквозь плотно сжатые зубы, с некоторым напряжением вернулась я к первопричине нашей дискуссии. – Когда я говорила «трах», я не имела в виду, что господин жених мне кулаком по уху заедет. Я… Елки-моталки, и не знаю, как сказать. По-матерному ты бы наверняка поняла, но княжне материться не пристало… Соитие – знаешь ты такое слово? Соитие мужа с женой?

– О, это по-церковному, – уважительно произнесла Лизавета. – Но соитие – это уже после венчания и после свадебного угощения, когда молодые с почестями будут отведены…

– Если не соитие, тогда что же все-таки должно получиться в бане? – нетерпеливо прервала я ее.

– Так это – заторчать он должен, только и всего, – удивилась Лизавета моей дремучей темноте. И на всякий случай пояснила: – По-церковному это называется – влечение.

– Он должен… – Картина начала вырисовываться. – Он – это?..

– Корень жениха, – охотно пояснила Лизавета. – Ведь ежели он на будущую супруг не заторчит, так откуда ж потом детишки возьмутся?

– От соседа, – буркнула я.

– Вот этого нельзя, это – грех! – наставительно промолвила Лизавета. И даже перекрестилась двумя перстами.

Я в первый раз видела, чтобы в этом мире кто-то крестился, и разговор про участие батюшки в банном обряде обрел окончательную конкретность во всей своей неизбежности. Значит, вечерком мне и правда предстоит веселенькое развлечение в голом виде. Вместе с батюшкой, демоническим лыцаром Георгом и его корнем. Двое последних – тоже в голом виде. Однако ж как тут все продумано!

– Мне одно непонятно, – медленно произнесла я. – Какая теперь разница, что за платье я надену? Если меня все равно без него будут обозревать?

– Как же, княжна?! – подивилась Лизавета. – Снимать же только потом будут. А с начала обряда будет много чего. Я на господских обрядах ни разу не бывала, а в слободе у нас так заведено: невесту проведут по всему жениховскому двору, чтоб богатство показать, потом всей родне представят – ей же с ними жить теперь! Ну, подарки опять же. Сватам, родне невесты.

– А самой невесте? – заинтересовалась я.

– Нет. Это уже на свадьбе, после венчания. Если молодой наградит – значит, любить будет.

– А если не наградит?

– А нет – значит нет, – пригорюнилась Лизавета, видно вспомнив что-то.

– Ты сама-то замужем, а, Лизавета? – осторожно поинтересовалась я.

– Я? Да нет, в девках…

– А что так?

– Да был у меня жених, – неохотно пояснила она. – Мыколка. И не такой чтоб особо видный… Но любила я его. Сильно любила. А он в церковь-то ходил, а нечисть не почитал… Не делился хлебушком и всяким другим. Не то чтоб совсем, а мало их угощал. Вот и утащил его на дно водяной. Утоп он. Два года уж как утоп.

– А нечисть – ее, что, тоже надо почитать?

Это был новый поворот в мифологии здешнего мира.

– Батюшка говорит, что почитать нельзя, что это тоже грех. Но как ее не почитать – сами рассудите: в лес идешь – что-то оставь лесовикам, а то не выйдешь, заплутаешь на самом, кажись, знакомом месте. В хлев идешь – опять-таки, чтоб лошадь копытом не ударила, у коровы молоко не пропало. По воду идешь – ну это я вам про Мыколу говорила… Вам-то, господам, оно без надобности, а на слободе без того, чтоб нечисть не задобрить, никак нельзя…

Мне захотелось отвлечь ее от тягостных воспоминаний.

– А братья-сестры есть у тебя?

– Были, но померли во младенчестве. Одна сеструха осталась, старшая, Нюшка. Она уж замуж-то выскочила. Так хотела скорее! А молодой муж ей и не подарил ничего на свадьбе. И не знаю теперь… Детишек пока все нет и нет, а не будет – бросит он ее, точно бросит! К батюшке пойдет, пожалуется, что она бесплодная, а еще и неизвестно, кто бесплодный-то…

Стук в дверь прервал невеселые рассуждения Лизаветы.

Она подскочила, чуть приоткрыла ее и, высунув голову в образовавшуюся щель, грозно спросила:

– Чего надо?

– К княжне. От господина лыцара Георга! – веско ответили с той стороны, и я узнала голос Корнея.

Лизавета вытянула голову из щели, вопросительно глянула на меня:

– Можно пускать?

Я кивнула, подумав при этом: «А что, я разве вправе не пустить?»

В широко распахнутую дверь гордо прошествовал посланец господина лыцара.

Я улыбнулась. Корнея было не узнать: куда только поде-валась тяжелая кожаная накидка, некрашеная холщовая рубаха с такими же штанами?! Теперь на нем было нечто вроде камзола малинового сукна. Из специальных разрезов на рукавах – от локтей до манжет – стянутых щегольской шнуровкой, выглядывала сорочка с кружевами. Малиновые же, узкие, почти в обтяжку, штаны были заправлены в черные, явно только что начишенные, кожаные сапоги. На голове нечто вроде лихо заломленного берета черного бархата. Ансамбль довершал матово отблескивающий желтый шейный платок. Если б я знала наверняка, что в этом мире водится тутовый шелкопряд, то сказала бы, что платок был шелковый.

На Лизавету роскошь наряда Корнея тоже произвела впечатление.

– Корней – ты? – ахнула она. И, чтобы убедиться в реальности всей этой неземной красоты, даже украдкой пощупала край камзола – не удержалась.

Но на посланца самого господина лыцара ее восхищение не произвело никакого впечатления. Он промаршировал ко мне, склонил голову в приветственном кивке и протянул плотный коричневый конверт с золотыми вензелями: – От господина лыцара Георга княжне Наталье торжественное приглашение на обряд обручения! – громогласно провозгласил он.

– Спасибо, Корней! – вздохнула я.

Он смущенно моргнул, на мгновение выйдя из такой важной роли лыцарового порученца. Я сообразила, что допустила оплошность, – слуг не принято благодарить.

– Что передать господину лыцару Георгу от княжны Натальи? – вновь грянул Корней.

– Приду, куда ж мне деваться, – развела я руками.

Корней опять недоуменно сморгнул. Теперь причиной его недоумения было столь прохладное отношение к обряду. Можно не сомневаться, что верный своему господину Корней даже мысли не допускал о существовании в мире девицы (хоть и княжеского происхождения), которая бы не мечтала стать невестой лыцара Георга.

Но формально положительный ответ на приглашение был получен, и Корнею ничего не оставалось, как вторично склонить передо мной голову и отмаршировать вон из покоев.

– Ух ты! – перевела дух Лизавета только после того, как за посланцем господина лыцара захлопнулась дверь. – Какой он нарядный… Никогда таким его не видела. И приглашение какое красивое – Она кивнула на конверт в моей руке.

– Хочешь – прочитай, – протянула я ей конверт.

– Да я читать не обучена, – промямлила она. – Это господское дело – читать. Я открыла конверт.

– В шесть часов начало. А когда у вас шесть часов?

– Ой, скоро уже! – всполошилась Лизавета. – Вам одеваться надо!

Потом примолкла – ей пришла новая мысль:

– А вы, как выйдете за господина лыцара, сделаете меня первой служанкой? – тихонько спросила она, застенчиво теребя грубую ткань своего платья-балахона.

– Сделаю, сделаю! – пообещала я. – Да что с этими часами.

Неказистый, но до сих пор вполне надежный будильник на моем запястье явно отказывался работать. Секундная стрелка замерла, а часовая все еще показывала около половины первого – время, приблизительно соответствующее моему дерзкому прорыву в этот мир. Посредством ножниц по металлу.

Я тряхнула рукой, постучала ногтем по стеклу циферблата. Стрелки не шелохнулись. Видно, часы остановились всерьез и надолго – даже рычажок механизма завода не проворачивался. Обидно. И очень похоже на потерю верного друга – одного из совсем немногих в этом чужом мире.

– Ой, княжна! Не переживайте, здесь столько красивых браслетов – мы оденем вас так, что глаз будет не отвести.

– Но самого красивого там нет, – раздался голос от двери.

На пороге стояла Алевтина. Все в том же небесно-голубом платье, однако босиком, по-простонародному, и в глазах уже не молнии, а грозовая туча безнадежного отчаяния.

– Лизавета, выйди! – приказала она. Та только презрительно выпятила нижнюю губу и подбоченилась:

– Я княжне подчиняюсь! Она меня первой служанкой сделает!

– Лизавета, – негромко попросила я со своего места ( а место было удобное – мягкое кресло у окна ), – подожди пока за дверью.

– Да ведь она!… – взвилась кандидатка в первые служанки, но я только отрицательно покачала головой, и моя просьба была тотчас исполнена. Хоть и с явным неудовольствием.

– Может, я и не права, что согласилась на этот брак, но ведь у меня не было выбора. Как и у вас. Правда, Алевтина?

Глаза девушки, считавшей меня соперницей, прояснились:

– Вы не хотите замуж за Георга? – торопливо спросила она, присаживаясь в кресло напротив.

– Ничуть.

– Так уезжайте отсюда! Скорее! Я выведу вам из конюшни самого резвого коня, и вы сможете умчаться прямо сейчас!

– Куда? – с тяжелым вздохом полюбопытствовала я. – К кому? Вы знаете в округе кого-нибудь, кто мог бы приютить меня и защитить от славного лыцара Георга?

Миловидное личико моей собеседницы напряглось в раздумье. Она и вправду пыталась мне помочь.

– Может быть, лыцар Александр? Его терема в сорока верстах отсюда. Он не женат, он обязательно согласится взять вас в жены. И он не любит Георга. И он богатый – богаче всех в княжестве, кроме Георга, конечно. И он уже стар, скоро умрет, а вам достанется все его богатство!

Алевтина со все возрастающей надеждой смотрела на меня.

– Как, опять замуж? – с горькой иронией спросила я. – А других путей защититься в вашем мире нет?

– А как же еще девица может защититься от мужчины? – удивилась Алевтина. – Ну не хотите Александра, есть еще неженатые лыцары! До Иннокентия скакать дальше – верст шестьдесят, и дорога лесная, опасная, но он тоже долго не проживет – много пьет. Все говорят – совсем чуть осталось…

– Дорогая моя Алевтина, я не умею скакать на лошади. Вряд ли я удержусь в седле даже две версты – не то что сорок верст или шестьдесят. И замуж я не хочу. Давайте подумаем вместе, может, есть все-таки другой выход, кроме скоропалительного замужества?

Васильковый взгляд моей собеседницы вновь заблестел слезами.

– А-а, значит, уже так – «моя». Не рано ли, княжна, вы смотрите на меня как на рабу свою?

– Господи, да о чем вы? – оторопела я. – Никакая вы мне не раба! Я только хочу получить у вас совет. Вы же опытная женщина, знаете мир вокруг, а я в нем всего несколько часов, как я могу в чем-то разобраться?

– Вы уже во всем прекрасно разобрались… – медленно и глухо произнесла Алевтина. – Вы выбрали Георга в мужья, а все остальное – отговорки. И Георг – он вас выбрал в жены! Я пыталась пройти в его покои, я хотела поговорить с ним – меня не пустили. Меня! – Она чуть не задохнулась, не находя слов. – Ну конечно, вы – из другого мира, вы – княжна, а я… А я – никто. И мне остается только уйти с дороги. Да, так я и сделаю. Но прежде я вам отдам самую большую ценность этого княжества! Филуману!

Я всерьез перепугалась за нее. Бедная девушка покрылась неровными красными пятнами – они расползлись и по липу, выступая из-под пудры, и по шее, и по роскошной груди. На висках у Алевтины проступили бисеринки пота, взгляд метался по комнате, тщательно избегая моего липа.

– Милая Алевтина, – как можно мягче и ласковей сказала я< я согласна принять от вас любой подарок, любые богатства мира, но только при одном условии: что вы не сделаете себе ничего плохого!

– Я? – Она хрипло рассмеялась. – Плохо же вы меня знаете, пришелица из другого мира! Держите!

И протянула мне на дрожащих ладонях темный, почти черный поясок, блеснувший тонким шитьем проволочных нитей.

Я взглянула на него с недоумением.

– Ну берите же! – визгливо закричала Алевтина.

И куда подавалась ее красота? Лицо искажено судорогой лютой ненависти, пот пополам со слезами стекает по щекам вместе с пудрой, орошает грязными каплями дорогое платье и прелестную грудь, крупная дрожь, сотрясающая Алевтину, уже похожа на конвульсии. Если это начало какого-то истерического или эпилептического припадка, то пора звать подмогу.

– Успокойтесь, уже взяла, – торопливо сообщила я Алевтине, беря поясок с ее ладоней.

Наступила тишина. Женщина с недоумением смотрела на свои протянутые вперед руки. Дрожь ее прекратилась, краснота перешла в пепельную бледность.

– Вы взяли Филуману? – с бесконечной усталостью спросила она.

– Да, но я готова ее вернуть вам немедленно или по первой же вашей просьбе, – успокаивающе сказала я, рассматривая поясок.

Вблизи он уже не казался таким простеньким и неброским. Наоборот, он переливался совершенно фантастическим образом. Весь из тонких металлических проволочек – почти нитей, – он напоминал свернувшуюся кольцом и затаившуюся змею. Почти каждая нить имела свой оттенок, но, когда перестаешь в них вглядываться, оказывается, что радужное мельтешение цветных волосков непостижимым образом сливается в один оттенок. Но и его невозможно удержать взглядом, потому что мягкие цветовые волны безостановочно переливаются из одной в другую по всей поверхности пояска.

Я осторожно погладила его гладкую и одновременно ребристую поверхность. Металлическое сплетение было теплым, на удивление легким. Не знаю уж, какова его денежная стоимость, но с эстетической точки зрения он, безусловно, представляет ценность немалую.

– Вы взяли Филуману, – безжизненно повторила Алевтина. – Примерьте ее.

Я поискала застежку у этого симпатичного пояска – застежки не было.

– Но как? – с недоумением спросила я Алевтину.

На талии у меня так называемая Филумана, может быть, и сошлась бы, но снизу ее не натянешь – бедра не пройдут, сверху тоже – плечи застрянут.

– Филумана надевается на шею, как ожерелье, – ничего не выражающим голосом пояснила Алевтина.

Ожерелье? Ну это вряд ли… Поясок, свисающий с шеи, не будет смотреться – как бы красив он ни был сам по себе.

– А вы попробуйте, – тускло произнесла дарительница.

Ее спокойствие мне не понравилось. Кажется, сейчас у отвергнутой любовницы вновь начнется истерика. Пора звать Лизавету.

– Пожалуйста, могу и попробовать, мне нетрудно, – легко согласилась я и надела Филуману.

Поясок повис на шее, как на колышке. Алевтина безотрывно глядела на меня.

– Видите, ничего интересного, – сообщила я ей и уже собиралась снять поясок – даже руки подняла, но не успела.

Змея ожила. Раздалось звонкое зудение, как будто туча комаров влетела в комнату. Поясок заискрился вспышками разрядов – и его внезапно раскалившаяся петля поползла по моей груди вверх. Он сокращался, затягивался на шее, как удавка на висельнике.

– Ай! – вскрикнула я, пытаясь ухватиться за его скользкий край, больно жалящий разрядами, и сорвать эту гадость.

– Поздно, – спокойно и даже как-то лениво проговорила Алевтина. – Ты сама взяла Филуману, Бог видел – я тебя не неволила, сама ты на себя ее надела, вот сама и выбрала…

Но что я выбрала, она договорить не успела. Вспышки искр прекратились одновременно с зудением, змея вновь замерла, успокоившись и уютно прильнув к моей шее.

Я повела головой направо-налево. Филумана обвивала меня плотно, но никаких неудобств не доставляла. А когда я погладила ее поверхность, то отозвалась на прикосновение приятным теплом. Если бы не пережитый ужас, я бы, наверно, засмеялась от удовольствия.

Глухой стук раздался со стороны Алевтины. Она упала на пол и теперь лежала в глубоком обмороке, нелепо выгнувшись возле ножки кресла.

– Лизавета! – позвала я.

– Что, что, княжна?! Эта потаскуха вас обидела? – закричала моя верная кандидатка в первые служанки, разъяренной фурией появляясь на пороге, и вдруг смолкла на полуслове.

Я решила было, что она, по своему обыкновению, впала в столбняк от зрелища поверженной Алевтины, но когда подняла глаза, то обнаружила, что Лизавета, открыв рот, пялится на меня. Вернее, на странный поясок по имени Филумана, дружески обнимающий мою шею.

– Нравится? – спросила я, довольная произведенным эффектом.

Однако оказалось, что до настоящего эффекта было еще далеко.

Снова раздался глухой стук об пол. И произвела его уже Лизавета. Она не свалилась в обмороке, она всего лишь упала на колени. Передо мной.

– Княгиня, – благоговейно вымолвили ее непослушные губы, – Госпожа.

Это было что-то новенькое. Я как-то уже привыкла быть княжной, но княгиней? Да и госпожой в придачу? Так меня еще пока никто не называл. О Георге – да, говорили, что он господин, а меня все больше по-простому – княжна да княжна…

– Дозволено ли будет мне позвать служанок, чтобы убрать убитую Алевтину? – сдавленно прошептала Лизавета.

– С чего это она – убитая? – с недоумением воззрилась я на коленопреклоненную Лизавету. – Кто это ее убил?

– Вы, госпожа, – последовал уверенный ответ. – Она вас расстроила, и вы ее убили.

– Что за бред?! – аж поперхнулась я от возмущения. – Живехонькая она! Зови служанок, приводите ее в чувство, нечего ей тут лежать.

– Да, моя госпожа, слушаюсь, госпожа княгиня! – преданно поедая меня глазами, закивала Лизавета и с истовой поспешностью бросилась выполнять приказание. Бросилась, не вставая на ноги.

Выглядело это нелепо – она ползла к двери, суетливо перебирая коленями, ползти было неудобно, длинный подол елозил по половицам, Лизавета то и дело наступала на него и валилась липом вперед. Но способ передвижения не меняла. Упорно.

Я с любопытством наблюдала за этой почти цирковой эквилибристикой, пока наконец не внесла единственно разумное, с моей точки зрения, предложение:

– А не встать ли тебе на ноги? Может, легче будет?

– Как прикажете, госпожа! – восторженно вскричала Лизавета, проворно вскочила и, не расправляя скомкавшегося подола, выпорхнула за дверь.

– Сонька, Манька, Варька! – донесся оттуда ее заполошный крик. – Бегом! Сюда! Госпожа зовет!

Немедленно в дверном проеме явились Сонька-Манька-Варька (служанки, что помогали мне разбирать гардероб), и представление с коленопреклонением повторилось «на бис». Все трое грохнулись на деревянные половицы почти разом – получилось довольно шумно. Я поморщилась.

Хорошо еще, что перед новоявленной госпожой княгиней, как перед святой иконой, лбом об пол не принялись стучать. Боюсь, что этого мои нервы уже не выдержали бы и я сама впала бы в истерику.

Но еще держалась, и, наученная общением с коленопреклоненной Лизаветой, я поспешила дать четкие, конкретные приказания:

– Ну-ка быстро: встали! Подняли Алевтину! Усадили в кресло!

Услыхав приказ кого-то усадить – о ужас! – в присутствии самой княгини, служанки нервно дернулись, едва не обронив бесчувственное тело Ачевтины обратно на пол, но я только грозно повела глазами – и приказ был выполнен.

– По щекам ее похлопайте! – тем же тоном потребовала я.

Усердие при выполнении этой скромной медицинской процедуры было проявлено столь редкостное, что каждая из троих норовила непременно сама заехать по мордасам бывшей фаворитке. Алевтина довольно скоро дернулась, застонала и, выпрямляясь в кресле, открыла глаза.

Поскольку первое, что она увидела, – была я в кресле напротив, то ее реакция оказалась стереотипной: она попыталась съехать вниз, чтобы встать на колени, при этом глазки ее вновь полуобморочно закатились, и из ритуального коленопреклонения ничего не вышло: Алевтина бесчувственным кулем вновь свалилась под кресло.

– Да что ж это такое! – в сердцах воскликнула я.

Девчонки-служанки съежились, почувствовав, что их ждет барский гнев, и уже без дополнительной команды опять усадили тело в кресло. Звук звонких пощечин прервался новым стоном, и я, не теряя времени, отдала следующий приказ:

– Уведите ее к себе, на третий этаж!

Пыхтя и отдуваясь, Сонька-Манька-Варька потащили тело вон. Бедная Алевтина с трудом держалась на подгибающихся ногах. Всех четверых разгульно мотало из стороны в сторону, и они едва вписались в распахнутую дверь. При этом кто-то чувствительно приложился о дверной косяк, раздалось гневное: «Ах, чтоб тебя!..» – и процессия удалилась.

– Лизавета, иди сюда, – негромко позвала я, нисколько не сомневаясь, что та верной собачонкой дежурит под дверью.

– Да, княгиня! – молнией метнулась она через порог. Я пресекла очередную попытку пасть на колени и велела:

– Докладывай, что сейчас здесь творилось!

Лизавета удивленно сморгнула, не в силах понять меня.

Я вздохнула:

– Ладно, давай попробуем вместе. Вот этот поясок на мне… – Я показала на свою шею.

– Гривна, – машинально поправила Лизавета. И чуть не грохнулась тут же в обморок, осознав, что посмела прервать саму княгиню.

– Стоять! – резко приказала я, сумев таким образом обморок предотвратить. – Хорошо, гривна. Постой, почему – гривна? Гривна – это такой большой-пребольшой рубль, если память мне не изменяет.

Лизавета с таким усердием впилась глазами в мои княжеские губы, по самому своему определению способные изрекать только великую мудрость, что, казалось, она меня не слушает, а напрямую читает непосредственно по губам.

– Рубль, – торопливо закивала она. – Большие деньги. Две дойные коровы, да еще полушка останется. А у вас, госпожа, княжеская шейная гривна. Филумана.

– Ладно. – Я махнула рукой. – Гривна так гривна. Шейная. Значит, такая Филумана есть у всех князей в округе?

– Упаси Господь! – ахнула Лизавета. – Филумана одна только, других нет. А как другие княжеские гривны зовутся – прощения прошу, госпожа, не знаю…

– Не важно. Важно, что эта Филумана – княжеская. И поэтому вы все начали называть меня княгиней и госпожой после того, как Алевтина мне ее подарила.

– Она не могла ее подарить! – горячо возразила Лизавета. – Филумана ваша, и больше ничья!

– Почему ты так думаешь?

– Ну вы же живы! – с очаровательной непосредственностью указала Лизавета на столь очевидный факт.

– М-м… да, – не могла не согласиться я. И встрепенулась. – А возможны были иные варианты?

– Кто? – вытаращилась Лизавета. Пришлось разъяснить:

– Ты думаешь, что, надев эту… гривну, я могла бы и не остаться живой?

Мне очень живо вспомнилось, как так называемая Филумана удавкой затягивалась на моей нежной шейке, и я зябко передернула плечами.

– Что вы, княгиня, как можно?! – перепугалась моя информаторша. – Я ничего такого не смею думать! Вы – княгиня, и, значит, Филумана бы вас обязательно признала!

– Ну ладно. Меня признала. А вот, к примеру, ты бы ее надела – что было бы?

– Да я бы никогда!… Да ни в жизни не посмела бы!… Богом клянусь!…

Разговор зашел в тупик. Я вздохнула и попыталась снова:

– Давай представим на мгновение следующую картину. Пришел какой-то неизвестный человек – не ты, а совсем другой. Увидел эту гривну, эту Филуману. Случайно. Она ему понравилась. Он ее решил примерить. Что тогда?

У ошарашенной Лизаветы на глазах выступили слезы.,

– Княгиня, госпожа, – из последних сил прошептала она. – Я дурочка, я глупая, господских шуток не понимаю. – Да как же это можно, чтобы кто-то – даже не простой человек, даже господин – и вдруг осмелился княжескую гривну надеть?

– Да почему бы ему не осмелиться? – настаивала я. – Что помешает осмелиться?

Лизавета постояла несколько секунд, по-рачьи пуча глаза, и перед тем, как рухнуть все-таки на колени, успела произнести:

– Так она ж его убьет…

– Фу-у, наконец-то. Получается, Алевтина своим подарочком хотела меня, соперницу, убить?

– Почему это? – удивилась с пола Лизавета.

– А сама подумай. Ты вот знала, что я княжна?

Лизавета нервно отвела глаза в ожидании господского гнева по поводу того, что она, такая-сякая рабыня, сразу не признала во мне госпожу. Я вздохнула и постаралась придать своему голосу максимальную добросердечность:

– Ты и не могла знать. Раньше, до того как увидела, что Филумана меня признала. Ты и не могла тогда знать, что я княгиня!

– Вы – княгиня, – выдавила сквозь стиснутые от страха зубы Лизавета.

– Это сейчас, – ласково согласилась я, – А до появления Филуманы на моей шее я для тебя была только княжной. А кто такая княжна?

– Дочь князя, – без запинки отчеканила Лизавета.

– Ага, просто дочь. А своя гривна у нее есть? Лизавета отрицательно задергала головой:

– Нет, тогда бы она была княгиней. Как вы.

– Да поднимись ты наконец. И можешь сесть.

Лизавета приоткрыла рот, собираясь произнести нечто верноподданнически-отрицательное, но тут я резко хлопнула ладонью по подлокотнику кресла и строго произнесла:

– Сядь! Сама княгиня тебе разрешает! Лизавета рухнула в кресло как подкошенная.

– Идем дальше. Значит, я была никто, и тут Алевтина приносит мне гривну и предлагает ее надеть.

– Так, значит, она уже раньше знала, что вы – княгиня! – выпалила потрясенная Лизавета. – Но, госпожа, будьте уверены: если б я сразу знала, что вы княгиня, я бы первая вам гривну принесла!

– Да уверена, уверена! – отмахнулась я. – Не могла ты знать. Но и Алевтина не могла. Откуда? Она знала только то, что и все остальные – Что из другого мира пожаловала приблудная княжеская дочь…

– Откуда? – разинула рот Лизавета.

– Ну не из соседней же деревни? – удивленно пожала я плечами. – А ты думала откуда?

– Значит, правда это… – зачарованно глядя на меня, пробормотала Лизавета. – Не зря девки шептались… Из самого Ирия, стало быть, с Рипейских гор…

– С каких еще гор? Что ты выдумываешь! – оторопела я.

– Не из Ирия? – Лизавета даже попятилась в суеверном ужасе. – Неужто из Пекельного царства?

– И не из Пекельного! – грозно сказала я, видя ее неожиданную реакцию. – Опять что-то выдумала? Не знаю, как тебе объяснить, но я – из другого мира. Просто из другого, а не из какого не Пекельного!

– Значит, все-таки из Беловодья, – успокоенно пробормотала Лизавета.

Спорить со служанкой мне было ни к чему – да и не княжеское, наверно, это дело – спорить со слугами. Сделав вид, что не услышала ее последнего замечания, я продолжила свои логические построения:

– Вот и Алевтина знала только то, что я появилась ну как бы из ниоткуда.

На последнем слове я покосилась на Лизавету, но та уже, видно, получила от меня необходимые объяснения, и очередной вариант места моего происхождения ее не заинтересовал.

– Вот, – продолжила я успокоенно. – Появилась и тут же позарилась на самого лыцара Георга. Захотела быть его женой. Ты пойми одну вещь. Вот ты думаешь, что я все знаю про ваши местные средневековые порядки… Думаешь, думаешь! Считаешь, что я только притворяюсь такой глупой. Молодец, что так считаешь, хвалю, – на всякий случай подчеркнула я.

Лизавета просияла доверчивой улыбкой, обнажив крупные редкие зубы.

– Да, ты молодец, – задумчиво повторила я. – А вот прекрасная Алевтина – вовсе не молодец.

Лизавета истово закивала головой, изо всех сил соглашаясь с такой оценкой Алевтины.

– Совсем не молодей, – вздохнула я. – И злая притом. И еще она была уверена, что я ничегошеньки в вашем мире не понимаю. Ну, разумеется, кроме того, как чужих любовников отбивать. Но про это любая баба знает в любом мире.

Лизавета почему-то залилась стыдливым румянцем и потупилась.

– Так что про гривну я, по мнению Алевтины, знать не могла. И, кстати, действительно не знала! Хитромудрая Алевтина прекрасно рассчитала все. И преподнесла мне Филуману как еще одно украшение. Как некую разновидность брошки для платья. Или ожерелья. Дорогой безделушки в обшем. Ты пойми, она ведь уверена была, что этим подарком убьет меня! Вот если б ты, к примеру, все-таки надела Филуману, что бы произошло?

Лизавета мертвенно побледнела.

– Задохласъ бы… – еле выговорила она.

– Задохлась… – задумчиво повторила я. Перспективка вырисовывалась неприятная.

– Да! – с воодушевлением подхватила Лизавета. – Ведь гривна она такая —душит чужих до тех пор, пока душа с телом не расстанется. Насовсем.

– Примерно это я и предполагала, – кивнула я. – То-то Алевтина так тряслась, когда мне ее вручала. На убийство шла, не просто так… Зато, когда обнаружила, что Филумана меня не порешила, а, наоборот, впору пришлась, перепугалась еще больше. Кстати, а почему она так уверена была, что гривна меня обязательно придушит? Откуда вообще эта гривна, почему она бесхозной оказалась?

– Филумана – родовая гривна князей Шагировых, – судорожно сглотнув, выдала Лизавета еще одну крохотную порцию информации.

– То есть моих предков. По отцовской линии. Да не трясись ты так. Не бог весть какие страшные семейные тайны разбираем. А откуда здесь, во владениях лыцара Георга, взялась наша гривна?

Лизавета не вняла моему совету. Она затряслась еще больше. Поэтому и ответ ее оказался не слишком внятным:

– Так ведь… Они и есть шатировские…

– Они? Неужто владения?

– Д-да…

– А почему тогда здесь всем заправляет лыцар Георг?

– Н-не знаю, – промямлила Лизавета.

– Может, он тоже Шагиров? – продолжала упорствовать я. – Как его фамилия?

– Кавустов.

– Кавустов… И зовут Георг. Ничего не понимаю. Хотя… Еще кто-нибудь из князей Шагировых, родственников моих, поблизости имеется?

– Род Шагировых усох… То есть… Дура я! Не усох, вы – княгиня!

– Последняя в роду. Ясно. Мама говорила, что, по ее мнению, отец, князь Шагиров, умер. И в этом случае… Как ваши порядки – дозволяют бесхозному имению с бесхозной же гривной достаться совершенно постороннему лыцару? Судя по окружающей меня реальности с Георгом во главе, вполне дозволяют. И тогда идея Георга насчет брака с новоявленной княжной вполне естественна: этот самый посторонний лыцар просто пожелал воспользоваться возможностью узаконить свое право владеть княжеским добром. Женившись на дочери бывшего хозяина. То есть на мне. Вот и вся интрига, дорогая Лизавета. Все очень банально и знакомо до оскомины.

Я грустно хмыкнула. Лизавета слушала, напряженно подавшись вперед, не дыша и с таким вниманием, что я обеспокоилась: не станет ли верной служанке дурно от нехватки кислорода?

– Не волнуйся так, Лизавета, в лыцаровой интриге обнаружился изъян, который всю интригу и погубит. «Просто княжна» оказалась княгиней – госпожой и владетельницей княжеского удела. Так ведь?

– Так, так! – закивала Лизавета.

– Но… Опять не понимаю. Если гривна – шагировская, а я, как всем вам известно, – дочь князя Шагирова, то почему коварная Алевтина была так уверена, что папочкина Филумана меня обязательно придушит?

– Да ведь это… того… – Лизавета снова разволновалась, и речь ее опять потеряла разборчивость. – Это ж гривна… Это ж князя… И вообще…

– Что – вообще? – терпеливо уточнила я.

– Ну… Не для баб гривны, – выдавила наконец из себя Лизавета и испуганно зыркнула на меня глазами.

– Вот так, значит? – Я довольно потерла ладони. – Дискриминация, значит, по половому признаку? Женщинам гривны не положены? Или все-таки были попытки со стороны прекрасных дам надеть гривну?

– Были вроде… – невнятно сообщила моя информаторша.

– И чем закончились? Неужто удавлением? Лизавета потерянно закивала головой, опуская глаза.

– Тогда ясно… Хотя и неясно. Если гривна – сугубо мужской знак власти, то почему она меня-то признала за свою? Или я такая эмансипированная, что совсем уж на прекрасную даму не похожа, а? Мужик мужиком?

– Вы прекрасны, княгиня! – быстро затараторила Лизавета. – Уста – как сладка ягодка малинка, кожа белая, сахарная, щечки нежного румянца…

– Довольно, – приказала я, несмотря на то что хотелось слушать и слушать. Сейчас была важней другая информация. – Значит, гривны передаются по наследству? И только мужчинам? Остальных – душат?

Лизавета согласно кивала.

– А кроме княжеских другие шейные гривны бывают?

– Лыцаровы, – подтвердила Лизавета.

– И у нашего друга, лыцара Георга Кавустова, тоже есть своя гривна?

Подтверждающий кивок.

– И тоже с собственным именем?

– Агастра.

– И по этой Агастре вы и признаете Георга Кавустова за господина?

Смущенный кивок.

– Но князь ведь выше лыцара?

– Еще бы, госпожа! – разволновалась Лизавета.

– И княгиня выше? – на всякий случай уточнила я.

– Ну ведь вас признала Филумана! – горячо воскликнула моя служанка.

– Ясно. Раз признала – мой пол уже никого не интересует. Странные, однако, у вас порядки – каким-то гривнам доверяете больше, чем себе, и позволяете собой распоряжаться…

Глаза испуганной Лизаветы округлились, и я поняла, что произнесла что-то святотатственное. Надо было срочно поворачивать на другую тему. Тем более что один такой поворотик. У меня на примете имелся.

– Но тогда непонятно: зачем мне, княгине Шагировой, выходить за какого-то лыцара? Тем более что я нахожусь в своих наследственных княжеских владениях, меня все признают за свою госпожу… Ведь признают? – с нажимом переспросила я.

Лизавета отчаянно закивала и поползла с кресла вниз с явным намерением пасть на колени.

– Сиди! – строго приказала я. – Меня интересует: может сегодня в моих княжеских владениях найтись подданный, который не признает меня своей законной госпожой?

– Что вы, нет-нет! Все признают, как только вас увидят с Филуманой! – заверила Лизавета.

– Тогда почему бы мне не свергнуть этого Георга-самозванца? – подвела я итог. – Все лучше, чем век мыкать его супругой на женской половине собственных теремов!

– Свергнуть? Как это – свергнуть? – Моя служанка выглядела озадаченной. – А зачем свергать-то? Как все шагировские увидят вас, княгиня, с Филуманой, – так все госпожой и признают. Без свергания.

– А с Георгом тогда что будет?

– Тогда? – Лизавета равнодушно повела плечом. – Уйдет, наверно. Ему ж никто больше служить не станет! Пойдет искать, где еще можно сесть господином.

– Ну-ну… – с сомнением пожевала я своими ягодно-малиновыми губами.

Насколько мне было известно (из истории и вообще), добровольно с властью никто не расставался. Даже при наличии у нового претендента всех необходимых регалий. Однако делиться сомнениями со служанкой я не стала. Мне пришло в голову, что неожиданный заговор по свержению захватчика-Георга может и удаться. Именно в силу своей неожиданности. Разве кто-то из великих не говорил, что внезапность – лучшее оружие?

Я с улыбкой взглянула на восторженную Лизавету-заговорщицу, но дальше продвинуться в развитии планов восстания не успела. Дверь без стука распахнулась, и на пороге явился второй слуга господина лыцара – Корней.

Одет он был все так же торжественно, но от былой велеречивости не осталось и следа.

– Господин Георг устал ждать, – заорал он. – Было назначено на шесть!

Разумеется, эта экспрессия являлась лишь бледной тенью бешенства самого Георга, которого посмели заставить ждать.

Я медленно поднялась из кресла.

– Белено немедленно явиться… – еще успел по инерции выпалить Корней, но на том и заткнулся.

А далее начался спектакль, уже знакомый мне по прочим подданным. Упадание на колени, бормотание: «Княгиня, госпожа…»

– Скажи этому своему Георгу… – величественно начала я. – Впрочем, нет, ничего не говори. Сюрприз будет. Оставайся за дверью и жди, когда прикажу войти. Дверь охраняй, никому пройти не давай, военную тайну не раскрывай!

– Тайну, госпожа княгиня? – ошалело переспросил Корней.

– Молчи, в общем! С колен встать – и марш за дверь!

«Хорошо все-таки быть госпожой», – весело подумала я.

* * *

В парадный зал мы явились тихо и почти инкогнито: впереди шла, открывая мне двери, Лизавета в одном из самых простых платьев, какое отыскалось в княжеско-лыцаровом гардеробе. Потом двигалась я, скромно потупив глаза, в бело-золотых шелках (фамильные цвета князей Шагировых), на шее – белый же шелковый платочек, прикрывающий Филуману. Позади – Корней, гордый своей приобщенностью.

Зал был полон: по-над стеночками в три ряда стояла челядь, но что мне челядь? Я глядела в противоположный конец зала – туда, где на небольшом, но вычурном багрово-золотом троне восседал узурпатор княжеских владений льщар Георг. Рядом с ним, беспокойно перебирая четки, стоял толстенький человек в коричневой сутане – местный батюшка, надо полагать.

Гробовое молчание встретило нас. И причиной его был тяжелый, давящий, пригибающий к полу взгляд человека на троне.

Казалось бы, что мне, княгине, без пяти минут хозяйке всего и всех вокруг, – что мне до какого-то лыцарового взгляда? Но уж очень эта тяжесть была неприятной.

Мне вдруг ясно представилось, что затея наша с дворцовым переворотом обречена на провал, никакой смены власти не случится и вообще, самым удачным исходом операции будет, если я останусь жива после ее осуществления.

Однако и останавливаться или малодушно отступать от задуманного сценария тоже вроде как оснований не было. Поэтому, дойдя до середины зала, я громко нарушила тягостную тишину заранее подготовленным приветствием:

– Лыцар, вы хотели, чтоб я обнажилась? Выполняю ваше желание!

И гордо сдернула с шеи платочек.

Общий выдох пронесся по залу – как первый, легкий порыв надвигающегося урагана. А затем все, как и положено, грохнулись на колени перед княгиней, даже батюшка. Наверное, от неожиданности. А может, поддался общему порыву немедленно присягнуть на верность новоявленной госпоже.

У лыцара Георга, вскочившего со своего трона, тоже подогнулись колени, но только на мгновение.

Этого мгновения оказалось явно недостаточно для моей следующей – тоже заранее заготовленной – реплики: «Теперь я – ваша хозяйка. Теперь и навсегда!»

Хоть я и открыла рот, но не произнесла ни звука. Потому что Георг несколько раньше успел пропороть правый бок моего роскошного княжеского платья своим кинжалом и хрипло прошептать на ухо:

– Еще одно слово – и я дважды поверну лезвие в вашей печенке.

Как ему удалось в одном прыжке долететь до меня через ползала – уму непостижимо! Расстояние нас разделяло приличное.

Оно могло быть и больше, но я хороша: вместо того чтобы произносить свои крамольные речи непосредственно от входных дверей, приперлась поближе, прямо в любезные объятия жениха-лыцара.

А со стороны объятия и впрямь могли показаться любезными. Господин лыцар умудрялся держать воткнутый в меня кинжал так, что тот совсем терялся среди пышных кружевных манжет его сорочки. А изгиб лыцаровой руки, придерживающей меня за талию, претендовал даже на некую почтительную галантность. Что же до зверского выражения лица моего суженого… так оно и раньше не лучилось лаской.

– Идемте же, княгиня, – прошипел Георг и поволок меня в сторону своего трона.

Я шла не упираясь Клинок уже прореза! кожу (трудно было требовать от Георга большой аккуратности при ходьбе) и норовил войти еще глубже.

А я шла и тихо радовалась. Еще бы не радоваться – ведь обстоятельства сложились так удачно, что я, вопреки своему собственному лихому плану, до сих пор все еще жива! Именно благодаря олимпийскому прыжку женишка мне не удалось довести свой дерзновенный сценарий до финального аккорда: я не успела прилюдно объявить Георга самозванцем и приказать его схватить для дальнейшего княжеского суда и следствия. А если б успела, то сразу бы подписала себе смертный приговор. Ведь после столь резких слов Георгу просто ничего не оставалось бы, как немедленно прикончить меня.

В том, что этот красавец способен на убийство, я не сомневалась ни на минуту. И еще что-то подсказывало, что даже такое страшное убийство – на глазах у всей челяди, на глазах у святого отца, – даже и оно осталось бы не отмщено. Хотя мне-то какая бы тогда была разница?.. В гробу, с умиротворенным лицом, вся в белом, я все равно смотрелась бы прелестно.

И уж, конечно, лучше, чем смотрюсь сейчас – с закушенной губой и одеревеневшим от напряжения лицом. Но живая.

Батюшка, к которому мы с женихом неспешно продвигались, уже поднялся с колен и смущенно отряхивал подол сутаны.

– К обряду, святой отец! – отрывисто пролаял Георг, увлекая меня в небольшую дверцу позади тронного возвышения.

– Как, вы и теперь желаете взять ее в жены? – изумился священник, – Княгиню?

– Это не первый брак между княжеским и лыцаровым родами, – злобно прошипел Георг.

– Да, но с княгиней?.. – пробормотал растерянно батюшка. Он ничего не заметил – ни кинжала в боку, ни закушенной губы.

– Ничто не мешает ей стать моей женой! – во весь голос рявкнул Георг, едва мы втроем скрылись за дверцей. – И умереть сразу после этого! – добавил он тут же.

Кинжал перестал царапать кожу, Георг толкнул меня вперед, и я побрела полутемным коридором, углов которого не достигал свет масляных лампадок, развешанных по стенам.

«Ну разумеется, какой смысл оставлять меня в живых, если цель уже будет достигнута! Если его претензии на княжеские владения официально будут закреплены брачными узами с наследницей? Хоть и покойной…» – уныло подумала я, зажимая саднящий бок ладонью, быстро ставшей липкой от крови.

Скорее бы уж мы пришли в эту баню да разделись – хоть осмотреть порезы: нет ли глубоких. Хочется верить, что Георг не станет возражать, если я попробую остановить кровотечение и сделаю себе перевязку. Все-таки мне еще хоть пару дней надо бы прожить – до свадьбы. Не будет же он венчаться с трупом? Хотя с него станется – вон даже при батюшке не стесняется объявлять о своих планах по моему умерщвлению!

Я остановилась как вкопанная. Ахнула и поднесла руку к лицу, запачкав щеку кровью. Я не могла поверить себе. Это было слишком сказочно, но, кажется, все-таки господин лыцар не произносил мне приговора. Вслух! Он закончил фразу мысленно. А я эту мысль смогла услышать.

– Вперед, княгиня, не останавливайтесь на пути к счастью! – хмыкнул Георг, невежливо толкая меня в спину.

А сам при этом подумал: «Надо будет сначала оттрахать ее как следует!»

«Неужели он знает слово „оттрахать“ в значении полового акта?» – вяло удивилась я, припомнив разговор с Лизаветой на эту тему.

И тут же поняла, что это слово, именно в этом значении знаю как раз я. И мысленно осуществляю как бы перевод того, что подумал господин лыцар. Думы же его пришли ко мне вовсе не в виде слов – они были скорее смутными образами: вот он меня сначала насилует, потом я вхожу во вкус этого мероприятия, мои сладострастные стоны разносятся по спальне, а вот нож входит под левую грудь – и все кончено, остается только вытереть лезвие о простыню, чтобы драгоценный клинок не пострадал.

Темнота коридора помогала сосредоточиться, и я слышала Георговы думки все отчетливей: «Нет, нельзя трахать! Вдруг она забеременеет и получится, что я убью вместе с ней и своего потомка?!» – благочестиво забеспокоился он?

Оказывается, есть у человека хоть что-то святое! «.

А на заднем плане слышались мысленные подвывания батюшки:

«Это светская жизнь, а владыко не велел вмешиваться в светскую жизнь! – причитал он, – Сделаю, что положено, и даже на угошение оставаться не буду – уйду от греха!…»

Но ощущение того, что отозвалось в моем сознании словом «угощение», было уж слишком притягательным, и мысли батюшки смягчились:

«Немного только задержусь, отведаю наливочки, закушу… Это ведь тоже как-никак часть обряда…» – после некоторых колебаний разрешил он себе.

Коридор закончился еще более темным залом, но я сразу повернула налево, нащупала ручку двери и распахнула ее.

В предбаннике было гораздо светлее и веселее: бело-розовые мраморные плитки, изразцы, мраморные же креслица по углам.

Но все благоприятные впечатления смазал панический мысленный вопль Георга: «Откуда она знает путь?! Кто рассказал? Он?!»

«Да от тебя же и узнала только что!» – могла бы ответить я, но сейчас было не до выражений презрения. Ведь «он», возникший в голове Георга величественной тенью, это был князь, мой отец. И, похоже, любая мысль о князе была чрезвычайно болезненна для господина лыцара.

И я немедленно почувствовала, почему это так. В сознании Георга замелькали, быстро сменяясь, отсветы старых воспоминаний: вот князь, весь в белом с золотом, появляется из ниоткуда, из стены, окружающей княжеский парк, вот цепляется сапогом за хитро натянутую веревку – грохот, предсмертный стон, и вот он лежит, уткнувшись лицом в веселенький желтенький песочек дорожки, затылок размозжен, тело наполовину скрыто под циклопического размера валуном, по белому мундиру расползаются алые пятна…

Это пронеслось передо мной в мгновение ока, но так ярко, будто я все видела собственными глазами.

«Он убил его!» – мысленно ахнула я, но уже в следующую секунду поняла, что это не так. Убийство моего отца было увидено глазами ребенка. Причем ребенка, который не хотел смерти князя Шагирова, который был потрясен ею и ужас перед убийством своего благодетеля пронес через всю жизнь как самое страшное из всех свершившихся событий.

«Благодетеля?» Именно этим словом отозвалось мое сознание на смутный образ князя, мелькнувший в сознании лыцара, застывшего при входе в предбанник позади меня

– Господин Георг, что ж вы не идете? – завозился в проходе святой отец, безуспешно пытаясь протиснуться.

Мы с Георгом одновременно очнулись – он от своих воспоминаний, я – от его.

– Княгиня… – хрипло начал он, с усилием пытаясь вынырнуть из мрачных глубин давнего страха.

Но я не позволила ему этого сделать. Мне не нужен был Георг-повелитель. Мне нужен был тот запуганный мальчик, который прячется за чью-то широкую, грязную спину, не в силах оторвать распахнутых глазенок от пятен крови, пропитывающих белый мундир изнутри.

Я резко повернулась к Георгу, указывая на свой бок, где на белом шелке проступали такие же кровавые пятна, как и в его воспоминаниях, и суровым прокурорским тоном отчеканила:

– Это ты сделал, мальчишка!

Георг отшатнулся, сгорбился, пряча лицо в ладонях.

– Нет! – раздался его отчаянный крик, а мысли заметались так, что я просто не успевала уследить за ними.

«Уж не сойдет ли он с ума?» – с надеждой подумала я, потому что это одним махом решило бы все проблемы.

Но радость была преждевременна. Георг очень быстро взял себя в руки. Распрямился. Совершенно спокойным голосом произнес:

– Святой отец, помогите княгине. Я неловко поранил ее своим карманным ножичком, у нее пошла кровь.

Спокойствие это могло обмануть кого угодно, но только не меня. Паника, задавленная невероятным усилием железной лыцаровой воли, продолжала метаться в глубине его сознания, отражаясь во взгляде, который перебегал с предмета на предмет, старательно обходя меня в окровавленных белых шелках.

– Где, что, как? – засуетился батюшка. – Ах, княгинюшка, что ж вы так неловко…

Я чуть не расхохоталась ему в лицо. Каков, однако, в этих краях накал мужского шовинизма! Ведь Георг прямо признался, что это он, именно он меня порезал, а виновата все равно оказываюсь я!

– Раздевайтесь, лыцар, – ровным бесстрастным тоном напомнила я, – закончим обряд поскорее и будем свободны До свадьбы.

Лыцар наконец мазнул по мне взглядом и хмуро отвернулся. Раздеваться ему совсем не хотелось. Ему хотелось уйти, спрятаться в тишине и одиночестве, успокоить, убаюкать свой страх, грызущий его изнутри, как ненасытное чудовище, чтобы тот отступил, сжался в неприметный комочек, не мешая делам, не путая мысли… Но пришлось раздеваться.

Этот акт мало напоминал разоблачение самца в мужском стриптиз-шоу. Он был поспешен и отдавал больницей, когда пациент разоблачается перед тем, как лечь на операционный стол.

Впрочем, и мое освобождение от одежд не выглядело слишком уж сексуально. По крайней мере, я постаралась, чтобы оно так не выглядело. И для этого в полной мере задействовала батюшку. Порезы на талии были поверхностными, но я охала, гримасничала и заставляла святого отца помогать мне буквально во всем – начиная с развязывания шнуровки и до стягивания панталон.

Мельтешение коричневой сутаны вокруг меня, жалобные стенания батюшки по поводу сложности одежды благородных девиц, его виноватые взгляды, то и дело бросаемые на господина лыцара, не добавляли (и я прекрасно чувствовала это) обольстительности процедуре моего освобождения от одежды.

Когда последняя тряпка совместными (нашими с батюшкой) усилиями была снята, я, подбоченясь (и очень стараясь не попасть кулаком по порезам), недовольно взглянула на жениха.

О, это был Аполлон, чистый Аполлон Бельведерский' У меня даже сердце екнуло Единственной его одеждой оставалась лыцарова гривна на шее Агастра. Поуже моей Филуманы и не столь затейливо сплетенная, а в остальном – точно такая. Сходство же с белокаменным Аполлоном подчеркивалось белизной кожи господина лыцара и белобрысостью его волосяного покрова – во всех местах, где бы этот покров ни произрастал. А еще отсутствием хоть сколько-нибудь заметного сексуального возбуждения. Этакий классический древнегреческий Аполлон-скромник.

Я порадовалась столь явному успеху моей антисексуальной политики. И вновь преждевременно.

Искра похоти вдруг начала разгораться в голове Георга. Еще немного, и ее тепло опустится ниже талии, вызывая прилив крови к известному органу. Чего мне допускать почему-то никак не хотелось. Я и не допустила.

– Ну, долго еще? – сварливо поинтересовалась я. – Давайте скорее, господин лыцар. Демонстрируйте свою готовность взять меня в жены!

Георг добросовестно напрягся и попытался ускорить возгорание известной искры. Результат, как я и ожидала, получился совершенно противоположным: искра погасла.

Мозг Георга лихорадочно искал пути к возбуждению, страшась все больше и больше, что этих путей не найдет. Я, со своей стороны, тоже не теряла времени.

– Ну же? – требовательно торопила я его.

И, чтоб уж наверняка пресечь всякую сексуальность этой сладостной сцены в предбаннике, усиленно демонстрировала раздражение, размахивая рукой. В которой как бы ненароком оказалось зажато мое платье, причем так, чтоб красные пятна были хорошо видны Георгу.

О, страх – лучшее лекарство от похоти! Мое окровавленное платье, страх просто оказаться несостоятельным плюс застарелый детский ужас… И Георг понял, что проиграл.

– Что это, святой отец? – спросил он, указывая в мраморный угол за моей спиной.

«Не смотри!» – хотелось крикнуть мне, но батюшка доверчиво оглянулся и некоторое время близоруко щурился в указанном направлении.

Потом в недоумении повернулся к Георгу:

– Что, господин лыцар?

– Все, – равнодушно проговорил тот и потянулся к своим подштанникам. – Вы все пропустили. Я уже захотел невесту.

– Когда? – поразился батюшка, уткнувшись взглядом в безжизненный знак мужского достоинства лыцара.

– Как только вы посмели отвернуться, не доведя обряд до конца.

– Но… как же это… я должен зафиксировать… – растерянно забормотал батюшка.

– Зафиксируйте. Возбуждение было.

– Я тоже не видела никакого возбуждения! – посчитала нужным вступить в дискуссию и я.

Господин лыцар не удостоил меня вниманием.

– Венчание состоится завтра в двенадцать пополудни, – сообщил он батюшке. И вышел.

Я устало присела на теплый мрамор креслица, задумалась.

Думать мешали шустрые, как тараканы, мыслишки батюшки, застывшего в нерешительности рядом. То он ужасался перспективе обманной регистрации свершившегося – будто бы! – обряда, то плотоядно оглаживал взглядом мои обнаженные формы, отмечая, что хоть я и жидковата на женские прелести (и грудь бы побольше, и бедра попышнее), но все же странно, что моя девичья нагота совсем уж не произвела на господина лыцара нужного впечатления. Человек он еще вполне молодой…

Перед мысленным взором батюшки прошла галерея лыцаровых любовниц – пышнотело-обольстительных. От них мысли перекинулись к попадье (еще более пышнотелой, но менее обольстительной), следом – к румяным мясным кулебякам – попадья большая мастерица, и тут же – к ожидаемому после окончания обряда лыцаровому угощению.

– Невесту кормить положено? – резко спросила я, заставив батюшку вздрогнуть от неожиданности.

Мне вдруг страшно захотелось есть – до рези в желудке. И я вспомнила, что последний раз принимала пишу сегодня рано утром, еще в поезде, подъезжая к райцентру, от которого потом автобусом добиралась до хутора Калиновка. Боже, как давно это было – в прошлой жизни, в прошлом мире…

– Обрядом не оговорено… – замялся батюшка.

– Так идите и оговорите! – раздраженно приказала я, резко поднимаясь. И тут же охнула, хватаясь за исцарапанный лыцаровым клинком бок.

– Княгинюшка! – кинулся ко мне отче. Но я отстранила его и, морщась, сказала:

– Ступайте, ступайте! И распорядитесь, властью данной вам свыше, чтобы мне в покои принесли лучших блюд. Отведать. Проследите – лучших!

Батюшка затряс головой, мелко кивая, и торопливо прикрыл за собой дверь.

А я подивилась тому, как быстро вошла здесь в образ владетельной княгини, как естественно и непринужденно отдаю всем и каждому приказы, нисколько не сомневаясь, что они будут выполнены. Причем самым тщательнейшим образом.

Всему виной отношение окружающих. Не зря говорят, что короля играет свита: если все вокруг, лишь завидев Филуману на моей шейке, тотчас упадают на колени, то как не почувствовать себя высшим существом, которое не только вправе, но и обязано говорить со всеми вокруг исключительно языком приказов?

Но было и еще что-то: почти физическое ощущение податливости окружающих, будто они все из мягкого пластилина. Казалось, прикоснись я к любому из них, вылеплю что угодно – зайчика, шарик, а захочу – вообще раскатаю в лепешку

Раздражаясь, я тряхнула головой: мистика да и только! Придумается же такое…

А мысли окружающих читать – не мистика?

Я медленно прошлась по уютному помещению предбанника. Заглянула в следующую дверь. Обнаружила нечто вроде изысканной ванны, наполненной водой.

Вода была теплая, приятная, с нежным мятным запахом. Я ополоснула в ней ладони, осторожно смыла с талии подсохшие корочки крови.

Не перенести ли мне свою резиденцию сюда? Здесь так приятно… И наверняка все устроено моим отцом. Вряд ли демонический Георг-Аполлон мог додуматься до такой версальской изысканности. Это наше, шагировское! – горделиво отметила я. Хорошо хоть пригретый отцом отпрыск рода Кавустовых не спешит разрушать великолепие княжеской усадьбы, а сохраняет как может.

Пригретый на свою голову.

Мысли вернулись к Георгу, и я услышала его голос. Обращенный к собеседнице, Алевтине.

Ее я тоже увидела – глазами Георга. Впрочем, могла бы и догадаться – по ее собственным мыслям, направленным исключительно на Георга и пропитанным таким густым любовным медом, что удивительно, как на объект обожания еще не слетелись все насекомые округи.

Может, потому, что мысли самого объекта были горше любой горчицы?

Алевтина с Георгом разговаривали, но слов я услышать не могла, я ощущала образный, эмоциональный подтекст произносимого. И этим выгодно отличалась от собеседницы господина лыцара. Она горечи подтекста как раз не улавливала, слышала только спокойную речь своего возлюбленного, не понимая, что же на самом деле творится в его голове. И была счастлива.

Потом – не очень. Потому что в головах обоих одновременно возник мой образ. Мой и Филуманы.

По-видимому, Георг ласково (а душа-то клокотала!) интересовался: откуда у новоявленной княгини взялась Филумана?

На что от нее следовал поток образов (вероятно, соответствующих произносимым словам), простодушно иллюстрирующих всю историю неудачного покушения брошенной любовницы на невесту.

По мере того как Георг слушал, градус горечи в его чувствах почти зашкалил, но внешне это, вероятно, совсем не проявилось, потому что рассказ Алевтины был благополучно завершен, а сама она, выговорившись, почувствовала себя гораздо спокойнее, чем в начале беседы.

Георг что-то произнес. И столько ненависти к собеседнице содержалось в его мыслях при этом, что я была крайне озадачена реакцией Алевтины: та пришла в восторг! Потом восторг приобрел конкретную формулировку: «Я буду любить тебя вечно». Очевидно, это были именно те слова, которые произнесли губы Георга.

Алевтина восприняла их как райскую музыку. Я, зная подтекст, – как произнесенный приговор. И, затаив дыхание, ожидала в ужасе, что Георг убьет ее прямо сейчас. Но произошло обратное. Ненависть, соединившись с желанием убивать, приобрела в голове лыцара очертания бешеной похоти. В свою очередь чистое, незамутненное счастье Алевтины перешло в любовное томление.

И после этого всякая осмысленность в головах обоих пропала – на поверхность всплыли ощущения. Столь сильные, что я, кажется, покраснела.

Именно это показало зеркало напротив. И еще оно показало, что я, по-прежнему голая, сижу на остывающем мраморе предбанника.

Плеснув на горящее лицо чистой прохладой водички из ближайшего перламутрового тазика в виде большой раковины (а может, это и на самом деле была какая-нибудь громадная морская раковина, поставленная сюда для украшения интерьера), я начала одеваться, покряхтывая от неудобств в правом боку.

Финал моего одевания как раз совпал с финальным взрывом любовной страсти, отзвуки которой по-прежнему доносились до меня. Несмотря на подчеркнутое невнимание к ним с моей стороны.

Я попыталась целиком переключиться на мысли батюшки, который в это время на кухне пытался объяснить поварам причины своего желания лично заняться отбором блюд для ужина княгини.

Попытка удалась лишь частично: на заднем плане моего обострившегося восприятия все еще глухо погрохатывали заключительные раскаты лыцаровой любовной канонады.

Одернув изрезанное на боку и перепачканное кровью платье, я направилась обратно по темному коридору. Часть лампадок в нем успела погаснуть, и коридор выглядел неуютным. Тем более что в конце его меня ждали подданные. Одновременно и мои, и Георга. А это означает неизбежную борьбу за власть, и ставкой в ней, как ни печально, была моя жизнь.

Тронный зал встретил меня тишиной. Последующая анфилада комнат, скупо освещенных мерцанием свечей в редких подсвечниках, – тоже. За стенами теремов на мир опустилась ночь. Сквозь поблескивание больших закрытых окон угадывалось неслышное шевеление темных парковых деревьев.

Создавалось впечатление, что обо мне все внезапно забыли, и от этого становилось как-то не по себе. Слово «терема» опять стало созвучно слову «тюрьма». Отчаянно захотелось выйти отсюда – на воздух, на волю.

Прихватила подсвечник и осторожно приоткрыла стеклянную дверцу в парк. Аллеи успокаивающе поскрипывали под ногами светлым песочком. Парк был большой, я шла наугад и очень обрадовалась, услышав впереди журчание старого знакомого – фонтана. Того самого, что располагался возле калитки, разделяющей миры.

С бьющимся сердцем я повернулась туда – а вдруг пост с проделанного мною лаза уже снят и удастся сбежать обратно, домой, к маме!… Бог с ней, с княжеской властью, со слугами и парками, зато живой останусь.

Моим надеждам не суждено было сбыться. Караул был на месте, но дело даже не в карауле – при появлении княгини дюжие молодцы (уже не те, что чуть не порешили некую никому не нужную княжну при прибытии) дружно повалились на колени, и прошмыгнуть мимо них назад к маме ничего не стоило. Было б куда прошмыгивать…

Мой лаз успели заделать. Аккуратные швы на месте прорезей вернули жестяному листу, прикрывающему ход между мирами, первоначальную неприступность. Уж не знаю, как это Георгу удалось – не очень-то верилось в существование сварочного аппарата в окружающем меня дремучем средневековье, – но против фактов не попрешь! Мой лаз был намертво заварен.

Я так расстроилась, что позабыла разрешить бородатым караульным подняться с колен. Только вытерла с ресниц побежавшие было слезинки и, гордо вскинув голову, зашагала по знакомым дорожкам обратно – на бой за папино наследство.

На этот раз я не стала пробираться по узким боковым тропиночкам на женскую половину, а гордо взошла по парадным ступеням прямо в высокий, гулкий вестибюль отцовских теремов.

Вокруг по-прежнему не было ни души. Но в то же время я явственно ощущала, что вокруг были люди. Стоило прикрыть глаза – и светящиеся клубки их мыслей загорались вокруг, как созвездия крохотных шаровых молний.

В одной стороне таких молний скопилось довольно много – целое озерцо огней. Я направилась туда.

Это был угрюмый в своей темной громадности внутренний двор. Чадили факелы. По углам прятались тени, колеблющиеся будто в подпитии. Многочисленная теремная челядь стояла спиной к двери, из которой я появилась, и лицом к помосту, где несколько слуг устанавливали громоздкий багрово-красный трон – почти такой, как в тронном зале, только поменьше. Явно намечалось некое мероприятие, куда организаторы меня не удосужились позвать. Что ж, тем более стоит поглядеть!

Вскоре явился и хозяин трона, как всегда весь в красном. Он был суров ликом, ничто, в том числе и мысли, не указывало на только что пережитый любовный экстаз. В его мыслях я прочла желание убивать, столь сильное, что мне стало зябко. Судя по лыцаровым мыслям, предстояла казнь. Смущало только отсутствие на помосте плахи, виселицы или еще чего-нибудь этакого.

И еще отсутствовал приговоренный. Но как только на помост понуро взошла Алевтина, я сразу поняла, ради кого все затеяно. Плечи моей несостоявшейся убийцы были понуро опушены, руки висели плетьми, двигалась она как механическая заводная кукла, и в голове была полная пустота

Я зажмурилась, пытаясь сосредоточиться на ее мыслях, но сосредотачиваться было не на чем. Зрительный образ Алевтины резко отличался от вихрящихся разнообразными мыслями образов остальных присутствующих. Он был сродни круглому молочно-белому плафону, внутри которого стоваттной лампочкой горело одно слово: «Да!»

Только это «Да!» – и ничего другого. Может быть, таким образом расшифровывалась бесконечная покорность, охватившая ее сознание?

Голос Георга разнесся над безмолвной толпой:

– Все знаете, что сегодня случилось? Знаете. Чудо. К нам явилась княгиня. Которая завтра станет моей женой.

«Ну это вряд ли!» – скривилась я. Впрочем, и у Георга при слове «женой» ничего радостного в мозгах не мелькнуло. Одно злобное напряжение, полыхающее, как красный сигнал тревоги.

– И все так и будет, но… – Голос господина лыцара исполнился глубокой печали. – Свершилось преступление. Я должен был преподнести княгине знак ее княжеского отличия – Филуману. Вы знаете, что она всегда хранилась на самом почетном месте: за образами в княжеской часовне. В дорогом ларце. Я был уверен: когда-то придет тот, кому предназначена Филумана, и молил Бога, чтоб это произошло скорее. Я берег нашу Филуману, чтобы торжественно, со всей пышностью, как и подобает, вручить ее княгине.

Ложь была просто чудовищной. Знай Георг заранее, что меня признает папина княжеская гривна, – умертвил бы сразу по прибытии! Как, собственно, и собирался. Его обманул мой пол. Он даже представить не мог такого извращения, как гривна на тоненькой бабьей шейке! Однако придуманная сейчас Георгом небылица была столь несообразной, что даже могла сойти за правду. Во всяком случае, ни в одной из голов вокруг не шевельнулся даже самый маленький червячок сомнения.

– Но отыскалась преступница, – голос Георга был ровен, – которая пошла против моей воли и против всей Прави! Она! – Господин лыцар указал пальцем на понурую Алевтину, как на некий неодушевленный предмет.

«Не допущу казни! – Лихорадочное решение само созрело в моей голове. – Княгиня я или нет?! Как только дойдет до убийства, громко прикажу прекратить этот балаган. А заодно и установлю свою власть – сейчас самый удобный случай! Через толпу Георг со своими кинжалами быстро не доберется, а когда доберется, я уже прикажу слугам защитить меня, их госпожу. А потом будет княжеский суд – настоящий, а не эта самодеятельность!»

Георг же продолжал, и голос его преисполнился ласковой укоризны, будто речь шла о невинной детской шалости, а не о поступке, за который он собрался карать смертью:

– Она взяла Филуману из ларца украдкой. И украдкой вручила княгине. Так нельзя. И так не будет! Подойди сюда.

Алевтина, в мозгу которой сияло только «Да! Да! Да!», качнулась к Георгу, будто былинка под дуновением вихря, и пала перед троном на колени.

– Бери, – почти с нежностью произнес Георг.

Дальнейшее произошло почти мгновенно, я и охнуть не успела.

Алевтина сомнамбулически протянула руку к багровому чудовищу на троне, что-то взяла у него. Это «что-то» тускло блеснуло, и пока я соображала, что это, Георг вручил любовнице один из своих фирменных кинжалов (не тот ли, которым исцарапал мне весь бок?), Алевтина все тем же механическим движением с размаху воткнула лезвие себе в грудь по самую рукоятку. И повалилась вперед уже безжизненным кулем.

Лампочка ее сознания погасла. Гулкий удар головы о помост громко разнесся в тишине внутреннего двора.

И опять никто, ни один человек из всех присутствующих не усомнился в правильности произошедшего. Толпа молча взирала на неподвижную самоубийцу, и в головах присутствующих нарастало что-то вроде удовлетворения. Некое смутное подобие того «Да!», которое секунду назад освещало сознание Алевтины. Ведь все было правильно: Хозяин свершил суд. И приговор осуществился, как и положено. Феодальная ясность была восстановлена. Выйди я сейчас вперед и попытайся заявить о своих притязаниях на власть, на меня долго таращились бы в удивлении. Настолько долго, что Георг вполне успел бы не спеша подойти и прикончить меня. И это опять никого не удивило бы и протеста не вызвало. Толпа и эту смерть восприняла бы всего лишь как продолжение хозяйского суда. Который он вправе и даже обязан вершить по своему хозяйскому положению.

Я тихонько ретировалась.

Уже после, почти добравшись до своих палат на женской половине, я обнаружила, что запыхалась, – так стремительно улепетывала с показательной казни, учиненной Георгом.

Вот и попробуй тут свергнуть с трона захватчика! Загипнотизировал он их всех, что ли? Вроде не похоже. Ну Алевтина-то перед смертью явно не в себе была, а толпа слуг? Что-то тут непонятно…

Я упала на кровать под балдахином, едва не утонув в мягчайшей пуховой перине.

Неплохо устроено тут все для хозяев. Не зря Георг готов на любые убийства, только б не упустить власть из рук. А как же – хочется ведь мягко спать, вкусно есть…

Кстати, о еде! Как там батюшка, позаботился ли об ужине для госпожи княгини? На церемонии казни он, кажется, не присутствовал. Может, хоть один человек до сих пор считает меня госпожой и еще занят исполнением именно моей воли, а не воли Георга по фамилии Кавустов?

Я сомкнула веки и принялась изучать созвездия живых огней, снующих по усадьбе. Пару раз ошибалась, принимая за священника то лакея при лыцаровой опочивальне, то вообще конюшенного работника.

Батюшка отыскался в непосредственной близости от Георга. Оба они, судя по ощущаемым ими запахам, находились на кухне. Запахи ласкали даже мое обоняние (опосредованно), но только не палачу-лыцару. Он весьма злобно выговаривал кому-то.

Пытаясь рассмотреть происходящее, я невольно прищурилась, только потом осознав, что не глазами же я читаю чужие мысли и незнакомые ощущения! Не знаю чем, но глаза утруждать тут явно ни к чему.

И все же – то ли прищуривание помогло, то ли я научилась уже управлять свалившимся на меня даром гораздо лучше, – но картинка и вправду прояснилась.

Злоба Георга, как оказалось, была направлена как раз на батюшку. Злоба была в его мыслях, но не приходилось сомневаться, что ею же наполнены и произносимые им слова. Судя по тому, что кулинарные образы в его голове постоянно перемежались с моим собственным ликом, речь шла как раз о заказанных мною кушаньях.

Георгу совсем не нравилось искреннее желание батюшки угодить мне. Георг орал, брызгал слюной, священник незаметно вытирался рукавом рясы, не осмеливаясь перечить важному господину.

По сравнению с только что увиденной мною казнью эта сценка могла показаться даже забавной: Георг только что отправил одного человека на тот свет, собирается туда же отправить и меня, а сейчас исходит злобой из-за каких-то там кушаний! Но батюшке вовсе не было забавно. В душе у него царило уныние.

Святой отец сник, мысли мельтешили совсем уж боязливые. Он готов был отказаться от своего опрометчивого поступка, готов был отказаться даже от угощения, причитающегося ему за присутствие на обряде. Да если б он так не боялся, то прямо сейчас опрометью бросился бы подальше от господской кухни! Батюшку было жалко. Хотя и непонятно: с какой стати ему-то бояться этого выскочки? На представителя церкви Георг руку не поднимет – я это ясно чувствовала. Даже из прихода выгнать не осмелится. Чего тогда святой отец так уж трясется? Я озадаченно вгляделась в муравейник его торопливых мыслей. Муравейник был еще тот – мысли так и бегали, перебирая короткими ножками. Испуганный ребенок, да и только! Захотелось утешить его, успокоить, провести рукой по вставшим дыбом волосам, мол, нету же ничего страшного, ну погляди сам! По сравнению с батюшкой я сама себе казалась такой взрослой, большой, все на свете понимающей…

Я смотрела и смотрела. И под моим внимательным взглядом мысли святого отца тоже начали успокаиваться. Потекли более плавно, ровно. А сам он выпрямился во весь свой невеликий рост и даже посмел что-то ответить Георгу. Не дерзкое, боже упаси! Но что-то разумно-успокоительное. Что-то насчет ненужности доведения невесты господина льщара до голодных обмороков.

Ответная вспышка ярости Георга была ослепительна, но мгновенна. Потому что ее вдруг сменил четкий зрительный образ. И ему не надо было искать названия – я его прекрасно знала: Филумана. И тут же вслед за этим – обвал страха.

Страха передо мной, явившейся, чтобы забрать все, что у него есть: княжеские владения, покорность слуг, все – даже тот кусок детских воспоминаний, где притаился ужас перед свершившимся убийством благодетеля-князя, ужас, с которым Георг уже сжился, сроднился, которому он исправно служил многие годы, тщательно оберегая огромное княжеское наследие не только от разорения, но и от малейшего изменения в когда-то заведенных князем порядках.

Сейчас я для Георга стала еще большим ужасом, чем детский страх. Я оказалась той силой, что способна лишить смысла само его существование и оставить его самого – после стольких лет! – ни с чем.

Агастра… Он нежно провел пальцами по тонким проволочным волоскам шейной гривны. Агастра прекрасна, но что она значит в сравнении с княжеской Филуманой?.. И Георг принял решение.

Он сказал что-то батюшке. Слов я не разобрала, но это было что-то вполне мирное и позволяющее. Все позволяющее: отобрать любые блюда, снести их княгине, попотчевать ее… Батюшка облегченно перевел дух и принялся отбирать. Перед моим мысленным взором замелькали дивные блюда, увиденные глазами священника.

Батюшка отбирал тщательно, придирчиво, временами даже пугаясь своего самоуправства и оглядываясь на господина лы-цара: можно ли? Но Георг только спокойно кивал: можно! И батюшка деловито продолжал свое занятие.

Одна я знала причину спокойствия Георга. Основой служила простая и четкая мысль, сразу все поставившая на место. Георг принял решение не ждать завтрашнего вечера и убить меня сегодня. Слишком уж опасной оказалась княгиня с Филуманой на шее. Сколь бы ни были благоприятны перспективы существования Георга в княжеских владениях после венчания с наследницей, они не могли перевесить опасности оставления этой наследницы в живых еще почти на пятнадцать часов.

Таким образом, участь моя была решена. Осталось только принятое решение привести в исполнение.

Господин лыцар чуть качнул пальцем, и ближайший из слуг тотчас оказался возле него.

Батюшка еще увлеченно перебирал кушанья, а в ладонь слуги уже перекочевала маленькая склянка. Из нее надлежало (осторожно и незаметно!) вылить по капельке в каждое из отобранных святым отцом блюд – сразу после выноса оных за пределы кухни. Георг не хотел рисковать – какое блюдо я ни испробовала бы, смерть мне все равно была гарантирована. Смерть достаточно (с точки зрения Георга) мучительная. Он с мрачным удовольствием смаковал картины моих судорог: как я буду раздирать живот ногтями, пытаясь извлечь из кишок пылающий факел боли, как, безумно хрипя, прикушу язык – весь в клочьях алой кровавой пены, как покраснеют белки моих глаз, выкаченных в предсмертном одурении, когда жилки в них будут лопаться от напряжения…

– Ну, ты, мерзавец, совсем охамел!… – гневно выдохнула я, подскакивая на княжеской кровати. И громко закричала: – Лизавета! Сможешь незаметно пройти в слободу? – спросила я служанку, одновременно тщательно изучая ее мысли. Мысли были чисты и направлены на служение одной лишь прекрасной княгине. – Прямо сейчас?

– Да, госпожа, – несколько растерялась Лизавета.

– Найдешь там для своей госпожи какой-нибудь еды? Молока, хлеба?

– Мясо брать? – деловито уточнила верная Лизавета.

– А то как же, обязательно! И главное, запомни: ни с кем из прислуги Георга не разговаривай, даже близко не подходи! И как вернешься – сразу неси все сюда. И чтоб ни на секунду не спускала глаз с еды! Поняла? Ну так живо!

Вот не выйдет у господина лыцара меня отравить!

* * *

Господин лыцар пожаловали ко мне далеко за полночь.

Дверь без стука распахнулась, и, несмотря на протестующий вопль Лизаветы, Георг появился на пороге, как статуя Командора.

Я сидела в кресле, дожевывая кусок говядины, принесенный из слободы. Создавалось полное впечатление, что я объедалась яствами, доставленными из господской кухни: два столика подле кресла были уставлены расписными блюдами с тщательно перековырянными мною деликатесами.

Продолжая с аппетитом жевать, я с преувеличенным удивлением уставилась на Георга. На самом-то деле я весь вечер старалась не упускать из виду его передвижения и прекрасно знала, в какой момент он вознамерился посетить мои покои.

Что его встретит именно труп, уже успевший остыть, он не сомневался, и вид княгини, жующей принесенное угощение и находящейся при этом в добром здравии, поверг его в изумление.

– Что за гадость вы мне передали на ужин? – капризно морщась, проговорила я, проглотив пережеванный кусочек. – Что ни возьмешь – все какое-то горькое, невкусное. Вы что, отравить меня хотите?

Нет ответа.

Подняв глаза, я обнаружила мертвенно-бледное лицо господина лыцара с двумя черными пятнами расширенных от ужаса зрачков.

– Вот, сами попробуйте! – Я зачерпнула ложку какого-то соуса и повелительным жестом протянула Георгу.

Он попятился в коридор, осеняя себя двуперстным крестом.

– И-и-и!! – пронзительно завизжала я вдогонку и громко затопала ногами.

Георг споткнулся о край ковра, чуть не упал, развернулся и бросился бежать со всех ног.

– Лизавета, – позвала я. – Зайди сюда и прикрой дверь.

Несмотря на одержанную над Георгом победу, я не сомневалась, что нынешняя ночь не доставит мне такой роскоши, как сладкий сон. Самое разумное для Георга (если его логику позволено будет отнести к сфере разума) – прибить меня, как только обнаружилась, что я не померла от яда. Прирезать, забить стулом, задушить – что угодно, против физического воздействия я бы не устояла. А он убежал. Это – шок. И это большая удача. Как только шок пройдет, господина лыцара немедленно осенит мысль, что столь живучую княгиню следует убить более традиционным способом. Любым. И еще до рассвета.

И мне хватит самого простого способа. И никакие фокусы с чтением мыслей тут не помогут, как известно, против лома нет приема.

Поэтому выпавшей передышкой следовало распорядиться с толком. А именно – сбежать.

– Лизавета, нам нужно срочно уехать, – без предисловий сообщила я верной служанке. – Захват власти мирным путем не удался, с лыцаром, сама видишь, что делается – здесь оставаться нельзя. Города какие-нибудь у вас здесь имеются?

Из детективов и шпионских романов я знала, что проще всего затеряться не в пустыне, а как раз в скоплении людей, и города всегда были именно такими скоплениями.

– А то как же! – не моргнув глазом ответила Лизавета, будто предложения бежать неизвестно куда посреди ночи поступали к ней регулярно и она уже к ним привыкла. – Сурож – большой город.

– И далеко этот город?

– Верст двадцать будет. А может, и тридцать.

– Ясно, – с тяжелым вздохом сказала я, – А остановиться там есть где? Гостиницы какие-нибудь?

– Постоялые дворы, я слыхала, имеются, – с некоторым сомнением ответила Лизавета. – И гости торговые приезжают. Сама-то я в Суроже не бывала, но знающие люди рассказывали. А зачем вам постоялые дворы? Сурож – это же столица княжества Шатровых. Там у вас терема знаете какие! Правда, сейчас там, говорят, ваш представитель проживает, он-то всеми делами в Суроже и заправляет. Его вроде еще покойный князь, ваш батюшка, оставил вместо себя – он так до сих пор и выполняет княжескую волю.

Как все запущено, однако! В родовых шагировских владениях заправляет простой лыцар, в княжеской столице – и вовсе какой-то «представитель». Чувствую, немало мне крови придется пролить, пока смогу утвердить свою власть. И хорошо, если не своей. Только вопрос: а надо ли ее утверждать? Да еще такой ценой?

К сожалению, ответ пока видится один: надо. Ибо, если не ты, так тебя… Здесь, похоже, закон простой. Средневековый. Или ты спасаешься бегством. После чего тебя потом все равно убивают. Или каким-то образом возвращаешь себе власть. И тогда уже ты убивай сколько захочешь.

Ну, сколько я захочу, – это видно будет. Пока до этого далеко. Пока надо спасаться бегством.

– Лизавета, – проникновенно сказала я. – Какие терема? Мы же спрятаться пока должны. Переждать, осмотреться. Тот представитель княжеский в Суроже, может, и освободит для меня отцовскую резиденцию, а может, и нет. Кому охота из княжеских теремов выметаться? Возьмет да и сделает то, что господину Георгу не удалось: прирежет меня потихоньку. Или призовет для этого богоугодного дела того же лыцара Кавустова.

– Такое дело – вовсе не богоугодное! – решительно возразила Лизавета. – Бог сказал: не убий!

– Ну, Святое Писание ты знаешь. А вот в политических интригах не разбираешься. Угодное, не угодное – надо им будет, убьют и не почешутся. Хорошо, если потом лишнюю свечку в церкви поставят. За упокой невинно убиенной души. А то и не поставят, сэкономят. Нет уж, ни в каких княжеских палатах мы пока что показываться не станем. И вообще будем от них держаться подальше. До выяснения всех обстоятельств, – туманно заключила я.

Знать бы, что это за обстоятельства такие. И как их выяснять.

– Слупхай, Лизавета, а может, нам и этот город обойти стороной? Отправимся в какой-нибудь другой, где князей Шагировых меньше знают! Есть рядом еще какие-нибудь города?

– Кравенцы – город тоже большой. Почти как Сурож. Да только дорога к нему далекая. Говорят, ехать несколько дней. Или недель. Лесами темныма, горами высокима, через реченьки переправы искать… – напевно запричитала Лизавета.

Что-то мне в этой напевности не понравилось. И не что-то, а именно былинная неопределенность маршрута.

– В какой хоть стороне Кравенцы эти? – прервала я служанку.

– А… И не знаю я… – растерянно развела она руками.

– Ладно, – решила я. – Сурож так Сурож. Попробуем скрыться на его постоялых дворах. Только для постоялых дворов, наверно, деньги нужны? Ты не так давно про рубли говорила. У нашего дорогого Георга эти рубли имеются?

– А как же! – привычно согласилась Лизавета.

– Где – знаешь?

– Известно где – в главном сундуке.

– Сундук запирается?

– Это как? – удивилась Лизавета.

– Не знаю как, на замок, наверно.

– А зачем?

– Да чтоб никто не залез.

– А кто ж залезет?

– Ну… Чужой кто-нибудь.

– Чужих у господина лыцара и не бывает, – рассудительно сказала Лизавета.

– Неужто совсем гостей не принимает? Вот он у нас, оказывается, какой затворник. Ну ладно, чужих нет, а свои возьмут?

– Да кто ж возьмет? – В распахнутых глазах Лизаветы явственно обозначился страх.

Вспомнив показательную казнь Алевтины, я признала, что для страха основания были.

– Значит, замков никаких нет. А стража?

– Да от кого ж его оборонять?

– Хм. И где стоит этот замечательный сундук?

– Известно где – в лазоревой светлице.

– Ну так сходи туда и набери этих рублей побольше!

– Как это? – не поняла Лизавета.

– Как можно быстрее.

– Но это ж рубли господина лыцара!

– Здрасте! – возмутилась я. – Вот это все вокруг княжеские владения?

– Ага.

– Значит, и сундук с рублями тоже княжеский. А я как раз княгиня. Значит, это все – мое. И рубли в сундуке тоже. Поняла?

– Поняла… – неуверенно сказала Лизавета. – А если кто спросит: «Зачем рубли из сундука берешь?» – что сказать?

– А ты ничего не говори. Ты делай так, чтобы тебя не видели. Тогда и не спросят.

– Точно! – просияла Лизавета.

– И еще вот что. Придется мне учиться верховой езде. Ты сможешь незаметно вывести коней из конюшни?

– Ой, боязно! – всплеснула руками моя служанка. – Я с конями-то не очень ладить могу…

– А как же тогда мы поедем? – оторопела я. – Ты с лошадьми не ладишь, я – тоже. Как ты ехать собиралась?

Вообще-то идея поездки была моя, но на ком-то ж оторваться было нужно?

– А я думала, вы карету возьмете… – понурилась Лизавета и, видя мое возмущение, торопливо добавила: – Или хоть двуколку.

– Замечательная идея, – язвительно поджала я губы. – Хоть в карете, хоть в двуколке твоей – тут уж точно не получится незаметно исчезнуть!

– Дык конюшня-то – иона где… От теремов неблизко. А от дороги недалече.. Может, с божьей помощью… – несмело предположила Лизавета.

– А запрягать ты умеешь? – продолжала упорствовать я, хотя перспектива путешествия в карете, со всем комфортом, меня соблазняла все больше.

– Дык кучер на что?

– Ты еще и кучера звать собралась?

– Ну а как же без кучера – и в дорогу?

– Ага, ты его позовешь, разбудишь, он запряжет, а только мы за ворота – сразу Георгу доложит. Тот – на коня и тут же нас перехватит!

– А как же он доложит – он же с нами поедет. Кто ж без него лошадьми править будет?

Интересный вопрос. Таким образом наш лихой побег превращался во вполне комфортабельное путешествие. Сопротивляться этому не было сил.

– Ну, как знаешь… – разрешила я.

– Да, а платье вы какое наденете? – всполошилась Лизавета.

– О платье не беспокойся. Пока ты будешь бегать, я как раз платья подберу.

Платья платьями, а не забыть бы здесь мой родной коричневый брючный костюм! Вещь в путешествии несравнимо более удобную, чем все эти роскошные платья, в которых и повернуться-то не всегда легко.

И тут новая идея посетила меня. А не представиться ли мне молодым человеком? Княгиня – фигура слишком заметная, да и единственная в своем роде, насколько я поняла. А если в брючном костюмчике выдать себя за странствующего отпрыска благородной фамилии, глядишь, раствориться легче будет.

К возвращению Лизаветы, притащившей увесистый мешок серебряных брусочков, называемых рублями, я уже была полностью экипирована в дальнюю дорогу.

– Ой, княгиня! – всплеснула руками моя служанка – Да разве ж вам можно ! Это когда вы княжной были, тогда шутки такие изволить могли… А сейчас – не по чину вам машкерат…

– Цыц! – улыбаясь, прикрикнула я на нее. – Мне все по чину! Я тут сама законы устанавливаю. И потом, ты не поняла.

Это не маскарад, а военная хитрость. Как раз чтоб никто не догадался, что я – княгиня.

– А ваша княжеская Филумана? – резонно заметила Ли-завета.

– Неужто так бросается в глаза?

– Еще как! Ну, что это Филумана, может, и не каждый знает – особенно в большом городе. Но что она княжеская– это сразу видно. – Лизавета примолкла, оценивающе окинула меня взглядом и выдала новое предложение: – А давайте поверх Филуманы повяжем шейный платок. Слыхала я, что сейчас так многие господа делают. А за ними и даже некоторые слуги, кто побогаче, пристрастились вязать на шею платки, хоть у них гривны отродясь не было. Вон даже наш Корней– уж на что голытьба, а и то платок вокруг шеи повязывает. По торжественным случаям. Говорят, – доверительно склонилась она ко мне, – в больших городах теперь на улице и отличить трудно кто идет: господин или слуга.

– Да ты что? – заинтересовалась я.

– Ну, господ-то всегда отличить можно, – спохватилась Лизавета, испуганно глянув на меня – не заругаю ли дерзкую за то, что посмела сравнить господ с простолюдинами?

– Шейный платок – хорошая идея, – поспешила успокоить я ее. – Вот только что мне с тобой делать?

– А что со мной делать? – снова испугалась Лизавета.

– Ну как же: путешествует господин. С ним должен быть слуга. А со мной будет служанка. Вот и раскроется сразу наша военная хитрость. Может, тебя тоже мужчиной переодеть?

– И ничего не раскроется, даже и переодевать меня не надо, – решительно рассеяла мои сомнения Лизавета. – Многие господа со служанками ездят. Особенно молодые. Им служанки, почитай, каждый день нужны, чтоб на стороне какую дурную болезнь не подхватить.

– Ну, если так, – хмыкнув, согласилась я.

Георг все еще метался по тронному залу, расшвыривая все, что попадалось на пути. Противоречивые мысли его бурлили, и простой выход – пойти и элементарно прирезать меня – еще не выкристаллизовался.

Мы с Лизаветой беспрепятственно добрались до конюшни, около которой уже стояла карета.

Не то чтоб совсем карета, но все же побольше обыкновенного возка.

– Я сказала взять без герба – вы же тайно едете, – пояснила Лизавета.

– Так у меня и герб есть? – улыбнулась я.

– А как же – и такой красивый! – серьезно ответила Лизавета.

Пара нетерпеливых лошадок, впряженных в карету, постукивали копытами о сухую твердую землю и потряхивали гривами, косясь в нашу сторону. Кучер, напротив, был само спокойствие. Невысокий, кряжистый мужик с кнутом в руке важно прохаживался рядом. Я не помнила его, но многих ли я успела разглядеть и запомнить?

При моем появлении он степенно опустился на колени. Получив разрешение подняться, так же степенно встал на ноги.

– Дорогу до Сурожа знаешь? – на всякий случай спросила я. – Ночью сможешь довезти?

– Не сомневайтесь, госпожа княгиня, – важно пробасил он.

Оставалось только устроиться на довольно твердых каретных подушках, и мы тронулись в путь.

Большого переполоха наше появление не вызвало, но еще один косматый мужик все-таки выглянул из дома, кинулся помогать Николе распрягать лошадей. Первый же, подперев ворота толстым поленом, повел нас на второй этаж: «В господские горницы».

После неудобных, набитых соломой каретных подушек я блаженно повалилась на мягкую кровать, с удовольствием ощущая, что смерть мне здесь не грозит, по крайней мере в ближайшее время. И почти сразу уснула.

Сон мой был сладок и приятен. Возможно, я даже улыбалась во сне, потому что вспоминала о внезапно прорезавшемся у меня даре читать чужие мысли. Такой замечательный дар! И источник его для меня во сне был совершенно очевиден – моя шейная гривна. Моя Филумана! Другие гривны недостойны даже упоминаться рядом с ней, например, Агастра. Ведь совершенно ясно, что Георг не способен читать чужие мысли! И еще что-то мелькнуло в моей затуманенной сном голове. Но было смыто нахлынувшим страхом. Связанным с Георгом, кровью, смертью…

* * *

Княжеская столица встретила нас сонной предрассветной тишиной.

Отодвинув шторку на крохотном оконце, я всматривалась в проплывающие мимо дома – одноэтажные, деревянные, с закрытыми резными ставнями. Очень похоже на какую-нибудь старинную нашу деревню. По телевизору видела – такие еще сохранились кое-где в Нечерноземье да в Сибири.

Тарахтение каретных колес разбудило дворовую собаку, та залилась визгливым лаем, за ней другая, третья – и к постоялому двору мы прибыли под фанфары разноголосого собачьего тявканья.

Наш кучер Никола, не обращая ни малейшего внимания на псиную ораторию, спрыгнул на дорогу, подошел к высоким закрытым воротам, стукнул рукояткой плетки.

– Кто? – высунулась в щель косматая заспанная голова.

– Господин приехал, открывай, – значительно пробасил Никола, и ворота перед нами послушно распахнулись.

* * *

Утро выдалось позднее.

Лизавета не смела меня будить, но бесконечное конское ржание, чьи-то пронзительные крики, стук деревянных колес по мощенному булыжником двору – все это заставило меня наконец открыть глаза.

– Лизавета, – сонно позвала я, – как тут умыться?

Через час, когда я уже заканчивала завтракать, вопрос: «Что же теперь делать?» – вновь возник в голове.

Разведать обстановку!

А если конкретно: что разведать, где, как? Хм, сплошная неопределенность. Не начать ли прямо с этого постоялого двора?

– Лизавета, а кто-нибудь из господ, кроме нас, здесь остановился?

– Узнать? – с готовностью подскочила она.

– Узнай.

Вот и будет первая ниточка.

Ожидая Лизавету, торопливо выскочившую за дверь, я лениво подошла к открытому окошку.

Оно выходило не во двор, как мне показалось поначалу, а на довольно широкую улицу. Все те же одноэтажные деревянные домики, но уже с открытыми ставнями. Синеватые уголки теней островерхих крыш на пыльной дороге, озабоченный народ, торопливо снующий по деревянным тротуарам. Что-то сомнительно, что среди здешней бедноты отыщутся господа, через которых я… Что? Заявлю о своих претензиях на княжеский герб вкупе со всеми остальными благами?

Из ворот хатенки напротив вышел детина, очень похожий на нашего Корнея: камзол со щегольскими разрезами от локтя– так, чтоб были видны кружева рубашки, узкие штаны, заправленные в сапоги, лихо заломленный берет. Только детина был без бороды, и наряд его отливал зеленым и серебряным. Видно, таковы цвета хозяина. Ну и, разумеется, шейный платок. Лизавета права: я со своим платком поверх Филуманы как раз вписалась в здешнюю моду.

Детина постоял как бы в раздумье, потом поднял голову, посмотрел прямо на меня и широко улыбнулся.

Я отпрянула от окошка, поспешно ощупывая себя: все ли на месте? Вроде все: платок надежно скрывает княжескую гривну, длинные волосы аккуратно упрятаны под берег. Чего ж этот мордоворот разулыбался, глядя на меня?

– Госпожа! – влетела Лизавета. – Есть, есть тут на постое один лыцар! Звать – Иннокентий, рода Бобрецовых. Он сейчас спустился вниз – трапезничает. А слуга у него – такой охальник! Сразу приставать ко мне начал и обжиматься, – хихикнула Лизавета.

«У девушки радость, – грустно подумала я, – к ней пристают и пытаются обжиматься. Вот и мне повезло – тоже чей-то слуга заметил. И даже улыбнулся».

– Пойдем, познакомимся с лыцаром Бобрецовым, – вздохнула я. – С Иннокентием. А что-то мне имя это знакомо. Постой, Алевтина покойная, царство ей небесное, когда меня сватала, какого-то Иннокентия упоминала. Но при этом говорила, что он страшный пьяница и жить ему осталось всего ничего. Не тот ли это Иннокентий?

Оказалось – тот. Его трапеза состояла из одинокой ржавой селедки и едко пенившейся и кисло вонявшей жидкости в огромной глиняной кружке. Взгляд у Иннокентия был уже осоловелый, на мокрых усах поблескивала пена, а поношенный, некогда дорогого сукна, кафтан привлекал внимание свежими яркими заплатами. В голове Иннокентия было мутно и нехорошо.

– Ты, что ль, про меня спрашивал? – буркнул господин лыцар, не поднимая головы.

Я присела на лавку рядом. Рубашка под бобрецовским кафтаном отсутствовала, через расстегнутый ворот выглядывали грязно-серые завитки волос, покрывающих грудь и поднимающихся почти до шейной гривны.

– Эй, сюда! – щелкнула я пальцами, подзывая стриженного под горшок парня, внимательно наблюдавшего за нами от прилавка, уставленного бутылями.

– Вина принеси, – приказала я в его белобрысый затылок, когда он, вмиг подскочив, склонился в поклоне. – Хорошего!

Хозяин за прилавком, знавший, что я расплачиваюсь рублевым серебром, кивнул парню, и передо мной выросла бутылка темного стекла и такая же чарочка.

– И господину лыцару, – приказала я.

Разлив вино по чаркам, я приветственно приподняла свою. Иннокентий с брезгливым видом взял вторую, сказал: «Здравы будем!» – и опрокинул ее в себя. Скривился.

Я поняла ошибку, снова щелкнула пальцами и сделала новый заказ:

– Водки!

– Штоф? – уточнил резвый парень.

И на мой кивок принес большую светлую бутыль литра на полтора.

Лыцар Иннокентий крякнул, не спрашивая налил себе чарку, быстро выпил, тут же налил следующую, подмигнул мне, влил и ее в себя, занюхав на сей раз селедкой. После чего поглядел на меня ясным взором и сказал заплетающимся языком:

– Х-хорроший ты ч-человек!

Икнул, утерся рукавом, посмотрел со все той же незамутненностью:

– Говор-ри, чего надо?

– Лыцара Георга знаешь?

– Кавустова? – Он мотнул нечесаной головой, как лошадь, отбивающаяся от мух. – Вор!

– Почему вор? – осторожно уточнила я.

Череда воспоминаний, мелькнувшая в памяти пьяницы, кавустовского воровства не продемонстрировала, зато зримо представила смену с участием моего собеседника. Он приезжал в княжеское имение занять у Георга денег. Особенно чувствительной в его воспоминаниях была даже не обида на отказ (которого Иннокентий и так ждал), а боль в крестце, явившаяся следствием прискорбного падения просителя с лошади при отъезде. Это когда он совсем ослабел телом, поскольку после отказа хорошо принял из дорожной фляжки. Для подкрепления духа.

Воспоминания о фляжке навели Иннокентия на мысль о штофе, без дела простаивающем рядом. Торопливо плеснув в чарку, он тут же, без церемоний, заглотил ее содержимое. Мысли повеселели.

– А ты кто? – хитро спросил меня Иннокентий. Мне стало противно.

– Да никто, – сказала я поднимаясь.

– Нет, ты постой! – ухватил меня за локоть лыцар. – Что ты хочешь знать про собаку Георга?

Сама виновата, нечего было связываться с алкашом! Я села на место и, в упор глядя на него, задала вопрос:

– Как он оказался у князя?

– Из Вышеграда князь его привез. – Взгляд Иннокентия затуманился. – Вот таким мальцом.

Он опустил руку ниже уровня лавки, неловко качнулся вслед и едва не упал, лишь в последний момент удержавшись за край стола.

А воспоминания его показали веселого мальчугана, ласково улыбающегося князя Вениамина – сначала на верху знакомой мне парадной лестницы из теремов в парк, потом за веселым столом со множеством гостей, множеством блюд и бутылок… Штоф!

– Зачем он его привез? – резко спросила я, не давая мыслям Иннокентия течь в направлении штофа.

– Так на воспитание! Малец был с севера, с худородных земель, пятый сын – гривны не видать как своих ушей… А сам шустрый! Вот его князюшко наш и пожалел. Сам-то князюшко бездетный был – ни одна от него не понесла, а он их много перепробовал. И девок, и баб. Через это и не женился, чтоб девка потом не мыкалась, не казнилась…

Мелькнули какие-то смутные воспоминания, в которых присутствовали голые женщины, голые мужчины, их совместные пляски в светлых летних сумерках среди высокой травы на пойменном лугу возле неширокой реки. Медленный блеск ртутных волн сквозь прибрежный кустарник. Затем – широкие скатерти, расстеленные прямо тут, в траве, на них – бутылки… Штоф!

– Но теперь он с гривной?

– Кто? – Застигнутый на полпути к заветному штофу, Иннокентий бессмысленно таращился на меня.

– Георг!

– С гривной? – Иннокентий с интересом разглядывал меня, пытаясь сообразить, кто я и о чем веду речь. Потом наступило просветление. – Ну, ясный пень – с гривной! Ему ж дядька ее привез!

Маленький Георг, съежившийся на бело-золотом княжеском троне. На шее у Георга – его небольшая лыцарова гривна. Рядом стоит худой высокий человек с такими же, как у племянника, льдистыми глазами и редкими светлыми волосами. Он что-то грубо говорит, почти кричит в лицо Иннокентию, не обращая внимания на присутствующего лыцара.

– А откуда она у дядьки? Где остальные четверо братьев Георга, где его отец?

– Померли, все померли. У них там, на севере, мор случился, дядька и приехал забрать Георга на лыцарство.

– А почему дядька себе гривну не взял?

– Дядька? Да как он мог? Он же дядька по матеревой линии, из голутвенных. Или даже из антов. Нет, ант на такое решиться б не смог. Убить князя? Да он бы скорей себя убил.

Ант? Голутвенный? Что-то новенькое. Ладно, потом разберемся.

– Почему ж дядька не забрал Георга на лыцарство, как собирался?

– Ну-у, дядька! Дядька еще тот пес был! Приехал как раз, когда хозяина, князя нашего то есть, не было, увидал, что пащенок из их рода уже на княжеском троне освоился, подстерег, змей, светлого князюшку, когда тот возвращался домой, да и порешил. Камень ему на голову скинул – во как!

Мелькнули полутемные столы, за ними – множество мужчин с гривнами на шеях – видимо, какой-то пир районного масштаба, где широко обсуждались местные сплетни. Там, наверно, Иннокентий как раз и услышал версию событий, которую излагал мне сейчас.

Историческая правда была восстановлена. Из детских воспоминаний Георга я знала, как произошло убийство князя. От мамы – куда отлучался бездетный князь и кто появился на свет в результате его отлучки. Оставалось узнать – так, ради спортивного интереса, – куда потом подевался дядя-душегуб? На этом расследование можно считать завершенным.

– Дядька Георга… – сказала я, забирая штоф из слабых пальцев Иннокентия. – Он куда потом делся?

– Ты так не шали, – укоризненно провожая бутылку глазами, забормотал расстроенный алкаш. – Дядька, не беспокойся, нашел свою собачью смерть. Пацан как подрос до пятнадцати лет, как вошел в мужество, так и порешил дядьку своего. Дядька-то думая, что ему до старости эта масленица будет – распоряжаться княжеским имением из-за спины племянника – ан нет! Лошадьми его Георг разорвал. На две половинки. К каждой ноге по лошади привязал, кнутом хлестнул – и нет дядьки! Во как ненавидел. Еще и нас, соседей, позвал, чтоб мы все убедились, что он отомстил за смерть князюшки.

Я так явственно увидела – глазами Иннокентия пятнадцатилетней давности – голый окровавленный труп Георгова дядьки, составленный из двух, сложенных вместе, неравных половинок, его спутанные длинные белесые космы, навсегда перекошенный в диком предсмертном крике рот… Так явственно, что меня едва не вырвало прямо здесь же, за столом.

Борясь с дурнотой, я так отвлеклась, что даже выпустила штоф.

Им немедленно завладел Иннокентий. Торопливо, опасаясь, что опять отберут, прильнул ртом к горлышку, гулко глотая

«Ну вот и конец воспоминаниям!» – горько подумала я. Но ошиблась. Разнеженный обилием водки, Иннокентий пригорюнился и пробормотал:

– Только мы все равно его не признали законным наследником!… Уж Георг кричал-кричал, что, мол, князюшко, отлучаясь, его главным поставил, уж как просил его право кровным признать – это, значит, что через пролитую им кровь, в отмшение рода Шагировых… Даже расплакался потом, стервец. А все одно – нас не обманешь! Как это можно – за простым лыцаром княжеское право признать?!

– Но Георг все-таки остался править?

– Ну, в имении – оно, конечно. В имении-то анты его признали. Видно, и впрямь князь, отлучаясь, завешал его слушаться. Но то – на время. А насовсем Правь княжество в лыцарское владение передавать не разрешает. Нет князя? Или сажай нового, или дели между всем нашим лыцарством! А Георг – я ж говорю: вор. Княжество украл, как тать в ночи! Сам северного рода, а пришел к нам и украл!…

Иннокентий залился пьяными слезами.

Штоф наклонился, скользнул из его рук, водка, воняюшая сивухой, полилась на доски стола, на пол, но Иннокентий уже этого не видел. Он плакал о своей судьбе, и ему было хорошо.

А я думала о том, каким образом, оказывается, из маленьких хороших мальчиков получаются звери.

Так бы все и думала, если б не увидела себя. Чужими глазами. Почти со спины. Даже двумя парами глаз. Первая пара глаз на меня указывала второй.

Тихий шепот я услышать не могла, но интонация мыслей была отчетлива: показывающий меня опасался. Он явно слышал наш разговор с лыцаром, уснувшим на столе в обнимку со штофом, и упоминал о моем интересе к покойному сурож-скому князю: помимо моего зрительного образа в голове стукача мелькало смутное и далекое – как при взгляде снизу, из толпы – воспоминание о князе Вениамине Шагирове.

Разговор с лыцаром могли слышать только хозяин за своим прилавком и парень-слуга. Парень находился на прежнем своем месте, а вот хозяин отсутствовал. Поворачиваться назад и смотреть на дятла не хотелось, но, подозреваю, это был именно хозяин здешней забегаловки.

А тот, кому информация обо мне сообщалась, слушал безмолвно, не спуская с меня глаз.

Шпион Георга?

Я зажмурилась, напряженно вглядываясь в его мысли.

Нет, Георг не просматривался. Зато возникли кругляшки монеток. Не рубленое серебро, нет! Тихое позвякивание подтвердило, что за меня расплачивались мелочью.

На этом разговор завершился. Хозяин вернулся за прилавок, сжимая в кулаке полученные денежки, – я чувствовала, как они лежали в его ладони и грели душу. Человек, расплатившийся со стукачом, не таясь, лениво прошел мимо меня во двор. Ни разу не оглянувшись. Зачем? Мой портрет и так горел в его сознании, будто подсвеченный прожектором.

Зато я уж рассматривала его вовсю.

Из-под обильной растительности песочно-желтого цвета проглядывало еще довольно молодое, курносое лицо. Песочного же цвета слегка вьющиеся волосы аккуратно расчесаны. Статный. Ладный светло-зеленый камзол с серебряным шитьем. Что-то этот цвет мне напоминал…

Не успела я порыться в памяти, как обладатель камзола сам подсказал разгадку. Мой светлый образ в его сознании сменился крупным, как в фотоальбоме, портретом того загадочного слуги, что радушно улыбался мне через улицу.

Ага, значит, эти двое заодно. И одежка одних цветов – значит, служат одному хозяину! И при этом вроде бы не связаны с Георгом. Что за шарада? Какой такой знатной фамилии я еще успела насолить?

Пришлось подниматься с лавки.

Хозяин следил, не сводя с меня настороженного взгляда.

Как бы в раздумье я направилась к лестнице – будто собираясь подняться на второй этаж. Потом махнула рукой, вроде передумав. Обернулась к прилавку, кивнула в сторону спящего Иннокентия, равнодушно произнесла:

– За вино и водку потом расплачусь.

Хозяин воспринял это как должное, протеста, даже мысленного, не последовало.

Теперь можно было не спеша выйти во двор, не спеша дойти до ворот, выглянуть. Как раз вовремя – я успела заметить, что мой шпион поворачивает в неприметный проулок.

Впрочем, далеко от меня он уйти все равно не мог. Два ярких образа, попеременно горевшие в его мозгу – мой собственный и улыбчивого нахала, – путеводными звездами указывали направление движения.

Я проверила, на месте ли шейный платок, поправила берет и неторопливым шагом начала преследование.

Стараясь не отставать, но и не находясь в поле зрения преследуемого (что было при моих-то нынешних способностях совсем нетрудно), я отшагала по путанице улочек града Сурож не меньше трех километров. Однако! Пора бы уж ему и прийти по назначению!

Не успела я внести это дельное предложение, как мой шпион с радостью сообщил себе (и мне), что полученное им задание выполнено Следующим, кому он это сообщил, был давешний улыбчивый нахал – он возник ниоткуда прямо перед глазами приведшего меня шпиона.

Выйти бы прямо к ним и гордо заявить: «Ваша шпионская карта бита, явка провалена!» – но это, пожалуй, преждевременно.

Я осталась стоять за углом старенькой, покосившейся избушки, внимательно разглядывая ее серые бревна, растрескавшиеся от дождей и морозов.

На самом деле избушки я почти не видела. Я тщательно осматривалась внутренним взором, пытаясь нащупать мысли нахала. И – удивительное дело! – не находила. То есть глазами шпиона-неудачника я слугу-нахала видела: вот он беззвучно шевелит губами, уточняя полученные из постоялого двора сведения о нашем с Иннокентием разговоре, вот кивает, вот они с курносым бородачом расстаются – и тут нахал просто исчезает, так и не появившись в виде искрящегося водоворота мыслей. Этак они разойдутся, и я совсем потеряю его из виду! А поскольку следить за белокурым шпиком теперь не было необходимости – он уже привел меня к следующему звену шпионской сети, – то моей новой целью должен стать нахал. Обидно, если эта цель ускользнет!

Я осторожно выглянула из-за угла.

Нахал уходил. Быстрым шагом, явно торопясь. Спешит! Бежит докладывать обо мне!

Я припустила следом.

Теперь о сохранении зоны невидимости не могло быть и речи. Я постоянно должна была видеть впереди его зеленую спину. И при этом успевать смотреть себе под ноги. Потому что переулки – и до того горбатые – в этом месте Сурожа совсем потеряли всякий стыд. За резким поворотом следовал крутой подъем с едва заметной тропкой в нехоженой траве, заполонившей пространство между трухлявыми деревянными заборами. Подъем сменялся спуском, но оказывалось, что это еще хуже – в конце спуска меня поджидала огромная непросыхающая лужа. Чтобы преодолеть эту водно-грязевую преграду, приходилось показывать чудеса акробатического искусства, прыгая с одной малозаметной кочки на другую. Когда же я справилась с лужей, переулок выкинул новый кульбит, он раздвоился.

А поскольку преследуемый, которому маршрут явно был более знаком, чем мне, давно успел оторваться и уйти за пределы видимости, оставалось только вспомнить навыки индейского следопыта и по отметинам на корках засохшей грязи определить, каким из двух переулков следовать дальше. Беда только, что у меня никогда в жизни не было этих следопытских навыков!

Присев на корточки, я бессмысленно таращилась на бугры грязи – в надежде, что ответ придет сам собой. И он пришел.

– Госпожа что-то потеряла? – спросил веселый голос за моей спиной.

– Последние крохи осторожности, – мрачно сообщила я, со вздохом поднимаясь во весь рост.

Улыбчивый нахал стоял передо мной и скалил красивые белые зубы.

Вдоволь на них наглядевшись, я решила предупредить: – Если что – буду звать на помощь! Черные (как это раньше говорилось – соболиные) брови удивленно поехали вверх:

– Зачем? Я вам и сам помогу, госпожа. Только скажите, что вы ищете.

Ну прямо анекдот!

– Вчерашний день, – пробурчала я в ответ. И тут же всполошилась: – А откуда вы взяли, что я госпожа?

– А разве нет?

– Но ведь на мне мужской костюм, – напомнила я.

– Мне не нужно разглядывать ваш костюм, я вижу вас.

– И что вы такого увидели, что решили, будто я госпожа?

– Увидел ваши нежные руки, каких не бывает у прачек, нежнейшую, ничуть не обветренную кожу на вашем очаровательном личике – чего не встретить у крестьянок, прямой и восхитительно-честный взгляд, каких не бывает у служанок, – добросовестно принялся перечислять нахал.

– Много вы знаете про служанок! – возмутилась я, вспомнив свою честную и прямолинейную Лизавету.

– Увы мне, но довольно много… – понурился нахал. Однако тут же вновь просиял улыбкой. – Но эти знания получены до встречи с вами, госпожа. И это позволяет мне надеяться…

– Что?! – грозно повысила я голос.

– Так, понял, надежды нет! – немедленно пошел на попятную самоуверенный нахал, не переставая при этом улыбаться во весь рот. – Поэтому о ней и говорить нечего Вернемся к вам и вашим чертам, по которым в вас безошибочно угадывается госпожа. Ведь еще так много осталось неперечисленного!

– Ниже подбородка опускаться не рекомендую, – посоветовала я.

– Что ж, тогда перейдем сразу к главному вашему достоинству, сразу и навсегда выделившему вас из всех не только мужчин, но и женщин, мне известных.

«Все-таки заметил Филуману…» – холодея, подумала я.

– А именно к вашей невероятной решительности.

Мне чуть полегчало.

А краснобай продолжал заливаться соловьем:

– Такого необычного качества были начисто лишены все встречавшиеся мне женщины!

– Ну вот, сами признали, что я не женщина, – решила поупорствовать я. – Женщины решительности лишены, так, значит?

– Нет, это значит, я просто никогда не встречал таких смелых, честных, решительных и одновременно нежных женщин! Таких, как вы.

Я фыркнула: – Бросьте ваши штучки. Может, вы думаете, что это ново и интересно, а на самом деле это старо и имеет вполне определенное название. Это комплименты. Дешевые безделушки, которые мужчины всегда применяли, когда хотели подкупить женщину.

– Но я не собираюсь вас подкупать. Я собираюсь вам помочь!

– А мне нужна помощь?

– Разумеется. И вы сами это прекрасно знаете.

– Интересно – в чем?

– Догадаться нетрудно. В отстаивании своих прав. Опа! Сердце вновь рухнуло в пятки.

– Прав? На что? – небрежно поинтересовалась я, чувствуя, как коленки начинают дрожать и предательски подгибаться. Если он действительно знает, кто я такая, и осведомлен, на что могу претендовать, то моя будущая жизнь может оказаться вовсе не долгой – всего лишь до ворот княжеской усадьбы Шатровых, где ныне властвует Георг Кавустов.

– На счастливую жизнь! – заразительно улыбаясь, сообщил мой собеседник.

Меня его радость не впечатлила. «Не много ли на себя берете, молодой человек?» – хотелось спросить. Но вместо этого я спросила:

– Как вас зовут?

Брови у него вновь взлетели. Уж чего он от меня ждал, не знаю. Или рассчитывал, что после его хвастливого заявления я, осчастливленная, тут же кинусь ему на шею со словами вечной благодарности?

– Итак?

– Михаил, – ответил он и слегка склонил голову, как бы представляясь.

Еще щелкнул бы каблуками со шпорами – был бы вылитый гусар. В полевом зеленом мундире с серебряным шитьем.

– Итак, серебряно-зеленый Михаил, вы служите какому роду?

– Роду Квасуровых, – значительно произнес он.

Судя по внимательному взгляду буквально впившихся в меня темно-карих глаз, эта фамилия должна была произвести на меня впечатление.

Не произвела. Но на всякий случай я предположила: – Конечно, это сильный и богатый род? Он молча кивнул.

– И ваш хозяин – значительный и сильный господин? Новый серьезный кивок.

– Тогда не будем терять времени. Если вы и впрямь решили мне помочь, то пойдемте к вашему господину прямо сейчас. Вдруг он на самом деле сможет помочь?

«Потому что на другую помощь рассчитывать пока что не приходится», – добавила я мысленно.

Михаил продолжал пристально изучать мое лицо. Так пристально, что мне стало не по себе и захотелось прервать это занятие.

– Ну? – требовательно спросила я. – Или уже передумали помогать?

– Вы еще более смелая, чем мне показалось сначала, – негромко подытожил свои наблюдения Михаил. – Так спокойно решиться принять помощь Квасуровых!

В груди у меня опять екнуло. Боже, во что же я вляпалась на этот раз?

– Это столь сильный лыцарский род? – поинтересовалась я небрежно.

– Княжеский, – мягко поправил он.

– А у князей… Квасуровых не принято просить помощи? – не без дрожи в голосе выговорила я. – Они такие страшные? Но Михаил уже опять улыбался:

– При вашей смелости вам можно просить помощи у кого угодно. И у Квасуровых тоже.

Просить помощи – это пожалуйста. А вот получить… Два до сих пор встреченных мною в этом мире лыцара не слишком жаждали помочь бедной девушке. А один – так совсем не жаждал. Скорее наоборот. Если к ним добавится еще и могущественный князь Квасуров…

Но отступать было некуда.

– Почему же мы до сих пор стоим здесь? – пожала я плечами.

* * *

Хатка имела совсем уж затрапезный вид.

– А князья Квасуровы действительно так могущественны? – уточнила я.

– Не сомневайтесь, – заверил Михаил, распахивая передо мной низенькую, жалобно скрипнувшую калиточку.

– Угу, – покивала я головой, окидывая задумчивым взглядом дворик, заросший травкой, и узкую тропку, ведущую к серому, давно не крашенному крылечку.

Пригнув голову, чтоб не ушибиться о низкую притолоку, на ступеньки крыльца выскочил мой курносый шпион.

– А-а! Попалась рыбка в сети! – захохотал он.

После такого приветствия можно было б и перепугаться. Но я не позволила себе этого делать: мысли бородатого ухаря не демонстрировали ничего, кроме радости за дружка, охомутавшего такую девку.

– Никодим! – строго прикрикнул на него мой провожатый, и тот с дурашливым почтением вытянулся в струнку, освобождая мне дорогу.

Внутри хибарка выглядела чуть получше. Чисто побеленные саманные стены были увешаны яркими и, наверно, дорогими коврами. Однако даже толстый ворс не мог скрыть вопиюшую бугристость и неровность стен. Пол в горнице был земляной и тоже не слишком ровный. Зато лавки по двум сторонам сверкали свежей оструганностью, наполняли помещение веселым новогодним духом только что спиленной елки и даже кое-где еще плакали медовыми капельками смолы. Сверху они были застелены шкурами – коричневым мехом кверху. Уж не медвежьими ли?

– Прошу присесть, госпожа, – с легким церемонным поклоном проговорил Михаил.

– Я пришла говорить с вашим князем, – нетерпеливо ответила я. – Как мне с ним увидеться? Никодим позади ахнул.

– Но я и есть, – сказал Михаил, смущенно усмехаясь, – князь Квасуров.

Удивление моей неосведомленностью, громыхавшее в голове Никодима, не оставляло сомнений в правдивости заявления смешливого нахала.

Я сжала зубы и крепко сцепила опустившиеся руки.

– Так… Ну и чем же вы, князь Квасуров, можете мне помочь?

– На такой вопрос трудно ответить сразу, – с некоторой запинкой произнес новоявленный князь. Я нетерпеливо дернулась

– Не потому, что я отказываюсь от своих слов, – поспешно заверил Михаил. – Только… Я слишком мало знаю о вас, госпожа. Может, вы все-таки окажете милость, присядете. Заодно и расскажете.

Я села.

Надо же, попалась, как дура! Из огня да в полымя. Если простой лыцар Георг (да еще находящийся, как оказалось, в опале) мог меня спокойно и безнаказанно убить, то уж князю вообще закон не писан… Удастся ли выйти живой из этой хатки, притулившейся на самом краю Сурожа? И если удастся, то в каком виде? Князь мне уже недвусмысленно намекал на свои плотские желания. А здесь, в глухомани, им самое место осуществиться..

Михаил присел рядом.

– Уверен, что ваше дело не простое. Такая смелая и решительная госпожа простые дела разрешает сама, без посторонней помощи.

Я хрустнула костяшками излишне сильно сжатых пальцев. Посмотрела, как они побелели, и решила, что выбрала совершенно неверный путь поведения. Где мои хваленые способности? Мысли князя, ладно, я читать не могу. Видимо, потому, что он князь. Его княжеская гривна из-под шейного платка не видна, но уж, наверное, она не меньше моей, Зато его холопы вполне открыты для просмотра.

Я зажмурилась и попыталась осмотреться.

Челядь была немногочисленной. Насчитала я девять человек.

Двое явно женского пола. Кухарки: мысли заняты приготовлением обеда.

Один занят чисткой лошадей (где это? я не заметила конюшни во дворе). Рядом с ним еще двое – поглощены азартной игрой, сильнейшее волнение связано с маленькими деревянными игральными кубиками. Кубики поочередно выбрасывались то одним, то другим на широкую доску лавки, где эта парочка устроилась, катились, останавливались… Всплыло малознакомое слово «зернь» и более привычное – «очко».

Еще трое находились в каком-то простом помещении без ковров на стенах. Из них двое просто спали на лавках, укрывшись с головой (от мух) своими плащами. Третий, тоже, наверно, полусонный, бессмысленно таращился вокруг, задерживаясь взглядом только на мечах, луках, палицах, утыканных железными гвоздями, и на прочей военной амуниции, размещенной в комнате. Его-то глазами я и смотрела.

Особое внимание привлекал Никодим, все еще торчавший в дверях и пялившийся на нас. Он был в недоумении. Приведенная князем бабенка казалась ему странной и какой-то негодящей. Одета неприлично для женщины, ведет себя неподобающе, без уважения. Может, ведьма? Надо бы предупредить князя… А может, здешние, сурожские, все такие?

За последнюю Никодимову мысль я ухватилась.

– А вы какого княжества князь? – спросила я, открывая глаза.

Мужчины переглянулись.

Никодим пришел в крайнее возмущение. Не знать, откуда князья Квасуровы, – по его мнению, это было все равно, что не знать ничего! Он даже не подозревал, что бывают на свете столь темные люди, и теперь недоумевал, откуда я такая могла взяться. Все более утверждаясь в мысли о необходимости поскорее предупредить князя, чтоб тот держался от непонятной бабы подальше. А то бы и вовсе прогнал со двора.

Эта никодимовская мысль мне понравилась. Но, похоже, сам князь был иного мнения.

– Квасуровы испокон веков владели Кравенцовским княжеством, – спокойно пояснил он, внешне никак не проявляя удивления моей вопиющей безграмотностью.

– А вы? Вы где княжите?

Михаил поначалу не понял вопроса. Потом опять переглянулся с Никодимом и нарочито спокойным тоном ответил:

– И я там же. В Кравенцах.

Никодим бушевал – уже не только внутренне, но и внешне: по скулам ходили желваки, заметные даже под соломенной бородой, плечи напряглись, и сам он как-то набычился.

– Но Кравенцы далеко отсюда? – воспользовалась я случаем уточнить информацию, полученную вчера от Лизаветы.

– Князь! – Не выдержав такого позора, Никодим угрожающе двинулся ко мне.

Но Михаил только поднял ладонь, и кипящий негодованием Никодим вернулся назад, к дверям.

– Да, далеко, – просто ответил Михаил. И спокойно уставился на меня, ожидая следующего вопроса. Вопрос тут же был задан:

– А почему вы здесь?

– Приглашен в гости.

Сюда, в эту хибару? Я с сомнением огляделась.

Князь поспешил предупредить мой следующий вопрос:

– Приглашен уполномоченным представителем князей Шагировых в Суроже, лыцаром Селиваном Кривороговым. Прибыли мы днем раньше, чем думали. И чем были приглашены. Завтра отправимся представляться к Селивану, в шагировские терема, а сегодня уж здесь заночуем, по-походному.

Иноземный князь. Представитель Селиван. А не рискнуть ли? Напроситься на завтрашний прием, побеседовать о шаги-ровско-кавустовских проблемах. А если этот лыцар Криворогов задумает нехорошее в отношении меня, то и попросить политического убежища у этого Михаила в его Кравенцах!

– Князь, – сказала я. И дернула, развязывая, узел шейного платка.

Как-то уже традиционно сложилось, что при виде Филуманы все падали на колени. Михаил, наоборот, вскочил.

– Княгиня, ну конечно! Княгиня Шагирова, как же я сразу не понял… – пробормотал он.

Никодим тоже не упал на колени, но рот открыл широко. А закрыть забыл. В мыслях у него была сутолока, из которой постепенно прорастало недоумение, а потом и возмущение.

– Как же они так? – почти закричал он, обращаясь к Михаилу, и указал на меня. – Княгиня же вот! А они – нас… Это что, насмешка?

– Но откуда вы?.. – Михаил не обратил внимания на его возмущенный вопль. Он подыскивал слово помягче, да так и не нашел. – Откуда же вы взялись?

А я всматривалась в обиженно-гневного Никодима и видела там весьма интересные вещи. Например, роскошную грамотку с красными вензелями и вручную раскрашенными гербами. Грамотка была вынута из деревянного тубуса, отороченного мягкой кожей с затейливым тисненым узором, и находилась в княжеских руках Михаила. Княжеский перст скользил по строчкам грамоты, и эти строчки тут же оглашались княжескими устами. А смысл оглашаемого был в приглашении князя Квасурова прийти и сесть в Суроже на княжение. Начертано по приказу уполномоченного представителя князей Шатровых в Суроже, лыцара Селивана Криворогова. И им же собственноручно подписано.

И ни в какие не в гости Михаил приехал. Он прибыл «сесть на княжение».

Предательство окружало меня со всех сторон. В родовом имении – Георг Кавустов, в столице моего удельного княжества – князь Квасуров, а я – в ветхой избушке, полностью в его княжеской власти.

– Я взялась? – с горечью переспросила хитростью плененная княгиня Шагирова. – Да я – то просто родилась. А вот вы тут…

Я отвернулась и закусила губу, сдерживая закипающие слезы.

– Я не собирался тут же садиться править в Суроже, – быстро, виновато пояснил Михаил. – Я только пообещал, что приеду. Пока малым посольством. Осмотрюсь. Тогда и решу. Дядько Селиван…

– Ах, он вам еще и родственник? – ядовито усмехнулась я.

Надо ж, какую слепоту проявил мой папочка – оставил уполномоченным своим представителем троянского коня, чужое отродье, – Селивана, который спит и видит, как бы передать мое княжество в руки своего родственничка! А я еще думала просить у этого иуды Селивана поддержки в борьбе с Георгом!

– Нет, не родственник! – твердо произнес Михаил, – Оговорился я. Привык в детстве его так называть. Он меня любил, из лука стрелять учил – хороший был лучник. Сейчас годы уже не те, дядько… простите, княгиня, лыцар Селиван, верно, и лук растянуть теперь не сможет… Но когда он в свите князя Вениамина подолгу гостил у нас – у князя Никиты, моего родителя…

– Мой отец дружил с вашим?

– Понимаю, княгиня. Сейчас в это трудно поверить. Вы, наверно, знаете только, что они враждовали, даже в поход друг на друга собирались… Незадолго до кончины вашего батюшки. Но так было не всегда. Истинный крест! Я и батюшку вашего хорошо помню. Хоть он и не говорил со мной ни разу – хорошо, если пару раз потрепал по голове, проходя мимо, – но я ведь мал был тогда. Они больше с отцом: то соколиная охота, то псовая, то пир горой. Даже в море, помню, выходили – награда бить. А Селиван, видно, скучал по своим сынкам – их тогда у него трое было, вот со мной и занимался.

– А теперь вам мое княжество отдать решил. По старой любви.

– Не вините его. Он устал. Столько лет сидеть. И ведь все знают, что он на птичьих правах… Тяжела ноша княжей власти, не по плечу ему. Он бы давно пригласил – не меня, конечно, князя Никиту. Но как тут пригласишь – все знали о вражде князей. А только князь Никита преставился, тут он меня, его наследника, и призвал. Со мной-то князь Вениамин вражды не имел!

Все это было так трогательно. И так в это хотелось верить. И никаких убийств, никаких кровопролитий вокруг. Все только и заняты тем, как бы переуступить друг другу власть. И меня никто убивать не собирается. Только вот что-то было сказано о намечавшемся походе князя Никиты войной на моего отца. Не затем же, чтоб потом вволю попировать с побежденным?

– А что с военным походом на нас? Кто победил?

– Никто. Пришло известие о страшной кончине князя Вениамина, и отец распустил своих лыцаров по домам. Только и промолвил: «Бог его уже наказал!»

– Было за что? Что такого сделал князь Вениамин князю Никите?

– Да в том-то суть, что ничего. Тоже мне – вражда!… Дело выеденного яйца не стоило. Одна болтовня. На дружеском пиру, в пьяном виде, отец – в шутку, как мне божился, – обозвал князя Вениамина «сухостоем».

– То есть?

– Так называется дерево, которое хоть и стоит еще крепко, но уже обезлиствело и новых зеленых веточек не дает.

– Намекал на бездетность князя?

– Но шутейно!

– А такими вещами принято шутить? Михаил понурил голову:

– Нет, разумеется. Только и князь Вениамин за словом в карман не полез. Что уж он наговорил, как в ответ осрамил, – про это отец не рассказывал. Но разругались они насмерть.

– Кто разругался? – спросил суровый голос.

Из двери, отодвигая плечом Никодима, в горницу ввалился огромный, решительного вида мужчина. Мысли у него тоже были решительные и полны стремления навести вокруг порядок. Однако едва его взгляд коснулся меня, вся решительность испарилась.

Сначала он не поверил. Даже глаза протер торопливо. Но я, несмотря на его тайную надежду, никуда не исчезла. Я? Что там я! Меня он почти не заметил. Смотрел только на Филуману, знал, что это именно Филумана, и видел только ее)

– Наши отцы, – ответил ему Михаил и неуверенно улыбнулся мне. – Это брат мой, Порфирий. Старший. Прошу, княгиня, любить его. Он мне дорог, и мудрость его дорогого стоит. Я ведь хотел его в Суроже оставить – своим представителем. Когда б согласился взять княжение…

Порфирий продолжал смотреть на Филуману, и смертная тоска заливала его мысли.

Сурожская княгиня? Это же конец – самой последней надежде конец! Разве ж он много хотел? Сесть здесь, мудро, толково разобраться во всем. Уже и обошел сегодня с утра Сурож – какие планы, какие замыслы появились. Все, все должно было на лад пойти! А теперь, когда у города – да и у всего княжества – обнаружилась хозяйка, надежды растаяли… Сурож, который он уже почти считал своим, исчез из его мыслей. Осталась угрюмая келья с видом на безбрежное, слепяще-белое пространство («Кажется, песчаная пустыня», – поняла я). Под безоблачно-пустым, выцветшим от зноя небом. Вот и вся его жизнь теперь… Потому что княгиня Шагирова вернулась. И ничего поделать нельзя Никак. Ничего. Зачем она вернулась? Зачем причинила ему, Порфирию, такую боль, такое зло? Да за это убить мало! Убить и еще раз убить!…

Яркая картинка нарисовалась в его охваченном горем мозгу: вот свистит выхваченный из ножен меч, вот моя голова с безумно распахнутыми глазами отделяется от шеи, на которой остается Филумана, вот обезглавленное тело падает, заливая все вокруг кровью…

Я вздрогнула.

Но Порфирий и сам ужаснулся посетившему его видению. Окаменел, поняв вдруг, что способен на жуткое злодеяние. Стиснул пудовые кулаки, опасаясь, что невзначай коснется рукояти меча, висевшего на боку. Что не совладает с собственной рукой, что вылетит со свистом верный меч – и содеется черное дело…

«Нет, то не я! – завопил Порфирий мысленно. – То навьи силы, а по-церковному – диавол нашептывает грешной душе! Можно ли согласиться с диавольским наущением?!»

Невидящий взор его прошелся по горнице. Соглашаться с диаволом было никак нельзя. Но и противиться сил не было.

«Бежать! – забилась спасительная мысль. – Не видеть ее, княгиню, не слышать! Не поддаваться дьявольскому мороку! Только молитва! Пост и молитва!»

Он медленно, с усилием склонился в поясном поклоне и выдохнул:

– Здравы будьте, княгиня!

И быстро вышел, почти выскочил.

Михаил с недоумением посмотрел на удаляющегося брата, качнулся – хотел броситься вслед, но оглянулся с еще большим удивлением: я держала его за расшитый серебром рукав. И то ли просила, то ли приказывала:

– Не надо… Он должен побыть один, вы только разругаетесь – еще и неизвестно, чем кончится!

Как я оказалась на ногах, почему решила остановить Михаила, самой было непонятно.

– Как мы можем разругаться? – спросил Михаил, оторопело глядя на мои пальцы, все еще сжимающие его мощное запястье. – Я же князь, он не посмеет мне возразить!

– Не надо, – попросила я, отпуская его рукав. – Сейчас – не надо. Потом поговорите, успеете.

– Как скажете, княгиня, – согласился Михаил. – С Порфирием – это успеется. И что на него нашло?

Он не знает! Он не читает мыслей! Князь – а не читает!

Я была в затруднении: радоваться или огорчаться? Почти свыклась с мыслью, что именно княжеская гривна дала мне мою необычайную способность – и на тебе! Другой князь, тоже носитель княжеской гривны, а телепатии нет! Не телепает…

Значит, не в гривне дело? Или то, что дает Филумана, не способна дать никакая другая гривна? Хоть и сто раз княжеская?

– А почему вы – князь? Почему не ваш старший брат? – спросила я как ни в чем не бывало, усаживаясь на теплый мех. – Разве титул не по старшинству передается?

Михаил быстро взглянул на меня, как бы проверяя – не шучу ли? Убедившись, что нет, не шучу, сел рядом и разъяснил: – Титульное звание – и княжеское, и лыцарское – передается не старшему, а тому, у кого гривна. Вы этого не знали?

– Не знала, раз спрашиваю. А кто решает, у кого будет гривна? Отец?

– Вам и это не ведомо? Нет, отец тут ни при чем Его дело – породить. А кто из потомков выдержит объятие гривны, кто, наоборот, будет отвергнут – этого он знать не может. Это подсказывают волхвы. Святая церковь, конечно, не одобряет обращения к волхвам, но куда ж деваться? Наш отец, князь Никита, не раз их приглашал – все не хотел ошибиться. Ответ был уж больно уклончивый… Поначалу – и двадцать, и тридцать лет назад – волхвы вроде склонялись к тому, что По-рфирия гривна примет. А определенности не было. И вдруг, лет десять назад, князь Никита пригласил их опять, и они дружно указали на меня. И сколько их потом ни приглашали – на своем стояли: мол, я и только я способен, и никто другой!

Поэтому Витвину как сняли с остывшего отцовского тела, так мне сразу и передали.

– Витвина – это?..

– Вот она.

Михаил развязал шейный платок и ослабил шнуровку на груди, чтоб мне было лучше видно.

С неудовольствием я поймала себя на том, что следила не столько за появлением княжеской гривны рода Квасуровых, сколько за обнажающейся под шнуровкой бычьей шеей и могучей грудью Михаила.

Впрочем, гривна тоже была хороша. Широкая – пожалуй, что шире моей. Волшебно переливающаяся. Палитра переливов, кажется, все-таки уступала сиянию Филуманы – у Витвины преобладали зеленые с серебристым тона. Не отсюда ли цвета рода Квасуровых?

Михаил подождал, пока я не налюбуюсь, потом затянул шнуровку и, внимательно глядя мне в глаза, сказал:

– Прямота ваших вопросов, княгиня, – лучшее подтверждение вашей необыкновенной смелости. Но сами вопросы весьма странны. Вы спрашиваете о том, что известно любому ребенку. Зато сами выражаете свои мысли языком совсем непростым. И даже не книжным. Вы проницательны. Может, даже мудры неведомой мне мудростью. Но кто вас обучал? Где, в каких лесах и пустынях? Что за секретные старинные знания вы почерпнули у своих учителей? И почему явились миру только сейчас, через два десятилетия после гибели отца? Какие отшельники вас скрывали? Для чего? Как видите, мое любопытство велико, вопросов много. Сам я готов вам рассказать все без утайки – что бы вы ни спросили. И от вас хотел бы того же.

– Моя мудрость? – Я хмыкнула, вспомнив целую полку школьных учебников. – Она носит несколько теоретический характер. Если вам что-то говорит это слово. На практике, в окружающей меня здешней жизни, она… боюсь, она мало применима. Даже обо мне самой, нынешней, вы знаете, наверно, побольше меня. Вот, например, мне сообщили, что я единственная из женщин, кого гривна – как вы деликатно выражаетесь, – «не отвергла».

– Вторая, – поправил Михаил.

– Видите, я даже этого не знала. А кто же первая?

– Ваша прапрапра… и еще сколько-то «пра» бабка. Первая княгиня Шагирова, основательница рода. Ваше явление – второй княгини Шагировой – можно счесть великим знамением. Обещающим значительное потрясение основ, становление новых истин. Добрых или недобрых – неизвестно. Но то, что вы – знамение, поймут очень и очень многие. И многие же сочтут дурным знамением.

– Почему? – удивилась я. – Что во мне такого плохого?

– В вас? О нет, в вас нет ничего дурного! – засмеялся Михаил и погрозил пальцем. – Не заставляйте меня снова начинать говорить вам эти, как их, комплименты. Правильно я произнес ваше мудреное слово? Ну так вот. Вы можете быть как угодно прекрасны, но кому хочется потрясения основ? Только лихим людям. Хотите стать знаменем, собирающим вокруг себя лихих людей?

Я отрицательно качнула головой.

– А чего вы хотите, княгиня?

– Чтоб меня не убили в ближайшее время, – честно ответила я.

– Кто же вас хочет убить? – улыбнулся Михаил.

– Георг Кавустов. Знаете такого? Михаил кивнул.

– Вот. А есть и другие.

Я не стала объяснять, что одним из «других» оказался как раз его брат, Порфирий.

– И кто вас охраняет на постоялом дворе? – задумчиво поинтересовался Михаил.

– Никто, – вынуждена была признать я.-Лизавета вряд ли сойдет за надежную охрану.

– Княгиня, не согласитесь ли переночевать под моим кровом? – церемонно спросил Михаил, поднимаясь с лавки.

– А как я потом должна буду отблагодарить вас? – сразу уточнила я.

Он беззаботно рассмеялся:

– Никак! Это я должен буду вас поблагодарить – ведь вы окажете мне такую честь! Никодим, забери с постоялого двора веши княгини и ее Лизавету.

– Там еще моя карета с кучером Николой! – спохватилась я.

– И их забирай! – весело приказал Михаил. – Сегодня у нас будет праздник – столько гостей! Поварих предупреди. А завтра праздник будет у Селивана.

– Не надо праздника, – попросила я. – Особенно сегодня. Слишком уж неопределенным было мое будущее, и веселиться было преждевременно.

* * *

Лучшее из шагировских платьев было безнадежно испорчено кинжалом Георга и оставлено в покинутой фамильной усадьбе.

Услышав, что мы все-таки отправляемся в городскую шагировскую резиденцию, Лизавета весь вечер перебирала захваченный нами гардероб, предлагая то одно, то другое, но мне все не нравилось.

В итоге остановились на довольно простеньком льняном платье с длинными – до колен, рукавами. К счастью, в рукавах имелись прорези, через которые можно было просовывать руки. Или не просовывать – если застегнуть золотые пуговички. Они меня и привлекли. Еще одним украшением его было легкое, как паутинка, золотое шитье, окаймляющее вырез на груди. Я хотела явиться непременно в шагировских родовых цветах.

Михаил предупредил меня, что княжеский представитель Селиван Криворогое поставлен в известность о чудесном появлении княгини Шагировой, что всю церемонию принятия кравенцовского посольства срочно перекраивают. Как будет теперь – трудно и предположить. Но в любом случае, подчеркнул Михаил, меня ждет восторженный прием.

Он не ошибся. Улица перед расписными княжескими теремами в два этажа была переполнена народом. При появлении моей скромной кареты толпа загудела, зашевелилась, расступаясь.

Никола остановил карету точнехонько напротив длинной ковровой дорожки, что тянулась через все ступени княжеского крыльца к высоким двустворчатым дверям – пока что закрытым. Молодцевато спрыгнул с козел. Толпа замерла, притихла – слышен был только отдаленный детский плач да собачье перетявкивание. Никола распахнул дверцу – и я явилась, сияя Филуманой на голой шее.

Разноголосое «а-ах!» пронеслось по толпе.

– Княгиня, истинная княгиня! – взлетел над толпой истошный бабий вопль, и собравшийся народ – сначала передние, потом все остальные – повалился на колени.

– Матушка… княгинюшка… свет будет над нами… княгиня Шагирова вернулась!… – причитала коленопреклоненная людская масса.

Я стояла на ступеньке кареты, и мне было неловко.

Из теремов тоже заметили мое появление. Где-то справа оглушительно рявкнула пушечка, в голубое небо взвился белый дымок, двустворчатые двери легко распахнулись, будто гигантская птица взмахнула крыльями. И из темноты выступил на крыльцо сухонький старичок.

Синий камзол топорщился на нем так, будто сшит был на кого-то поплотнее и помассивнее. А может, это старичок усох и стал мал для камзола? Голову его венчала тяжелая, не по погоде, шапка в виде высокого мехового цилиндра – без полей, зато со свешивающимся красным языком из бархата.

Старичок постоял, подслеповато шурясь на карету. Отметил мысленно Филуману на моей шее. Осторожно снял с головы меховой цилиндр, отдал кому-то невидимому в полумраке княжеской прихожей и посеменил, мелко перебирая ножками в сверкающих сапогах, по ковровой дорожке. Розовая лысинка его поблескивала на солнце, а губы беззвучно повторяли: «Княгиня, княгиня!» Общий настрой его мыслей скорее свидетельствовал об озабоченности, чем о радости.

Я спустилась на дорожку и направилась навстречу старичку.

Он остановился, довольный, что дальше идти не придется, и, кряхтя, склонился в поясном поклоне.

– Здравствуйте, лыцар Селиван Криворогов, – сказала я, заранее проинструктированная князем Михаилом. Мои негромкие слова были хорошо слышны в окружившей нас тишине. – Хорош ли надзор за делами княжескими?

– Смилостивься, матушка княгиня, не прогневайся на старания наши. Все именем Божиим да во славу князей Шатровых!

Правую ногу старика запекло болью, начинающейся с пятки, а у меня в памяти всплыло слово «подагра».

Но внешне по Селивану не было ничего заметно, и он бодрым тоном закончил:

– Нижайше прошу пожаловать в терема.

Я вошла в прохладу прихожей, слыша, как толпа, поднимаясь с колен, повторяет на все лады вслед за Селиваном: «Княгиня, матушка!»

Сам же лыцар Криворогов, поспешая за мной, думал о другом: «Что за птица такая? Откуда на нашу голову взялась?» – И в мыслях у него билось сомнение относительно моих способностей управиться с целым княжеством.

Я полностью разделяла его сомнение, но тоже мысленно.

Двери за моей спиной стукнули, захлопываясь, и я остановилась, привыкая к полумраку, лишь едва-едва разбавленному одинокими огоньками свечей.

Прихожая была полна народу. Лиц я не видела, но это было не лыцарство, которое (я знала) должно будет встречать кравенцовское посольство, а теперь и меня. Это были простые стражники. Выстроившись по стойке «смирно» вдоль стен, они исправно ели меня глазами и полностью разделяли восторженное настроение толпы, оставшейся за дверями.

– Княгинюшка, не угодно ли пройти сначала для доверительного разговора? Вот в эту дверцу.

Мы прошли.

За дверцей оказалась комнатка с еще одной дверцей. Мы прошли и туда. Следующая комнатка была с секретом: в стене было устроено слуховое отверстие, а с той стороны сидел некий человечек и внимательно слушал. Что за человечек, я понять пока не могла, потому что все мысли его сосредоточивались на происходящем по эту сторону стены, в комнатке, куда мы зашли.

Селиван мысленно отметил место выхода слухового отверстия (оно вовсе не было заметно, я бы, например, ни за что не догадалась) и даже мельком подумал о подслушивающем человечке что-то теплое, родственное. Кажется, то был его сын.

Из мебели секретная комнатка была оборудована одним-единственным диванчиком, к которому тут же устремились мысли пожилого лыцара. Он хотел попросить разрешения присесть, но и не желал сразу обнаруживать передо мной свою старческую слабость.

Я разрешила сомнения Селивана, предложив:

– Не присесть ли нам, господин лыцар? И поговорим!

Старичок тут же с благодарностью уселся, устраивая свою подагрическую пятку поудобнее и размышляя, как бы ловчее начать разговор.

Я решила, что негоже упускать инициативу, и произнесла, имитируя княжескую благосклонность:

– За то, что не признали за Георгом Кавустовым княжеского права, спасибо.

«Знает, – равнодушно отметил старичок. – А про казну знает?»

– А что с казной? – немедленно поинтересовалась я.

– С какой? – Старичок явно опешил от моей резвости. В его сознании тут же предстал большой – в полтора обхвата – сундук, некогда полный золота, а теперь почти пустой.

– Которая в сундуке должна была сохраняться, – пояснила я, сверяясь со зрительным образом, возникшим в сознании Селивана. – Углы окованы железом, на крышке – герб Шагировых. Сколько пудов золота там осталось?

«Знает, знает!» – панически испугался старичок. Мысли же его отпрыска, подслушивающего нашу беседу, и вовсе приняли мрачное направление.

Это меня куда-то не туда повело… Так недолго нажить и новых врагов, желающих моей смерти!

– Наверно, совсем не осталось, – с сочувственным вздохом попробовала отыграть я назад. – Заботы о княжестве требуют столько денег, что никаких сундуков не хватит!

– Требуют, требуют, – радостно, с облегчением подхватил старичок. – Куды там золота – серебра, и того, почитай, не осталось!

Но мрачного настроения сынка за стеной мне рассеять не удач ось.

Я сделала еще одну попытку:

– Жаль, что не осталось. А то я хотела все вам, лыцар, отдать. В награду за бессменное служение князьям Шагировым. Но если что в том сундуке и осталось, хочу, чтоб вы все же забрали это себе. За труды. И сундук вам дарую, чтоб больше уж о нем разговору не было!

Отпрыска за стеной мои слова вроде успокоили. А вот старичок снова озаботился. Теперь предметом его сомнений стали какие-то вырубленные лесные угодья. Но я на эту приманку не клюнула, оставив его мысленные опасения без всякого внимания.

– Слышала я, что вы хотели укрепить Сурож княжеским правлением, – произнесла я значительно.

Кривороговы синхронно напряглись, но я тут же милостиво продолжила:

– Хорошее дело. И по Прави.

Михаил просветил меня, что Правь – это здешний высший закон, которого никто почти не знает, но все на него ссылаются.

– Старались, матушка княгиня, нет уже наших слабых силушек, чтоб княжество без князя-батюшки сохранять, вот и просил я, по скудоумию моему, усесться на Суроже молодому князю Михаилу Квасурову. Да вы его знаете! – закинул удочку Селиван.

– Знаю. И опять вижу, что не зря отец мой, князь Вениамин, вас уполномочил своим представителем быть. Мудрый выбор. Но теперь сажать Квасурова нет нужды. Есть я – княгиня Шатрова.

В лысой черепной коробке Селивана зажегся злорадный огонек, но голос прозвучал озабоченно и сочувственно:

– Закавыка тут одна, княгинюшка. Мы-то, ваше лыцарство, вас любим и всей душой на княжение только вас желаем. Но по Прави выходит, что только даровой милостью вы, матушка, можете сесть на княжение. Наши книжники всю ночь искали. Дело важное, не ошибиться бы («И нашли-таки!» – мысленно добавил он). Оказывается, ежели наследник титула долго отыскивался, то прямо взять и владеть он не может. А должен сначала испросить царова соизволения. А уж когда получит высокую милость, тогда только и может занять отцовское наследство. В книгах Прави специальная былина имеется. Отом, как князь Бус Крысень, вернувшись через многие лета и зимы из заточения на Макарийском острове, не взял княжение после отца своего, а отправился ко царову двору, в Вышеград («Где и сгинул», – благостно отметил про себя добрый Селиван). Вот и вам, матушка-княгиня, надобно, не мешкая, в Вышеград отправляться. А мы все тут за вас молиться будем денно и нощно. Потому что никому из вашего лыцарства не положено сопровождать вас и оберегать, до самых тех пор, пока вы по Прави на княжение не усядетесь.

Завершив столь долгую речь, старичок удовлетворенно откинулся на диванные подушки, отдыхая.

Он был уверен, что избавляется от меня. Надолго, если не навсегда. Дорога до Вышеграда неблизкая, опасная, и бывалые-то купцы целым караваном собираются, чтоб в пути от диких зверей да от лихих людишек можно было отбиться. А одинокая девка в целости хорошо если хоть полпути проехать сможет… Но и того не сможет, нет, не сможет… И сегодняшние княжеские почести – последние в ее жизни.

Старичку было вполне комфортно. Подагрическую ногу он устроил удобно, от лихой девки избавился. При этом, вынося мне столь затейливо обставленный смертный приговор, Селиван руководствовался не столько меркантильными интересами заворовавшегося княжеского представителя, сколько высокими соображениями охраны порядка, на котором стояла и стоит земля. А ежели бабы на княжение вдруг приходить будут, да неизвестно откуда и с какими мыслями, – долго ли до беды?

Прав оказался Михаил: восприняли мое появление как знамение грядущих перемен, еще как восприняли!

– А если я не захочу ехать? – после некоторого молчания задала я вопрос.

– Ну как же, княгинюшка, – чуть не со слезами сочувствия забормотал Селиван, – тогда ведь Сурожское княжество останется без княгини! Пожалейте нас, сирот, мы и так настрадались без княжеской руки!

– Значит, не буду я тогда княгиней? – потребовала я точного ответа.

Селиван раздумывал недолго. Его приговор был таков:

– Княгиней, может, и будете. Но княжить – нет. Княжить вы не сядете. Ох, княгинюшка, матушка, столько годков были мы почти что без Прави! А теперь, когда вы, свет наш, явились, лыцарство да и все ваши подданные горячо желают, чтоб Правь восторжествовала!

«А ты – сдохла!» – уже с откровенной злобой подумал милый старичок. Наша беседа стала сильно его раздражать, но прервать ее он не мог: это была репетиция перед общим собранием, когда приговор мне будет вынесен публично. И он должен, просто обязан выяснить, не припрятаны ли у меня в длинном рукаве бело-золотого платья какие-то аргументы, которые в самый ответственный момент подорвут всю конструкцию моей почетной высылки.

Хорошо бы их найти! Да только я не находила…

– А князя Михаила? – спросила я наконец. – Его вы готовы посадить на княжение без всякой «царовой милости»?

– Что вы, княгиня?! – залопотал Селиван – Да мы теперь ни о ком другом, кроме вас, и думать не смеем!

«Изменился Михаил, как на княжество взошел, – думал при этом дядько Селиван с раздражением. – Не таким его помню – ребенком сговорчивый был, на все соглашался, теперь – не то!» В чередовании его воспоминаний – и старых, многолетней давности, и вчерашних – то возникал улыбчивый черноголовый мальчуган, усердно кивающий на любое слово «дядьки Селивана», то такой Михаил, какого я знаю. И этот, новый для Селивана, Михаил теперь только отрицательно покачивал головой, упорно отклоняя предложение сесть-таки на княжение в Суроже. Сесть, даже несмотря на нежданное-негаданное появление молодой княгини Шагировой.

«Значит, вчера, когда он отлучался к наместнику, был разговор! Старый змей Селиван предлагал проигнорировать мое появление и усугубить дело, как задумывалось первоначально! И Михаил отказался!»

А старый змей все бормотал:

– Только вас, княгинюшка, ждать будем, никто теперь нам не нужен, как бы долго вы не изволили задержаться в пути за даровой милостью. Мы, рабы ваши верные, в покорстве будем ждать и молиться за вас, молиться и ждать…

И глядел на меня оценивающе, что еще я смогу придумать:

– Но почему вы в таком случае Михаила не собирались отправлять в Вышеград? – жестко спросила я.

Старичок добродушно улыбнулся – на это возражение у него был заготовлен достойный ответ.

– Матушка, да ведь он уже князь! Какое ему еще разрешение надобно? Пришел бы да княжил. Все по Прави.

– Значит, чужого князя можно сажать без всякого разрешения, – возмутилась я, – а настоящую княгиню надо слать бог знает куда и зачем? Что за дурацкий закон!

– Но он же есть, княгинюшка, как бы мы ни лаяли его. И никуда от этого не денешься – если только хочешь жить по Прави. А от бесправья – убереги нас Господь! Так-то, кня-гинюшка-матушка… Ой и засиделись мы тут! – всплеснул он сухонькими ручками с дряблой пергаментной кожей, поняв, что я исчерпала аргументы. – Там ведь ждут. Все предупреждены, всем хочется увидеться с княгинею («И попрощаться», – присовокупил мысленно). Да и посольство князя Квасурова, верно, прибыло уже. Не соблаговолите, матушка, пройти в Величальную залу?

– Соблаговолю, – сквозь зубы ответила я.

Лыцарство действительно оказалось предупреждено. Подходившие ко мне господа (числом не менее тридцати) все как один выражали мне свою покорность и глубокое сожаление, что согласно Прави не могут меня сопроводить до Вышеграда. Кто сожалел не без злорадства, но большинство были искренни в своей печали. Георга среди приглашенных не наблюдалось – и то слава богу, не приходилось каждую минуту опасаться удара кинжалом.

Зато подошел Иннокентий – все в том же латаном-перелатаном кафтане. Бормотал жалостливое, клялся в верности – был уже пьян. Воспоминаний о разговоре на постоялом дворе не сохранил, меня не узнал.

Кравенцовское посольство и лично князя Михаила лыцары приняли с радостью – тут уж единодушие было полное: вражда князей установила границы, мешавшие торговле, отрезала близкий выход к морю да и просто могла каждую минуту обернуться войной. А воевать неизвестно за что никому не хотелось.

Состоявшаяся после официальной части трапеза постепенно перешла в веселое застолье. Мне было тяжко. В разгар празднества я поднялась со своего места во главе стола. Лыцарство уважительно примолкло, а подскочивший следом Селиван громко объявил собравшимся, что княгиня желают перед завтрашней долгой дорогой отдохнуть в отцовых палатах. Завтра же с рассветом все господа лыцары соберутся перед княжескими теремами, чтобы торжественно проводить мою карету до самых городских ворот.

Да уж, отметила я, в последний путь провожают меня по первому разряду!

Коротко поблагодарив лыцаров, столь преданных роду Ша-гировых, я удалилась в сравнительно небольшую спаленку, которая и оказалась покоями отца.

Там меня поджидала Лизавета. Настроение у нее было восторженное, она уже знала (как и весь Сурож) про то, что я, согласно древней Прави, отправляюсь в стольный Вышеград к самому цару за его царовым благословением на княжение. В том, что благословение будет получено, она нисколько не сомневалась, а само путешествие представлялось ей приятной прогулкой. В моем присутствии – «самой княгини!» – никакие испытания не могли даже представиться ей страшными. Вышеград виделся дивным дивом – наподобие райского Ирия, а уж в мечты Лизаветы о будущих рассказах, когда вся слобода будет слушать про это замечательное Лизаветино путешествие, я даже боялась заглядывать – уж очень хотелось разрыдаться. Только не знаю – от смеха или с горя…

– Ты вот что, Лизавета, – прервала я ее. – Пойди… или лучше пусть кто-нибудь пойдет – чтоб тебя не видели… Мне нужен князь Михаил. Пусть его сюда проводят.

– Ага, – с понимающим видом кивнула она (хотя по мыслям было заметно, что ничего не поняла – да особенно и не хотела: господские дела запутанные и вовсе не ее ума!).

А порученное она умела исполнить быстро – Михаил вошел в покои уже через несколько минут.

– И что вы, князь, думаете об этом иезуитском плане, который разработал ваш неродственник Селиван? – с места в карьер поинтересовалась я.

– «Иезуитский» – это похабное ругательство? – с веселым интересом полюбопытствовал Михаил.

– Нет. Как раз очень книжное. Не улыбайтесь, князь. Мне нужна ваша помощь в одном трудном и опасном деле.

– Наконец-то! – Михаил сделал все, чтобы стать серьезным. – Я весь внимание.

– Мне нужны все ваши люди. Восемь мужчин, включая Порфирия.

– А я не нужен? – удивленно вскинул Михаил свои неотразимые брови.

– Вы… – Я запнулась. – Поймите меня правильно, князь. Вы достаточно умны, чтобы знать всю важность своей персоны. Я сказала, что ваши люди нужны мне в очень опасном деле. Не исключено, что могут быть жертвы. Да что там – боюсь, погибнут все! Но вы нужны своему княжеству. И Сурожскому. Я знаю, вы отказались от княжения здесь в мою пользу. Но, как видите, обстоятельства меняются. Меня сажать на княжение категорически не хотят. Этот Макиавелли Селиван все подготовил для того, чтоб я незаметно самоликвидировалась. Поэтому вам, наверно, придется пересмотреть свое решение. Ваш статус обязывает…

Михаил поднял ладони, как бы защищаясь от потока, хлынувшего на него:

– Умоляю, княгиня, не так скоро. Вы говорите слишком много слов, которых я не знаю. А пока я соображаю, что бы они могли означать, вы уже успеваете сказать новые, столь же незнакомые слова! Я не против: общаться с вами – это восхитительное занятие. Будто идешь по незнакомому звенящему ручью – все интересно и здорово. Но нет-нет, да и провалишься в неведомую вымоину. А чтобы выбраться, надобно время. Все хорошо, княгиня, но только чуток медленнее…

– Ваше рассуждение надо понимать как согласие не ввязываться лично в мою авантюру? – строго спросила я.

Михаил неопределенно пожал плечами. Наверно, был занят в это время разгадыванием смысла слова «авантюра». Но мне некогда было ломать голову и подбирать синонимы. Я продолжала:

– Разумеется, я не собираюсь идти на поводу у Селивана и ввязываться в гибельное путешествие ко двору цара. Цар – это, видимо, глава вашего странного государства. Мне привычнее было бы сказать «царь», но вам тут виднее.

– Цар – это верховный лыцар, – охотно пояснил Михаил.

– Не важно, кто он. Я не собираюсь к нему ехать только для того, чтобы сгинуть в дороге. А ваши люди нужны мне, чтобы пробиться в поместье Шатровых. Георг, конечно, будет обороняться. У него там есть такие мерзкие мордовороты с мечами… Но я почему-то думаю, что ваши люди обучены лучше. Да и задача-то – не захватывать имение или наши родовые терема, а всего лишь пробиться в парк. Там есть такая, скажем, лазейка… Георг, правда, ее постарался заделать как можно крепче…

– Железом? – уточнил Михаил.

– Возможно. Каким-то металлическим листом – этакая дверь без ключа.

– Без ключа? Зачем металлу вода – она только разъест его.

– Нет, ключ – в смысле… Вы что, совсем замков не знаете? Счастливые люди. Не важно, оставим ключ в покое. Дверь, которую установил Георг, надо взломать. Тогда я смогу уйти в свой мир.

Выжидательно смолкнув, я посмотрела на Михаила.

Он был задумчив.

– Ну же, князь, – подбодрила я его. – Проявите свою княжескую волю. Вы обещали мне помочь – вот реальная возможность выполнить обещание. И одновременно решить все проблемы. Я спасусь от неминуемой гибели, ваш мир будет избавлен от опасного знамения. Вы к своему княжеству прибавите еще и это. Посадите в Суроже Порфирия – даже он в итоге останется доволен. Если, конечно, выйдет живым из драки с Георгом и его мордоворотами. Кстати, это ему будет дополнительным стимулом помочь мне вернуться домой.

Князь молчал.

Я начала терять терпение.

– Вы не заснули, князь? – повысила я голос. – Решение должно быть принято немедленно. Откладывать некуда – на все про все у нас сегодняшняя ночь.

– Я согласен, княгиня, решение нужно принять сейчас. Но людей я вам не дам.

– Как это? – опешила я. – Вы же обещали…

– Я обещал помочь вам. Но не в самоубийстве. Вы много говорили об опасности предприятия для моих людей, но ведь главная цель для кавустовских мечей и стрел – это вы, княгиня. Не в моих людях для него главное зло – в вас. Вероятнее всего, что именно ваш труп станет первым в этой сече.

Теперь молчала я.

Михаил подождал, не услышал возражений и продолжил:

– Но скажу вам честно, княгиня. Главная причина, по которой мои люди не станут нападать на Кавустова, – это как раз мое желание помочь вам. Вы должны сесть в Суроже на княжение. Вы нужны нашему миру. Вы нужны мне. Я не могу просто взять и отпустить вас. Назад? Домой? Будете ли вы жить там, куда сейчас хотите вернуться? Не подстерегают ли вас и там смертельные опасности? Я не знаю. Но, уйдя, вы для нашего мира исчезнете. Все равно что умрете. А я этого не хочу. И помогать вам в этом не могу.

– Князь… – Я растерянно глядела полными слез глазами на этого человека. Единственного из всех здешних жителей, в чьи мысли я не могла проникнуть. – Но что же мне тогда делать, князь?

– Вам не надо расстраиваться, княгиня.

Он взял с подушки мой небрежно кинутый шейный платок. осторожно, как маленькой, промокнул им слезы, текущие по моим щекам.

– Мы с вами спокойно доедем до Вышеграда.

– Мы с вами?

– Да. Я и так собирался в Вышеград. Селиван может этого и не знать, но князьям нельзя не бывать при царевом дворе. Цар хоть и носит звание верховного лыцара, но управляет лыцарством через нас, князей. Не думаю, что он откажет вам в своей милости. Мы ее получим и спокойно вернемся, чтобы княжить. Вы – у себя, я – у себя. А может статься, что получится и еще лучше. Я надеюсь… Впрочем, о моих надеждах мы решили не говорить. Поэтому ложитесь-ка лучше, княгиня, почивать. Дорога все ж таки дальняя.

И я захотела верить, что все будет хорошо. Что рядом с князем Михаилом мне не страшны никакие злоключения, никакие беды и горести. И я почти поверила. Но вспомнила, что именно такую, по-детски безграничную, веру – только в меня! – испытывает моя служанка, и усмехнулась.

* * *

Толпа, провожавшая в рассветном сумраке мою карету, была тиха. Кое-где слышались бабьи всхлипывания, шелестели приглушенные мужские вздохи. Да, все были убеждены, что я еду на благое дело, которое утвердит меня на Сурожском княжении по всей Прави… Но терять только-только обретенную княгиню было тяжело. На лицах конных лыцаров, двумя рядами – справа и слева, следовавших вместе с каретой, застыла скорбная суровость. В целом это скорее напоминало похоронную процессию, и я решила, что последнее воспоминание о княгине Шагировой – даже если оно окажется действительно последним – не должно быть таким траурным.

Почти у самых ворот я распахнула дверцу кареты. Выглянувшая вслед Лизавета ахнула, народ оторопел.

А я уже была на крыше кареты. Сорвала с шеи платок – так, чтобы всем была видна Филумана, засиявшая своим магнетическим блеском в первых лучах восходящего солнца. И закричала толпе:

– Мир и спокойствие да пребудут в Суроже! Правь с нами! Ждите меня и готовьтесь праздновать!

– Княгиня! Княгине слава! Свет наш княгиня! – возопила восхищенная толпа. Да так, что кони шарахнулись и карета качнулась.

Но я уже спрыгивала на облучок, Никола поспешно захлопнул за мной дверцу кареты, закричал:

– И-и, залетные!

И мы вылетели за городские стены.

Я еще раз приоткрыла дверцу, оглянулась. Народ кидал шапки и махал руками, лыцарство, так и не выступившее за городскую границу, едва сдерживало хрипящих, танцующих на месте коней. И только кравенцовское посольство – из двух карет (княжеской, с изумрудно отсвечивающим гербом, и простой кибитки для баб-поварих), телеги, пятерых всадников и трех запасных лошадей – выехало вслед за нами из ворот.

На дорогу в Вышеград.

* * *

Кое-что я начала понимать об этом мире после того, как моя карета, спокойно ехавшая впереди нашего небольшого каравана, вдруг начала трястись больше обычного, а потом резко остановилась и накренилась так, что я съехала в самый угол сиденья.

Мирно посапывавшая в дреме Лизавета не удержалась со сна и свалилась мне под ноги. И на ноги.

– Ой-ой, госпожа, что такое? – послышался снизу ее очумелый голос.

– Если ты позволишь мне встать, то я попробую узнать, – морщась и пытаясь вытащить платье из-под Лизаветы, ответила я.

Послышались мужские голоса. Через окошко я увидела, что кравенцовские всадники подскакали и спешиваются.

– Ой, сейчас, сейчас, госпожа, – барахтаясь в надетой на нее господской юбке, причитала Лизавета. Я ей позволила выбрать что-нибудь в дорогу из княжеского барахла – и вот результат: она запуталась в непривычном обилии ткани.

– Прощения просим, госпожа, но с вами все в порядке? – постучал в окошко Никодим.

– Все, – ответила я и высвободила наконец свои ноги из-под Лизаветы. – Что стряслось?

Карета стояла, погруженная по ободья в заросли зелени. Двумя колесами на каком-то бугорке, невидимом среди травы.

Наезженная дорога осталась метрах в десяти справа. Лошади мирно пощипывали листики.

– Кучер ваш заснул, – сумрачно ответил голос Порфирия с другой стороны кареты.

– Заснул? – удивилась я и вдруг поняла, что не чувствую его и не вижу даже сонных мыслей.

Спрыгнув со ступеньки, я прошуршала подолом о волны травы и, обежав карету, склонилась над лежащим на облучке

Николой.

– Он не спит. Он без сознания! – Я осторожно похлопала его по скулам. Массажу лица очень мешала густая, пегая с проседью борода.

– Княгиня?..

От своей кареты к нам бежал Михаил.

– Со мной все в порядке, – успокоила я его. – Но вот мой кучер что-то вдруг потерял сознание. Начались обещанные неприятности.

– Обещанные? – Михаил улыбнулся. – Вы все под впечатлением хитроумных речей Селивана? Что тут с вашим кучером?

Он тоже склонился к Николе, потормошил его за плечо:

– Ну хоть дышит. А вы, княгиня, хорошо его знали?

– В каком смысле? – удивилась я. – Он привез нас в Сурож, потом к княжеским теремам, теперь в Вышеград везет. Как я еще должна его знать?

– Вы говорили с ним? Приказывали?

– Приказывала? Ну приказала, кажется, в самом начале. Везти нас в Сурож. Вы думаете – я замучила его приказами? – Мне стало смешно. – Вовсе нет! Даже приказы готовиться ехать в сурожские терема и в Вышеград я передавала ему через Ли-завету.

Михаил с Порфирием переглянулись, и я услышала брезгливую мысль старшего брата: «Княгиня еще!… О слугах позаботиться не может!»

А Михаил сочувственно сказал:

– У вашего кучера навья истома.

«Навья истома! Навья истома!» – удивленно-сочувственно разнеслись его слова во всех головах.

– Что у Николы? – высунула голову из кареты Лизавета, которой, видимо, удалось справиться с юбками.

– Навья истома, – нехотя буркнул ей Никодим.

– Что? – Лизавета побледнела и зажала открывшийся рот кулачком.

А потом выскочила и забегала вокруг меня, яростно выкрикивая:

– Это не так! Не может такого быть! Не может!

– Это болезнь? – запаниковала я. – Она заразная?

– Давайте сделаем так, – предложил Михаил. – Чтобы не останавливаться и время не терять, я пока посажу править вашей каретой своего человека. – Он обернулся и приказал: – Ролка, привязывай Черномора к запасным лошадкам, а сам садись вместо кучера княгини. А вашего кучера, госпожа, мы пока пересадим к вам, в карету. Пусть его ваша служанка придерживает, чтоб он не сваливался с сиденья. А как придет в себя – побеседуйте с ним, поговорите.

– О чем? – Я недоуменно смотрела на Михаила.

– О чем угодно. Не имеет значения. Когда у нас будет остановка на обед, мы с вами обсудим кое-что. Не переживайте, вам навья истома не грозит!

Князь ободряюще улыбнулся, но он сейчас был единственным, кто испытывал ко мне добрые чувства. По крайней мере, в его доброе ко мне отношение хотелось верить. Про остальных я знала наверняка. Самое безобидное из названий, которые они давали мне мысленно, было «злая госпожа». Вслух не было произнесено ни слова, но люди, стоило мне посмотреть на них, отводили глаза, не в силах скрыть неприязни.

В полном замешательстве я смотрела, как тяжелого, обмякшего Николу впихивают в карету, а когда мы тронулись в путь, первым делом спросила Лизавету, изо всех сил удерживающую грузное тело кучера от падения на пол:

– Что такое «навья истома»?

– Это… – Она пыхтела, перехватывая Николу то за ворот, то за грудки, – Это вранье все… И неправда… Не может такого быть!…

– То, что «не может», – это я поняла.

Я принялась помогать Лизавете – когда Никола клонился вперед, упиралась ладонями ему в грудь. Пока нам удавалось совладать с его бесчувственной тяжестью.

– А если «может»? Тогда это что?

Лизавета отвела глаза, чем сразу напомнила кравенцовиев.

– Это, – с немалым трудом выдавила она, – когда господин своих слуг не любит… Но это не про вас! – тут же вскинулась Лизавета. – Вы любите! Вы добрая, вы хорошая!

– Подожди, – попросила я. – Толком объясни. Не любит– и что? Голодом морит? Плетьми забивает?

– Плетьми? Ну это иногда и полезно! – уверенно ответила Лизавета, снова обхватывая сползающее тело Николы. – От этого навьей истомы случиться не может!

– А от чего может?

– Так я ж говорю: когда господин не любит.

Я чуть зубами не заскрипела от бестолковости своей служанки.

Нашу содержательную беседу прервало шевеление Николы. Он мутно повел глазами, вяло пробормотал:

– Госпожа княгиня…

И опять начал проваливаться в беспамятство.

– Э-эй! – Я ухватила его за волосатую щеку, принялась щипать и выкручивать. – Не спать, хватит, приходи в себя.

– Слышишь, что госпожа говорит? – грозно спросила Лизавета, наклоняясь прямо к его уху. – Княгиня приказывает не спать!

– Я не сплю… – невразумительно буркнул Никола и даже попытался удобнее устроиться на сиденье. – Передай госпоже… Голова его вновь безвольно упала, а тело обмякло.

– Ну скажите же вы, госпожа! – чуть не плача взмолилась Лизавета.

– Никола! – грозно сказала я. – Княгиня с тобой говорит. Ну-ка, быстро проснись!

– Да, княгиня, – вновь открыл глаза тот. – Слушаюсь, княгиня.

Вспомнив совет Михаила поговорить с кучером, я спросила первое, что пришло в голову:

– Ты где живешь, Никола?

– Отвечай княгине! – прикрикнула Лизавета.

Я укоризненно глянула на нее, и она смущенно зарделась.

– Живу? Там… – Никола неопределенно махнул рукой, – От конюшни сбоку домик такой… Хороший. Теплый зимой. Три окошка…

Он опять начал уплывать.

Но я строго спросила:

– Семья у тебя есть?

– Как же, госпожа, – вновь ожил Никола, – Без семьи человеку нельзя…

– Детишки есть? Сколько?

– Шестеро, – уже бодрее ответил Никола. Я заметила, что он оживал при моих вопросах, поэтому стала спрашивать чаще:

– Мальчики, девочки?

– Дык это… Нет… – озаботился Никола, не зная, как ответить княгине. – Не мальчики, не девочки – взрослые они уже. У самих дети.

– Ладно, можешь не отвечать, – разрешила я. – А при князе, моем отце, ты был уже кучером?

– А как же, княгинюшка! – приосанился Никола. – Ваш батюшка много ездил, меня часто сажали править. Не так, конечно, часто, как Петрушу – старого Князева кучера…

– А на какой карете князь любил ездить?

– На карете? Батюшки! – вдруг хлопнул Никола себя по лбу. – Где это я? Никак в вашей, княгинюшка, карете? Батюшки светы, да что ж это я?.. Что ж это делается?.. Кто ж лошадьми-то правит?

– Князь Михаил посадил к нам своего человека, – успокоила я кучера, – Ролка, кажется, зовут.

– А я? – не унимался Никола. – Я-то как к вам, госпожа, в карету залез?

– Ты устал, плохо тебе стало, вот тебя и пересадили сюда, отдохнуть, – начала объяснять я

Но Лизавета сказала, презрительно поджав губы:

– Навья истома с тобой приключилась! – И, отвернувшись, глухо пробормотала: – Позорник!

– Истома? Со мной? – не поверил Никола.

– С тобой, с тобой! – зло бросила Лизавета не оборачиваясь.

Рот Николы приоткрылся, на лбу выступили бисеринки пота. Вдруг его тело поехало вниз, я испугалась, что он снова теряет сознание, но оказалось, что это Никола пытается в узком пространстве между скамеечками встать на колени.

– Нет мне прощения, княгиня, – хриплым, надтреснутым голосом произнес он. – Опозорил, как есть опозорил… Виноват, княгинюшка. На мне вся вина, мне и искупать… Какую смерть выберете, ту и исполню! – И он лбом припал к сиденью.

Наверное, потому, что до пола лбом в тесноте кареты дотянуться было просто невозможно.

– Смерть? О чем он говорит, Лизавета?

– Он правильно говорит, – твердо сказала Лизавета и наконец повернулась к нам, глянула вниз, на коленопреклоненного Николу. – Выберите ему смерть, пусть позор с себя снимет!

– Это ему обязательно – убивать себя? – ошеломленно уточнила я.

– Обязательно, – просто сказала Лизавета. – Иначе ему же хуже будет. Изведется весь, что такой позор на княгинюш… – она запнулась, побледнела, но быстро исправилась, – что такой позор на себя навлек! Лучше пусть сразу умрет, чтоб не мучиться.

– А ты бы тоже себя убила, если б с тобой такая истома приключилась? – спросила я.

– Госпожа! – Лизавета ахнула и так побледнела, что, кажется, от кожи остались одни веснушки. – Вы думаете, я могу такое?.. – Она сделала попытку бухнуться на колени, но места на полу уже давно не осталось, и она смогла только чуть съехать с сиденья. – Если могу такое, то, конечно, заслуживаю смерти. Выберите самую лютую – сполню с радостью!

– Нет, ты никогда такого не сделаешь! – резко сказала я, чувствуя, что еще секунда этого безумия – и сама потеряю сознание, – Ты молодец и смерти не заслуживаешь!

– Правда? – радостно спросила Лизавета, и слезы благодарности к моей доброте повисли на ее желтых ресничках.

Она сейчас и вправду считала меня воплощением доброты. В душе она ликовала и возносила благодарности Всевышнему, что послал ей столь замечательную хозяйку.

– Никола! Встань! – Мой голос прозвучал, как удар хлыста

Кучер попытался быстро выполнить мое приказание, но это привело только к тому, что он треснулся затылком о низенький потолок кареты.

– Сядь! – быстро сменила я распоряжение.(tm) Слушай! Никола напряженно вытаращился, ловя каждое мое слово.

– Я позже скажу тебе свою окончательную волю. А сейчас ты должен занять свое место, править лошадьми. И помнить при этом, – я грозно сдвинула брови, – что я тебя люблю. И что все время думаю о тебе. Все понял?

– Да, княгинюшка! – попытался сидя поклониться Никола, и душа его, как только что у Лизаветы, преисполнилась благодарностью ко мне.

– Иди! – приказала я.

А когда он уже распахнул дверцу, готовясь на ходу перелезть на свое законное место, дополнила приказ:

– И если тебе будет становиться плохо, или перестанет хватать воздуха, или еще что-нибудь, ты должен немедленно остановить лошадей и сказать мне. Если тебе покажется, что я недостаточно тебя люблю, ты тоже должен немедленно сказать мне. Понял?

– Да, княгиня! – Он преданно кивал, придерживая рукой болтающуюся дверцу.

– Ну иди!

Бедный Никола полез на козлы, демонстрируя акробатическую прыть, и я услышала его требовательный голос:

– А ну, отдай вожжи! Тпру-у! Ролка озадаченно пытался возражать:

– Мне князь приказал…

– Вот и иди к своему князю, – грубо ответил мой кучер. – А мне моя княгиня приказала!

Ролке ничего не оставалось, как спрыгнуть с козел моей кареты и бежать к карете Михаила, которая остановилась вслед за нашей.

Там он, видимо, получил от князя новый приказ, потому что мгновенно успокоился и помчался отвязывать своего Черномора, налегке трусившего позади вместе с запасными лошадьми.

* * *

– Что за цирк у вас тут творится?! – напустилась я на Михаила, стоило нашему каравану остановиться для обеда. – Вы знаете, что мои слуги – оба! – потребовали у меня смерти для себя?

– Догадываюсь, – кивнул князь. – – И вы так спокойны?! – возмутилась я.

– Они поступили, как им и подобает, – заверил князь. Я чуть не задохнулась от переполнявших меня чувств, а он как ни в чем не бывало поинтересовался:

– И какую смерть вы выбрали для своего кучера Служанку вы, надеюсь, все-таки простили.

– Князь, – высокомерно сказала я. – Я не позволю говорить со мной в таком тоне!

– Ваши слова означают, что я неправильно что-то сказал?

– Неправильным было то, как вы сказали! Вы сказали с насмешкой!

– Княгиня, если вы приняли мои слова за насмешку, значит, я серьезно провинился перед вами. И вы сами вольны определить мне наказание. Но это не так срочно. Есть дело, которое действительно не терпит отлагательства. Ваш кучер должен смертью смыть с себя позор.

– Глупости! Если человек падает в обморок – это не позор.

– Для нас с вами – да. Но мы – господа.

– Вы спрашивали, из какого я мира, князь? Так вот, я из того мира, где нет господ и нет рабов. Ну, почти нет. А там, где еще есть… всему остальному миру понятно, что это от отсталости. И само по себе рабство – это уже преступление.

– Княгиня, я так и знал: когда вы начнете рассказывать (а не только спрашивать), это будет увлекательнейший из рассказов. Я приказал Порфирию следить за приготовлением обеда и обеденных столов, мы можем присесть вот сюда, в тень, и вы мне расскажете…

– А что тут рассказывать – вы все рассказали сами. Приказали Порфирию – и все!

– Приказал. А это плохо?

– По законам моего мира – да Вы ему приказали, как господин. А он же ваш брат!

– Но князь-то – я.

– Вот! Наш мир основан на равенстве всех людей. А вы даже своего брата не считаете равным себе!

– Увы, да.

– Но чем же он вам не равен? Плетеным пояском на шее? Гривной этой пресловутой? Да если бы волхвы десять лет назад не поменяли свое решение, он бы ходил с гривной. И вами повелевал.

– Не уверен. Волхвы редко ошибаются. Если б они По-рфирия вовремя не предупредили, то после смерти отца пришлось бы сжигать двоих – и отца, и Порфирия.

– Так вы еще и покойников сжигаете?

– И это неправильно?

– Да почему – сжигайте. В конце концов у нас тоже есть кремация Но вы-то, наверно, делаете это на огромных погребальных кострах?

– Да, костры немаленькие. Но жадничать нельзя – иначе кому-то может не хватить огня, человек только обгорит, а потом будет еще долго мучиться…

– Кто будет мучиться? Покойник?!

– Княгиня, покойник в любом случае вознесется на небеса. Но как это сделать слугам, которые должны последовать за ним?

Я даже привстала с мягких подушек, на которых мы с Михаилом расположились в тени большого дерева.

– Князь, не пугайте меня. Я видела, что у вас средневековый феодализм, но сжигание живых слуг вместе с мертвым хозяином – это… Это даже не античная Греция, это что-то вообще первобытно-общинное!

– Наверное, за вашими непонятными словами скрыто много мудрости вашего мира. Но для нас – это только слова. Можно говорить много слов, но если ближний слуга не погибнет вместе с хозяином на погребальном костре, то жизнь его окажется еще мучительнее, чем смерть в пламени. Через несколько месяцев, самое большее – через год, он сойдет с ума. Это проверялось неоднократно, и конец всегда один и тот же. Думаете, мне не хотелось, чтобы Доброня (старый отцов слуга, который за мной в детстве ходил больше всех даже несмотря на то, что меня тогда не прочили в князья!), старый, но еще крепкий Доброня был сегодня со мной? Но после смерти князя Никиты на Доброню страшно было смотреть Был Доброня – и не стало его. Пустая скорлупка от яйца. Душа его уже ушла с отцовской. А плоть… Плоть жаждала воссоединиться с душой в очищающем огне.

– Князь, вам выговор. Чтобы перед обедом мне ужасы про ваших фанатиков не рассказывали. Мне же теперь кусок в горло не полезет! Хотя… После обеда – это еще хуже: стошнит!

– Крепитесь, княгиня. Есть надежда, что сожжение отойдет в прошлое. Труды мудрейшего князя Архипа уже дали способ во многих случаях отвратить телесную смерть даже от личных слуг. Правда, для таких тяжелых случаев, как смерть господина, этот способ применить никому еще не удалось, но для вашего случая, когда кучер опозорил себя навьей истомой, этот способ может и подойти. Все зависит от вашего желания – а в ваших княжеских способностях у меня и сомнения нет! Но. надеюсь, желание у вас тоже будет. Ведь, между нами говоря, вы правы! Ничем ваш кучер себя не опозорил. Позор целиком ваш. Это вы настолько пренебрегли своими обязанностями хозяина, вернее хозяйки, что довели верного слугу до временного умопомрачения!

– Я? Пренебрегла? Какими такими обязанностями?

– Вы оторвали его от прежнего господина – Георга. Так?

– Что значит – оторвала? Он запряг коней, и мы поехали в Сурож. Все.

– А когда он запрягал, на вас уже была Филумана?

– Не знаю. Впрочем, была! Конечно, была! Я же ее гораздо раньше надела!

– Вот видите.

– Что вижу?

– Без гривны мы слабы, с гривной мы могучи. Когда вы были княжной, ваших сил едва хватило бы на то, чтобы дать счастье служения трем-четырем актам. Конечно, и это много – не спорю! Тот, кто может с гривной стать лыцаром, без гривны осчастливит не больше одного. Но, согласитесь: разница между одним и тремя не столь уж велика. А вот десятки тысяч, которых вы сделаете счастливыми теперь, – за это надо благодарить только Филуману. Теперь вам стало понятнее?

– Князь, не стало… Какое счастье служения, о чем вы?

– Вот вам пример. Обеденные столы уже накрыты. Все хотят есть. Но мы с вами беседуем. Все ждут. И голод не пересилит того счастья, которое дает им сознание, что они ждут только потому, что их господам хорошо.

– Вы уверены?

– Мм. А как можно быть уверенным в мыслях другого человека? И в своих-то не всегда уверен! Но они будут ждать столько, сколько надо нам. И пока мы не будем пренебрегать своими обязанностями господ, они ничем не посмеют выказать нам свое неудовольствие.

– Не посмеют?

– Скажем мягче – не захотят нам этого показывать. Чтобы не расстроить. Расстроить хозяина – горе для слуги.

– О! Целая философия! Основанная на предположениях. А я вот могу сказать точно – они хотят есть. Только сдерживают свои чувства. Но в душе ваш брат костерит вас на чем свет стоит.

– Брат? Ну он-то может! Вот, значит, что дала нам княжеская гривна дополнительно! Способность проникать в мысли и чувства других?

– Ну есть такое дело, – вынуждена была согласиться я. И тут же пошла сама в разведку боем: – А вам что дала дополнительно ваша гривна?

– Это не секрет. Я обрел способность переносить свою силу на некоторое расстояние от руки. Вот там, видите, стоит жбан с квасом. Так вот, я протягиваю руку… Жбана я коснуться рукой отсюда, конечно же, не могу, но я все равно его беру…

Да, я увидела. Большой глиняный жбан на расстоянии метров в десять-пятнадцать от нас. Он самостоятельно приподнялся, наклонился, из него в кружку вылилась какая-то жидкость. Жбан сам собой установился обратно, а кружка тихонько приподнялась и поплыла по воздуху мимо всех – прямо мне в руку.

Видно, князь не слишком баловал своих слуг демонстрацией телекинеза – рты у всех при виде этого зрелища открылись довольно дружно.

– А теперь, княгиня, попробуйте наш кравенповский квас. Его хвалят.

Я отхлебнула. Холодный квасок в жаркий день – что может быть приятнее!

– Знаете, князь, его хвалят не напрасно. Но после кваса и я почувствовала, что проголодалась.

– И мы сразу же идем обедать! – весело откликнулся Михаил, поднимаясь с подушек и ожидая, пока поднимусь я.

Руку даме он не предложил. Но вряд ли здесь это принято – при наличии погребальных-то костров с живыми слугами!.

* * *

После обеда поговорить не удалось – надо было двигаться, не теряя времени. Но Михаил все же выкроил секунду, чтобы заглянуть в мою карету и тихонько сказать:

– С кучером надо разобраться не позже сегодняшнего вечера. А пока скажите ему хоть несколько одобрительных слов, перед тем как он захлопнет дверцу кареты. Это поможет ему дожить до вечера в здравии.


Я не стала пренебрегать этим советом (и обязанностями хозяйки, которые, оказывается, у меня имелись), в очередной раз рассказала Николе, как его люблю, и мы доехали до ночлега без происшествий.

Но лоб у моего кучера был к вечеру насуплен, а в душе разлилась такая тоска, что мне самой стало не по себе.

На меня никто старался не смотреть (только Лизавета продолжала обожаюше заглядывать в глаза), все ждали моего решения. Черт, ну почему Никола обязательно должен умереть?!

На ночлег мы остановились на опушке большого леса в маленькой, чистенькой и совершенно необитаемой бревенчатой избушке. Вернее, остановилась в избушке я с Лизаветой. Остальные расположились живописным табором на полянке.

Я сама подошла к Михаилу:

– Вы обмолвились, что есть способ разрешить возникшее затруднение с моим кучером.

– Да. И я видел вашего кучера. Вам, конечно, необходимо его лишить жизни – это становится совсем уж неотложным делом. Давайте быстренько повечеряем простоквашей с хлебом. Мяса, если захотите, лучше потом поедим, после. Не зря даже у волхвов ведовство и потворство получается лучше, если они сначала постились.

Я взяла протянутую кружку. Отхлебнула, не чувствуя вкуса из-за волнения. Михаил внимательно посмотрел на меня и мягко, успокаивающе сказал:

– Может ничего не получиться, все в руках Божьих. Думайте о том, что сделаете все, что позволят ваши силы. В первый раз трудно, но у вас впереди еще тысячи таких случаев, как этот. И даже если вы сейчас не спасете его телесную оболочку – это поможет вам потом.

Ничего себе – утешил!

– Что значит «телесную»? – стуча зубами по краю кружки, поинтересовалась я.

– Ну, кучер ваш, как там его – Никола? Он ведь все равно должен умереть… Да, госпожа княгиня, да, никуда не денешься. Впредь будете внимательнее к своим обязанностям госпожи… Но в том-то и счастливая находка князя Архипа, что теперь мы можем, убив вашего Николу, на его месте возродить к жизни кого-то другого.

– Кого?

Меня уже била дрожь.

– Вам холодно, княгиня. Вечера прохладны, пусть ваша служанка принесет накидку потеплее.

Моя дрожь не имела отношения к холоду опускающихся сумерек, но я покорно крикнула:

– Лизавета, принеси накидку!

– Но, князь, вы говорите неконкретно! – почти жалобно сказала я. – Что именно я должна делать?

– Во-первых, конечно, убить вашего Николу. Потом, не медля ни секунды (чтобы тело не успело умереть окончательно), назвать нового человека, который будет жить вместо Николы. Что же именно вы станете делать – это зависит от вас. Тут советовать трудно. У меня совсем небольшой опыт возрождения слуг – правда, при других обстоятельствах и не после навьей истомы. Не знаю, пригодится ли вам то, что я скажу, но у меня было так: сначала я долго смотрел на анта, успокаивался. До тех пор, пока не почувствовал его душу у себя на вытянутой ладони.

– И потом убили эту душу? – лязгая зубами, поинтересовалась я.

– Ни в коем случае! Вернее, нет, убить придется, но только если вы почувствуете, что у вас ничего не получается. Тогда смело убивайте – это для него лучше, чем очнуться не убитым своей госпожой или очнуться с наполовину отмытой душой. Но если все-таки вы почувствуете, что дело пошло на лад, то просто будьте осторожны – и ваше сердце само вам подскажет. Ну, конечно, и Филумана вас не оставит в благом деле. Я тут, княгиня, распорядился уже…

Только сейчас я заметила, что он вывел меня на площадку позади домика, где уже собрался весь наличный состав. Стоял и Никола, повесив голову.

– Объявите ему свою волю, – шепнул Михаил.

– Никола… – Горло у меня предательски пересохло, я судорожно сглотнула.

Мой кучер поднял голову, вглядываясь в мое лицо в сумеречном полусвете.

– Я убью тебя, – прокаркала я. – Сама.

Никола вздрогнул, потом плечи его расправились, он гордо огляделся, а все мысли захлестнуло и смыло волной счастья. Да и все присутствующие вздохнули облегченно. Некоторые заулыбались. А Лизавета, так та просто сияла, высокомерно посматривая вокруг, – вот, мол, какова моя госпожа!

– Запаливай, – негромко приказал князь, и с трех сторон от меня загорелись жаркие костры.

– Я удаляюсь, но помните: как только вы успокоитесь – все получится, – ободряюще сказал Михаил. И я осталась одна, освещенная с трех сторон. Почему одна?

– Никола, – позвала я.

Теперь нас на освещенном пятачке стало двое. Ноги меня не держали, я опустилась прямо на сухую землю и приказала Николе:

– Сядь.

Он покорно уселся, безотрывно глядя на меня. И в глазах и в мыслях – пусто, одно ожидание.

Чего он ждал? Чего ждала я? Мы молча смотрели друг другу в глаза. И вдруг случилось чудо – я успокоилась.

– Нико-о-ода, – ласково сказала я ему, как маленькому мальчику. И погладила по голове.

Рук я при этом не поднимала да и вообще не двигалась. Впрочем, и от моего поглаживания ни один волосок не сдвинулся у Николы с места – потому что гладила я не снаружи головы, а изнутри.

Душа? Наверно, образование не давало мне увидеть божественную душу – я видела мозг. Со всеми извилинами, в красной вуали кровеносных сосудов. Но мозг этот шевелился, ворочался, ему было неудобно. А все потому, что он, как медуза, тянулся ко мне своими извилинами-щупальцами.

И не мог дотянуться. Окончания щупальцев оказались черными, обугленными, воспаленными. По краю моего сознания прошла нелепая мысль: «Он что, обжегся о пламя костра?» – но эта мысль сразу и ушла, потому что стало ясно: такими их сделала я. И не обожгла я их, а отморозила. Мое ледяное невнимание сожгло ему что-то важное, необходимое для нормальной жизни. Виновата была я, но я же могла и исправить содеянное.

Решительно, как заправский хирург, я потянулась к отмороженным участкам и чем-то невероятно тонким и острым принялась методично отсекать омертвевшие участки. А также места, где воспаление уже невозможно было остановить. Все это я делала правой, разящей рукой. А левой, ласковой, в это время нежно омывала разрезы.

И под моей левой рукой раны затягивались. Разрезанные края сходились, срастаясь вновь. Мозгу становилось все удобнее лежать в черепной коробке, а новые, живые его щупальца тыкались в мою ладонь, как новорожденные слепые щенята. И я щедро поила их той же целебной влагой, которой омывала раны.

Дело было сделано.

Я глубоко вздохнула и открыла глаза. Спустилась темнота, костры догорали, мои ладони лежали на коленях, и не было в них ни острого скальпеля, ни губки с живой водой.

Кто-то сидел передо мной все в той же позе, которую принял когда-то Никола, но это был, конечно, не Никола.

– Имя! – громким шепотом подсказал сзади князь Михаил.

– Антон, – отчетливо, но удивленно произнесла я. И Антон открыл глаза.

– Госпожа… – прошептал он.

Не было в его голосе ничего, кроме бесконечной благодарности..

К Антону уже бежали люди… Первая, разумеется, Лизавета. Его осторожно хлопали по плечу, помогали поднять на слабые, еще непослушные ноги. Бабы-поварихи утирали слезы.

«А что ж мне никто не помогает?» – удивленно подумала я.

Сил не оставалось ни на что. Качни сейчас дуновение ветерка листики на деревьях – и я не выдержу, свалюсь прямо в багровые угли кострищ.

– Княгиня, – произнес мягкий голос Михаила.

Теплые сильные руки обняли меня за плечи, поправляя сползающую накидку. По-моему, князь плакал. Или едва сдерживал слезы.

«Не надо, – хотела сказать я. – Ведь все получилось!»

Но вместо этого мои непослушные губы чуть слышно спросили:

– Князь, это был гипноз?

– Да, конечно. Разумеется Это был гипноз. Моя милая, замечательная, великолепная княгиня! – со счастливым смехом откликнулся Михаил.

Я протянула руку к шее, чтобы поправить капюшон накидки, и отдернула пальцы. Они наткнулись на горячее, как сковорода, сплетение нитей Филуманы.

– Ой, – неуверенно сказала я.

Потому что бояться, в сущности, было нечего – поверхность Филуманы, прилегающая к шее, не жгла, не пекла, а все так же нежно обволакивав кожу.

* * *

Утро невозможно было отменить, а очень хотелось.

За окошками веселилось солнце, ржали лошади, перекрикивались люди, туда-сюда носилась Лизавета, радостная как никогда. Я забилась под покрывало и занималась тем, что боялась всего вокруг, всего, во что вляпалась.

– Лизавета, – попросила, чуть высунув наружу нос, – позови князя.

– Сейчас подам вам одеться, – побежала та к платьям.

– Князя! – истерично рявкнула я и вновь спряталась в темноту, горящую почти полутора десятками мыслей и чувств людей вокруг избушки, суетящихся и собирающихся в дорогу.

Лизавета выронила из рук гребешок и с недоплетенной косой юркнула в дверь.

Не прошло и минуты, как вошел князь, осторожно кашлянув.

Я откинула покрывало, села на кровати в одной сорочке – мне все было безразлично.

– И что мне теперь делать, князь? – спросила я с ожесточением, будто он был виновником всего. – Выйди, Лизавета! – заорала я сунувшейся было белобрысой голове. – Что, князь, делать? Обходить каждое утро все княжество, рассказывая каждому из подданных, как я его люблю, и гладить каждого по голове, чтобы они не посваливались в навьей истоме?.. Я не смогу так жить!

– Княгиня, – бодро заявил Михаил. – Загадка несложная, но требует времени на объяснение. Мы с вами чудесно поговорим перед обедом…

– Нет! – вскрикнула я. – Я никуда не тронусь, пока вы все не объясните!

Михаил помолчал. Кивнул:

– Хорошо, княгиня, остановимся здесь.

Я тут же представила, что придется целый день смотреть на черные пятна костриш, что они каждую секунду будут напоминать о моем господском рабстве, о том, что я больше принадлежу не себе, а своим слугам, до которых мне и дела нет… И я вскрикнула:

– Нет! Мы поедем. Трогаемся немедленно. Но вы сядете в мою карету.

– Княгиня, – с некоторым сомнением начал Михаил, – если вам нездоровится…

– Я здорова, черт меня подери! Но… князь… я боюсь оставаться одна, наедине со своими слугами, – добавила я почти умоляюще. – Не привыкла я так. И не смогу. Чтобы люди зависели от меня до обмороков, до готовности немедленно умереть, сгореть заживо в костре! Если вы сейчас же, в карете, не расскажете мне все-все и не поможете, я… Я сама тогда сойду с ума – как бы потом не было плохо моим слугам!

Лицо князя на мгновение дрогнуло, но читать его мыслей я не могла и потому не знала: то ли он испугался за меня, то ли, наоборот, меня? То ли просто подумал о чем-то совсем другом? Он только сказал:

– Княгиня, я немедленно иду в вашу карету и жду вас. Коротко поклонился и мягко прикрыл дверь за собой.

* * *

– Антон, трогай! – приказала я, запрыгивая в карету.

Мой новый кучер молодцевато щелкнул кнутом, и карета двинулась, мелко сотрясаясь на рытвинах. Мы с князем, сидя друг против друга, то и дело соприкасались коленками.

– У вас не совсем удобная карета, княгиня, – наконец нарушил молчание Михаил. – Мы могли бы поменяться – я отдал бы вам свою, а сам ехал в вашей. Или пересел бы на своего Чернавца —я с удовольствием проедусь верхом…

– Вы меня обманули, это был не гипноз! – прервала я его.

– Княгиня, я не знаю смысла этого слова, – напомнил Михаил.

– Гипноз – это внушение.

– Тогда это был все-таки он. Вы внушили кучеру, что он умер, а новому человеку – что он является Антоном.

– Человек под гипнозом как бы спит! – не сдавалась я.

– Тогда – не гипноз, – согласился Михаил, – Вокруг вас никто не спал. И вообще я не слышал, чтобы кто-нибудь из князей и лыцаров отдават приказания спящим антам. Ха, это было бы забавно! – развеселился он, видимо представив такую картинку.

– Еще гипноз нужно снимать, – поделилась я. – Сказать: «Раз, два, три!», хлопнуть в ладоши – и чары гипноза спадут, а человек станет прежним.

– Вот этого точно не получится, – пригорюнился князь. – Ваш Никола умер. Смерть – безвозвратна. Только Христу дано было вернуться…

– Вы уверены? – прервала я его, не желая слушать про воскрешение Христа. – Если я сегодня вечером проделаю с моим кучером тот же фокус, что и вчера, я точно не смогу отменить Антона и вернуть на место Николу?

– Никола умер, – терпеливо разъяснил князь. – Вы можете сегодня убить своего Антона – никто вам и слова поперек не скажет. И можете на месте Антона создать нового человека. Конечно, вашему кучеру трудно будет выдержать подряд два изменения в такой короткий срок… Его тело может умереть вместе с душой Антона… Но если кучер выживет – это будет уже третий человек.

– Но вы согласны, что тут все-таки внушение?

– Княгиня, тут больше чем внушение. Тут вера. Мы с вами верим в Бога, единого в трех лицах, мы – рабы Божий, и нам для внутреннего спокойствия этого достаточно, хоть мы Бога никогда не видели. И даже представить его, единого, но в трех лицах, можем с трудом. Анты тоже в него верят, но им этой веры для жизни недостаточно. Они говорят, повторяя за нами, что верят во Всевышнего, а на самом деле верят только в нас, своих господ. Мы для них – Бог на Земле. И эту их веру нужно подкреплять, ведь человеку без веры – не жить. Хотя и подкреплять нужно осторожно – по двум причинам. Одну причину вы мне давеча назвали: на всех антов нас, господ, просто не хватит. А вторая причина – этого и не нужно! Достаточно, если пятьдесят человек в моих теремах истово верят в меня. Потому что видят меня каждый день, а то и по несколько раз в день. Они получают от меня приказания, похвалу или строгое наказание – дйя подкрепления веры, что благость, что кара – все едино. На пятьдесят истово верующих приходится тысяча пятьсот верующих горячо (я условно говорю, вы же понимаете). Эти полторы тысячи видят меня совсем не так часто – хорошо если в месяц раз. Но видят. А еще видят пример пятидесяти истово веряших в меня ближних слуг. А вера, княгиня, вешь заразительная. Так что этим полутора тысячам хватает. Ну а уж они входят в общение с пятьюдесятью тысячами остальных антов моего княжества. Те, конечно, верят уже совсем не горячо. Остается место и для поклонения, например, нечисти. Небольшого, но поклонения. И это не опасно. Потому что для каждодневной работы антов на полях и по хозяйству их веры в меня хватает. Да и лыцары моего княжества берут I часть моих княжеских забот на себя, поддерживая веру не только в свое, лыцарово, господство, но и в мое. А если уж появлюсь я перед кем-либо из антов лично, то тут вера так всколыхнется!… А Витвина поможет ей всколыхнуться еще выше. Видите, все просто, княгиня. И не надо вам расстраиваться по таким пустякам.

– Хорошо вам говорить. А из-за меня человек умер.

– Это прискорбно, но тут случай особый. Я потом поразмышлял на досуге и думаю, что особой вины вашей в навьей истоме кучера и нет, пожалуй. Есть обстоятельства, которые сложились самым неблагоприятным образом.

– Какие такие обстоятельства? – сердито спросила я. А сама изо всех сил надеялась, что Михаил сейчас как добрый волшебник снимет этот груз с моей души!

– Смотрите: кучер был в ближнем кругу кавустовских слуг, его вера в лыцара Георга была крепка и благостна. Но появились вы. Вы и Филумана. И первое же ваше приказание, отданное, может быть, даже самым небрежным образом, вырвало с корнем из его сердца лыцара Георга, и сердце это открылось для вас. Если бы не обстоятельства, отвлекшие вас для общения с другими людьми – с лыцарами, с княжеским представителем Селиваном, даже со мной, вы бы, конечно, нашли минутку сказать своему – теперь уже своему – кучеру несколько слов. И ему бы этого хватило для продолжения веры. Но слова не были сказаны, а сердце – или, если хотите, душа – без веры долго не может. Вот и захлебнулся ваш Никола в пустоте. Не упало семя веры в готовую – уже взрыхленную и унавоженную – почву. А раз не упало, так и не взошло.

– И что, правда князь настолько могущественнее лыцара, что может одним своим приказом искоренить, как вы говорите, веру в лыцара из сердца подданного? – с вновь проснувшейся надеждой спросила я.

– Уж не хотите ли вы повернуть карету и направиться опять в гости к собаке Георгу? – весело усмехнулся Михаил моей робкой надежде. – Полноте, княгиня. То, что без всяких затруднений удалось с одним-единственным кучером, вряд ли возможно с тремя-четырьмя десятками Георговых слуг – вместе-то хранить старую веру не в пример легче! Да и не было у кучера установки от прежнего господина противиться вам, своей законной княгине. А теперь-то уж Георг наверняка позаботился внушить слугам своим мысль об опасности нежданно-негаданно явившейся госпожи. Вы, конечно, легко бы развеяли их опасения и выкорчевали нехорошего лыцара из их душ – хватило бы одного-двух дней. Но убьют-то вас много раньше! Так что не стоит возвращаться, все вы правильно сделали, княгиня. И сейчас делаете правильно! – Ох вы и льстец! – пожурила я князя и засмеялась. Он так легко и спокойно развеял мои утренние терзания, что я готова была простить ему все, даже если б он назвал сейчас меня первой красавицей мира.

Но он почему-то не воспользовался представившейся возможностью. Впрочем, ему простительно – он ведь тоже не мог читать моих мыслей. Пришлось переключиться на другую тему.

– Хотите, и я открою вам страшную тайну, – все еще улыбаясь, сказала я, – Знаете, для спокойной и комфортной жизни мне вовсе не обязательно верить в Христа, триединого Бога, Будду, Аллаха или еще кого-нибудь. И в том мире, откуда я явилась, вера в божественное не считается таким уж жизненно необходимым фактором.

– Мир без антов? – задумчиво прокомментировал Михаил. – То-то вы толковали о равенстве людей… Тогда понятно. Без антов, пожалуй, да, различие между людьми не такое уж значительное. Скажу вам по большому секрету, княгиня: я тоже прекрасно дышу, даже не будучи уверен, что Всевышний каждую минуту пристально наблюдает за мной, оценивая каждый мой вздох и взвешивая на своих божественных весах мою добродетельность или порочность. Но давайте подержим наш маленький секрет в себе, не доводя его до сведения Святой Церкви. Не потому, что я так уж сильно ее опасаюсь Просто завершающий Бог, Бог небесный, с которым общение происходит только в церквах, да и то в одностороннем порядке, – этот Бог тоже в какой-то мере необходим антам. Не могу сказать точно, в какой мере, но ведь мы для них – живое воплощение воли Всевышнего, проводники божественного смысла непосредственно в их тусклую жизнь.

– Князь, да кто такие анты? Как их отличить?

– О, княгиня, очень просто! Анты – это все. Кроме господ, нас, носящих гривну. Кроме господского приплода, тех, кто кровь от крови, плоть от плоти господской. То есть господские отпрыски, дети князей, лыцаров. Они без гривны, потому что их родовую гривну уже носит кто-то другой. Возможно, гривна примет их, когда подойдет срок, возможно, отвергнет – сие неведомо, поскольку не проверено, что бы там ни говорили волхвы. В числе таких людей, например, мой брат Порфирий. Да и я был просто господским приплодом, пока не возложил на себя гривну. И вы. Хотя нет. Вас господским приплодом не считали. Потому что никто и подумать не мог, что вас может принять гривна! Будучи княжной, вы в глазах всех являлись всего только голутвенной…

– Да, слышала это слово, – обрадовалась я. – Иннокентий, один из лыцаров Сурожского княжества, называл так дядьку Георга Кавустова. Того дядьку, который и совершил подлое убийство моего отца. Подстерег на переходе из одного мира в другой – я вам говорила про этот переход. Есть такой в усадьбе Шагировых и сейчас заделан металлической дверью – Еще бы, помню, конечно! – кивнул Михаил. – И про пса-дядьку знаю. Голутвенные – самые опасные люди в мире. Я наш мир имею в виду. В вашем, как я понял, раз нет антов, нет и голутвенных – все только господского рода.

– Ну, вообще-то и у нас более чем достаточно верующих людей, – вынуждена была я развеять иллюзии Михаила о нашем мире.

– Но они верят в триединого Бога и других отдаленных. небесных богов – из числа тех, которых вы назвали, так ведь? Им же не нужно верить еще и в господ, являющихся земными богами?

– Некоторым и это нужно, – развела я руками.

– Но, наверно, никто из них не пойдет на смерть за своего земного господина и не зачахнет от навьей истомы после господской смерти? – не сдавался Михаил.

– Боюсь, что даже и таких фанатиков у нас предостаточно, – вздохнула я.

– Значит, ваш мир не отличается от нашего столь уж решительным образом, – вынужден был признать князь, – Он только чуть совершеннее, но состоит из всех тех, кто есть и у нас. Только в других соотношениях. Видимо, антов у вас гораздо меньше.

– Чем-то все-таки отличается, – задумчиво сказала я. – Не припоминаю, чтобы в нашем мире были возможны такие фокусы, как, например, мой вчерашний – с Николой-Антоном…

– Тпру-у! – зычно крикнул Антон с облучка. Карета остановилась.

Князь приоткрыл дверцу, спросил у подскакавшего Нико-дима:

– Что?

– Сурожская граница, князь! – бодро отрапортовал тот. А в мыслях у него был радостный задор, готовность и желание подраться.

– Будет пограничный контроль? – удивленно полюбопытствовала я.

– Контроль? – переспросил князь, затворяя дверцу. – Нет, ничего не будет, но теперь надо двигаться осторожнее. Мы поменяем наш порядок. Впереди поедут двое всадников. И позади двое. Вашу карету, княгиня, уж не взыщите, мы поставим после моей. Оно и безопаснее, и к тому же мы выехали из вашего княжества – вам больше незачем показывать свое главенство.

– Так быстро мое княжество закончилось? Всего полтора дня пути? – грустно покачала я головой. – А я – то считала себя богатой госпожой!

– Вы богаты, очень богаты, – смеясь, утешил меня Михаил. – Если хотите знать, по богатству с Сурожским княжеством могут сравниться еще только два-три, не больше. Не считая, конечно, Вышеграда. Я вот не в пример беднее вас. Хоть княжество Кравенцовское даже пообширнее Сурожского, но угодья наши поплоше… Горы, камни, пустыни, глиноземы – с вашими тучными плодородными равнинами и не сравнить! А Турское княжество, в которое мы въехали, – оно просто длинным клином вдается сюда, в сурожские земли. И все равно даже этот клин много плоше ваших, княгиня, угодий: гнилые леса, болотная ряска, нечисть в изобилии. Сам же славный княжеский город Тур – малая деревенька по сравнению с Су-рожем…

– Князь, вы верите в нечисть? – изумилась я. – Мне показалось, что это удел антов! – Верить – да. Верить и подчиняться. Я же просто знаю, что нечисть существует. Виды нечисти разнообразны, пользы от нее никакой, и подчиняться ей я не собираюсь.

– Знаете? Вы встречались с нечистью?

– Нет, не встречался, – с сожалением признал Михаил. – Да и как же мне с ней встретиться, когда она господ как огня боится. Наши гривны для нее – страшнее страшного. Тушки побитой нечисти видеть приходилось – тьфу, мерзкое зрелище. Мои ратники из голутвенных хвастались, на копьях показывали эту пакость смердящую. А в живом виде – куда там! Нечисть от наших с вами княжеских гривн на версту, поди, сейчас разбегается!

– Князь, – постучал в окошко подъехавший Порфирий. – Не прикажете ли на полянке обед подать – вот подходящая. А то потом в буреломе такой хорошей и не отыщем.

Ненависть его не охладела ко мне даже после вчерашнего, когда уж все, а не только мои личные слуги, прониклись ощущением моего господского права. Порфирий, как мог, боролся с этой ненавистью, невыносимой ему самому. А мог только молитвой. Даже и сейчас, при обращении к Михаилу, в его голове на заднем плане звучал плохо различимый речитатив очередных молитвенных слов.

Князь обернулся ко мне: – Что, княгиня? Выйдем на солнышко, пока его не скрыли ветки дикого леса? Погреемся, разомнем молодые косточки, а заодно и пообедаем!

* * *

Сидя вместе с князем, по обычаю, во главе импровизированного стола из полотняных скатертей, расстеленных прямо на траве, я уже допивала бодрящий кисленький клюквенный морс, когда кто-то чужой краешком своей воли задел мое внимание. Сам того не желая.

Я прикрыла глаза. Попыталась среди разноцветных шаровых молний сознаний моих спутников отыскать этого чужого. И не нашла. Его не было.

Зажмурившись сильнее, я даже прикрыла глаза ладонью, чтобы убрать мешающее красное марево света, проникающее через веки.

– Княгиня? – обеспокоенно спросил тут же Михаил.

Разговор за столом смолк.

Я покачала второй ладонью – не мешайте! – и огляделась вокруг еще внимательнее.

Чужой был. И не был. Какие-то неяркие светлые полоски. Туманные мазки. Они то проявлялись, то исчезали. В центре каждой полоски легкой искоркой вспыхивала чужая мысль– даже не сама мысль, а ее мимолетный отблеск – и гасла тут же.

За нами следили. Отовсюду – и как бы ниоткуда. Нами очень сильно интересовались, но кто? Я не видела его личности. Все смазано, нечетко. Здесь – и как бы не здесь.

Открыв глаза, я бросила осторожные взгляды туда, где заметила посверкивание отражений чужой мысли. И опять – ничего. Листья, трава, ветки покачиваются под дуновением легкого ветерка. Вспорхнула, зачирикав, пичуга. По стволу, цепляясь коготками, порскнула вверх белка.

– Князь, – вздохнула я, – вы должны мне поподробнее рассказать про обитающую в здешних лесах нечисть.

– Мне нечего особенно вам и рассказывать, – огорченно развел руками Михаил. – Нечисть – она маленькая, грязная, волосатая, одевается в невыделанные шкуры, в лохмотья, дурно пахнет…

– Это я уже слышала. Но вы сказали, что эта малоприятная, неопрятная и вообще нецивилизованная нечисть способна заставить подчиняться своей воле вполне цивилизованных и законопослушных антов?

– Да уж, если бы не наше благородное влияние – господ князей и лыцаров, если бы не церковь с ее стройной верой в подчинение верховному нашему Богу, да если бы не гривны наконец-то, боюсь, по лесам и полям вокруг властвовали бы эти – как вы сказали? – нецивилизованные. А тихие, законопослушные анты им бы служили, как служат сейчас нам.

– Ага, бремя белого человека!

– Какого человека, княгиня?

– Белого. У вас встречаются черные люди?

– Что вы, бог миловал! Нам и нечисти хватает.

– А в нашем мире встречаются. С черным цветом кожи. И с желтым. И с красным. И к нечисти они никакого отношения не имеют – такие же люди, как и белые. Но это сейчас так считается. А до распространения понятия равенства белые люди, лучше вооруженные, приезжали – приплывали в основном – в страны, населенные черными, желтыми, красными людьми. Завоевывали их, превращали в рабов. Но при этом оправдывали себя тем, что несут свет цивилизации тому, кто сам такую цивилизацию создать бы никак не смог. Несут и навязывают – насильно, с немалыми трудностями. Но, мол, куда ж денешься?! Это, мол, наша обязанность. Высокая миссия. Бремя белого человека. Вот и вы несете свою власть антам. Чем тоже очень горды. Так уж антов закабалили, что они без вас и не могут! А оказывается, могут. Князь смотрел на меня несколько растерянно. Видимо, подобные мысли никогда не приходили ему в голову.

– Да-а, – сказал он наконец. – Слушать вас, княгиня, – это дорогого стоит. Такие истины глаголете…

И опять замолчал и впал на некоторое время в задумчивость. Покачал головой.

– Вам бы, княгиня, с Каллистратом Оболыжским поговорить. А я бы посидел рядышком, послушал. Он очень любит разговоры такие – о мироустройстве, правильности его, об истории. Я тут вам, княгиня, неважный собеседник.

– Каллистрат? Ну и имечко.

– Не нравится? А он гордится. Его так назвали в честь одного из пращуров – достославного Каллистрата. Правда, тот не книжником был – все больше мечом махал.

– А что значит «книжник»? Какой-то чин при церкви, вроде летописца?

– Летописцы – то само по себе. Хотя летописцы – тоже книжники по большей части. А книжник – это уважительное наименование. Книжники встречаются и среди церковных, и среди господ, даже среди антов! Анту, правда, книжником прослыть сложнее. Некогда ему старинные грамоты читать – служить надо. Землицу пахать, ремеслами заниматься. Но если случится, что господин назначит ему службу писаря или еще какую, связанную с грамотой, то может и ант стать книжником – почему нет?

– Но Каллистрат не ант?

– Каллистрат – господский отпрыск. Лыцары Оболыж-ские издавна князьям Квасуровым служили. – Так он лыцар? – Отпрыск лыцара. – Князь! – затарахтел Порфирий в каретное окошко. – Впереди завал на дороге. Старая ель упала, перегородила путь. Как бы заночевать здесь не пришлось: пока расчистим проезд для карет – так и темнеть станет!

– С чего бы она упала вдруг? – засомневался Михаил, вылезая из кареты.

Я вышла следом, и давешнее ощущение чужого внимания охватило меня с новой силой. Удвоенной. Неопределенность фокусировки источника этого внимания не помещала понять, что этих источников уже не один, а два. Слишком уж ощутимо они различались. Первое внимание было синевато-воздушным, не слишком напряженным, как бы меланхоличным. Второе, наоборот, все было пронизано всполохами тяжелого предвкушения, злой готовности к действиям.

– Князь, – тихонько предупредила я. – Нас здесь ждали.

– Это точно, – согласился Михаил. – Поглядите: ель-то не такая уж и трухлявая была, чтоб самой падать. Тут крепко постарались, пока перегрызли ее.

– Перегрызли?

– Ну не топором же рубили – сами посмотрите, княгиня, как измочалено все! Ясное дело – это засада. Место удобное. Да только мы здесь до темноты ждать не будем.

– Но Порфирий сказал, что каретам не проехать?

– Это если мы дорогу будем расчищать топорами.

– Имеется другой способ?

– Имеется, княгиня, – хитро улыбнулся Михаил. – Мы как цивилизованные люди – правильно говорю, цивилизованные? – проложим себе дорогу не мечом, но огнем. Ролка! – приказал он одному из спешившихся всадников. – Тащи сюда бадью с той мерзкой поганью, что нам Каллистрат в дорогу дал – помнишь?

– Еще бы! – просиял Ролка и кинулся к подводе.

– Мерзкая погань?

– Сейчас увидите, княгиня!

Ролка шел, ступая осторожно. Руки его с трудом обхватывали огромную темную бутыль, искусно оплетенную ошкуренной красноватой лозой.

– Трошка, помоги! – кивнул князь другому всаднику. Вдвоем Ролка и Трошка взгромоздили бутыль на огромный ствол поваленной ели. Ролка – не без груда – вытянул из горлышка громко чмокнувшую пробку. Запах пошел такой, что я сразу поняла, с чего вдруг князь назвал содержимое поганью, да еще и мерзкой.

Мы невольно сделали шаг назад.

Отворачиваясь и стараясь не очень дышать, Ролка с Трошкой осторожно накренили бутыль, и из нее на еловый ствол потекла бурая маслянистая жидкость, похожая на нефть. Оба прекрасно представляли, что будет дальше – веселое быстрое пламя так и затанцевало в их мыслях. Но действительность оказалась более впечатляющей.

– Достаточно, – скомандовал Михаил.-Уносите погань. Княгиня, давайте отойдем еще чуть подальше. А ты, Никодим, поджигай, но осторожно, чтоб не получилось, как с Тимохой.

– А что было с Тимохой?.. – начала задавать я вопрос, но ответ уже появился в голове Никодима: обезображенная фигурка корчилась в жадном пламени.

– Сгорел, – подтвердил воспоминания Никодима князь.

Трагический опыт был учтен. Никодим, не подходя, цокнул кресалом, запаливая ветошь. И когда небольшой факел занялся, все так же не приближаясь, точным броском направил сноп огня на залитое мерзкой поганью место.

Ахнул метровый столб пламени, опаляя все вокруг. Я, закрываясь руками, еще отступила, мои спутники возбужденно загалдели: сосна, прогорая посередине, на глазах разваливалась пополам.

– Вот это скорость, – пробормотала я.

– Да, – гордо подтвердил Михаил. – Книжник-книжник, а иногда такие штуки раскапывает в старинных рукописях!

Пламя выжрало довольно широкий проход и стало стихать на глазах. Окружающая сырая зелень не занялась, и, похрустев сухими мертвыми сучками, огонь угас. Все закончилось почти так же быстро, как и началось. Наступила оглушающая тишина.

Я закрыла ослепленные пламенем глаза и только тут поняла причину столь оглушительной тишины чужое присутствие на чисто исчезло. И присутствие номер один, и номер два. Я так привыкла к легкому, как зудение, фону чьего-то разлитого по пространству внимания, что даже почувствовала себя одинокой и брошенной.

– Их не стало, князь.

– Кого? – спросил Михаил, наблюдая, как топорами расширяют проход, проделанный пламенем.

Я кратко описала ему свои ощущения. Описания его не порадовали.

– И вы думаете, что это нечисть? – хмуро поинтересовался он.

– Ну не люди же! – возмутилась я, заподозрив, что мне не доверяют.

– Да не могли они так близко к нам подобраться. – Князь обращался ко мне, но, похоже, больше уговаривал себя. И уговорить не смог. И ему это совсем не нравилось.

– Моя Витвина да еще ваша Филумана… Они не на версту – на две, на три должны были всю нечисть в округе разогнать! Вот что, княгиня. Когда в следующий раз почувствуете нечто подобное, постарайтесь мне указать хотя бы на пару искорок, о которых вы упоминали.

– Думаете, они появятся снова?

– Тут и думать нечего, – вздохнул он. – Если появились два раза, то на третий вернутся обязательно.

* * *

– Княгиня, – задумчиво промолвил князь, когда мы уже миновали обгоревшие половинки ели. И смолк.

Я покорно ждала. Наверно, он сейчас начнет поподробнее расспрашивать меня о подглядывающем за нами враге?

Но он, похоже, об этом и думать забыл. Отвернувшись от каретного оконца, он пристально вглядывался в мое лицо.

– Вы, княгиня, наверно, любите окружать себя таинственностью. Но скажите хоть словечко: откуда, как вы появились – такая красивая, смелая, решительная. Вошли к нам, не боясь ни молвы, ни крови…

– Крови? – – Это поговорка такая. Простите, княгиня, я не имел в виду кровавые раны.

– А я как раз вот крови и не боюсь – даже самой большой! – не сдержалась я, чтоб не похвастаться.

Михаил удивленно поднял свои соболиные брови.

– Не в том смысле, как вы могли подумать! Не резни, не боевых действий – просто крови. В моих руках ее столько перебывало! – Кровь на ваших руках? – Михаил с большим сомнением разглядывал мои сложенные на коленях ручонки.

– В руках. В! – подчеркнула я, – Видите, вы хотите, чтобы я рассказала о своем мире – целом мире! А я не могу, оказывается, объяснить вам самых элементарных вещей…

– «Элементарных» – это, верно, простых?

– Очень верно, князь! – смеясь, сказала я. rv Но Михаил был серьезен как никогда: – Не могу согласиться, княгиня. Все, что связано с вами, – совсем не просто. Но начнем с малого. «Кровь в руках» – это как понимать?

– Как самые рутинные лабораторные исследования, – скучно объяснила я. – Пора признаться, князь. Никакой княгиней я в своем мире не была. Ха! Даже в мединститут не поступила! Не смогла. Хоть и пыталась два года подряд. Но вам, конечно, не известно, что такое «мединститут»?

– Увы мне… – развел руками Михаил.

– А университет?

Он отрицательно покачал головой.

– Как это? – не поверила я. – В Средневековье уже были университеты! Мы их проходили в школе… Постойте, а хоть слово «школа» вам о чем-нибудь говорит?

Михаил только виновато улыбнулся.

– Как же тогда у вас получают образование? – поразилась я. – Вот вы, князь, человек явно образованный. Где вы учились?

– Смотря чему, – смущенно потупился князь.

– Ну не краснейте, – подбодрила я его. – Я же спрашиваю не про искусство любви. И даже не про умение драться на мечах. Вы ведь умеете драться на мечах?

– Военную-то науку я хорошо освоил, – с немалым облегчением признал Михаил, – Но эта наука познается в основном возле конюшни, где упражняются воины. А закрепляется – в бою.

– Но книжное образование вы все-таки получили? – допытывалась я.

– О да! По крайней мере, про киршагскую библиотеку могу сказать точно – я не оставил там ни одной непрочтенной книги или рукописи Хотя порой, закончив чтение, обнаруживал, что лучше б его и не начинал – потеря времени, и только – Ну, книги бывают разные… И хорошие, и… разные, – неопределенно проговорила я. – Мною тоже прочитано немало книг… Но не дочитано еще больше. Не могу похвастаться, что добивала до конца любой фолиант, который попадал в руки. Может, потому и в институт не поступила. Мама утешала, говорила – это потому, что поступала без денег. Но я предпочитаю смотреть правде в глаза: подготовилась бы как следует – никуда бы они не делись, взяли! Сама виновата. Вместо того чтобы от учебников не отрываться, готовилась морально: например, бегала в мед институтскую анатомичку, когда Вер-кина сестра, Людка, поступила… Анатомичка, – заметив недоумение князя, пояснила я, – это где студенты трупы вскрывают.

– Трупы? – с веселым удивлением пошевелился Михаил. – Умерших людей? А зачем их вскрывать?

– Князь, согласитесь, пока коробочку не откроешь – не узнаешь, что там внутри. И с человеком то же самое. Особенно без рентгена и без УЗИ. Ну и без ЯМР. Пока ЯМР мало где есть – это ядерно-магнитный резонанс. Методика такая. Диагностическая

Михаил продолжал смотреть на меня с интересом, но явно не понимая, что я такое несу.

– А, не важно! – махнула я рукой. – Не буду вас грузить. Короче, пока труп не разрежешь, до тех пор и не узнаешь, от чего лечили умершего. Ха-ха. Это шутка такая. Патологоана-томическая. Здесь смеяться надо.

– Так вы – лекарь! – восхитился Михаил.

– В том-то и дело, что нет! – мрачно призналась я. – Вроде и готовилась. В кружок при медицинском колледже ходила. Наверно, слишком разбрасывалась, как говорит мама. Я же и психологией увлекалась! Да, даже пошла на лекцию профессора Литвинова Он такие лекции-беседы-семинары проводит. Человек тридцать-сорок собирается, и он с ними занимается часа два. Но попасть туда – дорого. Сто пятьдесят рублей с носа.

– Сто пятьдесят рублей за два часа беседы? – Михаил даже выпрямился на жестком сиденье кареты. – Это немалые деньги, – Ну и не такие уж великие. Ваше счастье, князь, что вы не знаете еще одного слова – «инфляция». Хотя для меня и сто пятьдесят —деньги немалые Когда я и девятисот не получаю на полторы ставки А если взять соотношение к ставке… Вот вы, князь, отдали бы за два часа умной беседы четверть вашего месячного княжеского дохода?

– Умной? – потер Михаил лоб в сомнении. – Если и правда умной…

– Ну вот, и я отдала. Один раз. Больше не пошла, хотя и было интересно. Купила за такие же деньги три его книжки, прочитала. Даже психологический тренинг по литвиновскои методике освоила. Сильная вещь! Я потом главным специалистом стала по адаптации в критических ситуациях У подружек. И чем закончилось?

– Чем? – со всей серьезностью спросил князь.

– Да ничем! Снова в институт провалилась, я ж вам говорила. Пошла в ЦГБ санитаркой – благо хоть рядом с домом. Сначала меня в травматологию засунули – в приемник. Вот уж где мясорубка! Мало того что везут со всего города – можете представить, в каком виде! И везут, и несут, и ведут. Так еще работа круглосуточная, по скользящему графику Я и не выдержала, сбежала через два месяца. Перешла в лабораторию. Милое дело. Кровь, моча. Но все в пробирочках, в баночках, сама я в перчаточках. Можно работать и работать. Если б еще и платили так, чтобы на жизнь хватало! Ну вот, – со вздохом сказала я. – Вот вам и вся моя жизнь. Как видите – ничего интересного…

Михаил молчал, продолжая пристально вглядываться в мое лицо Стало неловко.

– Лучше поведайте мне про ваши знаменитые гривны! – предложила я. – Вы ведь так верите в их действенность!

– Верю, – со всей серьезностью откликнулся князь, усаживаясь поудобнее.

Я хихикнула.

Он быстро посмотрел на меня, но я уже сделала себе серьезное лицо. И все-таки что-то меня выдало.

Князь подумал-подумал и понял причину моего хихиканья. Широко улыбнулся. На что я тоже не смогла не улыбнуться в ответ.

– Ох, поймали вы меня на слове, княгиня. Не верю, конечно. Уверен. Или – знаю. Выбирайте любое слово. Потому, что не раз это все проверено. А за верой – это к антам. Вот уж кто верит по-настоящему! Должен быть господин, и все тут Не было б нас, был бы другой господин. Господин в виде нечисти. Анты и во власть нечисти готовы верить. Вот ведь и сейчас верят, потихоньку. Но, княгиня, согласитесь: когда человеком управляет человек, это более естественно, чем когда человеком управляет какая-то нечисть. Которая и на людей-то особо не похожа…

– А не кажется ли вам, что гривны нами тоже управляют? Вами, князь, мною. И если уж выбирать, кто управляет, то логичнее избрать в качестве божества хоть и уродцев, но живых, а не этот проволочный ошейник?

– Разве гривны управляют? – чуть улыбнулся Михаил. – Управляют – это когда чего-то требуют. Мы с вами только и делаем, что чего-то требуем от своих слуг. Нечисть – уж на что сейчас нами, господами, разогнана по темным углам, – и та умудряется чего-то требовать от антов. Может, слышали: акты ведь продолжают остатки нечисти втихаря подкармливать. А если не смогут ублажить, так ждут от нечисти в ответ какой-нибудь злой каверзы. Вот это я понимаю – власть! А гривны не требуют от нас ничего, только помогают. И знаете, на что эта помощь кажется мне похожей? Только не обижайся, Витвина. – Михаил ласково, как кошку по шкурке, погладил свою переливающуюся серебристой зеленью, гривну. – А напоминает мне это ту помощь, которую оказывает человеку, к примеру, топор. Ведь топор мне тоже помогает и тоже ничего не требует взамен.

– Так не бывает, – засмеялась я, чувствуя наконец свое теоретическое превосходство. – Любое действие чего-то да требует! Существует такой закон: сохранения энергии.

– Что-то не припоминаю я в Прави такого закона! – шутливо удивился Михаил.

– А в вашей Прави таких законов и нет! Этот закон выше всякой Прави – это закон науки. Физики. И смысл его в том, что если хочешь произвести какое-то действие, то, будь любезен, приложи энергию. Ваш топор не сдвинется с места, чтобы помочь вам разрубить бревно. Или подчистить горелый ствол той елки, что перегораживала нам дорогу. Вон сколько попотеть пришлось вашим людям, махая этими топорами-помощниками!

– Но Витвина не просит от меня ни каши, ни хлеба!

– Вот я и говорю: так не бывает. На ваш телекинетический фокус с поданным мне квасом была затрачена энергия. Была!

Откуда она взялась? Не от вас ли, мой друг? Вспомните, не чувствовали вы некоторой усталости после таких вот экспериментов с перемещением предметов на расстоянии?

– Вы хотите, чтобы я был вашим другом? – Голос Михаила дрогнул.

– Не обращайте внимания, князь, это у меня поговорка такая! – безмятежно ответила я, а сама готова была себя убить: ну что за язык у меня – как помело! Несу не знаю что! Вот, обидела Михаила…

– Друг – это большое слово. Красивое. Но бывают и другие красивые слова… – медленно проговорил князь.

Мне интересно было послушать продолжение, но ведь он сам просил сообщить, если что!

Я сказала: – Вы были правы, князь, они здесь.

– Попросите вашего кучера остановиться, – с сожалением произнес князь. И, высунувшись в приоткрытую дерь, крикнул: – Никодим! С луком – сюда! Никодим – мой лучший стрелок, – пояснил Михаил. – А теперь… Княгиня, не желаете ли прогуляться?

– Так галантно меня давно не приглашали, – с чувством ответила я и чуть не вывалилась из кареты, зацепившись длинными нижними юбками за подножку.

Михаил поддержал меня. Рука у него была теплая и твердая, а я подумала, что это наше первое прикосновение. И еще успела много чего очень приятного подумать, но князь негромко спросил:

– Где?

Я напряглась, а потом почему-то шепотом поинтересовалась: – Рукой показать или объяснить?

– Лучше объясните.

– Одна из искорок мелькнула в районе тех кустов с красными гроздьями ягод. Но не под самым кустом, а чуть правее, ближе к засохшему дереву.

– Все понял? – негромко спросил князь у Никодима, который напряженно прислушивался к моим словам, стоя рядом с луком на изготовку.

Никодим кивнул.

– Быстро поворачивайся в ту сторону и стреляй.

Тренькнула тетива, стрела ушла в указанном мною направлении.

– Хотите посмотреть, чем закончился наш выстрел? – спросил Михаил.

– А надо? – в ответ спросила я. Смотреть что-то не хотелось. Было жуткое ощущение, что я причастна к убийству.

– Можно и не смотреть, – согласился Михаил. – Тем более что там может никого и не оказаться.

Он указал подбородком Никодиму на куст, и наш стрелок полез за добычей.

– Есть! – крикнул он оттуда. Сердце у меня оборвалось.

– Вот. – Никодим, улыбаясь сквозь пшеничную растительность на лице, вышел и высоко поднял руку. В руке висел заяц. Стрела прошла насквозь и торчала из его окровавленного бока.

– Вы удачливая охотница, – одобрительно сказал Михаил. – На ужин у нас будет свежая зайчатина. Видите, кто за нами подглядывал?

– Смеетесь, – укоризненно ответила я. – Жалко зайчишку. Попался под стрелу…

– Я смеюсь? – поразился князь. – Вы совершенно точно указали нам вражеского лазутчика. Теперь сомнений нет. Это нечисть. Она нас боится, но подобраться все же пытается.

– Зайчик – нечисть? – не поверила я.

– Никто из нечисти сунуться к нам не осмелится. Но их власти подвержены не только анты, но и животные. Я слыхал о таком. С животными им даже легче справиться, чем с людьми. Нечисть умеет смотреть звериными глазами, слышать звериными ушами. И кусать звериными зубами.

Он задумчиво покачал головой: – Останься мы возле той сваленной сосны, к нам ночью пожаловала бы стая волков. А может, учитывая ценность добычи – ведь сразу князь и княгиня! – всех зубастых и клыкастых этого леса согнали бы к месту нашего ночлега.

– С сегодняшнего вечера готовимся к ночлегу со всей тщательностью, – сказал князь подъехавшему Порфирию. – Место выбираем на горке, ограждаем засеками и рогатинами, до утра выставляем охрану и не гасим костров.

Порфирий грязно выругался (мысленно) и подумал о том, что младший брат как надел гривну, так считает себя умнее других. А также о том, что меньше надо в карете с бабон развлекаться, тогда и по-бабьи всего бояться не будешь.

О том, что князь со мной в карете не одни только разговоры разговаривает, думали все мужики нашего небольшого каравана. Но убить меня при этом никто не хотел. Кроме Порфирия. Молитвы ему что-то совсем не помогали, и он мрачнел день ото дня. Синхронно с нарастающей мрачностью настроения.

Я поежилась и тихонько сказала Михаилу: – Вы бы, князь, сами проследили за подготовкой ночлега, не передоверяли брату.

Князь горько усмехнулся: – Вычитали что-то в его мыслях? Знаете, княгиня, мысли мыслями, но если я начну подозревать в измене собственного брата, то так недалеко и до возвращения смутных времен, когда брат шел на брата, а сын на отца.

– Но вы все-таки проверьте надежность укреплений, – попросила я. И чуть было не добавила: «Хотя бы ради меня!»

Удержалась в последний момент. А то Михаил бы точно уверовал, что я специально пытаюсь посеять неприязнь между ним и Порфирием.

* * *

Несмотря на мои опасения, ночь прошла без происшествий. Как только мы тронулись в путь, я спросила у Михаила: – Что вы имели в виду, когда говорили о нас с вами, как о ценной добыче для нечисти?

– Так ведь известно – нечисть охотится за гривнами. А тут сразу две. Да не простые – княжеские!

– Но зачем они нечисти? Вы же говорили, что она боится гривн. Как же она тогда ими может воспользоваться?

– А она и не собирается пользоваться. Нечисти главное– людей гривн лишить. Ослабить еще один господский род. А сразу два удастся – совсем хорошо! Звери по наущению нечисти нас жизни лишат, гривны с наших тел снимут да и зароют где-нибудь в чашобе. Или в болоте утопят.

– Вы напророчите! – недовольно сказала я.

– Княгиня, не становитесь суеверной, не уподобляйтесь антам! – шутливо погрозил Михаил пальцем. – Давайте лучше о гривнах поговорим. Вы спрашивали – не высасывает ли Вит-вина из меня жизненные соки. А за собой такого не замечали?

– Пока – нет, – пожала я плечами. – Но у меня мало опыта, чтобы судить.

– У меня тоже не много. И я особого ущерба для здоровья не замечал. Даже когда на расстоянии силу применял, то не помню, чтобы сильно уставал. А вот князь Никита – тот, бывало, лежал без сил по полдня.

– Что же он такое тяжелое двигал? – заинтересовалась я.

– Ничего, – удивленно посмотрел на меня Михаил. – Он не мог двигать. Сами-то княжеские гривны по наследству передаются, но вот то, что они дают дополнительно, повторяется редко. А некоторые из княжеского колена и вовсе без дополнительного подарка оставались. У князя Никиты подарок от Витвины был. Отец мой мог запаливать огонь в любом месте, куда доставал его взгляд.

– Ух ты, прямо Стивен Кинг! – восхитилась я.

– В вашем мире тоже был человек с таким дивным даром? – заинтересовался Михаил.

– Нет, – не стала я вдаваться в подробности. – И что же ваш отец поджигал?

– По молодости, говорят, столько врагов перепалил! А еще больше нерасторопных слуг. Развлекался. Слуг-то больше, чем врагов!

– Веселый был человек ваш батюшка… И, говорите, в молодости они веселились на пару с моим отцом? Как я понимаю, Филумана моей способности ему не дала и мысли окружающих он не читал.

– Правильно понимаете, мыслей не читал. Но зато у него был совершенно замечательный дар. Удивительный. И всем нужный. Князь Вениамин мог разводить металлы! К нему со всех княжеств ехали.

– Металлы… как вы сказали? Разводить? В смысле – находить, где имеются залежи металлических руд?

– Что вы?! Это анты лучше нас умеют. Медь ищут, железо. Палочку ивовую берут или прутик лозы – и ищут. А князь Вениамин мог именно разводить!

– Шутить изволите, князь? Железо – не морковка, чтобы его на грядке разводить!

– Да, княжна, наверное, в это трудно поверить, но ваш отец был способен взять два слипшихся меча, пс-держать их в своих руках, а потом уже отдавал разведенными – отдельно друг от друга!

– Поверить я могу во что угодно. Но пока что не понимаю, во что, собственно, должна верить? Допустим, два меча слиплись… А с чего это они вдруг слипаться станут?

– Ну какже, княгиня.?! Если их случайно лезвием на лезвие положат… Или даже в бою – ведь бывает такое: соприкоснутся воины мечами дольше чем на мгновение – и готово, остались без мечей. Потому что склеились их мечи на веки вечные так, что и не отделишь друг от друга. Или у вас в мире так не бывает?

– Не бывает, князь. Я, честно говоря, вообще не могу уразуметь, как такое может быть. Металл – самое твердое из ееществ. А слипаются, наоборот, мягкие: пластилин, глина, сладкие пальцы наконец, если их макнешь в мед!

– Истинная правда. Но с металлами все наоборот: чем тверже металлы, тем быстрее две поверхности склеиваются. Если особо твердые сплавы, тогда вообще почти мгновенно. А мечи, ножи – их как раз из таких сплавов и делают!

– Мечи, ножи – туда им и дорога. Пусть бы хоть все по-склеивались, меньше смертоубийств было б. Но у вас же есть металлические деньги!

– Верно. Как же богатому человеку без денег! Но они ведь из мягких, благородных металлов – золота, серебра. Эти могут лежать годами и не превратиться в единый, неразделимый кусок. А и превратятся – так ничего, их переплавить заново труд небольшой.

– Как – серебро, золото? А мелкая монета? Я же сама слышала, как ваш Никодим за сведения обо мне расплачивался медной мелочью с хозяином постоялого двора в Суроже! Будто я и не княгиня, а так – не пойми не разбери что!

Михаил чуть порозовел: – Негодник! Обязательно прикажу, чтоб так больше не делал! Но, княгиня, у нас самая мелкая монетка – это серебряный грошик. Медь липнет так, что горсть монет – если б какой-то безумец рискнул отчеканить монеты из меди – уже через полчаса превратилась бы в комок! Склеились бы не только плоскими частями, но даже острыми краями…

– Подождите, князь, но металлы ведь применяются не только для оружия. На кухне тоже. Медные ступки делают у вас?

– Ваша правда, ступки из меди бывают. Но пестик для этой ступки всегда каменный! Или деревянный. – Вот! – обрадовалась я. – Вот и отличие, которое я искала! Я же чувствовала, я же говорила, что разница между нашими мирами должна быть. И не в гипнозе дело, а в том, что физика вашего мира какая-то не такая!

– Физика? Это там, где закон сохранения энергии? Вы ж, княгиня, утверждали, что выше законов физики ничего и не бывает? Что они везде одинаковы! А теперь говорите прямо противоположное?

– Не путайте меня, князь! То я говорила про один закон, он – да, неизменный. А сейчас говорю про другой. Даже и не про закон, наверно, а про константу. Точно! Ваш мир, видимо, отличается от нашего какой-то физической константой! Или не самой константой, а ее значением. У нас она, к примеру, пять единиц, а у вас – двадцать пять! Или наоборот.

– И что, каких-то двадцати единиц достаточно, чтобы у вас мечи не склеивались между собой? – с сомнением спросил Михаил.

– Опять вы со своим холодным оружием! Речь о серьезных вешах. Константа – это такое условие. Для начала чего-то. Ну вот: вода превращается в лед при нуле градусов. А если бы она леденела при ста градусах? Тогда здесь все вокруг нас было б во льду! И мы сами мгновенно бы умерли, потому что кровь у нас тоже бы заледенела! Поняли теперь, как важна неизменность физических констант?

– Не очень… – вежливо сказал Михаил. – Вы так быстро произнесли уйму незнакомых слов, что я несколько запутался.

– Так вот откуда такая невероятная, мистическая доверчивость антов! – не слушая князя, пробормотала я в возбуждении. – Оказывается, просто какие-то электроны быстрее перескакивают со своих орбит на другие, соединяя вместе две кристаллические решетки двух кинжалов, – и никакой мистики!

– Княгиня, – нерешительно уточнил Михаил. – Вы считаете, что души антов прилепляются навсегда к господам так же, как кинжал прилипает к мечу?

– Э, снова вы с душами! – поморщилась я. – Душа – это грубое слово, за которым скрывается конгломерат миллиардов Процессов, ежесекундно происходящих в нашем теле и, в частности, в головном мозге! Нормальных физико-химических процессов!

– Душа в вашем мире —это грубое слово? —поразился Михаил.

– Князь, – строго сказала я. – Вы опять пытаетесь меня сбить. Не грубое слово, нет! Но как обобщение – грубое. В смысле – некорректное. Скажем так: большому числу придающее значение маленького. А на самом деле ведь в теле не душа – а кровь, клеточные мембраны, синаптические узлы нервных окончаний. И везде – металлы! Не в атомарном виде, в составе соединений с другими химическими элементами, включенные в органические молекулы, но все-таки реагирующие на межатомарные взаимодействия несколько по-иному! И мир людей – меняется… А всего-то: диамагнетики перешли в ферромагнетики!…

Михаил смотрел на меня уважительно, одновременно пытаясь сложить мою сбивчивую речь во что-то внятное. Причем так, чтобы я не догадалась о его мучительных усилиях. Напрасный труд – я обо всем догадалась по его лицу!

Но слишком интересные вещи открывались, и мне некогда было разбираться в мелких недоговоренностях. Я увлеченно бормотала: – То-то мне все время казалось, что неспроста эти странности!

И вдруг с ужасом осознала, что вокруг происходит что-то неправильное.

– Князь, – севшим голосом проговорила я. – Вокруг много людей!

– Разумеется, княгиня, – откликнулся он, все еще пребывая в задумчивости. – Одной охраны сколько!

– Князь, – просипела я. – Это чужие люди! Они повсюду. Нас окружают. Это злые, бешеные люди, думающие об одном – как всех нас убить!

– Княгиня, из кареты – ни ногой! – быстро сказал Михаил и выскочил наружу.

Я и ахнуть не успела. Только припала к оконцу.

– К бою! – заорал Михаил. В руке у него уже блистал меч. – Занять оборону!…

И смолк. Медленно, как бы нехотя встал на колени. В шее у него торчала стрела. Михаил обмяк, выронил меч и боком повалился в зелень травы.

Я скребла ногтями по дверце кареты не в силах найти ручку, чтобы открыть ее. А потом пронзительно ясно и отчетливо поняла: все кончено…

Снаружи лязгал, орал, хрипел бой. Сшибались всадники, из кустов выбегали все новые и новые пехотинцы – плохо, бедно одетые, с пиками, дубинами, просто кольями в руках. Визжал пронзительный женский голос – наверное, кто-то из поварих. А мне было все равно.

Даже если меня убьют – это не изменит того, что уже произошло. Стрела выпущена, стрела достигла цели. Остальное не важно.

Прямо перед окошком кареты крутился, отбиваясь от ударов, некто на черном коне, весь в багрово-красном, с тусклой жестянкой на голове.

«Наверно, Георг Кавустов, – равнодушно подумала я. – Все-таки достал меня…»

Одним из нападавших на него был Порфирий. Их кони терлись друг об друга блестящими боками, будто играясь, будто не догадываясь, чем занимаются их хозяева А хозяева, в свою очередь, не обращали внимания на веселую игру лошадей и исступленно пытались дотянуться друг до друга вспыхивающими на солние клинками. Интересно, кому это удастся первому?

Удалось Порфирию. Георг свалился вниз.

«Теперь его еще и затопчут копытами», – с отстраненной жалостью подумала я.

Порфирию тоже не повезло. Стоило ему выдернуть меч из груди врага, как подбежавший здоровяк в тряпье огрел его по спине палицей.

«Его тоже затопчут?» – задалась я вопросом И тут же с вялым удовлетворением констатировала: «Не затоптали!» – потому что Порфирий уже вскочил на ноги и погрузил красный от крови меч в здоровяка.

Совершив эти действия, Порфирий обернулся в мою сторону и побежал к карете.

«Теперь меня хочет убить?» – с любопытством подумала я.

Но нет – он хотел меня защитить. Потому что толпа не менее чем из пяти головорезов мчалась именно к карете.

Таким образом, направление движения, означившееся в голове Порфирия, совпадало с направлением в головах нападавших, но цели у них были разные. Соответственно и вели они себя по-разному: Порфирий, придавив дверцу спиной, защищался, пятерка, бестолково размахивая кольями, наседала

«Бедные, глупые анты», – посочувствовала я. И было чему – Порфирий уложил их одного за другим И тут же ощутил боль в груди, жестоко разрывающую внутренности. Мы с ним посмотрели его глазами налево – он с удивлением, я с интересом. И увидели Корнея, который, ощеря в рыжей бороде свой беззубый рот, заталкивал все дальше в тело Порфирия длинный кинжал.

Порфирий перестал удивляться и обрадовался Но радость его была обращена не к Корнею, а к Всевышнему. Быстрых слов было не разобрать, но смысл я уловила: несостоявшийся князь и несостоявшийся управитель Сурожа благодарил Бога, что тот, хотя бы ценой смерти, избавил его от грешных помыслов в отношении княгини.

Корней ногой отпихнул от кареты грузное тело Порфирия и рванул дверцу.

– Корней… – укоризненно произнесла я.

И потянулась к пенной корке лживой кавустовской воли, запекшейся панцирем вокруг его мозгов. Делала я это, естественно, застыв до полной неподвижности.

Кавустовский панцирь проломить было легко – даже легче, чем я предполагала. Мой удар прошел всю голову Корнея насквозь, вороша извилины мозга и превращая их в бессмысленное месиво.

– Княгиня, – виновато вымолвил Корней, навзничь падая на только что поверженного им Порфирия.

И не только на него – я мельком отметила, что у ступенек кареты в разных позах валяется уже немало лишенных жизни человеческих тел

Я захлопнула дверцу и откинулась на спинку сиденья. Дальше ничего делать не хотелось – зачем? Нападающих все равно гораздо больше, скоро они опять будут здесь, на ступеньках кареты. И при этом даже не заметят, что с ними уже нет их предводителя Георга, того, по чьей злой воле и совершено это кровавое нападение. Не знают, поэтому все равно выполнят приказанное. А приказ один – лишить меня жизни. И исполнения приказа ждать уже недолго. Вполне можно подождать не суетясь.

Я закрыла глаза и расслабилась, собираясь посидеть спокойно – до самой смерти. Но посидеть спокойно мне не дали.

Нечисть лилась тяжелыми красными волнами – я ее именно так воспринимала через закрытые глаза.

Люди закричали. Воля, ведущая сюда поток зверья, смела барьеры, установленные в людских мозгах человекообразным хозяином – господином лыцаром Георгом. Освободившись от его воли, люди опомнились и заорали в панике, в ужасе, в отчаянии.

Мне не надо было даже выглядывать в оконце– через людские глаза я и так хорошо видела оскаленные морды, вздыбленные загривки, слюну, капающую с клыков. На меня кидались комки животной ярости. Одетые в серую волчью шкуру. Пятнистую рысью. Бурую медвежью. Даже симпатяги-белочки падали на меня сверху, выцарапывая глаза, отгрызая уши. Даже пичужки-милашки яростно пикировали, долбя мне темя, расклевывая кожу и раздирая коготками лоскуты скальпа.

Все это, конечно, было не со мной, а с десятками людей, минуту назад воодушевленных только одной целью – убить меня. Теперь эта цель была забыта, она исчезла вместе с разрушившейся коростой Георговой воли. Люди осознали себя – неизвестно где, в дремучем лесу, под катящимся на них валом лесных тварей. Вообще-то это были мои люди, мои анты. И мне было странно, что кто-то, какая-то нечисть, смеет решать их судьбу таким подлым и кровавым образом.

Брезгливо поморщившись, я дотянулась до кого-то, парящего в небе. Какого-то стервятника. Ухватилась за тонкую, но прочную нить, что вела от бессловесного пернатого существа прямо в логово его хозяина, к источнику воли.

Со стервятником мне было много легче, чем с людьми, – у них приходилось иметь дело с каждым разумом в отдельности, разрушать установку, усвоенную каждым человеческим мозгом. При этом борясь с самим мозгом, с его волей, все-таки существующей, упорно цепляющейся за вросший в сознание панцирь лжи.

У животных такой воли не было – они подчинялись своему хозяину неразумно и безответно – чистые болванчики на ееревочках. Потянув за одну из веревочек, я сразу вышла на кукловода. Не просто вышла, а явилась к нему в пещеру в ореоле пылдюшего гнева, сразу ухватив за грязтю, когтистую лапу-руку.

Там, где я готова была учинить свои суд с расправой, раздался истерический визг. Кукловод отчаянно дергался в железных тисках моей воли и причитал-рыдал-клялся' «Не я! Не я! Не я!» – и тыкал своим коготком куда-то вбок.

Я на мгновение замерла, прислушиваясь к своим ощущениям.

А и правда! Воля пойманного мною образца нечисти фосфоресцировала не тем оттенком, который присутствовал у зверья, по-прежнему идущего и идущего вперед, – кромсая, разрывая, комкая по пути куски человеческого мяса.

Вспомнилось, что в слежке за нашим караваном участвовало два вида шпионов. И пожалуй, пойманный сейчас экземпляр был тем первым, сравнительно безобидным, который только наблюдал. Нападал же второй – тот, который устроил засаду с поваленной елью.

Быстрее молнии вернулась я к карете – которую уже грызли, царапали, кусали снаружи, пытаясь добраться до меня и моей Филуманы. Заглянула в залитые кровавой ненавистью бессмысленные глаза первого попавшегося кабана и устремилась вдоль уже этой ниточки.

И тут я не раздумывала.

Удар, нанесенный мною, был такой силы, что гнусная тварь перекувыркнулась в воздухе прежде, чем расплющиться о неровные своды карстовой пещерки, где она нашла себе пристанище. Оглушенная и почти уже ничего не соображающая тварь еще пыталась встать на свои кривые ножки, когда второй мой удар буквально взорвал ее черепную коробку изнутри.

И это последнее, что я помнила. Отвращение к происходящему настолько переполнило меня, что сознание не выдержало и отключилось.

А может, это мой разящий топор, моя Филумана исчерпала весь запас слабеньких сил, имевшийся в моем организме…

* * *

Очнулась я от того, что кто-то неумело меня переворачивал, пытаясь снять парчовую накидку с капюшоном, отороченную дорогим блестящим мехом и расшитую шелковым узором.

На накидку позарились маленькие, юркие, но вполне человеческие глазки, которыми сейчас я и смотрела, не открывая своих глаз.

Все-таки человеческие. Я вздохнула с облегчением – неужто наконец этот звериный кошмар кончился?

– Деда, она живая! – раздался возмущенный голосок – мальчика? девочки – какого-то человеческого детеныша.

Не открывая глаз, я осмотрелась.

Дед детеныша-мародера, видно, копался в поклаже нашей телеги и сейчас поднял голову. Карета, где лежала я и находился ребенок, пытающийся меня раздеть, стояла посреди веселенького зеленого пейзажа. Деревья, солнышко… И гора трупов на земле. Из-под них не было видно ни дороги, ни придорожной травы. Большинство трупов растерзаны самым чудовищным образом. Попадались и звериные – но это как-то не бодрило.

Сочетание в одном пейзаже нежно-зеленого верха с кроваво-красным низом показалось мне очень тягостным. Дед, однако, этот пейзаж уже видел, и на него, в отличие от меня, зрелище впечатления не произвело.

– Не трогай, внученька, а то еще бросится да поранит! Я сейчас подойду, – пообещал он детенышу, оказавшемуся девочкой

Пока он плелся к моей карете, я осматривалась вокруг в поисках живых. Нашелся только один. Никодим, придавленный мертвыми телами, залитый и своей, и чужой кровью, внимательно следил за передвижениями деда. Ему было очень больно, но до поры до времени он боялся стонать. На трупы уже начинали слетаться мухи, и Никодим от всей души надеялся, что дедок с внученькой окажутся столь же безобидными мародерами, как и эти мухи.

– Конечно, живая, – подтвердил дедок, заглядывая в дверь. – Видишь, это черное паскудство у нее с шеи не слезло! Эй, девка, вставай, чего разлегласы

Столь добродушно-душевное подбадривание было обращено уже ко мне.

Я подняла голову. Дед с внучкой – оба босые, оба по щиколотку в черной, начинающей подсыхать крови – стояли и смотрели. Мысли о помощи не возникло ни у него, ни у нее. Девчонка была возмущена, что не имеет такого платья с накидкой, какое было у меня, а дед гадал, как это паскудство – не меньше чем княжеского размера! – могло оказаться на шее у девки. Ну у мужика, что в траве лежит, – это еще понятно..

Память вернулась рывком. Я вскочила, выглянула из кареты – искала место, на которое можно поставить ногу, не ступив в кровь. Такое место нашлось рядом с колесом, около копыта моей насмерть загрызенной лошади – мертвой, но до сих пор впряженной в карету.

Перепрыгивая с одного сухого пятачка на другой, я добралась до места, где лежал Михаил. Любопытная девочка подбежала следом.

Стрела так и торчала из горла князя. Она даже не прошла насквозь, и теперь мне стало ясно почему. Она воткнулась в гривну, прорвала ее и застряла в ней.

– Не жилец, – равнодушно прокомментировал со своего места дед положение Михаила.

Я смотрела не отрываясь. Наверно, слишком пристально, потому что не заметила самого сейчас главного – того, что девочка заприметила сразу: Михаила укрывал тонкий, хрустально отсвечивающий на солнце кокон – Не балуй! – крикнул дед, но внучка оказалась шустрее. Она протянула ручонку и коснулась кокона грязным, перепачканным все в той же крови указательным пальцем.

Раздался легкий хлопок, запахло озоном и одновременно паленым мясом.

Внучка, разинув рот, смотрела на свой указательный палец. На первой фаланге не осталось ни ногтя, ни кожи, ни мяса – одна черная обугленная косточка-Истошный вопль девчонки резанул барабанные перепонки только через долгую секунду.

– Ну, говорил же тебе! – заспешил к ней дед – Сейчас. сейчас.

Наклоняясь по пути к земле, он срывал какие-то листочки, лютики-цветочки, торопливо растирал их в ладонях.

– Сейчас, неслух ты маленький! – он сграбастал внучкину руку и крепко зажал подпаленный палец в ладони. Девочка заорала еще страшнее.

– Ну-ну, будя, будя… – успокаивающе проговорил дедок и, склонившись к своему кулаку, все еще сжимающему искалеченный палец, забормотал что-то вроде: «Ча-ча-ви-ча-ско-мурыча…»]; i (,

Скороговорка была бессмысленная, отвлекающая, но он бормотал, а я чувствовала, как детский палеи в зажатом кулаке травника охватывало онемение наподобие местной анестезии. Да и девочка примолкла, напряженно глядя на деда и растирая слезы по щекам свободной рукой.

Рыже-бурые следы, исполосовавшие ее лицо, можно было принять за веселую раскраску для игры, например, в индейцев, если только забыть об источнике происхождения красной краски.

– Ну вот, теперича завяжем горицветом. – Дед вырвал из травы какой-то длинный листик, обмотал его вокруг пострадавшего пальца и наставительно сказал: – А не будешь совать куда ни попадя!

Терпения у Никодима не хватило, и он мучительно застонал.

– А ему сможете сделать так, чтоб не было больно? – спросила я деда, кивая на гору трупов, из которой донесся стон.

– Зачем, сам вычухается, – не глянув, равнодушно сообщил дед.

Нарастающая боль затуманила мозг Никодима. В полузабытьи он застонал снова.

Сама не заметив как, я очутилась около него, не думая уже о крови и грязи, принялась стаскивать с него чужие тела, части тел, нашла израненную Никодимову голову и прижала ладони к вискам.

– Ты не ант? – спросила, когда он открыл глаза.

– Нет, – чуть слышно прошептал он.

Он бы и громко возмутился, но не было сил. Зато в мозгах возмущение запульсировало в полную мощь, перекрыв на какое-то время даже боль.

– Я – голутвенный, – прошептал он, пытаясь хоть шепотом донести до меня значение своего превосходства над актами.

– Вот и жаль, – сказала я. – Был бы ты ант, я б. наверно, твою боль уже давно сняла.

Мозг антов так доверчиво, даже радостно открывался мне. готовый подчиниться княжеской господской воле! А Никоди-мово сознание, несмотря на заполонившую все тело боль, продолжало отчаянно сопротивляться вторжению, из последних сил отстаивая самостоятельность голутвенной личности.

И все-таки болевой пожар в его голове начал стихать, не устояв перед моими осторожными поглаживаниями.

А латьше что? Я в медицине не разбиралась. Дед же, похоже, – травник и знахарь – Помогите ему, пожалуйста, – попросила я неприступного старика.

И сделала вид, будто ничего не замечаю, когда из леса позади моей склоненной спины бесшумно вынырнула ватага не менее чем из десятка мужчин.

Ватагой они мысленно называли себя сами. Хотя, на мой взгляд, это озорное слово мало подходило их зловещему бандитскому виду. Уж эти были настоящими грабителями – не чета деду с внучкой.

Внимательно оглядевшись по сторонам, ватажники решили, что на месте побоища ничего опасного для них нет, и только тогда выступили на солнце из-под ветвей.

– Эй, Орей! – радостно крикнул старику вожак ватаги. – Помог бы, раз девушка хочет!

– Тебя не спросил, – огрызнулся дед и, повернувшись спиной ко всем нам, не заслуживающим его внимания, не оглядываясь начал углубляться в лес

Я с удивлением обнаружила, что они – вожак ватаги и гордый старик – отец и сын. А девочка – родная дочь вожака Это подтверждали мысли всех троих. Но девочке было все равно, а отец с сыном друг друга, мягко говоря, недолюбливали

Я решила пока не оборачиваться и по-прежнему сидела спиной ко всей этой сцене, изображая глухую. Дед удалялся, неспешно раздвигая посохом ветки с дороги, сын, видя, как его игнорируют в присутствии всех, наливался злобным раздражением, его дружки осматривали издалека мою парчовую накидку, прикидывали, какой выкуп смогут за меня взять.

Выкуп?

– А ну стой, старый пень! – Вожак в несколько прыжков догнал деда и, схватив за плечо, повернул к себе. – Вернисы Пойдешь, когда я договорю!

– Смотри у меня, Кисек, за твои охальные речи! – погрозил дед посохом перед носом у сына

Оба знали, что за угрозой ничего не последует, и Кисек насмешливо сказал: – Ну и что будет Пошли, – и добавил тихонько деду на ухо. – Тут такой барыш намечается! А будешь помогать – и с тобой поделюсь – Мне твоего не надо, – буркнул дед (но тоже тихонечко)

– А вдруг окажется, что и надо, – шепотом ответил Кисек

– Эй, девушка! У вас радость! – закричал он, ведя знахаря Орея обратно. – Я уговорил волхва. А посему, – добавил значительно, – вы должны меня отблагодарить. Вот, значит, кто этот Орей! Один из волхвов. Тех, которые предсказывают. Например, Михаилу, что Витвина его примет. А теперь он предсказал, что Михаил умрет. Но пока не умер. Но умрет. Станет одним из тех, что лежат вокруг, никому не нужные…

– Сначала вам необходимо поступить с погибшими так, как подобает! – сказала я, поднимаясь и поворачиваясь лицом к ватажникам.

– Ого! – присвистнул Кисек. – Слыхал я о сурожском чуде, но не знал, что доведется самому увидеть. Орей, ты знаешь, кто к нам пожаловал?

– А по мне так все они…

Кисек зажал ему рот рукой и, приятно улыбаясь, сообщил: – Не обращайте на него внимания, госпожа княгиня! Он тут в лесу совсем мхом арос И о мертвецах не беспокойтесь. Те, кто с ними был, о них не побеспокоились, а нам-то с вами чего? В лесу без нас много желающих о них побеспокоиться – все кушать хотят!

К своему удивлению, я услышала, что Никодим думает так же.

– Но разве не принято умерших сжигать на погребальных кострах? – спросила я Никодима напрямую.

– Княгиня, – сквозь зубы, морщась от боли, выдавил он. – Вы хорошо начали – с меня, живого. А покойники…

Он с отвращением вспомнил сцену окончания боя, когда все – и нападавшие анты, и лесные звери – вдруг бросились от дороги кто куда, ломая ветви, не разбирая дороги, позабыв про все, в том числе про своих мертвецов. И таких – на костер?

– Покойники, княгиня, все равно уже на небе. Или в аду. С ними Бог разберется.

В здравомыслии ему было не отказать. И в здоровом эгоизме.

– Хорошо, – приняла я решение. – Никодим, сможешь идти?

«Нет!» – взмолился за Никодима весь его исстрадавшийся организм.

– Сможет! – презрительно сказал волхв.

– Тогда, Кисек, помоги ему дойти. – Куда это? – удивился Кисек н тут же представил сруб Орея. , – Туда, куда подумал. – Не понял, – врастяжку произнес Кисек. – Куда это я подумал? Вы, госпожа, тут не распоряжайтесь, тут вам…

– В версте отсюда, – объяснила я. – Низкая рубленая изба с широкой, в четыре спуска, крышей. Справа от крыльца – родник, слева – три деревянных идола.

Кисек и вся ватага замерли, настороженно глядя на меня. Даже волхв Орей оробело зыркнул взглядом из-под седых бровей.

– Ты же говорил, что это потайное место! – напустился на него Кисек.

– А будешь мне дерзить, – устало договорила я, – убью не прикасаясь. Здесь многие, если б встали, то рассказали, как я это делаю.

Я опасалась, что Никодим неосторожным словом или жестом разрушит впечатление от моей бравады, но оказалось. что и он смотрит на меня с некоторым испугом. И начинает подозревать, что в пылу сражения пропустил много интересного.

– А вы, – осторожно поинтересовался Кисек, – разве не пойдете с нами?

– Я приду потом. Когда доделаю все мужские дела. А вы, бабы, идите.

Кисек дернулся на явное оскорбление, но, памятуя предупреждение и находясь рядом с доказательством в виде горы трупов, решил не присоединяться к их числу.

– Мы и не собирались идти, – высокомерно вздернул он подбородок. – Нам еще со всем этим добром, что осталось валяться здесь, разбираться нужно. Добро не должно пропасты – Бокша, – мотнул он головой одному из ватаги – высокому, костлявому парню с редкой молодой бородкой, – поможешь княжескому слуге!

«Я не слуга!» – мысленно возмутился Никодим, но возражать вслух у него не было ни желания, ни сил. Он с трудом. кривясь при каждом движении, поднялся, оперся на плечо Бокши, и они поковыляли вслед за волхвом.

Задавая себе вопрос: «А что, собственно, я собираюсь делать?» – я побрела за ними в глубокой задумчивости.

– К тому, что со стрелой, не подходи. – вдруг сказала мне девочка, обернувшись. – Он жжется! И гордо показала свой указательный палец в зеленом лоскутке – будто я сама не видела, как этот палец обгорел.

«Он жжется!» – хорошенькое надгробное слово над князем Михаилом!

Я подошла к моему лучшему собеседнику, верному другу, который мог бы стать…

Слезы застилали мне глаза.

…который был еще жив, но уже обречен.

Все получилось как-то само собой.

Становясь на колени и наклоняясь над лежащим князем, я покачнулась. Чтобы не упасть, инстинктивно выставила руки вперед и зацепилась рукой – самыми кончиками пальцев – за его хрустальный кокон.

Зажмурилась, готовясь заорать от боли благим матом… Но ничего не произошло. Я будто мазнула пальцами по холодному стеклу. Гладкому, прозрачному. Вовсе не опасному.

После секундного колебания я решилась приложить к кокону ладонь – и опять ничего. Скользкая, прохладная поверхность.

Постучала по ней ногтем. Никакого отзвука. Будто не пустота внутри, а монолитный гранит. Может, так оно и есть?

Я склонилась совсем низко, вглядываясь в спокойное, почти веселое лицо Михаила, в Витвину на его шее, пригвожденную стрелой.

Орей, гордо вышагивавший по дороге, вдруг остановился, озадаченно обернулся. «Жилец… – уловила я его растерянную мысль.-А ведь был не жилец!»

Он всматривался в меня с новым интересом: «Как она это устроила?»

Я замерла, боясь поверить.

Я устроила… что?

Мое лицо по-прежнему было буквально в нескольких сантиметрах от лица Михаила, нас разделяла только гладкая прозрачная поверхность. Филумана находилась почти над поврежденной Витвиной.

Может быть, это? Одна княжеская гривна пришла на помощь другой?

Стрела, торчащая наискосок, чуть заметно вздрогнула. Потом еще раз и еще. И начала растворяться, истаивать, будто сахарная фигурка, попавшая в горячий чай.

– Он будет житы – торжественно провозгласил волхв за моей спиной то, что я и так теперь знала из его мыслей Мои слезы стали капать сверху на хрусталь кокона Не долетая, они исчезали, испарялись Но почему я плачу, когда надо смеяться? И я засмеялась.

Я стояла на коленях, гладила отстраненно-прохладную границу между мною и Михаилом, заливаясь чуть слышным счастливым смехом.

– Княгиня развеселилась? – ехидно спросил Кисек, наклоняясь. – Теперь никого убивать не будете?

И, подражая мне, попытался провести ладонью по поверхности кокона.

Он даже закричать не успел. Громогласный хлопок заставил всех вздрогнуть. А Кисек уже валился навзничь с черной головешкой вместо руки. И был уже мертв – яркий косматый шарик его разнообразных по хитрости и подлости мыслей погас мгновенно, будто его задули.

Некоторое время царило молчание. Ватага смотрела на своего скоропостижно скончавшегося атамана, отец – на мертвого блудного сына, дочь – на почти незнакомого отца. А Нико-дим – с суеверным страхом – на меня. Хотя я – то уж к смерти Кисека не имела никакого отношения! Умер ли тот от болевого шока, или от разрыва сердца, или от апоплексического удара – это мог установить только патологоанатом. Но в этом мире патологоанатомы вряд ли водились.

– А-а! Я же говорила! – нарушил тишину звонкий выкрик девочки, заставивший всех опять вздрогнуть. – Он жжется, жжется!

И она вновь продемонстрировала свой пострадавший палеи – Зачем ты убила моего сына? – спросил Орей Голос его был бесстрастен, а в мыслях сквозило даже удовлетворение: нечестивец получил заслуженное, огонь Семаргла покарал его.

Я обернулась к безмолвствующей публике и буднично предупредила: – Так будет с каждым, кто дерзнет… – Что именно дерзнет, уточнять не стала, только добавила с подсказки старого вот-хва: – И Семаргл этому порукой.

Орей испуганно попятился, часто-часто заморгал: – Ты знаешь Семаргла? – Кого я только не знаю! – напустила я тумана – Идите, Орей, и лечите Никодима как следует.

Орей гордо выпрямился, но заготовленные презрительные слова так и не слетели с его старческих губ. Некие смутные видения пронеслись в волхвовской памяти – и я тотчас озвучила эти видения: – Не я буду следить за лечением. Сам огнеперый сокол Рарог кружится над нами!…

Старик поспешно вздернул голову к небу, лихорадочно ища птицу столь высокого полета.

– В вышине парит ясный сокол Рарог, но невидим он людскому глазу! – напыщенно добавила я.

Волхв метнул на меня взор, полный недоверия, но возражать не стал, а направился в сопровождении внучки и Никодима, опирающегося на Бокшу.

– А вы чего стоите? – грозно обратилась я к присмиревшей ватаге. – Если не хотите меня расстроить окончательно – быстро за работу! Я, княгиня Шагирова, не допускаю таких бесстыдств, как глумление над павшими!

И тут произошло еще одно чудо. Даже я, при всем моем сугубом материализме, иначе как чудом это не могла назвать.

Ожил Порфирий. Я была уверена, что он мертв уже много часов, иначе бы попыталась что-то сделать и для него. Но, может, он просто все это время был без сознания? А тут, когда процессия, возглавляемая неспешным волхвом, проходила мимо кареты, защищая которую Порфирий и погиб, он вдруг открыл глаза и ясным голосом произнес: – Княгиню доставить в Киршаг!

И веки его сомкнулись. Теперь уже навсегда.

Никто особо не обратил внимания на его слова Волхв все так же шествовал вперед, гордо задрав седую бороду. Ватажники, опасливо поглядывая на огненосную княгиню, принялись разбирать завалы из тел погибших Но на нас с Никодимом кратковременное возвращение Порфирия Никитовича к жизни произвело огромное впечатление. Правда, разное.

Никодим застыл как вкопанный, тараща глаза на окровавленное лицо старшего из братьев Квасуровых и – до боли – уцепившись за плечо бедного Бокши. В голове его все еще звучал ясный голос Порфирия и набатным колоколом билась собственная восторженная мысль: «Последняя воля героя! Последняя воля!»

Я же подбежала к герою, шупая его пульс, пытаясь найти признаки жизни. Бесполезно. Сноп искр-мыслей, на несколько секунд вспыхнувший в его голове, погас безвозвратно. Пульса не было, а какие еще бывают признаки жизни, я не знала

Горько вздохнув, я решила внимательно следить за телом Порфирия – вдруг оживет еще раз? И следить до тех пор, пока оно ощутимо не похолодеет. И трупные пятна! Я вспомнила, что есть такой несомненный признак смерти, как трупные пятна. Они должны проявиться на тех местах, где тело прикасается к поверхности, на которой лежит. В данном случае– к земле.

Учитывая печальный опыт с Порфирием, которого не заметила, не оказала помощи, я решила тщательно проверять все трупы на месте побоища. Вдруг еще кто-то лежит без сознания и его можно будет вернуть к жизни?

До темноты мои работнички успели сложить все тела и части тел в одном месте, на широкой поляне чуть в стороне от дороги.

Я, преодолевая дурноту, самолично проверила наличие у всех тел трупных пятен. Увы, пятна были. Начиналось уже и трупное окоченение. Никто из моих попутчиков и слуг не уцелел…

Я пролила несколько скорбных слезинок над Лизаветой. Ее тело нашлось не сразу. Она все еще прикрывала руками разорванный живот с вываливающимися наружу кишками. Я попыталась отвести руки и задрапировать ее развороченную рану хотя бы лоскутками порванного платья, но и это толком не удалось: руки Лизаветы одеревенели и не разгибались.

Пришлось класть ее так, как есть. Я устроила ее рядом с Николой-Антоном, который до конца жизни не покинул своего боевого поста на облучке моей скромной кареты – там и погиб от вражеской пики.

Пролила я слезинку и встретившись с мертвым, но по-прежнему виноватым взглядом широко открытых глаз Корнея. Их неподвижные зрачки смотрели теперь в небо и винились перед ним.

А вот трупа Георга Кавустова найти не удалось – и это навевало разные неприятные подозрения, которыми я сейчас постаралась не забивать себе голову. Ведь даже если мои заклятый враг и выжил после удара Порфирия, то рана еще долго не позволит ему продолжать пакостить мне.

Остывающий труп незадачливого атамана Кисека я велела отложить в сторонку – вдруг отцу все-таки захочется попрощаться с ним и совершить над телом свои языческие обряды?

Уже начало смеркаться, когда я показала уставшим ватажникам, начавшим постепенно отбиваться от моих княжеских рук, еще один фокус: погребальный костер без дров.

Облила все тела жидкостью, известной мне под названием «мерзкая погань», туда же положив оплетенную бутыль Предварительно я проделала аккуратную дорожку из капель этой пахучей погани, отошла на приличное расстояние, и – «с богом!» – подожгла ее.

Эффект превзошел все ожидания. Мало того что пламя ахнуло в звездное небо метров на десять. Да еще и бутыль сдетонировала, взорвавшись как петарда. А когда все погасло (опять так же быстро, как и в первый раз), на месте погребального костра даже костей почти не обнаружилось – огонь сожрал все.

Не знаю, видел ли кто-нибудь в округе прощание с погибшими, устроенное мной, но на ватагу оно произвело должное впечатление. После огненного спектакля ватажники беспрекословно впряглись в оставшиеся без коней три кареты с подводой и приволокли все это к избе с идолами. Причем в одной из карет сидела я. И выбрала я карету князя.

Сам князь остался лежать под защитой хрустально-огненного кокона. Я не стала его тревожить, а никто другой, по-видимому, потревожить его и не мог.

Навстречу каретам – медленно, хромая, но самостоятельно – вышел Никодим. Он передал, что меня хочет видеть волхв, но я сказала позже, завтра Усталость, скопившаяся за сегодняшний, бесконечно длинный день, навалилась свинцовой тяжестью. И, затворившись в карете князя, я тут же заснула на его подушках – гораздо более мягких, чем мои.

* * *

Первой моей мыслью было: «Как хорошо я выспалась!»

Второй, панической: «Князь умер!»

Третьей, знаменующей мое окончательное пробуждение: «Михаил жив!»

Последняя из трех мыслей была так хороша, что я радостно распахнула изукрашенную затейливой резьбой дверцу княжеской кареты навстречу новому утру.

Туманному и богатому на потери

Во-первых, исчезли две другие кареты вместе с подводой и со всеми припасами. Во-вторых, пропала ватага. И можно было не сомневаться, что «во-первых» и «во-вторых» между собой крепко связаны. В-третьих, нигде не было волхва Орея. Правда, наличествовала смурная внучка, которая нянчила свой больной палец и, недобро поглядывая, отчаянно завидовала моей способности не обжигаться о столь притягательное хрустальное мерцание.

Никодим, напротив, был по-утреннему весел. Вышел из избушки почти не хромая. Остатки боли еще гнездились в его сознании, но это были именно остатки.

Теперь он считал необходимым заботиться обо мне: – Позавтракаете, княгиня? Я тут нашел кое-какую снедь!

Что было очень кстати. Но, прежде чем отправиться вслед за Никодимом в недра избушки, я внимательно ознакомилась с имеющимися в наличии идолами.

Ничего особенного – деревяшки как деревяшки. Уже рассохшиеся, с глубокими трещинами, которые пересекали грубо и весьма условно вырезанные лица.

– Кто это? – спросила я у девчонки. И прежде чем она робралась отвечать, уже извлекла информацию из ее мыслей.

– Ладно, не говори, сама знаю, – небрежно заткнула я внучку волхва, когда она наконец собралась ответить. – Три-мурти на посту: Сварог, Перун и Белее.

Девочка сразу запуталась в своих мыслях: если я знала – зачем спрашивала? Если спросила – почему не стала слушать ответ? И как это – на посту?

– То есть выстроились охранять вашу избушку, – пояснила я девочке, вогнав ее в еще более глубокий водоворот вопросов.

А сама задумалась над тем, на что должна была обратить внимание уже давно. Миры – мой родной и этот – разные. А говорят все на нашем, русском языке, верят, хоть и по-разному, но все во что-то знакомое: то в привычного христианского Бога Вседержителя, то в менее привычного древне-славянского Перуна. Да и имя «Сварог» мне что-то напоминало. Что-то старое и прочно забытое.

– Княгиня, стол накрыт! —позвал меня из темных недр избушки Никодим. Я, пригнувшись, чтоб не удариться о низкую притолоку, встала в дверях, разглядывая помещение.

– Чем богаты, – гордо указал он мне на крынки и черепки с провизией, которыми был заставлен почти весь небольшой стол.

Стол был, наверно, так же стар, как и идолы во дворе.

Ножки-бревна, на которых он покоился, были надежно врыты прямо в земляной пол. Две широкие лавки: одна около окна, возле стола, вторая рядом с неким подобием русской печи – только поменьше и поплоше, с совсем крохотной лежанкой наверху.

– Тут и свежее козье молоко, и простокваша, и хлеб, и мед, и масло, – перечислял весьма довольный собой Никодим. Похоже, он опустошил все найденные им закрома Орея.

– Мяса только нет никакого, – завершил с сожалением.

– Мясо у них бывает по праздникам, – пояснила я, взяв ответ из нечесаной девчоночьей головы, которая заглядывала в дверь вслед за мной.

– Бедно живут, – отметил Никодим. – Ну, давайте снедать.

Мы успели как раз вовремя. Только я отложила, тщательно облизав, большую деревянную ложку, как на пороге вырос волхв.

– Он разрешает и тебе, и тебе покинуть пределы заповедного леса! – провозгласил Орей, метнув негодующий взгляд на остатки угощения.

Ни здрасте вам, ни до свиданья!…

– Кто он-то? – полюбопытствовала я.

– Повелитель леса! – был напыщенный ответ.

– Как, он жив? – поразилась я. – А кого же я вчера укокошила? Ах да, то вроде было существо женского пола… Уважаемый волхв, а не водилось ли в вашем заповедном лесу до вчерашнего дня еще и повелительницы?

– Была! – влезла девчонка из своего угла. – Мы ей поклонялись и гимны пели – Колаксе Краснорыбице! А Ееву до вчера не пели. А он сын ее родной. А вчера он сказал – ему петь!

– Цыц! – возопил волхв. – Пошто тайны лесных повелителей раскрываешь всем? Покарает тебя Еев могучий!

– Как вчера Семаргл покарал? – Девочка была явно заинтересована способом карания. – Хуже! – отрезал Орей – Порчу на тебя нашлет. Такую порчу, что всю красоту потеряешь на веки вечные!

Как девочка собиралась потерять то, чего у нее и не было, – не знаю. Но она примолкла.

– Значит, моими усилиями вчера в вашем заповедном лесу была произведена смена повелителей внутри одной династии… – констатировала я, получив подтверждение словам внучки в мыслях деда. – Ну и как вам с новым лесным властителем? Помягче он будет мамочки-то?

– Срамные твои слова! Недостойна ты милости повелителя! – веско произнес Орей. – А он добр – слыхала его разрешение? Отпускает вас обоих, хоть это и не в правилах заповедного леса. Но отпускает! Бегите не медля, и чтоб сегодня же духу вашего в лесу не было. А дорогу из леса – самую короткую – мне ведено вам показать.

– Приказано бежать, побросав все? – наморщила я лоб. – Не значит ли это, уважаемый волхв, что этот ваш Еев-пове-дитель боится меня как огня Семарглова?

– Наврала ты все вчера! – обидчиво закричал Орей. – Еев мне глаза открыл на твои прельстительные речи! Не родня ты Семаргду-Богу! И не служишь ему! И со всеми нашими богами ты не в дружбе!

– ОнаТримурти узнала, – сообщила деду внучка, – всех узнала: и Сварога, и Перуна, и Белеса. Вдруг она и по узелкам читать может?

– Может, она все может – и читать, и узнавать, – зло сказал дед, – Еев так и назвал ее – Узнающая!

И тут же прикрыл рот морщинистой ладонью, опасаясь. что сболтнул лишнее.

– Ага, – охотно согласилась я, – Знаю даже, где он это вам сказал. И как. Вы пришли к нему сегодня на вашу речку Колу, под крутой бережок, где вода целые пещеры промыла. Постучали посохом по дубовому дуплу, поклонились, как и положено, четыре раза на четыре стороны света…

– Нет! – вскричал Орей, и голос его на этот раз был скорее умоляющим. – Не говори – Что, не правда разве? – удивилась я.

– Правда, все правда! – замахал руками Орей. – Но говорить это нельзя. Это не говорится, это сердцем познается

Ежели внучке придет время узнать – узнает. Ежели боги твоего слугу сподобят узнать – тоже узнает. А так, словами – нельзя!…

– Я не слуга! – взревел Никодим.

О, видно, и впрямь уже оправился от ран своих!

– Я вольный человек, а не слуга! Я не ант! – продолжал бушевать Никодим.

– Значит, словами нельзя, – констатировала я.

– Нельзя, – убежденно замотал бородой Орей. – Тайное знание тайно и передается. До него самому доходить надо. И долог тот путь, и труден. И неизъясним!

– Ну еще бы, – насмешливо кивнула я. – Конечно, неизъясним! Слова – это ведь слишком по-человечески! А вам дымовую завесу таинственности надо установить. Так, чтоб те крохи знаний, которыми вы владеете, которых и на два абзаца в школьном учебнике не хватит, казались кладезями премудрости… Как это вы выразились? Тайной, познаваемой только сердцем?

– Хула, одна хула на святое. – проскрипел Орей.

– А ведь вам, уважаемый волхв, свое милостивое приказание для меня, несчастной, Еев словами передал! Не стал ходить вокруг да около. Просто открыл свою вонючую жел-тозубую пасть да прямо все и сказал. Почему?

Орей молчал. Но внучка заинтересованно спросила: – Почему?

– А ты, Меланья, у дедушки своего спроси, он уже догадался.

– Ты и меня знаешь как зовут? – набычилась девочка. – Это тайное имя!

– Тайное, – согласилась я – А если я его знаю, это значит что?

– Что? – сверкнула Меланья любопытными глазами.

– Значит, от меня тайн нет. Нигде и ни у кого. Все знаю. А не знаю – так узнаю. Как меня этот Еев ваш назвал? Узнающая, во как! – поучающе подняла я палец. – Значит, со мной дружить надо. А не гнать в три шеи Ееву передайте, – повернулась я к Орею, – что его милость мне не нужна. Мне вообще ни от него, ни от вашего заповедного леса ничего не нужно. И за жизнь свою он пусть не опасается. Где он прячется, я знаю Прибить его давно бы могла. А из лесу не еду… Потому что не на чем. Вылечивай скорее Никодима, он мне хоть и не слуга, но помощник. И помощник хороший. (На мои одобрительные слова Никодим откликнулся не мыслями даже, а ощущениями, из которых было ясно, что он доволен поставленной ему оценкой.) А как вылечишь, я и пошлю Никодима за подмогой.

Орей дернулся.

– Да не бойтесь вы! Никто не собирается ваш заповедный лес штурмом брать. Хороший лес. Пусть себе стоит. Но мне не себя спасать надо, а князя вывозить.

– Того, заколдованного? – понимающе кивнула Мела-нья, – Который жжется сильно?

– Его, – вздохнула я. – А для этого кареты без лошадей совсем недостаточно…

– И еще вас надо – в Киршаг, – подсказал Никодим.

– Мне в Вышеград надо.

– Сначала – в Киршаг, – упрямо повторил мой хороший помощник. – Последнюю волю покойного надо выполнять.

Из его памяти я уже узнала, что Киршаг – фамильное поместье князей Квасуровых. Местечко не слишком приятное во всех отношениях. И с какой радости мне нужно было туда переться? Даже в Никодимовых мыслях я не могла найти ответа. Там однозначно стояло: надо, и все!

– Что-то я тебя не понимаю, Никодим, – вздохнула я, – То ты готов идти на такое святотатство, как осквернение павших, – не против был отдать их на растерзание лесному зверью. То вдруг слова покойника для тебя такое значение имеют, что ты готов на все, лишь бы их выполнить! Прямо как ант, который готов выполнить любую волю господина!

Я специально постаралась уязвить гордость Никодима, который везде и всегда подчеркивал, что он не ант какой-нибудь! Может, хоть так удастся понять причину его упорства?

– А говорила, что Узнающая! – недовольно сообщила присутствующим Меланья. – А сама и не знает!

– Я же Узнающая, а не Знающая, Заранее не знаю. И когда не знаю, то прямо спрашиваю. А если мне нормально, человеческими словами, расскажут – я и это знать буду.

– Я, кхм, – кашлянул Никодим в смущении. – Я ведь на верность не князю Михаилу присягу давал. А Порфирию Ни-китычу. Еще пацаном когда был – только-только в мужество вошел. Кто ж тогда знал, что не Порфирий Никитыч князем станет? Но я все равно ему верен был. Даже и не князю. Он мне мало приказов последнее время давал – все больше князь Михаил, который теперь и его господином был. Но если уж Порфирий Никитыч дал, да еще и в последний раз, то я не выполнить не могу. И не потому, что я ант! – запальчиво крикнул он. – А потому что присягу давал!

Воспоминания о присяге были у него очень яркие и горделивые. Вот он – еще совсем мальчишка. Вот Порфирий. Еще не обрюзгший, не пережегший себя мыслями о несбывшемся княжении. Залитый солнцем двор Киршага, лениво полощутся на ветерке штандарты всех лыцаров княжества. Сами лыцары чинно сидят по сторонам от трона князя Никиты. И все слушают звонкий голос его – простого голутвенного! Такая честь не забывается!

– Как же так? – уточнила я. – А бросить тело Порфирия Никитыча, которому на верность присягал, оставить его на расклевывание воронью – это ты мог?

– Я телу не присягал, – вяло махнул рукой Никодим. – Что мне до его тела? Но воля его, высказанная перед смертью, – это!… В общем, я буду служить ему до тех пор, пока не освобожусь. А освобожусь, когда выполню последнюю его волю. Тогда, может, князю Михаилу присягу дам, – задумчиво проговорил Никодим. – Если он и вправду живой останется. А может, и никому давать присягу не стану. Подамся вон в ватагу. Буду на дороге промышлять.

Ему действительно вчера приглянулась вольная жизнь ватаги. Но мысли о бродячей жизни были окутаны таким романтическим флером, что я не сомневалась: разбойничья реальность быстро ему опротивеет. Даже если он вдруг и вправду подастся в ватагу.

– Ты это брось! – вдруг высоким, оскорбленным голосом заявил волхв. – Я его пользую, стараюсь, от болячек избавляю– а он в разбойники! Хватит мне греха с Кисеком! Да если б я Кисека не покрывал в нечестивых делах его, они б и дня не удержались в заповедном лесу! Вон ведь, разбежались в ночь, почуяли, что я им без Кисека не защита. Да, может, через их ватажьи зверства и Колакса Краснорыбица ожесточилась! Я ее по молодости помню – не такой она была! – И он вновь зажал себе рот, осознав, что в запальчивости допустил хулу на властителей леса. А потом угрюмо сказал как отрезал: – Вот что, парень. Лечить я тебя не буду, иди куда там тебе надо за подмогой, а меня больше не тревожь!

Повисла враждебная тишина. Никодим подался вперед, прожигая волхва взглядом, а тот, наоборот, отвернулся к окошку, показывая, что больше беседой с Никодимом не интересуется.

Приехали! Борьба амбиций – самое безнадежное дело. Победителей в этой борьбе быть не может. Ведь и один, и второй прав по-своему. Орей совершенно уверен, что поступает единственно верно, не давая помощи будущему бандиту. А для Никодима это тоже вопрос принципа: вольный он человек или нет? Если вольный, тогда может идти, куда сам выберет, – хоть в бандиты. А невольным, антом, он становиться не хочет ни за что – и даже намек на такую возможность почитает за оскорбление.

– Лечить не будешь? А калечить? – с натугой произнес Никодим, багровый от бешенства.

– И калечить не буду, на что ты мне сдался? – невозмутимо ответил Орей, все так же глядя в окошко.

– А если я тебя покалечу? А, дед?

И тутя заметила острый интерес Меланьи к вопросу лечения Никодима. Интерес специфический: ей не было дела до самого Никодима, но нахвататься кое-чего от деда она успела и теперь жаждала попробовать применить полученные знания на практике. На человеке. С лесными зверями и птицами это ей удавалось, а вот с людьми еще не было случая попробовать. А уж тот отвар, которым вчера и сегодня утром дед поил больного Никодима, она знала прекрасно!

– Ну что, Меланья, справишься? – спросила я.

– Угу, – в задумчивости кивнула она. И подскочила: – Снова – знала?

Я вздохнула и сказала: – Все. Никто никого не калечит. А лечением займется знаменитый на весь заповедный лес волхв Меланья.

Орей с Никодимом повернулись ко мне с одинаковым недоумением.

– Бабы волхвами не бывают, – поправила зардевшаяся знаменитость.

– Тогда – знаменитая ведунья Меланья, – согласилась я.

– Внучка!… – строго начал Орей. А потом замолчал, махнул рукой: – Опоит до смерти – и ладно, туда ему и дорога.

– Эй, я не согласен! – подал голос Никодим, раздраженный, что его судьбу опять решают без него, – Чего это опаивать она меня будет?

– Не тревожься, – успокоила я. – Она хорошая ведунья.

– Да я и здоров уже почти, – все еще недовольно проговорил Никодим.

– Тебе еще два раза отвар пить! – авторитетно заметила Меланья.

– Вот, сама видишь, – сказана я ей, – Пока твоего имени никто не знал, так и про твое умение лечить не было известно, а как тайны больше не стало, так и про тебя узнали. Какая ты умная да разумная.

– Так это все потому, что ты здесь, – рассудительно отвергла девочка мистическую связь признания с именем Меланья. – А не было б тебя, так они, – презрительный кивок на мужчин, – и не узнали б!

* * *

– Никодим, – позвала я, устроившись на бревнышке возле родничка. – Расскажи, почему ты себя считаешь голут-венным?

Он вытаращил глаза: – Да потому что я голутвенный и есть! Не ант же. И не господин.

– Ну про господ мне все понятно – это те, кто с гривной. А почему ты так уверен, что не ант?

– А я что, похож на анта?

– Нет, не похож. Ты свободный человек. Это я поняла, когда пыталась справиться с твоей болью, а ты не давал.

– Я не давал? Да что ж я – враг себе, лечению мешать?

– Не враг. Но твоя… самостоятельность, или как ее еще назвать? Она противилась мне. Я это хорошо чувствовала. А ты-то сам как можешь это чувствовать?

– А я никак и не чувствую – знаю, и все.

– Да откуда?

– Рассказали. Отеи даже заучивать наизусть заставлял.

– Наизусть? Что заучивать?

– Прародителей. Я и сейчас могу перечислить – всех помню. Анты – они ж безродные. Жил да помер, вот и весь сказ. А мой предки идут от младшего сына лыиара Вакурова, Овсея. Овсей гривны не имел, но детишек понаделал – будь здоров! А у его сына, у Патролета, был свой сын…

– Достаточно, – остановила я. – Главное, что от чреды всех этих сыновей потом появился ты.

– Точно, – самодовольно согласился Никодим.

– Но если ты так хорошо свое родство знаешь, чего ж ты все время боишься, что тебя за анта примут? Никодим помрачнел: – А я и не боюсь, с чего вы взяли?

– Ни с чего, – беспечно ответила я. – Иди лечись. Чтоб к завтрашнему дню был как новенький!

Дальше его расспрашивать не было смысла – я и так все увидела. Двоюродный брат Никодима – Лоба, сын дядьки Кур-чины, оказался антом. Выяснилось просто: Лоба пошел к кравенцовскому лыцару Татию в прислугу. Дядька Курчина очень переживал это, скрывал как мог, хотя Лоба и женился, будучи в слугах, и своих детей завел. Но когда Лоба на погребальный костер помершего Татия сам взошел, по своей воле, – этого уж скрыть было нельзя. Так его и сожгли – совсем молодого. Он всего на три года был старше Никодима.

Такое и раньше бывало в семьях голутвенных: нет-нет да и появятся дети-анты. Но в славном голутвенном роду, ведшем отсчет прародителей от Овсея, младшего сына лыцара Вакурова, такое случилось впервые. Обвиняли во всем жену дядьки Курчины, Мирамиду, которая была из актов. Но жены из антов и до этого были у многих в роду Овсея…

Так и легло на Никодима пятно причастности к антам.

* * *

Орей увел Никодима скрытными тропами на следующий день.

Мы до этого долго обсуждали, к кому из лыцаров князя Квасурова обратиться за помощью, и я настояла на кандидатуре Каллистрата Оболыжского. Услышав, кого я предлагаю, Никодим сначала изумился, а потом пожат плечами: мол, как хотите!

Изумление было объяснимо. В его мыслях я увидела то, чего не сказал князь: Каллистрат, будучи наследственным лыцаром Ободыжским, не носил гривны! Не стал надевать – и все! Она имелась у него в поместье, лежала з дорогом ларие, и Никодим просто не понимал, как такое может быть!

Но Каллистрата знал, о дружбе того с князем был наслышан и возражать не стал. Роль сыграю и то, что поместье Обо-лыжских, оказывается, граничило с Туровским княжеством и было ближе всех к заповедному лесу.

После их ухода я навестила князя. Он лежал, как сказочный прекрасный принц, спящий в хрустальном гробу. Только в сказке, кажется, был не принц, а принцесса, дорогой хрусталь стоял в уединенном месте, а не на солнечной опушке леса. И гроб легко открывался: иначе как быть с оживляющим поцелуем?

Я Михаила при всем желании поцеловать не могла. Гроб меня не жег, как остальных, – и на том спасибо. От его огня страдали, оказывается, не только люди, но и животные: вокруг валялось немало опаленных тушек полевых мышей, зайцев, ворон и даже одна лиса.

Пришлось взять палку и сгрести все это в сторону, подальше от прекрасного принца. Вернее, князя.

Стрелы уже не было и в помине – рассосалась. Зато дырка в Витвине зияла всей своей неприглядностью. Не зная толком, как помочь, я на всякий случай вытянула шею, попытавшись максимально приблизить Филуману к Витвине. Хорошо, что никого вокруг не было (специально закрывала глаза и осматривалась на предмет подглядывания) – зрелище, вероятно, было еще то!

Правда, толку от моих акробатических этюдов не было. Одно моратьное удовлетворение.

Послав на прощание князю воздушный поцелуи и убедившись, что воздушные поцелуи не имеют той целительной силы, как невоздушные, я вернулась в избушку, надежно охраняемую древними богами.

Меланья обедала.

Я спросила, не угостит ли она и меня. Получила беззвучный кивок с мысленным подтверждением. Присоединилась.

Стол разнообразило несколько блюд с травами и плодами. Проследив, в какой очередности хозяйка отправляет их в рот, я повторила эту очередность за ней. Восторга не испытала, но прилив сил минут через пятнадцать-двадцать последовал.

День, кажется, позволял наконец (впервые с минуты моего появления в этом мире) расслабиться душой, и я отправилась с маленькой целительницей гулять по заповедному лесу

Слежки за собой не чувствовала. Видно, так напугала Еева, прихватив за когтистую лапу во время нападения зверей вместо мамаши, что он боялся теперь эту лапу даже через лесных жителей протягивать в моем направлении. Кончина мамаши его, наверно, кое-чему научила. Гулять можно было спокойно.

Лес был прекрасен.

Его естественная, как бы сама собой разумеющаяся красота вдруг почему-то напомнила мне, что моя дорогая, любимая мама уже начала за меня волноваться. Уже отбила, наверно, телеграмму тете Вере. Если та сама раньше на ноги ее не подняла…

Вот наделала я дел!

Живо, с острым чувством вины, я представила маму, ры-даюшую в милиции А чем милиция поможет? Кто тут вообше поможет? Бедная мама, потеряла мужа, а теперь еще и дочь!

Мама, да не потерялась я, не волнуйся! Я здесь, гуляю себе спокойно, тихо, хорошо! И лес совсем не страшный, и местная девочка со мной, не даст заблудиться!

Я тяжело вздохнула, бодро осмотрелась, стараясь отвлечься от своих грустных мыслей.

Гуляла только я – Меланья бегала, сверкая голыми пятками из-под сарафана, серого от старости и от ветхости. Бегала взад-вперед, не останавливаясь, то обгоняя меня, то отставая, то вновь обгоняя.

– Как твой пальчик? – поинтересовалась я.

Она на секунду притормозила возле, ткнула мне под нос указательный палец, и я убедилась, что заживление идет полным ходом: новая, розоваяТсожица уже почти прикрыла белую косточку. Торчало только ее белое острие. Но и его можно было издалека принять за ноготь. До самого же ногтя, как я поняла из мимолетной мысли маленькой лесной знахарки. дело еще дойдет не скоро – недели через полторы.

Меланья поскакала дальше по своим делам, а я задалась вопросом: кто же она в жесткой иерархии этого мира? Маленькая, но яркая представительница волхвовского сословия.

Литка Если взять критерием умение – и страстное жела-ние! повиноваться приказам, как характерный признак ан-тов. то проверить легко.

– Меланья, – приказала я (не строго, не жестко, а как будто это само собой разумеется), – принеси мне здешний самый красивый цветок!

Она кивнула, и мелькнувший в ее голове зрительный образ «самого красивого цветка» меня не разочаровал. Фонтаном фиолетово-крапчатых, капризно выгнутых лепесточков он напомнил мне шедевр цветочного искусства, стоящий на окошке у нас в лаборатории, – любимое детище медсестры Веры Максимовны.

Меланья умчалась, а я присела на старое поваленное дерево и принялась ждать.

Когда срок ожидания показался мне слишком уж большим, я направилась за Меланьей, ориентируясь на единственный в округе комочек светящихся мыслей. Чем ближе я подходила, тем отчетливее воспринимала то, что видели глаза Меланьи: укромную полянку, в самую середину которой бил сноп солнечных лучей. Ковер скромных желтых цветочков, усеявших поляну, сиял под лучами, как второе солнышко.

Девочка смотрела, не отрываясь, уже несколько минут. Просто любовалась.

Остановившись рядом, я согласилась: – Красиво. Но где же тот красивый цветок, который ты должна была принести? Меланья удивилась: – Так ты уже прошла его.

– Да? Не заметила. Я же не искала его. Я ведь тебе говорила цветок принести. Сорвать и принести.

– Зачем же сейчас срывать? Если срывать, так это ближе к вечеру, когда солнце совсем уже наклонится. Тогда можно сорвать. Потом вымочить в еловом отваре, добавить толченого сребролиста, дать отстояться…

– Подожди, подожди. Я не собиралась делать из самого красивого в лесу цветка какой-то отстой. Я собиралась просто смотреть на него.

– Так иди и смотри. Рвать-то зачем? И я почувствовала, как при одной мысли о том, что цветок можно взять и сорвать «просто так», она ужаснулась. На мгно> вение оторопела и тут же четко определила мое место: чужой человек, а значит, враг.

– Я не враг тебе, – мягко сказала я, потянувшись погладить ее по спутанным волосам.

Она холодно отстранилась. Я была враг лесу, а следовательно, и ее враг.

Так, приказов она не выполняет и выполнять не стремится. Похоже – не ант. А как насчет внедрения моей воли непосредственно в ее мозг?

Я прикрыла глаза, обняла своей мыслью светящийся клубочек чужого сознания и попыталась пригладить – примерно так, как собиралась поступить с ее давно не чесанными волосами.

И опять неудача. С тем же успехом я могла попытаться пригладить клубок стальной проволоки. Ее сознание сопротивлялось покруче, чем у Никодима! Даже не сопротивлялось– просто не реагировало. Игнорировало напрочь! Как там, в красивом латинском изречении, читанном мною где-то (чуть ли не у Лема): игнорамус эт игнорабимус? Не знаю и знать не хочу?

Мне еще не приходилось экспериментировать с сознанием господ, но, по-моему, так жестко противодействовать навязыванию чужой воли может только господин. Или госпожа. Маленькая, некрасивая, с вечно спутанными волосами, но – госпожа.

Вот так номер! Я-то думала, что главные прислужники нечисти – анты из антов, самые наипослушнейшие. А оказывается, с нечистью заодно были и несостоявшиеся господа.

Кто же их вытеснил в лес, отобрав ухоженные поместья и трудолюбивых антов? Михаил что-то упоминал про смутные времена и междоусобные войны. Не тогда ли часть господ и оказалась за пределами здешнего стройного феодального общества?

А может, история была еще гаже? Не получилось ли так, что кучка господ в той кровавой междоусобице попыталась взять в союзники нечисть? Опереться на всеобщего врага? Тогда вполне логично, что все люди объединились в борьбе с ренегатами. И победили. Загнав вместе с нечистью в непроходимые леса и болота, – там и им самое место, иудам рода человеческого!

– Меланья, – осторожно спросила я, – а ты повелителей леса любишь?

– Люблю? – удивилась она. – Зачем? Да, действительно!

– А как ты к ним относишься?

Лесная госпожа пожала плечами, внутренний фон мыслей можно было охарактеризовать выражением: «Они же мне не враги!»

И еще у нее всплыло воспоминание: маленькое скрюченное существо, по-своему даже гармоничное. В короткой рваной юбочке, с мясистым приплюснутым носом и нелепыми ярко-желтыми бусами на шее. И все это окрашено теплым чувством сопричастности, общности.

Получается, я – такая молодая и красивая, желающая помочь и приласкать, – враг. А мерзкая тварь, прячущаяся в своей пещерке от всего белого света, – не враг. Интересно.

– А повелители леса вам с дедом чем-нибудь помогают?

– В чем?

– Ну я не знаю, в чем вам помощь нужна… Еду добывать, например.

Я не надеялась на положительный ответ и вдруг услышала: – С едой? Помогают.

И увидела воспоминание. Маленький олененок с перебитой ногой, едва волоча ее по земле, приползает к порогу избушки, ложится рядом с идолами. На лечение? Ага, сейчас! Следующая сцена – приготовление Ореем жаркого из этого милого олешки.

– Он вам… оленей пригоняет?

– Бывает. Тех, что все одно не выживут. Но старых дед назад отправляет, волкам. У него уже зубов на старое мясо не хватает.

– Так. И за это вы лесному повелителю благодарны.

– Благодарны – это как? А. гимны поем? Да гимны мы всегда поем, хоть присылает он живое мясо, хоть нет – Зачем же поете?

– Положено.

– Кем положено? Повелителем леса?

– Повелитель и слов таких не знает, какие в гимнах есть! Богами.

– А поете кому? Все-таки повелителю леса? Меланья почесала за ухом:

– Поем ему. – А говоришь – слов не понимает – Не понимает. Но, наверно, все равно приятно. Тебе небось тоже было бы приятно послушать, как хвалят твоих пращуров – Ого! Так небесные боги – родственники нечисти? Меланья надула губы – Не говори так, это обидное слово. А родственники им все боги – и небесные, и подземные, и темного царства. Про людей, правда, тоже говорится, что боги нас породили. Через корову Земун. Только я не очень верю: от коровы телята родятся, а не люди. Ну что, насмотрелась на лесную красоту? Пошли назад.

Я шла, а Меланья все бегала кругами, с любовью склоняясь чуть ли не к каждому листочку, цветочку, веточке. И меня наконец осенило: вот же кого она любит – лес! И все живое в лесу. Кроме людей. Которые приходят в лес и поганят его.

И этим Меланья удивительно напоминала повелителей леса, которые тоже не любят людей и любят лес.

Совершенно разные, даже противоположные, одни – волхвы, другие – нечисть. Они могли жить, даже не слишком пересекаясь. Но и не противореча друг другу. Деля одну любовь на двоих и одну на двоих – ненависть.

Пожалуй, я ошибалась: никто господ волхвов в лес не выгонял. Просто этот странный феодальный мир, в который я попала, стоял на взаимной любви господ и их рабов-антов. А волхвы, хоть по структуре своей личности и господа, но с их нелюбовью к людям в этой ценностной системе выглядели абсолютно лишними. Вот они от этого мира и удалились. И оказались на обочине – рядом с нечистью.

– Меланья, а ты могла бы ударить человека? – спросила я пробегающую мимо девчушку.

– А зачем его бить? – равнодушно спросила она. – Дед говорит, отведи человека в лес, он и сам помрет.

– Да, большой гуманист твой дед! – восхитилась я.

Меланья слова «гуманист» не поняла, но иронию заметила и опять надулась.

А я размышляла о том, как причудливо иногда сходятся противопол ожности.

* * *

Уже загодя, метров за триста-четыреста, я почувствовала, что у нас гость. Но гость осторожный. Я узнала его самоназвание – Бокша и вспомнита того костлявого парня-ватажника, что помогал идти Никодиму. Но чего этот Бокша хочет сейчас и почему прячется, долго понять не могла.

Стояла спиной к кустам, за которыми он схоронился – хорошо схоронился, даже такой знаток леса, как Меланья, не углядела его. Стояла и вглядывалась в его мысли.

А он смотрел на меня, и его тянуло ко мне. Но не как мужчину к женщине, а как неприкаянного анта к возможному господину. Ему и самому было страшно ощущать в себе эту тягу, и боязно, что я его прогоню, и непонятно, что делать, если вдруг не прогоню. Прямо как пацан на первом в жизни свидании.

Ну а мне что с тобой делать? А, Бокша? Убежать от тебя мне некуда, а чем больше ты смотришь на меня из своих кустов, тем отчетливее я сознаю, что быть тебе сожженным на моем погребальном костре… Если, конечно, не умрешь раньше меня.

Произошло, ох произошло уже таинство «прилепления его души» ко мне. Как это случилось с покойными Лизаветой и Николой. Но что было с ними – я тогда не понимала. Поехали они с опальной княгиней в неизвестность, бросили все и поехали. Значит, решила, так здесь положено. Про Николу, вон, даже думать особо не думала. Даже планировала сменить его в Суроже на другого кучера, чтоб не выдал Георгу (планировала, планировала, теперь уж можно признаться хоть самой себе…), – вот он и почувствовал свою «заброшенность», свалился со своей «прилепившейся» ко мне душой без чувств в остром приступе навьей истомы.

А сейчас я все понимала. Уйди сейчас, ни слова не сказав Бокше, – то и ему не миновать этой же болезни. С этим же летальным исходом. Что-то уже перестроилось в его мозгах, что-то изменилось, он уже избрал меня «кумиром» своей жизни, хоть и не осознает пока…

Меланья снова убежала в лес. Довольно далеко Птицы и звери мною если и интересовались, то именно как птицы и звери, а не как шпионы лесной нечисти. Поэтому я, не скрываясь, повернулась к засаде анта и громко, внятно произнесла:

– Хватит прятаться, Бокша, выходи ко мне. – Сразу он выйти не решился, пришлось пригрозить: – Смотри, уйду сейчас. Кусты, треща, раздвинулись, он вылез на солнечный свет и остановился. Переминаясь с ноги на ногу и глядя в землю. Больше всего он мне сейчас напоминал Славика из соседнего подъезда: такой же мосластый, неловкий, не уверенный в себе…

Я вздохнула, присела на бревнышко у стены избушки, похлопала ладонью по гладкой теплой поверхности рядом.

– Садись, Бокша, рассказывай, откуда ты такой взялся?

Он присел, застенчиво глядя на меня. Обыкновенный деревенский парень. Вон ладони – как лопаты, видно, к труду с детства приучен.

– Здешний я, туровский, – промямлил он.

А я увидела нищую деревеньку из одних только землянок с камышовыми настилами поверху. Покосившуюся церквушку с шатровой главой. Тощую лошаденку с выпуклым, будто надутым, брюхом…

– Старый лыцар наш, Ерофей, когда отдал Богу душу, то гривну некому было принимать – у него одни дочки, а, известное дело, девке гривна, как корове седло… – Бокша осекся, испуганно глянул на Филуману. – Простите, княгиня, сказал не подумавши.

– Дальше, – кивнула я.

– Ну, известное дело, началось смятение в душах. Многие, особенно из ближних слуг, захотели взойти на лышров костер, ну а я побежал…

Я видела, как обезумевший подросток карабкается по каким-то сухим желто-серым скалам, жует мох, запивая родниковой водой, бредет по колено в болоте, спит в лесу, забившись в щель между огромными корнями дерева, ствол которого уходит ввысь.

– Вот… Потом повстречал ватагу. Что ант – не сказал, они антов не берут.

Мелькнули липа ватажников. И известных мне, и незнакомых, видно отставших от ватаги еще до встречи со мной. Задержалось и укрупнилось лицо бесшабашного атамана.

– Кисек всем говорил, что он не простой, что отец у него волхв. Вот я и прибился к нему. Думал: может, пойдем к волхву, он научит уму-разуму? А мы сюда когда и приходили, так только болячки лечить. Вочхв помогал, а сам даже в лицо не смотрел, не то что поговоригь…

Вот она – волхвовская гордыня. Не перед богами – перед людьми. Которые к тебе с открытой душой…

Я тяжко вздохнула. Становлюсь настоящей госпожой – каждого встречного-поперечного анта жалко до слез.

– А вчера увидал вас, госпожа. Говорят, вы – всеведущая. То, как вы Семаргловым огнем Кисека спалили, я и сам видел, а мужики промеж себя шептались, что вы потом, когда я со слугой вашим ушел, опять Семаргла призывали. И он такой погребальный костер устроил, что старые богатыри на небе завидовали. И еще я увидел, что вы – заботливая. Никто о мертвых не хотел побеспокоиться, одна вы… Я еще раньше к вам прийти хотел, но меня сначала услали со слугой вашим, а потом ночью Кулеш велел скоро-скоро всем собираться, а то, говорит, она и нас пожгет! Я и ушел с ними. Но не верил, что вы, такая добрая, будете жечь. Вернулся к вам. Вот…

«Слово! Скажите ваше слово!» – шептали, кричали, вопили биоритмы его мозга. Делать нечего – сказала: – Что ж, беру тебя к себе на службу, Бокша. Теперь ты слуга сурожской княгини Шагировой!

Видели когда-нибудь, как взрывается сверхновая звезда? Вот такой силы и интенсивности взрыв потряс сознание Бок-ши. И этим взрывом смело все сомнения, миновала тоскливая неопределенность, мир для молодого парня обрел гармонию и завершенность. И стало ему, как некогда Лизавете, все теперь нипочем – хоть в омут, хоть в петлю, хоть в огонь! Ведь теперь – всегда и везде! – он будет идти за правое дело, за меня, свою княгиню!

Костлявый, не уверенный в себе и в окружающим мире, парень вдруг преобразился. Куда все делось? Передо мной стоял высокий, стройный молодой человек со щеголеватой юношеской бородкой. Я даже удивилась, как могла сравнить его с соседским Славиком? Если он сейчас кого и напоминал, так Леонида – обаяшку и симпатягу, любовника номер один всех трех выпускных классов моего школьного выпуска. Нынешний Бокша излучал такую же уверенность в себе, такое же неспешное достоинство истинной мужественности – хоть сейчас любая девчонка будет готова влюбиться и повеситься ему на шею.

– Да, княгиня, – степенно поклонился он в пояс. И, выпрямившись, замер в спокойном ожидании приказаний, повелений, распоряжений – СЛУЖБЫ. И сама эта служба уже была той необходимой лаской, которая одна могла приголубить и согреть его сердце.

Что ж тебе такого приказать, слуга ты мой дорогой?

– Значит, так, Бокша. Пойдешь к тому месту, где в первый раз меня увидел, – помнишь, где это?

– Да, госпожа, – солидно кивнул он. Еще бы! Это место – место первой встречи со своей госпожой! – навсегда отпечаталось в его главных нейронных центрах.

– Там, Бокша, до сих пор лежит раненый князь. Будешь его охранять, чтоб никакое зверье к нему не лезло. А какое уже поджарилось – откидывай подальше. Понял?

– Конечно, госпожа княгиня, – снова поклонился он.

– Иди, – отпустила я его исполнять службу. И уже вдогонку сказала: – Только боже тебя упаси самому прикоснуться к князю! Будь осторожен, не обожгись!

Ответный взрыв благодарности чуть не повалил меня на землю своей взрывной волной: «Княгиня заботится обо мне! Я нужен княгине!» – пела его душа.

Этак ты, друг дорогой, будешь бдеть возле князя не пивши, не евши и даже в кустики по надобности не отлучаясь, чтоб как можно тщательнее выполнить мое княжеское приказание. И разорвется у тебя мочевой пузырь, как у той псины, которой команду «охраняй» дали, да забыли потом отменить… Надеюсь, ты все-таки человек и до такой крайности не дойдешь, но береженого бог бережет!

– Бокша! – еще раз окликнула я. – Ты там не переусердствуй. Князь в особой охране не нуждается. Ты просто спрячься неподалеку да поглядывай время от времени. У тебя есть еда-то с собой?

Бокша кивнул, и я увидела образ припрятанных неподалеку большого каравая хлеба, нескольких кусков сушеного мяса в специальной холщовой сумочке, горсти соли, завернутой в чистую тряпицу. «А он у меня запасливый, – с гордостью подумала я так, будто это моя личная заслуга. – С ним не пропадешь!» – Хорошо, – похвалила я. – Значит, спрячься и меня дожидайся. Ты мне потом еще будешь нужен!

Надо ли упоминать, что все это происходило под фанфары его счастливой благодарности в адрес заботливой хозяйки. Которой он нужен! Нужен – до чего приятное слово. Оно само по себе уже райская музыка…

* * *

Я так и спала в князевой карете, не претендуя на место в избушке. А когда на следующее утро, умывшись ледяной водой из ключа, заглянула в горницу, обнаружила удивительную картину: Меланья смотрелась в зеркало.

Ну, зеркало не зеркало, маленький осколок, но ей и этого хватало. Она поворачивала стекляшку, поблескивающую изломанными краями, и так и эдак. Надувала щеки. Хмурилась, собирая в морщины кожу лба. Гримасничала, высовывая язык. Ей было в новинку видеть свое отражение. Прудовая гладь – не в счет. С этой стекляшкой, даже такой маленькой, в сто раз больше увидишь!

Она краем глаза заметила мое присутствие, но отвлекаться от своего занятия и не подумала.

– Уже вернулся Орей? – удивилась я. – Так быстро?

Конечно же, это дед снабдил внучку подарком из большого, но чуждого мира людей, кто еще! Но ведь разговоры были, что заповедный лес тянется на многие дни пути, как же он мог так быстро обернуться туда и обратно?

Меланья проигнорировала мой вопрос. Даже мысленно не откликнувшись на него. Ох уж эти мне господа, которых обуяла гордыня!

Тогда я повторила попытку получить информацию – уже с помощью другого вопроса: – А куда он ушел? Почему не заглянул ко мне?

– Очень надо! – презрительно повела она плечом.

Но кое-что все-таки затронуло ее за живое: действительно, куда он ушел? Отдал подарок, угостил какой-то травинкой – фу, гадость! Сготовил завтрак, велел не забыть покормить эту чужую тетку, собрался и, ни слова не говоря, быстро ушел. А ведь всегда рассказывал, куда собирается.

Я села на лавку, положила голову на скрещенные руки, продолжая смотреть на гримасы Меланьи.

Все замечательно. Только вот два удивления подряд – мое и ее – как-то настораживали. По порядку: мое удивление.

– Твой дед вывел Никодима к… – громко сказала я и выжидательно замолчала.

Ответа не последовало. Устного. Мысленно же Меланья закончила видом небольшой деревушки – совсем небольшой, из трех домиков. Со всех сторон окруженной лесом.

– Но куда это он его вывел? Там же нет дороги! – поразилась я.

– К людям, – буркнула Меланья себе под нос, а мысленно закончила: «Вот пусть они его дальше сами и выводят! Если сторгуется с этими жадюгами».

Ох, как все замечательно! На редкость… Формально Орей выполнил мое условие – вывел Никодима кратчайшей дорогой к людям. Но ведь люди иногда селятся в такой чащобе, откуда Никодиму будет выбраться, может быть, даже сложнее, чем от волхвовской избушки!

Похоже, не так уж горделиво-индифферентно относится старичок-лесовичок к моей особе. Похоже, он пытается мне пакостить. И даже удачно. Трюк с Никодимом может меня задержать в заповедной глуши надолго.

«Надолго – может, навсегда», – откликнулось во мне где-то читанное.

А зачем это ему? Радости Орею от меня никакой, его б воля, он меня вообще на пушечный выстрел к своей избушке не подпустил бы!

Тогда чья воля?

Вариантов немного. Не Меланьина же! Значит, из всей этой затеи торчат островерхие волосатые уши лесного повелителя, материного наследника Еева.

Когда ж это они с Ореем снова успели снюхаться? Я отследила по дедовским мыслям только одну встречу – ту, на которой Еев передал мне свой наглый ультиматум. А я, в свою очередь, дала через Орея на этот ультиматум недвусмысленный ответ. Мой ответ волхв лесному повелителю не передал. Или передал-таки? Провожая Никодима.

Провожал-провожал, да по пути на минутку заглянул в ту самую пещерку, дорогу к которой он сам мне через свои воспоминания и показал.

Никодим – не я. Он ни пешерки мог не заметить, ни состоявшейся встречи высоких договаривающихся сторон… А стороны, похоже, успешно договорились. Вдали от меня. Обменялись мнениями, сложили два и два – и вот вам верный ответ: я такая Узнающая, потому что читаю чужие мысли. И укокошить меня обеим высоким договаривающимся сторонам гак хочется – все четыре руки зудят! Две – со стороны нечисти, две – вполне человеческие.

А ведь, похоже, они в четыре руки какой-то план все-таки сварганили!

– Что тебе дедушка сделать велел? – ласково спросила я.

Меланья нехотя отложила зеркало, молча подошла к печке, вытащила закопченный чугунок, со стуком поставила передо мной на стол.

– А сама есть не будешь? – невинно поинтересовалась я.

– Поела уж, – буркнула Меланья. Потом, по-своему истолковав мою нерешительность, снизошла – добавила: – Ты не бойся, я себе откладывала, из общего чугунка не хлебала. Мы ж не собаки – из одной лоханки хлебать.

«И не свиньи, – добавила я мысленно. – Эти животные уж получше вас с дедушкой будут!» Особенно дедушка хорош. Заботливый такой! Завтрак дорогой гостье приготовил. А сам сбежал подальше. Чтоб я его мыслей прочесть не успела. Что же он скрывал в своих мыслях? Чем таким отравить меня решил, попотчевав из внученькиных ручек?

– А тебя, говоришь, травинкой угостил? – вздохнула я, заглядывая в пахучий, еще теплый чугунок.

– Да ты не завидуй, – презрительно сказала Меланья. – Она горькая была. – И спохватилась. – А я разве говорила про травинку?

– Говорила, – успокоила я ее. – Где травинка-то?

– Да сжевала я ее – почти наполовину.

– И что оставшаяся половина? – поощрительно улыбнулась я. – Где она?

– Дед забрал. Выбросил, наверно. Говорю – горька? она, невкусная.

Значит, внучке – противоядие, а мне кушанье без антидота. И до встречи на том свете!

– Ну ты есть будешь? Остынет! – недовольно проговорила Меланья, даже не подозревая о ядовитом содержимом чугунка.

– Что-то я не голодная, – поднимаясь, сообщила я. – Пойду прогуляюсь. Может, аппетит нагуляю. – Кого? – удивилась Меланья. – Забрюхатишь, что ли? Так уж захотелось? А тут и обгулять тебя некому – нет же в округе никого!

– Ну, насчет забрюхатеть – к этому у меня еще пока такой уж сильной тяги нет, – не смогла я сдержать улыбку. – А чугунок ты спрятала бы на место. Чтоб не остывал. Будет чем покормить дедушку, когда вернется!

* * *

Когда я добралась до князя и увидела радостно поднимающегося мне навстречу Бокшу, то чуть не расплакалась от благодарности.

Да пусть он хоть сто раз ант! Но он не собирается меня ни травить, ни убивать всячески, а искренне, по-человечески радуется моему появлению…

– Надо выбираться отсюда, – сказала я ему вместо приветствия. – Что-то слишком горячо становится в этом проклятом заповедном лесу. Знаешь, как это побыстрее сделать?

– Знаю, госпожа, – с готовностью качнул он своею щегольской бородкой. – Дальше по дороге – версты две – есть тропка крохотная…

– Поняла, – кивнула я. – Но что с князем будем делать?

– А что? – удивился Бокша. – Я князя поохранял, все в порядке.

– Понимаешь, не могу я его здесь оставлять. Не могу.

Это не очень стыковалось с логикой. Гораздо логичнее было умчаться сейчас по указанной Бокшей тропке, найти подмогу, а потом вернуться за князем. Тем более что своим замечательным коконом он лучше меня защищен от всех врагов… Только вот не могла я его бросить – и все!

Вдруг с ним за время моего отсутствия что-то случится? Вдруг кокон ослабеет, истончится, сломается? Или лукавый Орей опять объединится с Еевом и измыслит нечто, разрушающее кокон? Или просто молния грозовая ударит в моего князя и спалит, невзирая на кокон? Да мало ли!…

Я наклонилась, попробовала сдвинуть с места прохладный монолит. Удалось! Он оказался не слишком тяжелым и легко скользил по траве.

Что ж, тем более его оставлять здесь нельзя! Найдется кто-то ушлый, запрячет князя в заколдованную горную пещеру – иши-свиши потом!

Бокша наблюдал за моими действиями с суеверным страхом. Опыт, подкрепленный строгим приказом, запрещал ему вмешиваться. Ну а если что-то делает сама княгиня – так на то ее господская воля!

– У тебя в кустах тачки никакой не припрятано? – поинтересовалась я на всякий случай.

Он отрицательно качнул головой. Да я и сама видела его мысли: налегке он из ватаги ко мне рванул.

– Придется волокушу мастерить, – сокрушенно подытожила я.

Бокша не возражал. Под моим мудрым руководством он готов был мастерить даже «КамАЗ» с прицепом!

Время уходило очень быстро: на изготовление волокуши, на укладывание в нее княжеского хрустального кокона. Последнее мне пришлось делать самостоятельно – Бокша при всем желании в этом был не помощник. Он, уже сделав волокушу, засомневался – не спалит ли ее княжеский кокон, как он палит зверей и людей? Только когда я указала на свежую, вовсе не горелую траву, по которой таскала этот кокон, он успокоился. Но от волокуши отступил подальше – на всякий случай.

Следующим этапом, потребовавшим немало времени, стало закрепление кокона на волокуше. Все опять оказалось на моих хрупких плечах, а я сама – на коленях.

Ползая вокруг потяжелевшей волокуши, я обматывала ее веревками, кусками своих нижних юбок и длинных рукавов. Бокше очень не по сердцу было обрывать с меня, его госпожи, такую красоту, но с него самого взять было нечего. Разве что оставить совсем без порток.

В результате моих трудов от хрустальной поверхности княжеского кокона почти ничего не осталось. Я обмотала его столько раз, что он стал напоминать забинтованную египетскую мумию, только что извлеченную из саркофага.

Наконец, уже почти без сил, я уселась на траву и вяло сделала отмашку Бокше:

– Пробный запуск! Он послушно впрягся в свое изделие и поташил. И тут со мной чуть не случился сердечный припадок. Потому что все мое сооружение плавно съехало с волокуши и осталось лежать посреди травы.

Услыхав мой рыдающий вскрик, Бокша обернулся, остановился и сказал наставительно: – Надо бы затягивать узлы потуже.

Убийства еще одного безвинного анта не произошло – я каким-то чудом сдержалась. Только ответила нервно: – Вот и затяни, постарайся!

Но, конечно, без моей помощи он не мог этого сделать, оставшись неопаленным. Пришлось помогать. И вылилось это в то, что помогал он мне, а основную работу выполнила я.

Я все заново размотала, раскрутила, а Бокша только старательно затягивал вновь накручиваемые повязки.

Зато второй пробный запуск нашей конструкции прошел без осложнений. Волокуша с приятным шелестом поехала по траве вслед за Бокшей, оставляя за собой широкий след примятых и надломленных стеблей.

Вот еще проблема! Незаметно нам не смыться. Волхв Орей уже небось вернулся в избушку, поглядеть на дело рук своих. И рассчитывать на то, что он, не обнаружив в избушке моего хладного трупа, бросится хлебать свои ядовитые щи, не приходилось. Он, конечно, поймет, что я пустилась в бега. И если он не дурак (а он совсем не дурак – «Хоть и выживший из ума старый маразматик!» – с чувством добавила я мысленно), то первым делом кинется разыскивать меня возле князя.

Даже странно, что он до сих пор не показался на горизонте.

Но еще покажется, можно было не сомневаться. А показавшись, немедленно обнаружит следы беглецов.

– Ну и что будем делать? – спросила я у Бокши.

– Идти! – не колеблясь ни секунды, ответил мой удалой ант.

Что мы и сделали.

* * *

Ворон вокруг не было, но я все-таки умудрилась заняться их ловлей. Тащилась позади волокуши, в ногах у князя, и полностью отдалась плавному течению мыслей Бокши. Это было такое блаженство – после всех истерик, крови и рыданий окунуться в тихую, безмятежную реку его величавых, спокойных размышлений.

Он думал о том, что видел, лишь изредка отвлекаясь на ассоциации и воспоминания. А видел все так ярко, выпукло – не видел даже, нет, – созерцал! Тяжесть волокуши ничуть не мешала ему получать удовольствие от молчания листвы вокруг тропинки, косого солнечного луча на огромной кружевной вуали паутины между деревьями, смешного танца двух бабочек, объясняющихся в любви.

Я должна была следить за узлами, чтобы кокон нашего дорогого князя вновь не съехал с волокуши, но я так расслабилась, так прониклась безграничной уверенностью Бокши, что ничего плохого в мире произойти не может… А нас догнали давно уже – и пасли, как самых настоящих баранов.

Когда я спохватилась и закрыла глаза, всматриваясь, то обнаружила кое-что новенькое. Не злую волю волхва, не осторожную внимательность Еева – нет, нас обступило тупое тяжелое давление. Никаких изысков, никакого разнообразия: в лоб – плотно и тупо.

Источник давления нашелся не сразу – слишком ровной была пелена окружившей нас тяжести. Я осторожно пощупала наверху, среди ветвей – никого. Ниже – моя мысленная рука почти скрылась в сером тумане, не встречая никакого сопротивления. Повела еще ниже, над самой землей. И оглушительный вопль заставил сердце пропустить удар. Я отдернула руку, но поздно: плотного давления как не бывало, а на пальцах имело место ощущение раздавленного слизняка.

Бокша топал вперед, не сбавляя скорости. Никакого вопля он не слышал. Получается, я своим неловким движением раздавила кого-то на мысленном уровне.

– Бокша, – позвала я, чувствуя гадливую дурноту от совершенного. – Положи-ка волокушу да взгляни – вон за тем кустом.

– На что? – уточнил ант, послушно укладывая волокушу. Знала бы я – на что!

– Кто-то там должен быть. Мертвый. Скользкий. Липкий. Бокша скрылся в кустарнике.

– О, да тут еще одна тропинка! – донесся его голос. – А липкого никого нет. Только лесовин дохлый валяется. Принести

– Не надо, сама посмотрю, – откликнулась я, уже проламываясь сквозь переплетенные ветви. Он действительно был нисколечко не скользкий и не липкий – с чего это мне показалось? Довольно аккуратный зверек. Валялся, раскинув лапы с короткими кожисто-черными пальчиками. Задние конечности длинные, передние – покороче. Так что при желании он, вероятно, мог ходить и вертикально – на задних лапках. Короткая серая шерстка оставляла впечатление мягкого войлока. Она росла по всему телу, поднималась по шее на безухую голову и внезапно обрывалась у человеческого младенческого личика. Искривленного гримаской плача.

– Ух ты, – озабоченно сказал Бокша, – Лесовин-то нюнил!

– И что?

– А это значит – заманивал.

– Куда?

– Знамо куда – в свою ловушку.

– Он людьми питается?

– Он такая тварь – все жрет! Людей, конечно, редко. Да и кто здесь ходит? Но если уж человека заманил – тоже слопает, не поморщится. Тут, госпожа, дело такое – как бы мы не заплутали! Он. лесовин, когда заманивает, с пути-то сбивает Я шел – думал, правильной дорогой иду, а оно, может, и не так… Вы уж накажите меня, дурня, по всей строгости, только теперь я и не знаю точно, куда вас завел!

Он сокрушенно покачал головой, переполняясь сознанием своей бесконечной виноватости.

– Бокша! – строго сказала я. – Ты не виноват. Он во всем виноват – лесовин. А ты все равно дорогу найдешь, как бы он тебя не сбивал!

Нужный эффект был достигнут: Бокша вынырнул из горькой хандры и с самым деловым видом завертел головой, соображая: – Найду, вот вам крест святой! Места и впрямь незнакомые, но выберемся обязательно!

– А как выглядит ловушка лесовина?

– То-то и оно, что никак не выглядит. Идешь – дорога как дорога, а упадешь вниз – колья острые. Мы с ватажниками находили такие ловушки, но уже использованные, с костями.

– А давай-ка, Бокша, не пойдем по той тропинке, на которую он нас вывел. Кто знает, чем она закончится, – не ловушкой ли? Лучше перейдем сюда, на тот путь, которым он сам бежал. Себя-то он в ловушку загонять не стал бы, как думаешь?

– Ну госпожа! – Бокша даже обомлел. – Ну голова! А я – то – дурень дурнем! И правда ведь! Надо сюда переходить.

Он споро ухватил волокушу, ныряя в зарослях, нашел проход – и вот мы уже в том же порядке, но двигаемся по новой тропе.

Бокша теперь внимательно смотрел под ноги, и у него вызревала мысль, которая в конце концов все-таки дозрела.

Я вздохнула и остановилась, покорно ожидая продолжения.

Бокша осторожно уложил волокушу, повернулся, вытер мокрую от слез щеку, поклонился в пояс. Потом счел, что этого мало, и, степенно опустившись на колени, припал лбом к траве: – Бога буду за вас молить, госпожа. Спасительница моя. Кабы не вы – я ж первый шел, я в ловушку лесовинскую и попал бы. Спасли вы меня, душу мою грешную, ваша она по праву теперь!

Ну, положим, его душа и раньше была моя, без всяких формальностей – мне ли этого не видеть в его курчавой голове? Так что прибыли никакой я не получила. Но за благодарность – спасибо.

– Это потому, – наставительно произнесла я, – что мы вместе. А одна я без тебя пропала бы. Так что это ты молодец!

Бокша, стоя на коленях, покрутил головой, пытаясь сообразить: как это у госпожи так ловко вышло, что она ему жизнь спасла и он же молодец получается?

– Ладно, мудрец ты мой, – засмеялась я. – Вставай, пошли уже. За дорогой следи.

Бокша и следил. Что не помешало нам наткнуться на болото.

– И куда теперь? – устало спросила я.

День клонился к сумеркам.

Не оставить ли на завтра канитель с поиском нового пути. не приготовиться ли к ночлегу?

Тем более что Бокша и сам так думал. И указал прямо в середину болота:

– Туда Кто б возражал, а я – то знала его мысли. Бокша по темной поре опасался дикого зверья, а на островке, что он заприметил среди унылых болотных кочек, зверье нас достать не могло.

– Пошли, – вздохнула я, хоть и страсть как не хотелось лезть в болотную жижу.

Но обустроиться на болотном островке нам не дали. Только мы вышли на твердое, как сразу несколько человеческих существ засемафорили своими мыслями с другого края островка. Почувствовав направление этих мыслей, я охнула: – Бокша, падай!

Не обсуждающий приказов Бокша рухнул как раз вовремя: над его головой пронеслась стрела и улетела дальше, к лягушкам. Зато вторая стрела легла уже ближе, а третья вообще воткнулась в землю прямо перед моим носом. Даже не стрела, а так, тонкая веточка, заостренная с одного конца. Но попади она в меня – прошила бы кожу, а то и мясу досталось бы. Пора было начинать переговоры.

– Не стреляйте, мы к вам с миром! – крикнула я, отползая назад, к болотной слякоти.

И очень вовремя: очередная стрела воткнулась как раз в то место, где я только что лежала. Вести переговоры расхотелось.

Тем более что из мыслей стрелявших выяснилось: меня не поняли. И даже испугались еще больше. Пятеро нападающих спешно натягивали луки для следующего выстрела.

«Хорошо… Все хорошо… Бояться нечего…» Я протянула руку к одному из стрелков, погладила его дергающийся от ужаса мозг, дотянулась до второго…

Это были акты. Их сознание легко пошло ко мне, прильнуло по-щенячьи, расслабилось в ожидании СЛУЖБЫ. Луки их тотчас опустились и затем были положены вниз, на траву. Но только у этих двоих. Трое других продолжали отстрел. Одна стрела пришпилила мое платье к земле, вторая воткнулась в плечо лежащему впереди Бокше, а третья достала меня, впившись в руку чуть выше предплечья.

Бокша охнул, выдергивая из своего плеча стрелу, обернулся и увидел мою окровавленную руку…

– Лежать! – заорала я, предупреждая его попытку вскочить и что-то сделать. Что сделать – он не мог понять и сам: то ли кидаться ко мне на защиту, то ли идти грудью на врага?

А я торопилась изо всех сил. Не обращая больше ни на что внимания, сосредоточилась на оставшейся троице.

Мягче, еще мягче, ласковей… Ну ведь все так хорошо, просто замечательно!

Еще двое опустили луки. Третий свой лук все-таки поднял, даже натянул, но подумал и сел обратно в мокрый камыш, забыв про стрелу. Она сорвалась с тетивы, зло прошипела по траве, вонзилась в ближайший бугорок и осталась там торчать, неутоленно подрагивая оперением.

– Бокша, – позвала я, со страхом глядя на стрелу, торчащую из руки. – Помоги…

Самой прикасаться к ней было жутко.

Тут уж Бокша показал чудеса скорости. Вскочил, напрочь забыв, что сам ранен, нагнулся надо мной, молниеносным движением выдернул тонкую палочку, отбросил в сторону и, причитая: «Ранку надо промыть!» – бросился назад, к болоту.

Я только на секунду представила, как он тщательно промывает мою рану болотной водой пополам с ряской, подскочила, заорала: – Не надо!!

И, не выдержав всех этих злоключений, залилась горючими слезами.

– А что надо, госпожа? – тут же примчался обратно Бокша с расширенными от ужаса глазами.

– Меткачи чертовы! – прорыдала я. – Ведь как попали! Веревкой какой-нибудь перетяни мне руку – кровь надо остановить, видишь, как хлещет!

– Веревку? – Он торопливо поискал глазами вокруг, потом, вспомнив, на что у нас ушли все веревки, кинулся к волокуше.

– Стой! – снова заорала я, как бешеная. И добавила, все еще рыдая: – Ну куда ж ты скачешь? Забыл, что тебя там огнем спалит? Сюда иди!

На мне еще оставалась нижняя юбка. Точнее уже нижняя мини-юбка. Я оторвала от нее оборку, нисколько не заботясь о собственном облике, и сунула Бокше: – Затягивай!

От усердия он перетянул руку так, что она совсем одеревенела.

– Ну не совсем так уж, – взмолилась я. – Только чтоб кровь течь перестала…

Нагнувшись к самому моему плечу и напряженно сопя, он перевязал руку заново. Кровь вроде остановилась.

– Ладно, достаточно, – сказала я, вытирая слезы. – У тебя «– сам ого там как?

Бокша послушно стал ко мне спиной и задрал рубаху. У него крови почти не было, да и укол стрелы совсем не выглядел зловеще.

– Болит? – спросила я.

– Не-а. – Он помотал головой.

– Промывать будем? – злорадно поинтересовалась я.

– Надо бы… – обреченно вздохнул Бокша.

– Нет уж, не надо, – отрезала я. – Будем надеяться, что всю инфекцию от стрелы кровотечение само вынесло наружу, за пределы твоего организма.

Бокша не понял, но поверил на слово.

– Если только эти меткие стрелки не мазали наконечники какой-нибудь особо злостной гадостью, – добавила я, рассматривая «этих метких стрелков».

Они сбились в кучу метрах в десяти и все еще опасливо таращились на нас. А мы – на них.

Зрелище было, надо сказать, не отрадное. Мы-то еще туда-сюда. Хоть и подраненные, изгвазданные зеленью, но большие и решительные. А эти…

Малорослые, худые —даже на лицах, из-под бороденок, одна кожа да кости. Да ввалившиеся глаза. А одежка! Какое-то тряпье пополам с плетением из камыша, осота…

– Ну и кто вы такие? – тоскливо поинтересовалась я. Не забывая их мягко поглаживать по извилинам мозга, убаюкивая потихонечку страх.

Один из стрелков нерешительно выступил вперед.

– Шаце-луй-ку-сми-ся-ку-по-ку-жа-гос-хер! – торопливо произнес он тонким, умоляющим голосом. – Шаце-ко-лак-са-крас-но-ры-би ца-ку-ла-при-ка-ку-за-ку-лять-стре-хер!

– Чего? – оторопела я. И повернулась к Бокше: – Ты что-нибудь понял?

– Понял, – чинно кивнул он. – Это они на отвернице разговаривают. Их, госпожа, понять никак нельзя!

– Ну, при желании-то понять все можно, – вглядевшись в мысли переднего говоруна, не согласилась я. – Он сказал: «Смилуйся, госпожа! Колакса Краснорыбица приказала стрелять!» у Бокши отвисла челюсть: – Вы, госпожа, и отвернипу знаете?

– Не то чтобы знаю, – скромно сказалая. – Но понимать – понимаю. А что такое отверница?

– Это нехороший язык, – убежденно сообщил Бокша. – Воровской. Специально, чтоб чужие не поняли. Когда слова берут вроде обычные, но в этих словах все так попереставляют… Какого-то паскудства, прости Господи, напихают… И получится, что ничего понять нельзя. Как сами-то разбирают?

– Разбирают как-то, – хмыкнула я. – Приходится, видно, если другой речи не знаешь! А эти явно не знают. И сдается мне, что они не просто анты, а анты, у которых в господах нечисть.

– Да разве так может быть? – усомнился рассудительный Бокша. – Так быть не может! Нечисть – это нечисть, господа– это господа. Как может быть наоборот?

– В жизни чего только не бывает, – вздохнула я, вспомнив господ волхвов, служащих нечисти. Повернулась к стрелкам, спросила: – По-че-му?

Вопрос понят был не сразу. Стрелки посовещались, все тот же говорун опять вышел на шаг вперед, уточнил вопрос: – Шаце-му-по-че-хер? Я кивнула.

Он приободрился и замолотил на своей отвернице, а я, как толмач, принялась бегло переводить Бокше: – Госпожа Краснорыбица предуведомила нас, слуг своих, что придут страшные господа, ликом чистые, а душой чер —ные, всех нас перебьют, поэтому мы их должны первые перебить, а если ослушаемся, то госпожа Краснорыбица нас перебьет! Уф!

Последнее я добавила уже от себя. И пошевелила пальцами на раненой руке. Все-таки туговато Бокша завязал рану!

– Бокша, – попросила, – ослабь узел, попробуем, может, кровотечение уже прекратилось?

Бокша с готовностью повиновался. Кровь уже и вправду не текла. Я повернулась к стрелкам: – Крас-но-ры-би ца-сдох-ла!

– Шаце-ла-сдох-хер? – уточнил полпред-говорун. Авмыс-лях у него был ужас пополам с горем.

– Сдохла, – подтвердила я. – Каюк Краснорыбице!

Анты повалились на траву, принялись кататься, голосить, плакать – и все это совершенно искренне. Они кричали, ка-кая она была добрая, как позволяла им оставлять себе треть всех выращенных ими кореньев, как заботилась о них, как наказывала по праздникам, а некоторым даже разрешала жениться!

Сцены ее доброты так и мелькали в их памяти, вызывая у меня подташнивание. Почему-то особо поразил меня праздничный мордобой – и, в частности, покорность, с которой анты укладывались навзничь, чтобы их малорослой госпоже удобно было лупить по их лицам своей грязной полуобезьяньей ногой.

Когда же Краснорыбицыны слуги докричались до того, что жизни им теперь без госпожи нет, что они пойдут отнесут эту горестную весть в деревню, а потом вместе с детьми и женами отправятся прямо в самую глубокую топь, – тут уж я не выдержала.

– Мол-чать-твою-мать! – заорала я. Внизу стало тихо. Из травы показалось пять пар заплаканных глаз.

– Я! – ткнула я пальцем себе в грудь. – Ваша! – ткнула в них. – Гос-по-жа!

Уже знакомый мне говорун встал на четвереньки. Спросил с надеждой: – Шаце-по-ку-жа-гос-хер?

– Шаце-по-ку-жа-гос! – грозно кивнула я головой. – Без последнего.

Свою внушительность я не уставала подкреплять ласковыми поглаживаниями.

– Шаце-по-ку-жа-гос-хер! Шаце-по-ку-жа-гос-хер! – радостно загомонили бывшие Краснорыбицыны анты.

Слабы были запоры, поставленные нечистью в их мозгах, ничего они не значили против княжеской воли. Потрескались, полопались, антовская любовь потекла через них в мою сторону, заструилась горячим восторженным ручейком. И уже новые русла, которые прокладывала любовь в их извилинах, быстро твердели, каменели, превращались в нерушимые железобетонные каналы – куда там жалким бороздкам, пропаханным нечистью! А я в ужасе смотрела на своих новых подданных и думала: «Да что же я наделала?! Беглая, бесприютная, беспомощная – и повесила себе на шею еще и эту слабосильную команду! А с другой стороны, как их оставишь? И вправду, утопятся ведь!…»

– Ну и где ваша деревня? – обреченно спросила я.

Говорун смотрел непонимающе.

– До-мой! – приказала я.

Говорун закивал головой, но на всякий случай переспросил: – Шаце-мой-до-хер?

– Вот именно туда, – горестно вздохнула я.

* * *

Деревенька оказалась еще та! Такой убогости и нищеты я и представить не могла. Вернее, представить все можно, но жить-то как тут? Не дома, даже не землянки – норы. Вот и все жилье.

Горестная весть разнеслась мгновенно. Человек пятьдесят вылезло из своих нор-берлог. Все истощенные, практически не одетые, на голых рахитичных детей с огромными, на поллица, глазами вообще страшно смотреть. Но рыдали и катались по земле, оплакивая тварь, доведшую их до этого состояния, они исправно.

Горе сменилось радостью, от которой мне совсем заплохело. «Шаце-по-ку-жа-гос-хер!» – вот какие позывные были у их счастья. Целый колхоз – да что ж мне с ними делать?

Первым делом хотелось их накормить.

Подозвав говоруна, как самого боевого, я приказала: – Утка-стре-ляй!

Он ойкнул, отшатнулся, запричитал про запрет, про «зя-нель» с добавлением известной частицы, но я была нумолима: – Стре-ляй!

Снарядили на болото перепуганную экспедицию cvлуками, предназначенными, как я уже знала из их коротеньких мыслишек, только для одной цели – отстрела страшных, ликом чистых господ. Охота же строго воспрещалась. Ослушники должны были быть покараны смертью. Но где их в этой деревеньке было взять – ослушников? По крайней мере до тех пор, пока я не появилась.

Бокше было поручено устройство ночлега – не в норы же антовские лезть? А также подготовка костров. Дело в том, что ни дымка, ни следа от костров в этой так называемой деревне не было видно. Из чего я заключила, что прежняя хозяйка довела своих подданных до абсолютно животного состояния – отобрав даже огонь. Так и оказалось.

Когда понурые охотники вернулись, сложив у моих ног десятка два хороших, жирных уток, и я велела Бокше зажигать костры для приготовления жаркого, это привело моих новых подданных в замешательство, граничащее с умопомешательством.

Я их быстро привела в чувство, заставив заниматься делом: ощипывать перья, потрошить и даже жарить уток на вертеле.

Звезды в темном небе заблестели, когда мы сидели за ужином. Тут, правда, была еще одна морока: как сделать так, чтобы мои новые подданные не обожрались с непривычки до заворота кишок? Пришлось Бокше разрезать каждую утку на небольшие порции, которые я самолично раздавала обитателям норной деревни, предварительно построив их в длинную очередь.

Получилось замечательно. Однако такая забота со стороны госпожи в дальнейшем грозила новыми осложнениями: в мозгах моих поселян как-то незаметно утвердилась мысль, что с новой хозяйкой они могут получить вкусную еду, но только лишь из ее заботливых рук. Я же, со своей стороны, вовсе не планировала превращать это в ежедневный ритуал. «Ладно, придумаем что-нибудь!» – с этой мыслью я и уснула.

* * *

Сны мне снились странные.

Болото, через которое мы брели, кипело и плевалось раскаленными брызгами. Однако пройти его я была обязательно должна, потому что со всех сторон раздавались умоляющие крики: «Госпожа, госпожа!»

Крики были бордово-красные, как костюм Георга. А сам Георг сверху, со своего черного коня, ронял медленные презрительные слова: «Сначала – женой, а уже потом…» – и многозначительно замолкал. Но это был не Георг, а другой лыцар, которого все почему-то называли «господин Покойный». Но он был жив! Он улыбался, махал мне рукой, приглашая к себе на озеро.

«Там прохладно, – говорил он. – Там вы найдете свою гривну!»

«У меня она есть», – отвечала я, показывая Филуману, которая извитой змейкой лежала у меня на ладони.

«Но это же Филумана! – смеялся лыцар. – А я говорю про вашу гривну!»

«Вы правы, княгиня, – подключался к разговору серебристо-зеленый Михаил, облитый лунным сиянием, как хрусталем. – И прав я. Получается – мы оба правы!»

«Вы не можете так говорить, – возмущался лыцар Покойный. – У вас в шее дырка!»

«Но я говорю про княгиню!» – не отступал Михаил.

«А почему вы не спросите меня саму?» – удивлялась я.

Но меня никто – совсем никто! – не слышал, потому что все спали, а странное звездное небо не умело разговаривать.

И это уже был не сон.

Звезд на небе осталось совсем мало, оно светлело. Костер уютно потрескивал, и хотелось заснуть вновь. Но неужели Бок-ша не погасил все костры? Так и до пожара недолго!

Я хотела встать, но не смогла даже приподнять голову. Только повернула ее чуть в сторону.

Возле чуть теплящегося костра спал, свернувшись калачиком, какой-то полуголый, неряшливый человек. «Один из моих новых подданных?» – предположила я.

К черту подданных – почему я не могу встать?!

«Бокша!» – решила позвать я, но услышала только свой тихий, хриплый стон.

Меня связали! И засунули в рот кляп! Но кто, когда? Неужели преследователи догнали нас и захватили во сне?

Я еще раз попыталась шевельнуться и позвать Бокшу.

На мой стон человек у костра поднял голову, потом на четвереньках подполз, заглянул в мои открытые глаза и обра-дованно заорал прямо в ухо какую-то тарабарщину.

Он ликовал. И сообщал всем, что госпожа очнулась.

Вокруг стало очень много народу, все тарахтели не переставая, а я хотела видеть одного – Бокшу.

С большим трудом мне удалось совладать со своим голосом настолько, что я прошептала: – Бокша…

Несмотря на всеобщий гомон, человек рядом со мной услышал шепот и замахал руками так, что все смолкли. А потом начал долго и путано объяснять мне, что мой слуга ушел, что его нет, что звать его не надо…

«Как это ушел?» – не поверила я. Но уже только мысленно, опять проваливаясь в сон.

«Этого просто не может быть! Ант не может сбежать от хозяина!» – с этой мыслью я проснулась уже днем, когда ярко светило солнце.

– Этого не может быть! – сказала я громко. Ко мне подбежали, усадили, и я увидела гору дареных уток у моих ног. От горы шел ощутимый душок гнили.

– Нет, их делить и есть нельзя, – жестко сообщила я собравшимся. – Их нужно срочно выбросить, пока кто-нибудь не отравился.

Но оказалось, что уток никто из антов и не собирается есть. Нестройный хор мыслей вокруг меня свидетельствовал, что это моя, и только моя, еда.

– Значит, тогда отравлюсь я! – сказала я, – Не буду есть!

И снова оказалась неправа.

Выяснилось, что по их представлению эта еда мною уже была съедена – должна же была я чем-то питаться, пока лежала больная?

Интересное дело – «лежала больная…»

Судя по тому, что я и сидеть-то сейчас могу с трудом, я действительно лежала… Но сколько же это я провалялась, если приготовленное жаркое успело завонять?

Найденный в антовских головах ответ был таков: пятый день пошел.

Ох, ничего себе!

– Ну а свеженького вы мне поесть дадите теперь?

Без проблем! Мне тут же притащили двух подгорелых уток

Я ткнула пальчиком. Еще даже горячие. Но уж больно грязны были ручонки, которые мне их преподнесли… Придется на всякий случай снимать утиную кожу. В этом был и дополнительный смысл: конечно, утиные перья выдергивали – это было заметно, но выдергивали не настолько тщательно, как хотелось бы. Утки выглядели небритыми, как запойный алкоголик.

Я все-таки взяла одну из них. И выронила. Хотя ронять вовсе не собиралась.

«Что еще за чертовщина?» – успела подумать я, прежде чем обратила внимание, что, оказывается, пыталась взять утку только одной рукой – левой Вернее, мозг отдал команды обеим рукам, но откликнулась только левая.

Я скосила глаз на правую руку. Она была на месте. Голая – рукав платья почему-то оборван до плеча.

Я пошевелила плечом. Плечо исправно шевелилось. Пошевелила рукой. Никакого эффекта. Еще раз подергала плечом. От этого движения моя правая рука, до сих пор мирно лежавшая на каком-то валике из трав, соскользнула с него и брякнулась ладонью вверх на землю.

Я отчетливо видела ее ленивое падение, но ровным счетом ничего не почувствовала. Только плечо дернулось от тяжести руки, но опять-таки ощущение было совершенно с рукой не связано. Если б я не смотрела так пристально, решила бы, что кто-то сзади, невидимый, слегка тряхнул меня за правое плечо.

А сама-то рука!… Я только теперь разглядела, насколько она стала уродлива: в черных полосках вен, морщинистая дряблая кожа свисает с локтя складками… И волоски – боже мой! Отдельными кустиками по всей поверхности руки! Из каждого кустика торчат длинные седые пряди, слегка вьющиеся и от этого еще более отвратительные…

– А… а… – разевала я рот, не в силах сказать, не в силах понять и примириться.

Кто-то серый и грязный, подскочивший слева, залопотал что-то утешительное: мол, не страшно это, просто руки не будет, но жить можно. И жить долго – до самой зимы, а то, глядишь, может, и до весны дотянуть удастся!

– Я не хочу жить так долго с такой рукой, – пробормотала я. Язык заплетался, а мутный взгляд был пригвожден к изуродованной конечности, свешивающейся с плеча.

Некто сбоку продолжал тарахтеть не переставая, до меня доходило, что я должна поесть, тогда мне станет легче.

Перед моим лицом возникла заботливо поднесенная утка. Она ткнулась своим горелым боком в щеку, уколола губы щетиной. Я послушно открыла рот, прикусила утку зубами – и меня, наверное, вырвало бы, если б желудок не был так пуст. Забившись в сухих рвотных конвульсиях, я повалилась на бок, на эту свою отвратительную правую руку…

Жалобный гвалт, забурливший вокруг, я воспринять была уже не в состоянии.

Только когда меня вновь подняли и посадили, привалив спиной к чему-то твердому и выпуклому – похоже, просто к дереву, я разобрала, что им тоже хочется дожить до зимы А если повезет, то и до весны. Госпожа хорошая, она должна кушать, и тогда они все будут радоваться и пировать, наедаясь вволю жареными утками. И умрут только вместе со мной.

Опять этот идиотский кошмар! Ну почему я не могу умереть спокойно, в одиночестве? Почему я должна тащить за собой на тот свет целую ораву доверчивых полудурков?!

Я глубоко вздохнула пять раз, просчитала до десяти, открыла глаза и громким, четким голосом спросила: – Где Бокша?

Их мыслишки, иллюстрировавшие бессвязное лопотание, показывали Бокшу во всей красе: вот он утром склоняется надо мной, беспамятной, вот запрещает антам промывать воспалившуюся от стрелы рану на моей руке. Категорически запрещает – а ведь ил-то целебный! В нем водятся волшебные червячки-игрунцы, от них человек или умирает быстро и спокойно, или выздоравливает окончательно! Но раз большой человек, пришедший с госпожой (со мной, то есть), сказал: «Шаце-льзя-не-хер « – то они и не стали этого делать.

Я воздала Бокше благодарность за памятливость: стоило мне один раз возразить против местных методов самолечения, как он внес это правило в перечень законов, устанавливаемых госпожой княгиней, и уже ни сам не пытался прикасаться к моей ране, ни другим не давал!

А мне продолжали тарахтеть, захлебываясь в бесконечных «шаце-ку-хер», о том, как большой человек хватался за голову, долго сидел возле госпожи, пристально глядя на нее, потом вскакивал и бегал вокруг… А потом вдруг остановился, приказал, чтоб госпожу берегли и не лечили ни в коем случае, повернулся и умчался в сторону болота.

«Надеюсь, хоть этот-то не додумался срочно топиться при первых симптомах моего пакостного заболевания?» – вяло подумала я.

Впрочем, более вероятным представлялось, что растерянный ант бросится искать помощь для своей госпожи. Вопрос: куда?

Мы забрались, по-видимому, в самую глухомань заветного леса, в его сердцевину, где тварь, известная под наименованием Колакса Краснорыбица, держала секретную деревню, а вернее, стадо из одичалых, но по-прежнему верных ей антов. До ближайшего цивилизованного поселения отсюда, верно, шагать и шагать! И не просто шагать, а лезть через чащобу, плутать по запутанным тропам… И еще неизвестно, куда выйдешь.

Бокша, конечно, соображает не быстро, но такое он не мог не сообразить. И если все-таки побежал за помошью, то, видимо, туда, где помощь эту, как он слышал, оказывают. То есть? Да к нашим радушным хозяевам-волхвам!

Вот мы и приплыли. Когда он приведет сюда такого душевного старца, как дед Орей, срок моей жизни уже никак не удастся растянуть до осени. Не говоря уж о весне. Все закончится сейчас – быстро и, надеюсь, безболезненно.

Ввиду этой перспективы даже горелая утка не казалась мне уже такой отвратительной. Но стремление к гигиене было все-таки сильнее, чем даже страх смерти. Ну не могла я есть в грязи и из грязных рук! Где они, стерильные лабораторные дистилляты?..

Я внимательно огляделась. Дистиллированная вода – это, конечно, сказочные фантазии. Реальность не могла мне предложить даже просто кипяченой воды. Костер-то горел – Бокша, как я поняла из обрывочных мыслей-образов в головах окружающих, очень доходчиво и подробно показал и объяснил им, как поддерживать огонь, чтобы он никогда не гас. Но ни одной плошки, чтобы налить туда воду для кипячения, вокруг не наблюдалось.

– Где ручей? – спросила я. – Родник где у вас? Должны же быть у вас родники! Помогите мне подняться!

Поддерживая с крайней осторожностью, меня всей гурьбой повели к местному водопою.

Родничков тут оказалось сразу несколько. Я выбрала один с наименее затоптанными краями. С трудом нагнулась, тщательно ополоснула пальцы на единственной теперь руке. При этом правая рука, бестолково качаясь, мешала неимоверно. «Надо будет ее подвязать как-то, что ли…» – мелькнула мысль.

И началась трапеза.

Неудобно, неловко, неприятно было с одной рукой! Но то, что это первая трапеза почти за неделю, я почувствовала сразу. Зубы не успевали отрывать куски, рот – пережевывать, а горло– глотать. Утиное мясо падало в меня, как в пропасть, как в никуда. Хотелось еще и еще. Только огромным усилием воли я заставила себя остановиться на половине утки. Уговорила. Пообещала своему оголодавшему организму, что скоро – может, через час, ну хорошо, через сорок минут – мы вновь приступим к обжорству.

Организм побурчал животом, выражая недовольство, но успокоился. Расслабилась и я. Прилегла в тенечке, задремала, несмотря на постоянный гомон моего сопровождения, которое не покидало меня ни на минуту.

Дремота сменилась жаждой. Жажда – голодом. Насыщение – сном. Сон – естественными потребностями. И снова – жаждой.

Все это время десятки пар глаз смотрели на меня безотрывно. Даже… Это не вызывало у них ни отвращения, ни брезгливости. Потому что дети природы, это раз. Второе же– я была для них чем-то вроде божества. Следовательно, и мои естественные отправления были божественны…

Появление ночных звезд я отметила очередным циклом удовлетворения всех физиологических потребностей и уснула почти уже как здоровый человек. По крайней мере – как выздоравливающий.

Теперь спать сразу после еды уже не хотелось. Я сидела, слушая под гомон своих подданных журчание родничка, и пыталась предугадать дальнейшее развитие событий.

Если Бокша помчался к болоту позавчера… Как выяснилось – он отправился в дорогу совсем незадолго до моего первого, ночного пробуждения… И если он поперся к волхвам, то сколько времени у него может уйти на дорогу? Сюда мы шли меньше одного светового дня. Сделаем поправку на то, что дороги обратно, после встречи с лесовином, который его запутал, Бокша не знает. Хорошо, если сам не потеряется окончательно в лесу и выйдет к волхвам… когда? Ну, к примеру, сегодня. К вечеру. Значит, уже завтра наш дражайший Орей может нанести мне визит.

Не приказать ли антам, чтоб засыпали его стрелами? Тоже мысль.

Я вздохнула.

Но главная головная боль – князь.

С большим трудом, с помощью верных антов, я поднялась, еле-еле добрела до волокуши, сдвинула повязки, глядя на такое милое и родное лицо Михаила. Никаких изменений. Даже борода не выросла. Что с ранением шеи – трудно сказать. Под Витвиной след от стрелы плохо различим. Сама же Витвина по-прежнему зияла все той же рваной дырой.

Я улеглась сверху прямо на кокон князя. Стоять, нагнувшись, было трудно, а помочь чем-то хотелось. Вдруг моя Фи-лумана все-таки поддержит как-то его Витвину?

Толпа антов замерла вокруг в благоговейном молчании. Хорошо хоть не лезли к хрустальному кокону – обстоятельный Бокша и на этот случай дал им все необходимые разъяснения с указаниями.

Вид княжеского лица напомнил о мо»их болезненных видениях.

Какой-то лыцар. Почему-то Покойный. «Моя» гривна – в противовес Филумане, которая как бы сама по себе. И «моя» гривна была на озере.

– У вас тут есть озеро? – спросила я у антов, все еще лежа лицом к лицу с Михаилом.

Разгорелась дискуссия. Сначала устанавливали смысл моего вопроса. После нескольких уточнений поняли.

Потом принялись обсуждать уже непосредственно озерную проблему. Близость болота и прочих открытых водоемов позволяла трактовать этот вопрос достаточно широко.

Я села в траву рядом с князем и, смежив веки, вслушивалась и вглядывалась в спор антов о том, какое озеро я имею в виду. Каждый предлагал свое любимое, с пеной у рта отстаивал его… Но при этом какая-то смутная тень, какая-то недоговоренность, граничащая с боязнью даже думать в том направлении, неясным светящимся облаком витала над мыслями спорящих.

– Стоп! – сказала я. Все разом смолкли.

– Есть у вас запретное озеро? На которое Краснорыбица запрещала ходить?

Испуг, отразившийся на их бородатых рожицах и в толчее куцых мыслишек, подтвердил подозрение.

– Туда ведите! – приказала я, делая неудачную попытку подняться на ноги самостоятельно.

* * *

Озеро, на которое привели меня понурые от страха анты, внешне ничем не отличалось от остальных озер, предлагавшихся на выбор в ходе устной дискуссии. Та же водная гладь, те же камыши. Озерцо небольшое. Но и немаленькое.

Я перевела взгляд на толпу антов, сбившихся рядом боязливой кучкой, – А куда именно Краснорыбица запрещала ходить?

Сначала вопроса не поняли («Куда? Сюда!»), но я настаивала. Не говоря ни слова, в ожидании другого, более интересного ответа.

Анты суматошно переглядывались, тужась постигнуть: чего же от них хочет госпожа?

Наконец в чьем-то мозгу мелькнуло «Колаксин взлобок». Ничего сексуального – просто маленький каменистый пригорок где-то рядом.

Название прозвучало вслух, быстро овладело умами, и через минуту образ взлобка стал так отчетлив, что я и сама бы нашла дорогу к нему. Но меня повели, осторожно поддерживая. И это было кстати – силы были на исходе и быстро таяли.

Путь к взлобку преграждали густолиственные заросли.

Я прилегла в травку передохнуть, а мое сопровождение рьяно кинулось на зеленую стену, мирно шевелящуюся под дуновением ветерка. Когда я минут через десять подняла голову, треск сучьев и шелест отламываемых веток сменились относительной тишиной – путь для меня через заросли был проложен.

Пришлось идти, хотя желания уже не было никакого.

– Ну и что здесь? – недовольно пробурчала я, выбравшись на лысую вершину взлобка.

Ничего, кроме редких тонких травинок, мелких камешков и желтой, потрескавшейся земли.

Я присела на ее теплую поверхность, вымотанная окончательно.

– Чего стоите? – устало спросила я свой почетный эскорт. – Копайте. Ройте, разгребайте. Не зря же эта тварь запрещала вам сюда соваться!

Вопросительно поглядывая на меня, анты принялись жилистыми заскорузлыми ладонями снимать верхушку бугорка.

Дело шло туго. Сухая глинистая почва поддаваться не хотела, камешки больно били по пальцам – я это чувствовала, хотя никто из антов и виду не подавал. Как-то все выходило неловко. Так обычно получается, когда сначала делаешь, а только потом думаешь.

– Перекур, – остановила я взмокших антов. – Перерыв на раздумья.

Они тут же спустились ко мне и сели ожидающим кружком.

Думать не хотелось. Но пришлось – уж больно сильно верил в меня народ!

«Не может это быть глубоко, – принялась размышлять я. – Силенок у этой малорослой нечисти не хватило бы серьезно запрятать то, что она так хотела скрыть. Вон люди – и то упарились. А она одна тут старалась. Или не одна?»

Я вспомнила помощников Колаксы, напавших на нас, приподнялась на локте и приказала: – Ищите нору. Засыпанную, заваленную. Но нора должна быть.

Мои подданные разбежались по взлобку, а я решила еще маленько отдохнуть. Было тепло, хорошо, мелькнула мысль: «Может, от Орея куда-нибудь спрятаться? Сюда, например. Он поищет-поищет да и уйдет…» – Шаце-ра-но-хер! – раздался возбужденный крик. Пришлось подниматься.

Нору заваливали старательно, утаптывали как могли. Уже что-то.

– Раскапывайте, – распорядилась я, присаживаясь в сторонке.

Для лисы нора была широка, для человека – узка. Большинство антов остались стоять в стороне. Они только вытягивали шеи, глазея на работающих.

– Поменялись! – скомандовала я. – Кто копает – вылезли, кто стоит – залезли!

Нора ушла глубже. Пришлось организовывать длинную цепочку по выборке грунта. Когда из недр взлобка раздалось приглушенное бормотание, а в голове очередного копальщика – восторженный возглас, я не сомневалась, что на свет божий будет извлечена шейная гривна Покойного лыцара.

– Ну, давайте, – протянула я руку. В которую легла перчатка.

– Что за новости? – возмутилась я.

Вокруг виновато молчали, озадаченные моей реакцией.

– Уважаемый лыцар Покойный, вы что, шутки тут вздумали шутить? – громко спросила я, сама понимая, насколько глупо это звучит. Кого надумала обвинять? Свои собственные сны? И в чем? В том, что сны – это только сны? Следовало, конечно, сюда притаскиваться, чтобы узнать эту немудрящую истину!

В полном расстройстве я кинула старую, полуистлевшую матерчатую перчатку на кучу извлеченного грунта и зашагала вниз по косогору.

– Шаце-по-ку-жа-гос-хер! Шаце-по-ку-жа-гос-хер! – умоляюще неслось сзади.

Анты огорчили свою госпожу и просили наказать их.

– Вы сами – наказание господне! – в сердцах крикнула я. Но это было совсем уж нехорошо. Они ж не виноваты, что такие…

– Ладно, идите сюда, – позвала я, демонстрируя милостиво-вымученную улыбку.

Достойное завершение утомительной и бессмысленной экспедиции, устроенной мною в последний, может быть, день жизни: теперь я должна еще и утешать собственных подданных… Кто б саму утешил?

Они прискакали, второпях оступаясь и спотыкаясь на склоне. Тот, что несся впереди всех, радостно протягивал злополучную перчатку.

Пришлось взять и ее. Но на большее меня уже не хватило. Я повернулась и молча поковыляла назад, в деревеньку.

* * *

Бокша не явился ни на следующий день, ни через день.

Мои анты пировали, пользуясь разрешением Госпожи брать новую, господскую пищу самостоятельно, а не только из ее рук. Их утиный стол расширился за счет рыбы, которую Госпожа также разрешила ловить. Это можно было делать в озерах прямо руками, а особо ленивым – просто накалывать на стрелы.

Я же проводила дни ожидания над князем, прощаясь с ним каждую минуту. Щеки мои были мокры от слез, как у царевны Несмеяны.

Единственным развлечением был осмотр перчатки, добытой в Колаксином тайнике. Зачем-то ведь она ее оберегала?

Перчатка как перчатка. Когда-то синяя (с изнанки цвет еще можно было различить), маленькая, почти дамская. Я даже вытряхнула земляные комочки и надела. Сначала на одну руку, потом на другую, парализованную и обезображенную. Не про изошло ровным счетом ничего…

Так бы я и осталась в недоумении, если б не наш\папа уплотнение на тыльной стороне перчатки. Маленькое, квадратное. Пришлось вспарывать антикварную ткань.

Оттуда извлечена была пластиночка, и по размеру, и по толщине напоминающая почтовую марку. Только металлическую. Очень легкую. Ассоциацию с лезвием для бритвенных станков я отмела: края у пластиночки были вовсе не острые. Зато поверхность неоднородно-волокнистая.

Я взглянула вниз, на шею князя.

Ну конечно! Это же фрагмент гривны! Где были мои глаза?!

И где были мои руки…

Это наконец произошло: я уронила найденный квадратик. Выронила из неумелой левой руки прямо на хрусталь княжеского кокона. Доигралась…

Мигнула вспышка – и моей находки не стало.

Я застонала, кляня себя за неуклюжесть. Но, приглядевшись, решила, что поторопилась с обвинениями. Пластиночка не сгорела. Пройдя некий невидимый барьер, она вновь материализовалась – уже внутри. И теперь медленно планировала, слегка покачиваясь, будто плыла в неспешных потоках невидимой жидкости.

Вязкие струи явно имели какую-то цель и направление. Подождав немного, я поняла эту цель: мою находку как магнитом тянуло от груди князя, куда она свалилась, к его голове. Медленно, но верно.

Я наблюдала за передвижением пластиночки до тех пор, пока не проголодалась.

Поела рыбы, которую сама себе поджарила (с кулинарами из местных пока связываться было опасно). Попила родниковой водички. Вернулась.

Пластиночка все плыла.

Только к закату солнца она достигла княжеской шеи. И остановилась. Прямо над рваной дырой Витвины. Зависла сантиметрах в пяти над ней.

Больше ничего не происходило.

Я напрягала зрение до самой темноты. А потом решила вернуться к наблюдениям завтра. Спозаранку.

Однако крики Бокши: «Госпожа! Госпожа княгиня!» – разбудившие меня ни свет ни заря, заставили позабыть обо всех планах.

«Началось…» – подумала я тоскливо.

В голове у Бокши была сплошная радость – ведь он вез мне лекаршу, которая обещала помочь!

Лекарша?

Чем ближе подбегал Бокша, тем яснее становился ее образ – Меланья! А почему не сам волхв?

Но Бокша и думать не думал ни о каких волхвах. Госпожа и лекарша! Эти двое заполняли всю его голову, больше никто втиснуться в его мысли уже просто не мог.

– Госпожа! Вы живы! – Бокша бросился передо мной на колени, жадно рассматривая, будто все еще не веря, что снова обрел это долгожданное счастье – меня. – Но что с вашей рукой? – вдруг задохнулся он от гнева.

– Успокойся, Бокша. – Я мягко погладила его под теменной костью, упорядочивая мысли. – Она у меня что-то… совсем отказывается работать.

– Сейчас, сейчас, – торопливо заговорил он. – Лекарша уже здесь, она вас вылечит!

Да там была не только Меланья! Ко мне приближался целый отряд людей. И впереди всех – Никодим.

Вот оно что! Успел! Тогда, похоже, моя казнь может оказаться и отложенной. На неопределенный срок.

Никодим вел под уздцы коня, на котором восседала Меланья, связанная по рукам и ногам.

– Бокша, – с удивлением обернулась я к анту, – она же вроде и сама не против была помочь?

Бокша засмущался. Я ясно увидела, что привязывал Меланью, конечно, Никодим, приговаривая: «А вот чтоб не вздумала бегать!»

– Ладно, – улыбнулась я. – Главное – вы прибыли. А то я уж заждалась.

– Здравы будьте, княгиня! – поклонился Никодим, сдергивая с головы что-то вроде папахи. – Мы уж даже и не надеялись… Этот дурак (кивок в сторону Бокши) гнал нас, как сумасшедший, – верите, всю ночь ехали. По лесу! Сейчас чуть в болоте не утопли – слава Господу, светать начало.

– Рада тебя видеть, Никодим. Знаю, что Орей завел тебя вовсе не туда, куда мы думали… Да развяжи ты девочку!

– Ничего, целее будет, – зло сверкнул глазами на Меланью Никодим. – А что это с рукой вашей?

– Вот это и есть теперь объект лечения, – вздохнула я и подошла к наезднице. – Здравствуй, Меланья, сейчас все будет хорошо.

– А то уж не твоя забота! – ожесточенно выкрикнула она, демонстративно глядя поверх моей головы. – Хорошо будет! Это я приехала делать хорошо! И все вы у меня еще плясать будете!

Я невольно отшатнулась. Не от голоса девочки – от ее воспоминаний.

Я увидела, как голого, крепко привязанного к дереву Орея какой-то человек прижигает раскаленным на костре железным прутом. Старческая кожа дымится, шкварчит, словно сало на сковородке. Отвратительно воняет паленым. И делает это… – Когда он оборачивается, то отчетливо видно, что это Никодим. Его рот перекошен, сыплются грязные ругательства, но что они значат в сравнении с раскаленно-оранжевым концом железного прута в его руке?..

– Боже мой… Никодим… – медленно обернулась я к нему. – Ты, пытал ее деда?

– А чтоб правду говорил! – заносчиво восклицает Никодим высоким, яростным голосом, но мысли у него скорбные и горькие. – Я же приехал с дружиной – вас нет. Ну и поспрошал я его. А он – возьми да помре…

– Здравы будьте, княгиня, – весело поприветствовал меня сзади незнакомый голос. Я обернулась.

– Каллистрат, рода Оболыжских, – поклонился он.

– И вы допустили, чтобы в вашем присутствии пытали человека и запытали насмерть? – тихо спросила я у невысокого, гладко выбритого, лучисто улыбающегося человека.

– О, княгиня… – Улыбка сползла с его лица. – Если вы так добры, что переживаете даже из-за грязного колдуна, не желавшего вам ничего хорошего, тогда Никодим прав – стоило бросить все и мчаться вас спасать…

– Как это мило: замучить человека и тут же говорить комплименты даме. Из вас выйдет настоящий джентльмен, – покачала я головой.

– Надеюсь, княгиня, вы меня не слишком сильно сейчас отругали? – галантно поинтересовался Каллистрат. – Хочу вас обрадовать: зло, которое мы с Никодимом совершили… Нет, я, конечно, не пыткой добивался у этого мерзавца, куда он нас дел. Этот грех взял на свою душу Нмкодим. Но вы правы, княгиня, конечно, правы – я грешен в той же мере, что и он. Потому что не препятствовал пыточному способу дознания. Я все это отлично видела в его голове. Не было там только раскаяния, переполнявшего сумрачные мысли Никодима. Кал-листрат же был уверен, что поступил правильно, добиваясь информации любой ценой. И на пыточную меру он пошел с холодной головой, а вовсе не обезумев от горя, как Никодим, который решил, что опоздал, не сохранил княгиню, не выполнил последнюю волю Порфирия…

– Чем же вы хотите меня обрадовать? – вежливо поинтересовалась я, хотя ответ уже знала.

– Ваш Бокша явился очень вовремя. Ведь после смерти деда нам оставалось только взяться за внучку… И мы готовы были пойти на это. А пытать ребенка – это уже гораздо более тяжелое испытание для души, согласитесь, княгиня… Так что я самым искренним образом благодарен вашему анту, явившемуся как небесный ангел и спасшему меня от еще большего греха.

– Вы умны, Каллистрат из рода Оболыжских, – вздохнула я.

– Только разумен, княгиня. И мне жаль, что моя разумность с самой первой встречи была повернута к вам такой жестокой стороной… Но что сделано, того не воротишь. Надеюсь, княгиня, что хотя бы моих дружинников вы не будете винить в злодейском умерщвлении волхва. Они, конечно, присутствовали при пытке и даже помогали вязать колдуна, но только выполняли мой приказ.

Больше двух десятков утомленных, невыспавшихся мужиков позади него недружно поприветствовали меня:

– Здравы будьте, княгиня!…

– Кстати, о здоровье, – вновь оживился Каллистрат. – Бокша действительно гнал нас день и ночь. Но я вижу, что можно было не торопиться?

– До осени, во всяком случае, – кивнула я. – Местные жители заверили, что до осени я буду жива. А то и до весны. Но не позже.

– Да, теперь я вижу – ваша рука… Мне не совсем удобно говорить с девочкой, на глазах которой я запытал ее деда и едва не начал пытать саму… Никодим рассказывал чудеса о ваших способностях понимать людей. Может быть, вам самой с ней поговорить?

– Еще одно весьма разумное предложение с вашей стороны. Но прикажите все-таки ее развязать!

– Разумеется, княгиня. Василий, Фрол, снимите девочку!

– Есть хочешь? – спросила я Меланью, когда ее спустили на землю.

Она хотела сказать что-то резкое, но вдруг расплакалась:

– Хочу…

– Ну и пойдем. Жители местной деревни как раз славятся умением жарить уток!

* * *

– Нет, – вынесла вердикт Меланья. – Здесь обыкновенный сухоцвет. Такой красоткой, как раньше, конечно, не будешь, но делать рука сможет все,

Я увидела ее глазами будущее моей руки и согласилась:

– Лучше так, чем никак…

– Тогда я пойду собирать травы, – сообщила Меланья, ожидая отказа.

Никодим дернулся. Каллистрат вопросительно посмотрел на меня.

– Тебе дать кого-нибудь в помощь? – поинтересовалась я.

– Зачем? – тут же набычилась девочка.

– Лукошко нести, например. Ведь у тебя пальчик так и не зажил? Вот видишь! Могу сказать какой-нибудь девочке из местных, чтоб сходила с тобой, помогла.

– Ну ладно, – важно согласилась Меланья.

– Вы так уверены, что она не сбежит? – с показным безразличием спросил Каллистрат. – Ведь потом, в лесу, мы ее не найдем. Лес ей – дом родной.

– Уверена. Меланье самой интересно: получится ли у нее что-нибудь? Видели, как она поставила диагноз – послушать, так у меня что-то не сложнее насморка. Уверена, если мы спросим ваших господских лекарей-цирюльников, они от этого диагноза в обморок упадут. А Меланья – нет, взялась лечить. У нас в больнице тоже есть такие врачи. Профессионалы высочайшие. Но лечат болезнь, даже не замечая, что рядом с болезнью есть еще и больной. До пациентов им, по большому счету, дела нет, но за интересный клинический случай готовы Душу продать —днюют и ночуют в палате. И еще одно – вопрос престижа Даже волхвам не каждый день выпадает лечить княгиню! Не думаю, что и ей такое выпадет еще хоть раз. По крайней мере, очень на это надеюсь.

– Мне б вашу уверенность, княгиня! – хохотнул Каллистрат, – А что там с нашим князем Квасуровым? Никодим поведал страшные вещи…

– Пойдемте посмотрим. Вам судить – страшно ли это. Только не прикасайтесь, а то нашей травнице прибавится работы

На князя прибывшие смотрели, не разворачивая моих завязок. Ведь больше завязывать было некому, а я со своей парализованной рукой теперь вряд ли способна повторить такой подвиг.

Дружинники были подавлены положением, в котором очутился их князь. Кроме сочувственных: «Гляди-ко! Э-эх!… Да-а…» – устных комментариев не последовало, а в головах царило уныние.

Каллистрат внешне своих чувств тоже особо не проявил, хотя они и были весьма сильны.

Я вглядывалась в его мысли изо всех сил.

Каллистрат наклонился, поцокал соболезнующе, спросил.

– Что это там над Витвиной плавает?

Невинный интерес – не более. Если б я не знала, с каким напряженным вниманием он ждет ответа.

Квадратик уже не плавал – висел совершенно неподвижно Больше никаких изменений я не заметила, поэтому не стала делиться своими предположениями, а только неопределенно пожала плечами.

Не дождавшись ответа, Каллистрат постоял над князем, разглядывая лоскутки, в которые тот был укутан, еще раз низко наклонился к Михаилу, внимательнейшим образом разглядывая мою находку, внедрившуюся в кокон.

Он думал и переживал, вспоминал и сопоставлял, метался мыслью от текстов древних, крошащихся в руках фолиантов до содержимого стеклянных колб в своей домашней лаборатории.

Я не успевала, терялась, начинала сомневаться в трактовке увиденных в его голове быстрых образов и наконец сдалась Это вам не у лесных антов, опущенных до первобытности, их короткие мыслишки читать!

– Уважаемый господин Оболыжский, – произнесла я.

– Я не господин, – мягко поправил он, указывая на свою обнаженную шею без гривны.

– Но как-то неловко называть вас просто Оболыжский – Тогда зовите еще проще – Каллистрат. С вашей княжеской высоты мы все тут мало отличаемся от дворовой челяди.

– Хорошо, Каллистрат, – сказала я, вспомнив, что говорил князь о его имени – предмете особой оболыжской гордости. Тонкую шпильку насчет челяди я оставила без внимания. – Отпустите дружину на отдых, и давайте присядем, поговорим. Есть о чем.

– Не сомневаюсь, княгиня, – учтиво улыбнулся он и махнул рукой, отпуская дружинников.

– Не будем играть в жмурки, – для начала предупредила я. – Ваши мысли для меня – как на ладони.

– Ага! – довольно воскликнул он.Значит, я был прав, когда после рассказа Никодима предположил…

– Знаю я все ваши предположения! – оборвала я, не давая ему увлечься своей привычкой к рассуждениям. – Поэтому давайте сразу расставим точки над «и» – Над «и»? – не сдержал удивления Каллистрат. – А зачем там точки?

– Это над другим «и». Впрочем, не важно. Важно, что, несмотря на все ваше обаяние, ваши матримониальные планы в отношении меня обречены на провал.

– Из-за пыток и смерти колдуна… – грустно кивнул Каллистрат.

– Нет. Не только и даже не столько. Я не кисейная барышня и понимаю: ситуация была максимально приближена к боевой. То есть предельно ненормальной. И судить вас за это по законам мирной, нормальной жизни просто глупо. Не радуйтесь! – подняла я палец, пресекая его ожившие иллюзии. – Для отказа есть причины более веские. Вы почему-то уверены, что я сплю и вижу себя женой князя, что он – ваше единственное препятствие на пути к моей руке. Не оправдывайтесь – какие оправдания, когда я вижу ваши мысли? И вижу, что планы ваши строятся на безнадежности положения, в котором князь очутился. Мы сейчас разберемся с этой безнадежностью! – повысила я голос, не давая Каллистрату возразить. – Повторяю: я и так знаю, что вам не в чем себя упрекнуть. Если хотите, я даже могу похвалить вас за ту исследовательскую работу, что вы провели сейчас Надеюсь, она поможет нам с вами разобраться в том, что здесь происходит. Я имею в виду не только ситуацию, в которой оказался князь Михаил, но и весь ваш мир в целом. Нам предстоит сугубо деловое сотрудничество. И я не хочу, чтобы вы отвлекались на ненужные мысли и бесплодные фантазии. Поэтому и предупреждаю: выкиньте из головы женитьбу на мне! И князь здесь ни при чем. Я доходчиво объяснила?

– Не вполне. Здесь есть непроясненные моменты…

– Для меня их нет! – отрезала я. – По крайней мере, в наших с вами отношениях. А отношения эти – только партнерские. Вы искренне желаете, чтобы князь вернулся к жизни. Даже если это помешает вашим матримониальным планам. Утешу вас – не помешает. И не надо обид, вы же разумный человек. Хороший или плохой, красивый или уродливый – для нашего брака это совершенно не важно. Свадьбы не будет. И закончим с этим вопросом. Нас ждут более серьезные вещи.

– Какие же? – с кислой иронией посмотрел он на меня

– Какие? Вот в этом вы и поможете мне разобраться. Я слегка запуталась в куче информации, которую вывалил на меня ваш мозг. Поэтому сделаем так: я кратко расскажу о том, что показалось мне важным. А вы будете меня корректировать.

– Подсказывать, правильно ли вы поняли?

– Может, и подсказывать не придется – вы ведь будете слушать. И конечно, тут же думать над услышанным. Это и будет подсказка.

Он молча глядел на меня, проверяя.

– Вижу, вижу – согласны! – подтвердила я. – Тогда приступим. Значит, по терминологии старинных летописей, вот это – то, что сейчас окружает князя, – именуется «пылающий нубус».

– «Нубос», – поправил Каллистрат.

– Видите, дело пошло! Дальше. «Пылающий нубос» – это, по свидетельству летописей, страшный знак. Возникает, когда гривна фатально повреждена. Ветхий свиток, из которого вы почерпнули эти познания… А, он был не один? Еще рукопись, еще… Ну, тем вернее сведения. Хотя радоваться, вы правы, нечему. «Пылающий нубос» ничего хорошего ни гривне, ни ее владельцу не сулит. Держится стойко – иногда много лет, а иногда… Даже так? Ну уж трое суток мы пережили. Будем надеяться, что некоторый срок впереди еще есть. А значит, есть и надежда. Кто? Кулеш Бородасый?

– Бородастый.

– Значит, этот почтенный летописец считал, что лежать в «пылающем нубосе» положено до окончания срока, отмеренного богом именно этому человеку. Если Кулеш прав, то князь застрял в нубосе не на одно десятилетие – человек он молодой, здоровый… Да, я вижу, какой безрадостный итог ожидает его по окончании срока: когда нубос исчезает, лежавшего в нем обнаруживают мертвым. То, что поврежденная гривна при этом с мертвеца не спадает, как это ей положено, меня мало интересует.

– Это может оказаться важно! – Каллистрат не выдержал игры в молчанку.

– Но не для князя Михаила! – жестко оборвала я. – Не беспокойтесь, я заметила замечание все того же Бородастого о попытках снятия гривны с мертвого тела «с натугой». Видимо, да, вы правы. Какую натугу ни используй, а обезглавить мертвеца при этом придется. Тем печальнее результат – на нового претендента гривна все равно надеваться не желала. Свойств никаких новому владельцу не даровала, поразительно быстро ржавела, как ее ни хранили, и вскоре рассыпалась в труху. Все это важно с научной точки зрения, но пока что Михаилу ваши летописные источники сулят совершенно определенное будущее, вернее, его отсутствие. Вижу, вижу – вы искренне опечалены. Вижу даже, что напуганы такой будущностью князя. Но и надеетесь. Ага! Как? Скажите вслух, чтоб я не ошиблась в произношении.

– Тетарт, – внятно произнес Каллистрат.

– Значит, этот квадратик тоже был известен летописцам. И даже назван. Да, и в старые времена он был очень редок, но все же его знали настолько, что поименовали специальным словом. Однако в отношении тетарта старинные свитки на редкость противоречивы. Почитались божественной субстанцией куда более могучей, чем гривна? Но это мнение только одного летописца, причем вы же сами ему и не доверяете – ничего конкретного о предполагаемом могуществе тетарта он не говорит, только ссылается на еще более древнего автора, которого сейчас никто даже из библиофилов не знает. Зато Рахитопс… и даже мудрейший Архип? Ух ты! Они указывали на очевидную неполноту и фрагментарность тетарта по сравнению с гривной. И предполагали, что тетарт – суть гривна расчлененная. Но как можно расчленить гривну и почему результат членения не ржавеет и не распадается – об этом они скромно умалчивали. А ваш любимый Кулеш Бородастый? Неужто совсем не упоминает? Да, я понимаю, что тетарты – редкость, но все же такой авторитет, как Бородастый, должен был их заметить! Я иронизирую? Ну извините, увлеклась. Так в чем же надежда все-таки? В том, что они вместе – тетарт и нубос? Чудо в чуде? А вы не верите случайностям, которые суть проявления закономерностей… Что-то хиленькие получаются основания для надежды. Я сама виной появлению те-тарта в нубосе Михаила. Как ни смешно, но я его туда уронила. Совершенно случайно – вот и все.

– Ну и уронили – так что? Не это главное! – прорвало Каллистрата. – Вопрос в другом: как может повести себя сочетание сразу двух таких великих явлений? Что даст их взаимодействие?

– И все равно не утешили вы меня. Только расстроили. Я-то думала, что кокон, то есть нубос этот ваш, – надежная защита. А выяснилось – просто гроб. Хоть и хрустальный. А тетарт… Что тетарт?.. Висит вон неподвижно себе, да и все.

Я пригорюнилась.

А чего пригорюнилась? Надежда все-таки осталась. Вдруг кокон-нубос все-таки сможет использовать тетарт как расходный материал для восстановления гривны? Классики летописные все-таки склоняются к мнению о неполноте, фрагментарности тетарта. Вдруг нубос возьмет да и разложит его на составляющие нити? А потом вставит их в гривну – в порванное место? Заштопает, как дырявый носок?

Правильно добрый палатный врач говаривал: «А вы, Надежда Петровна, у нас последней на вскрытие записаны, придется подождать!»

Что ж, подождем. Вдруг и не дойдет до вскрытия?

Я поднялась и обратилась к Каллистрату:

– Вы как хотите, а для меня там уже целебный отвар приготовлен. Пойду лечиться!

* * *

Исход из болотной деревушки вылился в целую проблему.

Я не соглашалась бросить здесь ее жителей. Дело было даже не в опасности повальной навьей истомы – я достаточно закрепила в их дремучих мозгах мысль о том, что госпожа у них теперь есть. И будет! По моим ощущениям веры в мое существование им должно было хватить не меньше чем на год. Но дело было в другом. Нынешнего властелина заповедного леса, Еева, никак нельзя было сбрасывать со счетов. Если он и не знал про мамочкино наследство в виде целой деревни антов, то после того, как мы огромной толпой шастали туда-сюда, наверняка будет знать. И захочет продолжить Колаксино владычество над людьми. Но ничего у него не получится – есть уже у них госпожа, не пустят их мозги к себе хиленького влияния Еева! Тут-то он и обозлится! Тут и нашлет на людей свою лесную волчье-медвежье-кабанью свору. По принципу: «Так не доставайся ты никому!»

Нет, бросать лесных антов на верную гибель я не могла.

Каллистрат осторожно указывал мне, что такое количество слабых, вовсе не разбирающихся в окружающей жизни попутчиков слишком осложнит наше путешествие, которое и без того простым не назовешь. Даже если выведем мы их из леса– что дальше?

Я не знала, что дальше, поэтому предложила:

– Пусть они поживут пока на ваших, обольгжских землях. А потом, когда я стану полноценной княгиней, то заберу их к себе.

Перспектива не воодушевила Каллистрата, но я настаивала. Пришлось ему согласиться, после чего я отправила деревенский народ настрелять уток про запас – в дорогу.

Князя решено было так и тащить на волокуше. До самой волхвовской избушки – там уже ждали повозки, привезенные Каллистратом.

Лечение мое, по словам Меланьи, подтвержденным ее мыслями, затянуться не должно было. Свежие травы надо пить еще два дня, а потом достаточно протирать руку настойкой из высушенных кореньев, которые она обещала дать с собой.

Обоз наш полз по лесным тропам медленно. Я шла пешком вместе с моей маленькой знахаркой – мы обе отказались садиться на лошадь. Продвижения бы это не ускорило – ведь все равно темп задавала волокуша с князем, – а упасть с седла, да еще на парализованную правую руку мне вовсе не хотелось.

Так что хоть и вышли мы с самого раннего утра, когда еще только светало, но до места добрались уже под звездами, едва не повалив лошадьми в потемках тримурти идолов-сторожей.

Следующий день ушел на мое долечивание, а также на подготовку к окончательному отъезду из дебрей заповедного леса.

Княжеской кареты, не утащенной в свое время ватажниками, я не обнаружила. Спросив вслух у Меланьи (которая, по своему обыкновению, ничего отвечать на вопрос не стала), увидела картинку: Орей так осерчал после моего бегства – до кровотечения из носа! А после самолично вытянул карету на лесную опушку да и спалил.

Однако у Каллистрата была в запасе другая карета – более простая, чем княжеская, зато просторная, с мягкими подушками, а главное – с вместительным багажным ящиком сзади. Туда после долгих трудов и уложили князя – со всей осторожностью и прямо с волокушей.

Следующее утро мы встретили уже в пути.

Меланья, которая не пожелала сказать нам «до свидания», ночью незаметно исчезла из избушки. Я держала на коленях сухие коренья, данные ею мне, и жалела. Не о ней – в лесу она не пропадет! Жалела, что Меланья упорно загоняла свою судьбу в ту же узкую щель, в которой всю жизнь просидел ее дед, ненавидя и презирая весь человеческий род…

Мы ехали в Киршаг.

* * *

Все три дня, пока над дорогой нависали лесные ветви, дружина да и сам Каллистрат были настороже. На четвертый день вздохнули с облегчением: лес поредел, отступил, открылись поля с колосящимся просом, цветущей гречихой – начались оболыжские земли.

– Каллистрат! – прокричала я, приоткрыв дверцу кареты. Когда он подъехал ближе, попросила:

– Давайте оставим моих лесных антов где-нибудь здесь – и от леса недалеко, и все-таки среди людей! Сил нет смотреть, как они бегут за нами вприпрыжку – уже ноги себе в кровь посбивали!

– За поворотом – первое село, – все еще недовольным тоном сообщил Каллистрат. – Там и оставляйте. Я распоряжусь, чтоб их не обижали и подкармливали. Пока не освоятся.

Это меня порадовало.

При прощании я сказала прочувственную речь, объяснив моим антам, что покидаю их надолго, но все время буду любить и помнить. И вернусь обязательно (причем когда говорила, то свято в это верила, – иначе бы никакого внушения не получилось). Им же велела всячески готовиться к встрече. А для этого им следует научиться говорить, как здесь говорят, работать, как здесь работают, а также есть, пить, спать, готовить, стирать, убирать, одеваться и так далее. Чтоб к моему возвращению – строго наказала я – они ничем не отличались от здешних антов!

Такого задания моим лесным жителям должно было хватить на очень долгое время. А пока они его выполняют во славу меня, обожаемой княгини, можно не беспокоиться об их душевном здоровье. Мне необходимо было сосредоточиться на собственном здоровье.

Каллистрат заверил меня, что в его поместье, куда мы приедем уже завтра, я смогу заняться рукой всерьез, на целый день погружая ее в ванночку с настоем из целебных кореньев. Пока же я ограничивалась тем, что допивала из кувшинчика последние глотки пряно-горько-кислой жидкости, приготовленной Меланьей из свежих трав.

Никодим периодически подскакивал к окошку кареты, как бы проверяя – здесь ли я? Удастся ли ему все-таки выполнить последнюю волю Порфирия Никитовича и освободиться, таким образом, для новой службы?

Будущее всерьез его беспокоило.

Мысль поватажничать как пришла, так и ушла. Все-таки по своей натуре он был человек служивый. И. если раньше служба представлялась ему делом ясным – присягнуть кравенцовскому князю и продолжать исправлять ее под все теми же знаменами, – то теперь эта перспектива его не устраивала.

С одной стороны, нынешнее положение князя Михаила казалось Никодиму унизительным. Лично он предпочел бы смерть в бою вот такому лежанию. Да еще будучи обузой для бабы.

А с другой стороны… Сама баба и была другой стороной! Общение со мной навело его на мысль сразу после выполнения последней воли Порфирия Никитовича проситься на службу именно ко мне, княгине сурожской.

В том, что я вернусь в Сурож с даровой милостью и истинной хозяйкой, Никодим не сомневался. А памятуя, как меня выставили из собственного города, был уверен, что я не стану набирать в княжескую дружину сурожских голутвенных, возьму людей со стороны. Учитывая же, так сказать, опыт личного знакомства, надеялся быстро выдвинуться в моей будущей дружине из гридни по меньшей мере в полковники Ну и просто хотелось ему служить именно у меня, вот и все!

Однако обнаружились новые обстоятельства. Его служебное рвение обернулась против него же… Никодим каждый день со страхом и раскаянием вспоминал свой пыточный подвиг. Он и раньше-то не чувствовал склонности к пыточному делу, а увидев мою реакцию на содеянное, вообще скис, опасаясь, что полностью потерял всякое уважение в моих глазах.

Однако и от мысли проситься присягнуть мне Никодим не отказался. И думал теперь одну горькую думу: что же сделать такого, чтоб загладить свою вину?

* * *

Мои лечебные процедуры едва не оказались под угрозой срыва из-за Каллистратовой хлебосольности.

Едва мы устроились в имении Оболыжских, как туда валом повалило в гости окрестное лыцарство. Слух о нас с князем Михаилом распространился быстро, и каждое утро начиналось с вереницы выстроившихся под окнами карет, повозок и спешивающихся всадников. Потом – долгое застолье. Каллистрат почувствовал себя первой знаменитостью Кравенцовского княжества, не уставал рассказывать обо мне, о моих доблестях и дорожных приключениях. Отчего приключения эти становились все красочнее день ото дня. Многие лыцары помнили еще моего отца, находили у меня большое фамильное сходство, вино за мое здоровье и успешное вокняжение в Суроже лилось рекой…

Я поняла, что здесь остановить эту веселуху будет трудно, и на четвертый день потребовала:

– В Киршаг!

Никодим поддержал меня с угрюмой радостью. Непроспавшийся после вчерашнего Каллистрат сперва не принял мое требование всерьез: – К чему такая спешка, княгиня! Вы не вылечились, мы еще даже не приступили к осмотру моей лаборатории…

– И не приступим, – заявила я. – Мне после Киршага нужно еще попасть в Вышеград.

– Княгиня, Киршаг – это такая дыра, поверьте мне. Там, кроме моря да самой Киршаговой пустохляби, и нет ничего. Вы успеете повсюду, – заюлил Каллистрат. – Смотрите, какие у меня сады, поля, лесные угодья!

– На лесные угодья я и в заповедном лесу насмотрелась, – сообщила я для незнающих. – А моря вашего не видела. Значит, в Киршаг!

И, уловив мысль Каллистрата оттянуть отъезд, уточнила:

– Отправляемся завтра, с утра.

Он стоял в полной растерянности, искал новые аргументы, жалко глядя на меня, и я не удержалась, вздохнула:

– А князь Михаил рекомендовал вас таким мыслителем, книжником, знатоком… Обещал, что получу истинное удовольствие от ученой беседы с вами…

– Княгиня! – обрадованно вскричал Каллистрат. – Я к вашим услугам!

– В Киршаге, – ободрила я его. – Разрешаю вам меня туда сопровождать.

Гостям, прибывшим к застолью, которое последовало в этот день по заведенной программе, уже было известно о моем предстоящем отъезде. К традиционным тостам добавилось пожелание успешного путешествия в Киршаг, и выяснилось, что чуть ли не у всех лыцаров имения как раз по дороге (ну в крайнем случае – чуть в стороне, но совсем чуть!), поэтому я настоятельно приглашалась в гости хотя бы на денек.

– Вы должны мне показать карту, – тихо сказала я Кал-листрату, сидевшему, как всегда, во главе стола по правую мою руку. – Неужели все Кравенцовское княжество представляет собой узкую полоску, вытянувшуюся вдоль дороги на Киршаг?

Каллистрат, отпивавший вино из серебряного кубка, чуть не захлебнулся от смеха:

– Карту? Хоть сейчас, княгиня! Только чтобы вы убедились, что это не так!

Пир был в разгаре, поэтому нашего ухода никто особо не заметил.

– Ну вот, хоть напоследок гляну, – порадовалась я, когда мы поднялись наверх, в комнаты, отведенные Каллистратом под лабораторию.

– Карта из самых точных! – заверил он, доставая из шкафа и разворачивая передо мной большой лист. – Видите, хотя Кра-венцовское княжество и имеет чуть вытянутую на запад форму, однако назвать его узкой полоской никак нельзя!

– Да, – согласилась я.-А всю планету увидеть можно? Здесь у вас нарисован только один материк, да и тот не так уж велик. Больше материков нет? Или хотя бы крупных островов? —

И вздохнула, обнаружив в голове Каллистрата своеобразные понятия о существующем мироустройстве. Какие там материки и планеты, когда над головой – хрустальный свод, а земля сиротливо плавает в бурных волнах бескрайнего Моря-Окияна?

– Только трех китов и не хватает внизу. Или трех слонов. Ладно, будем считать, что насчет всей планеты – это я пошутила. Неудачно. Давайте глядеть на известные вам земли.

Я склонилась к карте.

– Но… как так? Получается, отправляясь в Киршаг, я очень сильно отклоняюсь от дороги на Вышеград! Сейчас мы примерно здесь…

– Вот здесь, – чуть подвинул мой палец Каллистрат. – Эта маленькая точка без названия и есть мое имение.

– Ну и как же я потом, с такой окраины, доберусь к царову двору? – заволновалась я. – От Киршага сразу на север можно ехать, чтобы не возвращаться сюда, на восток?

– Не стоит, там весьма неприятные скалы. Возвращаться все равно придется. Крюк может быть чуть меньше, если вы поедете через сами Кравенцы…

– Ладно, – захлопнула я карту, – Нет смысла волноваться о возвращении, когда мы еще не в Киршаге. Лучше покажите, где вы сделали ту мерзкую погань, что так помогла нам с князем в заповедном лесу?

И не успел Каллистрат даже взглянуть на тот угол, а я уже направлялась к столику, уставленному колбами и ретортами. Странно все-таки, разговаривая с человеком, не терять времени на выслушивание его ответа. Странно и ко многому обязывает.

– А почему вы считаете, что ваш цар не даст согласия на брак между князем и княгиней? – спросила я, рассматривая разнообразные стекляшки.

Неожиданно даже для самой себя.

И попыталась прикусить болтливый язычок. Но слово вылетело – не поймаешь!

– Все-таки я прав был насчет ваших отношений с Михаилом? – сразу помрачнев, поинтересовался Каллистрат.

– В том смысле, в котором вы думаете, – не правы, – спокойно отмела я его подозрения. – А насчет будущего… Будет ли оно? И все-таки, раз уж я спросила.

– Цар? Ну… Он ведь не хочет, чтобы все рода господ сошли на нет! Так ведь можно и вообще остаться один на один с актами…

– Опять, – пожаловалась я. – Своим вопросом я разворошила в вашей голове такой рой сведений, что они совершенно безжалостно атаковали меня.

Поделом вам, – вздохнул Каллистрат. – Не будете подслушивать.

– Я слушаю, а не подслушиваю, – напомнила я. – Вы подумали вот про эти родовые записи. – Я указала на толстые фолианты в коричневых кожаных переплетах, стоящие на полке рядом с верстаком, который был завален причудливыми деревянными заготовками. – Вы внимательно прочитали их и обнаружили?..

– Что численность родов уменьшилась только за последние сто пятьдесят лет почти наполовину.

– Мор и глад? – шутливо поинтересовалась я, чувствуя растерянность, – уж больно угрюмым стал эмоциональный фон его мыслей.

– Полное процветание. Все плодится и размножается. Кучи детей – и законных, и незаконных. Только бесполезных гривен все больше лежит по усадьбам.

– И Оболыжские – один из только что закончившихся родов? – медленно договорила я за него. Он нахохлился, глядя в сторону.

– Сколько же ваших братьев задушила родовая гривна? – тихо спросила я, наблюдая за калейдоскопом его ужасных воспоминаний.

– Шестерых, – одними губами ответил он. – Я должен был стать седьмым, и последним. Мать как обезумела. Зги проклятые волхвы про каждого из них говорили, что, может, обойдется… И она заставляла надевать эту анафемскую удавку снова и снова… По-моему, уже после смерти второго сына она сошла с ума. Он всегда был ее любимчиком… А когда и он… Тогда она стала кричать, что…

– Да я знаю, не надо, – мягко сказала я.

Крики его безумной матери и так звенели у меня в ушах: «Я не рожала голутвенных – пусть все сдохнут, но не позорят род! Только лыцар достоин быть последним из Оболыжских!» – Да, – сказал Каллистрат, нервно улыбаясь. – Именно я стал тем, кто опозорил наш род. Наверно, я тоже голутвенный и лыцарова гривна оказалась бы мне тоже тесновата… Я не стал этого проверять. Мать… к счастью для меня, она успела захлебнуться в своем вопле и в крови, хлынувшей из горла, чуть раньше, чем я совершил эту глупость. И как только мать упала замертво, я запрятал родовую удавку подальше и живу… Живу! Пока еще лыцаровым отпрыском. Но мои не родившиеся дети, считайте, уже голутвенные. А их дети буквально через несколько поколений – уже анты. Мор и глад? Ха! Смутные времена унесли в небытие меньше фамилий, чем это медленное, но постоянное вырождение!

– И я для вашего рода – последняя надежда? – печально спросила я.

Каллистрат гордо вскинул голову, собираясь возразить, но встретился со мной взглядом и поник.

– Может быть, вы и правы, – сочувственно сказала я. – Княжеская кровь, впрыснутая Оболыжским, если б и не дала князей, то уж лыцаров, наверное, возродила бы. Еще на несколько поколений. А потом…

– Потом? Этого «потом» не будет. Все господские роды ждет один конед: превращение в невинных как младенцы ан-тов. Я это понял, просмотрев родовые записи только одного княжества. Но вы думаете, при царовом дворе не знают про совершающееся вырождение? Не глупее нас небось. Ваше появление – слишком ценный дар, чтобы его расходовать на получение из двух князей одного!

– Но почему только одного? Допустим, у нас с князем будет два сына, одному достанется гривна Михаила, другому– моя…

– Ха. Ха. Ха, – раздельно сказал Каллистрат.

– Что, совсем ни одного случая? – ошеломленно спросила я.

– Проверено. Многими поколениями. Наследник может быть только один. Или ни одного…

– Статистика… Безжалостная статистика…

– Что?

– Так бы это назвали в моем мире.

– В вашем? В нашем, княгиня! Мои предки явились из того же мира, что и вы! Только пятью сотнями лет раньше. Я в этом совершенно точно уверен. Пятьсот-шестьсот лет назад господ просто не существовало в этом мире – в этом самом, в котором мы с вами находимся! История всех лыцаровых и княжеских родов начинается с этих времен – ни позже, ни раньше.

– Но вы судите по письменным источникам. Может, просто раньше не было письменности, поэтому вы не знаете…

– А посмотрите-ка внимательнее в моей голове, княгиня! Тогда и не будете говорить таких смешных вещей.

– Посмотрела. Книги, рукописи. И что?

– Не заметили? Правильно. Да и как вы заметите? Посидели бы вы над этими рукописями с мое… Чем старше рукопись, тем она лучше, достовернее, умнее, наконец! Эта карта, которую вы смотрели… Самая точная на сегодняшний день! Самая новая? Как бы не так! Это копия с самой старой карты, которую мне удалось отыскать! Нынешние знания и умения – всего лишь крохи, уцелевшие со старых времен, с начала истории. И начало явилось в этот мир уже со всем готовым: с письменностью, ремеслами, оружием. Оно явилось с такой утварью, такими штуковинами, которым мы теперь, через полтысячелетия, и назначения придумать не можем! Вот, вот! – Он принялся беспорядочно выдвигать ящики шкафа. – Что это такое? А с этим что делать? А это?

– Позвольте, – остановила я его.-Да что ж тут непонятного? Вот это – ножницы. Обыкновенные портновские ножницы. Это – пистолет. Старинный, конечно, но сохранился неплохо. Это – замок. Просто амбарный замок с ключом. Выглядит прекрасно. Поверните ключ – вот этот, который торчит, – замок и откроется.

– А вы сами не хотите попробовать? – язвительно осведомился Каллистрат.

Я укоризненно взглянула на него.

– Ах да, ваша рука! Ничего, я помогу. Я буду держать этот так называемый замок, а вы поворачивайте все, что хотите.

Я послушно взялась за ушко ключа и надавила, пытаясь провернуть в замочной скважине.

– Ну и что тут такого? – подняла обиженный взгляд на Каллистрата. – Ну, не поворачивается – заело, наверно. Бывает. Или заржавел. Сами говорите: лежит много лет…

– Замечательно! – с чувством совсем не восторженным, а скорее ядовито-желчным произнес Каллистрат. – Тогда, может, опробуете самый простой предмет? Как вы его назвали – ножницы? Он не ржавый – убедитесь сами. Должен действовать. Покажите только – как?

– Вставьте свой палец сюда. – показала я на отверстие. – А я вставлю сюда. Теперь потяну, они раскроются… Ножницы не открылись.

– Держите крепче, попробуем еще раз, – скомандовала я и потянула еще раз. Результат тот же.

– Ну что? Как вы объясните теперь? – кисло морщась, поинтересовался Каллистрат. – Тоже заело?

Я забрала ножницы из его рук, внимательно посмотрела на просвет между сомкнутыми ножами. Просвета не было. Между ножами?

– Боже мой, как же я могла забыть! – воскликнула я, поняв наконец, в чем дело. – Михаил ведь рассказывал – у вас все металлические поверхности слипаются! Вот и ножницы слиплись! Конечно! И с замком, видимо, та же песня. И пистолет не стреляет. Как там эта штучка называется, которая лупит, вызывая искру, – боек? Наверное, он просто приклеился к железу, на котором закреплен!

– Вы их знаете, – медленно проговорил Каллистрат.

– Да, – ошалело согласилась я, понимая его мысль. – Да. Все эти предметы из моего мира. В нашем мире они исправно действуют. А у вас… Да они даже не могли быть изобретены здесь! Вы правы, ох как вы правы – их принесли сюда в рабочем состоянии, но воспользоваться здесь ими не смогли. И вы считаете…

– Их принесли сюда мои предки, пришедшие из вашего мира. Все это – наши фамильные реликвии. Покопайтесь в шкафах и сундуках каждой родовитой фамилии – даже той, что сейчас сошла на нет, – вы обнаружите нечто похожее.

– Но пистолет… Позвольте! Я же сама слышала, как стреляла пушка в Суроже при моем торжественном появлении!

– А– это? Пушки, эти детские игрушки, сохранились. И даже бабахают кое-где по красным дням. Но там как раз все понятно – пустой ствол, в который набивают порох из старых запасов, сбоку запаливают – вот и гром на потеху антам! Чему вы удивились? Наверняка в вашем – бывшем нашем – мире такие есть…

– Есть. Но наши нынешние пушки у вас бы тоже не стреляли. В них… Не знаю как, но в них теперь все сложнее устроено, а главное, полно трущихся деталей, которые сразу бы слиплись в вашем мире…

– У вас даже появляются новые пушки? – заинтересовался Каллистрат.

– У нас все новое появляется. Каждый день что-нибудь новое. У нас даже название для этой постоянной новизны есть: прогресс. Впрочем, и тому, что происходит у вас, имеется подходящее название: регресс. И еще одно – уже для людей вашего мира – деградация.

– Звучные слова, – согласился Каллистрат.

– Звучные, – подтвердила я. – А часики мои остановились в тот же день, как я к вам попала. Мой старый, добрый механический будильник, полный трущихся металлических деталей. Интересно, а электронные часы – они тоже бы остановились?

Каллистрат только развел руками с невеселой усмешкой. Он не понимал, о чем я говорю.

– В следующий раз, как к вам соберусь, обязательно надену электронные часики! – сообщила я ему.

– В следующий? – Он осторожно хмыкнул, – Вы уверены, княгиня, насчет следующего? Ваша персона представляет собой последнее поколение пришельцев. И это поколение состоит из вас одной. Что до предпоследнего поколения – давшего начало господским родам, – то оно смогло совершить переход довольно давно. Не боитесь, что и вам придется ждать пять столетий, пока проход снова откроется и вам удастся совершить переход назад?

– Но мой отец! Он не только прошел к маме, в наш мир, но и вернулся сюда!

– О, князь Вениамин! Он умел делать необычайные вещи. Может, слышали: он даже разводил металлы! Вы, случайно, не разводите металлы. Суля по тому, что мои фамильные реликвии не заработали в ваших руках, этим талантом вы не наделены…

Я выдержала его взгляд, хотя в сердце возник неприятный холодок. Калитка назад есть, но пропустит ли она меня? А вдруг это и правда улица с односторонним движением?

Так. Надо срочно выпить.

Воды. Вина. Водки.

– Вас заждались ваши гости, – пробормотала я и на деревянных, негнущихся ногах зашаркала к двери.

* * *

Наутро у меня страшно болела голова. Мутило и сушило.

«Отравление алкоголем», – хмуро констатировала я. И потребовала рассолу. Не могли же давние эмигранты из моего мира забыть при переходе в этот мир такую нужную штуку, как рассол?

Эмигранты не подкачали, рассол явился к столу.

– Выезжаем прямо сейчас, – сообщила я своим унылым сотрапезникам.

Каллистрат с Никодимом только кивнули в ответ.

– Бокша, – слабо позвала я, усаживаясь в карету. – Ты не захватил в дорогу графинчик рассола? Он удивленно помотал головой.

– Что ж ты, – пожурила я. – Захвати. И держи наготове Рассольчик – вещь в дороге необходимая.

Я знала, что говорю, – уже к полудню этот живительный напиток сделал свое дело, восстановил нарушенный спиртными напитками водно-солевой баланс в организме. Я даже смогла слегка перекусить. А потом разнежилась настолько, что пригласила в карету Каллистрата:

– Прошу вас, составьте мне компанию. Я хотела бы воспользоваться вашей умудренной знаниями памятью, чтобы уточнить кое-что по истории этого мира.

– Общаясь с вами, книгиня, я сам себе начинаю напоминать вадемекум о двух ногах, – недовольно пробормотал Каллистрат, устраиваясь напротив меня.

Я не знала такого слова, но, судя по мыслям Каллистрата, это было нечто вроде справочника.

– Ну, справляйтесь: что вы хотите узнать? Мне, как я понимаю, в вашей неслышной беседе с моей головой отведена роль молчальника…

– Может, не только, – благостно промолвила я. – Малознакомые и совсем незнакомые термины я воспринимаю с трудом. Придется вам пояснять. Итак, вернемся на пятьсот (или все-таки шестьсот?) лет назад. Вопрос: есть ли в летописях четкие и недвусмысленные указания на прибытие наших предков в этот мир?

– Нет, – ответил Каллистрат и спохватился: – Ах да, молчу, молчу. Хотя… В общем-то – есть. Но это смутно, без даты. И все-таки…

Мелькнуло ощущение ломкого старинного листа в пальцах. Обтрепавшегося по краям и все время норовившего свернуться трубочкой. Побежали строки: «И вошедши, обнаружили степи привольные, леса обильные, и осели мы на землях тех».

– Подходит?

– Кто знает, кто знает… Но из рукописи следует, что этот мир полтысячелетия назад был пуст и ненаселен. А нечисть что, они приволокли с собой?

Замелькали другие летописные листочки, а также какие-то книжные страницы: «…посещали диаволические наваждения…», «…являлись нам и высокие, и малые, как на людей похожие, так и вовсе богопротивного вида…», «…где бы мы ни обустраивались – там они уже были и, по ночам являюсь, смущали, затем – и днем же…».

– Ага, нечисть, значит, местная. Сначала боязливо, потом все наглее, но стала являться поселенцам. А что, и люди тоже уже здесь жили? Там мелькнуло у вас – про высоких. Нечисть, насколько я знаю, мелковата?

– Это она сейчас мелковата. Когда ее проредили хорошенько, – пробурчал Каллистрат. – Раньше она разная была. Но вы правы, люди и пять сотен лет назад здесь уже жили. Анты.

«…вида бесы хоть и разного, а душами равно уродливы и поганы без меры, людишки же бестолковые вокруг них собраны, и служат им, и подчиняются во всем…», «…а кто нечисти служит и истинной веры не знает – то язычник, и потому за собою чести не имеет, звероподобен и космат, ни огня, ни железа не ведает…», «…но по единому повелению смрадных своих приказчиков, даже без слов высказанных, бросаются и рвут христиан праведных – и когтями, и зубами, и кто чем может, и топчут кровь нашу, и глумятся всячески…»

– Ого! Похоже, встретили переселенцев неприветливо. Как нечисть, так и первобытные люди анты, над которыми нечисть уже тогда имела власть… Никто не хотел отступать перед пришлыми господами. Нечисть натравила на них антов. И что?

«…не имели мы хлеба, чтобы насытить наше чрево, ибо он вытоптан…», «…и старого отца забьют, и детей наших, как забивают коров…», «…они и скотину нашу крадут, и детушек, и жен наших…», «…и где пролита кровь наша – там и земля наша, и нечистая сила это знает, а не знает, так узнает от мечей наших!…»

– Война, значит, разразилась!

«…и шли мы на восток к морю и разили врагов. И на юг до моря, и на запад до моря, и на север до долины со многими злачными травами…», «…и Бог вел нас, и до края земель дошли мы, где только лед и стужа…», «…охватили мы сталью земли во все стороны света, легла земля покорно, и разлилось во христианских воинах благоволение…» – Что, всех перебили? Прямо тебе фронтир, освоение Америки белыми поселенцами…

– Ну, нечисть, конечно, старались извести на корню, а вот антов – меньше. Мне так думается…

«…сказал великий пастырь Симеон, что то – промысел Божий, даровавший нам гривны, и понесли мы веру язычникам…», «…увещевали людишек звероподобных, крестили их в веру истинную…», «…приняли веру нашу и стали безропотны, как скоты бессловесные…», «…за добро добром ответили, научились за плугом идти, переняли многое и служили честно, без воровства и измены…», «…даже собака, и та огрызается, эти же только землю у ног целуют…» – Понятно. Нечисть свергли, над актами сели, заставили работать на себя. Потом все вполне представимо – надо полагать, новые господа между собой передрались?

У Каллистрата начали прокручиваться в мозгу сведения о дальнейшем развитии событий, о яростных битвах между пришельцами-победителями. Я попросила его остановиться:

– Это уже не интересно. И совершенно предсказуемо. Выходцы из нашего мира разгромили внешних врагов в лице аборигенской нечисти, свели ее численность к единицам разрозненных пугливых особей, а рост – к метру без кепки. А потом– естественно, принялись колошматить уже друг друга. Междоусобицы, передел собственности, брат на брата… Смутные времена – они везде одинаковы. Главное, что в результате этого устаканилась централизованная государственная структура с царом во главе и княжеско-лыцаровой прослойкой чуть ниже. То есть нынешнее устройство. Его я уже худо-бедно знаю. Меня интересовал самый начальный период. Уважаемый Каллистрат, вы помогли мне разобраться, спасибо. Теперь я склонна согласиться с князем Михаилом. Он положительно оценивал цивилизаторскую функцию господ. Как биологиче-ско-социальной прослойки. Но проясните мне вопрос с гривнами. Что-то в ваших летописях насчет них мелькало, но я толком не разобралась. Насчет дарования их. Кто такой добрый нашелся, что даровал нашим с вами предкам гривны?

– А, это надо вспоминать «Житие святого Симеона»! Хоть и мирской был человек, основатель княжеского рода Болови-ных… Кстати, тоже теперь исчезнувшего, – после некоторой запинки отметил Каллистрат. – Но святым пастырем был наречен. И именно за то, что первый гривну надел. И объявил, что она вовсе не языческий хлам, как до него считалось, а промысел Божий, ведущий нас…

– Значит, гривны были найдены здесь?

«…находили их среди порушенных городищ и даже брали себе. Иные и подпоясывались ими, но Всевышний надоумил Симеона подставить шею под карающую десницу Его, и Господь не покарал, а обласкал и дал власть пастырскую над актами…» – Стоп, стоп, – прервала я плавные воспоминания Каллистрата о «Житии…». – Ну-ка подробнее: что за порушенные городища? Нечисть была так высоко развита до ниспровержения ее и истребления почти поголовного, что строила города?

– Нечисть строила? – усмехнулся Каллистрат моей наивности. – Это так же невозможно, как… Ну, как мне сейчас взлететь под небеса!

– Вам – под небеса? Это как раз легко, – небрежно отмахнулась я. – Даже с вашим уровнем техники вы можете это себе позволить. Достаточно взять полотно побольше, да сделать из него огромный мешок, да повесить тот мешок над огнем – горловиной вниз, чтоб он набрался горячего воздуха, – и лети!

– Лети? – зачарованно повторил Каллистрат.

– А почему нет? Искры из костра вверх летят в горячем воздухе? Вот и вы можете! Привешиваете корзину под мешком – и воздушный шар готов. Лети куда хочешь. Пока воздух внутри не остынет.

– Думаете, и вправду так можно? – нерешительно проговорил он. Глаза Каллистрата затуманились. Будущее воздухоплавание вставало перед его мысленным взором.

– Не думаю, а точно знаю! – заверила я. Но вернемся к нашим баранам. То есть к нечисти. Вы так уверены в ее архитектурной бездарности? Но ведь раньше, когда представители этого рода-племени были высокими и красивыми…

Каллистрат отвлекся от своих приятных мыслей и с укором взглянул на меня: – Что вы, княгиня! Какие бы высокие и красивые виды нечисти ни водились в стародавние времена, но строить нечисть никогда не строила! Потому она и нечисть. Попользоваться чужим – это пожалуйста. Почему волхвы так с нечистью носятся и втихаря поклоняются ей? Потому что нечисть, как щепка в волнах: стихиям не противится, домов не строит, лесов не рубит, полей не пашет, что упадет, тем и питается, что лежит, в то и одевается. Со всем Божьим миром заодно. Кроме людей. У-у, вот кого она ненавидит лютой ненавистью – людей! А все почему? Волхвы, если допечешь их, объясняют: люди, мол, отгораживаются от мира, который суть проявление божественных Высших сил: дома строят, одежду надевают, огороды и поля заводят там, где положено быть лесу и полю. И так люди идут наперекор божественным силам и устремлениям! То есть против древних богов-основателей идут, мир родивших.

– А нечисть, значит, не идет? – задумчиво прокомментировала я. – Нечисть, получается, живет в полной гармонии с природой… И заодно людей к этому желает приохотить. Моих лесных антов почти уже приохотила. Чуть не до смерти, – Во-во, – подхватил Каллистрат. – Ваши лесные анты – это как раз то, что нечисти надо! Когда люди от животных перестанут отличаться, только тогда она и успокоится! А вы говорите – города строить!…

– Так кто ж тогда их строил? Не анты же?

– А почему не анты? Может, и они. Пока не были под нечистью…

– Как так? Нечисть, что, тоже не здешняя? Пришла откуда-то, антов под себя подмяла?.. Вспомните, дорогой Каллистрат, и мне покажите: почему вы так думаете?

– А кто его знает, почему я так думаю? – сам засомневался он.

Но его память уже услужливо подсовывала воспоминания о каких-то виденных им, ныне поросших бурьяном, рытвинах и буграх – правильной концентрической формы, с выступа-юшей тут и там из травы полуобвалившейся каменной кладкой, о находимых тут же битых глиняных черепках с затейливыми узорами…

– Может, потому так думаю, – пожевал губами Каллистрат, – что городища эти уж очень похожи на наши теперешние города? Если, конечно, наши города развалить, землицей присыпать да сверху траве дать разрастись…

– Вы к тому же и археолог, дорогой Каллистрат! – восхитилась я. – Ваши таланты ну просто энциклопедически разнообразны!

– Если это не насмешка, дорогая княгиня, то спасибо, – серьезно произнес он.

– Итак, что у нас получается? – возбужденно заерзала я на сиденье. – Жили-были в этом мире анты. Потом им на голову свалилась нечисть. Подмяла, поработила, увела из городов, уничтожила их цивилизацию. А потом пришли вы – вернее, наши с вами предки. Вырвали антов из лап нечисти, принесли им на блюдечке с голубой каемочкой новую цивилизацию, которая сформировалась к тому моменту в моем мире…

– А может, было и не так… – заметил Каллистрат, флегматично наблюдая за моим воодушевлением.

– Вот оно что? – упавшим голосом переспросила я, чувствуя всю грусть его мыслей. – Нечисть была здесь издавна? Но анты, как первая волна переселенцев из моего мира, придя сюда несколько тысяч лет назад, сначала нечисти успешно противостояли. Города строили, поля пахали. И только через столетия, тысячелетия благополучно деградировали. И тогда уж подпади под патронаж нечисти?.. Такова ваша версия? Так вы думаете?

– Это вы так сами сказали, – чуть дрогнул уголками губ Каллистрат, обозначая на своем лице улыбку. – Куда мне? Я таких мудреных слов и не слыхивал никогда!

– Хватит ерничать! —строго сказала я – Боитесь, что и всех нас через тысячу лет ждет судьба антов?

– Гораздо раньше! – безнадежно махнул рукой Калли-страт. – Если от большого числа отнять половину, то останется все же довольно большое число. А если половину от малого-то останется всего ничего. Те пять веков, что прошли со времен, когда наши предки здесь появились, уже отправили в небытие половину господских родов. А для того чтобы ополовинить оставшуюся половину, пятисот лет и не надо. Раньше все пойдет прахом.

– Песочный дворец под сильным ветром… – кивнула я.

– Что? – поднял голову Каллистрат.

– У вас дети мало играют на пляжах, – заключила я с легким осуждением. – Поэтому вы и не знаете, как это бывает: выстроишь, вылепишь из песка высокие шпили, острые башни… А они чуть подсохнут на солнце – и конец роскошному дворцу! Самый легкий ветерок уносит не укрепленные ничем песчинки, шпили оплывают, башни валятся… Дети строят – а оно разваливается. Потому что песок – не тот материал, который выдержит порыв ветра. А в вашем мире, похоже, у людей и нет более прочного материала, чем песок. Они делают, строят свои города, налаживают жизнь, а злой ветер энтропии, который постоянно дует у вас тут на молекулярном уровне или даже атомарном – не знаю каком, – все сносит и разваливает. Сто лет – рода нет. Тысяча лет – уже всей цивилизации нет…

– Эх, княгиня, – подтвердил Каллистрат, и в его мыслях была решимость обреченного. – Песок… Вы даже не представляете, насколько непрочен наш песок! Поэтому вот мое предложение: надо сегодня жить. Не ждать завтрашнего дня – ничего лучше уже не будет. Так хоть сейчас… А, княгиня? Женимся, детишек нарожаем. А из наших детишек кто-нибудь гривну да наденет еще. Не вашу, княжескую, так хоть мою… Ну, то есть не мою, конечно, но рода лыцаров Оболыжских.

– Опять вы за свое! Мы же договорились!

– Ничего мы не договаривались, – насупился Каллистрат. – Это вы сказали, что меня не хотите в мужья. А я от вас не отказывался… Мысли мои видите? Разве ж отказывался?

– Даже и говорить на эту тему не хочу! И мысли ваши обсуждать не буду!

– Вы разве не за этим меня позвали? – с вызовом удивился он.

– Не эти мысли обсуждать я вас приглашала! А если других нет то спасибо, позвольте мне отдохнуть. И так рука разболелась!

– У вас начала болеть рука? – радостно переспросил он.

Я поперхнулась:

– Ох ты! И правда! Болит ведь, точно, болит!

– А попробуйте пальчиками подвигать…

– Нет, – с сожалением признала я. – Двигаться рука не хочет.

– Лиха беда начало! – утешил Каллистрат. И его сияющая улыбка была совершенно искренней.

* * *

На ночлег мы остановились в имении одного из лыцаров, приглашавших меня в гости.

Долго пировать я отказалась, вина, памятуя вчерашнее, совсем не пила, поэтому утром была как огурчик, чего не скажешь о лыиаровом отпрыске Каллистрате Оболыжском. Он, радуя рассветный мир интересной зеленоватостью лица, едва смог взобраться на коня. И попросил моего кучера ехать не торопясь. Бокша, сидевший на козлах рядом с кучером, только хмыкнул.

Ближе к полудню я решила, что энциклопедический ум Каллистрата уже достаточно проветрился для продолжения нашей беседы – за ночь у меня подкопилось немало вопросов.

– Бокша, – приказала я, приоткрыв дверцу. – Спрыгни, дождись Каллистрата, пусть он в карету пожалует.

Мой ант как-то странно поглядел на меня и неловко, как бы нехотя, соскочил на дорогу.

Занятая своими вопросами, я не обратила на это внимания. Напрасно.

Каллистрат подъехал, пересел в карету.

– Вот что меня смущает… – начала я и растерянно смолкла.

– Что именно, княгиня? – оживленно спросил Каллистрат, который уже справился со своей интересной зеленоватостью.

– По-моему, у нас беда… – проговорила я, озираясь по сторонам в полном смятении. – Вокруг что-то не в порядке…

– Да объясните толком, – тоже начиная нервничать, попросил Каллистрат.

– Я… Я не слышу ваших мыслей! Полная тишина! Молчание, как будто вас заглушили… И вообще никого не слыцд К оружию, Каллистрат! Нас опять окружает нечисть!

Он распахнул дверцу, заорал:

– Все сюда!

Карета остановилась, подскакавшие дружинники в количестве трех голутвенных и Никодима, крутясь возле кареты на фыркающих лошадях, беспокойно интересовались: что стряслось?

Я выпрыгнула на дорогу вслед за Каллистратом, напряженно оглядываясь вокруг.

Колесная колея шла почти прямо, в небе над полями звенели шустрые пичуги, от цветущего куста, притулившегося сбоку дороги, несло медовым ароматом.

Тревога начала отпускать. Я глубоко вздохнула пять раз, каждый раз как можно дольше задерживая дыхание. Осмотрелась еще разок.

Все взгляды были устремлены на меня.

– Кажется, блок исчез… – сообщила я Каллистрату. – Я отлично слышу и вас, и всех остальных.

– Напугали вы нас, княгиня! – приятно осклабился Каллистрат. Внешне – сама галантность, а в мыслях: «Чертова баба со своими страхами!…» – Мы не в лесу, не беспокойтесь напрасно, кругом люди – откуда здесь взяться страшной нечисти? – продолжал уговаривать меня Каллистрат, провожая к карете.

– Откуда ж мне знать? – огрызнулась я, берясь за ручк\ дверцы.

И замерла.

– Ну что опять? – не скрывая неудовольствия, пойнте ресовался Каллистрат.

– Тоже самое, – одними губами ответилая. – Чужие мысли исчезли. Будто корова языком слизала…

– Наверно, это была очень большая корова, раз слизана все? – предположил Каллистрат, все-таки оглядываясь по сторонам.

Я бросилась к одинокому кусту – больше врагу спрятаться было просто негде. Каллистрат, а с ним и все остальные последовали за мной.

Куст благоухал белоснежными соцветиями.

На всякий случай я обошла его вокруг. Никого и ничего. Зато громко и четко звучали раздосадованные мысли Калли-страта, отлично прослушивался спокойный интерес к происходящему его дружинников и пристальное внимание Никодима – все было как обычно.

Я направилась к карете, недоумевая, и на полпути затормозила.

Мысли окружающих с каждым шагом меркли, тускнели, исчезали, оставляя непривычную тишину. Надо же, как быстро я привыкла к чужому бормотанию в своей голове!

Сделав еще пару осторожных шагов в направлении кареты, я погрузилась в полный вакуум. То есть звуки, конечно, были, но не на мысленном уровне.

– Нечисть в карете! – отрывисто бросила я, оборачиваясь к людям, топчущимся позади.

– Обыскать! – приказал Каллистрат, взмахом перчатки указав на карету.

Все спешились, быстро привязывая лошадей, и бросились на карету, как на страшного зверя.

Когда через полчаса досмотр был закончен, Каллистрат обернулся ко мне, с деланной учтивостью разводя руками. Мы стояли от кареты в двух шагах, и мыслей его я по-прежнему не слышала.

Что ж, придется искать самой…

Я облазила несчастную карету сверху донизу, не щадя ни своего платья, ни ноющей руки. Нечисти не было. Чужих мыслей в голове тоже.

– Княгиня, – жалобно начал Каллистрат.

– Тс-с! – Я прижала палец к губам и почему-то шепотом попросила: – Идите сюда.

Он приблизился чуть ли не на цыпочках.

– Глядите, – указала я в багажный ящик.

– Ну? – тоже шепотом спросил Каллистрат. А потом, не выдержав, добавил уже громче: – Не томите, княгиня. Ну, князь лежит. И что? Он давненько уже так лежит!

– Так, да не так! – тоже в полный голос ответила я. И указала Каллистрату: – Тетарт!

Темная заплатка тетарта как ожила. По его краям опалес-цировали тончайшие туманные завитки, вниз тянулись молочно-белые нити. Они, нежно колыхаясь, касались Витвины, будто поглаживая, подбадривая ее. А в ответ по поверхности гривны проскакивали мгновенные макроскопические молнии, своими разрядами оканчиваясь на рваной пробоине.

– Видите? – спросила я.

– Кажется, да, – пробормотал Каллистрат, впиваясь взглядом в гривну, – Думаете, то, что вы почувствовали, – как раз из-за этого?

– Наоборот – перестала чувствовать, – улыбаясь, ответила я. – Поздравляю. Вы были правы: тетарт плюс нубос равняется любовь. К гривне.

– Я ничего такого не говорил, – осторожно возразил Каллистрат.-Я только предполагал…

– Да знаю я, знаю! Ваши предположения сбылись! – смеясь, воскликнула я и от избытка чувств чмокнула его в щеку.

– Княгиня… – ошеломленно произнес он, потирая след поцелуя тыльной стороной руки.

– Не обращайте внимания – это я радуюсь! Ведь началось! Началось!

– Знать бы еще – что началось? – задумчиво отметил Каллистрат.

– Надо быть оптимистами! – вальсируя в одиночестве на середине дороги, крикнула я. – Перемены могут быть только к лучшему в нашем теперешнем, самом грустном из миров! Бокша! У нас есть в дорожных запасах что-нибудь, напоминающее вино?

– Рассол кончился, – послышался с козел недовольный голос моего анта.

– Какой ты прозаический, Бокша! – хохоча, выкрикнула я. – Вина! Только вина! У нас праздник!

– Не знаю я. Нету ничего, – бесцветным голосом сказал Бокша, не показываясь с козел.

– Бокша, миленький, – я подошла к передку кареты, – что с тобой?

Он сидел нахохлившись, отвернувшись. Бородка подергивалась – наверно, бормотал что-то, слышное ему одному.

Я мысленно потянулась к нему погладить, приласкать… Вернее, хотела потянуться. И изо всех сил попыталась это сделать. Но вдруг оказалось, что совершить что-то на мысленном уровне так же невозможно, как голой рукой ухватить месяц с неба.

– Факир был пьян, и фокус не удался… – растерянно пробормотала я, даже не зная, что сказать.

Неужто все закончилось? Мой ант —уже не мой? Моей хваленой телепатии нет как нет?

«Да ведь это все около кареты – только возле нее!» – осенило меня.

– А ну-ка! – Я зло схватила Бокшу за руку, потянула с козел. – А ну, иди сюда!

Бокша нехотя повиновался. Угрюмо слез на дорогу – я не отпускала его рукав, тянула дальше, как можно дачыие от кареты, от ее багажного ящика и от активизировавшегося тетарта. Неохотно, почти упираясь, Бокша следовал за мной. И чем дальше, тем живее. Около благоухающего куста он уже почти бежал за мной вприпрыжку, преданно глядя и утирая струящиеся светлые слезы.

– Госпожа, – бормотал он.-Я чего-то… Я как-то… Мне так стыдно… Я посмел с вами так разговаривать… Я не выполнил ваш приказ, ваше распоряжение… Меня надо наказать… Так же нельзя…

Он задыхался от слез, но говорил, говорил… Раскаяние его было безгранично.

Когда он сделал попытку встать передо мной на колени прямо в дорожную пыль, я тихо сказала: – Все хорошо, Бокша. Ты не виноват. Спокойно протянулась к его мозгу, погладила дикую пляску протуберанцев мыслей и чувств, успокаивая, утешая.

– Не виноват? – легко согласился он, сверкая блестящими заплаканными глазами.

– Ты… Ну что же с тобой теперь делать? – Я в отчаянии хлопнула здоровой рукой по юбке. – Каллистрат, хоть вы подскажите, что теперь делать?

Каллистрат, наблюдавший вместе с остальными голут-венными в некотором недоумении наше с Бокшей театральное представление, неуверенно приблизился: – Я бы с удовольствием подсказал вам, княгиня, если бы понимал, что, собственно, происходит…

– Да уж… Наверное, это нелегко понять нормальному человеку, не отягощенному гривной и любовью антов… – согласилась я, – Но когда у тебя сначала все есть, потом – ничего нет и после – снова все есть, то понимание приходит само собой!

– Княгиня, вам нехорошо?

Его мысли были сбивчивы и направлены совсем не туда. Конечно, он не мог понять!

– Вы —без гривны… —сказала я, на ходу придумывая, как лучше все это объяснить.

– Да, я без гривны, – гордо выпрямился Каллистрат. – И вы прекрасно знаете почему!

– Забудьте хоть на мгновение свои детские комплексы неполноценности! – приказала я. – И прекратите нюнить. Чувствительный какой! Когда придет время чувствовать – будете чувствовать. А сейчас подумайте вместе со мной, напрягите свои логические способности!

Каллистрат смотрел на меня во все глаза, не зная, не понимая.

Ничего, сейчас поймет!

– Ваш кучер – ант?

– Да, конечно, а что.

– Позовите его сюда. Сейчас же, немедленно, сию минуту! – Я топнула, подняв вокруг ноги небольшое пыльное облачко.

– Ну пожалуйста, – неуверенно согласился Каллистрат и, обернувшись к карете, злобно крикнул: – Тугар! Быстро сюда!

Он срывал в этом крике накопившееся раздражение. Я этого и добивалась. Крик был резкий – так провинившейся собаке дают команду: «К ноге!»

Наступила мертвая тишина. Все смотрели на карету, но Тугар и не думал выполнять приказ и со всех ног мчаться к хозяину. Карета даже не качнулась.

– Тугар! – заорал взбешенный Каллистрат. А, проняло. Взыграло ретивое!

– Чего? – раздался скрипучий голос кучера.

– Сюда, я сказал! – заорал Каллистрат.

– Зачем? – с неприятной, озлобленной интонацией поинтересовался Тугар.

– Да ты… Да как ты… – чуть не задохнулся лыцаров отпрыск, оскорбленный в лучших феодальных чувствах.

Голутвенные тоже переглядывались с недоумением – к такому разговору антов с господами они так же не были привычны, как и сами господа.

– Ну, я сейчас тебя!… – срываясь с места, закричал Каллистрат.

Я едва успела ухватить его за кружевной манжет.

Манжет треснул. Катлистрат остановился, бешено тарашась на меня.

Ну мне-то, княгине, он поперек и слова не скажет, но каково бы пришлось мне, будь я его подданной!

– Остыньте, Каллистрат рода Оболыжских, – насмешливо сказала я. – Вам придется привыкнуть к этому тону своего анта. Или попросить – хотя бы на время – пересесть на козлы кого-то из голутвенных. А кучера Тугара держать подальше от кареты.

– Вы что-то сказали, княгиня? – приходя в себя и натягивая маску галантности, уточнил Каллистрат.

– Рядом с каретой анты перестают быть антами, – терпеливо разъяснила я. – Они становятся обычными людьми. Ну как голутвенные, например.

– Что? – не поверил Каллистрат.

– Вот то! Дурацкие законы вашего мира резко отменяются около кареты: анты там – уже не анты, гривна – безделушка, украшение для шеи, телепатия – пустые выдумки фантастов! Я это почувствовала сразу, потому что по мне это сразу и ударило. Вы убедились только сейчас. Потому что вы – господин без гривны. То есть вы сравнительно более нормальны. А я – я ненормальна даже для вашего ненормального мира. Я – супергоспожа Я – княгиня! И виновата в этом моя гривна. Это она усиливает мои слабенькие господские способности до циклопических княжеских размеров. Это она стимулирует скромные эмпатические способности моего мозга так, что я начинаю шарить в чужих извилинах, как в собственном кармане! Гривна подыгрывает законам вашего мира и переигрывает их по-своему. В пользу своему владельцу! И вы все к такому привыкли. Но сейчас произошло нечто противоположное. Вместо ускорения вокруг кареты создалось некое поле торможения ваших дурацких законов. Константы вернулись назад со ста градусов. Но не к нулю, а к минус ста! У вас нет с собой того замка, который мы не смогли открыть в вашей усадьбе?

Каллистрат только покачал головой, пытаясь охватить разумом открывшиеся возможности.

– Жаль, что нет! Возле кареты, думаю, он бы легко открылся! Постойте, мои часики!

Я рванулась к карте, но тут же резко затормозила и приказала Бокше:

– Не смей сходить с этого места! Стой где стоишь!

– Да, княгиня, – доверчиво поклонился ант, даже не мысля обсуждать мои приказы.

– А вот вы. Каллистрат, за мной! Надеюсь, что сейчас смогу наконец продемонстрировать вам одно из чудес современной человеческой цивилизации!

Распахнув дверцу, я схватила свой узелок, вынула наручные часики, торжествующе поднесла к глазам Каллистрата:

– Ага! Я же говорила! Смотрите сами!

– Куда? – поинтересовался он, с любопытством разглядывая циферблат.

– Да вы что? – возмутилась я. – Вот же секундная стрелочка скачет!

– Ух! – выдохнул восхищенно Каллистрат. – Она живая? Это шевелится усик какой-то бабочки, спрятанной внутри? Ловко!

– Сами вы усик, – обиделась я. – Это железо трется об железо. Вращаются шестеренки, раскручивается валик. Черт, не помню, что там еще есть, давно не читала «Городок в табакерке»! Зубчики какие-то, молоточки. И это все внутри часов не слипается, не склеивается, а работает, как и должно. Вопреки местным законам!

– И это все благодаря…

– Да, тетарту. Я не нахожу другого объяснения. Как он активизировался – так все и началось. Люди и их веши восстали против нечеловеческих законов вашего мира. Тетарт-то, оказывается, не прост! Песочному замку возвращает железо-бетонность. Теперь понятно, почему эта Колакса – эта Крас-норыбииа, чтоб ее! – так прятала тетарт от антов. Они бы у нее живо взбунтовались! Как наши сейчас.

– Так вы приказали своему анту не приближаться, чтоб он не взбунтовался?

– Чтоб он потом не мучился. И от стыда чтоб не повесился. Разве вы не поняли – стоит выйти из сферы изменения физических констант, которую создает работающий тетарт, отойти от кареты на пять метров, как все возвращается на круги своя! Часы останавливаются, дворец из песка рассыпается, человек становится антом. Человеком-антом. Помнящим о своем бунте, мучающимся этим воспоминанием… Зачем же лишний раз подвергать его этой пытке? Не знаю, как вы, Каллистрат, а я не сторонница пыток.

– Зато вы– очень… – Он хотел сказать «злопамятна», но в последний миг смягчил. – Очень памятливы. Но. уверяю, я тоже не сторонник пыток. Фролка! – крикнул он одному из голутвенных дружинников. – Придется тебе посидеть на козлах. Никуда не денешься. Тут у нас такие чудеса творятся, что… А»Тугар пока на твоем коне поедет. Василий, пойди с фролкой. Вытолкайте Тугара взашей подальше от кареты. К кусту поставьте, радом с княжеским антом. Кстати, княгиня! Вашему Бокше ведь тоже нужна теперь лошадь, чтоб держаться от кареты вдалеке! Василий, садись рядом с Фролкой, а свою лошадь отдай Бокше.

– Может, просто вы пересядете ко мне в карету? Мы будем проводить время за приятной беседой, а ваш кучер или мой Бокша поедут позади всех на вашем коне.

Мысли Каллистрата по поводу моего плана соответствовали его яростному взгляду. Отдать своего лыцарового коня какому-то анту?!

Я быстро сказала: – Предложение отменяется. Все, все! А то еще вас хватит удар. А вам надо беречься, у вас ведь это наследственное, от матушки…

О мой язык!…

* * *

Весь остаток дня Каллистрат был мрачен. Даже в гостях у очередного хлебосольного лыцара на пиру почти не пил и не произносил тостов.

Только на следующий день сменил гнев на милость, сам испросил разрешения сесть ко мне в карету. Поинтересовался как ни в чем не бывало:

– Что вы давеча у меня уточнить-то желали?

– Да кто ж его теперь знает?.. – растерялась я.

Благодаря активации тетарта я освободилась от всех княжеских забот, сидела счастливая, в тишине, бездумно глядя в каретное окошко на проплывающий мимо пейзаж. Мысли бродили где-то возле мамы, около дома, даже на работу забредали, в клиническую лабораторию. Из которой меня, наверно, уже уволили… Особенно ужасало при этом почему-то то, что в моей трудовой книжке теперь появится запись: уволена по статье за прогулы… Черт-те что лезет в голову!

Вопрос Каллистрата поставил в тупик: действительно, а что я хотела уточнить?

– Ну тогда, пока вы вспоминаете, дозвольте, княгиня, и вам вопрос?

– Дозволяю.

– Вы вчера так спокойно приняли антовский бунт, а я до сих пор в толк не возьму – с чего они бунтовать надумали? Ну почувствовал ант себя свободным человеком, ну ладно… Бунтовать-то зачем?

– Тут как раз загадки нет. Психологически это оправданно. Принцип маятника… Ах да! У вас же нет часов. Тем более с маятниками… Тогда другой пример. Вы идете по лесу. Дорогу преграждает ветка. Вы ее отодвинули. Что будет, если вы (после того как отодвинули) отпустите ее?

– Хлестнет меня, наверно.

– То есть, распрямляясь, качнется в противоположную сторону, так? Вот и анты: их психика все время находится в согнутом, приниженном положении, а как сняли ограничитель – она и качнулась к бунту против тех, кому только что подчинялась. А гривна… Вот, кстати, вспомнила! Вопрос вчерашний. Как раз насчет гривн. Мы с вами так красиво расписали историю этого мира: пришли анты, их сожрали неподходящие для человека константы этого мира, села на них нечисть, пришли наши с вами предки, надели гривны, сели вместо нечисти. А сами-то гривны откуда взялись? Меня версия про их божественное происхождение не очень убеждает.

– Крамольные речи изволите говорить, княгиня…

– Да бросьте, Каллистрат, здесь все свои. На бога надейся, а сам не плошай! Я хоть сейчас ваши мысли и не читаю, но знаю, что вы не из тех, которые готовы слепо поверить в любую сказку, лишь бы она была красива!

– Вы попали прямо в яблочко, княгиня, – уже нормальным тоном сообщил Каллистрат. – Гривны – это вопрос из вопросов. Откуда взялись? Кто их сделал нам на радость? Нечисть их носить не может – боится. Но знает отлично! Вы не видели живую нечисть? Или хоть дохлую – только сразу после смерти? У них ведь на шее обязательно что-нибудь болтается: бусы какие-то, ленточка, веревочка, потерянная людьми на дороге, – что-нибудь да есть. Хотят смотреться господами!

– Ну, нечисть как создателя гривн я отмела сразу – вы же сами сказали, что она не создает ничего, иначе бы и нечистью не была.

– Да. Тут вы правы. Но кто тогда остается – анты? Если анты пришли из того же мира, что и наши предки – только раньше, много, много раньше, – могли они их с собой принести? Как вы думаете? Помнится, вы говорили, что у вас вещи становятся все сложнее и сложнее. Но такой сложности, как в гривнах, а тем более в тетарте, я так понял, у вас еще нет?

– Нет, – вынуждена была согласиться я.

– Вот, – удовлетворенно кивнул он головой. – Я и спрашиваю: кто? У вас, княгиня, спрашиваю, как у знатока иного мира. Потому что в нашем мире их просто некому делать! А у вас? Не бывало такого, чтобы и у вас что-то сложное люди делали, делали., а потом забыли? Или убили тех мудрых людей, которые могли творить столь великолепные вещи? Или погибли те мастера от мора какого-то? Ведь и на мудрых мор может найти!

– Ну вообще-то… – неуверенно начала я. – Хотя это из области легенд…

– Смелее, княгиня, – подбодрил Каллистрат.

– Вроде бы какие-то государства в глубокой древности были – ну в очень глубокой… Пятнадцать —двадцать тысяч лет назад… Что тамошние жители могли, чего не могли – этого никто не знает. Потонули они вместе со страной своей. Говорят, они звались атлантами, а страна – Атлантидой.

– Анты, атланты, – оживился Каллистрат. – Не видите некоторого сходства даже в названии? Может, ваши великие атланты изобрели гривны, пришли сюда, а когда страна их потонула, то одичали они здесь, так же как мы теперь дичаем, и стали актами?

– А гривны?

– Что гривны?

– Это мы с вами пользоваться гривнами толком не умеем: не придушили, и на том спасибо! А если атланты сами же их и сделали, так чего ж они не использовали их мощь до конца? Не знаю… И как-то обидно за них… Чтоб такие вещи умели Делать, а потом деградировали до того, что наши предки их с огнем знакомили заново? Не хочу, чтоб так было!

– Но, княгиня, вы же такая разумная, давайте строго придерживаться разумных доводов!

– А у меня женская логика, что я тут могу поделать? Не нравится мне, что анты – это переродившиеся атланты. Мне больше нравится то, что мы сначала думали, что анты – какое-то племя. Может быть, бронзового века, может – каменного. Зашло сюда две-три тысячи лет назад – и попалось в ловушку. Выйти не смогло… Подождите, Каллистрат! Я ведь вспомнила еще одно! Волхвовские боги! Они-то откуда взялись тут у вас? Наши предки пришли уже христианами, а волхвы – язычники. Причем чисто славянского толка. Вы не знаете, были примеры в летописях, чтоб кто-то из господских родов в волхвы подавался? А то я тут провела некоторые натурные исследования лесных волхвов…

– Нет! – Ответ Каллистрата был быстр и категоричен. – Такого позора, чтоб уйти к волхвам, – такого ни один род не допустит! Если б даже вдруг случилось… Нет, и тогда нашли бы охальника. И придушили. Там бы в лесу и нашли, на капище их поганом. Нет, волхвы – они из антов!

– О-о… Значит, волхвы – последние из антских господ? А их язычество – антское? А знаете, что мне моя травница Меланья как-то сказала? Что языческие боги в родстве с нечистью! Это как понимать?

Каллистрат молчал, и на его лице явно читалось: «Как хотите, так и понимайте, а я с этими грязными волхвами и гнусными богами возиться не собираюсь!» – А ведь объяснение должно быть! – упрямо сказала я. – Меланья так уверенно об этом говорила… А откуда оно может взяться – не пойму. Вот нечисть. Целиком местное явление. Живет не тужит, с природой дружит. Если б еще не люди – совсем ей было бы хорошо. И вдруг она оказывается в родстве с богами, которые и у нас водились, в том, нашем мире… Может, наши боги – Перуны всякие и Свароги – были когда-то реальными личностями, потом нашли лазейку сюда, пришли да и одичали, как это здесь принято? До нечисти? А, Каллистрат?

– Или наоборот, – неожиданно произнес он.

– Куда это – наоборот?

– Наоборот – значит в обратную сторону. Почему вы, княгиня, думаете лишь о том, что ход ведет только в одну сторону – из мира наших предков сюда? А вдруг нечисть в ваш мир отсюда залезла? И было это давно. Задолго до того, как наши предки здесь ее поистребляли. Ведь говорят летописи: нечисть вначале разные виды имела. Есть на это летописные указания. И вот пришел когда-то к вам отряд большой и красивой нечисти – под видом богов. И начал, по своему обыкновению, склонять людей жить не для себя, а для природы. Да, видно, не преуспел тот отряд в вашем мире. Тут уж условия вашего мира не подошли. Люди, может, первоначально и начали поддаваться, а потом все равно занялись этим вашим… Ну, звучное слово… Про… что-то там.

– Прогресс?

– Точно! Прогрессом!

– Да уж, человечество наше любит этим делом баловаться! Иногда и заигрывается… А как без него? Мне, между прочим, непонятно, как и сама нечисть без него могла появиться? Даже хоть и здесь? Ну и сидела бы себе в полном единстве с природой в полностью животном состоянии! Так ведь нет! Поднялась до разума! Как-то же она эволюционировала? Что было стимулом для эволюции нечисти? Борьба за выживание с природой? Так они вроде принципиально с ней не борются! Что скажете, Каллистрат?

Он только хмыкнул неуверенно.

Пришлось продолжить самой: – А может, нечисть и не эволюционировала вовсе? Может, она продукт не эволюции, а биотехнологии? Вдруг специально вывели, чтоб она за экологией этого мира следила? Лесовиков таких. А? Атланты и вывели. Именно те атланты, которые и ходили в гривнах. А гривны эти на самом деле какие-нибудь атлантские скафандры. Только в свернутом состоянии! И чинили атланты эти скафандры тетартами. Смотрите, Каллистрат, как все складно получается! А когда Атлантида погибла, то уже некому было за скафандрами приходить – вот они и сохранились до нашего времени в рабочем состоянии! Как вам такое объяснение?

– И все равно эти ваши лесовики, которые нечисть, могли попытаться поюм обратно в ваш мир пролезть! – упорствовал Каллистрат. – И может, даже волхвы их туда и провели!

– Могли, могли, – утешила я его. – И до сих пор, может, лезут. Вы вот думаете, что ваш остров на этой планете – единственный. А ведь вполне вероятно, что есть и другие остс кактусами. И оттуда тоже в наш мир ходы есть – только на другие наши материки, не в Европу. В Мексику, например. Мексиканцы, я слышала, страсть как любят через галлюциногенные кактусы со всякой нечистью общаться!

– И наверно, там свои проводники – волхвы, предатели рода человеческого – тоже есть!

– Наверно. Ох, не любите вы волхвов!

– А они кого-нибудь любят? – резонно заметил Калли-страт.

Я только пожала плечами.

* * *

На следующий день, к вечеру, мы уже подъезжали к Киршагу, родовой вотчине князей Квасуровых.

– Теперь ты выполнил последнюю волю Порфирия, – обратилась я к Никодиму, который ехал на оболыжской лошадке рядом с дверцей кареты.

– Пока нет, – качнул он головой и указал на громоздкие крепостные стены с бойницами. – Вот как в твердыню въедем, через ворота Киршагского кремля пройдем, тогда, считай, выполнил.

Твердыня была хороша. Неприступный утес, увенчанный игрушечным (отсюда, издалека) замком самого средневекового вида. «В таком феодальном гнезде править бы Георгу, – подумала я рассеянно. – Цитадель как раз для его кровавого облика».

Милое, гостеприимное кравенцовское лыцарство, а тем более сам князь Михаил Квасуров, безмятежно прилегший в своем коконе-нубосе позади меня через тонкую стеночку кареты, совершенно не вязались с Киршагским кремлем, мрачной тенью вставшим на фоне огромного оранжевого заката. И даже с обликом несостоявшегося кравенцовского князя – Порфирия Никитовича – не вязался.

«Не этот ли пейзаж мгновенно возник на мысленном горизонте Порфирия при нашей первой встрече, как только он узнал, что перед ним – княгиня Шагирова? То-то он так не хотел уезжать из славного города Сурожа!» – Я приоткрыла дверцу и выглянула.

Пейзаж вокруг был еще тот! Колосящиеся поля давно исчезли, наша процессия пробиралась среди огромных валунов желто-серого каменистого плоскогорья.

– Сейчас вы увидите то, что хотели, – море, – сообщил Каллистрат, подскакивая на своем коньке. – Прямого пути в Киршаг нет – пустохлябь, объезд вдоль берега. Как раз можно будет полюбоваться!

Но море тоже не порадовало. С кручи, по которой петляла дорога, открывался удручающе-бесконечный ровный простор. Откуда-то из его бесконечной дали шли на берег стройные ряды волн – мол чал и во-обреченных, как штурмовые отряды неведомой армии. И только внизу, почти под нами, за краем дороги, их молчание разрывалось в последней схватке с береговыми скалами стоном и грохотом, едва слышно долетавшими даже сюда.

Было ветрено. Я захлопнула дверцу и поглубже вжалась в мягкие подушки.

Какое ж это море? Была я один раз на Черном море – ничего похожего. Эта громадина, наверно, выглядит, как Атлантический океан, омывающий с запада Пиренейский полуостров. Или берег грозного Бискайского залива.

Под стать морю был и Киршаг – городок, через который карета проследовала к кремлю. Домики лепились на крутом подъеме один к другому, напоминая сакли в высокогорных аулах. Редкие прохожие останавливались, завидя нас, низко кланялись, а потом долго смотрели вслед. Знали бы они, что здесь их князь! Но карета была не их князя, а со скромным гербом Оболыжских.

Она прогрохотала по подвесному мосту, соединяющему главную улицу городка с воротами Киршагского кремля, и застучала по булыжникам внутреннего двора.

– Вот теперь – все! Исполнил! – сообщил, склоняясь к окошку, Никодим. И в голосе его было огромное облегчение – будто он до самого последнего мгновения не чаял, что удастся все же освободиться от последней воли Порфирия, а значит, и от службы у него.

– Каллистратушка, никак вы?! – обрадованно прозвучал с широкого парадного крыльца шамкающий старушечий голос.

– Оболыжский, Оболыжский приехали! – загомонили возбужденные голоса на высоких анфиладах крытых переходов, окружающих пространство двора.

– А Михаила-то Никитича и нету! – соболезнующе продолжила все та же старушка.

– Так я ж его привез! – весело ответил Каллистрат Распахнув дверцу, я ступила одной ногой на каретную ступеньку, выпрямилась в полный рост и огляделась.

Каллистрат, не сходя с коня, наклонился, обнимая высокую худую старуху, приговаривая:

– Ну, здорово, здорово, Чистуша! Молодец, что не болеешь!

– Да где ж князь? – недоуменно обернулась старуха к карете. – Там девка стоит какая-то.

– Это княгиня.

– Ох ты! – всплеснула костлявыми руками старуха Чистуша. – Михаила Никитыч обженились! Слава те Господи! Услыхал Вседержитель мои молитвы! Может, и княжичей еще понянчить успею!

– Михаил не женился, – сухо ответил Каллистрат, тоже оглядываясь на меня.-Это княгиня Шагирова, дочь князя Вениамина.

– Да откуда ж у него дочь? – всплеснула руками Чистуша. – Он же был… – и поперхнулась, заткнув себе рот краем передника.

Вот, оказывается, для чего нужны передники! Надо и себе завести – может, буду болтать меньше ерунды всякой.

– Здравствуйте, – сказала я, ступая на холодные камни княжеской резиденции.

– Ох ты, да она ж с гривной! – обомлела старуха, вырываясь из рук Каллистрата и пытаясь согнуться в поясном поклоне. – Здравы будьте, княгинюшка, не признала, помилосердствуйте!

– Ты, Чистуша, вот что, – попросил Каллистрат, слезая с коня. – Зови дружинников, надо князя поднять в его палаты.

– Он раненый? – Старуха испуганно повернулась к Кал-листрату.

– Раненый, – кивнул тот. – Так сильно раненый, что притрагиваться к нему нельзя, а то живой не останешься! Поняла? – строго переспросил он. – Чтоб ни дружинники, ни слуги, ни ты сама к нему даже не прикасалась – сгоришь! Живьем сгоришь! Знаю ведь: кинешься сразу руки целовать Михаилу нашему Никитычу – только мы тебя и видели!… Это старая нянька князя Михаила, Чистуша, – пояснил, подходя ко мне. Каллистрат то, о чем я и сама уже догадалась. – Ну и как вам ротовой кремль Квасуровых? Жутковатое местечко! Я тут не один год провел, насмотрелся.

– Да уж… Мрачная фантазия была у строителей. От кого Квасуровы так обороняться собирались? От недобитой нечисти?

– Нет, Квасуровы к строительству этого кремля не имеют отношения. Они пришли уже на все готовое. Кое-что подремонтировали, конечно, а так, это сооружение до них стояло, может, тышу лет, может, больше…

– Неужели анты построили? – удивилась я. – Вы упоминали только их разрушенные городища…

– Может, анты. Может, и до антов… Ваши атланты не строили такого?

– Не знаю. Я же говорила – под воду атланты ушли. Вместе со своими постройками. Притом были ли они вообще – это тоже вопрос!

– Вопросов много, – весело согласился Каллистрат. И закричал, чуть отстранясь от меня, голутвенным, открывавшим багажный ящик. – Осторожно! Только за волокушу брать! Чтоб к князю никто и близко рук не подносил! Пойду прослежу, – сказал он мне, направляясь к кучке людей, растерянно обернувшихся на его голос.

Среди них была и Чистуша, которая заглядывала, вытянув худую старческую шею, в каретный ящик. Руки у нее были предусмотрительно спрятаны за спину.

– Так, все отошли, – распоряжался Каллистрат. – Вы двое – берите спереди, а ты и ты – сзади!

Волокушу с величайшими предосторожностями вынули из ящика, приняли на плечи, торжественно понесли по высоким каменным ступенькам к большим парадным дверям,

– Ой, стой, стой! – заголосила вдруг Чистуша. Заторопилась к торжественной процессии, ухватила ближайших дружинников за рукава, потянула: – Разворачивай, он же живой, наш князь, его же нельзя вперед ногами! Головой, головой повертай, кому сказала!

– Строгая она, – хмыкнул Каллистрат. – Если что с Михаилом случится, первая на его костер взойдет.

– Типун вам на язык, – зябко передернула я плечами, – Лучше прикажите, чтоб Михаила несли подальше от помещений для слуг. А то ваша верная Чистуша первая же и взбунтуется Что-то она и сейчас много вольности проявлять стала Не очень это похоже на анта.

– А ведь точно! – хлопнул себя по лбу Каллистрат. – Нельзя его нести в княжеские палаты, они ж в самой середке! Сейчас что-нибудь придумаем!

И побежал вслед за волокушей, превращенной теперь в носилки.

* * *

Мое выстиранное и высушенное дорожное платье – единственное, оставшееся после того, как ватажники в заповедном лесу утянули все мои вещи, – принесла утром очень миловидная девушка-служанка.

Я сидела на кровати в тонкой ночной сорочке, а она развешивала мое платье, исподтишка меня разглядывая. И сравнивая с собой – в свою пользу.

Поскольку активированный тетарт был от меня на приличном расстоянии, ее мысли, хоть и с некоторым трудом – как через ватную подушку, – но были отчетливо слышны – Значит, я князя Михаила в постели удовлетворить не смогу? – подвела я итог ее размышлениям.

Девушка отчаянно дернулась, уронила платье, сгребла его с пола, судорожно прижав к высокой груди, повернулась ко мне Свекольно-бордовое личико перекошено ужасом, а губы торопливо шепчут:

– Что вы, княгиня, откуда мне знать?

– Тебе ли не знать, – вздохнула я. – Кто же тебя ко мне прислуживать отправил Каллистрат? Ну негодник Знал, что делает… Ты иди, дорогая, с платьем я сама разберусь.

Каллистрат стоял в большом зале со стрельчатыми окнами, задумчиво глядя вдаль. Я влетела в помещение, как фурия.

– Вы теперь будете мне всех любовниц князя подсовывать – Княгиня, ну поймите же – вы ему не пара! Вам даже за лыцара замуж выходить нельзя – только за голутвенного. Или за такого, как я. А таких, как я, согласитесь, немного Большинство господских отпрысков мало чем отличается от боровов в хлеву: только жрать да спать! Да и спать-то толком не умеют, вряд ли даже этим доставят много удовольствия…

– Про удовольствия меня только что просветили, достаточно!

– Тогда давайте о чем-нибудь интересном. Про Киршагову пустохлябь вас тоже просветили?

Он показал за окно. Ослепительно-белая – будто соляная – пустыня до горизонта подавляла даже больше, чем морской простор. Там было хоть какое-то движение. А здесь – только зыбь горячего марева, которое, несмотря на низкое еще солнце, уже колыхалось над песчаным горизонтом.

– А, не просветили?! Значит, у меня есть шанс привлечь ваш интерес Хоть на время.

Тетарт находился, видимо, совсем недалеко – мысли и образы, блуждающие в мозгу Каллистрата, ощущались очень неясно.

– Вы недостаточно позаботились о здешних слугах, а значит, и о нас самих, – попеняла я Каллистрату. – Нубос князя слишком чувствуется. Есть места в кремле, совершенно не соприкасающиеся с жилыми и хозяйственными помещениями?

– Разумеется, есть. И я этим займусь сразу же после беседы с вами, княгиня.

– Тогда давайте перейдем куда-то в другое место, подальше от действующего тетарта? Мне легче будет воспринимать ваши просветительские речи. Здесь я совсем плохо слышу сопровождающие их мысли.

– Мысли мои вам хорошо известны, – усмехнулся Каллистрат.

– Ну тогда остаемся тут, – быстро сказала я. – Или отложим беседу на потом. Поговорим после завтрака.

– Вы хотите есть?

– Пока нет. Но если завтрак уже подан…

– Завтрак будет подан тотчас же, как только мы потребуем, – отмахнулся Каллистрат. – А вот давайте я пока, перед завтраком, покажу вам одно диво. Это надо видеть собственными глазами, иначе не поймешь и не поверишь.

Он прошел в угол зала, взял с низкого столика большую прозрачную чашу, показал мне.

Я не удержалась от комментария: – Да у вас тут, оказывается, все приготовлено. Для охмурения любопытной княгини.

Но последовала за Каллистратом к столику.

Здесь слышимость его мыслей несколько возросла, но не настолько, чтобы я успевала расшифровывать и понимать слова Оболыжского еще до того, как он их сказал.

– Я старался. Для вас. Это плохо? – грустно спросил Каллистрат.

– Ну… – неопределенно качнулая головой. – Просвещайте уж, раз все приготовлено.

Чаша была с белым песком.

– Это песок оттуда. – Каллистрат, держа в руках тяжелую чашу, указал подбородком на пустыню за окнами. – Специально – да, да, княгиня, опять же специально! – встал пораньше, сходил на берег пустохляби и зачерпнул оттуда, вот. видите, целую чашу. Кстати, чаша – мое произведение, – не удержался, чтоб не похвастаться, он. – Знаете, сколько стараний стоила выплавка столь прозрачного стекла? Это мой подарок Михаилу при венчании его на княжение. Так что прошу вас, будьте с ней осторожнее.

Я демонстративно отдернула от чаши руку.

– Княгиня, – укоризненно покачал он головой. И напомнил мое же высказывание: – Здесь все свои!

– Ладно, без обид! – усмехнулась я. – Просвещайте. Что в этом песке такого, что вы поднялись за ним ни свет ни заря?

– Ничего. Песок как песок. Можете потрогать без всякой опаски. Чашу я держу.

Я поковыряла пальчиком:

– И?

– Теперь – внимание.

Каллистрат поставил чашу обратно на столик, взял тонкую деревянную палочку (тоже, очевидно, приготовленную заранее), положил на песчаную поверхность и со значением взглянул на меня.

– Я вся внимание! – заверила я.

– Да вы на песок смотрите, а не на меня! – раздосадованно воскликнул Каллистрат и указал на чашу. Палочки не было.

– Песок ее разъел? – предположила я. – Или палочка у вас в рукаве и это просто фокус.

– Ничего подобного! – торжественно провозгласил Каллистрат, поднял чашу над головой и показал. – Вот она! Палочка хорошо была видна сквозь стеклянное дно.

– И в какой момент я должна начать аплодировать – уточнила я.

– Что делать?

– Радоваться. Удачному фокусу. Вы же не сказали: «Ап!» – вот я и оказалась в затруднении.

– Но палочка ведь провалилась! – подсказал Каллистрат.

– Фокус в этом? У вас за окном зыбучие пески?

– Что ж, княгиня. Еще раз. И только для вас. Но смотрите не на меня, а на песок.

Он взял со стола беленькое птичье перышко, осторожно уложил его на песок. Я, как и было приказано, не отрывала глаз от песка.

Перышко буквально мгновение подержалось на его поверхности, потом быстро, будто его кто снизу тянул, погрузилось и исчезло.

– Теперь-то, – видели?

Каллистрат вознес чашу над нашими головами, и я обнаружила перышко, лежащее на дне чаши рядом с палочкой.

– Зыбучие пески, – неуверенно повторила я, чувствуя себя дура дурой.

– Эх, княгиня… Ладно, смотрите еще раз.

Он положил на песок еще одну палочку, и она ухнула на дно чаши так стремительно, будто песчинки расступались перед ней.

– Хорошо, – сдалась я. – Впечатляет. Но как это у вас получается? Выкладывайте, престидижитатор , в чем разгадка фокуса? (Престидижитатор– фокусник, проделывающий номера, основанные на быстроте движений и ловкости рук (Примеч. ред.))

– Ага! – довольно хохотнул он. – То-то! Никто не знал разгадки! Знали, что Киршагова пустохлябь затягивает хуже водоворота, а почему – не знали! А надо было просто присмотреться к этим замечательным песчинкам! Как это сделал я. И как это можете сделать вы, княгиня.

Он жестом пригласил меня к другому столу, около окна.

– Ближе к свету, – пояснил он. – Постарайтесь разглядеть. Галантно отодвинув стул, я уселась перед чистым листом белой бумаги. Спросила с готовностью:

– Куда нужно смотреть?

– Вот, – он указал на две песчинки, одиноко лежащие посреди листа.

– Песчинки! – сообщила я.

– Точно! – восхитился Каллистрат и протянул мне тонкую стеклянную палочку. – А теперь, будьте добры, придвиньте их одну к другой. Только глядите очень внимательно!

Я взяла палочку, наклонилась и принялась осторожно подталкивать одну песчинку к другой. В какой-то момент, когда их края оказались совсем рядом, песчинки дернулись и без всякого подталкивания надвинулись одна на другую. Поверхности их кристаллических граней слились, слиплись – и вот передо мной лежала уже одна песчинка…

Нет, три! Мгновенные разломы по краям большой, только что образовавшейся песчинки пролегли вдоль ее полюсов и тут же отсекли от нее две крохотные крупинки. Теперь передо мной на бумаге лежали рядком три песчинки: маленькая, затем обычная по размеру и опять маленькая.

– Их три… – зачарованно глядя на этот блошиный цирк, прошептала я.

– Можете их опять превратить в две, – самодовольно разрешил Каллистрат. – Для этого просто сдвиньте две маленькие части.

Я сделала, как велели, и две белые крошки жадно припали друг к другу, склеиваясь. И вот передо мной опять две песчинки!

– Обратите внимание – песчинки одного размера! – приказал Каллистрат.

Я послушно обратила. Действительно, одного.

– Это размер их постоянства. Песчинки Киршаговой пу-стохляби всегда стремятся достичь его. Но не могут преодолеть. Самое сильное их желание – слипнуться всем вместе, как это происходит со стальными пластинами, если наложить их друг на друга. Но стальные пластины могут слипаться в бесконечном множестве. Я, по крайней мере, предела установить не смог А у песчинок такой предел установлен самим их естеством – вот он, перед вами. Я назвал его «один гран». Едва вес песчинки превысит один гран, как она неизбежно распадается, отсекая от себя все лишнее!

– Вы говорите о них, как о живых существах, – заметила я.

– Кто знает, кто знает… – усмехнулся Каллистрат. – Не есть ли то, что вы наблюдаете, и правда, зачатье новой жизни? Отличной от нашей по всем свойствам, но зато приспособленной к этому миру. И к неощутимому, но разрушительному ветру этого мира. Ветру, о котором говорили вы, княгиня, в моей лаборатории. Ветру, который не дает нам, людям, подняться здесь до истинных высот про… – он замешкался.

– Прогресса, – подсказала я.

– Именно! – поднял палец Каллистрат. – Но все это – только мои предположения… И если такое зачатье произойдет, то произойдет не скоро. А пока – вся необъемная котловина Киршаговой пустохляби, заполненная этим замечательным песком, будто кипит ежесекундно. Песчинки липнут друг к другу в желании единения, чтобы тут же распасться. И чтобы слипнуться вновь. И любое постороннее тело, оказавшееся среди их кипения, чувствует себя чужим, непричастным к их нескончаемым заботам. Грубо толкнув хотя бы одну из песчинок, это тело вызывает молниеносное соединение и разрушение пограничных с ней песчинок. Что, в свою очередь, приводит к переделке граничащих уже с ними. И так – во все стороны до краев котловины, пусть даже они удалены от точки первоначального изменения на многие десятки верст…

– Но как это объясняет зыбучесть этих песков? – поинтересовалась я, вновь сталкивая песчинки, лежащие передо мной, и вновь наблюдая процесс их соединения и последующего распада.

– Ну как же, княгиня! – заволновался Каллистрат. – Это же просто! Вот песчинки лежали в покое – каждая размером в один гран. Вы положили сверху нечто, что имеет тяжесть… Пусть даже самую малую тяжесть! Но вы этим придавили верхнюю песчинку к нижней! Они тут же склеились – и тут же распались, уже по-другому. А нечто, лежавшее сверху, устремилось в их разломы. И придавило еще более нижние песчинки. И так до самого дна пустохляби!

– Да? – с сомнением сказала я.

– Ну разумеется, княгиня! Ведь стоит их хоть чуть потревожить…

– Я помню – они тут же начинают свое странное склеивание-расклеивание.

– Вы замечательно сказали, княгиня! Они ищут покой, а их подстерегает тревога! Не то что посторонний предмет, но малейшее дуновение ветерка – и они снова в беспокойном поиске гармонии!

– Перекристаллизовываются, – подсказала я.

– Выговорить это, кроме вас, княгиня, недоступно никому, но, наверно, вы сказали истинную правду!

– Каллистрат, ваш способ ухаживать за девушками экстравагантен. Но действенен, – признала я. – Княгиня в восхищении!

* * *

Протест ли мой дал результат или были другие причины, но среди девушек, прислуживавших нам с Каллистратом за завтраком, не нашлось ни одной любовницы князя Михаила – я специально следила за их мыслями.

Сам князь, моими заботами, лежал теперь не в палатах, а в наиболее удаленной части Киршагского кремля, в маленькой часовенке, сложенной прямо над обрывом, с видом на белую гладь пустохляби. Я проследила за тем, как его туда перенесли квасуровские дружинники из числа охраны. Потом спустилась вниз, к этому замечательному песочку.

Обрыв был крут, хоть и каменист. Два раза я оскальзывалась, пока спускалась. А у самой песчаной кромки присела на корточки, глядя на это чудо природы.

Внешне поверхность, расстилающаяся до горизонта, казалась совершенно незыблемой. Но когдая попыталась положить на песок ладонь, та ухнула вниз так, будто песка не было вовсе – один воздух.

Интересно было бы взглянуть, что скопилось на дне этой обманчиво-ровной пустохляби. Ведь даже самая бездонная котловина должна иметь дно. И попасть на это дно за века существования подобной ловушки могло много всякого разного… После завтрака я опять отправилась в часовню. Конечно же, в сопровождении Каллистрата, который ни на минуту не оставлял меня в одиночестве.

Цель моего посещения была самая прозаическая: я решила освободить наконец князя от пут грязных веревок и лоскутков, оставшихся еще с лесной поры. Позаимствовала для этой цели кинжал Каллистрата и принялась кромсать тряпки. Отрезанные концы вкладывала в Каллистратову руку, и он уже вытягивал их из-под нубоса. Работа шла споро.

Когда освобождение завершилось, я даже залюбовалась. Князь лежал такой неотразимый, живой и обаятельный – вот сейчас протянет руку, скажет что-то доброе и приятное…

Не сказал. Неужто активность тетарта ни к чему не приведет? Я принялась внимательно всматриваться в белесовато-туманные барашки вокруг темного квадратика, в нити, тянущиеся от него к Витвине, и не смогла сдержать удивленного восклицания: – Каллистрат!

Тот подскочил, осторожно заглядывая через плечо.

– Смотрите, мне не показалось? Разорванные нити Вит-вины – замечаете?..

Я отступила, давая ему возможность приблизиться.

Каллистрат наклонился почти к границе нубоса, рискуя обжечь лицо, долго всматривался. А потом сказал, выпрямляясь:

– Ну, если так дело пойдет и дальше…

– Мне не показалось? Порванные нити выпрямляются и тянутся друг к другу?

– И не только. По-моему, по краям разрыва несколько нитей уже соединилось.

Я прижала нос к прохладной поверхности, стараясь отыскать стыки, о которых он говорит, и возбужденно подтвердила:

– Да! Да!

– Теперь вы можете быть спокойны за князя, – напряженно произнес Каллистрат, пристально глядя мне в глаза. Я удивленно моргнула:

– Это же замечательно!

– И когда вы собираетесь отбыть в Вышеград?

– Зачем? – Глупый вопрос. Но слишком уж неожиданным было переключение на поездку.

– Разве вам уже не нужно садиться на княжение?

– Но… Почему это надо делать сейчас, когда у Михаила все налаживается – тьфу-тъфу, чтоб не сглазить? – Я поплевала через левое плечо.

Каллистрат с иронией проследил за моими действиями и ответил: – Именно потому. Мы доставили князя туда, где ему, закованному в нубос, ничто не угрожает, убедились, что дело пошло на лад. Теперь пора заняться вашими делами. Сколько продлится то, что сейчас началось в Витвине, неизвестно. А вы можете использовать это время для того, что вам предначертано: получить царову милость, венчаться на княжение… И к тому времени, как…

– А вы?

– Я? Поеду к себе в имение. Если вы не пригласите меня сопровождать вас в Вышеград. Не пригласите – дам в сопровождение своих дружинников, пока у вас нет своих. Мне тоже нет смысла торчать в этом зловещем месте.

– Но почему сейчас? Все это можно сделать позже!

– Дождаться осени? Тогда дороги станут совсем плохие. Я узнавал, как лучше добраться до Вышеграда. Есть два пути. Про один я вам говорил: выехав по той же дороге, по которой мы сюда приехали, взять чуть севернее, через Кравенцы. Но это все равно большой крюк. А есть морская дорога. Отсюда хорошая ладья доплывет до Дулеба, придерживаясь побережья, дня за четыре. А будет попутный ветер – так и раньше. От Дулеба же до Вышеграда на хороших лошадях – всего один дневной перегон. Но опять – это надо сейчас. Осенью шторма разобьют любую ладью, а дороги станут непроезжими.

– Вы…

– Я только забочусь о вас, княгиня. Выйдем отсюда, вы сможете посмотреть все мои мысли. Да, там есть некая надежда на вашу благосклонность. Вы ее не убили, да вам это и не под силу – я не ант. Но никаких злых умыслов вы в моей голове не обнаружите!

– Я никуда не уеду, – зло сказалая. – Я дождусь, пока князь вырвется из нубоса. Если это не произойдет до осени – ничего. Буду ждать дальше. Мне все равно, когда я сяду в Суроже, – в этом году, через год, через десять лет. Надеюсь, княжеские слуги не выгонят меня из Киршагского кремля?

– Нет конечно! Но, княгиня, вы не представляете, какая тут, в Киршаге, тоска. А начиная с осени, когда с моря поднимаются ветра, по пустохляби крутятся смерчи, а камни кремля сочатся холодом и слякотью…

– Вот уж чего я не боюсь – так это ветров и слякоти. В моем родном городе этого добра навалом! И вообще, Калли-страт. Ваши помыслы чисты, а речи умны. Но они мне надоели – и помыслы, и речи!

– Вы меня гоните, княгиня? – горько спросил он.

– Нет. Просто предлагаю заняться собственным поместьем и вашими интересными научными опытами. А когда остынете и приедете с другими помыслами и речами, то я с огромным удовольствием проведу с вами время. Я в этом не сомневаюсь, зная ваш ум и вашу галантность.

– Вы уже употребляли это слово, княгиня, но так и не удосужились объяснить его смысл. Думаю, что это неспроста. И, думаю, мне не захочется проявлять перед вами свои высокие качества, если вы меня так жестоко прогоняете!

– Поймите, Каллистрат, всякому терпению– есть предел. Мы только второй день в Киршаге, а я уже чувствую себя здесь, как в ловушке. И виноваты в этом вы! Поезжайте. Остыньте. Потом вернетесь.

– Княгиня!… – начал Каллистрат высоким, взвинченным голосом. Но замолчал, резко повернулся и выскочил вон из часовни.

Я сгребла веревки и лоскуты в одну кучу, к стене, еще немного понаслаждалась зрелищем заживляющейся раны на ткани Витвины и отправилась в отведенные мне палаты. Встречаться и говорить с загнавшим себя в угол Каллистратом не хотелось.

По дороге я сделала три важных дела.

Заглянула в комнату, где спали киршагские слуги, нашла там одиноко сидящего Бокшу. Поговорила с ним, внушила уверенность в его нужности княгине. Распорядилась пока во всем слушаться киршагскую домоправительницу Чистушу, делать все, что она говорит.

Потом зашла к самой Чистуше, сообщила, что буду гостить до тех пор, пока князь Михаил не поправится.

– А он обязательно поправится! – добавила я, чтобы развеять ее скорбное настроение, и даже протянула руку, пытаясь погладить и успокоить. Но встретила столь жесткие, встопорщившиеся при одном моем прикосновении борозды любви к князю, что быстренько прекратила свою благотворительность. А то нажала бы покрепче – могла и сломать что-нибудь в ее мозгу. Впору вывешивать табличку: «Чужих антов не гладить!»

Вспомнив, зачем, собственно, я к ней заходила, добавила, что мой ант Бокша в ее распоряжении. И еще попросила сменить служанку.

* * *

– Когда прикажете подать завтрак? – с поклоном поинтересовалась моя новая служанка.

Просмотрев внимательно ее мысли, я убедилась, что она не спала с Михаилом.

– А Каллистрат уже завтракал? – спросила я позевывая.

– Оболыжский с утра уехали, – снова кланяясь, сообщила служанка.

– Интересно, куда, – сладко потягиваясь, промурчала я. – Не говорил?

– Говорили. К себе.

Сон мгновенно слетел с меня. Неужели?

– В имение? А не говорил, когда вернется?

– Только сказали, чтоб его не ждали скоро. Значит, я здесь осталась одна?

– А людей своих он забрал?

– Нет, даже карету с кучером оставили. И наказали им, чтоб они вас слушались. А нам всем сказали, чтоб мы вам угождали, как могли, потому что князь вас любит.

– Ну как он может меня любить в нынешнем своем положении… – вздохнула я.

Значит, Каллистрат послушался-таки моего доброго совета!

И у меня начались каникулы.

Поздний подъем. Завтрак в постели. Обед в розарии. Ужин при свечах. В промежутках – узкие, низкие, зловеще-восхитительные лабиринты Киршагского кремля, свирепый грохот морского прибоя, разбивающегося у ног, беззвучная, страшная в своей обманчивой монолитности ослепительно-белая гладь пустохляби. И посреди всего этого – островок надежды в маленькой часовне. Который укреплялся и расширялся по мере того, как затягивалась дыра в Витвине. Медленно, волосок за волоском, ниточка за ниточкой.

Правая рука моя не только обрела чувствительность под воздействием лечебных ванночек, но даже начала уже мне понемногу подчиняться. Чудовищные локоны явно редели, выпадали, кожа наливалась жизнью, подтягивалась, закрывая черные жгуты вен. В платье с короткими рукавами я, конечно, появиться еще не рискнула бы… Да и по чину ли мне это? С коротким рукавом я видела в Киршаге только анток, и то из самых бедных. Даже антки-жены из ремесленного сословия были упакованы в ткань с головы до ног. А купчихи – те и вовсе высились матерчатыми кулями!

«Чужих собак – не выгуливать, чужих антов – не гладить!» – это правило я блюла четко. С кремлевскими антами была корректной. С прохладной благодарностью принимала все блага, достававшиеся мне как княжеской гостье, в души слуг не лезла, с дружинниками была приветлива.

И так все было хорошо!… Пока Василий, Каллистратов дружинник, оставленный в Киршаге для моей пущей сохранности, не встретил как-то меня при выходе из розария в послеобеденный час.

– Княгиня, – сказал он, кланяясь. – В городе нехорошо.

– Кому нехорошо? – с ласковой внимательностью поинтересовалась я, все еще пребывая в благодушном состоянии.

– Как бы нам не стало нехорошо, – снова кланяясь, зыр-кнул глазом Василий. – И нам, и вашей милости.

– Бунт? – вглядываясь в его мысли, поразилась я. – Освободительная война? Они не могут так говорить!… Ну, говорят… Мало ли, поговорят да и забудут. Это же анты!

– Да только уже не разговоры одни…

– Фрол? – ахнула я. – Что ж ты сразу-то не сказал!…

Я кинулась в гридницу.

Киршагские дружинники обступили Фрола, лежащего на полу, устланном соломой. Я растолкала их, и Фрол, открыв глаза, прошептал мне, едва шевеля разбитыми губами:

– Я бы… и остальных… раскидал… Но много… их было…

– Молчи! – приказала я.

Я и так слишком много видела сквозь красную пелену беспамятства, то и дело застилавшую его воспоминания.

Вот он спокойно поднимается вверх по улочке городка. Вот замечает настороженные взгляды прохожих, которые тут же, сразу отводят глаза. Вот за поворотом его поджидает толпа. Все смотрят теперь уже прямо, глаз не отводят, а молодой задира, выступив на шаг вперед и подбоченясь, спрашивает у Фрола:

– Ты чего тут ходишь?

– Где хочу, там хожу, – сквозь зубы говорит Фрол.

– Нечего тебе здесь ходить! – кричат из толпы.

– Нечего! – громче всех вопит задира. – Тут князя Квасу-рова земля! А ее всякие оболыжские паскуды давят подошвами своими паскудскими! Так и всех передавят! Бей его!

Когда на Фрола кидаются, он разбрасывает первых пятерых– неопытных и неумелых драчунов-антов. Но их много, они наваливаются грудой, сбивают с ног, бьют, толкаясь и мешая друг другу.

– А ну, посторонись! – слышится зычный крик.

Раздвигая толпу, к лежащему в крови Фролу проходят кир-шагские караульные, заслышавшие шум и вышедшие узнать, что стряслось.

– Ну полно лежать-то! – ласково предлагают они Фролу. – Чего разлегся?

– Отойди, хватит, – оттесняют они в сторону драчуна, все еще пинающего Фрола ногой.

Фрол с трудом поднимается. Качаясь, как пьяный, добредает до стены. Опирается, хрипло перхая и сплевывая кровавые сгустки.

Толпа гудит и недовольно наползает вновь.

– Не напирай, отступи, – все с той же добродушной безмятежностью уговаривают толпу княжеские дружинники.

А еле живого Фрола хлопают по плечу, заставляя вскрикнуть от боли:

– Топай, парень, топай!

– Да как же вы такое допустили? – возмущаюсь я, обводя удивленным взглядом невозмутимых киршагских дружинников. – Почему не разогнали озверевшую толпу?

– А чего? – флегматично отвечает старший витязь. – Они против князя не бунтовали.

– Но они избили Фрола! – Все еще не понимаю я.

– А какого… он в город поперся? – пожимает витязь могучими плечами. – Сидел бы здесь, в кремле, – ничего б и не было…

– Но он же ваш гость!…

– А князь наш его в гости не приглашал, – с категоричной решимостью произносит все тот же витязь, и я вижу, что вся киршагская дружина согласно кивает головами, – Князь вообще никого не приглашал. И вам бы, княгиня, не ходить за пределы стен кремлевских. Чтоб худа не приключилось.

Я смотрю на его статную фигуру, уверенную выправку, просматриваю его мысли и вижу, что этот витязь – полковник Аникандр, свято блюдет клятву верности, данную когда-то Михаилу, и совершенно уверен в собственной правоте.

– Но если я не гостья, по твоему мнению, то кто?

– Не знаю, – твердо отвечает Аникандр.

– И поэтому ты хочешь запереть меня в кремлевских стенах как пленнипу?

Аникандр искренне удивлен: – Кто ж вас держит, княгиня? Можете ехать хоть сегодня! Дороги из Киршага не перекрыты.

Я смотрю на его самоуверенное лицо, краем глаза отмечаю каменное выражение лиц остальных дружинников, вижу их мысли и начинаю впадать в тихую панику. Я могу попытаться объяснить им, что князь очень хорошо ко мне относится, что он – потом, когда придет в себя, – будет недоволен, узнав, как меня вот так взяли и выставили из его родового гнезда… Но свидетелей Михайловой благосклонности среди княжеских дружинников и слуг у меня нет. Каллистрат им все это уже говорил. Если они не поверили ему, с чего бы им верить мне? Совершенно посторонней княгине…

Да и не просто посторонней! Вражда между кравенцовскими и сурожскими князьями урегулирована посольством Михаила, но опять-таки кто об этом здесь знает? Все видят только одно: из посольской экспедиции Михаил вернулся ни живым ни мертвым, все остальные вроде бы перебиты в заповедном лесу, но кем, как? В живых – только Никодим, который после смерти Порфирия Никитовича – свободный человек. А за меня просил Каллистрат, который тоже не лыцар кравенцовский, давший клятву верности кравенцовскому князю, а так – непонятно что. И к тому же этот Каллистрат хочет жениться на княгине – его дружинники вон как этим похваляются!

– Аникандр, – ошеломленный, говорю я этому непробиваемому витязю с безразлично-спокойным взглядом, – зачем вы, княжеские дружинники, поверили сказке, будто я приехала захватить Кирщаг обманным путем? Это доверчивые анты могут попасться на подобную удочку, но вам, голутвенным, такое-не пристало! Разве я веду себя здесь как госпожа? Разве со мной отряд свирепых воинов?

– А кто вас знает? – пожимает витязь могучими плечами. – Говорят, вашу милость и в своем, Сурожском, княжестве не приняли! Кто ваши мысли может знать теперь? А про болтовню антовскую… Что ж, ежели анты правду говорят, так и голут-венному не зазорно их послушать!

– Но я хочу только одного – дождаться, пока князь Михаил вернется к жизни!

– Зачем? Ему ваша охрана без надобности, мы своего князя и сами сумеем оборонить от недругов!

– Но я все равно дождусь, пока князь придет в себя! – жестко сказала я.

Взгляд и слова полковника Аникандра посуровели:

– Вот и дожидайтесь. В покоях, что вам отвели. А в город ходить да антов баламутить – не след!

Он меня не боялся. В отличие от депутации городских антов, которые утром приходили к нему с просьбой выгнать чужую княгиню, обманом захватившую Киршагский кремль. Но и потакать мне не был намерен. А уж людям, которые остались здесь со мной, тем более! И это было совсем уж опасно для этих людей. Они – кто по стечению обстоятельств, кто по приказу Каллистрата – оказались со мной в одной лодке. Дырявой лодке, как выяснилось… И дырку эту затыкать мне – больше некому…

– Тогда, полковник, так. Всех, кому вы отказываете в гостеприимстве, я забираю в свои палаты. Прямо сейчас, немедленно' Василий, Степка! Зовите кучера Тугара, забирайте с кухни Бокшу, осторожно поднимайте Фрола, несите ко мне в покои. Будете теперь жить рядом со мной. А вам, Аникандр, и всей вашей дружине – низкий поклон за заботу!

Полковник пожевал губами, но путного придумать ничего не смог, поэтому только поклонился со словами: – Прощеньица просим, княгиня, если что не так!

Я кинулась в отведенные мне помещения. Рядом с моей просторной комнатой было две каморки, каждая с кроватью и широкой деревянной лавкой. Антов надо было селить все-таки отдельно от оболыжских дружинников, поэтому комнатушку побольше я сразу решила отдать голутвенным. Избитого Фрола, конечно, на кровать, а вот двое остальных на лавке явно не поместятся… Никодима я пока решила не забирать сюда – он все-таки свой, киршагский, тем более что места все равно не хватает. Может, перенести сюда и кровать из другой комнатенки? Анты привычные – поспят и на полу…

Но за этими мелочными заботами меня не оставляла забота главная: ну а дальше что? Окопаться за высокими киршагскими стенами, не высовывать носа из отведенных мне палат? Окружив при этом себя здесь чужими для Киршага людьми? Тогда я уж точно стану похожа на завоевателя-оккупанта! Даже в собственных глазах.

Что ж это за напасть такая?! Откуда мысль о моих захватнических планах проникла в киршагские умы? Оно, конечно, если подойти с предубеждением против меня, то и точно получается похоже на правду: явилась незвана-нежданна, живет, уезжать не хочет… Но я не очень верила в самозарождение подобной мысли в доверчивых антовских головах. Приняли-то меня хорошо! С чего вдруг такая перемена? Не Георгов ли хвост торчит из этой лжи? Может, конечно, это паранойя и я зря зациклилась на Кавустове – лежит он сейчас в поместье князей Шатровых, зализывает раны, никого не трогает… Или уж помер! Порфирий-то его своим мечом не гладил, не ласкал, дикую боль Георга после удара Порфирия я почувствовала достаточно отчетливо!

А вдруг это проделки Каллистрата, уязвленного в лучших чувствах? Очень уж он не хотел оставлять меня здесь, рядом с Михаилом! Вот и придумал столь хитроумный план, цель которого – выжить меня из Киршага любой ценой. А что его же люди и пострадали – так в любви, как и на войне, все средства хороши!

Такие неприятные мысли одолевали меня, пока я размешала людей, за которых чувствовала ответственность, на новом месте И не успела еще разместить, как в дверь боязливо постучали.

Вошла перепуганная служанка и сообщила, что Аникандр просит его принять.

– Зови, – еще более насторожившись, велела я.

И не зря. Едва только доблестный киршагский полковник ввалился ко мне, как я увидела, что он сдал меня. Со всеми потрохами.

– Княгиня, – начал он, с неудовольствием оглядев результаты моих усилий. – Ходатайство от горожан. Нижайше просят вашу милость явиться завтра к полудню на вече.

– У антов есть вече? – устало удивилась я.

– А как же, – хмуро ответствовал Аникандр.-Что ж мы за них станем разбирать их склоки и дрязги? Делать нам больше нечего!

– Но ты не только взял на себя труд быть их посланником передо мной, ты еще и самолично провел ходатаев в часовню к князю!

– А что – нельзя актам увидеть своего господина? – огрызнулся Аникандр.

– Можно, – согласилась я. – Особенно когда они собрались воевать против такого страшного противника, как я. Кстати, ты только недавно, в гриднице, говорил, что за мою безопасность за пределами стен кремля не отвечаешь. А что, городское вече собирают здесь, прямо во дворе?

– Зачем, у них есть свое место. А с вами я сам завтра отправлюсь, дабы не приключилось чего. Не извольте беспокоиться.

– С таким охранником – да мне еще и беспокоиться? безрадостно усмехнулась я.

Но охранник назавтра у меня был не один. На городское вече отправился целый отряд киршагских дружинников. Да еще Никодим увязался. В душе он уже дал мне клятву верности и отпускать свою госпожу неизвестно куда, под ненадежной охраной был не намерен.

Вече было многолюдным. И ко мне – весьма недружелюбно настроенным.

Сотни голов повернулись в нашу сторону, как только мы появились, ропот пробежал по толпе и уже не стихал все время, пока дружинники выстраивались вокруг вечевого пригорка. Меня туда проводили с поклонами и усадили на специальный стульчик. Аникандр с Никодимом встали по сторонам, вечевой представитель поднял руку, и собрание горожан началось.

Со своего пригорка мне была хорошо видна беспорядочная, как броуновское движение, вечевая толчея – площадка, отведенная под эти сборища, хоть и была сравнительно ровной, все же имела наклон в сторону моря.

Поначалу анты, толпящиеся внизу, казались одинаковыми, потом я стала их различать.

Первые, ближайшие ко мне. были более упитанны, лучше одеты, аккуратнее стрижены, в круглых войлочных шапочках разных цветов, кое-где посверкивающих серебряными, а то и золотыми украшениями. Стояли они молча, лишь изредка с важным видом перекидываясь одним-двумя словами. Наверно, зажиточные анты.

Дальше бурно обсуждали мое появление анты уже без шапочек – в одних серых чепцах, а то и вовсе простоволосые. Латаные локти то и дело взлетали вверх в их экспрессивной беседе.

И только потом волновалась людская орда совсем никчемной бедноты – серая, неразличимая. Если у них что и блестело, так это загорелые темно-коричневые лысины и проплешины на голове.

Для начала слово взял один из тех антов, что стояли в первом ряду, ближе всех. Дружинники пропустили его на пригорок. Не поднимаясь слишком высоко, он поклонился мне и, повернувшись к толпе, поведал о вчерашней экскурсии в Киршагский кремль.

Речь его была выдержана в спокойном тоне. Он был купец с большим торговым интересом в Суроже, как я сразу заметила по его быстрым мыслям. Особо ссориться с сурожской княгиней не хотел. И к тому же он до сих пор находился в подавленном настроении из-за той самой вчерашней экскурсии. Из-за тех неприятно крамольных, совсем анту не подобающих, мыслей и чувств, которые охватили его во время лицезрения князя Михаила. Поэтому дополнительно нагнетать обстановку он не хотел, просто поведал: князь Михаил цел, но лежит без движения и дыхания. Слышал он стороной, что князь был ранен, но раны не заметно, а голутвенные, прибывшие в Кир-шаг вместе с княгиней (новый поклон в мою сторону), уверяли, что князь идет на поправку.

– Уверяли они! – Дерзкий возглас из толпы прервал оратора. – Вранье! Мы узнали правду, не надо!

– Это кто бузит? – строго поинтересовался вечевой представитель, и из недр людского моря выплыл плюгавый мужичонка в чепце – штопаном-перештопаном, с широкой подпалиной с правой стороны.

– Мы хоть сами и неграмотные!… – закричал он в толпу. – Но умные люди подсказали нам с книжниками поговорить! А книжники знают – все знают! И про то, как князюшка наш лежит, читали в летописях! И про то, что никогда уж теперь наш князюшка не выздоровеет! Будет недвижим – долго-долго – да и помрет потом! А сурожская княгиня, что привезла его, болезного, станет теперь править нами! Во оно как повернулось! И будем мы теперича не квасуровские уже, а ша-гировские!

Толпа загудела. «Не бывать!» – послышались выкрики, – «Не пойдем под Сурож!»

– А вот у самой княгини спросите! – не унимался мужичок. – Долго она в Киршагском кремле сидеть будет? Спросите! «А спроси! – заволновалась толпа. – Пусть скажет!»

– Княгиня … – непочтительно задрал на меня бороду мужичок.

Но его прервали, схватили, уволокли назад, в толпу. Бал здесь правили другие.

Одетый богато, в меха, несмотря на жару, купец барышник-перекупщик, известный всему Киршагу мироед (имя его в сопровождении весьма нелестных эпитетов мгновенно пронеслось в мозгах окружающих), низко поклонился в мою сторону. Но когда взошел на пригорок за оцепление из дружинников да повернулся лицом к сгрудившейся толпе, то слова, бросаемые им в людскую гущу, оказались много хуже речей предыдущего оратора.

– Великое киршагское вече! – провозгласил он неожиданно высоким, визгливым голосом. – Поклониться нам Су-рожу или не поклониться? Давно на нас зарились князья Шагировы, а теперь сбылось! Вот сидит она – госпожой нашей быть захотела. Змеей вползла, песчаной лисицей влезла в Киршагский кремль! Чтоб обрушить твердыню князей Квасуровых– прямо в пустохлябь, что позади кремля! Чтоб истоптать нашу землю! Чтоб выпить наше море! – Он кричал все громче, срываясь на визг, взвинчивая толпу, – Так не бывать этому! Прочь с земли нашей! Горожане! Не дадим Киршаг на посрамление! Сгубим губителей!

Он еще кликушествовал, орал нечто, столь же поджигательное, размахивал руками – дело было сделано: толпа взорвалась воем и плачем, криками и проклятиями.

Анты не способны убить господина? Поодиночке – наверно. Но обезумевшая толпа способна на любое злодеяние, как бы люди потом, разбредясь из нее, ни корили себя…

И сейчас, взведенная до истерики, огромная, бесформенная людская масса двинулась вперед, на вечевой пригорок, раздвигая передних, златотканых, сминая дружинников, выставивших перед собой короткие копья.

Это была ловушка. Деться мне было некуда, защиты искать негде, да и кто, какой герой способен защитить от разъяренной толпы?

Аникандр замер в растерянности. У Никодима сознание заволоклось красным, кровавым, он с рычанием потянул меч из кожаных ножен.

Но уже карабкались на вечевой пригорок дюжие босоногие мужики в лохмотьях, с кольями в руках, безумно разодранными воплем ртами. Уже растворились все в одном многоголосом вое, и кроме ненависти ничего не осталось в остекленевших людских глазах. Следующая секунда должна была стать решающей. И я поднялась со своего стульчика.

У меня не было аргументов, способных убедить толпу. Как не было и возможности утихомирить ее. Мои руки, протянутые к мозговым извилинам первого ряда антовской черни, ползущей на вечевой пригорок, натыкались только на одно – застывшую корку злобы, которая не поддавалась поглаживанию, а лишь ломалась под моими пальцами.

И я ее ломала. Вместе с жизненно важными мозговыми функциями.

Первые трое пали замертво, почти уже дотянувшись до подола моего платья. Одного анта, вьшезшего сзади, зарубил Никодим. Двоих столкнул вниз Аникандр. Но толпа все лезла…

И тогда я закричала. Без голоса, без звука – одной жалостью и состраданием к их бедным, темным антовским мозгам.

Голутвенные не слышали моего крика. Они только вертели головами, тяжело дыша и не понимая, с чего вдруг наступила вокруг такая оглушающая тишина – рев толпы прервался на полувздохе. Людской поток остановился. Рты еще были разинуты, но в глазах стоял испуг. Нет, эти люди по-прежнему не способны были принимать мои аргументы, но они хотя бы замолчали и остановились. И я смогла сказать им:

– Жители Киршага! Подданные князя Квасурова! Я услышала то, что вы хотели мне сказать. Теперь мне надо это обдумать. Через неделю здесь, на этом самом месте, я дам вам ответ. Ответ окончательный. И тогда – поступайте как знаете! Я сказала свое слово и теперь ухожу. Дорогу княгине!

– Дорогу княгине! – заорал Никодим свирепо и полез вниз, угрожающе размахивая окровавленным мечом, расталкивая оцепеневшую толпу.

– Стройся! – запоздало крикнул полковник Аяикадр своим дружинникам. Они с трудом поднимались с земли – смятые и затоптанные толпой.

Я вздернула подбородок и неспешно начала свой спуск в толпу. В коридор ненависти, чуть раздвинутый передо мной щитами киршагских дружинников, угрюмым конвоем окруживших мою княжескую особу. Они выполнили приказ полковника Аникандра, но в душе были согласны с окружающими актами, ненавидящими меня.

Рядом в толпе, справа, дернулась чья-то злобная мысль. Вслед за ней поднялась рука с камнем в кулаке. Камень был нацелен в мою голову – и я не стала раздумывать. Не поворачивая головы, потянулась к анту, к стволу его мозга, и сжала его. Сжала изо всех сил. У человека с камнем мгновенно прервалось дыхание, сердцебиение, булыжник выпал из его руки, и он рухнул как подкошенный. Толпа отпрянула.

Натренировалась, однако, я с Филуманой! Любо-дорого посмотреть… Как легко использую ее возможности, как запросто дотягиваюсь до любого мозга вокруг, как свободно, играючи теперь лишаю людей жизни…

Я шла с высоко поднятой головой в узенькой глубокой траншее, проложенной для меня дружинниками среди высоких насыпей страха, окружающих меня по сторонам и смыкающихся за спиной сплошной, непробиваемой стеной ненависти.

* * *

«Неужто осталось мне только бегство?»

Каменный балкончик, на который я вышла из библиотеки кремля, одиноко нависал над будто сахарной плоскостью Кир-шаговой пустохляби. Он выступал посреди длинной стены кремля, почти уже раскалившейся под полуденными солнечными лучами.

Я вернулась в полумрак библиотечного зала. Взяла один фолиант, полистала, потренировалась в чтении старославянской вязи, взяла другой. Отложила. В них не было ответа на мои вопросы.

Бегство… А что еще? Повторения вчерашнего побоища я не допущу. Раз Киршаг меня не любит, не хочет и боится, то Михаил… Что ж, он действительно здесь в полной безопасности– среди преданных слуг, верной дружины, покорных ан-тов. Каллистрат прав, мне здесь не место. А где место?

Да в Вышеграде же! Мне ведь туда, кажется, надо? Морем проше всего, так, кажется, говорил мудрый Каллистрат. До Дулеба. А там – еще день, и я в столице.

Без денег, зато с Фролом, избитым до полусмерти, – он до сих пор толком не пришел в себя. Не в Киршаге же его оставлять? Добьют не дай бог! И еще я с Тугаром, Василием, Степкой, Никодимом, Бокшей… Ого!

Нет, нельзя мне тащить с собой весь этот кагал! Ну Никодим, ну Бокша – без них куда уж… А вот оболыжских людей надо отправлять Каллистрату обратно.

– Василий! – крикнула я в открытую дверь. Василий явился.

– Бери своего коня, скачи к Каллистрату, расскажешь, что здесь у нас творится. Попросишь, чтоб он прислал лекаря для фрола. Да и сам, наверно, пусть приезжает. А то без него тут все разладилось… И передай, что княгиня снаряжается в дорогу. Через неделю отплываю в Дулеб. Все, счастливого пути! И Никодима позови ко мне. Пора собираться.

Но сборы не закончились отъездом.

Через четыре дня Василий вернулся с неутешительными новостями и письмом.

Письмо я читала при Василии и видела его глазами слабую дрожащую руку Каллистрата, с трудом выводящего неровные строки:

«Прекрасная моя княгиня!

Приехать сейчас не могу. Отлеживаюсь. Ибо случился у меня пожар. Работал я с известной вам жидкостью, которую князь

Михаил звал «мерзкой поганью». Да зело задумался. На известную вам тему. Взрыв был силен и безжалостен. Лаборатории у меня теперь нет. Как и половины дома. Жальче всего библиотеку – пропала бесследно. Но это все вздор и пустяки. Как и ваши беды, прекрасная княгиня, о которых поведал мне Василий. Вам ли бояться антов? Даже если их науськивает чья-то злая воля! Перед вашей волей им все равно не устоять (это я по себе знаю). Советы вам давать трудно – что я понимаю, не испробовав гривны? Но и мой жалкий опыт действия на умы антов кое в чем может вам пригодиться. Василий передал, что вы затрудняетесь с подбором доводов в обоснование антам необходимости вашей оставаться в Киршаге. Пустое! Антам не нужны доводы, им нужно только говорить одно и то лее, все время одно и то же – тогда они поверят. Без всяких доводов. Попробуйте, княгиня. У вас получится. Мне же хочется, чтоб вы дождались моего выздоровления и приезда в Киршаг. Просто как друга, с которым приятно и интересно вести разговор. А я так соскучился по приятной и интересной беседе!

Каллистрат Оболыжский».

– Спасибо, Каллистрат, – улыбнулась я тому образу, который наблюдала в воспоминаниях Василия. Бодрый тон письма не обманул меня: ожоги у Каллистрата были серьезные и поправляться Оболыжскому предстоит еще долго. Но совет его хорош!

– Почему бы нам и в самом деле не заняться нейролинг-вистическим программированием? – поинтересовалась я, не рассчитывая получить ответ. И не получив его от озадаченного голутвенного, рассмеялась. – Иди, Василий, отдыхай с дороги!

* * *

Следующая моя встреча с вечевым собранием была подготовлена совсем по-другому.

Конечно, психологический настрой горожан нисколько не улучшился, градус ненависти даже возрос, но на сей раз я никому не дала возможности возбудить толпу до открытой агрессии. Я сама взяла слово.

– Горожане! – обратилась я к ним с высоты вечевого пригорка. – Жители великого и славного Киршага! Вы отличные рыбаки, замечательные мореплаватели. Ваши товары ценятся во всем мире. Потому что делают их ваши прекрасные руки, знающие все на свете ремесла. А развозят повсюду превосходные киршагские товары ваши купцы – непревзойденные по смелости, отваге и находчивости! Только в таком дивном месте мог появиться такой великолепный князь, как Михаил Ква-суров. Он столько говорил мне о вас, славных жителях Кир-шага, что я не могла не приехать. И я приехала к вам. И я увидела, что все так и на самом деле: нет города лучше, чем Киршаг! А князя – лучше, чем Михаил Квасуров! И хоть он ранен сейчас, но такой чудесный князь не может не поправиться. Он обязательно поправится! Живой, здоровый, он выйдет к вам. И я скажу ему слова моего восхищения вами, прекрасные жители великого Киршага. Я обязательно дождусь его выздоровления, потому что вы – самые лучшие люди во всем свете! И я обязательно должна это сказать вашему непревзойденному князю Михаилу! И тогда он скажет вам спасибо за то, что вы ждали его выздоровления. И дважды спасибо скажет за то, что вы ждали его вместе со мной, потому что я должна была рассказать ему свое невыразимое восхищение вами. Вы будете продолжать свои славные дела: замечательно ловить рыбу, заниматься всеми вашими ремеслами, торговать со всем миром! А я вместе с вами буду ждать выздоровления вашего прекрасного князя, который скажет вам: спасибо, мои верные жители Киршага, за то, что ждали вместе с княгиней моего выздоровления…

Речь моя длилась около двух часов. Я ходила по кругу, я перебрала все восторженные эпитеты по сто пятьдесят раз. От такой приторности, повторяемой раз за разом, я уже сама себе напоминала рахат-лукум. Большой и одуряюще-ел ад кий. Но результат – о, результат был налицо!

Первые тридцать минут толпа до конца не могла уяснить сути моего восхищения. После какого-то по счету повтора до присутствующих наконец дошло, что я хвалю их самих. И хвалю в том числе за то, что они так верны князю, что будут ждать его сколько угодно времени. Ждать, чтобы я ему сказала спасибо и чтобы он им сказал спасибо. И, таким образом, я оказывалась совершенно необходимым элементом ожидания.

Когда на пятидесятой минуте эта мысль овладела умами собравшихся на вече, я уже ясно видела, как в их головах мои слова устремились по иссохшимся каменистым руслам любви к своему господину – живительной влагой признания важности Служения Господину, столь необходимой каждому анту. И источником этой животворной жидкости оказалась для них я. Включенная в процесс Служения Господину, я из страшного врага чудесным образом трансформировалась в друга, в верную поддержку для их рабской любви.

На этом можно было бы и завершить свою речь, но я не рискнула. Еще битый час я закрепляла достигнутое, славя нас: их, их князя, их любовь к нему, а также наше совместное ожидание княжеского выздоровления.

В том, что это выздоровление наступит, мог теперь сомневаться только тот, кто на самом деле князя ну нисколечки не любит! То есть только враг любого честного анта. А я таким врагом не являлась. И потоки моих сладких слов смыли последние завалы предубеждения, возведенные в их головах.

Когда на исходе второго часа я почувствовала, что окончательно теряю голос, то заверила их напоследок:

– Теперь каждую неделю мы будем собираться на вече! Потому что мне просто не терпится видеть вас снова и снова! Таких замечательных, таких восхитительных людей, так прекрасно любящих своего князя! Ура князю!… – прошипела из последних сил и замахала руками толпе.

– Ура! – грянуло вече мне в ответ.

Они искренне были благодарны мне. За то, что я вижу их любовь к господину, за то, что хвалю эту их любовь и на следующей неделе вновь скажу им о том, как все это хорошо и замечательно. Они улыбались мне и радовались, как дети куску торта.

Я снова шла через толпу, но это было совершенно не похоже на мое шествие недельной давности. Теперь меня любили – не так, как князя, но как их верную союзницу в любви к князю. Все сословия, все ремесла, от самых богатых – до самых бедных. Я была им нужна. И даже их ненависть ко мне, которую кто-то искусно раздувал, оказалась оборотной стороной тоски по любви к господину. Тому господину, что не мог сейчас быть с ними.

Войдя в ворота кремля на ногах, подгибающихся от нервного и физического истощения, я шепнула Бокше:

– Воды!

Он помчался выполнять пожелание своей обожаемой госпожи, а я, едва доковыляв до своей комнаты, рухнула на кровать

– Вода, госпожа княгиня! – прошептал Бокша из-за двери.

– Давай! —каркнула я пересохшим горлом, думая о том. что на следующее вечевое выступление надо будет захватить по меньшей мере бутыль этой столь нужной для оратора жидкости.

Я хлебала ее и понимала: никакой щербет не сравним по сладости с чистой родниковой водой. Последнее, что я услышала, проваливаясь в сон, это был громкий восхищенный голос Никодима, который, захлебываясь от восторга, кричал на Ани-кандра:

– Я же говорил тебе – она госпожа! Настоящая госпожа! А ты не верил!…

И столько преданности было в его голосе, что я не сомневалась: завтра же он попросит у меня разрешения присягнуть цветам рода князей Шагировых.

* * *

Но назавтра этого не произошло. И не потому, что Никодим передумал, – просто не нашлось времени на это.

Сначала я заблудилась. Прямо в кремле. Площадь его была не столь уж и велика, но помещения уходили и вверх – под самые шпили сторожевых башен, и вниз – в глубокие скальные катакомбы.

Вот в этих катакомбах я и заплутала.

Мы с Бокшей обследовали вдвоем глубинные коридоры. Он нес факел, я запоминала дорогу. Да, видно, запоминала не слишком добросовестно. Или вчерашний стресс сказался.

О стрессе я подумала, когда мы после очередного поворота вышли не к ступенькам, ведущим наверх, к жилым помещениям, а к залу с самыми настоящими сталактитами и сталагмитами. Эхо капающей воды громко отдавалось под его обширными сводами. Посреди зала имелся даже ручеек, собиравший все эти капли и тут же исчезавший с ними в трещине стены. Было сыро и знобко.

– Давай-ка попробуем вернуться, – предложила я Бокше, но тут же раздумала это делать: в колыхании факельного пламени за одним из сталагмитов блеснуло нечто золотистое.

Бокша покорно поплелся за мной в ту сторону. Это оказалась большая арка в сером граните, отделанная, и правда, старой, местами облупившейся, золотой окантовкой. За такую арку грех было не заглянуть.

Заглянули. Обнаружили прямой, ровный коридор, теряющийся в темноте.

Раз прямой, значит, нет опасности заплутать в поворотах.

Ободренные этим рассуждением, мы ступили в коридор, но не успели пройти и половины его, как сзади ахнуло тяжким грохотом.

Я вздрогнула. Бокша даже ухом не повел.

– Бокша, ты слышал? По-моему, нас завалило? – промямлила я.

– Что слышал, госпожа княгиня? Все тихо! – успокоил меня ант.

После такого ответа я разволновалась еще больше – не начались же у меня в самом-то деле слуховые галлюцинации!

– Вернемся и посмотрим! – приказала я, слегка заикаясь от неприятного предчувствия.

Бокша как ни в чем не бывало повернул назад. Я осторожно жалась за его спиной.

Он спокойно топал по прямому коридору к золоченой арке, а мне с каждым шагом становилось все тоскливее и тревожней. Когда долгожданная арка заблистала впереди, а за ней проглянул зал с ручейком, мой ужас был уже просто паническим.

– Бокша, там все нормально, ничего не обвалилось, мы увидели, проверили, пошли назад! – цепляясь за его руку, забормотала я.

И вдруг обнаружила, что не слышу мыслей моего анта. Это был очень опасный знак. До сих пор такое бывало только в зоне действия тетарта, активированного нубосом, – не дальше трех-четырех метров от него. Но здесь, на бог знает какой глубине?

Бокша послушно повернул обратно в коридор, не выразив никакого протеста. Он по-прежнему повиновался мне! Это как раз был хороший знак. Я сделала вывод о непричастности тетарта к моей внезапной телепатической глухоте.

Но теперь геометрически правильные линии коридора уже не казались мне столь успокаивающими. Мы плелись во мраке по его ровному полу, идущему чуть под уклон, пока не уперлись в стену. В тупик, раздваивающийся направо и налево на чер-нильно-темные отверстия боковых проходов.

Бокша вопросительно на меня взглянул.

– Сюда! – решительно показала я налево.

Пошли налево.

Два крутых поворота закончились дверью. Довольно необычной для этого подземелья дверью. Высокой, с большой, как в правительственных зданиях, матово отблескивающей металлической ручкой.

Разумеется, я потянула за эту ручку. Дверь и не подумала открываться.

Я потянула снова, приказав Бокше:

– Помоги!

Но и наши совместные усилия не дали результата.

Когда я осмотрела дверь чуть внимательнее, то поняла почему.

Это была имитация двери, вырубленная в скальном граните. Ни щелочки, ни зазора – одна насмешка. У ее создателя было сомнительное чувство юмора.

Пришлось поворачивать обратно и идти уже правым ходом.

Здесь все оказалось гораздо легче. Коридорчик хоть и был узким, невысоким, петлистым, но вел вверх.

– Бокша, победа! – крикнула я, выходя на солнечный свет.

Свет был оранжево-желтый. Лучи косо падали на гладь Киршаговой пустохляби, безмолвно лежащей у самых наших ног. – А ведь это уже закат! – с удивлением констатировала я. И добавила от полноты чувств: – Ничего себе! А как же обед?

Я-то думала, что плутали мы минут сорок. Ну час. Но не весь же день!

Бокша отсутствием обеда тоже был удивлен, и я с радостью поняла, что вновь без всяких помех читаю его мысли.

– Ну давай хоть на ужин попытаемся успеть, – предложила я, карабкаясь на склон к подножию кремля, выходящего сюда одним из заброшенных хозяйственных дворов.

– Надо бы сюда еще вернуться. В первый раз вижу, чтобы скальные лабиринты Киршагского кремля выходили не во внутренние помещения, а наружу, – поделилась я своим наблюдением.

То ли от восхищения моей наблюдательностью, то ли из-за усталости, накатившей в связи с пропущенным обедом, мой ант выронил из руки погашенный факел. Который тут же резво покатился вниз, в пустохлябь.

Факела хозяйственному Бокше было жалко, он кинулся вдогонку и догнал беглеца у самой песчаной границы. Поднял, повернул обратно – и его удивление, эхом отдавшееся в моей голове, заставило остановиться и оглянуться.

– Что стряслось? – поинтересовалась я сверху.

– Княгиня, – расстроенно сообщил ант. – Ход, которым мы вышли, пропал.

– Как это? – не поверила я, хотя отлично видела глазами Бокши пустой склон и саму себя почти на самом верху этого склона. – Ты, наверно, не туда смотришь!

Пришлось вернуться.

Мы смотрели уже вдвоем. Потом лазили, осторожно ступая, чтоб не сверзнуться в пустохлябь, вдоль склона – и вправо, и влево. Ничего! Никакой дырки или хотя бы намека на нее!

– Чудеса! – подвела я итог. – Что ж, пошли ужинать…

* * *

– Княгиня! – встретил меня запыхавшийся Никодим. – Мы вас везде ищем! Там, в часовне… Мы вас искали на обед, заглянули туда, в часовню, а там…

Я его уже не слушала – мчалась в часовню. Неужто сбудется? Князь Михаил поднимется живой, здоровый, и мы… Дальше фантазия отказывалась работать нормально и подсовывала мне видения совершенно неподобающие высокому званию княгини.

Часовня была полна княжеских дружинников. Все стояли на коленях, преклонив голову, как на молитве.

Боже! А что если все наоборот – Михаил умер?!

Немилосердно расталкивая коленопреклоненных, я ринулась к нубосу князя.

«Пылающий нубос» целиком и полностью оправдывал свое название. Разноцветные сполохи безостановочно сновали по его поверхности, будто прирученное северное сияние. Внутреннее пространство, толстой шубой обволакивающее княжескую фигуру, опалесцировало солнечно-белым облачком. Я протянула к Михаилу руку – и тут же отдернула ее. От кокона шел нестерпимый жар, заставляющий вспомнить печальный опыт девочки Меланьи и еще более печальный – ее отца.

– Давно так? – шепотом спросила я полковника Аникан-дра, замершего со склоненной головой ближе всех от князя.

– Так – совсем недавно, – тоже шепотом ответил он. – Раньше был только туман внутри нубоса. Похоже, процесс идет по нарастающей.

– А… – начала я, но тут же забыла все, что хотела сказать: тонкий звук оборвавшейся струны заставил всех вздрогнуть и поднять головы.

У князя внешних изменений не наблюдалось, но прозвучал еще один звуковой укол, затем еще, потом они посыпались мелким весенним дождем, слились в звенящий частокол звуков, перешли в паровозное шипение, свист – и в тишину.

Нубос исчез. Князь лежал неподвижно – беззащитный и неприкаянный.

Я протянула руку и свободно дотронулась до его щеки. Кожа у него была теплая и чуть колючая от легкой щетины – менее чем однодневной.

– Княгиня, – ласково сказал Михаил, не открывая глаз. – Мне снился чудный сон. Вы меня обнимали, пеленали как ребенка, заботились, как о маленьком…

Он открыл глаза и весело взглянул на меня:

– Как хотелось бы, чтоб это был не сон!

– Это и был не сон, – сообщила я, беря теплую ладонь Михаила в свои руки.

Мои слезинки упали ему на грудь, вызвав недоумение.

– Что с вами, княгиня? О чем вы плачете?

– Об объятиях, которые остались в лесу, – сквозь непрошеные слезы засмеялась я.

– Но объятия можно возобновить в любое время, – довел до моего сведения Михаил, приподнимаясь на локте. И вдруг с удивлением оглянулся: – Где это мы?

– Князь! – раздался восторженный рев множества голут-венных глоток.

Теперь пришла очередь Михаила вздрогнуть.

– Познакомьтесь, – церемонно повела я левой рукой. – Это Киршаг. А это – ваше домашнее воинство.

– Вы шутите, – только и промолвил пораженный князь.

А со всех сторон к нему ползли дюжие мужики с заплаканными глазами и сопливыми от счастья носами.

Михаил рывком сел, спустив ноги вниз. Благодарные губы подданных ловили его руки: «Князюшко, князюшко!» – неслось со всех сторон.

А я нагнулась к полу и подняла маленький, почти черный квадратик величиной с почтовую марку, свалившийся с княжеской груди. Не работающий тетарт. Не работающий временно – или навсегда? Кто б знал.

* * *

– И вы меня – по всему лесу?.. – удивлялся князь.

– Ну, не я, – улыбалась я. – Это мой верный Бокша.

– Это еще кто такой? – спрашивал князь.

– Я вас познакомлю, – смеялась я.

* * *

– Тризну по погибшим? Обязательно! – говорил князь. – А княгине – благодарность всего Кравенцовского княжества за то, что не допустила бесчестить павших и придала их очистительному огню!

* * *

– И вот этот, совсем крошечный…

– Тетарт, – подсказывала я.

– Он меня вылечил?

– И вас, и вашу Витвину. А точнее, и Витвину, и уж и быть – вас! – фыркала я.

* * *

– Ну, в Каллистрата я всегда верил, однако ж горожане…

– Это они от большой любви к вам, князь!

– А Чистуша – тоже от большой любви поместила вас, княгиня, в эти затрапезные палаты? Немедленно, сейчас же идем отсюда. Вам по праву принадлежит княжеская опочивальня.

– Но, князь, уже темно… Может быть, завтра?

– Почивать завтра? Хорошо. Завтра вы тоже там будете почивать. Но и сегодня!

* * *

– Но я не могу ждать! Немедленно покажите вашу пострадавшую ручку! – требовал Михаил.

– Она так ужасна…

– Это мне решать!… И вы посмеялись надо мной, княгиня: вот это вы называете уродством? Да это самое прекрасное, что я видел в жизни! Если, конечно, вы не покажете мне что-то еще более прекрасное!…

* * *

– Кажется, теперь вы видите все.

– Вы – тоже. Будем считать, что обряд свершен.

– Князь, без батюшки? Как можно!

– Нас видит Всевышний – его свидетельство важнее всех. А раз он сам нам покровительствует, то под его верховным руководством можно дело и не затягивать, а перейти сразу к самому главному, что свершается после утверждения брака на небесах…

* * *

– Князь, похоже, долгое лежание в «пылающем нубосе» вас нисколько не утомило?

– Вы правы, княгиня. Повторим еще?

– Обязательно. Но Вышеград…

– Вышеград подождет!

– Только до следующего утра.

– С вами, любовь моя, невозможно спорить.

– И бесполезно. Спросите хоть у кого.

– Спрашивать? Я лучше поцелую вас еще раз. Любимая моя княгиня, вы позволите мне эту вольность?

* * *

Но отплытие свершилось только через неделю.

За это время и вече, обещанное народу Киршага, успело состояться, и тризна по погибшим в заповедном лесу, на которую съехалось все кравенцовское лыцарство, – среди них множество моих знакомых еще по каллисгратовским пирам.

Жаль, не было самого Оболыжского. По моему настоянию князь отправил ему хвалебное письмо с пожеланиями скорейшего выздоровления.

Хватило даже времени Никодиму – он успел выполнить свое горячее желание и присягнул мне как своей госпоже на верность, поцеловав крест. Все было обставлено трогательно и весьма торжественно – не хуже, чем когда он присягал Пор-фирию Даже лучше: ведь кроме кравенцовского лыцарства присутствовали сразу две княжеские фамилии – в моем липе и лице Михаила.

Но самое главное, что князь Михаил за это время собрал целый полк из своих дружинников.

– Хватит приключений, любовь моя! – объяснял он мне, почти не прекращая целовать меня, – Мы прибудем в Вышеград спокойно. Без осложнений. И пусть для этого потребуется хоть целая армия – у Кравенцовского княжества достаточно людей, чтобы защитить наше с вами счастье, любезная моя княгиня, от кого угодно!

«Но не от немилости вашего вышеградского цара…» —думала я с тревогой. Слова многомудрого Каллистрата о запрете брака между столь значимыми особами, как князь и княгиня, не шли у меня из головы.

Несколько раз я порывалась сказать об этом Михаилу, но… Счастье и так мимолетно. Зачем омрачать его мгновения бесплодными размышлениями о будущих неприятностях?..

Зато какое было отплытие! Четыре ладьи, восемь стругов Михаил приказал, чтобы кроме гордых серебристо-зеленых квасуровских знамен и вымпелов на мачтах реяли также и бело-золотые шагировские стяги.

Пышность прощания не поддается описанию. А если учесть, что почти полдня нас сопровождала и вся флотилия киршагских рыбаков, то будет ясно – народная любовь к князю получила в этот день подкрепление не на одно десятилетие!

Прибытие в Дулебскую гавань получилось не менее пышным, хотя и с оттенком настороженности. Внезапное появление объединенного флота двух княжеств – морского Кравенцовского и, до этого вполне сухопутного, Сурожского – вызвало немалый переполох в порту. Дулебский лыцар Евграф, срочно прибывший к пристани, на которой разгружались наши корабли, хоть и демонстрировал все виды почтительного гостеприимства, но привел с собой такую дружину, что сомнений не оставалось – опасался захвата города.

Наши слова о том, что в Дулебе мы проездом, задерживаться не собираемся, а нуждаемся только в хороших лошадях для верхового передвижения на Вышеград и отличной карете для княгини Шагировой, были встречены с очевидным облегчением.

Лошади, карета и телеги для скарба были тотчас доставлены к причалу. Но тут образовалось новое препятствие. Разнежившийся лыцар Евграф, осознав наконец безопасность внезапного появления сразу двух княжеских персон, обратил теперь внимание и на приятные стороны нашего появления в Дулебе – а именно на такое чудо света, как княгиня Шагирова.

Последовало приглашение в дулебскую крепость – отдохнуть с дороги после морской качки, расслабиться душой…

– Князь… – предостерегающе прошептала я. Михаил посмотрел на меня, подмигнул и сообщил: – Супруга лыцара Евграфа, благородная Аграфена из лыцарова рода Кулебякиных зело прославлена своим собранием морских диковинок и украшений. Которые просто грех не осмотреть! – и подтвердил свои слова значительным кивком.

Ну что делать с этим насмешником! Пришлось ехать на пир к Евграфу дулебскому и его Аграфене.

Зато уж утро следующего дня мы встретили на пути в Вышеград.

Дорогу окружали леса – тяжелые, хвойные, с темной глубиной среди толстых еловых стволов. Но безопасные, по словам Михаила. Относительно безопасные, конечно. Торговые обозы, то и дело встречающиеся на пути и почтительно уступающие нам дорогу, были лучшим доказательством тому.

– Быть нам в Вышеграде уже сегодня! – заверил Михаил, гарцуя возле моей кареты.

И поздней ночью зарево вышеградских огней встретило нас.

– А как попасть на прием к вашему цару? – поинтересовалась я.

– Надо приехать и ждать. Раньше так всегда было, – пожал плечами Михаил. – Царово величие само определяет, кого ему к себе приглашать и когда!

– Точно ли никакого прошения не нужно подавать? – обеспокоилась я. – А то будем здесь сидеть до белых мух. А потом нам скажут: сами виноваты, надо было напоминать о себе, цару недосуг заниматься каждым приезжим князьком!

– О, вы, княгиня, плохо знаете царово величие!

– Совсем не знаю, – буркнула я.

– Тем более! – Михаил засмеялся. Цар обо всем осведомлен, все ведает, ничего не пропускает.

– Так ведь и свихнуться недолго – от переполнения мозгов ненужной информацией! – посочувствовала я.

– Только не цару! – заверил Михаил.

И мы заняли под ночлег целый постоялый двор.

Ранним утром я проснулась от неприятного ощущения, что покой вокруг обманчив и мертвый штиль на море связан только с тем, что мы попали в «око тайфуна», в самый центр урагана.

Небо за окном было серым, предрассветным. Князь сладко посапывал, широко раскинув руки, как бы приглашая вернуться в его объятия. Мы были не в море. Но зловещее ощущение, коснувшееся меня, не развеивалось. Хоть пол под ногами и был устойчив и волны остались далеко, но шторм бушевал нешуточный. Он ревел и громыхал, он уходил и отдалялся, но он совсем недавно был здесь, в этой спаленке. Пронесся я отправился дальше – не слышный уху, не видный глазу, но страшный в своей необузданной мощи. Что за наваждение?

– А откуда этот ваш пар знает все про всех? – поинтересовалась я, любуясь, как Михаил при утреннем умывании фыркает и плещется под потоками воды из кувшинов.

– Цар-то? – Князь взмахом руки отпустил слуг с пустыми уже кувшинами. – Сказок про то много ходит, но точно знать никто не может.

– Почему – не может – удивилась я.

– А потому что не положено! – потешно насупился мой проказник. – Никому не положено. Это же цар!

– А я вот знаю, – задумчиво сказала я. – Он подсматривает за всеми. По ночам.

– Цар? – не поверил Михаил.

Потом нахмурил лоб, о чем-то размышляя, прыснул от смеха. Не выдержал и уже расхохотался во все горло. Я с немым вопросом наблюдала это веселье.

– Очень уж ясно я представил себе, как великий цар бегает по ночному Вышеграду и, встав на четвереньки, подглядывает в щелочку под дверью! – сообщил князь, отсмеявшись.

– А он не так подглядывает, – пригладила я мокрые вихры на княжеской голове, – Хотя, может быть, я и ошибаюсь

Но я не ошибалась.

Когда около полудня к нам явился рында из придворных даровых оруженосцев, мы уже сидели полностью готовые к дворцовой «уединенции». При всем параде, на низком старте.

Рында – молодой холеный отрок – сделал вид, что не удивился нашей готовности, снял в дверях свой замечательный головной убор, который назывался, насколько я могла понять из его горделивых мыслей, «клобук со шлыком», и торжественно провозгласил: – К царову величию пожаловать князю кравенцовскому Квасурову Михаилу и княгине (тут он чуть поперхнулся, уставившись на Филуману)… и княгине сурожской Шагировой Наталье! Нынче же!

– Сопроводишь? – спросила я строго. – До царова величия?

– Белено, – кивнул отрок, пряча глаза. В мыслях его было смущение, вызванное столь явным нарушением этикета: он – рында из придворных царовых оруженосцев! – и вдруг будет сопровождать ко двору каких-то князей! Будто они сами дороги не найдут И зачем? Все равно ведь у царова величия заведено, что после вызова да прибытия ко двору князья допущения к трону ждут часто по целым суткам! Что ж это – и ему, оруженосцу, с этими князьями ждать в царовой приемной?!

– Раз велено – поехали, – согласилась я.

У рынды из придворных царевых оруженосцев чуть глаза на лоб не полезли: разве так надо реагировать на царово волеизъявление? Да это почти равносильно соромному охаиванию воли царовой! Нет, об этом следует доложить!

И всю дорогу до Вышеградского кремля он мучился вопросом: как же лучше построить доклад тайному сыску? Ведь княгиня на словах вроде не усомнилась в царовом волеизъявлении… А тон непочтительный… Как его передашь?.. Еще и самого обвинят в дерзости…

В царовой приемной палате было малолюдно: молодцы с секирами по углам – молчаливые и неподвижные, будто изваяния, секретарь со склоненной непокрытой головой около двери в покои да угрюмый толстяк, которому было очень тяжко париться в дорогих соболях, накинутых поверх парадного платья.

Завидев нас, толстяк воспрял духом и кинулся навстречу с восторженным возгласом:

– Никак Михаил Квасуров пожаловал!

– И вам здравия желаю! – улыбнулся Михаил, пожимая протянутую руку. – А знакомы ли вы, князь, с княгиней Шагировой?

– Батюшки светы! – ахнул толстяк. – Княгиня! Слышал, да не верил! Ну красавица, ну прелестница! А я, княгинюшка, сосед ваш – князь турский Володимир Карпищев!

– Очень приятно, – склонила я голову, невольно краснея от потока образов, захлестнувших мысли турского Володимира.

– А уж застенчива, конфузлива! – восхитился Карпишев, не подозревая об истинной причине краски, бросившейся мне в лицо. – Мало девиц таких благовоспитанных встретишь теперь Даже и среди лыцаровых родов. Разве только среди монашек!

Развратная монашеская келья, представшая перед его мысленным взором, явно была взята с натуры. А вот мое присутствие в ней домысливалось турским князем прямо сейчас, на ходу.

– Ну вот, хоть нескучно будет! – продолжал балагурить Карпищев, не прекращая своих фантазий.-А то —веришь ли, Михаил, – с утра вызван, дожидаюсь тут среди этих болванов бесчувственных! – Он пренебрежительно повел княжеской дланью в сторону остальных присутствующих. – Маковой росинки во рту не было, не то что чарки вина! А теперь-то, как вы пришли, так и ждать веселее будет!… А уж потом, как отпустит нас царово величие, – милости прошу ко мне! Я тут недалече остановился. Попируем. И обратно совместно можем поехать – из Вышеграда-то! Ты ж, Михаил, поди, только мальцом и был в моих турских землях? А княгинюшка так и вовсе не была!…

– Были мы недавно в ваших землях, – заметил Михаил, усмехнувшись.

– Тю! – возмутился Карпищев. – А че не заехали погостить?

– Закрутила нас нелегкая, – сокрушенно пожал плечами Михаил. – В заповедном вашем лесу. Много же там нечисти у вас развелось!

– Ох, нечисть – оно точно!… – с важным видом закивал турский князь. – Все недосуг заняться. Дела, понимаешь, дела… А заняться надо, правда твоя…

– Князю Квасурову и княгине Шагировай – к царову величию! – ожил секретарь, с некоторой натугой отворяя тяжелую дверь в царовы покои.

– Ох ты! – опечалился князь Володимир. – Как вас скоро-то!… И поговорить не успели…

– Успеем еще, – заверил Михаил, и мы шагнули в покои.

Тут-то я и увидела воочию мой ночной ураган.

Огромная крутящаяся воронка черного мысленного смерча лениво гуляла по пространству покоев. Она затягивала в себя, подчиняя, растворяя в своем водовороте сознание любого, кто оказывался на пути, – будь то группка челяди, жмущейся к стене, или рынды из отряда придворных оруженосцев, живым коридором вытянувшиеся по сторонам алой ковровой дорожки, уложенной от входных дверей до середины зала.

Стоило появиться в дверях нам с Михаилом, как ураган хищно устремился за новой добычей. Я просто физически ощутила, как чужая, могущественная воля пытается смять меня, выкрутить руки и ноги, безвольной тряпичной куклой завертеть в своей безжалостно-равнодушной кутерьме.

И это почти удалось. Головокружительная скорость обрушившегося вихря так успешно принялась размывать, сминать мое сознание, что еще миг – и я растворилась бы в нем, подобно всем остальным. Я уже чувствовала, что это сейчас случится. И что это не страшно. Это надо, и все!

Только истошный крик Михаила: «Княгиня! Наталья!» – выдернул меня из слепого повиновения чужой, беспощадной воле.

Я напряглась, сосредоточилась – и тяжким камнем, как неподъемный груз, выпала из черной хаотической круговерти. Выпала все туда же – на самое начало красной ковровой дорожки, возле только что закрывшихся за моей спиной дверей. С трудом, превозмогая онемелость мышц шеи, я повернула голову к Михаилу.

Разумеется, он и не думал кричать. Он стоял, плотно сжав губы, устремив взгляд в противоположный конец зала, и взгляд этот мне совсем не понравился. Сказать, что он был пуст, – ничего не сказать. Он был мертв. Он был искусственно нарисован на безжизненном лице моего князя. Князя, которого уже не было рядом со мной. Заверченного и унесенного чудовищным тайфуном, что все еще плескался вокруг, тянул в свои зловещие протуберанцы, пытаясь сделать со мной то же самое, что уже сотворил с Михаилом.

Наверно, я в этот миг взбеленилась и озверела. До совершенной беспощадности. Ледяными от бешенства руками я раздвинула, вспорола тушу урагана, вошла в его воронку и свирепо осмотрелась. Урагану было больно, неприятно и неудобно от моего присутствия внутри. Он напрягся, пытаясь выпихнуть меня обратно, он даже замедлил свое верчение. И это позволило среди десятков, сотен, тысяч лиц, погребенных в его смерчевых недрах, углядеть бледное, опустошенное лицо Михаила.

Не теряя ни секунды, я ухватила моего князя за безвольно проплывающую мимо меня руку и потянула к себе. Назад. Отступая, извлекая его из безудержной круговерти.

Тайфун, освободившийся от моего присутствия, отшатнулся, отпрыгнул, как чудовище, столкнувшееся с непреодолимым и опасным препятствием.

– Княгиня… – прошептал Михаил.

И это был его голос.

Он смотрел на меня – и это был его взгляд. За этот ласковый, обожающий взгляд я готова была уничтожить хоть сотню свирепых чудовищ, посмей они только покуситься на моего князя!

– Идемте, княгиня, нас ждут, – нежно прошептал Михаил.

И, взяв мою руку в свою, повел по ковровой дорожке.

Чудовищный вихрь, который продолжал метаться по огромной зале покоев как подраненное животное, судорожно отпрыгнул прочь с нашего пути.

А я наконец разглядела источник этого вихря. Он сидел на величественном даровом троне – парень, почти подросток. Одного возраста со мной, а то и моложе. Бледный, худой до изможденности, нелепый под своим пышным малиновым балдахином, в роскошной паровой короне, со скипетром и державой в маленьких костлявых ладошках. Неподвижный взгляд глубоко запавших глаз, обведенных нездоровой желтовато-сиреневой каймой, был прикован к моему лицу.

– Князь Квасуров и княгиня Шагирова! – с торжественной гулкостью было провозглашено за нашими спинами, как только мы достигли края дорожки.

Михаил опустился на одно колено, я склонилась в поясном поклоне.

Воцарилось молчание.

Ураган метался по залу, поминутно захлестывая и выбрасывая из своей утробы чьи-то личности, образы, мысли, надежды… Парень на троне был не просто напряжен – каждая его мышца, казалось, была вытянута в струнку как при умопомрачительно сильной головой боли. Я видела однажды пациента с водянкой мозговых оболочек (если правильно запомнила диагноз), он лежал на больничной койке вот так же вытянувшись, напрягшись, боясь хоть чуть шевельнуться, чтобы не усилить и без того невыносимую головную боль.

– Царева милость на княжение в Суроже княгиней Ша-гировой получена. Правь восторжествовала.

Голос, раздавшийся с трона, был тише вздоха ветерка, но отдался эхом по всему залу покоев.

Я вторично отвесила поясной поклон. Как все просто! Стоило ради этого тащиться в Вышеград?! Может, хоть грамотку какую красивенькую дадут. Удостоверяющую, что податель сего… Нет, не податель. Не знаю. Короче, сертификат, свидетельствующий, что я действующая всесильная княгиня…

Бесцветные полоски паровых губ вновь разомкнулись.

– Просьба на разрешение брака между князем Квасуровым и княгиней Шагировой…

– Но я ни о чем таком не просила! – возмущенно выкрикнула я, от негодования забыв, где и с кем говорю. Повисла пауза.

– Княгиня… – ошалело пробормотал Михаил. И мягко сжал мою ладонь.

– Я ни о каком браке не просила, – повторила я упрямо и выдернула руку.

– Княгиня… – В голосе Михаила был испуг. – Вы не хотите венчаться со мной?

– Я не просила ни о каком браке, – как заводная кукла, снова произнесла я. И это были единственные слова, которые я знала в тот момент. Все остальное богатство русского языка начисто вылетело из головы.

Михаил побледнел как полотно – не хуже чучела на троне

Пауза затягивалась.

– Я… – начала я, не зная, как продолжить. Но новое изъявление царовой милости, к счастью, остановило меня.

– Эта просьба будет рассмотрена позже.

Тихий голос со стороны трона продирал до самых внутренностей. Хотелось крикнуть этому парню: «Да вы же серьезно больны! Пожалейте себя – разве можно доводить организм до такого состояния!?» – Уединенция окончена! – гулко провозгласил глашатай за нашими спинами.

Михаил поднялся с колена, мы, склонив головы, попятились к дверям.

* * *

– Княгиня, вы отказываетесь выходить за меня? – задумчиво спросил Михаил в карете.

– Мы вообще не говорили с вами об этом, – сообщила я, отвернувшись к окошку.

– Давайте поговорим, – предложил он. Я пожала плечами.

– Княгиня, – вдохновенно начал Михаил.-Я прошу и умоляю: выходите за меня!

– Для чего? – нетерпеливо прервала я его речь.

– Как это? – не понял он. – Будем мужем и женой.

– Ну и что?

– Детишек нарожаем…

Я живо представила себя в родильном зале в качестве роженицы: испарина на лбу, мокрые от пота, спутавшиеся волосы, злая акушерка требует: «Тужьтесь, мамочка! Я кому сказала – тужьтесь! Орать раньше надо было, когда с мужиком ложилась!» – Заманчивое предложение, князь… – вздохнула я. – Только такими посулами и можно завоевать женское сердце.

– Но я люблю вас! – сообщил Михаил. – Я каждый день доказываю вам это!

– Ваши доказательства… м-м… очаровательны, – не могла не согласиться я. – Но они относятся, скорее, к области физиологии…

– Хорошо, я докажу вам по-другому! Вы ведь не читаете моих мыслей – я правильно понял?

– Да. А это означает что-то особенное? —заинтересовалась я.

– Еще как означает! Знаете ли вы, княгиня, одно простое правило: дополнительный подарок, которым может одарить княжеская гривна, действует во всех случаях, кроме тех, когда это действие направлено против любимого человека. А, не знали! Мой отец, князь Никита, попробовал однажды нарушить это правило. Разругавшись как-то вдрызг с моей матушкой, в ярости хотел спалить ее своим огненосным взглядом. Надулся, стал красный как рак, потом чуть не упал замертво от напряжения, а закончилось все тем, что спалил новенький буфет позади нее. А ее пламя даже не коснулось! Ведь он не мог причинить ей никакого вреда – потому что любил без памяти. Ну, потом было примирение, они плакали, обнимались… А в тот страшный год, когда она умерла… Я вам рассказывал… Он ведь так больше и не женился. Мы. Квасуровы, – однолюбы. И вы не читаете моих мыслей по той же простой причине – вы любите меня!

– Моя любовь – это мое дело! – сердито сказала я. – И вовсе никакой не повод для скоропалительного замужества!

– Но ведь еще я, княгиня!… Я ведь тоже люблю вас! Вы не поверите, – он смущенно отвел глаза, – я даже проверял свои чувства с помощью Витвины. Дарованная ею способность– вы зовете ее телекинезом – никак не действует, когда я пытаюсь применить ее к вам. Столько раз пытался сдвинуть хоть одну-единственную прядь на вашей милой головке, хоть пошевелить заколку в ваших волосах – бесполезно! Я люблю вас, княгиня, – это проверено и доказано!

– Очень интересно. – Я смотрела в окно отсутствующим взглядом.

И князь разволновался наконец не на шутку: – Да в конце концов, княгиня! Я просто люблю вас! Без всяких проверок и доказательств! Ваш голос, ваше лицо, вашу больную ручку, ваш решительный нрав. Что бы вы ни сделали– я люблю все это! И что бы ни случилось – буду любить всегда. И если вы вдруг умрете, для меня жизнь потеряет всякий смысл – мне ничего не останется, как взойти на ваш погребальный костер!

– Не притворяйтесь антом! – погрозила я пальчиком.

– Да, – опомнился Михаил. – Конечно, я не сделаю этого. Мои обязанности… Я вынужден нести их. Они не дадут мне прервать свою жизнь вместе с вашей. Но притягательность других женщин для меня больше не существует. Давно. Сразу после того, как я увидел вас, там, в Суроже, в окошке на втором этаже… Я ведь тогда враз понял, что нашел