Book: Феномен эмиграции



Шафаревич Игорь

Феномен эмиграции

Игорь Шафаревич

Феномен эмиграции

      Наша страна, очевидно, переживает сейчас один из поворотных, роковых моментов своей истории. Ближайшие несколько лет решат, вероятно, ее будущее на многие годы, а может быть, и вопрос ее существования. Нет нужды перечислять зловещие явления, возникшие в экономике, экологии, отношениях между нациями. Они хорошо известны и привели ко всеобщему убеждению в неизбежности коренных изменений жизни, к идее "перестройки". Но к ним прибавляются не меньшие опасности, связанные с самим процессом перестройки. Любой организм в период радикальной перестройки становится менее устойчивым, резко понижается его сопротивляемость. Распадаются старые структуры, хоть и плохо, но еще функционировавшие, а новые на смену им создаются далеко не сразу. В подобный период разрушительный внешний импульс, в обычных ситуациях легко преодолимый, может оказаться роковым. Один такой фактор, не раз в критические моменты оказывавший разрушительное воздействие на жизненный уклад многих стран в различных исторических условиях, я и хочу обсудить в этой статье.       Речь идет о явлении эмиграции. Конечно, далеко не всегда эмиграция действует разрушительно. Например, этого нельзя сказать об эмиграции из Англии в колонии, В период социальных катаклизмов и революций эмиграция приверженцев свергнутого "старого режима", бегущих, как правило, чтобы спасти жизнь, не имеет уже возможности (каковы бы ни были ее желания) повернуть историю назад. Идеология этой "эмиграции беженцев" бессильна уже потому, что отмечена печатью поражения. Даже если такая эмиграция возвращается с победой (как во Франции после Наполеона), она вынуждена мириться с происшедшими изменениями, стремясь только выкроить кое-что себе (как правило, не надолго).       Но существует еще одна разновидность эмиграции. Она возникает, когда в стране отнюдь не царит массовый террор. Люди уезжают не для того, чтобы спасти жизнь, а ради некоего дела, которому они себя посвятили. Это дело связано с подготовкой и осуществлением глубинных изменений в стране их первоначального проживания, но они считают, что делать его сейчас эффективнее вне ее. Такая эмиграция поддерживается обычно надеждой на скорое торжество дела. Эмиграция этого типа возникла в нашей стране в 70-е годы, она-то для нас и важна. Один из ее представителей, покойный А. Амальрик назвал ее "эмиграцией надежды", сравнив, в этом отношении, с революционной эмиграцией, предшествовавшей 1917 году. Вот подобная "эмиграция надежды" и является часто признаком и инструментом радикальных, насильственных перемен - это можно проследить на многих исторических примерах.       Герцен, вся жизнь которого была связана с эмиграцией, особенно глубоко чувствовавший ее роль, писал: "во всех странах, при начале переворота, когда мысль слаба, а материальная власть необуздана, люди преданные и деятельные отъезжали...", "Эмиграция - первый признак приближающегося переворота". Общеизвестно, например, какую роль в нашей истории играла эмиграция (еще с Бакунина и Герцена) в подготовке революции. После февральской революции сотни эмигрантов потоком полились в Россию: поездами из Швейцарии через Германию, специально зафрахтованными пароходами из Америки и т. д. Тогда их цель называлась "углубление революции", то есть радикализация ее. Этот поток принес десятки имен, без которых революция, гражданская война, военный коммунизм кажутся нам немыслимыми.       Очень интересный пример представляет Английская революция 1640-1660 годов. Она основывалась, как известно, на идеологии пуританизма радикального течения протестантизма - зарождение которой обычно связывают с эмиграцией из Англии в царствование Марии Тюдор, пытавшейся вернуть страну к католичеству. Спасаясь от преследований, протестанты бежали в Германию и Швейцарию, где и усвоили самые крайние принципы радикального протестантского учения - кальвинизма. По видимости, это была "эмиграция беженцев". Но недавнее доскональное исследование биографий всех 472 эмигрантов показало, что их отъезд был тщательно подготовлен и начался до всяких преследований. Эмиграция финансировалась группой крупных банкиров ("Комитет 26-ти"), заранее посылались эмиссары для поиска удобных мест поселения, была налажена хорошо работающая связь с Англией. То есть это была на самом деле "эмиграция надежды"!       Как же функционирует механизм эмиграции? Ее цель - создание слоя людей, как можно более радикально порвавших духовно со всем жизненным укладом страны, из которой они уехали, для которых благодаря этому диапазон возможных проектов, действий, могущих определить будущее этой страны, бесконечно расширяется. Так, эмигрировавшие из Англии протестанты призывали к казни короля (тогда - королевы). В Англии того времени это звучало бы неслыханно - но было пророчеством о том, что произошло 100 лет спустя. И в нашем террористическом и революционном движении наиболее радикальные идеи и документы вырабатывались в эмиграции - например, у Бакунина и Нечаева. Точно так же призывы во время войны к борьбе за поражение собственного правительства немыслимы вне эмиграции.       Процесс эмиграции начинается еще в стране "первоначального обитания" (термин, часто употребляемый новейшими эмигрантами). Достоевский писал: "Герцен не эмигрировал, не положил начало русской эмиграции; нет, он уж и родился эмигрантом. Они все, ему подобные, так прямо и рождались у нас эмигрантами, хотя большинство их не выезжало из России". Действительно, существует "эмигрантское отношение к жизни", которое может окончиться, а может и не окончиться отъездом - человек начинает смотреть на окружающую жизнь как бы со стороны. Это можно было ясно увидеть у некоторых писателей, уехавших в последние десятилетия (именно когда это были талантливые писатели): в их написанных еще здесь произведениях появлялись какие-то новые элементы, иногда менялся даже язык. Они (может быть, и бессознательно) ориентировались уже на других читателей, критиков. Еще в этой стране эмиграция производит отбор, создает фильтр: ее путь избирают как раз люди, менее укорененные в жизни. Отъезд еще усиливает их изоляцию. Жизнь без корней, в чужой стране создает совершенно особенную, болезненную атмосферу. Как правило, эмиграция разбивается на небольшие группы, враждующие друг с другом, в ней происходит "война всех против всех". При этом в ход идут самые мрачные обвинения, в первую очередь - в сотрудничестве с полицией той страны, откуда они уехали (потом история показывает, увы, как часто подобные обвинения были справедливы). Так было с французской, польской, немецкой, русской эмиграцией в XIX в. Похожая картина и в советской эмиграции 70-80-х годов. "Страшная вещь эмиграция", - писал Герцен. Он прибавляет, однако, что ни на что бы ее не променял, так как она дает необыкновенное ощущение свободы. Но свободы - от чего? Скорее всего - от укорененности, ответственности за судьбу своей страны, от опасения повредить ей своими делами. Неудачи этой страны эмигрантов радуют - они оправдывают их отъезд... Успехи же - деморализуют, воспринимаются как их собственная неудача (так болезненно переживал, пример, Герцен начало реформ 60-х годов). Создается тип человека, все более оторванного от своей бывшей родины, раздраженного текущей там жизнью, видящего весь смысл своего существования в ее переделке и постоянно готового к вторжению в эту жизнь.       Этот процесс, в результате которого создается совершенно новый человеческим тип, напоминает выращивание чистой культуры бактерий и искусственной среде. Потом бактерии проникают в организм, инвазируют его ткани и вводят в них свои токсины. Точно так же эмигранты, возвращаясь в страну "первоначального обитания", - становятся орудием переворота и взрыва - столь радикальным и эффективным, что создать его внутренними средствами, без механизма эмиграции, было бы невозможно.       Наша страна уже в XX в. породила несколько волн эмиграции. Обычно насчитывают три "волны": 1-я - после гражданской войны, 2-я - после конца войны в 1945 г. и 3-я - в 70-80-е годы. К ним надо бы прибавить и самую раннюю - еще дореволюционную. Из них 1-я и 2-я "волны" были типичными "эмиграциями беженцев", а дореволюционная эмиграция и 3-я эмиграция типичной эмиграцией надежды" (*). Эта "3-я эмиграция" и может повлиять, да уже и влияет весомо на нашу жизнь. Собственно, о ней-то и эта статья.

      (* Эмиграция 70-80-х годов была в подавляющей части еврейской, в США и Израиль, с проблемами нашей страны она была связана слабо, в основном лишь через борьбу за разрешение отъезда. Но на ее гребне возникла другая, численно гораздо меньшая, но громко о себе заявившая эмиграция, которую обычно и называют 3-й волной. *)

      В согласии с общей схемой, и эта эмиграция сформировалась еще внутри страны, среди людей, наименее укорененных в ее жизни. Такие люди зачастую легче других рвут с рутиной, традицией жизни: среди них нашлись и смело заявившие о себе в период, когда послышались первые голоса протеста против лжи и жестокости эпохи 60-70-х годов. Сначала они были неотличимы в небольшом слое людей, вдохновленных тогда единым порывом, еще не обдуманным конкретно чувством: разогнуться, вздохнуть свободно! И я помню ощущение шока, когда выяснилось, что наши товарищи, о которых мы думали, что до последнего будем вместе переносить все гонения, вдруг складывают чемоданы и внезапно исчезают из нашей среды и нашей страны. Более того, часто уехавшие, оказавшись на Западе, провозглашали нечто такое, что заставляло усомниться: да были ли они когда-либо близки этой стране, этому народу? Кажется, я был тогда первым из того круга, рискнувшим вслух выразить сомнение в том, что эмиграция - это подвиг, за который вся страна должна быть эмигрантам благодарна. Почти историческая давность события, быть может, извинит длинную самоцитату. Дело было 15 лет назад на пресс-конференции по поводу выхода в Самиздате сборника "Из-под глыб". Я сказал тогда: "И поэт, писавший стихи о том, как он не уедет, и мыслитель, создавший эссе о том, почему уезжать не надо - все они уехали добровольно. И если теперь одни говорят, что их выслали, другие - что почти выслали, третьи возмущаются тем, что их лишили гражданства, то значит, и первые и вторые и третьи сами чувствуют, что поступили не так, как должны были. Добровольно уехавшие деятели русской культуры просто не выдержали давления, которое десятилетиями выдерживали, например, миллионы верующих. Иными словами, у них не оказалось достаточно духовных ценностей, которые могли бы перевесить угрозу испытаний - конечно, тяжелых, но вполне допустимых человеческим силам, как показали многочисленные примеры. А если так, то о каком же значительном их вкладе в культуру может идти речь? Люди, лишенные этих ценностей, не могут внести вклада в культуру, независимо от того, по какую сторону границы они находятся. Это можно заметить и на многих конкретных примерах. Человек, например, способный написать: "Россия - Сука! Ты ответишь и за это..." - был тысячу раз прав, уехав - и ему бессмысленно переносить неудобства ради этой страны, и ей он ничего дать не может". В ответ я услышал целый поток возражений и попреков, в том числе и предельно грубых - показывающих, как болезненна эта проблема.       Но более того, вскоре эмиграция превратилась в метод создания некоей карьеры. Громким, резким заявлением, созданием "комиссии", "комитета" или "группы" человек добивался известности на Западе и возможности, эмигрировав, занять там престижное положение. Ф. Г. Светов, одно время известный критик "Нового мира", а потом автор нескольких романов (у нас до сих пор не изданных), напечатал в парижской газете "Русская мысль" статью, содержащую яркое описание этой ситуации. По его мнению, речь идет о "продукте", который можно добыть только здесь, а реализовать только на Западе. "Продуктом" может быть протест, создание "комитета", лагерный срок или просто очень смачный плевок в Россию. А реализуется, продается он на Западе, этот торг и есть дело эмиграции. (Он подразумевает, конечно, именно ту "эмиграцию надежды", о которой мы говорим.) И вот какой произошел результат: люди, раньше безоговорочно считавшие друг друга единомышленниками, стали с опасением поглядывать на своих соратников, жертвенный товарищеский порыв пошел на убыль. Еще более деструктивное действие оказала эмиграция другим своим аспектом. Поскольку власть ей препятствовала, то за эмиграцию надо было бороться. И вот как-то получилось так, что борьба за право эмиграции оказалась сверхважной, первейшей задачей и заслонила собой все остальные проблемы страны. Был даже сформулирован тезис, что среди всех "прав человека" право на эмиграцию - "первое среди равных". Можно себе представить, какое впечатление это произвело на подавляющее большинство народа, для которого вопрос об эмиграции не стоял и не мог стоять, на тех, кто о такой возможности даже не задумывался! Какой нелепо-оскорбительный взгляд на жизнь страны: в ней важнее всего то, как из нее уехать! И ведь начиналось все это, еще когда колхозники не имели паспортов, не могли уехать не только в Америку или Израиль - а в соседний район. Когда бесправное положение колхозников, поездки на автобусах в Москву за продуктами, полное отсутствие врачебной помощи в деревне - все это признавалось второстепенным по сравнению с правом на отъезд тонкого слоя людей, то здесь было не только пренебрежение интересами народа в целом, здесь чувствовалось отношение к народу как к чему-то мало значительному, почти не существующему. Какой же широкой поддержки или хотя бы понимания можно было ожидать? Полная изоляция, даже внутри интеллигенции, была неизбежна. Так эмиграция, исказив естественную иерархию жизненных ценностей, привела к тому, что был, может быть, упущен шанс "перестройки" на 20 лет раньше теперешней - в стране, гораздо менее разрушенной духовно, экономически, экологически. Но вот переезд совершился, и эмиграция начинает вызревать в новой среде, в искусственной изоляции от своей страны. Первое, что многих тогда поразило - это взрыв озлобленных выпадов новых эмигрантов по адресу прежней "страны обитания". Например, эмигрировавший сатирик А. Зиновьев на вопрос: "Осталось ли в русском народе что-то сугубо национальное?" - ответил утвердительно и привел много примеров: "Веками отработанная способность унижаться и унижать других, способность приспособляться к мнению других, способность угождать и требовать того же от других" - и в этом духе на 1/2 страницы! А. Синявский обвинил русских огульно в антисемитизме (за это и ответит "Россия-Сука"), А. Янов разъяснил, что единственное содержание "русской идеи" - это фашизм, Б. Шрагин сообщил, что у русских не было истории, а было лишь "бытие вне истории" и т. д. и т. д.       Мы видели своими глазами, как в эмиграции творится какой-то "новый человек", и механизм его сознания отчасти становился понятен. Прибыв на Запад, новые эмигранты оказывались в щекотливой ситуации. Весь их статус, уважение других, даже самоуважение, да и более тривиальные стороны бытия: работа в журнале, на радио, в университете" - все это определялось тем, что они прибыли как Борцы, Герои Сопротивления. И в то же время создавалось какое-то фальшивое положение: Сопротивление происходит в одной стране, а его Герои находятся в другой.       Ситуация очень походила на бегство:

Ты помнишь час ужасной битвы,

Когда я, трепетный квирит,

Бежал, нечестно бросив щит,

Творя обеты и молитвы!

Как я боялся! как бежал!

Но Эрмий сам незапной тучей

Меня покрыл и вдаль умчал...

(По-видимому, в Америку или Париж).       Для преодоления этой трудности и возникла концепция безнадежной, от начала веков обреченной на рабство страны в которой порядочный человек не может дышать. Но эту схему надо было еще заполнить содержанием - так возникла целая литература, обосновывавшая рабский характер русской души и ущербность русской истории.       На эту деятельность ушло добрых 15 лет, а тем временем у нас подоспела "перестройка" и начался третий фазис в эволюции эмиграции - ее возвращение в страну "первоначального обитания". История учит, что особенно сейчас, в период резких и трудных изменений - это далеко не безопасный процесс. Как бы ни оценивать ту или иную прошлую революцию, вряд ли найдется у нас много людей, желающих революции сейчас. Очень сомнительно, что в теперешнем состоянии страна могла бы такой катаклизм пережить. А ведь когда Герцен называл эмиграцию признаком "приближающегося переворота", то явно имел в виду революцию. Поэтому, казалось бы, своевременно нам к возвращению эмиграции присмотреться и приготовиться.       Правда, сейчас возвращаются они чаще всего не телами своими (которые прибывают разве что для краткого визита) - а произведениями, публикуемыми у нас в популярных изданиях. Но ведь именно их произведения это сейчас средство их воздействия, их токсины. Читателей - в первую очередь, молодежь - намаявшихся под бременем тошнотворной пропаганды, лживой литературы, оглушает и захватывает эта крайняя раскованность, агрессивная смелость в ниспровержении обрыдлых истуканов. А основной заряд, которым начинена эта литература, они воспринимают даже не задумавшись. Звонкая пощечина Сталину отвлекает, например, внимание от главного содержания произведения - глумления над Россией и всей ее историей. Да разве это первый раз, когда застой жизни делает сладким уже любое ниспровержение, независимо от того, что же именно ниспровергается?       Ярким примером такого эмигрантского произведения является книга А. Синявского "Прогулки с Пушкиным" (фрагмент из которой опубликован в журнале "Октябрь"). Ей мы и посвятим оставшуюся часть статьи. Произведение это содержит множество характеристик, "раскрытий" Пушкина: он вбежал в поэзию на тонких эротических ножках; образ, более всего раскрывающий Пушкина - это мертвец, утопленник: собственно, это он, Пушкин, "стучится под окном и у ворот"; но Пушкин и упырь, и Самозванец, и Хлестаков, и даже кудрявая (баки!) вертящаяся вокруг дам болонка... Все это написано в духе ёрнического похохатывания, напоминая стиль хулиганящей шпаны, которая может и шапку сорвать, и в карман залезть, похлопывая по плечу: "Да ты что, старик, шуток не понимаешь?" А кто "понимает шутку", должен увидеть здесь захватывающе смелую попытку раскрыть нам Пушкина с его не парадной, не лакированной стороны - "живого, а не мумию".       Зачем это написано и зачем здесь издается? Существует распространенный прием, который, вероятно, многие могли наблюдать, когда сплоченная группа, "мафия", захватывает руководство в какой-то сфере жизни. Интересного для них человека они "проверяют", "прощупывают", заставляя сделать нечто для него неприятное. Если он покорится, значит, его можно сгибать дальше, можно и совсем подчинить, в противном случае - надо повременить, он еще не созрел. Таким "проверкам" подвергаются, в событиях большего масштаба, целые социальные слои и народы.       Этим приемом прекрасно владел, например, Сталин. Так, во время войны он сделал с головы до ног измазанного кровью прокурора процессов 30-х годов Вышинского - замнаркомом иностранных дел и поручил ему переговоры с западными союзниками. Они могли бы и отказаться иметь с ним дело, но слишком трепетно желали выиграть войну нашей кровью. А после этого, как они могли возражать против того, что Вышинский заседал в Нюрнбергском трибунале рядом с самыми почтенными их юристами? А после этого как они вообще могли осудить процессы 30-х годов?       Как надо было бы наиболее эффективно "проверить" русских? Кощунство, оскорбление Православия? - но теперь это было бы болезненно лишь для меньшинства. Еще раз испачкать грязью русскую историю? - но это мы уже переносим спокойно. А вот, пожалуй, Пушкин, - это то, что ближе большинству русских, укол в это место почувствует большинство их. Да и в журнале "Синтаксис", издаваемом Синявским, появилась же статья, где автор раздраженно недоумевает: почему это в России без конца издают и раскупают Пушкина? Вот одной из проверок жизненности нашего народа, его способности дать отпор и является эта публикация. (Не надо видеть в таком объяснении веру в "мировой заговор" - думаю, что любая блатная компания, прибирающая к рукам какое-нибудь предприятие, применяет этот прием очень четко, не формулируя его и не сговариваясь.)       Недавно аналогичная ситуация прогремела по всему свету. Знаменитые "Сатанинские суры" Соломона Рушди - это, по-видимому, нечто вроде исламского варианта "Прогулок с Пушкиным". И надо сказать, что исламский мир своей реакцией на это "прощупывание" еще раз доказал свою большую жизненную силу, а тем самым, вероятно, заметно ослабил давление, которому мог бы подвергнуться в ближайшее время. Я говорю, конечно, не о призыве покойного Аятоллы убить автора - они оказались как раз очень удобным предлогом, чтобы под видом защиты Рушди (который еще, наверное, заработает на этом шуме не один миллион), замазать то кощунственное оскорбление, которое было нанесено целой цивилизации - многим сотням миллионов человек. Реальным ответом были грандиозные демонстрации, то, что в столкновениях с полицией сотни людей отдали свои жизни - и в результате удалось добиться запрета книги во многих странах.       Но наш-то ответ еще впереди. Как это случилось, что грязное хихиканье по адресу одного из самых светлых имен русской культуры публикует журнал, являющийся органом Союза писателей России? Неужели в своей жизни (и в самой смерти) Пушкин принял не достаточно гонений - нужно еще приложить руку и потомкам? Неужели травли Ахматовой, Пастернака, Солженицына нам недостаточно? Пойдут ли теперь гонения в глубь истории, пока не охватят всю русскую литературу? Это зависит от того, каков будет наш ответ на предложенную нам "проверку". Говоря о "нас", я имею в виду не только русских, но всех, принадлежащих той культуре, одним из источников которой был Пушкин.



      Впервые опубликовано в газете "Литературная Россия", 1989, 8. 09.




home | my bookshelf | | Феномен эмиграции |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 6
Средний рейтинг 3.7 из 5



Оцените эту книгу