Book: Повесть о Сарыкейнек и Валехе



Эфендиев Ильяс

Повесть о Сарыкейнек и Валехе

Ильяс Эфендиев

ПОВЕСТЬ О САРЫКЕЙНЕК И ВАЛЕХЕ

Перевод на русский - Э. Агаева

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

НАШИ ГЕРОИ ГОТОВЯТСЯ К СВАДЬБЕ,

И ДРУГИЕ СОБЫТИЯ

Валех

(Валех - мужское имя, означающее "восхищенный", "очарованный".)

...И снова, нагрузившись камнем-кубиком, по заснеженным горным дорогам направляемся мы к поселку, который строим. Моя машина, как всегда, впереди. Несусь, невзирая на подъемы-спуски, как птица. Э-э-э-х!

Знаю, мои друзья сейчас ворчат на меня. Особенно этот Толстяк Эльдар. Небось склонился над рулем и клянет меня на чем свет стоит.

А я, лихо заломив шапку, распеваю во все горло:

Как величава, как прекрасна ты,

Как ты нарядна, ай сэры кейнек!

Подобной не увидеть красоты,

Хоть обойти весь край, сэры кейнек!

(Перевод В. Кафарова.)

Сарыкейнек - это моя невеста. А песню про нее сложил сам ашуг Алескер. В своем ли я уме, спросите вы? Ведь ашуг Алескер давно уже покинул этот мир. Так-то оно так. Но вся шутка в том, что дед моей невесты ашуг Гусейн в молодости был у ашуга Алескера учеником. И однажды на свадьбе увидали они красавицу в желтом, как у иволги, одеянии, с грациозной поступью серны. И так поразила эта красавица сердце ашуга Алескера, что сочинил он про нее - сары кейнек (Сары кейнек - буквально: "желтая рубаха"; в другом значении - иволга.) - песню. И спел тут же на свадьбе, аккомпанируя себе на сазе. А когда много лет спустя у ашуга Гусейна родилась внучка, в память об учителе он и назвал ее Сарыкейнек. ..

Сарыкейнек - крановщица. Я - шофер. Мы строим поселок для шахтеров близлежащего железного рудника.

.. .То ли я приближаюсь к подъемному крану, на вершине которого сидит в своей башне, как в сказочном замке, ненаглядная Сарыкейнек, то ли кран сам катит мне навстречу... От рева моторов осыпается снег с придорожных дубов, эхо мечется в теснине ущелья. Все быстрее, быстрей!

Если мои товарищи и ворчат на меня из-за этой гонки, то скорее для вида. Ведь и они спешат: камень ждут на стройке.

Работа здесь кипит от зари до зари. На глазах растут жилые дома, а вместе с ними и надежды тех, кому не терпится получить наконец ключи от долгожданной квартиры. Людям надоело тесниться в общежитии, снимать угол в селах, находящихся далеко от стройки... Но едва ли кто ждет квартиру с большим нетерпением, чем мы с Сарыкейнек. Ведь у нас скоро свадьба!

Вот мы миновали последний поворот - дорога здесь проходит по самому краю пропасти, вот видны уже силуэт крана и фигурка Сарыкейнек - она, как всегда, беспокоится за меня и но чему-то больше всего боится именно за этот конечный участок трассы. Я вижу уже ее меховую шапку, она смотрит в мою сторону. Все ближе, ближе...

Каждая встреча с ней для меня не просто радость, а откровение. Как в сказке. Мы словно бы парим в голубом просторе неба, восседая на краешке легких облаков, окрашенных солнцем во все цвета радуги, блуждаем в снежной тиши зимнего леса, настраивающем душу на возвышенный лад. Каждый раз мы встречаемся с ней будто бы впервые. И влюбляемся друг в друга каждый раз заново.

А ведь познакомились мы ни много ни мало десять лет назад. Десять лет любим друг друга. Поначалу, в детстве, - как брат и сестра. Когда стали подростками - с затаенной пылкой стыдливостью, а потом... Потом любовь наша раскрылась как цветок.

...Одна за другой машины останавливаются под стрелой крана. Выскочив из кабины, я срываю с головы шапку и высоко-высоко подкидываю ее, словно хочу добросить до самой башни.

- Э-ге-гей! - кричу я, и эхо разносит мой голос по горам. - Здравствуй, о моя королева небес!

Сарыкейнек, вижу, улыбается и шутливо прикладывает палец к губам: тише-де, а то услышит див, прилетит и унесет меня в свой заколдованный замок, ищи-свищи тогда по всему белу свету! Эта игра повторяется у нас каждый день и не надоедает нам.

Рабочие споро наполняют камнем нависший над кузовом машины ковш, голова Сарыкейнек исчезает в башне. Щелчок. Стрела крана медленно плывет вверх. А несколько минут спустя так же торжественно и величаво следует обратно - за очередной ношей.

Ударили в рельс.

Сарыкейнек, ловко перебирая ногами по узкой лесенке крана, спускается вниз. Ее лицо разрумянилось - то ли от этой профессиональной ежедневной гимнастики, то ли от мороза.

Мы идем в столовую...

Заметив, что я нащупываю в кармане сигареты, движением фокусника Сарыкейнек извлекает из сумочки пачку "Золотого руна".

- На.

- Откуда?

- Забежала во время перерыва в магазин. Вижу - твои любимые...

- Взяла б побольше.

- А я и взяла много. Целых десять пачек. Мы оба проголодались, как волки, и с аппетитом навалились на столовский обед.

- Я и билеты в кино взяла.

- Умница. На какой сеанс?

- На первый. Успею, как ты думаешь, сбегать домой переодеться?

- Опоздаем...

Общежитие у нас маленькое, мест на всех не хватает. И потому Сарыкейнек снимает угол в доме старушки Гюллюбеим...

Зима здесь холодная. Снег лежит с ноября по май. Снежные обвалы иной раз перекрывают дорогу, и тогда мы в течение нескольких дней, а то и недель сидим отрезанные от всего мира. Клуба у нас пока нет. Кино крутят в одной из комнат управления. Но - голь на выдумку хитра - мы нашли место для свиданий.

- Пошли на скалу Амира?

- Пошли...

В нескольких сотнях метров от поселка к склону заросшей лесом горы приткнулась скала. Она козырьком выдавалась вперед, под нее не попадали снег, и дождь. Однажды летом уроженец здешних мест профессор Амир устроил тут угощение для друзей, и с тех пор скала эта стала называться скалой Амира. Уютно было здесь. В двух шагах по лесному ущелью текла речушка. Я пристроил к скале стены, вышло что-то вроде комнаты. То был наш с Сарыкейнек укромный уголок. Наш дом.

Едва оказавшись под его кровлей, мы крепко обнялись. От собранных с осени трав и горных цветов, которыми был устлан пол, поднимался резкий аромат. Я развел костер.

Сарыкейнек положила мне руку на плечо. Я потерся о ее руку колючей (не брился из-за аврала) щекой. Вздрогнув всем телом, она обхватила меня за шею и поцеловала в губы. Мое сердце гулко заколотилось, я прижался к ней, и мы упали на сухую, дурманяще пахнущую траву. Мы забыли обо всем на свете. Нас было двое на земле. Я и она.

Ах, как мы были счастливы в эти минуты в пещере при свете костра, зажженного, казалось, еще нашими далекими предками.., Те непреходящие мгновения были

как минуты вечности. Вечности Адама и Евы. Но - это надо оговорить сразу и со всей откровенностью - когда в один прекрасный день Адам в этой пещере у этого костра дал волю рукам, Ева отпрянула в сторону.

_ Смотри, - решительно сказала она, - если это повторится еще раз, ты не увидишь меня. Да, мы с тобою сироты, у нас нет никого на свете. Но пожениться мы с 'тобой должны так, как нам завещано предками. По закону... Поклянись мне в этом.

И я поклялся. Дал слово мужчины. Свадебную фату моя невеста считала священной.

Родители у нас обоих давно умерли, выросли мы оба в одном детском доме. Сарыкейнек скоро должно было исполниться восемнадцать, а мне шел девятнадцатый год. У нас никого не было на свете, но мы не унывали. После окончания средней школы приехали сюда, на стройку. Сами обручились. На заработанные деньги я купил настоящее обручальное кольцо и надел его на палец Сарыкейнек. А Сарыкейнек для меня купила дорогую рубашку, дюжину носовых платков и несколько пар красивых носков, галстук... Мы были теперь законными женихом и невестой.

...Костер догорал. Выбрав угли, мы высыпали на них купленные по дороге сюда каштаны. Началась "пальба". С деланным испугом Сарыкейнек пряталась при каждом "выстреле" за мою спину.

А потом мы ели печеные каштаны. Зола в догорающем костре источала ровный сухой жар, - считай, когда-то стояли в лесу высокие стройные деревья, в листве их пели птицы, потом деревья эти стали дровами, сложенными в костер, потом... Костер догорал, в пещере сгущались сумерки.

- А Джамал-муаллим сегодня сказал, чтобы мы готовились к свадьбе, прервала мои думы Сарыкейнек. - Двухкомнатная квартира на пятом этаже, говорит, ваша.- Сарыкейнек счастливо засмеялась. - Представляешь, спрашивает, отложили ли,мы деньги на свадьбу?

- А ты?

- Была б квартира, говорю. За остальным дело не станет.

- Джамал-муаллим - человек слова...

- А комнаты-то, комнаты....- радостно говорила Сарыкейнек. - Два окна на лес смотрят, два - на гору Муровдаг. Пятый этаж - самый лучший, не правда ли?

- А то! Ты ж привыкла на мир смотреть сверху, со своего крана, - сказал я и слегка щелкнул ее по кончику носа.

- Да ну тебя! - оттолкнула меня Сарыкейнек. - Сколько раз просила, не делай так!

Я расхохотался.

- А что делать? Что? - говорил я сквозь смех. - Коли нос у тебя вздернут, будто ты бросаешь вызов всем,..

- И пусть, - с нарочитой обидой отбивалась Сарыкейнек. - Не твое дело.

Притянув к себе, я поцеловал ее.

- Знаешь, - сказал я, помолчав, - меня самого так и тянет поговорить о нашей квартире. Да боюсь сглазить.

- Не каркай, - шаловливо шлепнула она меня по губам.

Не суеверны мы были, нет. Но когда заходил разговор о квартире, я чувствовал, как что-то поднимается в душе... Страх не страх, сомнения не сомнения. Беспокойство какое-то.

"Джамал-муаллим - это человек... да, всеми уважаемый, - повторял про себя. - Сказал - кончено. А все же..."

Джамал - это начальник строительства. Ему всего двадцать восемь лет, но мы называем его уважительно - муаллим.

- Подъем! - скомандовала Сарыкейнек. - До начала фильма двадцать минут.

Ссыпав остатки каштанов в карманы, мы вышли из "дворца". (Товарищи в шутку нарекли нашу пещеру высокоторжественно - "Зимний дворец Сарыкейнек и Валеха".)

Фильм оказался пустой.

- Давай сбежим, - предложила Сарыкейнек.

Мы вышли.

Снег усилился. Ничего не было видно. Только в отдалении, в стороне общежития, сквозь разыгравшуюся метель угадывался свет висевшей у входа мощной 500-свечовой лампы.

- Погуляем?

- Нет, мне пора, - сказала Сарыкейнек. - Гюллюбеим-хала ложится рано...

- Пошли, - взял я ее под руку.

- Ты с ребятами иди... Я сама...

- Да ты что? В такую погоду!

- Что мне сделается? - говорила Сарыкейнек, а по голосу чувствовалось: хотелось ей, ой, хотелось, чтобы я ее проводил. - Ничего не случится со мной, - продолжала она и лукаво спросила: - А если случится вдруг? Что ты сделаешь?

- Как это что? Или я не мужчина?! - обиделся я.

-- Пах-пах, мужчина! - рассмеялась Сарыкейнек и, словно извиняясь, взяла меня под руку. - Ну ладно, пошли. Мужчина...

Идти надо было через лес. Тропинку занесло снегом. Но мы хорошо знали дорогу.

- О чем я думаю... - прервала молчание Сарыкейнек. - Когда мы переедем в новую квартиру, давай и Гюллюбеим возьмем с собой. Мы так привыкли друг к другу. На новом месте мне будет ее не хватать. И тяжело оставлять ее одну.

- А сын? - напомнил я.

- Пять лет как уехал, и дело с концом. Даже писем не пишет.

- Сначала ты поговори с ней, - сказал я. - Ведь не одинокая она. Глядишь, еще обидится...

- Ага, - согласилась Сарыкейнек и преданно посмотрела мне в лицо. - Какой ты у меня хороший...

- Если согласится, я не против!

- Будет чудесно, правда? Старый человек в доме нужен... А когда у нас с тобой маленькие пойдут, то... - Не договорив, Сарыкейнек с нежностью прижалась ко мне.

Лес кончился, мы вошли в село.

Гюллюбеим-хала жила в простом крестьянском доме с двумя комнатами. В. середине одной из них находилась жаровня. Два подслеповатых окна смотрели на улицу, а задняя глухая стена дома приткнулась к горе. В одной комнате жили Гюллюбеим с Сарыкейнек, а другая служила кладовкой.

Поднявшись на шаткое крылечко, мы постучали.

- А-а, зятек пожаловал! Входи, сделай милость! - запела старушка, открывая дверь.

Голая электрическая лампочка, свисавшая с потолка, освещала скромное убранство комнаты.

Я снял сапоги и сел на край старого выцветшего ковра, против жаровни. В доме Гюллюбеим-халы была пара стульев, но я любил сидеть на полу, подобрав ноги, как сидели испокон веков наши предки, коротая долгие снежные зимние вечера за неторопливой беседой у огня,

Не знаю почему, - быть может, потому, что я сирота, мне так мило духовное родство с теми, кто жил на этой земле много лет назад. Я сижу у огня и остро, до боли в сердце представляю себя в кругу этих мужественных и немногословных своих сородичей. Почему-то мне кажется, что я чем-то обязательно должен быть похож на них. Во всяком случае, когда я вскакиваю на спину жеребца и скачу так, что только ветер свистит в ушах, или когда выбиваю 50 очков из пятидесяти в передвижном тире в райцентре - стрельбой, как и борьбой, я увлекаюсь давно, - в такие минуты сердце мое переполняется гордостью. И я искренне считаю себя прямым потомком отважных своих дедов. Хотя...

- Каждому времени свое, - глубокомысленно изрек однажды Сарвар, он был на несколько лет старше нас и нет-нет да и учил нас уму-разуму. - Физическая сила, храбрость - что в наш деловой век? Ничто. Тьфу!.. На собрании начальство покритиковать - вот сейчас верх храбрости!

- И то верно. Какую отвагу может проявить в наше время, скажем, шофер? говорил Придира Зейнал, который редко когда с кем соглашался, а когда сердился, то краснел как индюк. До самой шеи.

Потрескивали дрова в жаровне. Тихо пел вычищенный до блеска, как и все в доме Гюллюбеим, самовар.

Сарыкейнек, стоя перед зеркалом, расчесывала свои черные, достающие до пояса волосы, и облегающий тело свитер очень шел к ее ладной фигуре.

- Пах-пах! Вы только посмотрите, что за невеста у нас. Загляденье! воскликнула Гюллюбеим-хала, внося в комнату большой поднос.

Сарыкейнек покраснела пунцово, отчего похорошела еще больше.

Ловко подхватив поднос, она опустилась на колени у самовара, стала разливать чай.

- Есть ли что приятнее чая, который разливает такая хозяйка? - продолжала старушка.

- Хозяйка, где уж там. Без своего угла, - вздохнул я.

- Не горюй, - рассмеялась Гюллюбеим-хала. - Не сегодня завтра ваш дом будет готов. Сыграете свадьбу, И старая Гюллюбеим напляшется досыта!

- А потом останется жить с нами, - продолжила за нее Сарыкейнек и стрельнула в мою сторону глазами.

Но старушка только улыбнулась в ответ. Ничего не сказала.

- Нет, мы серьезно, - поддержал я разговор.- Мы с Сарыкейнек решили, что без вас нам никак нельзя на новой квартире. Мы вас забираем с собой.

- Ах, какие вы быстрые, - сказала Гюллюбеим-хала, и было видно, что ей приятны наши слова.-Спасибо, детки. Но с моим домом что делать прикажете?

- Продадим.

Лицо старушки стало строгим.

- Это невозможно. Продать дом предков... Вздохнув, она поднялась и принесла свежий, испеченный утром, лаваш и сыр-мотал.

- Ешьте, ребята. Небось проголодались.

Хотя Гюллюбеим и была словоохотлива, она почему-то упорно избегала говорить о своем покойном муже, о сыне, оставшемся после армии в Ашхабаде. По слухам, он там женился на дочери влиятельного человека и работает сейчас на хорошем месте. Никак не скажешь, что сынок этот хоть сколько-нибудь был внимателен к старушке матери. Даже на свадьбу не позвал. Не пишет, и ладно. Значит, занят, говорила Гюллюбеим, когда разговор касался этой щекотливой темы. Лишь бы здоров был. Мое дело - выпустить его в жизнь, а там пусть живет как знает, бог ему судья...

Почему-то я очень не любил этого ее сынка, хотя ни разу его не видел. Да если б у меня была такая мать, пылинке не дал бы опуститься на нее! Вот ведь как несправедлив мир, думал я. Кому - только мечтать о чем-то, а кому - не ценить того, что есть.

- Ну, пойду. - Я поднялся.

- Куда? На ночь-то глядя, - сказала Гюллюбеим-хала.

Но я был, как всегда, непреклонен.

- Спокойной ночи, - решительным тоном сказал я, надевая куртку.

- Ты поосторожнее, Валех, - сказала Сарыкейнек, выйдя вместе со мной к воротам. - Несколько дней назад в этих местах волков видели...

Ее забота всегда до глубины души трогала меня. И вместе с тем я почему-то стеснялся, когда вот так по-матерински меня призывали к осторожности, к тому, чтобы я берег себя. Ведь если вдуматься, что это означает- быть осторожным и беречь себя?! Труса праздновать?

- Ничего со мной не случится, иди в дом, - грубовато, по-мужски сказал я.Холодно.

Она поцеловала меня, поднявшись на цыпочки, и юркнула за дверь.

Хотя снег перестал, на небе не было звезд. Споткнувшись о корень, я чуть было не растянулся на земле, что-то твердое уперлось при этом мне в бок. Я расстегнул куртку и поправил висевший на ремне кинжал. То был старинный кинжал тонкой ручной работы. Обычно я хранил этот кинжал у себя в машине, а с собой брал только в особых случаях. Как сейчас, когда мне предстояло идти ночью через лес. А вообще-то говоря, я носил этот кинжал не столько как оружие, сколько как память об отце.

Однажды летом я съездил наконец в село, откуда родом был мой отец, и отыскал старика, который знал его лично. Причем близко. Много лет назад этот старик побывал с моим отцом в отчаянной переделке, после которой оба чудом остались живы. Вот и обменялись они тогда кинжалами. На память. "А сейчас, сказал старик,- ты возьми его кинжал, храни. Помни об отце. Лихой был джигит, о его храбрости легенды рассказывали".

Снег скрипел под ногами. Я шел по лесу. Было темно, хотя снег и излучал слабый матовый свет.



Отец мог проявить отвагу, думал я. Мог. Такие тогда были времена. Схватки с бандитами, перестрелки, ночные скачки на диком коне. Ну, а я? Допустим, в день я не трижды съезжу в карьер за камнем, а двадцать раз.

Ну и что?

Вот выскочил бы сейчас из-за деревьев огромный голодный волк, нет, лучше медведь; схватил бы я его и придушил голыми руками. Другое дело!

Сам того не замечая, я свернул с тропы в гущу леса.

Я шел не торопясь, стараясь не шуметь. А потом вдруг взял да и запел:

Я гуляю по садам,

Я шагаю по садам.

За одну твою улыбку

Я всю жизнь мою отдам.

Мой молодой звонкий голос пробудил лес от тишины,

Взлетела над моей головой, осыпая снег, какая-то тяжелая птица. Прошуршало что-то между деревьев.

За одну твою улыбку

Я всю жизнь мою отдам,

орал я во все горло.

.. .В общежитии - нас было четверо в комнате - Придира Зейнал играл в домино с Сарваром, причем раскраснелся так, что щеки его прямо-таки огнем пылали. Проигрывал, должно быть... Толстяк Эльдар слушал транзистор, и комнату сотрясали грохочущие ритмы поп-музыки.

- Ради мамы, которая тебя такого хорошего родила. Эй, Эльдар, выключи ты этот тарарам. Дай поиграть! - ныл Зейнал.

- Ты его маму не тронь! А то будешь иметь дело со мной, - улыбнулся Сарвар.

Мать Эльдара, такая же толстая, как и сын, работала дояркой в селе, расположенном неподалеку от стройки. Несмотря на комплекцию, была она очень подвижна и работяща. Успевала и по дому управиться, и за коровами присмотреть, и на стройку смотаться, чтобы нет-нет да и порадовать сына и его друзей домашней снедью,

- Послушай, выдай-ка свою маму за меня, а? - разошелся Сарвар. - Стану я твоим папой. Это была дежурная шутка. Сарвар даже песенку по этому поводу сочинил.

Ты вдова, я вдовец,

Ты краса, я молодец...

затягивал он, и мы повторяли этот припев до одури. Скинув у порога сапоги, я открыл окно.

- Ай-яй-яй! - завопил здоровяк Эльдар, ужасно боявшийся сквозняков. Закрой!

А Зейнал подмигнул мне: дескать, не закрывай...

Все было знакомо, повторялось изо дня в день тысячу раз. Особым разнообразием, увы, быт наш не отличался. ..

.. .Когда мы утром встали, снегу намело на улице по колено. Снег лежал, накрыв все, как толстым ватным одеялом.

Мы только сели завтракать, как дверь отворилась и в клубах морозного пара на пороге возник экипированный по-зимнему - в валенках, меховой куртке и шапке- Джамал-муаллим. Дымя сигаретой, он сразу с порога заявил:

- Плохи дела, ребята. Остались без камня.

- Это почему? - удивился я. - Вот чайку попьем и поедем.

- Кругом все замело... Ни пройти, ни проехать..,

Мы переглянулись.

- Ну, а ты что скажешь?-,обратился Джамал-муаллим к старшему среди нас, Сарвару.

Сарвар подумал минуту-другую для солидности. И сказал то же, что сказал я. Ехать можно.

Джамал-муаллим повернулся к остальным шоферам, потоптался на месте, разглядывая нас так, словно видел впервые.

Зейнал покраснел, как обычно, когда сердился.

- Ну чего смотрите? Чего? Раз мы говорим - поедем, значит, поедем!.,

- По правде говоря, боюсь, - признался Джамал-муаллим. - В такой-то снег вас посылать... Но мы не слушали его.

- Я еду первым! - решительно заявил я.

- Нет, тебя вперед пускать нельзя, - покачал головой Эльдар. - Ты шальной. От любви...

Сарвар улыбнулся и поддержал Эльдара.

- К тому же ты - жених, и тебя надо беречь до свадьбы. Впереди еду я! заключил он уже серьезно. И, повернувшись к Джамал-муаллиму, который все еще топтался в нерешительности возле порога, сказал: - Да не беспокойтесь вы так! Проходите, раздевайтесь. Выпейте с нами чайку. Вы человек новый и опасаетесь зря. Мы в этих местах каждую пядь земли знаем.

.. .И вот, утопая в снегу, мы бежим к гаражу, наливаем воду в радиаторы, заводим моторы.

- Будьте осторожнее, ребята! - кричит нам вслед Джамал-муаллим.

Но что значит - быть осторожным? Убей меня, не пойму!

Я птицей взлетел в кабину, машина рванула с места, да так, что дверца кабины со стуком захлопнулась сама. Первым лихо вырулил на дорогу, но Сарвар сердито окликнул меня:

- Э-эй! Юноша, старших следует слушаться. Ведь сказано - первым еду я!

И он с шумом проехал мимо.

- Делать нечего, - вздохнул я. - Ты ж у нас аксакал.

Как-то в газете я читал про девушку, которая, став босыми ногами на ковер, может угадать, какого цвета бумага спрятана под ковром. Я вспомнил про эту необыкновенную девушку, глядя на то, как Сарвар ведет машину. Дорога здесь прескверная, разбита глубокими колеями, да еще вьется по краю обрыва. На этом месте мы обычно сбрасываем скорость и смотрим в оба. Но теперь все покрыл снег, и дорога казалась гладенькой, ровной. Стоило хоть на минуту поддаться этой иллюзии, и машина застряла бы в очередной рытвине. Или, того хуже, ухнула бы вниз, в пропасть. Но Сарвар был не из тех, кто поддается иллюзиям. Очень осторожно, словно крадучись, ехал он. Так, будто нащупывал землю колесами...

Что говорить, толково вел он нашу колонну. Я бы так не смог. Терпения не хватило бы! Хотя, что касается твердости руки и точности глаза - тут я спокоен. Тут у меня порядок! Говорю это без похвальбы.

Вот мы сделали предпоследний поворот, без осложнений- хотя это очень трудно! - сползли на тормозах вниз. Еще один поворот/ Еще спуск... Вот и карьер. Стоп, приехали!

Зейнал выскочил из машины первым и, подбросив шапку, крикнул во все горло: "Ур-р-ра!"

За ним повыскакивали остальные:

- Ур-ра!

Только Сарвар сошел вниз подчеркнуто спокойно, аккуратно захлопнул дверцу. Буднично обратился ко мне:

- Закурить есть?

Я вытащил пачку "Золотого руна". Сарвар прикурил, протянул пачку назад, но я отвел его руку:

- Оставь себе. Сарыкейнек купила много...

Сарвар молча опустил сигареты в карман. И затянулся глубоко-глубоко, с наслаждением. Когда трудное дело сделано, лучшая награда для человека - вот эти желанные минуты отдыха...

А вскоре мы тронулись в обратный путь, который должен был быть полегче: загруженные машины лучше слушаются руля, да и путь проложен.

Разве что - одолеть подъем. Из карьера выбраться на дорогу.

С натугой гудели моторы, пальцы вцепились в руль. Метр, еще метр, выше, еще выше... И вот мы на дороге. Позади и это последнее препятствие.

Ехать дальше - по собственному-то следу - можно было уже с ветерком.

Когда мы сделали последний поворот - тот, из-за которого Сарыкейнек так всегда нервничала, - и въехали в поселок, первый, кого мы увидели, был Джамал-муаллим. Он нервно прохаживался на пятачке возле строящегося дома.

- Ну как? - выбежал он навстречу.

- Порядок, - солидно ответил Сарвар, спрыгивая вниз.

Джамал шагнул к нему:

- Ты вел колонну?

- Ну, я...

Джамал сделал еще шаг, пожал Сарвару руку и сказал:

- Большое спасибо за камень. И за то, что все вы остались целы и невредимы...

"Гляди-ка, - подумал я, - выходит, Сарвар проявил геройство!"

- Эге-гей!-услышал я голос сверху. Сарыкейнек, свесившись с башни крана, вовсю жестикулировала нам и даже, сняв шапку, махала ею. Всем нам. И, разумеется, персонально мне.

- Салют, Сарыкейнек!-улыбнулся я.

В эту минуту заработал кран, и корзины с привезенным нами камнем поползли вверх. С некоторой медлительностью, я бы даже сказал - торжественностью. Поползли вверх на высоту пятого - нашего с Сарыкейнек! - этажа.

А наутро Джамал-муаллим вызвал нас в контору и сказал:

- Вчера вы, ребята, выручили стройку. Еще раз спасибо вам. Но сегодня... Сегодня на станцию прибыл вагон со стройматериалами. Их нужно привезти. Разумеется, и камень нужен. А ночью опять сильный снег шел. Вы знаете, дороги стали не лучше, а хуже, чем вчера. До станции далеко...

Он еще долго и подробно, в деталях, втолковывал нам, какая сложная создалась ситуация. Как трудно ездить сейчас в горах.

- Ничего, разделимся на две группы, - сказал Сарвар, когда Джамал-муаллим кончил. - С одной я поеду на станцию...

- А с другой я поеду на карьер, - подхватил я.- Идет?

Никто не возражал. Все знали: за баранкой лучшими были мы с Сарваром.

И вот мы разделились на две группы.

- По машинам! - крикнул я своим и вспрыгнул на подножку.

А снег, пока мы торчали в конторе, пошел пуще прежнего. Не успели мы доехать до конца поселка, как за густой снежной пеленой скрылся строящийся дом, контора, длинный и неуклюже трогательный, как жирафа, кран моей Сарыкейнек. К плохой дороге прибавилась плохая видимость.

Быть может, впервые в жизни я испытал... не страх, нет, ответственность. Ответственность за товарищей, которые ехали за мной, послушно и доверчиво повторяя каждое движение моей машины. Торопиться было никак нельзя. Отстанет кто-нибудь, потеряет из виду переднюю машину - не миновать беды!

А тут явилось и новое, неведомое раньше беспокойство. За себя. Да-да, за самого себя! Но только беспокойство это было особого рода. Я смотрел на себя как бы со стороны, глазами Сарыкейнек, и думал ее думу.., "Если со мной что случится, каково будет ей?" Я представил Сарыкейнек в слезах, и мне стало ужасно жалко ее.

И в ту же минуту я стал самым осмотрительным, самым бдительным человеком на земле!

Как и Сарвар накануне, я ехал "на ощупь", метр за метром разгадывая дорогу, которую спрятал под собой снег, определяя по памяти - нет, не ямы-ухабы - саму Дорогу.

Иной раз машина натыкалась на острый край скалы и шла юзом, но каждый раз, нажимая на газ, я выруливал на дорогу. Товарищи, видя огоньки стоп-сигнала моей машины, останавливались, ждали и лишь после того, как огоньки гасли и я двигался дальше, трогались с места. Так, с мучительными остановками, на нервах добрались мы наконец до карьера.

Я вышел из кабины и тут же присел на ступеньку. Ноги не держали. Усталость давила на плечи. От долгого напряженного всматривания в дорогу и ослепительной белизны снега болели глаза. "Надо б попросить Сарыкейнек, чтобы подыскала темные очки", - подумал я,

- Молоток! - хлопнул меня по плечу Зейнал. - Ювелирная работа!

-- А знаете, братцы, - ухмыльнулся, подходя, Эльдар. - Когда Валех вызвался нас вести и с лихостью, как он это умеет, выехал на дорогу, я подумал - все. Всем нам хана, крышка!

Ребята засмеялись. Улыбнулся и я. Смеяться не было сил.

В тот день, как бы соревнуясь с Сарваром - а так оно и было по существу, мы еще трижды съездили на карьер и обратно. Работа на стройке не прервалась ни на час.

Повествование продолжает Сарыкейнек

В воскресенье Эльдар повез Зейнала в гости к себе в село, а Сарвар сказал:

- Наши трудовые достижения надо отметить... Приглашаю вас на шашлык.

- Нет, это мы с Сарыкейнек тебя хотим угостить, - попробовал было возразить Валех. Но Сарвар не согласился.

- Я первым предложил. К тому же я старше, а слово старшего - закон. Сарвар любил набавлять себе лета и говорил с нами чуточку покровительственно. - Тем более что у вас свадьба на носу. Деньги вам пригодятся.

Купив мяса, хлеба, сыра, пару бутылок красного вина, мы отправились к скале Амира.

Сарвара мы с Валехом очень любили. Среди нас Сарвар слыл знатоком. Он учился заочно в политехническом институте и каждый день после работы сидел за учебниками. А еще он запоем читал. Читал все, что попадалось под руку. Мы и сами читали немало - у нас в поселке своя библиотека. Но никто так хорошо не разбирался в книжках и не мог так понятно и кратко рассказать прочитанное, как Сарвар.

В нашем "зимнем дворце" мы развели костёр. Я извлекла из тайника припасенные с лета кизиловые прутья, очищенные от коры и хорошенько высушенные на солнце, прокалила их над огнем. Затем расстелила скатерть прямо на сухой траве, разложила на скатерти хлеб, сыр. А Сарвар тем временем колдовал над костром, готовя импровизированный мангал. Но вот мангал был готов, и Сарвар стал нанизывать кусочки мяса на кизиловые прутья. Между делом он, смочив ладонь водой, принесенной Валехом с речки, брызгал на угли, гася вспыхивающее время от времени пламя. Вот он положил на угли один прут, другой... Жареное мясо, исходя соком, источало неповторимый острый аромат.

- Дамы и господа, - торжественно объявил он наконец, - прошу к столу!

- Где господам иметь такой дворец, такой шашлык, испеченный не на металлических шампурах, а на кизиловых прутьях, как в старину? - возразил Валех.

- Поправка принята. Господ побоку! - согласился Сарвар, снимая мясо в тарелку, подставленную мной.

Валех с Сарваром подняли стаканы, наполненные вином.

- Ребята! - сказал Сарвар. - Я не могу вас представить по отдельности. А потому пью за вас вместе.

Мужчины выпили.

Мы наслаждались шашлыком, жаром еще не остывшего костра, свежим воздухом, журчанием горной речки, бегущей по камням в двух шагах по теснине лесного ущелья. Скала Амира, таящая в себе, казалось, все тайны мира, стояла величественная и безмолвная. Сколько сотен лет, да что сотен - тысяч лет канули в небытие, а она все стоит. Смотрит на нас, как смотрела когда-то на наших далеких предков, укрывшихся здесь от ветра и дождя, жаривших здесь вот так, как мы сейчас, мясо на костре.

- Ребята, у меня такое чувство, будто мы уже жили когда-то в этой пещере, - сказал Валех, словно угадав мои мысли.

- Ты выпей еще, - рассмеялся Сарвар, - и скажешь, что мы тут с нашими предками беседовали по душам.

- Нет, кроме шуток, - продолжал Валех. - Смотрю я на эти горы, на этот лес, и, ей-богу, мне кажется, будто я на самом деле все это когда-то давным-давно уже видел. .. Что ты на это скажешь, Сарвар?

Сарвар затянулся табачным дымом и какое-то время молчал, глядя вдаль, словно пытаясь разглядеть что-то по ту сторону ущелья.

- А то скажу, что жизнь наших предков в этих горах проходила совсем не так, как ты себе это представляешь, - промолвил он наконец. - Не в удовольствиях и кайфе за шашлычком, а в сражениях, в схватках, в постоянном напряжении всех сил. За то, чтобы выжить, устоять. Они, наши предки, не знали ни дня спокойного, все время боролись. С холодом и голодом, со стихией, с многочисленными врагами. Четвероногими и двуногими. На их жизнь, землю и независимость постоянно покушались воинственные пришельцы из далеких и близких мест. И они, наши предки, не склонили головы перед врагами. Иначе мы не сидели бы сейчас здесь, на нашей древней земле, и не разговаривали о том о сем... А потом мы втроем затянули древнюю песнь о смелом Гачаге Наби и его удалой подруге:

Голубее голубого у Наби глубокий взор,

Он гроза врагов народа, суд его суров и скор.

Крепость он себе построил на вершинах гордых гор.

Враг разбойником считает поднебесного орла,

У него Хаджар-орлица и отважна, и смела.

Перевод Т. Стрешневой.

Пели мы эту песню, а Сарвар то и дело поглядывал многозначительно то на Валеха, то на меня.

- Вот квартиру получите, женитесь... .Запоем мы эту песню на вашей свадьбе! - весело сверкая глазами, сказал Сарвар, когда мы кончили петь. - Сам я женат не был, но, наверное, семья это здорово, а, ребята?

- Еще бы! - подмигнул мне Валех.

- Ну, а ты, - спросила я Сарвара, - не надумал же-1 питься?

- Там посмотрим... - неопределенно ответил Сарвар.

- А что с той, из политехнического?

- Эта девица заявила, что пойдет за меня только при условии, если я брошу шоферить и перееду в Баку. Ладно, говорю, а кто будет помогать семье дяди, вернувшегося с войны без ног? Говорит: как знаешь. Если дядя тебе дороже меня, то прощай... Ну, тут я ей и отвечаю: скатертью дорога!

- Так и разошлись? - не отставала я. - И не встречались больше?

- Нет.

- И молодцом! - сказал Валех. - Поступил как мужчина.

Речь шла о племяннице директора рудника. Она приезжала к нам прошлым летом на практику. И с первых дней мы почувствовали, что эта девушка приглянулась Сарвару. И он, видимо, тоже ей понравился. Во всяком случае, она первой заговорила с ним. Хитрая была девушка. Каждый день после работы они с Сарваром гуляли в лесу. А после того как практика кончилась и девушка уехала, Сарвар взял отгул и уехал следом в Баку. Но через день вернулся обратно расстроенный, хмурый. Значит, любовь не состоялась...

День подходил к концу. От деревьев протянулись длинные тени.

- Пошли ребята, - сказала я и стала собирать остатки еды, тарелки и стаканы, стряхнула и аккуратно свернула скатерть.

- Ах, какая она будет у тебя хозяйка. Блеск! - смеясь, толкнул Валеха в бок Сарвар...

Мы шли по колено в снегу, - намело же за эти дни! Как ребята ухитряются по такому снегу ездить на карьер?

В наступивших сумерках здесь и там замигали огни поселка.

- Ох и закатим мы свадьбу вам! - гнул свое Сарвар. - Весь поселок сядет за стол. И еще гостей созовем столько же...

Мы с Сарваром рассмеялись. А Валех нет, даже не улыбнулся. Не любит он на эту тему шутки шутить. Вчера признался, что, несмотря на полный порядок - вон и дом, где нам жить, почти закончен, - но иногда все же ему кажется, что до нашей семейной жизни так же далеко, как до звезд.

Милый! Иногда мне так хочется его защитить. От чего? От кого? Сама не знаю...

Бросив взгляд на Валеха, я перестала смеяться.

- О чем ты думаешь? - спросила я его. Он не ответил.

- Подсчитывает, сколько вина потребуется для свадьбы, - ответил за него Сарвар.

Так мы дошли до домика Гюллюбеим-халы. Я предложила:

- Зайдем, выпьем по стаканчику чая?

- После вина какой чай... - отказался Сарвар.

- Ну, иди. Иди же, - кивнул мне Валех. При посторонних, даже таком близком друге, как Сарвар, он стеснялся показывать свои чувства.



- Ага, - сказала я. - Иду. Сию минуту! - И не уходила.- Иду! - сказала я еще раз. - Спокойной ночи! - И закрыла за собой дверь.

Валех

Мы молча шли в сторону поселка.

- Сарыкейнек хорошая, очень хорошая девушка,- сказал, почему-то вздохнув, Сарвар. Мне стало жаль приятеля.

- Чего приуныл?

- Да знаешь, вспомнил политехничку, - неожиданно признался Сарвар.

- Жалко, что у вас не сладилось, - посочувствовал я. - Так хорошо все шло...

- Черт с ней, - вдруг отрезал Сарвар. - Я не хотел говорить при Сарыкейнек. Какой-то маньячкой была. Только и хотелось ей обниматься...

Я чуть было не рассмеялся при этих словах, но сдержался: вдруг обидится. Говорил-то все это он без тени улыбки.

Я вынул пачку сигарет, мы закурили.

- Знаешь, Валех, - глубоко затянувшись, сказал Сарвар, - жену в народе у нас зовут "товарищ", "спутник жизни". И недаром. Жена нужна мужчине не для кратковременных утех, а для того, чтобы мужчина чувствовал себя мужчиной. Был уверен в своих силах, своей способности дать отпор, защитить... Жена прежде всего человеком должна быть, другом, должна понимать тебя, не правда ли?

Я кивнул, а про себя отметил: с Сарыкейнек у нас с этим полный порядок. Но вслух не произнес ни слова: терпеть не могу мужчин, которые публично хвастают своими невестами или женами.

- Подумай, сколько людей проклятая война сделала сиротами. Такова судьба нашего поколения. А потому мы должны стать для наших детей примерными родителями. И наши жены должны стать для нас не только женами, но и подругами. Быть может, даже матерями. Да-да! Матерями, которых у нас отняла война! - От волнения Сарвар так глубоко затянулся сигаретным дымом, что закашлялся. - А эта... Сама на шею вешалась, клялась, что любит, что не может без меня. А когда я ей сказал, что и впредь буду помогать семье дяди, вернувшегося с войны без ног, ответила: или я, или твои родственники. .. - Голос у Сарвара дрогнул.

- Выбрось ты ее из головы! Забудь...

- Можно подумать, что я умираю по ней, - поморщился Сарвар.

- Да нет, все видели, что это она бегала за тобой, - сказал я, чтобы успокоить друга. - И молодец. Отвадил от себя... будь здоров!

- А ты думал! - сказал Сарвар, постепенно принимая свой несколько покровительственный тон бывалого человека. - Жизнь сама учит мужчину быть мужчиной...

.. .Поутру, когда наша шоферская братия пила чай, вошла Сарыкейнек. От нее так и веяло свежестью и чистотой. Кивнув с порога, Сарыкейнек молча поставила сумку на стул, ловко извлекла салфетку, развернула ее. На салфетке лежали аппетитные пирожки.

- Ешьте.

- Сама испекла? -спросил Сарвар, взяв пирожок.

- Ага. С капустой, ешьте. Еще теплые.

- Вкусно как! - прогудел Эльдар с набитым ртом. - Так бы все и съел!

Уж он-то съел бы! Никаких сомнений.

А потом мы шли по поселку к стройке. Встречные здоровались с нами и персонально - с Сарыкейнек. Тут все ее уважали и любили. "Наша Сарыкейнек радость стройки, - говаривал Джамал-муаллим. - Сидит на кране- отовсюду ее видно, и, глядя на нее, люди вдохновляются. .."

Вот так. Выходило, что от моей невесты зависит производительность труда всей стройки!

Сарыкейнек была красива. Но дело не только в этом. Сарыкейнек была еще и доброжелательна, приветлива, всех на стройке считала родными. Никогда, ни разу не слышал я, чтобы она выразила недовольство кем-то, с кем-то поругалась...

У нее хватало внимательности, сердечной теплоты на всех.

- Я хочу, Валех, чтобы все любили тебя так, как люблю я, - сказала она как-то, прильнув ко мне.

- И девушки тоже? - улыбнулся я.

- И девушки, - рассмеялась она, но тут же посерьезнела.- Хотя... я хочу, чтобы ты это знал твердо: никто из девушек никогда не полюбит тебя так, как я. - Она говорила сущую правду. - Когда твоя машина появляется на дороге, миновав этот проклятый перевал, мне кажется, поверь, будто я родилась на свет заново!!

- Знаешь, а когда я спускаюсь вниз после перевала к поселку и высоко на фоне голубого неба вижу твой кран, то моя тяжеленная, доверху нагруженная камнем машина сама по себе убыстряет ход. А потом отрывается от земли и летит. По воздуху летит. К тебе...

Ночью я действительно видел такой сон. Я летел к Сарыкейнек. Правда, летел без самосвала, один. Широко расставив руки и махая ими, как крыльями, я поднимался к Сарыкейнек. Все выше, выше... Вот она уже близко, совсем рядом. Я летел, летел и... никак не мог достичь ее! Сарыкейнек с улыбкой наблюдала за моими усилиями. Смотрела на меня из-за облаков. Терпеливо ждала. Как вдруг я падаю вниз. Сарыкейнек смотрит на меня сверху, из-за облаков, и смеется. Я тут же перестаю падать и снова поднимаюсь, лечу. Снова Сарыкейнек близко от меня, - казалось, ее можно рукой достать. Я тянусь к ней и не могу дотянуться.

Вот такой сон.

От старых женщин я слышал, что сны следует толковать в обратном смысле. То есть, значит, если во сне я не смог до Сарыкейнек долететь, то в жизни мы с ней обязательно соединимся... Ах, почему мы не верим в сны!.. Быть может, зря. Быть может, вещие сны не такая уж выдумка!

Не сегодня завтра дом - наш дом! - будет закончен. Нам дадут квартиру, мы сыграем свадьбу... Скорее бы!

Весна в этом году выдалась ранняя. И необычно теплая для этих мест. По ночам далеко окрест разносился шум лесной речки, вздувшейся за несколько дней. Время от времени в горах раздавался грохот селя, и эхо долго билось между гор.

Работать стало трудно, тем более что на стройку прибыли новые машины. Мы разделились на две бригады. Одной бригадой руководил Сарвар, другой - я. Работали от зари до зари.

В тот день, загрузившись камнем, мы возвращались назад. Солнце сияло в небе. Было очень тепло. Возле речки мы остановили машины. Сбросив куртки, стали умываться.

Чуть ниже по течению два молоденьких пастуха перегоняли отару на другой берег. Река в этом месте разлилась широко, и, очевидно, здесь было мельче, чем в других местах. Овцы двигались медленно, лениво, то и дело останавливались. Как вдруг течение стало ускоряться, на поверхности воды появилась белая пена, щепки.

- Сель идет. Сель! - крикнул Зейнал.

В небе по-прежнему стояло солнце. Но гору неподалеку окутал сизый туман. Значит, там, наверху, уже лил дождь. Вода в реке прибывала на глазах.

Пастухи сбились с ног, погоняя отару. Но дело двигалось медленно. Особенно непослушны были молодые барашки. Они не обращали никакого внимания на крик пастухов и, сбившись посреди реки, покорно и тупо стояли на месте.

- Ах вы, поганцы, э-э-эй! Живо! А-а-ай! - кричали растерявшиеся пастухи.

Один бегал по берегу и подхлестывал животных, лениво выходящих из воды, другой суетился возле непокорного молодняка по колено в воде. А вода на глазах прибывала, вот уже на поверхности видны были только морды испуганно блеющих животных.

- Скорей, ребята, на помощь! - крикнул я. - Сейчас сель снесет их!

Мы бросились в реку и стали расталкивать упирающихся животных, выгонять их на берег.

- Живо, живо!

- Давайте, братцы! Давайте! - кричали, суетясь, пастухи. - Вот этого, этого толкай! ..

Мы с криками гнали скотину на берег. Я и Зейнал, став ниже по течению, преградили путь отаре, хватали сносимых течением овечек и, раскачав, бросали к берегу, где было помельче. Когда вся отара была спасена и мы возвращались на свой берег к машинам, ноги уже еле доставали дна. Мы почти плыли. Сель сбивал с ног. Пена кипела вокруг, била о камни, сносимые могучим течением.

- Ребята, к дубу. К дубу! - крикнул я, перекрывая грохот реки.

С трудом добравшись до гигантского дуба, возвышавшегося посреди реки, мы влезли на него. Вот так, как какие-нибудь герои Жюля Верна, оказались мы на дереве посреди разбушевавшейся стихии. Мало воды под ногами, - только успели мы влезть на дерево, как хлынул настоящий ливень. В один миг мы промокли до нитки.

- Лишь бы Толстяк дерево не свалил! - стуча зубами от холода, пробовал острить Зейнал. Эльдар внушительно и серьезно, словно выполняя работу, стоял под дождем, держась за ветку.

Время шло. Ливень продолжался. Мы озябли так, что не чувствовали рук и ног.

- Двигайтесь, ребята, двигайтесь! - кричал я. - А то простудимся.

- А нам болеть нельзя. Некогда, - подхватил неугомонный Зейнал. - Без нас стройка станет.

Дождь кончился так же внезапно, как и начался. Тучи мигом разошлись, и под лучами проглянувшего солнца засверкала мокрая листва дуба, на котором мы сидели. Дождь теперь шел ниже по течению реки.

Давешние пастухи, с тревогой наблюдавшие за нами с берега, стали кричать:

- Эй, как вы там? Не нужна ли вам помощь?

- Нет, не надо! - крикнул я в ответ. И добавил, обращаясь к товарищам: Если мы будем сидеть здесь, ожидая, пока спадет вода, то просидим тут до вечера.

Сказав это, я прыгнул вниз, в еще бурлящую, мутную реку. Со мной рядом бултыхнулся Зейнал. За ним последовали остальные.

Один за другим, тяжело дыша, мы выбрались на берег. Разделись. Выжали промокшую насквозь одежду. С трудом развернув машины, выехали на дорогу.

Неистовые потоки селя, падая сверху, усыпали дорогу обломками скал и жидкой глиной. Местами дорога оставалась под водой, и ее мог угадать только наметанный шоферский глаз. Колеса скользили, машины то и дело шли юзом, и каждый раз, выкручивая руль и нажимая на газ до упора, мы с трудом избегали падения под откос.

- Внимательно, ребята, внимательно! - кричал я, открыв дверцу кабины и управляя машиной, стоя на подножке. - Не робей!

Но ребята и без того были предельно внимательны, и никто вроде не трусил. Моторы завывали, метр за метром мы продвигались вперед.

Опасность сама по себе мобилизует к напряжению все силы. Агитировать в таких случаях людей не нужно, Но я все повторял:

- Внимательнее, ребята. Еще немного... Еще.

Когда мы подъехали к мосту через маленькую, но глубокую горную речку, то увидели - сель подточил одну из опор, и мост осел. Что делать?

Возле переправы стояла еще одна машина.

- Салам! - поздоровался со мной шофер, пожилой худощавый человек. - Что делается, братцы, а?... Сель прямо взбесился!

Ребята выжидающе уставились на меня. Я за старшего и должен решать - как быть. Должен что-то придумать. Найти какой-то выход из положения. И я нашел. Вспомнил, что где-то неподалеку отсюда проходит старая проселочная дорога с переброшенным через речку примитивным, но, кажется, еще достаточно прочным мостом.

- Такая дорога есть, - подтвердил пожилой шофер.

- Есть так есть. Поехали.

Земля раскисла, и прежде чем мы добрались до старой дороги, то одна, то другая машина буксовали, застревали в грязи, приходилось вытаскивать их на буксире. Вот и старая дорога, старый мост. Хотя построен он давным-давно, неизвестно когда и кем, но построен, надо отдать должное, крепко. Сколько селей перенес на своем веку, перенес и этот последний.

Мост уцелел. Но был он так узок, что задние спаренные колеса самосвалов попадали на мост одной шиной, а другая повисала в воздухе. Благо, отсутствовали перила, а то не проехать бы совсем.

- Ну что, попробуем?! - кричу ребятам.

Открыв дверцу кабины, чтобы лучше видеть (и чтобы выскочить из машины в случае чего), я плавно нажал на газ. Машина медленно вползла на мост передними колесами, вот коснулись настила и задние колеса. И сразу же забуксовали. Руль заплясал, задергался в руках. Я сделал отчаянное усилие, чтобы удержать его в нужном положении, нажал на газ. Машина дернулась, рванулась вперед и выскочила на дорогу.

Следующим в колонне был пожилой шофер.

- Ты поопытнее нас. Давай, теперь твоя очередь,- сказал я.

Но пожилой шофер устало покачал головой.

- Нет, братец, - вздохнул он, - такие приключения не для меня. Тут я не проеду.

И, видя мое недоумение, пояснил:

- У меня четверо детей, я не могу! Я не один, как ты. Рисковать не могу...

- А откуда тебе известно, что я один? - рассмеялся я. И вскочил в кабину его машины.- Меня невеста ждет, чудак. Я обручен!

На этот раз я так не осторожничал. Зная, что мост немного осел, я не стал ждать, пока колеса станут сползать, сразу дал полный ход.

Проскочил.

Теперь настала очередь Зейнала.

- Слезай, - сказал я ему, - Я наловчился. Теперь переведу и твою машину.

Я не хотел обидеть его, но...

- Уйди с дороги! - закричал Придира Зейнал, весь покраснев. - Что я, хуже тебя?!

- Ладно, не обижайся, - невольно рассмеялся я.- Давай сам! Жми!

Придира со злости перелетел мост, казалось, не коснувшись его колесами.

Как говорится у нас в народе, благословение наших матерей витало над нами. Все обошлось как нельзя лучше. Когда последняя машина благополучно перебралась на противоположный берег реки, мы продолжили наш путь и к заходу солнца были в поселке.

Хотя рабочий день давно кончился, Джамал-муаллим и, разумеется, Сарыкейнек не ушли домой, ждали нас...

- Что, сильно беспокоились, да? - спросил я у Сарыкейнек.

- Нет, - неожиданно ответила она и добавила шепотом: - Я знала, что с тобой ничего не случится!

Странно. Ведь и я весь сегодняшний день тоже был уверен в том, что все будет в порядке. Был уверен за самого себя...

- Ты обедала?

- Нет еще. Тебя ждала. Пойдем к нам. Гюллюбеим-хала обещала приготовить что-нибудь вкусненькое.

Я не возражал. Столовская еда, хотя кормили нас, в общем-то, прилично, все же была однообразна и порядком надоела. К тому же после сегодняшних передряг я зверски устал.

- Пойдем!

Сарыкейнек прижалась ко мне. И всполошилась вдруг:

- О-о, да ты весь промок!

Ее рука юркнула мне за пазуху; нежные, несмотря на грубую физическую работу, пальцы погладили меня по голой груди.

- Куртка, смотри, даже изнутри, намокла... Хотя рубашка, слава богу, сухая...

У Гюллюбеим-халы было жарко. Малиново-красно пылала жаровня. Жужжал самовар. Перед жаровней на треноге стоял луженый медный казан, на всю комнату источавший аромат голубцов.

- Раздевайся, зятек. Садись, будь гостем, - как всегда ласково пропела старушка.

Сбросив куртку и оставив у входа туфли, я растянулся на полу, на старом ковре, опершись локтем о мутаку, и отдался блаженному теплу и покою. Сарыкейнек, чтобы я скорее согрелся, набросила мне на плечи свой жакет. А потом налила воды в таз и поставила на огонь.

- Не надо, - сказал я. - И река, и дождь вымыли нас сегодня дочиста. До самых косточек!

Но Сарыкейнек, не обращая внимания на мои слова, продолжала свои приготовления.

- Пусть, пусть помоет... - остановила меня Гюллю-беим-хала. - Обычай предков. И чаю побольше выпей, сынок. Постарайся пропотеть. Простуда вместе с потом и выйдет!

- Да откуда ей взяться-то, простуде? - деланно удивлялся я. - Подумаешь, под дождь попал. Что это для мужчины?!

- Ладно, ладно! - смеялась Сарыкейнек. - Мой мужчина!

Она сняла таз с огня и, опустившись передо мной на колени, стала мыть мне ноги, медленно поглаживая их своими мягкими сильными пальцами...

- Нам простуда что, мы привычные, - продолжал я, обращаясь к Гюллюбеим-хале и делая вид, что воспринимаю эту жутко приятную и несколько смущающую меня процедуру мытья ног как нечто должное и даже привычное.

Расслабившись в забытьи, я думал о том, как чудесно будет в нашей собственной квартирке - вот так же уютно и тепло, и Сарыкейнек вот так же будет за мной ухаживать.

Есть ли на свете что прекраснее женской заботы?!

Мы сели ужинать. За вкусной едой и приятным разговором не замечали, как летит время. Когда хватились, было уже за полночь. Я нехотя встал.

- Ладно. Я пошел.

Сарыкейнек посмотрела на меня, потом на Гюллгобеим-халу. Гюллюбеим же была женщиной понятливой.

- Послушай, зятек, - сказала она, - я тебя каждый раз оставляю переночевать у нас, но ты не слушаешься. А сегодня я тебя не отпущу. Не отпущу, и все! Разве здесь не твой дом?

Я поупирался для приличия минуту-две. И сдался.

- Ладно, будет по-вашему.

Мне постелили перед жаровней, в которой еще тлели угли. Женщины устроились напротив, возле окна.

Только голова моя коснулась подушки, как я провалился в сон.

Я до утра проспал как убитый. Но при пробуждении первое, о чем подумал, была мысль о Сарыкейнек. Приподнявшись, я глянул в ту сторону, где она спала. Ее и след простыл. Ушла? И в тот же миг послышалось шлепанье босых ног, и моя любимая, которая, оказывается, стерегла мой сон у порога, птицей бросилась ко мне. Обняла, расцеловала! Так, будто мы с ней не виделись много лет. Будто она всю ночь простояла возле порога, ожидая, пока я проснусь, чтобы броситься ко мне и обнять... Но тут дверь скрипнула, и Сарыкейнек выскользнула из моих объятий, отпрянула в сторону.

Мудрая Гюллюбеим-хала и бровью не повела.

- Ах, зятек проснулся! - пропела она. - Как спалось? Не замерз ли? Не першит ли в горле после вчерашнего купания под дождем?

Слив только что надоенное молоко в старый медный казан, она поставила его на огонь. Сырые дрова не хотели гореть.

- Слыхала я, к нам в село скоро газ проведут, - говорила тем временем старушка. - Оно бы хорошо. Хотя... - она вздохнула, - хотя пища, приготовленная на газе, - разве это пища? Как-то, слышишь, Валех, я поехала гостить к младшей сестре. Она живет в городе, работает врачом, и муж у нее врач, хороший парень... Так, значит, все у них по-городскому, и газовая плита, как это водится, на кухне. Удобно, что говорить. Не надо возиться с дровами, то да се. Но мне, признаться, уж не знаю, наверное, темная я женщина, отстала от времени, но... Для меня, знаешь, нет ничего милее деревенского очага!.. Сестра, значит, из кожи лезет, чтобы мне угодить. Несет все, что есть, на стол. И нажарила, и напекла. Холодильник у них полон магазинных яств - всякие там сыры, то да се. А у меня кусок в горле не идет! Ну, сестре, конечно, обидно. "Что это ты, - говорит, - поститься к нам приехала, что ли?" Ну, а ее муж - славный парень, - тот все понял. "Не обижайся на Гюллюбеим, - говорит, не привыкла она, как мы с тобой, к порошковому молоку".

- Двадцатый век! - говорю я. - Вот наш Сарвар вычитал где-то, что американцы едят сплошные консервы и довольны. Считают, что еда не должна быть особенно вкусной. А то, мол, много станешь есть, растолстеешь, сделаешься ленивым... По-моему, ерунда все это! Пища дает человеку силу, энергию, придает устойчивость против болезней...

- Верно, сынок, - согласилась Гюллюбеим-хала. - Не знаю, как у американцев, а у нас говорят: по хорошей еде хорошая работа!

Позавтракав и выпив по два стакана свежего молока, мы попрощались с доброй старушкой... В лесу было по-особому празднично. Утренняя роса рассыпалась крупными каплями по молодой листве дикой алычи, яблонь, груш. И птицы щебетали вокруг как-то по-особому, по-весеннему.

- Когда у нас будет своя квартира, - проговорила Сарыкейнек, - я буду вставать рано-рано. Первым делом открою форточку, а потом стану хлопотать на кухне. К тому времени, как ты встанешь, все будет на столе...

- Да я утром самое малое полчаса зарядку делаю, - не согласился я. - Встаю ни свет ни заря. Так что договоримся так: чай готовлю я...

- Нет, я! -я...

Вот так и шли мы по весеннему радостному лесу и дурачились, щебетали, как эти беззаботные птицы над головой.

... В середине мая мы кончили наконец строить дом. "Наш дом", как мы говорили. Остались кое-какие плотницкие, малярные работы. Каждый день после работы мы бежали на свой пятый этаж, в свою квартиру. Сарыкейнек мигом привела все в порядок - вымыла полы, окна, двери. Тут же прикинула, как расставить мебель. Рассчитала все наперед. Одного она не смогла учесть, увы... Но об этом - в следующей главе.

Глава вторая

УВАЖЕНИЕ К ГОСТЮ - НАШ ДОЛГ

В это время на руднике появился новый начальник. По хозяйственной части. Человек молодой, лет двадцати восьми, с таким выражением лица, будто сейчас он скажет что-то очень смешное. Новый начальник приехал с семьей: дочурками, двух и четырех лет, и женой - красивой узбечкой. Поговаривали, что ее отец с матерью и двумя сестрами погибли при ташкентском землетрясении, в живых осталась только она одна. И потому с первых же дней все мы отнеслись к ней очень внимательно, тем более что она была еще и беременна. Поскольку свободных квартир в поселке не было, эта семья поселилась прямо в кабинете Джамал-муаллима, вытеснив его самого с его рабочим столом и телефонами в приемную, По образованию парень был экономистом.

Через день-другой после их приезда нас с Сарыкейнек вызвали к Джамал-муаллиму. Обрадованные, мы решили, что нам дадут наконец долгожданный ордер. Собственно, чутье не обмануло нас - речь действительно шла о квартире. Но...

У Джамал-муаллима мы застали директора рудника - серьезного, грузного человека. Он сидел за столом, разговаривал по телефону, а сам Джамал-муаллим пристроился на диване. Здесь же был и председатель месткома. При виде нас директор рудника оборвал телефонный разговор, поднялся навстречу, поздоровался с нами за руку, предложил нам сесть.

- Я знаю, ребята, - сказал он, помолчав, - как вы ждете квартиру. Джамал-муаллим мне все рассказал. Знаю, что вы заслужили ее, являетесь одними из лучших наших работников. Все знаю... - Директор сделал паузу, от которой я и Сарыкейнек беспокойно заерзали на стульях. - Наверное, вы уже догадались, что я вам хочу предложить, - вздохнул директор. - Инженера-экономиста мы давно просим, министерство наконец прислало нужного нам специалиста. Следует обеспечить его жильем, - тем более что приехал он, как вы знаете, не один, с семьей. Так вот. Мы долго сидели с Джамал-муаллимом, просматривали списки тех, кто должен получить квартиру в новом доме. И что же? Все в этом списке люди семейные, почти у каждого по четыре, по пять детей, на иждивении старики родители. Да что говорить, вы лучше меня знаете этих людей, ваших товарищей. Ну, а вы... Вы как-никак молоды, вас двое... Быть может, подождете, а? Немного потерпите, еще месяц-другой - до следующего дома?

Воцарилось тяжелое молчание. Умом-то я все понимал, понимал, что у начальства, наверное, иного выхода нет. Но вот сердцем... Я бросил взгляд на Сарыкейнек, которая сидела потупившись. И меня вдруг прорвало,

- Но почему, - воскликнул я, - приглашая человека, не подумали о жилье?!

- Это верно, не подумали, - согласился директор.-- Но кто мог знать, что нам направят семейного... Спору нет, у вас все права на квартиру. Вы и работаете хорошо, и на очереди давно. Просто нам казалось, что вы войдете в наше положение. Добровольно, я это подчеркиваю, добровольно уступите квартиру приехавшим. Идите подумайте. А коли не согласны, ордер можете получить хоть завтра.

Мы вышли. Долго шли рядом, опустив головы. Молчали.

- Ну скажи что-нибудь, - не вытерпела наконец Сарыкейнек.

- А что говорить? - пожал я плечами; я успел успокоиться и уже корил себя за излишнюю, как мне казалось, горячность. - Правы-то мы правы. Сколько можно квартиру ждать. Но с другой стороны... Люди приехали издалека...

- С маленькими детьми, - напомнила Сарыкейнек,

- Отдать долгожданную квартиру глупо, не отдать - подло!

Некоторое время мы шли молча. Наконец Сарыкейнек остановилась и сказала:

- Знаешь, Валех, если мы не войдем в их положение, я не смогу смотреть людям в глаза. Никто нас не упрекнет, конечно. Но...

Она словно бы подталкивала меня. Решающее слово следовало сказать мне, мужчине.

- Знаешь что,-решительно сказал я, - давай уступим! Зачем нам потом терзаться...

- Пусть! - Сарыкейнек сказала это так, будто с ее души сняли тяжелый груз. Даже улыбнулась сквозь слезы. И мне сразу полегчало.

- Не старики ж мы какие, - возбужденно продолжал я. - У нас вся жизнь впереди. Не этот дом, так следующий. ..

- А свадьба... Свадьба пусть подождет! - воскликнула Сарыкейнек и повела пальцем возле моего носа. - Надо еще проверить наши чувства, не так ли?

Еще как надо проверить! Мы упали в весеннюю густую траву и стали целоваться. А потом долго сидели молча, обнявшись. Помятая трава издавала резкий запах. Вечерело. Здесь и там цикады пробовали голоса.

- А эта узбечка здорово обрадуется, а? - тихо сказала Сарыкейнек.

- Еще бы.

- Пусть радуется...

Мы не знали этих людей близко, не знали, хорошие они или плохие, но нам очень верилось в то, что они хорошие. И хотелось, чтобы у них в жизни все было спокойно.

- У нее и дом, наверное, разрушился во время землетрясения, - продолжала задумчиво Сарыкейнек. И тут же вскочила на ноги. - Быстрей в столовую. Перерыв подходит к концу.

Мы заторопились в столовую.

- Мы вам отдаем квартиру! - крикнул я через весь зал, увидев за одним из столиков нового начальника по хозяйственной части, он обедал с женой.

- Как это? - не понял парень.

- А вот так. Отдаем, и все! - весело повторил я.

- Учитывая ваше трудное положение, - добавила Сарыкейнек и посмотрела в сторону узбечки.

- Напрасно вас заставляли, - хладнокровно заметил парень. - Квартиру нам дали бы и так!

- Никто не заставлял. И потом - все равно квартиру вам дали бы за счет кого-то, - удивился я непонятливостью парня. - Ведь все квартиры в новом доме давно распределены задолго до вашего приезда.

- Раджаб хотел сказать, - деликатно вмешалась в разговор узбечка, - что ведь и вам трудно. Мы слышали, у вас "дуюн".

- Ничего, - тряхнул я головой, - свой "дуюн" (я намеренно повторил это слово, означающее "свадьба" по-узбекски), свой "дуюн" мы сыграем позже. Не беспокойтесь!

Я взял Сарыкейнек под руку, и мы направились в другой конец столовой.

- Можете переезжать хоть сегодня, - обернувшись на ходу, сказала Сарыкейнек. - Полы и окна я вымыла.

- Зачем это ты? - одернул я ее вполголоса. Нет, что там ни говори, а Сарыкейнек было, конечно, обидно, что все так сложилось! Обидно было и мне. Благо товарищи нас поддержали.

- Молодцы, ребята, - сказал первым узнавший о случившемся Сарвар. - Вы поступили правильно. Как-никак они гости. И жена пострадала в Ташкенте...

Только Придира Зейнал недоверчиво покачал головой и пробормотал как бы про себя:

- Про узбечку ничего не скажу, но вот парень... Не успел приехать, а уже во все нос сует. Не нравится он мне.

В новом инженере и вправду было что-то антипатичное. От таких людей я стараюсь держаться подальше. А то я знаю свой характер - сорвусь, накостыляю по шее, поди потом оправдывайся... Судьба, однако, вскоре свела нас с инженером. На новом и весьма неожиданном поприще. Поприще спорта. Оказалось, приезжий парень занимался борьбой и, прослышав про то, что я дважды был чемпионом района, явился ко мне.

- Физкульт-привет! - сказал он, фамильярно хлопнув меня по плечу и бесцеремонно пощупав мои бицепсы.- А что? Ничего!.. Знаешь, нам надо бы побороться. Вызываю тебя на ковер!

- Это вместо приглашения на новоселье?

- Одно другому не мешает...

- Вы что, занимались борьбой? - вяло спросил я; уж больно не хотелось мне с ним связываться...

- Не только занимался, но и был призером чемпионата республики! горделиво заявил Раджаб.

- У-у-у, - протянул я и тут же решительно заявил: - Не буду я с вами бороться.

- Испугался!

- Не то чтобы испугался... Просто не хочется! Не хочется, и все!

- Но почему?

- Понимаете ли... Если я вас переборю, неудобно - вы как-никак начальник. А если проиграю, то кое-кто подумает, что я сам поддался. Разве не так?

- Вот не знал, что ты так чтишь начальство, - съязвил Раджаб и, что называется, попал в болевую точку.

- Ну, если вы так ставите вопрос, - резко сказал я, - тогда я согласен!

- Возраст? - коротко, по-деловому спросил он.

- Двадцать. - Я нарочно прибавил себе год.

- Я на десять лет старше, но ничего... Вес?

- Шестьдесят восемь.

- У меня чуток больше. Но ничего... Значит, договорились?

- Договорились. Начальство разве ослушаешься?!

- Ладно. На послушного мало похож. Где будем бороться?

- У реки. Там хорошая трава и место безлюдное.

- А чего нам прятаться? Я хочу принародно припечатать тебя к земле. Единственное, чего боюсь, - как бы костей тебе не переломать.

- Ах, как страшно! - рассмеялся я ему в лицо. - А я в свою очередь обещаю пощекотать ваше начальническое самолюбие...

- Ладно, там будет видно... Послушай, может, поборемся не за так, а... Мой новоявленный соперник потер большим пальцем об указательный.

Я сделал вид, что не понял его.

- Тьфу, какой ты бестолковый! Я предлагаю бороться за деньги. Ну, скажем, кто победит, тот получает пятьсот рублей. Согласен?

Этот поворот разговора мне совсем не понравился. Читать-то я читал, что где-то существует такое - на спортсменов делают ставки, как на лошадей. Но все это было противно и чуждо. Я привык смотреть на спорт как на соревнование в силе, ловкости, отваге, настойчивости. Победа воодушевляла, приносила радость. Чтоб она была испорчена корыстью? Давала деньги? Никогда в жизни!

- Я простой шофер, - сказал я, еле сдерживаясь, - откуда у меня пятьсот рублей...

- Ну, пусть триста. Двести... Идет?

- Не такие уж мы бедные, - прорвало меня. - Могу одолжить, если нуждаетесь. Но превращать спорт в торговлю! Нет, на это я не согласен. Хотите бороться, ладно, я готов, но без этих ваших штучек! Согласны - по рукам, не согласны...

- Ну-ну, я пошутил, - ничуть не смутившись, повернул он на сто восемьдесят градусов. - Пусть будет, как ты говоришь. Чистый спорт.

Товарищи, к моему удивлению, к предстоящей схватке отнеслись одобрительно. То ли от однообразия нашей жизни, то ли потому, что я мог, как им казалось, сбить спесь с "нового начальства"... Скорее всего, и то и другое.

- Я буду судьей, - вызвался Сарвар. И тут же заметил мне не как судья, а как заботливый тренер: - Только ты, Валех, поосторожней. Раз он вызывает тебя на ковер, значит, он сильный борец и в хорошей спортивной форме. Значит уверен в себе...

Единственно, кто чутко уловил мое настроение, - была Сарыкейнек. Ей сразу и решительно не понравилась эта затея с борьбой..

- Зачем тебе это? - удивилась она. - Он старше тебя, тяжелее. И потом, тебе бороться с ним... - она пожала плечами, - как-то неловко. - Сарыкейнек, очевидно, имела в виду историю с квартирой.

- Мне самому не хочется, - признался я. - Но что делать... Он насильно вырвал мое согласие. Если я теперь откажусь, он подумает, что я боюсь его.

Сарыкейнек не стала настаивать на своем, просто на мгновение прижалась ко мне.

... Известие о предстоящем состязании мигом облетело стройку. Еще бы! При той скуке, которая витала над нашим досугом - только и развлечений что книги да кино, - этого и следовало ожидать. К тому же надо учесть, в наших краях любят борьбу. Много ценителей этого традиционного вида спорта...

Местом состязания выбрали площадку перед строящимся клубом. Расставили скамейки для публики. Эльдар после работы сбегал в общежитие и захватил балабан, а ученик каменщика Зелимхан пришел с нагарой. (Балабан - небольшой духовой инструмент, напоминающий зурну; нагара - ударный инструмент) К назначенным восьми часам вечера площадка была забита народом. Самодеятельные музыканты вовсю играли "Кероглы" - ту воинственную бодрящую мелодию, которая у азербайджанцев испокон веков сопровождала состязания пехлеванов.

А когда все было готово, Сарвар вышел вперед и представил публике соперников, в меру похвалил и того и другого и, как заправский конферансье, закончил это свое представление шуткой:

- Ну, а вы, ребята, особенно вот ты, Муса, с твоей луженой глоткой, Сарвар показал на стоящего впереди молодого слесаря, - не очень-то кричите во время схватки. А то что выходит? Кто будет болеть за Валеха, тот, считай, не гостеприимен - ведь Раджаб-муаллим приехал недавно, и пока он вроде как наш гость. А кто будет подбадривать Раджаб-муаллима, тот... Того можно упрекнуть в излишнем рвении перед новым начальством. Разве не так? - закончил он под общий смех.

Я рассмеялся вместе со всеми. Не знаю почему, но даже сейчас, перед схваткой, я относился к ней без должной серьезности. Как к шутке. Не было во мне необходимой в таких случаях спортивной злости.

Мы разделись по пояс. Сделали несколько кругов, разминаясь и одновременно пританцовывая под музыку. Вот сошлись в центре, лоб ко лбу. Вижу перед собой настороженные хитрые глаза соперника, а меня разбирает смех. Чего это он так напыжился? Схватились. Э-э, нет, тут не до шуток! Крепкая рука! Не зря меня предупреждал Сарвар. Мой соперник и вправду сильный борец.

Я увернулся от одного захвата, от другого. Нырнул под локоть Раджаба, думая перебросить его через себя... Но тот разгадал маневр. Присел и схватил меня железной хваткой.

Уж не знаю как, но через мгновение я оказался на спине. Не настроился я на борьбу, черт возьми! Недооценил соперника. А это немедленно дает о себе знать!

Впрочем, еще не все потеряно. Я напрягся, не давая сопернику положить меня на обе лопатки, стремительно перевернулся на другой бок, и...

Раджаб отпустил меня, вскочил и победно поднял руки над головой.

- Неправильно! Не считать!! - услышал я возбужденные голоса моих товарищей.

Но Сарвар поднял руку, чтобы навести тишину, и громко сказал:

- Ребята, тише. Валех коснулся лопатками ковра. Вы все видели...

- Что ты говоришь! - вскипел Зейнал. - Он не смог удержать его на лопатках даже несколько секунд! Неправильно!

- Пусть борются еще! - кричали вокруг.

Но для меня было достаточно того, что я и вправду побывал на лопатках. Мало - много... Э-э, чего торговаться! Я так расстроился, что сам отошел в сторону, давая понять, что бороться больше не хочу, во всяком случае сегодня. Правильно или неправильно засчитана победа, не имело значения. Я знал: хоть и на мгновение, но я коснулся земли. Этого я себе не мог простить.

Я собрался уходить. Оделся. Настроение подавленное. А тут Раджаб, ходивший по кругу с победно поднятыми руками, вдруг, смешно подпрыгнув и сделав в воздухе быстрое движение ногами, на манер Мухаммеда Али, бросился ко мне, чтобы обнять. Вот, мол, какой я победитель - сильный, но благородный, внимательный к побежденному. Он даже вытянул губы, чтобы чмокнуть меня в щеку. Но я увернулся. И Раджаб-муаллим еле удержался на ногах, чуть не упал. Я вышел из толпы...

- Напрасно мы тебя судьей выбрали, - услышал я сердитый голос Зейнала.

Сарвар отвечал ему что-то. Что именно, я не слышал. Отойдя в сторонку, я сел и, опустив голову, медленно завязывал шнурки на ботинках. Пальцы не слушались меня.

И тут я почувствовал на своем плече легкую руку Сарыкейнек.

- Чего тебе? - грубовато спросил я.

- В магазин джинсы привезли. Пойдем посмотрим. - Она говорила так, будто ничего не произошло. Причем в голосе ее - я это сразу почувствовал - не было ни капельки притворства или жалости. Уж я-то знал все оттенки ее голоса.

- А мой размер есть? - спросил Эльдар.

- На тебя нужно метров десять ткани, - сказал Зейнал.

Ребята рассмеялись. Улыбнулся и я. Но эта моя улыбка... мне самому показалась жалкой.

... С того дня не было случая, чтобы Раджаб-муаллим, проходя мимо, не остановился бы возле меня с самодовольной улыбочкой, не справился бы о моем здоровье-самочувствии. В том смысле, что, дескать, не зашиб ли я тебя, братец, ненароком, когда бросил на лопатки? Не переломал ли косточек? От этой его улыбочки меня мутило. И каждый раз я говорил ребятам:

- Устройте-ка нам еще схватку, а! Да поскорей.

Сарыкейнек успокаивала меня.

- Оставь ты его в покое, - говорила она. - Не пара он тебе.

Но меня эти слова сердили.

- Ничего ты не понимаешь в мужских делах, - выговаривал я ей. - Не вмешивайся!

Улыбочки начальника, его наигранный интерес к моему здоровью унижали меня, преследовали меня даже во сне.

Сарыкейнек переживает за любимого

... Он не в себе. Я это вижу и чувствую каждый божий день. Когда мы в столовой или на улице встреча. емся с Раджаб-муаллимом, я вижу, как Валех весь напрягается, как набухают у него жилы на висках. И весь он как-то съеживается. Демонстративно отворачивается, Валех совсем не умеет притворяться, дуется как-то по-детски. И чего он так переживает? Ну, навязал ему Раджаб-муаллим эту свою борьбу, хотя и вес, и возраст у них разные. Ну, проиграл... Не вешаться же теперь! Ведь Валех остается таким же, каким был. Сильным, ловким, смелым. Разве можно его поставить рядом с этим Раджабом? Самодовольным, жирным. Да никогда в жизни!.. Это же надо - пристать к человеку, сделавшему тебе доброе дело, уступившему свою законную квартиру: "Давай бороться... давай бороться!.." Его жена куда совестливее, чем он. Встречаясь со мной, смущается, опускает голову. И на эту проклятую борьбу не пришла смотреть.

А что Валех?

Все как один успокаивают меня. Словно сговорились. Даже Сарвар и тот твердит: "Пустое дело, плюнь, не стоит связываться". Да уж связался! Назвался груздем, полезай в кузов... Это надо же - так глупо проиграть?! А все оттого, что до сих пор не попадался мне сильный соперник, я привык к легким победам... И вот он, час расплаты!.. А Сарыкейнек... Мне стыдно ей смотреть в лицо. Небось думает: ну и парень же мне попался! Ни образования, ни должности, ни квартиры... Да еще слабак, при первом же натиске был побежден самодовольным наглецом.

Наконец через несколько дней мы с товарищами, улучив момент, подошли к Раджабу.

- Салют, друзья! Физкульт-привет! - Он глянул на меня и, как всегда, победно поднял руки над головой.

Тут Зейнал, молодчина, молча опустил эти его задранные руки и говорит:

- Раджаб-муаллим, мы хотим передать вам ответный вызов Валеха. Как вы смотрите на бой-реванш?

- А что, хорошо смотрю. - Раджаб встал по стойке "смирно" и шутовски отдал честь. - Есть бой-реванш! - Он помолчал и добавил: - Только у меня есть одно условие.

- Какое же? - спросил Эльдар.

- А такое... - сразу посерьезнел Раджаб. - Проигравший выкладывает двести рублей, - и он кивнул в мою сторону.

- Вы что же это, заранее знаете, что проигравшим буду именно я?! - От возмущения у меня аж руки зачесались: видел наглецов, но чтоб такого!..

- Что-то очень вы уверены в себе, - сказал Зейнал.

- Приз двести рублей, - повторил Раджаб. - Хотите - соглашайтесь, хотите нет, дело ваше...

Тут я не выдержал, перебил его:

- Триста!

Раджаб посмотрел на меня - уж не шучу ли? - и удовлетворенно хмыкнул:

- Я согласен. Пусть будет триста. - И, уже представив денежные купюры у себя в кармане, алчно уточнил: - Тот, кто будет побежден, дает победителю триста рублей. - Он ухмыльнулся, веселое расположение духа вернулось к нему. Чтоб было точно, как в бухгалтерии.

Вечером на том же месте, что и раньше, на дереве, напротив строящегося клуба, висела афиша, извещавшая о матче-реванше. Народу собралось больше, чем в первый раз. Вовсю играли Эльдар с Зелимханом.

Ох и схватились же мы!

Теперь я был подтянут и внимателен как никогда. Не поддавшись на несколько ложных выпадов, я выждал момент. И вот сделал захват. Изо всех сил мял я его крутой загривок, гнул к земле. Он не поддавался. Что говорить - Раджаб был борец что надо! Но его тяжелое хриплое дыхание возле моего уха, его безволосая грудь, которая уже лоснилась от пота, запах его тела - все в нем было глубоко противно мне; в моей душе поднималась и крепла злая неприязнь к этому волею судьбы оказавшемуся на нашей стройке чужому мне человеку. И я чувствовал, как от этой неприязни силы приливают к рукам. Раджаб не поддавался. Сопел, потел, но никак не удавалось мне взять его на прием - выскальзывал... "Ради денег старается, подлец!" - мелькнуло в голове. И эта мысль словно подхлестнула меня, я сделал еще одно усилие... еще! И вот Раджаб коснулся лопатками земли, размяк, обессиленный. Я вскочил на ноги. Но и Раджаб тут же встал и полез бороться как ни в чем не бывало.

Поднялся шум.

- Он положил его!

- Судья! Что смотрит судья?!

Мы остановились. С видом деланного изумления на лице Раджаб стал бегать по кругу, взывая к публике, к судье, - судьей на этот раз был старый мастер уста Мадат. Я видел, как уста развел руками, не выдержав напора настырного начальника.

- Победа спорная, - промолвил он наконец. - Хотя мне показалось, что ты коснулся лопатками земли.,,

- Коснулся! Коснулся! - кричали вокруг.

- Но... Давайте еще! - Никогда, наверное, старый мастер не был в таком затруднительном положении, как сейчас. Он поднял руку и повторил: - Пусть борются еще раз.

- Послушай, уста, мы все видели. Он его уложил по всем правилам! - не мог успокоиться Придира Зейнал.

- С судьей нельзя спорить. Нельзя! - подскочил к нему Раджаб.

Но тут уже вмешался я сам:

- Ладно. Будь, как сказал уста Мадат, - сказал я. - Начнем заново!

И буквально через несколько секунд Раджаб лежал на земле на обеих лопатках, а я его давил вниз, давил... Еле оторвали.

- Ура! - орали ребята в радостном возбуждении, А Придира Зейнал подступил к судье:

- Ну что, уста Мадат! Что скажешь на этот раз?

- Теперь все и ребенку ясно, - разгладил усы старый мастер, большой поклонник борьбы. Видно было, что он доволен исходом схватки и моя победа принесла ему истинное удовольствие. - Теперь все по правилам. Комар носу не подточит.

И уста Мадат подошел ко мне, пожал руку своей жесткой рукой.

Ребята схватили меня и стали качать. Я еле вырвался.

А Сарыкейнек, вижу, так и сияет от радости. Нет, что бы она там ни говорила раньше, а моя победа или мое поражение для нее не безразличны.

Пока мы торжествовали победу, глянь - начальника и след простыл. Смылся под шумок.

- А что приз? Где ж его денежки? - спросил дотошный Зейнал. - Сам же условие поставил. И еще, помните, говорил: мол, не забудьте...

- Не сбежит, - сказал Сарвар. - Никуда он от нас не денется.

- А может, он за деньгами побежал? - предположил Эльдар и сам же рассмеялся от нелепости такого предположения. Начальник был явный жмот.

В тот день Раджаба мы так нигде и не нашли.

Зато на другой день в столовой столкнулись с ним нос к носу.

- Салют! - Он глянул на нас со своей хитренькой улыбочкой, но победно руки над головой уже не поднял, с невинным видом хотел продолжить свой путь.

- Уважаемый Раджаб-муаллим, а приз? - преградил ему дорогу Зейнал.

- Какой такой приз? - сделал большие глаза наш "бизнесмен", как со вчерашнего дня мы прозвали его.

- А такой... Сами ж ведь настаивали. Условие поставили сами. Кто проиграет...

- Ах, это... - деланно протянул Раджаб. - Это я так, ребята. Пошутил. Что вы, шуток не понимаете?

- Как это - пошутил? - спросил Зейнал и гневно покраснел.

- Ну, если по справедливости, то... мы квиты!- нагло заявил, видя, что мы не собираемся отступать, Раджаб. - Один раз победил я, один раз Валех. Ничья... Вот, если хочешь, давай поборемся еще раз, выявим, кто из нас абсолютный чемпион? Чемпион стройки, - хихикнул он, обернувшись ко мне. - Вот если на этот раз...

- Давай, - решительно сказал я.

Наутро в укромном местечке в лесу - на этот раз Раджаб сам попросил нашу схватку не предавать гласности!- я его уложил на лопатки в два счета. Тот не успел и глазом моргнуть. Я его уложил и держал так до тех пор, пока он сам не сказал, что сдается, что проиграл.

Он встал, оделся, с шутовскими ужимками поднял мою руку над головой: дескать, поздравляю, абсолютным победителем оказался ты! И повернулся уходить.

- Постойте. Вы куда? - окликнул его Зейнал.

- А что? - остановился Раджаб. - Бой окончен. Результат налицо.

- Значит, счет в матче два - один в пользу Валеха, не так ли? - спросил Зейнал.

- Я же сказал, что...

- Тогда гони денежки.

Он расхохотался. Он хохотал долго и, по-моему, искренне. Мы стояли и ждали, пока он замолкнет и что будет дальше.

- Хи-хи, - хихикнул он напоследок, утихая, - и вы поверили? Да разве советский спортсмен может бороться за деньги?! - проговорил он с неожиданным пафосом и даже покачал головой неодобрительно, будто это мы затеяли все, не он сам. - Да если узнают про такое ваше требование, про вас напечатают фельетон!

Такого нахальства мы даже от него не ожидали, Дело, конечно, было не в деньгах. Его, этого наглеца, следовало проучить. И как следует!.

Мы не отступали.

- Это про тебя фельетон напишут, про тебя!..- Зейнал угрожающе надвинулся на Раджаба.- Давай сюда двести рублей! А не то...

- Триста, - подсказал Сарвар.

- Да! Триста...

- Не забывай, ты говоришь с начальником, - отступая, сделал последний демагогический ход Раджаб.

- Гони денежки! - продолжал наступать на него Зейнал.

Эльдар подлил масла в огонь.

- Знаете, - с деланной заботой, искусно подражая голосу самого Раджаба, сказал он, - этот наш Зейнал такой нервный!.. Чуть что, рвется в драку, а как вцепится, так его не оторвешь. Силен драться, особенно головой...

Криво улыбнувшись, Раджаб промямлил:

- При мне нет денег, ребята. Я не захватил... Я принесу позже. Завтра.

- Нет, деньги при тебе, - не отставал Зейнал. Все лицо и шея у него были такими пунцово-красными, что казалось, еще немного - и покраснеет воротник рубашки.

Раджаб полез в карман, вытащил носовой платок, выронил его - руки у него дрожали, не то с перепугу, не то от жадности... Он полез в другой карман и вытащил двадцатипятирублевку.

- Вот,- сказал он. - У меня больше нет... Выпейте за мое здоровье! - Он еще пробовал шутить.

- Гони все! До последнего гроша. Как договорились! - не отступал от него Зейнал.

Тогда Раджаб снова полез в карман, вытащил еще какие-то мятые купюры. Протянул мне:

- На, Валех-джан, возьми. У меня больше нет... Вы ребята холостые, а у меня семья, дети... - Голос у него дрожал.

Я взял деньги, подержал в руке (чтобы он поверил в то, что деньги мы у него собираемся взять всерьез) и швырнул их ему в лицо. Точнее, не в лицо - в грудь: как-никак он был старше меня по возрасту, а не считаться с этим я не мог.

- Возьми обратно. И проваливай!

Он опустился на колени, стал ползать, собирать деньги. А собрав, торопливо пошел прочь.

А мне вдруг опротивело все. Показалась жалкой эта затея - попугать начальника и вся эта возня с матчами, сама борьба - все. Я налетел на Зейнала:

- Какого черта ты пристал к нему?

- Будь уверен, проиграй ты, он бы от тебя так просто не отстал, хладнокровно парировал Зейнал. А Эльдар неожиданно добавил:

- Деньги надо было все же взять. Взять и... ну... купить подарок его жене. Или что-нибудь на новоселье. Идея была неплохой, но явно запоздалой. А Сарвар только и сказал:

- Пустой человек! Ну его...

Сказал, как припечатал.

Обиженный на мою резкость, Зейнал не утерпел.

- Эх ты, - покачал он головой. - Нашел перед кем благородничать! - Он имел в виду историю с квартирой.

- Квартиру не ему дали, - рассудил Сарвар. - Его детям, его жене, ведь она-то не виновата, что он подлец. .. И куда только смотрела, когда выходила за него замуж, - добавил он неожиданно.

Глава третья

О ТОМ, КАК ПОСТРОЕН БЫЛ НОВЫЙ ДОМ

ДЛЯ ГЮЛЛЮБЕИМ И ЧУТЬ БЫЛО НЕ СЫГРАНА

НАША СВАДЬБА, А В ИТОГЕ САРЫКЕЙНЕК

ОКАЗАЛАСЬ В ОБЩЕЖИТИИ

На этот раз мы сидели и пили чай не в доме, а во дворе. Прямо на земле Гюллюбеим-хала расстелила палас, накидала подушек... Вот так и сидели мы на свежем воздухе, под орешником, листья которого по весне издавали резкий, волнующий ардмат.

Вечерело. Гюллюбеим-хала включила свет, и от света, падающего на палас, на орешник, на дворик, все вокруг выглядело странно, необычно: и листья, освещенные так ярко, что видны были жилки на них, и неестественно длинные тени, черные, уходящие куда-то в ночь.

Гюллюбеим-хала хлопотала на веранде, время от времени принося очередную вазочку с еще одним сортом варенья,- большая она мастерица варенье варить. Вот так весь день на ногах. Неустанно бегает она по хозяйству. А как любит Сарыкейнек и меня! Как расхваливает! Послушать ее - так лучше нас нет на свете... Славная старушка! Вот бы и вправду она всегда жила с нами. И деятельная, и добрая. Не стонет, не причитает, как иные матери, что ее позабыл-позабросил родной сын. А когда заходит о нем разговор, то, не роняя чувства собственного достоинства, она говорит: "Лишь бы здоров был... И вам всем желаю здоровья!"

Вот так мы сидели. А надо сказать, что весна в наших горах отличается особым непостоянством. То стоит распрекрасная тихая пора, цветут маки в низинах, а то вдруг как хлынет дождь сплошной стеной, как загремит-загрохочет в небе, да так близко, что кажется - можно рукой достать до молнии...

Вот и сейчас внезапно, как по команде, зашумел орешник над головой. Поначалу тихий и порывистый ветер, упав сверху, с гор, на глазах набирал силу. Смолкли птицы. Небо мигом потемнело, исчезли звезды. От порывов ветра закачалась электрическая лампочка на шнуре, и от этого вокруг тревожно зашевелились тени, все стало как-то неопределенно и зыбко.

- Вставайте! Быстро! - крикнула Гюллюбеим-хала, торопливо хватая самовар с заварным чайником. - Сейчас польет!

Не успела Сарыкейнек собрать стаканы, а я свернуть палас, как первые крупные капли застучали по земле. И - хлынуло! Казалось, небо обрушило на землю разом все свои запасы дождя. В один миг все вокруг превратилось в сплошные потоки - шумя и пенясь, вода низвергалась с крыш, неслись неожиданно образовавшиеся здесь и там широкие, в арык шириной, ручьи, через которые уже было не переступить. А на небе грохотало, поминутно сверкала молния... Когда я был маленьким, во время таких вот гроз покойная бабушка - мир праху ее! говаривала, что, дескать, это ангелы скачут по облакам на волшебных конях с серебряными копытами - оттого и искры, и гром; вот сейчас погарцуют-поскачут, разгонят тучи копытами и выглянет солнышко. .. Когда она это говорила, я представлял себе скачки, которые время от времени устраивались в наших местах. Я их любил. И оттого майские грозы не были мне страшны...

Перебросив свернутый палас через плечо, я кинулся под навес. И остановился. Что такое? На моих глазах домик Гюллюбеим-халы стал оседать, крышу перехлестнул селевой поток, густая вязкая грязь потекла по стенам. Со стуком разорвавшейся бомбы лопнула электрическая лампочка на веранде, и все вокруг погрузилось во мглу. Дождь разом, как по команде, прекратился, в образовавшуюся на небе промоину выглянула луна, и в ее свете нам предстала неприглядная картина. Одной стороны дома, той, что примыкала к горе, не стало. На наших глазах крыша накренилась и обрушилась с грохотом. На месте домика Гюллюбеим-халы осталась груда обломков.

А через минуту небо снова было чистым, еще ярче светили звезды на небе. Месяц освещал ровным спокойным светом мокрые сады, отражался в образовавшихся вокруг многочисленных лужах. Птица "иса-муса" сначала робко цвиркнула раз-другой, и вот уже пела, словно и не было ливня, селевого потока. Так и хотелось поддаться этой идиллии, если бы... если бы не груда обломков перед глазами. Вот они!

Сбежались соседи. Общими усилиями мы разобрали завал из камней, черепицы, пытаясь найти что-нибудь уцелевшее в жидкой грязи. Но увы... Спасти удалось совсем немногое. Из съестного погибло все - запасы муки, лука, картошки... Но разве об этом сейчас думала старушка, плача горючими слезами возле своего разрушенного жилища?!

Ночь мы коротали у соседей, а наутро узнали, что сель обрушился на проведенный совхозом по склону горы арык, стены арыка не выдержали и обрушились, причем именно над домиком Гюллюбеим.

Гюллюбеим-хала имела непосредственное отношение к стройке, работала тестомесом в небольшой пекарне при столовой. И в тот же день, предварительно все обдумав и прикинув на бумаге, мы с Сарваром явились к Джамалу-муаллиму с идеей. Силами бригады, с помощью односельчан построить для Гюллюбеим-халы новый дом. Разумеется, во внеурочное время. Единственное, что нам нужно было, - это строительные материалы...

Джамал-муаллим тут же при нас позвонил директору рудника, и в течение минуты вопрос был решен.

- Дело это, конечно, благородное, - сказал он, прощаясь с нами. - Только, ребята, пусть это будет не в ущерб стройке, ладно?

- Ладно.

- Договорились

- Конечно же! На этот счет будьте спокойны. Мы были рады, что дело уладилось так быстро. Ну, а как обрадовалась нашей помощи Гюллюбеим-хала! Где ей своими силами новый дом поднять?!

Постройку можно было начинать хоть сегодня. Но прежде следовало решить, как будет выглядеть этот новый дом.

- Пусть он будет таким, каким был, - сказала старушка.

- В точности таким? - переспросил я.

- В точности, - подтвердила она. - Таким, каким поставил его когда-то сельский каменщик, имя его, помнишь,- она обратилась ко мне, - вырезано у входа в дом...

Да, конечно. Этот камень со стершейся арабской вязью, означавшей по традиции время постройки дома и имя строителя, мы откопали в развалинах.

Прораб, молодой инженер, которого мы захватили с собой, рассмеялся.

- Тетушка, - сказал он, - да какой смысл слепо копировать то, что когда-то было. Ведь сейчас строят иначе. Лучше. То есть нет, - поправил он сам себя,- в смысле качества мы можем многому поучиться у древних. Я имел в виду другое. Сейчас планировка домов удобнее, проще... Разве не так?

Гюллюбеим-хала согласно кивнула головой:

- Это верно. В современных домах жить удобнее, но... а как же память? Ведь так хочется, чтобы что-то напоминало мне старый дом... Дом, в котором я прожила всю жизнь!

Я предложил простой выход: в своде двери на видном месте заложить камень из старого дома. Тот самый, на котором начертано имя строителя. Ну, а сам новый дом выстроить попросторнее старого, с окнами на все четыре стороны, разумеется - пошире прежних. И полы не земляными должны быть, как раньше, а деревянными, крашеными. А крышу мы решили выложить черепицей. Как и была. Так, чтобы снаружи дом напоминал прежний. Выделить черепицу нам обещали в совхозе. И заодно обещали углубить на метр дно того злосчастного арыка над домом Гюллюбеим-халы, который и явился причиной катастрофы. Ведь сколько на своем веку повидал дом Гюллюбеим-халы дождей, ветров - выстоял. Пока не провели этот арык сверху. Вырыли тяп-ляп...

Ну, а пока нужно было временное пристанище. И тут нам помогло то, что односельчане Гюллюбеим-халы в прошлом занимались скотоводством. И почти у каждого крестьянина здесь имелся солидный запас войлока.

Пока мы решали, как быть с новым домом Гюллюбеим-халы, односельчане прямо во дворе, под орешником, где мы сидели в тот злополучный вечер, .разбили палатку. Мы вошли, нагнув головы, внутрь, и в нос нам ударил крепкий запах прокаленной на солнце пыльной шерсти, кислого молока, кизячного дыма... Этот запах пробудил во мне далекие, смутные воспоминания детства: холодный ключ бьет неподалеку от нашего шатра на эйлаге, вода приятно студенит рот; холеные жеребцы носятся по поляне, усыпанной маками, и от избытка сил взбрыкивают задними копытами, разбрасывая комья сырой после недавно прошедшего ливня земли... Уж не знаю, было ли это в действительности со мной или мне это рассказывала бабушка - о старом житье-бытье, когда наши предки вели кочевой образ жизни, полный тяжелого труда и житейских неудобств, но не лишенный поэзии истинной простоты, близости к природе...

Одна из войлочных плит в палатке имела несколько отверстий, откуда пробивались внутрь узенькие лучики света; я подошел поближе, вгляделся - края отверстий слегка обуглились, обгорели. От костра. Или, может, то были следы от пуль? Очень может быть! Мало ли в каких переплетах побывал на своем веку этот старый войлок? Наверное, повидал и перестрелки, горячую удаль молодцов - тех, которые среди ночи могли вскочить по тревоге на спину сонного скакуна, и, взбодрив его ударом голых пяток, помчаться в ночь.

- Э-эх, - сказал Зейнал, рассматривая со мной загадочные дырочки в войлоке. - Вот были времена, а! Времена истинных мужчин. Смелых и решительных... Не то что сейчас... - Он попробовал развить свою мысль, но, не найдя нужных слов, махнул рукой.

А я вновь, в который раз, подумал: ну что мужского есть в нашем, например, шоферском деле? Шоферами могут быть и женщины. Вон в лесхозе девушка по имени Саяд ездила по тем же кручам, что и мы. И что же? Хуже ездила? Нет, я этого не сказал бы. Быть может, в моторе разбиралась не так, как мы? Тоже нет. Однажды я видел, как она помогла завести заглохшую машину Эльдара. Эльдар больше часа бился, а тут Саяд подъехала. Подняла капот, покопалась несколько минут. И на тебе - мотор завелся. Эльдар стоял рядом, хлопая глазами, и от растерянности, что девушка ему нос утерла, даже поблагодарить забыл. Да, было когда-то в шофере что-то от космонавта наших дней, было! Редкая профессия, кожаная куртка, защитные очки. Пробеги через пустыни. В газетах помещали фото отважных "мастеров баранки" - так, наверное, писали тогда газетчики? В те времена шоферская профессия была истинно мужской, А сейчас... Сейчас - нет, не то!

... Каждый день после работы вместе с Сарыкейнек, Сарваром, Зейналом, Эльдаром, еще двумя ребятами - каменщиком и плотником (время от времени еще кто-нибудь подключался, приходил на "подхват", как мы говорили) - в поте лица трудились над новым жилищем нашей Гюллюбеим-халы. Работа шла споро. Сознание того, что мы делаем доброе дело не по принуждению, а по доброй воле, как бы подхлестывало нас. В нашем народе, как и, насколько я знаю, у других народов тоже, испокон веков существуют традиции такой коллективной помощи. Сельчане всем миром строят кому-то дом - молодоженам или погорельцам, - косят сено для коровы многодетной солдатки, старой одинокой женщины. Так что наши нынешние социалистические субботники имеют, по существу, глубокие народные корни... Надо ли говорить, что руководителем и вдохновителем - хотя особо вдохновлять ребят и не нужно было! - в этих "субботниках" ребята считали меня. Они даже прозвали меня шутливо - "безбородый аксакал" и то и дело обращались ко мне: "О безбородый аксакал, как нам быть - песка не хватает!" Или: "Распорядись насчет досок, почтенный аксакал, досок нет!"

Как был разрушен домик Гюллюбеим, так же быстро он был и возведен заново. Светлый, красивый дом, крытый новенькой черепицей, - лучше прежнего. Старый щербатый камень с надписью старым азербайджанским алфавитом стал на то место, где и был прежде, - над дверью. И теперь - в окружении светлого свежеотесанного камня - даже смотрелся лучше. Как аксакал в кругу молодых домочадцев.

Два наших товарища-маляра хорошенько побелили стены и потолки. Дом постоял день-другой с распахнутыми окнами - чтобы побелка высохла. И вот уже мы торжественно вводим Гюллюбеим-халу - я держу ее за одну руку, Сарыкейнек за другую - в ее новый дом. Рядом с домом мы построили летнюю кухоньку и небольшой сарай - для живности, нехитрого крестьянского инвентаря. Без такого сарая на селе дом не дом.

Многое из этого инвентаря, всю кухонную посуду подарили соседи Гюллюбеим-хале. На новоселье. Ну а мы... Мы тоже преподнесли ей подарок тюлевые занавески. Словом, все закончилось лучшим образом. И даже районная газета сообщила о нашем поступке в корреспонденции под заголовком, длинноватым, но точным: "Добрая традиция уважения к старшим не отмирает!" А несколько дней спустя Сарыкейнек во время обеденного перерыва отозвала меня в сторонку и взволнованным шепотом сообщила:

- Вчера знаешь Гюллюбеим-хала что сказала. Играйте, говорит, свою свадьбу с Валехом и приходите жить ко мне. До получения квартиры или насовсем... Вы, говорит, все равно что мои дети. Не стесняйтесь... У нас с вами общий дом! Вы его построили для меня, вам в нем и жить... Прямо так и сказала!

"А что - подумал я, - предложение дельное. И главное - предложено от души". Я это знал.

- И что ты ответила?

- Сказала, поговорю с Валехом. Разве я могу без тебя решать вопрос, касающийся нас двоих?!

Я подумал минуту-другую, спросил - скорее чтобы лишний раз проверить самого себя:

- Искренне она нам это предлагает? Или как в том анекдоте: пригласил Молла Насреддин путника к себе в дом, тот пошел следом, спрашивает - куда лошадь привязать? Молла и отвечает - к моему длинному языку. Не скажет ли то же самое нам и Гюллюбеим-хала потом? Быть может, она сделала это предложение нам из вежливости или, точнее, из чувства благодарности...

- Ты что! - удивилась Сарыкейнек. - Да конечно же предложение Гюллюбеим-халы совершенно искренне. Сам знаешь!

Да, я знал. И что там ни говори, а в житейских делах женщины мудрее нас, мужчин.

- А ты сама как считаешь?

Сарыкейнек посмотрела мне в глаза и ответила:

- Надо соглашаться. Да побыстрее. Сколько можно тянуть со свадьбой? И Гюллюбеим-хале с нами будет лучше. - Сарыкейнек еще раз посмотрела мне в глаза проницательным и одновременно преданным взглядом и закончила: - Да что я тебе все это говорю. Ты сам прекрасно знаешь!

- Хорошо, - сказал я. - Передай: мы согласны!

Мы крепко обнялись и минуту-другую стояли, позабыв обо всем на свете. Впрочем, не обо всем, вру. Мысль о том, что наша свадьба скоро может состояться, ни на секунду не вылетала из головы, билась в висках. "Скоро свадьба!.. Скоро свадьба!.. Свадьба!.."

А потом мы сели и в который раз стали прикидывать, что нам нужно для свадьбы. Сколько гостей позовем, то да се - все это было не раз обговорено. Все мы практически давно решили. Но если представилась возможность- отчего не поговорить снова, не сделать себе приятное?!

- На музыкантов не тратьтесь, - сказала Гюллюбеим-хала. - Мой двоюродный брат ашуг, живет в соседнем районе. Стоит позвать, тут же приедет... Он всегда говорит: на свадьбе твоего сына сыграю. А я и скажу: сыграй на свадьбе моей дочери. - И старушка ласково посмотрела на Сарыкейнек.

Мы долго сидели, обсуждая все в деталях. Но... Не везет так не везет.

На следующий же день - мы собрались уже покупки делать к свадьбе! - село облетела новость: к Гюллюбеим-хале вернулся ее блудный сын! Вот так - взял да приехал. Выбрал момент! Все эти годы шлялся бог знает где, даже писем не слал. А тут - объявился, хромой черт его принес! Будто специально выждал случай своим приездом учинить кому-то пакость!

А впрочем, что это я!.. В пылу обиды я не сразу сообразил, какая для Гюллюбеим-халы это, должно быть, радость. Как-никак родной сын!..

Вечером после работы мы с Сарыкейнек зашли поздравить ее. Она так и светилась от счастья! Тут же был и виновник торжества. Плотный, белолицый малый с довольно красивыми, правильными чертами лица. Он был одет в модную тройку из дорогой ткани. На руке поблескивали электронные часы. Вид у него был самодовольный, уверенный. Как я глянул на него, так он мне сразу не понравился. Если бы завтра выяснилось, что он ограбил государственный банк и бежал, я бы ничуть не удивился. Что-то фальшивое, чрезмерное было во всем его облике: и в одежде, и в улыбке, и в манере держаться. Даже в девичьей нежной коже.

Разумеется, я не стал делиться своими впечатлениями с Гюллюбеим-халой. Судя по всему, она забыла обо всем на свете, в том числе и о сделанном нам накануне предложении, а потому не сообразила, что неожиданный приезд ее сына, мягко говоря, нарушил наши с Сарыкейнек планы. (Недаром говорят: сама по себе радость хороша, но от радости человек глупеет!)

Когда мы оказались на улице, я сказал Сарыкейнек:

- Ну и тип! Откуда только свалился он на нашу голову!

- Зачем ты так? - с присущей ей мягкостью возразила Сарыкейнек. - Сын вернулся к матери, что в этом плохого? Нельзя думать только о себе.

- Уж не приглянулся ли он тебе?! - Когда я разозлюсь, меня трудно остановить. - Как-никак белолиц и на руке электронные часы. Не то что мы, сельская шоферня.

- При чем здесь он и его часы? - От обиды у Сарыкейнек даже слезы выступили на глазах. - Не о нем речь, я о Гюллюбеим-хале, как ты не понимаешь?!

- Нет, ты прямо скажи. Если этот подлец тебе понравился, то... - Уж не знаю, что я имел в виду, но язык уже не повиновался мне.

Сарыкейнек остановилась, посмотрела молча на меня, и в ее глазах я увидел столько боли, что на мгновение мне сделалось не по себе.

Но на меня нашло. Я продолжал говорить ей какие-то глупые, обидные, несправедливые слова. Говорил, говорил... Ничто не могло остановить меня.

Глава четвертая

ПРО МУЖЧИНУ, КОТОРЫЙ НА МАШИНЕ ОХОТИЛСЯ ЗА ДЖЕЙРАНАМИ

Неожиданная размолвка с Сарыкейнек поразила меня в самое сердце. Между нами бывало всякое, но никогда мы так не ссорились прежде, ни разу не обидел я ее недоверием. А тут словно бес вселился в меня.

И всему виной этот тип! Я вспомнил его самоуверенное, красивое лицо, его девически белую кожу, манеры городского человека, оказавшегося в деревенской малокультурной среде... Я вспомнил, что он явился в отчий дом не с пустыми руками: когда мы вошли, он разбирал содержимое большого кожаного чемодана швырял на стол отрезы, связки каракулевых шкурок, какие-то пакеты, свертки. У его ног стояла еще пара чемоданов... Мы с Сарыкейнек замешкались на пороге Гюллюбеим-халы в комнате не было, когда мы вошли. Он, глянув в нашу сторону, широким жестом хозяина пригласил внутрь и тут же, повернувшись к нам спиной, продолжил свое занятие. На стол полетели еще свертки, пакеты, женские туфли и прочее - до тех пор, пока не опустел последний чемодан. Только тогда он поздоровался с нами за руку. Причем руку Сарыкейнек задержал в своей руке и какое-то мгновение пристально всматривался в нее. Не без удивления, как мне показалось. Провинция, глухая деревня, и на тебе - красивая девушка! Так, повторяю, мне показалось. Но тут в комнату вошла Гюллюбеим-хала и своим появлением положила конец неловкой сцене.

Нет, не зря я вспылил. Этот тип вроде и на самом деле "положил глаз" на Сарыкейнек, надо было увести ее с собой. Я представил, что вечером Сарыкейнек вернется к себе домой, к Гюллюбеим-хале, будет сидеть за одним столом с этим ее сыночком, разговаривать, пить чай, и мне сделалось не по себе. Чуть было на крутом повороте не скинул машину с горы. Так меня разобрало!

А тут - до каменного карьера оставалось меньше километра, мы спустились уже вниз, - вижу, по равнине навстречу нам мчится "ГАЗ-69", поднимая клубы пыли. Гонит перед собой стадо джейранов в несколько десятков голов. Вот это да!.. Газик знай себе набавляет скорость, расстояние между ним и джейранами сокращается, а из-за брезента кузова, вижу, торчит дуло ружья. Что такое?! А тут - арык. Джейраны перелетели через арык, а машина, взвизгнув тормозами, остановилась, развернулась и устремилась в объезд. К мосту. Решение пришло само собой. Я газанул изо всех сил, влетел на мост первым и нажал на тормоза. Мой "КрАЗ" застыл как вкопанный.

- Что случилось? - подбежали ко мне товарищи. Я кивнул им в сторону удаляющихся джейранов, а сам поднял капот и стал копаться в моторе. Тут и газик подоспел.

- Эй,- окликнул меня шофер газика, высунув голову из кабины, - ты чего стал?

Я не ответил. Молча продолжал копаться в моторе, потом вытер тряпкой и без того чистое ветровое стекло и только после этого завел машину. Тронул ее с места и угрожающе двинулся на газик. Газик торопливо дал задний ход, отъехал в сторону, остановился. И тут из него пулей выскочил шофер, вспрыгнул на подножку моей машины.

- Ты чего хулиганишь?! - заорал он. - Чего загородил дорогу, спрашиваю?!

Я посмотрел на его худое, обросшее щетиной лицо, на искривившийся в крике рот и ничего не ответил.

- Тебя спрашиваю, э-э!

Я опять смолчал.

- Он что, немой? - уже скорее озадаченно, чем гневно, спросил шофер газика у моих товарищей.

Ребята рассмеялись.

Шофер газика отошел, оглянулся назад, и тут мы увидели, что к нам, смешно семеня, катит коротконогий плотный мужчина с ружьем в руке. При виде "хозяина" шофер снова воспрял духом и взвился перед нами:

- Заткнитесь! Вы знаете, с кем имеете дело?!

Коротконогий не дал договорить своему шоферу, отстранил его в сторону, как ненужный предмет, подошел к моей машине:

- Послушай, удалец... - Он сделал паузу и глянул на меня в упор. - Чего это ты, удалец, дорогу перегородил, а?!

Я спрыгнул вниз, как бы оправдывая его обращение ко мне - "удалец", и хладнокровно ответил:

- Я не вообще дорогу перегородил, а перегородил дорогу тебе. Именно тебе. Понял?

Коротконогий от такой моей откровенности отпрянул назад, но тут же наскочил снова:

- А позвольте узнать - почему?

Ага, подумал я, перешел на "вы". То-то! Наглость по природе трусовата, когда ей даешь отпор, тает, как снег в горсти.

- А потому, что охотиться на джейранов нельзя! Или у вас есть лицензия на отстрел?

- Лицензия? - озадаченно переспросил коротконогий и вдруг сорвался на крик. - Какая еще лицензия?! Ты чего дурака валяешь? Тебя что, сторожем к джейранам поставили? Отвечай!

Совсем близко я видел его сверлящие глаза, которые мгновенно покраснели, налились кровью, и весь он, набычившись, стал вроде бы крупнее, массивнее, обрел эдакую львиную стать - хочу казню, хочу милую! Встретишь такого где-нибудь в коридоре управления - идет, живот выпятил, на встречных не глядит. Уверен: уступят дорогу! Сообразят: не простой смертный идет, а человек, занимающий должность. Пусть маленькую, но должность.

- Отвечай! Чего молчишь? - орал мужчина.

- Машину вам зачем дало государство? Чтобы вы на ней охотились на джейранов, да?! -заорал и я в ответ.

И без того я был зол с утра. А тут еще этот самодовольный начальничек с его охотничьим азартом. В мгновение ока перед глазами вновь возникло красивое, сытое, самоуверенное лицо сыночка Гюллюбеим-халы. Вроде - что общего у него с этим коротконогим мужчиной? И все же что-то их роднило. Что именно? Наглость? Самоуверенность? Быть может...

А настырный человек вдруг кинулся на меня. Я увернулся, он чуть было не упал. И тут уж, не знаю как, мой кулак врезался в его мягкий, жирный живот. Мгновение - и мужичок оказался в арыке.

Взбешенный, я схватил и его шофера за грудки, собрался послать и его следом за начальником, но, глянув вблизи на его жалкие, впалые, давно не бритые щеки, опустил на землю.

- Э-эх, да эдак он, глядишь, потонет! - весело воскликнул Эльдар. - А ну, на помощь!

Арык был неглубок, но стенки его круто обрывались вниз, были голы - ни травинки, ни кустика, чтобы уцепиться.

Коротконогий барахтался в арыке, цеплялся за берег, пробовал выбраться, помогая себе ногами, но ноги скользили по глинистой стенке, срывались, и он снова с головой уходил под воду, пуская пузыри.

- Эй, шляпа уплыла! - закричал Зейнал.

Шофер газика суетился на берегу, не зная, то ли ему бежать за уплывающей вниз по течению соломенной шляпой, то ли вытаскивать начальника.

- Помоги! - хрипел коротконогий. - На!

И мы увидели торчащее из воды дуло ружья: каким-то образом во всей этой заварухе коротконогий не потерял своего ружья, не выпустил из рук.

Шофер ухватился за дуло, потянул к себе, но, поскользнувшись, выпустил его. Коротконогий с шумом свалился в воду. Исчез с головой. Вынырнув, он выплюнул воду и заорал на шофера благим матом:

- Ты чего это, скотина, отпустил?!

Шофер в ужасе залопотал что-то в свое оправдание. Но Сарвар отодвинул его.

- Давай сюда, - сказал он. - Довел своего шофера до того, что в нем душа еле держится, а теперь хочешь, чтобы он тебя вытащил... Давай, говорю, протяни свое ружье!

- Гляди, осторожно! - крикнул Сарвару кто-то из ребят. - А ну как ружье на взводе. Еще выстрелит!

- Нет, нет, не заряжено! - Коротконогий испугался, что Сарвар передумает его вытаскивать.

Эльдар взялся за Сарвара, Зейнал за Эльдара. Стали тянуть!.. Ох и упитан же был этот коротконогий! Глядя на их усилия, я рассмеялся от души.

А коротконогий уже стоял на земле. С него ручьями стекала вода. Вид у него был комичный. Однако, выбравшись на землю, он тут же со злостью накинулся на своего шофера:

- Недотепа! Дурак!

Сарвар выступил вперед и закрыл дрожащего от страха парня.

- Ну, будет! - сказал он. - Чего пристал к человеку?

И тут коротконогий отступил назад, присел и выставил ружье:

- Руки вверх! - взвизгнул он. - Ни с места! Сговорились? Снюхались между собой, шоферье?!

Это словечко - "шоферье" - так и полоснуло меня по сердцу. Я пошел на коротконогого.

- Не подходи! Убью! - вопил коротконогий. - Оно заряжено. Я обманул вас. Оно заряжено.

Он отступал передо мной, но его глазки горели сумасшедшим огнем; казалось, и вправду сейчас он нажмет курок и разрядит ружье мне прямо в грудь. В упор. Но я шел, шел на него, не испытывая страха. Мне было наплевать, выстрелит ли его поганое ружье или нет. Я ненавидел этого мерзкого человека, этого хама. Пусть ружье выстрелит. Я все равно успею удушить его. Схватить мертвой хваткой за грудки и вместе - в арык!

Я шел на него и, когда коротконогий остановился на краю арыка и в страхе обернулся, выхватил у него ружье.

- Не бросай! - крикнул Сарвар, заметив мое движение. - Сдадим ружье в милицию, составим акт... -. И, уже обращаясь к коротконогому, хладнокровно, с издевательским педантизмом в голосе, стал объяснять: - Дело в том, уважаемый, что охота на джейранов запрещена- это раз. Тем более варварским способом, к которому прибегли вы, - на машине. Два.

- Какое это имеет значение - на машине или без? - слабо пробовал возразить коротконогий.

- Большое, - с тем же хладнокровием пояснил Сарвар. - Охоту следует отличать от промысла, от массового истребления зверей. Наши предки выходили на поединок со зверем даже без ружья. С копьем и стрелами. Это была честная схватка... Да, но вы перебили меня, любезный. Так вот, значит, вы подняли ружье на нашего товарища - это три...

- Оно не заряжено! - воскликнул коротконогий.

- Не знаю... Не имеет значения...

- Как не имеет? - воспрянул духом коротконогий. - Мы сейчас же проверим. Это важно, что оно не заряжено...

Он опасливо подошел ко мне, неуверенно протянул руку за ружьем: он явно трусил.

- Единственно, что нам остается выяснить, - вашу личность, - продолжал Сарвар. - При составлении акта вы все равно назовете свою фамилию. Кто вы? Отвечайте!

- Товарищ Хыдыров - уважаемый в районе человек, - со слащавой улыбкой выступил вперед шофер. - Он... - Коротконогий сделал шоферу страшные глаза, но тот в пылу угодничества не заметил этого и закончил с пафосом: - Он директор мясокомбината.

Ну, тут ребята схватились за животы. Эльдар, обессилев, даже присел на землю.

- Ой, не могу! - стонал он. - Значит, говядина да баранина приелась, потянуло на мясо джейрана?! - И он снова схватился за живот.

Не утерпел и я, ухмыльнулся. Глядя на нас, хмыкнул и сам товарищ Хыдыров. Выглядел он сейчас жалко, по глазам его было видно - он жалел уже, что затеял весь этот скандал.

- Знаете что, ребята, - сказал он, когда смех стих. - Ну, виноват я. Вы меня наказали. Меня...

- Ответственного работника, - вставил его шофер; он, кажется, был единственным, кто так ничего и не понял в происшедшем.

- Искупали в арыке, - продолжал коротконогий, бросив на своего шофера очередной испепеляющий взгляд. - Верните мне ружье, и разойдемся по-хорошему. Я не видел вас, вы не видели меня.

- Таких, как вы, судить мало! - воскликнул я. На смену минутной жалости пришла новая волна злости к этому человеку. - Такие, как вы, всегда выходят сухими из воды, -я кивнул в сторону арыка.

- Зачем судить? - смиренно спросил Хыдыров.- Разве меня вы не наказали уже? В порядке самосуда,- и он повернулся в сторону Сарвара. - Сынок, - сказал он ему, - ты, я вижу, старший среди них. Образумь их. Особенно вот этого, горячего, - он кивнул в мою сторону. - Ведь если дойдет до жалоб, то и мне есть что написать, уж поверьте моему опыту! Верните мне ружье, и я уеду. Без каких-либо претензий к вам.

- Верни ему ружье, - сказал Сарвар. Потом подошел, сам взял у меня ружье и отдал коротконогому.

- Ты тоже хорош, - сказал он мне, когда машина Хыдырова скрылась за поворотом. - А если бы он утонул?

- Туда ему и дорога, - мрачно ответил я. - Терпеть не могу людей, которые думают, что все окрест принадлежит им, что они могут совершить любое беззаконие, и это сойдет им с рук... Напрасно мы его отпустили!

- Мы знаем, кто он. Нас много как свидетелей. - Сарвар помолчал. - Ничто не мешает нам заявить хоть сейчас куда следует. А впрочем... - Подумав, он махнул рукой. - Мы тут каждый день ездим. Едва ли он решится еще раз на браконьерство...

В тот день мы сделали еще несколько рейсов на карьер. И нет-нет, перед моими глазами оживала сцена того, как я иду грудью на ружье этого Хыдырова, а он кричит: "Убью!" - и как звериной злобой горят его глаза... Что-то в нем и вправду было звериное. Дикарское. Он дикарь и есть, раз не может преодолеть свою гнусную страсть к охоте на животных, находящихся под охраной государства, да еще прибегая к запретным способам!..

Но все эти мои мысли вылетели из головы, когда вечером я подошел к Сарыкейнек. Подошел как всегда, привычно. И вдруг - как молнией ударило вспомнил. Мы поссорились! Причем виноват я!

- Ты прости меня, - обнял я -ее, - ведь я совсем не хотел обидеть тебя ревностью или недоверием. Просто... на душе так тяжко было, что с нашей свадьбой опять не вышло! Вот я и сорвал злость на этом парне и на тебе. Ты не сердишься?

- Нет, - Сарыкейнек покачала головой, но головы не подняла: значит, еще сердилась.

Я прижал ее к себе. И так, обнявшись, мы долго шли по единственной в нашем поселке улице.

Я рассказал Сарыкейнек о сегодняшнем происшествии - как швырнул незадачливого охотника в арык и как все мы потом вытаскивали его оттуда... Сарыкейнек прыснула в ладошку. Помолчала.

- Знаешь, мне надо съехать от Гюллюбеим-халы, - сказала она, подняв голову и посмотрев мне прямо в глаза. - Неудобно под одной крышей. Взрослый сын... Она не договорила. Но я понял ее.

Я и сам собирался ей это предложить, но боялся, как бы она не восприняла это как очередное проявление моей ревности.

- Умница! - Я еще крепче прижал ее к себе. - Давай прямо сейчас зайдем к Джамал-муаллиму. В женском общежитии, кажется, освободились места...

Мы тут же зашли к начальнику стройки. И все мигом уладилось.

Видно, кончилась у нас полоса неприятностей. Началась полоса удач.

Наши общежития разделял общий двор. И по забавному совпадению - бывает же такое! - окошко комнаты Сарыкейнек оказалось прямо напротив моего окна. Точь-в-точь напротив! Так что, проснувшись, мы могли обмениваться приветствиями.

- Знаешь, Валех, здорово, что я перешла в общежитие!- говорила Сарыкейнек. - Мы с тобой теперь не разлучаемся. И с девушками мне веселее...

А через несколько дней в столовой к нам подошла Гюллюбеим-хала.

- Ну, как ты, детка? - спросила она Сарыкейнек. - Неужто не соскучилась в этом твоем общежитии? Неужто совсем позабыла меня, одинокую старуху?

- Какая ж вы одинокая? У вас сын! - не утерпел я.

- Сын... Да... - Старуха помолчала. - Что сын? Не сегодня завтра уедет. И Гюллюбеим-хала по неизменной своей привычке не стала развивать эту тему, улыбнулась. - Неверной ты оказалась, Сарыкейнек, ой, неверной!

- Так ведь сын ваш приехал. Тесно стало.

- В тесноте, да не в обиде. В одной комнате он, в другой мы с тобой... Старуха помолчала и с тяжелым вздохом закончила: - Вы хоть заходите. А то проснулась я сегодня, глянула туда, где обычно спала моя дорогая невеста, она погладила Сарыкейнек по спине, - и как увидела пустое место, чуть не заплакала. Привыкла ведь я к тебе, как к родной...

Гюллюбеим-хала попрощалась с нами и пошла прочь. А Сарыкейнек бросилась мне на грудь и неожиданно разрыдалась.

- Чего ты, глупая?

- Жалко ее. Она добрая и не виновата, что у нее такой сын, - захлебываясь слезами, зачастила Сарыкейнек. - Зря я ее бросила...

- Да никто ее не бросал. Успокойся, ради бога. - Пальцем я вытер слезы на ее щеках. - Ну, успокойся же.

Она нашарила в моем кармане платок, приложила к лицу.

- И нос, нос утри, - сказал я голосом, каким обычно говорят с детьми.

Она рассмеялась. Эта неожиданная смена ее настроения всегда удивляла и поражала меня. Поистине в природе женского характера есть что-то детское.

- Подожди, я сейчас, - сказала она смеясь. Быстро выскользнула из моих объятий, и через минуту прибежала со свежим носовым платком. Своих носовых платков она не носила - в платье, в жакете у нее никогда не оказывалось кармана, куда бы можно было положить платок, вот она обычно и совала свой платок мне.

- Пошли?

- Пошли.

Мы опаздывали на работу и потому побежали, взявшись за руки. Поначалу я стеснялся брать ее за руку - взрослый человек как-никак, но Сарыкейнек это очень нравилось, и мне ничего не оставалось, как подчиняться ей.

Она вдруг остановилась. Приподнялась на цыпочки и поцеловала меня в губы.

- Иди, - шепнула она, - тебя, наверное, товарищи заждались. Ну, а я полезу на свою каланчу, - и она кивнула на висящую над нами громаду крана.

- А-а, смотри не скучай, - неожиданно вырвалось у меня.

Это было что-то новое. До этого только Сарыкейнек высказывала свое беспокойство, опекала, призывала к осторожности. Неужто и я заразился тем же?

- Ага, не буду, - сказала она шепотом. По ее глазам я увидел, что ей понравилось мое неожиданное беспокойство за нее. - А ты машину не гони!..

.. .Когда мы, загрузив машины камнем, возвращались назад, еще издали я увидел ее красную косынку в кабине крана. Опять наблюдает за тем, как мы берем последний поворот перед поселком? Я улыбнулся. И почувствовал, что, не будь ее тревоги, я бы потерял в этом мире что-то чрезвычайно ценное, дорогое. Я вел машину на эту красную косынку точно так, как хрестоматийный караванщик Абудуда Меири держался солнца... Мне казалось, что я еду на красную косынку, на мое солнце, целую вечность. Сотни, тысячи лет. Все еду.. еду...

Джейраны, - наверное, те самые, за которыми гнался вчера на машине коротконогий, - мирно паслись внизу на усеянной маками солнечной поляне. Они были далеко, оттого и не боялись нас. Но мне почему-то верилось, что они не боятся нас по другой причине: знают, что это мы накануне спасли им жизнь!.. Глядя на этих джейранов, на широкий простор, открывающийся отсюда, с гор, - на поля, на речку, серебристой полоской тянувшуюся вдаль, - я почувствовал какой-то радостный простор в своем сердце. Свою слитость со всем, что вокруг... Боже, как красив этот мир!

.. .Когда мы после работы ужинали, я глаз не мог оторвать от Сарыкейнек. Машинально шарил вилкой в тарелке, а глаза... Глаза, помимо моей воли, все смотрели и смотрели на любимую.

- Ты что так смотришь? - В голосе Сарыкейнек были лукавство и радость.

- Да вот пытаюсь понять, как такая красивая девушка полюбила меня.

- Не верю.

- Во что не веришь?

- В то, что ты так думаешь.

- Почему?

- Потому что - где сары кейнек (здесь она употребила свое имя в значении "иволга") и где сокол! . .

Я впервые говорил о красоте Сарыкейнек. Объяснять любимой на словах, за что ее любишь, - ну разве не глупо?!

- Брось ты! - смутившись, резко сказал я. - Что это еще за "иволга" и "сокол".

Но она рассмеялась в ответ и потянула меня за руку:

- Вставай, пошли... - И шепотом, чтобы никто не услышал, добавила: - Сокол мой! На улице я спросил:

- Хочешь отдохнуть?

- Устал?

- Нет.

- И я. В такую ясную погоду лучше погулять.

Выйдя из поселка, пошли к реке. Солнце опускалось за снежную вершину; яркие маки, зеленые травы, колышущиеся от легкого ветерка, радовали глаз. А рядом была Сарыкейнек. Мы слышали дыхание друг друга. Внезапно я, повторив нашу обычную шутку, поднял на руки Сарыкейнек и побежал к реке. Я ощущал под рукой ее гибкое тело. Добежав до реки, опустил ее на землю. Она, смеясь, раскинулась на траве. Я осторожно лег рядом и стал целовать ее, забыв обо всем на свете. Все окружающее как бы отодвинулось, уплыло куда-то вдаль.

Переборов себя, вскочил на ноги. Приоткрыв глаза, она посмотрела на меня, зажмурилась, как от яркого света, и широко улыбнулась мне.

Солнце село. Полная тайн вечерняя мгла сомкнулась вокруг нас. В эти предвечерние часы по особенному остро ощущаешь свою малость, зависимость от природы и в то же время углубляешься в себя, в свой мир.

На реке на разные голоса заквакали лягушки... Мне сделалось как-то одиноко. Как в детстве, когда меня укладывали спать еще мои отец и мать, которых я помнил смутно, - и я засыпал один в комнате под пение лягушек.

- Смотри, звездочка упала! - воскликнула Сарыкейнек.

- А вон, гляди, что-то движется. Ночной самолет или, быть может, спутник. Хотя нет, не самолет, у того сигнальные огни разноцветные мигают. Спутник... Ты бы полетела со мной в космос?

- Хм, вот еще...

- Шутки шутками, а ведь недалеко то время, когда люди будут летать на Венеру, Марс.

- Пока это произойдет, нам стукнет много-много лет, - ответила Сарыкейнек и сгорбилась, изображая глубокую старушку. - И никто нас в космос не возьмет.

- А я вот верю, что мне удастся полететь туда, - сказал я, глядя в ночное небо.

Мы слышали, читали о многих чудесах двадцатого века. И этот мир, мир науки, казался нам сказкой...

В глубине души, признаться, мне иногда стыдно перед Сарыкейнек за то, что до сих пор я ничему другому не научился, кроме как крутить баранку. Время от времени меня мучит острое желание учиться дальше, заново начать жизнь, заняться чем-то другим... Чем? Сам не знаю. Но разве это справедливо - жить в одно время с инженерами и учеными, строящими космические корабли, и ничего за душой не иметь, кроме шоферских прав... Однажды к нам приехал лектор из общества "Знание". И, глядя на то, как Сарыкейнек жадно слушает его рассказ о достижениях современной науки, я, признаться, ревновал ее. К парню? Нет, к науке.

Конечно, и наша работа нужна. В жаркий ли день, когда солнце печет так, что нечем дышать, в зимнюю ли стужу, когда метель бьется в ветровое стекло, мы гоняем наши машины на карьер и на железнодорожную станцию, возим камни, доски, песок, строим дома, работаем в поте лица. Во имя дальнейшего роста могущества и богатства нашей Родины. Взамен нас бесплатно учат, лечат, выделяют нам в построенных нами же домах квартиры, помогают отдохнуть полноценно... Это ли не - по большому государственному счету - то "равновесие добра", о котором говорил наш учитель Фикрет?! Причем добра бескорыстного, ибо все мы работаем в поте лица, а квартиры или, скажем, бесплатные путевки в санаторий получают те, кто нуждается в этом больше всех...

А еще учитель Фикрет говорил: не прощайте дурных поступков, зло должно быть наказано. Вот уж что правда, то правда! Безнаказанность и неблагодарность - родные сестры. Если по собственному благородству или недальновидности ты прощаешь кому-то дурной поступок, не жди благодарности. При первой же возможности этот дурной человек, приняв твою доброту за слабость, всадит тебе нож в спину! А сколько вреда он может причинить другим людям!

Нет, дурных поступков не следует прощать. Жалости здесь не место. Со злом надо бороться. Бороться активно...

Иной раз мне кажется: именно в этой сфере - сфере общественного порядка мне следует искать применение своим силам, а не в области техники... Впрочем, чего это я размечтался? Пока рано обо всем этом говорить. Пока нам с Сарыкейнек надо получить крышу над головой. Сыграть свадьбу! А учеба... учеба от нас никуда не денется!

Глава пятая

ЗАДУМАННАЯ ДАЛЬНЯЯ ПОЕЗДКА ПРИВОДИТ НАС... В СЕЛО НЕПОДАЛЕКУ. ДЕДУШКА ГАДИРХАН

Нам давно хотелось повидать мир. Взять отпуск и съездить для начала в Баку, а оттуда в Москву.

Собираясь в дорогу, мы прикинули, что в первую очередь хотели повидать...

В Баку мы уже были. Правда, недолго. И еще успеем побывать - в праздники. Скажем, в мае, когда выпадает подряд несколько выходных дней. До Баку ехать-то - всего одна ночь в поезде... Потому мы решили в Баку не задерживаться, и весь отпуск посвятить Москве.

К автобусной станции в райцентре нас подбросил Сарвар. Молоденькая девушка, сидевшая в кассе, глянула сначала на Сарыкейнек, а потом на меня и, почему-то улыбнувшись, сообщила:

- А автобус на Баку только через два часа будет. Мы потоптались возле кассы, посидели на скамейке, потом я сказал Сарвару:

- Ты вот что... Поезжай. Чего тебе тут торчать, время терять зря...

А Сарыкейнек поддакнула:

- Верно. - И улыбнулась. - Небось рейса два бы уже на карьер сделал!

- Никуда карьер от меня не денется, - возразил Сарвар, но вскоре поднялся. - Ладно. Хотел дождаться. .. Ну, счастливо! - Он пожал нам руки, и вот уже его самосвал свернул с асфальтированной дороги и прытко понесся по проселку, поднимая за собой клубы пыли. . .

Сарыкейнек часто рассказывала мне о своем родном селе, в котором - в отличие от меня, попавшего в детдом совсем маленьким, - она прожила до семи лет. Это были, как она говорила, самые счастливые ее годы. "А что же сейчас?" - прерывал я ее. "Сейчас я тоже счастлива",- отвечала Сарыкейнек. Признаться, я немножко ревновал любимую к ее счастливому детству, которого сам был лишен, к ее родному селу. . .

- А знаешь что, - неожиданно для самого себя предложил я, - давай на пару деньков заедем к тебе, а? Твоего дедушку Гадирхана навестим.

- Ты это серьезно? - недоверчиво спросила Сарыкейнек. - Какой ты у меня молодец! ..

... Дорога была ровная, непыльная, автобус шел неторопливо, словно бы давая нам возможность полюбоваться мелькающим за окнами пейзажем. Вдоль дороги тянулись узкие - по склонам гор - поля. Ячмень уже был убран. Теперь убирали пшеницу. На телеграфных проводах сидели сытые в эту пору года ленивые вороны, смотрели в подернутую дымкой даль. Но вот автобус, натужно взвыв, стал подниматься вверх, в горы. Желтые -пшеничные поля сменились сочной зеленью горных лугов, здесь и там подсвеченной крапинками цветов. В раскрытые окна ворвался чистый, душистый воздух гор...

Радость стучала в сердце. Я то и дело оглядывался на Сарыкейнек, наши взгляды встречались, и я видел, что такое же чувство испытывает и она. Все окружающее было неотделимо от моей Сарыкейнек, как и она была неотделима от этих гор, долин, лугов. На миг я представил свою жизнь без Сарыкейнек, и вмиг все потускнело. Нет, тысячу раз нет! Для меня без Сарыкейнек жизни нет!... Все в автобусе - старые и молодые - казались мне красивыми, мужественными, добрыми. На их лицах я читал симпатию к нам. У нас с Сарыкейнек, вы скажете, нет родных? Неправда. Вот же они, смотрите, сколько их! Весь автобус...

У Сарыкейнек, в отличие от меня, был на этой земле родной человек. Дедушка Гадирхан. Он был, правда, родней не очень близкой: брат бабушки Сарыкейнек по материнской линии. Дедушка Гадирхан всю свою жизнь работал в лесхозе егерем.

Когда мы доехали и вышли из автобуса, я спросил проходящего мимо парня, как добраться до нужного нам села. Сама Сарыкейнек - хотя и много воды утекло с тех пор, как она была здесь последний раз, - наверное, помнила туда дорогу. Но уточнить не мешало. Тем более что, быть может, сейчас в ее родное село ходят машины.

- Автомобильная дорога туда проложена, - как будто угадав мои мысли, сказал парень, - но очень крутой подъем, только "ГАЗ-69" туда ходит. Да еще в объезд, кружным путем. Вы бы лучше пешком, во-о-н по той тропинке. Тут недалеко. Километра два. - И, неожиданно улыбнувшись нам, как та девушка в кассе автостанции, спросил: - Вы что, едете туда учительствовать?

- Нет,- улыбнулась в ответ Сарыкейнек. - У нас там родственник живет. Приехали навестить...

В сельмаге мы купили гостинцев. Несколько килограммов пиленого сахара (сахарные головки по нынешним временам, увы, редкость), чая, туалетного мыла. Оглядев полки, на которых товара было негусто, я попросил продавца взвесить еще шоколадных конфет.

- Чтобы дедушка Гадирхан да ел конфеты?! - прыснула Сарыкейнек. Необыкновенно весела она была сегодня, что, впрочем, и понятно.

- Это почему есть не станет? - не согласился продавец. - Теперь деды и пиво пьют!

Мы стали подниматься по указанной нам тропе, проходившей поначалу по краю оврага, а затем теряющейся в редком низкорослом лесочке, который по мере нашего продвижения становился все гуще и гуще. Я с чемоданом в руке шел впереди; Сарыкейнек, перекинув через плечо дорожную сумку, шла за мной. Тропинка прихотливо извивалась, обходя высокие голые скалы, поросшие кустарником и мхом. По временам лес расступался, горы отходили куда-то в сторону, и над нашими головами и вокруг нас оставалось только чистое, без единого облачка, весеннее небо.

- Ты хоть дорогу-то помнишь? - спросил я.

- Смутно, - призналась Сарыкейнек. - Всего-то несколько раз спускалась я здесь с отцом. Зато хорошо помню, как я была больной и меня несли вниз, в большое село, к доктору. Дед, сидя верхом, держал меня на руках, а отец шел впереди и вел лошадь... - Она тяжело вздохнула, и я пожалел, что навел ее на эти не очень-то приятные воспоминания.

- Ты только посмотри, где селились люди! - перевел я разговор на другую тему. - Ведь не случайно же! Под самыми облаками.

- Ты хочешь сказать, они бежали сюда от врагов?

- А ты думаешь, приятное это дело - оказаться на пути войск то персидского шаха, то арабов? Представляю, сколько битв видели эти горы. Нет, тут не в страхе дело. Ни один народ на свете, я уверен, не любит воевать, его к этому принуждают. Люди испокон веков стремятся к спокойной, мирной жизни. Оттого-то и населены с древнейших времен горные кручи, казалось, больше пригодные для орлиного гнездовья, нежели для человеческого жилья.

Тропинка, по которой мы шли, стала совсем крутой. Приходилось хвататься за кусты, за ветви низкорослых деревьев с мощными корнями, иногда выходящими наружу и перегораживающими тропу. А вот и село показалось. Оно было крошечным - горстка тесно прижавшихся друг к другу домишек. На узких улочках, уходящих круто вверх, было многолюдно. Женщины были в длинных, до пят, юбках и платках. Головы мужчин украшали папахи. Попадались и парни помоложе в кепках... Повсюду было много детей. Причем девочки, даже совсем маленькие, красовались в таких же цветастых длинных юбках, что и взрослые женщины...

- Где дом дедушки Гадирхана? - спросил я у одной такой девчушки, но та застенчиво уставилась в землю.

- Да вон он, вон... - ответил за нее бойкий мальчуган, шмыгнув носом и во все глаза уставившись на Сарыкейнек, - его, видимо, поразил ее городской наряд. - Вон на самом верху сорока ступенек...

- Сорока ступенек? - переспросил я.

- Ага, - подтвердил паренек, энергично кивнув.- Только дедушка теперь болен.

- Как болен? Чем? - присела перёд ним на корточки Сарыкейнек.

Но мальчуган дернул плечами: дескать, не знаю, и, вдруг смутившись этой странной тети, сорвался с места и побежал к другим детям, молча наблюдавшим за нами со стороны.

Мы стали быстро подниматься по ступеням, вырубленным в скале; их и вправду оказалось сорок. Ступени круто поднимались вверх, образуя нечто вроде пешеходной части узкой и немыслимо крутой улочки, по обе стороны которой лепились уступами дома, - крыша одного дома образовывала дворик следующего.

- Помню, как я катилась по этим ступенькам однажды, - обронила на ходу, тяжело дыша от быстрого подъема, Сарыкейнек.

- Мое счастье, что все закончилось благополучно, - засмеялся я.

Но Сарыкейнек даже не улыбнулась в ответ. Весть о болезни дедушки, видимо, сильно ее встревожила.

- Вот. Пришли, - сказала она, толкнув низкую деревянную дверь. Дверь была не заперта и легко отворилась. Тут же нас оглушил злобный собачий лай. Мы очутились в крошечном дворике, где в нескольких шагах от нас бесновался на цепи большой серый пес. Посредине двора на пенечке сидел старик с короткой белой бородкой. Старик размешивал что-то в давно не чищенной, почерневшей от сажи миске. На его плечи, не по-стариковски широкие, был наброшен ветхий архалук, голову покрывал выцветший, в заплатах шерстяной башлык.

- Кто там? - спросил старик, поворачиваясь в нашу сторону.

Мы сдвинулись с места; пес, рванувшись на цепи, зашелся в лае.

- Да замолчи ты! - прикрикнул на него старик.

И пес тут же смолк, лег в своем углу и даже отвернулся от нас, как бы обиженный на то, что его рвение не оценено должным образом.

Мы подошли ближе. И первое, что нам бросилось в глаза, - пылающие нездоровым румянцем щеки и покрасневшие глаза старика. Сразу видно было, что его мучит сильный жар. Однако держался старик молодцом. Он всмотрелся в мое лицо, затем его горячечный взор остановился на Сарыкейнек.

- Машаллах, дочка! Да ты стала совсем большой! - воскликнул он, сразу ее узнав.

- Дедушка... - сказала Сарыкейнек и опустилась перед стариком на колени, обняла его.

Старик заметно растрогался, осторожно прижал ее к себе.

- Машаллах! - бормотал он. - Слава богу, вспомнила, приехала! Я тебя тут же узнал... По глазам узнал...

- Дедушка, ты, кажется, болен? - вытирая слезы, спросила Сарыкейнек. Болен, да?

- Чего-то занедужил, - пробормотал старик виновато - Никогда не болел - и на тебе! .. Подгадал к твоему приезду. - Он встал с натугой и понес миску псу, продолжая говорить на ходу: - Который день бросает меня, дочка, то в жар, то в холод. Сегодня вот пересилил себя, встал. Собака голодная. Болтушку приготовил...

Пес крутанул хвостом и преданно посмотрел на старика.

- А этот парень что... Тоже из наших родственников? - спросил старик, останавливаясь передо мной. Сарыкейнек на мгновение смутилась.

- Это мой жених, дедушка.

- Жених? - переспросил старик. Посмотрел на меня еще раз. - Ну, что ж... Добро пожаловать! Заходите!

Мы вошли за ним в дом, постояли у порога, пока глаза не привыкли к полумраку.

- Проходите, садитесь!

Старик отнес миску на кухню; идя обратно, налил из кувшина полную кружку воды, выпил.

- От этого проклятого жара внутри все огнем горит!

Три небольших окошка с трудом пропускали свет: стекла были немытые. В комнате царило полное запустение. На столе грудой лежали патроны, валялись пули, гильзы, охотничья сумка. Стояла грязная посуда - тарелка с недоеденной едой, недопитый стакан чая. Охая и держась за поясницу, старик подошел к разобранной постели и, не раздеваясь, залез под толстое стеганое одеяло. Над кроватью висели двустволка и каким-то чудом уцелевшее до наших дней кремневое ружье с самодельным прикладом. На земляном полу был постелен старый, выцветший от времени палас. Убранство комнаты завершала старинная медная посуда, выставленная по деревенскому обыкновению в стенной нише, давно не беленной.

Облокотившись на продолговатую подушку - мутаку, старик тяжело дышал.

- Дедушка, сколько дней ты болен? - спросил я.

- Да дня три-четыре, - не сразу ответил старик. Мне показалось, что и соображает-то он с трудом, мучительно напрягаясь и подыскивая нужные слова.

- А доктора вызывал? - спросила Сарыкейнек.

- Доктор не господь бог. Пришел, принес щепотку какой-то белой пыли на бумажке. На язык, говорит, высыпь, запей водой. Там где-то бумажка его валяется... - Старик кивнул на стол.

- И отчего не выпил?

- Восемьдесят пять лет прожил без лекарств, проживу и еще. Мой дед Гылындж Гасанали сколько прожил? Сто сорок лет. Здоров был как буйвол. Рассказывают, одним ударом меча разрубал всадника пополам. Так-то! А слова "врач" даже и не знал. .. Нет, что вы там ни говорите, а бог болезни создал, бог создал и избавление от них. Укусит змея собаку, собака бежит в поле, ищет нужную травку.

Откинувшись на подушки, старик тяжело, хрипло дышал. Видно, разговор с нами стоил ему последних сил.

- Я сейчас... За врачом, - засуетилась Сарыкейнек. -- Ты побудь с ним, Валех.

Но в это время старик закашлялся и открыл глаза.

- Ты куда, дочка? - остановил он Сарыкейнек на пороге.

- За доктором.

- Не надо!

- Тогда выпей лекарство. Я вот нашла. ..

- Не надо. - Старик снова мучительно закашлялся.- Завари лучше чай.

Ну и упрямый же дед, подумал я.

- Там, на полке, - добавил старик, - лаваш в полотенце, сыр-мотал. Поешьте. Вы с дороги.

- Спасибо, дедушка, мы не голодны, - ответила Сарыкейнек. - Может, тебе что-нибудь сварить?

- Горячее мне принесет Гонча.

-- Гонча? - переспросила Сарыкейнек. - Кто это?

- Не помнишь? Друг у меня был, Сары Хендемир, мир праху его. Гонча - это его жена... Неужели не помнишь?

Сарыкейнек отрицательно покачала головой. И стала выкладывать купленные в сельпо гостинцы.

- Молодые, а память у вас... Хотя ты совсем еще маленькая была... Что это? - кивнул он на свертки.

- Чай, сахар. Конфеты. . .

- Спасибо. Дай вам бог здоровья. И конфеты? - переспросил он и весело покрутил головой, - не то одобрительно, не то с усмешкой. - Вот уж чего я давненько не пробовал!

Пока Сарыкейнек собирала на стол, старик жестом подозвал меня к себе и спросил:

- У тебя есть кто из родных?

- Нет, дедушка. Мы с Сарыкейнек выросли в одном детском доме...

Старик тяжело вздохнул.

- Слава государству, которое может взять на себя обязанности отца-матери, воспитать ребенка... А родом ты откуда будешь, из каких мест?

Я сказал.

- Так это же совсем рядом, - почему-то обрадовался старик. - Выходит, вы с Сарыкейнек земляки!

- Мы бы любили друг друга, даже если бы родились в разных концах света.

- Как знать, как знать... - прищурился старик.- Общая земля не меньше сближает людей, чем родная кровь... Слово "земляк", сынок, - хорошее слово. Другое дело, что некоторые низкие люди это слово пачкают недобрыми делами, корыстью, расчетом..,

Старик теперь ожил и говорил легко, складно. Даже не верилось, что только что он был плох. Но стоило мне отойти на минуту - помочь Сарыкейнек налить воду в самовар, как по возвращении я обнаружил, что дедушка Гадирхан впал в забытье. Глаза его были закрыты, он прерывисто, хрипло дышал. Я осторожно поправил подушку под его головой и отошел на цыпочках. Пусть поспит. Встреча с нами, разговоры, наверное, утомили его.

А Сарыкейнек тем временем развернула бурную деятельность: чистила, мыла, сметала пыль. Что ж, я мог гордиться. Моя будущая жена не только красива, но и хозяйственна, расторопна, заботлива по отношению к близким.

Эти приятные размышления прервал голос Сарыкейнек:

- Еще воды принеси!

Мои мысли не мешали рукам быть при деле. Незаметно для самого себя, увлеченный хозяйственным порывом Сарыкейнек, я наколол щепок, раздул самовар, разыскал валяющуюся среди дров трубу и приладил ее сверху самовара. Пламя разом вспыхнувших сухих щепок вырвалось из трубы, и самовар запел...

А Сарыкейнек тем временем, закончив уборку в комнате, стала протирать окна. Стекла на глазах светлели, и я, находясь в комнате, с каждым движением ее руки все отчетливее видел нависающие над окном ветви яблони, дворик, пса, сидящего в своем углу.

Я принес воды для мытья посуды. Тем временем чай поспел. Стол был накрыт. Сахар наколот с помощью железного топорика, не щипчиков, - так, по-старинному, здесь кололи сахар. Признаться, топорик для колки сахара я видел впервые, и сам, наверное, не догадался бы о его назначении, если бы не Сарыкейнек.

Дедушка Гадирхан открыл глаза и не без интереса наблюдал за нашими действиями.

- Тебе сладкий, дедушка?

Старик отрицательно покачал головой.

- Тогда, может, конфетку?

Старик ухмыльнулся, но только он хотел пошутить, как скрипнула дверь и в комнату вошла высокого роста старуха.

В вытянутых руках она несла полную тарелку. Остановившись у порога, старуха оглядела нас, затем прошла к столу, поставила тарелку и, обернувшись в сторону старика, который так и застыл с невысказанной шуткой на устах, произнесла глуховатым низким голосом:

- Как говаривал Молла Насреддин, будет улыбка - будет и здоровье. Не говорила ли я тебе вчера, ай Гадирхан, что дело идет на поправку?

- Представляешь, внучка мне конфет привезла. За-место лекарства! Это, старая, пелучше белой пыли на бумажках, которую принес вчера доктор! Что ты на это скажешь?! - Смех его, однако, тут же перешел в кашель. Пока он, держась за грудь, кашлял, старуха молча рассматривала Сарыкейнек.

- Это какая же внучка? - спросила она наконец.

- Дочка Саяд, - сказал старик.

- Саяд? Да ну! - От избытка чувств старуха всплеснула руками.- Детка, подойди поближе, посмотрю на тебя!

Сарыкейнек подошла, старуха повернула ее лицом к свету. И опять всплеснула руками:

- Саяд! Истинный бог, Саяд! Вылитая красавица мать...

И старуха поцеловала Сарыкейнек, прижала ее голову к своей впалой груди. Потом, отстранив от себя, оглядела еще раз. С ног до головы. Я заметил, что. на этот раз осмотр не совсем удовлетворил старушку, - видно, ей показалось, что ноги девушки недостаточно прикрыты короткой городской юбкой. Но старуха ничего не сказала по этому поводу. Посмотрела на меня.

- А это кто?

- А ты у него самого спроси, - рассмеялся старик.

- Этот парень мой жених, бабушка, - пояснила Сарыкейнек, но тут же густо покраснела под строгим взглядом старухи.

- То есть муж? - переспросила старуха.

- Нет, бабушка. Пока жених, - повторила еще раз Сарыкейнек и придвинулась ко мне ближе.

Старуха поджала губы, но опять ничего не сказала. Словно бы уже не замечая нас, она отвернулась и проворчала, адресуясь теперь к дедушке Гадирхану:

- Ну что, опять скажешь - аппетиту нет?! Я тебе пшена в молоке отварила вот! Похлебай, а то со вчерашнего дня во рту маковой росинки не было. Конфетами сыт не будешь!

Старик, приподнявшись на подушках, взял стакан чая и, прихлебывая, заговорил в паузах между глотками:

- Ты вот что, Гонча. . : Детей не кори.. . Времена другие... И одеваются сейчас не так... И замуж выходят по-другому.. .

- Это я вижу, многое изменилось, - обронила старуха и, обернувшись, глянула еще" раз на короткую юбку Сарыкейнек. - Спасибо, хоть деда не позабыла. . .

- Вот, вот! - подхватил старик. - Сам дед про нее забыл, а она, видишь. ..

- Не хватает еще, чтобы ты за ней гонялся. Пожилой человек, - парировала Гонча, покончив с созерцанием юбки и перескочив взглядом на меня. - Разыскать деда - ее долг.

- Пей, бабушка, - сказала Сарыкейнек, ставя перед ней стакан чая.

- Пей, Гонча, чай согревает. И в груди вроде легче делается, - сказал старик, шумно прихлебывая. - И чай хороший. Внучка привезла.

Дверь снова скрипнула, и в комнату вошли двое парней. Один из них высокий и белолицый - нес корзину с фруктами.

- Ну, как ты, дед? - с порога спросил он.

- Нить моей жизни все утончается, - ответил старик неожиданно цветистой фразой.

- Еще бы не утончалась, - вступил в разговор второй парень, худой и длинноволосый. - Лекарства не пьешь, с высокой температурой лезешь в водопад?

- В водопад? - удивленно переспросили мы с Сарыкейнек в один голос.

- Да, тут неподалеку, - пояснил длинноволосый, как выяснилось - врач. -Родники там сливаются и, срываясь с кручи, образуют водопад. Вода ледяная. . .

- И ты купаешься в этой воде? Больной? - Сарыкейнек с укоризной посмотрела на старика.

- Клин клином вышибают, детка. Народ привык обходиться без врачей, и слава богу.

- Ничего себе - средство, - хмыкнул врач.

- Тогда объясни ты, ученый человек, почему в народе испокон веков делают это? На свою погибель, да? Не-е-т, - сказал старик и назидательно поднял палец. - Народ знает, что делает.

- Современная медицина не отрицает народных средств, - заметил врач. - Но здесь немало предрассудков.

- Но, доктор, разве вы при высокой температуре не кладете на лоб больного пузырек со льдом? - поддержал Гадирхана второй молодой человек, как оказалось - председатель'колхоза.

- Вот-вот, - обрадовался его поддержке старик. Но тут же, возвращаясь, видимо, к каким-то давним спорам, обрушился и на него: - Медицину, я вижу, ты знаешь получше сельского хозяйства. Ну какой из тебя председатель, если ты до сих пор не организовал сбор лесных плодов? Ведь это же в колхозную кассу пойдет! - И, обернувшись к нам, старик пояснил: - Вокруг села сплошные леса, слава богу, не все еще успели вырубить. А в лесах чего только нет. Тут и дикий орех, и лечебные травы, и ягода всякая, и грибы. . . Правда, грибов у нас не едят, но ведь в городе... с руками оторвут! Вот я и говорю: дайте мне дюжину ослов, корзин побольше, несколько человек сборщиков... Расходы небольшие, зато пользы сколько! И лесу, и нам. - От этой длинной речи старик как-то сразу ослаб, откинулся в изнеможении на подушки и закрыл глаза. А председатель смущенно почесал за ухом и рассмеялся:

- Вот горяч, а! Сразу видно, у него температура!

- Он и без температуры чихвостит тебя в хвост и в гриву, - заметил врач, довольный тем, что разговор с медицины перешел на хозяйственные дела. - Хорошо еще, что старый Гадирхан не затеял разговор о разведении ослов...

- Ослиная ферма? - ухмыльнулся председатель.-> Да предложи я такое, меня же-засмеют!

- А когда ты на осле спускаешься вниз, в райцентр, над тобой кто-нибудь смеется?! Никто, - воспламенился снова старик. - Нет лучше животного в горах, чем длинноухий. А как неприхотлив - хочешь, неделю его не корми, выпусти пастись, сам себе пропитание найдет. Так скажи, почему не разводишь ослов? Хотя бы для нужд лесного хозяйства? Ведь там, где даже мотоцикл не про-, едет, осел пройдет!

- Ты бы, старый, съел пару ложек пшена, а? - вмешалась в разговор Гонча, желая, видимо, положить конец спорам. Но он отмахнулся от нее.

- Ну мы пошли, - сказал председатель, вставая.- А то при гостях ты нам все косточки перемоешь!

- Да какие ж они гости, - сказал дедушка. И только теперь представил нас:Это моя внучка, дочка покойной Саяд. А это ее жених. . .

- Очень приятно, - председатель пожал нам руки. - .Долго ли у нас пробудете?

- Посмотрим, - неопределенно ответил я.

- Если нужно что, к вашим услугам. Заходите вечерком в гости!

- Спасибо. Вот дедушке полегчает...

В городе, по словам Сарвара, за подобными приглашениями в гости ничего не стоит. Обычай гостеприимства и хлебосольства в городских условиях, где все куда-то спешат, все заняты, блюсти не так уж легко. Другое дело - село. Я знал, что, если мы откликнемся на приглашение председателя и действительно придем к нему, он будет искренне этому рад, выставит на стол все, что есть в доме. И жена его будет рада новым людям. Гость в доме - праздник. Эта народная поговорка, к счастью, не потеряла еще своего значения.

А старуха Гонча тем временем извлекла из принесенной председателем корзины мясную вырезку, обернутую в чистую белую тряпицу, горшочек густых деревенских сливок, сливочное масло в медной пиале, тендирный чурек.

- Ай, спасибо, Сараджам. Спасибо! - приговаривала старуха, выставляя все это на стол.

- Сараджам это кто? - спросила Сарыкейнек.

- Жена председателя. Учительница. Очень уважает нашего старика, иногда приходит сюда со школьниками, чтобы Гадирхан рассказал, как жили в старые времена!

- И про что же он рассказывает? - поинтересовался я.

- Про удалых разбойников, - коротко, как бы нехотя ответила бабушка Гонча.

- Ну уж про разбойников! Ты скажешь! - подал голос старик. - Аразгараглы Сулеймана, про Сумасшедшего Али... Так прозвали его за безумную удаль, пояснил старик. - Бек, видишь ли, отнял у него дочь. Он убил этого бека и подался в бега... Отчаянный был человек!

Меня всегда очень интересовали гачаги. Слово это буквально означает "беглец", но в народе оно обрело иной смысл, а именно: удалец, герой, народный мститель. .. Помню, маленьким я очень боялся темноты, и в минуты, когда в комнате выключали свет и воспитательница закрывала дверь, я, чтобы не трусить, представлял себя большим, сильным. Чем-то похожим на легендарного Гачага Наби. Быть может, происходило это потому, что рос я без отца и отсутствие близкого человека, с кем мог встать вровень хотя бы в своих мечтах, привело меня очень рано в мир героических сказаний, дастанов... Теперь, когда я вырос, пожалуй, единственное, в чем мы схожи с Наби, - это то, что у меня есть своя Хаджар, своя верная и преданная подруга - Сарыкейнек.

Пока я предавался размышлениям, а старый Гадирхан дремал, женщины хлопотали по хозяйству. Разделали мясо, почистили зелень, поставили на огонь небольшой медный казан. И вот уже все готово, стол накрыт. Закипела похлебка, источая по всей комнате аромат. Гонча попробовала было разбудить старика, чтобы тот поел горячего, но безрезультатно.

- Ладно, пусть поспит. Сон сейчас для него важнее, чем еда, - решила старуха. И усиленно стала потчевать нас с Сарыкейнек.

Я мигом расправился с содержимым своей тарелки и вышел на веранду покурить. И тут через открытую дверь слышу, как старуха пытает Сарыкейнек, расписались ли мы. Говорит, бывает, что со свадьбой тянут, ведь для хорошей свадьбы сколько надо всего - и дом, и мебель, и постель, и посуда! - так вот, пока, говорит, то да се, молодые, глядишь, сходят в загс... Тогда, говорит, все законно, даже и без свадьбы! (Смотри-ка, грамотная старуха!) Услышав от Сарыкейнек, что пока мы не расписались, старуха смолкла. Из комнаты доносился только стук посуды, прибираемой со стола.

Когда я вошел, старуха глянула на меня исподлобья.

- Вот что, парень, собирайся! - решительно сказала она. - Переночуешь у нас.

- Почему?

- В своем поселке делайте все, что вам вздумается, А у нас с этим строго...

- С чем, бабушка? - спросил я.

- С этим, - и старуха взглядом показала на Сарыкейнек. - Чтобы дочка покойной Саяд на виду у всех распутничала?!

- Да о чем это вы, бабушка?-вспыхнула Сарыкейнек. - Фата невесты для меня священна. И Валех, слава богу, не такой парень!

- Ладно, что говорить пустое, - прервала ее Гонча. - Бог свидетель, я не хотела тебя обидеть. Делайте что хотите. .. - И она направилась к двери.

Примирение произошло на пороге. Женщины обнялись, постояли, о чем-то пошептались.

- Быть может, Валех, прихватим одеяла и подушки, а? - сказала, повернувшись ко мне, Сарыкейнек. - А то у дедушки, я смотрю, с постельными принадлежностями небогато. Идем, тетушка Гонча даст.

- Нет, не надо, - решил я. - Все равно по очереди придется возле дедушки сидеть. А вздремнуть есть где, Во дворе на топчане...

На том и порешили.

.. .Ночью дедушка метался в постели, кашлял, хватаясь за грудь. В бреду продолжал спорить с председателем колхоза.

Мы накрывали его одеялом, но одеяло то и дело сползало на пол. Клали мокрую тряпицу на лоб. Лоб пылал,

Вскоре мы оба стали клевать носом. Сказывалась усталость после дороги.

- Вот что, ты иди поспи, а я посижу, - сказала Сарыкейнек. - Я тебя разбужу, и ты сменишь меня.

- Ладно.

Выйдя во двор, я улегся на деревянный топчан, натянув на себя рваный палас. Глубоко вдохнул чистый, свежий воздух. И мгновенно заснул... Проснулся тоже, как мне показалось, мгновенно. Надо мной стояла Сарыкейнек. Лицо у нее было встревоженное.

- Дед исчез.

- Как это?

- А вот так. Я на минуту вздремнула, открыла глаза, а его постель пуста. Думала, по нужде вышел. Подождала, вижу - нет. Вышла во двор, нигде нет! -От огорчения Сарыкейнек чуть не плакала.

- Успокойся. Сейчас найдем.

Мы обшарили весь дом, вышли на улицу. Дед и вправду пропал.

- Послушай! - сообразил я наконец. - Да он к водопаду пошел! Помнишь?

- Помню. Врач не советовал купаться в ледяной воде... - сказала Сарыкейнек и тут же испуганно вскрикнула: - Быстрей! Ведь он же доконает себя! Бежим!

- Без паники. - Я прислушался к ночной тиши и услышал неподалеку ровный шум воды. - Кажется, там?

- Да идем же скорей!

Домик старого Гадирхана стоял на самом краю села. За ним сразу же начинался лес.

Хватаясь за стволы, за ветви деревьев, мы начали спускаться по крутому склону, утопая по щиколотку в скользкой прелой листве. Однако не одолели и десятка метров, как услышали рядом с собой знакомый голос:

- Вы куда?

В нескольких шагах от нас стоял дед. Был он в нижнем белье и в накинутом на плечи архалуке.

- К водопаду бежите? Искупаться? - Голос деда звучал сильно и уверенно, так, будто это не он недавно бредил и метался на постели.

- Дедушка, так мы ж за тобой! - обрадовалась Сарыкейнек и тут же укоризненно добавила: - Ну как тебе не стыдно, а?! Ушел, ничего не сказав. Мы с ног сбились, ищем тебя.

- Ничего мне не сделается! - отмахнулся дед.

- Да разве можно тебе купаться в ледяной воде?! 'Доктор что сказал?

- Восемьдесят пять лет прожил без твоего доктора.., даст бог, проживу еще. А коли помирать время пришло. .. - Старик не договорил, пошатнулся от слабости,

Я подхватил его худощавое, неожиданно тяжелое тело и понес к дому. Благо до дома было два шага.

.. .Двадцать дней и ночей мы ухаживали за дедом. Он был так плох, что ни о какой поездке в Москву не могло быть и речи. Правда, старуха Гонча приходила каждый день. Но все же она была слишком стара, чтобы успевать с делами у себя дома да за дедом смотреть. Ply, а Сарыкейнек как-никак единственная родственница старика. Двадцать дней и ночей прошли быстро. С утра я уходил за покупками, колол дрова, приносил воду. Сарыкейнек готовила обед, стирала, хлопотала возле деда, то и дело меняя ему белье, - дед постоянно потел. Он ослабел, похудел и еле вставал на ноги, чтобы выйти во двор. Но о лекарствах и о враче по-прежнему слышать не хотел. "Чему быть, того не миновать", - твердил он.

На двадцать первый день хворь наконец отступила.

И дед как- ни в чем не бывало сидел на топчане во дворе и преспокойно набивал гильзы.

- Дедушка, у нас отпуск кончается. Пора уезжать, - сказала Сарыкейнек. Может, поедешь с нами?

- Куда? - удивился старик.

- На стройку.

- Зачем?

- Как зачем? Вместе с нами жить будешь. Нам квартиру скоро дадут, вот и... Поедем, дедушка, а?! В твоем возрасте нельзя бобылем жить. Ведь ты здесь- один как перст!

- Как перст! - не очень слушая, механически повторил дед.

- Разве не так?

- Сарыкейнек дело говорит, - поддержал ее я.

- Ну, подумай сам, - Сарыкейнек старалась изо всех сил, - не дай бог, опять заболеешь. Кто за тобой ходить будет? А болезни в твоем возрасте...

- Не такой уж я старый,'- возразил старик, беря в руки очередную гильзу. Один раз заболел. Больше нe заболею.

- С тобой не договоришься, - расстроилась Сарыкейнек.

Дед глянул на нее.

- Поехать бы я поехал, - сказал он, - да вот медведи мои обидятся. . .

- Да ну тебя! - сердито отвернулась от него Сарыкейнек.

- Говорю точно. Обидятся, - повторил старик. - Медведи в нашем лесу - мои друзья! Ей-богу, не вру. А все потому, что еще ни разу я не стрелял в них. Во врага медвежьего, в дикого кабана, пожалуйста, сколько хочешь. А в медведя никогда! Оттого-то они меня и не трогают.

- На самом деле не трогают? - заинтересовался я.

- Ей-богу! Сколько раз, бывало, столкнусь с медведем нос к носу и, вместо того чтобы ружье вскинуть, стою, смотрю на него. А он - на меня. А потом качает головой, вот так, - старый Гадирхан показал как, - и уходит. Однажды лег я соснуть под орешником. Просыпаюсь, вижу - прямо надо мной стоит большущий такой мишка. На задних лапах стоит, смотрит на меня и смеется,

- И смеется? - с изумлением переспросила Сарыкейнек.

- Да. Прямо как человек. Ну, я ему тоже улыбнулся. А потом спрашиваю: как дела, ай Оджагверди? А он продолжает улыбаться и качает головой: мол, дела ничего. ..

- А Оджагверди это кто?

- Есть у нас такой крепыш. Голыми руками однажды задушил волка.

- Волка?! - ахнула Сарыкейнек.

- Ага. Потом спрашивают у него, как это, мол, тебе удалось? А он объясняет: да очень просто. Подмял под себя, как медведь, и давай душить! С тех пор его так и прозвали: Медведь Оджагверди.

Рассказывая все это, старик ни на минуту не переставал заниматься делом. Его короткие жесткие ногти, ладони были черны от пороха. Рядом лежала двустволка, снятая со стены. Время от времени дед посматривал на нее любовно.

Вскоре патронташ был набит. Дед встал, вымыл руки. От этого, правда, они не стали светлее: пороховая пыль въелась в кожу навечно.

А потом старый Гадирхан подошел к Сарыкейнек, погладил ласково ее по плечу.

- Ты не обижайся, дочка. Не могу я поехать с вами. Как у джинна душа запечатана в кувшине, так и у меня душа здесь, в этом лесу. Спасибо за приглашение, за то, что вспомнила старика. За все. Поезжайте спокойно.

.. .Последний день перед отъездом прошел в хлопотах. Съездив в нижнее село, мы привезли для деда всяких припасов - сахару, чаю, сливочного масла. Да еще Сарыкейнек присмотрела в магазине постельное белье, ткань для штор. Увидев наши покупки, старик рассмеялся:

- Уже не женить ли вы меня собрались, а?

Сарыкейнек последний раз прибрала в доме. Все помыла, вытерла, перестирала. Поручила деда старой Гонче, поговорила с председателем колхоза, с доктором. Попросила, если вдруг дед заболеет, чтобы нам немедленно дали знать!

- А вы и сами можете звонить в правление колхоза - предложил председатель. - Позовем деда...

- И правда, - обрадовалась Сарыкейнек. - Обязательно будем звонить! - И записала номер телефона.

Нас проводили до нижнего селения, где ждала грузовая машина. Только когда мы прощались, я увидел печаль в глазах старого охотника.

Машина рванулась вниз по крутому спуску, и оставшийся наверху дед, казалось, вознесся над нами, как памятник на постаменте лесистой горы... И еще мне показалось, что с той же быстротой, с какой он удалялся от нас, удалялось и его время...

.. .На стройке нас встретили упреками:

- Где вы пропали? Ни слуху ни духу!

- Хоть пару строк черкнули бы из Москвы.

- Дали бы хоть телеграмму. Мол, доехали благополучно. .. Эх, вы!

Минуту-две нам не давали слова произнести, насели со всех сторон. Ребята крепко обиделись. Особенно Сарвар. Но когда град упреков стих и мы наконец объяснили, в чем дело, ребята уважительно посмотрели на меня и Сарыкейнек. А Сарвар даже пожал нам руки.

Глава шестая

ОТЪЕЗД ШОФЕРОВ В СОВХОЗ, ЗА КОТОРЫМ ПОСЛЕДОВАЛИ ИСТОРИЯ С РОВШАНОМ, АРЕСТ ВАЛЕХА И ПРОЧИЕ СТРАННЫЕ СОБЫТИЯ

Отпуск кончился. Засучив рукава, мы снова принялись за работу. Жизнь вошла в привычную колею. Рейсы на карьер, стройка, общежитие, столовая. Уединение в часы досуга на нашей с Сарыкейнек скале. Ожидание квартиры. .. Все шло своим чередом.

В один прекрасный день нас, шоферов, после работы позвали в управление.

Зайдя в кабинет Джамал-муаллима, мы увидели грузного, с властным лицом мужчину. Джамал-муаллим представил его нам. Это оказался директор находящегося километрах в десяти от нас совхоза имени Сабира.

Представив гостя, Джамал-муаллим объяснил, почему он вызвал нас.

- В совхозе строят дом культуры, - сказал он. - Вот товарищ Меджидов и просит нас оказать ему содействие. В порядке шефской помощи.

- А в чем оно должно выражаться? - спросил Сарвар.

- Нам нужны машины, чтобы возить на стройку камень, песок, цемент... Ибо, - тут директор совхоза сделал паузу, - мы дали слово закончить стройку до конца этого года. И мы свое слово сдержим! - эффектно закончил он. Сделав паузу, будто ожидая, что мы разразимся аплодисментами, директор продолжал уже другим тоном:- Сами знаете, ребята, место у нас горное, если до августа не закончим кладку, пойдут дожди.

- Когда ехать? - спросил Сарвар.

- Да хоть завтра. Утречком, - ответил директор.- Вы не возражаете? повернулся он к Джамал-муаллиму.

- Нет-нет, - ответил тот. - Можно и завтра. На стройке мы как раз сдали объект. Так что... По существу, машины стоят без дела.

- Скажите, а крановщик у вас есть? - неожиданно для самого себя спросил я.

- Есть, - ответил директор, не понимая, почему все рассмеялись.

- Его невеста - крановщик, - объяснил Джамал-муаллим. Рассмеялся на этот раз товарищ Меджидов, причем от смеха заколыхался его большой живот. - Но, если вы даже попросите, крановщика мы вам не дадим. Самим нужен. И все же... вы уж отпускайте Валеха пораньше. Наверное, он после работы будет приезжать сюда. К невесте.

- Человек обручен, - вставил Сарвар.

.. .Совхоз имени Сабира оказался богатым совхозом. Хотя и располагался

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092

XML error: EntityRef: expecting ';' at line 1092


home | my bookshelf | | Повесть о Сарыкейнек и Валехе |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу