Book: Кубинский зал



Кубинский зал

Колин Харрисон

КУБИНСКИЙ ЗАЛ

Посвящается Дане

Пробудившись к жизни из мрака подсознания, воля осознает себя личностью, живущей в бесконечном и широком мире среди бесчисленных индивидуальностей, каждая из которых стремится, страдает, ошибается; желания воли не имеют границ, ее амбиции неисчерпаемы, и каждое утоленное желание порождает желание новое. Никакое удовольствие не в силах обуздать ее стремлений, стать конечной целью ее вечных поисков и заполнить бездонную пропасть сердца…

Шопенгауэр

1

Начнем с той ночи, когда закончилась моя прежняя жизнь. Начнем с теплой апрельской ночи, когда тридцатидевятилетний мужчина в слегка помятом костюме выбрался из такси на углу Парк-авеню и Семьдесят седьмой улицы. Вокруг грохочет и дымит Манхэттен. Он мечтает о плотном домашнем ужине, хорошем супружеском сексе и крепком, спокойном сне до утра, желательно – в указанном порядке. Такси трогается с места и быстро уезжает. Времени час ночи. Мужчина поднимает голову и глядит на свой дом с глубоким, всеобъемлющим выдохом, в самой полноте которого с отчетливым «х-ха» – вся его жизнь, все желания и мечты, радость и грусть, победы и неудачи.

Он хотел вернуться домой без предупреждения, чтобы попасть на празднование дня рождения сына и устроить ему сюрприз. Его не ждет даже жена. Но самолет, на который он взял билет, сначала не мог вылететь из Сан-Франциско, потом долго кружил над «Ла-Гуардией» [1], да и автомагистраль Бруклин – Квинс, несмотря на поздний час, была основательно забита «городскими внедорожниками» с тонированными стеклами и мелкой шпаной за рулем, наглыми лимузинами и медлительными кемперами, выползающими на дорогу исключительно ночью. Но вот он почти дома, и, стоя на мостовой с: чемоданчиком в руке, мужчина ослабляет узел красного шелкового галстука и расстегивает верхнюю пуговицу сорочки. Он устал от этого жесткого ошейника, но не смог бы обойтись без прилагаемых к нему поощрений, премий и прочих маленьких наград. В самом деле, разве он не вознагражден? Разумеется – да, ведь он получает и премии, и дивиденды, и сложные проценты, и налоговые послабления. И разве не ожидают его в будущем другие приятные вещи – минеты, которые раз в полгода делает ему жена, уважительное обслуживание в химчистке, готовность секретарши исполнить любое поручение? Конечно, ожидают; почему бы и нет? В конце концов, он работал, чтобы всего этого добиться.

Наш мужчина – преуспевающий адвокат. Я был им. Он – мое утраченное «я». Он проработал в фирме почти четырнадцать лет и давно сделался одним из партнеров. Среди его постоянных клиентов присутствует некий важный – действительно очень важный – банк (которым управляют настоящие драконы в дорогих костюмах, а владеет им никому не подотчетная династия саудовских королей), а также несколько риелторско-строительных компаний (те еще придурки!), одна телевизионная сеть (марионетки в руках марионеток и множество широко известных частных лиц – наследники состояний, крупные воротилы, разводящиеся знаменитости. Наш адвокат умеет хорошо обращаться с такими клиентами, можно даже сказать, это его конек. Оперативный телефонный звонок нужному человеку, продуктивный бизнес-ланч, безупречная работа с документами – вот его главные козыри. Наш адвокат вполне надежен, хотя ему, пожалуй, недостает нахрапистости, напора. Он не сутяжничает, не упивается властью; у него нет волшебной палочки, по взмаху которой сами собой заключаются самые выгодные соглашения; при его появлении двери не распахиваются настежь, а секретарши не встают навытяжку. Пожалуй, ему малость недостает шика, но тут уже ничего не поделаешь: волосы у него на макушке начинают редеть, а на талии наросла жировая подушка толщиной в воскресный выпуск «Нью-Йорк тайме». И все же мир держится именно на таких, как он, – надежных, лишенных показного блеска людях, и наш адвокат это знает. С ним люди чувствуют себя увереннее. И юридическая фирма, где он работает, тоже чувствует себя уверенно. Именно поэтому наш адвокат не тревожится о будущем и лишь изредка задумывается о том, что вряд ли является по-настоящему незаменимым работником. Вместе с тем он понимает, что его карьерный рост не будет быстрым. Каждого значительного повышения придется ждать лет пять, не меньше, а впереди уже маячат кризис среднего возраста, седина, негнущиеся колени, склероз сосудов. Но этого еще нет – пока нет. И хотя наш адвокат не знает наверняка, каков его «потолок», он не исключает, что когда-нибудь у него будут и собственная яхта, и гольф с сильными мира сего, и долгое лечение у уролога. Но все это кажется ему приемлемым или почти приемлемым. Быть может, где-то глубоко внутри него сидит фаталист, однако он старается не давать ему воли. Напротив, наш адвокат мечтает о самых разных вещах, хотя и знает, что многих из них он не добьется, как бы ни старался. Например, он хотел бы быть выше ростом, стройнее, богаче, хотел бы перетрахать побольше девушек до того, как женился. Но с другой стороны, его жена Джудит на пять лет младше него и по-прежнему очаровательна. Он желал бы только, чтобы она относилась к нему чуть благосклоннее. Джудит знает, что все еще хороша собой и останется красивой по крайней мере до тех пор, пока – а об этом она заявляла уже много раз – ее шея не станет такой же, как у матери. (Будет ли это раздутый зоб или просто обвислый мешок кожи? Этого наш адвокат не знает: в семье Джудит давно и успешно пользуются достижениями пластической хирургии.) Как бы там ни было, все годы, проведенные в браке, он хранил верность жене и остается верен ей и сейчас; кроме того, наш адвокат неплохо обеспечивает семью и даже сменил один-два памперса, когда их с Джудит сын был маленьким. Постоянство – вот что он сумел сделать своей сильной стороной; годы идут, а наш адвокат остается все тем же надежным парнем. Джудит, напротив, верит в возможность обновления всего – включая себя – и уже испробовала шиатцу, ароматерапию, йогу и бог знает что еще. Но этого ей мало, и она продолжает желать чего-то новенького. Должно быть, поэтому ему иногда кажется, будто Джудит пресыщена абсолютно всем, в том числе и собственными оргазмами. Она хочет, отчаянно хочет большего. Но чего же? Разве ей не хватает того, что у них уже есть? Разумеется, не хватает. Увы, стремление к большему чревато опасностями; отсюда постоянное желание меняться. Наш адвокат этого не понимает; в конце концов, считает он, ты тот, кто ты есть, и изменить это невозможно.

Впрочем, сам он не прочь изменить собственную зарплату. Ему платят достаточно много, но он знает, что стоит большего. Старшие партнеры – старые самодовольные козлы – только и делают, что сосут из фирмы деньги, а сами почти ничего не приносят. И хотя они с Джудит уже давно могут позволить себе квартиру в одном из тех респектабельных многоквартирных домов, где седовласый консьерж знает всех жильцов по имени, наш адвокат все равно хотел бы получать процентов этак на восемьдесят больше. И это не прихоть – это просто необходимо, так как в ближайшем будущем Джудит намерена обзавестись еще одним ребенком, а дети в Нью-Йорке обходятся недешево. В каком-то смысле, дети – своеобразный символ, показатель благосостояния родителей. Чтобы вырастить пару малышей в Манхэттене, – учитывая врачей, услуги приходящей няни, учебу в частной школе, музыкальные занятия и поездки в летний лагерь, – человеку нужно, чтобы после уплаты налогов у него оставалось как можно больше наличных денег. Дело даже не в необходимости образования и воспитания, которые стоят достаточно дорого; дело в создании своего рода буфера безопасности. Городские дети и так были сильно напуганы нападением террористов на Центр международной торговли. Им вовсе ни к чему видеть попрошаек с гноящимися ранами, психов всех мастей и заселивших подземку бродяг. Именно поэтому родители стремятся оградить своих чад от любых возможных опасностей, обеспечить им надежный присмотр. Ни о каких прогулках без взрослых, ни о каких самостоятельных походах в парк или в кино не может быть и речи, потому что даже малейшая задержка по пути из школы домой чревата самыми неприятными неожиданностями. Похитители детей, извращенцы, хулиганствующие подростки с монтировками и бритвенными лезвиями – на Манхэттене обитают любые чудовища, если не в действительности, то в воображении.

Воображение, разумеется, можно усмирить при помощи все тех же денег, однако душевный комфорт с каждым днем обходится все дороже. И наш адвокат – этот хозяин своей и моей судьбы, эта безволосая обезьяна в костюме пятьдесят четвертого размера – прекрасно это понимает. Что припасешь, то и на стол понесешь, говорит он себе. Больше добудешь – сытнее поешь. Если у них с Джудит появится еще один ребенок, им понадобится более просторная квартира и новая машина. Кроме того, придется еще несколько лет пользоваться услугами их приходящей няни Сельмы, а он и так платит ей сорок восемь тысяч в год, учитывая доплаты, подарки и двойной тариф за праздники и выходные. Вместе с налогами выходит почти сто тысяч – больше, чем он зарабатывал, когда только поступил на работу в фирму! Удивительно, что он в состоянии столько платить; поистине ужасно, что ему приходится тратить такие большие деньги. А ведь Джудит по-прежнему надеется, что когда-нибудь у них будет просторный летний дом в Нантакете – совсем как у ее подруг. Пятнадцать комнат, теннисный корт, отделанный торкрет-бетоном бассейн с подогревом и японский пруд с декоративными золотыми карпами. «У нас обязательно будет такой дом; я знаю – ты сумеешь этого добиться!» – жизнерадостно восклицает она. В ответ он только уныло кивает, прикидывая, сколько лет упорного труда понадобится, чтобы осуществить этот план. Наверное, достаточно, чтобы от работы у него вырос самый настоящий горб.

Деньги, деньги, деньги, ему нужно больше денег. Он зарабатывает много, но им все равно не хватает. Отдел финансовых начислений возглавляет жадный крохобор Ларри Кирмер, и наш адвокат – опытный специалист, получивший свою квалификацию в Йельской школе права – глубине души лелеет мечты о том, как однажды изобьет его в кровь. Эти сценарии настолько согревают ему душу, что, встречаясь с Кирмером в коридорах или на совещаниях, наш адвокат вполне способен держаться уверенно и даже приветливо. Кирмер и не догадывается о полученных им воображаемых увечьях – о выдавленных глазах, свирепых пинках в область паха и об ударах заточенной спицей прямо в сердце. Но если бы ему вдруг пришло в голову удвоить нашему адвокату зарплату, эти фантазии исчезли бы, и жизнь вновь стала бы прекрасной.

Между тем наш адвокат делает шаг к подъезду, любуясь высаженными под окнами вишневыми деревьями, которые – как и он сам – уже начали ронять лепестки. В этот поздний час наш герой показался бы любому прохожему совершенно заурядным; если когда-то он и был хорош собой, то теперь его внешность сделалась ничем не примечательной, если когда-то он был подтянутым двадцатилетним парнем, то теперь отрастил небольшой животик, а его единственный спорт, которому он предается регулярно, – игра в мяч с сыном по воскресеньям. Это человек, чья жена, по-видимому, не возражает, когда, предлагая ей заняться сексом, он использует полушутливые метафоры то из области водного спорта («Не хочешь прокатиться на моих водных лыжах?»), то из баскетбола («Не хочешь сегодня побросать в колечко?»). Видимо, эта его мужественность весьма и весьма по душе Джудит, ибо за годы, проведенные вместе, она стала чем-то вроде привычки. Иными словами, это часть жизни Джудит, часть ее стиля жизни, если быть точным, и хотя супруг со всеми его привычками все же отличается от таких составляющих упомянутого стиля, как модный диван или новенький минивэн [2], вместе с тем он практически неотделим от них. Подобное положение дел Джудит вполне устраивает, и единственной опасностью, угрожающей их благопристойному браку, является не внешняя угроза, не какой-нибудь чужеродный элемент в лице неотразимого черного рыцаря, а внезапная потеря главой семьи весьма комфортабельной способности и дальше поддерживать привычный и предсказуемый уровень семейного благополучия. Наш адвокат еще не понимает подобных вещей, что, в свою очередь, означает, что он не совсем понимает собственную жену. Увы, он и в самом деле кое-что смыслит только в делах фирмы, в проблемах собственного сына да в спортивных новостях. Он действительно очень схож с диваном или минивэном. Наш адвокат никогда не терял и не приобретал слишком много. Только зубы и пятна непонятного происхождения на одежде. Его огорчения не глубоки, увлечения – заурядны, и даже когда он идет на риск, на самом деле он почти ничем не рискует; его достижения по службе, пожалуй, способны впечатлить, но если принять во внимание его пол, принадлежность к белой расе и вполне определенной социальной группе, то они покажутся только естественными. Если даже в нем и есть скрытые способности к глубокому изумлению или настоящей жестокости, то покуда они никак не проявились.

Не слишком ли я жесток к нему, не слишком ли предвзято и пренебрежительно мое описание?… Возможно… Ведь по большому счету наш адвокат – человек достаточно симпатичный, пользуется неплохой репутацией, а на его слово можно положиться. В фирме он – настоящая рабочая лошадка. Что называется, парень без закидонов, всегда говорит, что думает, и не держит камня за пазухой. Общаться с ним легко и приятно. Честно говоря, у него на боках даже нет жировой подушки толщиной в воскресный выпуск «Тайме»; на самом деле он в достаточно приличной форме. Но мне можно передернуть, преувеличить признаки слабости и разложения, потому что так мне проще объяснить его судьбу.

А еще я имею на это право, потому что этим человеком – как вы уже знаете – был я, Билл Уайет.


В последний раз я позвонил Джудит вскоре после полудня и сообщил, что приеду на следующий день. Это был самый обычный супружеский разговор, полный сдерживаемого раздражения и скрытых намеков.

– Тимми очень скучает по тебе, – заявила Джудит. – Ему хочется, чтобы ты был здесь.

Я едва не сказал, что собираюсь вылететь в Нью-Йорк раньше, но мне хотелось устроить сюрприз и Джудит. Моя командировка продолжалась четыре дня. Тимоти исполнялось восемь, и в свой день рождения он собирался сходить с друзьями в боулинг, побывать на тренировке «Никсов» [3] и поесть в детском ресторане в центре города, где все официанты были переодеты пришельцами. Получив свои тридцать три удовольствия, дети должны были заночевать у нас, и едва переступив порог квартиры, я сразу же заметил все признаки присутствия в доме этих молодых волчат: в прихожей на полу валялись разноцветные кроссовки, на вешалке висели яркие курточки и шапки, в углу громоздились пакеты из-под подарков. Мелкого мусора тоже хватало – горошинки мармелада, карточки с портретами звезд бейсбола, растоптанные сладости, вставные зубы Дракулы, воздушные шарики, одноразовые пластиковые ложки, ленты серпантина, шоколадное печенье и даже резиновые пальцы, истекающие резиновой кровью, так и перекатывались под ногами. Тот, у кого есть дети, рано или поздно начинает разбираться в домашнем беспорядке не хуже эксперта-криминалиста, просеивающего обломки потерпевшего крушение самолета. Глядя на весь этот разор, я понял, что Джудит загнала детей спать, но прибрать за ними ей уже не хватило сил. Взгляд, брошенный в приоткрытую дверь нашей спальни, подтвердил мою догадку: Джудит лежала на кровати в позе донельзя измотанного человека, и только ее груди тихонько поднимались и опускались в такт дыханию. Она кормила Тимоти совсем недолго, и я часто шутил, что «на рынке» ее бюст все еще «котируется», а Джудит выслушивала меня со смесью негодования и удовольствия. Впрочем, мы оба знали – ив скором времени мне суждено было в этом убедиться, – что это чистая правда: даже в тридцать четыре года груди Джудит все еще обладали рыночной стоимостью – и даже большей, чем любой из нас был в состоянии представить тогда.

Осторожно прикрыв дверь в спальню (и, как оказалось впоследствии – в свою прошлую жизнь), я заглянул в комнату нашего сына, где на полу беспорядочной кучей спали в спальных мешках девять мальчишек, удивительно похожих на набегавшихся щенят. Кто-то засопел, кто-то заворочался, кто-то прошептал во сне имя своего кумира-спортсмена. На случай, если кому-то захочется в туалет, я не стал выключать свет в коридоре (кто из нас способен забыть жаркий стыд, когда спросонок никак не можешь справиться с пижамой и, таясь, сжимаешь через ткань собственный пах, чтобы не обмочиться?), а сам отправился в нашу новую кухню, которая обошлась нам почти в сто тысяч, и убрал со стола разбросанные в беспорядке тарелки и разорванную бумажную скатерть. Царивший в квартире разноцветный хаос больше всего напоминал последствия урагана, пронесшегося над маленьким городком на побережье и оставившего после себя ободранные деревья и перевернутые пикапы. Ничего удивительного, что Джудит так вымоталась.



На новеньком разделочном столе, отделанном сероватым с красными прожилками бразильским мрамором («Ну прямо… ну прямо как из монолита!» – шаманил приглашенный дизайнер по интерьеру, почуяв, что у нас еще остались кое-какие деньжата), лежал список мальчиков, напечатанный еще на прошлой неделе моей секретаршей. Кроме полного имени и фамилии каждого из гостей, список включал имена родителей (отца и матери, отчима или мачехи) или гувернанток, а также номера их телефонов: домашний, служебный и сотовый. Напротив фамилий некоторых из мальчиков почерком моей жены было надписано время, когда за ними приедут, количество ушных капель и прочие полезные сведения. Составленный с понятной практической целью, список представлял собой яркую социологическую картинку. Среди гостей Тимоти были отпрыски нескольких широко известных в городе сорокалетних (или в случае второго брака – пятидесятилетних) бизнесменов и их не столь знаменитых жен. Названия принадлежащих им корпораций и банков чуть не каждый день звучали в выпусках мировых финансовых новостей. «Сити-банк», «Пфайзер», «Ай-Би-Эм». Я прежде всего подумал о них. У Тимоти в классе были закадычные дружки, но папаши его дружков не принадлежали к числу тех, кого можно окучивать. Возможно, я предложил сыну позвать еще кое-кого из одноклассников, «из вежливости». Конечно, именно так я и поступил – и никаких «возможно»…

Джудит только вздохнула, мысленно оценив предстоящие трудности (моими стараниями число гостей возросло почти вдвое), меру моего лицемерия и возможные последствия, если ей вдруг вздумается со мной спорить – или не спорить.

– О'кей, – невесело согласилась она, хорошо понимая, какие цели я преследую. Ведь отчасти именно ради этого Джудит и вышла за меня замуж, не так ли? Наш сын тем временем в восторге хлопал в ладоши. Он не был жадиной и только радовался, что вместо пятерых к нему придут целых восемь мальчиков. Их поименный список – расплывшийся от пролитого апельсинового сока и слегка испачканный шоколадной глазурью – лежал сейчас передо мной.

Я отодвинул список в сторону и заглянул в холодильник. Там были только холодные макароны и упаковка из восьми баночек пудинга с маслом и жженым сахаром для школьных завтраков Тимоти. Ничего, что могло бы насытить голодного мужчину, я не обнаружил и, позвонив в ближайший тайский ресторан, где можно было заказать готовую еду на дом, выбрал горячее, жирное нечто, каковое и было доставлено через четверть часа. Мальчишка-рассыльный улыбнулся, опуская в карман положенные чаевые, и Билл Уайет – ваш и мой покорный слуга – провел последние несколько минут свой прежней жизни жуя, глядя по телевизору спортивные новости, вскрывая конверты с поступившими счетами и проверяя электронную почту. В этом одновременном утолении самых разных потребностей он даже обрел некоторое утешение. Некоторое, но еще не полное.

У Билла Уайета остается еще одна потребность, поэтому он снова прокрадывается в спальню, чтобы взглянуть на жену. Но Джудит продолжает крепко спать; ее дыхание чуть-чуть отдает болотом, рука отброшена на покрывало, словно она только что метнула ручную гранату в наступающего противника – в него, Билла. Джудит никогда не принадлежала к тем женщинам, которых можно разбудить среди ночи и устроить скачки. Ее приходится долго раскачивать, готовить, постепенно наращивая темп. В последний раз они занимались сексом накануне его отъезда в Сан-Франциско, но это было пять ночей назад, а Билл никогда не прибегает к гостиничному «сервису», боясь, что его забавы могут каким-то образом отразиться на счетах, полученных фирмой. Как адвокат, Билл лучше многих знает, что каждый щелчок мышью, каждый отобранный вариант навсегда сохраняется где-то в недрах Сети и эти сведения тянутся и тянутся за каждым из нас, словно паутина за пауком. Вот почему он очень надеялся, что его досрочное возвращение домой заставит Джудит проявить благосклонность, но ничего не вышло. Тем не менее, ему по-прежнему нужна разрядка, нужен хотя бы холостой выстрел. Биллу необходимо хоть какое-то утешение – пусть даже очень небольшое. В конце концов, после этого он будет лучше спать и, соответственно, чувствовать себя энергичнее и бодрее завтра, что, в свою очередь, поможет ему справиться и с работой, скопившейся на столе за время его отсутствия, и с застарелой неприязнью к Кирмеру.

Джудит поворачивается на спину, ее груди приподнимаются, и она тоже вздыхает влажно и глубоко. Билл Уайет глядит на жену, и его рука словно нехотя начинает поглаживать пах. Разочарован ли он? Трудно сказать… В сексуальном отношении он достиг, так сказать, века Примирения и Согласия. Билл Уайет мирится с собственной верностью жене. Он мирится со своим желанием отыметь как можно больше молодых (и не очень молодых) женщин, которые встречаются ему каждый день. Он сознает, что этого никогда не случится, но не отрицает, что это могло бы произойти, если предварительно обо всем договориться, заначить немного наличных и слегка подтасовать рабочее расписание. Он мирится с тем, что его жена стала недостаточно активна в постели: сказать «флегматична» было бы объективно, но чересчур мягко, «ленива» – было бы оскорбительно, но верно. Билл Уайет признает, что это может быть его вина, но не исключает и того, что он тут ни при чем. По его мнению, современный институт брака – самая подходящая форма делового соглашения для воспитания детей, хотя родителям это дается нелегко. Он догадывается, что многие (если не все) женщины, с которыми он хотел бы переспать, пережили в прошлом какую-то трагедию, и их интригующие переживания очень скоро станут невыносимо скучными; в свою очередь, это помогает ему думать, что его Джудит (учитывая все обстоятельства) – просто удивительный человек и ему очень повезло, что он женат именно на ней. Наконец, она – прекрасная мать их сыну; до сих пор Джудит чувствует себя виноватой в том, что почти не кормила его грудью, и отнюдь не возражает против связанных с материнством затрат времени и сил. Чтобы стать матерью, Джудит пожертвовала своей карьерой, и коль скоро она сама смирилась с этим, так же поступил и он.

Билл Уайет смирился даже с тем, что Джудит – его нежная, любящая, грудастая, добрая и чувствительная Джудит – так и не поняла, чего ищет в сексе ее супруг, хотя он и потратил немало времени, чтобы терпеливо и подробно объяснить ей: дело не в какой-то конкретной позиции или более откровенном поведении – совсем нет (хотя, строго говоря, он был бы не прочь кое-что поменять); дело в особом типе эмоциональной жертвенности, в некоей неторопливой щедрости, к которой, как ему порой кажется, он стремился всю жизнь и которую столь редко получал. Вместе с тем Билл понимает, что в глубине души его жена может желать самых разных, не похожих на него мужчин, ибо совершенно очевидно (достаточно только пройтись по улицам Нью-Йорка!), сколь бесконечно многообразными могут быть человеческие типы. Возможно, Джудит подумывает о женщинах; несомненно, ей очень нравятся седовласые, состоявшиеся мужчины старше него, и хотя она утверждает, будто чернокожие совсем не кажутся ей привлекательными, все же она повторяет это, пожалуй, слишком часто, чтобы ей можно было верить. Однако Билл Уайет смирился даже с этим, и точно так же он принимает факт, что в мире за окнами его квартиры – в реальном мире, а не только в той тонкой экономической прослойке, к которой он принадлежит, – люди трахаются, совокупляются, лижут, мастурбируют, засовывают друг в друга пенисы, пальцы, языки, руки, кулаки, вибраторы, овощи, награждают друг друга ударами, щипками, болезнями и прочим и что иногда все это делает их счастливее, а иногда – нет. Он принимает как неизбежное, что некоторые женщины спят только с безволосыми мужчинами, а некоторым мужчинам нужна партнерша, способная выжать лежа триста фунтов. Он допускает, что некоторые радикально настроенные лесбиянки делают себе инъекции полулегального тестостерона и что некоторые «голубые» потихоньку таскают таблетки эстрогена у собственных матерей, вступивших в постклимактерический период. Он соглашается с классической феминистской критикой мужской гегемонии, мужского шовинизма и прочего и одобряет новейшую феминистскую ревизию этой критики, касающуюся честной конкуренции между женщинами и мужчинами. Он понимает ужас, который испытывают женщины перед изнасилованием – настоящим изнасилованием, когда грубая потная ладонь зажимает рот, а чужой напряженный член жестоко терзает и рвет влагалище. И вместе с тем он считает вполне приемлемым свое собственное, всегда непроизвольное желание совершить нечто подобное и признаёт, что иногда, лежа в постели с Джудит, он бывает достаточно близок к тому, чтобы действительно сделать это. Он признаёт, что на самом деле это полная ерунда. Он мирится с тем, что иногда Джудит хочется, хочется, ХОЧЕТСЯ этого (о, его неистовая страсть!… О, ее сладостная беспомощность!), но чаще она воспринимает его ласки как рутинную обязанность, которую необходимо исполнить, – обязанность столь же возвышенную, как замена закончившегося рулона туалетной бумаги новым. Он согласен, что женоподобные мужчины, разрекламированные на последних страницах «Виллидж войс», часто выглядят привлекательнее настоящих женщин, и готов сознаться, что сам не раз гадал, каково это – сделать минет другому мужчине или предоставить свою задницу для анального секса. Билл твердо знает, что каждый человек отчаянно нуждается в реках, водопадах, потоках любви и чувственности и что все мы, как правило, лезем из кожи вон, чтобы добиться этого – или, в зависимости от обстоятельств, уклониться от чрезмерно обременительной привязанности. Именно поэтому мы то и дело разочаровываемся, сублимируем, мастурбируем, домысливаем, фантазируем, топим свою жидкую овсянку в остром психосексуальном соусе. Да, со всем этим он мирится, все это принимает смиренно и безоговорочно.

И с особенным смирением, во всяком случае – в настоящий момент, Билл Уайет принимает тот факт, что его жена спит и не может принять участие в сексуальных упражнениях. Да и вряд ли ей так уж этого хочется. И он ничего не предпринимает, по крайней мере – сегодня, и это тоже не вызывает в нем протеста.

Все еще с полным ртом горячей, отдающей цыплятиной и орехами тайской еды, Билл Уайет возвращается в свой кабинет и начинает переключать телевизионные кабельные каналы, надеясь найти какие-нибудь «сиськи-письки». После полуночи нравственные стандарты телевизионного вещания катастрофически падают: кабельные сети спешат уловить всех, кто еще не погрузился в порнографические глубины Интернета. Ему, впрочем, годится почти все. Он не слишком разборчив – типичный средний американец, человек-минивэн. Его рот забит цыпленком по-тайски, руки и рубашка испачканы маслом, и он убеждает себя, что – вздумайся ему наладить прямую связь между пенисом и мозгом или между мозгом и пенисом, – никто не обратит внимания, если он измажет маслом и брюки. Две дюжины каналов Билл Уайет пробегает с поистине профессиональной сноровкой, за считанные секунды успевая оценить эротический потенциал каждого шоу, прежде чем перейти к следующему. Ага, вот, кажется, то, что надо! На экране возникает что-то вроде весеннего концерта: пижоны в шляпах стоят за пультами, девчонки отплясывают в бикини. Их почти обнаженные тела щедро смазаны блестящим кремом для загара. Черные и белые девчонки скачут под музыку так, что их сиськи подрагивают и колышутся вверх-вниз, вверх-вниз. Да, это именно то, что надо, – не откровенная порнуха, но зрелище достаточно возбуждающее. Счет он оплатит позже; сейчас надо сделать дело, и Билл Уайет расстегивает брючный ремень, чувствуя, как рот горит от острой еды, а затем… затем он вдруг слышит шаги в коридоре.

– Кто там?! – в тревоге окликает он, вытаскивая из-за пояса подол рубахи, чтобы прикрыть растерзанную ширинку.

– Я пить хочу!… – раздается в ответ сонный детский голос.

– О'кей, сейчас! – добродушно отвечает он, испытывая огромное облегчение от того, что его не застали на месте преступления.

Это один из гостей сына, имени его он не знает; мальчуган стоит в дверях и трет кулаками глаза – теплый, взъерошенный, одетый в пижамку, имитирующую форму квотербэка из «Джетс».

– Я – папа Тимми. Ты хочешь попить?

– Да-да, пожалуйста…

Старина Билли Уайет вскакивает и спешит в кухню, чтобы налить мальчугану молока. Но какого? Обычного? Обезжиренного? Он выбирает обычное, зная, что оно дает ощущение тяжести в желудке и после него мальчишка будет спать крепче, и поскорее возвращается в коридор. Мальчуган спит на ходу, и Биллу приходится помочь ему держать стакан, который сделался скользким от прикосновения его жирных рук. Мальчик медленно пьет. Молоко – это именно то, что надо. Ребенок очень мил – длинные ресницы, примятые подушкой мягкие волосы в беспорядке торчат в разные стороны. Наконец он допивает молоко и опускает стакан, оставляя на верхней губе тонкую белую полоску. «Спасибо», – бормочет он и, пошатываясь, бредет обратно в спальню. Билл провожает его, перешагнув через спящих детей, он помогает мальчику забраться в спальный мешок и по-отечески похлопывает по спине.

Потом он возвращается в свой кабинет, надежно запирает дверь, вновь находит канал с танцующими цыпочками и аккуратно мастурбирует, используя жирную картонку из-под тайского цыпленка в качестве контейнера для отходов. Затем он оплачивает получасовой счет за пользование каналом, не забыв отправить небольшое пожертвование группе по охране окружающей среды, борющейся против глобального потепления. Ведь что ни говори, уровень мирового океана повышается, а площадь пустынь растет: иными словами, грядет полный апокалипсис!…

Покончив с этим, Билл Уайет относит грязный стакан в моечную машину и начинает прибираться в кухне. Это должно понравиться Джудит – всегда полезно немного подмазаться к жене. В какой-то момент он оказывается на коленях, отскребая зеленую жевательную резинку от аспидно-серой плитки пола, которая, по утверждению дизайнера, практически не нуждается в уходе. Якобы. Затем он вооружается полиэтиленовым мешком и наполняет его оставшимся от праздника мусором, уведомлениями об оплате, рекламными проспектами и брошюрами, просочившимися в дом вместе с почтой, и прочей макулатурой. Туда же попадает и двойного назначения картонка из-под цыпленка по-тайски, после чего Билл относит мешок в мусоропровод. Покончив с уборкой, он еще раз заглядывает в детскую спальню. Один из мальчиков громко храпит заложенным носом.

Наконец Билл Уайет раздевается и ложится в постель рядом с женой. Головка его члена все еще чуть мокрая и приятно скользкая, словно они с Джудит только что занимались любовью. Билл Уайет чуть шевелится, поудобнее устраиваясь на простынях, вытягивает руки и ноги и умиротворенно вздыхает, прогоняя от себя все служебные заботы, которые скоро становятся похожи на колышущиеся тени пальмовых ветвей на стенах его сна Совесть его чиста – он не сделал ничего плохого, никого не обманул и не предал. Он исправно платит налоги и никогда не садится на сиденье для инвалидов и престарелых в подземке. Билл Уайет честно заработал свой отдых и теперь, погружаясь все глубже в сон, чувствует себя почти счастливым.

Во всяком случае, он уверен, что никакие неприятности ему не грозят.


Утром маленькие гости один за другим потянулись в столовую. Джудит поднялась ни свет ни заря и приготовила по меньшей мере десять разновидностей овсяной каши, которые аппетитно дымятся на середине стола.

– Разве Уилсон еще не встал? – спросила Джудит несколько минут спустя.

– Он еще спал, когда я уходил, – ответил наш сын, сосредоточенно читая надпись на упаковке овсянки.

Джудит вышла из комнаты, а я вернулся к газете, которую читал.

– Билл, – послышался из коридора голос Джудит, – можно тебя на минутку?

Я не испытывал никакой тревоги, пока не увидел Джудит, стоящую на коленях рядом с мальчишкой, которого я ночью поил молоком. Рукой она осторожно гладила его по спине, стараясь разбудить.

– Уилсон! – позвала она. – Уилсон, дорогой!… – Джудит замерла, дожидаясь ответной реакции или хотя бы движения, но ничего не произошло.

– Уилсон, пора вставать, завтрак уже готов! – проворковала Джудит.

– Мне что-то не очень нравится, как он лежит, – сказал я.

– Уилсон?! – снова повторила Джудит.

Мне показалось, что лицо мальчугана как-то странно распухло, а пальцы выглядят подозрительно бледными.

– Уилсон! Уилсон?! – Джудит обернулась ко мне. – Я не могу его разбудить!

Мне это тоже не удалось, хотя я опустился на колени с другой стороны и слегка потряс мальчика за плечи. Его тело показалось мне слишком холодным, голова как-то безвольно болталась.

– Нужно вызвать «скорую».



Джудит бросилась к телефону, а я повернул Уилсона на бок и увидел, что его рот забит комковатой рвотной массой, состоящей из полупереваренных кусков пиццы. Один глаз был почти полностью закрыт, в щель между веками виднелась лишь узкая полоска белка; второй глаз – открытый – был устремлен на постер с портретом Дерека Джитера, великого шортстопа [4] «Янкиз». Оба глазных яблока выглядели словно пересохшими. Мальчишка казался мертвым, и я почувствовал, как меня сначала бросило в жар, потом затошнило, но я был не в силах пошевелиться.

Плотно закрыв за собой дверь, в комнату вернулась Джудит; к уху она прижимала телефон.

– У нас возникла проблема, оператор, – сообщила она, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. – Нам срочно нужен врач… У нас тут восьмилетний мальчик, и он не дышит… Что?… Нет, я не знаю. Мы только что проснулись! Нет, это мы проснулись, а он – нет. Прошу вас, поспешите! Я не знаю, как давно… – Она продиктовала наш адрес и номер телефона. – Пожалуйста, приезжайте скорее!…

– Вчера вечером он был в порядке… – сказал я.

Дверь отворилась, и в спальню заглянул Тимоти; в глазах сына я разглядел смятение и страх.

– Мам?…

– Закрой, пожалуйста, дверь, Тимоти.

– Но мама!…

– Делай, что тебе говорят.

Тимоти перевел взгляд на меня:

– Но другие мальчики…

– Закрой, дверь, – с нажимом сказала Джудит. – Сейчас же!…

Тимоти исчез. Он слушался мать и будет подчиняться ей в будущем.

Джудит снова опустилась на колени рядом с Уилсоном.

– Что ты сказал?… – переспросила она. – Он был в порядке?

– Да.

– Ты проверял всех мальчиков?

– Нет. Уилсон проснулся и…

– Что ты с ним сделал?! – В голосе Джудит что-то дрогнуло.

– Ничего. Он хотел пить, и я налил ему молока, а потом снова уложил в постель.

Джудит, казалось, что-то искала вокруг, приподнимая другие спальные мешки и подушки.

– Ты не давал ему арахисового масла?

– Я налил ему молока, – повторил я.

Джудит резко тряхнула головой, то ли гневно, то ли отчаянно.

– У Уилсона сильнейшая аллергия на арахисовое масло. Это страшная, страшная, страшная штука! – Схватив рюкзачок Уилсона, она торопливо вытащила оттуда украшенное эмблемами «Джетс» нижнее белье, свежую рубашку и носки. – Его мать заставила меня поклясться, что я не дам ему ничего, что может содержать арахис. Ему нельзя ни крошки, ни одной чертовой молекулы этого масла. Оно действует на его иммунную систему как катализатор, начинается цепная реакция. Ей даже пришлось заранее позвонить в ресторан и на всякий случай предупредить персонал, что у Уилсона будет с собой шприц с лекарством. – Джудит бросила взгляд на часы. – Теперь уже слишком поздно, ему уже не… От греха подальше я выбросила все арахисовое масло, что было у нас в доме, выбросила яйца и орехи кешью. Я даже проверила все сладости!…

– Но я дал ему просто молоко!

Джудит расстегнула спальный мешок Уилсона, отвернула край и сразу наткнулась на пластмассовый футляр с надписью «Эпинефрин. Инъекция. Применять в случае угрозы анафилактического шока».

– Футляр пуст! – воскликнула Джудит. Она еще больше распахнула спальник. Рядом с телом мальчика лежал желтый шприц-инъектор с торчащей из него короткой иглой.

– Вот он, – сказала Джудит упавшим голосом. – Значит, Уилсон пытался… Он знал, что происходит, знал! – Заплакав, она наклонилась вперед и крепко поцеловала мальчугана, словно надеясь вернуть его к жизни. – Боже мой, ведь я же обещала!… Я обещала его матери, что я… – Она вскинула голову и посмотрела на меня с неожиданной яростью. – А на стакане что-нибудь было?

– Что, например?

– Например, арахисовое масло?

– Нет. Впрочем, после ужина у меня были жирные пальцы. Возможно, жир попал на стекло и…

– Что ты ел на ужин?

– Я заказал на дом какое-то тайское блюдо, дорогая. Уверяю тебя, никакого масла…

– О господи! – Джудит стремительно вскочила, зажимая рот ладонью.

В следующее мгновение она в ужасе выбежала вон, и пока минута за минутой наша жизнь разваливалась на части, – а приезд медицинской бригады и полиции, звонок родителям Уилсона, нервная болтовня, ужас и слезы остальных мальчиков, извлечение из посудомоечной машины злополучного стакана (все еще измазанного по краям арахисовым маслом, все еще резко пахнущего этим концентратом земляных орехов) и приезд остальных родителей наносили ей все новые и новые удары! – словом, пока все, чем мы дорожили, рушилось, отправляясь в небытие, перед моим мысленным взором стоял этот стакан молока: прохладное стекло, покрытое снаружи капельками влаги, слегка вогнутая поверхность голубовато-белой жидкости внутри – полный и щедрый, чистый и безопасный символ родительской любви, вкус которой, кажется, можно почувствовать даже на расстоянии. Кто бы мог подумать, кто мог представить, что я, Билл Уайет – надежный парень, исправно платящий налоги человек-минивэн, уважаемый партнер крупной юридической фирмы, когда-нибудь убью восьмилетнего мальчишку, протянув ему стакан молока?

Потом я вспомнил, что Уилсон был одним из мальчиков, которых мне особенно хотелось видеть на дне рождения Тимоти, так как его отцом был некто иной, как Уилсон Доун-старший – совладелец-распорядитель одного из самых влиятельных инвестиционных банков Нью-Йорка, компании с отделениями в ста двадцати шести странах мира, являвшейся едва ли не самым крупным клиентом моей фирмы. И вот сын такого человека погиб, задушенный моими амбициями и моим честолюбием. Если угодно, можно взглянуть на происшедшее именно с такой точки зрения, и это будет совершенно правильно.


Час спустя Уилсон Доун-старший, крупный мужчина с незаурядной внешностью, одетый в черное пальто, стоял передо мной в коридоре Нью-йоркской городской больницы, а его единственный сын и наследник был бесповоротно мертв. Миссис Доун ворвалась в приемный покой с пронзительными рыданиями, но когда санитары объяснили ей, что ее сыночка нет в реанимации и что «он теперь внизу», она, взвыв от горя, рухнула как подкошенная, словно из нее одним махом выдернули стержень надежды. Уилсон Доун видел это своими глазами. Хуже того – он видел, что и я это видел. И вот теперь, когда его жену увели, предварительно накачав успокоительным, он стоял, свесив вниз волосатые кулаки и глядя на меня в упор, а я вдруг вспомнил, что однажды много лет назад на каком-то школьном мероприятии – кажется, это был родительский день – мы обменялись с ним рукопожатием.

– Мне сказали – вы дали моему сыну стакан молока, испачканный в арахисовом масле.

– Да.

Как я уже сказал, Уилсон Доун был крупным и сильным мужчиной, но самой примечательной его чертой были глаза. Немного косящие – один более крупный и выше посаженный, чем другой, – они придавали его лицу весьма неоднозначное выражение, способное озадачить любого. То ли он смотрит вам в глаза, то ли в сторону, то ли изучает вас, то ли подмигивает. Возможно, в этом заключался секрет его успеха.

– Мы дали вашей жене совершенно определенные инструкции.

– Да. Она выполнила их в точности.

– А вы – нет?

– Я ничего не знал.

– Как это могло получиться?

– Джудит мне не сказала.

– Почему?

– Она не знала, что я вернусь домой.

Он молчал, продолжая разглядывать меня с угрозой и гневом.

– Я прилетел домой раньше, чем собирался, – хотел устроить им сюрприз, – добавил я – В день рождения сына мне хотелось быть с моей семьей.

– Понятно…

Уилсон Доун изо всех сил старался удержаться в цивилизованных рамках, но я видел, что ему отчаянно хочется ударить меня – повалить на пол и пинать до тех пор, пока не переломает мне все кости или пока (но не раньше, чем через несколько десятилетий) его гнев не остынет. И я хотел, чтобы он сделал это. Действительно хотел. Я стремился избавиться от чувства вины и чуть не с облегчением представлял, как его горячие кулаки врежутся в мое тело, ибо боль, которую я бы при этом испытал, была бы отчасти и его болью, и он знал это. Вот почему Уилсон Доун-старший мог колотить и пинать меня сколько душе угодно – я воспринял бы его побои как теплый дождичек, приятный и очищающий.

Но ничего не произошло. Двое очень похожих друг на друга мужчин, одетых в почти одинаковые по качеству и покрою костюмы, которые, насколько мне известно, даже стоили примерно одинаково; двое мужчин, у которых были и жены, и недвижимость, и репутация, и личная секретарша, и глупое упрямство, и капитал в ценных бумагах, и престарелые родители, просто стояли друг против друга, и Доун-старший безмолвно ненавидел меня, а я страшился его ненависти. Должно быть, он просто знал обо мне слишком много, чтобы напасть. Ударив меня, он бы нанес удар самому себе – своему представлению о себе, ибо мы были слишком похожи – настолько похожи, что легко могли поменяться местами. Уилсон Доун понимал, что если бы не случай, он мог бы оказаться в моем положении. Мой сын, его жирный стакан с молоком… И он знал, что мог сделать то же самое.

Но была и еще одна причина, по которой Уилсон Доун-старший не бросился на меня прямо в больнице. Подобный поступок, истолкованный как неподобающее поведение, мог ему серьезно навредить. В конце концов, Уилсон Доун был одним из руководителей крупного банка, и если бы он не сумел справиться с собой в общественном месте, кто-нибудь мог задаться вопросом, как он ведет себя, когда его никто не видит. Пошли бы разговоры (так всегда бывает), да и «Дейли ньюс» могла упомянуть о происшествии на своих страницах. Все это было плохо для бизнеса, и Уилсон Доун-старший сдерживался изо всех сил. Я хорошо понимал, почему он молчит, почему не набрасывается на меня с кулаками, и это пугало меня больше, чем вспышка самой необузданной ярости, ибо мне было ясно: когда-нибудь где-нибудь он даст волю своему гневу, и чем позднее это произойдет, чем дольше и дальше будет отложен неизбежный взрыв, тем хуже мне придется. Каждая минута не находящей выхода ненависти лишь еще больше укрепляла его решимость уничтожить меня и давала ему возможность обдумать и довести до совершенства план будущей мести. Несомненно, Уилсон Доун-старший это понимал и сумел удержаться от немедленной атаки, пообещав себе, что мое наказание будет в итоге куда хуже, чем простые побои.

Так оно и случилось.

Сейчас я часто спрашиваю себя, как Уилсон Доун пришел к такому решению. Было ли оно подсказано ему интуицией или привычкой просчитывать свои ходы на несколько шагов вперед? А может быть, тут имело место и то, и другое – превращение всеохватного, инстинктивного гнева в предвкушение всеохватного и полного торжества, радостного и горького одновременно? Этого я не знаю. Я никогда не спрашивал его об этом, да и зачем? В конце концов, действуя медленно и методично, ничего не оставляя и не пропуская, – одно за другим, фунт за фунтом, доллар за долларом, – Уилсон Доун таки сумел меня уничтожить. Под конец от меня прежнего мало что осталось, так что результат его усилий вполне соответствовал намерениям, а намерения эти были самыми решительными, ибо горе отца, потерявшего единственного сына, не имело границ.


Обычно люди чувствуют себя неуютно в обществе человека, убившего восьмилетнего мальчика. Можно ли их за это винить? Даже если они знают, что это был просто «несчастный случай, вероятность которого – один на миллион», все равно они не могут не спрашивать себя, почему жена ничего не сказала мужу о том, что у их гостя – аллергия на арахисовое масло? Что даже «одной молекулы» вполне достаточно, чтобы спровоцировать приступ? Или она все-таки предупредила его, а он забыл?… Хорошо известно, что большинство мужей склонны забывать подобные пустяки. Я и сам время от времени принимался гадать, не могло ли случиться так, что Джудит говорила мне, а я пропустил ее слова мимо ушей? Теоретически у нее была возможность предупредить меня, когда я звонил домой из Сан-Франциско. Но она ничего не сказала – я был почти уверен в этом. Вместе с тем я знал, что тогда я действительно очень устал, к тому же мне приходилось держать в голове сотни и сотни важных мелочей. Так может, Джудит все-таки сказала мне что-то насчет Уилсона – сказала походя, потому что это просто пришлось к слову? Сама она, правда, ни рапу не говорила, что предупреждала меня, но вдруг Джудит об этом просто не помнит? С другой стороны, трудно представить, как можно пропустить мимо ушей или забыть такую фразу, как «цепная реакция иммунной системы»? А разве не общеизвестен тот факт, что блюда тайской кухни часто содержат арахисовое масло? (Вот, например, выдержка из статьи, опубликованной в разделе городских новостей «Тайме» и посвященной гибели Уилсона Доуна-младшего: «… Несколько владельцев тайских ресторанов, с которыми связался наш корреспондент, подтвердили, что используют арахисовое масло в большинстве своих рецептов. Все они заявили, что в ближайшее время намерены включить в меню оговорку, снимающую с них ответственность за последствия в случае, если кто-то из клиентов страдает этим заболеванием, распространившимся в последнее время чрезвычайно широко и приобретающим порой достаточно острые формы».)

Возможно, кто-то подумает про меня: «Наверное, он напился». Это кое-что объясняет. Кто-то решит, что мы с женой в это время ссорились. Объяснений может быть множество. Другой вопрос – почему я ничего не слышал? Ведь ребенок задыхался, должен же он был издавать какие-то звуки, верно?… Так почему он ничего не слышал? Ответ прост, как апельсин: как раз в это время они с женой занимались сексом. «У этой миссис Уайет шикарный станок», – будут думать мужчины и хищно, с пониманием, щуриться. Не исключено, впрочем, что пока ребенок тщетно боролся за каждый глоток воздуха, я – убийца – валялся на полу с воткнутой в вену иглой. (Удивительно, как много юристов и адвокатов «подсели» на героин!) А может, я в этот момент выщипывал волосы в носу и слушал пластинку Армстронга – существенной роли это не играет. Главное, что смерть маленького Уилсона Доуна случилась в то время, когда я замещал его родителей. Следовательно, вся ответственность ложилась на меня одного. Билл Уайет, ты сделал это! Да, я. Ты преступник! Да, преступник. Ты совершил это, проклятый сукин сын!… Да, я виноват. Только я, и никто другой.

Мне было жаль, ужасно жаль маленького Уилсона. но это тоже не имело значения. Я часто представлял себе, как его безутешная мать тупо глядит по утрам в тарелку с завтраком. Тосты, остывшие яйца… Говорили, что у нее жесточайшая депрессия. Она теряла вес – и теряла контакт с окружающей действительностью. Надеюсь, что когда-нибудь в будущем родители смогут клонировать своих умерших детей. Быть может, общество сочтет это приемлемым и издаст соответствующий закон. Но пока этого нет. Наверное, Доуны постараются завести другого ребенка, но даже если бы у них появилась целая куча детей, боль и память все равно не исчезнут. Мне, чтобы представить их горе, достаточно было только подумать, что я потерял Тимоти. Я погубил жизни полудюжины человек, я не прочел список детей с инструкциями, я спешил насытиться тайским цыпленком и видом полуголых красоток и не сумел быть достаточно бдительным и внимательным. Я говорил себе – ты, идиот, посмотри, что ты наделал! Ты похож на клоуна со своими присутственными часами, со своими пенсионными счетами и срезанным подбородком! И не просто на клоуна, а на клоуна-убийцу! Не имеет никакого значения, что нелепое, невозможное возобладало над маловероятным. Не бывает таких вещей, как чистая случайность. У всего есть своя причина. И в данном случае эта причина – ты. Ведь именно ты предложил сыну пригласить в гости этого мальчика, не так ли? Конечно, ты заслуживаешь того, чтобы умереть вместо него, но ты не умрешь – просто не сможешь умереть. В конце концов, у тебя осталась семья, о которой ты обязан заботиться.

Да, людям становится не по себе в обществе убийцы. Им не хочется, чтобы вы приближались к их детям. Они не хотят, чтобы на них пала хотя бы тень вашего позора, вашего порока. Лучшие из них лишь вежливо улыбаются и спешат сослаться на неотложные дела. Худшие проявляют некоторое любопытство антропологического характера, исследуя вас в поисках каких-либо признаков угрызений совести – например, зубовного скрежета, внезапных проявлений синдрома Туретта, попыток наесться толченого стекла или надеть себе на шею горящую покрышку. Если вы пытаетесь жить сколько-нибудь обычной жизнью, если все еще чувствуете себя ответственным за такие мелочи, как покупка яблок и оплата счетов за электричество, если вы до сих пор целуете на ночь собственного сына («Все будет в порядке, дружок, обещаю…»), значит, вы худо-бедно держитесь. Но тем, кто каждый день следит, насколько аккуратно завязан ваш галстук, это не нравится. Вы вздыхаете и говорите: «Другого выхода нет, нужно жить дальше», но и это им не по душе, потому что сбивает их с толку. Злое дело осталось безнаказанным – вот что не дает им покоя. Им хочется знать, имели ли место «юридические последствия». Наплевать, что произошел несчастный случай, что обрезок божественного ногтя упал не туда. В конце концов, это Америка, а в Америке если тебя и не приговорили, то, по крайней мере, должны были судить. О. Джей Симпсон [5] хотя и отстрелил жене голову, тоже сумел избежать тюрьмы, зато процесс над ним развлекал всю страну целых полтора года.

Еще они хотят знать, как все происшедшее повлияло на мою семейную жизнь. «А вы как думаете?!» – хочется крикнуть мне в ответ, но я молчу. Молчу, потому что наша семья умирает. Джудит отдалилась от меня почти сразу. Она перестала заниматься со мной любовью, и мои идиотские шуточки насчет водных лыж и баскетбола ушли в прошлое, как и многое другое. Была одна ночь примерно месяц спустя после гибели Уилсона, когда я почувствовал, что она повернулась во сне и обняла меня сзади, сомкнув руки на моей груди, как часто делала раньше, но не успел я в полной мере насладиться этим пролившимся на меня чудодейственным лекарством, как Джудит резко вздохнула, напряглась, убрала руки и отвернулась.

Быть может, я бы пережил потерю Джудит, но я не мог вынести потери сына. Тимоти не понимал, почему люди начали плохо говорить о его папе. Я как мог объяснил ему, что произошло, но в школе его продолжали обзывать нехорошими словами, говорить, что его отец убивает детей и что за это он непременно попадет на электрический стул. «Но ведь это неправда! – с горячностью воскликнул Тимоти, пересказывая мне один такой случай. – Это неправда!» Но при этом он просительно заглядывал мне в глаза, словно надеялся – я смогу объяснить ему, как и когда мы все сумеем вернуться к прежним, хорошим временам. «Пожалуйста, папочка, – молили его глаза, – сделай так, чтобы было лучше!» – а когда я не смог, его вера в меня стала уменьшаться. Папа, отец, каким он представлялся Тимоти, съежился, свернулся в запятую и исчез где-то в глубине его души. Я знал, что теперь мой сын ненавидит меня за то, что я разрушил его вселенную.

Да, многим не нравятся подобные проблемы. Школьная администрация потребовала, чтобы и мы, и Тимоти побывали на консультации у психолога, и порекомендовала подыскать для продолжения учебы «альтернативный вариант». Нам пришлось забрать Тимоти из школы из-за сложившейся там напряженной обстановки, однако он снова и снова спрашивал нас, почему старые друзья не зовут его поиграть вместе. Наши соседи по дому больше не брали его на прогулку в парк со своими детьми, словно светловолосый восьмилетний мальчуган представлял для них какую-то опасность – ей-богу, можно было подумать, будто Тимоти способен притягивать молнии даже в ясную погоду. Это было чертовски несправедливо, но чего-то подобного следовало ожидать. Все мы по-прежнему суеверны – совсем как наши далекие обезьяноподобные предки, которые судорожно принюхивались к ветру, зажав в лапе пучок волшебных перьев.

Секретарши в фирме, обычно смешливые и грубовато-дружелюбные, теперь разговаривали со мной холодно-формально – особенно после того, как я был отстранен от работы над крупнейшим за этот год контрактом на сумму четыреста миллионов долларов: речь шла о финансировании строительства и последующей аренде нового офисного здания близ делового центра Манхэттена. Это тоже было несправедливо, и тем не менее я не смел смотреть людям в глаза. Мой бухгалтер не отвечал на мои телефонные звонки: посыльный из бакалейной лавки изучал подписанные мной счета с таким видом, словно они побывали в руках больного чумой; лифтер в нашем доме, поднимавший наверх медицинскую бригаду и опускавший на первый этаж тело младшего Уилсона, при встрече со мной негромко свистел и отворачивался.

А потом Уилсон Доун-старший нанес свой первый удар. В руководстве банка он пользовался влиянием и сумел убедить своих партнеров пересмотреть условия договора с нашей фирмой, оказывавшей банку консультационные услуги. Мы действовали практически безупречно, однако я предусмотрительно позаботился о том, чтобы меня не пригласили на переговоры, которые проходили в конференц-зале банка. Вместо меня туда отправился мой коллега – один из старших партнеров фирмы по имени Дэн Татхилл. Дэн был отличным парнем и к тому же моим хорошим приятелем. В работе он был аккуратен и точен, однако за пределами офиса вел довольно безалаберный – если не сказать самоубийственный – образ жизни. Он обжирался за обедом (телятина и немецкий шоколадный торт), втайне от жены бегал на свидания с глазастыми и длинноногими девицами, с которыми знакомился в барах, и всегда покупал акции по самой высокой цене. Но мне Дэн был верным и надежным товарищем, и я знал – он готов блюсти мои интересы. Как мы и договорились, перед тем как войти в банковский конференц-зал, он набрал на своем мобильном телефоне номер моего кабинета, а сам мобильник спрятал в разложенных на столе бумагах. Мне оставалось только поплотнее закрыть входную дверь и переключить свой служебный аппарат на громкую связь. Подобное, кстати, делается постоянно. Иногда важные переговоры даже записывают таким способом на пленку или стенографируют, но мне это было не нужно.

Я хорошо слышал, как комната на том конце линии заполняется народом, слышал, как вошедшие перебрасываются ничего не значащими фразами, слышал, как со щелканьем открываются портфели и «дипломаты». Печенье и рогалики на закуску. Большая коммерция под звон серебряных ложечек в чашках с кофе. Довольно скоро я понял, что Уилсона Доуна-старшего нот в комнате, однако и без него беседа шла как по писаному: сначала банкиры вкратце рассказали, что от нас потребуется в грядущем году и каких услуг от нас ждут. Затем была обсуждена пара кадровых вопросов, с дюжину технических деталей и несколько мелких проблем. Все как обычно. Наконец Аманда Дженкс – представитель банка на переговорах – произнесла:

– И последняя проблема, которая вызывает у нас глубокое беспокойство, – это мистер Уайет.

– Поясните, пожалуйста, – сказал Дэн Татхилл.

– Нам кажется, что мистер Уайет способен стать серьезной помехой для нашего дальнейшего сотрудничества.

Последовала длинная пауза, во время которой я смотрел на решетчатый динамик своего аппарата.

– Мистер Уайет – чрезвычайно способный юрист, – послышался наконец голос Татхилла. – Если не ошибаюсь, не так давно вы сами говорили то же самое, я лишь повторяю ваши слова.

Ответом ему было молчание.

– Он напористый, агрессивный переговорщик.

Снова тишина.

– Это какая-то ерунда! Мы говорим об очень хорошем человеке.

– Да, но попавшем в нехорошую историю, – изрекла Аманда.

– Всем ясно, что ему можно только посочувствовать, – возразил Дэн Татхилл.

– Боюсь, не всем.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, – негромко сказал Дэн, – но насколько я знаю, мистер Доун не имеет непосредственного отношения к решению текущих юридических проблем банка.

– Мистер Доун пользуется уважением у руководства банка, – ровным голосом сказала Аманда Дженкс. – Будем говорить откровенно, Дэн, о'кей? Мы не сможем заключить новый договор с вашей фирмой, пока мистер Уайет будет как-то задействован…

– Задействован?…

– Пока он будет иметь какое-то отношение к работе с нашим банком.

– Ваш банк успешно сотрудничал с нашей фирмой на протяжении восемнадцати лет. В это сотрудничество с обеих сторон были так или иначе вовлечены десятки служащих, а теперь вы хотите разорвать наши отношения только потому, что среди прочих вас обслуживает Билл Уайет?

Аманда Дженкс не ответила. Кто-то негромко откашлялся, но этот звук только подчеркнул, какой глубокой была наступившая тишина. Наконец Аманда небрежно сказала:

– Сколько вы, ребята, получаете от нас за услуги? Больше двадцати миллионов в год, не так ли?…

Так я услышал свист опускающегося на мою шею ножа гильотины.

Дэн Татхилл произнес в мою защиту яркую речь, но ничего не добился. Впоследствии я узнал, что неделей раньше Уилсон Доун и несколько самых важных партнеров моей фирмы играли партию в гольф в кантри-клубе «Блайнд Брук», расположенном к северу от города. Все, что необходимо было сказать, было сказано уже к четвертой лунке, чтобы ничто больше не омрачало удовольствия от игры на свежем воздухе. И никто из руководства фирмы даже не потрудился поставить в известность Дэна Татхилла.

После этого у меня забрали все дела, имевшие отношение к банку, в результате чего количество моих рабочих часов в фирме сократилось больше чем на треть, однако Уилсон Доун со мной еще не закончил. Как и следовало ожидать, он и его жена подали иск в суд на сорок миллионов долларов, обвинив меня в преступной халатности, повлекшей за собой тяжкие последствия. Хотелось бы мне знать, откуда взялась эта цифра – сорок миллионов?… Разумеется, такой суммы у нас не было и быть не могло. Между тем дело взялся вести широко известный адвокат суда первой инстанции Адольфус Клей III – лысеющий лис с унылыми глазами, который, стоя перед телекамерами, пространно рассуждал о том, что мистер и миссис Доун ни в коем случае не руководствуются чувством мести и что их единственная цель – привлечь внимание самой широкой общественности к опасности, которую могут нести продукты, содержащие арахис. «Уверяю вас, – сказал он, – за этим иском стоит исключительно забота моих клиентов об общественном благе».

Кое-кто, вероятно, помнит, что некогда именно Адольфус Клей выиграл семисотмиллионный коллективный иск против табачных компаний, поэтому очевидно, что у него были свои причины взяться за дело, обещавшее новый громкий процесс – на сей раз против производителей готовых к употреблению продуктов, использующих в своей рецептуре ореховое масло, но не печатающих на упаковке предупреждения для потребителей. В день, когда иск попал в суд, стоимость акций крупнейшего в стране производителя арахисового масла упала сразу на десять пунктов, а на посвященном арахисовой аллергии веб-сайте было зарегистрировано триста двадцать тысяч дополнительных посещений. Так из уютного и безопасного мирка своей частной жизни я оказался выброшен в бушующий океан американской масс-культуры, привыкшей к громким сенсациям и обожествлению знаменитостей. Мой адвокат при первой нашей встрече оценил шансы Клея на победу как «весьма увесистые» и добавил, что даже в случае, если я проиграю дело, защита может обойтись мне в миллион, включая, разумеется, предварительный гонорар размером в сто тысяч, который должен быть вручен защитнику немедленно – здесь и сейчас, из рук в руки.

Когда я пересказал все это Джудит, она только кивнула и сказала, что ей нужно пойти в парикмахерскую.


Я не присутствовал при первой встрече Джудит с Уилсоном Доуном-старшим; они встретились тайно, причем по ее предложению; она сама рассказала мне об этом много времени спустя. Впрочем, зная ее, я готов побиться об заклад, что желание переспать с ним появилось у Джудит, вероятно, еще на похоронах, куда она отправилась без меня. Уже тогда Джудит оделась достаточно продуманно – во всяком случае, ее черная шелковая блузка была не настолько свободной, насколько следовало бы. Доун-старший с головой ушел в свое горе, и это не могло не взволновать Джудит. Крупный, осанистый, знаменитый, только что переживший страшную трагедию, он должен был казаться ей бесконечно сексуальным, а яростная сила, читавшаяся в чертах его необычного лица, несомненно, привела Джудит в сильнейшее возбуждение. И вот она назначила ему встречу в каком-то укромном ресторанчике и – то ли просто прикоснувшись к нему рукой, то ли откровенно прижавшись к его плотным шерстяным брюкам – дала Доуну понять, что хочет его. Это предложение, несомненно явилось для него неожиданным, но приятным сюрпризом, который, однако лишь еще больше усилил его ненависть ко мне. Мужчины, как правило, умеют хорошо разграничивать похоть и гнев или – в случае необходимости – смешивать их.

Я больше не сержусь на Джудит за то, что она сделала. Во всяком случае, не так сильно, как вначале. Она пошла на это, потому что считала – так будет лучше для Тимоти. Я думаю, она и Уилсон встречались по субботам и воскресеньям в одном из небольших отелей в Верхнем Ист-Сайде. Долгие совместные обеды, долгие вечера в жарком забытьи. В своих действиях Джудит, несомненно, была решительна и изобретательна, разнообразна и инициативна. Полагаю, старина Уилсон тоже не подкачал и оказался хорошим любовником; произвольно чередуя «большой» и «маленький глаз», он обеспечил моей жене захватывающий секс, что не могло не подействовать на самооценку Джудит, разом подняв ее в собственных глазах на новый, высший уровень. Я не сомневаюсь, что она отдавалась ему полностью, до самоотречения, до полного забытья – груди подпрыгивают, рот раззявлен, глаза закачены. В конце концов, почему бы нет? С возрастом секс становится более откровенным, и иначе просто не может быть. Ведь спим мы или бодрствуем, радуемся или горюем, часы идут, и их не остановить и не перевести назад. Думаю, она сама сказала, что он может вставлять ей с любой стороны. Уилсон Доун, однако, вряд ли улыбался и шутил, вряд ли он даже расслабился хоть на минуту, потому что секс с Джудит был для него еще одним способом нанести мне болезненный удар, а будучи человеком практичным, он наверняка умел совмещать дело и удовольствие.

Рискованность предпринятого шага, несомненно, возбуждала Джудит больше обычного, и она, вероятно, восприняла это как еще одно доказательство того, что с мужем у нее было не все в порядке. По-видимому, во время одного из последовавших за бурным соитием разговоров она дала Доуну понять, то собирается развестись со мной и уехать. Джудит всегда любила все планировать. Кстати, за эти свидания она преспокойно платила нашей общей кредитной карточкой, даже не пытаясь скрыть от меня свои траты, однако ее поведение вовсе не было таким жестоким, как может показаться на первый взгляд. В причинах, толкнувших ее на этот поступок, разобраться очень нелегко, поэтому я предпочел бы довериться инстинкту Джудит, который почти никогда ее подводил. И все же кое-какие соображения у меня были. Отдаваясь Уилсону Доуну, Джудит, с одной стороны, предоставила ему возможность отомстить мне еще одним способом, о чем я уже говорил, а с другой – дала выход собственным гневу и разочарованию, направленным против меня, и, возможно, обрела в своей измене некое подобие утешения. Но это было еще не все. Не исключено, что Джудит пыталась как-то облегчить мое положение, считая, что после того, как она переспит с Уилсоном Доуном, он будет ненавидеть меня уже не так сильно. А может, – понимая, что возмездие неотвратимо, – Джудит поспешила вывести себя из-под удара прежде, чем гнев Доуна обрушится на меня. Возможно также, что ее близость с Доуном явилась – как ни парадоксально это звучит – чем-то вроде проявления женской солидарности и взаимовыручки по отношению к его жене, которая была настолько раздавлена горем, что вскоре после похорон оказалась в роскошной частной палате психиатрического отделения Нью-йоркской городской больницы. Хорошо понимая ее состояние, Джудит добровольно пожелала взять на себя часть супружеских обязанностей миссис Доун, пока та не способна их исполнять. Не исключено, однако, что дело обстояло совершенно наоборот и что Джудит с самого начала метила именно в жену Уилсона Доуна, давая ей понять, что любые попытки причинить вред Тимоти чреваты разрушением ее собственного брака.

Любой из этих вариантов был вероятен, а может быть, здесь было намешано всего понемногу. И все же мне кажется, что существовал еще один мотив, и, чисто по-мужски, вопреки логике всего происшедшего, я мог бы даже предупредить Уилсона Доуна о приготовленной для него западне. Но – повторяю – тогда я еще ничего толком не знал. Между тем Джудит – апеллируя к мужскому естеству и к ненависти, которую мистер Доун-старший питал ко мне, – очень ловко заставила его забыть о том, какое поведение обыкновенный здравый смысл предписывал человеку, возбудившему гражданский иск на сорок миллионов против мистера и миссис Уайет – равно как и о его планах получить возмещение ущерба за счет их общего имущества и сбережений. Как только Уилсон Доун начал регулярно погружать свой напряженный член, временно заменивший ему голову, в лоно моей жены, он сразу лишился и адвоката, утратившего к делу весь интерес, и поддержки собственной супруги, и даже потенциального сочувствия присяжных, ибо Джудит документировала каждый их шаг. Она не только расплачивалась с помощью кредитной карточки, которую легко можно было проследить, не только записывала каждый разговор, когда звонила Уилсону по телефону, не только посылала на его служебный адрес дружеские и достаточно откровенные записки, которые, не будучи снабжены пометкой «Лично», распечатывались, подобающим образом регистрировались, копировались в трех экземплярах и подшивались в папку входящих документов, превращаясь таким образом в часть официальной документации банка, но не пренебрегала и мелочами – такими, например, как семь пар очень сексуальных шелковых трусиков с глубоким вырезом, надевавшихся только один раз после свидания и сохранивших не только седые лобковые волоски старины Уилсона, но и следы того самого вещества, с помощью которого был зачат его несчастный сын, – следы засохшей спермы, надежно сберегаемые в прозрачных пластиковых пакетах с герметичной застежкой. Многое в этой жизни в конце концов определяется тем, что произошло с семенем и куда оно попало – выплеснулось ли оно внутрь или наружу, выше или ниже, было ли оно обнаружено или нет. Если бы при таких условиях Уилсон Доун не отозвал своего иска, на свет Божий могло выплыть – и наверняка бы выплыло, – что истец потихоньку потягивает одного из ответчиков, что, разумеется, выглядело не слишком достойно и вряд ли могло понравиться миссис Доун и руководству банка. Адольфус Клей III – мудрейший из мудрых и хитрейший из хитрых – первым пронюхал о воскресных похождениях своего клиента, и довольно скоро чета Доунов тихо и без шума отозвала свой сорокамиллионный иск.

Не зная подлинной причины этого, я вообразил, будто подобный поворот дел означает победу, шанс вернуть назад нашу прежнюю жизнь.

– Отличные новости! – воскликнул я, возвратившись домой в тот вечер. Джудит стояла на коленях в стенном шкафу. – Все кончилось!

В ответ Джудит лишь улыбнулась холодно-вежливой улыбкой, словно врач, которому безнадежно больной рассказывает о случае чудесного исцеления.

– Что это ты затеяла? – спросил я.

– Да вот, решила кое-что выбросить. – Она снова нырнула в шкаф и принялась швырять через голову домашние тапочки, туфли, кроссовки. Они падали на покрывало кровати, на ковер, закатывались под платяной шкаф. Я мало что понимаю в женской обуви, но эти туфли казались мне еще совсем хорошими.

Постараюсь закончить поскорее – хотя бы ради себя самого.

Прошло совсем немного времени, и Ларри Кирмер пригласил меня на ланч, чтобы предупредить, что я «перестал соответствовать занимаемой должности». По сути он был прав, но его слова звучали по-казенному грубо. Впрочем, этого следовало ожидать – ведь Кирмер говорил со мной как полномочный представитель исполнительного комитета компании. Никакого отпуска по болезни, как это делается в подобных случаях, никакой работы на полставки, никаких обтекаемых формулировок во спасение доброго имени… Правда, я был партнером, но это не играло существенной роли. Кирмер сказал, что в соответствии с контрактом, который я подписал много лет назад, моя доля будет выплачена мне по частям в течение семи лет. (Это обычная практика, которая позволяет заткнуть увольняемому рот. Если бы я попытался оспорить решение комитета в суде, фирма попросту прекратила бы мне платить.) Через две недели я получу окончательный расчет, закончил Кирмер, так почему бы с завтрашнего дня мне не взять причитающийся мне очередной отпуск?…

Так, нежданно-негаданно начал сбоить наш семейный финансовый мотор. До этого момента мы ездили в огромном «универсале» с восьмицилиндровым V-образным двигателем, который сжигал деньги буквально вагонами (двигатель имел низкую топливную экономичность, поэтому на бензин у нас уходило несколько сотен тысяч в год). Но кого это волновало тогда? Кого волновало, сколько мы истратили на новую кухню, которая была нам совершенно не нужна? Довольно скоро я получил от фирмы первый чек, но деньги быстро убывали, а никаких других доходов у меня не было. Поток долларов и центов, питавший наш семейный мотор, иссяк, и в течение следующих шести месяцев я вынужден был экономить буквально на всем. Но это оказалось не так-то просто. Как выяснилось, в Нью-Йорке нельзя жить, ничего не тратя, и я ликвидировал свой счет в брокерской компании Шваба (на сумму 246 тысяч 745 долларов). Теперь я с ужасом ожидал ежемесячных платежей по ипотеке (8 тысяч 780 долларов). Плата за квартиру (3 тысячи 945 долларов) казалась мне грабежом среди бела дня. Чтобы сэкономить, мы рассчитали Сельму – нашу приходящую няню, которая много лет служила нам верой и правдой и которая снова и снова целовала Тимоти на прощанье, а уже идя к двери, не смогла сдержать слез. Частная медицинская страховка обходилась в две тысячи сто шестьдесят пять долларов в месяц, и я перестал стричься (шестьдесят два доллара) и экономил на чистке ботинок (четыре доллара). Я гасил свет по всей квартире (0, 03 цента в час), я покупал макароны (пять девяносто за фунт) вместо рыбы (тринадцать девяносто девять за фунт) и многократно использовал одноразовые лезвия (девять девяносто пять за два десятка). Джудит рассталась с преподавателем музыки (семьдесят пять долларов за урок). Я аннулировал кредитные карточки – роскошь стала нам не по карману, и перестал ставить машину в гараж (585 долларов в месяц), а тут еще выяснилось, что за прошлый год мы недоплатили налогов на сорок три тысячи восемьсот семьдесят шесть долларов. Я отказался от газет (сорок восемь долларов в месяц) и от сотового телефона (шестьдесят девять в месяц). Тем временем со стоявшей без присмотра машины кто-то свистнул колпаки, но я не стал заменять их ни «родными» (что обошлось бы в 316 долларов), ни дешевой имитацией от «Пей бойз» (сорок восемь долларов девяносто девять центов за комплект). Наш мотор едва тянул, и стрелка топливомера стояла почти на нуле.

– Ты собираешься искать работу? – спросила однажды вечером Джудит.

– Разумеется.

– Я говорю совершенно серьезно, Билл!

– Я найду работу, только не приставай, ладно?!

Джудит похудела, она потеряла фунтов пять. Несмотря на продолжительные обеды с Уилеоном Доуном, о которых она так ничего мне и не рассказала, она все-таки умудрилась сбросить несколько фунтов.

– Я понимаю, что тебе плохо и что подсознательно ты, возможно, стремишься как-то наказать себя, – сказала она. – Но при чем тут мы?!

Мой сын снял со стены плакаты с портретами Дерека Джитера и отдал мне, сказав, что, если нужно, я могу их продать. «Ничего подсознательного в этом нет», – подумал я.

– Я обращался не меньше чем в двадцать юридических компаний, Джудит. Я побывал в шести кадровых агентствах, я перешерстил справочник выпускников моего университета и пообедал со всеми своими знакомыми… – Но я был, что называется, «яблочком с гнильцой». Слухи успели распространиться по всему городу. То, что со мной случилось, читалось в моей позе, в лице, в глазах, хотя я и пытался как-то замаскироваться – надевал самые дорогие галстуки и толковал о «новых высотах, новых перспективах». Когда ты близок к отчаянию, это сразу бросается в глаза, и хотя на словах все тебе сочувствуют, взять тебя на работу никто особенно не торопится. Обидно, несправедливо, тяжело, но такова уж человеческая природа!

– Но о тебе когда-то писали в «Йель Ло Ревью», ты считался одним из лучших! – вскричала Джудит. – Что же теперь будет?

– Ничего. Я жду, пока маятник качнется в другую сторону, – признался я.

Она едва не расхохоталась.

– Пока… маятник качнется в обратную сторону?

– Да. Не бойся, я не сломаюсь, – пообещал я. – Сейчас такое время, что приходится сгибаться, но придет время – и я начну распрямляться.

– Когда же оно придет, это время?

– Не знаю, – ответил я чистую правду.

– И как сильно ты намерен согнуться, прежде чем начнешь разгибаться? – В голосе Джудит звучали неприкрытая горечь и недоверие.

Я не ответил.

– Должно быть, очень сильно. До самой земли, – сказала она, и ее голос эхом отразился от потолка.

«А мне-то казалось, я знаю тебя», – подумалось мне.

– Скажи только, что должно произойти, чтобы ты начал, как ты выразился, распрямляться?! – в сердцах воскликнула она. – Что может заставить тебя снова стать человеком?!

Я люблю Тимоти, хотел ответить я. Наш сын обожал бейсбол и уже неплохо играл; когда он ел овсянку, то ухитрялся вымазать ею все лицо, и чистил зубы от случая к случаю. Как раз сейчас Тимоти учился писать с наклоном и делал забавные ошибки в написании заглавного «К»; он мог прослушать по радио трансляцию матча «Янкиз», а потом рассказать мне сколько очков принесла каждая пробежка; он вечно разбрасывал полотенца, белье и носки и пожертвовал свои карманные деньги в фонд помощи пострадавшим при атаке на Центр международной торговли; он плохо себя чувствовал в такси, был без ума от Барта Симпсона [6] и учился нырять в ванне. Тимоти был просто мальчишкой – мальчишкой, которого я любил до последней веснушки. Должно быть, именно поэтому я никак не мог забыть о другом мальчугане, которого родители любили нисколько не меньше и который погиб из-за меня. Поэтому и распрямляться я, наверное, начну, только когда сумею более или менее простить себя за то, что я сделал, когда сумею вернуть своей душе хотя бы немного мира – не раньше. Вот что я думал и чувствовал в глубине своей некогда мальчишеской души, но сказать об этом Джудит я был не в силах.

– Послушай, – проговорил я, – мы можем продать квартиру. Я сделаю все, что только в моих силах, и ты это знаешь. Я могу работать в правительственном учреждении, могу водить такси, преподавать в школе. Наконец, мы могли бы переехать в другой город – там мне будет проще найти работу по специальности. Ты сама знаешь – я сделаю что угодно, лишь бы сохранить нашу семью…

Джудит не ответила. Наклонив голову, она посмотрела на меня, словно оценивая. То, что она сделала дальше, напугало меня до чертиков. Джудит заморгала. Задумалась. Поняла что-то – если не во мне, то в себе – и покачала головой:

– Я не знаю, Билл…

– Что ты не знаешь?…

– Я не знаю, смогу ли я выдержать все это.

Я ободряюще кивнул:

– Да, сейчас нам нелегко. Но я уверен – мы справимся.

Джудит скрестила на груди руки.

– Мне не нравится, что происходит, куда мы катимся. Скоро мы станем нищими… – Она ждала моей реакции, но я молчал. – Нищими! – почти выкрикнула Джудит.

– Мы все еще относимся к социальной группе, которую принято называть верхней прослойкой среднего класса, – заметил я. – И ни ты, ни я просто не представляем себе, что такое настоящая бедность.

– Но я чувствую себя нищей!

– Это субъективное впечатление, а не факт.

– Кроме того, мне не нравится, что происходит с нами, с тобой, Билл! – Ее голос звучал пронзительно, и я уловил в нем нотки страха. – Я не уверена, что ты сумеешь все поправить. Я знаю, ты во всем винишь себя, но… В конце концов, это был чертов несчастный случай, но ты убедил себя, что должен понести наказание. Я знаю, именно так ты думаешь. А я не хочу страдать вместе с тобой! И я не хочу, чтобы Тимми страдал тоже. Почему ты не хочешь взять себя в руки, почему не можешь притвориться, будто ничего не произошло?!

Притвориться, будто Уилсон Доун-младший не умер в нашей спальне? Я не знал, что на это ответить, и только беспомощно смотрел, как взгляд Джудит то мечется по квартире, словно все, чем мы владели, могло вот-вот исчезнуть как дым, то снова возвращается ко мне. В ее глазах я различил гнев, решимость, даже ненависть. Да, сейчас Джудит ненавидела меня, и она хотела, чтобы я это понял.

– Я вижу, ты не хочешь знать, чем все это закончится?

– Ты просто не понимаешь…

– Я все отлично понимаю, Джудит. Ты чувствуешь себя немного не в своей тарелке из-за того, что сейчас я ничего не зарабатываю. Я понимаю, что твоя уверенность в будущем оказалась поколеблена, но…

– Разбита вдребезги, Билл. В чертовы мелкие дребезги!

– И, как я понимаю, ты намерена отказаться от выполнения своих брачных обязательств по крайней мере до тех пор, пока деньги снова не потекут в твои загребущие маленькие ручки?!

– Трахни себя в задницу, Билл!

– Только это мне и остается. Джудит. Ведь ты давно перестала спать со мной.

– Правильно. А ты, случайно, не знаешь, с чего бы мне вдруг захотелось снова это сделать?

– Когда-то это тебе нравилось.

– Что ж, когда-то нравилось, а теперь разонравилось. – холодно сказала Джудит. – Думаю, ты в состоянии меня понять.

Джудит уехала меньше чем через месяц, предварительно добившись, чтобы я разрешил ей продать квартиру. Да, она уехала, и не куда-нибудь – в Сан-Франциско. Никаких знакомых у нас там не было, по крайней мере таких, о которых я знал. Огромный желтый мебельный фургон появился, когда я выходил, чтобы купить кофе, а в тот же день вечером Джудит и Тимоти исчезли. Все последние часы мой сын прижимал к груди свою любимую бейсбольную перчатку. Он не кричал, не плакал и был странно спокоен, словно ничего особенного не происходило или происходило не на самом деле. Джудит сказала, что агент по продаже недвижимости зайдет завтра утром и что она обо всем позаботилась. От меня требовалось только одно – поскорее освободить квартиру. «Ты должен найти себе новое жилье, Билл, о'кей?» В ответ я только тупо кивнул. Руки Джудит были сложены на груди, губы сжаты, голос звучал твердо. «Ты понимаешь, почему это было необходимо?» – сказала она. Я снова кивнул. Думаю, она напичкала Тимоти успокаивающим, потому что он не возражал и не плакал до последней минуты, а когда они уехали – когда они на самом деле оставили меня одного, оставили навсегда, я…

… Я сломался.

Я знал, это недостойно; я знаю, что это ужасно. Если вы увидите слетевший с шоссе минивэн, – двигатель дымится, лобовое стекло разлетелось окровавленными осколками, задние колеса беспомощно вращаются, – вы слегка притормозите, чтобы получше все рассмотреть, а затем снова нажмете на газ, стараясь оказаться подальше от места катастрофы. Я и сам поступал так же. В конце концов, существует столько приятных зрелищ! Например, комедийные сериалы или компьютерные игрушки. Займитесь ими, коли вам так хочется на что-то смотреть. Раз, два – и одна картинка сменилась другой. Здесь этого не произойдет. Здесь происходит нечто совсем другое.

И это нечто имеет самое прямое отношение к ожиданию момента, когда маятник качнется в обратную сторону.


Какое-то время я снимал двухкомнатную квартирку в одной из безликих, недавно построенных башен манхэттенского Уэст-Сайда. Дом был чистеньким, даже нарядным, но совсем не красивым; в довершение всего, его фасад был облицован розовым гранитом, что делало новенькое здание похожим на произведение кондитера, а не архитектора. Агент риелторской компании – человек с тремя мобильными телефонами – почувствовал мое одиночество и растерянность и поспешил заверить меня, что дом «притягивает цыпочек почище всякого магнита». Но меня в моем новом жилище заинтересовало не столько это, сколько то, что оно было достаточно удалено от моего прежнего района – и от моего прежнего круга общения. Я знал, что никому из моих старых знакомых и в голову не придет искать меня в подобном месте.

Окна моей новой квартиры выходили на запад – в сторону Нью-Джерси и Калифорнии, где теперь жили Джудит и Тимоти. Она была достаточно просторной, чтобы у моего сына была своя комната, и я начал скупать вещи, какие когда-то были у Тимоти – одежду, обувь, видеоигры, плакаты с портретами игроков «Янкиз». Это помогало мне верить, что в скором времени мой мальчик будет спать в этой кровати или просматривать свои бейсбольные открытки, внимательно слушая радиорепортаж о том, как Дерек Джитер одну за другой разгадывает уловки противников. Впрочем, довольно скоро я почувствовал, что боюсь входить в эту комнату, – каждый раз, когда я отваживался на это, меня охватывал безотчетный, иррациональный страх, словно это мой сын погиб и комната была его мемориальным музеем.

Я прожил в этой квартире несколько месяцев, когда в подъезде неожиданно столкнулся с одной из соседок – женщиной лет сорока с голубоватой помадой на губах. При виде меня она нахмурилась.

– Простите, – окликнула она меня. – Можно вас на минуточку?…

– Да? – сказал я и остановился.

Она пристально разглядывала меня, крепко сжав губы.

– Что-нибудь не так? – спросил я.

– Не знаю, – неуверенно ответила она. – Я кое-что слышала…

– Слышали?

– Да, насчет вас.

– И что же вы слышали?

Она посмотрела на мои ноги, смерила взглядом разделявшее нас расстояние, потом снова подняла голову.

– Я слышала – вы убили ребенка и это сошло вам с рук. Вроде бы не удалось собрать достаточно улик, чтобы отправить вас на электрический стул. – Она ждала моего ответа, уперев руки в бока, явно гордясь собственной отвагой. – В этом доме много детей; у меня тоже есть дети, поэтому…

– Поэтому вы захотели узнать?

– Да. Совершенно верно. Один человек знал кого-то, кто, кажется, когда-то контактировал с вами по работе… К сожалению, мне не известна вся цепочка, так что…

Я молчал.

– Ну?! – Теперь в ее голосе ясно звучало сознание собственной правоты.

Я двинулся в ее сторону, чтобы не повышать голос.

– Не подходите!

Я остановился.

– Это был просто несчастный случай, – сказал я.

– А мне говорили совсем другое.

– Уверяю вас, это был именно несчастный случай, уж я-то знаю.

Эта незнакомая женщина с голубой помадой действовала мне на нервы. Мне не нравилось ее нездоровое любопытство, ее недоброжелательная готовность выдвигать самые страшные обвинения на основе непроверенных слухов и обрывков информации. Я знал этот тип; такие люди могли быть по-настоящему опасны. С другой стороны, эта женщина стремилась защитить своих детей и детей других жильцов дома, и я не был уверен, что на ее месте я действовал бы иначе.

– Это был несчастный случай, – повторил я. – Вот и все, что я могу сказать. – И в результате обе семьи оказались разрушены, подумал я про себя.

– Не может быть, чтобы все было так просто.

Я повернулся и хотел уйти, но она остановила меня.

– Эй, постойте-ка! Я думаю, мистер, вам придется объяснить, что произошло, на собрании ассоциации жильцов.

– Вот как? – Я действительно видел в подъезде листовки упомянутой ассоциации, посвященные главным образом вопросам уборки мусора и местам хранения детских велосипедов. – А что будет, если ассоциация жильцов сочтет мои объяснения неудовлетворительными?

– В таком случае вам придется съехать.

– Я снял квартиру у владельцев здания, а не у его жильцов, – заметил я.

При этих моих словах женщина улыбнулась самодовольной улыбкой, которая сделала ее похожей на крысу. Она была счастлива, что я попытался сопротивляться. Это означало, что отныне я стал проблемой номер один – объектом для сплетен, разбирательств, преследований и санкций.

– Посмотрим, – сказала она с угрозой. – Вот посмотрим!…

На следующий день на входной двери было вывешено объявление о созыве собрания «жильцов, озабоченных проблемами безопасности своих семей». Два дня спустя в вестибюле появилась копия протокола собрания, единогласно постановившего «обратить внимание владельцев дома на вопросы, касающиеся особенностей характера и криминального прошлого отдельных жильцов».

Это была самая настоящая инквизиция, суд Линча, «охота на ведьм» или, если угодно, облава на вампиров средь бела дня, творившаяся людьми, которые безусловно действовали из лучших побуждений, и их жертвой должен был стать я. Глупо? Да. Страшно? Еще как!… К счастью, мне хватило ума не ждать, чем это закончится. Все, что было в моей квартире – мебель, игрушки, кухонный инвентарь, – я пожертвовал католическому храму, расположенному в десяти кварталах к северу, и съехал.

Да, я поспешно съехал, и не только из квартиры, но и из этого района, перебравшись туда, где (я надеялся) меня никто не сможет опознать, – в небольшой трехэтажных дом без лифта на Тридцать шестой улице между Восьмой и Девятой авеню в «швейном» квартале. Выбранное мною место никогда не считалось престижным; это был еще один грязный, перенаселенный и отсталый городской район, расположенный на задворках универмага «Мейсиз» и вокзала «Пенсильвания». Мне, однако, пришлась по душе его громоздкая, обшарпанная безликость. Сюда никто не пойдет по собственной воле. Это была бы пустая трата сил – окружающая архитектура рождала чувство потерянности, полной анонимности, безвестности. В самом деле, о какой индивидуальности может идти речь, если со всех сторон тебя окружают десятиэтажные корпуса офсетных типографий, где ночами напролет горят холодные флюоресцентные лампы, а из заросших пылью окон торчат острые локти вентиляционных труб? Здесь за какой-нибудь час вам починят промышленную швейную машинку или подадут завтрак за полтора доллара. Здесь усталые мужчины толкают перед собой колесные вешалки с десятками ярких, обсыпанных блестками платьев или сгружают прямо на мостовую пять дюжин офисных кресел, упакованных в шуршащий целлофан. По вечерам здесь не выставляет себя напоказ порок – и вообще не происходит ничего интересного или захватывающего; за окнами видны только медленно движущиеся бормочущие тени, вплывающие и выплывающие из дверей гостиницы «Барбадур» за углом – одной из последних гостиниц в городе, где еще можно снять дешевый одноместный номер. Эти унылые, давно не мытые люди – марихуанщики и любители видеосадомазохизма, мелкие мошенники и неудачники – вполне безобидны и никому не причиняют вреда.

Мой дом в середине квартала выходил на автомобильную стоянку, где усталая женщина в красных тренировочных штанах отсасывала окрестным клеркам в их обеденный перерыв. Она занималась этим в собственном пыльном пикапе, и клиенты, снова выбравшись на яркий солнечный свет, первым делом оправляли брюки, затем смотрели налево, направо – и спешили дальше по своим делам. Иногда, пока женщина была с клиентом, рядом с пикапом возились и играли ее дети. На всей Девятой авеню только и было достопримечательностей, что эта женщина, прачечная самообслуживания, газетный ларек да небольшая закусочная. Кроме того, здесь каждое утро можно было встретить пьяного пуэрториканца с огромными ручищами и зачастую – с черным «фонарем» под глазом, который, пошатываясь и прихлебывая кофе из кружки «Уайт касл», пытался прогнать вчерашний хмель, распевая песни собственного сочинения. «Я клал на кубинцев! – немузыкально хрипел он. – Клал на гаитянцев! Я их всех убью!»

Какое падение для старины Билла Уайета, который останавливался когда-то в самых шикарных отелях (гонконгский «Конрад», лондонский «Коннот», парижский «Ритц» и так далее). А во времена администрации Клинтона меня и вовсе приглашали на прием в Белый дом – вот так-то, сэр! Сам сорок второй президент США – высокий, слегка косоглазый, красноносый – пожал мне руку и, пока штатный фотограф Белого дома щелкал своей камерой, сказал своим грубоватым, чуть хриплым голосом что-то вроде «Рад видеть вас, мистер Уайет, спасибо за поддержку». Потом президент двинулся дальше, но мне было достаточно и этого, и он тоже это знал. Когда несколько минут спустя президент пожимал руку Джудит, она почти утратила дар речи; с ее губ точно во время полового акта срывались одни лишь коротенькие междометия и обрывки слов: «О!… Да! Я… Спасибо. Да!…» И снова щелкнул затвор фотоаппарата, что происходило каждый раз, когда Билли Клинтон протягивал руку кому-то из гостей. Наши фотографии с президентом (на снимках и я, и Джудит скалились, как умалишенные) прибыли в большом, хрустящем, чистеньком конверте ровно два дня спустя, доставленные, вне всякого сомнения, частной президентской почтовой службой: обратный адрес, вытисненный на конверте чуть наклонными серыми буквами, был прост и лаконичен: «Белый дом». Джудит потратила почти шестьсот долларов, чтобы вставить оба снимка в рамку; свою фотографию с Биллом К. она увезла с собой в Сан-Франциско; что до второй, на которой был снят я, то одному Богу известно, куда она девалась.

Я мало что помню о первых неделях своей жизни на Тридцать шестой улице, и причина этого весьма проста: я обнаружил принадлежавший Джудит флакончик снотворного, заткнутый в одну из моих кроссовок, и начал ежедневно принимать по три или четыре таблетки. Это очень маленькая доза – такой не убьешь себя, да я к этому и не стремился. К тому же самые серьезные перемены всегда происходят незаметно: ты думаешь, что еще плывешь, хотя на самом деле уже идешь ко дну. Ты засыпаешь перед телевизором. Ты физически ощущаешь, как закатываются под лоб глаза, и это отнюдь не неприятно. Ты забываешь снять носки, прежде чем лечь в ванну. У меня были матрас, стол и стул, которые я приобрел у уличного торговца, и мне этого вполне хватало. Раз или два в сутки я заказывал на дом готовые блюда в ближайшей китайской закусочной и не возражал, если приправленный имбирем цыпленок оказывался холодным. Брился я от случая к случаю, вместо наволочки натягивал на подушку майку, а газеты читал начиная с последней страницы.

Через какое-то время пришли документы на развод, и я подписал отмеченные красным фломастером страницы не читая. Я и так знал условия: ребенок оставался у Джудит, я имел право на посещения. Наша старая квартира была продана очень быстро, вырученной суммой распоряжался ее адвокат. Мне было все равно – я давно решил, что Джудит и Тимоти должны получить как можно больше. Мои пенсионные сбережения, над которыми я когда-то так трясся, подлежали разделу как совместно нажитое имущество, поэтому – очевидно, уже понимая, что в ближайшее время работать я не смогу – я согласился на полную ликвидацию всех моих счетов и пакетов акций, хотя и понимал, что подобный шаг повлечет за собой штрафные санкции и начисление ретроактивного налога. И тем не менее полученная сумма, даже деленная напополам, была достаточно внушительной, чтобы я мог проскрипеть еще сколько-то времени – быть может даже несколько лет.

Вскоре, однако, выяснилось, что мое благородство было напрасным; довольно скоро и весьма неожиданно Джудит вышла замуж за молодого предпринимателя, работавшего в области современных технологий, что освободило меня от обязанности нести расходы по содержанию общего ребенка (о чем я втайне сожалел, так как это могло бы поддержать во мне чувство собственного достоинства и самоуважения). Теперь я мог жить только надеждами на будущее. О новом муже Джудит я предпочитал ничего не знать, но однажды, листая возле газетного стенда журналы с портретами финансовых знаменитостей, я наткнулся на статью о нем. И испытал самое настоящее потрясение.

Статья, озаглавленная «Молодые мудрецы грядут», подробно объясняла, почему принадлежащая ему компания так востребована. Оказывается, она владела патентом на какую-то лазерную технологию хранения информации. Технических подробностей патента я не понял, но это не главное. Главное заключалось в том, что патент был получен как раз тогда, когда вся страна буквально помешалась на проблемах хранения информации, словно именно в этом заключался залог бессмертия.

Имелась в статье и глянцевая фотография нового мужа Джудит. Выглядел он очень молодо. Выражение его лица показалось мне каким-то чересчур спокойным, почти сонным; шея у него была слишком длинной, близко посаженные глаза немного косили, однако одет он был в очень хороший костюм, который – я почти не сомневался – выбрала для него Джудит. Подпись под фотографией гласила, что новому мужу Джудит двадцать восемь лет, что он учился в Стэн-фордс и Калифорнийском технологическом институте и является обладателем научных степеней в области современных компьютерных технологий. Мне он показался совсем мальчишкой. Еще на одной фотографии он выглядел слишком толстобедрым, колченогим, как утка. Если я был потерпевшим аварию минивэном. то он напоминал новенький грузовичок для доставки белья в прачечную. Каким-то образом Джудит сумела не только учуять этого типа на противоположном конце страны, но и захомутать его. Впрочем, я знал – она это умеет. Джудит достаточно было один раз подмигнуть, один раз улыбнуться, и он приполз бы к ней на коленях.

Я сразу же возненавидел нового мужа Джудит за его молодость, за его мозги, натасканные разбираться в малопонятных и, по-видимому, фантастически прибыльных вещах. Потом я начал терзать себя, гадая, ласкала ли его Джудит, прижимала ли она это идиотски-счастливое лицо к своим роскошным грудям в полной уверенности, что все дальнейшее произойдет само собой. Она не могла не видеть, что в этом младенце нет и сотой доли опасной, ядоносной силы Уилсона Доуна, но, быть может, Джудит просто не придавала этому значения? А он – почувствовал ли он, как замедляется его пульс и как снисходит на него неземной, блаженный покой, который когда-то испытал и я в момент, когда большие и мягкие соски Джудит касались моего нёба? Понял ли он тогда, понял ли, что снова вернулся домой, – поставил машину, закрыл гараж и взбежал по ступенькам крыльца туда, где ему ничто не грозит, где ждет его полная и абсолютная безопасность, какой он не наслаждался с тех пор, как ему исполнилось два годика? Понял ли он, что эта женщина – женщина-мать, женщина-жена – будет заботиться о нем и прижимать к его лицу эти чудесные, мягкие штуки, чтобы он мог сосать их в свое удовольствие, покуда он будет исполнять все, что она захочет, а именно – снабжать ее деньгами? Что ж, может быть. А может быть, Джудит действительно его полюбила.

Мрачная ирония ситуации дополнялась еще одним аспектом. Когда неделю спустя новый муж Джудит обнародовал активы своей компании, выяснилось, что лично он «стоит» восемьсот пятьдесят два миллиона. Это меня добило. Когда я поднимался к себе в квартиру, на ходу дочитывая статью, у меня просто подогнулись колени – пусть немного, но все-таки. Можете качать головой, можете смеяться сколько хотите! Когда-то и я неплохо получал, но за свою зарплату я пахал высунув язык не хуже ездовой собаки, а теперь все деньги, которые я сумел скопить для семьи за несколько лет, превратились в ничто, в жалкие гроши, в мелочь, своей величиной не превышающую ошибку округления при расчетах в доме нового мужа Джудит.

То, что теперь Тимоти ни в чем, кроме родного отца, не нуждается и нуждаться не будет, служило мне слабым утешением. Мой сын был еще слишком мал, и его вполне могло ослепить, околдовать сверхбогатство отчима: особняк площадью в девятнадцать тысяч квадратных футов в округе Марин, места в отдельной ложе на матчах «Фортинайнерс» [7], летний дом на Гавайях. Я, отец Тимоти, исторгший из своих чресел семя, давшее ему жизнь, отныне был низведен до статуса погасшей луны в захолустной галактике, до положения семиюродного дяди, о котором вспоминают не чаще двух раз за всю жизнь. Я писал Тимоти письма, отправлял послания по электронной почте, посылал небольшие подарки, однако у меня самого эта мышиная возня способна была вызвать только слезы. Я и плакал – плакал о своем потерянном сыне. И о своей жене тоже. Мне действительно очень недоставало Джудит: ее голоса, ее смеха – всего. Если бы она вернулась, я бы принял ее с распростертыми объятьями, в одно мгновение все забыв и простив. Но пока мне не оставалось ничего другого, кроме как стараться не падать духом и поддерживать связь с сыном. Увы, Тимоти писал и звонил мне все реже, и неудивительно – нам почти не о чем было говорить. Я ничего не знал о его новой школе и его друзьях. Думаю, Тимоти и его мать были счастливы: Джудит всегда умела добиваться своего. Так она смогла перейти на другой уровень, смогла спасти сына и от меня, и от того, что я совершил.

Дни летели за днями, чередой проходили месяцы. Я продолжал опускаться на самое дно. Вы спросите (и будете правы), почему я так и не нашел другой работы, почему не вернулся хотя бы к подобию прежней жизни? Почему я хотя бы ни с кем не поговорил? Те немногочисленные приятели, что у меня еще остались, советовали или перебраться в Сиэтл, или сесть на антидепрессанты, или попробовать особый комплекс упражнений, который, как мне известно, запрещен даже в Китае. Одиночество тоже легко можно было одолеть, ибо в Манхэттене полным-полно не обделенных умом и терпением женщин, способных выносить мое отчаяние и депрессию достаточно долго, однако я пока не чувствовал в себе готовности к подобным экспериментам. Человек более мужественный на моем месте попытался бы сопротивляться, спорить, бороться, отстаивать свои права, поднимать на щит достижения и успехи. Но мир – как все мы понимаем слишком поздно – нелицеприятен, и по большому счету ему все равно, кем ты был когда-то. Для него важно только одно – кто ты есть сейчас, а моя индивидуальность оказалась такой же эфемерной, как сшитые на заказ костюмы, которые я носил прежде. Впрочем, должен признаться честно: за тем, как разваливается на куски моя прежняя жизнь, как растворяются в небытии работа, брак, сын, дом, деньги, друзья, я наблюдал как бы со стороны и даже испытывал некое извращенное удовольствие, прикидывая, что же у меня в конце концов останется. В те дни даже самые незначительные мелочи вроде привычки хрустеть костяшками пальцев или завязывать шнурки двойным бантом доставляли мне невероятное удовольствие, представляясь неоспоримыми доказательствами того, что я все-таки жил на этой планете раньше, а не свалился на нее с неба, мокрый, одинокий, несчастный – новорожденный сорокалетний человек.


Со временем я привык к сырой квартирке в убогом домишке на Западной Тридцать шестой улице. Квартира состояла из гостиной, маленькой, но довольно новой кухни, спальни не больше восьми футов глубиной и крошечной ванной. В комнатах я поддерживал относительную чистоту, хотя меня никто никогда не навещал. Счета я проверял за маленькой конторкой, сидел на маленьком диване, ел за простым столом с единственным стулом (посуды у меня был лишь необходимый минимум – всего десять или одиннадцать предметов), спал на узкой односпальной кровати. Ковровая дорожка в общем коридоре была протерта и затоптана до такой степени, что напоминала тропинку в поле, окна не мылись лет десять, а пожарные выходы, похоже, были заколочены наглухо. Изредка в доме появлялся управляющий – пожилой, добродушный латиноамериканец с десятком ключей на поясе; он либо сопровождал рабочего-дезинсектора, либо менял лампочки на лестничной клетке, однако большую часть времени он проводил в полуподвале, руководя своей нелегальной мастерской по ремонту кондиционеров, или приглядывая за внуками, которых у него было несколько. Всего в доме жило примерно пятьдесят душ, и поначалу я старался как можно меньше общаться с прочими квартирантами, считая свое пребывание здесь временным. Однако несколько месяцев спустя я начал присматриваться к соседям и, сталкиваясь с ними в коридоре или в подъезде, охотно вступал в разговоры, надеясь, что полученные сведения помогут мне составить психологическую карту дома. Вскоре мне стало ясно, что около четверти жильцов вполне счастливы и довольны и находятся на пути наверх, например – несколько молодых девушек, получивших хорошее место в офисе, или тридцатилетняя супружеская пара пакистанцев, которые заработали достаточно денег и собирались купить собственную небольшую квартирку. Все остальные с различной скоростью катились по наклонной вниз, при этом почти каждый являл собой пример гротескного искажения того, что мы обычно считаем нормой. Например, среди жильцов была разведенная пятидесятилетняя женщина, брошенная детьми и умирающая от рака; ее грудная клетка провалилась и ссохлась, так что подниматься по лестнице на свой этаж ей стоило огромных усилий, а волосы от химиотерапии стали такими редкими, что, встречаясь с ней я без труда различал беззащитно-розовую кожу на ее макушке. Кроме нее в доме обитали разорившийся биржевой маклер, которому трижды в неделю доставляли высококачественную марихуану; несостоявшаяся балерина с плохой кожей, чья неспособность найти работу медленно, но верно выталкивала ее на панель; полоумный торговец, нелегально занимавшийся экспортом устриц; толстый мужчина без видимых источников дохода, который каждый день выходил на прогулку со своим пекинесом и красной тростью и возвращался несколько часов спустя, держа в одной руке пропитанный жиром пакет жареных цыплят, а в другой – видеокассету с гомосексуальной порнухой из лавчонки за утлом; когда-то почти знаменитый, а теперь почти семидесятилетний отставной журналист – автор пространных, некогда животрепещущих и новаторских материалов в «Спорте иллюстрейтид», «Эсквайр», «Харперз», «МакКоллз» и прежнем «Лайфе», куривший сигарету за сигаретой и днями напролет громко перхал за закрытой дверью своей квартиры, с трудом вымучивая из себя несколько строк для малоизвестных спортивных сайтов во Всемирной паутине; одна русская пара, которая то бурно трахалась, то не менее бурно выясняла отношения (различить эти два процесса на слух было положительно невозможно); пожилая итальянка, жившая на доходы от принадлежавших ее покойному мужу двух лицензий на право вождения такси в Нью-Йорке, которые она отдавала напрокат «Бенголи такси компании в Квинсе, и так далее, и так далее… Неудивительно, что в доме витал дух безразличия и одиночества, а в коридорах пахло смесью освежителя воздуха и табачного дыма и раздавалось приглушенное бормотание телевизоров, передававших исключительно комедийные сериалы – в том числе и о молодых, честолюбивых профессионалах, живущих в многоквартирных домах в Манхэттенс. Мы – те, кто никуда не уходил днем, – относились друг к другу по большей части настороженно, ибо зрелище чужой неудачи и несчастья только напоминало нам о наших собственных бедах.


Джудит прислала мне почтовую открытку, в которой писала, что нынешнее лето и осень она, Тимоти и ее муж проведут в Тоскане, а если там станет слишком жарко – на несколько недель поедут в Ниццу, так что, в случае необходимости, мне следовало разыскивать ее через ее адвоката. В каждом городе, который они будут посещать, добавляла она, у Тимоти будут частные учителя, так что его учеба не пострадает.

Я внимательно рассмотрел открытку. Почерк Джудит показался мне уверенным и твердым; он не свидетельствовал ни о бурных переживаниях или резких эмоциональных подъемах и спадах, ни – если судить по отсутствию левого наклона букв – о чрезмерном самоконтроле. По ее почерку я мог безошибочно определить, что открытку Джудит писала в настроении деятельного оптимизма, мысленно вычеркивая пункт за пунктом в списке вещей, которые необходимо сделать: подыскать Тимоти приходящую няню, заплатить за стрижку газона, предупредить о переадресации корреспонденции, черкнуть открытку этому бедолаге – бывшему мужу… Счастливая женщина и жена, занятая милыми и приятными мелочами.

После этого я опустился еще на одну ступеньку вниз. Жизнь, как я теперь слишком хорошо понимал, никогда не бывает такой, какой она нам кажется. Зеркальное стекло притворства оказалось разбито вдребезги, и за ним открылся реальный пейзаж; наконец и он рассыпался на куски. Да, я опустился вниз еще на ступеньку, но ничего страшного я в этом не видел. Мне казалось, я потихоньку растворяюсь, истончаюсь, становлюсь прозрачным, почти невидимым, превращаясь в ничто. Я не стал возобновлять истекшую медицинскую страховку, забыл заплатить взносы в ассоциацию адвокатов, перестал проверять свою электронную почту и ходить в кино на новые фильмы. Я ни с кем не встречался, ни с кем не обедал, редко разговаривал, забывал все, что читаю, и не видел снов. В Манхэттене можно жить такой бессодержательной, пустой жизнью и тем не менее неплохо проводить время. Не имеет никакого значения, что у вас нет работы и что вы эмоционально дезориентированы. Сам город – загадочный, безразличный, постоянно меняющийся – остается доступным для исследования. При этом полезно надевать хороший костюм, оставшийся у вас от прежних времен, так как в этом случае никто не станет задавать вам лишних вопросов, и вы сможете беспрепятственно просачиваться в самые неожиданные места и пользоваться мужскими туалетами. Да, выглядеть респектабельно очень удобно, а я, как ни странно, по-прежнему производил впечатление человека приличного и деятельного, когда, надев пиджак, повязав галстук и помахивая кейсом, целеустремленно шагал неизвестно куда. Город не станет возражать, если хорошо одетый джентльмен будет слишком долго сидеть на парковой скамейке или торчать на углу; напротив, он как будто призывает вас оставаться в безвестности, окутывая облаками скрипящей на зубах пыли. Дома, тени, лица приглашают погрезить наяву, предаться созерцательному бродяжничеству. Я так и не стал одним из говорливых уличных философов со свалявшимися волосами и траурной каймой под ногтями, но, как и все они, я не раз подходил достаточно близко к границам, за которыми начиналось безумие.

Столкнувшись со мной на улице, вы бы увидели обыкновенного мужчину, который никуда не торопится, а просто стоит, с интересом разглядывая что-то, на что занятым людям обычно не хватает времени, – головоломные маневры такси на широких авеню, вечернее чередование тоней и света на Бродвее, потоки стекающей по тротуару воды.

Да, одним дождливым ноябрьским утром меня заинтересовала именно вода – то, как она попадает в город и как покидает, предварительно соприкоснувшись с людьми, с которыми я больше не был близок. Водные артерии Манхэттена берут свое начало в сотне миль к северу – на каменистой возвышенности. Сбегающие с нее ручьи и речушки в конце концов сливаются в бурные, полноводные потоки и ныряют в гигантские водоводы, проложенные в скальном основании на глубине девяноста футов под уровнем улиц. Водоводы превращаются в целый лес идущих к поверхности труб, которые становятся все тоньше, по мере того как вода поднимается на высоту многих сотен футов в расположенные на крышах резервуары; оттуда ее понемногу выпускают через железные, медные, хромированные, даже позолоченные трубы. Чистая, как дождь, вода (с очень небольшой примесью обеззараживающего фтора, который добавляют к ней еще на пути наверх) удерживается под постоянным давлением, однако, пройдя через краны, бачки унитазов и сливные отверстия, просочившись сквозь плохо затянутые прокладки и неплотно прилегающие затычки в ванных, она снова устремляется вниз, в землю, смешавшись с кофейной гущей, мочой, остатками еды, волосами, менструальной кровью (в том числе, я полагаю, и кровью жены Уилсона Доуна), зубной пастой, грязью, рвотой, остывшей спермой самого Уилсона Доуна (пытались ли они завести другого ребенка?), сигаретными окурками, короткими седыми волосками с бакенбард Адольфуса Клея III, с мыльной водой, попавший в сток в пять утра, когда Ларри Кирмер принимал душ перед работой, с изорванными на мелкие клочки платежными квитанциями Дэна Татхилла и другими компрометирующими документами и записками, с омертвевшими чешуйками кожи с приятного и грустного лица Сельмы. Этот грязный поток, своеобразный бульон из отходов человечества, соединяется с дождем, который хлещет по стеклянным фасадам небоскребов, бежит по. меди крыш, по рубероиду, по шиферной черепице, по алюминиевым желобам, по окнам, сквозь которые любил смотреть мой сын, по водосточным трубам, по затейливым сливам, по головкам-горгульям и гранитным фасадам, по кирпичу всех цветов и размеров, но мрамору, по коричневому песчанику, по крашеной вагонке, по виниловому сайдингу, по ржавым пожарным лестницам, по кожухам воздушных кондиционеров (включая те, что охлаждали разгоряченную кожу моей жены после того, как она отдавалась Уилсону Доуну), по вытяжным трубам, по двухслойным вакуумным стеклопакетам в моем бывшем кабинете в моей бывшей фирме (теперь кабинет занимает новый младший партнер – целыми днями он сидит на телефоне и чувствует себя в полной безопасности), – с дождем, который стучит по цветным витражам в окнах церкви, где служили заупокойную службу по младшему Уилсону Доуну, и по кедровому настилу на веранде пентхауса, где летом его отец пил мартини… и, стекая по шурупам, гвоздям, болтам, костылям, заклепкам, стыкам, швам цементной кладки, кабелям телевизионных антенн, по камерам видеонаблюдения – как неподвижным, так и вращающимся, включая те, что зафиксировали вынос неподвижного тела Уилсона Доуна-младшего из нашего дома к машине «скорой», миллиарды миллиардов капель этого вертикального потопа захватывают с собой опавшие листья, сажу из глушителей, частицы свинца и других тяжелых металлов, помет птиц и грызунов, чешуйки отслоившейся краски, ржавчину, миллионы мертвых и умирающих насекомых и, вслед за канализационными стоками, проваливаются в подземный коллектор – никому не нужные, забытые…

Да, в Манхэттене действительно можно ничего не делать – только разгуливать по всему району в костюме и галстуке и изучать дождь, однако смотреть, щда вы идете, все равно приходится. Я совершенно забыл об этом, когда одним дождливым и холодным ноябрьским днем спускался на станцию подземки на пересечении Шестой авеню и Тридцать четвертой улицы. Небеса разверзлись, и улицы были сплошь залиты водой; такси обдавали тротуары фонтанами грязных брызг, а в решетках водостоков хрипела и булькала смешанная с бензином и маслом вода. В тот день я дополнил свой глупый камуфляж зонтом, плащом и номером «Уолл-стрит джорнал» недельной давности, и не заметил грязного водопада, низвергавшегося с козырька водосборника над спуском в подземку. Почувствовав, что меня с ног до головы окатило холодным душем, я отпрыгнул в сторону – и налетел на поднимавшегося мне навстречу молодого парня в кожаной куртке с железными заклепками.

– Долбаный придурок! – Он расправил плечи, и я заметил сережки-кольца в каждой ноздре и вытатуированного на шее тигра, приготовившегося к прыжку.

– Прошу прощения, – пробормотал я. – Я не нарочно.

– Еще бы ты нарочно!… – Парень размахнулся и ударил меня кулаком в челюсть – сильно и уверенно, словно делал это уже не в первый раз. Я так и повалился навзничь на мокрые ступени, держась руками за разбитый рот.

– Если будешь налетать на людей, придурок, в конце концов кто-нибудь оторвет тебе твой исполнительный орган. – Он злобно посмотрел на меня, потом снова двинулся вверх по лестнице.

В голове пульсировала боль. Я с трудом сел и огляделся. Видел ли кто-нибудь, как на меня напали? Щебечущая стайка юных китайских девушек – беззаботных, веселых, одетых в яркие цветные дождевики, пронеслась мимо меня вниз по ступеням. Едва ли они разглядели меня за серой завесой ливня. Я выплюнул сломанный зуб и, развернувшись, стал подниматься наверх, поминутно трогая языком саднящую десну и мечтая только о хорошей порции виски и теплом, сухом месте, где можно было бы посидеть спокойно. Мне подошло бы любое заведение подобного рода – любое место, где все еще действовали законы цивилизации. Голова продолжала болеть едва ли не больше, чем челюсть. Завидев группу молодых бизнесменов, бодро шагавших под одинаковыми голубыми зонтами с логотипом компании вдоль Шестой авеню, я пристроился следом – нелепая, спотыкающаяся фигура, держащаяся рукой за щеку. Молодые люди свернули на Тридцать третью улицу и вскоре вошли в широкую застекленную дверь, перед которой стояли две туи в больших керамических горшках. «Основано в 1847 г.» – было написано на стекле золотыми буквами. Это был старый манхэттенский стейкхаус – ресторан, специализирующийся на бифштексах. Я проходил мимо него, наверное, уже раз сто, но ни разу не зашел внутрь. Теперь же я толкнул тяжелую дверь и шагнул в вестибюль.

Так – после рокового стакана с молоком, после долгого падения на самое дно, после удара по голове – я открыл для себя «Кубинский зал».

2

С улицы были видны только тяжелая дверь и золотая надпись на стекле, и решительно ничто не указывало на истинные размеры ресторана. И разумеется, снаружи не было видно, что происходит внутри и кто в нем находится. Короткая лестница в несколько ступенек вела в просторное полуподвальное помещение, отделанное красным деревом. Стены были увешаны олеографиями девятнадцатого века – в основном на них были изображены паровозы, завоевание Запада, парусные военные корабли. В воздухе витал аппетитный запах жареных бифштексов. Входящих встречал важный метрдотель за конторкой, и если вам удавалось внушить ему достаточно доверия, две белокурые официантки отводили вас к свободному столику. Здесь можно было заказать устрицы «рокфеллер» или копченую лососину по-шотландски, но только в качестве «затравки» – эти деликатесы служили всего лишь прелюдией к пятнадцатиунциевому филе-миньон в пикантном соусе или несравненной нью-йоркской вырезке или шестнадцатиунциевому бифштексу-«кобе». Вот уж действительно – так вкусно, что дух захватывает. Цена?… Разумеется, обходилось это удовольствие не дешево, особенно если запивать бифштексы спиртным, которое стоило раз в пять дороже своей оптовой цены, но деньги здесь никто не считал. Каждый день в обеденные часы ресторан обслуживал порядка четырехсот клиентов, главным образом – служащих офисов, расположенных вдоль Шестой авеню и Бродвея, а также японских туристов и приезжих из провинции или со Среднего Запада, полагавших (ошибочно), что убранство ресторана представляет собой удачную попытку сыграть на ностальгии по прошлым временам и американской истории.

Но после полуденного наплыва посетителей, после нескольких часов предвечернего затишья ресторан начинал наполняться настоящими клиентами – продавцами воздуха и скупщиками долговых обязательств, сексуально озабоченными бездельниками и легковерными олухами с тугими кошельками – словом, как раз теми людьми, которые сделали Нью-Йорк главным городом планеты.

Едва войдя в ресторан в тот дождливый, по-зимнему холодный день, я сразу оценил чуть мрачноватую, но почти по-домашнему уютную обстановку – поцарапанную обшивку стен, закопченный сводчатый потолок. Мебель была вовсе не ветхой, но выглядела словно умягченной и оглаженной столетиями.

Спустя несколько минут я уже потягивал из бокала виски, сразу умерившее боль в подбородке, и пробовал дымящийся чоудер [8], впервые за очень долгое время получая настоящее удовольствие от еды и питья. На стене рядом со мной висела старая карта Манхэттена – еще не спрямленная береговая линия, давно исчезнувшие заливчики, ручьи, болота. Рядом в рамочке я обнаружил газетный отчет о большом пожаре 1837 года – количество жертв, примерная стоимость уничтоженных огнем зерновых лавок, шорных мастерских, аптек. Сухая гниль расползалась по желтой газетной бумаге, делая расплывчатыми и неудобочитаемыми некогда четкие, хорошо пропечатанные буквы. Глядя на вырезку, я невольно подумал, что со временем даже самая ужасная катастрофа канет в Лету, и это послужило мне неожиданным утешением. Я подумал о том, что здесь меня никто не знает, никто не заподозрит во мне неудачника или убийцу, никто не откажет мне ни в тарелке супа, ни в порции виски.

В тот же день вечером я снова вернулся в ресторан, предварительно надев свежую рубашку. На следующий день я опять отправился туда, и на следующий тоже. Десять дней подряд я ходил в стейкхаус каждый вечер. Я ел, пил, перебрасывался фразами со случайными соседями. На деньги мне было плевать. Я жалел только об одном – почему никто не рассказал мне об этом месте раньше? Да и где был я сам? В первые же несколько недель я заметил в зале несколько новорожденных кинозвезд, вышедших в тираж политиков, гетто-рэпперов в белоснежных костюмах, самую известную в Америке женщину – теоретика феминистского движения (заткнув за воротник блузки крахмальную салфетку, она яростно рвала зубами бифштекс), мэра и его постоянно пререкающуюся свиту, самую знаменитую в городе девочку по вызову (русская по происхождению, она ужинала одна, нацепив на нос очки и положив рядом с тарелкой какую-то книгу), а также членов всех профессиональных спортивных команд Нью-Йорка. Когда-то здесь бывали президенты и прославленные боксеры-профессионалы, но это мало кого интересовало, потому что каждый вечер в ресторане можно было созерцать живых знаменитостей, которые, грузно топая башмаками и размахивая сигарами, поднимались по ступенькам на второй этаж в зал Черчилля или зал Рузвельта (эти залы, где стояло пианино с наемным тапером и давали представления стриптизерши, резервировались для частных вечеринок почти за шесть месяцев) или – непостижимо! – сидели в малом баре, безнаказанно куря и ожидая кого-то, возможно – вас. В этот ресторан они приходили именно потому, что он не был новым, потому что он не прославился вдруг своими острыми соусами или искусной аранжировкой овощных гарниров; нет, привлекательность ресторана связывалась у них не с недавними откровениями, а скорее с истиной, которая была давно известна всем и которая состояла в том. что вы, я, все остальные рано или поздно умрут. Картины и литографии на стенах изображали лишь давно ушедших людей, и – как бы очаровательна ни была твоя улыбка, как бы ни был толст твой кошелек – есть и пить под их никогда не меняющимся взглядом значило признавать, что сколько бы ты ни отравлял свои легкие, желудок и печень дорогим куревом, качественным спиртным и отлично приготовленным мясом, это не может иметь никакого значения, ибо сама жизнь человека всего лишь короткая трапеза за случайным столом, и поэтому каждый обязан жить счастливо и жить сейчас; в частности – повиноваться требованиям плоти и есть сколько влезет.

Каждый вечер к половине седьмого все столики были, как правило, уже заняты. Со временем я заметил, что подавляющее большинство клиентов составляли мужчины, пришедшие сюда, чтобы обсудить за ужином деловые вопросы – так поступали примерно семь из десяти присутствующих. Женщин можно было разделить на две группы: молодые, совершавшие первый, второй или восьмой заход, державшиеся скованно и почти не скрывавшие своего ожидания, и женщины постарше, самим своим присутствием отрицавшие сам факт ожидания чего-либо – в том числе и того, что кто-то захочет угостить их коктейлем. Мужчины больше отличались друг от друга – и по возрасту, и по виду, хотя, возможно, мне это показалось потому, что их было больше, или потому, что я рассматривал их пристальнее, ища среди них и себя прежнего – жизнерадостного и счастливого человека-минивэна, и себя будущего, каким я мог бы стать, того Билла Уайета, каким я никогда уже не стану – пятидесятилетнего, уважаемого партнера фирмы, пьющего по утрам кофе с Джудит, отвозящего в школу второго, а может, уже и третьего ребенка, год от года становящегося все богаче и проводящего каждый август в собственном доме в Нантакете. И все эти мои несуществующие ‹‹я» – и прошлые, и будущие – были в этом зале; они бродили здесь буквально дюжинами. После второго бокала они обильно потели в своих рубашках из оксфордки и любовно возились со своими электронными записными книжками и мобильными телефонами; они были еще достаточно молоды, чтобы беспокоиться о сохранности шевелюры больше, чем о работе сердца, и достаточно стары, чтобы видеть, как под давлением обстоятельств исчезают с горизонта их друзья и знакомые. Они постоянно рыли землю в поисках скрытых залежей и потоков наличных, пересекавших город во всех направлениях. Сексуальное наслаждение они получали только от собственных амбиций, но это не мешало им беспокоиться по поводу того, что их члены могут вдруг закапризничать подобно начавшему изнашиваться сложному оборудованию. Я слышал множество шуток и видел множество улыбок, но даже в этих случаях дело чаще всего сводилось к деньгам, смех служил залогом, а мечты продавались оптом и на корню. Эти люди преуспели, они были востребованы, их любили женщины и дети, они страховали свои жизни и носили чистое белье. По своим политическим пристрастиям это были в основном республиканцы, иногда вдруг становившиеся на позиции демократов. Они прекрасно разбирались в регулировании нормы процента, помнили цену нефти в каждом регионе мира, методично и планомерно отчисляли большие суммы для пополнения пенсионных счетов. И – совсем как я когда-то – они чувствовали себя в безопасности.

Управляющей рестораном была темноволосая женщина в очках по имени Элисон Спаркс. Она относилась ко мне достаточно терпимо, ибо я представлял собой хоть и небольшой, но постоянный источник дохода; кроме того, я никогда не возражал, если мне приходилось сидеть за столиком № 17, который, наверное, был наименее удобным из всех: двухместный, он стоял у дальней стены рядом с шумной машиной для подогрева тарелок. В дымном полумраке главного зала этот стол помещался в самой густой тени, и если сидящий за ним клиент не мог ничего добавить ко всеобщему предвкушению удовольствия, он не мог и испортить его. Элисон Спаркс я дал бы лет тридцать пять, однако рестораном она управляла довольно давно и прекрасно знала все подводные камни и узкие места в процессе обслуживания клиентов. Мне она нравилась; я частенько наблюдал за ней издалека, и – признаюсь – это была еще одна причина, по которой я являлся в ресторан каждый день, как правило, в костюме и при галстуке. Пожалуй, мне стоит признаться и в том, что если бы манера Элисон держаться, ее шелестящая, длинноногая стремительность и ароматная деловитость с самого начала не показались мне столь привлекательными, все дальнейшее могло бы обернуться совсем иначе и для меня, и для остальных – быть может, в каком-то отношении хуже, но во многих отношениях – лучше.

Признаки и приметы красивой женщины постоянно меняются по мере того, как я становлюсь старше, поскольку теперь я замечаю в женщинах то, на что в более молодом возрасте не обратил бы внимания. Лет двадцать назад я бы ни за что не назвал Элисон Спаркс красивой, но она была красива. Быть может, не в чем-то конкретном, но в целом. Больше всего мне импонировала ее уверенность, упорство, стремление сделать все по-своему и никак иначе. Казалось, ее постоянно переполняют ехидство, неистовая ярость и сексуальное желание. Она договаривалась, решала проблемы, принимала решения. Она поминутно смотрела на часы, старалась держать спину прямо и следила за тем, чтобы на зубах не было следов размазавшейся помады. У ресторана было несколько сотен постоянных клиентов, которые время от времени исчезали, потом через различные промежутки времени снова появлялись, но Элисон помнила их всех, помнила даже их любимые напитки и то, насколько сильно прожаренный бифштекс они предпочитают. Стейкхаус был ее сценой, и она (а вовсе не шеф-повар) была его истинной звездой. Одетая в темно-синий костюм строгого покроя, держа в руке планшетку с пружинным зажимом, под который были подсунуты счета от поставщиков или прайс-листы оптового виноторговца, она обходила зал с таким видом, словно здесь ей принадлежит все, включая и самого владельца – ссохшегося восьмидесятилетнего старика с печеночного цвета лицом по фамилии Липпер, который раз в неделю появлялся в зале в своем инвалидном кресле, пожимал руки всему персоналу без разбора, щипал за попку официантку-другую и выпивал бокал «Мерло», после чего цветная сиделка снова увозила его восвояси. Судя по всему, Липпер был абсолютно уверен, что Элисон сумеет выжать из заведения максимум прибыли, и она оправдывала его доверие.

Меня, кстати, Элисон привечала еще и потому, что я не спорил с официантками и всегда оставлял щедрые чаевые. Нанимая новую официантку или помощника, Элисон всегда указывала на столик № 17 и предупреждала, что я – постоянный клиент, который здесь постоянно обедает и ужинает, пропуская не больше одного-двух дней в неделю (не считая, естественно, понедельников, когда после уикэнда ресторан был до вечера закрыт на уборку). Обслуживающему персоналу таким образом предписывалось терпимо относиться к стопкам газет и непонятных книг на моем столе, так что уже через несколько месяцев я превратился в одну из неброских примет этого места. Даже если меня не было за столиком, я продолжал незримо заполнять пустое место. Официантки и сборщики грязной посуды приходили и уходили, их увольняли и нанимали новых, а я все так же появлялся за семнадцатым столиком и в обед, и – часто – вечером, и все, кто видел меня впервые, несомненно, принимали меня за адвоката или бизнесмена средней руки, а отнюдь не за человека, которому больше нечем заняться. Впрочем, то, что я так часто приходил в ресторан обедать или ужинать, могло кое-кому показаться странным; понимая это, я буквально заставлял себя пропустить очередной визит, стараясь скрыть, как неожиданно и глубоко я привязался к этому месту.

А я действительно полюбил этот ресторан, хотя мне трудно сказать, какая сила, кроме, разумеется, моего робкого интереса к Элисон и приятной, уютной обстановки, заставляла меня снова и снова приходить к тяжелой парадной двери с золотыми буквами на стекле. Я почти уверен: тогда я еще не предвидел и не ощущал ничего, что открылось мне впоследствии, что могло одновременно и манить, и отталкивать меня. Вот почему моя повесть – это скорее рассказ о том, как я добирался до сути вещей, описание процесса постепенного превращения чужака в «своего», зрителя в актера, наблюдателя – в действующее лицо. Поначалу, впрочем, я ничего не предпринимал – только сидел за столиком № 17, дружески беседовал с соседями или смотрел, как, размахивая планшеткой, грациозно лавирует между столиками Элисон. Вскоре я выяснил, что после одной-двух порций виски мне удается забыть, как сильно я скучаю по своему сыну и жене, и это стало для меня истинным благословением. Вместе с тем я вовсе не стремился близко сойтись с кем-нибудь или завести интрижку. Мне просто хотелось быть с людьми – среди людей.

Каждый день, сидя за своим персональным столом № 17, я начинал с колы без льда и дежурного супа. После обеда ресторан затихал, и порой в течение почти целого часа я был единственным посетителем, однако мой внешний вид был настолько заурядным и привычным, что присевшие посплетничать за соседний стол официантки и менявшие скатерти подсобные рабочие обращали на меня так же мало внимания, как если бы я вовсе исчез. А мне эти минуты казались наиболее спокойными. Я наслаждался уединением, но я был не один. Одного движения век было бы достаточно, чтобы кто-то тотчас подошел спросить, не нужно ли мне что-нибудь, однако в остальном я был предоставлен самому себе. Воспользовался ли я этим временем? Может быть, я прочел историю цивилизации или сочинил симфонию? Нет, нет, и еще раз нет. И все же я чувствовал себя довольным, хотя моя печаль не пропита; я еще не был целым, я представлял собой лишь груду разрозненных фрагментов, но что-то внутри меня словно ждало чего-то непредвиденного, необычного, что непременно должно случиться.

И, спрятавшись в полутьме, я наблюдал, а посмотреть было на что. Я видел, как официантки потихоньку флиртовали с клиентами, с официантами и друг с дружкой. Я видел, как какой-то мужчина, с жадностью поглощавший свой ужин, вдруг подскочил так, словно кто-то вонзил ему в спину копье, а потом, уже умирая, повалился лицом в тарелку; видел, как элегантная миниатюрная женщина наклонилась к своему пьяному, высунувшему от вожделения язык кавалеру и потихоньку сняла с его руки часы; я слышал, как за ужином увольняли служащих, и когда звучали решительные слова (формулировка «Вам стоит выбрать другое направление деятельности» была особенно популярна, ибо предполагала дерзновение и прекрасную способность ориентироваться), я видел, как увольняемый опускает глаза и подавленно горбится, – и всякий раз мне становилось обидно и горько за него и за себя. Как-то вечером я заметил даму лет пятидесяти, которая под столом резала на ленточки мужскую рубашку; я видел людей, опасавшихся за свои зубные протезы, видел людей, принципиально не евших картошку, видел подавившихся костью, видел чистюль, изучавших ножи и вилки чуть не под микроскопом, видел людей, не выпускавших изо рта зубочистку, и людей, которые с каждым блюдом принимали по пригоршне лекарств. Однажды на моих глазах из сумочки посетительницы высунулась собачка размером с крысу – высунулась и принялась жадно лизать стоявшее перед хозяйкой блюдо жареных кальмаров; в другой раз я видел, как мужчина макает салфетку в свой джин с тоником и чистит ею слуховой аппарат. Между всеми этими любопытными типами проворно сновали раздатчики: невысокие, коренастые, в основном мексиканцы, они не смеялись и не разговаривали, а только подавали на столы поднос за подносом, и лица их – совсем как у рудокопов, добывающих в шахте золото, которое им не достанется, – не выражали ничего, кроме смиренной покорности судьбе.

И еще одно… Если бы вы сидели в зале вечер за вечером, как сидел я, то в конце концов вы бы заметили, что в определенные дни – примерно раз в две недели – Элисон Спаркс проходит через зал, время от времени останавливаясь, чтобы обменяться несколькими словами с теми или иными постоянными клиентами-мужчинами. Именно несколькими словами – буквально двумя или тремя, сопровождавшимися коротким, едва заметным кивком. Каждый из клиентов выглядел весьма довольным тем, что на него пал выбор. За один раз Элисон разговаривала примерно с полутора десятками мужчин, растягивая этот процесс на час или больше, так что заметить закономерность постороннему человеку было не просто, если только – повторюсь – вы подобно мне не ужинали в одиночестве и если вы не ставили перед собой специальной цели следить за Элисон. Признаться, я испытывал что-то вроде ревности каждый раз, когда она наклонялась, чтобы пошептать что-то очередному клиенту, когда ее алые губы оказывались совсем близко от чужой щеки, а темные глаза, настороженно обежав зал, снова устремлялись на счастливца, словно делясь с ним теплом и скрепляя сделку, в чем бы она ни заключалась.

Приближалась полночь, но предупрежденные ею клиенты, казалось, не спешили вставать из-за столиков, хотя счет за ужин был давно подписан и оплачен.

Наконец, незаметно бросив взгляд на часы и сделав последний глоток вина из бокала, они поднимались и чуть ли не крадучись шли по поскрипывающим половицам в конец вестибюля, где находилась неприметная, маленькая, всегда запертая дверь, которую легко можно было принять за дверцу гардероба или чулана. На двери блестела небольшая латунная пластинка; в «особенные» дни за нее оказывалась заткнута желтая карточка с напечатанной на ней лаконичной инструкцией «Пожалуйста, закрывайте дверь». Карточка означала, что дверь отперта, и клиенты один за другим скрывались за ней, не забывая плотно прикрыть за собой дверь.

Мой стол № 17 стоял в стороне от суеты обеденного зала, и ничто не мешало мне наблюдать за их таинственными передвижениями, однако в те не слишком частые дни, когда маленькая дверца в вестибюле открывалась, из нее не вырывалось ни гомона голосов, ни ярких лучей света. Судя по всему, освещение за дверью было самым обычным, но его источник находился много ниже уровня пола. Вошедшие туда клиенты делали шаг влево и вниз, и на несколько мгновений их подбородки и носы освещались идущим снизу светом, а глазницы, напротив, оказывались в глубокой тени, отчего казалось, будто каждый из мужчин только что нацепил резиновую маску, похожую на негатив собственного лица.

Конечно, мне было очень интересно узнать, что происходит там, внизу. Отличаются ли те, кто входил туда, от прочих – тех, что оставались в большом зале и в баре? Если какие-то различия существовали, то заметить их с первого взгляда было трудно или вовсе невозможно.

Со временем я, однако, подметил, что все, кто спускался в нижнюю комнату, были, без сомнения, весьма состоятельны (как я когда-то); кроме того, держались они так, словно вечер для них только начинался, и кроме обильной еды и выпивки имелось еще что-то, что они могли узнать, выиграть, урвать. Моя адвокатская карьера – теперь уже загубленная – достаточно часто сталкивала меня с людьми подобного типа. Казалось, в их слегка расширенных от возбуждения и азарта зрачках светится уверенность, что Манхэттен есть не что иное, как экзистенциальная машина, способная изменять судьбу, – попадает в нее один человек, а выходит совсем другой. Хорошо одетые, слегка покачивающиеся на каблуках, нервно постукивающие по брючине кончиками пальцев, эти люди были исполнены нетерпения; обладая огромными запасами нерастраченной энергии, они всей душой устремлялись к чему-то новому – и к чему-то большему, быть может даже к чему-то более рискованному и опасному. Их желания, однако, никак не соотносились с сексом – во всяком случае, не непосредственно или не в первую очередь. В городе хватало девочек по вызову, стриптизерш, платных сопровождающих, «фей из бара» и прочих (только плати), но многие из тех, кто входил в маленькую дверь, целовали на прощание в вестибюле своих жен и подружек, обещая вернуться домой через несколько часов. Я, однако, не был до конца уверен, что секс здесь действительно ни при чем, ибо несколько раз замечал очаровательную темнокожую женщину без сопровождающего, которая, держа в руке небольшой голубой саквояж, входила в ресторан и, словно по предварительной договоренности, сразу направлялась к деревянной дверце. Заметив ее, Элисон молча кивала метрдотелю, и женщину впускали.

– Что находится там, внизу? – спросил я как-то одну из официанток, когда вечером на двери снова появилась желтая карточка.

– Вы имеете в виду Кубинский зал? – переспросила она. – Там обслуживают самых важных клиентов.

– По предварительной договоренности?

– Не совсем, но… почти что так.

Мне это показалось бессмысленным. Возможно, впрочем, официантка сама толком не знала, что происходит за маленькой дверцей.

– Что они там делают, в этом зале?

Она пожала плечами:

– Я слышала кое-какие слухи, но я в них не очень-то верю.

– Вы сами когда-нибудь там бывали?

– Я? Нет.

– Нет?

– Туда могут ходить лишь несколько человек из персонала. Ха в том числе.

– Это тот старый китаец, вы, наверное, видели его. Он такой… почти лысый. Подсобник из кухни.

Да, припомнил я, безусловно, я видел Ха – худого, сутулого, с большим кадыком на тощей шее и налитыми кровью глазами. На вид ему было где-то между шестьюдесятью и восьмьюдесятью годами – точнее определить я не смог. Обычно Ха появлялся в зале с разводным ключом или обрезком трубы в руке, и я решил, что он занимается в ресторане мелким ремонтом. Несомненно, он мог иметь доступ в Кубинский зал, но… но я по-прежнему ничего не понимал.

– Могу ли я побывать в Кубинском зале, или это запрещено? – спросил я.

Официантка огляделась по сторонам.

– Туда не всех пускают, – сказала она наконец.

– То ость я не могу просто встать и пойти туда? – продолжал допытываться я.

– В этом случае вас просто выведут.

– Но почему?!

– Потому что Кубинский зал считается закрытым. – Она посмотрела на меня чуть ли не с жалостью, потом добавила, понизив голос еще больше: – Чтобы туда попасть, вы должны, гм-м… иметь знакомства, понимаете?…

Я кивнул. Разумеется, я понимал. И разумеется, никаких знакомств у меня не было. У меня не было ни работы, ни связей; у меня наготове не оказалось даже маленькой, но удобной лжи, в какой мы все подчас так остро нуждаемся.


Было ли предопределено, чтобы я и Элисон Спаркс в конце концов разговорились? Нет. То есть, конечно, да. Несомненно, она чувствовала мой взгляд, пока ходила туда и сюда по залу; точно так же и я ощущал, что она знает о моем приходе, когда бы я ни появился, замечает книги в моих руках, мое одиночество. Мы даже не улыбались друг другу, а просто кивали, безмолвно признавая, что хотя наш интерес носит взаимный характер, время еще не пришло. Поначалу я пытался скрыть, что меня влечет к ней, ибо у меня не было никаких оснований надеяться, что и она испытывает ко мне что-либо подобное. Тем не менее я заметил – Элисон позаботилась о том, чтобы меня за моим столиком № 17 обслуживали как можно лучше, и старался никогда не садиться за другой стол. Все это, разумеется, уже представляло собой своего рода общение, так что весь вопрос заключался лишь в том, кто заговорит первым и когда.

Пока же я украдкой изучал Элисон Спаркс, а так как когда-то я встречался со многими людьми, то и вообразил, будто смогу что-то узнать и о ней. Нью-Йорк открывает немало путей к успеху, однако существует определенная категория молодых женщин, которые пробиваются наверх с помощью тех разновидностей бизнеса (рекламные агентства, еженедельные журналы, агентства недвижимости, крупные рестораны), что слывут нестабильными и требующими слишком больших затрат эмоциональной и нервной энергии. Женщина, принадлежащая к этой категории, собранна, старательна и – в первое время – достаточно скромна, благодаря чему она способна внушить окружающим чувство уверенности и надежности; больше того, она знает, что такие личные качества делают ее весьма привлекательной и что мужчины старшего возраста (старше пятидесяти пяти, если точнее) относятся к ней как к внимательной и почтительной дочери. Не удивительно, что такая женщина процветает – на первых порах. Вскоре она начинает ходить на свидания, но все кавалеры оказываются слишком инфантильными и слабыми, и она расстается с ними без сожаления.

В течение первого же года или двух наша героиня получает повышение, что влечет за собой большую ответственность, и вот тут-то выясняется, что отныне ее работа включает в себя постоянное тесное общение с людьми, склонными к конфликтам и невротическим реакциям. Какое-то время она пытается справиться с возникшими проблемами с помощью благожелательного отношения и тактичных уступок, однако вскоре выясняется, что подобная стратегия далеко не всегда себя оправдывает. К этому времени молодая женщина, как правило, уже успевает выяснить, кто из начальников является ее союзником, а кто – врагом. В конце концов наступает момент, когда она начинает думать о цели своей карьеры значительно больше, чем о том, как достичь ее, не слишком раня окружающих. Готова ли она признаться в этом хотя бы себе самой? Не совсем. Именно в этот период она начинает практиковать самые разнообразные формы дружеских отношений с коллегами – с мужчинами старше себя, с более молодыми девушками, с телефонными абонентами и так далее. Она учится управлять своим голосом, заставляя его звучать игриво, дразняще, нежно. Она овладевает искусством в нужный момент демонстрировать энергию, юмор, дружелюбие – а также безразличие и начальственный гнев. Эти качества и умение манипулировать людьми приносят ей первые серьезные успехи. Она зарабатывает оборотные средства и деньги на поддержание предприятия, умело и эффективно решает текущие проблемы. Более молодые женщины, занятые в том же бизнесе, берут с нее пример, а ровесники-мужчины начинают понимать, что теперь им придется с ней соперничать. Ее способности кажутся им пугающими, тем более что ей, похоже, постоянно удается опережать своих конкурентов на один шаг, предвидеть незаметные, но важные мелочи. Годам к двадцати девяти эта женщина подходит к новому важному этапу своей эволюции: дальше ее ждет либо стабилизация, либо ослепительный успех. А если ей к тому же пришлось много и тяжело работать и если она привыкла полагаться исключительно на себя, то как раз к этому моменту пережитые трудности закаляют и ожесточают ее. Мужчины приходят и уходят, и она думает, что рано или поздно – как в хорошем кино – в ее жизни появится кто-то более или менее подходящий.

Минует еще один год, и она замечает, что молодые девушки ее боятся. Потом минует еще год. Она научилась требовать прибавки к жалованью, и теперь с легкостью меняет магазины, в которые ходила раньше, на более дорогие. Она тратит деньги на предметы роскоши и услуги, которые помогают ей чувствовать себя лучше, снимают боль, облегчают душевные страдания. Вскоре она начинает путешествовать в одиночестве, нимало не заботясь о том, что будет выглядеть чересчур доступной – потому что она такая и есть. Между тем диапазон мужчин, с которыми она проводит время, увеличивается лишь с одного конца. Наша женщина предпочитает встречаться с теми, кто намного старше нее, отчасти потому, что они более терпеливые слушатели, отчасти потому, что они – как ей кажется – владеют секретом выживания, тайной незримой власти, которой ей очень хочется овладеть. Готова ли она признаться себе в этом? Конечно нет, но ей, по крайней мере, уже не стыдно сказать, что среди мужчин ее интересуют лишь те, кто сумел добиться определенного положения, подняться до определенного уровня богатства и влияния. Все доступные существа мужского пола делятся теперь для нее на три категории: бедные, зачастую глупые, чрезмерно увлеченные своей персоной молодые мальчики; разведенные мужчины-хищники лет сорока с небольшим, которые, впрочем, могут лгать, прибавляя (или убавляя) себе год или два, и наконец – воротилы и магнаты мелкого и крупного пошиба, которые уже достаточно богаты и могут позволить себе отойти в мир иной спокойно. Эти последние, кстати, – просто в силу возраста – умеют лучше других радоваться самым простым вещам: хорошему пищеварению, крепкому сну, наличию волос в большинстве положенных мест, так как знают, что им осталось от силы десять – двенадцать нормальных, деятельных лет. Годам к тридцати пяти наша женщина обнаруживает, что немногие оставшиеся мужчины, годные ей в мужья, прекрасно проводят время с девчонками лет на десять моложе нее, и тогда она убеждает себя в том, что на самом деле ей никто не нужен.

Такова была и Элисон – во всяком случае, мне казалось, что я не слишком ошибся в своих догадках. И вот в один прекрасный день, после того как я разделался с обедом, она подошла ко мне быстрой и решительной походкой с чашечкой кофе в руках и сказала.

– У меня к вам один вопрос, мистер Уайет. Мне кажется, вы располагаете временем. Я права?

Я заглянул в ее темные глаза:

– Это действительно так. Но как вы?…

– Вы производите впечатление свободного человека.

– Свободного – да, беззаботного – вряд ли.

– Я вижу, вам у нас нравится, – сказала она после непродолжительного раздумья и, наклонившись ко мне, положила в кофе сахар и молоко, хотя я ее ни о чем не просил. – Если р. ы не возражаете, – добавила она, размешивая кофе ложечкой.

– Вовсе нет. Именно такой кофе я и пью… как правило. Большое спасибо.

– Я… – Она перестала мешать. – Я знаю.

– Знаете?

– Да, мистер Уайет. Я довольно наблюдательна.

– Зовите меня просто Билл. И если можно, давайте на «ты».

– Хорошо… Билл. Так на чем мы остановились? – Она слегка наклонила голову. – Ах да!… Ты свободен, но… не беззаботен.

– Да, – сказал я. – Но это не тайна.

Она моргнула, может быть даже нарочно.

– А что – тайна?

Я запнулся.

– Думаю, ты знаешь лучше меня.

Она переступила с ноги на ногу.

– Мне просто стало интересно, почему ты приходишь сюда каждый день… – Вот она, лазейка, дверь в чужую жизнь! И стоит только войти в нее, назад хода не будет. – Разумеется, мы всегда рады тебя видеть, – добавила она.

– Надеюсь, у вас я не единственный посетитель со странностями?

– Ты прав… – Элисон вздохнула. – Видел бы ты, какие странные типы к нам иногда заходят!

Я согласно хмыкнул, следя за тем, как ярко-алый ноготь Элисон нервно впивается в шерстяную ткань ее брюк.

– Впрочем, есть один тип клиентов, которого нам недостает, – сказала она.

– Какой же?

– Донжуаны.

– Донжуаны?

Она взглянула на меня с притворной серьезностью:

– Можешь думать все, что угодно!

– А что я должен думать?

– Например, что в Нью-Йорке не должно быть недостатка в людях, умеющих флиртовать по-настоящему. – Элисон снова склонила голову и слегка приоткрыла рот, словно вызывая меня на спор.

– А разве это не так? – спросил я.

– Нет.

– Ужасно, – сказал я.

– Хуже. Это невыносимо! – ответила она. – И из-за этого некоторые люди чувствуют себя очень одинокими.

Я только улыбнулся, опустив голову чуть не к самой тарелке.

– Ты так и не ответил на вопрос, который я подразумевала.

Я поднял голову:

– А именно?

– Ты сказал, что свободен, но мы не знаем, умеешь ли ты флиртовать.

– Верно, – согласился я. – Зато мы знаем нечто противоположное.

Элисон, похоже, была приятно удивлена.

– Нечто противоположное?…

– Мы знаем… – Теперь я уже не отводил взгляд, а смотрел ей прямо в глаза. – Что ты умеешь флиртовать, но нам не известно, свободна ли ты.

– Что ж, верно. – В ответ на мой выпад Элисон только повела плечами и тут же сравняла счет: – Но ведь именно так и должно быть!

– Вот как?

– Да. Тем не менее – спасибо.

– За что же?

Она наклонилась над столом:

– Это была очень милая пикировка.

– Пожалуй, – согласился я.

– Ты всегда так хорошо играешь… словами? Я снова посмотрел ей в глаза.

– О’кей, я сдаюсь, – сказал я.

– О нет, только не сейчас. Не сдавайтесь, мистер Уайет!

Я протянул ей руку:

– Мы же договорились: Билл, «ты»…

– Очень приятно. – Элисон слегка пожала мою руку. Ее ладонь была маленькой, прохладной и довольно сильной. – Я очень рада такой нашей… встрече.

И. небрежно извинившись. Элисон повернулась на каблуках и поспешила в кухню, где якобы назревала какая-то проблема. Провожая ее взглядом, я не без удовольствия подумал о том, что наша милая глупая болтовня содержала в себе тонкий намек на то, что может последовать дальше. Элисон мне нравилась, я нравился ей, и мы оба это знали, но кто мог сказать, что все это означает? Может быть, дружбу, может быть – простое расположение, а может – предложение великолепного, бурного секса. Город часто предоставляет людям подобные возможности. Другое дело, готовы ли они ими воспользоваться.

Итак, мы начали разговаривать; вернее, разговаривала в основном Элисон. Чуть не каждый день, проходя мимо моего столика, она сообщала мне тихим, заговорщическим шепотом, что натуралы-подсобники опять поссорились с «голубыми» официантами, или что она «должна уволить официантку-наркоманку», или что «одну леди вырвало в дамской комнате, и теперь она не хочет выходить». Время от времени Элисон потихоньку показывала мне почтившую ресторан своим присутствием знаменитость; клиентку, которую ожидали сразу два лимузина (один для нее, а другой – для ее собак); мужчину, который мог съесть три бифштекса подряд. Это было увлекательное шоу, и Элисон управляла им умело и уверенно, хотя это было нелегко. Десятки служащих, сотни клиентов, деньги, ручьями текущие в кассу. Несмотря на то что по степени воздействия на физические и моральные силы вечерние рабочие часы здесь равнялись стихийному бедствию, ресторан был известен, если можно так выразиться, своим постоянством, своей неменяющейся индивидуальностью, которую Элисон норовила несколько утрировать или, скорее, театрализовать. Здесь, как в любой человеческой драме, глупость кричала о себе на весь зал, честность мирно храпела под столом, слабость лизала задницу силе, а похоть пичкала коктейлями одиночество. Из вечера в вечер, стоя возле конторки метрдотеля или поднимаясь по застеленной ковром лестнице в верхние залы, Элисон замечала женщин, которые – поодиночке или стайками по две-три – приходили в бар в последний час перед закрытием с единственной целью найти себе мужчину. Некоторым везло, тогда как остальным суждено было снова спать в одиночестве. Много раз Элисон, легким кивком головы указав мне на какого-то мужчину, женщину или парочку, сообщала тоном опытного гандикаппера [9]: «Погляди-ка туда, Билл. Круто заваривает. Вот увидишь – больше часа он не продержится». И ее скептицизм чаще всего оправдывался. Официанты, обслуживавшие залы наверху, часто вынуждены были разводить повисших друг на друге мужчин и женщин или просить леди застегнуть блузку, а то и поднимать с пола не рассчитавшего силы клиента.

По долгу службы Элисон приходилось заниматься решением подобных проблем и конфликтов. Бывало, я в течение целого дня наблюдал за ней, за ее работой, за тем, что и как она делает, и это сблизило нас еще больше. Мне казалось, я уже неплохо знаю Элисон, и это действительно было так. Я догадался, что за уверенностью, с которой она управлялась с десятками служащих и клиентов, за строгими очками деятельной и энергичной бизнес-леди скрывается все то же одиночество. Как-то Элисон рассказала мне, что живет в роскошной квартире на Восемьдесят шестой улице, все окна которой глядят на север – на такой же многоквартирный дом на другой стороне улицы, и только окно столовой выходит на запад, так что из него видны холмы и лужайки Центрального парка. Квартира досталась ей от отца, давно овдовевшего банковского служащего, и Элисон призналась, что когда она переехала туда после его смерти, ее долго не оставляло тяжелое чувство. В самом деле, кому захочется жить в огромной и пустой квартире своего покойного отца? «Особенно на меня действовали обои, старые запахи и прочее, – сказала мне Элисон. – Это было просто невыносимо/.» Со временем, однако, она привыкла, и ей начали импонировать как обилие свободного места, так и внимание прежних соседей отца, многие из которых приняли в ней почти родительское участие. Комнаты оказались очень уютными, и это тоже было немаловажно: человеку, который живет и работает в Манхэттене, просто необходим отдых, после того как он целыми днями сталкивается с прямыми линиями и острыми углами тротуаров, машин, лиц, и Элисон не была исключением из общего правила.

В течение нескольких недель мы болтали почти ежедневно – главным образом, когда в офисах и конторах заканчивался обеденный перерыв и посетителей почти не было. Тогда Элисон подсаживалась за мой столик и рассказывала о том или другом из своих случайных любовников. Как правило, все они были уверены в себе, умны, наделены чувством юмора, хорошо образованны и все равно – ущербны. Каждому чего-то не хватало, признавалась мне Элисон, и дело было не в положении, деньгах или умении ухаживать, а в чем-то совсем другом, для чего она даже не могла найти подходящих слов. Разумеется, мы все в чем-то ущербны, все без исключения, однако Элисон, похоже, обладала особой способностью открывать эту ущербность в мужчинах. Если бы она не нравилась мне так сильно, я мог бы сказать, что она слишком капризна, чрезмерно разборчива, болезненно тщеславна и склонна к мрачному скепсису. Либо она переоценивает мужчин, либо недооценивает себя, думал я, но когда я увидел нескольких ее ухажеров, заходивших за Элисон в ресторан, они показались мне – даже мне! – совершенно нормальными. В чем тут дело, гадал я, и вскоре составил свое представление о том, как Элисон строила отношения с респектабельными мужчинами. Для затравки она позволяла им пригласить себя на ужин или в театр, затем быстренько запускала их к себе в постель – один рал. Можно было подумать – она придерживается какого-то правила или, скорее, инструкции. Затем Элисон преспокойно переходила к другому претенденту, и история повторялась. Вот только что это может значить, я никак не мог взять в толк.

– Можно подумать, ты не особенно стремишься замуж, – сказал я ей однажды.

– Не особенно. – Элисон согласно пожала плечами. – Не думаю, чтобы из меня получилась примерная жена. Я ведь пробовала когда-то, но ничего не вышло.

Я стал расспрашивать, и она сказала, что вышла замуж, когда ей было двадцать с небольшим, однако этот брак оказался коротким и крайне неудачным.

– Впрочем, если бы я встретила подходящего человека, мне хотелось бы завести ребенка, – добавила она. – В крайнем случае можно взять малыша из приюта… Знаешь, как много очаровательных китайчат нуждаются в матери?…

Она не стала больше распространяться на эту тему, но ее лицо еще долго оставалось печальным и настороженным, словно она боялась даже думать об этом. Скорее всего, Элисон понимала, что время работает против нее. Она, разумеется, тщательно следила за своей внешностью, однако это не отменяло ее принадлежности к тому типу женщин, которым красота нужна, чтобы скрыть свою разочарованность в жизни. А Элисон по-прежнему была далека от полного удовлетворения. Ее тело казалось не столько по-девичьи молодым, сколько неиспользованным, в том числе и для материнства. Я знал, что материнство – и не столько вынашивание и кормление грудью, сколько годы хронического недосыпания – воздействует на женское тело самым разрушительным образом, и все же матери, которых я когда-то знал, не возражали, ибо, принеся себя в жертву, они были вознаграждены детьми.

Но для Элисон главной заботой являлся, безусловно, ресторан. Это была тяжелая, затягивающая как наркотик работа, отнимавшая очень много времени. Клиенты, официанты, повара, поставщики – у всех имелись свои требования, свои нужды, свои проблемы. Элисон приходила в ресторан в восемь утра и трудилась до позднего вечера практически без отдыха, если не считать относительно свободных послеобеденных часов. Обычно она уходила не позднее девяти вечера, но часто ей приходилось задерживаться и налаживать работу вечерней смены, что требовало немало усилий, ибо происходящее в обеденном зале было лишь частью большого спектакля.

Однажды в часы относительного затишья Элисон пригласила меня на экскурсию по служебным помещениям, представлявшим собой настоящий лабиринт, начинавшийся сразу за вращающимися дверьми кухни. Собственно говоря, кухонь в ресторане было две и обе очень большие – для основных блюд и для выпечки. Бифштексы рубили на порции и обрезали в разделочной; оттуда они по специальному транспортеру поступали в кухню, где их насаживали на вилки и укладывали на длинную решетку гриля потные, нервные повара, называвшие подсобных рабочих не иначе как «придурками» и «мексикашками». Официанток они именовали «кисками» и «красотками», чего те терпеть не могли, однако приходилось терпеть, потому что на кухне повара были хозяевами положения.

Под кухнями располагались кладовые и разделочные цеха. Подвальные коридоры были низкими и узкими, как на корабле, и над самой головой вились многочисленные трубы – желтые газовые и красные – системы автоматического пожаротушения. Элисон распахнула передо мной толстую дверь с термоизоляционным покрытием, и я вздрогнул от удивления, оказавшись в мясохранилище, где в голубоватом свете висели на крюках половинки туш. Розовое мясо подернулось инеем, под которым едва виднелись написанные синим карандашом даты и клейма оптовиков.

– Не хотел бы я оказаться здесь вечером, – пробормотал я.

Элисон пожала плечами:

– Я привыкла.

В мясохранилище было прохладно, но не холодно, и мы вошли. Огромные, красно-розовые туши в мраморных прожилках жира – безголовые, разделанные на половинки, с распиленными ребрами и отрубленными копытами – словно знали о нашем присутствии благодаря какому-то особому духовному родству, объединяющему всех млекопитающих, и я подумал, что эта безжизненная плоть, которой суждено вскоре превратиться в смех и звонкую монету, в конце концов снова оживет, преобразовавшись в теплую плоть человеческого тела.

В мясохранилище, объяснила Элисон, поддерживается постоянная температура и влажность, чтобы бифштексы «дошли» до оптимальной кондиции.

– Мы называем их «бифштексы с вешалки», – сказала она. – Это наше фирменное блюдо.

– А кто определяет, что они уже «дошли»? – поинтересовался я, пристально разглядывая шею Элисон, которая была так близко, что мне ничего не стоило наклониться и поцеловать ее. – Я.

Помещение было маленьким, потолок – низким, и мы были одни.

– Здесь очень тихо. – Элисон обернулась и посмотрела мне в глаза.

Я кивнул. «Обними ее, – думал я. – Ну же!…»

– Что случилось, Билл?

В неординарной обстановке мясохранилища ее вопрос тоже прозвучал неординарно, к тому же он застал меня врасплох.

– Ничего. Наверное, с каждым из нас время от времени что-нибудь случается.

– Да, конечно, – негромко сказала Элисон. – Я просто поинтересовалась.

Я набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул.

– Когда-то я был специалистом по купле-продаже недвижимости и работал в одной из лучших в Нью-Йорке юридических фирм, – сказал я. – У меня были жена и ребенок. Потом… потом действительно кое-что случилось, и я остался один. Именно поэтому я прихожу сюда каждый день.

Элисон кивнула с таким видом, словно я только что подтвердил какую-то ее догадку.

– Не хочешь рассказать поподробнее?

– Я не уверен, что мы знаем друг друга настолько хорошо.

– Мы видимся почти каждый день.

Я немного подумал.

– Мне трудно об этом говорить, Элисон.

– Извини. Мне не следовало спрашивать.

Но ощущение только что пережитой близости согрело меня, и я сказал оживленным тоном:

– Впрочем, ничто не мешает нам поговорить о чем-нибудь другом.

К Элисон. похоже, тоже вернулась ее чуть насмешливая игривость.

– Когда-нибудь я все же вытяну из тебя правду.

– Тебе действительно так интересно?

– Чтобы удовлетворить свое женское любопытство, я готова пойти на крайние меры.

– Почему-то мне ни капельки не страшно!

– А это и не страшно.

Потом я попросил ее продолжить экскурсию, и мы двинулись дальше. Я увидел камерные холодильники, набитые приготовленной для салатов рубленой зеленью и перепелиными яйцами в картонных упаковках. В подвал продукты попадали через специальные грузовые люки, выходившие на тротуар в одном из боковых переулков. Проходя за Элисон по очередному узкому коридору, я гадал, в какой стороне находится Кубинский зал, на том же уровне или выше, и как его расположение ниже уровня земли может быть связано с его статусом «только для избранных». Я очень внимательно смотрел по сторонам, но так и не заметил ничего подозрительного – вокруг все так же вились бесчисленные трубы и спутанные электрические провода. Разумеется, я мог бы спросить о Кубинском зале у Элисон, но у меня было такое чувство, что если я промолчу, то узнаю гораздо больше.

– Кроме того, у нас есть второй этаж, – сказала она.

– Второй этаж?

Она имела в виду верхние помещения – три больших банкетных зала, куда вела застеленная ковровой дорожкой лестница. В самом большом из них могло поместиться до шестидесяти человек; там стояло пианино, и поэтому зал часто использовался для корпоративных вечеринок, свадебных торжеств и тому подобного. Второй зал – тоже достаточно большой – был к тому же обставлен дорогими диванами, и его снимали для неофициальных дружеских встреч замужние дамы среднего возраста. Третий зал был намного меньше первых двух; его арендовали исключительно компании клерков с Уолл-стрит. Именно в этом зале работали стриптизерши. Рассчитан он был на двадцать пять человек максимум. Чем больше мужчин, сказала мне Элисон, тем больше проблем; иногда случалось, что какая-нибудь стриптизерша в истерике выбегала из зала, потому что ее искусали или подвергли особо изощренному насилию. «А чего еще можно ждать от такой гоп-компании?» – пожала плечами Элисон.

Потом я поднялся с ней на третий и четвертый этажи, где находились мебельные кладовые, кабинет бухгалтера, главный офис, где работала с бумагами сама Элисон, и раздевалки обслуживающего персонала. По пути я насчитал почти сорок камер видеонаблюдения, а в главном офисе, куда мы ненадолго заглянули, увидел шесть черно-белых телевизионных экранов, на которых сменяли друг друга виды коридоров и комнат, через которые мы только что проходили, а также главный зал, бар, все кассовые аппараты и даже кусок улицы перед входной дверью. Отсюда, догадался я, Элисон может наблюдать за каждым, в том числе и за мной. Есть ли камеры наблюдения в Кубинском зале? Я очень внимательно смотрел на экраны, но так и не увидел помещения, которое было бы мне незнакомо.

– Да-да, – подтвердила Элисон, очевидно заметив мой интерес. – Отсюда видны все комнаты, за исключением пентхауса, где живет Ха.

– Ха?

– Да, – сказала Элисон. – Ты ведь знаешь Ха?

– Ремонтника-китайца?

– Да. Это единственный человек из персонала, которому я полностью доверяю.

«Пентхаус» Ха представлял собой крошечную комнатку на чердаке над сияющей преисподней ресторана. Никто не знал, откуда взялся Ха и сколько в точности ему лет, и никому, кто хоть в какой-то степени от него зависел, даже не приходило в голову допытываться. Возможно, он нелегально сошел на берег с какого-нибудь корабля в Сиэтлской бухте или перешел мексиканскую границу. Единственное, что о нем было известно достоверно, это то, что Ха может починить все, что угодно, – жарочный шкаф, воздушный кондиционер, электронож для мяса, любой из двадцати шести холодильников, транспортер, грузовой лифт, посудомоечную машину и даже пожарную сигнализацию

– К тому же Ха очень смелый, – добавила Элисон.

– Смелый?

– Да.

Ха прекрасно ориентируется в служебных коридорах, сказала Элисон, и часто ходит там, даже не зажигая света. Однажды несколько лет назад – дело было поздно ночью, когда даже ночной портье уже ушел – какой-то воришка взломал выходящий на улицу продовольственный люк и пробрался в подвал. Ха в это время лежал на полу в кухне и прокладывал новую газовую трубу. Услышав, что внизу кто-то ходит, он легко определил по звуку, что взломщик приближается к кухне. Но Ха не растерялся. Он сразу погасил свет в коридорах, включил свет в винной кладовой, а сам притаился и стал ждать. В темноте вор заблудился и, завидев свет, пошел в ту сторону, как бабочка на огонь. И как только он оказался в кладовке, где стояли наши самые дорогие вина, Ха захлопнул дверь, заложил ее для надежности железной трубой и вызвал полицию, которая арестовала злоумышленника.

Судя по всему, Элисон обожала Ха; мне даже показалось – она считала его не просто человеком, а почти что ангелом.

– Ха – единственный, у кого есть номер моего сотового телефона, – пошутила она. – Больше я его никому не даю.

– Как же ты общаешься со своими поставщиками?

– Мой номер есть в справочнике. – Мы вышли на лестницу и стали спускаться в обеденный зал. – Сейчас у меня новый мужчина, – неожиданно сказала Элисон. – Впрочем, я сама еще не знаю, насколько это серьезно.

Я смотрел, как она быстро спускается по ступенькам чуть впереди меня, и радовался, что не признался ей в своих чувствах, пока мы были в мясохранилище.

– Ну-ка, расскажи, заставь меня поревновать, – проговорил я самым шутливым тоном, на какой только был способен.

– Обычно я не завтракаю дома. – Элисон села за один из столиков в глубине зала, я тоже. Больше никого в зале не было, только двое помощников пылесосили пол в дальнем от нас конце. – И хожу завтракать в небольшое кафе рядом с домом. Конечно, у человека моей профессии давно должна была развиться аллергия на рестораны – любые рестораны, но это кафе мне чем-то нравится. Моя квартира слишком большая, слишком просторная и… пустоватая, и хотя у меня хорошая кухня, я все равно хожу туда, беру яйцо, тосты – что-то, с чего можно начать день. – Голос Элисон звучал оживленно, словно ее захватил собственный рассказ. Казалось, она уже забыла мгновения неловкой интимности, возникшей между нами в мясной. – И вот однажды, не успела я заказать чай и развернуть газету, как за соседний столик уселся здоровенный парень с газетой. На нем был очень красивый костюм строгого покроя, и я сразу сказала себе: «Ага, похоже, у меня проблемы».

– Кажется, я знаю, что было дальше, – вставил я, чувствуя себя глубоко несчастным, но стараясь этого не показывать.

– Я сразу посмотрела на его левую руку, но обручального кольца не было, хотя это, разумеется, ничего не значит. Конечно, я не стала с ним заговаривать – я даже не посмотрела на него, а просто сидела, делая вид, будто читаю, но про себя я надеялась, что что-то случится. Тем временем он заказал завтрак и стал есть, и знаешь – у него были безупречные манеры. – Элисон мечтательно вздохнула, вспоминая. – А я знаю, что такое безупречные манеры, Билл, – мне слишком часто приходится видеть, как люди ведут себя за столом, так что мне есть с чем сравнивать. Тут официантка подала мне счет, потому что ей нужен был столик. Я продолжала поглядывать на него, но он не обращал на меня внимании, и мне пришлось уйти.

– Что тебе, конечно, не понравилось.

– Очень не понравилось, но что поделаешь!… На следующий день этого парня не было, но через день я снова встретила его. На этот раз он сидел позади, спиной ко мне; я чувствовала его запах и… Словом, я поняла, что у меня действительно появилась небольшая проблема. Потом он достал свой мобильник и позвонил кому-то, а я сидела, насторожив уши и стараясь услышать как можно больше из того, что он скажет. Ты ведь знаешь, как это бывает… – Элисон виновато улыбнулась. – Мне очень хотелось услышать его голос, узнать что-то о его делах, узнать, кто он такой и с кем разговаривает. Ведь это могла оказаться какая-то женщина, понимаешь? Но он сказал только: «Два миллиона шестьсот? О'кей, я согласен» Это было все, что он сказал. После этого он только слушал, потом кивнул и дал отбой. И тогда я подумала: это серьезный парень.

– Ты почувствовала запах больших денег?

– Наверное. Ты просто не представляешь, Билл, сколько на свете мошенников, хвастунов и просто придурков с дутыми золотыми перстнями на мизинцах и взятыми напрокат «ягуарами»! Да, я заинтересовалась им. Девушки должны сами заботиться о себе, не так ли? Я едва не вывихнула шею, стараясь подсмотреть, что за газету он читает. Это оказалась лондонская «Файненшнл таймс». С моей точки зрения, эти самая эротическая газета, такую только может читать мужчина. Не спрашивай – почему, мне все равно будет трудно тебе объяснить. Эти розовые страницы, этот непривычный европейский шрифт…

Словом, мне это очень понравилось, и я стала думать, что сказать, как завязать разговор, но пока я ломала голову, он посмотрел на часы и ушел. Я просидела в кафе еще некоторое время и слышала, как официантки сплетничают о нем. Разумеется, им он тоже приглянулся, и я поняла, что должна срочно что-то предпринять. Ну, давай же, Элисон, твердила я себе, ты умная девочка и к тому же недурна собой – ты знаешь, что нужно делать. И вот на следующий день я решила…

Не договорив, она улыбнулась мне мрачной мефистофелевской улыбкой.

– Ну давай, выкладывай, – сказал я. – Обещаю не падать в обморок.

– О, Билл, если я скажу, ты не захочешь со мной знаться.

– Почему ты так решила?

– Просто не захочешь, и все. Иногда я делаю ужасные вещи. Однажды я даже завлекла знакомого мужчину в мясную кладовую. – Она оттолкнула лежавшую на столе ложку. – Я очень, очень скверная девчонка. Непостоянная, безответственная и люблю помыкать другими.

– Сомневаюсь. – Я действительно сомневался.

– Когда-нибудь ты сам убедишься…

– Что ж, чему быть, того не миновать. Рассказывай лучше дальше. Итак, ты решила – что?…

– На следующий день я встала пораньше, выбрала самое красивое платье и спустилась вниз минут на десять раньше обычного, чтобы войти в кафе примерно в одно время с ним. Я рассчитала верно. Когда я вошла, он поднял голову и улыбнулся, а мне только того и надо было. Я сказала «привет!» или еще что-то в этом роде; внешне я была совершенно равнодушна, но в душе торжествовала. Возможно, тебе это покажется глупым, но… ладно. В общем, села я за столик, потом повернулась к нему и попросила у него часть газеты. Он кивнул и протянул мне половину номера, который читал. А я сказала – он, похоже, скоро станет постоянным посетителем или еще что-то подобное… в общем, какую-то очевидную банальность. А он ответил, что завтракает в этом кафе только потому, что встречается неподалеку со своими деловыми партнерами, но сделка вот-вот состоится, и он перестанет сюда ходить. Я запаниковала и поспешила сообщить ему, что руковожу неплохим рестораном в центре города и приглашаю его попробовать нашу кухню.

– Я бы сказал – потрясающе хитрый ход!

– У меня просто не было другого выхода! В общем, я дала ему свою визитную карточку и сказала: пожалуйста – по-о-жа-алуйста! – позвоните мне заранее, чтобы я…

– Надеюсь, ты сказала это не так?

– Не так, но почти так. Короче говоря, я попросила предупредить меня заранее, чтобы я могла оставить столик получше. Он взял мою карточку, взглянул на нее и сказал, что будет очень рад. Потом он назвал себя, и мы обменялись рукопожатием. В общем, я сделала все, что могла, дальше оставалось только пасть перед ним ниц… – Элисон улыбнулась. – Ужасно, правда?…

– Расскажи мне остальное, хотя я, кажется, догадываюсь.

– Он позвонил два дня спустя. Когда я услышала его голос, со мной едва не сделался сердечный приступ. Я…

– Я видел его здесь?

– Нет, тебя в тот вечер не было.

– Жаль. – Я вовсе не был уверен, что мне действительно жаль. – Итак, что же случилось дальше?

– Как только он приплел в ресторан, он попался. – Элисон удовлетворенно кивнула, и я почувствовал себя тронутым. Какой же одинокой и ранимой она, оказывается, была!…

Очевидно, Элисон заметила, как изменилось мое лицо, потому что сказала:

– Да брось ты, я не в твоем вкусе. Тебе должны нравиться хорошие девочки – добродетельные, целомудренные, верные.

– Видела бы ты мою бывшую жену!…

– Мне бы хотелось ее увидеть. Билл, правда!

– Она бы тебе понравилась.

– А я? Я бы ей понравилась?

Я задумался:

– Нет.

– Нет? Но почему?

Джудит никогда не нравились слишком умеренные в себе женщины, но я не сказал этого слух.

– Ну, а вы с этим парнем вы будете встречаться снова? – спросил я.

– Да, – сказала Элисон. – Пожалуй, да.

– Значит, остальным можно не беспокоиться?

– Да. – Она кивнула, быстрым движением расплела и снопа скрестила ноги. – Остальных побоку!


Час спустя, когда я снова сидел за столиком № 17, в зале неожиданно появился Липпер. Как всегда, владельца ресторана везла в кресле на колесах сиделка – пожилая чернокожая женщина. Когда они проезжали мимо меня, Липпер внезапно нахмурился и притормозил, спустив ноги на пол.

– Ты у меня работаешь?

Я покачал головой:

– Просто я ваш постоянный клиент.

– Ага, хорошо, очень хорошо. Любишь бифштексы?

– Особенно ваши бифштексы «с вешалки».

– Превосходно! – Липпер придвинулся ближе. В ушах у него курчавились густые волосы, нижние веки обвисли, так что я видел их розовую изнанку. – Значит, люди все еще любят бифштексы!

– И всегда будут любить, мне кажется.

Он ткнул в мою сторону костлявым пальцем:

– Я тебя знаю. Ты – друг Элисон, как я слышал. В свое время, знаешь ли, я тоже любил с ней поболтать. Ты ведь адвокат, правильно?

– Что-то вроде того.

Он улыбнулся; зубы у него были как у старой лошади.

– Когда я был моложе, адвокаты работали в своих конторах, а не в… Впрочем, ладно. Элисон любит держать своих мужиков под рукой, чтобы за ними приглядывать, хе-хе! Я знаю ее уже много лет… Эта девка знает, как надо работать, вот что я тебе скажу!… – Липпер огляделся по сторонам, словно кто-то вдруг позвал его по имени. – Теперь что?… Каждый умеет готовить бифштексы. Берешь коровье мясо, жаришь, кладешь на тарелку, трах – и готово! Конечно, в городе есть несколько первоклассных стейкхаусов – взять хотя бы «Смит и Воленски», бруклинский «Питер Люгер», «Кинз»… Особенно «Кинз» – просто чудо, что за ресторан! Во всех этих местах действительно подают превосходные бифштексы, но мы-то другие, мы – особенные. Когда-то давно, в шестидесятых, этим заведением какое-то время владел Си-натра. Ты знал об этом, сынок? Тогда здесь было полно девчонок, просто столпотворение какое-то. Девицы то появлялись, то исчезали, и конца этому было не видно… – Липпером, похоже, овладел приступ слабоумной старческой болтливости, когда все мысли, не сдерживаемые ни осторожностью, ни соображениями приличий, оказываются на поверхности. – Мы несколько раз ужинали вместе, я и Фрэнк. Он как только увидел этот ресторан, сразу сказал, что просто обязан купить что-то подобное. Может быть, он даже пел здесь несколько раз… – В возбуждении Липпер несколько раз ткнул себя пальцем куда-то в пах, словно проверяя, все ли там на месте. – Я тогда был совсем молодым парнем, еще моложе тебя. Кстати, тебе, наверное, интересно, почему мы себя не рекламируем? Нам это просто не нужно – у нас и так все отлично поставлено. Эта Элисон – она свое дело знает. Конечно, та комнатка внизу не совсем законна; я имею в виду – ее маленькое шоу не совсем законно, но она всегда была очень осторожна!… До сих пор у нее не было никаких проблем. Элисон, конечно, рассказала тебе, в чем дело, правда? Главное, заинтриговать клиента, подцепить на крючок – для этого-то ей и нужно такое подробное вступление. Жаль, что я слишком стар; будь я помоложе, я бы тоже принял участие в этом представлении просто для того, чтобы попробовать. Допустим, я знаю, что это незаконно, но кому какое дело? Половина самых приятных наших поступков незаконна! Можете подать на меня в суд – вот что я говорю в таких случаях. Хватит ли у копов совести арестовать старого человека в инвалидной коляске? Отправить его в тюрьму?… А всего-то и надо – сказать кой-кому по секрету, что внизу у тебя есть особая комната, и людей потянет туда как магнитом. Эта комната… Впрочем, Элисон просила меня не болтать о ней. Как, ты говоришь, тебя зовут? Роджерс? У меня был знакомый врач по фамилии Роджерс, он лечил мне пальцы на ногах. Погоди-ка, я должен принять таблетку. У меня есть сигнальное устройство, которое пищит каждый раз, когда мне; пора…

Над его плечом появилась женская рука, она двигалась изящно и плавно, словно падающий лист; на мягкой, цвета молочного шоколада ладони лежала крошечная красная таблетка. Липпер схватил ее и сунул в рот; толстый язык мелькнул и, поддев таблетку, переправил дальше – совсем как опрокидыватель в кузове мусоровоза.

– Я могу глотать их не запивая, – похвастался Липпер. – О'кей, о чем мы?… Словно магнитом… Синатра… Ах да!… Элисон, конечно, тоже знает. Она-то разбирается в мужчинах, вон как! У нас тут бывает много мужчин, и все самые лучшие, можно сказать – сливки. У Элисон тоже было мужиков порядочно. – Он наклонился вперед, положил свои узловатые пальцы на мою руку и добавил заговорщическим тоном: – Позволь мне дать тебе совет. Я знаю, что происходит, вижу, что она обратила на тебя внимание. Ты малый не глупый, поэтому тебе я скажу… Послушай старика, сынок, не западай на нее, понял? Я хочу сказать – не сдавайся, не делай из себя посмешище. Она хочет, чтобы ты сдался. Она будет играть с тобой, будет стараться найти твое слабое место. Дай ей повариться, покипеть; пусть начнет злиться, нервничать, вот тогда-то ты и нанесешь удар, понял? Ее возбуждают только те, кто не интересуется ею. Я видел это много, много раз. Парней, которые быстро сдаются и начинают объясняться в любви, Элисон терпеть не может. Она играет с ними, мучит их. О-о, она знает такие трюки, о которых большинство мужчин даже не слышали! – Глаза Липпера озорно блеснули, и на мгновение я увидел перед собой привлекательного молодого мужчину, каким он был когда-то. – Один очень богатый парень даже хотел застрелиться из-за нее, но я сказал: «У тебя хватит денег, чтобы купить столько баб, сколько тебе захочется. Разве на Элисон свет клином сошелся?» К счастью, он послушался моего совета и на несколько недель отправился на острова с компанией этаких пухленьких блондинистых курочек, хе-хе! Элисон – та и глазом не моргнула. Впрочем, ей-то какое дело? Она это пережила. Как, ты сказал, твое имя? Вудроу? Впрочем, можешь не говорить – я все равно забуду… Одним словом, вот что это за ресторан!… Как я уже говорил, он особенный, другого такого нет. Я сказал тебе, что в шестидесятых его владельцем был сам Си-натра? Я-то приобрел его в семидесятых, в самый разгар кризиса, когда его и даром-то никто не хотел брать. Но я не испугался, вот как, и понемногу, понемногу сумел наладить дело. Теперь-то я больше не работаю, все больше приезжаю, смотрю, как мои ребятишки едят и развлекаются. В этом зале побывало много знаменитостей, можешь не сомневаться. Уилт Чемберлейн [10] часто заходил сюда, когда бывал в городе; так поверишь – официантки в очередь выстраивались, лишь бы хоть одним глазком взглянуть на него – ничего подобного они в жизни не видели. Из других назову, пожалуй, Сонни и Шер [11], Джо Фрейзера – боксера, Клинта Иствуда, Роберта Редфорда, Билли Кристала [12]. Политики у нас чуть ли не все перебывали, их перечислять никакого времени не хватит. Я-то теперь только смотрю, да и деньги мне не особенно нужны, но в свое время я был неплохим бизнесменом, малыш, ворочал большими делами. Таких, как я, уже немного осталось. В наши дни каждый норовит подстраховаться, положить подушку под задницу. Сам я никогда об этом не думал, я работал! Теперь я – ископаемое, но когда-то я был сделан из железа. Некоторые части у меня до сих пор из железа, малыш. Что, не веришь? Напрасно. Во всяком случае, эта штука все еще действует. Двести миллиграммов этого нового лекарства, и – берегись бабы! Раз в месяц, да, а больше мне и не нужно… У меня даже есть подружка, очень разумная женщина, хотя и не первой молодости. Она сама приходит ко мне на квартиру. Иногда мы кувыркаемся, а иногда просто сидим, пьем джин, виски… – Снова мелькнули лошадиные зубы, блеснули прищуренные живые глаза. – Мы здесь не любим много болтать о человеческой природе. Нужно просто принимать человеческие слабости – вот моя философия. Не хотелось бы тебя пугать, сынок, но когда-нибудь ты станешь таким, как я. Правда, старость обошлась со мной не самым лучшим образом, но мне наплевать. Мой главный секрет – масло «омега-3» [13], самое лучшее, которое делают из мелких рыбешек. Крупные рыбы – тунец, меч-рыба, треска – не годятся, у них в печени накапливается слишком много ртути. – Он слегка похлопал меня по руке. – Я знаю, сынок, тебе нравится Элисон, по глазам вижу. Она всем нравится. Позволь дать тебе совет: руби дерево по себе. Она умнее, чем мы оба вместе взятые. Когда-то я мог дать ей…

Сиделка наклонилась к нему и что-то шепнула.

– Не смей мною командовать! Я тебя нанял, я плачу тебе деньги, и ты должна…

Не говоря ни слова, негритянка развернула кресло и покатила прочь. Я ждал, что Липпер будет возмущаться, но он сразу присмирел, словно младенец в коляске. Он даже позабыл попрощаться со мной, очевидно захваченный перспективой новой встречи. Но в том, что он успел мне рассказать, было достаточно оснований для беспокойства – взять хотя бы его намеки на незаконность того, что происходило в Кубинском зале, или на усвоенную Элисон манеру обращаться с поклонниками. Меня, однако, это почти не испугало, и не только потому, что монолог Липпера напоминал безвредную, местами трогательную болтовню престарелого ресторатора, балансирующего на грани маразма. В конце концов, хотя Элисон мне и нравилась, я вовсе не сходил по ней с ума. Кроме того, и она и я знали из наших бесед, что у каждого из нас имелись в жизни свои трудности. Конечно, мне было не слишком приятно узнать, что у Элисон появился новый мужчина, однако я все так же радовался, встречаясь с ней каждый день. Мне вполне хватало того, что я могу следить за ней издалека, видеть, как она поправляет очки, убирает за ухо волосы или делает еще какой-нибудь грациозный, по-женски очаровательный жест, и если бы в этот момент меня спросили, помогает ли мне это лучше узнать Элисон, я бы ответил «да». Наконец, часы, которые я проводил в ресторане, отвлекали меня от моего обычного времяпрепровождения – от моей убогой квартиры, где я сидел, казня себя за смерть Уилсона Доуна, тоскуя по сыну и прислушиваясь, как мои соседи – такие же, как я, неудачники – ковыляют по лестнице вверх и вниз, так что особенных причин слишком задумываться над самовлюбленной болтовней Липпера у меня не было.

Однако все начало меняться одним холодным и сырым вечером в самом конце февраля, когда после ужина Элисон неожиданно подошла к моему столику № 17.

– Уже уходишь? – спросила она каким-то неестественным тоном, и я заметил, как напряжена была ее прямая спина.

– Да, собираюсь.

Элисон посмотрела на часы. Было почти одиннадцать.

– Ты не мог бы немного задержаться?

– Задержаться?

Она неуверенно улыбнулась:

– Я бы принесла еще кофе, вино или десерт из нашего обычного ассортимента.

Я сказал, что уже наелся.

– А в чем дело?

Элисон набрала полную грудь воздуха.

– Помнишь, я рассказывала тебе про того парня, которого я встретила в кафе?

– Конечно.

– Его зовут Джей Рейни. Он звонил мне несколько минут назад и сказал, что ему срочно нужен адвокат.

– В телефонном справочнике полным-полно адвокатов, Элисон.

Она покачала головой:

– Нет, Билл, адвокат нужен ему сегодня вечером.

– Вечером?

– Да, сейчас.

– А в чем дело? Его задержала полиция?

Элисон присела за мой столик, что было поистине из ряда вон выходящим событием, так как ресторан еще не опустел.

– Мне кажется, это имеет какое-то отношение к… В общем, Джей давно хотел купить это здание в центре, но продавец оказался из тех придурков, с которыми очень трудно иметь дело. В конце концов продавец все же согласился, но при условии, что контракт будет подписан сегодня до полуночи, иначе сделка не состоится.

Я покачал головой:

– Это шантаж. Продавец просто пытается на него нажать.

– Я тоже так подумала, но Джей говорит – этот тип не врет. Все дело в налоговой ситуации или в чем-то таком…

– Разве у Джея нет своего юрисконсульта?

– В том-то и дело! Джей собирался использовать своего адвоката не раньше, чем будут готовы все бумаги, а сегодня продавец вдруг предложил ему срочно подписать договор.

– Какова общая сумма сделки?

Ее глаза немного расширились.

– Кажется, что-то около трех миллионов долларов. Это было немного. По манхэттенским стандартам сумма была просто-таки крошечная.

– То есть условия контракта они уже обсудили?

– Наверное.

– И все равно мне кажется, что твоему Джею не следует подписывать договор под таким давлением.

– Я тоже так подумала, – сказала осмотрительная Элисон.

– Но ему очень нужно это здание.

– Похоже, что так. Мне даже кажется – это покупатель настаивает, чтобы юрист Джея проверил бумаги.

Я пригубил кофе; отчего-то я вдруг почувствовал себя очень несчастным.

– Покупатель не дает Джею времени показать документы юристу и в то же время настаивает, чтобы юрист их посмотрел?

– Я знаю, это выглядит странно, но… Ты ему поможешь?

– Не могу.

– Почему?

– По многим причинам. Во-первых, необходим титульный поиск и освидетельствование собственности. Кроме того, подобные сделки требуют определенных изменений в налоговых документах. Большинство крупных офисных зданий, находившихся в корпоративной собственности, имеют очень сложный налоговый статус: частичное освобождение от налогообложения, резервные фонды, находящиеся в руках третьей стороны, и все такое. Наконец, я не беседовал с адвокатом продавца, не видел акта о регистрации прав собственности, к тому же у меня нет времени проверить все подсчеты, не говоря уже о том, чтобы заверить документы у нотариуса… Нет, это просто глупость какая-то!

– Но ты хотя бы взглянешь на бумаги?

– Я могу смотреть на них сколько угодно, Элисон, но это ничего не значит.

Она встала:

– Так ты посмотришь?

– Я же сказал, это ничего не даст.

– Тогда я приготовлю вам столик в Кубинском зале.

Этого я не ожидал.

– В том самом, о котором ты ничего мне не рассказывала?

– Да.

– Разве там сегодня открыто?

– Ха утверждает, что готов.

– Ха готов? К чему?!

Элисон снова покачала головой. Она не хотела мне говорить, во всяком случае – пока.

– Я бы на твоем месте поостерегся – мне там может понравиться.

– Да, – сказала Элисон. – Многим нравится.


Через несколько минут я уже вошел вслед за Элисон в дверь с латунной пластинкой и желтой карточкой и спустился в подвал по изогнутой мраморной лестнице, в которой было – я считал – девятнадцать ступенек. Кубинский зал меня не разочаровал. Он представлял собой длинное, полутемное помещение, освещенное желтыми настенными светильниками. Возле бара красного дерева и в кабинках сидели группы мужчин. Судя по всему, внутреннее убранство комнаты не менялось в течение последних лет ста или около того. Старинные вешалки для шляп, латунная урна с торчащими из нее забытыми зонтиками, выложенный черно-белой кафельной плиткой пол. Элисон усадила меня в кабинку в конце зала, казавшуюся самой уединенной из всех, и велела старику-официанту подать мне все, что я захочу.

– Я скоро вернусь, – пообещала она.

Оставшись один, я принялся с жадностью разглядывать комнату. В полном соответствии с названием, дальняя от меня стена была сплошь увешана полками, на которых стояли ящички с самыми дорогами сигарами – «Коэба», «Монтекристо», «Мигель». Кабинки были украшены картинами с видами дореволюционной Кубы и небольшими настенными лампочками на случай, если клиенту захочется рассмотреть что-то более подробно. На каждом столике лежали ручки, карандаши, стопки бумаги и стояли пепельницы – все с выведенным золотыми буквами названием ресторана. И только на салфетках мелкими голубыми буковками было напечатано – «Кубинский зал». В целом в кабинках было не так удобно, как за стойкой бара, однако они явно считались более привилегированными. Кабинок было всего восемь, а их высокие стенки не позволяли подслушать, о чем говорят рядом. Мне, впрочем, удалось расслышать несколько фраз из разговора, происходившего в соседней кабинке. Речь шла о пакете новых малайских облигаций на сумму двести миллионов долларов и о том, как («Здесь и сейчас, ребята!…») можно повысить их кредитный рейтинг. В другой кабинке я разглядел двух крупных мужчин лет пятидесяти, одетых в превосходные костюмы и с мрачной сосредоточенностью рассматривавших на просвет рентгеновский снимок чьего-то коленного сустава. У одного из них на пальце поблескивал массивный золотой перстень национального футбольного чемпионата.

Тем временем из дымного полумрака зала ко мне шаркающей походкой приблизился дряхлый, необщительный официант, передававший заказы бармену – усталому и неразговорчивому, который молча делал свою работу и, казалось, не обращал ни малейшего внимания на огромную картину с изображением черноглазой, совершенно голой красотки, томно вытянувшейся на одеялах. Не смотреть на эту картину, заключенную к тому же в тяжелую золотую раму, было положительно невозможно. Лицо обнаженной женщины казалось одновременно и строго-сдержанным, и порочным; вопреки времени, вопреки двухмерности холста, оно манило своим безмятежным покоем, переданным крупными мазками, всех вошедших – всех, кто побывал здесь за полтора столетия, и теперь в эту компанию попал и я. «Я знаю, чего ты хочешь», – говорили ее глаза, и мне стало неловко оттого, что я так на нее уставился. Стараясь справиться со смущением, я поднялся со своего места и подошел к пыльным книжным полкам на стене напротив бара. Там я обнаружил полный «Свод законов штата Нью-Йорк 1966 года», небольшой томик ирландской поэзии, справочник-определитель «Птицы Северной Америки», испещренный какими-то пометками доклад о возможных экологических последствиях строительства курортного поселка на побережье Флориды, несколько морских рассказов Тедди Рузвельта, каноническую Библию короля Якова, приливно-отливные таблицы для Нью-йоркской гавани за 1936 – 1941 годы, инструкцию по эксплуатации автомобиля «корвет» 1967 года выпуска и комплект порнографических новелл, повествующих о похождениях английского банкира в Гонконге в 1970-х. Эти случайные книги с пожелтевшими, ломкими страницами еще больше усиливали ощущение того, что зал до сих пор полон осколками и тенями чьих-то прошлых жизней, среди которых любой человек может чувствовать себя безликим и безымянным – просто одним из многих. Казалось, будто никому нет дела до того, что здесь происходит (редкие уборки, когда с пола сметались окурки сигар и дохлые мухи, не в счет), покуда оплачиваются счета и все держат себя в рамках приличий. Мужской туалет – тесный зеленый гробик в глубине зала – был на удивление грязен, словно находился на вокзале или автобусной станции, а не в фешенебельном ресторане для избранных.

Похоже, впрочем, что именно отсутствие внимания импонировало клиентам Кубинского зала больше всего. Чтобы делать бизнес, в мире существует много (пожалуй, даже слишком много) светлых и чистых мест – конференц-залов, площадок для гольфа, гостиничных и прочих номеров, – и у каждого из них, несомненно, есть свои преимущества. Существует, однако, особый тип сделок, которым вредят солнечный свет, отпечатанная на лазерном принтере программа переговоров, апельсиновый сок и горячие булочки в буфете. Подобно колониям насекомых и ползучим растениям, такие сделки нуждаются в сырости и мраке – только тогда они могут быть успешными. Клиентам Кубинского зала, как я заметил, по большей части хватало взгляда или простого кивка головой. Никто из них не выделялся шумной общительностью, свойственной коммерсантам и маклерам; напротив, они сутулились, хмурились и, обернувшись через плечо, со скрытым раздражением провожали взглядом всех, кто проходил мимо. Ни мобильных телефонов, ни включенных портативных компьютеров я ни у кого здесь не видел; навряд ли пользоваться ими было запрещено, скорее всего, современной техникой эти люди просто пренебрегали. В Кубинском зале в ходу были другие инструменты: блеф, гримаса, быстрый взгляд, продолжительное молчание. Одно пожатие плечами могло принести миллионы или обратить в прах труд всей жизни.

Элисон вернулась в самом начале двенадцатого; за ней шел крупный, широкоплечий мужчина с большой головой и густыми черными волосами. На ходу он осматривался по сторонам, как будто желая охватить всю комнату разом, и его взгляд двигался по кругу, словно снаряд атлета-молотобойца.

– Познакомься, Билл, – сказала Элисон. – Это Джей Рейни.

Он протянул мне широкую ладонь. Лицо у него было открытым, доброжелательным и на редкость приятным.

Элисон повернулась ко мне (в глазах у нее мелькала какая-то сумасшедшинка) и сказала:

– Билл согласен проверить все документы.

– Что ж, отлично, – проговорил Джей. – Адвокат продавца и эксперт по правовым титулам обещали подъехать в половине двенадцатого.

– Я, конечно, попробую, – вставил я, – но я ничего не обещаю.

Джей кивнул – довольно небрежно, особенно если учесть, что я оказывал ему любезность, – и, извинившись, отошел к бару. Как я заметил, он был как раз в таком возрасте, когда молодой мужчина начинает превращаться в зрелого. Выглядел он лет на тридцать пять – у мужчин этот возраст считается самым продуктивным и деятельным. Грудная клетка у него была широкой, но не бочкообразной, как у культуристов; вероятно, он был просто гармонично сложен от природы. Лишь много позже я узнал, что каждое утро Джей триста раз отжимался от пола – не столько для поддержания формы, сколько для укрепления силы воли, служившей ему единственной защитой от отчаяния. Впрочем, он казался несколько тяжеловатым – не жирным, а именно тяжелым, массивным, словно был сделан из другой, более плотной материи. Свалить его с ног, во всяком случае, удалось бы не каждому. Его сила словно шла из земли; такая надежная, спокойная сила бывает у мулов. Она хороша для тяжелой атлетики, альпинизма и некоторых других занятий, о чем Элисон, безусловно, была уже осведомлена.

– Расскажите мне о себе, Джей, – сказал я, когда он вернулся. – Меня интересует, каким бизнесом вы занимаетесь.

– Вообще-то я не… – Он улыбнулся. – Я коммерсант, если можно так выразиться: здесь купил, там продал… Ничего особенного – так, что под руку попадется. Это здание… оно очень неплохое, уверяю вас. Сейчас его занимают две-три небольших фирмы-арендатора, они платят довольно приличную ренту. Я планирую установить там лифт и добавить еще один этаж – замостить крышу и устроить там что-то вроде квартиры-пентхауса.

Что ж, человек способен убедить себя в чем угодно!

– Элисон говорила, здание стоит три миллиона.

– Да.

– У вас есть свой адвокат?

Джей кивнул:

– Есть, конечно есть, но он сейчас в деловой поездке, а продавец настаивает, чтобы сделка была заключена сегодня.

– Ваш адвокат видел купчую?

– Нет.

– Разве продавец не может переслать ему документы по факсу?

Джей снова кивнул, словно подтверждая законность вопроса.

– Я справлялся, можно ли это сделать, но мой адвокат в командировке в Юго-Восточной Азии. Сейчас там глубокая ночь, и он наверняка спит, а когда проснется, будет уже слишком поздно.

Я негромко хмыкнул, якобы соглашаясь с его объяснением, хотя сомнения у меня оставались. Редко кто из адвокатов, вовлеченных в сделки с азиатскими компаниями, занимается продажей недвижимости на Манхэттене, где, как я уже говорил, сделка ценой в три миллиона считается мелкой. Кроме того, на Дальнем Востоке сейчас в самом разгаре утро, если только за прошедшие сутки кто-нибудь не реформировал часовые пояса.

– Как насчет титульного поиска? – спросил я. – Нельзя приобретать недвижимость, не зная, кому принадлежит право собственности.

– Я сам заказывал поиск, – ответил Джей. – Как я уже сказал, эксперт титульной компании будет сегодня здесь.

– А экспликация, поэтажный план здания и прилегающей территории?

– Я ее получил.

– Здание было обследовано?

– Конечно.

– У вас есть письменный акт обследования и оценки?

Он открыл свой кейс и достал документы. Я бегло пролистал их. Если верить акту обследования, здание, которое Джей собирался приобрести, готово было рухнуть, как только кто-то посильнее хлопнет дверью в подъезде. Но, насколько я знал, так писали обо всех зданиях старше десяти лет.

– Итак, остался сам контракт, отчет о результатах титульного поиска, налоговые формы и передаточные акты – и деньги. Кстати о деньгах; как будет производиться оплата? Через банк, очевидно?

– Нет.

– Все наличными?

– Тоже нет. Дело несколько сложнее…

Я молча ждал объяснений.

– Четыреста тысяч наличными плюс обмен объектами недвижимости, – сказал Джей.

– Кто из вас платит четыреста тысяч?

– Они. Продавец.

Три миллиона минус четыреста тысяч, быстро подсчитал я, равняется двум миллионам шестистам тысячам. Не зря, выходит, Элисон, готова была пасть перед Джеем ниц.

– Что представляет собой второй объект?

– Участок земли на Лонг-Айленде, на Норт-Форк, в девяноста милях отсюда и к тому же – в сельской местности Эго старая ферма, которая находится практически на берегу пролива Лонг-Айленд-Саунд. Чудесное место и достаточно уединенное. Покупатель собирается развести там виноградники и оборудовать площадки для гольфа.

Я кивнул:

– Хорошо бы взглянуть на контракт.

– Элисон говорила, вы дока по части всяких мелочей.

– Можно сказать и так.

– Вы бываете здесь каждый день? – спросил Джей.

– Почти каждый.

– Вы что, отошли от дел?

– Похоже, что так… Ладно, Джей, я думаю, в ваших интересах будет кое-что узнать. – Я посмотрел ему прямо в глаза. – Во-первых, явиться в ресторан за час до полуночи – далеко не лучший способ найти себе адвоката. Откуда вы знаете, может быть, я вообще не адвокат? Вам повезло, я действительно адвокат, но суть в том, что я мог им не быть, понимаете? Во-вторых, вы ничего обо мне не знаете. Дело в том, что я не занимался делами уже… словом, достаточно долгое время, поэтому я могу быть не в курсе самых последних постановлений и правил. Кроме того, я давно не сталкивался со специалистами из титульных компаний и растерял все связи в департаментах муниципалитета. Наконец, я не следил за возможными изменениями в формулировках, не знаю, как теперь заполняются налоговые формы и так далее и тому подобное… Я потерял квалификацию, Джей, – вот что я хочу сказать. Или, иными словами, я недостаточно компетентен, чтобы представлять ваши интересы в этой сделке. Если бы эта ваша ферма была где-нибудь в глухомани, на Аляске или в Аризоне, я бы, пожалуй, справился. Но в вашем случае речь идет о двух больших и весьма недешевых объектах недвижимости, поэтому я…

– Сколько вы хотите? – напрямик спросил Джей. Он, похоже, чувствовал себя не в своей тарелке – постоянно ерзал, поводил плечами.

– Вы меня неправильно поняли, Джей, я не набиваю себе цену, – сказал я. – Я просто хотел, чтобы вы знали, с кем имеете дело.

Он сердито нахмурился:

– Ерунда!

– Что-что?

– Я сказал – все это ерунда.

– В каком смысле?

Он нетерпеливым жестом поднял ладони вверх.

– Элисон сказала, что когда-то вы занимались крупными сделками по купле-продаже недвижимости, в частности – продажей помещения банка на Сорок восьмой улице. Сколько там за него заплатили?… Кажется, около трехсот миллионов, верно? Помнится, там еще были всякие сложности с объединенной корпоративной собственностью…

Он был совершенно прав, вот только Элисон я ничего об этом не рассказывал – ни единого словечка. Впрочем, информацию об этой сделке легко было выудить из Интернета.

– Ну так как?

Это Элисон проверила меня по компьютеру, сообразил я.

– Ну…

– Что – «ну»? Послушай, Билл, я попал в чертовски сложное положение; мне позарез нужен юрист, а ты пытаешься убедить меня, будто ты недостаточно квалифицирован для этой работы. – Он наклонился вперед. – Если дело в деньгах, так и скажи. Я могу заплатить хороший гонорар. – Он вытащил из бокового кармана пиджака чековую книжку. – Итак, сколько?

Я поднял руку, призывая его не торопиться.

– Послушай, Джей… (На «ты» – так на «ты», решил я.) Позволь мне сначала задать тебе несколько вопросов.

– Выкладывай.

– Кому принадлежит здание, которое ты покупаешь?

– Чилийской винодельческой компании.

– Почему переговоры так затянулись?

– Я не знаю. Сначала они предложили слишком маленькую цену.

– Значит, они покупают участок земли на Лонг-Айленде?

– Конечно, почему бы нет? Это очень красивый участок на берегу океана. – Джей улыбнулся широкой располагающей улыбкой. – В наших краях таких больше нет и не будет. Чилийцы намерены пустить его под лозу.

– Ты имеешь в виду промышленные виноградники?

– Точно.

– Как сложилась нынешняя цена земли?

– Я уже давно знал, что она стоит что-то около трех миллионов. А потом чилийцы вышли на меня, мы немного поторговались и ударили по рукам.

– И ты не захотел получить все деньги за участок наличными?

– Нет.

– Почему?

– Потому что мне… Я подумал – так будет лучше. Иными словами, он подумал – это не мое дело.

– Значит, ты мог получить всю сумму наличными, но предпочел смешанный вариант. Это необычно.

Джей куснул соломинку, торчавшую из бокала с коктейлем.

– Мне было необходимо это здание. Несмотря на то, что там написано, – он кивнул на акт осмотра, – оно еще в очень хорошем состоянии. Кроме того, я получу четыреста «кусков» наличными – поди плохо?…

– Кто вел переговоры от твоего имени?

– Я сам.

– Разве ты раньше занимался подобными сделками?

Он уставился на меня, потом снова вцепился зубами в соломинку.

– У меня такое ощущение, что покупатель здорово занизил стоимость земли, – пояснил я. – В конце концов, этот участок для них – настоящий подарок судьбы.

– Да, – с несчастным видом согласился Джей. – На черном рынке за него можно было бы выручить миллиона четыре, но мы остановились на трех.

– Почему ты не запросил больше?

Джей Рейни медленно, тяжело вздохнул.

– Может, у тебя просто не было адвоката, который взялся бы вести эти переговоры от твоего имени?

– Дело не в этом…

Я снова посмотрел ему в лицо – открытое, приятное.

– Эти южноамериканцы могли ободрать тебя как липку, – сказал я.

– Три миллиона – тоже неплохие деньги, – проговорил он успокаивающе. – Все в порядке, Билл.

– У тебя есть с собой копия контракта?

Он снова вздохнул:

– Нет. Контракт привезет покупатель.

– Похоже, тебе действительно нужен адвокат, приятель.

– Вероятно… – Джей Рейни слегка наклонил голову. – Я знаю, что это необычно, Билл… Если хочешь, я заплачу тебе больше обычного гонорара – сколько скажешь, столько и заплачу.

Деньги мне пока были не нужны, так что заработок меня не особенно интересовал. Но прежде чем я успел объяснить Джею, как опасно подписывать контракт, которого ты никогда не видел, в Кубинском зале появилась Элисон. Она вела за собой двух мужчин в костюмах.

– А вот и я, мальчики… – Она представила нам старшего из мужчин – мистера Герзона, адвоката владельца здания. Герзон принес с собой сразу два «дипломата». Вежливо пожав мне руку, он назвал своего спутника, мистера Баррета из титульной компании. Насколько мне было известно, в Нью-Йорке служащим титульных компаний не приходится особенно утруждаться; единственное, что они делают, это роются в городских актах регистрации собственности, выданных за последние триста лет. Эта работа необходима, чтобы убедиться – на недвижимость, переходящую из рук в руки, больше никто не претендует, она не заложена, не находится под арестом, и в каждый конкретный период своего существования имела официально зарегистрированного владельца. Сомнительные случаи встречаются крайне редко, так что по большей части сотрудники титульных компаний просто собирают вознаграждение за труд и за страхование против дефектов правового титула.

Герзон повернулся к Рейни:

– А где ваш адвокат?

Джей махнул в мою сторону:

– Вот он.

Моя мятая рубашка и далеко не профессиональный вид вызвали у Герзона улыбку.

– О, простите, – сказал он.

Сам мистер Герзон был одним из тех мужчин, которые любят давать своим портным самые подробные указания. Костюм служил своеобразным фундаментом его тщеславия. Огромные часы мистера Герзона выглядели довольно вульгарно, зато запонки и перстень были подобраны друг к другу, воротник сорочки накрахмален, а узел галстука из мягкого шелка представлял собой настоящее произведение искусства. Накладка из искусственных волос на макушке тоже выглядела почти естественно; впрочем, такие вещи никогда и не бывают достаточно хороши.

Пока я разглядывал его, он изучал меня.

– Где вы работали? – спросил он.

– Я занимался частной практикой.

Его брови слегка приподнялись.

– Я никогда о вас не слышал.

– Нью-Йорк – большой город, в нем много адвокатов.

– Понятненько.

Мне не хотелось, чтобы он считал, будто у него передо мной есть какое-то преимущество.

– Итак, – спросил я, когда мы все сели, – почему вы продаете принадлежащее вашему клиенту здание в ресторане, а не в своей адвокатской конторе?

– Дело в сроках. – Герзон пожал плечами. – Мы практически исчерпали наш лимит времени. – Он покосился на Джея. – Мне сказали, что адвокат мистера Рейни, вероятно, будет здесь, поэтому мы решили пойти ему навстречу и приехать сюда.

Я бросил взгляд на часы. Было двадцать пять минут двенадцатого.

– Я бы сказал – это мистер Рейни пошел вам навстречу: ведь это вам. а не ему, нужно продать здание до полуночи, не так ли?

Герзон повернулся к Джею:

– Может быть, не стоит спорить из-за того, кто кому оказал любезность?

Баррет, профессионально внимательный к тому, что и как говорят адвокаты, поспешил вмешаться.

– Послушайте, – сказал он, – если сделка не состоится, скажите мне сейчас. В этом случае я, может быть, еще успею…

– Все в порядке. – быстро сказал Джей. – Сделка состоится. Давайте не будем горячиться. – Он посмотрел на меня и слегка приподнял брови, чтобы я не слишком наседал. – Нам необходимо произвести экспертизу некоторых документов, вот они, здесь, на столе. Если возникнут какие-то вопросы, проблемы, мы их обсудим и покончим с этим.

Герзон достал из кейса несколько экземпляров контракта и нацепил на нос неправдоподобно большие очки в черепаховой оправе. Казалось, он принадлежит к тем людям, которые знакомы буквально со всеми и способны припомнить любые подробности чужих жизней, тогда как их самих практически никто не знает, кроме разве бывшей жены или тех, кто подавал на них в суд обоснованные иски.

– Что-нибудь не так? – спросил Герзон, обеспокоенный моим пристальным взглядом.

– Вы специализируетесь на недвижимости?

– О нет, нет. Нет, – ответил Герзон. – Я занимаюсь самыми разными делами. – И он улыбнулся с таким расчетом, чтобы мне стало ясно, что сделка, которую мы сейчас рассматриваем, для него сущий пустяк и что его ждут другие, куда более крупные дела: переводы из иностранных банков астрономических сумм, десятки важных телефонных звонков, первичные предложения ценных бумаг, словом – водопад денег и славы.

Баррет раздал копии титульного сертификата на участок земли на побережье океана. Герзон принялся изучать его с показным вниманием, но меня было трудно провести. Я сотни раз видел, как юристы читают важные документы, и если они действительно читают, то какими бы неотложными ни были обстоятельства, они буквально замирают, словно все их душевные силы оказываются в этим минуты сосредоточены на том, что они читают. Но Герзон не читал. Он даже моргал не как люди, которые что-то читают. Он притворялся, и это означало, что он уверен – сделка состоится.

– У вас есть визитная карточка? – спросил я. Он поднял взгляд и посмотрел на меня.

– Да, конечно. – Он извлек визитку из золотого футлярчика и протянул мне. – А у вас?

– К сожалению, никак не соберусь заказать новый комплект, – ответил я.

– Ага… – многозначительно проговорил Герзон и больше вопросов задавать не стал.

Я повертел в руке его карточку. На ней были напечатаны сразу два адреса, оба весьма красноречивые. На Нижней Пятой авеню находилось много старых домов, верхние этажи которых были поделены на крошечные офисы. В офисах процветал разного рода маргинальный бизнес. Человеку приезжему подобный адрес мог показаться престижным, но коренные жители Нью-Йорка прекрасно знали, что это не так.

Второй адрес принадлежал одному из бесчисленных офисных комплексов на Лонг-Айленде. В свое время мне приходилось бывать в тех местах. Офисы там неудобные; как правило, они обставлены взятой напрокат мебелью и от стены до стены застелены синтетическими паласами, а охраняют их молодые, хорошо оплачиваемые и злющие как доберманы секретарши. Тамошние адвокаты – молодые местные парни, многие из которых имеют и другую, постоянную работу в городе, предпочитают дела, так или иначе связанные с недвижимостью, с ее продажей или дарением, так как эта работа относительно проста и к тому же гарантирует довольно приличное вознаграждение. Дел о выселении, рассмотрения жалоб на жильцов, оказания бесплатных юридических услуг, защиты конституционных прав иммигрантов и нацменьшинств, исков о компенсации за поломку рук или ног (например, в результате падения на не убранном по вине местных властей тротуаре) и прочих мелких дел эти парни всячески избегают. В том тесном мирке риелторы знают адвокатов, адвокаты знают экспертов по титульной работе, которые, в свою очередь, знакомы с банкирами, а те водят дружбу с крупными подрядчиками, поддерживающими тесные, почти любовные связи как с назначаемыми должностными лицами в окружном департаменте водных ресурсов, так и с выборными членами органов городского управления, от которых зависят, соответственно, размеры водоохранных зон и количество предоставляемых местным законодательством льгот и исключений. Короче говоря, второй адрес на карточке Герзона сразу заставил меня представить хорошо организованное и отнюдь не бедное загородное сообщество, которое так и не сумело продвинуться по пути цивилизации дальше мастерских по обслуживанию шикарных авто, кабинетов по безболезненному удалению предстательной железы и контор по срочной замене дерна на газонах. Скорее всего, Герзон там не только работал, но и жил.

– Итак, джентльмены, – сказал я, машинально вернувшись к интонации, к которой не прибегал уже несколько лет, – нам предстоит обсудить сделку купли-продажи недвижимости на сумму три миллиона долларов. Расчет между продавцом и покупателем будет осуществляться путем взаимозачета стоимости двух объектов недвижимости плюс дополнительные выплаты в размере четырехсот тысяч долларов наличными, которые получит мистер Рейни. Я полагаю, исходя из вышесказанного, мы можем назвать мистера Герзона покупателем, а мистера Рейни – продавцом.

– Согласен, – сказал Герзон.

– Кто будет оплачивать регистрационную пошлину, налоговый сбор, дополнительные налоговые сборы округов Саффолк и Кингз, титульный поиск, задолженности по налогам на оба объекта недвижимости и другие возможные издержки, о которых мне пока ничего не известно?

– Мы, – сказал Герзон. Я наклонился к Джею:

– Вы обговаривали это?

– Это вытекает из цены.

– Значит, обсуждать больше нечего? – спросил я у Герзона.

И он, и Джей отрицательно покачали головами. Я снова повернулся к своему клиенту:

– В таком случае я тебе не нужен.

– Нет, нужны, – возразил Герзон. – При совершении сделки непременно должен присутствовать адвокат, чтобы впоследствии мистер Рейни не мог заявить, будто он ничего не понял в договоре, который на самом деле ущемлял его интересы.

– И поэтому он отыскал в ближайшем ресторане незнакомого парня, который случайно имеет юридическое образование и может ему помочь. Как видно, его это устраивает, но разве это устраивает вас? – Я указал на копии договора, которые так и не посмотрел. – Мистер Рейни это уже подписал?

– Нет еще, – подал голос Джей, и я с некоторым запозданием понял, что он был одним из тех крупных и сильных мужчин, которым необходимо постоянное движение. Такие, как он. просто физически не в состоянии сконцентрироваться на деталях договоров и контрактов, потому что это занятие требует сосредоточенности и внимания. Судя по всему, Джей знал за собой этот недостаток, так как в его взгляде читалось нескрываемое желание полностью довериться мне.

– Если контракт еще не подписан, ты можешь торговаться о цене, – сообщил я ему.

– Нет, не может! – воскликнул Герзон.

– Ну разумеется, может, – возразил я как можно спокойнее. – На документе нет подписи продавца. Цена тоже пока не проставлена. Ничто не мешает моему клиенту прямо сейчас встать и отправиться, например, в кино.

Герзон бросил на Джея быстрый взгляд:

– Я просил вас найти адвоката, а не сторожевого пса.

– Все в порядке… – неуверенно начал Джей. – Я…

– Мы покрываем все издержки и идем на уступки по всем пунктам! – злобно перебил Герзон. – Разве этого мало?

Он нравился мне все меньше и меньше. Ситуация мне тоже очень не нравилась, но я все равно потянул за витой шнурок, включавший настенную лампу, и поднес к свету экземпляр контракта, пытаясь понять, о чем там все-таки говорится. Джей хотел купить шестиэтажное (плюс технический этаж) офисное здание на Рид-стрит в Манхэттене в нескольких кварталах к югу от Канал-стрит, где улицы прихотливо извивались, следуя иррациональной логике коровьих троп и фермерских подъездных дорожек, вдоль которых они когда-то были проложены. После атаки на Центр международной торговли цены на недвижимость в этом районе повели себя достаточно странно. Часть владельцев, напуганная террористической опасностью и высоким уровнем загрязнения окружающей среды химическими продуктами горения близ места катастрофы, продавали дома буквально за бесценок, тогда как остальные продолжали держаться реальных цен. Если бы у меня был в запасе хотя бы один день, я бы обязательно проверил городской реестр актов регистрации сделок с недвижимостью, чтобы узнать, как давно клиент Герзона владеет этим зданием и за сколько он его приобрел. Согласно документам, имевшимся в моем распоряжении, это здание принадлежало компании с ограниченной ответственностью со странным названием «Буду», которая готова была обменять его на участок земли площадью восемьдесят шесть акров на мысе Норт-Форк в Лонг-Айленде. Акт обследования и оценки прилагался. Участок представлял собой полосу земли в три тысячи футов длиной и почти в тысячу двести пятьдесят футов шириной, упиравшуюся узким концом в побережье пролива Лонг-Айленд-Саунд.

Я снова посмотрел на Герзона.

– Вы обмениваете малоценную недвижимость, отягощенную к тому же долгосрочными и малорентабельными договорами аренды и, возможно, зараженную продуктами горения после катастрофы ЦМТ. на превосходный участок плодородной земли на океанском побережье, – сказал я. – Мой клиент испытывает нужду в наличных, необходимых для оплаты дополнительных расходов для завершения сделки по купле-продаже недвижимости, и на этом основании вы добились от него существенного снижения цены. Да, вы согласились выплатить ему четыреста тысяч долларов, но это на самом деле сущий пустяк по сравнению с тем, что он мог бы получить в другом месте. – Я повернулся к Джею. – Надеюсь, ты понимаешь, что как только ты подпишешь этот контракт…

– Давайте поскорее закончим, мистер Уайет, – прорычал Герзон. – Давайте поскорее заключим эту чертову сделку и разойдемся по домам!

Мимо нас медленно проплыл древний официант; в полутьме его легко можно было принять за клуб сигарного дыма. Элисон сделала ему знак подойти.

– Господа, – сказала она несколько неестественным голосом, – быть может, прежде чем мы начнем, кто-то хочет поужинать, закусить или выпить?

Баррет сложил пухлые розовые ручки на столе и заказал самый большой бифштекс, какой только подавали в стейкхаусе.

– Вам, мистер Герзон?

– Мне ничего.

– Билл?

– Кусочек шоколадного кекса, пожалуй.

Элисон кивком отпустила официанта, потом посмотрела на меня. Она улыбалась, но глаза смотрели пристально, тревожно. Очевидно, подумал я, что-то в Джее смущало, беспокоило ее, хотя его огромная лапища вот уже несколько минут рассеянно ласкала ей спину.

– Принеси мне одну из ваших сигар, – попросил он Элисон. Когда она выполнила его просьбу, Джей несколько мгновений разглядывал сигару, потом провел ею под носом и, удовлетворенно кивнув, убрал в нагрудный карман пиджака.

– О'кей, – промолвил я, обращаясь ко всем сразу. – Я продолжаю настаивать, чтобы мне дали возможность ознакомиться с контрактом без помех. Мне нужна отдельная комната, где я мог бы спокойно поработать с документами. Если не ошибаюсь, у меня есть еще… – Я посмотрел на часы. -… Еще двадцать девять мнут.

– Отлично, – сказал Джей. – А мы пока…

– Двадцать четыре минуты, – поправил Баррет. – Мне тоже нужно пять минут, чтобы просмотреть все записи с начала и до конца. Не больше пяти минут, но и не меньше…

– Пусть будет двадцать четыре. Герзон достал из кейса еще пачку бумаг:

– У меня здесь передаточные формы, которые я должен нотариально заверить, и вся документация по налогам округа Саффолк. На это тоже потребуется около пяти минут.

Джей забеспокоился.

– Девятнадцать минут – это очень мало, – сказал он. – Билл не успеет. Может быть, я лучше…

– Нет, – твердо возразил я. – Ничего не подписывай, пока я не вернусь.

Элисон вызвалась отвести меня в свободную комнату. Мы поднялись по винтовой мраморной лестнице, прошли через главный обеденный зал и кухню и оказались в узком коридоре, заставленном ящиками с луком и картошкой.

– В Кубинском зале только одна дверь? – спросил я.

– Да, – ответила Элисон, обернувшись через плечо. – Сейчас в моем кабинете работает бухгалтер из ночной смены, так что я не могу отвести тебя туда: его арифмометр сведет с ума кого угодно.

Мы поднимались по служебной лестнице, и я смотрел, как круглятся при каждом шаге ее икры. Как там сказал Липпер?… «Она знает такие трюки, о которых большинство мужчин даже не слышали». Мы прошли мимо нескольких официантов, миновали стоящую на площадке тележку, загруженную канапе, вскарабкались еще на три пролета, и Элисон открыла небольшую глухую дверь:

– Вот самое тихое место, какое только можно найти в ресторане в этот час.

Это была бельевая. Когда Элисон устроила мне экскурсию по ресторану, сюда мы почему-то не зашли, и сейчас я с любопытством огляделся. В комнате стояла древняя швейная машинка «Зингер», и какая-то женщина, склонившись над ней, ритмично нажимала ногой на педаль электрического привода, обеими руками подавая под сверкающую иглу разорванную ткань. У дальней стены, в барабанах трех промышленных стиральных машин, крутились в хлориновом вихре хлопчатобумажные скатерти, салфетки и поварские фартуки.

– Простите, миссис Корделли, нам ненадолго нужна эта комната, – сказала Элисон. Женщина тут же встала и вышла, а Элисон расчистила для меня небольшой деревянный столик. – Я постучу в дверь ровно через пятнадцать минут.

Не тратя времени даром, я засел за работу. Запах отбеливателя словно обострил мое восприятие, и вскоре я разобрался в сути контракта. Это был самый настоящий и совершенно законный калейдоскоп поправок, дополнений, особых условий, делегированных полномочий и прочего. В нем были расплывчатые общие параграфы и параграфы, которые нельзя было объяснить иначе как острым приступом паранойи. Судя по всему, Джей Рейни несколько раз предоставлял «для проверки покупателем» (срок проверки давно истек) различные документы, удостоверявшие, что продаваемая им земля может быть разделена на более мелкие участки, что в ней не содержится захоронений промышленных отходов, в частности – бензиновых цистерн, что имеющаяся система отстойников одобрена Министерством здравоохранения, что грунтовые воды содержат допустимое количество перхлората аммония – продукта естественного разложения удобрения, использовавшегося местными картофелеводами, что на участке нет древних курганов и кладбищ коренных американцев, а также что он не является местом обитания пятнистых саламандр и других редких видов птиц, животных и пресмыкающихся. Содержались в контракте и различные оговорки и ограничения, касающиеся болотистых земель, находящихся в ведении федерального департамента природопользования, участков отчуждения дренажных систем, сроков освоения участка, строительства «поселков большой скученности», и так далее. Что ж, ничего удивительного, ибо согласно общему правилу, чем больше участок, тем сложнее оформить его продажу. Как следовало из сделанных на полях пометок, покупатель – компания «Буду Лимитед» и ее представитель Герзон проверили все пункты договора и оставили их без изменений. Это было странно. Когда речь идет о продаже достаточно дорогого объекта недвижимости, стороны почти всегда спорят из-за какой-нибудь мелочи, стараясь добиться преимущества, прежде чем договор будет подписан.

Больше того, у меня сложилось впечатление, что компании «Буду Лимитед» настолько не терпелось отделаться от здания на Рид-стрит, что она даже не потрудилась уточнить характер права собственности на земельный участок Рейни. Я, во всяком случае, так и не нашел среди документов специальной справки, в которой перечислялись бы все задолженности, заклады, аресты, налоговые недоимки – или же констатировалось отсутствие таковых. С другой стороны, приобретая дом на Рид-стрит Джей Рейни не требовал произвести ремонт и не оговаривал порядок компенсации в случае, если при эксплуатации здания обнаружатся какие-то скрытые дефекты Герзон ловко воспользовался этим, чтобы вставить в текст договора статью, написанную гладким юридическим языком, но тем не менее абсолютно противозаконную, согласно которой Джей не мог требовать по этим основаниям ни расторжения сделки, ни компенсации убытков.

То, что в сделке не участвовал банк, тоже было необычно. Я знал, что все компании – как крупные, так и самые маленькие – охотно прибегают к банковскому кредиту для финансирования сделок купли-продажи недвижимости, так как это позволяло им экономить драгоценные наличные. Но коль скоро сделка фактически представляла собой обмен двумя объектами недвижимости, это действительно могло иметь положительные налоговые последствия… Но чтобы досконально во всем этом разобраться, мне нужно было время. Если бы подобный контракт попал ко мне, когда я еще работал в фирме, на его анализ ушло бы как минимум несколько дней. То, что сделка не сопровождалась залогом, тоже настораживало. Участие банков хотя и осложняло процедуру передачи собственности из рук в руки, служило своего рода гарантией против явной глупости или слишком наглого мошенничества, так как банки в большинстве случаев нанимали независимых инспекторов для обследования предлагаемой в качестве залога собственности. Но в этом случае ни о чем подобном речи не шло. Контракт, который лежал передо мной, был, что называется, «разовым», и я готов был спорить на что угодно, что у Рейни не оказалось адвоката по той простой причине, что ни один здравомыслящий юрист не стал бы участвовать в подобной сделке, не настояв предварительно, чтобы договор был переписан заново с первой до последней страницы. Возможно, впрочем, с точки зрения закона обе стороны были уязвимы. Мне было очевидно, что либо продавец, либо покупатель готовится сорвать большой куш, но я не мог понять – кто.

Дверь слегка приоткрылась, и в бельевую заглянула Элисон.

– Ну как, ты закончил? – жизнерадостно спросила она.

– Я не могу в этом участвовать, – мрачно ответил я.

– Почему?

– Потому что это не договор, а черт знает что.

– Прошу тебя, Билл, я…

– Я пытаюсь защитить его интересы, Элисон.

– Я уверена – он понимает, что рискует.

– А вот я в этом сомневаюсь.

– Это здание много для него значит, Билл, хотя я и не понимаю – почему.

– Но пойми и меня, Элисон! Я только сегодня познакомился с Рейни, и…

– А он очень много значит для меня.

Я быстро пролистал лежащие на столе бумаги.

– Я уверен, что кто-то хочет кого-то надуть, и я намерен сказать об этом Рейни.

Через минуту мы снова были в Кубинском зале.

– Ты как раз вовремя, – заметил Джей, посмотрев на часы.

На столе перед моим местом дымился огромный бифштекс (который я не заказывал) и лежал шоколадный кекс, а на галстуке Баррета появились свежие жирные пятна. Я также обратил внимание, что, пока меня не было, Джей успел опрокинуть стаканчик-другой виски.

– Ну как? – спросил он. – Можно подписывать?

– Мне нужно поговорить с тобой наедине. Джей.

Герзон показал на свои огромные часы-будильник:

– Между прочим, уже одиннадцать пятьдесят три. Я ждать не стану, так что поторопитесь.

Я наклонился к Джею и прошептал ему на ухо:

– Как я понимаю, ты намерен подписать этот контракт, каким бы сомнительным он ни был и как бы я ни советовал тебе этого не делать.

Джей посмотрел на меня и чуть заметно кивнул.

– У тебя нет другого выхода?

Снова безмолвный кивок.

– Вероятно, – добавил я, – ты уже догадался, что Герзон, скорее всего, получил указание подписать этот контракт, даже если ты потребуешь увеличения цены.

Джей покачал головой.

– Ладно, если ты не против, попробую тебе показать один фокус. – Я посмотрел Герзону в глаза и сказал громко:

– Мой клиент не станет подписывать этот договор, если вы не прибавите еще триста тысяч долларов. Наличными.

Лицо адвоката сморщилось, словно он вдруг оказался в аэродинамической трубе.

– Что-что? – вырвалось у него.

– Мы вычеркнем из контракта четыреста тысяч и впишем семьсот тысяч долларов – первые два слова с большой буквы. Это довольна легко сделать, – сказал я.

– Да вы с ума сошли!

– Такое часто делается, спросите у Дональда Трампа [14].

– Сами спросите.

– Мне незачем спрашивать; я сам видел, как Трамп вписал новую цену, когда его прижали как следует.

– Да вы просто выжили из…

– Баррет, вы когда-нибудь видели исправленные суммы? – перебил я, испытывая необычайный душевный подъем.

– Да, конечно.

Джей повернулся ко мне:

– Дело в том, Билл, что я…

Я положил ему руку на плечо:

– Молчи, ничего не говори. Твой адвокат знает, что делает.

Элисон следила за нами широко открытыми от возбуждения глазами.

– Ну так как, мистер Герзон?…

Он уже достал свой мобильный телефон. Скорчив недовольную гримасу, адвокат вышел из комнаты.

– Теперь сделка сорвется! – воскликнул Джей, не сдерживая злости. – Что ты наделал!…

– Но может быть… – нерешительно произнесла Элисон.

Джей смотрел на меня так, словно не мог поверить собственным глазам.

– Ты что, – прошипел он, – не понимаешь, что теперь чертова сделка сорвется?

– Я так не думаю.

Некоторое время мы сидели молча и ждали; только Баррет засовывал в рот куски моего шоколадного кекса.

– Он возвращается!

Вошел Герзон, складывая на ходу телефонный аппарат.

– Сто пятьдесят, – объявил он, садясь на место. – Это все, что я мог сделать.

– Триста.

– Двести.

– Двести семьдесят пять, – сказал я. – Банковский чек нам не нужен.

– Двести двадцать пять.

– Двести семьдесят.

– Да бросьте, Уайет, это…

– Двести семьдесят, – повторил я.

– Двести пятьдесят, черт бы вас побрал!

Я не ответил.

– Я сказал – двести пятьдесят тысяч!

Я повернулся к Джею:

– Кстати, тебе известно, что в последнее время плодородная земля на океанском побережье Лонг-Айленда приносит до шестисот процентов прибыли?

– Нет.

– Если ты подождешь еще лет пять, ты сумеешь выручить за свою землю как минимум вдвое больше.

– Но я не…

– Двести пятьдесят! – выкрикнул Герзон.

Я наклонился к нему и сказал с расстановкой:

– Двести. Семьдесят. Тысяч.

– Двести шестьдесят – мое последнее слово.

– Двести шестьдесят пять – и по рукам, – ответил я.

– По рукам.

– О'кей, – сказал я. – Можете пожать мне руку.

– Да пошел ты!… – огрызнулся Герзон.

– Я знаю, как вы ко мне относитесь, но давайте все-таки обменяемся рукопожатием.

Нехотя Герзон протянул руку, и я повернулся к Джею:

– Теперь ты получишь за свою землю лишние двести шестьдесят пять тысяч наличными.

Джей никак не мог опомниться и только кивнул в ответ.

– Вот это да! – выдохнула Элисон. – Это было… это было… – И она посмотрела на меня. Мне показалось, Элисон хочет сказать – «сексуально», но она промолчала.

– Вероятно, вы не откажетесь получить наличные немедленно, – сказал Герзон, ставя на стол свой второй кейс.

– Наличные наличные? – переспросил Джей. – Банкнотами?

– Да.

– Думаю, не откажемся… А почему?…

– Так мне было сказано. – Герзон открыл кейс, но держал его так, чтобы мы не видели его содержимого, и я подумал, что, наверное, мог бы потребовать и больше. Герзон тем временем отсчитывал пачки банкнот в банковской упаковке по десять тысяч в каждой.

– Вам придется написать расписку.

– Отмываете кокаиновые деньги, Герзон? – спросил я.

– Пошел в задницу!… – снова сказал он. – Деньги чистые.

Джей переглянулся с Элисон.

– У тебя найдется мешок или что-то в этом роде?

– Конечно, найдется. – Она отошла к стойке бара.

– Вот, – сказал Герзон. – Можете пересчитать.

– Обязательно, – ответил я и пересчитал пачки. Все было верно. Тем временем Элисон вернулась с большой картонной коробкой из-под сельтерской, и я положил деньги туда.

– Ну что, теперь можно подписать? – спросил Джей.

Я быстро исправил экземпляры контрактов. – Да.

Потом началась бумажная работа. У нас оставалось всего четыре минуты.

– Вот банковский чек на четыреста тысяч, – скороговоркой перечислял Герзон, ловко перебирая документы. – Чек для мистера Баррета, пожалуйста…

Это я должен заверить. Отчет о результатах титульного поиска, ваш экземпляр… Распишитесь вот здесь – это за ту сумму, которую ваш адвокат выдоил из моего клиента… Пожалуйста, вот передаточный акт и официальная справка для органов государственной регистрации.

Как ни странно, мы разобрались со всеми бумажками меньше чем за пару минут. Герзон выровнял свою стопку бумаг легким ударом о стол, извлек из кейса наборный штемпель, проверил выставленную на нем дату, уточнил время и – хлоп, хлоп, хлоп – проштамповал каждую страницу договора.

– Ну, наконец-то… Кончено!

Джей слегка откашлялся, прижимая к груди коробку с деньгами.

– Одиннадцать пятьдесят девять… Полночь!

– Прощайте, ребята. – Баррет поднялся, собираясь уходить. – Сделка будет зарегистрирована завтра в первой половине дня.

Герзон вытащил из кармана связку ключей и бросил на стол.

– Теперь это все ваше, – сказал он Джею, не глядя на меня.

Джей неуверенно, с какой-то даже опаской, взял ключи. Потом достал из кармана один-единственный ключ и протянул Герзону:

– Это ключ запирает цепь в начале проселочной дороги.

Наконец-то настал этот момент, момент окончательного оформления сделки! Тот самый конец, который делу венец. Считал ли каждый из мужчин, что обвел другого вокруг пальца? Не знаю… Герзон обменялся рукопожатием с Джеем и – как ни странно – снова пожал руку мне; прикосновение его крепкой ладони было похоже на предупреждение. Потом он отвернулся и, не прибавив больше ни слова, ушел.

Элисон снова куда-то отошла и вернулась, неся бутылку и три бокала. Поцеловав Джея, она заглянула ему в глаза, вероятно, в поисках радости, облегчения, торжества.

– Это просто потрясающе! – снова сказала она, и я понял, что Элисон имеет в виду не только сделку и чудесное явление коробки с деньгами. В ответ Джей улыбнулся, но когда ее голова, руки, груди исчезли, прижатые к его широкому торсу, он отвел глаза, словно глядя сквозь стены Кубинского зала на что-то, видимое ему одному. В его взгляде я не заметил ни радости, ни возбуждения; он выражал скорее печаль или решимость человека, которому предстоит долгое и трудное путешествие к ведомой ему одному цели и который находится лишь в самом начале пути. Разумеется, этот взгляд не предназначался ни мне и никому другому, но я все же перехватил его и сумел прочитать.

– Что ж, давайте отпразднуем это дело как следует! – сказал Джей, очевидно справившись с приступом меланхолии. – Я знаю поблизости одно замечательное местечко. Мне нужно как-то отблагодарить тебя, Билл.

Он хотел быть вежливым, но я отмахнулся от его предложения.

– А о деньгах поговорим завтра, о'кей?…

– Конечно завтра, – сказал я. – Развлекайтесь сами, обо мне не думайте. Все отлично, Джей; я сам получил огромное удовольствие. Смотрите только, не потеряйте коробку с деньгами. Кстати, поздравляю – теперь ты и твоя шайка владеете куском самого настоящего Манхэттена.

– А ты не хочешь взглянуть на мое приобретение? – спросил Джей с неподдельным энтузиазмом. – Я как раз собираюсь туда завтра утром. – Он схватил со стула куртку, кивнул официанту и повернулся к Элисон. Она мечтательно смотрела на него, чуть запрокинув голову, словно подставляя для поцелуев шею, и я подумал – Элисон хочет его, и ей наплевать, если все об этом узнают. Глядя на этих двоих, я невольно подумал, что они чем-то похожи друг на друга. Оба были по-своему несчастны, а отчаявшиеся люди умеют ловить одночастотные волны и отыскивать друг друга прежде, чем наступит конец. Мне казалось, какое-то волшебство творится на моих глазах и Кубинский зал кружится и кружится под шелест банкнот в синем сигарном дыму и рассеянном свете желтых ламп.

Потом я смотрел, как они уходят вдвоем и Элисон тяжело опирается на Джея, который держит под мышкой коробку с деньгами. Из кармана его пиджака по-прежнему торчала сигара, и я почувствовал, что, несмотря на мои чувства к Элисон, Джей мне понравился. Бывает, что человек нравится тебе сразу. В этом – во всяком случае, на первый взгляд – и заключалась основная причина, почему наши отношения не прекратились, почему они получили продолжение. Именно так – много позднее – я объяснял все происшедшее и себе, и другим. Но правда скрывалась гораздо глубже и была намного сложнее. Очевидно, я почувствовал, что Джея ожидает крутой взлет или не менее крутой спуск – с направлением его движения я не мог определиться довольно долго, но каким бы ни был маршрут, он двигался по нему с третьей космической скоростью, и я это тоже почувствовал и захотел узнать, каким будет финал. Подобную эмоционально неоднозначную симпатию внушают людям крупные политики, великие футбольные тренеры и знаменитые режиссеры. Что нужно верному, кроме веры?… Такого человека не просто любишь, а пытаешься узнать о нем что-то важное и достоверное, например, победит он или проиграет, спасется или погибнет.

3

Я был уверен, что остаток вечера пролетит быстро и, так же, как прочие вечера, безболезненно канет в небытие. Поэтому я устроился поудобнее и заказал еще порцию виски, чтобы было с чем доесть мой шоколадный кекс. В Кубинском зале было темно и уютно; посетители не спеша курсировали по залу, направляясь к бару или в туалет и обратно, словно наслаждаясь собственной значимостью. Все разговоры велись сдержанно, вполголоса. Лишь время от времени в неясном бормотании слышался намек на деньги или проблемы, которые удалось решить или обойти. Я жадно прислушивался к этим обрывкам разговоров, потому что и мне когда-то нравилось действовать, устранять внезапные осложнения, находить неожиданные варианты и, предложив компромисс, дожидаться согласного кивка сторон.

В крупных юридических фирмах вроде той, где я когда-то работал, существует два основных типа адвокатов. Первый тип – это общительные, хваткие авантюристы, которые считают мужчин и женщин бескрылыми, падшими существами и для которых работа – лишь увлекательная и азартная игра, егю-собная дать деньги, связи, карьеру. Второй тип – надменные, отстраненные схоласты, для которых непогрешимость закона гораздо важнее греховности человеческой природы, – встречается значительно реже. Эти мужчины (как правило, это именно мужчины) могли бы стать проповедниками или учеными-исследователями, и каждый из них немного огорчен тем, что его не зовут заседать в Верховном суде США. Им платят за легислативное оформление сложных субъектов права (трестов, фондов, промышленных объединений и корпоративных владений), или, говоря человеческим языком, за такое составление уставных документов, чтобы для посвященных они были яснее ясного, а остальным казались непроницаемыми и непробиваемыми.

Оба типа юристов могут быть довольно опасны в политическом отношении, однако и у них есть свои слабости. Те, кто любит хлопать собеседника по плечу и демонстрировать в улыбке великолепные зубы, как правило, много пьют, ведут беспорядочную сексуальную жизнь, работают с сомнительными клиентами, которым необходимо решить сомнительного свойства проблемы, и в конце концов умирают на теннисном корте от сердечного приступа. Вторые – надменные жрецы закона – питают отвращение к грязноватой и однообразной работе, которая и есть хлеб насущный любой юридической фирмы. С ними не поболтаешь на официальном приеме, а уж если разговор завязался, не стоит и надеяться, что они станут скрывать свои по-провинциальному радикальные политические взгляды. Никогда и ни при каких условиях эти люди не допустят, чтобы выгода восторжествовала над справедливостью. С младшими партнерами фирмы они не поддерживают никаких отношений и, сдается мне, умеют жить вечно.

Я, разумеется, принадлежал к юристам первого типа. Что скрывать – когда клиент врывался ко мне со словами «Билл, мне срочно нужен совет!», я чувствовал себя счастливым. Мне было приятно ощущать себя нужным, востребованным, способным приносить реальную пользу. Отчасти именно поэтому, я полагаю, мужчины так любят корпеть над документами, планами, исками – это помогает им чувствовать себя полезными или, по крайней мере, небесполезными, внушает уверенность и помогает без страха танцевать на натянутом над пропастью канате, и я от души наслаждался своим столкновением с Герзоном, нашей перепалкой из-за добавочной суммы наличными. Мне были бесконечно приятны и пробуждение прежней агрессивности, и профессиональный азарт, да и сознание того, что мой мозг еще не окончательно заплесневел, неожиданно привело меня в хорошее настроение.

Все еще переживая недавний подъем, я оглядел комнату. Несмотря на поздний час, Кубинский зал продолжал наполняться. Некоторые клиенты поглядывали на часы, словно ожидая чего-то, но чего? Чем можно удивить почтеннейшую публику в Нью-Йорке – городе земных соблазнов и наслаждений? И начнется ли шоу, в чем бы оно ни заключалось, без Элисон?

Потом в зале появился Ха – китаец-подсобник. Он держался так скромно и незаметно, что почти никто из присутствующих не обратил внимания, как он пересек комнату и зашел за стойку бара. Я ждал, что бармен или официант что-то ему скажут, но они даже не повернулись в его сторону. Ха, по всей видимости, и не ждал ничего подобного; его неподвижное, морщинистое лицо не выражало ничего, кроме безмятежного спокойствия и умиротворенности. Элисон как-то сказала, что Ха должен приготовиться, и вот этот момент наступил, и старый китаец – несомненно, в точном соответствии с каким-то неведомым расписанием – спустился в Кубинский зал и занял место за стойкой.

Но, как вскоре выяснилось, за Ха наблюдал не один я. Чем-то он заинтересовал хорошо одетого мужчины, сидевшего возле бара, в котором я с удивлением узнал одну из известных в прошлом фигур нью-йоркского литературного мира. Знаменитость сопровождали несколько юных поклонников и поклонниц; окружив его, они принимали разнообразные позы, которые, как им казалось, должны были привлечь внимание кумира. Интересно, подумал я, может быть, его пригласила Элисон? Некогда и я восхищался его талантом; он был блестящим скептиком, энергичной, незаурядной личностью, но, как и многих, его погубила склонность к пороку, а теперь его литературные достижения оказались почти забыты.

– Эй, мистер! – крикнул китайцу писатель. – Я пришел проверить, уж не мошенник ли ты!

Ха не ответил, только моргнул.

– Я подозреваю, что ты – самый настоящий плут. Писатель добился своего – его заметили, его узнали, и он явно наслаждался этим, с напускной важностью кивая всем, кто приветствовал его со своих мест. Бедняге было явно невдомек, что теперь он знаменит только как автор и архитектор собственной профессиональной смерти, прославлен лишь своими внезапными появлениями в городских забегаловках, где, скорчившись над бокалом бурбона, он, по свидетельству очевидцев, пересказывал двадцатилетним насмешникам литературные анекдоты сорокалетней давности. Впрочем, выглядел он по-прежнему неплохо, особенно хороши были пошитый на заказ костюм и зубы, обошедшиеся в небольшое состояние.

– Все это чистый цирк, подделка, – продолжал вещать литератор заплетающимся языком. – Салонный трюк, балаган, дешевка! – Он погрозил залу кулаком. – Кто из вас купился на это? Кто из вас будет участвовать в большом китайском надувательстве?

Клиенты в кабинках, сами не чуждые земных удовольствий, вмиг опознали в его интонациях пьяный вызов и отвернулись, и писатель вынужден был обратить свою речь к ухмыляющимся прихвостням, вне всякого сомнения знавшим о своей власти над ним – о том, что вышедшая в тираж знаменитость нуждается в них больше, чем они в ней.

– Да-да, мы увидим это своими глазами! – прогремел литератор в ответ на вопрос, который я не расслышал. – Гастрономические галлюцинации – вот как я называю это представление. – И он с силой ударил кулаком по стойке, словно призывая сюда псов инквизиции, но в этом жесте сквозила лишь тень былой мощи, лишь тень утраченного величия. А в мучительном, пугающе хриплом кашле, которым писатель разразился сразу же вслед за этим, мне почудилась и смерть – давно предсказанная, но мешкающая. Она, впрочем, не спешила, и вскоре в руках у писателя очутился новый бокал с виски, а сам он ждал дальнейшего развития событий с тем же радостным нетерпением, что и его свита.

Потом послышался какой-то шум, идущий со стороны лестницы.

– Я сам себя пригласил! – восклицал чей-то сердитый голос. – Где он?!!

Клиенты в зале выжидательно повернулись ко входу. Спустя несколько секунд в дверях появился невысокий мужчина в толстом шерстяном свитере, напряженно вглядывавшийся в полумрак сквозь плотный сигарный дым. Его бейсболка с длинным козырьком была припорошена снегом. Посетители Кубинского зала разочарованно отвернулись. Кого бы они ни ожидали, это, очевидно, был совсем не тот человек. Между тем пришелец ожесточенно заспорил о чем-то с официантом, и тот в конце концов указал на меня.

Незнакомец неуклюже зашагал в мою сторону, и вот я уже смотрю в морщинистое, красное лицо мужчины лет шестидесяти. Отчего-то мне сразу подумалось, что прожитые им шесть десятков лет оказались не самыми простыми – его обветренное, морщинистое лицо свидетельствовало о характере, который даже с большой натяжкой нельзя было назвать покладистым.

– Добрый вечер, – сказал я с радушием плотно поужинавшего человека. Сегодняшний вечер уже доставил мне удовольствия больше, чем я рассчитывал. – Чем могу быть полезен?…

– Где Джей? – коротко спросил незнакомец.

Я отложил вилку.

– Его здесь нет.

Он окинул взглядом стол, на котором все еще стояли тарелки и пустые бокалы.

– Но он был здесь?

Я сказал, что да.

– Когда? Только что?

– Он ушел, наверное, полчаса назад, – объяснил я.

– А ты кто такой? – требовательно спросил незнакомец.

– Его приятель, – сказал я. – Я часто прихожу в этот ресторан, вот мы и… разговорились.

Мужчина поморщился.

– Да хватит заливать, – сказал он. – Мне нужно срочно найти его.

– Я не знаю, где он может быть. Джей поехал куда-то в город.

Мужчина пристально всмотрелся в мое лицо и, убедившись, что я говорю правду, неожиданно уселся на стул напротив меня.

– Посижу здесь минутку, – сказал он. – Нужно немного передохнуть. Два часа в дороге – это тебе не шуточки. – С этими словами он снял перчатки, и я увидел его большие руки с такими распухшими, скрюченными пальцами, что больно было смотреть. Под ногтями у него скопилась грязь.

– Иисусе, матерь божья, как же я устал!… Пришлось парковаться на тротуаре. С северо-востока идет большая снеговая туча, скоро станет совсем худо. – Он сдвинул в сторону тарелки, но я заметил, как он бросил быстрый голодный взгляд на остатки бифштекса.

– Ты, часом, не знаешь, где его можно найти?

– Честно говоря – понятия не имею.

Он снял свою кепку. Казалось, он укладывает волосы с помощью машинного масла – такими жирными они выглядели и так плотно липли к черепу.

– Может, тебе известно, куда он поедет потом?… – Его губы растянулись в плотоядной ухмылке.

Скорее всего, домой к Элисон, подумал я.

– Я увижусь с ним завтра утром в центре.

– Нет, будет слишком поздно. – Он потрогал пальцем зуб, словно проверял – не шатается ли.

– Ты – его друг?

– Друг? – Мужчина покачал головой. – Меня звать Поппи. – Вместо того чтобы протянуть руку, он огляделся по сторонам. – Шикарная забегаловка. Здесь, наверное, одни пижоны бывают. Сперва меня даже пускать не хотели.

– Ты не пробовал ему позвонить? – спросил я, хотя и был уверен, что Джей отключил мобильный телефон.

– Конечно, пробовал. – Поппи заметил мой недоеденный кекс. – Это твой?…

Кончиками пальцев я пододвинул тарелку к нему. Поппи поставил ее перед собой и некоторое время сосредоточенно жевал, потом запил минеральной водой из стакана.

В это время к нам подошел официант. Кивком извинившись передо мной, он обратился к Поппи:

– Это закрытый зал, сэр.

– Ничего подобного – дверь была открыта.

– Дверь была закрыта, сэр.

– А я ее открыл.

– Послушайте, сэр, мне только что сказали – на тротуаре перед входом стоит какой-то грузовик с картофелем. Вы, случайно, не…

Поппи кивнул:

– Это мой.

– Не будете ли вы так добры убрать его?

– Уберу, уберу… – Поппи ухмыльнулся мне, обнажив измазанные в шоколаде зубы. – Когда закончу.

– Но ваш грузовик мешает…

Поппи повернулся к официанту вместе со стулом:

– А как тебе кажется, приятель, если вывалить всю картошку прямо перед вашими дверьми – это вам помешает?!

– В таком случае, сэр, нам, вероятно, придется вызвать полицию.

– Валяйте, вызывайте.

– Но, сэр!…

– Только не рассчитывайте, что копы уберут эту кучу от ваших дверей.

Официант слегка пожал плечами и отошел.

– Ручка у тебя есть? – спросил Поппи.

Ручка у меня была. Поппи положил перед собой тисненую салфетку с напечатанным на ней логотипом «Кубинский зал» и попытался писать.

– Та-ак, сейчас я… – Салфетка прорвалась, и я протянул ему другую. Он склонился над ней.

– Что-нибудь не так?

– Да рука!… Сосуды ни к черту. – Поппи поднял правую руку и с трудом пошевелил пальцами. – Совсем не работает. Шестнадцать лет назад ее переехало погрузчиком. Ох и больно же было! – Поппи помахал в воздухе другой рукой. – А в левой все сухожилия срослись от этой… от однообразной работы. Никакой силы не осталось – ложку и ту не удержишь.

Впрочем, со второй салфеткой Поппи добился больших успехов, хотя писал он медленно, неуклюже, совсем как школьник, вырезающий на парте свои инициалы. Каждый раз, когда он дописывал очередную букву, брови его слегка приподнимались.

– Вот, – сказал он наконец. – Передай ему, когда увидитесь.

– Можно мне прочесть? – спросил я.

– Кто ж тебе не дает?

На салфетке корявыми буквами было написано:


ДЖЕИ! У нас праблема с Херш. Я не виноват. Приезжай СРОЧНО. Я сам ничево не смог сделать.

Буду ждать да утра.

Поппи.


Поппи надел кепку, встал.

– Могу я рассчитывать, что ты передашь записку Джею? – спросил он.

Я убрал салфетку в карман:

– Попытаюсь что-нибудь сделать.

Поппи взял с тарелки пригоршню холодной картошки-фри и сунул в карман куртки.

– Вот-вот, попытайся.

Именно в этот момент я заметил в конце зала красивую чернокожую женщину в голубом платье, которую уже видел раньше. Посетители зашевелились. Может быть, ее они ждали?

– Ты правда попробуешь? – повторил Поппи. Я перевел взгляд на него:

– Конечно.

– Это нужно сделать сегодня, приятель. – Поппи откашлялся. – Как можно скорее!

– Да, разумеется, – промямлил я. Чернокожая красавица – высокая и элегантная, обходила клиентов, приветствуя каждого рукопожатием и радушной улыбкой. Литератор, ожидая, пока до него дойдет очередь, едва не свалился с табурета.

– Эй, кореш, я с тобой разговариваю!… – вернул меня с небес на землю Поппи. – У меня такое чувство, что ты сможешь найти Джея, если захочешь. Ты знаешь эту его девку, знаешь, где она бывает. Мне сказали, она вроде как управляет этой забегаловкой. – Он показал на мой карман, где лежала салфетка. – Джей все поймет. Ему надо срочно ехать туда.

– Куда? – тупо переспросил я.

– Он знает.

– О'кей. – Я кивнул.

– Я не могу объяснить тебе всего, – осторожно добавил Поппи. – Это на сто процентов секретное дело, понял?

– Я понял, да.

– Скажи ему, что мне пришлось вернуться назад. Женщина в голубом, любезно наклонив голову, слушала дурацкие шутки писателя. Я видел, что он достаточно пьян, чтобы считать себя дьявольски остроумным; в конце концов он уронил ей под ноги свою сигарету, и красотка в голубом воспользовалась этим, чтобы продолжить обход посетителей.

– Я обязательно должен вернуться, парень.

– Я понял.

– Из-за снега. – Глядя мне прямо в глаза, Поппи застегнул куртку и сразу как будто ссутулился, словно уже ощущал на себе удары холодного ветра. – Если не найдешь Джея, виноват будешь ты. И не думай, что он ничего не узнает!

Мне не понравилось, как он это сказал.

– И еще передай ему – я не знаю, как это случилось.

– Хорошо. – Я видел, что Ха положил на стойку рулон белой ткани. На моих глазах он развернул его, и я заметил, как внутри что-то блеснуло.

– У меня в машине еще осталось кофе.

– О'кей, Поппи, – повторил я.

– Ты обязательно должен передать Джею записку. Ха в глубине бара наполнял водой из-под крана пластмассовое ведро.

– Я передам.

– Скажи – это касается Хершела.

Мне показалось, элегантная чернокожая женщина знакома буквально со всеми, кто пришел сегодня в Кубинский зал.

– Я же сказал, что передам.

Поппи заметил, что я опять отвлекся.

– Джей должен знать, что я не мог не вернуться. Когда он увидит, что стряслось, он сразу все поймет.

– Вот как?

– Я думаю – ему даже придется позвать кого-нибудь на помощь. От меня-то с моими руками пользы немного, а дело серьезное – это ты ему тоже скажи.

– О'кей, скажу.

– У тебя вид приличного человека. Я тебе доверяю, парень.

Поппи поднялся и вышел, на ходу зачерпнув из стоявшей на стойке миски пригоршню соленых орешков, а я достал салфетку и еще раз перечитал безграмотное послание, но понятнее оно от этого не стало. Интересно, как доставить записку Джею? Он и Элисон поехали куда-то «праздновать», а это означало – они могут прохлаждаться где угодно. Разумеется, у обоих были с собой мобильные телефоны, но я не знал номеров. Впрочем, я тут же подумал, что могу позвонить Элисон на домашний телефон и оставить сообщение на автоответчике. Она как-то говорила, что ее номер есть в справочнике. И если подумать, иначе и быть не могло – ведь надо же было куда-то звонить Элисон, если бы среди ночи ресторан вдруг загорелся.

– Послушайте-ка, – обратился я к официанту, – я сейчас вернусь. Мне нужно позвонить из платного автомата в вестибюле. Попридержите пока столик, хорошо?

Официант неопределенно пожал плечами:

– Я бы на вашем месте поторопился, приятель. Ответ показался мне необоснованно грубым, но я не стал об этом слишком задумываться и поспешил к выходу из Кубинского зала. Миновав по дороге писателя, которому бармен пытался вручить счет, я стал быстро подниматься по стертым мраморным ступенькам. Моя тень бежала на шаг впереди. В вестибюле, пока я звонил в справочную и дожидался ответа, я заметил Тома Брокау [15], заехавшего в ресторан, чтобы перекусить. Очень интересный человек Том Брокау. Спокойный, солидный, умеющий четко формулировать свои мысли – настоящий американец. Я готов был побиться об заклад, что за свою жизнь он не убил ни одного человека, подав ему стакан молока.

Телефон Элисон действительно был в справочнике. Я позвонил и оставил на автоответчике сообщение для Джея. Ответный звонок раздался почти сразу.

– О. Билл, при-и-ивет! – послышался голос Элисон – шелковистый, ласковый, счастливый.

– Быстро ты. Неужели ты помнишь номер телефона-автомата наизусть?

– Конечно помню, я ведь у-прав-ля-ю этим рестораном!

– Ты дома?

– Нет, конечно. Просто у меня в аппарате стоит программа, которая пересылает все поступившие сообщения мне на мобильник вместе с входящим номером.

– Я звонил тебе на квартиру…

– Я знаю, Билл.

– Но ты сейчас не там?

– Разумеется нет. Я с Джеем в его большом-пребольшом черном джипе. Можно произносить: «джи-и-и-п» – по-моему, звучит очень соблазнительно. А как тебе кажется?

– Не знаю, меня никто не катал в больших черных джинах. Послушай, Элисон, мне нужно сказать Джею…

– Ты произносишь неправильно, Билл! Надо говорить не «джып», а «джи-и-ип»… «джи-и-ип Дже-е-я». Например, «Они только и делали, что катались с Дже-е-м в джи-и-ипе»… Чувствуешь?…

– Ты что, выпила?

– Вроде того. Но сейчас мы уже возвращаемся. Я немного опаздываю, но это ничего… Клиенты подождут. Нам просто хотелось немного проветриться.

– Похоже, – заметил я, – шоу вот-вот начнется.

– Без меня не начнется, – уверенно ответила Элисон. – Мы будем через три минуты. Передаю трубку Джею.

Сначала я услышал его тяжелое дыхание, потом голос.

– Привет, Билл, – сказал он. – Приезжай ко мне в офис завтра, мы решим вопрос с гонораром, а потом я покажу тебе…

– Я не поэтому звоню. – Я быстро рассказал ему о приезде Поппи и заодно о грузе мороженой картошки, которую тот грозился вывалить перед дверьми ресторана. Потом Джей попросил меня прочесть ему записку.

– О, черт! – пробормотал он, когда я закончил.

Джей зажал микрофон рукой, но мне все равно показалось, что я слышу недовольный женский голос. Наконец снова раздалось шипение статики и далекий шум уличного движения. Прислушиваясь к нему, я заметил пожилую даму в длинной меховой шубе, дожидавшуюся своей очереди позвонить.

– Я никогда не пользуюсь мобильным телефоном, – объясняла она метрдотелю. – У моей сестры был мобильник, и знаете к чему это привело? Она заболела раком мозга.

Метрдотель согласно кивал.

Я продолжал прислушиваться к тому, что происходило в трубке. «Большое спасибо!» – услышал я вдалеке голос Элисон. Потом Джей сказал в микрофон:

– Билл?

– Знаешь, Джей, я тут подумал, что мне необходимо еще раз взглянуть на документы. В особенности на историю перехода прав собственности.

– Да-да, конечно… – сказал Джей, но он меня не слушал.

– Спокойной ночи, Джей. – Я уже торопился вернуться в Кубинский зал. – Еще раз поздравляю.

– Послушай, Билл, какие у тебя планы на сегодняшний вечер? – неожиданно сказал он.

– На сегодняшний вечер? Ты хочешь сказать – ночь?…

– Ну да, конечно… Так как?

– Рано или поздно я собираюсь лечь спать.

– У меня возникла одна проблема, Билл. Боюсь, мне понадобится твоя помощь.

– Я чертовски устал, Джей, честное слово. Уже почти час.

– Погоди, не вешай трубку…

Снова в трубке раздались приглушенные звуки. Элисон что-то говорила, быть может – возражала; то и дело сквозь шорох статики прорывались далекие гудки и голоса. Тем временем в ресторан, несмотря на по-настоящему поздний час, продолжали входить новые и новые клиенты, и только знаменитого литератора вместе со свитой выводили из Кубинского зала два официанта.

– Но ведь ночь только началась!… – кричало литературное светило, спотыкаясь на каждом шагу. – Я хочу посмотреть шоу! Я сам видел ножи!…

– Билл! – снова зажурчал у меня в ухе искаженный коротковолновой связью и потому казавшийся невыразительным голос Джея. – Мне позарез нужен человек, который согласился бы поехать со мной на Лонг-Айленд и помочь в одном деле. Это займет всего три или четыре часа. Просто пара рабочих рук – поднести, подержать и все такое… Ничего особенного.

Всего час назад я добыл для него двести шестьдесят пять тысяч долларов, сотворил из воздуха четверть миллиона баксов словно чертов Копперфильд, а теперь он хочет использовать меня в качестве подсобного рабочего? Хрен тебе в глаз!… Но я решил быть вежливым.

– Поднести и подержать? – уточнил я.

– Ну да. От Поппи толку мало.

Краем глаза я увидел, что дверь в Кубинский зал закрывается.

– Мне нужно подумать. Я перезвоню. – Я повесил трубку и быстро пересек вестибюль, но дверь уже была заперта. На всякий случай я подергал старинную фарфоровую ручку. Все впустую. За латунной накладкой на двери больше не было желтой карточки с просьбой закрывать дверь.

– Закрыто, – сообщил мне метрдотель. Я почувствовал себя обманутым.

– Но ведь только что было открыто! – возразил я. – Я сам видел!

– Да, – подтвердил метрдотель, не поднимая головы от книги предварительных заказов. – Было открыто.

Я снова покрутил ручку, попробовал потрясти дверь, но она не поддалась. Она даже не шелохнулась. Ощущение было таким, словно ручка привинчена прямо к бетонной стене.

– Эй, сэр! – резко прикрикнул метрдотель.

– Но послушайте, ведь я же только что вышел оттуда. У меня столик, и мой заказ!…

– Мне очень жаль, – без тени сочувствия проговорил он.

– Меня пригласила сама Элисон Спаркс! – сказал я.

– Да, – кивнул метрдотель, – но вы вышли оттуда, а теперь зал закрыт.

– Ничего не понимаю! – возмутился я.

– Будьте добры отойти от двери, сэр, – твердо сказал метрдотель.

– Но я знаю, что Кубинский зал вовсе не закрыт. Там что-то…

– Отойдите от двери, сэр! – с угрозой сказал метрдотель.

Пока я препирался с ним, дама в мехах завладела платным телефоном. Она вцепилась в него просто мертвой хваткой, и мне ничего не оставалось, кроме как взять в гардеробе куртку и выйти в холодную, снежную ночь. Обозленный и разочарованный, я стоял у входа и смотрел, как падает снег. Элисон сказала, что они с Джеем подъедут через три минуты, но время идет, а их все нет и нет. У бордюра валяется несколько присыпанных снегом картофелин. Зимний ветер, дующий со стороны Седьмой авеню, хлещет меня по щекам, лезет за шиворот ледяной змеей; он способен разбудить и мертвого, но напомнить мне, что люди глупы и склонны совершать ошибки, он не в силах.

Наконец к тротуару, сверкая огнями фар, подкатил внушительных размеров городской внедорожник Джея – «джи-и-ип», как назвала его Элисон, но не черный, а темно-зеленый. «Дворники» деловито сновали по лобовому стеклу, очищая его от взвихренного снега. Из машины выскочила Элисон в просторной куртке с капюшоном; заметив меня в тускло-снежном свете под козырьком подъезда, она бросилась ко мне. Волосы ее растрепались, косметика слегка размазалась, на щеках играл яркий румянец.

– Иногда я его просто не понимаю, Билл, совершенно не понимаю!

Я бросил быстрый взгляд на массивный силуэт Джея за заснеженным боковым окном джипа.

– Мне казалось, вы прекрасно проводите время. В конце концов, сделка состоялась и все закончилось совсем не худшим образом…

– Так и было. Мы неплохо развлеклись, пока… Каких-нибудь десять минут назад все было просто отлично. С ним все было в порядке!…

Элисон не выглядела настолько пьяной, какой она показалась мне по телефону, и я невольно спросил себя, не было ли это приготовленной специально для меня демонстрацией счастья?

Элисон съежилась в своей куртке и прильнула ко мне:

– Это все твой звонок, Билл!…

– Он не сказал, в чем его проблема?

– Нет. – Она покачала головой. – Но после того, как ты с ним поговорил, он очень расстроился. Я сразу заметила, хотя он, конечно, не хотел этого показывать…

Вдоль улицы пронесся самый настоящий снежный вихрь, и мы придвинулись друг к другу еще ближе.

– Джей хочет, чтобы я ехал с ним на Лонг-Айленд.

– Я знаю. Ты поможешь ему? – с надеждой спросила она. – Мне бы не хотелось, чтобы он отправился в такую даль один.

– Честно говоря, я рассчитывал, что ты поможешь мне вернуться в Кубинский зал. Мне было бы интересно взглянуть, что за цирк вы там устраиваете.

Снег попал Элисон в глаза, и она несколько раз моргнула.

– Кто тебе сказал про цирк?

– Разве я не прав? Чем занимаются на глазах клиентов Ха и эта чернокожая красотка?

Элисон нахмурилась.

– Это действительно очень странно, Билл. – Она бросила взгляд на часы. – Должно быть, они начали без меня. Ха, наверное, уже заканчивает вводную часть.

– Я хочу снова попасть туда, Элисон!

– Если ты пропустил вступление, тебе будет не так интересно.

– Объясни почему. Я не понимаю!…

Элисон кивнула:

– Не беспокойся, я обязательно приглашу тебя туда снова.

– Когда?

– В следующий раз, скоро… – Она посмотрела на джип; его габаритные огни хищно мигали, словно поджидая меня. – Джей сказал, что поедет на Лонг-Айленд в любом случае.

Уже во второй раз за сегодняшний вечер она просила меня помочь Джею, и я не мог не думать о том, что это еще больше привяжет ее ко мне. Несмотря на это, я не мог справиться с разочарованием, но, поглядев в глаза Элисон, понял, что она тоже разочарована. Романтический вечер, на который она возлагала такие большие надежды, так и остался незавершенным, и теперь она стояла передо мной под падающим снегом – губы и глаза, груди и мягкий живот – и хотела, отчаянно хотела его, или меня, или просто секса, или всего сразу, и это ее желание заставило и меня хотеть ее сильно и остро.

– Пожалуйста, Билл, – прошептала Элисон. – Ты поможешь ему?

– Лучше бы мне вернуться домой и лечь спать. Я ужасно устал.

Несколько мгновений она пристально разглядывала меня:

– Но ты не выглядишь усталым.

– Тем не менее это так. Я старый, усталый мужчина…

– Я слышала – старые мужчины нравятся девушкам больше. – сказала Элисон. (Бог ты мой, она еще пыталась кокетничать!) – Они любят рассматривать их морщины.

Тут я вспомнил о Джудит, об Уилсоне Доуне и его странных разновеликих глазах, о том, как на похоронах сына он стоял, закутавшись в черное пальто, словно ему было невыносимо холодно. Это, в свою очередь, напомнило мне о других вещах, и я вдруг поймал себя на том, что думаю о Тимоти – о том, как на роскошной вилле в Тоскане он одиноко стучит футбольным мячом в каменную стену. Я от души надеялся, что отчим – этот тридцатилетний компьютерно-финансовый гений – любит моего сына, заботится о нем, а не ломает день и ночь голову над тем, как лучше потратить свои три четверти миллиарда долларов. И чем больше я об этом думал, тем большую ценность приобретала для меня ночная поездка на Лонг-Айленд. Все годилось, лишь бы отвлечься от грустных мыслей.

– Хорошо, – пробормотал я – Я съезжу с ним.

– Спасибо.

– А ты проведешь меня в Кубинский зал в следующий раз? Обещаешь?

– Обещаю.

– Мне действительно очень хочется узнать, что…

– Я знаю, Билл.

– Значит, договорились.

– Прошу тебя, будьте осторожны, – сказала Элисон. – И ты, и он. – Она слегка подалась вперед и поцеловала меня в щеку. – Как ты думаешь, вы успеете вернуться до завтра?

– Конечно, – ответил я.

– Хорошо, я буду ждать.

В следующее мгновение Элисон уже исчезла, и только снежный вихрь кружился на том месте, где она только что стояла.


Даже в тот момент я еще мог все изменить – подойти к джипу, открыть дверь и извиниться перед Джеем, но я этого не сделал. Напротив, я продолжал стоять под дверным козырьком, чувствуя, как ледяной ветер режет мне щеки. С тех пор я не раз спрашивал себя, почему я не поступил так, как подсказывал здравый смысл, почему не проявил благоразумие и не отступил, пока у меня была такая возможность. Я действительно очень устал, и лучше всего мне было бы лечь в постель. Но я уступил Элисон, почувствовав в ее голосе, в ее словах что-то искреннее, что-то похожее на безмолвный сигнал бедствия. Это, однако, была не единственная причина. Наверное, это не делает мне чести, но еще одним, более сильным побуждением, заставившим меня подойти к пассажирской дверце Джеева внедорожника, было любопытство. Я почувствовал в Джее некую тщательно скрываемую слабость, и мне захотелось узнать, что это такое. А если быть откровенным до конца, то я почувствовал проблему, не имевшую ничего общего с теми затруднениями, на которые туманно намекал Поппи. Я чувствовал острые углы, тревожные перемены, назревающий кризис. Это проблема была настоящей, и она требовала решения. Но чтобы найти решение, необходима стратегия, необходим план, а план означает игру. Когда-то я неплохо справлялся с самыми серьезными проблемами; я доказал это полтора часа назад, и что-то во мне жаждало нового вызова, новой борьбы.

Вот так я и совершил глупость. Я забыл, что настоящая игра ведется против одного, а то и двух соперников разом, а заодно и против судьбы, которая с одинаковым безразличием то дарит тебе шанс, то вовсе лишает надежды. Порой очень трудно определить, кто же на самом деле выиграл, а кто проиграл; порой этот вопрос так и остается неразрешенным, а иногда победитель и побежденный вдруг меняются местами. Уилсон Доун-старший, к примеру, испытал это на своей шкуре. Но я забыл об этом и, подойдя к джипу, открыл пассажирскую дверцу. Джей сидел за рулем в той же куртке и все в том же добротном костюме, в котором я впервые увидел его несколько часов назад. Глаза у него были тусклыми, руки не лежали, а висели на руле.

– Я действительно очень тебе благодарен, – выдохнул он, повернувшись ко мне.

Устроившись на сиденье, я заметил на приборной панели бейсбольный мяч и взял его в руку. Мне всегда нравилось ощущать, как мяч ложится в ладонь.

– Честно говоря, на сегодняшнюю ночь у меня были другие планы, – сказал я.

– У меня тоже.

Коробка с деньгами стояла на полу позади его сиденья.

– Мне показалось, вы с Элисон неплохо проводили время. Извини, что помешал.

Большинство мужчин в такой ситуации улыбнулись бы – с гордостью или смущенно. Джей только моргнул и крепче сжал губы, отчего у меня появилось отчетливое ощущение, что Элисон не в его вкусе.

– Там лежит такая коробочка с таблетками, – сказал Джей, показывая на перчаточницу. – Подай-ка ее мне, если тебе не трудно.

Я открыл «бардачок» и достал неприметную пластмассовую коробочку без этикетки.

– Спасибо. – Джей вытряхнул на ладонь три таблетки и проглотил. Коробочку он убрал в нагрудный карман.

– Если хочешь, я могу сесть за руль.

– Ничего, все в порядке.

Он был прав. К тому моменту, когда мы миновали тоннель и оказались в Квинсе, Джей сидел за рулем совершенно прямо и вел машину уверенно и агрессивно.

– Очень полезные таблетки, – заметил я.

– Да.

– Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, только устал очень.

Судя по всему, Джей не был расположен к разговорам, поэтому я замолчал. Мост через пролив Лонг-Айленд-Саунд, в любую погоду служивший чем-то вроде гоночной трассы для разного рода придурков и маньяков, в эту снежную ночь выглядел и вовсе сюрреалистично. Чтобы держаться в общем потоке, нам пришлось увеличить скорость сначала до восьмидесяти, потом – до восьмидесяти пяти миль в час. Мы неслись на восток, за окнами мелькали рекламные стенды, торговые центры и дорожные указатели, но Джей, казалось, не обращал на них ни малейшего внимания. Его глаза не выражали ни радости от недавно заключенной сделки, ни досады из-за испорченного вечера, и я невольно припомнил выражение странной, затаенной печали, которое появилось на лице Джея, когда он обнимал Элисон. В полутьме салона его губы, освещенные светом контрольных ламп на приборной панели, казались решительно сжатыми, взгляд был устремлен на дорогу впереди, и мне вдруг почудилось в нем той редкой разновидности мужество, которое не скулит и не жалуется, даже потерпев сокрушительное поражение. За свою жизнь я встречал всего нескольких подобных людей, и все они вызывали у меня самое глубокое и искреннее уважение. Однажды пережив сильную боль, такой человек знает, что способен вынести еще более сильные страдания. Он к ним готов; более того, он знает, что в страданиях нет ничего необычного, что они в порядке вещей, что именно на них, как на трех китах, держится вся вселенная. Как правило, такие люди умеют много, до самозабвения много работать; они способны выносить долгие периоды одиночества и отрезанности от мира и вместе с тем подвержены приступам острой меланхолии. Они не принимают антидепрессантов и никогда не говорят слишком много; вместо этого они с кошачьим терпением ждут, пока обстоятельства не начнут им благоприятствовать. По утрам они в одиночестве пьют свой кофе, а вечером выкуривают сигарету на заднем крыльце. Именно таким был Джей. Он и ему подобные верят в удачу, ищут добрых предзнаменований и исполняют привычные ритуалы, которые помогают им справиться с отчаянием и отмерить очередной этап долгого ожидания. Узнать таких людей среди прочих легко, но понять их трудно, особенно в те годы, когда они становятся опасны для самих себя – в период, начинающийся обычно лет в тридцать пять, когда мужчина начинает вести счет не только своим победам, но и потерям, и заканчивающийся годам к пятидесяти, когда (если только к этому времени он еще не успел уничтожить самого себя) он начинает понимать, что время все равно сильнее и что воспринимать его лучше спокойно и небольшими порциями. Но между этими двумя кульминационными пунктами ему следует быть как можно осторожнее и осмотрительнее и не пускаться сломя голову в предприятия, которые кажутся такими соблазнительными, – в борьбу, поиски приключений и славы, в мечты. В тихом омуте черти водятся. Я уже говорил это и не боюсь повторить еще раз: молчаливый человек, у которого есть мечта, может быть опасен.

Когда мы миновали окраину лонг-айлендского пригорода, дорога опустела. Впереди лежало тридцать миль шоссе, протянувшегося через фермерские районы острова. Но несмотря на то, что восточная граница Квинса осталась далеко позади, я знал, что Нью-Йорк еще не кончился. Все деньги, что крутятся на Лонг-Айленде – все до последнего цента, – можно в каком-то смысле назвать нью-йоркскими деньгами, ибо они либо отправляются в город, либо поступают оттуда. И иначе не может быть, ибо за исключением картофеля, моторных яхт и свежих лангустов все, что только есть на острове – от стиральных машин и строительной древесины до последней картонки с апельсиновым соком, – все привозится из Нью-Йорка или через Нью-Йорк.

В восьмидесяти милях от западного побережья остров как бы раздваивался, разделяясь на два отростка, два мыса – Саут-Форк и Норт-Форк. Южный – Саут-Форк и его административный центр Хэмптон недавно пережили невиданный туристический бум и были сплошь застроены дачами, летними коттеджами и домами отдыха. Расположенный на севере Норт-Форк ждал своей очереди: едва мы свернули с магистрали, как обочины запестрели щитами с объявлениями об открытии новых площадок для гольфа, о строительстве кондоминиумов и винных заводов. О том, что творится со здешней землей, у меня было кое-какое представление. Главная идея заключалась в том, чтобы завладеть сколь возможно большим участком земли, по возможности выложив за него как можно меньше наличных. Затем землю следовало разделить на участки меньшего размера с таким расчетом, чтобы они могли привлечь богатых покупателей, и распродавать по одному. И если продавец с умом разыграет свою партию, то его прибыли можно будет только позавидовать.

– Смотри, что делается!… – сквозь зубы пробормотал Джей. – Настоящая золотая лихорадка!

– Тогда почему ты решил продать свой участок именно сейчас?

– Момент был подходящий, – загадочно ответил он.

Солидный участок – такой, как у Джея, и к тому же не имеющий законных препятствий к дроблению на более мелкие наделы – мог принести намного больше, чем он выручил, продав его целиком загадочной «Вуду Лимитед». Разделив его вместе с резервными территориями «зеленого пояса» на участки площадью в один акр, риелторская фирма-застройщик получила бы не меньше семидесяти наделов, причем двадцать из них – непосредственно на побережье. Разумеется, пришлось бы вложить не меньше миллиона в строительство водопровода и дорог, в официальное изменение статуса земли и оплату вояжей политиков и их любовниц на Бермуды, однако, несмотря на это, энергичный и грамотный застройщик мог в течение каких-нибудь пяти лет утроить свой капитал.

– А ты не пробовал нарезать свою землю на участки?

Джей молча покачал головой и, сделав несколько поворотов, затормозил перед едва различимой в темноте цепью, перегораживавшей проселок, который вел прямо к проливу Лонг-Айленд-Саунд. Выбравшись из машины, Джей отомкнул амбарный замок и опустил цепь на дорогу. Чуть в стороне я разглядел риелторский знак с названием фирмы-посредника «Хэллок Пропертиз». Джей выдернул ее из земли и отшвырнул в сторону.

– Это та самая земля? – спросил я.

– Да.

– Она больше не твоя…

– Только теоретически, советник, – сказал он, снова садясь за руль.

– Мне казалось, ты отдал свой ключ Герзону.

– Но сохранил дубликат. – Джей медленно поехал вперед. – Всегда имей дубликат – может пригодиться.

Дорога нырнула в еловую рощу, потом снова выбралась на открытое место. Джей наклонился к ветровому стеклу и пристально вглядывался в темнеющие поля.

– Ну где же он, черт побери?!

Несмотря на снег и темноту, я уже понял, что мы находимся на территории заброшенной фермы. Чуть вдалеке виднелись массивные хозяйственные постройки и пара старых тракторов. Джей изо всех сил крутил руль, огибая ямы и выбоины.

– О дороге, похоже, никто так и не позаботился, – проворчал он.

– Ты знаешь эти места?

– Я здесь вырос!

– Прямо здесь, на этом участке?

– Точно, – подтвердил он. – Смотри лучше, может, увидишь следы.

Но я ничего не видел. Поля по сторонам дороги лежали как нетронутые белые простыни. Мы миновали покосившийся сарай, в котором когда-то помещался насос оросительной системы, штабель ржавых труб и три дерева, росших одно за другим. Ветер пригоршнями швырял в ветровое стекло снеговую крупу, и мне стало холодно при одной мысли о том, что придется вылезать из теплого салона машины наружу.

– Далеко отсюда до берега? – спросил я.

– Футов пятьсот – шестьсот.

В конце проселочной дороги стоял у обочины потрепанный фермерский грузовик; за ним поблескивала и чуть светилась во мраке широкая полоса воды – пролив Лонг-Айленд-Саунд. Грузовик оказался довольно большим, с двойными колесами сзади; размером он был с муниципальный мусоровоз, а его похожий на стальной лоток кузов был до краев засыпан картофелем. Дверца со стороны водителя отсутствовала. При нашем приближении из кабины выскочил какой-то человек; он сразу направился к джипу, и я узнал Поппи, который на ходу прихлебывал кофе из бумажного стаканчика.

– Где Хершел?! – крикнул Джей, отпустив стекло.

Поппи лишь помотал головой, словно вопрос показался ему неуместным.

– Вылезай, Джей, худо дело.

От этих слов меня едва не затошнило, но я все же выбрался вслед за Джеем в холодный, ветреный мрак. Поппи уже шагал к обрыву, за которым плескалось море.

– Будь осторожнее, – предупредил меня Джей и взял меня за плечо. – Здесь футов двести, не меньше.

Резкий ветер налетал со стороны океана и, наткнувшись на склон, взмывал по нему вверх, так что, когда мы оказались на гребне, снег летел нам прямо в лица, даже когда мы опускали головы к земле. Поппи включил фонарик и осветил следы похожих на тракторные покрышек, которые переваливали через гребень и уходили вниз.

– Вот здесь он сорвался.

Джей, вытянув шею, вглядывался в темноту внизу:

– Думаешь, он погиб? Поппи пожал плечами:

– Если он работал днем, пока было светло, значит, он там уже часов восемь… – Он наподдал ногой холодный песок. – Должно быть, из-за этого долбаного снега он не заметил обрыва.

– Когда ты его нашел? – спросил Джей.

– Вечером, часов в десять.

Это было похоже на правду. Поппи, насколько я помнил, появился в Кубинском зале уже далеко за полночь.

– Водитель был жив? – в ужасе спросил я.

– Откуда я знаю? – огрызнулся Поппи. – Может быть. Во всяком случае, он не шевелился.

– Ты не спускался туда?

– Нет, конечно. Куда мне с моими-то руками!

– И ты не вызвал полицию? – спросил я, начиная крупно дрожать.

Поппи бросил на меня яростный взгляд, и хотя он был много меньше меня ростом, я невольно попятился.

– Погоди, Билл, – сказал Джей и кивнул Поппи. – Итак, ты туда не спускался?

– Как? Я ж не самоубийца!

Я заглянул за край обрыва, но почти ничего не увидел.

– Близко не подходи, песок слишком рыхлый, может осыпаться.

Вопреки моим ожиданиям, склон был не отвесным, а наклонным. Я сделал еще шаг к краю обрыва.

– Вон он, там!

Футах в сорока ниже по склону, уткнувшись задом в заросли тонких, голых деревьев, стоял трактор на четырех высоких колесах. В открытой кабине-площадке сидел в неудобной позе какой-то человек. Он не шевелился. Судя по всему, тяжелая машина, двигаясь задом, перевалила через бровку и сползала по склону, пока не уперлась в деревья. Передний ковш-погрузчик покоился на песке впереди, из-за кабины выглядывала суставчатая стрела экскаватора.

Джей прищурился, вглядываясь в снежную мглу:

– Эй, Билл, у меня к тебе юридический вопрос.

– Валяй.

– Легко ли аннулировать сделку по продаже недвижимости?

– Если обе стороны согласны и сделка еще не была зарегистрирована – очень легко.

– А если завтра утром новые хозяева из «Буду Лимитед» найдут на участке труп, смогут они расторгнуть наш договор?

Я немного подумал.

– Да, причем в одностороннем порядке. Достаточно заявить, что здесь могло иметь место преступление и что им навязали сделку мошенническим путем. Они могут получить соответствующий судебный приказ, могут приостановить платежи или заморозить счета. В такой ситуации можно много чего сделать…

– И я останусь без моего здания?

– Да, – сказал я.

Джей некоторое время молча разглядывал трактор.

– Мне кажется, можно попытаться его вытащить.

– Как?

– Сесть за рычаги и въехать сюда. Подъем не очень крутой. Насколько я знаю, эта машина рассчитана на больший уклон.

– Вот дьявол!… – Поппи сплюнул. – Ты нас угробишь.

– Ты собираешься трогать мертвое тело? – осведомился я. – Этого нельзя делать.

– Если склон не слишком крутой, почему Хершел сам не въехал обратно? – спросил Поппи.

– Я не знаю. Может быть, ему стало плохо. Сердечный приступ или что-то в этом роде…

– Но ты не знаешь точно, – заметил Поппи. Джей не обратил на него никакого внимания.

– У тебя в сарае была цепь. Она все еще там?

– Там, ну и что с того?

Я с нарастающим страхом прислушивался к их разговору.

– Я видел, твоя двухтонна нагружена под завязку.

– Ничего не выйдет, – заявил Поппи.

– Выйдет, если мне удастся завести трактор.

– Ты обязательно кого-нибудь угробишь, Джей. Не обязательно меня, но кого-нибудь – точно. Может быть даже, самого себя. Если буксир лопнет, концом тебе может снести голову…

– Спасибо, Поппи. дорогой, ты замечательно умеешь успокаивать.

– И тогда у твоей девки не будет никого, кто кусал бы ее за сиськи.

– Ты настоящий джентльмен, Поппи. Всегда им был.

– Постойте, постойте, – вмешался я, – вы что, не слышали? Этого ни в коем случае нельзя делать! Вызовите полицию, это дело колов.

Поппи с угрозой показал на меня:

– На хрена ты притащил с собой этого?

– Разве ты нашел мне другого помощника, который согласился бы поехать сюда в три часа ночи?

Поппи покачал головой, словно растеряв вдруг всю свою задиристость.

– Нет, Джей. Я только ждал, вот и все.

– Ты и так много сделал, – сказал Джей несколько более мягким тоном. – Теперь нам осталось только одно… Сходи принеси цепь.

Поппи свирепо хрюкнул, забрался в свой потрепанный грузовик и отъехал.

Джей проводил его взглядом и стал осторожно спускаться вниз по склону. Все происходящее мне по-прежнему очень не нравилось, однако я последовал за Джеем, то и дело оскальзываясь на заледеневшем песке. Сверху трактор напоминал игрушку, брошенную кем-то в гигантской песочнице, но когда мы подошли ближе, я увидел, что это была большая и мощная машина, впрочем давно требовавшая ремонта. Желтый корпус покрывали пятна и потеки ржавчины, шланги гидравлической системы были обмотаны матерчатой изоляционной лентой.

Хершел оказался коренастым, толстым негром, одетым в рабочую куртку из клетчатой шотландки. Он сидел в водительском кресле, откинувшись на спинку и разбросав перед собой ноги. Его невидящий взгляд был устремлен в небеса. На вид ему можно было дать и пятьдесят, и семьдесят, но сейчас это не имело значения. Холод и ветер сделали свое дело, и тело Хершела было твердым как камень. Он был мертв.

Джей приблизился к трактору.

– О, Хершел, что ты наделал?! – простонал он сквозь стиснутые зубы и, вскарабкавшись на площадку, опустился на колени и прижался лбом к руке мертвеца. – Что тебе здесь понадобилось? Ведь ты говорил, что закончил работу еще на прошлой неделе! Зачем же ты приехал сюда снова?…

Обмякшее тело и поникшая голова Джея были так выразительны, что я в смущении отступил подальше, чтобы дать ему побыть наедине со своим горем. Что значил для Джея Хершел и что их связывало? Трудно было представить себе двух других таких несхожих людей – белого и черного, молодого и старого, живого и мертвого, однако то, как Джей прижался лбом к заледеневшему телу, весьма красноречиво свидетельствовало, что их отношения были по меньшей мере дружескими и имели долгую историю.

Наконец Джей поднялся с колен. Я видел, как он протер пальцем один из циферблатов на приборной панели и некоторое время изучал его показания, потом повернул ключ зажигания. Мотор молчал. Тогда Джей попытался сдвинуть мертвое тело, но у него ничего не вышло, и я сразу понял почему. Правая рука Хершела была без перчатки; очевидно, уже после смерти она свесилась вниз и, случайно коснувшись рычага переключения передач, примерзла к нему.

Джей изо всех сил тащил и дергал, но рука примерзла накрепко.

– Черт, не получается!

– Смотри не повреди кожу! – крикнул я ему.

– Да знаю я, знаю!… – проревел Джей сквозь свист ветра, раздувавшего иолы его длинной куртки. – Поднимись ко мне, Билл!

– Что?

– Лезь сюда, ты мне нужен.

– Для чего?

– Иди сюда, кому говорят!…

Я неуклюже вскарабкался в кабину. Все во мне решительно восставало против того, что Джей уже сделал или собирался сделать.

– Господи, Джей, я уже давно должен был быть в постели, а не здесь!

Мертвое лицо Хершела продолжало смотреть в снежные небеса, открытые глаза покрылись ледяной коркой. У него были электронные часы, и крошечный красный огонек, отмерявший секунды, продолжал мерно мигать, словно владелец мог вот-вот посмотреть, который час. Я заметил, что Хершел был без носков, и что на ногах у него были низкие домашние туфли, а не высокие рабочие башмаки.

– Возьми его за руку и попробуй согреть.

– Ты спятил?

– Да, я спятил.

– Я не собираюсь ручкаться с мертвецом.

– Но иначе я не смогу сдвинуть его с места!

– Почему бы не позвонить в полицию?

– Не могу, советник, – ответил Джей негромко, но твердо. – Просто не могу, и все.

Мне пришло в голову, что, пока он здесь возится, я мог бы вскарабкаться по песчаному склону и – если Джей оставил ключи в замке зажигания – сесть в джип, выгрузить коробку с деньгами и уехать. На Манхэттене я бы оставил машину на первой же стоянке, а сам отправился к себе на квартиру. Я бы поднялся на свой этаж, отпер замок, запрыгнул в постель и, пожелав самому себе спокойной ночи, до утра смотрел бы сны о Сельме Хайек. Я действительно мог это сделать. И я мог сделать это только сейчас.

Но я остался на месте. Вместо того чтобы удрать, я сжал теплыми ладонями огромную, холодную кисть мертвеца, казавшуюся твердой как камень. Мысленно сосчитав до тридцати, я несколько раз хлопнул в ладоши, чтобы согреться, и попробовал снова. После нескольких подобных попыток мои руки совершенно окоченели, но Хершел и не думал оттаивать. Нет, подумал я, не затем я учился в Йельской школе права, не затем угробил лучшие годы, работая по семьдесят часов в неделю, не затем говорил «да» Элисон, чтобы теперь пожимать руку трупу. То, что происходило сейчас, было настоящим безумием, и я понимал это лучше, чем кто бы то ни было, однако мой мозг независимо от меня продолжал работать над проблемой, пытаясь найти решение.

– У Поппи был кофе, – припомнил я. – Он сказал – у него в грузовике есть термос с горячим кофе.

– Верно! – выкрикнул Джей. В считанные секунды он взбежал вверх по склону и вернулся; не успел я и глазом моргнуть, как он уже лил кофе из большого термоса прямо на руку Хершела. От руки повалил пар, ясно видимый в луче фонарика.

– Это должно сработать! – сказал Джей и яростно потряс рычаг переключения передач. Потом он снова стал лить кофе.

– Есть! – воскликнул он через минуту и отвел рычаг в сторону. Теперь одеревеневшая рука Хершела указывала куда-то в пустоту, но между мертвым телом и рулем трактора почти не оставалось свободного места. Перешагнув через Хершела, Джей с трудом втиснулся в это узкое пространство и почти сел на колени мертвеца.

– Хершел, старина, прости… – пробормотал Джей. – Вот если бы ты не был таким толстым… – Он повернул ключ зажигания. Ничего. Джей попробовал снова, и я услышал серию резких щелчков.

Джей негромко чертыхнулся, слез с Хершела и, спустившись по лесенке вниз, открыл вмонтированный в нижнюю ступеньку ящик с инструментами.

– Наверное, он оставил включенными фары, – сказал Джей, отвечая на мой невысказанный вопрос. – Аккумулятор почти полностью разряжен.

Из инструментального ящика он достал небольшой баллончик, похожий на аэрозольную упаковку краски, потом лег животом на капот и, несколько раз нажав на распылитель, перекачал содержимое баллона в металлический патрубок, похожий на трубу дымохода.

– Эфир, – пояснил Джей. – Прямо на стартер. Искру дает – будь здоров!

Он швырнул баллон обратно в ящик с инструментами и достал жестяную флягу чуть поменьше размером. Увязая ногами в рыхлом песке, Джей обошел трактор спереди, держась для равновесия за зубья погрузочного ковша; при этом мне показалось, что, несмотря на молодость и отменную физическую форму, Джей движется с большим трудом. Отвинтив крышку топливного бака, находившуюся между ступенек с другой стороны кабины, он опрокинул флягу над его горловиной и даже постучал по донышку. Очевидно, то, что находилось внутри, на холоде загустело и не желало вытекать, и Джей сунул во флягу палец. Когда он вытащил его обратно, на пальце было нечто похожее на комок голубоватого масла.

Джей ловко сбросил комок в горловину топливного бака.

– Что это? – спросил я.

– Специальный гель. – Джей повторил свои манипуляции с флягой. – Для разогрева дизельного топлива.

Он швырнул опустевшую жестянку в темноту и снова поднялся в кабину. Рычаги управления экскаватором и гидравлическими упорами находились сзади, а рычаги управления ковшом-погрузчиком и рычаг переключения передач – спереди.

– Найди-ка мне палку с развилкой на конце! – крикнул Джей.

Ноги у меня успели онеметь от холода, в ботинки набился песок. Я огляделся по сторонам и сразу заметил в нескольких ярдах от нас засохшее дерево. Отломав от него сук длиной фута в три, я бегом вернулся к Джею. Взяв у меня палку, Джей сказал почти извиняющимся тоном:

– Вообще-то сиденье поворачивается, но сейчас это вряд ли возможно.

Он сидел на Хершеле практически верхом, и я машинально взглянул на лицо старика, словно надеясь увидеть, что он как-то на это отреагирует. Но, как и следовало ожидать, окаменевшее лицо Хершела не изменилось.

Джей тем временем снова повернул ключ зажигания. Под капотом что-то щелкнуло, двигатель провернулся и, схватившись, взревел. Трактор крупно затрясся, завибрировал, и Джей немного убавил обороты, а я испытал внезапный приступ радости, к которой, впрочем, примешивалась изрядная доля беспокойства. Сзади из-под колес трактора поползли струйки песка, и Джей, неестественно изогнувшись, ткнул суком с развилкой в рычаг на заднем пульте. Один опорный гидравлический башмак медленно опустился, уперся в песок, и Джей, дав двигателю еще немного поработать на холостых, выключил его.

Потом мы вскарабкались наверх. Поппи уже привез цепь и сидел в своем грузовике. Я заметил, что к рулю примотана изолентой засаленная рабочая перчатка, до странности похожая на отрубленную кисть. Очевидно, Поппи просовывал в перчатку больную руку, чтобы она не соскальзывала с руля.

Заметив нас, Поппи спрыгнул на землю. Вместе с Джеем они прикрепили оба конца цепи к буксирному крюку грузовика. Потом они оттащили закольцованный конец цепи к трактору, и Джей закрепил буксир в проушине на погрузочном ковше. Сверху мне было мало что видно, но я мог угадывать его действия по взмахам фонарика.

Пока Джей возился внизу, Поппи вытащил из зарослей ежевики толстое бревно, уложил на краю обрыва и забросил на него цепь, чтобы при буксировке она скользила по дереву, а не зарывалась в землю. Похоже, Джей и Поппи знали, что делают; во всяком случае, действовали они на редкость согласованно, почти не переговариваясь. Наконец все было готово: двойная цепь, соединявшая трактор с грузовиком, спокойно лежала на бревне.

– Эй, ребята, вы с ума сошли! – снова воззвал я. – Еще немного, и вы нарушите закон! Оставь все как есть, Джей, и позвони в полицию – пусть с этим разбираются копы. В конце концов, я адвокат, и я знаю, что говорю!…

– Вот как мы сделаем, – сказал Джей. Он только что поднялся наверх и все еще тяжело, с хрипом дышал. – Заводи мотор, Поппи, но держи машину на тормозах. Я запущу трактор. Когда я буду готов – я тебе посигналю. Сразу после этого я включу передачу, и ты должен сделать то же самое, понятно? Поезжай не спеша, на первой скорости, потому что если я вообще сдвинусь с места, то буду ехать медленно. Смотри не газуй, чтобы цепь не лопнула. Если это случится, тогда все – я свалюсь вниз. Но и провисать ей не давай, держи цепь все время внатяг. Ты, Билл, встанешь с фонариком около бревна. Мне не будет видно Поппи, а ему не будет видно меня, поэтому ты должен…

– Ты с ума сошел, Джей! Ты…

– Я все равно сделаю это, Билл, будешь ты помогать или нет.

– Не буду я тебе помогать! Я не собираюсь участвовать в этом… в этом…

– Тогда держись подальше, чтобы тебя не задело, если цепь все-таки лопнет. – Джей неожиданно протянул мне руку. – Спасибо за все, Билл. Был рад с тобой познакомиться. Если что – не поминай, как говорится, лихом…

– Что такое? Почему?!

– Если буксир оборвется, мне крышка. Пойду на корм рыбам. Сто пятьдесят футов – не шутка. Трактор полетит вверх тормашками, так что и выскочить не успеешь, к тому же сегодня высокий прилив. Как я уже сказал – пойду на корм рыбам.

Оступаясь и скользя, он стал спускаться вниз в своих дорогих ботинках.

– Эй! – крикнул ему вслед Поппи. – Не суетись там, слышишь?

Прежде чем я успел спросить, что он имел в виду, Поппи вернулся в кабину грузовика. Мне по-прежнему было очень не по себе, однако я встал на краю утеса и посветил фонариком в сторону машины Поппи. В ответ он помахал рукой. С того места, где я стоял, мне было хорошо видно и грузовик и трактор, и я посигналил Джею. Он снова оседлал Хершела и завел мотор, потом поднял опорный башмак и передний ковш, чтобы он не цеплялся за грунт при подъеме. Послышался короткий гудок. Я посигналил фонарем Поппи, и грузовик, судорожно дернувшись, медленно покатился вперед. Толстая цепь, лязгнув, натянулась, стальные звенья впились в бревно, но трактор не двинулся с места. Потом его колеса вдруг провернулись сразу на четверть оборота, выбросив из-под протекторов струи песка. Я снова махнул Поппи фонарем, давая знак прибавить скорость. Джей одной рукой переключал передачи, другой крутил руль. Трактор начал медленно подниматься по склону – фут, еще фут. Снег пластами соскальзывал с вибрирующего корпуса, «елочка» протектора вгрызалась в мерзлую траву и песок. В нос мне ударил резкий запах дизельных выхлопов. Двигатель грузовика скрежетал и ревел на низкой передаче, цепь натянулась как струна. Вдруг задние колеса картофелевоза завращались на месте, из-под скатов полетели назад лед и грязь, но Джей продолжал подниматься. Цепь провисла, потом грузовик прыгнул вперед сразу футов на пять, и трактор дернулся. Дальше обе машины снова двигались вместе, и вскоре трактор, волоча за собой несколько сломанных веток, показался над краем обрыва. Но вместо того, чтобы перевалить через песчаную кромку, тяжелая машина смяла ее и, зарывшись колесами в рыхлый грунт, забуксовала на месте. В следующую секунду трактор вдруг рванулся вперед, в мгновение ока оказавшись футах в десяти от обрыва, и Джей едва удержался на ногах.

Я замахал фонарем, и грузовик остановился. Поппи вылез из кабины и бегом бросился к нам.

– Получилось! – крикнул он.

– Ты чертовски прав, – отозвался Джей, продолжая сидеть на коленях у Хершела. Только потом он спустился к нам, оставив мотор включенным.

Поппи впервые увидел труп вблизи. Казалось, больше всего его потрясла указывающая в пустоту рука.

– Наверное, он был слишком стар для всего этого дерьма… – пробормотал Поппи почти печально, но уже в следующую минуту к нему вернулась его обычная сварливость. – Я не намерен мотаться в Нью-Йорк каждый раз, когда у тебя возникают какие-то проблемы, – заявил он. – Ясно?

– Больше проблем не будет, – пообещал Джей. – Да и сегодня у нас была только одна проблема, и мы ее решили. – Он сунул руку в карман, достал пачку денег и отсчитал пять банкнот по пятьдесят долларов. – Вот, Поппи, возьми. Это тебе за помощь и за все остальное.

Поппи взял деньги. Сумма была намного больше, чем он ожидал. Тем не менее он махнул рукой в сторону грузовика.

– Похоже, трансмиссия накрылась, – сказал он.

– Но грузовик еще может ездить?

– Только на первой передаче, миль десять – пятнадцать в час.

– В таком случае отгони его назад к машинному сараю.

– Хорошо. А что ты собираешься делать с ним? – Поппи показал на труп в кабине трактора.

– Я хочу, чтобы ты перегнал его к синему ангару.

– Ты имеешь в виду, на старом участке?

– Именно это я и имею в виду, Поппи. Только поставь его поаккуратнее, понял?

Джей хочет убрать трактор с проданной земли, сообразил я. Но зачем? Что ему это даст?

– Эй, минуточку… – начал я. До Поппи тем временем дошло.

– Как будто он ставил машину, когда… Точно?

Джей тяжело вздохнул.

– Да. И еще сделай так, чтобы его рука снова была на рычаге переключения передач. Пусть все выглядит естественно. Я думаю, снег скоро засыплет отпечатки колес, но было бы неплохо, если бы ты несколько раз проехался по дороге на грузовике, чтобы твои следы перекрывали его следы. Ну, как будто ты только что вернулся…

– Я должен сделать вид, будто ездил куда-то по делам?

– Точно. Потом позвони в «Службу спасения» и скажи, что ты его только что нашел.

– Заметано.

– Я выхожу из игры, – вмешался я. – Вы нарушили закон, и я не намерен в этом участвовать. Либо отвези меня назад, Джей, либо подбрось меня до ближайшей железнодорожной станции. Делай что хочешь, но увези меня отсюда.

Но Джей, словно не слыша меня, продолжал инструктировать Поппи:

– Тебе придется разобрать изгородь, а потом снова вернуть все на место.

– Понятно.

– Мы ничего не упустили?

Поппи задумался, словно искал изъяны в логике Джея.

– Хершел все равно уже умер, – сказал он наконец.

– Об этом я тебе и толкую. Ты просто нашел его возле ангара, примерзшего к трактору, и позвонил по девять-один-один.

– О'кей. Главное, чтобы он выглядел так, как будто никто его не трогал.

– Я не хочу в этом участвовать! – снова сказал я, чувствуя, что мои заявления начинают звучать слишком однообразно. Но что я мог поделать?!

– Никто и не просит тебя участвовать, – отозвался Джей и снова повернулся к Поппи. – Как только окажешься за изгородью, сразу поворачивай к восточной дороге, только смотри не попади в дренажную канаву возле поля, где мы когда-то сажали капусту. По восточной дороге доберешься до проселка, по которому мы приехали. Поезжай по нему, пока не попадешь на главную дорогу – по ней и доберешься до синего ангара. Трактор лучше оставь прямо на дороге, иначе придется много маневрировать. И ничего не бойся – через полчаса снег занесет все следы, к тому же…

– К тому же каждый, кто приедет туда после меня – «скорая», например, – проедет прямо по ним и уничтожит все следы, которые еще остались.

– Да, – негромко сказал Джей. Поппи яростно потер руки.

– Послушайте, – снова начал я. – Мне очень не нравится…

– Нет, это ты послушай, – перебил Джей. – Хершел уже мертв, понимаешь? У него сердце было ни к черту!… Я несколько раз спрашивал, по силам ли ему эта работа. К тому же Хершел собирался закончить ее неделю назад, пока погода стояла нормальная. Если бы он отказался, сказал, что не может, я бы сам здесь все сделал. Тут всего-то и нужно было выровнять землю да засыпать самые глубокие ямы.

Я молчал, не замечая ни бившего мне в лицо снега, ни замерзших ног, оглушенный тем, какой оборот приняли события.

– Нам просто не повезло, – продолжал объяснять Джей. – Я знал, что буду продавать землю, и попросил Хершел а срезать бугры, закопать старые дренажные канавы. Это было что-то вроде любезности с моей стороны – уважения к покупателям, понимаешь?… – Он смотрел на меня, не мигая, чуть приоткрыв рот, и я спросил себя, способен ли Джей на насилие. – Неделю назад Хершел позвонил мне и сказал, что все готово. Теперь я думаю, что он мне солгал.

– А как получилось, Поппи, что Хершела нашел именно ты? – спросил я. – Ты-то что здесь делал? Может, гулял?

– Я увидел трактор и заинтересовался. Мне захотелось узнать, что происходит.

– Послушай, Билл, – снова сказал Джей. – Хершелу теперь уже все равно. Кроме того, утром вдоль побережья иногда гуляют люди. Страшно подумать, что могло бы случиться, если бы чьи-нибудь ребятишки увидели трактор и забрались в него! Не волнуйся – Поппи позвонит в полицию, только немного попозже. Я не могу допустить, чтобы эта сделка сорвалась, просто не могу! Какая, к черту, разница, где умер Хершел – там или здесь?!

Я мог бы сказать, что разница, несомненно, есть – особенно для самого Джея, который примчался сюда ночью, в непогоду, чтобы с риском для собственной жизни переместить тело на другое место, однако какая мне от этого будет польза, я не представлял. Мне хотелось только одного – как-нибудь выбраться из этой передряги.

– Смотрите! – сказал вдруг Поппи, показывая в сторону главной дороги. Я увидел фары автомобиля, который двигался в нашу сторону.

– Садись в грузовик, – приказал ему Джей. – Я передумал. Поезжай к машинному сараю, только фары не включай. Я сам отгоню трактор.

И оба бросились каждый к своей машине. Поппи отцепил буксир от картофелевоза, запрыгнул в кабину с той стороны, где когда-то была дверь, и медленно поехал по грунтовке прочь. Джей тем временем отсоединил цепь от трактора; перебирая ее руками, он забросил звякающие концы в ковш-погрузчик, забрался в кабину и, усевшись на замерзший живот Хершела, развернул машину параллельно кромке обрыва. Не обращая внимания на ветер, трепавший его куртку и ерошивший волосы, он, не включая фар, повел раскачивавшийся на ухабах трактор куда-то в темноту.

Я остался возле джипа. Фары продолжали приближаться. В темноте, укрывшей заснеженные поля, не видно было ни трактора, ни грузовика, но я знал, что джип непременно заметят, и кинулся к обрыву. Пробежав ярдов двадцать, я перемахнул через кромку и бросился на землю, всем телом прижимаясь к заснеженному песку. Тотчас же холодный ветер с океана принялся рвать на мне куртку, задувать в брючины и хватать меня за икры.

Тем временем неизвестный автомобиль приблизился и замедлил ход. Это оказалась полицейская патрульная машина с выключенной мигалкой. Она начала было разворачиваться; потом свет фар скользнул по джипу, и машина остановилась. Если копы найдут в джипе коробку с баксами, подумал я, события примут совсем интересный оборот. Из своего укрытия я видел, как луч ручного фонарика пронзил снежную мглу и осветил водительское место, потом переместился к пассажирскому сиденью, скользнул по земле и остановился на номерном знаке. Я был уверен, что один из патрульных непременно выйдет, чтобы осмотреть джип, но фонарик неожиданно погас, и полицейская машина, закончив разворот, двинулась в обратном направлении. Задние габаритные огни становились все меньше и наконец исчезли за рощей.

Убедившись, что копы уехали, я выбрался из своего укрытия. Теперь мне еще больше хотелось поскорее убраться отсюда. Но куда, черт возьми, подевались Джей и Поппи? Может быть, копы перехватили кого-то из них на обратном пути? Некоторое время я размышлял над тем, не спуститься ли мне по откосу к морю, чтобы узкой прибрежной полосой добраться до ближайшего жилья, но потом решил отказаться от этой мысли. Было слишком холодно, а налетавший снизу ветер и вовсе казался ледяным. Пожалуй, решил я, в джипе будет намного теплее, особенно если Джей оставил ключи в зажигании.

Сказано – сделано, и, подбежав к джипу, я распахнул дверцу и забрался в салон. Пора уносить ноги, Билли-бой, сказал я себе и принялся шарить по приборной доске в поисках ключей. В зажигании их не было, и я проверил под сиденьем. Ничего. В перчаточнице я обнаружил только инструкцию к автомобилю, еще один сильно побитый бейсбольный мячик, страховой полис (из которого следовало, что срок страховки Джея истек месяц назад), пустую коробку из-под патронов и, как ни странно – зимнее расписание спортивных состязаний в одной из частных школ Манхэттена. Баскетбольные матчи девочек, проводившиеся каждый четверг вечером, были отмечены кружком. Случайный, бесполезный хлам… Я закрыл перчаточницу и скрючился на сиденье. Чувствовал я себя далеко не лучшим образом.

Потом из темноты появилась какая-то темная фигура. Это был Джей в своей длинной куртке. Я открыл ему водительскую дверцу.

– Ты видел машину? – спросил он.

– Да, Джей. Это были копы.

Он сел на водительское место. От мороза его лицо побелело и осунулось.

– Почему копы приехали сюда, Джей? Что им могло здесь понадобиться?

Не отвечая, Джей закрыл глаза и некоторое время часто и глубоко дышал.

– О'кей, еще минуточку… – пробормотал он, не открывая глаз.

– Ты нормально себя чувствуешь?

Он кивнул и достал из кармана ключ.

– Может быть, лучше я сяду за руль?

– Ничего, справлюсь.

– Прими еще пару этих своих таблеток, – посоветовал я.

– Дай мне немного… отдышаться. – Он вылез из джипа, открыл заднюю дверцу и лег на сиденье.

– Джей?!

– Все в порядке, – послышался его сдавленный голос. – Я справлюсь. Сделай одолжение, не рассказывай ничего Элисон, хорошо?

Я обернулся назад и забрал у него ключи:

– Поехали. Надо выбираться отсюда.

Я возвращался тем же путем, каким мы приехали. Снег уже начал заносить следы полицейской машины, а на правой обочине намело самые настоящие сугробы, чем-то похожие на дюны на океанском берегу. Когда мы проезжали мимо массивных хозяйственных построек, я заметил то, что не рассмотрел в первый раз – скромный фермерский домик, стоявший довольно далеко от дороги. В темноте он был похож на призрак, на зимний мираж. Свет в окнах не горел, крыльцо занесено снегом. Кто-то когда-то жил здесь…

У цепи, преграждавшей выезд на главную дорогу, нас поджидал полицейский автомобиль. Он был припаркован с таким расчетом, что любая попытка объехать его закончилась бы в кювете. Я затормозил и заглушил двигатель, оставив фары включенными.

– В чем дело? – спросил Джей, приподнявшись с сиденья.

– Копы.

Он застонал и снова упал на подушки.

Полицейские вышли из машины и двинулись к нам, положив руки на рукоятки пистолетов; свои длинные фонарики они держали на плечах, как копья.

– Эй, ты кто такой? – спросил один из них. Я опустил стекло.

– Привет, ребята, – сказал я, думая о коробке с деньгами позади моего кресла.

– Решил прокатиться? – Второй коп посветил фонарем на заднее сиденье джипа. – Кто это у тебя там?

– Мой друг, – ответил я.

– Здесь тебе не аллея для свиданий, – сказал первый. – Эта земля – частная собственность.

– Не похоже.

Коп улыбнулся счастливой улыбкой садиста:

– А на что это похоже, интересно знать?

– Эй, Дуг, это ты? – окликнул его Джей с заднего сиденья.

– Кто это? – Коп поднял фонарь повыше.

– Так ты женился на этой своей девчонке или нет? – почти выкрикнул Джей.

– Джей? Джей Рейни?

Джей выпрямился, открыл заднюю дверцу и… едва не вывалился из машины.

– А ты думал кто – Майкл Джексон?

Коп, которого звали Дугом. покачал головой и рассмеялся.

– А мы думали, ты стал большой шишкой в городе, – сказал он, пожимая Джею руку, потом кивнул в мою сторону: – Кто это с тобой?

– Это? – небрежно отозвался Джей. – Это мой адвокат, ребята.

– Адвокат?

– Адвокат из Нью-Йорка, лучший из всех, кого можно нанять за деньги.

Второй коп направил луч фонаря прямо мне в лицо, и я заморгал.

– Ты тоже выпил? – спросил он.

Я отрицательно покачал головой. Сквозь открытое окно в салон намело уже порядочно снега.

– Ты не будешь против, если я проверю?

– Нет.

Он наклонился и слегка потянул носом воздух.

– Ты пил, но это было несколько часов назад, – сказал он. – Кроме того, ты поужинал, а рядом с тобой кто-то курил сигары.

– Все точно, – подтвердил я. – Отличная работа.

Первый коп рассмеялся.

– Он способен учуять девку миль за двадцать, – сказал он.

– Эй, ребята, мне нужно сесть, – заявил Джей. Дуг помог ему забраться в машину и закрыл дверь, потом повернулся ко мне и протянул руку:

– У тебя есть какое-нибудь удостоверение личности?

Я протянул ему водительские права, но Дуг покачал головой:

– Я имею в виду документ, где было бы написано, кто ты такой.

Я порылся в бумажнике:

– Вот моя старая визитная карточка.

Дуг взял визитку и направил на нее свет фонаря.

– Ого, я даже слышал об этой фирме. Ты там больше не работаешь?

– Нет.

– Тебя выперли из адвокатов?

– Что-что?

– Шучу.

– Нет, звания адвоката меня никто не лишал.

– Я только хотел убедиться, то ты не вешаешь Джею лапшу на уши, мистер Уильям Уайет. – Дуг кивнул напарнику. – Что ж, поскольку машина не краденая, поскольку ты не пил за рулем и поскольку владелец собственности наличествует, хотя и пьян как зюзя, у нас нет никаких претензий, – сказал он, но визитную карточку не вернул, а опустил в карман своей куртки. – Мы увидели на участке Джея свет и решили, что кто-то нарывается на неприятности. – Дуг снова посмотрел на меня. – Кстати, парни, вам-то что тут понадобилось ночью, да еще в такую собачью погоду?

– Джей показывал мне землю, – сказал я. – У него сегодня было… что-то вроде праздника, и он захотел показать мне участок.

– Я слышал, Джей собирался его продавать. – Дуг наклонился к окну и сказал, обращаясь к заднему сиденью: – Возвращайся к нам, Джей, пока большой город не сожрал тебя с потрохами.

Ответа не последовало.

– Вот что, Уильям Уайет, – негромко сказал он мне. – Ты должен доставить этого парня домой в целости и сохранности, сечешь? Мы с Джеем старые друзья. Вместе играли в бейсбол, до того как…

– До того как – что? – спросил я, но Дуг уже выпрямился.

– Просто присмотри за ним, о'кей?

– Конечно. – Мне уже не терпелось уехать. Полицейский автомобиль немного сдал назад, развернулся и покатил по дороге. Я завел мотор.

– Джей! – позвал я.

Он не ответил. Тем не менее я продолжал:

– Джей, – сказал я, – тебе придется подыскать другого адвоката.

Я ждал ответа, но не дождался. Потом я вспомнил, что нужно поднять цепь и запереть замок. Это заняло всего несколько минут, затем я выехал на главную дорогу. До города было часа полтора езды.

– Я не занимаюсь подобными делами, – добавил я. – Никогда не занимался и не хочу заниматься, понимаешь?

Джей молчал, и я обернулся через плечо, надеясь угадать его реакцию по выражению лица.

Но Джей никак не реагировал. Он просто спал, свернувшись клубочком на заднем сиденье, странно похожий на маленького мальчика.


Было уже совсем поздно или, наоборот, – рано. Время приближалось к пяти. Прошедшие вечер и ночь казались невозможными, нереальными, словно странный, гнетущий сон. Все, что случилось со мной с того момента, когда пять часов назад я впервые спустился в Кубинский зал, представлялось мне абсурдным, бессмысленным. Я ехал на запад; держа курс на огни Манхэттена и наслаждаясь теплом из включенной на полную мощность «печки», я гадал, зачем кои оставил у себя мою визитную карточку. На мой взгляд, она была ему совершенно ни к чему.

Потом я снова бросил взгляд на заднее сиденье. Джей продолжал спать, громко сопя и время от времени глухо покашливая; порой он принимался что-то бормотать во сне, и я почувствовал острую досаду. Мне очень не нравилось, что он втянул меня в какие-то темные делишки, не нравилось, что я оказался причастен к каким-то его проблемам. Вероятно, Джей был прав, когда настоял на том, чтобы мы вытащили трактор, так как он действительно мог представлять опасность для тех, кто проходил внизу. Это еще можно было понять. Интересы живых всегда выше интересов мертвых, и мое участие в этом предприятии выглядело более или менее оправданным. Главная проблема, однако, заключалась не в том, что мы трогали мертвое тело, а в том, что мы оставили Хершела слишком далеко от того места, где его настигла смерть. Самому Хершелу, понятно, было глубоко безразлично, что его труп отвезли на несколько сот ярдов от обрыва. Он не мог этого ни чувствовать, ни знать, однако именно его незнание вызывало у меня сильный протест. Мне всегда казалось – мертвые должны оставаться там, где умерли, чтобы живые запомнили их в подлинных обстоятельствах их смерти. Так родным будет гораздо легче примириться со своей утратой, легче представить последние часы близкого человека и поставить точку в конце последней страницы. Нельзя тревожить останки – этот принцип логически вытекает из основных потребностей человеческого общества или, если уж на то пошло, человеческого рода. А я не только участвовал в этом… кощунстве, но и скрыл этот факт от полиции.

Означает ли это, что я солгал? Да, означает. А колов всегда очень интересует ложь, особенно если она касается мертвых тел, которые кто-то куда-то тащит под покровом темноты.

Все вместе вызвало неприятное ощущение того, что я снова покатился под уклон и еще больше отдалился от своей прошлой жизни, от Тимоти. Я и без того тосковал о нем слишком сильно: мне постоянно вспоминалось, как он тыкался головой мне в плечо, когда младенцем засыпал у меня на руках, как он вытягивал губы и причмокивал во сне, как он невинно попукивал или икал после кормления. Я вспоминал льняную мягкость его светлых волос, которые после мытья становились похожими на пух утенка, ощущал на руках вес его расслабленного тельца, слышал его сонное сопение. Воспоминания были такими яркими, словно все это было только вчера, и пока я мчался по шоссе сквозь ночную мглу, они снова и снова терзали меня острой болью. Где он сейчас, думал я. Где мой сын?! (Погрузившись в горькие раздумья, я едва не сказал это вслух.) Где Тимоти – мальчуган, который сидел у меня на плечах и «рулил», дергая то за левое, то за правое ухо? Где мальчишка, который уже в пять лет мог прочесть спортивную страничку в газете от начала и до конца, который за каких-нибудь пять минут ухитрялся вымазать зубной пастой всю ванную комнату, и, швырнув полотенце на пол и оставляя за собой мокрые следы, босиком шлепал по коридору? Где тот мальчик, которого я каждый день – ровно в девять часов – целовал на сон грядущий? Тимоти, сынок, где ты?! В чужой стране, на попечении другого мужчины где-то далеко-далеко… ждешь, когда твой папа приедет за тобой.


Я мчался все вперед и вперед сквозь пургу. Час был ранний, и мы могли двигаться быстро. Когда подъезжаешь к Нью-Йорку с востока, город начинается как бы постепенно. Первым появляется унылый пустырь, заросший чахлыми соснами; за ним тянется пригородный поселок, застроенный типовыми коттеджами и новенькими офисными зданиями; еще дальше раскинулся пестрый и беспорядочный пригород. По мере приближения к Квинсу земельные участки становятся все меньше, превращаясь в чисто декоративные палисаднички, а сами дома – массивные, приземистые – стоят все ближе друг к другу, зачастую разделенные лишь кирпичным брандмауэром. Вскоре и они исчезают, и начинаются дома сплошной застройки. Дорога становится хуже, выездов на шоссе – больше, а водители утрачивают последние остатки порядочности. Еще немного, и вот вы в Квинсе, а впереди сплошной отвесной стеной уже встает Манхэттен, похожий на тысячефутовый каменный гобелен, подвешенный к небесам. Между тем дорога ныряет вниз, в залитый безумным галогеновым светом тоннель под Ист-Ривер, по которому вы несетесь с головокружительной скоростью восемьдесят миль в час в плотном потоке других машин. Но вот, наконец, тоннель остается позади, и вы оказываетесь на острове.

В эту ночь Манхэттен напоминал глухой, заваленный снегом поселок. На первом же светофоре я оглянулся назад, чтобы посмотреть, как там Джей. Его лицо показалось мне неестественно расслабленным, и на мгновение я испугался, что у меня на заднем сиденье – еще один мертвец, но Джей вдруг кашлянул и приподнял голову.

– Ты вырубился, – сообщил я ему.

– Да.

– Я еду к себе на квартиру. Там я сойду, а ты можешь отправляться дальше.

– Конечно. Это отлично.

– Завтра, как и обещал, я прослежу за регистрацией твоей покупки. – Я притормозил, пропуская ревущую снегоуборочную машину. – Но после этого, Джей, я выхожу из игры. Пожалуйста, больше не считай меня своим адвокатом.

Я свернул на Тридцать шестую улицу. Небо начинало светлеть. До того момента, когда первые лучи солнца поползут по восточным стенам небоскребов, оставалось уже меньше часа.

– Ну вот и приехали.

Джей, похоже, даже не заметил, в каком жалком районе я живу.

– Пойлу к себе и лягу спать, – сказал я Джею. – Ты в состоянии вести? Если нет, я мог бы позвонить Элисон.

– Нет, нет, – быстро сказал он, садясь. – Я могу вести. – Он открыл дверцу. – Ну и холод!

Мне не очень нравилось, как он выглядит, но я все равно вылез из машины, оставив водительскую дверцу открытой.

– Ты точно в норме? – спросил я. – Не забудь, у тебя под сиденьем – коробка с кучей бабок.

– Да, конечно, я помню.

Я ждал каких-то слов благодарности или хотя бы признания, что ночь была не из легких, но Джей ничего не сказал. Тогда я взбежал на ступеньки подъезда и вошел в дом. Дверь за мной захлопнулась, и я немного постоял за ней, глядя на Джея сквозь стеклянную панель. Я беспокоился за него – мне казалось, он едва держится на ногах.

Сначала ничего не происходило, и я уже почти собрался выйти и отвезти его домой, но тут Джей схватился за стойки салона и, подтягиваясь на руках, с трудом выбрался из машины. Пошатываясь и перебирая кузов руками, он подошел к дверце багажного отделения. Открыв ее, он огляделся по сторонам, потом низко наклонился вперед. Я не мог разобрать, что он там делает, но видел, как шевелятся его руки. Потом мне показалось, что я вижу толстую пластиковую трубку, но она только мелькнула и исчезла, и я не был уверен, что не ошибся. Так, согнувшись в три погибели и засунув верхнюю часть туловища в багажный отсек, Джей стоял почти две минуты. Это было небезопасно, особенно в нашем районе, и я припомнил пуэрториканца, который как раз в это время рыскал по окрестностям после попойки, ища, с кем бы затеять драку.

Но вот наконец Джей выпрямился и – со второй попытки – захлопнул дверцу багажника и повернул обратно. На этот раз его движения были чуть более уверенными, и все равно один раз он едва не оступился. Добравшись до водительской дверцы, Джей замер, опершись обеими руками о крышу машины, словно выдохшийся бегун.

Я уже почти решил выйти, когда он наконец сел за руль. Дверца закрылась, и джип плавно покатился по улице. Когда он отъехал на порядочное расстояние, я вышел из подъезда и посмотрел ему вслед. Мне хотелось знать, свернет ли он налево на Восьмую авеню; если бы Джей направлялся к Элисон, он, скорее всего, именно так бы и поступил. Но Джей не стал никуда сворачивать. Вместо этого он поехал по Тридцать шестой улице дальше, и я подумал, что он, возможно, решил проехать через город – так тоже можно было попасть в район, где жила Элисон. Задние огни джипа виднелись уже в двух кварталах, и я вышел на мостовую, чтобы не потерять его из вида. На перекрестке с Седьмой авеню Джей повернул на юг, и я понял, что к Элисон он не поедет. Нет, Джей Рейни – кем бы он ни был и как бы скверно он себя ни чувствовал – направлялся куда-то совсем в другое место.

4

Вот краткая история объекта недвижимости под названием «остров Манхэттен». Его древний, как луна, каменный массив на протяжении двенадцати тысяч лет утюжили могучие ледники. Примерно в те времена, когда начиналась писаная история человечества, они отступили, оставив после себя скалистый остров, засыпанный толстым слоем гравия и песка. Широкая река бежала по острову и впадала в защищенную со всех сторон бухту, по берегам зеленели девственные дубовые леса, на взгорках клены и каштаны чередовались с вязами. В бухте водились устрицы и съедобные моллюски-разиньки; река и прибрежные воды изобиловали рыбой, в лесах водились кролики, бобры, лисы и благородные олени. Под сенью густой листвы прокладывали свои извилистые тропы индей-цы-алгонкины.

Потом пришли времена Хенрика Гудзона и Голландской Ост-Индской компании, Питера Стайвесанта и его Новых Нидерландов. Улучшилась конструкция парусников; король Карл II и его братец герцог Йоркский захватили Новые Нидерланды; восстание чернокожих рабов в 1720 году ускорило сегрегацию цветного населения; Парижский договор 1763 года сделал Северную Америку английской. Самая большая и широкая алгонкинская тропа («брод вей») стала крупнейшим торговым путем, связавшим северную и южную часть острова. Под живописным платаном на Уолл-стрит мужчины в бобровых шапках начали совершать первые биржевые операции. Роберт Фултон изобрел колесный пароход, способный двигаться против течения и оказавший огромное влияние на развитие торговли внутри страны. Большой пожар 1835 года полностью уничтожил деловой район города. Был прорыт судоходный канал Эри, связавший Манхэттен с центральной частью страны, и в алчное чрево молодого города рекой потекли товары – дерево, скот, ржаное виски и другая фермерская продукция. Бродвей стал еще шире и еще длиннее. Неурожай картофеля 1846 года наводнил Манхэттен дешевой ирландской рабочей силой. Неудачная революций 1848-го наполнила город немцами, готовыми за нищенскую плату исполнять любую работу. В центре города появились трущобы, где процветали преступность, порок и болезни, и в конце концов отцы города распорядились снести их и разбить на их месте Центральный парк. Берега Гудзона покрылись грудами пустых устричных ракушек, старых башмаков и битых бутылок, костями павших лошадей, ржавыми пушечными ядрами и другим мусором. Отгремела война Севера и Юга, обогатившая торговцев и оружейников. Был изобретен более экономичный способ выплавки стали. Корнелиус Вандербилд основал Пенсильванскую железнодорожную компанию. К северу от Манхэттена был открыт богатый водосборный район, позволявший снабжать чистой питьевой водой многочисленное население города, а вдоль обоих побережий острова появились корабельные верфи. В западной Пенсильвании нашли нефть. Джон Пирпойнт Морган-младший, обладатель огромного красного носа (такого безобразного, что при виде его большинство конкурентов сдавались без боя), успешно продолжил дело отца. Томас Эдисон изобрел электрическую лампочку, оказавшуюся настолько удобной и экономичной, что весь город был немедленно электрифицирован. Поезда перешли с паровой на электрическую тягу. В Нижнем Ист-Сайде появились публичные дома, разжигавшие сексуальные аппетиты бесчисленных молодых людей. «Босс» Твид, укравший сто шестьдесят миллионов, упростил процедуру натурализации иммигрантов – в том числе сотен тысяч итальянцев и евреев из Восточной Европы, многие из которых поселились в Нижнем Ист-Сайде и стали клиентами вышеупомянутых публичных домов. Чтобы перевозить эту людскую массу, пришлось построить ветку электрической надземки. Фондовый рынок пережил небывалый расцвет. Фотограф Якоб Риис опубликовал свою книгу с фотографиями трущоб Нижнего Ист-Сайда, где процветали преступность, порок и болезни. Появились «патентованные» лекарственные средства, представлявшие собой самый обычный раствор опия с незначительными добавками и действовавшие настолько эффективно, что больные зачастую забывали, что умирают от дизентерии. Фондовый рынок пережил крах. Прекратилось строительство деревянных парусников. Была разработана технология строительства с использованием стального каркаса. Появился новый метод перегонки сырой нефти. Были изобретены двигатель внутреннего сгорания и телефон, завоевавший такую популярность, что весь город был немедленно телефонизирован. На заводах были получены улучшенные марки конструкционной стали. Началась Первая мировая война, обогатившая торговцев и наводнившая город неграми с Юга, готовыми работать за гроши. Европа оказалась на грани хаоса. Было изобретено всемогущее радио. Канул в небытие гужевой транспорт. Район Гарлем стал центром культуры выходцев из южных штатов. Началась эпоха «сухого закона» и подпольных магазинчиков по торговле спиртным. Геологи обследовали остров и нашли мощный слой коренных подстилающих пород, на которых отныне можно было возводить высотные офисные здания. Фондовый рынок пережил очередной взлет. Чванливые и самодовольные долларовые мешки потянулись к показному блеску, который успешно поставляли роскошные бары, отели люкс и закрытые клубы только для миллионеров. Открывались десятки низкопробных эстрадных театриков, разжигавших сексуальные аппетиты бесчисленных молодых людей. Сногсшибательные океанские лайнеры, сияя огнями, бороздили во всех направлениях Атлантику и Тихий океан. Разразился биржевой кризис 1929 года, началась Великая депрессия, за годы которой было завершено строительство «Крайслер-билдинг», «Эмпайр Стейт-билдинг», «Уолдорф-Астории» и Рокфеллеровского центра. Появились сногсшибательные кинофильмы. Началась Вторая мировая война, обогатившая торговцев. Коммерческие театры на Таймс-сквер были переоборудованы в кинотеатры, а в Гарлеме восстали негры. Европа в очередной раз оказалась ввергнута в хаос. Только что построенный комплекс зданий ООН сделался еще одной городской достопримечательностью. Иммигранты из Пуэрто-Рико, которых становилось все больше, заселили покинутый итальянцами и евреями Нижний Ист-Сайд. Новая технология очистки сырой нефти позволила получить новый продукт – так называемое реактивное топливо. Появилось всемогущее телевидение. Цены на внутренние авиарейсы упали до неприличия, а в Гарлеме опять начались негритянские волнения. Фондовый рынок пережил бум. Была создана система федеральных шоссе, связавших все штаты между собой. Обанкротились железные дороги. В 1966-м был разобран старый вокзал «Пенсильвания»; это массивное, величественное здание в неоклассическом стиле всегда считалось запечатленным в камне символом civitas [16] Нью-Йорка, и его перестройка не могла не вызвать волны протестов. В городе появился героин, даривший настолько приятные ощущения, что наркоманы готовы были ежедневно совершать по преступлению, лишь бы достать деньги на любимое зелье. Кинотеатры на Таймс-сквер были переоборудованы в порнотеатры, разжигавшие сексу-альные аппетиты бесчисленных молодых людей. Закрылись и были снесены старые верфи на побережьях. Белое население начало мигрировать из города. Впал в стагнацию фондовый рынок. Вознеслись к небу стодесятиэтажные башни Центра международной торговли. Пригородные зоны превратились в желанную гавань, в страну обетованную для нервных, издерганных горожан. Отгремели Стоунволские демонстрации геев за свои права в Виллидж. Опустели пригородные зоны. В город прибыл король-кокаин высшей очистки – настолько приятный, что марафетчики даже не замечали, как белый порошок выжигает им мозги. Вновь расцвел фондовый рынок. На Гаити, в Индии и в Пакистане произошел демографический взрыв. Появились широкофюзеляжные авиалайнеры, и цены на международные перелеты поползли вниз. Кокаин уступил трон крэку – настолько приятному, что человек мог целый день сосать ножку от стула и чувствовать себя наверху блаженства. Развалился Советский Союз. Белое население снова ринулось в город, чтобы спекулировать недвижимостью и обмывать удачные сделки в шумных компаниях. Взошла звезда Дональда Трампа – градостроителя и владельца недвижимости. На фондовом рынке разразился жесточайший кризис, известный как «катастрофа 1987-го». Вышли из моды океанские лайнеры. Стали животрепещущей новостью – и вскоре были забыты – волнения чернокожих в Говард-бич. Порок, болезни и преступность в трущобах Томпкинс-сквер-парк достигли таких масштабов, что отцы города приняли решение об их сносе. Чванливые и самодовольные долларовые мешки потянулись к показному блеску, который обеспечивали известные бары, знаменитые отели и закрытые клубы. Из пост-коммунистического Китая повалили в страну многочисленные, словно на одном станке сработанные китайцы со своим женьшенем и каратэ. Стал популярен Интернет, разжигавший сексуальные аппетиты бесчисленных молодых людей, что привело к интернетизации всего города. Порнотеатры на Таймс-сквер были перестроены и превратились в отели для туристов. Толпы людей зачастили в кофе-бары, чтобы обсудить Интернет и новости фондового рынка. Ознаменовался сворачиванием фондового рынка приход третьего тысячелетия. Два реактивных лайнера врезались в башни Центра международной торговли, что – как утверждали многие – и стало настоящим началом двадцать первого века.

За этими лежащими на поверхности грандиозными событиями всегда стояла кропотливая индивидуальная работа юристов и корпораций, продававших, покупавших, закладывавших, сдававших в аренду и перекраивавших на новый лад каждый квадратный дюйм территории острова и даже право на насыщенный смогом воздух над ним. Разумеется, все это проделывалось исключительно ради собственной выгоды, и хотя подробности сделок – а именно записанные на бумаге и рассортированные по шкафам-картотекам конфиденциальные сведения о том, кто владеет тем или иным зданием или участком, и сколько он за него заплатил, – представляют собой поистине гигантский массив информации, почти все эти сведения сосредоточены в одном месте: в Суде по делам о наследстве в Нижнем Манхэттене на Чэмберс-стрит, 31, комната 205.

Именно там, на ступеньках суда, я стоял на следующее утро с пакетом купленного у уличного торговца арахиса в жженом сахаре. Небо было хмурым, ветер – холодным, и я то и дело начинал притопывать ногами, стараясь согреться. Здание суда, построенное в 1901 году, представляло собой вычурно украшенную величественную громаду с охранявшими вход гигантскими бронзовыми статуями, но сейчас я не был расположен ими любоваться. Этой ночью я спал очень мало, вернее – почти не спал. Когда серый рассвет двинулся вниз по вентиляционной трубе возле моего окна, я открыл глаза в надежде, что события прошедшей ночи, быть может, предстанут передо мной в более благоприятном свете. Уже много раз я просыпался в мрачной квартирке на Тридцать шестой улице и, за секунду до того, как окончательно прийти в себя, воображал, будто снова нахожусь в своей восьмикомнатной квартире в Верхнем Ист-Сайде, и мой сын мирно спит в мягкой фланелевой пижамке у себя в спальне, а Джудит – уютная, все еще теплая со сна – готовит на кухне кофе, и к ней можно подкрасться сзади и немного потискать. В эти краткие мгновения я чувствовал себя почти счастливым, но сегодня утром я был бы доволен и даже рад, если бы мне хотя бы в мечтах удалось вернуться к моему недавнему одинокому, безотрадному и пустому, но все же вполне невинному существованию.

Увы, мне не повезло. Видение посмертной гримасы Хершела – застывшей, запорошенной снегом маски, странно напоминавшей каменные божества с острова Пасхи – неотвязно преследовало меня. Казалось, Хершел глядит на меня даже с темных, заснеженных фасадов зданий на Бродвее, по которому я добирался до Чэмберс-стрит. Я проклинал себя за то, что дал втравить себя в эту странную историю. Нельзя трогать мертвые тела, говорил я себе, даже если это происходит ночью, даже если тебя никто не видит. Белые адвокаты – особенно белые адвокаты (пусть даже в последнее время им не очень-то везет) – не должны перетаскивать с места на место черных мертвецов, под каким бы благовидным предлогом это ни делалось. А потом лгать полицейским. Мне оставалось только надеяться, что Джей и Поппи сумеют успокоить родственников Хершела и в ближайшие дни его прах будет подобающим образом предан земле. На месте Джея я бы даже взялся оплатить похороны, чтобы избежать осложнений. Впрочем, он был не глуп, и я не сомневался, что именно так Джей и поступит – и на этом все закончится.

Что касалось меня, то с моей стороны было бы самым умным никогда больше не иметь с Джеем никаких дел, что бы ни говорила, что бы ни обещала мне Элисон. Проблема, однако, заключалась в том, что мое имя значилось в документах о продаже земли, а что написано пером, не вырубишь топором. Даже будучи случайным, «одноразовым» адвокатом, я был обязан – хотя бы ради собственного успокоения – удостовериться, что сделка была законной. Возможности как следует изучить все документы заранее у меня не было, и, вспоминая подозрительные события прошедшей ночи, я решил взглянуть на зарегистрированные сделки по офисному зданию на Рид-стрит, 162.

«Зарегистрированные» в данном случае было ключевым словом. Сделка может быть заявлена, совершена, признана, но официальной она становится только после регистрации в установленном порядке. Иными словами, только после регистрации купли или продажи в государственном органе та или иная куча кирпичей или бревен становилась чьим-либо владением. Если задуматься, в самом процессе перехода права собственности от одного человека к другому есть нечто таинственное, почти мистическое. Сам объект сделки остается тем же самым, зато его описание и связанное с ним имя меняются в мгновение ока. Триста лет назад во времена действия английских норм общего права каждая сделка по продаже недвижимости сопровождалась ритуальным преломлением трости, символизировавшим специфичность и необратимость действия.

Наконец двери суда открылись, и я вслед за остальными поднялся по ступеням в вестибюль. В последний раз я был в этом здании несколько лет назад, однако с тех пор здесь почти ничего не изменилось. В вестибюле по-прежнему висела доска с объявлениями о шерифском аукционе конфискованных машин; скользкий пол из желтоватого мрамора упирался в подножие внушительной широкой лестницы, которая вела в различные отделы городского департамента финансов. Но наверху иллюзия величия рассеивалась. В комнате № 205 облупившаяся краска свисала с потолка как отставшая кора сикоморы. Сама комната была разделена на отдел регистрации и просмотровый зал, в котором перенесенные на микрофиши регистрационные записи можно было просматривать с помощью читального аппарата.

Всех приходящих сюда можно разделить на две группы: адвокатов в дорогих костюмах и всех остальных. Эти последние, как правило, выглядят как самые настоящие наркоманы, пьяницы, уголовные преступники и психи – обычные представители городского дна. Но, несмотря на непрезентабельный внешний вид, эти мужчины и женщины играют важную роль в экономической жизни города, так как на самом деле это внештатные делопроизводители, секретари или эксперты, работающие на ту или иную титульную компанию или юридическую фирму. Все они небрежно приятельствуют между собой, ссорятся из-за свободных читальных аппаратов, распечатывающих сводные таблицы текстовых процессоров, и внимания разговорчивого русского парня, выдающего микрофиши. На то, что человек, выросший в коммунистическом Советском Союзе, имеет доступ к наиболее полным и точным сведениям о том, что и кому принадлежит в Нью-Йорке – этой столице мировой торговли, никто не обращает внимания.

Порядок работы тоже остается без изменений. Сначала надо дать клерку адрес, который вы хотите проверить. Он сообщает вам регистрационный номер дома и участка. В соседнем помещении эти номера вводятся в компьютер, который выдает номера регистрационных и залоговых записей, а также картотечный номер соответствующей микрофиши и номера страниц. Эта информация поступает обратно к служащему вместе с небольшим жетоном (который необходимо приобрести в расчетной кассе в конце коридора, где сидят средних лет чернокожие женщины, обожающие поболтать в рабочее время о своих любовных похождениях), после чего вам вручают соответствующую кассету с нечетким расплывчатым текстом. Если у вас возникают какие-то затруднения, вам помогут, но весьма неохотно, ибо служащие изначально считают всех приходящих сюда никчемными дураками.

Путаные иероглифы налоговых штампов на документах могли бы поставить в тупик самого Шампольона [17], но если знаешь, что искать (а я знал), можно получить довольно много очень интересной информации, в том числе о неизменно растущих ценах на ман-хэттенскую недвижимость. С давно забытого 1697-го по апрель 1983 года великий город Нью-Йорк взимал со своих граждан налог на продажу недвижимости в размере одного доллара десяти центов с каждых ста тысяч долларов оценочной стоимости. С 1983 года из-за роста цен на кондоминиумы налог на продажу поднялся до четырех долларов с каждой сотни тысяч; на этом уровне он остается и поныне, и возможно, продержится еще долго. Именно так я подсчитал, что здание на Рид-стрит, которое Джей Рейни приобрел или, вернее, обменял прошлой ночью в Кубинском зале, стоило в 1912 году девять тысяч долларов, пятьдесят шесть тысяч в 1946-м, сто двенадцать тысяч в 1964-м, четыреста две тысячи в 1972-м, восемьсот семьдесят пять тысяч в 1988-м, полтора миллиона в 1996-м и два миллиона двести тысяч в 1998 году. Эта последняя сумма была выплачена юридическим лицом, скрывавшимся под названием «Бонго партнере». Никакой «Буду Лимитед» – компании, значившейся владельцем объекта недвижимости в подписанном Джеем контракте, – в списке собственников здания не было вообще.

Некоторое время я сидел неподвижно, испытывая одновременно и раздражение, и растерянность. Я почти физически ощущал, как вокруг моих лодыжек обвиваются холодные щупальца чудовища под названием «отчуждение незаконно приобретенного имущества». Разумеется, с продажей здания дело было нечисто. Да и с чего бы подобной сделке быть прозрачной? Законные дела никогда не начинаются в отдельном зале ресторана и не заканчиваются примерзшим к бульдозеру трупом. Поделом тебе, Билл Уайет! Ты сел в лужу – в лужу дерьма! Согласно регистрационным записям города Нью-Йорка, а в настоящее время – сейчас, в этот самый момент – владельцем офисного здания на Рид-стрит была фирма «Бонго партнере». И если компания «Буду Лимитед» не имела прав на его продажу, следовательно, Джей Рейни продал свою драгоценную землю на побережье Лонг-Айленда за бесценок – за каких-то шестьсот с небольшим тысяч, которые он получил наличными. Иначе говоря, его элементарно кинули, и теперь Джей имел полное право подать на меня в суд за профессиональную небрежность и злоупотребление доверием клиента. Эксперт титульной компании должен был убедиться, что право собственности на здание не принадлежит никому другому, кроме «Буду Лимитед», но в спешке я не задал ему ни одного вопроса. Но почему, почему мистер Баррет не сказал нам, что зарегистрированным собственником здания числится «Бонго партнере»? Я мог выдать сразу несколько возможных ответов на этот вопрос, но ни один из них не способен был меня утешить. Правда, если судить по названиям, то обе компании были как-то связаны между собой, барабаны вуду – барабаны бонго, что-то в этом роде, но и это не внушало мне оптимизма. Очевидно было одно – я слишком рано распрощался с Джеем Рейни, ничего еще не кончилось.

Сняв копии с документов, я убрал их в кейс и уже собирался уходить, когда мне вдруг вспомнилось, как Липпер рассказывал, будто стейкхаусом когда-то владел Фрэнк Синатра. Возможно, он не врал; в любом случае это был, как говорится, «повод улыбнуться», и я решил потратить еще немного времени, чтобы отвлечься от мрачных размышлений. И я заказал список сделок с рестораном на Западной Тридцать третьей улице.

История этого объекта недвижимости напоминала историю Нью-Йорка в миниатюре. Поначалу это было даже не здание, а два необработанных участка земли, принадлежавших Первой Пресвитерианской церкви. Пятнадцать лет спустя первый, более узкий участок – все еще не обработанный – был продан Пенсильванской железнодорожной компании, проложившей в этой части города несколько рельсовых путей. Компания воздвигла на западном краю участка свое «ремонтное вагонное депо из рифленого железа». Узкий длинный прямоугольник на плане совпадал с очертаниями Кубинского зала, и я понял, почему он находился гораздо ниже остальных помещений стейкхауса – очевидно, в депо была ремонтная яма. В 1845 году второй участок был продан братьями-пресвитерианами некоему англичанину, который два года спустя построил на нем первый вариант ресторана – постоялый двор под названием «Эль и бифштексы». В 1851 году тот же англичанин выкупил ремонтное депо, перестроил и присоединил к своему заведению. В промежутке между 1877-м и 1879 годами ресторан (уже как объединенная собственность) несколько раз переходил из рук в руки, возможно – благодаря разразившемуся в тот же период экономическому кризису. В 1921 году, когда экономика немного оживилась и люди снова начали ходить в рестораны, стейкхаус оказался присоединен к примыкавшему к нему с восточной стороны дому из коричневого песчаника – и снова продан. Сумма удержанного налога на продажу оказалась довольно солидной, и я догадался, что после реконструкции все три здания оказались под одной крышей. Несомненно, новый ресторан пользовался известностью, но продолжалось это не слишком долго. Во времена Великой депрессии здание было конфисковано городскими властями за неуплату налогов и продано с молотка. С тех пор конструкция здания не изменялась, зато владельцы сменяли друг друга примерно раз в десятилетие, что продолжалось с тридцатых по конец шестидесятых годов, когда ресторанный бизнес был лишь немногим проще, чем в наши дни. В конце концов наступил период относительной стабильности, когда ресторан находился в собственности юридического лица, именовавшегося с 1972-го по 1984 год «Сити партнере Лимитед», с 1984-го по 1988-й – «Сити партнерз энд К», а с 1988-го по настоящее время – инвестиционный фонд «Сити партнере риэл эстейт» – и представлявшего собой холдинговую компанию открытого типа по торговле недвижимостью. Никаких сюрпризов я так и не обнаружил – перечень владельцев ресторана вряд ли мог быть более обыкновенным и скучным. Фрэнк Синатра – романтический певец с «медовым» голосом, любимец и любитель женщин, отчаянный эгоманьяк – никогда не имел к ресторану никакого отношения. Как, впрочем, и старина Липпер, что, откровенно говоря, удивило меня гораздо больше.

Но, по большому счету, меня это не касалось. Сейчас мне необходимо было как можно скорее отыскать Джея и рассказать ему о «Бонго партнере» и о сделке, которая вполне могла оказаться незаконной.

Купленное Джеем здание располагалось недалеко от мэрии – меньше чем в десяти минутах ходьбы, и я отправился туда пешком, но шум и сутолока Бродвея не успокоили меня. Стоял самый обыкновенный холодный четверг. Выпавший ночью снег успел превратиться в слякоть, а низкое серое небо грозило дождем, который, как я тут же подумал, смоет остатки снега не только в городе, но и на участке Джея. Отпечатки наших ног и колес на снегу, разумеется, исчезнут, но обнажатся следы трактора, по которым можно будет прочесть, чем занимался Хершел перед тем, как свалился с обрыва. Хорошо это или плохо, продолжал рассуждать я. Что, если следы на земле поставят под сомнение рассказанную Поппи версию событий? В ней – казалось мне – было что-то смущавшее меня, но что?

Нужно воспользоваться методами, которым меня когда-то учили, подумал я. Еще в юридической школе я проходил летнюю практику в офисе заместителя окружного прокурора Бруклина. Среди прочих служащих там работал пожилой обвинитель по фамилии Кувер, регулярно отказывавшийся от повышений, ибо это означало переход из практиков в управленцы. Вместо этого он предпочитал и дальше портить зубы (у него была привычка жевать пластмассовые ложечки для размешивания кофе) и отправлять в тюрьму одного правонарушителя за другим. Он действительно умел добиваться обвинительных приговоров и в своем кругу слыл человеком-легендой. На своем веку Кувер перевидал немало юристов-практикантов, которые приходили и уходили (в основном, конечно, уходили, предпочитая работе в прокуратуре доходную службу в юридических отделах крупных корпораций), и был не слишком высокого мнения об их профессиональных способностях. Я, разумеется, не был, да и не стремился быть исключением из общего правила, и часто оказывался в тупике, пытаясь сопоставить нормы доказательного права с жаргоном полицейских докладных записок и рапортов. Но однажды в самом начале моей практики, когда я корпел над простеньким отчетом об аресте по обвинению в продаже наркотиков на весьма незначительную сумму, Кувер обратил на меня внимание и мимоходом бросил: «Чти Хроноса, сынок». Поначалу это заявление меня озадачило, но потом я вспомнил, что в греческой, кажется, мифологии Хронос был богом времени, и это привело меня к мысли составить простейшую хронологическую последовательность событий. Я запомнил урок, и теперь попытался вспомнить, в какой очередности развивались события прошедшей ночью.

Но я так и не успел ни в чем разобраться, так как достиг Рид-стрит и вынужден был смотреть на номера домов. Номер 162 я нашел довольно быстро; дом стоял в ряду однотипных зданий с выходящими на улицу высокими окнами. Его архитектура была самой утилитарной, но казалась элегантной в своей простоте. Рамы были двойными, с полированными стеклами, отмытый фасад сверкал свежей краской, подъезд в духе современных веяний был застеклен, латунная фурнитура – тщательно отполирована. Подобная недвижимость считается удачным вложением капитала, и я мог понять Джея, стремившегося приобрести здание, способное, если бы он того пожелал, до конца его дней приносить стабильный доход за счет средств от аренды. На другой стороне улицы напротив номера 162 стоял почти готовый многоквартирный дом – последыш недавнего строительного бума, а за углом притулился бар того распространенного типа, где европейские туристы, стремящиеся лицезреть живых кинозвезд, общаются с девицами из Джерси, мечтающими быть принятыми за знаменитых артисток.

– Билл! – раздался за моей спиной знакомый голос. – Откуда ты взялся?!

Я обернулся и увидел Джея, который подрулил в своем джипе к тротуару. Когда он вышел из машины, я увидел, что Джей одет в превосходный костюм и синий галстук, чисто выбрит, причесан и готов заниматься делами. Стоящий передо мной крупный, энергичный мужчина нисколько не походил на скрюченную развалину, каким он казался мне всего несколько часов назад. Именно таким – уверенным, сильным – Джей выглядел, когда я в впервые увидел его в Кубинском зале.

Джей поднял голову и развел руки широко в стороны.

– Наконец-то! – выдохнул он. – Чек в банк я уже отвез.

Я пожал ему руку, но предупредил:

– Нам нужно поговорить, Джей.

Его улыбка сделалась несколько неестественной.

– Конечно, я знаю, но давай сначала пройдемся по этажам и как следует посмотрим, что я купил.

Он достал связку ключей, полученных от Герзона накануне вечером, и отпер входную дверь. В вестибюле оказалось довольно пыльно, в щель для почты кто-то просунул толстую пачку меню торгующих навынос закусочных, и бумажки разлетелись по всему полу. Не обращая на них внимания, Джей направился к широкой лестнице, ведущей на второй этаж.

– Постой, – сказал я, кладя руку ему на плечо. – Что случилось потом, после того, как мы уехали? Хершела нашли? Полиция начала расследование?

Он обернулся.

– Я звонил Поппи сегодня утром. Он сказал, что за Хершелом приезжала «скорая». Врачам пришлось постараться, прежде чем они сумели оторвать его от трактора. – Он поморщился. – Они использовали воздуходувку.

– А потом?

– Хершела отвезли в Риверхедскую больницу. Уже сегодня вечером родственники смогут забрать тело. Утром я послал букет цветов его семье. В Ривер-хеде есть крупное похоронное бюро, которое обычно занимается черными покойниками. Они обо всем позаботятся.

Я пристально вглядывался в его лицо, ища на нем следы смятения или тревоги, но Джей выглядел абсолютно спокойным. Впрочем, он мог быть просто опытным лжецом – для бизнеса способность лгать не моргнув глазом бывает только полезной.

– Поппи упомянул, что когда он заметил Хершела, было почти десять вечера.

– Да?

– Вообще-то странно… Работать на улице практически в темноте, в такой холод…

Джей пожал плечами:

– Может быть, он просто не успел доделать все, что собирался.

Я старался думать как можно быстрее.

– Поппи сказал, что видел трактор.

– Ну и что?

– В десять вечера, с расстояния в полмили или больше?

– У трактора сильные фары, их заметно издалека.

– Но как он мог увидеть его с дороги, если трактор уже свалился с утеса?

Джей уставился на меня:

– Кажется, я понимаю…

– Помнишь, Поппи говорил, что Хершел работал на участке весь день и что его тело пролежало на холоде уже часов восемь – что-то в этом роде?

– Он так говорил?

– Это значит, что Поппи не видел Хершела после наступления темноты.

Джей поднял вверх обе руки.

– Я хорошо знаю Поппи, он постоянно все путает. В детстве у него была сильная травма головы. Он даже четырех классов не окончил.

Но я по-прежнему не был убежден.

– Ты заметил, что Хершел был без носков?

– Нет.

– По-моему, довольно странно, что человек, который собирается работать на холоде, забывает надеть носки, – сказал я.

– Хершел был крепким стариком.

Насколько мне было известно, даже очень крепкие старики предпочитают держать ноги в тепле, но я не стал настаивать.

– Все это выглядит очень подозрительно, – пробормотал я. – От начала и до конца… Л я-то хорош!… Начал с того, что помог тебе обменять землю на дом, а кончил тем, что вытаскивал свалившегося с обрыва старика негра. Твоего знакомого старика негра. Джей. Зачем ты впутал меня во все это?! – воскликнул я, и капелька слюны, вылетев у меня изо рта, попала ему в лицо. – Кроме того, меня видели копы. Мне это не нравится, Джей!

Он поднял ладонь, успокаивая меня:

– Я понятия не имел, что Хершел упал с обрыва. В записке, которую Поппи передал через тебя, ничего об этом не говорилось. Я знаю, что ты беспокоишься… Не стоит. Все в порядке, Билл. Поппи сказал мне, что все уладил. Он знает семью Хершела уже много лет.

– Все равно я хочу знать, в чем там было дело. Джей кивнул с таким видом, словно предвидел мой вопрос.

– Неделю назад я попросил Хершела выровнять землю – срыть бугры, засыпать канавы. За лето и осень дорогу окончательно размыло, а на другой стороне участка осталось несколько куч щебенки, и я хотел, чтобы он ее подремонтировал. Хершел и его семья арендуют небольшой дом на соседнем участке, так что это было и в их интересах. Наконец, у меня там оставался этот трактор и несколько старых грузовиков…

– А как насчет копов?

– Я звонил им сегодня утром, – сказал Джей. – Я знаю этих ребят уже много лет, а они знают меня. У них нет никаких претензий. Хершел, несомненно, умер от сердечного приступа.

– Почему «несомненно»?

– Его нашли за рулем трактора, на теле не было ни единой царапинки. А в медицинской карте у него и заболевание сердца, и перикардит, и отек легких. Работать на морозе с таким «букетом» бывает…

Мне не хотелось слушать, как непрофессионал рассуждает о медицинских проблемах.

– А копы не спросили тебя, что ты делал на участке в ту же ночь, когда умер Хершел?

– Вообще-то спросили.

– И что ты им ответил?

– Я сказал, что только что продал участок и приехал проверить, успел ли Хершел выровнять ямы и починить дорогу.

– Что довольно близко к истинному положению дел. не так ли?

– Ты сам знаешь, что первая половина и есть правда, Билл. А насчет второй половины… К сожалению, Хершел не закончил работу и торопился доделать ее, прежде чем выпадет настоящий глубокий снег. Именно поэтому он взял трактор, поехал на участок и… заработал этот дурацкий сердечный приступ.

– А если копы придут с тем же вопросом ко мне?

Лицо Джея странно обмякло; некоторое время он смотрел прямо сквозь меня, сосредоточившись на каких-то картинах, нарисованных его воображением. Как мне показалось, он пытался напомнить себе о каком-то символе веры, об идее, которой поклялся хранить верность.

– Я сомневаюсь, что это произойдет, – промолвил он наконец.

Я решил оставить эту тему и поговорить о своих сомнениях относительно законности сделки.

– Я проверял регистрационные записи владельцев этого здания, – сказал я. – Похоже, Джей, у тебя серьезная проблема.

– Вот как? – Джей наклонился и, подобрав с иола пачку меню, бросил их мусорный контейнер. – Вряд ли.

– «Буду Лимитед», которая продала тебе дом, не является его собственником.

– Я знаю, – ответил Джей, разглядывая список разместившихся в здании организаций. – Все не так страшно, как ты думаешь; наверное, просто еще не пришли документы. Тебе не нужно было проверять… – Он повернулся ко мне. – Ты мне нужен, Билл. Я хочу, чтобы сегодня ты поговорил от моего имени с одним парнем…

– Ты что, совсем меня не слушаешь? Это здание не твое!

– Разумеется, оно мое! – Джей с такой силой ударил по стойке перил, что лестница задрожала.

– Я бы хотел, чтобы ты убедил меня в этом.

Но Джей не собирался пускаться в подробности – ему это было попросту не интересно. Он уже устремился вверх но лестнице, поскрипывавшей под его тяжелыми шагами.

– Это совершенно обычная практика, Билл, – бросил он на ходу. – Одна из фирм, входящих в корпоративный союз, действует в общих интересах под своим собственным именем. Так часто делается. Все совершенно законно. – Его голос отразился от потолка из гофрированного железа где-то высоко наверху и эхом вернулся к нам. – Тебе с твоим опытом следовало бы знать такие вещи. Нет, Билл, мне действительно очень нужно, чтобы ты сегодня поговорил кое с кем как мой адвокат. Пожми ему руку, улыбнись, своди поужинать и все такое…

– Ничего не выйдет, Джей.

– Что такое?

– Я больше не твой адвокат. – Я повернулся, чтобы уйти. И мне следовало уйти – уйти еще тогда. Выйти на улицу и шагать по заснеженному тротуару тем же путем, каким я сюда пришел, – и не останавливаться, пока я снова не окажусь в менее опасном и зыбком мире, где окружающее по крайней мере выглядит правдоподобно. Но я замешкался, а уже в следующую минуту Джей вернулся ко мне и, достав из кармана узкий бумажный листок, протянул мне:

– Это за вчерашнее, за твою работу.

– Откуда ты знаешь, сколько я беру?

– Я прикинул, сколько могут стоить твои услуги. Это был чек на двадцать пять тысяч долларов.

Довольно щедро. Слишком щедро, если на то пошло. Он хотел заткнуть мне рот этими деньгами. Я вернул ему чек:

– Мне не нужны твои деньги. Я хочу выйти из игры, пока не поздно.

– Хорошо. – Джей кивнул – Как скажешь.

– Я скажу только одно: я понятия не имею, что еще я должен сделать, чтобы во всем разобраться. Я не знаю, что произошло вчера с точки зрения закона. Похоже, эксперт из титульной компании не…

– Поужинай сегодня с парнем, о котором я тебе говорил, и все узнаешь.

– Кто он?

– Продавец.

– Владелец здания?

– Да.

– И новый владелец твоей старой фермы.

– Правильно.

– Почему вы решили поужинать вместе?

– Мы не решали. Он позвонил полчаса назад и сказал, что должен передать мне еще пару документов. Настаивал на этом. А я только что депонировал его чек в банке, и мне хотелось быть вежливым. Именно поэтому я не сказал, что не смогу с ним встретиться. Сегодня вечером… Нет, невозможно! Тебе придется поужинать с ним вместо меня, Билл. Можешь задавать ему любые вопросы, он объяснит. Ну, договорились?

– Только поужинать?

– Да. Он тебе все расскажет.

Я пожал плечами, но Джей этим не удовлетворился.

– Давай я хоть покажу тебе дом. Начнем с подвала.

Так мы и поступили – осмотрели подвал, потом стали подниматься на этажи.

– Здесь восемь больших офисов. Мне придется изменить несколько договоров аренды с нанимателями. Если хочешь, можешь мне помочь, – предложил Джей.

– Нет.

– Как хочешь. Кстати, тебе не кажется, что здание расположено довольно удачно? Людям нравится, когда офис находится в деловом центре, как в старые добрые времена. Кроме того, здесь поблизости есть хорошие рестораны, галереи. – Джей показал мне ряд старых отверстий, просверленных в ступенях прямо по центру широкой лестницы. Отверстия были зачищены и заглушены деревянными пробками. – Видишь? – спросил он. – Здесь был длинный металлический желоб, который спускался до самого низа.

– Для готовых товаров?

– Верно. В девятнадцатом веке здесь шили бобровые шапки, потом начали сколачивать стулья. В начале двадцатого века здесь какое-то время размещалась мастерская, занимавшаяся изготовлением бейсбольных перчаток.

А теперь, подумал я, в этом здании находятся фирмы, которые оперируют не товарами, а символами товаров.

Мы постучались в дверь одной из небольших компаний, которая называлась «РетроТекс». Нам открыл молодой индиец.

– Мистер Коулз на месте? – спросил Джей.

– Он разговаривает по телефону.

– Мое имя Джей Рейни, я – новый владелец этого здания, – представился Джей. – А это Билл Уайет, мой адвокат. Я хотел бы познакомиться с мистером Коулзом.

Индиец провел нас в приемную. Фирма была небольшой, но я заметил несомненные признаки процветания. Зеленые паласы, латунные настольные лампы, дубовые шкафы-картотеки, мощная современная кофеварка. По экранам нескольких компьютеров ползли яркие цифры.

– У вас приятная обстановка, – заметил Джей, оглядываясь.

– Нам нравится, спасибо.

– Что, мистер Коулз еще не освободился? – Джей бросил быстрый взгляд на часы.

– Одну минуточку, я сейчас узнаю.

Молодой индиец куда-то ушел и вскоре вернулся, за ним шел высокий, плотный, хорошо одетый мужчина, выглядевший так, словно лет двадцать назад он неплохо играл в регби. Индиец вернулся за свой рабочий стол, а мужчина протянул нам руку.

– Здравствуйте, здравствуйте, – прогудел он с заметным английским акцентом. – Я Дэвид Коулз. – Его взгляд скользнул по моему лицу и остановился на Джее. – Вы, должно быть, и есть новый владелец?

Джей и Коулз обменялись рукопожатием. Казалось, каждый из них несколько ошарашен габаритами другого.

– Рад познакомиться с вами, мистер Коулз, – сказал Джей. – У вас очень уютный офис.

– Да, нам хотелось устроиться получше, – подтвердил тот.

– Чем занимается ваша компания? – спросил я.

– О, всем понемногу. – Коулз сам улыбнулся своему уклончивому ответу. – Главным образом мы разрабатываем программное обеспечение по индивидуальным заказам, пробуем себя в системах безопасности и п других перспективных областях… Как говорится – крутим любовь с несколькими парнями одновременно. Тут главное вовремя вскочить на подножку, а еще главнее – вовремя спрыгнуть.

– Давно вы снимаете здесь помещение? – спросил Джей.

– Чуть больше года.

– Перебрались в Штаты из Лондона?

– Верно. – Коулз посмотрел на Джея. – Вы, наверное, нас проверяли. Я прав?

– Нет, – любезно отозвался Джей. – Я просто догадался.

– Хотите, покажу вам наше хозяйство?

– Конечно, – сказал Джей. – Я был здесь однажды, с продавцом, но мы вас не застали.

Экскурсия заняла всего несколько минут и закончилась в кабинете Коулза – просторной комнате, из окон которой открывался неплохой вид на беспорядочное скопление кирпичных зданий с покатыми крышами, над которыми торчали похожие на пальцы дымоходы.

– Мне это немного напоминает Лондон, – рассмеялся Коулз. – Не сильно, но достаточно, чтобы скучать о нем.

На его рабочем столе я заметил несколько семейных фотографий, с полдюжины обгрызенных карандашей в стакане, три или четыре калькулятора и пепельницу, полную окурков. По-видимому, Коулз был человеком непоседливым, обожал семью, любил точные подсчеты и дымил на рабочем месте как паровоз.

– Ваш договор аренды заканчивается… когда? – вдруг спросил Джей. – Если я ничего не перепутал, вам остается что-то около года.

– Совершенно верно, – подтвердил Коулз. – Должен сказать честно, нам здесь было довольно удобно – ведь мы расширяемся, даже несмотря на все капризы экономики.

– То есть вам нужна большая площадь?

– Честно говоря, не знаю. – Коулз улыбнулся мне. – Все будет зависеть от того, насколько сговорчив окажется новый хозяин.

– Офисы по соседству с вами свободны.

– Я знаю.

– Хотя один потенциальный клиент у меня, кажется, есть.

– Тогда действуйте, – сказал Коулз. – Нам пока хватает места.

Джей с сомнением посмотрел на стену кабинета.

– Возможно, потребуется проделать кое-какой ремонт. Вам не будет мешать шум?

– А сильно будут шуметь?

– Боюсь, что да. Впрочем, я могу договориться, чтобы часть работ производилась в выходные, когда у вас никого нет. Это поможет несколько снизить уровень шума.

– Что ж, это было бы очень любезно с вашей стороны.

– Тогда так и сделаем. – Джей показал на фотографии. – У вас очень милая семья.

– Да… благодарю вас, – ответил Коулз, непроизвольно поворачиваясь к снимкам на столе. На одном из них была запечатлена красивая темноволосая девушка с младенцем на руках. Рядом стояли фотографии еще двух женщин – постарше и помоложе, – которые снялись с Коулзом.

– Я знаю, это выглядит странно, – сказал он, заметив, что я удивленно нахмурился. – Я… потерял жену несколько лет назад… – Коулз взял фотографию старшей женщины. – Она… она родила мне дочь, поэтому я решил, что не стану ее прятать. – Его лицо снова отразило боль, которую он пережил когда-то. – Я снова женился, и довольно скоро, но я сделал это скорее ради дочери, чем ради себя. – Он повернулся ко мне. – А у вас есть дети?

– Да, но… То есть, конечно, есть, – забормотал я, чувствуя себя так, словно меня ударили по голове. – У меня есть сын.

Некоторое время мы молчали – трое мужчин, погруженных каждый в свои мысли.

– Ну хорошо, – казал наконец Коулз. – Прошу меня извинить, но мне надо вернуться к работе.

– Вы когда-нибудь встречались с прежними владельцами? – спросил я напоследок. – У них еще такое необычное название…

– Вы имеете в виду «Бонго партнере»? – уточнил Коулз. – Конечно, я с ними встречался. Хваткие ребята, специализируются на инвестициях. Мой договор об аренде я заключал в их лондонском офисе – это дает кое-какие выгоды при переводе долларов в фунты и обратно. Думаю, дело с ними иметь можно – как-никак, они обобрали меня не до нитки, кое-что оставили.

Я как раз собирался спросить, знает ли он что-нибудь о «Вуду Лимитед», но тут мы услышали, как кто-то громко стучит в дверь подъезда внизу.

– Наверное, кто-то забыл ключ, – сказал Джей. – Надо пойти посмотреть, пока он не выломал дверь.

Мы попрощались с Коулзом и вместе спустились вниз. Сквозь стеклянную дверь подъезда мы увидели какую-то фигуру, освещенную неярким зимним солнцем. Это была невысокая черная женщина лет шестидесяти в скромном пальто, перчатках и красной вязаной шерстяной шапочке.

– Черт возьми!… – пробормотал Джей, открывая дверь. – Миссис Джоунз? Вы, я вижу, решили выбраться в город?

– Да, Джей Рейни, взяла вот и приехала.

Он придержал ей дверь.

– Может быть, войдете?

Миссис Джоунз нахмурилась, но осталась на месте.

– Как вы меня нашли?…

– Поппи сказал мне, что вы оба можете быть здесь. Я приехала и стала стучать…

– А позвонить в звонок вы не пробовали?

– Не видела я никакого звонка.

– Может быть, все-таки войдете? Здесь внутри теплее.

– Нет, не буду я входить. Лучше я скажу вам все, что хотела, и пойду. Я не займу много твоего времени, Джей Рейни, совсем ни капельки не займу.

Пришлось нам выйти на холод.

– Это мой адвокат Билл Уайет, – назвал меня Джей.

Старая негритянка кивнула мне, но лицо ее выражало настороженность и отвращение.

– Ладно, пусть будет адвокат. Только зачем он тебе понадобился? Разве ты ждал меня?

– Нет, конечно, – ответил Джей. – А в чем дело? Миссис Джоунз покачала головой:

– Странно, что у тебя под рукой оказался адвокат.

– Мы просто осматривали здание, – объяснил я.

– Ты знал, что я приеду? – требовательно спросила миссис Джоунз. – Небось этот Поппи тебя предупредил!

Джей наморщил лоб.

– Чем могу быть вам полезен, миссис Джоунз? Поверьте, мне очень жаль, что с Хершелом случилась такая беда. Утром я послал…

Она с горечью помахала пальцем перед его носом.

– Со мной эти штучки не пройдут, Джей Рейни, – заявила она. – Я приехала, чтобы сказать тебе – ты должен что-то сделать.

– Что, например?

– Ты должен что-то сделать для его семьи. – Ее глаза, желтые от старости, не мигая, смотрели на Джея. – Хершел сорок лет работал на твоих родных.

– Я знаю, – сказал Джей.

– Когда у твоих родителей возникли проблемы, он один тянул вашу ферму на своем горбу. И продолжал работать, когда твой отец заболел. И когда он умер – тоже. Ты ведь почти не жил там и не знаешь, каково это было!

– Да.

– Значит, теперь ты должен что-то сделать.

– Вы имеете в виду деньги.

– Их я и имею в виду. Деньги! Хершел был нашим единственным кормильцем. – Она с неодобрением покосилась на меня – постороннего белого, который узнал что-то, не предназначенное для его ушей. – Ты ведь знаешь моих мальчиков, Роберта и Тайри; у них теперь свои семьи. Они когда-то работали с Хершелом. Но ты не знаешь Томми и его двоюродного брата Гарольда.

Джей молчал.

– Они очень расстроены.

– О'кей. – Джей быстро взглянул на меня, стараясь, чтобы его голос звучал здраво.

– Я сказала – они очень расстроены, а это нехорошо! – Миссис Джоунз топнула ногой. – Они позвонили мне утром и сказали, что узнали новости от жены Тайри, которая наболтала им всяких глупостей, будто ее свекра бросили на улице замерзать, и все такое. Не удивительно, что мальчики ужас как разозлились! Особенно им не понравилось, что врачам со «скорой» пришлось обдувать Хершела горячим воздухом, чтобы оторвать от трактора. – Она с вызовом вздернула подбородок. – Это неуважение, Джей. Это значит, что Хершел умирал и никто, никто не пришел к нему на помощь. Он сидел на морозе один и взывал к Небесам, но ни единая живая душа не знала, что происходит. Никому не было дела, что старый негр умирает в одиночестве и не слышит ни слова утешения. У него было плохое сердце, у Хершела, и от этого он умер, не успев даже пошевелиться. Жена Тайри все рассказала. Она сама очень расстроилась и плакала, и еще она ужас до чего разозлилась! Да-да, она разозлилась, и мальчики разозлились тоже, вот как! Я не собираюсь ничего скрывать, Джей Рейни, – только не в таких делах. Я все скажу как есть. А эти мальчики опасны, и теперь у них есть причина, чтобы сердиться, – вот что я хочу сказать. Никто не подумал о нем, никому не было дела до старого больного негра! Все знали только одно: Хершел всегда делает, что ему велят, хотя бы на улице мороз трещал. А твой отец, Джей Рейни, он никогда не платил ему за социальное страхование, вот почему Хершел до сих пор работал. И вот почему он в конце концов умер. Семидесятитрехлетнему старику нельзя было работать на таком холоде; вот почему его родные – все мы – очень расстроены. Ты слышишь меня, Джей Рейни? Мы все ужасно расстроены. Взять хотя бы Гарольда – он всегда так уважал Хершела! Теперь Гарольд стал важным человеком, у него тут в городе свой клуб или что-то такое, и у него у самого есть деньги и работники, так что на твоем месте я бы не стала слишком сердить этого мальчика. Он слышал обо всем, что случилось, и я уверена, что теперь он просто кипит. У него всегда был характер – что твой порох; из-за него он может всяких дел наделать – уже наделал. Нет, я не буду всего рассказывать, скажу только, что он вышел из тюрьмы пять лет назад, и я подозреваю, что он все-таки был немножко виноват, да… Страшно подумать, что еще может взбрести ему в башку. Не-ет, этот мальчик взаправду опасный, я всегда это говорила.

Она поджала губы, отчего наивная театральность ее монолога сразу стала и очевидной, и странно убедительной.

– Так вот, Джей Рейни, – продолжила миссис Джоунз, чувствуя, что сумела произвести впечатление, – ты всегда был добр к Хершелу, поэтому я подумала, что должна тебя предупредить. – Миссис Джоунз выдержала небольшую паузу, желая убедиться, что Джей все понял правильно, потом повернулась в мою сторону, словно все сказанное относилось и ко мне. – Я хочу сказать – я не смогу удержать мальчиков, если они что-то задумают. К тому же они давно не мальчики. Они начали жить своим умом лет с четырнадцати – пятнадцати, а теперь они уже взрослые мужчины и живут здесь, в городе. – Она на мгновение отвернулась, и я подумал, уж не высматривает ли она одного из своих «мальчиков» в конце улицы. – Мне говорили – Гарольду очень повезло, что он отделался таким маленьким сроком. Он так сильно избил того мужчину, что…

– Пожалуйста, передайте, гм-м… своим «мальчикам», что мы решим этот вопрос по справедливости, – сказал Джей.

– По справедливости?… Они хотят сто тысяч долларов.

– Это большие деньги, миссис Джоунз.

Она посмотрела на меня, и ее глаза потемнели.

– Скажите ему, мистер Уайет.

– Что я должен ему сказать?

– Скажите ему, что никакие это не большие деньги. Даже старая черная женщина это понимает. Есть много всяких вещей, которые обходятся гораздо дороже. Самые пустяковые проблемы – и то обходятся дороже.

– Послушайте, миссис Джоунз, – заговорил Джей, – у Хершела было очень больное сердце. Сколько приступов у него уже было? Четыре? Пять? Один раз я сам отвозил его в больницу. А сколько раз я платил за него врачам?…

Миссис Джоунз еще крепче сжала губы и покачала головой:

– Но ведь это ты послал его работать на твоей земле в такую холодину!

– Я просил его об этом на прошлой неделе, пока было достаточно тепло, – упрямо возразил Джей. – Там и работы-то было максимум часа на четыре. Хершел сам откладывал ее до последнего, пока не ударили холода.

Он еще не договорил, а миссис Джоунз уже качала головой.

– Нет. Я помню – Хершел ходил работать на твой участок пять или шесть дней назад. И он все закончил, потому что в тот день он готовил яблочное пюре. В ноябре Хершел всегда собирал падалицу и складывал в погреб, а в начале зимы, когда полевые работы заканчиваются, готовил яблочное пюре. Он всегда так делал – уж я-то знаю; как-никак, я прожила с ним всю свою жизнь. Мой муж никогда не изменял своим привычкам. Раз он готовит яблочное пюре, значит – работа на земле закончилась до весны. В то утро он притащил на кухню пять бушелей яблок, приготовил нож для чистки кожуры и разделочную доску и включил по телевизору спортивный канал. Нет, Джей Рейни, он больше не собирался сгребать никакую землю, да еще в снежный буран, – это я точно говорю.

Джей покачал головой, не соглашаясь с ней.

– Хершел не закончил работу, иначе бы он не оказался там вместе с трактором. Я не был на своем участке почти неделю и…

– Да он сам мне сказал!… – взвизгнула миссис Джоунз. – Хершел несколько раз говорил, что ты постоянно ему звонишь и напоминаешь, как важно закончить все работы к такому-то и такому-то числу, а ему как раз нездоровилось. Я говорила, что раз он болен, ему нельзя работать, но он все равно пошел. Но это было больше недели назад, Джей Рейни! Мой Хершел сделал все, что он тебе обещал. Вчера он перемыл все яблоки, потом спустился в погреб и сказал, что ему нужны еще банки. А потом уехал и не вернулся. Становилось все темнее, и мы ужасно беспокоились, но Хершел так и не вернулся домой, а в четыре утра нам позвонили и сказали, что он умер! Примерз к трактору! Я не знаю, что он там делал, Джей Рейни, но я считаю: раз он взял твой трактор, значит, он делал что-то для тебя!

– Но если, как вы говорите, Хершел уже закончил… – начал Джей и осекся, сообразив, что спорит с памятью мертвеца. – Что ж, хорошо. Я думаю, мы сумеем выработать соглашение, которое всех устроит.

Но я в этом сомневался. Ситуация казалась тупиковой.

– Позвольте задать вам один вопрос, миссис Джоунз, – сказал я. – Просто из любопытства… Вы, случайно, не помните, какую игру смотрел по телевизору ваш муж, когда собирался чистить яблоки? Может быть, «Никсов», или что-то другое?…

Старая негритянка посмотрела на Джея:

– Мне кажется. Джей Рейни, тебе нужно завести другого адвоката.

– Почему?

– Потому что этот пытается говорить вместо меня – вот почему. И делает это неправильно.

– Почему же неправильно?

– Потому что Хершел всегда смотрел, как тог парень. Тайгер Вудз, выбивает мячик далеко-далеко.

Один из зимних турниров по гольфу, сообразил я. Самое начало игры.

– Признаю свою ошибку, – быстро сказал я.

– Признаешь?

– Я думал, это происходило вечером, – сказал я.

– Хершел не стал бы работать вечером. Вы думаете, он совсем спятил? Это было после второго завтрака. – Миссис Джоунз переводила разочарованный взгляд с меня на Джея и обратно. – Почему вы об этом спрашиваете? Лучше я скажу своим мальчикам, что ты готов заплатить эти деньги, Джей Рейни. Я скажу им – ты будешь рад заплатить им сто тысяч. Я скажу им – ты сказал, что это хорошая сумма, справедливая сумма, потому что тебе тоже неприятно, что с Хершелом стряслась такая беда. Вот что я им скажу. Они ждут моего звонка, Джей Рейни. А пока… пока они наблюдают за тобой. Они знают, что это твой дом, Джей Рейни; Поппи дал мне этот адрес, а я сказала им. Понимаешь?… Я скажу им, что ты согласен заплатить, Джей Рейни. Надеюсь, они согласятся взять эти деньги, но я не уверена. Мальчики уже давно меня не слушаются. Теперь они сами по себе – гуляют со своими девочками, катаются в своих автомобилях и занимаются всякими другими делами, а я им больше не указ. – Она застегнула верхнюю пуговицу пальто и подтянула перчатки. – Ну вот, сказала, что хотела. Теперь я, пожалуй, пойду.

И, ничего больше не прибавив, она круто развернулась и зашагала прочь по заснеженному тротуару.

Я повернулся к Джею.

– Это обыкновенное вымогательство, – сказал я. Джей все еще смотрел вслед миссис Джоунз.

– Я обязан что-то сделать, но… Не могу же я расплачиваться за все их несчастья. В конце концов, Хершел должен был только починить дорогу и засыпать ямы и рвы. Я заплатил ему вперед и велел сделать все необходимое, пока стоит теплая погода, потому что выравнивать землю лучше до морозов. Я был уверен, что Хершел все давно закончил. Это ведь была совсем небольшая работа.

– Что он делал так близко к обрыву?

– Понятия не имею. Я вообще не знаю, что он там делал, потому что все следы запорошило снегом. И почему, черт возьми, у трактора была включена задняя передача? Но пусть тебя это не беспокоит, Билл. Это мои проблемы.

Честно говоря, я был рад это слышать.

– Как тебе показался Коулз? – спросил Джей.

– По-моему, неплохой мужик.

– Ты видел его семейные фотографии? Его первая жена – она была настоящая красавица, – сказал Джей. – Мне кажется, он ее очень любил.

Странно было слышать от него эти слова, исполненные глубокого и искреннего сочувствия, и некоторое время мы стояли на крыльце, погрузившись в молчание, в котором, впрочем, не было ни неловкости, ни натянутости. Порой мужчины становятся друзьями буквально за считанные минуты.

Джей посмотрел зачем-то на свои руки и отвернулся. В эти краткие мгновения он казался очень незащищенным и ранимым, и я воспользовался моментом, чтобы присмотреться к нему повнимательнее. При обычных условиях человек напоминает моллюска в раковине – не стоит лицемерить и отрицать это. Каждый из нас носит непроницаемую маску, обращенную ко всему миру; это наш фасад, наша защита, наша броня. Суровое выражение лица, уверенная речь, неприступная манера держаться – вот основные элементы этого фасада, но они отнюдь не всегда отражают подлинный характер существа из плоти и крови, прячущегося внутри крепкой раковины, которая нужна нам, чтобы внушать опасение окружающим противостоять внешним нападениям. Наличие вокруг нас твердой брони не исключает, однако, способности меняться, приспосабливаться к окружающим условиям. Скорее даже наоборот. И все же этот фасад, эта скорлупа никогда не исчезает. Слой за слоем она продолжает нарастать изнутри, слой за слоем отмирает и отшелушивается снаружи, но подрагивающее, студнеобразное существо внутри почти никогда не остается без защиты. Внешность, таким образом, оказывается не столько обманчива, сколько неполна. Что видишь, то и получишь; что не видишь – тоже получишь. Но сейчас Джей сам сбросил свой панцирь, словно ему было все равно, что я увижу и что подумаю.

– Мне кажется, он был без ума от нее, – повторил он. – С тобой было такое? У тебя была женщина, о которой ты постоянно думаешь?

– Я был женат.

– И что?

– Она от меня ушла.

– Ты сказал, что у тебя есть сын.

– Она забрала его с собой. Я не видел его уже… – Я не смог закончить предложение, но не потому, что не знал, сколько времени прошло с того дня, когда я видел Тимоти в последний раз.

Джей открыл рот, но ничего не сказал. По сравнению с тем, каким он был всего полчаса назад, Джей выглядел усталым и обескураженным, словно из него, как из воздушного шарика, вышел весь воздух, и мне вдруг пришло в голову, что я наблюдаю подобную метаморфозу уже в третий раз за сутки. Не далее как вчера вечером в Кубинском зале он выглядел бодрым и энергичным, потом на улице он показался мне подавленным; когда мы вытаскивали трактор, Джей опять излучал энергию, а затем отключился на заднем сиденье джипа.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я.

– Нормально. Вот, возьми… – Он протянул мне сложенный листок бумаги, вырванный из блокнота. – Это адрес.

– Какой адрес?

– Адрес ресторана, в котором ты должен встретиться с этим чилийским виноделом. Сегодня в шесть часов.

– Как его имя?

– Марсено или что-то в этом роде.

– Почему бы тебе не встретиться с ним самому? – спросил я. – Мне кажется, эта встреча может оказаться важной.

– Вечером у меня другие дела.

– Более важные чем это?

– Да, более важные, – подтвердил Джей, не глядя на меня.


Возможно, я бы сделал это, возможно – нет. Возможно, было бы разумнее сначала поговорить с Элисон. А возможно, я хотел поговорить с ней в любом случае. В конце концов я остановил такси, двигавшееся в направление городского центра, и назвал водителю адрес стейкхауса, не без труда перекричав настроенное на канал новостей радио. Крякнув, таксист тронул машину с места. Начался дождь, вода потоками стекала по окнам, а небо сделалось по-зимнему пустым и темным. Откинувшись на спинку сиденья, я смотрел, как за стеклами проносятся размытые очертания Нижнего Манхэттена. Казалось, будто я плыву в мутных волнах бессмысленной информации, захлестывающих меня со всех сторон, и хотя мне по силам разглядеть каждую отдельную каплю, их общее значение ускользает от меня.

Эта мысль заставила меня повнимательнее взглянуть на листок бумаги, который дал мне Джей. Адрес ресторана был написан сильно наклоненными печатными буквами, но гораздо больше заинтересовала меня сама бумага. Как я уже заметил раньше, это был лист из отрывного бизнес-блокнота. Перевернув его, я окончательно убедился в этом, увидев на обратной стороне напечатанные типографским способом слова: «Сохранность – надежность – своевременная до…». Интересно, что это было? Чем таким особенным пользовался Джей, что требовало сохранности, надежности и своевременной доставки?

Через пятнадцать минут я уже сидел за столиком № 17 и листал дежурное меню.

Элисон появилась после того, как меня обслужили. Как и всегда, у нее в руке была планшетка с пружинным зажимом.

– Привет, мистер адвокат для особых случаев! – Встав рядом со мной, она легко коснулась моего плеча кончиком пальца. – И чем вы, мальчики, занимались всю ночь?

– Разве Джей тебе не сказал?

– Он мне даже не звонил. – Он слегка пожала плечами. – Ну так как?…

– Я, право, не знаю… – начал я. – Это его дела, и…

– Но мне-то ты можешь сказать!

– Мы ездили смотреть его землю.

– И все?!

Я поднял руки:

– Именно так.

Похоже, мой ответ не особенно понравился Элисон.

– И во сколько ты вернулся домой? – спросила она.

– Джей высадил меня у моего дома около пяти, – честно ответил я. – Послушай, Элисон, ты обещала включить меня в список посетителей Кубинского зала, или как там это у вас делается. Я хочу побывать на вашем шоу.

Она огляделась по сторонам, не подслушивает ли кто нас.

– Я помню. Я все сделаю, Билл, как и обещала.

– И когда это будет?

– Не могу сказать. Ты и сам, наверное, уже заметил, что у нас нет твердого расписания.

– Я заметил, что вы устраиваете представление не реже одного раза в месяц.

– Все зависит от Ха – когда он будет готов.

– Но почему все зависит от Ха?

– Потому что Ха – наш главный артист, наша суперзвезда. Впрочем, непосвященные об этом не знают.

– Артист? Но что он делает?

– В свое время узнаешь.

Я вспомнил, как он разворачивал белую ткань, вспомнил блеск спрятанных внутри инструментов.

– Кстати, Фрэнк Синатра никогда не владел этим рестораном.

– О, я знаю. Липпер говорит это… просто так. Значит, ты проверил?…

– Да, я проверил.

– Старина Липпер – известный выдумщик.

– Между прочим, старина Липпер тоже не является владельцем ресторана.

– Не может быть! – воскликнула Элисон.

– Как ни странно, но это так.

– Но он владеет этим зданием, Билл, я знаю!

– Зданием по этому адресу владеет какое-то открытое акционерное общество. Скорее всего, Липпер арендует его на основе какого-то долгосрочного договора.

– Значит, Липпер не собственник, а арендатор?

– Похоже на то. Элисон вздохнула.

– Однажды я просила его дать мне процент в прибыли, но он мне отказал. И знаешь что?… – Она наклонилась ниже, и я увидел, как крепко она прикусила нижнюю губу. – Ведь это мой ресторан, Билл. Я им управляю, я принимаю решения, благодаря мне он не просто работает, но и приносит деньги. Липпер ничего не делает – он только каждый месяц получает бухгалтерские отчеты и приезжает сюда со своей сиделкой, чтобы выпить на дармовщинку. А я тут за него надрываюсь/…

Одна из официанток сделала Элисон какой-то знак.

– Я сейчас вернусь, – сказала она. – Похоже, у нас опять проблемы с рыбными блюдами.

Я проводил ее взглядом. Вопрос о том, кто является владельцем собственности, всегда бывает довольно сложным. А в случае со стейкхаусом ситуация была и вовсе запутанной. У здания был законный собственник – публичная компания; официальный владелец (таковым, во всяком случае, провозглашал себя Липпер) и фактический хозяин – Элисон, на стороне которой было моральное право. Подобные вещи, впрочем, случаются достаточно часто; каждый, кто занимается недвижимостью, рано или поздно оказывается вовлечен в мир межличностных отношений, где за каждым решением скрывается весьма сложная подоплека, включающая смерть, развод, болезнь, глупость, жадность, горе, неверность – словом, все, что угодно. Все, что только есть в человеческой душе, может быть выражено через самую обыкновенную кучу уложенных в определенном порядке кирпичей и раствора. Или, если посмотреть на дело с другой стороны, за каждым домом всегда стоит своя история. Я хорошо помню, как в первый год моей практической работы ко мне явился грязноватый коротышка-пуэрториканец, который для такого случая раздобыл где-то приличную рубашку, хотя и без галстука. Собственно говоря, он пришел не ко мне – он пришел в фирму, потому что ему был нужен совет, а старшие коллеги и партнеры просто «скинули» его мне как нечто не стоящее их драгоценного времени и усилий. Поначалу и я пришел к аналогичному заключению, однако уже через несколько минут мне стало ясно, что я ошибся. Пуэрториканец сказал, что пришел сюда, а не к местному адвокату в Квинсе, потому что хотел, чтобы его дела были урегулированы без шума и в точном соответствии с законом. Иными словами (хотя это и не было произнесено вслух), мой клиент нуждался в своего рода «культурной протекции» уважаемой и солидной фирмы, где работают евреи и «белая кость» [18]. Пуэрториканец умирал от рака простаты и вынужден был торопиться. Как выяснилось, он владел тремя многоквартирными домами, мастерской по покраске автомобилей, гаражом, фирмой по чистке водоотстойников на Лонг-Айленде, половиной акций заправочной станции и еще кое-каким имуществом. В США он приехал в 1962 году и, вступив в профсоюз, некоторое время работал маляром. «Я прожил здесь три года, – рассказывал он, – и однажды спросил своего приятеля, владевшего небольшой закусочной, что он делает с деньгами, которые зарабатывает. Он ответил – покупаю кирпичи. Зачем, удивился я. Затем, ответил он, что кирпичи всегда растут лучше, чем капитал. Как так? А так: кирпичи приносят гораздо больший процент, чем деньги».

И вот теперь он умирал, и ему нужно было избавиться от собственности до того, как его семья начнет ссориться из-за наследства, что могло существенно обесценить его имущество. Положение осложнялось тем, что, кроме жены и двух сыновей, у него было еще четверо незаконнорожденных детей от внебрачных связей с тремя разными женщинами. Законная жена ничего не знала о его похождениях; точно так же все три любовницы не подозревали о существовании друг друга. Одной из них, как он признался в перерыве между двумя приступами кашля, была девчонка из кордебалета «Рокеттс», с которой он познакомился лет тридцать назад, когда был совсем молодым guapo [19] «с красивой шевелюрой». С тех пор его любовница дважды побывала замужем и дважды развелась и жила теперь в крошечной квартирке в Бруклине. «Ах, если б ты только знал, – сказал он, и его глаза заблестели от воспоминаний, – как эта девчонка умела трахаться! Я чуть член себе не сломал!»

Его отношения с другой женщиной были несколько более продолжительными. Их ребенок появился на свет с врожденным пороком сердца и должен был всю жизнь избегать сколько-нибудь существенных физических нагрузок. Пятнадцать лет, сказал мой клиент, его любовница самоотверженно заботилась о нем и никогда не жаловалась. Потом он вдруг заплакал. «Мой сын ни разу не играл в бейсбол, ни разу не плавал в море». В конце концов ему удалось устроить так, чтобы его двоюродный брат женился на этой женщине и стал его сыну приемным отцом. И как ни странно, все получилось на редкость удачно. «Это самое лучшее, что я сделал в жизни», – сказал он.

Как я понял из дальнейшего, мой клиент хотел продать собственность, чтобы обеспечить своих незаконнорожденных детей. Стоимость его движимого и недвижимого имущества приближалась, по его оценке, к двенадцати миллионам, и я, самодовольный юнец, который все еще полагал, что закон именно таков, каким его преподают в юридическом колледже, пообещал разобраться в деле и подготовить необходимые бумаги. Что я и сделал. Как оказалось, имущество стоило не двенадцать, а все девятнадцать миллионов. Мой клиент умер через две недели после того, как были готовы документы. Подписывал он их уже в больнице – с трубками аппарата искусственного дыхания в носу – в промежутке между двумя уколами морфина.

Или еще один случай, когда ворочавший миллиардами застройщик и владелец недвижимости приобрел изысканный старый отель неподалеку от Публичной библиотеки. Он истратил сто шестнадцать миллионов на его перестройку и переоборудование, и все только для того, чтобы – вкатив в вестибюль по специальному пандусу свою прикованную к инвалидной коляске мать – объявить ей, что этот отель принадлежит ему. Вся его головокружительная карьера была лишь средством доказать матери, что он что-то собой представляет, – так сказала мне его жена, прекрасно сложенная молодая женщина с безупречной, подозрительно похожей на настоящую грудью, с которой я разговорился на прогулочном теплоходе, курсировавшем по проливу Лонг-Айленд-Саунд. У миллионера она была уже третьей, и до «смены караула» ей оставалось еще года два. Мне она показалась славным, но слабым человеком; вся ее красота не могла ей помочь, ибо привлекала только мужчин, желавших уложить ее в постель. Допив коктейль, она внезапно выбросила в океан оставшийся на дне лед и ломтик лимона, потом швырнула в волны бокал и, повернув ко мне свое красивое лицо, сказала с ожесточением и горечью: «Он все делает ради матери, хотя на самом деле он ее ненавидит». Я только кивнул. «Почему он не хочет завести детей? – спросила она. – Я только этого и хочу».

Через год ее место заняла другая женщина. Когда переоборудование отеля было завершено, меня пригласили на церемонию открытия, и я заметил – не мог не заметить, – что, пока перерезали красную ленточку, мать нового владельца безмятежно спала в своем мягком инвалидном кресле, зажав между костлявыми коленями трость и открыв рот, так что всем присутствующим и корреспондентам были хороши видны ее вставные челюсти.

Слегка покачивая бедрами, к моему столику снова подошла Элисон.

– Все думают, что рыба – это просто, – сказала она. – Никто не хочет подумать о том, что ловят ее одни, покупают другие, готовят третьи… – Она устало опустилась на стул. – Может, поручить Ха присмотреть за рыбой вместо меня?

– Почему именно Ха?

– Он в ней отлично разбирается.

Но рыбная тема меня не привлекала. Куда больше меня интересовали события прошлого вечера и ночи.

– Скажи, Элисон, что еще ты знаешь о Джее? Где его офис, чем он занимается?

Элисон перевела дух:

– Я не знаю, где его офис.

– Он никогда тебе не рассказывал?

– Кажется, он говорил что-то насчет строительного бизнеса.

– Куда ты звонишь, если он нужен тебе днем? По какому номеру?

Она подавленно улыбнулась:

– Я ему не звоню.

– Не звонишь?

– Нет. Разве это не странно?

– Значит, Джей звонит тебе?

– Да.

– Ты была когда-нибудь у него дома?

– Нет.

– Ты знаешь, где он живет?

– Нет.

– Есть у тебя хоть один его телефонный номер?

– Нет.

– Нет?

– Стыдно признаться, но он так и не дал мне свой номер.

– То есть домашнего телефона у тебя нет?

– Нет.

– А служебный? Мобильный? Я абсолютной уверен, что у него есть мобильный телефон.

Элисон машинально чертила на своей планшетке какие-то каракули.

– Иногда мне кажется, что я вовсе ему не нравлюсь.

– Почему тебе это кажется? Потому что Джей ничего о себе не рассказывает? А ты пробовала поискать в Интернете?

– Разумеется, пробовала, но ничего не нашла.

– То есть он сам звонит тебе и предлагает встретиться?

– Как правило – да.

– Хотел бы я знать, что сталось с кодексом выживания крутой нью-йоркской девчонки!

– Ох, Билл, я обо всем забыла.

– И чем вы занимаетесь вдвоем? Прости, что я спрашиваю, но мне очень хочется разобраться, что он собой представляет, этот парень.

– Он звонит мне сюда, в ресторан. Потом мы встречаемся – здесь или у меня на квартире.

– А потом?

– Ты сам знаешь, что бывает потом.

– И все-таки?

– Обычно мы… развлекаемся, потом я готовлю ему что-нибудь перекусить.

– Значит, это происходит не ночью?

По лицу Элисон я видел, что она не ожидала такого вопроса.

– Обычно нет…

– А когда?

– Часа в три, в четыре, когда в ресторане почти не бывает посетителей.

– Вы никогда не ужинали вместе?

– Очень редко, – призналась она. – Джей говорит – ему нравится встречаться со мной в моей квартире.

– И ты миришься с этим, потому что…

Элисон снова прикусила губу и опустила взгляд, потом порылась в сумочке и достала сигарету. Я понимал ее состояние – своими вопросами я загонял ее в угол, но отступать я не собирался.

– Эти… визиты, они ведь продолжаются недолго, да? Час, полтора – сколько?…

– Да, – сказала она тихо. – Ну и что?

– Это немного. Особенно для настоящего романтического свидания.

– Ты мне говоришь?…

– Скажи, Элисон, не было ли так, что Джей сначала действует энергично, а потом вдруг… скисает?

– Да! Именно так и было в последний раз, когда… – Элисон не договорила. Подняв голову, она смотрела на ворвавшегося в зал полного мужчину в белом халате и фартуке. Я узнал его – это был ресторанный шеф-повар.

– Я этого не вынесу! – выкрикнул он. – Опять эта чертова рыба!

– Хочешь, чтобы я сама посмотрела? – спросила Элисон.

– Это не рыба, а дрянь! Самое настоящее оскорбление! Твой оптовик мошенник, Элисон. Он поставляет настоящее дерьмо – мол, нате, жуйте мое драгоценное дерьмо! – И, круто развернувшись, повар исчез в кухне.

Элисон встала:

– Хочешь посмотреть, с чем мне приходится возиться чуть не каждый день?

Я прошел за ней сквозь открывающуюся в обе стороны дверь с маленьким окошком, мимо длинных разделочных столов и транспортера. Маленький мексиканец окатывал пол водой из шланга. Шеф-повар уже поджидал нас. Перед ним на длинном мокром лотке лежала обезглавленная рыбина трех футов длиной; мне показалось, что это – желтоперый тунец. Кто-то уже пытался его чистить.

– Я не собираюсь есть всякую дрянь! – с жаром воскликнул повар. – Вот, смотрите!

Рыба была разрезана вдоль, и он приподнял верхнюю половину. Обнажилось розовое мясо. В толще его мы увидели молочно-белую червеобразную трубку с карандаш толщиной не меньше полутора футов длиной. Повар тронул ее ножом, и трубка начала сокращаться и корчиться.

– О'кей, я вижу, – сказала Элисон. – Я сегодня же позвоню… – Она повернулась ко мне. – Вот с чем приходится иметь дело!

– Черви! Цепни! – выкрикнул повар, когда я повернулся, собираясь уходить. – Нет, не дождетесь! Никаких паразитов! – Он схватил секач и с силой рубанул рыбу поперек туловища. Мы попятились.

– Ни-ка-ких чер-вей! – Повар продолжал в ярости рубить рыбу, превращая ее в фарш. – Никаких – глистов! Пусть – ваш – хренов – рыбник – поставляет – РЫ-БУ!


Среди множества невероятных чудес есть в Манхэттене маленький зал, напоминающий изнутри кашмирский плавучий дом, парящий на высоте пятнадцати этажей над Сентрал-парк-Саут. Он богато отделан тканями, украшен вышитыми подушками и бронзовыми статуями Будды – ни дать ни взять небесный гарем султана. Деревянные поверхности украшены позолоченной резьбой, негромко и ненавязчиво играет ситар. С этой высоты Центральный парк похож на огромное темное озеро, а фары мчащихся такси напоминают огоньки крошечных субмарин, держащих курс на освещенные многоквартирные дома на дальнем побережье. В зале много свечей, их огоньки колеблются, отражаются в стеклах окон, и от этого кажется, будто над парком беззвучно вспыхивают десятки фейерверков.

На самом деле это, конечно, никакой не гарем, а небольшой ресторан на четыре столика. Именно здесь я сидел в моем единственном хорошем костюме и, поигрывая вычурно украшенной бронзовой ложкой, дожидался сеньора Марсено – нового владельца семейной фермы Рейни. Напротив меня молча сидела темноглазая женщина с крошечным остроконечным носиком, которому хирург каким-то образом сумел придать безупречную форму. Маленький нос подчеркивал полноту и совершенство ее крупного рта, который, казалось, обещал многое и сам был готов превратиться в пещеру наслаждений, способную вместить самые неотложные и жгучие желания – если, разумеется, вам удалось угодить его хозяйке.

Когда женщина заговорила, мне стоило огромных усилий не смотреть на этот рот. Она представилась как мисс Аллана, нью-йоркский деловой партнер мистера Марсено. Ее имя показалось мне красиво-искусственным, словно название марки автомобиля или лекарства. Говорила она с отчетливым латиноамериканским акцентом и, как я вскоре убедился, не видела необходимости поддерживать светский разговор. – Вместо этого мисс Аллана сидела молча, устремив неподвижный взгляд вдаль – словно в какой-то воображаемый мир (или миллионерский рай типа «все включено»), куда не допускались безденежные (вроде меня) любители на халяву полюбоваться чужими губами.

– А вот и я, мистер Рейни, – раздался позади меня бодрый голос.

Я обернулся. Несомненно, это был мистер – или сеньор – Марсено собственной персоной: низкорослый, с загорелым лицом и черными, густыми бровями. Так же уверен в себе, как и богат, подумалось мне.

Мистер Марсено поставил на пол кейс и пожал мне руку.

– Боюсь, мистер Джей Рейни не смог сегодня прийти, – сказал я и представился.

Мистер Марсено ядовито улыбнулся и сложил вместе кончики пальцев.

– Значит, это вы обошлись мне в лишних двести шестьдесят пять тысяч?

Я видел, что на самом деле сумма была для него пустячной.

– Боюсь, что так.

Марсено посмотрел на мисс Аллану и шевельнул бровями, потом снова повернулся ко мне.

– Вероятно, мне стоило бы нанять вас вместо Герзона.

– Я только защищал интересы моего клиента.

– Разумеется, разумеется… Кстати, почему ваш клиент не смог прийти на встречу?

– Срочное дело, требующее неотложного вмешательства. Еще раз приношу вам наши извинения.

– Понятно. – Марсено снова кивнул женщине, которая проявляла столь полное отсутствие интереса к разговору, что выглядело это на редкость эротично. – Да, подобные вещи случаются… Бизнес есть бизнес. Впрочем, я рад, что мистер Рейни смог прислать хотя бы своего представителя. Как вам нравится вид, мисс Аллана?

Эти слова были, по-видимому, чем-то вроде романтического пароля, ибо женщина медленно кивнула в ответ и улыбнулась неторопливой, влажной улыбкой морской анемоны, которая, чувствуя близость добычи, раскрывает устьице питательного мешка.

– Вот в чем наша проблема, мистер У-айет, – начал Марсено, после того как мы сделали заказ. – Как вы знаете, мы приобрели землю, принадлежащую мистеру Рейни.

– Насколько мне известно, вы не столько купили ее, сколько обменяли на принадлежащее вам офисное здание в центре города, – уточнил я.

– Хорошо, давайте попробуем сформулировать по-другому. Новым собственником его земли является компания под названием «Буду Лимитед». Забавное название, вы не находите? Ву-уу-ду-уу! – Он словно в трубу задудел.

– Допустим.

– Компанию «Вуду Лимитед» купили мы.

– Когда?

– Накануне обмена собственностью с мистером Рейни.

– Был ли этот обмен одним из условий перехода «Вуду Лимитед» в вашу собственность?

– Да.

– Почему вы не захотели подождать, пока купля-продажа земли не будет официально оформлена или хотя бы доведена до конца?

– В этом не было необходимости. Мы были уверены, что сделка состоится.

Я кивнул:

– Значит, вы приобрели формально зарегистрированную, но не ведущую операций фирму, которая обменяла свое офисное здание на участок земли?

– Совершенно верно, мистер У-айст.

Я по-прежнему ничего не понимал.

– Что вам известно о фирме «Бонго партнерс», которая на сегодняшний день является официальным владельцем здания на Рид-стрит?

Марсено откинулся на спинку кресла.

– Все не так сложно. Корпорация «Бонго» действительно владела этим офисным зданием. Недавно она передала его новому юридическому лицу с названием «Буду Лимитед». Это произошло не далее как три дня назад.

– Значит, именно поэтому перемена титульного права собственности не отразилась в официальных записях?

– Совершенно верно. Я вижу, вы проверяли.

Мне было ясно, что я испытываю терпение Марсено. Несомненно, он хотел обсудить со мной нечто более важное, и все же я решил довести дело до конца.

– Мне бы хотелось убедиться, что я все понял правильно, – сказал я. – Итак, основанная группой британских инвесторов компания «Бонго партнере» вступила во владение зданием на Рид-стрит. Вероятно, это была обычная коммерческая операция по вложению денег в недвижимость. Затем «Бонго» передали здание на баланс новой фирме под названием «Буду Лимитед», а потом продали «Буду» вашей компании. И, наконец, «Буду», действуя уже под вашим контролем, обменяла здание на восемьдесят шесть акров земли на мысе Норт-Форк на Лонг-Айленде. Я ничего не упустил?

– Нет, все так.

– Довольно неудобная схема, вы не находите?

– Почему вы так считаете?

– Почему бы вам не купить землю у Джея напрямую?

Марсено улыбнулся с выражением странного садизма на лице, и мне вдруг стало понятно, что он считает меня круглым дураком.

– Потому, мистер У-айет, что ваш клиент не продал бы нам свой участок.

– Не понимаю. – Я и в самом деле не понимал.

– Мистер Рейни не хотел продавать свою землю; он хотел обменять ее на это здание.

Мне снова захотелось взглянуть на губы мисс Алланы, но я удержался, боясь, что это зрелище может меня отвлечь.

– Вы хотите сказать, что он не соглашался взять деньги?

– Нет. Ему нужно было это здание.

– Именно это конкретное здание или здание вообще?

– Мистеру Рейни было нужно именно это конкретное здание, мистер У-айет. Честно говоря, я не понимаю, почему он пошел на это, ведь любое здание в конечном итоге всего лишь куча кирпичей, тогда как земля… Земля – вечна, как вечен виноград, который идет на приготовление хорошего вина. Впрочем, возможно, я пристрастен… – Он посмотрел на мисс Аллану. – В душе я романтик, мистер У-айет, это мой недостаток.

Мисс Аллана улыбнулась и снова стала смотреть в окно.

– Вероятно, подобный обмен дает определенный выигрыш при налогообложении, – вслух рассуждал я. – Если бы Джей сначала продал землю, это бы повлекло за собой взыскание налога на увеличение рыночной стоимости капитала…

– Мы это просчитывали, – перебил Марсено. – Мы тоже подумали о дополнительных налогах и даже готовы были отчасти их компенсировать.

– Кстати, в каком порядке развивались события?

– Что вы имеете в виду?

– Я хотел спросить, кто на кого вышел.

– Мы искали подходящий участок земли, – сказал мистер Марсено. – И нашли землю мистера Рейни. Но наш агент сказал, что земля не продается, во всяком случае – не за деньги. Мистер Рейни соглашался только обменять ее на вполне конкретное, как вы выразились, здание. Признаю, это показалось нам необычным, но мы были готовы попробовать. Мы разыскали владельца указанного здания; как вы уже знаете, им оказалась лондонская «Бонго партнерс». Разумеется, они никогда не слышали ни о нас, ни о мистере Рейни, но наше предложение пришлось весьма кстати: «Бонго партнерс» как раз собиралась избавиться от этого своего имущества. Мы могли бы купить здание непосредственно у «Бонго», но юристы рекомендовали поступить иначе – не оформлять прямую сделку купли-продажи, а сначала образовать новое юридическое лицо, передать ему здание, а уж затем присоединить это юридическое лицо к нашей корпорации путем формального поглощения. В этом был определенный смысл как с точки зрения налогов, так и с точки зрения ограничения нашей ответственности. Так мы и сделали. Мы купили «Вуду Лимитед», включив в договор слияния отдельный пункт, согласно которому мы получали право обменять здание на землю. И как мы планировали, так все и получилось.

– Я слышал, существовал какой-то крайний срок для заключения сделки. Как вы это объясните?

– Я ничего об этом не знаю, хотя не буду скрывать – мы действительно потребовали от Герзона подписать контракт как можно скорее. А уж как он этого добился – это, согласитесь, не наше дело.

Я вспомнил, как Герзон давил на Джея, угрожая отказаться от сделки если тот не подпишет договор немедленно.

– Куда вы так спешили? – спросил я.

– Мы торопимся начать освоение участка, мистер У-айет.

– У вас с собой есть копии договоров?

Марсено открыл кейс и протянул мне небольшую пачку документов:

– Здесь все, о чем я только что говорил. Право собственности на здание по Рид-стрит перешло сначала от «Бонго» к «Буду Лимитед», а еще через день – к мистеру Рейни.

– И вся эта сумасшедшая писанина, вся эта куча бумаг только из-за того, что Джею Рейни приспичило владеть вполне определенным зданием?

– Да. – Должно быть заметив, что я впал в задумчивость, Марсено сказал:

– Теперь, когда я ответил на ваши вопросы, может быть, и вы мне кое-что объясните. Но сначала позвольте рассказать вам кое-что о моей семье, мистер У-айет. Мы занимаемся виноделием уже без малого два столетия. Наши виноградники расположены под Сантьяго в районе Льяно дель Маипо – там растут отличные сорта каберне, пино нуар и мерло. В настоящее время мы пробуем выращивать сорт сирах, который у вас называется, кажется, шираз. В своей работе мы придерживаемся самых передовых методов в сочетании с давними традициями. Массовая подрезка против беспорядочного разрастания. – Он снова посмотрел на мисс Аллану. Она улыбнулась в ответ и отвернулась опять. – Мы стараемся добиться максимальной урожайности, но вместе с тем чрезвычайно осторожны в обращении с землей и с людьми, которые на ней работают. Мы не злоупотребляем гербицидами и пестицидами. К счастью, в Чили нет эпидемии филоксеры, и мы можем прививать французские черенки на французский подвой, тогда как вы в своей Калифорнии прививаете французские черенки на американский подвой. До сих пор наша корпорация развивалась вполне успешно, но мы намерены расширяться. Мои родственники уже несколько десятилетий имеют собственные квартиры в Манхэттене, и этот город нам нравится. И мыс Норт-Форк на Лонг-Айленде нас тоже давно интересует. В последнее время мы стали получать информацию, что на рынок поступает оттуда очень качественное «мерло». Разумеется, стоит оно недешево, но рынок уже отреагировал на эти поставки достаточно устойчивым спросом.

– Что вы имеете в виду?

– Выращивать виноград в этих широтах обходится дорого. Здесь очень высокая стоимость земли, к тому же лоза, как вы, возможно, знаете, начинает плодоносить только на третий или четвертый год после посадки. А пригодные для изготовления хорошего вина ягоды она дает только через десять лет. В традиционных винодельческих районах земельная рента, как и стоимость самого винограда, относительно невысока – она была выплачена много лет назад и больше не является ценообразующим фактором. Примерно то же самое происходит сейчас или произошло недавно в долине Нэпа и в Сонопе. Земельная рента выплачена, лоза высажена и укоренилась. Как известно, даже лучшее вино попадает в ягоды из земли. Именно этим мы и занимаемся на своих винодельнях – помогаем вину воплотиться сначала в гроздья, а затем в… О чем это я говорил?

– О том, что вам нравится приезжать в Нью-Йорк-Сити, – подсказала мисс Аллана глубоким, чуть хрипловатым голосом. – Вы любите здесь бывать.

– Да, это действительно так. И вот я приезжаю и слышу о каких-то виноградниках на Норт-Форке. Естественно, мне стало любопытно, и я попросил водителя отвезти меня туда, чтобы посмотреть землю. Конечно, я вернулся оттуда по уши в грязи, но я привез и карты и… – Марсено пришлось приложить усилие, чтобы взять себя в руки. – В общем, место оказалась превосходным. Эта земля – настоящий дар небес, всю ценность которого мы еще не начали постигать. А участок, который мы выменяли у мистера Рейни, и вовсе великолепен. Он крайне удачно расположен; кроме того, согласно статистическим данным, количество градусо-дней, или, иными словами, количество теплых дней в году, там на четыре больше, чем в пятнадцати милях к востоку. Вы скажете; четыре дня – не много, но на самом деле эти дни очень важны и для вегетации, и для вызревания плодов. Каждый дополнительный градусо-день снижает риск и увеличивает размер потенциального урожая, который мы соберем до наступления холодов.

Наконец, на участке мистера Рейни выпадает осадков на два дюйма больше, чем в других районах острова. Сорок четыре дюйма в год против сорока двух, а между тем, для того чтобы приготовить по-настоящему качественное «мерло», виноградник нельзя орошать искусственным путем. Если естественной влаги недостаточно, ягоды опадают, и вино приходится делать из того, что останется. Разумеется, для этого необходима жесткая самодисциплина. Именно так на протяжении веков поступали французы. Вам, например, известно, что в Бордо искусственное орошение виноградников запрещено законом?

Он явно ждал ответа, и я поспешил покачать головой:

– Нет, я этого не знал.

– Мы проверили и другие погодные данные за много лет. В этом районе только пять дней в году температура бывает выше девяноста градусов по Фаренгейту, и меньше одного дня в году, когда температура падает ниже ноля [20]. Как видите, нет ни продолжительной жары, ни сильных морозов, способных повредить корневую систему. И это очень, очень хорошо! – Он удовлетворенно покивал. – Данные по качеству почвы тоже вполне приличные. Вам известно, что рыхлый пористый суглинок с примесью песка как нельзя лучше подходит для виноградарства? Фактически лучшего и желать нельзя! У нас в Чили есть почвоведческая лаборатория, где хранится восемь тысяч образцов почвы. В нашей стране земля совсем другая, в ней много продуктов вулканической деятельности: сажи, пемзы и прочего, но мы изучаем и другие почвы. Мы послали сюда нашего агронома и поручили ему высчитать угол естественного наклона почвы. Если уклон не превышает одиннадцать градусов, водяной пар начинает застаиваться в низинах, препятствуя достаточному подсушиванию листьев. Это означает, что посадки могут быть поражены грибком или ужасной черной гнилью. Так что этот фактор тоже очень важен. Мы изучили весь район, мистер У-айет, осмотрели девять разных земельных участков. Честно говоря, мы нашли один, который был еще лучше, чем ферма Рейни, но его успела перехватить у нас французская винодельческая компания. Кроме того, собственность мистера Рейни в пересчете на акр была немного дешевле, так что мы решили приобрести именно ее. А о том, на каких условиях участок может быть продан, сообщил нам наш агент.

– Из «Хэллок пропертиз»? – спросил я, припомнив знак при въезде на участок Джея.

– Да. – Марсено посмотрел на мисс Аллану и улыбнулся мне, и я понял, что совершил ошибку.

Марсено тем временем продолжал:

– Каждый раз, когда мы покупаем большой участок, мы стараемся действовать как можно мягче. Мы не разрушаем местное сообщество, а, напротив, стараемся вписаться в него. Наши мотивы, я думаю, понятны. Нам хочется, чтобы местные жители были рады нашему появлению. Мы устанавливаем с соседями дружеские и деловые отношения, чтобы никто не смог сказать о семье Марсено ничего плохого. В любом случае нам приходится нанимать местную рабочую силу, опираться на местных торговцев, поэтому мы и проявляем добрую волю.

– Что ж, это звучит разумно. Марсено подался вперед.

– Это единственный разумный способ вести дела на новой территории. Однако, мистер У-айет, приобретая землю в собственность, мы должны быть уверены, что нас не ждут никакие неприятные сюрпризы. Что видишь, то и получаешь – так, кажется, говорится?…

Я промолчал, думая, конечно, о примерзшем к сиденью трактора Хершеле.

– Вы меня понимаете?

– Что же вы увидели? – спросил я.

– Мы увидели прекрасный участок пахотной земли с хорошей дренажной системой на берегу Лонг-Айленд-Саунд. С нашей точки зрения, это самое подходящее место для того, чтобы разбить виноградники и построить современный дегустационный центр с видом на море.

– Разве вы получили не то, что видели?

– Мы не знаем, что мы получили, мистер У-айет. Мы проделали анализ почвы, но выборка была недостаточно репрезентативной. Вчера, после того, как мы подписали договор на покупку «Вуду Лимитед», но до того, как мистер Герзон и мистер Рейни подписали контракт о продаже участка, мы поехали на Лонг-Айленд, чтобы еще раз взглянуть на землю. И знаете, что мы там увидели? На участке работал какой-то трактор.

– Трактор?

– Да, трактор, который сгребал верхний слой почвы. Мне показалось – он засыпает какую-то яму, но я не уверен; начинался снег, и я не разглядел все подробности. Но я видел следы тракторных покрышек!

– Вы говорите – это было вчера?

– Да, вчера, в среду, во второй половине дня. То есть пока было еще светло. Это совпадало с тем, что сказала Джею миссис Джоунз.

– Вы не могли бы припомнить поточнее? Марсено наклонил голову набок.

– Это было часа в четыре, в начале пятого. Но знаете, что я вам скажу, мистер У-айет? Тракторных следов было слишком много! Я сам в молодости работал на наших семейных виноградниках, поэтому я в этих делах разбираюсь. Кто-то сгребал почву несколько часов подряд.

Я по-прежнему не был уверен, в какой именно последовательности разворачивались события, однако похоже было, что когда Марсено осматривал участок, Хершел уже свалился с обрыва. Следовательно, видеть трактор Марсено не мог.

– Я хорошо знаю, мистер У-айет, что такое работа с землей. Приходится перемещать почву, выкапывать канавы и так далее. Однако этот участок не обрабатывался уже довольно много времени. Я сам пересек его из конца в конец не менее шести раз. И вот в день, когда сделка вот-вот будет подписана, я вдруг вижу следы колес трактора! Что бы это значило, спрашиваю я себя. Зачем кому-то понадобилось перемещать столько земли? Что пытаются от нас спрятать?

Я не мог, разумеется, ответить на этот вопрос. Мне пришло в голову только одно: кто бы ни производил эти земляные работы, он специально выбрал этот день и этот час в расчете не только на темноту, но и на снегопад. Если Хершел – а скорее всего, это был именно он, – начал, к примеру, в час пополудни, а снег пошел в три часа, когда до темноты оставалось всего часа полтора, следовательно, вероятность того, что кто-то заметит следы бульдозера до подписания договора, была минимальной. То, что Марсено побывал на участке в четыре, было чистой воды невезением.

– И что было дальше? – спросил я, чтобы что-нибудь сказать.

– Стало темнеть. Наш водитель сказал, что скоро начнется настоящий снежный буран и нам лучше поскорее вернуться в город. – Марсено повернулся к мисс Аллане и быстро сказал что-то по-испански. Та вспыхнула и отвернулась, но вид у нее был очень довольный. Кое-что я. однако, понял. «Когда я закончу с этим идиотом гринго, мы с тобой…» – вот что сказал Марсено; остальное я прочел по выпятившимся губам мисс Алланы.

– Короче говоря, у меня не было времени все как следует осмотреть, – закончил Марсено.

Ему не хватило времени подойти к краю обрыва и увидеть в сорока футах внизу замороженный труп.

– Почему вы не приостановили сделку, если у вас были какие-то сомнения? – спросил я.

– Я пытался дозвониться мистеру Рейни, но он не отвечал на вызовы. Потом я позвонил агенту по недвижимости, и она сказала, что если мы приостановим сделку, земля может уйти к другому покупателю. Я не хотел рисковать и решил довести начатое до конца. – Марсено не мигая смотрел на меня, так крепко сжав губы, что его рот сделался размером с булавочную голову. Судя по всему, он был в ярости. – Сегодня утром мой человек сообщил мне, что обнаружил на снегу новые следы и целую кучу мороженой картошки. Вчера вечером я не видел никакой картошки, а сегодня утром она вдруг появилась. Как вы можете это объяснить?

Мне отчаянно хотелось в туалет; еще немного, и я бы обмочился. Чтобы сдержаться, я прикусил кончик языка так сильно, как только мог.

– Я хочу знать, мистер У-айет, что пытаются от меня скрыть. Мне бы хотелось, чтобы мистер Рейни сам сказал мне, в чем дело. Он должен знать свой участок. В конце концов, он вырос на этой ферме. Площадь участка равняется восьмидесяти шести акрам – не так уж много, но мы можем потратить много времени и денег на подробное обследование всей территории. Снег скоро стает, возможно, завтра его уже не будет. В чем там дело? Зарытые в землю старые бензиновые цистерны? Гербициды? Что?! Я знаю, что картофелеводы на Лонг-Айленде много лет использовали мышьяк и что в старых амбарах до сих пор хранятся большие запасы этого вещества. И не только мышьяк – это вообще может оказаться все, что угодно! Подземные воды поднимаются к поверхности, уходят в глубину, движутся во всех направлениях, контролировать их невозможно. Что они разносят? Я боюсь сажать лозу, мистер У-айет, потому что через три года корни могут наткнуться на какой-нибудь яд. В лучшем случае посадки просто погибнут. В худшем – в нашем вине окажется какой-нибудь гербицид или тот же мышьяк. Мы сами используем «Раундап» – это очень хорошее средство, которое, разлагаясь, превращается в обычную воду, но в прошлом многие фермеры использовали куда менее безобидные химикаты. И если в нашем вине окажутся какие-то опасные соединения, нам придется выкорчевывать лозу, мистер У-айет. Это будет ужасно! Ужасно и очень дорого, так что мы предпочитаем быть осторожными. Как говорится, семь раз отмерь…

– Да.

– У меня сложилось впечатление, что трактор пытался засыпать землей участок площадью около двух акров. Глубина вспашки под виноградники составляет в ваших единицах двадцать четыре дюйма – это стандарт, который всем прекрасно известен. Это больше, чем требует картофель, поэтому тот, кто работал на тракторе, решил добавить еще слой грунта, чтобы наши культиваторы ненароком не зацепили что-то, что там спрятано. Общеизвестно, что когда земля замерзает, а потом оттаивает, она как бы выталкивает на поверхность закопанные предметы, но если сверху насыпать еще слой, этот процесс может занять значительно больше времени. Мы хотим знать, в чем проблема, мистер У-айет. И мы хотим решить эту проблему, не привлекая внимания местных жителей. В противном случае информация может дойти до официальных властей, а я слышал, что если в дело вмешается департамент охраны окружающей среды штата, все может застопориться на годы. На годы, мистер У-айет! Я уверен, вы прекрасно понимаете: мы не хотим, чтобы наша репутация омрачилась каким-либо скандалом, тем более что мы делаем только первые шаги в этом регионе. И мы вынуждены поэтому действовать решительно.

– Хорошо, – сказал я. – Я поговорю с моим клиентом.

– Мы бы хотели, чтобы ваш клиент отвез нас на участок и сказал, что находится под землей. Я хочу, чтобы мистер Рейни указал точку и сказал – копайте здесь, и вы наткнетесь на то-то и то-то. Мы не намерены сажать лозу, чтобы потом ее выкорчевывать.

– Это… звучит разумно, – сказал я и впился зубами в кусок рулета, хотя больше всего мне хотелось укусить собственный кулак.

– Мы уже многое знаем о мистере Рейни, мы знаем, что он вырос в тех местах. Я даже пытался договориться с ним по телефону и был чертовски вежлив…

В этом я не сомневался.

– Мы хотели бы получить ответ через сутки.

– Я посмотрю, что можно сделать.

– Вот-вот, посмотрите, – сказал мистер Марсено. – Или мы посмотрим, что сможем сделать мы. – Он достал что-то из нагрудного кармана. – Вот, – сказал он. – Кажется, это ваше…

Марсено протягивал мне ту самую визитную карточку, которую копы забрали у меня прошлой ночью.

– Ведь это ваша визитка, верно?

Да, это моя визитка. Аккуратный, четкий шрифт, название компании и адрес, моя фамилия и должность, мои прежние телефоны (все четыре) и адрес электронной почты – знаки и символы моей прошлой жизни. При виде карточки мне стало не по себе. Я вручил ее полисмену прошлой ночью в сотне миль отсюда – и вот она снова вернулась ко мне. Но как? Вероятно, Марсено, как любой предусмотрительный бизнесмен, уже успел установить «дружеские отношения» с местным полицейским участком. Возможно, он даже специально попросил копов присмотреть за его новой собственностью, и когда ему сообщили о появлении посторонних, мистер Марсено немедленно отправил за карточкой одного из своих подручных.

– У меня тут есть для вас кое-что еще, мистер У-айет.

– Да?

Он кивнул мисс Аллане. Та медленно наклонилась (ее спина осталась прямой, ноги – скрещенными) и взяла с пола довольно большую сумочку. Из сумочки мисс Аллана достала стандартного размера конверт из плотной желтой бумаги. Марсено взял конверт, открыл и вытащил оттуда два документа. Даже со своего места я видел, что это исковое заявление в суд.

– Будьте добры, передайте этот документ Джею Рейни. – Мистер Марсено вручил мне первый экземпляр. – А это копия для вас лично.

Я пробежал глазами первую страницу. Это действительно был иск в суд, и в нем я был назван соответчиком.

– Постойте, Марсено, это же…

– Если ответ мистера Рейни нас удовлетворит, мы разорвем эту бумажку.

– Но послушайте же! Я здесь совершенно…

– Вы были официальным представителем мистера Рейни, когда он заключал договор с «Вуду Лимитед».

– Но я вовсе не являюсь его…

– И согласно сведениям, полученным нами от полиции, именно вы сопровождали мистера Рейни вчера ночью в его поездке на участок. Кажется, на языке права это называется вторжением на территорию частного владения?

Марсено встал. То же сделала и мисс Аллана. Не прибавив больше ни слова, они вышли из ресторана. Я не сомневался: Марсено собирался отвести мисс в свои апартаменты и провести некоторое время наедине с ее восхитительными влажными губами; мне же для забавы он оставил судебный иск.

Несколько минут я сидел точно громом пораженный. Потом передо мной как по мановению волшебной палочки появилось огромное блюдо запеченных в тандуре цыплят, но я отодвинул его в сторону и снова взял в руки первую страницу судебного иска. Глаза меня не обманули: Джей и я – мы оба обвинялись в мошенничестве, неправомерном поведении, намеренном искажении фактов, введении в заблуждение и многом другом, что только смогли придумать Марсено и компания. Сумма иска составляла ни много ни мало десять миллионов долларов. Судя по терминологии, документ этот состряпал какой-нибудь младший партнер в юридической фирме третьего разбора, что, впрочем, не представляло никакой сложности; для этого достаточно было просто взять старый иск, вписать в него новые имена и адреса, кое-что подправить и подредактировать. Говоря простым языком, это была самая обыкновенная лажа, рассчитанная на то, чтобы привлечь внимание Джея и заставить его что-то предпринять. Подобные иски, как правило, не вызывают ничего, кроме изжоги, и напоминают об избитой истине, что ошибки стоят дорого, а угрозы – дешево. Вместе с тем даже явно сфабрикованные обвинения обладают свойством выжимать из людей все соки и портить им нервы, ибо выиграть такое дело обходится невероятно дорого, тогда как проигрыш может обернуться катастрофой. Такие дела тянутся и тянутся, они становятся частью вашей истории болезни и превращают вашу жизнь в круговерть «ходатайств», «заявок», «апелляций» и прочих «юридических действий», так что очень скоро вы начинаете жить не по календарю, а по расписанию судебных слушаний и заседаний. Но больше всего я боялся, что между Хершелом, безмолвно глядящим в небо превратившимися в ледяные шарики глазами, и праведным гневом Марсено есть какая-то неизвестная мне связь. А основания так думать у меня были. В конце концов, старые чернокожие работники с сорокалетним опытом за плечами очень редко отправляются выравнивать землю в пургу без носков.


Можно ли назвать то, что случилось дальше, везением?… Не думаю. Скорее, это была счастливая догадка, которая пришла мне на ум, уже когда я спустился на улицу и стоял на холодном февральском ветру, засунув в карман куртки свернутый в трубку, толстый, как журнал, иск, испытывая одновременно и злость на Джея, и страх. Мне нужно было срочно найти Джея, но я понятия не имел, где его искать. Потом я вспомнил, что сегодня четверг, а в программке школьных соревнований, которую я нашел в «бардачке» Джеевой машины, все баскетбольные матчи старших школьниц, проводившиеся вечером в четверг, были отмечены галочкой. Кроме того, как раз сегодня утром Джей сказал мне, что вечером будет занят каким-то важным делом. Да, догадаться было легко, но мне все же потребовалось некоторое время, чтобы сложить два и два и получить искомый результат. Возле отеля «Плаза» я остановил такси и назвал адрес. Школа, о которой шла речь в программке, находилась всего в двадцати кварталах, и я ее хорошо знал. Это была очень хорошая частная школа для детей старшего возраста, и если бы моя жизнь сложилась иначе, несколько лет спустя именно туда мог бы поступить мой Тимми.

Школьный спортзал находился за углом главного здания, чуть в стороне от главного входа, и я хорошо слышал крики болельщиков, доносившиеся из высоких освещенных окон. Стараясь не встретиться взглядом с охранником, я быстро прошел по коридору, заставленному оловянными кубками и другими трофеями, многие из которых были завоеваны пятьдесят и восемьдесят лет назад, и оказался в небольшом старомодном спортивном зале.

Зал был набит родителями. Они выглядели утомленными, но лица у всех были сытыми, благополучными. Многие, разрываясь между служебным долгом и родительскими обязанностями, приехали сюда прямо с работы и держали в руках кейсы. Это были люди с положением, их брак был прочен, а расписание деловых встреч составлено на месяцы вперед. Когда-то и я был таким, как они. Едва подумав об этом, я сразу ссутулился от стыда и от страха быть замеченным, узнанным кем-то, кого я когда-то знал. Никогда нельзя предвидеть, с кем можно столкнуться в подобных местах, а мне вовсе не хотелось встречаться с родителями бывших друзей Тимоти или, упаси бог, с людьми, которые когда-то знали Уилсона Доуна.

При этой последней мысли я едва удержался, чтобы не начать озираться по сторонам. К счастью, на мне был хороший костюм, и я был рад этому, словно костюм мог от чего-то меня защитить.

Когда я вошел, команда хозяев проигрывала соперницам девять очков. Мне повезло, и я отыскал свободное кресло на галерке. Матч близился к концу – в четвертой четверти оставалось играть минут восемь. Девочки на площадке взмокли от пота, раскраснелись от усилий и волнения. У большинства уже были груди – или намек на груди; форму или растрепавшиеся волосы они поправляли по-женски изящными, плавными движениями, но по большому счету они все еще были детьми.

Я оглядел зал в поисках Джея и вскоре обнаружил его на противоположной трибуне – в секторе, зарезервированном для болельщиков гостевой команды. Он сидел на верхнем ярусе у самой стены, как-то странно подавшись всем телом вперед.

Глядя на него, я почувствовал, как во мне шевельнулось отвращение. Казалось, его склоненное вперед большое тело не выражает ничего, кроме вожделения и похоти. Джей пристально смотрел на площадку в небольшой, похожий на театральный бинокль, но за игрой он не следил. Мяч летал от кольца к кольцу, девчонки взвизгивали, тренеры выкрикивали указания, но бинокль Джея даже не дрогнул. Неожиданно он отложил его и достал небольшой блокнот. Нацарапав в нем несколько фраз – несомненно, такими же наклоненными, полупечатными буквами, какими он записал для меня адрес ресторана, – Джей ненадолго закрыл глаза, потом добавил еще несколько слов. Что-то словно подсказало мне, что я присутствую при таинстве, при акте поклонения. Наконец Джей закрыл блокнот и, убрав его в нагрудный карман, снова взялся за бинокль.

Я хотел подойти к Джею, но потом мне пришло в голову, что я смогу узнать гораздо больше, если буду наблюдать за ним незаметно. Возможно, подумал я, он знаком с одной из девчушек на площадке или с ее родителями. Возможно, он – сексуальный маньяк-педофил, выслеживающий жертву. Что ж, в любом случае Элисон будет небезынтересно узнать о его странном поведении.

Между тем игра продолжалась. В зале было тепло, и я расстегнул куртку. Похоже было, что гости выиграют с преимуществом очков в двенадцать. Тренеры продолжали орать, зрители подбадривали играющих. Одна из девочек в команде хозяев заработала персональное замечание и была заменена.

– Замена! – провозгласил судья-информатор – гнусавый подросток в пиджаке и галстуке. – Вместо… – он назвал имя и фамилию, которых я не расслышал, – в игру вступает Салли Коулз, номер пятый.

Под вежливые аплодисменты от судейского столика выбежала на площадку еще одна девушка. Высокая, длинноногая, кажущаяся немного нескладной в просторной трикотажной майке и шортах, она быстро заняла свое место на площадке. Коулз… Салли Коулз… Не иначе, подумал я, это дочь того англичанина, с которым мы встречались сегодня утром. Я не очень хорошо рассмотрел стоявшие на столе фотографии и не узнал ее, но не сомневался, что это она. На вид Салли было лет четырнадцать, и она все еще была больше похожа на девочку, чем на женщину: груди еще не развились, линии тела были скорее волнистыми, чем округлыми. Только большие глаза и правильные черты лица указывали на то, что когда-нибудь в будущем она станет настоящей красавицей.

Я снова посмотрел на Джея. Теперь его бинокль следил за всеми перипетиями игры, вернее сказать – за всеми передвижениями Салли. Когда же игра остановилась у дальнего конца площадки прямо напротив него и Салли Коулз – лицо блестит от пота, глаза насторожены, ноги в ожидании свистка судьи слегка согнуты в коленях – оказалась в каких-нибудь тридцати футах от Джея, он опустил бинокль, направив его прямо на девочку.

Я смотрел то на Джея, то на Салли, пытаясь угадать, что их связывает, но в этот момент сзади меня кто-то окликнул. Не без страха я обернулся и увидел Дэна Татхилла – старого доброго Дэна Татхилла, который сидел на пять рядов выше меня и махал рукой. За время, что мы не виделись, Дэн еще немного поседел и очень располнел. Шепнув что-то сидевшей рядом жене, он стал спускаться ко мне, перешагивая через ряды кресел и придерживая руками огромный колышущийся живот, обтянутый короткой спортивной курточкой.

– Господи, Билл, ты прекрасно выглядишь! – воскликнул Дэн, спустившись ко мне; при этом он громко сопел, как и полагалось человеку подобной комплекции. – Я как тебя увидел, сразу сказал Минди – это не кто иной, как Билл Уайет. Рад тебя видеть, старик. Как делишки?

Мы пожали друг другу руки, как старые друзья-заговорщики.

– Пришел посмотреть на дочь? – спросил я.

– Ага. Во второй двадцатиминутке она провела отличный бросок из-под корзины. Смотрелось дьявольски эффектно, но я уверен – ей просто повезло, что мяч угодил в кольцо. А тебя каким ветром сюда занесло?

– Так… ищу кое-кого. Я должен был встретиться здесь с клиентом.

Дэн кивнул. Похоже, мое объяснение произвело на него благоприятное впечатление.

– Я его знаю?

– Навряд ли.

Дэн понял, что я ничего ему не скажу.

– Как дела на фирме? – в свою очередь спросил я.

– Ох, лучше не спрашивай. – Его лицо исказилось от неподдельной боли. Мне всегда нравилась эта черта Дэна: все чувства и переживания тотчас отражались на его лице. – Тебе-то я, конечно, скажу, но… В общем, контора трещит по швам. Полный бардак, никто не знает, у кого в руках все рычаги. Молодежь точит зубы на стариков за то, что те загребают все премиальные. Я теперь тоже отношусь к старикам, но ко мне это, слава богу, не относится. А вот настоящие старики нервничают. Не далее как на прошлой неделе они уволили двух молодых адвокатов, еще двое ушли сами. Жуть, что делается, Билл! Исполнительный комитет фирмы превратился в натуральный гадюшник.

– Я думал – ты сам давно заседаешь в этом комитете, – сказал я, бросив взгляд на противоположную сторону зала, чтобы убедиться, что Джей никуда не ушел.

– Я там был. – Дэн пожал плечами, словно хотел показать – все течет, все меняется. – Послушай, Билл, я действительно чертовски рад тебя видеть. Просто отлично, что ты все еще работаешь по специальности. – Он дружески толкнул меня в плечо. – И выглядишь ты отлично. Молодец, что поддерживаешь форму. Сгоняешь вес на тренажерах?

Я рассмеялся:

– Просто хожу в один стейкхаус. В последнее время я питаюсь исключительно бифштексами.

Дэн серьезно посмотрел на меня:

– Я что-то слышал об этой диете, надо будет обязательно попробовать. Питаться одним протеином – в этом есть рациональное… Знаешь, Билл, я до сих пор сожалею о том, что случилось.

– Да… – сказал я.

– Где ты приземлился, пардон за выражение?

– Я приземлился… скажем так, довольно жестко, Дэн.

– Но кое-какая работа у тебя, похоже, есть, – сочувственно заметил он.

– Вот именно – кое-какая…

Он пристально посмотрел на меня, и я почти услышал, как крутятся колесики у него в голове. Мне был хорошо знаком этот взгляд. Дэн любил делать дела, любил заключать сделки, любил быстроту и напор.

– Давай как-нибудь пообедаем вместе, Билл, – сказал он задумчиво. – Поговорим как следует; я думаю, нам с тобой есть о чем поговорить.

– Скажи когда. Я практически свободен.

Дэн достал из кармана электронный органайзер и озабоченно нахмурился.

– Я всегда говорил – лучше не ронять эту штуку… – пробормотал он, тыкая в кнопки толстым, как сосиска, пальцем. Несколько мгновений он пристально разглядывал крошечный экран. – Как насчет послезавтра? Скажем, в час дня в «Гарвард-клубе»?

– Идет.

– Я и правда рад повидаться с тобой, Билл, – сказал он. – Откровенно говоря, в последнее время произошло много интересного… Нет, сейчас я не могу тебе все рассказать, вот встретимся и обкашляем, о'кей? – Дэн пожал мне руку с таким чувством, словно это он, а не я нуждался в помощи, и вернулся к жене, оставив меня в полной растерянности. Я не знал, что и думать, и единственным, в чем я был уверен, так это в том, что встреча с Дэном произвела на меня на удивление приятное впечатление. Кроме всего прочего, она лишний раз подтвердила, как важно иметь в запасе по крайней мере один приличный костюм: в нем я все еще мог сойти за своего в обществе, из которого когда-то выпал. Даже собравшиеся в зале родители не обращали на меня никакого внимания – для них я был лишь еще одним сорокалетним парнем в галстуке, и это было хорошо, это оставляло надежду…

Потом я снова повернулся к площадке и попытался найти взглядом Джея. Но его уже не было.

Возможно, подумал я, мне еще удастся его догнать. Задевая сидящих и на ходу бормоча извинения, я быстро спустился вниз и выбежал на улицу, надеясь увидеть в конце улицы его массивную фигуру. Но Джея нигде не было видно. Тогда я решил рискнуть и двинулся в направлении Лексингтон-авеню – мимо домов и освещенных окон, за которыми кто-то чужой мучился, страдал, радовался.

Именно в этот момент кто-то бережно взял меня под руку.

– Спокойно, – раздался хриплый голос.

По обеим сторонам от меня шагали рослые белые парни.

– Возьмите бумажник, – сказал я. – Только документы оставьте.

– Расслабься, чувак.

– Мне наплевать на кредитные карточки, просто…

– Расслабься, кому сказали!

Они подталкивали меня к припаркованному во втором ряду лимузину. Третий мужчина выскочил из машины и распахнул заднюю дверь.

– Постойте, куда вы меня тащите? Я только что говорил с Марсено! У меня в кармане иск в суд. Я прекрасно понимаю, что дело серьезное и он не шутит. Я…

Один из парней пожал плечами:

– О чем это он? Я не врубаюсь.

Мимо промчалось такси. Оно не притормозило, и бандиты втолкнули меня в лимузин, усевшись по обеим сторонам от меня. Сиденье было мягким, и я не без удобства откинулся назад. Так же поступили и мои конвоиры. Потом тот, что сидел справа, скомандовал:

– Поехали.

Лимузин тотчас тронулся.

– Г. Д. сказал, что позвонит, когда будет готов. Мы медленно ехали вдоль Седьмой авеню.

– Кто такой Г. Д.? – спросил я.

– Так зовут босса – человека, который держит нас у себя на службе.

Его акцент показался мне похожим на ирландский.

– Да ладно, ребята, – сказал я. – Хватит шутки шутить. Отпустите меня.

– Мы исполняем приказ.

– И все-таки мне кажется, вы схватили не того человека.

Человек справа от меня что-то пробормотал себе под нос и, вместо того, чтобы прямо здесь, в машине, разнести мне башку выстрелом (впрочем, если подумать, это было только логично – ведь потом кому-то пришлось бы убирать разлетевшиеся по салону кровь и мозги), включил в телевизор, вмонтированный в консоль перед нами. Телевизор был настроен на канал новостей Си-эн-эн, и некоторое время мы молча смотрели краткий обзорный репортаж о событиях на Ближнем Востоке.

– Они там ни хрена не поняли, Дэнни, – проворчал тот, что сидел слева. – Забыли сказать, кому на самом деле принадлежит вся эта долбаная нефть.

– Мой двоюродный брат участвовал во второй войне в Заливе. Он говорит…

– Ну ребята же! – снова сказал я. – Вы ошиблись. Я не тот, за кого вы меня…

– Он убил хоть одного из этих дерьмоедов с полотенцами на башке?

– По его счету, он прикончил сорок одного араба, – ответил тот, которого звали Дэнни. – Еще он рассказывал, что стрелял по каким-то иракским грузовикам, разнес их в щепки.

Я сделал еще одну попытку:

– Вам нужен вовсе не я, парни. Вы, наверное, ищете…

– Я знаю, один чувак в Квинсе торгует такими хреновинами…

– Ври!

– Клянусь! По восемь тысяч баксов за штуку. Бандит слева кивнул:

– Можно поехать туда прямо сегодня, вот только сначала закончим с мистером Эндрю Уайетом.

– Меня зовут не Эндрю, а Билл. Билл Уайет!

– Он отлично рисует, этот чувак, прямо настоящий мастер, верно?

– Пожалуй. Особенно у него получаются типичные американские пейзажи: виды Мэна и все такое – скалистые берега, море и прочее…

– Не зря его считают великим американским художником.

– Наверное, можно и так сказать.

– Эй, Билли, а ты тоже – великий американец?

Бандиты и их бандитская мечта… Тем не менее эти парни, похоже, не питали зла ко мне лично, поэтому я промолчал. Лимузин свернул на Двадцать третью улицу, потом двинулся по Уэст-Сайдскому шоссе (там Дэнни выключил телевизор) и наконец добрался до южной оконечности Манхэттена. Обогнув Бэттери-парк, машина поехала вдоль восточного побережья острова на север, по магистрали ФДР [21]. Здесь из-за сильного движения нам пришлось немного притормозить. Наконец, примерно на середине острова, лимузин свернул на Гарлем-ривер-драйв и снова поехал на юг через Уэст-Сайд.

– И долго еще нам кататься? – спросил Дэнни.

– Пока Г. Д. не позвонит.

– Мне нужно отлить.

– На углу Тридцать четвертой и Девятой улиц есть «Макдональдс».

Несколько минут спустя мы остановились, и мои конвоиры по очереди воспользовались туалетом.

– Ты?…

Я покачал головой – я был слишком напуган.

Затем мы объехали остров по периметру еще один раз. Время близилось к полуночи, Дэнни и его напарник откровенно скучали.

– Гребаный Г. Д.!

– Это наша работа. Он нанял нас, чтобы мы ее сделали.

– Л вас, парни, нельзя подкупить? – спросил я. – Если вы подвезете меня к банкомату, я помогу вам очистить мой счет. Потом мы расстанемся. Единственное, чего бы мне хотелось, это чтобы вы оставили мне кое-какую мелочь на пару стаканчиков виски.

Бандит слева рассмеялся:

– А ты ничего чувак!

Потом в машине зазвонил сотовый телефон, и оба моих сопровождающих заметно вздрогнули. На звонок ответил тот, что сидел слева.

– О'кей, – сказал он в трубку, слегка понизив голос. – Мы сейчас подъедем.

Лимузин свернул в район Западных Двадцатых улиц – совсем недалеко от того места, где я жил, – и остановился возле тротуара. Меня вытащили из салона и повели вверх по ступенькам старого фабричного здания. Дэнни и его напарник держались почти вплотную ко мне; они буквально толкали меня вперед, а один из них – я не видел кто – снова взял меня под руку. Сгоряча я подумал о бегстве, но сразу понял, что все попытки вырваться были напрасны.

Наконец меня подвели к черной металлической двери. На ней не было ни вывески, ни каких-либо надписей, по которым я мог догадаться, куда меня привезли.

– Ну вот, здесь мы с тобой прощаемся, – сказал Дэнни.

– Что вы имеете в виду? – удивился я.

– Таких, как мы, здесь недолюбливают. – Он посмотрел на меня почти весело. – Правда, мы не жалуемся.

Дверь отворилась. И из нее вышли четверо чернокожих парней в хороших костюмах, и Дэнни с приятелем сдали меня им, что называется, с рук на руки. Они тотчас втащили меня внутрь здания, дверь захлопнулась, и я услышал ритмичный рэп, который становился все громче по мере того, как меня почти бегом вели по длинному темному коридору, сооруженному из крашеной фанеры. По дороге нам попалось несколько юных чернокожих девушек, хихикавших у двери с надписью «Посторонним вход воспрещен», и я понял, что появление в этих стенах сорокалетнего белого мужчины является ненормальным, противоестественным, шокирующим, как если бы в коридоре вдруг оказалось стадо северных оленей.

Фанерный коридор был освещен тусклыми красными лампочками, и в нем витал запах марихуаны. Он заканчивался у лестничной площадки, где двое негров деловито, но без воодушевления, избивали третьего. Завидев нас, они обернулись в изумлении.

– Тихо! – пробормотал один из моих конвоиров.

– Он – коп?

Меня подтолкнули к лестнице. На следующей площадке я увидел толпу чернокожих подростков. Они во все глаза таращились на питбуля, который висел в воздухе на высоте трех футов, вцепившись зубами в толстую веревку с несколькими узлами.

– Эй! – сказал кто-то из моих тюремщиков. – Сколько уже?

– Девять минут.

Питбуль вращал налитыми кровью глазами и время от времени свирепо тряс головой; в уголках его губ уже показалась пена.

– А сколько рекорд?

– Двадцать шесть.

Мы поднялись еще на один пролет; стены здесь были сплошь заклеены рекламными листовками, портретами звезд рэпа и вставленными в рамочки обложками музыкальных альбомов. Навстречу прошла дородная негритянка в платье из золотой парчи и солнечных очках.

– Привет, крошка, – бросила она на ходу.

Наконец мы остановились перед стеклянной дверью, на которой было выведено по трафарету: «Мастурбация Лимитед».

– Входи, ты!…

За дверью оказался небольшой кабинет с широким тонированным окном, выходившим на танцпол внизу. Четверо конвоиров вошли следом за мной, плотно закрыв дверь. Слева от входа стоял неподключенный микшерный пульт, несколько «вертушек» и магнитофонных дек. В центре комнаты сидел очень толстый негр в красном шелковом халате и портативном переговорном устройстве; кроме того, на нем были солнечные очки в золотой оправе, на темных стеклах переливались какие-то голографические наклейки. Кресло было приподнято таким образом, чтобы он мог, не вставая, наблюдать сквозь стекло за всем происходящим на танцевальной площадке клуба. Рядом стояла двухсотгаллонная бочка из-под масла с прорезью в крышке. Пол и стены кабинета ритмично вибрировали в такт низким басовым нотам; время от времени до моего слуха доносился приглушенный вопль или визг восторга. Внизу, на танцполе, ритмично дергалось и извивалось не меньше двух сотен тел; блики стробоскопов метались по этой живой массе, а на сцене, то размахивая цепями, то хватаясь за промежность, кривлялась модная рэп-группа.

– Вот тот пижон, Г. Д.

Г. Д. указал мне на стул и взмахом руки отослал охрану.

– Мы будем снаружи, друг.

На меня Г. Д. так и не взглянул. Несколько минут он наблюдал за происходящим на танцполе и отдавал какие-то указания в микрофон переговорного устройства.

– Проверьте, что эти ниггеры делают у красного дивана… – Он наклонился к окну, присматриваясь. – Нет, не этот… Чувак в зеленом. Да-да, он… Он мне не нравится. Скажите этому негритосу, что я читаю его мысли. О'кей, спокойно. Эй, Антван, ты меня слышишь? Принеси эту коробку ко мне, немедленно. Принеси ее сюда!

– Эй, – сказал я. – Не хочешь рассказать, зачем я здесь?

– Заткнись и не мешай человеку работать, – был ответ. – Антван, я хочу, чтобы ты был у меня… – Г. Д. повернулся ко мне. – Как ты меня назвал? «Эй»?!

– Я только спросил, зачем я тебе понадобился. Нижняя часть его лица под очками расплылась в широкой ухмылке.

– Тебя плохо воспитывали, белый человек. Меня зовут Г. Д.

– Рад познакомиться, Г. Д., – сказал я. – А теперь скажи, что тебе от меня нужно.

Дверь распахнулась. Молодой парень с волосами, заплетенными во множество коротких косичек, и татуированным утенком Даффи на предплечье втащил в комнату небольшой металлический сундучок с замком. По всей вероятности, это и был Антван. Его взгляд упал на меня:

– Это еще кто?

Г. Д. пропустил вопрос мимо ушей.

– Открой, – коротко скомандовал он.

Антван открыл сундучок и наклонил его в сторону Г. Д. Даже оттуда, где я сидел, было видно, что он битком набит деньгами.

– О'кей?

Г. Д. протянул руку, вытащил из сундучка тонкую пачку купюр, потом взял моток упаковочной ленты и крест-накрест обмотал ею сундучок не меньше пяти раз.

– Этого достаточно… – пробормотал он себе под нос и расписался на ленте толстым фломастером. – Положи в сейф.

Антван опустился на колени возле пристеночного столика, открыл какую-то дверцу, поставил сундучок внутрь и снова закрыл.

С танцпола внизу по-прежнему доносился визг и вопли.

– Сколько у тебя там девчонок? – спросил Г. Д.

– Девятнадцать и Серена за кассой.

– Ла Квин сегодня выступает?

– Да. – Антван улыбнулся. – Хочешь ее видеть?

– Скажи, пусть поднимется ко мне и кое-что мне покажет.

Не успел Антван выйти, как в кабинете появился еще один чернокожий в рубашке из вельветина. На одной руке у него был большой шрам.

– Кто этот белый ублюдок? – спросил он, хмуро поглядев на нас.

– Никто. Просто пришел в гости. Давай лучше взглянем, что там у тебя.

Негр со шрамом достал небольшой серебристый пистолет.

– Хорошо. Он сопротивлялся?

– Почти нет, босс.

Г Д. опустил пистолет в прорезь на крышке бочки, потом достал из кармана халата пригоршню банкнот и протянул негру со шрамом:

– Вот, возьми. – Они легонько стукнули кулак о кулак, после чего негр со шрамом ушел, и Г. Д. повернулся ко мне:

– Значит, ты работаешь на Рейни?

– Нет.

– Врешь.

Я пожал плечами.

– Моя тетка сказала – она разговаривала с тобой сегодня.

– Она разговаривала главным образом с Джеем. Я оказался рядом случайно.

– Чего она от вас хотела?

– Денег.

– Верно. Но она – старая, глупая женщина. Она сделала одну ошибку.

– Какую же?

– Назвала не ту цифру.

Я промолчал.

– Я сказал – она назвала не ту цифру. Она потребовало слишком мало.

– Понятно.

– Ты не уважаешь моих чернокожих братьев?

– Уважаю.

– Ты ненавидишь негров?

– Нет.

– Ты считаешь, они должны оставаться нищими и дохнуть от СПИДа и прочего дерьма?

– Нет.

– Может быть, ты считаешь негров глупыми?

– Нет.

– А вот мне сдается, ты считаешь всех чернокожих кретинами. Похоже, у тебя сложилось предубеждение против моих братьев.

– А я уверен – у тебя сложилось очень сильное предубеждение против белых.

– Ты ненавидишь черных.

– Нет.

– Ты ненавидишь их, потому что они выше тебя!

– Нет.

– Тебе не нравится сексуальная доблесть моих черных братьев.

– Очень нравится.

– Черные тебе омерзительны.

– А тебе омерзительны белые? – спросил я. Г. Д. резко выдохнул через нос:

– Да!

– И ты ненавидишь белых?

– Да, я их ненавижу.

Вот и поговорили, подумал я.

Дверь кабинета снова открылась, и внутрь заглянула какая-то девушка. Губы у нее были выкрашены в желто-оранжевый цвет, напоминавший расцветку нью-йоркских такси. Такого же цвета были туфли на высоких каблуках, трусики-«шнурочки» и отделанный бахромой лифчик.

– Иди сюда. Ла Квин.

– О, я знаю, что ты хочешь! – пропищала Ла Квин тонким, счастливым голосом, и я догадался, что тут не обошлось без маленьких таблеточек, которые делают голос человека высоким и счастливым. Потом Ла Квин увидела меня:

– Это кто?

– Просто один белый придурок, который сам не знает, что делает.

– Хочешь развлечься, Г. Д.?

– Иди ко мне, девчонка. Как говорил мой папаша, ты выглядишь лучше, чем банковский чек.

Ла Квин игриво покосилась на меня:

– Эй, не смотрите, мистер.

Но я все равно смотрел – не мог не смотреть. Ла Квин опустилась на колени между огромными, дряблыми ляжками Г. Д., который распахнул иолы халата. Впрочем, мне с моего места было видно лишь похожую на виолончель коричневую спину Ла Квин, ее сдвинутые вместе лодыжки и торчащие каблуки.

– Не спеши, детка. – Г. Д. взял девушку за подбородок и заставил приподнять лицо. – Тебе нравится эта штука, не так ли? Тебе нравится мой першинг?

– Очень нравится, Г. Д.

– Скажи это, детка. Скажи: мне нравится твой «першинг».

– Мне нравится твой «першинг», Г. Д., он меня заводит. Ты мой лучший негр, Г. Д. Дизель.

Г. Д. снова прижал Ла Квин к своей промежности и посмотрел на меня поверх ее поднимающейся и опускающейся головы.

– Моя тетка казала – ты заставил моего дядю Хершела работать в мороз и из-за этого с ним приключился сердечный приступ. Все, кто был знаком с моим дядей, знали, что у него больное сердце.

– Я здесь ни при чем. Хершел работал на Джея Рейни.

Г. Д. принялся притопывать ногой, выбивая какой-то неспешный ритм, и я увидел пистолет, прикрепленный ремнями к его лодыжке.

– Это – не – имеет – значения. Рейни – платит – тебе.

– А мне кажется…

Г. Д. посмотрел на меня, обнажив в улыбке свои золотые коронки.

– Тоже хочешь минет?

– Нет, спасибо, – сказал я так спокойно, как только смог.

– У тебя такой вид, словно… Эй, похоже, тебе это правится, чувак! Я по глазам вижу. – Он бросил взгляд на курчавую головку Ла Квин. – А выглядит очень аппетитно, верно?

– Нет, спасибо, – повторил я.

– Что?! Тебе не нравится моя женщина?

– Нет, почему же… Просто я…

– Недостаточно хороша для тебя, а?…

– Я этого не говорил.

– Может быть, для тебя она слишком черная?

– Нет.

– Понимаешь, чувак, белые парни, как ты, боятся черных женщин. А белые женщины очень любят черных парней. Черные женщины не интересуются белыми. Все они хотят только черных, понятно? И китаянки, и латинки – они тоже хотят только черных. Однажды попробовав черного, женщина никогда не вернется к белому, дружище. – Г. Д. властно опустил мясистую руку на затылок Ла Квин, погладил и с ненавистью посмотрел на меня. – Может быть, тебе самому нужно попробовать, чтобы поверить? Я могу попросить Ла Квин – она обработает тебя, когда закончит. Может быть, ей не захочется, но она сделает это, правда, детка?…

Ла Квин, рот которой был занят, кивнула и издала какой-то утвердительный звук.

– Тогда ты сможешь судить об этом сам, чувак. Я не ответил. Каждый из нас жил в своем кино, хотя оба фильма были жуткими. Г. Д. шепнул Ла Квин:

– Здесь поосторожней, детка.

Потом он поднял на лоб свои идиотские очки и уставился на меня необычайно маленькими, внимательными глазками, утонувшими в черных подушках щек.

– Моя тетка сказала, что дядю Хершела нашли примерзшим задницей к бульдозеру. Он замерз насмерть! Как это могло случиться, чувак? Как черный парень мог замерзнуть?! Это, знаешь ли, ни в какие ворота не лезет. Не иначе, здесь что-то нечисто, и мы обязательно найдем этого Поппи, или Попая [22], или как там зовут этого придурка. – Г. Д. внезапно наклонился, вытащил свой пистолет и направил на меня.

– Просто руки чешутся кого-нибудь убить, – заявил он. – Белые люди никогда не платили дяде Хершелу сколько положено. Он работал на этой земле лет тридцать, но так ни хрена и не заработал. – Свободную руку Г. Д. опустил на плечо Ла Квин, заставляя девушку сбавить темп. – Я требую компенсации. Вам с Рейни придется раскошелиться. Мне сказали – эта земля была продана за четырнадцать миллионов долларов.

– Тебе сказали неправильно.

– Заткнись и не перебивай. Я хочу получить триста…

– Этот вопрос надо решать не со мной.

– Тысяч долларов. Нет, мистер Уайет, я думаю – ты именно тот, кто нам нужен. Я просто уверен в этом. Мы следили за тобой, мы знаем, где ты живешь, мы знаем, где находится новый дом твоего дружка Рейни. Вы у нас под колпаком, чувак.

Я от души надеялся, что он блефует – хотя бы отчасти.

– И тем не менее, – сказал я, – тебе лучше поговорить об этом с самим Рейни.

Г. Д. хрипло застонал и, запрокинув голову назад, уставился выпученными глазами в потолок.

– Давай, Ла Квин, давай, сестренка!

Девушка задвигалась чаще, быстрее.

– Соси! – выкрикнул Г. Д. Нажав Ла Квин на затылок обеими руками, так что пистолет оказался где-то возле ее уха, он прижал ее голову к своим ляжкам с такой силой, что девушка задергала ногами, задыхаясь. Колени Г. Д. задрожали от наслаждения, и когда наступил кульминационный момент, он откинулся назад и поднял над головой пистолет.

– А-а-ах, блин, твою мать!!! – проревел Г. Д. и дважды выпалил в потолок.

Я поморщился.

– О-о-ох, спасибо, сестренка!… – простонал Г. Д., откидываясь на спинку кресла. Свободной рукой он оттолкнул Ла Квин от себя, так что мне стал виден огромный, мокрый, черно-розовый член, торчавший между его ляжками словно кол. Слегка наклонив голову, Г. Д. оглядел свое хозяйство, потом поднял на меня глаза, желая убедиться, что я смотрю на него – и на него. Ла Квин, положив голову на бедро Г. Д., подобострастно облизывала понемногу уменьшавшийся член, глядя на меня холодно и враждебно. В воздухе неприятно пахло порохом.

Г. Д. взялся за свое переговорное устройство.

– Антван, поднимись ко мне и убери этого белого с глаз долой. – Он снова направил пистолет на меня. – Ты достанешь мне эти деньги, Уайет, – сказал он, слегка поглаживая голову Ла Квин, которая продолжала ласкать губами его обмякший пенис. – Ты достанешь мне эти гребаные деньги, мистер адвокат, иначе я найду тебя и выбью из тебя все твое адвокатское дерьмо!

5

Утро следующего дня – ясное, солнечное – было просто отличным…

Было бы отличным, если бы не одно «но»: я был не на шутку испуган. У меня тряслись руки и урчало в животе, когда, сидя за рулем взятой напрокат развалюхи, я сломя голову мчался по шоссе, торопясь попасть на ферму Рейни. «Дело плохо, плохо дело, все очень плохо», – выстукивало мое бедное, измученное сердце. Как и подавляющее большинство людей, я предпочитал не помнить, что в конце концов все равно умру, и не любил, когда кто-то или что-то мне об этом напоминало. Собственная смерть представлялась мне событием достаточно отдаленным во времени – отдаленным на столько десятилетий, сколько понадобилось бы для разработки, клинического тестирования, официального одобрения и запуска в широкую продажу кардинально нового сильнодействующего лекарства. Дайте мне еще несколько десятилетий, дайте мне мощные «реактивные» таблетки, чтобы изредка прочищать мозги и восстанавливать межпозвоночные диски, и мне ничего больше не нужно! Когда я наконец умру, шумную, суетливую Америку будет не узнать. Но пока дни летят с угрожающей быстротой. Я чувствую, как прошлое все больше отдаляется, а злой ледяной ветер все громче свистит в ушах, теребит короткие волоски на затылке, бормочет и хрипит, как задыхающийся восьмилетний мальчуган. Вчерашний день перестает быть реальностью – он ушел навсегда, исчез, превратился в прах, в чуть слышное кладбищенское стенание. С каждым днем становится все очевиднее, что будущее обещает значительно меньше того, что уже осталось в прошлом – меньше чистых рубашек и свежих газет, меньше кусков шоколадного кекса, меньше чашек горячего кофе, в котором так красиво расходится налитое молоко. Да, теперь испугать меня гораздо легче, чем когда-то. И не просто испугать – достаточно любой малости, чтобы заставить меня буквально трястись от страха. Теперь я воспринимаю угрозы очень и очень серьезно. Я, например, уверен, что когда психованный черный парень без штанов выхватывает пистолет и палит из него в потолок – это вполне реальная угроза. Когда такое случается, любому нормальному человеку хочется только одного – бежать.

Вам хочется бежать, и вы бежите, спотыкаетесь, налетаете на людей, которые сердито кричат на вас, – и бежите еще быстрее. Вы видите питбуля, который все еще висит на зубах на завязанном канате, видите черных подростков, которые показывают на вас пальцем и кричат: «Эй ты, мистер!…» Бледный, мокрый от пота, вы вываливаетесь на улицу и, задыхаясь и с трудом переставляя непослушные ноги, бежите как можно быстрее и как можно дальше, пока вам не посчастливится поймать такси.

Так было и со мной в тот вечер. В конце концов я остановил машину и через десять минут был уже у подъезда своего дома. Взлетев в несколько прыжков по лестнице, я открыл дверь своей убогой квартирки с чувством невероятного облегчения и благодарности. В эти минуты я был рад и облупившейся краске, и вытертой дорожке, и наполовину засорившейся раковине, и продавленной сетке на кровати – всему, к чему я успел привыкнуть в своей трущобе люкс, в самом уютном и безопасном месте во всем долбаном мире.

Ночью я почти не спал, ворочаясь в темноте с боку на бок и размышляя, не заявить ли мне в полицию. В конце концов, меня похитили, а кроме того, Г. Д. угрожал мне оружием. С формальной точки зрения, имело место нарушение сразу нескольких прекрасных и справедливых, освященных временем законов. Но как доказать, что все это действительно со мной произошло? В конце концов, мне не было причинено никакого физического вреда, а Г. Д. всегда мог выставить любое количество свидетелей, готовых поклясться на Библии, что я никогда не переступал порога рэп-клуба «только для черных». Наконец, Г. Д. мог упомянуть о смерти своего «любимого дяди Хершела», что, в свою очередь, привлекло бы внимание копов к обстоятельствам этого происшествия. А мне хотелось этого меньше всего.

Была ли выходка Г. Д. как-то связана с претензиями Марсено? В конце концов, что бы ни делал Хершел на участке Джея, это вряд ли было напрямую связано с его смертью. Мне казалось, что гнев Г. Д. был вызван скорее самим фактом гибели любимого дядюшки; о том, почему Хершел отправился работать на ночь глядя, он, похоже, даже не задумывался. С этой точки зрения, две проблемы не имели друг к другу никакого отношения, и все же я продолжал беспокоиться. О глубине моего беспокойства можно судить хотя бы по тому, что в конце концов я не выдержал, включил дешевенький ночничок, сел на кровати и, грызя ногти, стал размышлять о том, почему миссис Джоунз не казалась абсолютно уверенной в причинах, заставивших ее покойного супруга сесть в тот день за рычаги трактора. Потом я вспомнил, как Г. Д. упомянул, что его люди ищут Поппи. Это показалось мне как минимум любопытным. С одной стороны – учитывая, что именно Поппи вызвал «скорую» после того, как «обнаружил» мертвое тело, – их интерес выглядел вполне логично. Но с другой стороны, миссис Джоунз сказала, что именно Поппи дал ей адрес приобретенного Джеем офисного здания. Как это могло быть? Откуда Поппи мог знать адрес, если не от самого Джея? И зачем Джею вообще понадобилось держать его в курсе своих дел? Насколько я понимал, Поппи с его больными руками был просто давнишним полевым работником семьи Рейни, и знать адрес некоего офисного здания в центральной части Манхэттена ему было совершенно ни к чему. Кстати, откуда Г. Д. вообще узнал, что ферма Рейни была продана? Конечно, об этом можно было догадаться, когда на участке появились Марсено и его сотрудники, однако Г. Д. отнюдь не производил впечатления человека, который станет торчать на старой ферме. У него был рэп-клуб, которым нужно было управлять и который требовал более или менее постоянного присутствия владельца, следовательно, кто-то – возможно, старая миссис Джоунз – сообщил ему об этом. Она, однако, приехала в город повидаться с Джеем, достаточно рано – что-то около десяти часов утра, и мне казалось маловероятным – не невозможным, но маловероятным, – чтобы миссис Джоунз успела своими глазами увидеть на участке новых владельцев, которые – несмотря на сжигавшее мистера Марсено нетерпение – вряд ли могли отправиться на Лонг-Айленд с первыми лучами рассвета. Скорее всего, решил я, миссис Джоунз позвонила Г. Д. после разговора с Джеем. Этот вариант казался мне наиболее правдоподобным – несомненно, именно после ее звонка Г. Д. и отправил за мной своих наемных головорезов, и несомненно, именно миссис Джоунз – сто фунтов праведного гнева – описала мою внешность своему «опасному» племянничку.

Но и это не снимало всех вопросов. Я понимал, что раздобыть мое фото в принципе не трудно – для этого достаточно лишь пролистать размещенные в Интернете электронные копии официальных публикаций, посвященных городской недвижимости, и найти в них мое скверное черно-белое фото пятилетней давности. Другое не давало мне покоя: как люди Г. Д. узнали, где я буду вечером?

Возможно, они следили за мной с того самого момента, когда, расставшись с Джеем у его нового дома, я отправился сначала в стейкхаус, потом – домой, потом – на встречу с Марсено, и наконец – в школу?… Возможно, но весьма сомнительно. Скорее всего, они следили за Джеем, но потеряли его – очень уж быстро он выскочил из спортзала. И тут, на беду, им попался я. Они узнали меня, когда я выходил из школы, и решили действовать.

Размышляя обо всем этом, я во второй раз за последние тридцать шесть часов промчался по скоростной эстакаде, соединявшей Манхэттен с Лонг-Айлендом, и свернул в лабиринт местных дорог, ведущих на Норт-Форк. Обогреватель в машине – побитом доставочном пикапе с трафаретными надписями на дверцах и наклейках с изображением Иисуса на фарах – еле тянул, и хотя в животе у меня по-прежнему неприятно бурлило, я поминутно прикладывался к термосу с горячим крепким кофе, выдавая «на-гора» новые и новые тревожные вопросы, которые… нет, не сводили меня с ума, а наоборот – превращали в холодного, расчетливого, сверхпредусмотрительного и циничного рационалиста, каким я был, когда работал в своей юридической фирме. Я начал понемногу понимать, что все происходящее с Марсено, Г. Д., Поппи, миссис Джоунз и Джеем, в совокупности представляло собой некое устройство наподобие большой шестерни, соединенное с шестерней меньшего размера, которая, в свою очередь, приводилась в движение все тем же Джеем Рейни и зданием на Рид-стрит, которое он так сильно хотел иметь, – зданием, где снимал офис Дэвид Коулз, дочь которого Салли настолько возбуждала Джея, что он тайно посещал баскетбольные матчи с ее участием. Понимал ли сам Джей, насколько сложна закрученная им механика? И какое место занимала в ней Элисон? Несмотря на то, что она очень настойчиво просила меня помочь Джею, у меня сложилось впечатление, что ей почти ничего не известно о сделке, которую он собирался заключить. Тот факт, что Джей не дал себе труда объяснить мне запутанную историю здания на Рид-стрит, буквально в считанные дни сменившего трех собственников, свидетельствовал – он отнюдь не стремился обнародовать тот факт, что хотел приобрести именно это здание, и никакое другое. Из того, что счел нужным рассказать мне Марсено, следовало, что Джей сначала решил купить дом и только потом выставил на продажу принадлежащую ему землю. Оглядываясь назад теперь – хотя и теперь моя перспектива не особенно прояснилась, – я понимал, что момент, когда Джей покинул школьный зал и растворился в темноте вечернего Манхэттена, был своего рода поворотным пунктом в истории его болезни или мании. Какие бы фантазии ни лелеял он в своем сердце, отныне он устремлялся вослед им с удвоенной скоростью. То, чего так жаждала его душа, теперь казалось Джею столь близким и доступным, что свойственная ему естественная осторожность стала сковывать его и оказалась отброшена. Если Джей заметил меня в баскетбольном зале, он мог догадаться, почему я ищу его, и понять, что его могут искать и другие. Если же Джей меня не видел, его внезапное исчезновение могло означать, что, глядя, как Салли Коулз носится по площадке, он почувствовал себя достаточно уязвимым и принял меры предосторожности, чтобы не испытывать судьбу. Но как бы ни обстояло дело в действительности, мое отношение к Джею претерпело существенные изменения. Я выслеживал его, а это значило, что он превратился в дичь, а я – в охотника.

За очередным поворотом извилистой сельской дороги, сбегавшей к побережью Атлантического океана, передо мной вдруг предстал очаровательный, типично американский пейзаж, каким его изображают в туристских проспектах. Поначалу я едва не принял его за обман зрения – настолько живописны были простоявшие здесь не меньше трехсот лет прибрежные коттеджи, островерхие церквушки, внакрой обшитые вагонкой фермы, серебристо-седые бревенчатые амбары и старые канадские клены с толстыми сучьями. Разглядывая это великолепие, я понял, что две ночи назад снег и темнота не позволили мне по достоинству оценить усилия природы, потрудившейся над Джеевым участком и придавшей ему его современную стоимость. Открывшийся передо мной вид подобно машине времени в одно ошеломляющее мгновение перенес меня в прошлое, в более простые, примитивные времена. Нашим издерганным и нервным современникам подобная первозданность кажется почти пугающей и в то же время – неотразимо притягательной, ибо только в таких нетронутых патриархальных уголках они могут позабыть о мировом терроризме, о глобальном потеплении и генетическом прогнозировании, о том, что время по-прежнему бежит только в одну сторону – во всяком случае для тех из нас, кто по-прежнему прикован цепями к грот-мачте западного рационализма. Для каждого среднего американца подобные уголки как бы хранят давно забытую духовную атмосферу дониксонианской эпохи, когда каждый «кадиллак» был похож на космическую ракету, а силикон использовался только для герметизации оконных стекол. Тогда – много лет назад – Америка была местом спокойным и мирным, и люди нынешние будут с радостью платить за прошлое – платить в ценах наступившего двадцать первого века. По дороге я обогнал трактор, тащивший за собой воз сена; навстречу ему промчались один за другим три белых лимузина, везущих – кого? высокопоставленных служащих крупных корпораций? профессиональных атлетов? звезд кино? Еще через несколько миль за окнами моего пикапа промелькнули две строящихся площадки для гольфа и с полдюжины винных заводов – вызывающе дорогих зданий из стекла и плитки, торчавших посреди протянувшихся от дороги до самого горизонта аккуратных (ровно четыре фута высотой) рядов уложенной на шпалеры лозы. Между виноградниками попадались иногда старые фермы или скромные сельские домики, выходившие фасадом к главной дороге, – эти подлежали покупке и скорому уничтожению.

Все увиденные мною крупные владения, несомненно, были созданы путем объединения нескольких мелких участков. Это способ получить большой земельный надел был весьма дорогостоящим, требующим значительного времени и усилий и к тому же целесообразным лишь в периоды, когда цены резко ползут вверх, но, как сказал мне Джей, ставка на виноградники и винные заводы мирового класса, да еще в двух шагах от Нью-Йорка, который – не забудьте! – все еще слывет самым богатым городом на земном шаре не исключая Лондона, Гонконга и даже Эль-Кувейта, была делом гарантированно верным. А если учесть и другие факторы, – такие, например, как неконтролируемый рост Хэмптонской курортной зоны, недавние законодательные ограничения в использовании земли, принятые именно для того, чтобы упомянутый рост предотвратить или хотя бы замедлить, а также продолжающееся увеличение удельного веса населения пенсионного возраста, известное также как «старение нации», – то «верное дело» и вовсе превращалось в подобие кинематографического ограбления, когда бандиты приходят за деньгами в банк словно к себе домой.

Еще одно доказательство ожидало меня, когда я остановился в небольшом экстравагантном поселке под названием Саутхолд и нашел агентство недвижимости «Хэллок пропертиз», название которого запомнил по плакату, валявшемуся теперь в кювете при въезде на бывший участок Джея. Окна агентства были сплошь завешаны списками крупных участков земли и сделанными с воздуха фотографиями зеленеющих лесов, полей и роскошной береговой линии мыса Норт-Форк. Все это размещалось под недвусмысленными заголовками: «ПОСЛЕДНИЙ НЕОГРА-НЕННЫЙ БРИЛЛИАНТ» и «ИСТОРИЯ НЕ ПОВТОРЯЕТСЯ».

Как и следовало ожидать, внутри агентство напоминало пчелиные соты, состоящие из крошечных застекленных кабинетов и кабинетиков, в каждом из которых кипела какая-то насекомая жизнь. На стенах – для сведения клиентов – висели прайс-листы, и я не удержался, чтобы не прицениться. Дом-прицеп на участке площадью пол-акра обошелся бы мне в сто девяносто пять тысяч. Развалюха с одной спальней на таком же участке стоила уже триста двадцать тысяч. Неосвоенные участки по пол-акра на океанском побережье оценивались в четыреста двадцать пять тысяч. Два акра заболоченного кустарника на берегу солоноватого заливчика продавались за девятьсот пятьдесят тысяч. Превосходный коттедж у побережья с современной кухней и пятью спальнями, с теннисным кортом, «крыльцом с качелями» и «вечным» видом стоил полтора миллиона. Что же касалось участков, пригодных для виноградарства, то цены стартовали с трех миллионов и взлетали до луны и выше. То, что случилось в Хэмптоне Мартас-Виньярде, Нантакете, Малибу, Пеббл-Бич, Корал-Гейблз [23], повторялось и здесь. Что ж, Америка – всегда Америка: что бы в ней ни происходило, кто-то непременно должен был на этом разбогатеть.

Агенты в кабинетах сидели и стояли, разговаривали с клиентами по переговорным устройствам, оставлявшим свободными руки, сверялись с записями в гроссбухах и экранами компьютеров. В основном это были женщины – привлекательные, очень деловые женщины лет тридцати – сорока, но среди них я заметил и нескольких мужчин. Эти были постарше, но вид у них был жалкий, словно они продолжали держаться за погубленную карьеру лишь в силу привычки.

– Чем я могу вам помочь? – спросила меня женщина, представившаяся Памелой. Ее прическа напомнила мне тарелку сухого завтрака «Фростед флейкс» – дробленой кукурузы в сахаре.

Я ответил, что мне хотелось бы поговорить с кем-нибудь о большом участке земли в Джеймспорте, проданном буквально на днях.

– На берегу пролива, – уточнил я.

– Что-то не припомню такого… – сказала Памела, вежливо рассматривая мои ботинки.

– Его приобрела чилийская винодельческая компания.

Памела нахмурилась:

– Мы ничем таким не занимались.

– А я уверен, что это было именно ваше агентство. При въезде на участок стоял знак «Хэллок пропертиз».

– Нет, не может быть.

Я уставился на ее «кукурузу в сахаре». Почему-то она меня нервировала.

– Кто же в таком случае мог заниматься этим участком? Ведь он, кажется, находится на вашей территории.

– Этого я не знаю.

– Может быть, он продавался по частям разными агентами?

– Не могу вам сказать. – Даже для риелтора Памела была, пожалуй, чересчур скрытна. О продаже она не могла не знать – крупные участки на побережье были, несомненно, лакомым кусочком для любого агента.

– Покупатель сообщил мне со слов одного из ваших агентов, – сказал я, делая вид, будто заглядываю в какие-то записи, хотя в руке у меня был абсолютно чистый лист бумаги, – что на эту землю претендовал еще кто-то, так что если бы он отказался от сделки, участок был бы немедленно продан третьей стороне.

Памела, часто моргая, продолжала рассматривать мои ботинки.

– Возможно, – добавил я, – мне следует упомянуть о том, что я – адвокат из Нью-Йорка и специализируюсь на сделках с недвижимостью.

Наконец Памела подняла голову. Ее улыбка показалась мне заученной, будто приклеенной к лицу.

– В таком случае вам нужно поговорить с Мартой, – сказала она. – А для начала запомните следующее: этот участок – старая ферма Рейни – никогда не проходил через наше агентство. Официально не проходил. – Памела слегка понизила голос. – Я не знаю, что могла наболтать покупателю Марта, возможно, она даже поставила у фермы наш знак. Она могла даже сказать, будто… Впрочем, меня это не касается.

Я притворился, будто записываю ее слова.

– Простите, как, вы сказали, ваше имя? Мистер э-э-э…

– Билл Уайет.

Памела повела меня между разгороженными кабинетиками. Выйдя из этого лабиринта, мы оказались в отделанном дубовыми панелями коридоре, заканчивавшемся закрытой дверью.

– Марта? – позвала Памела.

Никто не откликнулся, и она толкнула дверь. Комната, куда мы попали, не могла, пожалуй, составлять больший контраст с тесными клетушками, мимо которых я только что проходил. Это был кабинет риелтора старой закваски; такими офисы агентов по продаже недвижимости были лет сорок – пятьдесят назад. Довольно просторный кабинет был битком набит толстыми картонными папками с подшитыми в них документами, пожелтевшими крупномасштабными картами местности, свернутыми в трубку геодезическими планами и кадастровыми таблицами пересчета налогов. Несмотря на ранний час, в кресле за столом крепко спала грузная пожилая женщина. Платье домашнего покроя слегка распахнулось на ее могучей груди; в руке женщина держала чайную ложечку. На столе перед ней стоял недопитый стакан чаю и лежала толстая биография герцога Виндзорского. К креслу была прислонена трость для ходьбы.

– Марта! – заорала у меня над ухом Памела. – Алло!!!

– А?! Что?! – Пожилая женщина заморгала и проснулась. – В чем дело, Пэм?

– Это мистер Уайет, – злорадно сказала Памела.

– Как поживаете, мистер Уайет? – невозмутимо поздоровалась Марта.

– Он хочет обсудить продажу старой фермы Рейни.

– Вот как?…

Две женщины с ненавистью разглядывали друг друга, потом Памела сказала:

– Пожалуй, я вас оставлю, чтобы окончательно не спятить.

И она ушла, громко стуча каблуками.

– Будьте добры, закройте дверь, пожалуйста, – сказала Марта, когда шаги Памелы затихли. Я повиновался, и она властным жестом указала мне на мягкое кресло по другую сторону стола. – Ужасная женщина эта Пэмми, – добавила Марта и вздохнула. – Дерзкая, развязная, грубая… Просто уличная девка, другого слова не подберешь.

– В самом деле?

– Да. Мы оказались в одной упряжке, и, поверьте, ни я, ни она не испытываем от этого никакого удовольствия. Я научила Пэмми всему, что знала, но благодарность и верность нынче не в почете.

– Это было ваше агентство? – догадался я.

– До сих пор мое, – Марта с вызовом кивнула. – Его основал мой отец еще в 1906 году. – Она поправила распахнувшийся ворот платья. – Я была единственным ребенком в семье, мистер Уайет. Сейчас мне восемьдесят три, и опыта мне не занимать.

– Да, – согласился я, – вы, наверное, многое повидали.

– Очень многое, – подтвердила она. – Я, например, еще помню времена, когда грузовики с картошкой шли по главной дороге потоком. У нас был один врач на всю округу; зимой мы платили ему дровами, а летом – продуктами с полей и огородов. Тогда про Норт-Форк еще никто и не слышал, но для меня он – самое красивое, самое лучшее место в мире. Теперь, конечно, многое изменилось, всего и не пересказать. Раньше, к примеру, все, кто здесь жил, пользовались только колодезной водой; устриц в сезон можно было есть хоть три раза на дню, и лангустов тоже. У нас был очаровательный приход…

Надо ей поддакивать, подумал я.

– Сколько в те времена стоила хорошая ферма, Марта?

– Примерно триста долларов за акр.

– А теперь?

– О, теперь все непременно хотят разводить виноград, так что участки идут по цене от семисот долларов и выше.

Я кивнул в сторону висевшей на стене карты:

– Ну а в будущем?

– В будущем?… – Марта вздохнула. – Это довольно легко себе представить, мистер Уайет. Дома за миллион на берегу, дома за миллион в глубине, виноградники состоятельных людей, винные заводы очень состоятельных… Все крупные фермы перейдут на виноград, помяните мое слово. Все так уперлись в этот виноград исключительно из-за проблем с водопользованием, понимаете? Виноград – культура, которая не оказывает вредного влияния на природу; она не требует частого полива и широкомасштабного использования пестицидов. Правительству такие вещи нравятся. Среди винозаводчиков тоже довольно много сторонников защиты окружающей среды… – Она положила ложку в стакан. – Удивительно, как много времени понадобилось миру, чтобы узнать о нашем тихом уголке!

Я почувствовал, что старая Марта Хэллок начинает мне нравиться.

– Я хотел бы знать весь расклад, – сказал я. – Не могли бы вы меня немного просветить?

– Тут и просвещать особенно нечего. Восемьдесят два участка с выходом к морю и виноградники… В долине Напа в Калифорнии ничего подобного нет. Плюс живописные бухточки и старые фермы, как в Новой Англии, плюс самый продолжительный для нашей широты вегетативный сезон, плюс два часа езды от Нью-Йорк-Сити… Еще два года назад здесь мог бы возникнуть еще один Хэмптон, но теперь – все, конец. Теперь у нас строгое зонирование, жесткие правила эксплуатации земельных участков.

– Мне кажется, люди вашей профессии не должны были от этого сильно пострадать.

– Если бы я была лет на тридцать моложе, я бы запросто продавала в год минимум полсотни домов. Что может быть выгоднее, чем сбывать королям капусту? Но я слишком стара, мистер Уайет, а люди почему-то боятся стариков. Очевидно, им кажется, что смерть – болезнь заразная. Впрочем, возможно, так оно и есть. Последний дом я продала три года назад, да и тот принадлежал моему соседу, так что это, наверное, не считается. Я потеряла хватку, и кроме меня в этом, наверное, никто не виноват. Сейчас я владею половиной агентства, но уже давно ничего не зарабатываю, так что теперь от меня могут избавиться каждую минуту. Пока меня но трогают – очевидно, дожидаются, что я сама умру. Тогда они положат меня в тачку и отвезут куда-нибудь с глаз долой.

Она говорила серьезно, но я ей не поверил. Для восьмидесятитрехлетней женщины Марта Хэллок казалась достаточно сообразительной и практичной особой.

– Как вам кажется, сколько вы еще продержитесь?

– Я-то? Может быть, минуту, может быть, две. Не могу сказать точно.

– Памела хочет выкупить вашу долю?

– Она хочет выжить меня, вот что!

– А вы?…

– У меня еще есть в рукаве козырной туз, как любил говаривать мой отец.

– Какой же, если не секрет?

– Я хорошо знаю эти места, – сказала Марта и, увидев, что я киваю, добавила: – Нет-нет, я действительно их знаю. Я исходила все окрестности с отцом и землемерами. Обычная топографическая карта мало что дает. Я хорошо представляю, где текут ручьи и какие районы затопляет во время паводков, я помню страшное наводнение 1957-го, помню, какими были раньше границы участков. – Она постучала себя согнутым пальцем по голове. – Это еще кой-чего стоит, мистер Уайет. Правда, с каждым днем все меньше и меньше, и все-таки…

– Кроме того, – сказал я, – мне кажется, что никто, кроме вас, не умеет разговаривать со вдовами старых фермеров.

– Да, – согласилась Марта Хэллок. – Они знают меня, и они мне доверяют – не то что этим вертихвосткам в модных машинах с откидывающимся верхом. Половина этих девчонок дружат с застройщиками и подрядчиками. Дружат, вы понимаете?… Подолгу ужинают с ними бог знает где, а утром приезжают в офис в таком виде, словно их сквозь кусты волочили! Памела принимает на работу только таких, кто на нее похож. – Она слегка пожала плечами. – С ее стороны это, конечно, правильно. Так ей проще держать своих девок под контролем.

– У вас есть дети, Марта?

Она резко подняла голову, и я понял, что мой вопрос попал в цель.

– В жизни я совершила немало ошибок, мистер Уайет. Некоторые из них были связаны с мужскими туфлями.

– Простите, с чем?

– С мужскими туфлями, мистер Уайет. Утром на коврике возле своей кровати я видела их много, много раз, если вы понимаете, что я хочу сказать. – Ее глаза озорно блеснули. – Я знаю, сейчас в это трудно поверить, но…

– Я уверен, Марта, что и сейчас…

– Нет, нет, мистер Уайет, сейчас я просто старая перечница, но когда-то я действительно… Я сожалею только о том, что когда пришло время остепениться, я не… Зато я ни для кого не стала обузой. – Она замолчала, внимательно разглядывая остатки чая в стакане. Я не сомневался, что каждое ее слово соответствует истине – как и в том, что все они были сказаны с вполне определенным расчетом. Марта Хэл-лок талантливо разыгрывала одинокую старую женщину, но ее игра меня не обманула. Тридцать лет назад она была крутой пятидесятилетней бизнесменшей – неуступчивой, находчивой, педантичной, агрессивной. Такой она и осталась, ничего не потеряв и лишь прибавив опыт еще трех десятилетий.

– Итак, – сказала Марта, – что я могу для вас сделать?

– Что вам известно о старой ферме Рейни?

– Участок неплохой, восемьдесят с чем-то акров. Он расположен между Северной дорогой и проливом, западный угол чуть приподнят, но низин почти нет. Возможно, местами его не мешало бы подровнять. Побережье обрывистое, песчаный склон подвержен эрозии: за последние сто лет участок Рейни стал короче футов на пятьдесят, так что лучше всего как-то его укрепить. В начале двадцатого века на этой земле сажали в основном картофель, но в шестьдесят шестом из-за фитофтороза владелец переключился на капусту и выращивание цветов, чередуя одно с другим. Какое-то время там был питомник фруктовых деревьев, потом еще что-то… Рассел Рейни был очень приятным мужчиной, я его хорошо знала. И земля у него была хорошая.

– Рассел Рейни – это, по-видимому, отец Джея Рейни?

– Нет, нет. – Она резко покачала головой. – Не отец – дед.

– А где же отец?

– Надеюсь, он сейчас там, где очень, очень жарко. – Она усмехнулась.

– Это вы занимались продажей земли Джея Рейни?

– Нет, участок был продан частным образом.

– Но по моим сведениям, у вас был договор с покупателем – неким мистером Марсено из Чили, – не сдавался я.

– Я старая женщина, мистер Уайет, я способна заснуть в собственном кресле, один глаз у меня практически ничего не видит. По ночам у меня затекают ноги, к тому же я принимаю много сердечных лекарств. И, честно говоря, мне иногда трудно припомнить, что я делала и чего не делала. – Она рассеянно помещала ложечкой чай. – И хотя я – обычная деревенская девчонка, которая с грехом пополам научилась продавать землю, на своем веку я встречала много разных людей – бизнесменов, киноактеров, двух сенаторов, трех губернаторов, кучу конгрессменов и других, кто приезжал на нага остров. Я встречалась с иранским шахом, когда он приезжал сюда на лечение. Я знала Джо Ди Маджио, генерала Уэстморленда и Джеки Глисона [24]. Как видите, мистер Уайет, я привыкла к тому, что люди, у которых есть ко мне какое-то дело, говорят без обиняков. Мы же с вами уже полчаса болтаем о всякой ерунде – вернее, я болтаю о всякой ерунде, а между тем я до сих пор не знаю, зачем вы ко мне пожаловали.

– Я адвокат Джея Рейни, Марта, и представляю его интересы. По его просьбе я ознакомился с контрактом на продажу земли, и – признаюсь откровенно – кое-что показалось мне странным. Я посоветовал Джею не подписывать его, но он меня не послушал. И вот теперь у Джея возникли проблемы, к тому же покупатель оказывает на него сильное давление.

– Покупатель хочет расторгнуть сделку? Бросьте, мистер Уайет! Зачем ему это? Он получил прекрасный участок, действительно прекрасный!

– Есть одна закавыка. Марсено уверен, что под землей что-то спрятано, и он очень хочет узнать, что именно.

– Ему небось не терпится начать вспашку под посадку?

– Совершенно верно. Он намерен посадить здесь виноград сорта мерло. По его словам, на урожай можно рассчитывать не раньше чем через три года, так что терять еще больше времени ему не хочется.

– Я знаю, – задумчиво проговорила Марта. – Лоза действительно начинает давать урожай на третий – пятый год.

– Может быть, вы и Марсено знаете?

Марта взяла со стола биографию герцога Виндзорского, рассеянно перелистнула страницу. При этом голова ее наклонилась, и я увидел, какие редкие у нее волосы на макушке.

– Я представляю интересы Джея, Марта, – повторил я. – Марсено говорил с кем-то из ваших агентов и ему сказали, что на ферму Рейни есть еще один претендент, который готов купить землю, если сделка с чилийцами почему-либо сорвется. Как мне кажется, мистер Марсено разговаривал с вами…

Марта Хэллок перевернула еще одну страницу. Я слегка наклонился вперед.

– А был ли он – этот второй претендент?

– Мир полон потенциальных покупателей, мистер Уайет.

– Значит, вы просто решили поторопить Марсено, я правильно понял?

Марта подняла голову и посмотрела на меня:

– Да.

– Почему? Почему вы так поступили, Марта?

– Потому что мне так захотелось, мистер Уайет! – почти выкрикнула она. – Потому что для Джея это был реальный шанс стать свободным, независимым! Эти винодельческие компании такие богатые, а вывезти отсюда немного песка, если он им почему-то не нравится, стоит совсем не дорого, уверяю вас. Что касается Джея, то… в этой семье и так было достаточно неприятностей. Кстати о Джее, как он там?

– По-моему… – Я только сейчас сообразил, что она сменила тему. – По-моему, довольно неплохо.

– Я рада. В последний раз мы виделись несколько месяцев назад, и он показался мне, гм-м… усталым. Джей был очень красивым мальчиком, самым красивым мальчиком в наших краях, и он прекрасно играл в футбол и бейсбол, насколько я помню… Это было лет пятнадцать тому назад. – Она захлопнула книгу. – На этом участке хозяйничал его отец, но дела у него шли плохо. Он мне не нравился – его трудно было назвать приятным человеком. К счастью, Джей унаследовал от него только крепкое телосложение. Зато его мать была очень милой женщиной; я думаю – это она уберегла Джея от отцовского влияния. Она воспитывала его практически одна, учила всему, что знала сама… Как я уже сказала, Джей был очаровательным парнишкой и умел поладить с девицами, которые приезжали на лето отдыхать, но он никогда не хвастался своими победами. Его мать я знала хорошо – она действительно была очень приятным человеком, но жизнь у нее была нелегкая. Ей хотелось иметь еще детей, но что-то не получалось, и она очень из-за этого расстраивалась. Нервничала она и из-за ужасных ссор с мужем. Джей был ее единственным утешением, ее гордостью, смыслом всей ее жизни – единственной компенсацией за мужа… – Это последнее слова Марта произнесла с легкой гримасой, словно ей на язык попало что-то очень горькое. – Должно быть, то несчастье окончательно лишило ее мужества. В тот вечер… она совсем растерялась. От мужа… – Снова та же гримаса, тот же презрительный тон. – От мужа ей не было никакого толку, он ее никак не поддерживал и только напивался до бесчувствия.

– Вы сказали – несчастье?

Марта зорко посмотрела на меня:

– Вы давно знакомы с Джеем?

– Не очень. – Я не стал говорить, что знаю его меньше трех дней.

– Тогда понятно.

– Но вы упомянули какое-то несчастье…

– Не нужно мне было этого делать. Я не имею права обсуждать то, что случилось, это касается только Джея. – Она опустила руки на подлокотники кресла и крепко сжала их узловатыми, сильными пальцами. – С вашей стороны было очень любезно зайти ко мне, мистер Уайет. Я уверена, что все уладится. На участке Джея под трехфутовым слоем суглинка нет ничего, кроме нескольких сот футов прекрасного чистого песка. Это очень хорошая земля. Я сама позвоню покупателю, чтобы напомнить ему об этом.

Намек был более чем прозрачным, но я еще не все сказал и не мог позволить себе исчезнуть.

– Как мне кажется, вы хорошо знаете семью Рейни. – сказал я. – И похоже, именно вы были тем агентом, который занимался продажей участка Джея. В этом качестве вы несете определенные обязательства как перед покупателем, так и перед продавцом. Вы, я думаете, понимаете это еще лучше меня. Буквально вчера я встречался с покупателем по его просьбе. Мистер Марсено обвинил меня в том, что незадолго до того, как контракт был подписан, на участке производились некие земляные работы. Он считает – там пытались что-то спрятать за считанные часы до сделки. И, как выясняется, для подозрений есть достаточно веские основания. Покупатель – мистер Марсено – очень деловой человек, который не станет тратить время на пустые жалобы и мелочные придирки. Я уверен, что он не оставит этого дела, пока не получит исчерпывающий, подтвержденный доказательствами ответ на свои вопросы. А чтобы Джей быстрее поворачивался, он готов предъявить ему судебный иск. Будем надеяться, Марсено не придет в голову назвать соответчиком вас. – О том, что соответчик уже найден, я решил умолчать.

– Не смешите меня, мистер Уайет.

– Уверяю вас, Марта, здесь нет ничего смешного, – сказал я. – Если позволите, я свяжусь с вами завтра; надеюсь, к этому времени вы уже сможете мне что-то посоветовать.

– Если буду жива.

Обычно я не позволяю себе злиться на старых женщин – им, как правило, хватает своих проблем, но Марта Хэллок ничем мне не помогла. Еще несколько мгновений мы мерили друг друга враждебными взглядами, потом я вышел из кабинета.

Уже у дверей я вновь заметил Памелу.

– Спасибо, – бросил я на ходу. Она обернулась через плечо.

– По-моему, вашему голосу недостает искренности, – ответила она, обернувшись через плечо.

– Да – а, тяжелый случай, – согласился я.

– Может быть, все-таки посмотрите участки? У нас наверняка есть что может вас заинтересовать… – сказала Памела, снимая с головы переговорное устройство. – Хотя вы, наверное, приходили не за этим.

– Не за этим. – Я взялся за ручку двери. – Может, что-нибудь посоветуете?

– Попробуйте отыскать ее племянника; обычно он в курсе всего, что происходит вокруг.

Это предложение меня не особенно заинтересовало, но я решил быть вежливым.

– Как его фамилия? Памела наморщила нос.

– Фамилии я не знаю. Это довольно мерзкий тип… От него у меня мурашки по коже бегают. Здесь все зовут его Поппи.


Снова оказавшись в городе, я вернул в прокатную фирму пикап и отправился в стейкхаус пешком. На улице мне попался молодой парень, рекламировавший сотовые телефоны, и, зайдя в офис, я подписался на самый дешевый тариф.

– Говорят, эти штуки могут вызвать рак мозга, – пошутил я, вертя в пальцах маленький аппарат.

Продавец – невысокий темнокожий парень с грустными глазами – немного подумал.

– Наверное, так оно и есть, – сказал он. – Рано или поздно это выяснится.

– Мне кажется, вам не рекомендуется говорить покупателям подобные вещи, – заметил я.

– Если наниматель хочет, чтобы я врал, пусть больше платит.

В ресторане было безлюдно. Обеденный наплыв посетителей был позади, и уборщики чистили пылесосами ковры. Мой стол № 17 был, как обычно, свободен.

– Элисон здесь? – спросил я подошедшую официантку.

– Она оставила записку, на случай если вы появитесь.

Она протянула мне сложенную бумагу. Я развернул ее и прочел: «Жди меня в Кубинском зале».

Отменив уже сделанный заказ, я встал и вышел в вестибюль. Неприметная маленькая дверь была отперта, но свет на витой мраморной лестнице не горел.

– Эй! – позвал я. – Элисон!

Длинный зал был едва освещен, в воздухе витал запах сигар. Ни один луч дневного света не падал на картины и черно-белую плитку пола. На стойке бара стояла пирамида грязных стаканов. Элисон сидела в самой дальней кабинке.

– Я здесь, Билл!… – услышал я.

На столе слева от нее лежала стопка счетов и форм бухгалтерской отчетности, справа стоял низкий широкий стакан и бутылка «Мейкерз марк».

Подняв голову, Элисон неуверенно улыбнулась. Казалось, она сама была смущена тем, что я застал ее здесь.

– Пьешь или работаешь? – спросил я.

– Пью.

– Одна?

– Тебя не было, – сказала она, словно оправдываясь.

На мгновение мне захотелось рассказать ей о поездке Джея на баскетбольный матч, о судебном иске Марсено, но я вовремя прикусил язык.

– Меня задержали дела.

Элисон улыбнулась:

– Против твоей воли?

– Вообще-то говоря – да.

Но она мне не поверила.

– Мне кажется, я вела себя глупо, – заявила она. – По-дурацки глупо!

– Ты имеешь в виду Джея?

– Да. Наверное, я слишком на многое рассчитывала, понимаешь?… – Она сделала глоток из своего бокала. – Он заходил вчера вечером – я сама сказала ему, что приготовлю поздний ужин где-нибудь к половине одиннадцатого и чтобы он приезжал: мы прекрасно проведем время. Около девяти я отправилась домой. И Джей действительно пришел, как я и ожидала – пришел даже чуть раньше, чем собирался.

Значит, подумал я, с баскетбольного матча Джей отправился домой к Элисон. Он договорился с ней, так что, возможно, причина его поспешного бегства была в этом, а не в том, что он заметил меня или кого-то из людей Г. Д.

– Пока я готовила ужин, он сидел в гостиной, – продолжала рассказывать Элисон. – Свой кейс он оставил на кухне, и я… – Она пожала плечами. – Там оказались очень интересные бумаги.

– Ты не утерпела. – Это был не вопрос, а констатация факта.

– Я знаю, что поступила неправильно. Но я еще раньше видела у него ежедневник с расписанием встреч, и мне стало любопытно. – Она залпом допила остатки виски. – Любопытно, понимаешь? Мне хотелось лучше узнать его, ведь Джей никогда ничего не рассказывал о себе.

– В отличие от других мужчин.

Элисон кивнула:

– Другие рассказывают порой слишком много.

– В любых человеческих отношениях обязательно есть ведомый и ведущий – тот, у кого в руках власть.

– У Джея этой власти, пожалуй, слишком много.

– Тебе это нравится?

– Иногда это меня раздражает.

– И возбуждает.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

Элисон кивнула:

– Но в основном это меня раздражает. Особенно в последнее время.

– Что ему от тебя нужно? Чего он хочет?

Это заставило ее задуматься. Элисон подняла голову и посмотрела на меня:

– Понятия не имею.

– Джей тебя о чем-нибудь расспрашивает? Он хочет узнать что-то о тебе?

– Что, например?

– Ну, если бы я был в тебя влюблен…

– Что было бы не в твоих интересах!

– Ладно, если бы я был увлечен тобой, то обязательно спросил, почему ты так много работаешь, хотя можешь без этого обойтись; почему живешь там, где жил твой отец; почему никогда не вспоминаешь о матери, не рассказываешь, где ты росла, женился ли твой отец во второй раз, почему ты так предана старому Липперу, хотя и делаешь вид, будто он тебя раздражает… Видишь, как много вопросов, а ведь это первое, что пришло мне в голову. А если немного подумать… Ага, вот: почему ты все время испытываешь какую-то неудовлетворенность, хотя в действительности может оказаться, что ты относишься слишком требовательно не к окружающим, а к самой себе? А еще…

– Хватит, перестань!

– А еще я бы спросил, действительно ли ты и хочешь, чтобы тебя понимали, и боишься, что кто-то узнает тебя слишком хорошо, – боишься, что когда правда выплывет наружу, то от тебя просто-напросто отвернутся, и поэтому ты забиваешь себе голову всякой ерундой, окружаешь себя десятками людей, выматываешь себя работой, и все только для того, чтобы никто и никогда не…

– Прекрати, Билл! Прошу тебя, перестань! По-жалуйста!…

– О'кей, я перестал.

Она опустила голову:

– С твоей стороны это было… немного жестоко.

Я не мог с ней не согласиться.

– Но это кое о чем говорит… – добавила она задумчиво.

– Это говорит о том, что я тебя перебил. Извини.

– А о чем мы?… Ах да – ежедневник с расписанием встреч. Я вовсе его не ревновала, Билл, но, наверное, я действительно поступила неправильно, когда сунула нос в его дела. К счастью, Джей как раз смотрел новости и ничего не заметил. Я рассматривала его расписание целых пять минут и… не испытывала ни малейшего стыда. – Глаза Элисон лукаво сверкнули. – У меня хорошая память, Билл. Я выучила практически его наизусть.

– Там было что-нибудь интересное?

– В основном самые обычные вещи: сходить к зубному врачу, отогнать машину в гараж и так далее. Но там было и еще кое что… – Глаза Элисон неожиданно наполнились слезами. – У него есть другая женщина, Билл!

– Не может быть! Я в это не верю – не могу поверить.

– И тем не менее, Джей встречается с ней регулярно. – Кончиком ногтя Элисон аккуратно удалила слезинку с ресниц. – Я буквально умоляю его о каждой встрече – и на тебе!… У него, оказывается, есть постоянная подружка. Как тебе это понравится? Судя по его расписанию, он встречается с ней уже несколько месяцев. Я пролистала весь его ежедневник, день за днем, неделю за неделей, и почти на каждой странице…

– Как ее имя?

– Я не знаю, и это тоже меня бесит. Оно начинается на «О». Он не пишет имя целиком – только начальную букву. Должно быть, Олимпия, Оливия, Оргазмия или что-то в этом роде, блин!…

Я задумался. Раз у Джея есть постоянная любовница, то как объяснить его появление в баскетбольном зале, его интерес к Салли Коулз? Странно… Навряд ли такой видный, привлекательный мужчина, имеющий постоянную подружку и к тому же ухаживающий за Элисон, стал бы выслеживать девочку-подростка точно какой-нибудь ущербный педофил. Что-то здесь было не так.

– Он часто с ней видится?

– Да постоянно!… – В голосе Элисон прорвались горькие нотки. – Можно подумать, я бы не догадалась, если бы случайно не увидела его календарь! Кого он хотел обмануть? – Но последние слова она произнесла значительно мягче, словно ей хотелось быть обманутой.

– Как тебе кажется, Джей не мог оставить кейс в кухне специально, чтобы ты могла в него заглянуть?

– Не исключено. Хотя с другой стороны, в последнее время он выглядит каким-то рассеянным… Нет, не знаю. Меня не это беспокоит, Билл. Меня беспокоит «О». Если вдуматься, это очень сексуальная буква. – Элисон поглядела на меня в поисках сочувствия. – Она означает «о-отверстие». Она «о-открывается»… то есть она открывается, чтобы Джей мог войти в нее. Эта «О» просто…

– Мужчины часто поступают не слишком красиво, – сказал я.

– Я это знаю, Билл, знаю. Просто еще никто никогда не поступал так со мной, вот и все. Поэтому я и решила, что должна у него спросить. Я хотела быть храброй – войти в гостиную, выключить телевизор и задать ему прямой вопрос. В тот вечер я приготовила очень вкусную паэллу [25], так что мне было чем швырнуть ему в лицо! – Впервые за все время Элисон улыбнулась. – Я даже взяла прихватку и попыталась поднять блюдо, чтобы узнать, достаточно ли оно тяжелое, но потом мне пришло в голову, что я могу испортить ковер.

– Он не догадался, что ты на него рассердилась?

– Нет. Когда я принесла ужин в гостиную, он даже не смотрел телевизор, а стоял у окна и грезил о своей Офелии или как ее там…

– Откуда ты знаешь?

Элисон не ответила. Вместо этого она налила себе еще одну порцию виски и поднесла бокал к губам. Когда она снова опустила его на стол, выражение ее лица было уже другим, горькое разочарование сменилось прятавшимся за ним желанием. Внезапно я осознал, насколько тихо было вокруг. В Кубинский зал не проникали обычные ресторанные звуки – гудение пылесоса, болтовня официанток, звон ножей и вилок на кухне.

– О Билл!… – прошептала Элисон, откидывая назад упавшие на глаза волосы. – Я действительно не знаю…

Глядя на нее, я окончательно убедился, что она принадлежит к женщинам, которые не стыдятся своей сексуальности. То, что Элисон обсуждала одного мужчину с другим, вовсе не означало, что она отдает предпочтение одному из двоих. Мужчина – любой мужчина – был явлением временным; постоянным было лишь желание, невыносимым – одно лишь одиночество. От мужчины требовалось на какое-то время – на месяц, на ночь – вписаться в существующий на данный момент порядок вещей, в изменчивое представление Элисон о самой себе. Подобная черта в характере женщины одновременно и опасна, и привлекательна. Будучи мужчиной, вы видите, что ваша подружка готова быстро забыть своего последнего кавалера, и это не может вас не воодушевлять. Вы понимаете, что она способна на всесокрушающую, не ведающую преград страсть, которой не помеха даже собственная безграничная природа. Это, в частности, означает, что и вы сами будете так же скоро забыты, но это произойдет потом – потом и после.

Я до сих пор жалею, что не сказал всего этого тогда – в те несколько секунд, пока мои мысли были четкими и ясными. Но я промолчал. Я просто смотрел, как Элисон поднимает глаза и глядит на меня почти с вызовом, как ее рассеянное желание превращается в нужду, в болезненную потребность, которая, в свою очередь, могла превратиться во что угодно. Я видел, как губы Элисон чуть изогнулись, приобретя немного жестокое, почти неприятное выражение. Но она вдруг закрыла глаза и тяжело вздохнула.

– Билл? – прошептала она, и ее брови слегка приподнялись в ожидании. – Иди сюда…

Я шагнул к ней, и Элисон протянула руку, которую я взял в свои. Она несильно пожала мне пальцы, и на губах у нее появилась легкая улыбка. Голову она опустила так, что упавшие вперед волосы скрыли от меня ее лицо. Это было приглашение дотронуться до нее, что я и сделал, одной рукой лаская ее твердую, гладкую шею. В какой-то момент мои пальцы скользнули ей за ухо, и Элисон еще раз вздохнула и посмотрела на меня. Это был тот же взгляд, каким несколько дней назад она одарила Джея Рейни, – тот же, а не такой же, не копия, а оригинал – чуть распутный, зовущий, ласковый. Я чувствовал идущий от нее легкий запах виски – еще одно свидетельство сладостной эйфории, в которой она пребывала. Я ясно понимал, что в эти мгновения Элисон хотела не меня конкретно, и вообще никого: не Джея и не обязательно мужчину. Она просто хотела. Как мы все, как любой из нас… Она хотела и нуждалась, а я… я просто оказался под рукой. Она готова была отдаться кому угодно и чему угодно, и единственным условием было взаимное забвение. Элисон достигла точки, когда возможно было все. Таких моментов в ее жизни было множество, и – я не сомневался – будет еще и больше; вся линия жизни Элисон состояла из таких вот точек.

Тем временем Элисон в ожидании закрыла глаза и слегка приоткрыла рот, и – вопреки себе самому, вопреки всему, что я знал, что меня беспокоило и смущало (в конце концов, я сам слишком долго был одинок, к тому же с того времени, когда какая-нибудь женщина хотела моей любви, минула не одна геологическая эпоха), я медленно наклонился и прижался губами к ее губам.

Это был долгий и крепкий поцелуй, влажный и пахнущий виски, но в конце концов, действуя как можно мягче, я прервал его. Элисон улыбнулась и пробормотала «спасибо» одними губами, потом снова опустила голову, и я понял, что очередная вершина в ее жизни осталась позади.

– Ты, случайно, не помнишь, – спросил я как можно небрежнее, – что у Джея было запланировано на сегодня?

– Вообще-то помню… Один или два раза в неделю он посещает какое-то место, которое называется Ред-Хук.

– Ред-Хук [26]?

Она зябко повела плечами.

– Звучит ужасно, правда?… Напоминает мне наше хранилище – как будто Джей висит на окровавленном крюке1. Если я ничего не перепутала, как раз сегодня после обеда он собирался туда. В принципе, я не против, лишь бы он не встречался там со своей мисс О, кем бы она ни была, шлюха… В нашей части Бруклина много баров с самыми странными названиями. А может, Ред-Хук как-то связан со строительным бизнесом…

Но она ошибалась. Я хорошо знал, где находится спортивный зал Ред-Хук – потому что в одну дождливую субботу ездил туда со своим сыном.

Между тем Элисон понемногу приходила в себя, и я чувствовал, что сейчас самым правильным было бы оставить ее одну, а самому отправиться на поиски Джея.

– Ну хорошо, Элисон… – Я встал.

– Подождите минуточку, мистер Уайет!…

– Что?

Она схватила меня за руку и слегка потерла костяшки пальцев.

– Я должна кое-что тебе сказать.

Если бы где-нибудь поблизости была кровать, сейчас мы бы уже лежали в ней, и плевать на Джея.

– Говори, я слушаю.

– Ты должен пообещать мне одну вещь.

– Какую?

– Обещай, что не будешь судить сгоряча.

– Судить о чем?

– О том, что мы делаем.

– Кто это – «мы»?

– Ты не хочешь узнать – что?

– Кто, что… Хочу.

– Узнаешь.

– Когда?

– Сегодня вечером. – Она заглянула мне в глаза. – В Кубинском зале.

– Сегодня вечером?

– Ха говорит, что готов.

– Так скоро?! – удивился я.

– Некоторые вещи, – медленно проговорила Элисон и пьяно усмехнулась. – происходят скорее, чем ожидаешь. Иногда.

– Во сколько мне прийти?

– Приходи около полуночи. К этому времени я уже протрезвею, клянусь! – Она выразительно приподняла брови. – Обещаю, что буду в отличной форме, мистер. Ты получишь незабываемые впечатления… – Она погрозила мне пальцем. – Да, еще одно…

– Что?

– Тебе никто никогда не говорил, что ты умеешь классно целоваться?

Если кто-то и говорил, то это было слишком давно.

– Ты совсем опьянела, Элисон. Выпей кофе покрепче, хорошо?

У подножия мраморной лестницы я еще раз оглянулся на Элисон. Она сидела в темной дальней кабинке низко опустив голову – возможно, от отчаяния. Пожалуй, поцеловав ее, я совершил ошибку. Но целовать ее мне понравилось, я мечтал сделать это снова, и было не исключено, что ждать мне придется совсем не долго.

Потом я поднялся по лестнице, повернул ручку двери и быстро пошел к выходу из ресторана, надеясь, что на меня никто не обратит внимания. Официантки сидели за столиком в дальнем конце зала, курили и болтали; несколько подсобных рабочих сортировали столовые приборы и складывали салфетки. Никто из них меня не заметил. Никто, кроме одетого п мешковатый комбинезон Ха, который стоял на стремянке в вестибюле и менял перегоревшую лампочку.

Он один видел, как я вышел из Кубинского зала, как замешкался, осторожно заглядывая в общий зал, как вздрогнул и удивленно поднял взгляд, заметив его на лестнице, и когда наши глаза встретились, Ха (так мне, во всяком случае, показалось) понял обо мне все. Он понял, что я – одинокий, холостой мужчина, который слишком часто ест в ресторане; понял, что у меня неприятности, что я только что вышел из Кубинского зала, где Элисон, пьяно свесив голову, сидит одна в самой темной дальней кабинке; понял, что между нами что-то произошло. Да, глядя в его плоское сморщенное лицо и немигающие, широко расставленные глаза, я почувствовал, что Ха знает обо мне и это, и, наверное, еще многое другое.

Я же не знал о нем ничего. Я даже не представлял, почему происходящие в Кубинском зале непонятные события в такой степени зависят от него.


Но зато я знал кое-что другое. Я знал, что когда Роберт Мозес – великий упрямец, архитектор современного Нью-Йорка, создатель парков, проектировщик автомагистралей и муниципальных плавательных бассейнов – настоял на строительстве шоссе Бруклин – Квинс, которое должно было разгрузить существующие трассы и связать Нью-Йорк с быстро растущими пригородами Лонг-Айленда, Стейтен-Айленда и Нью-Джерси, новая эстакада прошла сквозь и над застроенными дешевыми кирпичными домами кварталами, где жили рабочие Нью-Йоркской военно-морской базы и докеры с Ист-Ривер. Даже если кто-то и задумался, что станет с оказавшимися под эстакадой домами, это ничего не изменило: жители рабочих кварталов были обречены жить в шуме, в грязи, под постоянным дождем сыплющихся сверху ржавых гаек и пружин, пластиковых канистр, одноразовых стаканчиков из-под молочных коктейлей, гигиенических пакетов, сорванных ветром бейсболок с логотипом «Нью-Йорк Янкиз», использованных памперсов, сигаретных окурков, пивных бутылок, выдранных из кассет магнитофонных лент, презервативов, дынных корок, крышек радиаторов и прочей дряни, которая падает или выбрасывается из проносящихся по шоссе легковушек и грузовиков. Внизу, в тени гигантской, шумной эстакады, притаились балансирующие на грани банкротства мелкие лавчонки, гаражи, авторемонтные мастерские, порномагазинчики и другие маргинальные предприятия, которые могут уцелеть только здесь, где арендная плата ничтожна, где на грязь никто не обращает внимания, а полиция никого не штрафует за неправильную парковку. Впрочем, район этот слывет зоной повышенного риска. Именно здесь один нью-йоркский коп, напившись после окончания смены до положения риз (он пил двенадцать часов подряд, причем часть этого времени провел в стриптиз-баре), сел за руль своего фургона и, двигаясь со скоростью семьдесят миль в час, насмерть задавил беременную латиноамериканку и двух ее детей. Это событие разом отправило четыре души на небеса (разумеется, если верить в их существование), а одну – на первые страницы «желтых» газет.

В Нью-Йорке есть немало подобных тараканьих щелей – глубоких трещин в ландшафте, в которых скапливается всякая грязь. Именно в одно из таких мест, руководствуясь полученными от Элисон сведениями, я и отправился на поиски Джея.

Спортивный комплекс в Ред-Хуке располагался на углу Тридцатой улицы и Третьей авеню. Я входил в него со смешанным чувством, ибо хорошо помнил, как понравилось здесь Тимоти, когда несколько лет назад мы приезжали сюда вдвоем. Мое нынешнее возвращение было мерилом моего падения, и все же я превозмог себя и вошел. Первый зал представлял собой мрачную пещеру, уставленную автоматами с пинболом и видеоиграми; здесь же продавались дешевые спортивные сувениры, хрустящий картофель и сладости. Повсюду толклись подростки в плохо подогнанной форме Детской лиги. Откуда-то доносились визгливые звуки рок-музыки и время от времени громкий металлический лязг.

За дверью в дальнем конце виднелась вторая, значительно более просторная комната. Над входом висело объявление: 

35 миль/час – Все дети младше 9

45 миль/час – Дети от 9 и старше

55 миль/час – Дети от 10 и старше

65 миль/час – Дети от 11 и старше

75 миль/час – Подростки от 13 и старше

85 миль/час – Подростки от 17 и старше

95 миль/час – Только с разрешения администрации!

В этой второй комнате стояли за высокой проволочной сеткой «железные питчеры», выстреливавшие в бэттеров бейсбольными мячами. Я немного постоял возле автомата, подававшего мячи со скоростью 45 миль в час, глядя, как голенастый худой мальчишка лет десяти размахивает алюминиевой битой Мне казалось, мячи летят ужасно быстро, но он ухитрялся отбивать примерно каждый третий мяч. Потом какой-то мужчина в зеленой бейсболке «Джетс» вошел в проволочную клетку и подправил мальчишке стойку. Очередной мяч просвистел перед самым его лбом, но он и бровью не повел.

В Бруклине бейсбол до сих пор считается священным, чего нет и никогда не будет ни в Ист-Сайде, ни в Манхэттене. И спортзал Ред-Хук даже при своей убогой внешности является частью мира, где старики в широкополых шляпах (персонажи, уже давно забытые в других местах) сидят а шезлонгах среди бархатной травы лужаек и, посасывая незажженные сигары, провожают взглядом стремительные мячи, пущенные юными подающими – мальчишками, чьи матери отбеливают и гладят форму вечером накануне игры, которую частенько судит коп или пожарный и которую – если она проходит на стадионе Детской лиги имени Тайруса Кобба – смотрят не только черные обитатели старого многоквартирного дома напротив, не только отцы и матери на бетонных трибунах, но и машинисты вспомогательных поездов служебной линии подземки, паркующие свои тяжелые мотовозы на эстакадных рельсах, возвышающихся за правым полем стадиона, так что в тех редких случаях, когда какому-нибудь мальчугану удается отбить мяч за ограду и заработать круговую пробежку, кто-нибудь из них неторопливо взбирается в кабину и – пока счастливец обегает одну за другой все базы – давит на гудок. Таков Бруклин, таков бруклинский бейсбол.

Я пошел дальше. Джея пока нигде не было видно. У каждого автомата толпилось довольно много вопящих, жующих хот-доги подростков, и шум стоял оглушительный. Проходя мимо «железного питчера», подававшего мячи со скоростью 75 миль в час, я стал свидетелем того, как один из мальчишек получил удар в правый висок, прикрытый, к счастью, защитным шлемом. Его тренер тут же просунул руку сквозь стальную сетку и нажал красную кнопку остановки, а потом шагнул в клетку, чтобы забрать своего подопечного, который сидел на полу и тряс головой, как после нокаута. Мне было немного жаль его, и в то же время я с гордостью думал о том, что мой Тимоти, которому уже исполнилось десять, наверняка управлялся с битой не хуже, чем большинство из этих мальчишек.

Автомат, подававший мячи со скоростью 95 миль в час, стоял в ряду самым последним. Он был окружен частой, многослойной стальной сеткой, сквозь которую я не без труда разглядел массивную фигуру мужчины в белой майке и шортах, уверенно и сильно бившего по вылетавшим со скоростью пушечного ядра мячам. Вокруг собралась толпа зрителей и болельщиков. Приблизившись к ним, я с удивлением узнал Джея, державшего в зубах какой-то зеленый пластиковый мундштук. Счет был явно в его пользу – Джей не пропускал практически ни одного мяча. Подойдя еще ближе, я понял, что он держал во рту что-то вроде лекарственного ингалятора: в перерывах между подачами Джей нажимал на головку распылителя и глубоко вдыхал содержимое баллончика.

Встревоженный и восхищенный, я поспешил спрятаться за спинами болельщиков. Я знал, что Джей – сильный мужчина, но раньше его тело было скрыто костюмом или просторной зимней курткой.

Теперь же я видел перед собой атлета с широкой грудью, с мощными руками, развитыми плечами и очень незначительным слоем жира на боках и животе. Но самыми примечательными были мощные, мускулистые бедра и круглые, оплетенные синими венами икры, превосходящие нормальные чуть не втрое, словно у супергероя из комиксов. При его росте шесть футов и три дюйма они, однако, не выглядели гипертрофированно-уродливыми; напротив, даже мне они показались странно, волнующе красивыми. Можно было подумать, ноги Джея состоят из одних только прекрасно развитых мускулов, и я невольно представил себе, как Элисон – возможно, совсем недавно – обвивала их своими длинными и стройными ногами. Мы с Джеем не были соперниками; так я считал раньше, однако сейчас я бы не поручился за абсолютную истинность этого утверждения. Следя за его уверенными, сильными движениями, я не мог не спрашивать себя, сравнивала ли Элисон наш долгий и сладкий, но единственный поцелуй с теми наслаждениями, которые она могла получить – и наверняка получала! – от Джея. Я понимал, что это дурацкий вопрос, но ответ на него мог быть только один. Да, конечно, она сравнивала его и меня, и теперь, своими глазами убедившись, насколько Джей силен и полон энергии, я подумал, что Элисон, несомненно, постарается забыть о нескольких мгновениях нашей с ней близости словно о чем-то опрометчивом и глупом.

– Гребаный придурок, – насмешливо сказал рядом со мной один из подростков, повисший на проволочной сетке как макака. – Интересно, что там у него в этой трубке? Небось какой-нибудь кокаиновый раствор или что-то в этом роде.

– Дурак, это мозговые стимуляторы, чтобы быстрее работать битой, – отозвался другой. – Все игроки профессиональной лиги тайно используют их, перед тем как выйти из траншеи [27].

– Брехня все это!

– А вот и нет. В каждой траншее есть такая специальная комнатка, где парни вдыхают лекарство. Потом они выходят на поле и лупят так, что мало не покажется. Почему, как ты думаешь, рекорд по круговым пробежкам обновляется каждый сезон? Вот поэтому, чувак! Эта штука действует не на мускулы, на мозги.

– Ты сам не знаешь, о чем говоришь!

– Это я-то не знаю? А ты посмотри, балда, как этот парень бьет! Ни одного не пропустит!

И Джей действительно бил. Он не просто отбивал мячи в землю или посылал их «свечой»; взмахивая битой параллельно земле, Джей отправлял их один за другим прямо в амортизирующую сетку в дальнем конце корта. Внезапно он промахнулся, и мяч со звоном врезался в заграждение прямо передо мной. Джей издал приглушенное досадливое восклицание и дважды вдохнул лекарство из ингалятора, словно набираясь сил перед очередной подачей.

Но когда из автомата вылетел очередной мяч, Джей лишь слегка задел его, и он ударился в сетку футах в пятнадцати над его головой. Джей снова крикнул что-то сердитое и стукнул битой об пол.

– Видал, как психует? – сказал второй подросток, поглаживая редкую поросль на верхней губе, которую он, очевидно, считал усами. – Я же говорил – он тронулся. Спятил от своих мозговых стимуляторов.

Джей тем временем поменял положение ног, несколько раз взмахнул на пробу битой и принял стойку: бита отведена для удара, ноги чуть согнуты в коленях, голова приподнята, правый локоть на уровне плеча. Механическая «рука» автомата пошла вверх, и Джей начал, как говорят тренеры, «качаться»; когда же мяч, наконец, вылетел, он был готов к приему. Удар – и мяч влепился в сетку позади «железного питчера».

– А-а-а! – довольно взревел Джей. Это был неистовый, почти звериный вопль, в котором смешались сексуальное желание и жажда убийства.

– Видал? – снова сказал один из подростков. – Нет, ты видал?!

– Я твою мать видал, – ответил другой.

– А твоя мать трахалась с моей бейсбольной битой.

– Да, с той, которую ей отдала твоя сестра.

– Ты имеешь в виду биту, которую ты сосал три часа?

– Заткнитесь, – прикрикнул подросток постарше. – Он меняет руки!

Я увидел, что Джей встал в левостороннюю стойку и стал работать еще одну серию из сорока подач. Слева он бил не очень уверенно, промахиваясь чуть не по каждому второму мячу, но я знал, что в бейсболе способность менять руки – редкий и драгоценный дар. Учитывая скорость, с какой подавались мячи, я был удивлен, что Джей вообще решился на подобный эксперимент. Впрочем, ему приходилось несладко, и к моменту, когда на автомате вспыхнула красная лампочка, означавшая конец сеанса, майка на спине Джея потемнела от пота.

– Скверно!… – пробормотал он себе под нос и, выплюнув изо рта ингалятор, ловко ударил по нему битой. Ингалятор разлетелся на части: пластмассовый колпачок отскочил куда-то совсем далеко, а жестяной баллончик – уже пустой – гремя, покатился в угол.

– Он всегда так делает, – сообщил подросток рядом со мной. – Вот откуда я знаю, что это мозговые стимуляторы.

Джей сдвинул на затылок шлем и начал снимать перчатки. Опасаясь, как бы он меня не заметил, я отступил на шаг назад; мне казалось, что выяснять отношения на глазах у стольких зрителей – особенно пока Джей держит в руках бейсбольную биту и находится под действием лекарства – не стоит.

– Эй, мистер! – крикнул кто-то из мальчишек. – Что там у вас в этом баллончике?

– Сейчас узнаем!… – откликнулся другой и, распахнув дверь, юркнул в клетку. Джей провожал его равнодушным взглядом. Мальчишка подхватил с земли пустой баллончик и снова выскочил в коридор.

– Ну, что там? Что?!

Мальчишки внимательно рассматривали надпись на аэрозоле, и я придвинулся поближе, чтобы тоже взглянуть

– А-дри-на…

– Дай мне посмотреть, дурак неграмотный!

– Сам дурак!…

– Эй, ты, мистер!… – снова завопил кто-то. Возле клетки внезапно появился крепкий парень лет двадцати с небольшим, одетый в зеленую майку с эмблемой «Нью-Йорк рейнджерз». Наклонившись к подросткам, он что-то хрипло зашептал, время от времени поглядывая на Джея.

– О'кей, о'кей, – недовольно отозвался один из подростков; потом он и его приятели сорвались с места и умчались, унося с собой свой трофей.

Но я успел прочитать надпись на этикетке. Адреналин. В аэрозольной форме. Действительно ли он повышает скорость реакции? Странная идея, но мне показалось – в этом есть определенный смысл. Джей тем временем натянул теплый спортивный костюм и, выйдя из тренировочной клетки, стал пробираться сквозь толпу: бейсболка низко надвинута на глаза, куртка перекинута через плечо, глаза устремлены в землю. Лицо у него было сердитым и решительным. Он явно не замечал никого вокруг, я же со своей стороны сделал все возможное, чтобы он не увидел меня даже случайно, настолько потрясла меня его первобытная, дикая мощь, вне всякого сомнения получившая дополнительный стимул в виде нескольких инъекций сильнодействующего средства из баллончика. Его фигура, его резкие движения были настолько угрожающими, что казалось, будто ему никто не нужен, и в то же время он выглядел очень одиноким. Это одиночество было таким абсолютным и глубоким, что все заявления и претензии, которые я собирался бросить ему в лицо, вдруг показались мне ничтожными и глупыми.

И все же я решил не отступать. Держась на расстоянии футов тридцати, я последовал за Джеем в первый зал, куда он вышел, ни с кем не попрощавшись, хотя, если судить по подслушанным мною замечаниям, знали его здесь неплохо. Вслед за ним я пробился сквозь невесть откуда взявшуюся толпу восьмилетних мальчишек, каждый из которых был похож на моего сына два года назад, и достиг входной двери, когда Джей уже вышел на улицу. Боясь потерять его из виду, я поспешно выскочил на холод и увидел Джея уже на противоположной стороне Третьей авеню. Просунув руки в рукава куртки, он быстро зашагал на юг и вскоре затерялся в густой грохочущей тени под эстакадой.

Со стены дома напротив мне издевательски подмигивала неоновая вывеска, обещавшая «Видео для взрослых и кабинки на двоих». О, черт!… Неужели я снова потерял Джея, вернее – нашел, а потом снова упустил? Невероятно! Невероятно глупо. Или я просто испугался его такого? Не разумнее ли было дать ему спокойно уйти?

– Джей! – крикнул я ему вслед, изо всех сил напрягая голос, чтобы перекрыть шум оживленного уличного движения. – Джей, погоди!… – И я сошел с тротуара на проезжую часть, дожидаясь, пока между машинами появится просвет.

– Эй, мистер! – раздался за моей спиной хриплый голос. – С этим пижоном лучше не связываться.

Я обернулся. Из приоткрытой двери спортклуба на меня смотрел какой-то мужчина или парень на несколько лет моложе меня. Его черные волосы были густо напомажены и уложены вокруг головы словно шерстяная шапочка. Он мог бы сойти за белого, хотя одевался как мексиканец и разговаривал как черный. Впрочем, в последнее время стало очень нелегко различить, кто есть кто.

Я снова посмотрел в ту сторону, где исчез Джей, потом поглядел на светофор.

– Почему? – спросил я. – Почему я не должен с ним связываться?

За шумом уличного движения я расслышал стук захлопнувшейся дверцы и скрежет стартера – очевидно, Джей садился в свой джип.

– С этим-то парнем? Да он тот еще тип – от такого хорошего не жди. Слишком крутой.

– И это все, что ты знаешь? – В темноте под эстакадой вспыхнули фары.

– Джей! – снова крикнул я, делая еще один шаг вперед.

– Я серьезно, мистер, – сказал мужчина.

На светофоре по-прежнему горел красный, но в потоке машин образовался разрыв.

– Джей! Джей!

Его джип вывернул из-под эстакады и поехал по Третьей авеню на север, в сторону Манхэттена.

– Говорю тебе, не связывайся с ним! – Мужчина показал большим пальцем куда-то себе за спину. – Он настоящий головорез, его давно пора отсюда вышвырнуть. Сосет свои наркотики у всех на глазах, пугает детишек. Меня это просто бесит, а полиция ни хрена не делает.

– Что-что? – переспросил я.

– Этот парень чем-то закидывается, сечешь? Ну и отличненько. Больше я ничего не скажу, а то ты, я погляжу, не здешний. Что-то раньше я тебя здесь не видел… – Он упрямо кивнул головой, словно я с ним спорил. – Один раз какой-то парень ему возразил, просто возразил – и все. Ну. доложу я тебе, это было еще то зрелище. Понимаешь, о чем я, да? – Мужчина шагнул вперед, схватил меня за отвороты куртки и сильно дернул. Инстинктивно я попытался отстраниться, но было поздно. Его лицо оказалось совсем близко, и я почувствовал идущий у него изо рта неприятный запах.

– Он его просто взял и… словно «молнию» расстегнул, вот как!

Мне это показалось маловероятным. Обычные уличные слухи, местные легенды. И все же я почувствовал страх.

– Он часто сюда приходит?

– Да постоянно. Раза три в неделю он здесь точно бывает.

Значит, понял я. Джей живет где-то поблизости.

– Ты, случайно, не в курсе, здесь никто не хочет немного подзаработать? – спросил я.

Мужчина уставился на меня так, словно я держал в зубах дохлую рыбу.

– О чем это ты болтаешь, мистер?

– Ты слышал, что я сказал.

– Скажи-ка еще раз.

– Я сказал, что готов заплатить сотню баксов тому, кто скажет мне, где он живет. В конце концов, проследить за человеком не так уж трудно, верно?

– Ну-ка, ну-ка, любопытно… – Он вытащил из кармана оцинкованный кровельный гвоздь и сунул в рот.

Я написал на клочке бумажки номер моего нового сотового телефона.

– Чтобы заработать сотню, нужно проводить этого парня до его дома – хоть на машине, хоть пешком. Ничего делать не надо. Никаких вопросов, никаких активных действий. Только адрес. Потом нужно позвонить вот по этому номеру… – я вручил ему бумажку, – и сообщить, что удалось узнать. И как лучше передать деньги. Если нужно, я могу приехать сюда еще раз.

– Ага, понял… Ты так шутишь, да?

– Да, – сказал я. – Шучу. Это моя самая любимая шутка.

Гвоздь во рту мужчины запрыгал вверх и вниз.

– Сотняга – это немного.

– Хорошо, пусть будет триста.

– Три сотни?! Да иди ты!…

– Точно. Как тебя зовут?

– Здесь меня все зовут Шлемиль. – Он улыбнулся с чуть заметной гордостью. – Должно быть, это из-за волос и прочего…

Я кивнул. Интересно, знает он, кто такой Шлемиль, или воображает, будто это какой-нибудь герой комиксов, который носит шлем?

– О'кей, пусть будет Шлемиль.

– А тебя?

– Какая тебе разница?

Шлемиль постриг пальцами воздух и взял у меня бумажку с телефоном.

– Действительно, никакой…


Я, однако, не исключал, что Джей мог отправиться любоваться своим только что купленным зданием, поэтому я вышел из подземки на Принс-стрит и двинулся к Рид-стрит мимо корейских закусочных, где вкалывали мексиканские официанты, мимо доставочных грузовичков и помятых такси. Оказавшись возле здания, я огляделся по сторонам в поисках знакомого джипа, но его нигде не было. Но в самом здании горело два или три окна, и я принялся нажимать все дверные звонки подряд, пока кто-то мне не открыл. На полу в вестибюле я увидел новые россыпи рекламных проспектов и меню, а также вместительный жестяной бак, набитый кусками обоев, разбитой штукатуркой, старой дранкой и другим строительным мусором. Неужели Джей уже начал какую-то перестройку?

Чем больше я думал о нем, тем непонятнее он мне казался. Человек только что купил офисное здание за три миллиона долларов, и тут же я застаю его в бруклинском спортзале, где он с упоением и азартом бьет по мячу, который посылает в него автомат. Человек имеет подружку и (может быть) невесту по имени О. – и ходит на баскетбольные матчи девочек в частной школе. Очень, очень странно…

На всякий случай я проверил дверь, ведущую в подвал (она была заперта), и стал подниматься по высоким, крутым ступенькам лестницы, надеясь, что Джей каким-то образом может оказаться в одном из офисов. В самом деле, почему бы ему не проведать своих арендаторов, пусть даже он так и не снял своего пропотевшего спортивного костюма? Я стучал во все двери, но мне никто не открыл.

Когда я уже спускался вниз, дверь «РетроТекса» отворилась и в коридор выглянул Дэвид Коулз.

– Это вы звонили? – строго спросил он.

– Да.

Он всмотрелся в мое лицо:

– А-а, это вы… Билл, кажется?…

– Да. Билл Уайет.

– А я-то гадаю, кого это я впустил.

– Нет, это всего лишь я… Я ищу Джея.

– Его здесь нет. – Я заметил, что одним глазом Коулз продолжает поглядывать на экран компьютера у себя за спиной. – Я, во всяком случае, его не видел.

– Когда он заезжал к вам в последний раз?

– Сегодня в первой половине дня. Мы обсуждали… О, простите, кто-то звонит. Проходите, пожалуйста; я думаю, это ненадолго.

Вслед за Коулзом я вошел в кабинет. Он уже стоял у окна, прижимая к уху трубку.

– Это очень хорошо, – говорил он. – До самого конца? – Коулз немного послушал и кивнул. – Конечно, я все сделаю. – Прикрывая рукой микрофон, он повернулся ко мне:

– Потерпите еще секундочку, мистер Уайет. Вот, присядьте… Моя дочь хочет… – Он отнял руку. – Да-да, о'кей. Сейчас включу. Давай, я слушаю.

Он повернулся к столу, включил внешний динамик телефона, и я услышал, как кто-то играет на пианино. Медленная, романтичная мелодия вплыла в комнату. Я сразу узнал бетховенскую Лунную сонату, хотя звук из динамика был ужасным – как, впрочем, и качество исполнения. Но Коулз явно наслаждался этими звуками; во всяком случае, он улыбался и, глядя на телефон, кивал в такт мелодии.

– Хорошо, отлично! – приговаривал он совершенно искренне, как делают любящие отцы, желая подбодрить свое чадо.

– Тебе правда понравилось? – услышал я девичий голос. – Я только один разок ошиблась.

Коулз улыбнулся мне.

– Очень хорошо, дочка. Только продолжай практиковаться.

– Но, папа, я ее уже пять раз сыграла!

– И сколько раз без ошибки?

– Ни одного, но…

– Вот видишь! Неужели ты хочешь ошибиться завтра вечером?

– Глупый вопрос. Конечно, не хочу.

– Тогда сыграй эту вещь еще хотя бы два раза.

– Какой ты противный, папка!…

– Тут уж ничего не поделаешь. – Коулз притворно вздохнул. – Не ленись, милая.

– Ну папа!…

– Извини, Салли, ко мне пришли. Поговорим попозже. Целую.

– Ваша дочь играет на пианино? – спросил я, когда он дал отбой.

– Это трудно назвать игрой. – Дэвид Коулз снова вздохнул. – Но ей нравится, к тому же завтра у нее выступление в фирменном магазине Стейнвея.

– В магазине?!

– В их фирменном салоне. Вы никогда там не были? Он находится на Пятьдесят седьмой улице. Там продаются отличные пианино и рояли – черные, белые, из красного дерева – самые разные. У них там есть даже инструмент Джона Леннона, только он, кажется, не продается. Его никому не разрешается трогать, но все всё равно трогают. Время от времени администрация устраивает в салоне концерты юных исполнителей – это поддерживает репутацию фирмы, к тому же кто-то из родителей может что-нибудь купить.

Я кивнул. Я еще не решил, стоит ли рассказывать ему о том, что Джей приходил на баскетбольный матч его дочери. Коулз спросил бы меня, что это значит, а я не сумел бы ему ответить. Кстати, любопытно, почему он сам не поехал на эту игру? Разумеется, Коулз мог быть чем-то занят и вместо него поехала мать Салли, которую я в лицо не знал, и тем не менее…

– Ну, достаточно, – сказал Коулз. – Вернемся к делам. Вы, кажется, искали мистера Рейни?

– Да.

– Он приезжал в первой половине дня, с тех пор я его не видел. Кстати, что он думает насчет аренды?

Я внимательно исследовал его лицо.

– Аренды?…

– Да, насчет моего договора. Мистер Рейни сказал, что в ближайшие дни вы и я должны внести в него необходимые изменения и дополнения.

Я, естественно, ничего об этом не знал, но притворился, будто я в курсе.

– Он предложил мне лучшие условия, – сказал Коулз.

– Вот как?

– Как и хотел мистер Рейни, я согласился продлить срок аренды, но добился некоторого снижения платы. Я полагаю, что при нынешнем нестабильном состоянии экономики это будет только справедливо.

– И он… Джей пошел вам навстречу? Коулз улыбнулся:

– Да. Он не такой жадный, как другие домовладельцы. Ведь для него это дело новое, правда?

– С чего вы взяли?

Коулз бросил взгляд на семейные фотографии на столе, потом снова посмотрел за окно, на горбатые крыши Нижнего Манхэттена.

– Так, показалось…


Через несколько минут я снова вышел на улицу. Вечер вступил в свои права, и в воздухе заметно похолодало. Разумнее всего было бы вернуться домой, заказать ужин с доставкой и подробно записать все, что мне удалось узнать. Или, иными словами, совершить приношение Хроносу. Когда-то мне неплохо удавалось разбираться в самых запутанных проблемах, но сейчас я стал в тупик. Слишком много было у меня осколков самой разнородной информации, которые никак не желали сочетаться друг с другом. Сделку между Джеем и Марсено – к вящему неудовольствию своих партнеров по бизнесу – устроила Марта Хэллок; это было очевидно, хотя прямого ответа я от нее так и не добился. Чтобы действовать наверняка. Марта солгала Марсено, выдуман второго, не существующего в природе претендента на ферму Рейни. О Джее, о его прошлом она знала многое, если не все (в разговоре со мной Марта упомянула некое несчастье, которое произошло с ним в молодости). Старый мерзавец Поппи приходился Марте Хэллок племянником. Но что у этих фактов общего? Как все это соединить?…

Ответа я не знал и стал вспоминать дальше. Миссис Джоунз подробно описывает меня Г. Д., и его люди находят меня в течение считанных часов (или же у них была моя фотография). Элисон Спаркс шарит по чужим кейсам и не испытывает при этом ни малейшего стыда. Что еще?… Джей ездит тренироваться в Бруклин и, вероятно, встречается с женщиной, чье имя начинается на «О». Кроме того, у него, оказывается, весьма оригинальные персональные привычки, включающие вдыхание раствора адреналина. Тем временем его случайная подружка Элисон целуется в подвале собственного ресторана с безработным адвокатом, которого буквально накануне ночью вынудили стать свидетелем сделанного по всем правилам минета. Она не против того, что язык адвоката проникает ей глубоко в горло (возможно, созерцание забав Г. Д. сделало нашего адвоката несколько более агрессивным в сексуальном плане), и даже говорит, что ей понравилось.

Я давно знал: за тем, как человек ведет себя под влиянием минуты, часто скрываются его подлинные страсти, его подавленные желания. Так, Джей изо всех сил лупил по мячу, Марта Хэллок с горечью призывала смерть, Шлемиль за несколько баксов был готов работать Тенью и следить хоть за самим чертом. Элисон искала сексуального удовлетворения. От всего этого можно было сойти с ума. Дочь Коулза любит играть на пианино. Джей снижает ее отцу арендную плату – вероятно затем, чтобы его фирма как можно дольше оставалась на ее нынешнем месте. Марсено ждет ответа, Г. Д. ждет денег. Последние двое возложили свои дела именно на меня и к тому же весьма наглядно подтвердили решимость добиться своего. Ну, теперь все? Над какими еще фрагментами мозаики я мог бы поломать голову? Ах да, чуть не забыл: Элисон подтвердила, что Ха практически единолично отвечает за все происходящее в Кубинском зале и что сегодня вечером он снова устраивает свое представление.

Да, она сама сказала мне это, когда выпила и расслабилась. Сегодня Кубинский зал снова будет открыт. И на этот раз я был в числе приглашенных.

6

В город снова пришел вечер. Я после душа, чисто выбрит, бумажник набит деньгами. Ну что, дружите, еще могём? Лучшие ботинки, лучший костюм, шикарный шелковый галстук. Легкое беспокойство по поводу того, что люди Г. Д. могли узнать, где я живу. Но какой смысл волноваться, если не знаешь наверняка? Быстрый взгляд налево и направо вдоль улицы, потом – бросок вперед, мимо двух туй в кадках, прямо в стеклянную дверь с золотыми буквами. В нос ударяет запах бифштексов. Стол № 17, как всегда, свободен. Бифштекс «с вешалки», как всегда, будет готов через минуту. Картины на стене, скатерти на столах. Элисон еще нет. Мексиканец – помощник официанта – плывет по залу с дымящимися подносами в руках. Беспокойство о Джее борется во мне с твердой решимостью хорошо провести время.

Когда я вошел, зал был уже полнехонек и чем-то напоминал круизный лайнер, зафрактованный обществом любителей бифштексов – некий карнариум, где хищник в человеке торжествовал над мирным собирателем листьев и плодов. Судя по количеству направлявшихся вверх по лестнице напомаженных губ и благоухающих лосьоном щек, в залах на втором этаже тоже кипела жизнь, и та же жизнь изящно закидывала ногу на ногу, поправляла манжеты и украдкой поглядывала на часы в баре. Гадая, кто из присутствующих здесь мужчин спустится вместе со мной в Кубинский зал, я огляделся по сторонам и вдруг увидел Элисон, которая как раз выходила из дверей кухни. Взгляд ее был устремлен на меня, кончик языка чуть раздвинул уголок губ, которые я целовал шесть часов назад. Она шла прямо ко мне и платье из красного атласа открывало мне больше, чем я когда-либо видел. Колени, ложбинка между грудями, уверенная осанка… Она выглядела очень эффектно, эта мисс Спаркс, и сама об этом знала.

– Билл! – прошептала она, наклоняясь ко мне. – Я шокирована!…

– Чем?

– Ты мной воспользовался!

– А разве не наоборот? – парировал я. Элисон пристально посмотрела на меня, но хотя ее лицо было так близко, что я различал тушь на ресницах, ее глаза ничего не выражали, и я не мог понять, сожалеет ли она о том, что произошло между нами, или нет.

– В полночь, – сказала она. – Дверь открывается в полночь.


Разумеется, я был у заветной двери ровно в двенадцать. Одним из первых я спустился по мраморной лестнице и занял место в уже знакомой мне дальней кабинке с тропическим пейзажем и настенным бра. Следом за мной в Кубинский зал вошли другие посетители, и мне показалось, что я узнаю многих из тех. кто был здесь в прошлый раз, в том числе двух могучего сложения мужчин, рассматривавших чьи-то рентгеновские снимки. Потом мой взгляд непроизвольно остановился на картине с огромной черноглазой красоткой над баром. Древний бармен за стойкой по-прежнему не обращал на нее внимания, механически подавая клиентам то высокий стакан с пивом, то коктейль, то бокал с чистым виски, то виски со льдом, то рюмку с «последней капелькой» («ей-богу, это последняя, клянусь!»). В течение десяти минут в зале набралось человек двадцать пять, занявших все кабинки и высокие табуреты перед баром.

Последним в зал ворвался стареющий литератор, которого я здесь уже видел. Каким-то образом он всегда знал, что Кубинский зал открыт. Одетый в пальто и дорогой костюм, он все еще выглядел внушительно и импозантно, но, присмотревшись, можно было понять, что перед вами лишь руины некогда величественного здания. За несколько предшествующих часов он уже успел основательно надраться; выпитое стерло с его с лица циничное презрение к тщетным человеческим усилиям и обнажило нечто более зловещее – выражение отчаяния, которое было почти отталкивающим в своей глубине и безнадежности.

Пьяно покачнувшись, литератор замахал руками и, стараясь удержать равновесие, довольно крепко схватил меня за плечо.

– Я аб-зательно должен узнать, что тут происходит! – заявил он.

– А как вам кажется, что они тут?… – начал я, но бывшая знаменитость меня не слышала.

– Я должен выяснить, в чем… – Он снова пошатнулся. – Да нет, не может быть! Это просто невозможно! – Колени у него подогнулись, и мне пришлось его поддержать. При этом я хорошо рассмотрел его лицо – старое, обрюзгшее, злое. Брови его выгибались по-прежнему насмешливо, но в глазах были только пустота и бездонное отчаяние.

– Вот вы, мис-тер, вы знаетпе, что они тут делают? Неужто вы не видите, что это – последняя соломинка, абс… абсолютно…

Тут подоспели метрдотель с тремя помощниками, и литератора увели.

Еще через минуту в зале появилась Элисон. Я заметил, что она заново расчесала волосы и ярче накрасила губы.

– Господа, мы начинаем! – объявила она неожиданно громким голосом, разом завладев вниманием собравшихся. – Позвольте в качестве вступления объяснить назначение Кубинского зала тем, кто пришел к нам впервые – а таких новичков у нас сегодня несколько. Не беспокойтесь, это займет всего несколько минут, после чего мы закроем входную дверь и перейдем к главному. Я очень рада видеть здесь наших постоянных клиентов – рада, что вы смогли прийти к нам снова. – И она кивнула нескольким гостям – кивнула, как мне показалось, каждому в отдельности, и в моей душе невольно поднялось ревнивое чувство.

В этот момент в зале появилась уже знакомая мне чернокожая женщина с голубым чемоданчиком. Скинув длинное зимнее пальто, она повесила его за баром и осталась в украшенном оборками платье для коктейлей с крошечными золотыми эполетами на плечах и крупными золотыми пуговицами, придававшими ее одеянию несколько театральный вид. Потом она открыла чемоданчик и достала оттуда блестящий поднос с привязанными по краям длинными шелковыми лентами. Ленты она накинула на плечи и сразу стала похожа на девушку-лоточницу эпохи тридцатых – сороковых.

Элисон. внимательно следившая за ее действиями, снова повернулась к собравшимся и продолжила:

– Как вы, должно быть, знаете, Кубинский зал существует уже больше ста пятидесяти лет. Когда-то он был и нелегальным баром, где вопреки «сухому закону» подавались спиртные напитки, и подпольной букмекерской конторой, и даже курильней опиума. Все это, вероятно, было обусловлено в буквальном смысле «подпольным» расположением зала, а также тем, что его единственную входную дверь было легко контролировать. И я готова спорить – большинство из вас было бы разочаровано, если бы оказалось, что наш Кубинский зал на протяжении многих лет пользовался безупречной репутацией…

При этих словах большинство мужчин улыбнулось – им было приятно ощущать себя причастными к пороку и беззаконию.

– В последние годы, – продолжила Элисон, – Кубинский зал служит главным образом дополнительным баром для нашего ресторана. И если не считать рутинных полицейских обходов, за последнее столетие его работа прерывалась всего три раза. Я даже могу назвать вам даты. Впервые это случилось 23 ноября 1963 года – на следующий день после убийства Джона Кеннеди. Во время аварийного отключения электричества в 1977 году Кубинский зал закрылся на два дня. В третий раз мы вынуждены были прервать работу после нападения террористов на Центр международной торговли. Среди посетителей нашего зала, – тут Элисон невольно улыбнулась, почувствовав, как заученно звучит ее речь, – были многие знаменитые и выдающиеся личности. В этих кабинках когда-то сиживали «Босс» Твид, Уллис Грант и «Малыш» Рут [28] – разумеется, уже после того, как «Бостон ред соке» продали его «Нью-Йорк янкиз». Нам известно, что во время одного из своих приездов в Нью-Йорк здесь побывал сам Чарльз Диккенс. Марк Твен однажды ужинал наверху, но спуститься в Кубинский зал не захотел. Именно здесь Франклин Делано Рузвельт принял решение баллотироваться на пост губернатора Нью-Йорка в 1921 году, и здесь же уточнялись последние детали финального боя Джо Луиса за титул чемпиона мира по боксу. Кто еще?… Билли Холлидей [29] однажды встречалась у нас с одним из своих любовников, но говорят, что как раз здесь они поссорились. Эйзенхауэр любил заходить сюда еще до Второй мировой войны. Как-то в восьмидесятых Жаклин Кеннеди Онассис внезапно стало плохо на улице, и мы специально открыли для нее наш Кубинский зал.

– А как насчет Элвиса? – раздался чей-то голос. – Я слышал…

– Да, это правда. В семидесятых Элвис часто снимал наш зал после выступлений в Мэдисон-Сквер-Гарден, который, как вы, несомненно, знаете, расположен от нас всего в нескольких кварталах. Кроме него… – Элисон сделала хорошо рассчитанную паузу, потом бессильным жестом опустила руки. – Я могла бы продолжать до бесконечности, джентльмены, но вы здесь не для того, чтобы слушать лекции. Главное, как мне кажется, вы уже поняли: мы гордимся нашим Кубинским залом, гордимся его историей, которая так тесно переплелась с историей нашей страны и которая безусловно близка и вам, нашим сегодняшним гостям, среди которых – я уверена – немало людей успешных и знаменитых.

Пока она говорила, прекрасная лоточница (если я правильно угадал ее роль) обходила зал, предлагая каждому лежащий на подносе товар.

– Мы хорошо понимаем, – добавила Элисон и сложила руки перед собой, являя образец спокойствия и уравновешенности, – что наши клиенты ведут активную, занятую жизнь, заполненную множеством неотложных и важных дел. Именно поэтому мы предлагаем им немного отвлечься и отдохнуть от повседневной суеты. Все очень просто, господа. Буквально через несколько секунд мы закроем двери – не больше чем на один час. Вы будете отрезаны от внешнего мира, но, смею вас уверить, это не причинит вам ни малейших неудобств. Выбор в баре тот же, что и наверху. Кроме того, мне хотелось бы подчеркнуть, что сигары – естественно, гаванские – можно получить совершенно бесплатно. Мы предлагаем только самые лучшие сорта: «Козба», "Монтекристо», «Эскалибур» и некоторые другие. Обслуживающие вас официанты исключительно компетентны и в случае каких-либо затруднений помогут вам сделать выбор. Разумеется, в зале можно и даже нужно курить; администрация ресторана только приветствует это вопреки принятым городским управлением драконовским антитабачным законам, которые нам удалось обойти благодаря некоторым особенностям полученной нами лицензии. Смею надеяться, вы не пожалеете о времени, которое проведете в нашем Кубинском зале.

Я уже давно чувствовал, что Элисон ведет своих слушателей каким-то извилистым логическим путем, незаметно переводя их в иную систему координат, меняя все правила и законы восприятия действительности. В эти минуты я нисколько не возражал против того, что она ни разу на меня не взглянула, потому что сам уставился на нее как зачарованный.

– Мы обращаемся к вам с единственной просьбой: никогда не обсуждать происходящее в Кубинском зале за его пределами. Прийти сюда можно только по приглашению и только с разрешения администрации ресторана. Заботясь о высоком уровне обслуживания, мы пошли на это исключительно ради нашей избранной клиентуры. Прежде, чем двери вновь откроются, Шантель, наша табачная богиня… – Элисон бросила взгляд на упомянутую Шантель, которая таинственно улыбнулась в ответ, – еще раз обойдет вас со своими товарами. Обращаю ваше внимание, что сама мисс Шантель, к сожалению, не может быть куплена или взята в аренду, однако если вас заинтересует какая-то другая вещица и вы захотите ее приобрести, ее стоимость будет включена в ваш счет без каких-либо постатейных указаний. Желаю вам хорошо провести время, джентльмены, и благодарю за внимание.

Элисон замолчала, и гости повернулись друг к другу, чтобы обменяться впечатлениями, а в зале появился Ха. Он прошел за стойку и выкатил оттуда большой прозрачный аквариум на колесиках. Раньше я видел его только в рабочем костюме, но сегодня Ха был в белоснежном поварском халате и держал в руке небольшой ящичек из нержавеющей стали. Я заметил, что кое-кто из гостей поглядывает на Ха с любопытством.

Шепнув что-то Элисон, китаец отступил на шаг назад. Шантель отложила свой поднос и поставила на стойку позади Ха несколько фарфоровых пиал.

– Джентльмены! – снова сказала Элисон. – Похоже, у нас все готово. Начнем? – Она ненадолго замолчала, дожидаясь, пока затихнут разговоры и все внимание снова будет приковано к ней. – Все вы, безусловно, люди образованные, с большим жизненным опытом. Многие из вас наверняка слышали о японской рыбе фугу – знаменитом восточном деликатесе, который можно попробовать только в Токио и, как говорят, в одном или двух ресторанах Нью-Йорка. Для тех, кто не знает, поясню: есть фугу смертельно опасно, если только она не приготовлена специально обученным поваром. А учатся такие повара десять лет, – игриво добавила она. – Теперь самое сложное – во всяком случае, для меня. Ну-ка, посмотрим, правильно ли я все запомнила. Рыба фугу относится к семейству иглобрюхих, класс костистых рыб, отряд сростночелюстные, и известна также как собака-рыба, иглобрюх или скалозуб. Обычно фугу не подвергают термической обработке, и – если она приготовлена правильно – едок испытывает в области губ легкое покалывание и онемение, а также приятное головокружение и легкость во всем теле. Если фугу приготовлена неправильно, то, съеденная в большом количестве, она способна убить человека. – Элисон энергично кивнула. – Да-да, именно убить, и довольно быстро; в данном случае все зависит от количества яда, попавшего в организм. В Японии от отравления фугу ежегодно погибает от пятидесяти до шестидесяти человек. Самыми ядовитыми считаются внутренности, кожа и половые железы. Эти части рыб содержат наибольшее количество тетродотоксина – нервно-паралитического яда, который почти в тысячу раз сильнее цианистого калия. Тетродотоксин, кстати, термостоек, поэтому приготовленная обычным способом, то есть жареная или вареная, фугу так же опасна, как и сырая. Смертельная доза этого яда для взрослого мужчины составляет около полутора миллиграммов и способна поместиться на кончике иглы.

– Как он действует? – спросил кто-то в зале.

– Я не врач, – ответила Элисон, – но насколько мне известно, тетродотоксин блокирует натриевые каналы нервной ткани. Нервы перестают проводить электрические импульсы, что, в свою очередь, приводит к мышечным судорогам и параличу. Правда, паралич может быть разной силы, но об этом мы поговорим чуть позже. Сейчас же я скажу только, что обычно отравление приводит к параличу дыхания, функциональному нарушению сердечной деятельности, острой недостаточности центральной нервной системы и тому подобным неприятностям.

– Надеюсь, вы держите под рукой противоядие? – крикнул кто-то.

– Нет.

– Почему?

– Потому что противоядия не существует. – Пока аудитория переваривала этот неутешительный факт, Элисон быстро взглянула на Ха. – О чем я говорила? Ах да, о тетродотоксине – смертельном яде. За последние несколько лет в мире было зафиксировано несколько сотен смертей от отравления фугу; большинство из них произошло, конечно, в Японии. Любовь к этому удивительному блюду всегда была чревата летальным исходом. – Она драматически улыбнулась. – На протяжении веков рыба фугу много раз оказывалась вне закона; ее неоднократно запрещали ловить и употреблять в пищу, причем в разные времена запрет распространялся то на все население, то на отдельные социальные группы. До сих пор в Японии фугу остается единственным блюдом, которое закон не разрешает подавать на стол членам императорской семьи.

– Что же в этой рыбе такого удивительного? – пробормотал кто-то. – Не понимаю!…

– Зато я понимаю, – раздался другой голос.

– Говорят, все дело во вкусовых ощущениях, которые невозможно забыть. Они буквально завораживают, – пояснила Элисон. – И конечно, в стремлении к запретному, которое всегда было чрезвычайно сильно в людях… – Она внимательно осмотрела собравшихся в зале мужчин, словно прикидывая, в должной ли мере они наделены упомянутым качеством. – Некоторые люди действительно очень любят японскую рыбу фугу, – сказала Элисон, – но нам это развлечение не кажется опасным – во всяком случае, оно не слишком интересно и вряд ли способно возбудить по-настоящему. В Нью-Йорке, во всяком случае, оно не получило распространения, возможно, потому, что и сама рыба, и дипломированные повара, способные приготовить ее надлежащим образом, встречаются редко, а возможно, потому что жители Нью-Йорка давно привыкли к опасностям, если угодно – к повседневным опасностям и им не хочется платить четыреста долларов за кусок рыбы, способный вызвать лишь легкое головокружение.

Она сделала паузу, словно давая каждому время подумать, что подразумевалось под «повседневными опасностями» городской жизни, и заодно оценить степень своей готовности к ним. Никто, однако, не возразил, и в этом молчании мне почудилось признание правоты Элисон – того, что современный человек действительно нуждается в отдохновении от бремени привычных опасностей и страхов.

– Когда речь идет о самых ядовитых фугу, обычно имеется в виду вид торафугу, который ловится зимой у побережья Кореи. Мало кто знает, что существует больше трехсот разновидностей этой рыбы, причем фугу, которая так популярна в Японии, является лишь самой распространенной. Не многим известно и то, что это блюдо – как и сама рыба – происходит из Китая. В Японии фугу известна лишь немногим более ста лет, тогда как в Китае эту рыбу – как ныне существующие, так и давно исчезнувшие ее виды – употребляют уже больше трех тысячелетий. Поэтому когда я говорила о том, что наш Кубинский зал тесно связан с историей, я имела в виду не только Тедди Рузвельта и его пенсне.

Элисон выдержала еще одну небольшую паузу, быстро обежав глазами зал. Несколько мужчин подались вперед и внимательно слушали.

– Из трехсот с лишним видов фугу самым редким считается шао-цзу, которая встречается в китайском районе Хунан. Иногда это название произносится и как сяу-цу. – Элисон сделала шаг к аквариуму и заглянула в него. – В последние двадцать лет эта рыба стала самой настоящей редкостью – считалось, что она совершенно истреблена, – и поэтому ни один экземпляр не вывозился из Хунана, несмотря на то, что японцы готовы были платить за эту знаменитую рыбу практически любые деньги. – Элисон подняла голову. – К счастью, мистеру Ха удалось найти способ доставать для нас шао-цзу, о чем он сам расскажет вам несколько позднее. Я со своей стороны хотела бы только добавить, что это действительно очень редкая и очень дорогая рыба, к тому же для приготовления блюда годится только живая шао-цзу, а доставить ее сюда в целости и сохранности из глухой китайской провинции очень нелегко. Наш китайский партнер имеет от нас постоянное поручение на поставку этой рыбы, однако мы никогда не знаем заранее, когда получим очередной экземпляр. Как правило, нам удается получить одну, реже – двух рыб в месяц, но бывает, что шао-цзу не привозят очень долго. Но каждый раз, когда рыба поступает, мы сразу же уведомляем об этом наших клиентов, чтобы они могли стать свидетелями, а возможно, и принять участие в нашем маленьком шоу.

На этот раз Элисон улыбнулась именно мне; при этом мне показалось, что она слегка выдвинула челюсть, словно дразня меня. Впрочем, уже в следующее мгновение Элисон моргнула и продолжила свою вступительную лекцию:

– В этом месяце нам неслыханно повезло – мы получили одну за другой трех рыб. Это самое настоящее чудо, так как шао-цзу можно поймать только пять месяцев в году, когда она поднимается из речной глубины, чтобы кормиться и метать икру. Но поймать ее мало – рыбу еще надо доставить в Нью-Йорк целой и невредимой. У нас были случаи, когда шао-цзу привозили снулой или сильно поврежденной, и использовать ее было уже невозможно. Оптовая цена этой рыбы – две тысячи долларов за штуку. Поразительная цифра, особенно если учесть, что из одного экземпляра можно приготовить только две, три, реже – четыре порции блюда, не больше. Дело в том, что мясо рыбы, достигшей определенных размеров, становится практически несъедобным, а концентрация токсинов в нем столь высокой, что употреблять его становится смертельно опасно даже в минимальных количествах. Но уверяю вас, джентльмены, что и высокая цена, и проблемы с доставкой вполне искупаются вкусом самой рыбы. Сравнивать шао-цзу с японской фугу – все равно что сравнивать котлету из «Макдональдса» с нашим бифштексом из отборной техасской вырезки. Иными словами, ни о каком сравнении не может быть и речи. Оба блюда достаточно опасны, это правда, но в отношении эффекта это небо и земля.

Ха выкатил вперед мясницкий разделочный стол на колесиках, на котором лежало что-то, прикрытое белой салфеткой. Старый китаец совершенно перестал горбиться и держался с достоинством, какого я раньше за ним не замечал.

Элисон оглядела зал:

– У кого-нибудь есть вопросы, господа?

– Расскажите поподробнее, как действует эта рыба на человека, который отважится ее попробовать, – сказал кто-то.

Элисон кивнула; похоже, она ожидала подобного вопроса.

– Мясо шао-цзу способно давать различные ощущения, но для нас важнее всего одно…

– Какое же?

– Эйфорический паралич или паралитическая эйфория – называйте как угодно.

– Это еще что за штука?

Теперь Элисон говорила медленнее, точно стараясь, чтобы каждое ее слово проникло в сознание слушателей как можно глубже.

– Эффект, который мы называем паралитической эйфорией, заключается в том, что в течение непродолжительного периода времени – около пяти минут или даже меньше – человек не может пошевелиться; его как будто парализует. При этом он переживает состояние глубокой эйфории. И как ни странно, именно неспособность двигаться делает удовольствие особенно изысканным и сильным.

В зале наступила тишина. Аудитория как будто раздумывала, насколько могут быть верны заявления Элисон. Уверенная манера держаться, очевидный ум и откровенность с которой она описывала страшную рыбу, внушали доверие к ее словам. По если все это правда, несомненно, говорил себе каждый, тогда… тогда что все это значит? Вероятно, рассуждали они, мясо шао-цзу и в самом деле вызывает легкое эйфорическое состояние, но как можно сравнивать действие природного токсина с апробированным эффектом от разного рода опиатов, амфетаминов, галлюциногенов, стимуляторов, антидепрессантов и психотропных веществ, которые каждый когда-то принимал (или не принимал)?

Некоторое время аудитория недоверчиво молчала, и Элисон молчала тоже. Похоже было, что, перебирая в памяти собственный, несомненно довольно обширный опыт применения различных наркотических средств, присутствующие вспомнили не так уж мало случаев, когда полученные ими ощущения можно было назвать эйфорическими. Несомненно, в ряде случаев им удавалось достичь состояния близкого к параличу, и все же никто и никогда не переживал эффекта, который можно было бы назвать паралитическим и эйфорическим одновременно, так что не было ничего удивительного, что период индивидуальной задумчивости вскоре сменился общим любопытством.

– Эта эйфория… она носит сексуальный характер? – раздался чей-то голос. Вопрос сопровождался недружным смехом, в котором сквозило беспокойство.

– Этот вопрос нам задают каждый раз, – торжественно сказала Элисон. В эти минуты она напоминала многоопытного врача, отвечающего на вопрос чересчур мнительного пациента. – Дело в том, что разные люди описывают свои ощущения по-разному, однако мне кажется, во всех случаях речь идет о некоем общем эффекте, об универсальном наслаждении. – Ее брови взлетели вверх. – Однако я вынуждена признать – мне приходилось читать отчеты, в которых утверждалось, будто молоки шао-цзу, поданные в горячем саке, действуют как сильное возбуждающе средство.

Эта информация показалась мне как минимум тревожной, ибо никто из нас не представлял, насколько она соответствует действительности; некоторым, вероятно, хотелось, чтобы она оказалась ложной, однако буквально всем пришлось как следует задуматься над концепцией «паралитической сексуальной эйфории», казавшейся одновременно и парадоксальной, и волнующей. Элисон, впрочем, не дала нам много времени на размышления. Жеманно наклонив голову, она сказала:

– Китайская медицина наделяет подобными свойствами половые железы медведей, оленей, быков и некоторых других животных и пресмыкающихся, однако мы предпочитаем не пользоваться непроверенными данными и не обманывать клиентов. Кроме того, мы в нашем Кубинском зале занимаемся высоким искусством, а не погоней за примитивной чувственностью.

– Да будет вам! – выкрикнул чей-то одинокий голос.

– И наконец, мы никогда не знаем, к какому полу принадлежит попавшая к нам рыба если только это не икряная самка, не так ли, мистер Ха? Вы специалист, скажите – вы можете определить пол рыбы с одного взгляда?

Ха покачал головой:

– Это быть очень грязная работа.

Зал откликнулся на это заявление глухим ропотом. Похоже, терпение гостей начинало иссякать.

– Джентльмены! – громко воззвала Элисон. – В заключение должна сказать вам еще одну очень важную вещь. Пожалуйста, послушайте внимательно.

Шум в зале затих, и вновь установилась тишина.

– В самом начале своей небольшой лекции я сказала, что по сравнению с обычной фугу, шао-цзу воздействует на чувства и ощущения едока шире и разнообразнее. Существует три рецепта блюд из этой рыбы. В переводе с китайского их названия звучат как «Солнце», «Луна» и «Звезды», и приготовить их может только очень искусный повар. Эффект «Солнца» определяется действием главным образом токсинов из почек рыбы; для приготовления «Луны» берутся в основном внутренности; что касается «Звезд», то для этого блюда нужен яд из головного мозга. Вы спросите: какая между ними разница? Попробовав «Солнце», человек теряет способность двигаться и испытывает сильное тепло, которое волнами растекается вдоль позвоночника то сверху вниз, то снизу вверх. После «Луны», как утверждают те, кто пробовал это блюдо, человек погружается в глубокий мрак, в котором движется что-то светящееся – совсем как луна, восходящая и заходящая в ночи. «Звезды» всегда подаются последними и вызывают в человеке ощущение легкости, кружения, кувыркания – своего рода неуправляемого полета, что, вероятно, вызывается частичной блокадой нервных волокон, которые соединяют внутреннее ухо с мозгом.

Я знаю, это может показаться вам удивительным. Это и есть удивительно и прекрасно. Тем не менее я должна сказать еще несколько слов. Каждый клиент может попробовать шао-цзу – любое из трех блюд по своему выбору – только один-единственный раз. Мы строго следим, чтобы это правило не нарушалось и даже ведем записи, которые хранятся под замком в моем сейфе. Вы спросите – почему? Для этого существует две причины. Первая заключается в том, что яд выводится из организмов разных людей с разной скоростью; тут все зависит от возраста, общего состояния здоровья человека и в особенности – от состояния печени. Большинство из вас, джентльмены, уже достигли сорока – пятидесяти лет. Все вы, несомненно, являетесь людьми благополучными, деятельными, сексуальными и приятными, но, несмотря на это, я бы даже сказала – благодаря этому, ваша печень, увы, находится далеко не в идеальном порядке. Многие из вас принимают лекарства, снижающие уровень холестерина в крови, регулирующие кровяное давление, и другие, не говоря уже об алкоголе…

– Алкоголь тут ни при чем, – немедленно отозвался какой-то остряк. – Только благодаря ему я до сих пор жив.

– Мы тоже хотим, чтобы вы оставались живым и здоровым, – парировала Элисон, что называется, с лета. – Не имея возможности проверить ферментативную кинетику вашей печени, мы не можем определить, насколько быстро она перерабатывает токсины, которые принесли вам столько удовольствия. И если вы снова попробуете шао-цзу – пусть даже несколько недель спустя – избыток яда в вашем организме может спровоцировать неизлечимое поражение нервной системы или даже смерть. А мы этого ни в коем случае не хотим.

– Вы сказали – есть две причины… Какова же вторая?

Элисон кивнула:

– Вторая причина заключается в том, что, по некоторым данным, мясо шао-цзу способно вызвать у некоторых людей стойкую зависимость. Возможно, некоторые из вас помнят, как несколько раньше я сказала, что этот вкус способен заворожить любого.

– Зависимость от рыбы?!

– Как и в случае с наркоманами, речь идет или о физической зависимости от содержащихся в рыбе токсинов, или о зависимости психологической, когда человек снова и снова стремится к ощущениям, которые он пережил.

– Какие конкретно ощущения имеются в виду?

– Описать их конкретно довольно трудно. – Элисон улыбнулась. – Наши клиенты, описывая свои переживания, утверждали, что все они испытывали почти полный паралич, о чем я уже говорила. Одновременно до предела обострялось восприятие самых разных вещей: света, звуков, движения воздуха и прочего. Некоторые чувствовали себя мертвыми и вместе с тем, как ни парадоксально, – совершенно живыми. Большинство наших клиентов утверждают, что они чувствовали себя живыми и мертвыми одновременно; по их словам, это был едва ли не самый ценный опыт, приобретенный за всю сознательную жизнь. Впрочем, не стану скрывать: некоторые просто теряли сознание, а когда приходили в себя, испытывали мучительную головную боль, которая не оставляла их и на следующий день. Такие случаи редки, но от них никто из вас не застрахован. Те же, кто пережил высшее наслаждение, обычно стремятся его повторить, и вот здесь-то и таится опасность. Зависимость от мяса шао-цзу – вещь очень коварная; обычно она убивает человека постепенно, но может сделать это и мгновенно. Известны случаи, когда люди съедали слишком большую порцию в надежде, что эффект будет сильнее. Разумеется, все они умирали. В китайской литературе описаны случаи, когда на пиру у императора высокопоставленные вельможи крали друг у друга порции шао-цзу – и падали мертвыми!

Элисон снова улыбнулась:

– На этом я, пожалуй, закончу свое вступление. Оно всегда получается у меня длиннее, чем я планировала. Л теперь позвольте представить вам нашего повара мистера Ха, который немного расскажет вам о себе. Он объяснит, как он начал работать у нас в Кубинском зале, потом я скажу еще несколько слов, и мы, наконец, начнем. Прошу вас, господа, будьте внимательны, постарайтесь ничего не пропустить.

Ха выступил вперед и почтительно поклонился, а я почувствовал, как в моих соседях слева и справа нарастает раздражение еще одной задержкой.

– Добрый вечер, господа, добрый вечер, – начал старый китаец. – Мое имя действительно мистер Ха. – Он натянуто улыбнулся. – Я знаю, это звучать как шутка: Ха-ха. Сам я из Китая и прожить здесь только десять лет, поэтому я не совсем американский гражданин. Но я очень рад быть в Америка и работать на мисс Элисон. А сейчас я расскажу вам моя история. До того как ехать в Соединенные Штаты, я всю жизнь жить Китай и работать для китайское правительство. Формально я быть служащий китайской народной армии, но в Китае это и есть правительство. Я родиться в провинции Хунан; в 1965 – 1966 годах я учиться в Хунанский институт питания и кулинарии, а затем работать в кухне Мао в Пекин. Моя должность называться «второй помощник инспектора по рыбе». Там я узнать все, что только можно узнать. Мы учиться, как готовить рыба для дипломатов из Советский Союз, из Северный Корея и Куба. В 1971 году, когда мне быть тридцать восемь лет, я получить колпак шеф-повар и стать официальный повар китайского правительства. Я специально изучать шао-цзу, потому что председатель Мао любить эту рыбу.

Хотя он уже стать очень старый, он все равно есть шао-цзу один раз в месяц. Мао быть очень осторожен, чтобы мы не сделать никакой ошибка. После каждый отрезанный кусок мы мыть рыбный нож в морская вода и уксус, а потом сушить на солнце каждое утро. Мы готовить шао-цзу по-японски: саси, хири, жареная рыба карааке, и даже хирасаке. Очень опасно класть рыба в горячий саке, потому что алкоголь быстрее разносить яд. И мы готовить рыба по-китайски – с рисом и с супом. Я горжусь тем, что работать для своя страна. Председатель Мао очень нравиться моя рыба, и он много хвалить Ха. Однажды в Китай приезжать ваш президент Никсон, и мы шутить, что надо делать ему шао-цзу, чтобы он стать очень веселый и умереть. Это, конечно, быть просто шутка, потому что мистер Киссинджер быть хитрый.

Потом в Китае произойти очень много всякого. Председатель Мао умереть в 1976-м и Китай меняться. Китайская народная армия тоже меняться, и скоро я перестать быть главный шеф-повар. Вместо этого я готовить еду в рабочий столовая в маленьком городке Хуа-Син на запад Китая, где быть очень плохой воздух из-за никелевый шахта. Меня послать в этот город вместе с женой и детьми, которые вскоре заболеть дизентерия и, к сожалению, умереть, а я заработать больной сердце. Наверное, я проводить слишком много времени, глядя на птиц, и слишком много спать в парк, хотя у меня быть своя постель. Скоро я сделаться старый и почувствовать, что очень устал от Китай. Может быть, по-настоящему я не быть старый, но я чувствовать себя старый. А когда к власти прийти Дэн Сяопин, я больше не понимать свой Китай. Я знать, что коммунизм оказаться не очень хороший, но новый Китай я тоже не нравиться. Поэтому я переехать в Соединенные Штаты. Как – я не хочу говорить, о'кей, сказать только, что я приехать нелегальный. Я уже не надеяться, что когда-нибудь снова стать шеф и прийти на работу к мисс Элисон убирать, подметать, чинить электричество и всякое такое. Ваши большие бифштекс быть для меня удивительный! Раньше я такое не видеть: у нас в Китае никогда не быть такой большой корова, только буйвол. Но я сказать мисс Элисон – я знать, как разделывать рыба, и если она хочет – я могу. Я показать ей, как в Китай готовить рыбный филей, и ей понравилось, но у меня не быть лицензия, чтоб быть шеф-повар.

Но однажды, может быть в позапрошлый год, я поехать Чайна-таун, чтобы купить рыба для мисс Элисон. Там быть большой грязный цистерна, а в ней – китайская рыба, весь замерзший. Мертвая рыба, мертвые крабы – никуда не годится! Свежая рыба лучше. И вдруг среди мертвая рыба я увидеть шао-цзу. Я сказать себе: это не может быть, я ошибаться! Ведь пройти уже много, много лет! К тому же шао-цзу очень трудно найти даже в Китай. Там она живет в реки. Это малокрасивая рыба, ее имя в переводе означает «речная свинья». Но в Нью-Йорке быть все, даже разные странные люди, каких я нигде больше не видеть, так почему же не быть шао-цзу? Почему бы не быть речная свинья? И я сказать о'кей и купить рыба. Кажется, она стоить мне три доллар семьдесят пять центов, хотя Она и быть мертвый. Продавица не знать, что это за рыба. Она сказать мне, что никогда такая не видеть. Снаружи она китаянка, но внутри уже американка, потому что слишком долго жить Соединенные Штаты. Тогда я брать речная свинья и нести домой. Там я сделать с нее несколько очень хороший фотография, а рыба класть в морозильник. Мисс Элисон никогда не знать… – Ха смущенно покосился на Элисон. Та великодушно махнула рукой. – И вот я спрятать рыба в морозильник с маленький табличка с моим именем, чтобы тот, кто ее найдет, знать – это моя рыба. Потом я идти с фотографии в Нью-йоркскую публичную библиотеку и брать там большая книга, где написано про вся рыба в мире. Я найти шао-цзу, найти картинку в книга, потом посмотреть фотографии. Такие же глаза. Такие же жабры. Такой же рот. Я платить за качественный ксерокс из книга. Мне быть немного весело, немного странно. Я не знать, зачем эта рыба приплыть ко мне снова?

Ха посмотрел на разделочный столик перед собой и за уголок снял салфетку. Под ней лежали сверкающие ножи самых разных форм и размеров, похожие на хирургический инструментарий. Ха снова поднял взгляд.

– Потом французский повар найти рыба, которая я положить в морозильник, и сказать Элисон. Он очень сердиться на Ха, говорить – я только убираться и чинить. Я ответить – это ерунда, я немножечко ошибиться. Мисс Элисон очень деловая леди, она не сердиться из-за рыба в морозильник. А я снова пойти в Чайна-таун к китайскому торговцу и показать ему картинку. Я сказать – можете достать мне такой рыба? Они сказать – дай нам картинка, мы посмотреть и сказать. Через месяц они прислать мне маленькое письмо и говорить – да. Я сказать – сколько? Они говорить – если рыба мертвый, сто сорок доллар, может быть больше. Такая рыба очень трудно поймать. Я говорить – в первый раз я купить за три доллара семьдесят пять центов. Они ответить – ото быть большая ошибка, и если я хотеть живая рыба, я платить две тысячи долларов, может быть еще больше. Очень дорого, чтобы рыба остаться живая в аэроплан! Гораздо дороже, чем летать вы или я! Тогда я говорить, пришлите мне мертвая рыба, самая большая, и они прислать. Взять с меня двести шестьдесят долларов, потому что они мне много врать. Но мне все равно. Я только посмотреть, смогу ли я ее правильно разрезать, как меня учить в институт. И я привезти рыба в город. Рыба очень большой, и кто-то оторвать плавник, но я все равно положить ее в мясной морозильник и приготовить хороший рыбный нож.

Ха взял один из ножей – с тонким, изогнутым лезвием дюймов четырнадцати в длину.

– Я разморозить рыба и начать разделывать. Элисон видеть меня, и я говорить – это ничего, мисс, я тренироваться. Вы простить Ха. Но она спрашивать, почему ты класть эта странная рыба в мой морозильник? Тогда я рассказать ей всю историю, потому что я очень любить мисс Элисон – почти так же сильно, как вы, да. Мисс Элисон спрашивать, может Ха приготовить эту странную рыбу как фугу. Я говорить – нет, нужна только живая рыба, мороженая не годится. Тогда мисс Элисон сказать: найди живая рыба, я заплатить. Я предупредить, что живая шао-цзу стоить больше две тысячи долларов, но она говорить – все равно, ты только достать рыба. Тогда я испугаться и сказать, что, может быть, это не очень хороший идея…

– Мне стало ужасно любопытно, джентльмены, – вмешалась Элисон. – Эта рыба заинтересовала меня даже больше, чем многие другие вещи. – А что это за вещи, казалось, говорило ее лицо, пусть подскажет вам ваше воображение. – Когда я увидела, как Ха разделывает и готовит живую шао-цзу, я поняла, что он действительно уникальный специалист, настоящий мастер. Как я уже упоминала, во всем Нью-Йорке найдется, наверное, всего один или два японских ресторана, которые подают фугу, но нет ни одного – действительно ни одного, – где можно попробовать китайскую рыбу шао-цзу. Не исключено, что в США эта рыба находится под формальным запретом, но… Как я уже сказала, мне было очень любопытно.

– Я готов, – сказал Ха.

– Итак, джентльмены, – слегка возвысила голос Элисон, – если кто-то из вас решил уйти, это можно сделать сейчас. Мы не хотим, чтобы кто-то оставался здесь по обязанности, ибо наша первейшая забота – о наших клиентах, о том, чтобы каждый чувствовал себя у нас совершенно свободно и комфортно. – Она огляделась. – Итак, кто?… Все остаются?… Что ж, отлично. – И она кивнула Шантель, которая тотчас поднялась по мраморной лестнице, чтобы запереть входную дверь.

– Еще несколько слов, перед тем как мы начнем. Это касается организации сегодняшнего вечера. Сейчас Ха убьет рыбу, очистит, осмотрит и скажет мне, сколько порций «Солнца», «Луны» или «Звезд» он сможет приготовить. Как правило, из одной шао-цзу получается по одной порции каждого блюда. Иногда бывает, что рыба крупная; в этих случаях мы можем предложить клиентам дополнительную порцию «Луны» или «Солнца», но это случается сравнительно редко и зависит от индивидуального строения каждого экземпляра. Первым всегда подается «Солнце», затем – «Луна» и последним – «Звезды». Те из вас, кто заинтересован в том или ином блюде, может предлагать свою цену, как это делается на аукционах; Шантель раздаст вам грифельные дощечки и мел. Напишите цену на дощечке и поднимите вверх, чтобы я видела. Писать надо крупно. Тех, кто не принимает участие в торгах, мы просим сохранять тишину. На «Солнце» и «Луну» мы проводим по одному раунду; это означает, что назначать цену вам придется вслепую и только один раз. Исключение составляют «Звезды» – это последнее блюдо будет продано, как с обычного аукциона, так что у вас будет хорошая возможность посоревноваться друг с другом. После того, как ваша цена победит, вы расплачиваетесь кредитной карточкой. Чаевых и денежных подарков не нужно. Как я уже сказала, ваш счет ничем не будет отличаться от обычного ресторанного счета, какой вам подадут наверху; иными словами, там не будет указано, что вы побывали в Кубинском зале и ели шао-цзу. Администрация стремится к полной конфиденциальности и призывает вас к тому же.

И Элисон посмотрела на Ха. Тот руко