Book: Богатые мужчины, одинокие женщины



Богатые мужчины, одинокие женщины

Памела Бек, Петти Мессмен

Богатые мужчины, одинокие женщины

Благодарности

Кену Балларду, Андреа Беллу, Патриции Мендес Калдейра, Альфредо и Шивал Доддс, Кейти Файв, Алексу Гленту, Эллиоту Готфечту, Линн Хиллер и Бобу Холману за их понимание и живые оценки, позволившие вам описать с точностью и в деталях мир, в котором вы встретитесь с вашими персонажами…

…И Сьюзи Нейс, научившей нас читать ход мысли. Марджори Миллер, чья любовь, руководство и воодушевление навеки оставят ее в наших сердцах.

Нашим друзьям в Делл-Делакорте: Карол Барен, Джеки Фарбер, Сьюзен Молдоу за их великий энтузиазм и громадную работу, которую – мы не сомневаемся – они когда-нибудь снова проделают для нас.

Нашему совершенно особенному и единственному в своем роде литературному агенту Эду Виктеру, который всегда был рядом, готовый поддержать, и чье чувство такта и понимание хрупкого характера писателя укрепляли нас, обеспечивая успех нашей работы.

Дэннису Беку, нашему третьему и молчаливому (хотя и не всегда) партнеру. Мы благодарим тебя за редакторский и деловой совет и особенно за то, что ты помог нам восполнить недостаток общих знаний.

И, наконец, особые благодарности всем вам, наши одинокие друзья (хотя некоторые из вас теперь уже вовсе не одиноки) за ваш дружеский и ценный вклад, На самом деле, именно вы в ряде случаев внесли такой личный и открывающий душу материал, что мы решили сохранить конфиденциальность. Но вы-то знаете, кто вы…

Посвящается мужчинам,

которые своим присутствием делают

нашу жизнь богаче. Дэннису, Брендону и Дастину Бекам,

Стивену, Майклу и Бренту Мессменам.

ГЛАВА 1

Это похоже на современную сказку о Золушке – из нищеты к богатству. Только она не надрывалась у очага, а до изнеможения трудилась над кипами бумаг в одной из юридических фирм Сенчури-Сити, и ее лохмотья – на самом деле не лохмотья, а копии с моделей дорогих стилистов. И, наконец, ее принцем был не настоящий принц, а очень богатый клиент фирмы, который безумно влюбился в очаровательную молодую юристку, взбалмошную брюнетку из Бруклина. И они должны были счастливо прожить всю свою жизнь в Беверли Хиллз.

Пейдж Уильямс буквально позеленела от зависти, узнав, как сказочно все обернулось в жизни ее самой давней и самой близкой подруги Кит Тортон.

Наслаждаясь непривычной роскошью, она осматривала совершенно белую, облакоподобную спальню, которая была прекрасной декорацией для всей этой изысканной суматохи: старинного ритуала приготовления невесты. В комнате напротив находилась невеста, прихорашивающаяся перед долгожданным свадебным шествием, над финишной чертой которого витал своеобразный приз – принц. Сама Пейдж на такой приз уже почти не надеялась. Богатый, привлекательный, разведенный, но без детей, он, если верить Кит, был еще и славным парнем.

«Счастливая Кит», – думала Пейдж, остро чувствуя различия между ними, накопившиеся за последние десять лет с тех пор, как Кит уехала со своей семьей в Калифорнию.

Казалось, прошла целая жизнь со времени их детства в Нью-Йорке. Пейдж и Кит хранили верность друг другу в течение многих лет, переписывая адреса и номера телефонов в соответствии с маршрутами своих перемещений: Кит выбрала юридический факультет, поступив затем в престижную фирму в Лос-Анджелесе; Пейдж предпочла Бродвей, следуя за мечтой, от которой она не могла отказаться. Лишь недавно она примирилась с тем, что ее желание значительно превышало талант. У нее в крови было призвание, но не было актерского дарования, чтобы его реализовать. Однако следует, признать, что именно танцы кормили ее все эти годы.

– Клянусь, я могла бы к этому привыкнуть, – декларировала Пейдж, направляясь к маленькому старинному столику, который был накрыт тем, что невеста мимоходом назвала легкими закусками.

«Действительно, легкие закуски», – думала она, покрывая нежный, хрупкий французский крекер слоем кислого крема, а затем густо намазывая на него перламутрово-серую белужью икру, которую они поглощали в огромном количестве весь уикенд.

Осторожно, чтобы не уронить ни крошки на белый тканый ковер под ногами, она откусила кусочек и вздохнула, получая удовольствие от изысканной смеси качества, вкуса и причастности к торжеству. В сумме это создавало чудесный праздник.

– Почему она, а не я? Вот что не дает мне покоя! – Обращаясь к двум другим подружкам невесты, Пейдж постаралась, чтобы это прозвучало шутливо.

Они все трое слонялись без всякого дела в шелковых одеяниях, которые Кит подарила им, и Пейдж была удивлена, что они не чувствуют зависти так же остро, как она. Было похоже, что жизнь Кит превращалась в нектар, тогда как им предстояло продолжать борьбу за существование.

Тори Митчел, кузина Кит из Атланты, длинноногая, с черными, как смоль, волосами, казалась сошедшей с обложки журнала мод. Она воскликнула с милой джорджийской протяжностью:

– Бедная Кит! Она была настолько любезна и щедра, насколько это вообще возможно, а мы здесь чертовски завидуем ей!

Пейдж на самом деле не думала, что у Тори есть хоть одна завистливая косточка в ее длинном стройном теле. Зато раздражительная и энергичная мать Тори, которая приехала на свадьбу своей племянницы, напротив, продемонстрировала, что ее зависти хватит на целый город.

Хотя мать Тори придавала своему лицу благопристойное выражение, Пейдж и другая подружка невесты, Сьюзен Кендел Браун, знали, что эта только маска. Весь уикенд они слышали от нее только колкости. Племянница достигла вершины в ее глазах, и то же самое могла бы сделать дочь. Обычно мать Тори обходила молчанием тот факт, что Тори уже влюблена. Дело в том, что объект любви Тори, Тревис Уолтон, был женатым мужчиной. Он не жил с женой, но не спешил получать развод. Пейдж не могла себе представить, почему прелестная брюнетка терпела его. Удивительно, как Тори умудряется сохранять здравый ум между сующей всюду свой нос матерью и женатым дружком.

– Итак, за здоровье старой доброй зеленой настолько, насколько возможно, зависти, – сказала Пейдж, допивая «Дом Периньона» и снова наполняя хрустальный фужер. – И, пожалуйста, не говори больше «бедная Кит»! – добавила она.

Сьюзен Кендел Браун, которая училась с невестой на юридическом факультете и была ее соседкой по комнате, посмеивалась, не поднимая глаз. Утопая в роскошном диване около незажженного камина, облицованного дельфтским фаянсом, и она была поглощена работой, которую привезла с собой из Стоктона в Калифорнию, пытаясь вникнуть в нее. Сьюзен была именно такой, какой ее описывала Кит: серьезной, но с хорошим сдержанным чувством юмора, прячущаяся за очками в черепаховой оправе, слишком большими для ее лица.

– Когда мало работы, она сама не своя, – нежно говорила Кит о своей подружке.

Она восхищалась Сьюзен, которая каким-то образом умудрилась оторваться от своих фермерских корней и закончить юридический факультет несмотря на довольно сильное противодействие ее семьи.

Сейчас пепельные волосы Сьюзен были туго затянуты в махровый тюрбан, и очки в черепаховой оправе еще больше, чем обычно выделялись на ее лице. Но Кит права: здесь определенно скрывался сногсшибательный потенциал. Пейдж страстно хотела увидеть, как Сьюзен будет выглядеть после того, как с ней поработает шикарный голливудский стилист-парикмахер и команда гримеров, которых приняла Кит, чтобы подготовить подруг к церемонии.

– Ты не могла бы сесть и расслабиться? Ты же вся на нервах, – неожиданно сказала Сьюзен, снимая очки, как бы в ответ на мысли Пейдж. – Можно подумать, что это ты выходишь замуж.

– Ах, я бы не отказалась, – честно призналась Пейдж, прохаживаясь вдоль больших французских окон, которые, как рамы картин, окаймляли пленительный вид сада.

«Мы бы все не отказались», – хотела добавить она, но сдержалась.

Совершенно невозможно было не поддаться всей этой суматохе и ожиданию предстоящего праздника, которыми пропитан каждый дюйм из одиннадцати тысяч квадратных футов поместья Бел Эйр, принадлежащего жениху, и Пейдж вглядывалась в раскинувшиеся внизу земли, где бесчисленные бригады усердно трудились над завершающими деталями торжества. Там были обслуживающий персонал, наемные рабочие, цветочные дизайнеры и даже видеотехники, выбирающие ракурс, дабы запечатлеть все на пленку для будущих поколений.

Ослепляющие своим великолепием белые фрезии, розы, гибискусы и олеандры создавали дивное художественное оформление. Пейдж почти ощущала их изысканное благоухание, завороженно всматриваясь и уже воображая торжественное действие, которое будет проходить на изящной нижней террасе. Белый легкий мост, перекинутый через бассейн, добавлял милый эффектный штрих. По обеим сторонам моста плавали белые водяные лилии.

«Что за постановка!» – думала Пейдж, наблюдая за дюжиной флористов, которые все еще трудились, вплетая тысячи орхидей в плющ, увивающий стену.

Она чувствовала себя свидетельницей сооружения сложной сценической декорации на открытом воздухе. И, в некотором роде, так и было. Если бы в распоряжение Пейдж предоставили ту невероятную сумму, о которой говорила Кит, ее бы, вероятно, хватило для постановки шоу на Бродвее. И она смогла бы даже купить себе приличную роль в этом шоу. Но затем ее осенила другая мысль. Ее поразило, что если бы ей дали возможность выбирать между главной ролью в «свадебной постановке», предполагающей лишь одно большое выступление и необычайно богатую и легкую жизнь впоследствии, и ведущей ролью в мюзикле, о которой она мечтала почти всю свою жизнь, она бы выбрала роль невесты. То, что Кит вот-вот должна была получить: обеспеченность, комфорт, роскошь и человека, с которым она все это разделит – вдруг показалось большим выигрышем.

Сцена утратила для Пейдж свой блеск.

Сьюзен положила очки, решив больше не заниматься работой. Невозможно сконцентрироваться, когда Пейдж бродит туда-сюда, а Тори нервно перелистывает страницы журнала. Все они просто убивали время, отгороженные от суматохи остального дома и ожидая, пока их превратят в пленительных подружек невесты, соответствующих такому бракосочетанию. Стилисты-парикмахеры, художники-гримеры – все это так сильно отличалось от любой свадьбы, на которой она когда-либо присутствовала. Пролетело несколько лет со времени её собственного простого венчания в Стоктоне. О Боже, неужели она действительно когда-то была замужем? Сьюзен ощущала волну грусти и боль сожаления, оглядываясь назад. Тогда казалось, что создается самый совершенный из всех союзов. Они были влюблены друг в друга со школы, каждый из них выбрал того, с кем бы он вероятнее всего добился успеха; каждый из них выбрал того, с кем бы хотел оказаться на необитаемом острове. Они думали, что у них будут самые потрясающие дети. Она помнила нервозность своей матери в этот день, которая приготовила весь стол сама. Ее отец, естественно, напился, беспрерывно повторяя, что это самый счастливый день в его жизни, и непрерывно плача. Мать Сьюзен была вне себя от радости, обнимая дочь толстыми руками, колеблющимися, словно желе, под прозрачной тканью платья, которое она сшила специально для этого случая.

Может быть, если бы двумя годами позже она не поступила на юридический факультет, ее замужество имело бы шанс.

Теперь Сьюзен рассматривала скучные контракты, лежащие перед нею. Зачем она вообще пообещала боссу просмотреть эти документы, прекрасно понимая, что трехдневные предсвадебные приготовления и вечеринки займут все ее время? Совместный номер-люкс в отеле Беверли Хиллз, куда их поселили, был похож на шумный многолюдный вокзал. За все время ей впервые представилась возможность открыть портфель, но это не улучшило настроение. Однако она не жаловалась. Это были лучшие три дня за долгие годы.

«Благими намерениями…» – сдалась она, убирая юридические сводки с голубым оборотом и прекращая работу.

И как раз вовремя, потому что, как только она щелкнула замками кейса, зазвонил дверной звонок, и Сьюзен предположила, что на этот раз прибыл обслуживающий персонал для них.

– Бригада красоты, – подтвердила Пейдж, подходя к окну, выходящему на круглый, мощенный камнем вход.

Сьюзен присоединилась к ней в тот момент, когда слуга отгонял очередной «мерседес». Это был «560 ЕС», на номерном знаке которого было написано «СУХОВЕЙ».

– Господи, автомобили! – сказала Пейдж, точно откликаясь на мысли Сьюзен, так как они увидели уже образовавшуюся вереницу ярких, бросающихся в глаза машин.

– Если обслуживающий персонал будет приезжать на «мерседесах», «феррари», «порше», «ягуарах» и «роллс-ройсах», то на чем же тогда приедут гости? – удивлялась Сьюзен.

Тори отбросила свой журнал и присоединилась к ним.

– Несомненно, этот «роллс» принадлежит ресторанной обслуге, – прокомментировала она, указывая на большой черный «роллс-ройс» с надписью «ЕДА» на его номерных знаках.

Пейдж с усмешкой пересекла комнату, возвращаясь к столику с икрой.

– Может быть, откупить его у Кит после свадьбы? – сострила она.

– Войдите, – отозвалась Сьюзен на стук в дверь.

Она отошла в сторону, с любопытством оценивая хипповатую группу, которая с шумом ввалилась в гостиную с увесистыми спортивными сумками и большим, похожим на коробку, черным ларцом. Среди них был один парикмахер, один художник-гример и один ассистент. Они решили расположиться в большой ванной комнате, почти сплошь увешанной зеркалами и обильно залитой солнечным светом через застекленный купол. Ассистент парикмахера поставил три стула и указал каждой женщине, где ей сесть, в то время как художник-гример водрузил свой громоздкий ларец на белый мраморный подзеркальник и открыл его. Набитый битком, ларец мог заполнить косметикой целый прилавок универмага.

Позже, сидя перед зеркальным шкафом в нижнем белье, с уложенными волосами и макияжем, натягивая колготки, Сьюзен любовалась своим отражением.

Художник-гример сумел придать поразительное, таинственное выражение ее большим, широко поставленным глазам. Ее даже уговорили наклеить ресницы, и они теперь трепетали, темные и длинные, окаймляя и выделяя глаза, как пару драгоценных камней. Все это вызывало ощущение триумфа, от которого кружилась голова. Бледная кожа светилась, а волосы, обычно мышиного цвета, глянцево мерцали. Не удивительно, что все женщины в этом городе имели такую потрясающую внешность. О них заботились профессионалы, которые за невероятную плату и соответствующее время преображали непритязательную внешность в экстравагантную модель из журнала.

Сейчас Сьюзен чувствовала себя великолепно. Но мысль о том, сколько энергии, денег и времени нужно тратить на это, приводила ее в трепет. С другой стороны, было бы интересно посмотреть на реакцию сотрудников фирмы в Стоктоне, если бы она каждый день в таком виде приходила на работу.

В действительности же ее интересовала реакция только одного конкретного человека. Ей хотелось встряхнуть Билли Донахью – Вильяма Дж. Донахью III, в настоящее время являющегося старшим партнером семейной фирмы, где работала и Сьюзен. Он умеренно сообразителен и безмерно привлекателен. На протяжении последних двух лет он был приятелем Сьюзен. Они то сходились, то расходились, их отношения основывались скорее на взаимном удобстве, чем на любви. Сьюзен сходила с ума по Билли, когда они встретились первый раз. Он обаятельный, с ним весело, и он холост. «Холостой» – ключевое слово в таком маленьком городке, как Стоктон, где большинство свободных мужчин были экс-мужьями ее одноклассниц. Самая большая проблема Билли – неизлечимая страсть к игре. На самом деле это не было его проблемой. Это была проблема Сьюзен.

– Что я делаю со своей жизнью? – удивилась она, вглядываясь в свое отражение, столь очаровательное сейчас.

Связь с Билли была не просто рутиной. Она – симптом одиночества.

Казалось бы, что плохого в том, что ты хочешь иметь специальность, сделать себе карьеру, быть независимой и твердо стоять на ногах. Так нет. К чему это привело? К тупику. Пытаясь самоутвердиться, она потеряла ту часть жизни, в которой остро нуждалась. И не обязательно с таким размахом, как у Кит, но обязательно все сразу. Ее пальцы ощущали холодок на коже, когда она дотрагивалась до колье из мелкого неровного жемчуга на шее, которое Билли купил для нее на последнее Рождество. Этот прощальный подарок, компенсация, предложенная после того, как она обнаружила, что он спит с ее секретаршей.

Жизнь действительно была сплошной неприятностью, думала Сьюзен, глотая слезы.

– Я не выглядела так даже на своей собственной свадьбе, – заметила она Пейдж и Тори, которые тоже одевались.

– Возможно, поэтому твое замужество было недолговечным. – Ярко-зеленые глаза Пейдж сверкнули, когда она перекинула шелковистый каскад каштановых волос с лица на спину через плечо.

Это движение было плавным, как и все ее движения. Она была профессиональной танцовщицей и в настоящий момент занята в большом бродвейском мюзикле «Кошки». Кит сказала, что Пейдж – потрясающая танцовщица, и Сьюзен верила этому.



Пейдж обладала необходимой легкостью, чувственностью, гибкостью. Язык ее тела так же дерзок, как и ее ум. И сейчас это тело одето в самое сексуальное кружевное нижнее белье, какое Сьюзен когда-либо видела.

– А вот это уже удар ниже пояса, – откликнулась Сьюзен со смехом, думая о том, насколько ей понравилась Пейдж Уильямс, в то время как она была уверена, что этого не произойдет.

Пейдж, Сьюзен и Тори слышали друг о друге на протяжении многих лет, но никогда не встречались до этого уикенда, который казался волшебным сном и в котором они стали подругами. Как Сьюзен и предполагала, Пейдж оказалась весьма неординарной, эффектной, сексуальной кошечкой, но вовсе не витающей в облаках. Сьюзен восхищалась той грубоватой иронией, которая отличала ее манеру разговаривать. К тому же Пейдж обладала таким обаянием, что ее было просто невозможно не полюбить.

– Тори, ты выглядишь просто сенсационно! – воскликнула Пейдж, натягивая на бедра кружевной белый пояс с резинками.

Затем она помогла Тори застегнуть пуговицу на платье, до которой той было трудно дотянуться. Сьюзен с любопытством обернулась, чтобы посмотреть на длинноногую брюнетку, которая теперь, с помощью Пейдж, была готова первой. Ее короткие темные волосы были гладко причесаны – весьма по-европейски, подчеркивая синевато-серые почти восточные глаза, в уголках которых, казалось, скрывалась таинственная улыбка. Пройдясь в васильково-голубых туфельках, гармонировавших по цвету с платьем, Тори повернулась вокруг себя, чтобы подруги могли оценить ее. Она похожа скорее на красотку-южанку, чем на быстро делающего карьеру администратора в фирме по продаже недвижимости, которым была на самом деле.

«Всегда только подружка невесты, и никогда не невеста. Будь проклята ты, мама, за эту шутку, если только это шутка. И будь проклят ты, Тревис Уолтон, за то, что превратил это в безжалостную правду».

Тори Митчел стояла, скрытая от большой шумной толпы спинами Пейдж и Сьюзен, под куполом пышно цветущей розовой вишни, ожидая, когда координатор свадьбы объявит им их роли. Оркестр уже начал играть легкую музыку, и Тори глубоко вздохнула, стараясь погрузиться в, успокаивающие, чарующие звуки, спокойно плывущие в летнем воздухе.

Она стремилась вернуть хладнокровие, выкинуть Тревиса из своих мыслей и заглушить чувство обиды.

В последнее время все свадьбы действовали на нее подавляюще. Казалось, все подруги вышли замуж, и большинство из них уже собирались заводить второго ребенка. Тори чувствовала себя так, как будто наблюдала за монотонным подъемом разводного моста. Если же она не сделала это вовремя, то уже никогда не сможет сделать. Всем своим сердцем она хотела сделать это вместе с Тревисом, но у нее было тревожное ощущение, что время слишком быстро проносится мимо.

– Ты из-за фальшивой монеты пренебрегаешь банковским билетом, – была любимой поговоркой матери, когда та выдавала непрошеные советы по поводу ее личной жизни.

Это был один из целого арсенала комментариев, не отличавшихся особой оригинальностью, но все они наносили весьма болезненные удары.

Тори почувствовала пощипывание в глазах и глубоко вздохнула. Она так сильно старалась веселиться весь этот уикенд, но была не в состоянии выкинуть Тревиса из головы. Невыполненные обещания, вранье – все это приносило разочарования, постоянно выбивавшие ее из колеи. Он сказал, что полетит с ней на свадьбу. Он говорил много разных вещей. И она знала, прожив с ним уже несколько лет, что была идиоткой, веря ему.

Тревис Уолтон даже не разведен. Она влюбилась в продавца. Когда Тори впервые встретила Тревиса, ей было только двадцать два года, она только что окончила колледж и поступила на работу в одну из известных семейных фирм Атланты, занимающуюся производством типовых домов. Тревис, со своей опустошительной красотой и обольщающим очарованием, был там уже суперпродавцом, удерживая рекорд, который за пятнадцать лет его работы в компании никто не побил. Он, сразу же взялся за Тори, и, конечно, она попалась на удочку. Он был профессионалом. В то время Тревис находился в процессе подачи заявления на развод. И теперь, семь драгоценных лет спустя, осознавая, что он так и не приблизился к завершению этого процесса, Тори чувствовала себя одураченной. Ее собственное стремительное восхождение по служебной лестнице в корпорации к теперешнему престижному положению директора по маркетингу не компенсировало разочарования в личной жизни.

Конечно, этот успех был упоительным, иногда даже опьяняющим. Но его недостаточно. Друзья Тревиса все это время знали, что, в действительности, он вовсе не собирался получать развод. Поддерживая свою жену, с которой не жил, и отдавая ей часть своих доходов, он застрахован от повторного брака. Подобные предупреждения, брошенные мимоходом, Тори слышала все эти годы, но отвергала их, питая ложную надежду, что там, где ее предшественницы потерпели поражение, она-то, уж добьется успеха. Однако, похоже, до сих пор ничего не добилась.

Попросту потерянное время, думала она, ощущая, что глаза снова начинает пощипывать, а к горлу подкатывает комок.

Тори глубоко вздохнула и задержала, дыхание. На несколько коротких мгновений на ней будут сосредоточены тысячи глаз. И она должна сохранить свой внешний вид и пятидесятидолларовый макияж.

Да, внешний вид. Тори знала, что весьма искусна в этом. Мать научила ее дюжине мелких уловок, направленных на то, чтобы заставить весь остальной мир думать, будто все прекрасно, все чудесно. Она научилась держать голову гордо, а подбородок и нос устремленными к небу. Что ж, пусть ненадолго, но она сможет воспользоваться этим умением. Что Тори и проделала, когда церемония с женихом и невестой во главе тронулась с места под звуки оркестра. Тори заметила, что плечи Пейдж и Сьюзен напряжены так же, как и ее…

«О каком женихе мечтает каждая из них?» – подумала она.

Какие романтические грезы или чувственные фантазии разрушены потоком музыки и строгой женщиной в нарядном костюме, которая подала сигнал к началу? Билли Донахыо из Стоктона для Сьюзен? Кто-то новый из Беверли Хиллз для Пейдж? Тори поразили слезы в их глазах, когда обе они обернулись к ней, чтобы последний раз взглянуть друг на друга перед тем как выйти вперед на всеобщее обозрение. Но еще больше ее поразило то, что сама она сжимает их руки в своих ладонях. Это волнующий момент для всех троих, и ее пульс участился, когда она включилась в свадебное шествие.

Процессия торжественно двинулась через сад под звуки традиционной музыки и радостные восклицания. Щеки Тори заныли от застывшей улыбки, пока она шла по украшенному гирляндами мосту, вниз по белой королевской дорожке, через ярко-зеленую лужайку к месту свадебной церемонии, которая должна была состояться под широко раскинувшимся японским вязом.

Затем музыка стихла, привлекая всеобщее внимание, и гости застыли при появлении невесты. Кит перевела дыхание, а Тори пыталась сдержать слезы, глядя на свою кузину, одетую в облако белого тюля и похожую на сказочную принцессу. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы Тревис сейчас был здесь вместе с ней, как обещал, и, возможно, его бы соблазнило очарование момента. Потом она проклинала себя за то, что возлагала на него такие высокие надежды.

Почувствовав на себе знакомый взгляд, Тори обернулась и в море радостных взволнованных лиц увидела свою сдержанную, аристократичную мать.

«Что за свадьба! Какой прекрасный улов! Только Кит способна проделать это в такой величественной манере», – вот о чем думала ее холодная аристократически выглядевшая мать.

Больше всего ее потрясло то, что все происходило с ее племянницей, а не с дочерью.

«Я в своей стихии», – думала Пейдж, отдаваясь в танце живому исполнению оркестром нового хита группы «Пет шоп бойз», радуясь громкой пульсирующей музыке, чудному лунному свету и восхищенным взглядам, которые она встречала.

Среди присутствующих Пейдж выделила одного человека, с которым весь вечер обменивалась игривыми взглядами. Он не был особо красив, но в нем было нечто такое, что возбуждало ее интерес. «Он выглядит богатым и слегка надменным», – думала Пейдж, наблюдая за ним, пока партнер кружил ее по заполненной площадке.

Это именно тот тип мужчин, который неизменно пользовался у нее успехом. Он курил толстую сигару, попыхивая ею с величавым наслаждением.

Пейдж уже решила, что он не собирается двигаться с места. Очевидно, привык, чтобы люди сами приходили к нему, и было похоже на то, что ей придется самой начинать знакомство. Но как? Продолжая танцевать, она обдумывала эту проблему, сосредоточившись на своих фантазиях и сплетая их в весьма романтических пропорциях. Она чувствовала себя весело и раскованно, вдохновленная высокой романтикой, которая была лучше шампанского, лучше любого наркотика, какой только можно себе вообразить. После погружения в приятное; хотя и устаревшее диско, Пейдж дерзко улыбнулась и была вознаграждена его ответной улыбкой. В каком-то нелепом возбуждении она вдруг обнаружила, что уже представляет себе всю картину: неожиданно вспыхнувший интимный разговор, взаимное влечение, переезд в Лос-Анджелес по его настоянию.

Замужество за одним из друзей-миллионеров Кит и переезд в солнечную Калифорнию выглядели соблазнительно. Город, казалось, изобиловал красивым, богатыми, доступными мужчинами. С этим таинственным мужчиной или без него, идея определенно заслуживала внимания. Когда песня подходила к концу, Пейдж решила, что подойдет к нему сама и завяжет разговор.

Но оказалось слишком поздно. Ее незнакомый процветающий кандидат испарился. Расстроившись, Пейдж отклонила очередное приглашение на танец и схватила канапе с подноса с легкими закусками, который проносил мимо официант.

Пиршество было неописуемо обильным. Пейдж бродила, ловя обрывки разговоров. По всему периметру сада были установлены специальные стойки с дивными угощеньями, за которыми распоряжались повара в хрустящих белых жакетах и поварских колпаках. Они извлекали из раковин устриц, вылавливали живых омаров из аквариумов и готовили их по специальному рецепту, поливали жиром экзотическое мясо вепря и северного оленя, поджаривающегося на решетке над углями из мескитового дерева, нарезали филе-миньон и подавали неизменную икру.

С тарелкой, наполненной деликатесами, Пейдж пробиралась через толпу богато разодетых гостей к своему столику, где с радостью обнаружила Тори и Сьюзен. Они смеялись и развлекались с другом жениха, типичным жизнерадостным любителем приключений Дастином Брентом, который весь уикенд не отрывал глаз от Тори. К сожалению, он уезжал в горы, покорять их вершины.

– Ты выглядишь так, как будто тебе там было весело, – прокомментировала Тори, оценивающе глядя серо-голубыми глазами на Пейдж, скользнувшую на место рядом с ней.

– В общем, да… – Пейдж взяла божественно выглядящий бутерброд с семгой, аккуратно откусила кусочек и отвернулась, снова вглядываясь в толпу.

Ей все еще не удавалось разглядеть своего таинственного мужчину сквозь плотную массу людей.

– Только моя чудесная фантазия создана из дыма. – Она вздохнула, иронично улыбаясь, и смахнула с губ крошку. – Из дыма контрабандной кубинской сигары, я полагаю.

Тори и Сьюзен обменялись удивленными взглядами с долговязым Дастином Брентом. Пейдж понравился блеск в его теплых карих глазах и глубокие морщины, которые выдавали кипучую энергию.

– О, я занимаюсь такими вещами все время, – призналась она, поднимая свой бокал с вином, отпивая из него и продолжая объяснения: – Когда я танцевала, за мною наблюдал один человек, Не блестящий, но в моем вкусе. Немного толстоватый Де Ниро. – Она засмеялась, когда Сьюзен скорчила рожицу. – Во всяком случае, я вообразила, будто он вскружит мне голову, признается в сумасшедшей любви с первого взгляда, объявит о нашей помолвке экспромтом и, в подтверждение этого, подарит мне огромное дорогое кольцо.

Пейдж насмешливо подняла бровь.

– Я сильна в такого рода сценариях, – пошутила она, когда Тори и Сьюзен рассмеялись. – Представила себе, как он будет настаивать на том, чтобы я вышла за него замуж прямо сейчас…

– Подожди, я предупрежу всех, включая священника, до того, как гости разойдутся! – воскликнула Тори со своей мелодичной южной протяжностью.

– И не стоит возвращаться домой за вещами, – добавила Пейдж театрально, все еще играя роль Де Ниро в качестве принца Очарование. – Мы пойдем и купим тебе полностью новый гардероб.

Все рассмеялись, кроме Пейдж, которая осушила свой бокал и снова повернулась к танцевальной площадке, чувствуя, что настроение начинает портиться. Она думала о том, как поедет домой, и мысль о необходимости возврата к реальности отрезвляла. Ее утомили крысиные гонки в Нью-Йорке. Она устала быть одной из миллиона «хорошеньких, но приближающихся к тридцати», актрис-танцовщиц, надеющихся на то, что в один прекрасный день им достанется роль в одном из бродвейских хитов. Ах, все эти высокие надежды и глубокие разочарования, профессиональные и личные.

«Разве есть в карьере хоть что-нибудь значительное?» – задавала она себе безжалостный вопрос об уже прожитых годах.

Карьера! Конечно, все трое преуспели. Тори была директором по маркетингу одной из самых больших фирм в Атланте, производящей типовые дома, и имела достаточный груз ответственности для того, чтобы заработать себе язву, которую и заимела. Сьюзен – адвокат рабочих, из всех возможных мест застрявшая именно в Стоктоне, напряженно вкалывающая часами, представляя группу фермеров. Пейдж удрученно думала о том, что, на первый взгляд, это производит впечатление: администратор фирмы, торгующей недвижимостью, адвокат, бродвейская танцовщица. Все они были вполне современными, свободными, совершенно независимыми женщинами. Но, тем не менее, все они приехали в Лос-Анджелес в одиночестве.

Пейдж обернулась, внимательно посмотрела на Тори и Сьюзен.

– Я думаю, что мы должны переехать сюда, – сказала она, начиная снова ощущать приток адреналина.

«Почему бы и нет?» – проносилось в ее голове, когда она думала об окружающих ее денежных мешках.

Здесь богатство, достижимая привилегия, отражением которой являлись гладкий бронзовый загар и легкие улыбки. Все, кого она встречала здесь, казалось, были невероятно дружелюбны и невероятно богаты. Жизнь казалась легкой, чистой. Это подходящее место, чтобы начать все заново, и подходящий момент для изменений. Пейдж думала, что они вполне созрели для хорошей старомодной свадьбы и создания семьи с кем-то, похожим на Джорджа, мужа Кит. Оглядываясь вокруг, она пыталась себе представить, как будет выглядеть такая жизнь изо дня в день. При ближайшем рассмотрении, Джордж был не так уж великолепен. И он не самый лучший парень, какого она когда-либо встречала. Однако крупный капитал мог возместить множество недостатков, мог даже покрыть расходы на исправление некоторых из них. Даже то, что он – дитя шестидесятых, участвовал в маршах мира, носил голубые джинсы Армии Спасения и отвергал все, что имело привкус условности или, тем более, меркантильности? Да, черт возьми! Пейдж готова к маленьким условностям в своей жизни и маленьким меркантильным поблажкам. В конце концов, если она не может найти мистера Супруга, то вполне может найти мистера Богатство. И где найти для этого место лучше, чем Беверли Хиллз, где мимолетный, взгляд на эти владения давал ощущение живой выставки с роскошными особняками и холмистыми лужайками, освещенными теннисными кортами и «роллс-ройсами», украшающими подъездные дорожки. Город, казалось, битком набит Джорджами, и если Кит смогла найти одного из них, то и они смогли бы это сделать.

– Переехать в Лос-Анджелес? – возразила Тори с несколько нервной улыбкой. – Это наверняка шокирует Тревиса.

«Впрочем, может быть, это как раз то, что нужно, чтобы заставить его получить этот проклятый развод…»

– Самое лучшее, что может произойти в твоих отношениях, с Тревисом – это твой отъезд, и пусть он знает, что не может безнаказанно оттягивать развод, – подчеркнула Пейдж, заметив удивление и любопытство Дастина Брента к этой скромной брюнетке.

– Твой приятель женат? – спросил он.

– Разводится, – объяснила Тори, играя своим платочком. – И вчера, и сегодня, и всегда.

Дастин задержал взгляд на Тори перед тем, как обратиться к Пейдж.

– А ты? – спросил он ее. – У тебя есть приятель в Нью-Йорке, о котором мы должны волноваться?

– Несколько, – соврала Пейдж жизнерадостно, наблюдая, как он смеется и вытаскивает сигару из кармана смокинга, а затем указывает ею на Сьюзен.

– А как насчет тебя?

– Один, но он уже созрел для замены, – призналась она.

– У меня есть интересное предложение для вас троих, – сказал Дастин, щелкая золотой зажигалкой от Картье и задумчиво затягиваясь сигаретой. – Все вы можете остановиться у меня и приглядывать за домом, пока меня не будет. Надеюсь, вы получите от этого удовольствие.



Весь уикенд все только и говорили об экспедиции альпинистов, в которую отправлялся Дастин Брент. Уже много лет он мечтал покорить самые высокие вершины на каждом из семи континентов. Эверест – самая высокая и самая трудная из них, и в этом году он собирался покорить ее: со своим другом нанял английского полковника, опытного альпиниста, для организации частной экспедиции, состоящей из команды из шести альпинистов и двенадцати шерпов, которые должны нести запасы провизии и ставить лагеря. Экспедиция была рассчитана на год и стоила Дастину миллион долларов.

– Это самое лучшее предложение, которое мне делали в жизни. – Голубые глаза Сьюзен сверкнули, когда она засмеялась и откинулась на спинку стула.

– А вдруг мы согласимся? – предупредила Пейдж Дастина, который выглядел так, будто он не шутит.

– Я совершенно серьезен, – ответил он, вытягивая свои длинные тощие ноги и скрещивая их. – Честное слово, спросите у Джорджа и Кит. Все знают, что я делал и более сумасшедшие вещи. Кроме того, я вас всех прекрасно узнал за этот уикенд и уверен, что мой дом все еще будет стоять на месте к моему возвращению. Если же нет, то он застрахован, – пошутил Дастин.

Пейдж с трудом могла сдерживаться, пока он продолжал говорить. Какая возможность! Какая прекрасная возможность для всех троих. Она почувствовала возбуждение и беспокойство, как будто это могло стать решением всех ее жизненных проблем. Судьба наконец выручала ее из беды.

– Послушайте, полгода слишком большой срок, чтобы полагаться на слуг, – подчеркнул Дастин. – Вы, девочки, позаботитесь о том, чтобы служанка не уволилась и не устраивала оргий. Проследите за работой садовника, служителя в бассейне. Проконтролируете работу системы опыления от вредителей, охранную и пожарную сигнализации… Мысль о том, что вы приглядите за домом, вдохновляет меня.

– Эй, подождите минутку. Я не могу переехать сюда. – Тори выглядела как человек, которого привязали к сиденью на «Русских горках» и который торопится вылезти, пока еще не поздно.

– Почему нет? – настаивала Пейдж.

– Мне не нужно было так много пить. – Щеки Тори слегка горели, что придало им приятный розоватый оттенок. Она взглянула на Дастина, который улыбался с добродушным вызовом: – Пейдж сумасшедшая. Скажите ей, что мы только шутим.

– Я не шучу. Вы можете остановиться в моем доме. – Дастин залез в карман брюк и достал связку ключей от машин. – Вы даже можете пользоваться моими игрушками. Они тоже застрахованы. В гараже стоят черный «астон-мартин лагонда», «бронко»…

– Вы всегда такой щедрый? – спросила Тори заинтригованно.

– Почему бы и нет? – ответил он невозмутимо, приглаживая темные волнистые волосы. – Попробуйте хотя бы раз.

Он все больше и больше нравился Пейдж.

– Тори, я думаю, мы должны по крайней мере обсудить это, – сказала она. – Что ты на самом деле теряешь?

Чтобы удержаться от соблазна, Тори запустила ключи Дастина по столу в его сторону.

– Пару мелочей. Например, я живу кое с кем, у меня есть кое-какая работа.

Пейдж обратила внимание на то, как Тори расставила приоритеты, и поэтому тщательно взвешивала свои последующие слова. Она сама в течение ряда лет жила со столькими разными мужчинами, что изменение места жительства больше не было для нее так тяжело, как когда-то.

– В Лос-Анджелесе тоже есть с кем жить, – мягко сказала она. – Работа…

– Мне нравится тот, с кем я живу. Мне нравится моя работа.

– Только шесть месяцев, – предложила Пейдж, замечая отблеск искушения в глазах Тори. – Возьми отпуск и там, и там. Ну же, Тори, решайся. Кто знает, может быть, ты получишь и кольцо, и повышение в результате этого предприятия.

Тори хотела, чтобы все было так просто, как Пейдж старалась это преподнести. Несмотря на горе, которое ей причинял Тревис, он во многом подходил ей. Кроме того, она его до безумия любила.

Он давал ей иллюзию замужества, иллюзию принадлежности к семейной части общества. Дети были единственным пропущенным звеном и еще обеспеченность. Она понимала, что могла бы достигнуть многого, покинув его. Однако мысль о том, что сначала ей придется столкнуться с одиночеством, никогда не позволяла выполнить эту угрозу. Для Тори одиночество являлось сценой непрерывного кошмара, наполненного ложью, уловками и бездушными разговорами, вопросами и ответами, известными заранее. И к тому же всегда маячила тревожащая перспектива окончательного разрыва. По крайней мере, ее отношения с Тревисом не предполагали сюрпризов. И она могла предвидеть удары.

– Что ты будешь делать здесь, Пейдж? – Сьюзен, которая все это время сидела тихо, придвинулась, в ней проснулось, любопытство. – Попробуешь себя в кино? – Она наблюдала, как Пейдж, обдумывая ее слова, накалывала кусок омара на изысканно украшенную вилку.

– Может быть, попробую сняться в кино. А может, что-нибудь совсем другое.

– А как насчет того шоу, в котором ты выступаешь? – спросила Сьюзен.

Она восхищалась Пейдж, и в приятном состоянии опьянения испытывала соблазн отбросить осторожность и присоединиться к ней. Идея явно привлекала, особенно Пейдж, у которой было достаточно энергии, чтобы это сделать.

– Что значит еще одно шоу? – Пейдж пожала плечами. – Для моей карьеры это не даст ничего.

«Господи, могут ли они действительно просто взять и переехать?» – спрашивала себя Пейдж, испытывая приятное головокружение от этой идеи.

– Подумай, до чего же весело мы будем жить как соседки по комнате, – сказала Пейдж.

Соседки по комнате. Последней такой соседкой Сьюзен была Кит, когда они учились на юридическом факультете. Теперь казалось, что с тех пор прошла целая вечность. Горькие воспоминания о разводе и трениях с семьей смешались с самыми лучшими воспоминаниями.

Какой прекрасной подругой была Кит – несомненно, самой веселой и менее требовательной, чем любой другой человек, с которым Сьюзен когда-либо жила.

– Это действительно соблазнительно, – сказала Сьюзен, еще не вполне уверенная, что и вправду так думает. – Я никогда не принимала скоропалительных решений, ни разу за всю мою жизнь, и не уверена, что умею это делать.

– Что скажет твоя семья? – с любопытством спросила ее Тори.

Сьюзен вздрогнула, опасаясь не столько того, что они скажут, потому что много они не скажут, сколько того, что подумают.

– Их это не касается, – ответила она, теребя край изящной кружевной скатерти и вспоминая превосходные итальянские кружева, из которых она хотела сшить свадебное платье, но не смогла себе этого позволить.

Ее потрясла и насмешка судьбы, когда она глянула на море покрытых кружевами столов, остро ощущая богатое окружение, блеск и изысканность.

Изменится ли она? Вот о чем в первую очередь беспокоятся ее родители. Они всегда боялись ее развития, как будто ее успехи в образовании или увеличение доходов означали, что они оставались позади. В течение многих лет они воспринимали как оскорбление ее явную потребность в самостоятельности.

– А как насчет Билли? – спросила Тори, ударив в другую болевую точку.

Билли! Такому удару было трудно противостоять. Сьюзен взглянула на Пейдж и усмехнулась, пытаясь спародировать театральную манеру речи своей новой подруги.

– Это не даст ничего для моей карьеры. – Она изобразила это так выразительно, что была вознаграждена взрывом хохота.

Дастин, который лениво попыхивал сигарой, обратился к ней серьезно:

– Теперь, когда Кит вышла замуж за одного из самых крупных клиентов фирмы, она, возможно, могла бы предложить тебе какую-нибудь работу у себя.

– Прекрасно, – улыбнулась Сьюзен. – Как раз то, что нужно.

Дастин щелкнул пальцами и усмехнулся:

– Хей, сработало.

– Господи, Лос-Анджелес – лучшее из всех мест! – Сьюзен не могла не вспомнить о том, как она со своими друзьями всегда смеялась над Лос-Анджелесом, смотрела на него свысока.

Все в нем сверкало и искрилось, включая телефоны и модные автомобили. Вот Сан-Франциско северные калифорнийцы называли настоящим городом. Он был основательный, не похожий на Лос-Анджелес. Это место, где люди стремятся к определенной дозе культуры или хорошей пищи. А Лос-Анджелес считали просто шуткой. Или все это от зависти и любопытства?

Сьюзен размышляла, задумчиво остановив взгляд своих голубых глаз на изящных белых лилиях в центре стола. Не содержалось ли, на самом деле, нечто действительно соблазнительное в этом стремительном образе жизни и в тех ощущениях, которые давал этот ореол высоковольтного очарования? Определенно, она чувствовала его сейчас, когда сидела здесь, слишком возбужденная, чтобы говорить.

– Погоди минуту, тебе не кажется, что ты слишком легкомысленна? – начала Тори.

Она сидела, закинув одну руку за спинку стула, показывая своим видом, что все они чокнутые.

– А чего ждать? – спросила Сьюзен, внезапно принимая решение. – Это действительно самое лучшее предложение, которое мне делали в жизни. Возможно, я сумасшедшая, но переезд сюда начинает казаться мне весьма практичной идеей…

– Ты собираешься просто взять и переехать? Бросить работу? – Тори взглянула на Дастина, который внимательно наблюдал за ними.

Он пожал плечами, как будто говорил: «Не смотрите на меня», – явно одобряя это обсуждение.

Тори, вне себя от разочарования, повернулась к Сьюзен:

– Как же ты бросишь адвокатскую практику?

– А я оставлю им подробные пояснения. – Сьюзен казалось, что это достаточно просто. – На самом деле, ничего не удерживает меня в Стоктоне. Единственное, что я оставляю, так это паршивое место одинокой тридцатилетней женщины. В большом городе, несомненно, больше перспектив для продвижения по службе.

Тори не смогла ей возразить.

– Если вас интересует мое мнение, – сказал Дастин, потушив сигару и обращаясь к Тори, – я считаю, что это выглядит очень забавно. Вы все так или иначе оказались в совершенно статических ситуациях. Вы молоды, красивы. Пейдж абсолютно права. Да, вы действительно найдете здесь себе новую работу. Здесь полно возможностей. И довольно долго вы будете «новенькими девушками в городе». Я знаю полдюжины симпатичных, веселых и богатых парней, которые будут рады познакомиться с вами.

– Дастин, скажи честно, ты действительно позволишь нам пожить в твоем доме? – спросила Пейдж серьезно, чтобы убедиться, что это не был мимолетный разговор за коктейлем, и желая получить подтверждение.

– Это все ваше, если хотите. На шесть месяцев. Можно на год. Наша экспедиция должна побывать на семи континентах, – ответил Дастин, поворачиваясь к Тори с улыбкой. – Ну, а ты участвуешь или нет, красотка из Джорджии?

– Мне нужно подумать до утра, – колебалась Тори; под его пристальным взглядом ее бросало то в жар, то в холод.

– Да будь ты человеком и просто скажи «да»! – Пейдж импульсивно схватила ее за руку.

Тори теперь выглядела так, как будто снова была на «Русских горках», но на этот раз уже начинала чувствовать азарт.

Так оно и было.

«Он всего лишь использует тебя» – вспомнила она одно из многочисленных низкопробных замечаний матери.

Видит Бог, она слышала их достаточно за последнюю неделю.

«Ты думаешь, он действительно собирается жениться на тебе? Зачем ему это нужно? У него есть лучший из двух миров. Ты за ним убираешь. Ты готовишь ему еду. Ты развлекаешь его друзей. Ты спишь с ним. И ты даже делишь с ним расходы. Ты одновременно жена и служанка. Тори, дорогая, без дополнительной оплаты».

«Это точно – без дополнительной оплаты», – подумала Тори, неожиданно принимая решение.

Пейдж права на сто процентов. К черту Тревиса! К черту родителей! Почему бы не показать им всем и не переехать в Калифорнию? Если она останется в Атланте, ее жизнь будет точно такой же, как и прежде. Если у нее есть сила воли, для того чтобы собрать вещи и переехать, то она, по крайней мере, расширит свои горизонты. Она вообразила, что Тревис будет так огорчен ее отъездом, что передумает и сделает ей предложение. А если этого не сделает, то, скорее всего, уже не сделает никогда, и ее мечта так и останется мечтой.

Впервые почувствовав приступ храбрости, Тори окликнула официанта, который проходил мимо, и с извиняющейся улыбкой схватила с серебряного подноса полную бутылку шампанского.

– Я хочу предложить тост, – сказала она, глядя прямо на Дастина Брента и воодушевляясь его явным удивлением той внезапной бравадой, с которой она разлила шампанское всем но кругу. – За нашего великодушного хозяина! – Продолжала она, поднимая бокал и наслаждаясь изумлением на лицах всех троих. – Когда мы вылетаем?

– Тори – ты женщина моей мечты! – Пейдж издала победный возглас, принимая протянутый ей бокал шампанского и поднимая его в честь Тори, – у тебя больше силы воли, чем ты сама думаешь, красотка из Джорджии. За мужчин, деньги и солнце, – провозгласила она со своим обычным энтузиазмом, подхватывая тост Тори и превращая его в девиз.

Она уверенно вела свою компанию на Лос-Анджелес.

Факт: жизнь Кит – великолепна.

Факт: их жизнь – омерзительна.

Почему бы не переехать в Беверли Хиллз, чтобы познакомиться с состоятельным мужчиной и выйти за него замуж, как это сделала Кит? Город вдруг показался наполненным обещаниями. Их троица объединится в поисках общей цели – освободиться от отвратительного существования в своих городах и переехать в Беверли Хиллз, чтобы начать все сначала.

Наблюдая за ними, Дастин слегка сполз со стула.

– Слава Богу, что я уезжаю из страны, – пошутил он, – иначе мое драгоценное холостое положение оказалось бы в серьезной опасности. Я предвижу это…

Пейдж рассмеялась и игриво провела пальцем по ряду пуговиц из черного оникса на его смокинге.

– Ты ведь все-таки не из дерева, дорогой. Если к твоему возвращению одна из нас все еще будет без пары, – усмехнулась она, достигнув его талии, – я не гарантирую твою безопасность.

Пейдж несколько задержала палец, а затем кокетливо поднесла ко рту и обхватила его своими полными знойными губами.

Сьюзен поражалась собственному нахальству и пыталась представить, что же Дастин думает о них на самом деле.

Широко улыбаясь, он предложил следующий тост за успех и чокнулся со всеми по кругу.

Теперь, когда надежды обрели под собой почву, Сьюзен была полна непонятных предчувствий относительно их будущего.

Определенно, этот целительный калифорнийский вечер превращался в ночь, которую они будут вспоминать всю жизнь. Но как? Есть надежда, что с благодарностью и без сожаления. Это был вечер, когда перед ними открылись новые перспективы, после того как они решились оторваться от своей прежней жизни, чтобы попытать счастья на новом, неизведанном месте.

«Богатые мужчины – одинокие женщины», – рассеянно думала Сьюзен.

Как раз в этот момент из оркестра объявили о том, что жених и невеста собираются разрезать свадебный пирог и приглашают всех гостей присоединиться к ним на верхней террасе.

Сьюзен, Тори и Пейдж поднялись со своих мест, многозначительно глядя друг на друга. Они сами не верили в то, что собираются сделать. В сопровождении Дастина Брента вся троица вышла из-за стола.

ГЛАВА 2

Сьюзен подозревала, что их блестящие планы, построенные на гребне позднего вечера в парах шампанского, могут разрушиться, когда они протрезвеют, и головная боль разрушит смелые надежды. Но этого не произошло.

Сейчас, накануне отъезда в Лос-Анджелес, Сьюзен оставалась в стороне от маленькой компании, собравшейся в ее честь, потягивая «Харви Уоллбанджер», приготовленный отцом, и наблюдая за ними. Ее отец, Джейк Кендел, грузный мужчина на шестом десятке, известен в маленьком тесном кругу Стоктона своими крепкими «сногсшибательными» «Харви Уоллбанджерами».

«Будет удивительно, если он хотя бы вспомнит этот небольшой прощальный обед, который устроил для своей дочери», – думала Сьюзен.

Его мясистое лицо уже оживилось от выпивки, хотя вечер только начался. Он вел себя так, как будто только что выиграл десять тысяч долларов в лотерею, в общем, валял дурака.

– Ты маленькая изменница. Эта вечеринка для тебя, – невнятно произнес он, обхватывая ее своей пухлой рукой.

Джейк был «действующим алкоголиком», как обычно говорила Сьюзен, но сегодня он плаксив и груб. Было воскресенье, и он накачивался спиртным, уже с раннего утра, пытаясь обезболить свои переживания и неудачи. Даже когда Сьюзен сообщила родителям о своем решении переехать в Лос-Анджелес, отец сказал ей не более трех слов.

– Оставь ее, Джейк. – Мать спокойно поднялась на ее защиту.

В большинстве случаев ее едва слышные слова оказывали какое-то воздействие. Бетси Кендел проявляла смелость со своим деспотичным мужем только в те моменты, когда чувствовала, что должна встать на защиту Сьюзен. Сьюзен кинула на нее благодарный взгляд. Она будет очень скучать по ней.

– Ах, ты все так же отлично готовишь, Бетси.

Сьюзен повернулась к своей старой подруге Лизе Девис, окунавшей чипе Дорито в пластиковый контейнер, наполненный гуакамолем. Ее мать улыбнулась, довольная комплиментом. Они сидели под открытым небом на зеленой площадке рядом с передвижным домом Кенделов на плетеных пластиковых садовых креслах, защищенные от все еще жаркого солнца белым металлическим навесом. У соседей тоже была воскресная вечеринка, и в воздухе распространялся запах мяса, жарящегося на вертеле. Три года назад родители Сьюзен решили переехать из дома, где она выросла, на стоянку передвижных домиков, которая стала местом паломничества для многих их друзей, ушедших на пенсию. Джейк еще не ушел на пенсию, но поговаривали, что ему придется это сделать раньше, чем ему самому этого хотелось. Он был одним из самых старых диспетчеров погрузочных работ в шумном порту Стоктона.

– Ты только посмотри на этих двоих. Они до сих пор похожи на молодоженов, – сказала Бетси Кендел, когда Лиза скормила своему мужу чипе, который специально приготовила для него, добавив к нему поцелуй. – Как давно это было? Тринадцать лет назад?

Бетси знала точно, сколько лет прошло, и поймала несколько тревожных взглядов, которые вспыхнули в ответ на ее неосторожное замечание. Это всего лишь невинная попытка поддержать разговор, и Сьюзен взглядом показала матери, что лучше бы она ничего не говорила.

Всего несколько недель отделяло ее свадьбу от свадьбы подруги. Они были как сестры все школьные годы, и обе думали, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, когда они вышли замуж за лучших друзей. И были правы. Это было слишком хорошо.

Когда Сьюзен решила поступать на юридический факультет, все изменилось. Десять лет назад женщины из рабочих семей, в таких фермерских сообществах, как Стоктон, даже не думали об этом. Особенно, если они были счастливы в замужестве и муж обладал достаточным потенциалом, как это было у Сьюзен. Скип был в списке на должность декана Тихоокеанского университета. Он был способный и честолюбивый.

Все они вместе – Скип, родители Сьюзен, родственники Скипа, даже Лиза и Баз – старались заставить ее почувствовать себя виноватой. Что заставляет ее поступать на юридический факультет? Скип не видел необходимости в ее заработке. Что она пытается доказать? Ей нужен колледж – в этом все дело. Он хотел, чтобы его жена была элегантной и интересной. Но он хотел такую «жену», определение которой вызывало у них постоянные споры, так как оказалось, что оно исключает интересы и жизненные цели Сьюзен. Она помнила все те горькие аргументы, которые они обычно приводили друг другу, и как она была близка к тому, чтобы уступить. Она не была агрессивной сторонницей феминистского, движения, в чем ее обвиняли. И было настоящим кошмаром находиться в противоречии с единственными во всем мире людьми, которые что-то значили для нее. Никто не понимал, что все, чего она хотела, это небольшой свободы выбора. Мысль о том, чтобы передать кому-то контроль над своим будущим, как ее мать предоставила все решать отцу, была просто невыносима для Сьюзен. А кроме того, она действительно хотела заниматься адвокатской практикой.

Оглядываясь назад, Сьюзен видела, что Скип продержался довольно долго. Он постоянно выслушивал замечания по поводу того, что должен быть более осторожным или что она будет зарабатывать больше денег, чем он. Были и неизбежные шутки о «муже-домашней хозяйке», которые оба они считали провокационными. Когда же она подала заявление на стипендию юридического факультета и получила ее, его самолюбию был брошен вызов, и их отношениям тоже. Она больше не была его партнером, а стала противником в игре, в которой не бывает победителей.

Ее первый год на юридическом факультете Тихоокеанского университета был катастрофой. Скип и его кузина затеяли маленький бизнес, связанный с экспортом риса, а она была занята учебой. Он обижался на то, что она не участвует в его деле, тем самым не соответствуя образу жены в его представлении. И ему не понадобилось много времени, чтобы найти замену. Ею оказалась подруга младшей сестры Лизы, и, как ни странно, Сьюзен вышла из всей этой грязной истории виноватой. Если бы она была дома, выполняя свои супружеские обязанности хранительницы очага, ничего такого не случилось бы. Поэтому в середине семестра тихо, незаметно, без скандала, Сьюзен приняла решение о переходе из Тихоокеанского университета на Хейстингский юридический факультет в Сан-Франциско, подальше от своего мужа.

Это самый отважный поступок, какой она когда-либо совершала. И в правильности своего выбора она сомневалась до сих пор.

Развод состоялся через шесть месяцев после того, как она уехала от Скипа. Три месяца спустя он снова женился, и ей всегда было интересно, оглядывался ли он назад, как она, и что при этом думал. Вряд ли она когда-нибудь об этом узнает. Когда им приходилось сталкиваться, он был осторожен и сдержан.

Сьюзен присоединилась к остальной компании. Она села на единственный незанятый стул и наклонилась вперед, чтобы окунуть веточку сельдерея в гуакамоль.

– Сократим калории, – легко пошутила она, нежно глядя на мать, которая в обеих руках держала чипсы, обильно политые соусом.

Лиза, которая была тонкая, как щепка, и при этом ела, как лошадь, показала Сьюзен язык.

– Бери еще, Бетси, – сказала она беспечно. – Рядом с Джейком ты выглядишь малюткой, так что никто тебя не упрекнет. – И принимаясь за очередной чипе, повернулась к Сьюзен и осторожно спросила: – А где же Билли?

Отец Сьюзен фыркнул при упоминании этого имени.

– Ха! – сказал он с отвращением. – Он, наверное, выкидывает один из своих знаменитых неприглядных номеров.

Бетси кинула на мужа выразительный взгляд. Сьюзен вздохнула и посмотрела в сторону. Здесь она всегда чувствовала себя напряженно. Она не могла дождаться отъезда. И зачем вообще она приглашала Билли куда-то? Неужели она никогда не поумнеет?

– Сьюзен, не защищай его, – сказал Баз, неправильно истолковав ее молчание.

– Кто его защищает? – Сьюзен допила то, что осталось от ее выпивки. – Я исчерпала все средства защиты Билли Донахью.

– Неужели этот день настал, – усмехнулся Джейк.

Сьюзен глубоко вздохнула. Всегда одно и тоже.

– Может быть, он подойдет к десерту, – предположила Бетси.

– Я не хочу, чтобы этот подонок появился сейчас здесь! – Джейк поднялся со стула и подошел к временно установленному бару, чтобы смешать очередную порцию «Уоллбанджера».

– Мы можем поговорить о чем-нибудь другом? – спросила Сьюзен расстроенно, и в разговоре установилось унылое затишье.

– Билли, наверное, сошел с ума, – наконец сказала Лиза. – Я удивлена, что он не сломался и не сделал тебе предложение.

Сьюзен изобразила сомнение на лице: у нее не было иллюзий относительно Билли.

– В чем дело? Ты что, грезишь? – Джейк выкатил глаза.

– Билли никогда не был тем, кто ей нужен, – сказала Бетси, обнимая дочь. – Джейк, когда ты собираешься прекратить пить и начнешь жарить рыбу?

Джейк поймал утром полосатого десятифунтового окуня, который, уже почищенный и порезанный, ждал на блюде.

– А когда ты будешь заниматься своим делом?

– Мама, папа, пожалуйста, прекратите! Можем мы провести один вечер без сражений!

Джейк втянул свое брюхо, пытаясь втиснуть его в брюки. Лицо его покраснело, а серые водянистые глаза злобно сузились.

– Что случилось, Сьюзен? Ты стесняешься нас перед своими друзьями?

– Нет, – твердо сказала Сьюзен, чувствуя приближение ссоры, жалея его, жалея мать.

– Да, ты стесняешься. Ты всегда стыдилась меня и матери.

Теперь Сьюзен встала лицом к нему. Она была высокой, но он был гораздо выше, и ее взгляд упирался в его бочкообразную грудь.

– Это неправда, – настаивала она, вытягивая шею, чтобы поймать его взгляд.

– Черта с два неправда!

Сьюзен отпрянула, удивленная тоном отца.

– Мы с твоей матерью гнули спины, чтобы вырастить тебя. А ты собираешься просто взять и уехать…

– Отец, я должна это сделать.

– У тебя есть обязанности здесь, девочка. Твоя мама рассчитывает на тебя.

Сьюзен ничего не ответила.

– Ты думаешь, что ты лучше любого из нас, – ты всегда так думала.

– Джейк. – Голос Бетси был неумолим.

Джейк вытянул большую дрожащую руку в сторону Лизы:

– Почему бы тебе, черт побери, не выйти замуж за кого-нибудь, как Лиэа вышла замуж за База? Или он недостаточно богат для тебя? Ты просто хочешь слишком многого.

– Я не… – Сьюзен начала отвечать, – уязвленная, но, не найдя ответа, повернулась с извиняющимся видом в сторону Лизы и База.

– Ты испортила вполне хороший брак, – едко продолжал Джейк.

– Откуда ты знаешь, что это был вполне хороший брак?

– Потому что я был поблизости. Возможно у меня нет твоих высоких степеней, но я знаю, кто счастлив, а кто нет. Или ты хочешь сказать, что счастливей Лизы?

Это было правдой. Лиза, вероятно, более счастлива, если счастье вообще можно измерить. С тремя прекрасными детьми и мужем, который обожал ее, Лиза буквально светилась удовлетворением. И вела напряженную жизнь. Казалось, она была президентом всего: Ассоциации любителей физкультуры, Маленькой Лиги своего сына, полного набора местных благотворительных учреждений.

Почему Сьюзен не сдавалась? Возможно, отец прав. Возможно, она гонялась за радугой. Ей всегда казалось, что у нее очень простые желания: работа, которая приносила бы удовлетворение, мужчина, с которым она могла бы разделить всю полноту жизни. На самом деле по крайней мере пятьдесят процентов этих желаний ускользали от нее, независимо от того, были ли они простыми.

– Мы с Лизой разные люди, – сказала Сьюзен. – По-разному обернулись и обстоятельства для каждой из нас.

– Черт побери, Джейк, оставь ее, – сказала Бетси, подходя к мужу.

Но он уже ничего не слышал и просто отмахнулся. Они слишком много хотели от него. Джейк был жителем Стоктона во втором поколении. Его отец работал на том же самом месте, где сейчас работал он сам, и Джейк всегда принимал свою судьбу. Он твердо верил, что люди должны придерживаться своего круга. И вряд ли это хорошая идея – начать болтаться с людьми другого класса. Это вызывало чувство неудовлетворенности и зависть. Слишком сильно выставляться плохо. Теперь все менялось, выходило из-под контроля. Старший сын тоже уехал из дома и жил в Бангкоке, работая переводчиком. После исключения из Беркли и поступления на военную службу он пошел учиться в армейскую школу переводчиков в Форте Орд, в Монтерее, где научился свободно говорить по-тайски, по-китайски и по-немецки. Средний сын Джейка был конструктором контейнеров, разрабатывал и поддерживал стандарты контейнеров, ящиков, канистр, банок и других вещей подобного рода. Он все так же жил в Стоктоне, но у него был вздорный характер, унаследованный ох Джейка, и они редко встречались. Поэтому Джейк возлагал все свои надежды – маленькие счастливые достижимые надежды – на Сьюзен. Почему она не могла довольствоваться такой жизнью, как у Лизы? Что происходило с его детьми?

Стол из стекла и мягкой стали закачался, когда Джейк со стуком поставил на него свой стакан.

Сьюзен почувствовала, что он избегал ее взгляда, когда рылся в кармане брюк в поисках ключей, и затем повел ее за собой. Следуя за ним, она думала, что это последняя ночь в родительском доме. Она не знала, что сказать отцу. Да и трудно с ним разговаривать. Его молчаливое присутствие было пугающим.

Наследующее утро, когда Сьюзен открыла глаза, она увидела яркий, ослепительный солнечный свет, разрезанный на узкие полоски, который пробивался через металлические жалюзи передвижного домика родителей. Услышав голоса снаружи, она стала прислушиваться с растущим напряжением и тревогой. Единственное, что она понимала из приглушенного разговора, это периодические «нет» отца. Скорее всего мать просила его извиниться, по крайней мере, попрощаться, а он отказывался.

Сьюзен отбросила одеяло, сшитое матерью много лет назад. В большинстве его лоскутков она узнавала остатки старой одежды, которую она или ее братья когда-то носили. Было легко выбрать те кусочки, которые принадлежали ей, потому что одежда ее братьев была более выцветшей, так как переходила от одного к другому.

Должна ли она смело выйти и посмотреть отцу в лицо или нет?

«Да», – подумала она, энергично поднимаясь со скрипучей кровати, на которой спала несколько последних ночей.

Она глянула в сторону спальни родителей, пытаясь понять, ночевал отец дома или вернулся утром.

– О, ты встала? – удивленно сказала мать, входя в комнату.

Дверь захлопнулась за ней, когда она подошла, чтобы, поцеловать дочь. Волосы Сьюзен были в беспорядке, старая ночная рубашка воскрешала воспоминания у них обеих.

– Я хотела попрощаться… – начала Сьюзен нерешительно.

– Он сам себе самый худший враг, – сказала Бетси. – Дай ему время.

Сьюзен посмотрела на мать, удивляясь, как она все эти годы справлялась с отцом.

– Ты знаешь, он умный человек, а вы, его дети, никогда не верили в это, – продолжала Бетси, разглаживая несуществующую складку на своем отутюженном ситцевом халате.

– Возможно, он был умен когда-то, мама, но сейчас он неумный. Он слишком занят борьбой со всем и со всеми. Он…

Бетси начала открывать жалюзи и остановилась, строго глядя на Сьюзен:

– Тебе просто нужно понять его. Вы, его дети, боитесь его…

– Мы боимся его?

– Да. Правильно. Он чувствует себя неуклюжим рядом с вами, невежественным. Я уверена, что он беспокоится, не будет ли хуже, если ты переедешь в Лос-Анджелес.

Бетси снова занялась жалюзи, и комната осветилась ярким светом. Сьюзен застыла на месте, наблюдая за ней, восхищаясь ее терпимостью и желая набраться от нее сил.

– Это тяжело для него – ты должна понять. Нравится тебе это или нет, но вы, дети, заставляете его чувствовать себя глупым, неполноценным неудачником. Потому что вы все достигли большего.

– А мы не должны были?

– Я не говорю, что вы не должны были. Я говорю, что вам нужно встать на его место, чтобы понять, как он себя чувствует.

Вещи Сьюзен были свалены в кучу сверху на чемодане, который лежал на полу. Она достала и отложила в сторону джинсы, носки и теннисные туфли.

– Может быть, мне сходить в порт, повидать его перед отъездом?.. – сказала она неопределенно.

Бетси наклонилась, чтобы подать ей руку.

– Оставь его в покое, Сьюзен. Я знаю твоего отца.

Недовольная беспорядком, в котором находились вещи Сьюзен, она положила их на пол и начала аккуратно складывать.

– Он любит тебя. – Она взглянула на рассеянную Сьюзен, сидевшую в нерешительности между двумя рубашками.

Бетси указала ей на голубую и продолжила разговор, не прекращая начатого дела:

– Он будет очень скучать по тебе. Но ему нужно время. Похоже, в твоем отъезде он видит единственное преимущество: на какое-то время Билли будет выкинут из твоей жизни. Но, с другой стороны, Лос-Анджелес далеко. И люди, с которыми ты будешь иметь дело, не совсем ему по душе.

Глаза Сьюзен увлажнились, когда она поглядела на мать. Она чувствовала трещину между ними, которая постоянно расширялась. На миг она представила себе, что родители прилетают в Лос-Анджелес навестить ее. В памяти еще не стерлась картина щедрого дома Кит и Джорджа и стиль богатой жизни, к которому она приобщилась там. Это было прекрасно, восхитительно, но родители никогда бы не смогли понять и принять его. Что она хочет? Чего же в действительности ждет? Казалось, наступило отрезвление, и теперь Сьюзен содрогнулась, сознавая, что ее затягивает водоворот противоречий. Деньги? Может быть. Но если это все, что ей нужно, то почему она испытывала чувство стыда и смущение. Деньги соблазняли, и было бы ложью сказать, что это не так. Но необъяснимым образом эти мысли заставляли ее чувствовать себя неуютно.

Сьюзен почувствовала на своей голове успокаивающую руку матери.

– Я думаю, ты должна ехать. Не обращай внимания на нас, – настаивала она. Ее лицо с морщинками и мешками под бледно-голубыми глазами выглядело усталым. – Я буду очень скучать по тебе, – сказала она сдавленным голосом. – Но со мной будет все в порядке. И с отцом тоже.

С благодарностью глядя на мать через пелену слез, Сьюзен взяла ее руки в свои и так держала их. Прощание оказалось в тысячу раз тяжелее, чем она могла себе представить, и эти чувства разрывали ее душу на части.

Печаль была неизбежна.

И все же она так рада уехать.

ГЛАВА 3

Тори надеялась, что Тревис будет отговаривать ее от переезда, что он, в конце концов, получит этот проклятый развод и женится на ней.

Но такого счастья она не дождалась.

Всего через три коротких дня она будет сидеть в самолете, прощаясь с Атлантой и приводя тем самым в исполнение угрозу, которой пугала Тревиса в течение многих лет. Она поставила ультиматум и проиграла.

«Определенно проиграла», – думала Тори, выбрасывая свидетельства его любви в уже полную мусорную корзину под столом, неуверенно задерживаясь на каждом из них и вспоминая то, что с ними связано.

Она сидела в своем кабинете и занималась уборкой стола, готовясь к отъезду. Правый верхний ящик стола почти весь заполнен богатством, накопленным за три с половиной года: аккуратно разложенными знаками внимания от Тревиса, с которыми она была не в состоянии расстаться.

Там были его записки, фотографии; сувениры.

Вот к чему она стремилась всем сердцем: разобраться со своей жизнью, привести в порядок кабинет и убраться из города. Тревис же вел изнуряющую кампанию, направленную на то, чтобы сломить ее. Всю неделю он посылал разные вещи: экстравагантные цветочные композиции, большие мягкие игрушки, глупые антикварные безделушки, идиотские телеграммы.

Цветы, уже не вмещавшиеся в кабинете, заняли всю приемную и холл.

Он не мог понять, почему она разрушает то, что считается совершенными отношениями. У них было общение, юмор, нежность и секс, который не утратил своего значения и по прошествии почти семи лет.

Он считал, что Тори совершает смертельную ошибку, выбрасывая на свалку все, что у них было общего, из-за отсутствия какой-то надежности своего положения.

Брак. Что, черт побери, в нем такого значительного?

Доверие, любовь, желание, общение – не было ли это все более важным, более долговечным, чем ничтожный клочок бумаги? Тревис провел с Тори больше времени, чем со своей женой, и искренне верил, что одна из причин этого то, что их не связывали узы брака.

На глаза Тори попалась фотография, на которой они с Тревисом; обнявшись, заклеивали большую табличку «ПРОДАЁТСЯ» табличкой «ПРОДАНО» перед домом в котором они вместе купили квартиру всего год назад.

Такое приобретение само по себе было большим обязательством. Тори рассматривала это как важный шаг в правильном направлении. Тревис, со своей стороны, смотрел на это как на выгодное вложение капитала, который всегда можно вернуть.

Ему нужны были ясно различимые пути отхода.

Тори достала фотографию из ящика, не пытаясь удержать неожиданно подступившие слезы, и опустилась на стул, думая о том, что все это похоже на один бесконечный дурной сон. Она так остро ощущала пустоту, что чувствовала себя совершенно больной. У нее болел живот, мускулы ныли. Она чувствовала себя так, будто у нее грипп, а в действительности все дело в том, что ей тридцать лет и она одинока. И у неё нет никаких перспектив для достижения той цели, которой, как она внезапно поняла, просто необходимо достичь.

Брак и дети – основа Америки. Почему она казалась себе алчной, желая этого? Почему думала, что это трудно получить? Потому что ей был нужен не только брак и дети, но еще и Тревис.

Совершенно потеряв самоконтроль, Тори уронила на стол фотографию, ставшую мокрой от слез, и принялась пристально ее разглядывать. Она смотрела на волнистые каштановые волосы Тревиса, испытывая желание запустить пальцы в эту густую шевелюру. Она взглянула на его глаза и уловила милый дьявольский блеск, который всегда присутствовал в них и всегда заставлял прощать, когда она решала больше не делать этого. Она вспоминала воскресенья, когда он приносил завтрак в постель на подносе, украшенном цветами, будил ее, затем нес на руках в душ и незабываемо любил ее. Они жили вместе так долго, как будто были уже женаты. Если бы не желание иметь детей, Тори пожертвовала бы законным браком.

Стук в дверь прервал ее мысли.

Секретарь, Кора Эн, полная сочувствия, стояла в дверях, новые старушечьи очки сидели на кончике носа. Кора Эн работала в компании еще задолго до Тори. Она была похожа на старую наседку, но все любили ее. Тори проследила за взглядом секретарши, которым та окинула комнату: книжные полки из хромированного металла и стекла опустели, картины были сняты со стен, ковер из хлопка свернут и связан в рулон.

– Сегодня он уже звонил раз тринадцать, а сейчас всего лишь, – Кора Эн посмотрела на элегантные золотые часы на своем широком запястье, – двенадцать часов. Хорошо еще, что он перевелся в Пич Три, а то бы сидел на моем столе.

Тори взглянула на мигающую красную лампочку на телефоне и почувствовала, что ее решимость начинает убывать. В течение последних двух недель она находила в себе силы отказываться разговаривать с ним по телефону, настояла, чтобы он переехал на три недели, за которые она приведет все в порядок и завершит дела на работе.

Она снова бросила взгляд на телефон, обдумывая свое желание взять трубку и поговорить с ним.

– Что вы собираетесь делать? Неужели не хотите видеть его до отъезда?

Тори кивнула. Она боялась увидеться с ним. Она дала себе обещание и не хотела нарушать его. И все же, несмотря на свое решение, чувствовала, что рука тянется к телефонной трубке. А вдруг он передумал.

Кора Эн зарылась носом в душистый букет роз, вдыхая их аромат.

– Даже мне становится жалко его, – призналась она. – Он сказал, что снова был на приеме у психиатра, и тот прописал ему валиум, и что он похудел на двенадцать фунтов.

Тори посмотрела на нее удивленно.

– Он рассказал все это вам?

– Удивительно, но он мой лучший друг. – Кора Эн убрала карандаш из-за своего уха. – Очевидно, он не предполагал, что вы действительно доведете это дело до конца. Откровенно говоря, милая, никто из нас не думал.

Красная лампочка на телефоне продолжала вспыхивать, призывая Тори подчиниться, пока она рассеянно перебирала аккуратно разложенные стопки бумаг на столе. Торопливый пульс лампочки, казалось, совпадал с биением ее сердца.

– Еще звонила ваша мать, – сказала Кора Эн, нарушая неловкую паузу, постукивая карандашом по бледно-зеленому блокноту для стенографии, который всегда был при ней. – Она хочет знать, сможете ли вы прийти вечером на обед. И еще, мистер Клейтон приходил как раз в тот момент, когда позвонил Тревис. Ему нужно поговорить с вами по поводу проекта «Чистая вода». Он просил заглянуть к нему в кабинет сегодня до вашего ухода.

Тори не могла сосредоточиться на словах Коры Эн. Она могла думать только о том, чтобы поднять трубку и поговорить с Тревисом. В верхней части живота, сведенного судорогой, явственно ощущался холодок, и ее заметно трясло.

– Просто возьмите эту чертову трубку, – сладким, голосом предложила Кора Эн, выходя из комнаты.

Моля о том, чтобы Тревис капитулировал, Тори подняла трубку. Она была сильно взволнована, но испытала удовольствие, услышав его голос.

– Зачем ты звонишь, Тревис? – спросила она осторожно, не выдавая своей радости.

Мысли Тори ностальгически утонули в прошлом, когда ее взгляд упал на смятое белое льняное платье, которое никогда не переставало будить сумасшедшие воспоминания. Это платье купил ей Тревис, когда они ходили вместе за покупками на Ленокс Мол. Они также купили умопомрачительный широкий пояс, который низко сидел на ее бедрах. Он стоил больше, чем платье, но Тревис настоял, чтобы она взяла его, потому что пояс «заводил» его. Так же, как и мысль затащить ее в примерочную.

Он распутно проследовал за ней, игнорируя осуждающий взгляд суровой старой продавщицы, которого они конечно же заслуживали.

Тори помнила большое тройное зеркало и то, под каким углом он его повернул, когда раздевал ее. Сначала пояс, которому он позволил соскользнуть на пол, затем молния платья на спине, которую он расстегнул зубами. На ней не было лифчика, – только французские сетчатые трусики, которые он никогда раньше не видел и которые заставили его опуститься на колени в чистом, исторгающем стон, восторге и потянуться к ним губами. Эта порочная нирвана продолжалась до тех пор, пока их неосторожные ласки не были прерваны резким стуком в дверь.

– Здесь все в порядке? – спросила подозрительная продавщица.

Все было превосходно!

За исключением того, что сейчас она готова разреветься.

– Мне нужно видеть тебя, Тори, – настаивал Тревис.

– Нет.

– Мне надо забрать некоторые вещи из дома…

– Нет, Тревис. Это нечестно. Я не могу видеть тебя, – выдавила из себя Тори.

Она ни в коем случае не должна была подходить к телефону. И не должна нарушить данное себе обещание еще раз.

– Если тебе что-нибудь нужно, пойди и забери сейчас. В любое время до семи часов.

Наступила очередная долгая пауза. Тори казалось, что она вот-вот услышит, как он думает.

– Как ты можешь уехать, не повидавшись со мной? – попытался он снова. – Почему бы нам просто не выпить вместе или сходить в ресторан?

– Тревис, я кладу трубку, – сказала она нервно.

Тори взглянула на цветы, расставленные по комнате.

Во все были вложены одинаковые карточки: «Не покидай меня, глупая ты женщина. Я люблю тебя!»

В этом был весь Тревис и она могла представить, как он говорит это, читая каждую из них.

– Доктор Росто считает, что ты должна уделять мне немного больше времени, Тори. Он думает, что ты пытаешься управлять мною. И что ты делаешь ошибку.

– Плевать мне на доктора Росто, – зло ответила Тори. – Я не пытаюсь. Мне больно. Я люблю тебя. Мне бы хотелось, чтобы у нас все закончилось по-другому. Но мне кажется, наши отношения – напрасная трата времени. Это тупик, так как я хочу выйти замуж, а ты – нет. И теперь для меня настало время заняться собственной жизнью.

– В конце концов, я действительно хочу жениться…

– В конце концов? Мы прожили вместе шесть с половиной лет. Даже больше. – Тори глубоко вздохнула. Она устала от этого разговора. – Черт побери, Тревис. Ты еще даже не развелся. Подумай об этом! Почему ты не разводишься? – Тори трясло от злости.

Она оглядела кабинет, стараясь почерпнуть силы в своем решении, которое ясно читалось в опустевших ящиках стола, голых стенах и коробках с вещами. Она приняла решение переехать и доведет свой план до конца.

С тяжелым сердцем Тори бросила трубку.

Остаток дня тянулся медленно, но без происшествий. Несколько заключительных деловых совещаний, несколько телефонных звонков и множество утомительных разговоров о том, что надо быть такой авантюристкой, как Тори, чтобы просто взять и уехать.

Несколько дней назад Тори чувствовала себя совершенно незаменимой. Казалось, никто в, конторе не знал, что они будут делать без нее – молодой волшебницы маркетинга, как ее называли. Паника по поводу ее отъезда, конечно, льстила. Но теперь, когда все пришло в порядок и машина бизнеса снова работала плавно без недостающей детали, Тори казалось, что она уже в пути. Она чувствовала себя так, как будто из нее выпустили воздух.

К четырем часам Тори решила уйти пораньше и улететь в Калифорнию вечером. Не было смысла оставаться в конторе, чтобы просто там болтаться. Чем быстрее она уедет из Атланты, тем счастливее будет. Она пошла на полный разрыв, и нужно сделать это быстро.

– Может быть, мне позвонить в авиакомпанию, милая? – спросила Кора Эн, когда Тори позвонила ей и сообщила о своем решении.

– Нет. Спасибо. Я сама это сделаю, – ответила Тори. – Мне все равно больше нечего делать.

И вот, позаботившись о билете на самолет и попрощавшись со всеми, Тори закрыла дверь в эту часть своей жизни. Она села в машину и в последний раз отправилась домой, всей душой желая, чтобы там оказался Тревис и остановил ее, и одновременно готовя себя к тому, что его там нет.

По дороге она проигрывала различные варианты развития событий. В одном, Тревис заявлял, что не может жить без нее. В другом, она, застав его дома, сухо просила уйти. Вариантов было много, и Тори перебирала их, мчась по автомагистрали, которая несла ее из Периметра, где она работала, к их дому на Ленокс Род в Бакхеде. Всюду, куда она кидала свой взгляд, возникали новые строения, в большинстве из которых была и ее доля. Хайленд Эстейтс был ее – от начала и до конца. Вход к моделям был обозначен большим красно-белым знаменем с логотипом компании на нем, разработанным с ее помощью.

Тори глубоко вздохнула, вбирая в себя яркое голубое небо и ощущая жаркую влажность дня. Так странно покидать Джорджию. Острая тоска пронзила ее при виде тучной красной земли, которая была свалена в кучу на обочине дороги рядом с очередным строящимся домом. Красная глина Джорджии; наверное, такое же чувство связывало Скарлет с землей Тары.

«Действительно, что-то есть в этой земле цвета меди, что привязывает жителя Джорджии к его корням, к густой пышности лесов, которые, кажется, на веки верные раскинули свои кроны», – думала Тори.

Тори припарковала машину на стоянке, расположенной в подземной части их дома. Затем положила портфель на коробку, которую взяла с собой из конторы, и с занятыми руками захлопнула дверцу машины. Как обычно, нагруженная множеством вещей – сумочкой, портфелем, разными бакалейными товарами, бельем из прачечной, – Тори знала, как подбородком нажать кнопку вызова лифта. Его большие металлические челюсти открылись и проглотили ее.

Когда Тори открыла дверь, Тревис сидел на кушетке, пил пиво и смотрел телевизор. Вид его вызвал у нее нервный зуд. Казалось, этот сюжет был в одном из сценариев, проносившихся в ее голове во время долгого пути домой. Но в котором из них?

«Пожалуйста, Господи, пусть этот спектакль будет с хорошим концом», – думала она, Тревис встал и выключил телевизор.

Потеря двенадцати фунтов веса была заметна по свободно висящим на нем джинсам. Его толстое брюшко, которое Тори находила милым и любила щипать, исчезло. Она ненавидела себя за то, что так ужасно хотела его, и что была такой слабой.

– Почему ты здесь? – спросила она холодно, заталкивая коробку ногой в квартиру, приготовившись обороняться и ожидая новых разочарований.

Тревис неуклюже подошел к ней, вручил банку пива, поднял коробку и поставил ее в пустой угол комнаты.

– Я только хотел попрощаться, – начал он.

– До свидания, – быстро ответила Тори, почувствовав, как сжалось сердце.

Когда он снова пошел к ней, она отпрянула.

– Я не собираюсь дотрагиваться до тебя, – пообещал Тревис, осторожно вынимая банку пива из ее рук, не коснувшись ее.

Самое печальное, что этого было и не нужно. Сам воздух между ними был заряжен сексом.

– Пожалуйста, уходи, – настаивала она срывающим голосом.

– Есть еще несколько вещей, о которых мы должны поговорить и которые надо решить…

– Поговори с Корой Эн. Я больше вообще не хочу с тобой общаться, Тревис. Ни одной секунды. Я не готова к этому.

– Тори, нам надо поговорить!

Когда он положил ладонь на ее руку, Тори почувствовала дрожь во всем теле. Ей хотелось, чтобы он схватил ее, поднял на руки и отнес в ванную комнату, чтобы существующая реальность исчезла. Вместо этого она резко рванулась в сторону.

– Тревис, я хочу, чтобы ты ушел отсюда! – крикнула она. – Просто, уйди. Ты что, совсем потерял совесть? Не догадываешься, как я себя чувствую?

– Я точно знаю, как ты себя чувствуешь! – закричал он в ответ.

«Как? – думала Тори. – Как я себя чувствую? Скажи мне».

– Ты хочешь быть со мной. Я хочу быть с тобой. Это сумасшествие – твой отъезд. Дай мне шесть месяцев. Что значат еще шесть месяцев? Давай посмотрим, как тогда мы оба будем себя чувствовать…

– Нет, – сказала Тори твердо. – Если ты не знаешь сейчас, то не будешь знать никогда.

– Это не так просто…

– Для нормального человека – это просто. Ты даже не можешь хотя бы пообещать. И вообще, не можешь принять решение. Если тебе кажется, что ты попадаешь в ловушку, если ты так к этому относишься, то я в любом случае не хочу выходить за тебя замуж. Я не хочу надевать на тебя ошейник…

– Тогда зачем выходить замуж? Зачем пытаться разрушить такие совершенные отношения? У нас все гораздо лучше, чем у любой женатой пары, которую мы знаем.

– Это всего лишь твое высокомерное мнение, Тревис.

Господи, ну почему они снова спорят об этом?

– Я не пытаюсь убедить тебя в чем-то. Я хочу выйти замуж. Ты – не хочешь жениться. Точка. Конец. Поэтому уходи отсюда. Пожалуйста. Оставь меня одну!

– Тебе хотелось бы, чтобы кто-то оставался с тобой лишь потому, что его к этому принуждает брак.

– Нет. Возможно. Я не знаю, – смущенно ответила Тори.

В действительности, может быть, она и хотела. Супружество, наличие детей были для нее гарантией того, что он не уйдет или, по крайней мере, ему будет сделать это труднее.

– Послушай, я знаю, ты хочешь иметь детей. Это все меняет, – сказал Тревис, успокаиваясь немного. Его голос смягчился. – Что ж, возможно, они у нас будут. Пусть так. Если ты действительно их хочешь. Не сомневаюсь, ты была бы хорошей матерью. Так что, если забеременеешь, то мы поженимся. Но только пусть это все идет естественным путем…

Тревис обнимал ее за талию. Его пальцы лежали на том самом поясе, перед которым он не мог устоять.

– Господи, я так соскучился по тебе, – шептал он ей на ухо, еще крепче прижимая к себе.

Его прикосновения мешали ей произнести вслух слова, которые пульсировали в голове: «Оставь меня!»

Последнее, о чем подумала Тори: «Мы падаем в никуда». Она чувствовала головокружение, мысли путались, когда он сжимал ее в объятиях, касаясь щекой щеки и нашептывая о том, как восхитительно, она пахнет. Она еще пыталась бороться с собой, когда его рот, по которому она, конечно, всегда будет отчаянно скучать пленил ее губы поцелуем. Его язык чувственно и настойчиво двигался вдоль шеи, заставляя ее тело извиваться; пока она, наконец, не ответила на его поцелуй и поняла, что сдается. В голове звенел сигнал тревоги, и сердце бешено колотилось, но все это было ничто, по сравнению с тем горячим желанием, которое будил в ней Тревис.

Ей хотелось отключить разум и просто отдаться чувствам. Она плакала, и он целовал её слезы, размазывая их по всему лицу.

Потом он сделал то, что она хотела все это время. Он поднял ее на руки, и, баюкая, понес в спальню, обходя коробки, легко опустил на постель, не прекращая о стоном целовать.

– Черт бы тебя побрал, Тревис, – ухитрилась скакать она, вся во власти его чар.

Волна жидкости прокатилась под ними в водяном матрасе, который приспосабливался к очертаниям тел и движениям. Когда его рука прошлась по ее животу, развязывая пояс и кидая его на деревянный пол, она на мгновенье вспомнила о матери, о билете на самолет. Родители ждали ее к обеду. Самолет улетал в половине третьего. Что она делает? Его руки теперь ласкали ее спину, расстегивая молнию. Она выскользнула из платья, тяжело дыша от горячего прикосновения его губ к своему животу.

«Господи, что со мной?» – думала она бессвязно, остро ощущая тепло и бархатистость его дыхания.

Физическое влечение к Тревису подчиняло ее, и все что она хотела в эту минуту, это физической близости с ним.

Забыть логику, забыть свою затею, поверить в то, что ей это необходимо. Сейчас правота желания была более требовательной, более сильной, Тори справилась с молнией на джинсах Тревиса, стянула и отбросила в сторону. Теперь они были единым целым, желающими одного и того же. Такое влечение существует на уровне, отрицающем логику, так что полученное наслаждение не кажется порочным и поэтому безгрешно.

Как бы она хотела поверить в эти его уловки, эти осколки привычного покоя, умоляющие ее остаться. Если бы она только могла предаться жизни, такой как она есть, и любить его без всех этих сложностей, не беспокоясь о будущем и обязательствах. Если бы только ей снова было двадцать три, и она не чувствовала, как ускользает время. Тори последний раз попыталась взять себя в руки, когда он откинул одеяло и очередная волна пробежала под ними. Теперь они были совершенно раздеты, и его губы двинулись вниз по ее телу, чувствуя отклик. Он лег, на бок, обхватив ладонями ее ягодицы.

Какие страсти бушевали внутри них. Какой хаос противоречий и неразберихи. Ничего больше не имело смысла: от частично упакованных коробок, которыми была заставлена их маленькая, всегда в безупречном порядке, квартира, до безумных мириад цветов, которые прибывали и сюда.

Теперь, когда Тревис был, внутри нее и целовал ее в лихорадочном возбуждении оттого, что никогда больше не увидит ее, Тори закрыла глаза и крепко обхватила его, двигаясь в ритме их желания, любя его больше, чем когда-либо хотела любить кого бы то ни было. Тишина в комнате нарушалась только звуком напряженно двигающихся тел.

«Попроси меня выйти за тебя замуж! Будь ты проклят. Получи свой чертов развод и обещай мне весь остаток своей жизни…» – слезы заливали лицо Тори, когда она вцепилась в него на краю кульминации, ожидая разрядки.

Когда это произошло, он последовал за ней в своем собственном экстазе. Затем Тревис изумил ее своим предложением.

– Ты не едешь в Лос-Анджелес, – произнес он, задыхаясь. Его тело все еще вздрагивало. – К черту все. Я женюсь на тебе.

Тори была слишком ошеломлена, чтобы отвечать. Она не так представляла себе это предложение, и не была убеждена, что верит ему. Слишком много было полупредложений от него в прошлом.

«Полу» – потому что они всегда зависели от какой-то отдаленной и ненадежной перспективы: от денег или от того, получит ли он развод. Помня длинную череду разочарований, она отстранилась и посмотрела на него, пытаясь заглянуть к нему в душу.

– Тори, в этот раз я именно это имею в виду, – заверил он, приподнимаясь на боку, чтобы заглянуть ей в лицо, и сжимая ее руки. – На самом деле.

Разрываясь между эйфорией и полным недоверием, Тори перевела взгляд с него на льдисто-голубую стену, которую они вместе красили, на картину в раме. По всей комнате были разбросаны их фотографии. И везде стояли коробки, помеченные для Беверли Хиллз.

– Я хочу, чтоб ты стала моей женой, – прошептал Тревис, еще сильнее сжимая ее руки.

То, с какой любовью он это сказал, заставило ее сердце подпрыгнуть, и она почувствовала головокружение от своей победы.

– А как насчет развода, Тревис? – Этот вопрос нервировал их обоих.

Он взбил подушку, сложил ее пополам и подсунул себе под голову.

– Не беспокойся. Я позабочусь об этом.

Тори медлила в нерешительности. Момент был такой драгоценный, такой хрупкий, и она боялась, что он разобьется вдребезги.

– Тревис, если ты подведешь меня опять, я никогда не прощу тебя. – Ее маленькая рука энергично сжалась в кулак, который она угрожающе прижала к его крепкой груди.

Сейчас, наблюдая за ней, он был воплощением невинности, и она устыдилась собственной недоверчивости.

– Что если я поклянусь на Библии, а? – Он улыбнулся, обводя указательным пальцем ее бедра.

– Не пойдет. Ты плохой католик.

– Ладно, тогда я поклянусь жизнью своей матери, – мягко сказал он и в угоду ей шутливо опустился на колени.

– На прошлой неделе ты хотел убить ее, – возразила Тори.

– Хорошо. Тогда я клянусь моим «порше»…

– Тревис, это серьезно… – сказала Тори, стараясь не улыбаться.

Она наблюдала, как его карие глаза осматривают комнату, затем ее саму, когда он раздумывал, что сказать дальше.

– Ладно, тогда какое ты хочешь кольцо в подтверждение нашей помолвки? – спросил он минуту спустя, бодро, вскакивая с постели и собираясь исчезнуть в ванной.

Вот это уже серьезно.

– Большое, – ответила она, улыбаясь, вопреки беспокойству.

– Какое большое?

– Достаточно большое, чтобы значительность вложения гарантировала, что ты не отступишь.

Тревис зажал себе голову дверью, как будто его кто-то душит, а потом продемонстрировал себя целиком, дабы уверить ее что с ним все будет в порядке. И закрывая дверь ногой, испустил громкий стон.

– Я заслужила это! – добавила Тори, перекрикивая шум включенного душа.

Оно не будет таким большим, как у Кит. Ее Джордж, наверное, зарабатывает в месяц столько, сколько Тревис зарабатывает за целый год. Но это ничего не значит для Тори. Она не помнила, чтобы у нее в жизни была более счастливая минута, тем эта.

Сидя в постели и разглядывая свои тонкие изящные руки, она издала тихий восторженный возглас. Зеркало на противоположной стене комнаты отразило ее радость, и она улыбнулась, заметив это, чувствуя себя молодой, прекрасной и вполне оправдавшей собственные надежды. Она была права все эти годы, не обращая внимания на слова родителей, твердивших что она выбрасывает на ветер лучшие годы, расточая их на Тревиса.

Возможно, это была весьма рискованная ставка. Может быть. Но они недооценили свою дочь.

Около дюжины коробок, стоявших в беспорядке по всей комнате, казалось, вторили этому настроению. Она посмотрела на них с благодарностью, совершенно не беспокоясь о том, что еще предстоит распаковывать их. Коробки были ее артиллерией. А цветы – его. И большое спасибо Сьюзен и Пейдж, потому что, если бы не они, ничего подобного никогда бы не случилось. Забавно, ведь она почти не знала ни ту, ни другую, и несмотря на это сегодня казалось, что они самые лучшие подруги. Ей не терпелось позвонить им, чтобы поделиться потрясающей новостью.

Тори выдернула бегонию из композиции, стоявшей рядом с кроватью, и воткнула в волосы. Затем встала с постели, обернула простыню вокруг обнаженного тела и, эффектно расправив ее, отправилась в ванную, к своему жениху.

ГЛАВА 4

Темный театр выглядел мрачновато и таинственно. Кошачьи глаза блестели в черноте проходов между рядами, которые были похожи на темные тени в свете бледной луны. Флуоресцируя, со всех сторон одновременно начали возникать молчаливые кошки – бегущие фигуры, пробирающиеся в сторону огромной ночной свалки, которой в настоящий момент была сцена для озорного джеликла[1] Т. С. Элиота «Кошки». Зажглись огни рампы, и блестяще выполненные декорации ожили, открывая своего рода грандиозную игровую площадку для кошек – причудливую свалку, на которой разбросаны отходы человеческого потребления, все весьма внушительных размеров.

Пейдж в гладком, облегающем тело костюме кошки, со светящимися электрическими глазами, с усами и в похожем на маску гриме скользила через декорации «Кошек», придуманные с богатым художественным воображением. Она исполняла танец на фоне композиции из металлолома, двигаясь крадущейся походкой вокруг ржавых кастрюль и сковородок, выброшенных короток из-под хлопьев, устаревших приспособлений, выкинутых швабр, отдельных частей велосипеда и гигантских выжатых тюбиков зубной пасты.

«Выразительней. Счет! Плечи назад. Живот втянуть. Достать. Потянуться. Вот так. Теперь резко. Прыжок. Быстро повернуться. Изогнуться. И держать…»

Она так часто слышала команды хореографа, что они звучали в голове громче, чем слова песен. Джаз, балет, акробатика; это были действительно талантливые кошки, кошки всех сортов, вполне претендующие своими ужимками и прыжками на премию Тони.

Пейдж взмокла от жара прожекторов и бешеного напряжения. Она танцевала так, как будто кроме нее на сцене никого нет. Она была центром всего, кошкой из всех кошек. Сегодня обычный ритуал танца, отработанный до автоматизма, она наполнила страстью гораздо большей, чем когда-либо.

Это был крик души. Как можно поверить, что это ее последний выход? Пейдж прощалась с мечтой, с которой выросла, и которая осуществилась лишь наполовину, одновременно в безумном порыве стремясь привлечь внимание к своему последнему выступлению. Какое искушение уйти от раз и навсегда зазубренного хореографического шаблона, которому все они следовали, вырваться из кордебалета и отдаться непринужденному исполнению. Она вспоминала великую Айседору Дункан, представляя, какую, свободу та, должно быть, испытывала в своем непревзойденном танце, в ритме, которым звучало ее тело и душа.

«Что они могут со мной сделать?» – спрашивала себя Пейдж, уже стоя на коленях и эффектно покачивая соблазнительным задом. – Арестовать? Бросить в тюрьму?».

«А как насчет остальных артистов? Это будет кошачье фиаско», – размышляла она, пока стая уличных кошек, с волосами, уложенными в художественном беспорядке, и гримом, скрывающим восемнадцатилетние лица, вилась вокруг нее, весьма убедительно фыркая.

Они были похожи на живые целлулоидные копии Пейдж в те годы, когда ее надежды еще устремлялись в небеса, а ее напористость была неудержима. Молодость. Для них ряды кордебалета пока что-то обещали. Теперь Пейдж не знала, завидовать им или жалеть. В тридцать лет любое обещание звучит как обман.

Пейдж надеялась, что Кэти – хорошенькая-танцовщица с краю – добьется успеха. У нее был выдающийся талант в сочетании с прекрасной техникой и великолепным стилем. И, кроме того, она была прелестна. Конечно, в конце концов, эта прелесть может стать ее гибелью. Ей нужно будет устоять при встрече с коварными и жестокими сторонами театра, избежать столкновений с не всегда дружелюбным окружением.

Пейдж была способной и даже талантливой. Она «приблизилась», как говорят в их среде, даже стала второй дублершей большой роли в «Сорок вторая улица». Но первая, дублерша была непростительно здоровой – совершенно не восприимчивой даже к обычной легкой простуде, и с мышцами, не подверженными растяжению. Пейдж проводила бессонные ночи, пытаясь представить себе, как избавиться одновременно от звезды и первой дублерши, чтобы получить хотя бы один шанс. Она вынашивала всякие нелепые фантастические замыслы: подсыпать им что-нибудь в кофе, похитить их на день или два. Легкое растяжение лодыжки, возможно, помогло бы достижению цели, но невозможно было подставить подножку обеим. Она даже представляла, как приглашает их на обед накануне представления и подмешивает Экс-Лэкс в шоколадное суфле, от которого сама, конечно, воздержится.

Пейдж напридумывала множество сюжетов, но так ни разу и не сыграла.

Любимые номера проносились, превращаясь в воспоминания еще до своего завершения. Это всегда был своего рода сентиментальный поток, который утекал вслед за последним вечером представления. Но сегодня был последний вечер на сцене для Пейдж.

Ее мысли перескочили на Сьюзен и Тори, и она стала размышлять о том, как они организуют свой отъезд. Голос Сьюзен звучал взволнованно, с энтузиазмом и на удивление нормально. Голос же. Тори звучал так, как будто ее отъезд означал поражение. Очевидно, она нуждалась в поддержке. Они обменялись несколькими короткими телефонными звонками, в основном, разговаривая с автоответчиком, уточняя детали. Каждая из них хотела быть уверенной, что другие действительно доведут дело до конца. Никто не хотел уйти с работы или оставить своего мужчину, чтобы оказаться в полном одиночестве в Лос-Анджелесе. Они нуждались друг в друге.

Заключительный номер «Кошек» быстро приближался к своему экстравагантно поставленному финалу, с нарастанием музыки, с бешеной пляской прожекторов, сопровождающих восхождение уличных кошек на небеса в космическом аппарате.

«Это я, – в шутку подумала Пейдж, – отрываюсь от этой жизни и поднимаюсь в другую. Конечно, там будут блестящие звезды, но действительно ли Беверли Хиллз – небеса?»

Когда в зале зажегся свет и представление окончилось, ее мысли устремились в другом направлении: завершение шоу с пронзительной ясностью обозначало конец карьеры, она как будто осознала собственную смертность. И когда она, кланяясь, улыбаясь, держась за руки с остальными актерами выбежала на оглушительные аплодисменты, то поняла, что сейчас испытывает больше эмоций, чем, возможно, когда-либо в своей жизни. Она была переполнена печалью, готовой вылиться наружу.

Она шаталась от неудовлетворенного страстного желания этого последнего взрыва аплодисментов, приготовленных для звезды, которые должны были принадлежать ей. Единственный раз и для всех она хотела быть именно той, которая прижмет этот самый заветный букет цветов к своему сердцу и расплачется после представления, потому что будет гордиться своим успехом, потому что публика любит ее и потому что она сама, любит себя. Это было видение, которое никогда не осуществится.

Овации нарастали, и вместе с ними нарастало беспокойство Пейдж. Некоторые зрители начали вставать, и продолжали аплодировать стоя. Пейдж наблюдала, как остальные последовали их примеру. Этого ждали все артисты.

Она чувствовала слабость в ногах. Они ныли, но не от напряжения мышц, а от страха. Господи, какой же высокомерной она была. Но откуда в ней такая нахальная самоуверенность? Не подменяла ли она одну фантазию другой?

– Почему я не могу поставить перед собой нормальную цель?

– Потому что ты сама – ненормальная. – Такой простой ответ дал ей парень из труппы, когда перед началом шоу они сидели в гримерной, и Пейдж в последний раз поправляла себе усы.

Они – ее друзья, ее братья по духу, такие же эксцентричные и непростые, как и их отношения. И она крепко сжимала их руки, стремительно выбегая для очередного поклона. Теперь Пейдж была звеном и двигалась как единое целое со всей цепью, а не сама по себе.

«Прекрати рыдать, ты, ничтожество», – сказала она себе, чувствуя, что ее грим летит к чертовой матери, вместе с грязным потоком, в который превращается толстый жирный слой краски на лице.

Она даже не могла вытереть слезы, потому что ее руки сжимали руки соседей.

Сегодня с утра кто-то рассказывал, что на днях затевается новая «мыльная опера», и Пейдж размышляла, не отложить ли отъезд на день или два, чтобы попробоваться на роль. Если она ее получит, то будет зарабатывать достаточно денег, чтобы переехать в Верхний Вест Сайд. Жить там – ее заветная мечта. Она могла бы скорректировать свои планы. Поступить в новый класс актерского мастерства. Может быть, съездить на каникулы в Европу. Обновить гардероб. А если она получит эту роль, то будут и другие. В конце концов, она прорвется. Она будет «принята» телевидением. До свидания, ряды кордебалета, здравствуй, национальное телевидение. У нее было предчувствие по поводу именно этой роли, именно этого шоу. Возможно, это судьба. Возможно, именно потому, что она планировала завтра уехать, и потому, что не слишком серьезно стремилась к этой роли, на этот раз она ее действительно получит. Аплодисменты стихали, но сердце Пейдж колотилось все сильнее. Одна лишняя проба – что она теряет, в самом деле?

У нее было обязательство перед Тори и Сьюзен. Но они могут поехать и без нее. Конечно, они поймут. Если бы Тори осталась в Атланте, из-за того что Тревис «сломался» и сделал ей предложение, Пейдж была бы только рада за нее. Кроме того, она оказала им обеим большую любезность, изменив их жизнь к лучшему. Пейдж останется в Нью-Йорке и станет сенсацией на телевидении. Сьюзен и Тори переедут в Беверли Хиллз, как запланировано, встретят своих миллионеров и выйдут за них замуж. И они все «будут жить счастливо и умрут в один день».

Но чего же на самом деле хотела Пейдж? Конечно, она могла бы сделать себе карьеру на телевидении в Лос-Анджелесе, может быть, даже гораздо легче, чем в Нью-Йорке. И к тому же ведь она уже решила всё это бросить? Ее карьера была столь же бесперспективна, как и роман Тори.

Было около трех часов утра, когда она в конце концов вернулась домой с прощальной вечеринки, которую устроили для нее друзья-актеры. Дом, в котором находилась ее квартира, был темным и жарким. В нем постоянно стоял запах из китайского ресторанчика, расположенного на первом этаже и торговавшего едой на вынос. Зимой этот запах был не таким сильным, но в июле и августе подъем на маленьком лифте становился тошнотворным примерно до восьмого этажа. Слава Богу, квартира Пейдж – на десятом.

Отперев несколько замков, она распахнула дверь и вошла в квартиру, сейчас почти пустую. За этот уикенд она продала всю обстановку, картины, старую одежду и посуду. Все, что осталось в этом крошечном месте – спальный мешок, который она одолжила у парня, жившего через коридор, подушка, кофеварка, телефон, который завтра будет отключен, но пока еще соединен с автоответчиком, маленькая кучка одежды, раскрытая шкатулка с косметикой и две спортивные сумки, упакованные для Лос-Анджелеса.

– Не знаю, – сказала она громко в пустую комнату, довольная своим последним планом.

Она решила, что если не попытается получить роль в этой «мыльнице», а в глубине души она верила, что эта роль должна стать ее, то ни когда себе этого не простит. Ее друг из труппы, знавший одного из продюсеров этого шоу, устроил пробу для Пейдж. Если она получит роль, то останется в Нью-Йорке, если же нет; безо всяких сожалений бросит все это раз и навсегда и улетит в Калифорнию в поисках новой жизни.

На автоответчике горел красный индикатор сообщений, и Пейдж, скидывая ботинки и сбрасывая на ходу одежду, устало пнула его ногой, включая воспроизведение.

Первое сообщение было от Тори, и слушая ее доверчивый голос на фоне потрескивания телефонных шумов, Пейдж ощутила мимолетное чувство вины и предательства.

Но мгновение спустя она остановилась, оглушенная новостями Тори.

Выходит замуж. Неужели Тревис действительно сдался и готов жениться? Пейдж не могла поверить собственным ушам.

Ее первой реакцией был гнев. Она была изумлена и задета тем, что Тори дезертировала. Но вслед за этим Пейдж вспомнила, что только что сама собиралась сделать то же самое, и смутилась, вспомнив о Сьюзен. Не может же та ехать в Лос-Анджелес одна. Она заработает нервное расстройство, оказавшись в одиночестве в большом доме в большом городе.

Изо всех сил стараясь разделить радость Тори, Пейдж рассеянно дослушала конец ее сообщения, содержащий бурные извинения и несдержанные восторги по поводу предстоящей свадьбы. Она распахнула единственное окно, рядом с которым раньше стояла постель, но густой теплый воздух не добавил свежести в маленькую студию, которая вдруг показалась еще меньше, чем была на самом деле.

«Прекрасно, ну и что теперь?» – думала Пейдж, отключив автоответчик посреди бодрого прощания Тори и размышляя, хватит ли теперь у нее духу пойти завтра на прослушивание.

Она опустилась на голый деревянный пол, теперь уже не застланный выцветшим, но таким милым персидским ковром. Черт побери, почему она должна чувствовать ответственность за Сьюзен? Ведь она уже большая девочка. Так что если Пейдж выйдет из игры, то только одна из их троицы поедет в Лос-Анджелес, что едва, ли было самым плохим вариантом из всех возможных. Сьюзен имела профессию – была адвокатом. И как она сама сказала, ей было бы гораздо лучше в таком большом городе, как Лос-Анджелес, чем в Стоктоне.

Пейдж сидела по-турецки в одном нижнем белье с капельками пота на животе. Она была почти уверена, что получит роль в «мыльной опере». Жизнь так устроена, что тебе всегда достается то, чего ты жаждешь, но обязательно с какой-нибудь проблемой в качестве бесплатного приложения: Вот она эту проблему и получила. Пейдж снова включила автоответчик, опасаясь что в его памяти для нее могут быть приготовлены другие маленькие сюрпризы.

– Привет! Это Дастин Брент.

Пейдж никак не ожидала услышать его снова, так как они уже обговорили все детали их приезда, и она задержала дыхание, думая, как будет странно, если он звонит все отменить. Что если он решил не совершать восхождение и его предложение насчет присмотра за домом отменяется?

Уже в самом начале его записи Пейдж поняла, как ее это расстроит, и подтянула колени к груди. Она с тревогой слушала дальше, моля Бога, чтобы не сглазить везение и не попасть в черную полосу.

Достаточно было одного голоса Дастина, чтобы она захотела отказаться от пробы на телевидении и отправиться в Калифорнию, ни о чем больше не думая. Это не имело никакого отношения к Сьюзен. Зато имело отношение к пальмам, превосходной погоде и притягательной силе богатых и влиятельных людей – таких, как Дастин Брент. Беспокойство, возникшее где-то глубоко внутри, вновь оживило то, что она чувствовала, когда ее осенила идея переехать, и она облегченно вздохнула, поняв, что он звонит не за тем, чтобы отменить свое предложение.

О чем, черт побери, она думала?

Пейдж оберегала себя, не желая признаться в том, что шансы добиться чего-то в театре минимальны, опуская годы в щель этакого гигантского автомата и ожидая от него хоть какой-нибудь отдачи. Маленькие победы, как раз в тот момент, когда она решилась уйти, могли бы помешать ей сделать это. Разбитые надежды грозили склеиться вновь. Но теперь появились шрамы, и она поняла, что пришло время достойно откланяться, пока она достаточно молода, чтобы сделать еще что-то со своей жизнью.

Допустим, она получит эту роль. Разве что-то изменится? Это была действительно хорошая роль в относительно популярном сериале. Но она не сделает ее звездой.

А Пейдж вовсе и не хотела больше быть звездой.

Она хотела, чтобы ее жизнь была подобна жизни Кит.

– Я полагаю, завтра знаменательный день. – От голоса Дастина довеяло свежестью. – Если ты сообщишь мне, каким рейсом собираешься лететь, я организую встречу в аэропорту.

С радостной решимостью Пейдж еще раз прослушала запись, теперь у Сьюзен Кендел Браун снова была соседка по комнате.

Как говорил Деймон Раньон: «Если долго иметь дело с деньгами, то часть их блеска может перейти на тебя».

Пейдж вспомнила эту фразу, в аэропорту Кеннеди, поднимаясь на борт самолета компании «Трансуорлд Эйр Лайн» и уверяя себя, что этот полет изменит ее жизнь.

Она прекрасно себя чувствовала, проснувшись утром, несмотря на то, что проспала всего несколько часов. Она освободилась от мечты, в которую больше не верила, и была счастлива от того, что наконец-то совершенно честна перед собой.

Она чувствовала себя на миллион долларов, который как раз предвкушала очень скоро заиметь на своем банковском счету.

Стройная брюнетка, очень похожая на Тори, стремительно подошла к стойке регистрации, она держала под руку своего спутника. Они над чем-то смеялись, восторженно глядя друг на друга. Конечно, это была не Тори. Настоящая Тори находилась в Атланте и, возможно, тоже выглядела восторженно.

Пейдж позвонила Тори рано утром, чтобы поздравить ее с помолвкой. Она постаралась, чтобы в голосе звучала радость, но Тори рассмеялась и сказала, что когда дело касается реальной жизни, то она играет неубедительно. После чего обе развеселились, чувствуя удивительную, если принять во внимание их недолгое знакомство, привязанность друг к другу.

– Эй, я надеюсь, этот парень в состоянии оценить, какой персик ему достался, – пошутила Пейдж, думая, что без Тори все будет по-другому.

– Я надеюсь. Спасибо… – протянула Тори ей в тон.

Затем неловко помолчала, и когда заговорила снова, в ее голосе появились серьезные нотки:

– Пейдж, я не знаю как тебя благодарить…

– Назови своего первого ребенка в мою честь. Как тебе такая идея? – снова отшутилась Пейдж.

Еще несколько нежных подтруниваний, и разговор иссяк, закончившись взаимными пожеланиями счастья и выражениями надежды на новую встречу.

Было странно, что, прожив всю жизнь в Нью-Йорке, Пейдж сказала грустное «прощай» только своей подруге из Джорджии.

В Нью-Йорке те, кто, казалось, были ее друзьями, на самом деле были коллегами, поэтому для дружбы всегда существовала преграда фальши из-за профессиональной ревности. Даже на последней вечеринке, которую актеры устроили в ее честь, не было слезных прощаний. Не было даже чувства разрыва. Их взаимоотношения имели другую природу. Все знали, что в любой момент обстоятельства могут столкнуть их лицом к лицу. Соревнование было тяжелым испытанием, и часто при этом в них проявлялось самое худшее. Их близость оказывалась «браком поневоле», и хотя они держались вместе, никто из них на самом деле не доверял другому; зависть и обиды были слишком сильны.

Пейдж предвидела, что единственное трудное прощание у нее будет с отцом. Но тот, как обычно, был в пути. Он был коммивояжером и представлял буквально все: от брелоков для ключей до теней для глаз. Сейчас в его жизни период, когда он занимался продажей сексуального кружевного женского белья, и Пейдж предполагала, что половину его он отдавал женщинам, которых соблазнял по пути.

Отец Пейдж, вдовец, был совершенно безответственным мечтателем. И хотя его возраст приближался к семидесяти, он все еще держался молодцом. Ее мать была единственным стабильным кормильцем в семье, и Пейдж всегда знала, что должна быть ей благодарна, но это оказалось нелегко.

Для матери жизнь всегда была серой реальностью, Для отца же она имела психоделический цвет с бесконечным количеством теней и оттенков. Пейдж росла, редко видя отца, потому что он постоянно был в разъездах. Однако все его приезды запоминались надолго, так как укрепляли в ней способность видеть яркую сторону жизни.

Когда Пейдж было одиннадцать, мать умерла от язвенного кровотечения. Отец сказал, что она замучила себя до смерти, беспокоясь о том, чего не могла изменить.

Именно из-за своего отношения к переменам Пейдж считала, что является средним арифметическим их общего генофонда. Она достаточно мечтательна, чтобы верить в свою способность изменить почти все, что угодно, и достаточно практична, чтобы сменить мечту, если та больше не выглядит перспективной.

Как раз сейчас Пейдж верила в перемены. Сомнение вызывало лишь то, что она сама точно не определилась в своих желаниях.

Пока поток пассажиров нес ее на посадку и потом в самолет, Пейдж разглядывала состоятельных пассажиров, в основном мужчин, рассаживающихся в первом классе. Сначала она со знанием дела оценила качество их обуви и портфелей, а затем подняла взгляд, чтобы подвергнуть критическому анализу пошив костюмов. Ей пришла в голову мысль, что если лететь в изысканном обществе первого класса, то можно познакомиться с парнем, который наверняка окажется богатым.

Все слышали о романах в самолете, когда за несколько часов полета можно познакомиться, пофлиртовать, а то и добиться кое-чего большего. Известно, что пять часов в обществе незнакомца создают удивительно интимную обстановку.

Если бы Пейдж купила билет на место у окна или у прохода, все могло бы остаться без изменений. Но так как она занимала среднее сиденье и была зажата между простуженным парнем и болтливой дамой, обладавшей размерами кита, то сочла необходимым предпринять попытку перебраться в первый класс. Неудачное место бросало ей вызов, в котором просматривалась рука судьбы.

Пейдж как раз вычисляла стоимость своего перемещения в другой класс, когда из прохода ее приветствовала хорошенькая блондинка-стюардесса. Она с преувеличенным восторгом похвалила броские, фантастические серьги Пейдж; напоминавшие летающие тарелки.

– Какие милые серьги! Где вы нашли такие? – спросила, стюардесса, когда Пейдж шагнула в сторону, чтобы не загораживать проход, потоку все еще продолжавших заходить пассажиров.

– У Блумингдейла, – ответила Пейдж.

– Боже мой, в Нью-Йорке мне всегда не хватает времени, чтобы ходить по магазинам, – жаловалась стюардесса, разглядывая серьги со страстным интересом, в то время как Пейдж с не меньшим интересом заглядывала за ее спину, в салон первого класса, где пассажирам уже предлагали французское шампанское, журналы и прочий сервис, соответствующий этому классу. – Ах, ладно. Может быть, в другой жизни…

– А что, если в этой? – предложила Пейдж, поворачиваясь к ней и осматриваясь вокруг, чтобы убедиться, что никто их не подслушивает. – Я предлагаю вам сделку. Вы устроите мне место в первом классе, и серьги ваши.

Пейдж наблюдала за тем, как стюардесса удивленно улыбнулась, пытаясь сообразить, серьезное это предложение или нет. Поняв, что Пейдж не шутит, и явно соблазненная, она сказала, что скоро вернется. Салон первого класса обслуживали две другие стюардессы, и можно было наблюдать, как хорошенькая блондинка шептала им что-то, что заставляло их поглядывать в сторону Пейдж. Их улыбки явно говорили:

«Почему бы и нет?» – приглашая, ее перебраться на свободное место.

Когда стюардесса принесла диет-колу и меню на этот рейс, Пейдж указала на мужчину, показавшегося ей знакомым и сидевшего через проход от нее двумя рядами дальше.

– Кто этот мужчина? Мне кажется, я его где-то встречала, – спросила она, силясь припомнить его.

– Карим Абдул-Джаббар, – наклонившись, осторожно прошептала стюардесса.

Пейдж на самом деле не заметила семифутового атлета, сидящего у окна, и только теперь пригляделась, думая, что это сообщение произвело бы на нее впечатление, если бы она знала хоть что-нибудь о баскетболе.

– Не он. А парень, сидящий рядом с ним? – поинтересовалась она.

– О, это Джери Басе. Он владелец Лейкерс. – Стюардесса понимающе усмехнулась. – Одинокий. Говорят, славный малый и очень веселый. Еще какие-нибудь подробности?

– Пока достаточно, – сказала Пейдж.

Басе ее явно заинтересовал. Паршиво, что он так поглощен разговором с Джабаром. Один раз он, правда, повернулся и посмотрел в ее сторону, но только и всего. Очевидно, это деловая поездка.

Сделка с серьгами оказалась выгодной в любом случае. Хотя пятичасовой полет и не привел к роману, он дал два интересных Лос-Анджелесских деловых знакомства, в результате которых у нее остались визитные карточки, а также мягкое погружение в первоклассный стиль жизни, который, как рассчитывала Пейдж, в дальнейшем станет для нее привычным.

ГЛАВА 5

Дом Дастина Брента выглядел как монумент, олицетворяющий цель Пейдж.

Это было большое строение в средиземноморском стиле, стоявшее на пригорке, с грандиозной, на голливудский манер, круговой подъездной дорожкой, обсаженной рядом пальм, в центре которой был устроен сильно заросший забранный в камень рыбоводный пруд.

Когда тяжелые железные ворота распахнулись, Пейдж удовлетворенно откинулась в блестящем на солнце черном «астон-мартине», который забрал ее из аэропорта. Ей не верилось, что она действительно здесь, что фантазия превратилась в реальность, что эта изумительная величественная роскошь будет ее новым домом.

На протяжении всего пути она пыталась представить свою будущую «резиденцию», создавая яркие картины. И когда Эвонна, секретарша Дастина, сообщила, что они почти приехали, Пейдж попыталась угадать дом. Но именно этот дом она не посмела бы выбрать – он был слишком безупречен.

В большом круглом зеркале, установленном на обочине для обзора дороги, она увидела себя в сияющей спортивной машине, въезжающей в шикарные ворота, и подумала с легким волнением, что пока все замечательно. Досадно было лишь то, что ее не встречает Дастин. По дороге Эвонна рассказала Пейдж, как они с Дастином пересекли Соединенные Штаты, и затем она полетела на запад, а он – на восток. По пути ему необходимо уладить неожиданно возникшее дело в Нью-Йорке.

Одинокий, при деньгах – и скоро уедет из страны. Очень жаль!

– У меня как раз достаточно времени, чтобы провести короткую экскурсию, – торопливо извинилась Эвонна, когда они вошли в дом.

Ее светло-шафрановые юбка и блузка плавно колыхались в такт шагам. С огромной пряжкой на натуральной раковины моллюска на поясе и с элегантными серебряными украшениями с топазами, хорошенькая рыжая секретарша Дастина как бы сливалась с мягкой калифорнийской отделкой дома, в интерьере которого было гораздо больше вкуса, чем Пейдж ожидала увидеть, учитывая, что его обитатель – холостяк.

Дом, казалось, сошел со страниц архитектурного дайджеста. Впрочем, так оно и оказалось.

Серо-зеленые плитки выстилали пол огромного холла, стены которого были выкрашены в землистый чувственный цвет, напоминающий о южной Испании. Из огромных незанавешенных окон открывался вид на живописный ландшафт. Обстановка, казалось, была пропорционально увеличена, чтобы приспособиться к масштабам комнаты – основательная, но не подавляющая. Здесь были плетеные стулья с пухлыми белыми льняными подушками, шезлонги из пальмы и тростника, два могучих кресла с кручеными ручками, обитыми тканью мягких желто-белых тонов. Пейдж заметила коллекцию редких индийских корзин, расположенную вдоль одной из стен. А с другой стороны комнаты – пальму, с листьями в форме рыбьего хвоста, парящую высоко у расходящегося лучами величественного потолка, выгнутого так, как будто в него ударил штормовой ветер.

Экономка, говорящая по-испански и представленная Марией, поднялась наверх с теми повседневными вещами, которые Пейдж упаковала в две новые холщовые спортивные сумки.

– Размышляете, сможете ли вы привыкнуть ко всему этому? – шутливо спросила Эвонна, ловко огибая мраморную скульптуру, в которую Пейдж чуть не врезалась.

На крошечной табличке под этой чисто мексиканской работой значилось «Зунига».

«Еще бы чуть-чуть – и конец Зуниге», – подумала Пейдж с нервным смешком.

Следуя за своим элегантным экскурсоводом, она пыталась охватить все единым взглядом.

– Остановите меня, если у вас появятся вопросы.

– М-м-м. Спасибо, – сказала Пейдж, несколько переполненная впечатлениями, когда они прошли через гостиную в не менее впечатляющую берлогу, где целая стена была отдана фотографиям.

Это был интересный экскурс в жизнь Дастина, дающий представление о практически незнакомом хозяине дома. На фотографиях он был со своими друзьями, знаменитостями, политиками. Здесь же – множество снимков, привезенных из путешествий. Дастин, катающийся на лыжах в Гстааде; Дастин в обнимку с экзотической девушкой на берегу пустынной бухты; Дастин в Японии с целой армией улыбающихся японских ребятишек.

– Что вы будете делать теперь, когда Дастин продал свою компанию и сам надолго уехал из страны? Вы собираетесь продолжать работать на него? – поинтересовалась Пейдж у Эвонны.

– Как вы, возможно, уже заметили, Дастин – необычайно милый парень и исключительно щедрый…

Эвонна улыбнулась, влюбленно глядя на фотографию своего босса, на которой он, казалось, улыбался ей в ответ.

– Видите ли, хотя он продал свою компанию, у него все еще много деловых интересов. Я буду следить за ними. Кроме того, остается корреспонденция. Но, в основном, он сказал, что уходит в отпуск, так что у меня тоже каникулы. Когда он возвратится, мы оба вернемся к работе.

– Он когда-нибудь был женат? – спросила Пейдж, заметив, как много красивых женщин представлены в галерее фотовоспоминаний.

При ближайшем рассмотрении обнаруживалось, что только одна из них повторялась.

– Да, ее звали Яна. – Взгляд Эвонны, казалось, был прикован к хорошенькой брюнетке.

Пейдж как раз начала размышлять о том, что довольно странно держать на этой стене такое количество фотографий своей бывшей жены, когда Эвонна начала объяснять, что его жена разбилась во время учебного полета пять лет назад. В самолете была какая-то неисправность, и он упал в горах Санта Моники.

– Дастин даже не знал, что она берет уроки пилотажа, – сказала Эвонна, хмуря брови. – Она хотела сделать ему сюрприз, потому что он увлекался самолетами и любил летать. Представляете?

Пейдж перевела взгляд на следующую фотографию Дастина, посмотрев на нее другими глазами. Ей уже было не так весело.

– Как долго они были женаты?

– Всего несколько лет. Она была действительно необыкновенной. Очень похожа на Дженнифер О'Нейл.

– У них были дети?

– Нет.

– Странно, почему он не женился снова?

– Яна была просто неподражаема, – тихо сказала Эвонна.

Они обе посмотрели на свадебную фотографию, которая висела с краю. Беззаботная радость на лицах новобрачных вызвала у Пейдж легкий озноб.

Затем, меняя тему, Эвонна показала длинным наманикюренным пальцем на бар, где в серебряном ведерке со льдом торчала бутылка шампанского. Рядом стояли три фужера.

– Дастин оставил это для вас и ваших подруг, хотя, как я теперь понимаю, вас будет только двое. Он сказал, что так как не сможет быть здесь, чтобы лично выпить за здоровье каждой из вас, то сделает это мысленно.

«Он во всем хочет быть оригинальным», – подумала Пейдж, замечая дорогую марку шампанского «Кристалл».

Дать Эвонне шесть месяцев полуканикул, предоставить свой дом и машины в распоряжение почти незнакомых женщин… Щедрость – это еще мягко сказано. Из того, что она слышала от Кит, ей было известно, что он субсидировал других альпинистов в восхождении. Пейдж ужасно хотелось спросить Эвонну, был ли он таким щедрым до того, как продал свой бизнес за пятьдесят миллионов долларов. Что-то подсказывало ей, что ответ был бы утвердительным.

Под впечатлением от всего увиденного, Пейдж прошла вслед за Эвонной на кухню, где необыкновенный вкус Дастина Брента был также очевиден. Все вылизано, автоматизировано и выглядело рационально: черные гранитные крышки столов, белоснежные шкафчики, отделанные нержавеющей сталью, электрические печи и холодильники.

Одна часть была полностью посвящена индийской кухне, и пока Пейдж, заинтригованная, с любопытством осматривалась, Эвонна рассказывала, что после того как Дастин побывал в Индии, он полностью разочаровался в американском способе приготовления блюд и привез повара из Нью-Дели, чтобы тот лично проинструктировал его. Эвонна, крутившая в руках свою сережку – топаз, оправленный в серебро, показала в сторону стены, заставленной кулинарными книгами, и объяснила, что половина этих книг были переводами ценных индийских изданий.

«Что за жизнь», – подумала Пейдж.

– Дастин такой увлекающийся. Он безумно влюбился в Пикассо, но так как ему не хватало наличных денег, а без Пикассо он жить не мог, то продал один из домов, – поведала Эвонна, усмехнувшись, пока они поднимались по лестнице, ведущей на второй этаж. – Он любит часы, – добавила она, продолжая доказывать неподражаемость своего патрона. – У него 102 различного вида часов, некоторые из них настоящая редкость. И он любит свитера, у него буквально фунты свитеров из кашмирской шерсти…

Они вошли в спальню Дастина, которая была, возможно, самой сексуальной спальней из всех, какие видела Пейдж. Она была большой, обтянутой плюшем, совершенно мужской и вмещала в себя личный кабинет, красиво обставленный гимнастический зал, парную, джакузи, два огромных стенных шкафа и, как с удивленным смешком обнаружила Пейдж, там была даже кровать. Что-то чувственно приятное содержалось в этой явной экстравагантности, в фунтах свитеров из кашмирской шерсти, сложенных опрятно один на другой, всех вообразимых цветов, и в бесконечных рядах обуви – от лакированных штиблет и ботинок из змеиной кожи до спортивных тапочек.

Пейдж предвидела, что она одолжит парочку этих божественных свитеров, подвяжет их и подложит плечики, добавит яркую спортивную куртку большого размера и закатает рукава.

Но после короткой экскурсии по спальне Даетина Эвонна сказала, что это единственная часть дома, куда вход запрещен. Наверху находились еще четыре спальни, все также изысканно обставленные, с ванными комнатами, которые были больше квартиры Пейдж.

«Бывшей квартиры», – напомнила себе Пейдж с удовлетворенной улыбкой, все еще не теряя надежды одолжить свитер.

Позже, стоя под обильными горячими струями воды, намыливая волосы роскошным шампунем с ароматом свежих кислых калифорнийских лимонов и при этом не стукаясь локтями о стены, Пейдж решила, что влюбилась.

Она влюбилась в свою новую жизнь, в этот дом, в Беверли Хиллз. Она влюбилась в неограниченные возможности, которые, казалось, ожидали ее здесь: мужчины, деньги и солнце. Чем больше она об этом думала, тем больше ей нравилось. Что-то глубоко внутри заставляло ее чувствовать, что она все это получит. И первый раз в своей жизни она почувствовала себя уверенно. Уверенно и оптимистично.

Пейдж вышла из душа и завернулась в махровое персиковое полотенце. Протерев окошко в запотевшем зеркале, она рассматривала в нем себя и думала о Тори, и о том, как идеально ей подошли бы именно эти апартаменты для гостей, которые следовало бы назвать «Апартаменты Джорджийского Персика». Стены ванной комнаты оклеены обоями в серебристо-персиковых тонах, а стены спальни отделаны мягкой персиковой замшей. Даже постельные принадлежности украшены роскошными брызгами персиковых пальмовых ветвей, вышитых шелком. Когда Пейдж вошла в просторную чудесно персиковую комнату, наслаждаясь ее роскошью, она услышала звонок в дверь.

«Наконец-то, Сьюзен», – подумала она, роняя на пол полотенце и хватая халат.

Пейдж едва успела его накинуть, когда подбежала к лестничной площадке и увидела, как Мария открывает дверь.

С растрепанным и неопрятным видом после долгого пути из Стоктона в дом неуверенно вошла Сьюзен, одетая в джинсы, подростковую футболку и теннисные туфли, с благоговением в глазах. Пейдж наблюдала, как она с застенчивой улыбкой передала экономке всего лишь два скромных чемоданчика, и та приняла их с нескрываемым любопытством.

– Ты, должно быть, шла пешком! – закричала Пейдж сверху, приветствуя подругу озорной улыбкой.

Это немного напоминало прибытие первой соседки по комнате в студенческое общежитие.

* * *

Направляясь через вестибюль отеля «Рид Карлтон» на завтрак с матерью, Тори уловила в зеркале свое отражение. Ее порадовало то, что она выглядит так же хорошо, как и чувствует себя. Высокая, красивая и уверенная в себе. На ней был бледно-розовый костюм из кожи, шелковая безрукавка цвета слоновой кости и короткое серебряное ожерелье. Рукава на ее большом жакете с подкладными плечами были подвернуты почти до локтей. Кожаные брюки в обтяжку тихо поскрипывали при ходьбе в ритме звучавшей у нее в голове веселой мелодии из «Утром я выхожу замуж». Конечно, на самом деле, этим утром она не выходила замуж, но скоро выйдет. Скоро! Господи, до сих пор трудно поверить..

Обеденный зал ресторана приветствовал ее звоном дорогого фарфора, серебра и хрусталя. Сегодня был один из тех дней, когда она чувствовала, что все провожают ее взглядами. Каждого она встречала уверенной улыбкой, делясь своей радостью, заражая ею окружающих. Окинув взглядом плюшевый, кактусовых тонов зал, выполненный в современном архитектурном стиле, но с классической отделкой, она заметила мать, которая уже заняла место и просматривала меню через очки в мандариновой оправе, вполне сочетавшиеся с ее льняным костюмом мандаринового цвета.

– Привет, – жизнерадостно сказала Тори, устраиваясь на инкрустированном розовым деревом стуле, выдвинутом для нее одним из многочисленных шныряющих вокруг официантов.

– Ты прекрасно выглядишь, – констатировала мать, отрывая взгляд от меню в кожаном переплете и глядя на нее поверх очков, сидевших на кончике такого же изящного аристократичного носа, какой унаследовала от нее и Тори.

– Спасибо, – ответила Тори, – ты тоже чудесно выглядишь.

Аманда Митчел выглядела чудесно всегда. Даже когда она шла на рынок, то выглядела величественно с прической и макияжем. Это ее стиль. Она была уверена, что каждый должен выглядеть всегда превосходно. Для нее внешний вид был предметом, гордости и самоуважения. Сегодня она выглядела особенно хорошо. Размышляя над выбором блюд, Аманда последний раз заглянула в меню, а затем, решительно отложив его в сторону, сняла очки и перешла к делам дочери.

– Итак, ты добилась своего, – сказала Аманда, придавая своим словам оттенок поздравления, откусывая от пучка сельдерея и салютуя дочери ярко-красной «Кровавой Мери».

Ее утонченное лицо представляло собой маску, по которой Тори никогда ничего не могла прочесть. Голос матери звучал удовлетворенно, когда Тори сообщила ей по телефону о помолвке с Тревисом, но ее радость всегда казалась такой наигранной.

– Чудо из чудес, верно? – улыбнулась Тори.

Какого черта, она была настолько счастлива, что нужно было нечто большее, чем ее циничная, разочарованная в жизни мать, чтобы испортить ей настроение. Подошел официант, и Тори заказала «мирассо шардоле», который подавался в бокале.

– Мне не хочется говорить об этом, Тори, но когда развод Тревиса станет свершившимся фактом?

Тори ожидала, что мать заговорит об этом.

– Дело о разводе уже у его адвоката, – выдала она готовый ответ.

Мысли Аманды, казалось, неслись с бешеной скоростью.

– День бракосочетания уже назначен?

– Мы рассчитываем где-нибудь в декабре. Это зависит от того, что скажет Сэм – его адвокат.

Брови Аманды изогнулись.

– Слушай, я знаю, что ты и отец не в восторге от Тревиса, вы не доверяете ему. Но можете вы просто порадоваться за меня, о'кей?

Тори поняла, что была неправа насчет несокрушимости своего настроения; несомненно, сейчас оно уже окончательно испорчено. Всего за несколько минут Аманда умудрилась это сделать. Тори выпрямилась и взглянула в ту сторону, где официант наливал заказанный ею напиток, который как раз сейчас ей понадобился. Она сосредоточила свое внимание на настенной композиции из фарфоровых фруктов.

– Мы любим Тревиса. – Мягкий голос Аманды звучал спокойно. – Просто его репутация не располагает меня к тому, чтобы встречать его с распростертыми объятьями и ставить на него сбережения всей моей жизни.

– Ты никогда не любила пари, – сказала Тори, стремясь перевести все в шутку. Но Аманда даже не улыбнулась. – Послушай, Тревис всерьез намерен жениться. С первой женой он совершил ошибку – мы все иногда совершаем ошибки – и на этот раз он очень осторожен.

Аманда открыла рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого сдержанно вздохнула. Тори знала, что это уловка, к которой прибегала мать, когда хотела сказать что-то, что было некстати.

– Что? – спросила Тори вопреки здравому смыслу, осознавая, что попадается на старую приманку.

– Ничего.

«О черт!»

– Продолжай, мама, что? – настаивала Тори нетерпеливо.

Принесли ее напиток, и она сделала спасительный глоток, наблюдая, как за всеми остальными столиками люди, казалось, так замечательно проводят время, весело болтая и ожидая начала обычного показа моделей, который проходил в «Риц Карлтон» по пятницам за завтраком. Она оглянулась, чтобы посмотреть, не начался ли еще показ, и поскольку Аманда продолжала многозначительно молчать, спросила с нажимом:

– Что ты хотела сказать?

– Ты действительно считаешь, что Тревис тебя любит?

Тори захотелось встать и уйти. Она посмотрела на свою мать скорее с изумлением, чем гневно.

– Мама, конечно он меня любит. Ведь Тревис хочет жениться на мне.

– Это не его инициатива…

– Может быть, он просто безынициативный…

– Ты поставила ему ультиматум, Тори. Женись – или я уеду в Калифорнию…

– Я не имела в виду ультиматум и преподнесла свой отъезд совсем не так. У меня была потрясающая возможность переехать в Калифорнию, и я подумала, почему бы, черт возьми, нет? – Тори трогала логотип со львом и короной на своем бокале, пытаясь сдержаться. – А что я, по-твоему, должна была делать? Просто остаться? Оставить все как есть? Ведь именно ты была всегда недовольна нашими отношениями.

Аманда неторопливо отпила из бокала, прежде чем ответить.

– Ты могла бы порвать с ним, но все же остаться в Атланте.

«Почему я вообще спорю с ней? Я выхожу замуж. Я счастлива. Кого интересует, что она думает?» – подумала Тори, а вслух сказала:

– Я все еще думаю, что если бы Тревис не сделал мне предложение, то для меня было лучше уехать в Калифорнию. Новая среда, новые люди, и я была бы достаточно далеко от него, чтобы не уступить, как происходило прежде.

Это было то, что доводило Аманду до отчаяния.

– Тревису нужен хороший тычок под ребра, – продолжала Тори более сдержанно, поскольку все складывалось так, как она хотела. Просто ей необходимо какое-то время, чтобы привыкнуть к этому новому чувству уверенности. – Он мог никогда не проявить инициативу, – продолжала она, – мог оставить все как есть, потому что ему так удобнее. Ему наплевать на брак, а мне – нет!

– Как ты можешь выйти замуж за того, кто не хочет на тебе жениться?

– Я думаю, он хочет на мне жениться.

– Он не хочет терять тебя – это все, в чем ты действительно можешь быть уверена. Он принял решение по принуждению…

Когда официант снова подошел к их столику, чтобы принять заказ, Тори уже совершенно не хотелось есть. Она слушала, как мать заказывает холодное жаркое из телятины с соусом из голубого тунца и «вианде де Гриссоне». Это было как раз то, чего бы Тори с удовольствием поела, но аппетит испарился вместе с хорошим настроением.

– Для меня – свежие фрукты и сыр «Коттедж», – заказала она легкую пищу.

Затем подумала, что мать постоянно ей противоречила, что Тревис действительно хочет жениться на ней и что она напрасно позволила себе распсиховаться. Целью этого завтрака было поговорить о свадьбе, а не анализировать мотивы Тревиса. После завтрака они собирались идти выбирать кольцо для помолвки. Это была идея Тревиса. И именно на этом Тори хотела сосредоточиться. Она хотела вернуть себе приподнятое настроение.

То, что случилось дальше, сделало это возможным. Как вестник с небес возвратился официант с заиндевевшим ведерком, в котором покоилась бутылка любимого шампанского Тревиса.

– Мисс Митчел, – сказал он с теплой улыбкой, как бы давая высокую оценку этому красивому жесту, – комплименты от мистера Тревиса Уолтона. Он сказал, что увидится с вами позже, у Тиффани. И еще что-то насчет того, чтобы вы обошлись полегче с каким-то парнем. Сохраняйте полное спокойствие.

Тори облегченно вздохнула, поблагодарив официанта с преувеличенным энтузиазмом. К ней вновь возвратилась ее уверенность, и она посмотрела на мать, чувствуя себя счастливой и даже сильной благодаря этой победе. Ей хотелось расцеловать Тревиса за то, что он не разочаровал ее.

ГЛАВА 6

Пейдж и Сьюзен вовсю пользовались преимуществами своего нового благодатного жилища, погрузившись в клубы пара, поднимавшегося над джакузи, огромной ванны с гидромассажем, расположенной под открытым небом, и вдыхая аромат вечернего воздуха.

Теплый вечер располагал к лени, и они прекрасно провели время, отмечая за обедом свой приезд в новый город, разговаривая о жизни, которую оставили позади, и строя планы на будущее.

– Верь – не верь, а все это на самом деле случилось. Мне кажется, я умерла и поднимаюсь на небеса, – сказала Сьюзен, подставляя свои лопатки под горячий поток воды, вырывающийся из отверстия, и блаженно потягивая шампанское, которое Дастин Брент оставил для них.

Она на минуту закрыла свои большие голубые глаза, с удовольствием вздохнула и быстро открыла их снова, немного побаиваясь, что эта прекрасная картина может исчезнуть. К счастью, огромный, прекрасно ухоженный сад за домом Дастина не был галлюцинацией, навеянной алкоголем.

Вечером обнаружила себя в полную силу армия сверчков, которые, подумала Сьюзен, так же довольны жизнью, как и она. Сьюзен наблюдала, как они причудливо метались туда-сюда с сиянии переливчатых огней, рассеянных по всему пышному саду, в котором были прелестные цветочные клумбы, пара больших старых деревьев с массивными ветвями и большой прямоугольный бассейн, заманчиво светившийся в лунном свете, придававшем ему достаточно соблазнительный вид для того, чтобы прыгнуть в него, лишь только в джакузи станет слишком жарко.

Пейдж зевнула и допила шампанское, оставшееся в бокале, затем протянула руку к почти пустой бутылке и снова его наполнила.

– Так я, пожалуй, избалуюсь. После свадьбы Кит и этого, я не думаю, что смогу вернуться к дешевой гадости, – сказала она, с особым наслаждением смакуя «Кристалл».

Пейдж снова погрузила свою обнаженную грудь в воду, жалуясь на то, что ее размер недостаточно велик.

Сьюзен смущенно засмеялась, еще не привыкшая к откровенности подруги, но надеясь, что со временем привыкнет. Ее грудь, несомненно, меньше, чем у Пейдж, полностью открыта, и, застеснявшись, Сьюзен скользнула глубоко под воду. Как могла Пейдж с такой восхитительной фигурой даже подумать о том, чтобы жаловаться?

«Что за чертова работа – быть актрисой, и чтобы внешность имела такое большое значение?» – думала Сьюзен.

– Итак, ты завтра идешь на фирму Кит? – спросила Пейдж.

Сьюзен согласно кивнула. Она договорилась о встрече сразу, как только приняла решение переехать.

– Кит рекомендовала еще несколько фирм. Я бы хотела продолжать заниматься трудовым правом, а они почти этим не занимаются. Их фирма занимается больше представительством, немного недвижимостью…

– Да, но ее фирма приносит удачу, – с усмешкой заметила Пейдж, снова поднося к губам бокал, – она произвела Джорджа. Не забывай, мы приехали сюда, чтобы поднять уровень нашей жизни. Работу найти просто, а Джорджа, держу пари, нелегко. На что мы рассчитываем, познакомиться с денежным мешком или с бедным поденщиком?

Сьюзен снова рассмеялась. Пейдж подзуживала ее весь вечер.

– Ты знаешь, я могу представлять и противоположную сторону, – парировала Сьюзен.

Она чувствовала себя немножко предательницей, произнося эти слова. В Стоктоне, защищая интересы людей, чья жизнь действительно в какой-то мере зависела от нее, она получала большое удовлетворение от своей работы. Ее отец работал в доках в отвратительных условиях, и хотя она имела дело в основном с фермерскими рабочими организациями, она занималась работой с особым рвением.

Пейдж как будто забыла о существовании противоположной стороны, но теперь с одобрением выразительно склонила голову. Поразмышляв об этом еще минуту, она вздохнула с явным сожалением.

– Печально, что я не училась на юридическом или бизнес-факультете… – сказала она.

– Почему? – спросила Сьюзен с интересом.

– Ну, тебе сейчас намного проще, – спокойно ответила Пейдж. – Я совершенно не знаю, чем буду заниматься. У меня есть опыт работы только в одной области, но там не ценятся мои заслуги. Либо ты подходишь для роли, либо нет. Все зависит от удачи.

– Тебе еще не поздно поступить на юридический факультет.

– Сначала мне нужно будет поступить в колледж. – Пейдж посмотрела на Сьюзен с упрямой усмешкой, как бы защищаясь, и переместилась к другому отверстию. – Я всегда считала, что это большая потеря времени, – объяснила она. – Я точно знала, чего хотела, и, сидя в классе и валяя дурака, думала, что все это не для меня. Я хотела уйти оттуда и начать работать. К тому же, я не была кандидатом на стипендию, а деньги для меня всегда являлись серьезным фактором. – Пейдж рассмеялась. – Ты можешь представить меня за партой в течение пяти или шести лет, которые уйдут на то, чтобы получить степень, имеющую хоть какую-то ценность?

Сьюзен не могла, Пейдж тоже. Ее зеленые глаза потемнели.

– Я не изменилась, – призналась она честно, выжимая мокрые концы своих длинных медовых волос и закручивая их в толстый узел. – Мне все еще не хватает усидчивости. Наверное, это гены. Ты либо рождаешься студентом, либо нет. Даже долгий разговор на эту тему заставляет меня чувствовать приступ клаустрофобии. «Заключенная» – вот как я себя всегда чувствовала в школе. Как скаковая лошадь в упряжке, которую заставляют выполнять нудные команды, тогда как единственное, чего ей хочется – бежать.

Сьюзен наблюдала, как Пейдж снова распустила волосы по плечам.

– Одно из преимуществ профессии актрисы, – продолжала Пейдж, покончив с остатками своего шампанского, – это то, что ты можешь быть адвокатом, доктором, главой какой-нибудь умопомрачительной империи без скучных уроков. Ты просто надеваешь личину, играешь роль и даже говоришь на другом языке. Потом, через какое-то время, ты в этом преуспеваешь, и тебе это надоедает. Тогда ты просто сбрасываешь эту личину и выбираешь новую.

– В таком случае, я полагаю, ты, должно быть, действительно влезла в шкуру кошки, оставаясь верной ее личине четыре с половиной года, – пошутила Сьюзен, допивая шампанское и уворачиваясь от мощного фонтана брызг, который Пейдж взметнула в ее сторону.

– Очень весело, – отреагировала Пейдж, смеясь и глядя на Сьюзен из-под руки, так как вода брызнула в лицо им обеим. – Раз мы собираемся жить под одной крышей, то ты могла бы быть со мной поласковей, ты знаешь…

– Извини, я не могла удержаться, – прервала ее Сьюзен заплетающимся языком, все еще пытаясь проморгаться.

Она схватила бутылку «Кристалла», как раз когда Пейдж собиралась сделать то же самое. Ожидая возвращения бутылки, Пейдж замолчала и погрузилась в свои мысли.

– О, черт возьми, я вообще не хочу работать, – проговорила она, наблюдая, как последние капли шампанского отделялись от горлышка бутылки и капали в ее бокал.

– Почему? Чем ты собираешься заниматься, кроме того что ловить в силки какого-нибудь ужасно богатого парня? – спросила ее Сьюзен.

Внешний мир уже терял для нее четкость своих очертаний, и она поняла, что совершенно пьяна.

– Я предполагаю выйти за него замуж и позволить ему заботиться обо мне весь остаток моей жизни. Профессия актрисы не хуже, чем другие, годится для того, чтобы сыграть роль жены представителя высшего света, – заключила Пейдж, с ухмылкой вздернув бровь.

– Не слишком-то много свободы даст тебе эта роль, – урезонила ее Сьюзен.

– Кому ты это говоришь? Такую свободу я знаю с двенадцати лет. А теперь я вполне созрела для самой главной свободы – свободы ни о чем больше не беспокоиться. Я готова выпустить из рук бразды правления.

– Только убедись, что тебе нравится тот экипаж, в который ты садишься.

– Разве я похожа на девочку, способную сесть не в тот экипаж?

Взбудораженной шампанским, теплом джакузи и переездом, Сьюзен казалось, что с ней сейчас случится приступ истерического смеха и что у нее начинаются галлюцинации. Она повернулась к Пейдж с тихим пьяным хихиканьем.

– Ты видишь то, что вижу я? Или я настолько пьяна?

Пока она это говорила, у Пейдж от удивления открылся рот, и они обе уставились на фигуру, казалось, появившуюся из ниоткуда. Это была Тори, все еще одетая в костюм из бледно-розовой кожи, с размазанным по щекам макияжем и жалким выражением на хорошеньком личике.

– Меня до сих пор трясет от злости, – чуть позже объяснила Тори срывающимся голосом, слезы продолжали стекать по ее щекам, задерживаясь на кончиках длинных темных ресниц.

Она пыталась смаргивать их, поднимая глаза к светлеющему небу с уже начинающими бледнеть россыпями звезд.

Вся троица успела изрядно насладиться очередной бутылкой шампанского и теперь расслаблялась, устроившись в шезлонгах около джакузи. Они были завернуты в махровые халаты хозяина, свежий запас которых хранился в домике рядом с бассейном, слушая, как Тори изливает душу, рассказывая о жестоком разочаровании и унижении, которые выпали на ее долю за последние двадцать четыре часа.

День начинался как праздник. Она пребывала в состоянии эйфории от своей победы, казалась себе Рокки, выбросившим вверх руки в ликующем жесте, и, ощущая прилив энергии, торжествовала над недоверчивостью матери. Ее переполняла благодарность к Тревису, и она любила его даже больше, чем могла себе вообразить.

Они с матерью пришли к Тиффани, как было запланировано. И когда Тори мерила кольца, одно прекраснее другого, даже ее ледяная мать растаяла и искренне радовалась.

Маленькие белые сверкающие камни были символом того, что мечта стала реальностью. Каждый перелив драгоценного камня зажигал в сердце Тори новый этап жизни. Один блик – сцена бракосочетания, которая, как она всегда верила, будет у нее с Тревисом. Другой – дети. Сцены возникали в голове, отражая последовательность развития событий.

Но затем весь мир разлетелся вдребезги – надежды, мечты, счастливые планы вместе с ее гордостью. Как раз тогда, когда она стояла перед элегантным прилавком у Тиффани с черным бархатным подносом бриллиантовых колец, сверкающих перед ней, и с одним, понравившимся больше других, на пальце, Тревис позвонил, чтобы сообщить, что все отменяется.

Заикаясь, он попытался все свалить на своего адвоката. Но его бессвязные извинения звучали фальшиво. Все было слишком знакомо, а все его доводы сводились как всегда к одному – к отсрочке.

Тори оборвала его на полуслове, почувствовав колючий взгляд матери и осознавая в глубине души, что уже никогда после этого не сможет окончательно прийти в себя.

– Если бы у меня не было вас, и на меня не глядел бы этот благословенный билет на самолет, а мои вещи не были бы упакованы, я бы не знала, что мне делать, – смущенно закончила Тори.

Затем она кротко улыбнулась, пытаясь остановить слезы.

– Как в фильмах, где героиня теряет все… – Торн фыркнула и снова коротко вздохнула. – Она остается, загнанная в угол, в своей некогда привлекательной квартире, которая теперь представляет собой руины. Она падает духом в алкогольном оцепенении, пока либо не убивает себя, либо кто-то не приходит ей на помощь – вот так я себя чувствую. Если бы не вы, то я была бы той бедной тупой дурой – это мой сценарий до последней буквы. Только я, может быть, купила бы ружье в середине действия и выстрелила бы Тревису прямо в проклятые…

– Яйца! – закончила за нее Пейдж.

Бедная Тори согласно кивнула. Она была совершенно не похожа на ту спокойную южную красавицу, с которой они познакомились на свадьбе, и сердце Сьюзен устремилось к ней. Даже поглотив почти целую бутылку шампанского, Тори, похоже, не смогла избавиться от страданий. Она была неописуемо расстроена, буквально ослеплена гневом и, казалось, действительно могла убить Тревиса.

– Боже мой, когда я думаю обо всех тех годах, которые истратила на него… – пылко воскликнула Тори, приподнимаясь в шезлонге.

– Ты не должна этого делать, – прервала ее Пейдж, вставая и немного покачиваясь, – ты не должна думать об этом. Все уже в прошлом, он в прошлом. Тебе нужно похоронить его.

В этом что-то было. Представить себе Тревиса в шести футах под землей. Казалось, эта мысль ободряюще подействовала на Тори, и она в первый раз за вечер улыбнулась по-настоящему.

– Мне бы хотелось на самом деле похоронить его, – сказала она, изображая, как берет пистолет и вытягивает руку в направлении воображаемой цели.

Шампанское несколько восстановило цвет ее лица, а фантазия на тему мести, заменившая жалость к себе, казалось, вернула блеск ее темным экзотическим глазам. Она изобразила, как твердой рукой нажимает на спусковой крючок, дергаясь назад, как от хорошей отдачи.

– Скатертью дорожка, Тревис, как-бы-там-ни-была-твоя-фамилия, – удовлетворенно объявила Пейдж, остановив взгляд на том месте, куда должно было бы упасть мертвое тело Тревиса.

– Единственное, что надлежит сейчас сделать, это устроить ему пышные похороны, – пошутила Сьюзен, подыгрывая им.

Затем она хихикнула, размышляя, где в таком роскошном месте можно найти лопату.

– Это великолепная идея, Сьюзен, – сказала Пейдж, удивленная, что такая идея исходит от Сьюзен.

Совершенно пьяная, она споткнулась об одну из бутылок шампанского, отправившись на поиски места для похорон.

– Я думаю, это было бы идеальной психотерапией, – сказала она возбужденно, – изобразить похороны этого бастарда. Разыграть сцену похорон.

Тори, казалось, подкупила эта идея.

Сьюзен, которая всего лишь шутила, подумала, что это абсурдно. Определенно, с этими двумя она не соскучится. Поднявшись вслед за Тори, чувствуя себя слегка по-дурацки, но при этом получая удовольствие, она побрела за ними по холодной земле.

Именно Пейдж, в конце концов, нашла лопату. Она была под навесом за домиком у бассейна. Там были и грабли, которые они также захватили с собой.

В таком замечательном саду было нелегко найти место, которое они могли бы со спокойной совестью вскопать, но после долгих головокружительных поисков они выбрали место под деревом. Тори жалела лишь о том, что это место оказалось в тени. Она предпочла бы, чтобы Тревис жарился на солнцепеке.

Стоя голыми ногами на холодной зернистой земле, в одинаковых халатах, они начали копать по очереди.

– Мне никогда раньше не приходилось председательствовать на похоронах, но я буду импровизировать, – объявила Пейдж.

Сьюзен хихикнула, затем посмотрела на Тори, которая с несчастным видом пристально смотрела под ноги на яму, которую они выкопали.

Пейдж подошла, чтобы обнять плачущую брюнетку.

– Теперь, – мягко сказала она, – мы должны кинуть что-нибудь туда – у тебя есть фотографии Тревиса или что-либо еще, что осталось от него?

Тори закрыла глаза, крепко сжала губы, чтобы не расплакаться. Она сделала большой глоток из бокала шампанского, чтобы отогнать протрезвление, которое, как она почувствовала, начало просачиваться в голову.

– У меня в бумажнике есть пара фотографий, – предложила она, делая еще один большой глоток.

После того как она вернулась и принесла коллекцию фотографий размером с бумажник, Пейдж и Сьюзен стали их рассматривать. На некоторых из них Тори и Тревис были вместе, рука об руку, на других – он был один. Тори испытывала довольно странное чувство. Часть ее хотела, чтобы подруги сказали, какой он «милый». Ведь они рассматривали фотографии мужчины, которого она, несмотря ни на что, любила и только пыталась ненавидеть. И действительно, оказалось, что она заглядывает к ним через плечо, подавляя желание рассказывать: «Вот эта была сделана в парке на пикнике, когда мы только начинали встречаться…»

Господи, возможно ли, что она когда-либо придет в себя после него?

– Симпатичный, – признала Пейдж, второй раз перебирая фотографии, – но он умер, – напомнила она им, шокируя Тори тем, что позволила драгоценным напоминаниям упасть в импровизированную могилу.

Тори пришла в ярость от того, что испытала желание наклониться и собрать их. Вместо этого она резко протянула свой бокал Пейдж.

– Подожди минуту, – сказала она, со вновь вспыхнувшей решимостью снимая с шеи ожерелье. – Давай сделаем все как следует.

Чувствуя, как в ней снова поднимается гнев, она позволила тонкой золотой нитке соскользнуть вниз, к фотографиям.

Ей казалось, что это уже чересчур, но она чувствовала, что этот поступок укрепит ее так же, как и одобрение Сьюзен и Пейдж, которое она уловила краем глаза. Входя в раж, стараясь не обращать внимания на боль внизу живота, Тори снова поспешила через дворик к своим вещам, сваленным в кучу около джакузи, схватила пару прекрасных белых туфель-лодочек из змеиной кожи, которые Тревис подарил ей всего несколько недель назад. Но в тот момент, когда она намеревалась присоединить их ко всем остальным «реликвиям», Пейдж произвела мгновенную конфискацию.

– Давай не будем увлекаться, – остановила Пейдж, влезая в шикарные туфли, которые, похоже, подошли ей, и плавно вращаясь в них, сверкая голым задом над могилой Тревиса.

Тори была невероятно удивлена видом голого зада Пейдж в такой момент и рассмеялась, чувствуя, как горячая красная краска смущения заливает ее щеки.

– Боже мой, Пейдж, это совершенно безнравственно. – выговорила она, задохнувшись. – Абсолютно безобразно…

Они громко расхохотались, падая друг другу на руки, и смеялись до тех пор, пока слезы не покатились по их щекам.

Сьюзен громко вопрошала, не будут ли они наказаны за святотатство?

Пейдж просто сияла, очевидно, не способная о чем-либо вообще беспокоиться.

– Коль скоро мы все равно этим занимаемся, почему бы нам не похоронить и других призраков, – предложила она. – Тревис не будет в обиде, если ему придется разделить это место с другими? Как, Тори, не будет?

Не дожидаясь ответа, совершенно равнодушная к тому, будет Тревис возражать или нет, Пейдж весело наполнила их бокалы, а затем беспечно зашвырнула янтарную бутылку с этикеткой дорогого шампанского в могилу к фотографиям и драгоценностям Тори.

– Сьюзен, ты можешь выбросить этого, как-его-по-имени, из Стоктона, а я могу выбросить… – Пейдж хихикнула, всматриваясь вниз. – Интересно, хватит ли там места для моего зверинца?

– Здесь копай чуть глубже, – подсказала Сьюзен, наклоняясь, чтобы взять лопату и передать ее Пейдж, которая выкопала еще немного земли, перед тем как произнести свое торжественное напутствие:

– В память нашего дорогого, любимого Тревиса-дерьмоголового…

– Как она органична, – прошептала Тори.

Пейдж изобразила укоряющий взгляд и затем возобновила свою речь:

– Мы кладем тебя покоиться под дерн… Пепел к пеплу, прах к праху… Ты пытался быть порядочным человеком, но, увы, у тебя ничего не получилось, и ты оставляешь после себя одного очень расстроенного индивидуума. – С притворным участием Пейдж перевела взгляд с воображаемых останков Тревиса на Тори, а затем обратно. – Твоим дорогим любимым, собравшимся здесь сегодня, я говорю: «Ликуйте! Сукин сын скончался!»

– А как насчет других парней? Я думаю, нельзя забывать и о Билли, – ввернула Сьюзен.

Пейдж на минуту задумалась. Затем внезапно вспомнив о бокале в своей руке, подняла его:

– Давайте за них выпьем, – экспансивно предложила она. – За… О, в задницу их! Давайте вместо этого выпьем за наше здоровье. За нас! Я думаю, мы великолепны.

Чтобы завершить церемонию, все три женщины подняли бокалы и с чувством чокнулись так, что дорогой хрусталь баккара разбился вдребезги и осколки усыпали свежую могилу.

– Я очень надеюсь, что мы найдем этих беверли-хиллзских миллиардеров, ради знакомства с которыми мы сюда и приехали. И это будет очень скоро, – сказала Пейдж, кривляясь над осколками и размышляя, насколько возрастет их долг к моменту возвращения Дастина Брента.

ГЛАВА 7

Пейдж сидела за столиком, расположенным у южной стены закусочной Нейта и Эла, в которой, как всегда, было полно народа. В эту популярную в Беверли Хиллз закусочную она приходила каждое утро завтракать, с тех пор, как неделю назад приехала в Лос-Анджелес. Это было хорошее место для наблюдений и подслушивания. Посетители время от времени болтали с официантками, снующими между столиками, выполняя утренние диетические заказы клиентов. Кто-то бывал здесь изредка, кто-то регулярно. Кто-то следил за количеством холестерина в своем организме, кто-то – за солью. Маленькие скамейки были установлены близко друг к другу, и Пейдж хорошо слышала обрывки разговоров. В кафе царила дружелюбная атмосфера.

По общему мнению, закусочная Нейта и Эла стала клубным буфетом для профессионалов шоу-бизнеса и торговли недвижимостью (двух наиболее влиятельных сфер деятельности города) – собирающихся под одной крышей и, часто, за одним столиком. Когда влиятельные лица местного маленького общества не заключали сделки, они «изголялись», как они это называли, подслушивая чужие разговоры перед, во время или после тарелки хорошо приготовленного жидкого кислорода, яиц, лука и нескольких чашек прекрасного горячего кофе.

Пейдж находила занимательным наблюдать за собой, когда подносила чашку кофе к губам, вдыхая богатый аромат и ощущая приятный бодрящий вкус. Это как раз то, что ей нужно, чтобы пережить еще один день хождений по дебрям рынка труда в поисках работы.

Прослушивания в Нью-Йорке были суровыми, но она, по крайней мере, знала ту систему. Друзья и опыт обеспечивали какое-то уважение к ней. Получить постоянную работу оказалось совершенно другим делом. Для Тори и Сьюзен найти работу – раз плюнуть. Закончив колледж, имея степень мастера и степень доктора в области права, как у Сьюзен, или диплом специалиста по продаже недвижимости, как у Тори, они могли исследовать все возможные альтернативы, показавшиеся им привлекательными. Но Пейдж, начиная с самой нижней ступеньки лестницы, обнаружила, что желание изменить род деятельности без свидетельства об окончании колледжа или без практического опыта фактически лишало ее возможности найти работу. Никого не интересовало, что она играла во многих мюзиклах. Это был Голливуд. И безработная актриса – всего лишь безработная актриса.

Думая, что она может встретить толпу исполнительных администраторов, которые работали в десятках тянущихся вверх зданиях в вылизанном до блеска Сенчури-Сити, Пейдж отправилась в расположенное там агентство по найму.

Надеясь взять его штурмом, она влетела туда, рассчитывая на свою эффектную внешность, в предвкушении богатого выбора работы. Кто откажется нанять ее? Сообразительная, привлекательная, энергичная, она чувствовала, что способна справиться с любым делом. Надо только научить ее той роли, которую требуется сыграть, и она исполнит ее.

Однако ее заметно встревожило то, что на самом деле все выглядело иначе, чем она ожидала. Оказалось, что ее внешний вид и энергия скорее настроили враждебно женщину, принимавшую новых претендентов. Пейдж вручили стопку бумажек и отправили в комнату, набитую другими претендентами, где ее проинструктировали, как заполнить длинную анкету, после чего подвергли ужасному экзамену.

Тест был полон спорных пространственных головоломок, двусмысленных вариантов ответов, предложенных на выбор, и заставил ее почувствовать себя идиоткой. Это было абсурдно; она не собиралась работать инженером в области воздухоплавания. Зачем же проверять ее на сложных математических уравнениях, умножении и делении процентов и многозначных дробей? Не собиралась она и выдавать себя за историка. После математической секции шли вопросы о датах исторических событий, названиях конкретных сражений, где они происходили, и кто их вел. Третья секция относилась к самому безнадежному предмету – географии, где ее поймали на том, что она не знала столиц, озер и даже топографии гор. Кто, черт побери, знает, какой водораздел отделяет тот или иной штат или какой город является столицей Турции? Единственное, что ее задело за живое в этом тесте, – высота гор, что было связано с развившейся у нее в последнее время боязнью высоты.

Через стеклянную перегородку она могла видеть другую группу претендентов, согнувшихся над пишущими машинками и проходившими тест на скорость, после чего они должны будут продемонстрировать свое знание стенографии. Пейдж тоже ожидает этот тест, хотя она уже сказала, что стенографии не знает.

Беспомощно уставившись за перегородку, наблюдая за пальцами, летающими по клавишам пишущих машинок, и определенно огорченная тем, что у нее нет, по крайней мере, карманного калькулятора, чтобы хоть немного схитрить на математическом тесте, Пейдж засунула в сумку наименее заполненные тесты. Она слишком стеснялась оставить их. Но несмотря на стыд и переживания, она с безучастным видом вышла из комнаты.

Положение прошедших классификацию оказывалось ничуть не лучше, чем не прошедших. Большинство из них попадали в сети подставных агентов по найму, которые высматривали потенциальных клиентов для своих контор, чтобы сделать на них комиссионные. За работой, описание которой выглядело очень соблазнительно в их списке, оставалось только протянуть руку… Однако пришедший для собеседования обнаруживал нечто совершенно другое.

Пейдж имела несколько таких бесед. Она прекрасно могла найти работу самостоятельно. Ее занимало только одно, где познакомиться с богатым мужчиной.

Сегодня в ее планах попасть на Родео Драйв. Она рассчитывала, что если не удастся познакомиться с двумя десятками богачей, работая там в одном из наиболее дорогих магазинчиков, то она, по крайней мере, сможет подружиться с некоторыми из состоятельных клиенток, которые помогут в осуществлении ее желаний.

Она также думала побеседовать в парочке клубов здоровья для членов высшего общества, чтобы предложить вести уроки танцев и аэробики. По крайней мере, тамошние богачи будут не старыми и в хорошей форме.

– Я теряю время, – сказал пожилой мужчина в ярких широких брюках из шотландки и желтой рубашке с короткими рукавами, который в соседней с Пейдж кабинке уже несколько минут просматривал в газете спортивный раздел.

– Не теряйте надежды, – улыбнулась официантка, торопясь мимо него в сторону другого клиента, который сигналил ей счетом.

Возможно, это банальная фраза, но Пейдж была в том настроении, когда эта фраза преисполнилась для нее глубокого смысла. Надежда! Что это для нее значило? Найти сегодня работу? Или, еще лучше, найти богатого кандидата, который бы ликвидировал необходимость это делать?

Припарковав машину у Бонвит Теллера, где была разрешена бесплатная стоянка, Пейдж перешла Вилширский бульвар и направилась на север, к Родео. На углу Дейтон и Родео магазин Джиорджио заявлял о себе ослепительным навесом в желто-белую полоску, и Пейдж решила сделать в нем первую остановку.

«Не это ли имела в виду Джудит Кранц, когда писала свои «Сомнения»? – размышляла она, входя в шумный универмаг и разочарованно оглядываясь, чихая от одеколонов Джиорджио, разбрызганных в воздухе при входе в магазин.

В дверях стояли две хорошенькие, одинаково одетые негритянки и, улыбаясь рекламными улыбками, обильно распыляли в воздухе духи. Пейдж вернула им улыбку. Когда ты ищешь работу, улыбаешься каждому на случай, если они могут повлиять на процесс найма. Хотя сомнительно, что парфюмерные девочки могут оказать какое-то влияние. За прилавком слева, тут же, как она вошла, была пара других парфюмерных девочек, и пока Пейдж направлялась к ним, ее обогнала еще одна такая же пара.

Здесь все битком забито.

Хотя тут был достаточный блеск, но не хватало тончайшего аромата изысканности и высшего общества, которое она ожидала увидеть. Это совершенно не похоже на элегантные магазинчики, в которые они заходили с Кит, когда приезжали в Лос-Анджелес на ее свадьбу.

Магазин был переполнен покупателями, которые, как показалось Пейдж, только что вывалились из туристического автобуса. Она почти ожидала увидеть полки, ломящиеся от сувениров, открыток и подарочных наборов от Джиорджио, но вместо этого увидела прилавки, забитые трехтысячедолларовыми платьями, как будто шла распродажа, которой в действительности не было.

Правда, все, что она слышала о шикарных атрибутах присутствовало, там был светящийся, отделанный дубовыми панелями бар, за которым подавали коктейли и кофе «капучино», знаменитый стол для игры в пул, блестящие модные аксессуары и изумляющие ценники.

Но для Пейдж пленительный миф Джиорджио определенно рассеялся, и она вышла оттуда, не беспокоясь о том, куда дальше идти.

Набрав серию приводящих в уныние «нет-но-зайдите-в-другой-раз», она, не теряя темпа, упорно направилась на север, вверх по Родео, не позволяя испариться своей уверенности.

В конце концов она делала это ради денег, напомнила она себе. Это временно. Это не было карьерой. Поэтому она не могла позволить себе из-за этого расстроиться. Это все преходяще.

Кто же мог подумать, что это так трудно, думала она, выходя из очередного магазина с шестым отказом и решая, что если ее в следующий раз спросят, есть ли у нее опыт работы, придется соврать и сказать «да». Затем она начала обдумывать, не лучше ли отказаться от своих планов и связаться с лос-анджелесским агентом. Можно попытаться сняться в рекламе, попробоваться в «мыльной опере», сыграть в комедии положений…

Она как раз занималась латанием своего старого воздушного замка, проходя мимо «Джерри Магнии», «Поло», а затем еще одного мужского магазина с названием «Мистер Гай», когда чуть не столкнулась с приятным мужчиной, выходящим из этого магазина, нагруженного пакетами с покупками. И ее поразила мысль, что мужской магазин высшего класса был бы самой хорошей ставкой. Она обменялась с джентльменом извиняющимися улыбками и с новым настроем отправилась в эти три магазина справиться о месте. Дорогие товары, от хипповых до стильных, свидетельствовали о том, что мужчины, покупающие их, вполне соответствуют счету за эти товары.

Ее дела пошли в гору: она подобрала два места, а потом и третье, в магазине Теда Лапидуса, который обслуживал и мужчин, и женщин.

На другой стороне улицы был потрясающий комплекс маленьких магазинчиков модельеров – Валентино, Мод Фризон, Кризиа, и даже детский магазинчик, щеголявший большими ярлыками и большими ценниками для маленьких людей.

Кит затаскивала Пейдж, Тори и Сьюзен сюда во время их первого посещения Лос-Анджелеса, Пейдж запомнила это, потому что магазинчик назывался «Тори Стилл», и они тогда шутили над Тори, что он бы мог быть ее, если бы она была достаточно удачливой, чтобы поймать в силки кучерявого магната до того, как это сделала другая Тори.

– Это просто позор, – шутила Кит, – только представь себе, какие скидки ты могла бы получить для нас.

Как раз только на прошлой неделе из статьи в «Вуменс Веар Дейли» Кит узнала, что этот магазин купил один баснословно богатый техасец, женившийся на женщине моложе его на двадцать пять лет, в качестве свадебного подарка, совершенно не беспокоясь о том, дает магазин прибыль или он просто выбрасывает на ветер миллион долларов в год на его содержание.

Эта история была как раз в духе той волшебной сказки, которую Пейдж представляла себе, минуя череду модных магазинчиков, переходя из одного в другой через связывающие их проходы. Она с трепетом трогала роскошные товары, с завистью глядя на других женщин, которые небрежно примеряли разные вещи, накапливая большие кучи прекрасных нарядов, отложенных по их выбору.

«Скоро», – сказала она себе, ревниво наблюдая за ними и уклончиво улыбаясь продавщицам, которые вежливо предлагали помощь.

Как раз в тот момент, когда она собиралась спросить насчет места, Пейдж увидела чудесное красное вечернее платье, украшенное бисером, которое ей ужасно захотелось померить. Украдкой бросив взгляд на ценник, она чуть не рассмеялась в голос и почувствовала, что внутри нее что-то дрогнуло. Она должна иметь это платье. В действительности же это было просто не реально, потому что платье стоило пять тысяч пятьсот долларов, но Пейдж понесло, как обычно происходило, когда она уже приняла решение по какому-нибудь поводу и была одержима идеей его выполнить.

Она сняла его с полки и попросила померить. Платье казалось ужасно тяжелым.

– Я думаю, это одна из самых лучших работ его коллекции этого года, – сказала аккуратная, сообразительная услужливая продавщица, с французским акцентом. «Он» относилось к Валентино. – Я думаю, оно будет на вас великолепно!

«Конечно, черт его побери, будет», – бесстрастно подумала Пейдж.

Пять тысяч пятьсот долларов. Она действительно сошла с ума. С тем жалованием, на которое она могла рассчитывать, ей придется копить на него деньги всю жизнь. Тем не менее, Пейдж продолжила играть, радуясь, что ее принимают за клиентку, а не за безработную.

Внутри маленькой зеркальной примерочной она выскользнула из хлопчатобумажных юбки и блузки и бросила долгий взгляд на платье, прежде чем надеть его. Ее туфли не подходили, и она откинула их, чтобы они не нарушали гармонию. Затем, как бы читая ее мысли, продавщица заглянула внутрь и спросила, какой размер обуви она носит.

Спустя несколько минут Пейдж появилась из примерочной в мерцающем платье, облегающем ее изящную тонкую фигуру, в паре красных атласных лодочек, которые ей подобрали, имея совершенно ослепительный вид. Ткань была тонкой, как воздух, и тщательно пришитые крошечные кристаллические бусинки переливались при каждом движении, пуская блики по всему магазину. Платье было без пояса, с хорошо сконструированным лифом, который зрительно поднимал и подчеркивал грудь. К нему прилагались поднимающиеся выше локтя красные перчатки без пальцев, вышитые бисером, и свободный красный жакет, доходящий до бедер, с широкими подкладными плечами.

– Вы божественны! – выдохнула французская продавщица.

Пейдж не могла с ней не согласиться и ухмыльнулась, как кошка, проглотившая канарейку.

«Изумительно, что из тебя может сделать наряд в пять с половиной тысяч», – думала она с восторгом, не в состоянии оторвать взгляда от своего отражения в зеркале, перед которым осторожно крутилась, рассматривая наряд с разных сторон.

Как раз в этот момент мимо окна проходил тот самый мужчина, в которого она чуть было не врезалась перед магазином «Мистер Гай». И их взгляды встретились.

Он остановился, отдавая ей должное и одновременно игриво качая головой, как бы одобряя ее выбор.

В ответ она неопределенно склонила голову, лукаво придав своим зеленым глазам вопросительное выражение: «Вы полагаете?».

Он снова покачал головой, на этот раз более выразительно, переложив свертки в другую руку. И когда он это делал, Пейдж заметила у него еще одну покупку – теперь уже из детского магазинчика, расположенного рядом.

«Женат? – размышляла она, – или, возможно, разведен, но с чувством долга».

Пейдж широко улыбнулась и решила попробовать, показывая сначала пальцем на него, затем на платье и знаками спрашивая его, не желает ли он приобрести для нее это платье?

После этого его улыбка стала еще шире, чем ее собственная. А она стояла, уперев руку в бедро и пристально глядя на него. К этому времени продавщица и несколько посетителей, стоявших вокруг, заметили, что происходит. Это было довольно любопытно. Никто не знал, знакомы они или нет, но все умирали от желания узнать, что будет дальше.

– Это ваш муж? – с любопытством спросила, наконец, продавщица, хотя уже и так каким-то образом догадалась, что это не так.

Пейдж только отрицательно покачала головой. Уровень адреналина в крови у нее явно поднимался.

– Ваш приятель?

– О, нет, нет. – Она сконцентрировалась на его главах, пытаясь понять, о чем он думает.

У него были карие глаза, круглые и интеллигентные, с глубокими морщинками вокруг. Ему было лет сорок или чуть больше. Богат ли он? Собирался ли он уйти или войти в магазин и добиваться ее расположения? Она чуть не потеряла сознание, когда он толкнул дверь плечом и вошел.

К этому моменту почти все покупатели в магазине настолько заинтересовались происходящим, что замерли на месте, наблюдая за ними, каждый в меру своей тактичности. Если несколько минут назад они казались пресыщенными, ломая голову над тем, какую из тысячедолларовых блузок купить, то теперь все выглядели иначе.

– Она берет платье, – сказал мужчина, уверенно шагая в их сторону.

Пейдж совершенно лишилась дара речи. Она часто представляла себе эти фантастические эпизоды, но они никогда не реализовывались в действительности. По ее сценарию, парень просто ушел бы. Еще вероятнее, не остановился бы у окна. Или, вернее, остановился бы на мгновение, улыбнулся и затем пошел дальше. Пейдж не знала, что сказать. Все стояли вокруг, как статуи, не уверенные, что он не шутит.

– В нем она выглядит потрясающе… – Отважилась, наконец, продавщица, которая чувствовала себя неловко от того, что вмешивалась, но была заинтересована продать платье.

Когда Пейдж почувствовала, как его рука легла на ее голое плечо, она задрожала. Восхитительная дрожь возникла в том месте, где он прикоснулся, и распространилась по всему телу. Неужели деньги и власть – самый грандиозный в мире стимулятор сексуальных чувств?

Пейдж, которая никогда не лезла за словом в карман, не могла придумать, что сказать. Это была роль, по ходу которой они постепенно переносились в его великолепное жилище, платье небрежно скользило на пол, и они вдвоем оказывались в постели.

Около столика из металла к стекла стояли два розовато-лиловых плюшевых кресла для оформляющих покупки клиентов, и она наблюдала, как мужчина, положив свои свертки на них, храбро повернулся к ней. На нем был модный летний серый с черным блейзер из твида, бледно-серые слаксы хорошего покроя, элегантная рубашка в серую крапинку и дорогой галстук, который все это объединял в единый ансамбль. На дорогих угольно-черных блестящих ботинках не было ни единого пятнышка. Ясно, что он пользовался услугами только дорогих магазинов. Единственное его украшение – золотые часы.

– Туфли мы тоже возьмем, – решил мужчина, еще несколько минут наслаждаясь состоянием неопределенности, которое создал. – В них удобно?

Он впервые обратился к Пейдж, и она неловко сглотнула, прочищая горло.

– Хммм. Очень, – умудрилась она выдавить из себя с удивительным хладнокровием, хотя внутри ее бушевала буря.

Кто этот мужчина? И почему он играл с ней в эту игру? Он был похож на привидение, созданное ею самой, которое случайно попало в ее реальность. Самым странным для нее было то, что все это видели и другие люди. Действие грез обычно происходило втайне, но это был сон наяву.

Осознав это, Пейдж улыбнулась своей самой обольстительной улыбкой и прошлась по комнате специально для него. Платье плотно облегало ее бедра и зад, и она поняла, что произвела должный эффект. Мужчина разглядывал мерцающую ткань платья, которая ниспадала красивыми складками на ее колени, ограничивая в какой-то мере шаг, даже несмотря на то, что спереди был довольно, длинный разрез. Красные лодочки с глубоким вырезом делали ее ноги невероятно сексуальными, когда она цокала каблучками по сланцево-черному полу.

– Как насчет сумочки? – спросил он, подмигивая Пейдж, и стал обходить магазинчик в поисках сумочки, которая могла бы его удовлетворить.

Несколько из них дополняли выставленные комплекты одежды. Мужчина подошел к одной, исключительно хорошенькой, по форме напоминавшей большое яйцо, украшенной горным хрусталем в красных тонах.

– Вот, лови… – сказал он Пейдж, замахиваясь, как для броска, драгоценной сумочкой и вызывая всеобщий испуганный вздох.

Пейдж рассмеялась. Она думала, что это самый странный и самый интригующий мужчина за всю ее жизнь.

«Пожалуйста, будь неженатым», – подумала она.

Отсутствие обручального кольца было хорошим знаком, но не окончательным.

Продавщицы обменялись красноречивыми взглядами, из которых стало понятно, что они привыкли к большому количеству сумасшедшей клиентуры, рок – и кинозвездам, эксцентричным сильным мира сего со всех концов планеты. Француженка, помогавшая Пейдж, поспешила деликатно забрать драгоценную сумочку, как будто это была бомба замедленного действия, готовая взорваться в любую минуту.

– Джудит Лейбер, – сказала она, называя художника этой сумочки, вероятно, в подтверждение несомненно высокой цены. – Мы только что ее получили.

– Эта тебе нравится или подберем другую? – спросил он Пейдж, напористо придвигаясь к ней настолько близко, что она почувствовала аромат его одеколона.

Его глаза были всего в нескольких дюймах от нее, и она почувствовала, что они изучающе скользнули вдоль ее шеи по направлению к провокационному вырезу платья и задержались на дерзко выставленной груди, вызывая у Пейдж волну мурашек.

Ощущая трепет возбуждения, она скривила губы и, стараясь, чтобы голос звучал безучастно, произнесла:

– Хорошо подходит к платью.

Он усмехнулся, пошел и снова взял сумочку, затем повесил ее золотой ремешок на плечо Пейдж, при этом украдкой коснувшись ее тела.

В голове у нее был туман. Под ее долгим взглядом, скорее игривым, чем сдерживающим, он с невинным видом убрал руку. Кто-то из них должен сделать следующий шаг. И, мысленно зажмурив глаза, она нырнула в холодную воду:

– Итак, куда мы идем? – спросила она бесцеремонно, глядя так, словно не пойти в какое-нибудь особо божественное место было бы преступлением.

Их взгляды снова скрестились, молодые дерзкие зеленые глаза встретились с карими, более опытными и сдержанными.

Она чуть не упала в обморок, наблюдая, как он не спеша залезает в карман брюк, достает элегантный бумажник из змеиной кожи и открывает его.

– Карнавальная ночь в особняке Ники Лумиса, – ответил он с такой же бесцеремонностью. – По моим понятиям, это главное событие Лос-Анджелеса.

Фью, пять с половиной тысяч долларов! Цена его игрушек резко поднималась. Глядя на тощую французскую девицу, он беспечно складывал остальные пункты. Поправка еще на двенадцать сотен за сумочку и плюс еще четыре сотни за туфли от Мод Фризон.

Черт возьми, эта сексуальная маленькая красотка в чудесном красном платье выглядит так, будто она этого стоит. На самом деле, ему было совсем не наплевать, сколько все это стоит – нельзя затронуть те деньги, которые постоянно выбивала жена на удовлетворение своих ненасытных потребностей в тряпках. У нее был целый шкаф размером с этот магазинчик, забитый до отказа.

Эта же малютка была для него, для его удовольствия, секс-игрушка в его частых деловых поездках в Лос-Анджелес. Его тесть сделал, наконец, изменения, расширив сферу влияния их операций, включив в нее Калифорнию. Прежде он никогда не говорил своим подружкам, что женат. Но теперь перестал скрывать семейное положение. Это не служило препятствием, так чего же суетиться и лгать? С существующей неравной пропорцией между одинокими мужчинами и женщинами казалось, что последние приобрели совершенно иной склад ума. Это была новая безжалостная порода, которая, когда дело касалось того, чтобы увести мужчину, либо теряла значительную часть своей совести, либо не имела ее вовсе. Он предлагал многим свободным женщинам если не серьезные отношения, то прекрасное времяпрепровождение, чудесный секс и великолепные подарки. Эта, как и все другие, возможно, будет думать, что она иная, особенная, и что, в конце концов, сможет заставить его влюбиться и уйти от жены. Казалось, такой метод встроен в женскую психику. Брак и дети. Следовало признать, что если бы деньги не достались ему вместе с женой, он, возможно, был бы более чувствительным и уязвимым. По сравнению с Алисией, эта молодая, стройная, тридцатилетняя представляла серьезный соблазн. Такое великолепное тело день за днем, в постели и вне ее, заставляло бы других мужчин терять разум от зависти.

Не то чтобы Стену Паркеру было на что жаловаться. Он и так в завидном положении. Его жена, Алисия, все еще достаточно привлекательна и интеллигентна. Она мало что требовала от него, и с богатством, полученным за ней в приданое, он получил соответствующие власть, престиж и жизнь, которые ему очень нравились.

Это было как раз одним из преимуществ его положения, думал он, читая на красивом лице Пейдж то впечатление, которое производил на нее, откидывая один счет за другим и рассказывая о большом ежегодном благотворительном вечере, на который ее пригласил.

Хозяин вечера, Ники Лумис, гордился тем, что устраивал «наиболее предвкушаемое» событие в Лос-Анджелесе. Выросший в бедной семье в Омахе, он сделал себя сам. Сначала как звезда Национальной футбольной лиги, затем, на четвертом десятке, возглавил пивную империю, а уж потом начал воплощать свои грандиозные планы. Владея далеко не последними спортивными командами и создавая из них еще более значительные, идя против течения и построив свою собственную спортивную арену, Ники Лумис стал чем-то вроде живой легенды в спортивном мире.

В прессе его называли «необузданным». На нем всегда висела пара девиц в мини-юбках, так как он был помешан на них. В высших кругах общества терпели его роскошный образ жизни только потому, что он так же много тратил на благотворительность. Он устраивал прием ежегодно в своем частном парке, в особняке, ставшем знаменитым много лет назад благодаря его первому владельцу – магнату отельного бизнеса. Это было событие, на котором собирались все звезды.

Воротилы кинобизнеса, политики, деятели, имеющие вес в спортивном мире, и владельцы команд. Здесь запросто можно было встретить Дональда Трампа и Джорджа Стейнбреннера, Джери Басса и даже Марвина Девиса. Публика стекалась отовсюду.

Так как Ники был «совой», то вечеринки затягивались до четырех или пяти часов утра, когда он устраивал большой завтрак. Он любил принимать гостей и, наверное, развлекался лучше всех. И действительно, черт побери, две тысячи долларов с человека, прекрасно проведенное время – и выручка шла на финансирование исследований, связанных с лечением рака.

«Печально, что большой загул уже был пару месяцев назад», – думал Стен Паркер, с сожалением рассматривая очаровательную женщину, глядевшую на него.

Печально, что через несколько часов он должен сесть в самолет и вернуться домой в Филадельфию, и не сможет вернуться в Лос-Анджелес раньше, чем к вечеринке у Ники.

Ее бесшабашные зеленые глаза заигрывали с ним из-под густого занавеса ресниц. У нее были чудные густые брови песочного цвета, такого же, как буйная грива волос, которая доходила почти до ягодиц, и великолепная медовая кожа, созданная для ласк.

Она определенно будет думать, что она не такая, как другие, особенная, более умная, имеющая больше шансов увести его от жены. Ну что ж, очень даже может быть. Когда Пейдж направилась в примерочную, Стен решил уйти до того как она появится снова, то есть до того как он сломается и останется на ночь, пропуская, таким образом, день рождения тестя. Он нацарапал короткую записку на обратной стороне визитной карточки с просьбой не занимать шестое августа.

«Господи, какая же замечательная у нее задница, – думал он, когда Пейдж грациозно скинула туфли и эффектно покачивая бедрами прошла в примерочную. – Замечательная задница и восхитительная походка. Старина Ник, возможно, попытается заграбастать ее себе, – она как раз в его вкусе: великолепная и ослепительная. Единственное, что отсутствует, так это мини-юбка с разрезом до «выше некуда»».

Хотя Ники был одинок, а Стен женат, он все же чувствовал, что ей будет лучше с ним. Ники был хорош только на одну ночь.

Следуя неожиданному порыву, он попросил продавщицу завернуть для него еще одну сумочку Джудит Лейбер. Он решил сделать подарок жене. А заодно пару маленьких шкатулочек Джудит Лейбер в форме зайчиков, усыпанных искусственными бриллиантами, для своей дочери.

ГЛАВА 8

«Тревис Уолтон сидит на унитазе со спущенными штанами, трусами, сползшими до щиколоток, и читает комиксы о Супермене. Резинка на трусах износилась до дыр и вывалилась наружу. Однако он в рубашке и галстуке и, уставившись в комикс с дурацкой улыбкой, выглядит законченным идиотом. На его галстуке – пятна от томатного соуса».

Такой карикатурный образ бывшего любовника хотя и слабо, но ободряюще действовал на Тори. Теперь она представляла его исключительно в нижнем белье, подметающим тротуар перед их домом в Атланте, а все соседи, высыпав наружу, наблюдают за ним, осыпая его насмешками. Свирепая маленькая собачонка с лаем бросается на него, а он, испуганный до безумия, отгоняет ее, защищаясь метлой от тявкающего создания, и взывает о помощи, когда оно, зайдя к нему с тыла, остервенело выдирает клок из его трусищ, болтающихся вокруг ягодиц.

«Смейтесь над своим любовником. Представляйте его в абсолютно глупой ситуации. Вообразите его сидящим на унитазе и читающим комиксы о Супермене или чистящим улицы в нижнем белье, и пусть целый мир смеется над ним при этом».

«Браво», – поздравила Тори сама себя, углубившись а книжку «Через разрыв – к свободе. 20 способов бросить вашего любовника», выбранную для нее Пейдж и Сьюзен. Это было руководство, помогающее выкинуть любовника из своего мировосприятия, написанное голливудским гипнотерапевтом, лечившим бесконечные случаи сердечных недугов. Автор полагал, что чувства заучиваются, и поэтому их можно забыть, используя конкретные методики изменения поведения, которые он разработал.

Целью раздела, посвященного смеху над любовником, было научить томящегося от любви видеть своего любовника в смешном и невыгодном свете, чтобы тем самым скинуть его с пьедестала.

Тори благоразумно прикрывала журналом обложку книги так, чтобы никто не мог видеть название. Она сидела в приемной компании «Беннеттон Девелопмент», ожидая, когда ее вызовут для предварительного собеседования. Она пришла на десять минут раньше назначенного срока и убивала время тем, что пыталась изгнать Тревиса из своего сердца.

Его «похороны» помогли только временно. Затем его призрак восстал из импровизированной могилы в Беверли Хиллз, чтобы являться, вторгаясь в ее душу воспоминаниями и вызывая в воображении все еще живые ощущения – его поцелуи, его объятия. Каждый раз, когда звонил телефон, она в необыкновенном возбуждении мчалась к нему со всех ног с ожившими надеждами, молясь, чтобы это был Тревис. Тори прокручивала в голове различные варианты разговора, предполагающие, что она скажет, какую позицию займет и что конкретно предложит. Эти запутанные сценарии, которые она изобретала, изменялись каждую минуту, потому что каждую минуту она о нем думала.

– «Играйте роль человека, который больше не любит своего любовника», – советовала книга.

«Я не могу, – обреченно думала Тори. – Я все равно его люблю».

«Образы лежат в основе многих методик терапии отношений. Вообразите, что вы разлюбили… Вы уже не влюблены. Вообразите это. Думайте так, как если бы это уже произошло. Притворяйтесь, что вы больше уже не любите этого человека. Образы имеют огромную силу. Именно образы первоначально заставили вас его полюбить. Мысли о том, как он прекрасен, как он подходит вам, как притягателен, как сексуален, как открыт и как внимателен… Смените ваши образы! Измените самого себя. Вы личность, которая больше не любит никого. Увидьте себя именно таким…»

Тори всем сердцем пыталась впитывать слова, пить их как лекарство и чувствовать себя исцеленной ясными проницательными мыслями, содержащимися в каждой строке.

Но, как говорила книга, это не случится за одну ночь.

– Тори Митчел?

Захваченная врасплох, Тори подняла глаза, смущенно захлопывая книгу.

– Вы нам подходите.

– Что? – Все еще погруженная в свои мысли, Тори смотрела на высокого, очень привлекательного мужчину с соломенными волосами, в беспорядке спадающими на воротничок розовой тенниски.

Он выглядел лет на тридцать, у него была могучая шея, волевой подбородок, приятный рот, маленький нос и сексуальные павлиньи голубые глаза, которые светились высокомерием. Все это дополнялось густым бронзовым загаром.

Не успев убрать книгу в портфель, Тори попыталась спрятать ее, но он уже наклонился, разглядывая, что она читает.

От смущения Тори растерялась. Мужчина же рассмеялся, показывая идеальные зубы и ужасные манеры.

Однако, оказалось, что он воспитан еще хуже, так как выхватил у нее книгу и начал пролистывать ее, выборочно зачитывая страницы, пока она суетилась вокруг, пытаясь вернуть свою собственность. Тори чувствовала, что покраснела, как свекла; ее щеки пылали раскаленными углями, а сердце бешено колотилось.

Он хихикал, с увлечением просматривая «научный труд».

– Вы не против, если я это заберу? – обиженно спросила она, обнаружив, что борется с ним – абсолютно незнакомым и полнейшим идиотом.

Сначала они стояли в коридоре, теперь же мужчина направился через приемную, мимо секретаря, в лабиринт кабинетов. Компания была большая, занимала целый этаж. Тори поспешила за ним, схватив свои вещи. Она поймала взгляд секретаря и задала себе вопрос, часто ли происходит подобное. Кто этот подонок?

Встречные почтительно кивали ему в знак приветствия, с любопытством разглядывая Тори.

– Между прочим, у вас замечательный акцент, – сказал нахал, улыбаясь ей и передразнивая южную протяжность ее речи.

Затем тряхнул великолепной гривой, выражая неодобрение.

– Он не стоит этого. Кто бы он ни был…

Тори немного успокоилась, осознав, что не вернет себе книгу, пока мужчина этого не захочет. Она улыбнулась одержанной и терпеливой улыбкой:

– Вы закончили?

– «Занимайтесь с ним любовью в самой неприятной для вас позе…» – громогласно рассмеялся он, его широкие, атлетически сложенные плечи заходили ходуном от смеха, и розовый трикотаж повторил его движения.

Он оглядел Тори сверху донизу и продолжил:

– Я догадываюсь, что у вас нет таких поз. – В его взгляде появилась похотливость. – «Вспомните все оскорбления…» Кучерявая штучка.

Это переполнило чашу терпения Тори, и она повернулась, готовая уйти. Он может оставить себе эту проклятую книгу, – ей до этого нет никакого дела.

– Я крайне сожалею. Не знаю, куда подевались мои хорошие манеры, – пространно извинился мужчина, хватая ее за руку, и так же порывисто представился: – Ричард Беннеттон. Преемник трона компании «Беннеттон Девелопмент». Вы невероятно очаровательны.

Тори наградила его ледяным взглядом. Он не отпускал ее руку, и она вынуждена была оставаться на месте и сносить его пошлые притязания. Ричард Беннеттон. Сын самого Беннеттона. Итак, этот надутый лунатик был сыном владельца компании. Это дает пищу для размышлений.

– Вы все собеседования проводите подобным образом? – язвительно спросила она.

– Я ничего не делаю одинаково дважды. Это надоедает. Итак, когда вы сможете приступить?

Совершенно неожиданно для себя, Тори рассмеялась.

– Оказывается, у нас все еще идет собеседование, – сказала она, совершенно сбитая с толку.

Он был испорченным, но привлекательным и довольно сильно потрепал ее и так изрядно израненное самолюбие.

– Собеседование… У меня сверхъестественная интуиция в отношении людей. Особенно насчет великолепных брюнеток. Вам нужна работа? Вы приняты.

Тори отнеслась к этому заявлению скептически. Ее резюме было хорошим, но она готова поставить недельную зарплату, что он его даже не читал.

– Так просто? Просто потому, что я великолепная брюнетка?

– Ваше резюме произвело на меня сильное впечатление.

Тори снова рассмеялась.

– Ну да. Конечно же.

Волнующая дрожь пробежала по телу, когда он сильнее сжал руку и притянул ее к себе. В ее голове прозвучал предупреждающий сигнал – она вспомнила Тревиса и то, насколько трудно работать с человеком, которым увлечен. Если же этот человек еще и хозяин фирмы, в которой ты работаешь, то можно сойти с ума.

Все еще держа ее за руку, Ричард прошел мимо пустой приемной секретарши в свой кабинет и усадил Тори в кресло.

Это был большой угловой кабинет с красивым видом на город. Одна из стен была покрыта пробковой доской, к которой пришпилены проекты и цветные изображения уже выстроенных объектов. Ричард, пройдя по кабинету, сел в шикарное кожаное кресло за большой черный стол с гранитной крышкой, заваленный бумагами. Тори обнаружила единственную фотографию: Ричард уныло стоял рядом с мужчиной постарше, на которого он был так сильно похож, что естественно предположить, что это его отец. Никаких жен в рамочках и никаких детей, ничего, свидетельствующего о том, что он женат.

Ричард откинулся в кресле, крутя между пальцами резиновое кольцо. Ее книгу он кинул поверх кипы бумаг перед собой.

– Это старик, – объяснил он, проследив за ее взглядом и поворачивая кресло, чтобы было удобнее смотреть на фотографию.

Затем повернулся обратно к Тори с двусмысленной усмешкой.

– Вы познакомитесь с ним. Он все еще сводит нас всех с ума. Если вам нужна работа, то…

– Именно об этом я и хотела поговорить, – сказала Тори.

В этот момент на телефоне зажглись одновременно два огонька. Наклонившись чуть вперед, она могла видеть, что секретарша все еще не вернулась к своему столу, и Тори было интересно, как долго он позволит звонить телефону, прежде чем возьмет трубку. Затем она услышала запыхавшийся женский голос, бормочущий сам себе: «Подождите минутку». А затем уже вполне профессиональный тон:

«Кабинет Ричарда Беннеттона», – в снятую трубку.

Вытягивая шею, Тори могла видеть секретаршу, которая с обеспокоенным видом размещала на своем столе кучу брошюр. Прижав трубку плечом и вытягивая провод, она подошла и прикрыла дверь кабинета, создав, таким образом, в нем интимную обстановку.

– Вы специализировались на маркетинге, да? – говорил Ричард, не обращая внимания на минутную суматоху. – Вы будете работать в отделе маркетинга. Мы начали новый проект. Можете мне поверить, он потрясающе хорош.

Он так резко откинулся в кресле, что казалось, оно сейчас сломается.

– У нас совершенно блестящий подход. Раньше никто этого не делал. Предполагаемые покупатели будут приходить в нашу демонстрационную комнату на строительной площадке, садиться перед видеоэкраном, снабженным пультом управления, и путешествовать по усадьбам, которые мы строим на заказ. Мы изобразили конечный результат, используя в качестве прототипов известные поместья из Беверли Хиллз и Голливуда. У нас были макеты усадеб любовницы Вильяма Рэндольфа Херста – Марион Дейвис, Дугласа Фейербенкса, Уолта Диснея, поместья Гарольда Ллойда, особняка Плейбоя, поместья Керкиби. Для клиента это будет настоящим наслаждением. Участки имеют площадь от двух до пяти акров, идея заключается в том, чтобы дать покупателям возможность увидеть, какую удивительную роскошь они могут получить, если захотят Мы возбуждаем их аппетит так же, как вы возбуждаете мой.

Тори пыталась отнестись ко всему этому серьезно. Она много слышала об этом проекте и думала, что будет интересно над ним работать. Однако Ричард мог представлять для нее серьезную проблему.

– Итак, могу ли я пригласить вас на завтрак? – спросил он, пружинисто вскакивая на ноги и резко обрывая деловую часть беседы.

– У меня другие планы – Неубедительно соврала она.

Было бы по крайней мере неосмотрительно принять это предложение.

Ричард рассмеялся, видя ее насквозь, и бросил ей книгу.

– Если вам нужна работа – она ваша, – сказал он, подходя сзади и прикасаясь к ее волосам – Только не тяните слишком долго. Вы же знаете, как гласит пословица: «Кто не успел…»

Свое предупреждение Ричард подкрепил двусмысленным подмигиванием, чем утвердил Тори в мысли, что она была бы сумасшедшей, если бы приняла его предложение.

* * *

Если бы Сьюзен была клиентом, то удивлялась бы, откуда взялись деньги, чтобы все это оплатить. Два этажа превосходного помещения в одном из новых великолепных небоскребов, расположенном в недавно реконструированном Банкер Хилле.

Новая жизнь Сьюзен в Лос-Анджелесе не имела ничего общего с прежней жизнью в Стоктоне. Ей даже пришлось полностью обновить гардероб. Пейдж и Тори настояли на этом, утверждая, что для успеха одежда играет далеко не последнюю роль. Они сказали, что она выглядит неотесанной деревенщиной, унылой и печальной. Без обиняков Дурнушка Джейн. Простушка Полли. Тем не менее сейчас она выглядела еще хуже в мятом льняном костюме, который они уговорили ее надеть.

– Ну и что, что мнется. Так и должно быть, – уверяла Тори. – Чем больше складок, тем лучше ткань. Шелк, хлопок, хороший лен. Покажи мне кого-нибудь без дюжины складок, и я покажу тебе…

– Дешевку Сью! – закончила за нее Сьюзен, вполне уловив мысль.

Церемонии закончились. Вы можете вытащить девчонку из деревни, но не можете вытащить деревню из девчонки.

Она не могла поверить, что работает здесь, в одной из самых больших, самой влиятельной в Калифорнии юридической фирме, специализирующейся на трудовых вопросах и защищающей интересы предпринимателей. Теперь ей придется провести множество бессонных ночей, придумывая для самой себя оправдания за переход на другую сторону – от рабочих к их боссам.

Теперь она была в лагере «большого бизнеса». Хотя Сьюзен понимала, что лицемерила перед собой, думая, что защищает права народа. Потому что зачастую и во главе профсоюзов стояли продажные, жаждущие наживы люди. Возможно, трудовые организации действительно начинали свою деятельность на благо народа, но все знали, что оружие профсоюзов ничуть не лучше, если не хуже, чем оружие предпринимателей. Во всяком случае, преследуя свои цели, они больше не стремились, бескорыстно помочь трудящимся. Так кого же она обманывала? Бандиты – на обеих сторонах. По крайней мере, на стороне предпринимателей по этому поводу особо не стеснялись. Они занимались бизнесом, стремясь получить максимально возможную чистую прибыль. Предприятия, на которых существовала потогонная система, стали ужасом прошлого.

Надо же! Она уже входила в администрацию. С первого дня работы.

Показательно, что теперь ее доходы увеличились более чем вдвое. В Стоктоне, представляя рабочих, Сьюзен, получала около двадцати двух тысяч долларов в год. Теперь же зарплата приближалась к пятидесяти. Плюс дополнительные выплаты. Причиной этого было то, что профсоюзные адвокаты получали твердую ставку, тогда как администрация брала с клиентов почасовую оплату, которой вполне хватало и на роскошные офисы, и на дорогие машины, обслуживающие партнеров, и на первоклассные условия командировок, когда они требовались.

Так почему же она испытывает такую раздвоенность, размышляла Сьюзен, снимая помятый льняной блейзер с крючка на двери, надевая его и пытаясь совместить его подплечики с подплечиками такой же измятой шелковой блузки. Ее кабинет был маленький, но славный, гораздо милее и опрятней, чем любой кабинет, который она до сих пор имела. Его стены обтянуты белой тканью из волокна рами, выбранной предшествующим адвокатом. Современная мебель с хромированной фурнитурой отделана под дуб. В кабинете также находился небольшой диванчик, дополнительный стол и пара мягких стульев, для клиентов и коллег. Единственное, что Сьюзен оставалось решить, это какой постер купить для голых стен. Об этом она планировала позаботиться сегодня, по дороге домой.

Ее секретарша порекомендовала магазин постеров в Вествуд Виллидж, и Сьюзен отправилась через широко раскинувшуюся территорию Калифорнийского университета, а затем вниз по заполненной людьми Гали-авеню, пытаясь его найти. Улицы уже переполнялись студентами и завсегдатаями Вествуда. К восьми часам место постоянных сборищ Виллиджа станет дикими джунглями городской молодежи, кишащими тинэйджерами, торчащими из громко гудящих машин, – от экстравагантных европейских моделей их родителей («роллсы» и «феррари» встречались не так уж редко) до побитых «бьюиков» и «VW» из другой части города.

Сьюзен заметила свободное место на стоянке и свернула к нему. Хорошие места парковки было трудно найти, но ей почему-то всегда везло. И это поднимало настроение.

Несколько мимов устраивали представление перед большой толпой, их лица были вымазаны белой краской, а губы, щеки и глаза – подчеркнуто преувеличены в клоунской манере. Сьюзен протолкалась поближе, чтобы посмотреть. Они действительно были хороши, и она от души посмеялась над номером с ревнивым любовником, который исполнялся в этот момент. Один из мимов играл на губной гармошке, и когда они закончили представление, он разразился шутливым попурри, пока другие пустили шапку по кругу, собирая деньги. Сьюзен достала из бумажника пару долларов и опустила в нее.

Чувствуя что щеки ее начинает заливать ярким румянцем, она протолкалась наружу и попыталась взглядом отыскать магазин постеров. В воздухе разносились дразнящие аппетит ароматы гамбургеров и пиццы. Обеда до семи часов не предвиделось, и, атакуемая вкусными запахами, она сдалась и остановилась перекусить. Сьюзен, Тори и Пейдж были приглашены в дом Кит и Джорджа на барбекю. Затем их троица собиралась отправиться на матч по поло. Никто из них не интересовался поло, но Пейдж решила, что неплохо было бы посмотреть на игроков. Если же мероприятие окажется скучным, то в запасе у Пейдж был расширенный план посещения ночных кабаков, которые они должны изучить в Лос-Анджелесе. Цель всего этого, с одной стороны, хорошо провести время и познакомиться с интересными мужчинами, а с другой – вывести Тори из депрессии.

Чудесным образом Сьюзен умудрилась выкинуть из головы своего бывшего любовника Билли Донахью как раз в тот момент, когда решила уехать из города. Она ничего не почувствовала, когда они прощались, даже оттенка того триумфа, который, как ей казалось, она будет испытывать, оставив его в облачке пыли позади своего «мустанга», уезжая в новую жизнь, обещавшую быть более интересной, чем жизнь, остающаяся ему. Она продвигалась вперед, сменив колею, вытягиваясь вверх, уверенно расширяя диапазон своих притязаний. Развитие Билли Донахью остановилось примерно на двадцати годах, когда он решил, что с него достаточно. Возможно, он был прав – тогда.

Сьюзен подозревала, что возлюбленный Тори не заслуживал того, как она его превозносила, но Тори была слепо увлечена им – настолько, что Сьюзен все время ждала звонка в дверь, за которой окажется он с кольцом в руке, с предложением и извинениями, извергаемыми водопадом. Воображение Тори было настолько сильно, что оно сочилось из глубины ее души, захватывая заодно и тех, кто ее окружал. Сьюзен переживала за прекрасную брюнетку, которая, несмотря на все их усилия, никак не могла взять себя в руки. Хотелось бы надеяться, что все фантазии Тори резко оборвутся после того, как Тревис попросил своего адвоката позвонить и предложить ей сделку по разделу квартиры, находившейся в их совместном владении.

Магазин постеров был совсем не таким, как ожидала Сьюзен. Скорее, он напоминал магазин игрушек для взрослых, и она бродила, осматривая с любопытством всякие невообразимые штучки. Здесь были гоночные автомобили из формованной-черной резины, функционировавшие как телефоны, ластики в виде эротических частей тела, пятифунтовые гантели в виде посеребренных пресс-папье, контейнеры для холодных напитков в форме «иглу», кроме того выполнявшие функции стереодинамиков для плейеров, и даже телефоны с памятью и рацией, приспособленные для использования в душе.

На стенах было так много постеров, что Сьюзен не знала, откуда начать осмотр. Они были развешены начиная с уровня колена и до потолка, плотно закрывая всю стену. Она могла выбирать между симпатичными, забавными, авангардными, а также образцами особенно популярных постеров. Лучше всего были представлены Миро и Хокни.

Сьюзен пыталась сделать выбор между «Сценами в бассейне» Дэвида Хокни и «Ипподромом» Стеллы, когда подсчитывая, во сколько это ей обойдется, заметила лестницу, ведущую на второй этаж, похожий на небольшую студию. Отложив решение, она поднялась по винтовой лестнице и с удивлением обнаружила восхитительную выставку работ местных художников. Там были причудливые керамические вещицы, несколько прелестных работ из стекла, интересные скульптуры и узкая витрина дорогих на вид украшений ручной работы. Но что действительно заставило ее затаить дыхание и всерьез подумать о покупке, так это большие и красочные работы одного художника, свободно висевшие на светло-коричневой стене. Это были абстрактные конструкции, созданные из материала, похожего на проволочную сетку, одетую в пластик и раскрашенную в яркие цвета. Размышляя, позволит ли ее бюджет, который несколькими минутами раньше казался более чем подходящим, заплатить за одну из них, Сьюзен осмотрела большинство работ, решая, какую выбрать. Вместо покупки всех постеров, развешенных внизу, ей едва хватает денег всего на одну авторскую работу и, может быть, придется еще доплатить. Боже милостивый, она того и гляди, затмит экстравагантностью Пейдж.

Около одного из проволочных коллажей стоял довольно молодой мужчина в потертых желто-коричневых вельветовых брюках и в университетской футболке, в старомодных очках с проволочной оправой, обрамляющей его синие глаза, которые, казалось, смотрели сквозь вещь, висящую перед ним. В том, как он стоял и критически разглядывал работу, было что-то, заставившее Сьюзен увидеть в нем не просто студента, заглянувшего поглазеть, а предположить, что он здесь работает. А то, как он подошел и снял со стены тяжелое на вид изделие и перевесил его так, как ему больше понравилось, видимо, стремясь выровнять его, убедило ее, что это явно не просто студент.

– Простите, вы не подскажете, сколько это стоит? – спросила она, не уверенная, что он вообще ее слышит.

Полностью погруженный в себя, он снял очки и протер глаза.

– Простите? – Определенно, это была двойная удача.

Теперь, когда он заговорил, какие-то особенности его голоса обнаружили, что он старше, чем кажется. При ближайшем рассмотрении оказалось, что под небольшими, но красивыми голубыми глазами уже пролегли морщины, а волнистые светлые волосы уже начали редеть, у него были вывернутые ноздри, которые Сьюзен всегда находила сексуальными, и она отвела глаза, обнаружив, что пристально его разглядывает.

– Вы работаете здесь? – спросила она, думая про себя, что если нет, то почему он что-то снимает и перевешивает на стене.

– О, нет. Действительно нет. – Мужчина приятно улыбнулся, оглядывая ее и удивляясь недоумению, которое вызвал его ответ.

Сьюзен улыбнулась в ответ, чувствуя неловкость и ожидая объяснений. Он был совершенно не похож на работника магазина.

– Я – художник, – объяснил мужчина, скромно пожимая плечами, ямочка на его левой щеке стала более выразительной.

Глаза Сьюзен опустились вниз, на его потертые брюки, выглядевшие так, как будто он играл в них в бейсбол и часто падал на колени. То, что он был художником, конечно же объясняло его поведение.

– Правда? – уточнила она, ожидая подтверждения.

Мужчина улыбнулся и кивнул.

Сьюзен определенно была заинтригована.

– Мне нравятся ваши работы. Это действительно потрясающе, – сказала она, снова взглянув на него с еще большим энтузиазмом. – Я как раз размышляла, смогу ли позволить себе купить одну из них, – сбивчиво добавила она, – но, думаю, о цене должна поговорить с кем-нибудь из сотрудников, а не с самим художником.

К собственному удивлению она поняла, что флиртует, а это совершенно не характерно для нее. Забавно, но это было приятно.

– Если здесь вообще кто-нибудь работает, – поправил он ее, оглянувшись на несуществующих продавцов, при этом снова появилась его замечательная ямочка.

На витрине с украшениями лежало несколько листков бумаги с отпечатанным каталогом товаров, он взял один и быстро его просмотрел, перед тем как передать ей.

– Они здесь несколько небрежны, – объяснил он так же спокойно. – Когда я буду богатым и знаменитым, то смогу качать права. Хотя, с другой стороны, если они будут продолжать в том же духе, я вряд ли стану богатым и знаменитым.

Художник рассмеялся, как будто на самом деле совершенно об этом не беспокоился.

– Слава Богу, мне не нужно рассчитывать на их явно отсутствующие усилия продать что-нибудь, чтобы оплатить квартирную плату, – добавил он прозаично, показывая на голубые с золотом буквы на своей футболке. – Я профессор экономики Калифорнийского университета.

– Экономики? – Удивилась Сьюзен. – Не искусства, не истории искусств?

Она уже пришла к заключению, что он определенно староват для студента, но то, что он профессор, не приходило ей в голову. Теперь казалось, что он вполне этому соответствует.

– Я – тайный художник. Так я расслабляюсь. Парень, владелец этой лавочки, присмотрел мои работы на уличном вернисаже, который каждый год проходит в Вествуде, и попросил меня выставиться здесь. – Он склонился поближе к Сьюзен, понижая голос: – Они запрашивают совершенно возмутительные деньги. Это так неловко. Если вы действительно собираетесь сделать покупку, то возьмите их цену, разделите ее пополам и начинайте разговор с этой цифры. Но не говорите, что это я вам посоветовал.

– Знаменитым вы, может быть, и будете, но, держу пари, богатым – вряд ли, – рассмеялась Сьюзен.

– А я как раз всячески от этого отбиваюсь. Кроме того, вы когда-нибудь встречали богача, который был бы счастлив?

– Это как раз то, чему вы учите на своих лекциях по экономике? Должно быть, это действительно потрясающе.

– Я преподаю науку о деньгах, а не их философию.

– Понятно, – хихикнула Сьюзен.

«Пейдж не одобрит», – подумала она, улыбаясь, и тут же вспомнила, что должна встретиться с Пейдж и Тори у Кит и с беспокойством взглянула на часы.

Пейдж уговорила Сьюзен на контактные линзы уже на второй день пребывания в Лос-Анджелесе, и сейчас у нее было такое ощущение, что левая линза выскочила. Проклятые штучки заставляли глаза слезиться все время, и просто мукой было вставлять их обратно. Черт с ним, с честолюбием, она вернется обратно к очкам. Этот художник-профессор в своих выглядит достаточно привлекательно. Кроме того, много лет назад Сьюзен заставила себя не смущаться очков. Больше того, благодаря им, она чувствовала себя увереннее.

Хватит с нее постеров. Хватит с нее этого милого профессора.

– Мне нужно бежать, – сказала она с сожалением. Ей хотелось остаться и поговорить или увидеться с ним еще раз. – Я думаю, что вернусь, чтобы договориться…

– Свидание? Или муж? – спросил он, закидывая удочку.

– Свидание, – ответила она, довольная тем, как он это спросил.

Она удержалась от того, чтобы добавить, что это свидание с подругами.

– Отлично, во всяком случае, это лучше, чем муж, – улыбнулся он. – Если вы интересуетесь бедными голодающими художниками-профессорами, то мне хотелось бы вам позвонить. В «Чейзенс» мы, конечно, не пойдем, но что-нибудь попроще обещать могу, типа пикника при свечах на пляже или что-то в этом роде…

«Чейзенс» как раз то самое место, где Кит и Джордж Устраивали обед-репетицию своей свадьбы. Это был прекрасный, дорогой ресторан с привилегированным доступом, но свечи на пляже – гораздо романтичнее. Сьюзен взглянула на листки ксерокопии, которые он ей вручил отметив пальцем нужную строчку.

– Марк Арент, – громко прочитала она, найдя его имя, и улыбнулась.

Они не заметили, что забыли познакомиться, и теперь Марк спросил ее имя.

– Сьюзен Кендел, – ответила она, автоматически протягивая руку и от этого чувствуя себя дурой.

– Могу я вам позвонить? – снова спросил он. – Мы могли бы побеседовать о выгодной сделке, относительно некоторых из этих «сверхценных» вещиц… – Его тон был шутливым, а глаза – искренними.

– Конечно, – сказала Сьюзен, уже воображая, как будет насмехаться Пейдж.

Из-за того, что под рукой не было бумаги, она вырвала депозитный бланк из своей чековой книжки, коротко улыбнулась на прощание и убежала.

Она чувствовала, что он наблюдает за тем, как она сбегает вниз по ступенькам и выскакивает за дверь. Ее щеки порозовели от удовольствия, и на лице расцвела улыбка, когда она подумала о том, что затеяла. Хватит с нее болтовни о мультимиллионерах с Беверли Хиллз.

ГЛАВА 9

Брак Кит и Джорджа являл собою идеальный образец, воплощавший все то, что каждый стремился найти, любовь и деньги гармонично сосуществовали под одной крышей. Начало их семейной жизни проходило головокружительно. Казалось, у новобрачных есть все: удачная карьера, интересные друзья, восхитительный стиль жизни, и теперь к этому еще добавился трепет ожидания ребенка. За обедом Кит объявила, что беременна. «Дом Периньон» лился рекой.

– Если все остальное провалится, тогда можешь падать на своего никчемного художника, но дай себе хотя бы шанс, – убеждала Пейдж Сьюзен, когда их троица выбралась из «астона-мартина» Дастина Брента у шикарного лос-анджелесского Конного центра.

Служащий автостоянки отвез их автомобиль на место парковки. Они направлялись на матч по поло и были одеты так, чтобы привлечь к себе внимание, так как были предупреждены, что вечер на популярном ипподроме скорее модное событие, чем спортивное состязание. И Пейдж считала, что здесь прекрасное место для знакомства с тем типом мужчин, с которыми они и мечтали познакомиться.

Здесь были игроки в поло и владельцы команд – все действующие лица прекрасного конного шоу. Занимаясь изучением вопроса, куда бы им отправиться в Лос-Анджелесе, Пейдж прочитала статью, в которой игрок в поло был описан состоящим из двух равных частей: великолепно работающего механизма и денег, образ, немедленно привлекший ее интерес. Стремительная фигура в шлеме, обтягивающих панталонах и высоких сапогах до колен, верхом на коне, несущемся бешеным галопом, устремляющаяся вниз в погоне за мячиком размером с биллиардный шар, в самой опасной командной спортивной игре. Об этой игре говорили, что она «королева спорта, спорт королей». Игрок в поло, обеспечивающий себе высокий рейтинг по голам, имевший собственных лошадей, вполне тянул на кандидата в избранники.

– Никаких художников, – настаивала Пейдж, проходя за подругами под массивной белой аркой входа, мимо яркого белого забора, от которого шел густой лошадиный дух, к раскинувшемуся комплексу.

Она была вся в белом. Узкая до колен юбка с разрезом спереди при ходьбе открывала ее длинные загорелые голые ноги в новых сапожках. Белая накрахмаленная хлопчатобумажная блузка типа мужской рубашки, с большими подкладными плечами, украшенная стеклярусом, прихвачена у горла сверкающим галстуком «поло». Пейдж единственная из подруг была одета в стиле наездницы. На Тори был новый костюм из льна и кружев холодного розового цвета. Что касается Сьюзен, то на ней были новые черные брюки в обтяжку и тенниска, которую Пейдж помогла ей выбрать в магазине Мелроуза. Брюки заправлены в сапожки, представлявшие собой черную вариацию белых сапожек Пейдж, которые они покупали вместе, и еще на ней был свободный, пестрый с золотом, блейзер.

– Даже преуспевающих, – гнула свое Пейдж, – потому что они слишком безумны. Кому это знать, как не мне. Я располагаю богатым опытом по части того, как они терпят фиаско. У них не держатся ни деньги, ни успех, они самоуничтожающиеся.

– Он не художник. Он профессор экономики, – защищалась Сьюзен, вдыхая знакомый конский запах.

Некоторые люди жалуются на этот запах, тогда как Сьюзен он нравился. Она почувствовала себя как дома, где запахи скотного двора будили в ней счастливое предвкушение длинных бодрящих конных прогулок и свободы хорошего галопа. Все эти ассоциации увеличили ее возбуждение в ожидании первого матча по поло, который она увидит. Пейдж придавала слишком большое значение Марку Аренту. Можно подумать, что он сделал предложение Сьюзен. Кто знает, позвонит ли он вообще? Хотя она надеялась, что позвонит. Сьюзен повернулась в сторону Тори, надеясь на поддержку, но не получила даже взгляда. Та весь вечер находилась в своем собственном мире и пребывала в нем до сих пор. Два предложения работы, которые она сегодня получила, не слишком ободрили ее, хотя первое, где собеседование проводил ненадежный сынок-плейбой, Сьюзен не считала серьезным.

– Ты же знаешь эту старую поговорку о профессорах: кто сам ничего не умеет – учит других… – продолжала Пейдж.

Ее зеленые манящие глаза остановились на парне, одетом в темно-коричневую летнюю куртку, под которой виднелась выцветшая голубая хлопчатобумажная рубашка, прикрывавшая волосатую грудь.

Сьюзен подумала, что он выглядит богатым, но глупым.

– Это бред собачий, Пейдж, – сказала она, – некоторым людям нравится учить. Это помогает им чувствовать себя хорошо.

– Может быть, и так, а может быть, они боятся вернуться в реальный мир и оказаться неконкурентоспособными, – упрямилась Пейдж.

Они достигли билетной будки и встали в очередь. Арена была хорошо видна и уже заполнена толпой народа. Сбоку находился частный бар и гриль-ресторан, о которых они слышали раньше, с красивым внешним двориком, глядящим на игровое поле.

– В пределах университета он защищен. Студенты смотрят на него снизу вверх. Он может преподавать все, что хочет, и никогда не рискует подвергнуться тесту. Я думаю, дорогой мой адвокат, ты должна больше сосредоточиться на биржевом маклере, которого тебе обещал организовать Джордж, а сегодня вечером…

– Ладно! Я заметила, как ты оставила мне биржевого маклера, а для себя приберегла продюсера, – шутливо бранилась Сьюзен, подмигивая Тори, которой, в свою очередь, был предназначен хирург.

– Ты хочешь продюсера? – спросила Пейдж с нежнейшей улыбкой. – Он твой!

– Мы что, собираемся обменяться «свиданиями вслепую»? – Сьюзен подумала, что с Пейдж станется.

– Почему нет? – спросила Пейдж, как будто эта мысль ее позабавила.

– Потому что биржевой маклер собирается звонить Сьюзен-адвокату, а продюсер – Пейдж-танцовшице, и как объяснить им, что мы поменялись?

– Будет гораздо забавнее, если вы им ничего об этом не скажете, – посоветовала Тори, тяжело выдохнув воздух, как будто она держала его в себе несколько дней. – Ты, Сьюзен, можешь быть Пейдж, а Пейдж может быть Сьюзен. В этом вся прелесть свидания вслепую. Они не представляют себе как вы выглядите, если только Джордж не рассказал им, что вы высокие и блондинки, а это относится к вам обеим в равной степени. Только я не подхожу под это описание.

Пейдж рассмеялась, довольная тем, что Тори снова ожила.

– Просто ты не хочешь выбросить своего доктора в мусорную корзину.

– Тревис ненавидит докторов. Это было бы великолепно, приехать домой, помолвленной с одним из них.

– Вот это настроение, – заключила Пейдж, меняя тему и, в конце концов, оставляя Сьюзен с биржевым маклером. – Вы видели ожерелье и сережки Кит? Боже мой… Все эти сапфиры делают привлекательной перспективу на девять месяцев лишиться фигуры, – продолжила она, имея в виду подарок, который Джордж сделал Кит по поводу беременности.

– Ты и сама не промах по этой части, – напомнила ей Сьюзен. – Разные там модельные платья, и так далее… и даже фигура не пострадала.

– Даже без первого свидания… – вставила Пейдж.

– Что плохого в беременности? Для меня это звучит неплохо. – Тори открыла сумочку и достала бумажник.

Подошла их очередь.

– Ничего, за исключением того, что я не влезу в свое замечательное платье, – отреагировала Пейдж.

Сьюзен в упор посмотрела на Тори.

– Может быть, давай сначала посмотрим, как пойдут дела с твоим доктором? – предложила она.

– Я не имела в виду доктора, – нахмурилась Тори.

Она хотела пошутить, но шутка не удалась.

– Тревис в шести футах под землей, – напомнила ей Пейдж. – Умер и похоронен. Если ты носишь его ребенка, попридержи эту новость для доктора – пусть думает, что ребенок его.

– Я не хочу выходить замуж за доктора. Я даже не знаю его. Возможно, у него зубы, как у кролика, а ростом он мне до пупка. Вы слышали, Джордж рассказывал, какой он забавный. Вы встречали когда-нибудь забавного симпатичного доктора? Они либо симпатичные и самовлюбленные, либо забавные, низенькие и толстенькие. Может, я куплю блондинистый парик и выберу себе продюсера, а, Пейдж?

– Три, пожалуйста, – сказала Сьюзен билетеру, немного кокетничая.

Разыскивая свои места, они шли вдоль ряда частных кабинок. Действительно ли в именах, обозначенных на них, слышалось богатство? Или все дело в том, что она предполагала это богатство, размышляла Сьюзен, читая маленькие отпечатанные таблички и направляясь вслед за Пейдж и Тори в сторону дешевых мест для зрителей. Гаррольд Тэннер. Джон Б. Коллиган III.

«Марк Арент, – подумала она про себя со сдавленным смешком, – значило ли бы это что-нибудь?»

Игра была действительно захватывающим зрелищем, вся эта тяжелая масса лошадей и людей в пылу атаки яростно носилась туда-сюда по арене размером с футбольное поле, преследуя один мячик, такой же небольшой и такой же скользкий, как круглый кусок мыла. С каждым крепким ударом клюшки лошади останавливаются, изменяют направление и затем резко набирают ход – ноги напряжены, копыта выбивают дробь – при этом временами увеличивая скорость до сорока миль в час за какие-нибудь секунды и вздымая за собой клубы пыли. Комментатор, пытаясь внести хоть какую-то упорядоченность в безумные массовые перемещения и пронзительные ободряющие выкрики, через громкоговоритель выкрикивал очки, его навязчиво-рекламный голос состязался с сигнальными колокольчиками и звучавшей время от времени органной музыкой. На игроках были хлопчатобумажные тенниски, окрашенные в цвета своей команды. Сегодня зеленые выступали против голубых в гладких белых бриджах, заправленных в высокие кожаные сапоги, поверх которых были натянуты толстые ребристые наколенники и шпоры на лодыжках. Тори основательно увлеклась игрой, громко выкрикивая приветствия, поддерживая команду в зеленых теннисках, потому что Пейдж решила, что ей нравится именно зеленая команда. С яростью хоккея на льду, со скоростью скачек, с накалом футбола, с точностью баскетбола, поло – игра всех игр. В своей основе игра очень напоминала футбол или хоккей на льду, каждая команда сражалась за мяч, чтобы провести его через все игровое поле и забить гол. Но свирепость, с которой проходила игра, делала ее гораздо более увлекательным зрелищем.

Подруги прихватили с собой бинокль, который им одолжил Джордж, и Тори как раз внимательно вглядывалась в него, когда голубая команда неожиданно начала стремительную контратаку. Игрок из зеленой команды самоуверенно разрезал воздух клюшкой, пытаясь остановить мяч, но промахнулся. Его ошибка тут же была использована, когда игрок из голубой команды рванулся вперед, плавно поднял мяч с земли и закрутил его по дуге в воздух. Возникла беспорядочная и грубая потасовка, когда другие игроки рванулись наперехват, но тот же самый «голубой бомбардир», как его прозвала Тори, продолжал гнать мяч, немилосердными ударами направляя его в полет, казавшийся неудержимым. На полном скаку игрок из зеленой команды склонился влево с холки лошади и закрутил мяч в обратную сторону, уводя его и посылая в противоположном направлении. Но ненадолго, голубой бомбардир резко развернулся и перехватил мяч на лету. Выдвинув левое плечо вперед, он, как косой, взмахнул своей клюшкой в могучем ударе, посылая мяч по крайней мере на пятьдесят ярдов. Его кобыла заржала и встала на дыбы, когда он пришпорил ее, снова неистово рванувшись за мячом в неотступном преследовании.

К этому моменту замечания комментатора практически слились с криками болельщиков. Но когда имя Ричарда Беннеттона было повторено комментатором несколько раз, Тори чуть не упала со своего места.

Головы игроков были защищены пробковыми шлемами с жесткой окантовкой или более новыми моделями из блестящего пластика, тогда как глаза и лица прикрывались узкими забралами, за которыми их практически невозможно было разглядеть.

Вот почему Тори почти до конца игры не узнала Ричарда Беннеттона среди игроков.

Пейдж, по-видимому, узнала его имя в ту же минуту, потому что вцепилась в руку Тори и озадаченно посмотрела на нее.

«Не может быть, чтобы это был тот самый Ричард Беннеттон. Или может?»

Когда его имя снова было громко и ясно повторено через громкоговорители, Пейдж выхватила бинокль у Тори, чуть не задушив ее узким черным шнуром, на котором он висел.

Пытаясь найти Беннеттона и просматривая поле, Пейдж ненадолго задержалась на привлекательной рыжеволосой спортсменке, также игравшей за голубую команду, чья огненная грива волос свободно спадала на спину из-под ярко-голубого шлема, выдавая в ней единственную женщину на арене. Пейдж продолжала поиски, старательно просматривая поле до тех пор, пока нужный объект не появился в окуляре бинокля. Тори разрывалась между наблюдением за Ричардом, который как раз довел игру до весьма волнующей кульминации, и наблюдением за Пейдж, улыбающейся так, словно она только что влюбилась.

– Какого черта ты не пошла с ним завтракать? – прошептала Пейдж. – Он великолепен! Богат! И какая замечательная задница! – продолжала Пейдж, показывая в сторону соблазнительного зрелища зада, в ровном ритме скачки поднявшегося из седла, когда игрок потянулся вперед, чтобы поднять мяч.

– Я бы пошла с ним завтракать, согласилась бы у него работать, и к этому моменту мы бы уже поженились.

– Конечно, именно так все и было бы, – засмеялась Сьюзен, отобрав у Пейдж бинокль, чтобы посмотреть на этого Адониса.

В закрытом шлеме было совершенно непонятно, насколько он великолепен. Что она заметила, так это напряженность и то, как он на полном скаку наклонялся в седле, чтобы сделать удары, которые требовали гимнастической ловкости и умения наездника.

Тори, глядя, как ее подруги глазеют на него, вернула себе бинокль как раз в тот момент, когда Ричард заканчивал игру захватывающим маневром. Как скачущая катапульта, он загнал мяч прямо между столбами, забивая гол и выигрывая матч для своей команды одним молниеносным ударом. Она густо покраснела, когда сообразила, что вскочила на ноги и кричит громче всех.

– Люди на лошадях – почему они всегда выглядят богатыми? – спросила Пейдж после матча, когда подруги протискивались сквозь толпу по дороге на дискотеку.

Когда же ни Сьюзен, ни Тори не ответили ей, она ответила себе сама:

– Они выглядят богатыми, потому что они – люди на лошадях, а люди на лошадях как раз выглядят богатыми.

– Блестяще, Пейдж, – сказала Тори, бросая взгляд на Сьюзен и ужасно нервничая при мысли о возможной встрече с Ричардом.

Пейдж и Сьюзен сказали, что они хотят пойти потанцевать в «Лошадях», ресторане-дискотеке лос-анджелесского Конного центра или зайти в частный клуб съесть чего-нибудь сладкого. Все, чего хотела Тори, это выскользнуть как можно незаметнее.

Она уже видела нескольких игроков в поло, проходящих мимо с банками пива в руках и болтающих с друзьями.

Покидающие поле в командных теннисках, потных и прилипших к телу, с мокрыми полотенцами, обмотанными вокруг шеи, белыми панталонами, забрызганными грязью, они выглядели гораздо привлекательнее, чем гости, которые не участвовали в игре. Возможно, сияние воодушевленности приукрашивало их внешность, распространяя естественную сексуальность, излучая здоровье и искренность. Тори, сама не зная почему, сильно нервничала. Ричард ей даже не нравился. Он был самоуверенным нахалом. Только эта игра сделала его привлекательным, умение, с которым он управлялся с лошадью, и пренебрежение опасностью, временами доходившее до безумия.

Так почему же ее сердце колотилось так, будто она сама только что играла, а пульс бился в два раза чаще? Почему она мысленно повторяла слова, которые скажет, если они вдруг столкнутся? Ей в голову, вызывая улыбку, приходили лаконичные замечания. Но вряд ли она действительно припомнила бы какие-нибудь из них. Перлы, полные юмора и блеска, редко возникали у нее в голове тогда, когда это было нужно.

Возможно, он был здесь не один. С подругой. Может быть, он встречался с этой рыжей из своей команды. Она была такая же необузданная, как и он, и так же, как он, любила опасность. Пейдж могла бы справиться с таким человеком, как Ричард Беннеттон. Но Тори он бы превратил в фарш, и она это знала.

Перед входом в «Лошади» бурлила толпа, слишком большая, чтобы уместиться внутри. В любом случае, Пейдж решила, что здесь слишком шумно, как в колледже, и потащила их от шума в сторону арены, к вывеске, которая сообщала: «Клуб верховой езды и поло – только для членов», где собиралась спокойная, приличного вида публика.

– Только для членов, – напомнила Тори, имея в виду, что Ричард Беннеттон скорее окажется здесь, чем в «Лошадях», и что она умрет от смущения, если он, проходя мимо, увидит, как они пытаются проникнуть внутрь.

И она испытала громадное облегчение, когда Сьюзен показала на дополнительное объявление на тумбе против двери, в котором можно было прочитать: «Сегодня частная вечеринка». Всего в нескольких футах, у двери, стояли двое молодых мужчин в морской форме, сверяя имена в отпечатанном списке гостей. Пейдж несколько минут смотрела на них, как будто размышляя о том, есть ли какой-нибудь способ проникнуть за дверь.

– Могу я вам чем-нибудь помочь, – спросил один из мужчин, глядя на них.

Тори заметила, как Пейдж тянула время, стараясь заглянуть в список гостей и усиленно улыбаясь.

– Мы как раз дышали свежим воздухом, прежде чем войти, – ответила она без тени смущения.

– А-а-а…

Мужчина раздумывал над тем, спросить ли ее имя или подождать, когда неожиданно появилась оживленная группа гостей, называя свои имена и отвлекая его внимание.

Тори заглянула в помещение через его плечо. Со все возрастающим интересом к Ричарду она думала, там он или нет. Латунные перила отделяли бар от обеденного зала. Официанты, одетые в белые рубашки, черные галстуки-бабочки и зеленые фартуки, сочетавшиеся с охотничьим декором помещения в тонах бургундского вина и зелени, разносили закуски. Все это выглядело очень респектабельно, у камина стояли массивные кожаные бургундские кресла, большие, светлые, двустворчатые окна, обрамленные дубом, выходили во внешний дворик. И дымный запах жарящихся бифштексов разносился по всей округе. Внутри было так людно, что, казалось, невозможно разглядеть, там он или нет, и она уже решила оставить поиски, полурасстроенная-полууспокоившаяся, когда вдруг заметила его, стоящего у бара и обнимающего свою рыжеволосую подругу по команде. Они смеялись в компании друзей.

– Все, пошли отсюда, – резко сказала Тори, стараясь перекричать грохот оркестра.

Пейдж, нерешительно топчась на месте, проследила за ее взглядом.

– Он там? – спросила она, вставая на цыпочки, чтобы лучше разглядеть.

– Да… – рассеянно кивнула Тори, не в состоянии оторвать от него взгляд, когда он глотнул пива и, с выражением вожделения отерев рот тыльной стороной ладони, подмигнул рыжеволосой.

Точно так же сегодня утром он подмигнул Тори.

– Хммм. С рыжей… – резюмировала Пейдж, тоже увидев его. – Похоже, ты ревнуешь…

Тори пожала плечами, с удивлением обнаружив, что так оно и есть.

– Глупо, правда?

– Все зависит от того, как ты на это смотришь. Как было сказано в книге: «Найдите нового любовника.» Возможно, дорогая, дела идут на лад. Я бы сказала, что старина Тревис уже исчезает с горизонта.

В первый раз Тори целый час не вспоминала о Тревисе, и это ее обрадовало. Ричард Беннеттон закинул красивую голову, поглощая остаток пива из бутылки одним глотком, заставляя ее подумать о рекламе пива. К своему удивлению, она обнаружила, что необычное чувство ревности, которое она пережила минуту назад, принесло ей не боль, а освобождение.

Возможно, Пейдж правда, и дела действительно пошли на лад.

ГЛАВА 10

В какой-то степени это было похоже на выступление на сцене – крутить стройными бедрами под громкую ритмичную музыку. Только сцена была не большая, а крошечная, и аншлаги поменьше. Занимающиеся не жалели своих рук и ног, потея вместе с ней, под ее квалифицированным руководством, выдерживая интенсивную тренировку, которая должна была помочь поддержать в форме их и без того замечательные фигуры.

Пейдж наконец нашла себе работу тренера по аэробике спортивного клуба Лос-Анджелеса – одного из наиболее фешенебельных и дорогих городских клубов здоровья. После нескольких недель непрекращающихся поисков деньги и надежды истощились, а там как раз появилась вакансия, и она с облегчением заняла это место.

– Легли на живот! – крикнула Пейдж, стараясь перекричать гремящую музыку.

Бросив быстрый взгляд на часы, она поняла, что через несколько минут пора делать упражнения на растягивание и проветривать зал. Еще двадцать счетов, чтобы закончить это упражнение, а затем такая же нагрузка на ноги и бедра, и боли в ягодичных мышцах будут мучить их следующие сорок восемь часов, каждый раз, когда они будут садиться, заставляя думать с почтительностью о Пейдж и ее замечательной тренировке. Работая здесь она надеялась установить несколько хороших контактов, чтобы давать частные уроки и получать шестьдесят пять долларов в час чистыми вместо десяти, из которых еще надо заплатить налоги.

Пятая симфония Бетховена была чудесным фоном для успокоения, и Пейдж вела расслабленный класс через серию заключительных упражнений на растягивание. Напоследок – несколько упражнений, доводящих нагрузку до максимума, от которых люди задыхались и чуть не падали. Время закругляться и думать о том, что они собираются делать в этот прекрасный вечер накануне выходных.

Пейдж знала, что будет делать. Сегодня она, Тори и Сьюзен собирались на «свидания, вслепую», которые Джордж и Кит организовали для них: Пейдж – с продюсером, Сьюзен – с биржевым маклером, Тори – с хирургом.

Три женщины уже решили, что лучшей частью этих свиданий будет, по-видимому, процедура сборов, когда они будут помогать друг другу одеваться и приводить себя в порядок, а затем заседание, посвященное обмену впечатлениями, когда они соберутся, как школьные подруги, и будут смеяться, даже если впору расплакаться. Господи, как хорошо снова иметь таких прекрасных подруг, не просто товарищей по труппе, а настоящих друзей. Пока самое лучшее, что она приобрела в результате переезда в Беверли Хиллз, это, несомненно, Сьюзен и Тори.

Когда Пейдж приехала домой из клуба здоровья, чувствуя себя отвратительно после тренировки и в раздумье, что надеть вечером, она обнаружила в холле при входе огромный букет цветов.

– Снова из Филадельфии. – Сьюзен вышла из своей комнаты и разговаривала с Пейдж через узорные сварные перила, которые художественно закручивались вниз вдоль каменных ступеней, завершавших свою спираль в застекленном экзотическом кактусовом саду.

Она снова была в старом ужасном купальном халате и вытирала полотенцем только что вымытые волосы.

Пейдж вынула белую карточку из композиции, пытаясь подавить грызущие ее сомнения относительно холостяцкого положения знакомого из Филадельфии. Он посылал цветы и подарки по крайней мере раз в неделю после их встречи на Родео. Никаких телефонных звонков, только стойкий поток экстравагантных сувениров, сопровождаемых короткими записками с двусмысленными намеками. В последней говорилось: «Прекрасная, не могу дождаться встречи с тобой, упакованной, как рождественский подарок, в то божественное красное платье.. »

– Что он имеет в виду, когда говорит, что распакует тебя? – Сьюзен спустилась вниз по лестнице и стояла за спиной Пейдж, читая записку через ее плечо и распространяя нежнейший запах мыла. – Тебе не кажется, что у этого мужчины навязчивая идея? Все эти подарки и инсинуации в записках? – поинтересовалась Сьюзен, поправляя огромные очки на переносице указательным пальцем. – Что ты с ним сделала? Ты уверена, что рассказала нам все?

– До мельчайших подробностей, – заявила Пейдж, поднимая букет и отправляясь вместе с ним в кабинет, где посередине кофейного столика уже стояла другая, несколько подвявшая, композиция.

Она убрала прежнюю, заменив новой.

– Все это заставляет меня нервничать, – сказала Сьюзен, беря шоколадку из кондитерского набора рядом с цветами, – ты только посмотри на эти серебряные наручники от Тиффани… – продолжала она трещать с нотками сомнения в голосе.

– Это не наручники, это браслеты из чистого серебра от Ильзы Перетти…

– Плеть из змеиной кожи…

– Это ремень от Джудит Лейбер! – Рассмеялась Пейдж, поправляя Сьюзен и провожая взглядом шоколадку, которую та засунула себе в рот. – Просто мужчина увлечен Джудит Лейбер. Сумочка, которую он мне купил, – тоже от нее. А ты просто извращенка, если в этих стильных подарках видишь такие непристойные вещи.

– А как насчет шелковых чулок и красного кружевного пояса с резинками? – с ухмылкой спросила Сьюзен.

Склонив голову набок, она продолжала вытирать мокрые волосы. Пейдж подумала, что ее изношенный халат выглядит так, как будто непременно развалится на части, если его еще хоть раз пропустить через стиральную машину.

– От Валентино. Как раз к моему платью, – ответила Пейдж с притворным смирением.

– А что получил он? – проворковала Тори, тоже в халате, но только в атласном, с кружевами и от Диора.

Она сбежала вниз по лестнице, привлекая их внимание. Из них троих, ей этот дом подходил больше всего. Сьюзен было свойственно нечто более приземленное, фермерское, менее обработанное. Тогда как для Пейдж естественнее была некая незавершенность, она предпочитала удовольствие яркой роскоши вместо спокойной изысканности.

– Как говорят мужчины, меня. – Пейдж пришла в возбужденное состояние от того, что шокировала их обеих. – А тебе, детка, нужен новый халат, – ехидно сказала она Сьюзен, – если ты решишь провести ночь с биржевым маклером, лучше возьми мой.

– Что? Лечь в постель на первом же свидании? – закричала Сьюзен с поддельным возмущением, перекидывая волосы на другое плечо и продолжая их вытирать, – и, кроме того, мне нравится этот халат, нравится его покрой. Мне никак не удается найти другой, похожий на этот.

– Пора с ним проститься, лапочка, – подколола ее Пейдж, просовывая палец через маленькую протершуюся дырочку на боку и щекоча Сьюзен. – Боже мой, я умираю от голода, – объявила она, отламывая кусочек шоколадки и надеясь, что внутри нее карамель, а не нуга, – поскольку я не могу есть перед тренировками, то все, что было у меня во рту за день, – это стакан яблочно-сельдерейного сока. Мистер Продюсер не ожидается в ближайшие полтора часа…

– О, плохие новости, Пейдж, – мрачно прервала ее Тори, – он звонил около часа назад предупредить, что сегодня не может встретиться. У них какие-то проблемы с фильмом, который он снимает, и он сказал, что застрянет допоздна. Он позвонит завтра, чтобы договориться на другой день.

Пейдж пошла выбросить старый букет в мусорное ведро за баром и, сделав это, на некоторое время застыла.

– Ну ладно, тогда, может быть, я возьмусь за биржевого маклера, раз такое дело, – подмигнула она Сьюзен, пытаясь улыбкой скрыть свое разочарование.

Пейдж была настроена на выход. Не оставаться же одной, совершенно одной в этом огромном доме. «Свернуться на диване с хорошей книжкой» звучало, как «похоронить себя заживо». Она открыла маленький холодильник бара, ища, чего бы выпить.

– Когда я разговаривала с ним по телефону, мне показалось, что у него довольно приятный голос, – сказала она лукаво, вытягивая пробку из уже распечатанной бутылки шардоне и наливая себе полный бокал.

– Мне тоже так показалось, – откликнулась Сьюзен, глядя на Тори и показывая пальцем на Пейдж. – Мне кажется, мы должны посадить ее под домашний арест, пока наши свидания не закончатся. Девочка явно не заслуживает доверия.

Пейдж рассмеялась.

– Идите. Оставьте меня с моим одиночеством. С не-с-кем-пообедать и с некому-составить-мне-компанию… – глядя на них, она поднесла к губам бокал с холодным вином.

– Я уверена, Мария составит тебе компанию за обедом, – пошутила Тори, имея в виду экономку, которая казалось, до смерти боялась их троих.

– Большое спасибо. Обойдусь без нее, – печально ответила Пейдж. – Может быть, я пойду в кино. Или храбро приглашу себя в ночной клуб…

Зазвонил телефон, и она схватила трубку. А вдруг это – продюсер, и все снова меняется. Или Джон Лестер, с которым она познакомилась в самолете по дороге в Лос-Анджелес и с которым уже пару раз встречалась. А может быть, это налоговый агент, с которым она познакомилась сегодня в спортивном клубе Лос-Анджелеса.

– Алло, – вкрадчиво сказала она в трубку, подмигивая Тори и Сьюзен, надеясь, что звонок предназначается ей.

Вежливый мужской голос на другом конце провода звучал совершенно незнакомо:

– Привет.

– Привет. – Пейдж, глядя на подруг, пожала плечами. – Кто это?

– А это кто? – Кто бы это ни был, он любил передразнивать.

– Это же вы звоните мне. Так с кем я говорю?

– Я люблю озадачивать женщин. О'кей, я дам вам намек…

– Вы что, звоните, чтобы оскорбить?

– Это можно уладить.

Пейдж отняла трубку от уха и закрыла рукой микрофон.

– Какой-то сумасшедший…

– Алло… алло…

– Я еще здесь, – смеясь, заверила его Пейдж. – давайте ваш намек! Да кто вы, в конце концов?

– Вряд ли я говорю с той милой невинностью, с которой встречался на прошлой неделе в своем кабинете. Она не способна применять такие выражения.

Со смутным подозрением, что она, возможно, разговаривает с Ричардом Беннеттоном, Пейдж бросила взгляд на Тори.

– Вы правы, не с той, – сказала она, и ее голова заработала с бешеной скоростью.

Кабинет? Встречалась ли она с кем-нибудь в кабинете, кто мог бы ей позвонить? Нет.

– Дайте мне угадать. Вы играете в ту самую жалкую игру, которая называется поло, – рискнула Пейдж, уловив волнение, охватившее ее подругу-брюнетку.

– Поло… – Рука Тори взметнулась ко рту, пытаясь удержать готовый вырваться наружу возглас.

– Очень хорошо, – сказал он с удовлетворением. – Значит, ей не удалось выкинуть меня из головы?

– Я сомневаюсь в этом, но почему бы вам самому не спросить ее? – ответила Пейдж, протягивая трубку готовой упасть в обморок Тори.

Тори затрясла головой.

– Нет, нет, нет, – прошептала она, чувствуя, как у нее засосало под ложечкой. – Спроси, что передать. Скажи, что меня нет.

Но Пейдж уже сунула ей трубку. Тори не представляла себе, что сказать. Если бы она могла перезвонить ему, то успела бы привести в порядок свои мысли. Загнанная в угол, она смотрела, как Пейдж и Сьюзен поднимаются по величественным ступеням, бросая ее в трудном положении.

– Итак, вы еще и любительница поло, – начал Ричард.

При звуках его голоса перед ее глазами возникла картина: он сидит за своим огромным столом, глядя на портрет отца, а затем – проникновенно – на нее.

– Да. Правда, не совсем, – ответила она не слишком умно.

Ей нужно было срочно привести в порядок свои мысли. Видел ли он ее на матче поло? Или он имел в виду то, что сказала Пейдж? Если он видел ее там, то почему не подошел?

Затем она вспомнила рыжеволосую.

– Пейдж, моя подруга, которая сняла трубку, увлечена поло, – неуклюже оправдалась она.

«Точнее ее игроками».

– Как вам понравился тот прием, которым я спас свою команду? – Он задал вопрос, разрешивший мучившие ее сомнения.

Итак, он ее видел. Она размышляла, когда? Трепет возбуждения пробежал по ее телу.

– Это было впечатляюще, – ответила Тори, пытаясь сосредоточиться на разговоре, чтобы ответы звучали легко и умно.

«Расслабься», – сказала она себе.

Однако, когда до ее сознания начало доходить, что она должна чувствовать себя польщенной его звонком, вернуть себе самообладание стало трудной задачей. Она давно не практиковалась и была не в форме. Жизнь с Тревисом походила на замужество, прошли годы с тех пор, когда она последний раз была на свидании.

Но, слава Богу, Ричард облегчил ей задачу, с легкостью, которая говорила о том, что он-то как раз практикуется регулярно, поддерживая разговор. Они немного поговорили о поло, теплой июльской погоде, о вакансии в его фирме, по поводу которой, как он считал, ей стоило хотя бы подумать, о его недавнем путешествии в южную Францию, а затем он, в конце концов, пригласил ее на свидание.

Прокручивая потом все это в голове, Тори почти что взлетела по ступеням, посмеиваясь про себя, потому что разговор прошел как нельзя лучше. Сегодня ее ожидает обед с доктором Джефри Воллештейном, другом Кит и Джорджа, а на следующей неделе у нее назначено свидание с Ричардом Беннеттоном – красивым повесой и игроком в поло, – который, как она выяснила из разговора, би-континентальный, би-побережный, би-язычный, но, слава Богу, не би-сексуальный. Все это выглядело, как великолепная месть Тревису. Эффект был настолько силен, что она направилась прямо в свою комнату, чтобы уничтожить его фотографию, за которую все еще цеплялась, как выздоравливающий алкоголик, припрятывающий бутылку, – просто на всякий случай. Больше не скрываясь, она открыла бумажник, считая, что пришел момент порвать его портрет на мелкие кусочки. Последняя фотография Тревиса была спрятана в чемодане под кроватью, в отделении, застегивающемся на молнию, и она полагала, что совершенно выздоровеет, когда будет в состоянии избавиться и от нее.

«Уничтожьте все фотографии», – говорила книга, и Тори была на полпути к этому.

«Найдите нового любовника» – она пыталась это сделать.

По телефону Ричард воспринимался гораздо приятнее, чем при личном общении, казался более близким и менее самовлюбленным. Она действительно предвкушала встречу с ним.

– Ну, как? – спросила Сьюзен, заглядывая в дверь, уже одетая.

Она выглядела потрясающе. Пепельного цвета волосы были красиво уложены. Элегантный костюм, одолженный у Пейдж, подчеркивал стройность ее фигуры. После двух неудачных попыток выбрать что-нибудь из собственного гардероба, Сьюзен так и не решила, что надеть. Платье Пейдж забраковала как «слишком официальное», а брюки, по ее мнению, выглядели «слишком по-стоктонски» (хотя они были куплены у Мейси в Сан-франциско). Новый костюм от Мелроуза был в чистке, и она забыла его забрать. По поводу всех остальных ее лос-анджелесских приобретений Пейдж сказала, что они годятся скорее для работы, чем для вечера.

Как их постоянный консультант по нарядам, Пейдж настояла на том, чтобы Сьюзен одолжила у нее только что купленный костюм от Карусаи. Хотя Пейдж зарабатывала меньше каждой из них, у нее определенно было больше всех одежды, которую она с радостью кидала в своего рода общий котел.

– Ну! Ты выглядишь просто шикарно! – сказала Тори Сьюзен, которая неуверенно крутилась, уже в который раз осматривая себя.

«Если только она выпрямится и оттянет плечи назад, то можно не сомневаться, что все будут оборачиваться ей вслед», – подумала Тори, а затем решила, что будут оборачиваться в любом случае.

Брюки и объемный жакет из тончайшего шелка, с разнообразными узорами, состоящими из волнистых линий, завораживали, когда она кружилась. Под жакетом была надета простая черная блузка с глубоким декольте.

– Ты не думаешь, что это «слишком-как-Пейдж»? – беспокоилась Сьюзен.

– Я думаю, что на тебе это выглядит великолепно, – с преувеличенным восторгом заявила Тори.

В этот момент ей было так хорошо, что она посчитала бы прекрасным все что угодно. Еще раз подтвердив свое мнение, она решила, что на Сьюзен костюм выглядит достаточно хорошо, а ее высокий рост придавал ей дополнительную элегантность.

– Ну-ка расскажи мне, что случилось… – Сьюзен вошла в спальню Тори и плюхнулась на кровать, наблюдая, как Тори беспорядочно носится кругами по комнате, одеваясь с легкомысленной небрежностью.

В мусорной корзине Сьюзен заметила порванную фотографию Тревиса и удивилась, но ни о чем не стала спрашивать.

– Мы встречаемся на следующей неделе… – Очаровательный румянец залил бледные щеки Тори. – Он нас видел.

Сьюзен волновалась за Тори. Она никогда не видела, чтобы та так сияла. Не то чтобы Сьюзен думала, что дело именно в Ричарде, скорее, он просто поддержал ее. И только теперь эта крыса сказалась в мусорной корзине. Черт побери, неужели она до сих пор нуждалась в нем?

– Когда? Где? – спросила Сьюзен, завидуя хрупкому, изящному телосложению Тори, когда та проскользнула в шелковое набивное платье без рукавов с круглым вырезом в стиле Матисса, а затем наклонилась, чтобы отыскать в стенном шкафу пару туфель.

Пара, которую, как подозревала Сьюзен, искала Тори, стояла на полу, как раз рядом с ней. Сьюзен подняла их и помахала ими в воздухе, чтобы привлечь внимание Тори.

– В четверг вечером. На большом торжественном дне рождения в частном клубе «Неон». О, спасибо, – выдохнула она благодарно, влезая в туфли на высоких каблуках.

Продолжая разговор, она дополнила свой туалет комплектом из слоновой кости: парой гладких, в форме пера африканских сережек, двумя широкими браслетами и перстнем, отделанным золотом.

– Ну и что, ты собираешься у него работать? – игриво спросила Сьюзен, поправляя подушку под локтем и располагаясь поудобнее.

В ближайшие пятнадцать минут ее биржевой маклер не появится.

– Кто знает… – беззаботно ответила Тори, заканчивая свой туалет и пару раз брызнув духами «Версай». – Хочешь тоже?.. – спросила она, оборачиваясь к Сьюзен.

– …на всякий случай, если они приедут одновременно. Хотелось бы гармонировать друг с другом, – согласилась Сьюзен, вставая и забирая флакон.

Закрыв глаза, она немножко брызнула на шею и запястье, а затем вернула его Тори, стоявшей рядом так, что обе они отражались в зеркале, украшенном рамой из морских ракушек.

– Великолепная команда, правда? – сказала Сьюзен. – Тори взяла ее за руку и крепко пожала.

Сьюзен, улыбаясь, показала на останки воспоминаний о Тревисе, выброшенные в мусорную корзину. Тори рассмеялась.

– Как сказала бы Пейдж: «Ну его в задницу!»

Когда раздался звонок в дверь, они обе одновременно глянули на часы.

– Я спокойна, а ты? – шутливо спросила Сьюзен, переводя дыхание.

Этот парень, биржевой маклер, скорее всего, вызовет содрогание – на свидания вслепую чаще всего именно такие и ходят – но тем не менее она почувствовала, как у нее замерло сердце. Это беспокойство вызывалось тем, что она была слишком «наряжена» и поэтому чувствовала себя товаром, выставленным на продажу.

Сьюзен спустилась вниз, чтобы открыть дверь, и была потрясена, обнаружив за ней давешнего художника-профессора, которого с трудом было видно за его огромным творением. Он стоял, ожидая, когда она пригласит его войти.

– Привет, – сказала она, чувствуя нервную дрожь. – Что случилось? Почему вы здесь? – Она не могла сдержать своего возбуждения.

«Никаких художников» – Наказ Пейдж звучал у нее в голове.

«Извини, Пейдж, может быть, это любовь», – подумала Сьюзен, глядя поверх его кудрявой светлой головы.

Марк вошел в дом и, покрутившись немного, поставил свой шедевр у стены. Тори появилась на лестнице и наблюдала за ними. Сьюзен знаками позвала ее вниз.

– Вы выглядите сенсационно, – проговорил Марк, не в состоянии оторвать глаз от явно смущенной Сьюзен.

Ей бы хотелось сбегать наверх и переодеться в джинсы, чтобы быть одетой так же как он. Смыть макияж.

«Свежая рубашка. Никаких протертых коленей», – заметила она, подвергнув придирчивому осмотру его внешний вид.

Он выглядел так, как будто затратил много усилий ради нее.

– Спасибо, – ответила она, несколько озадаченная, глядя в его глубокие голубые глаза, слегка увеличенные стеклами очков.

– Я настоящий болван по части очаровательных женщин, которым нравятся мои работы, – начал он довольно робко.

Сьюзен глянула на Тори, чувствуя себя совершенно ошеломленной.

– Я решил, что пусть лучше она будет у вас, чем на стене в галерее, где никто все равно не пытается ее продать, – объяснил Марк.

– Я не могу принять это, – сказала Сьюзен, хотя ей очень хотелось.

Ее изумление слилось с беспокойством из-за того, что вот-вот должен был раздаться звонок в дверь, и появится «содрогающий биржевой маклер» и «толстый-но-забавный хирург». Ей пришло в голову, что Пейдж, в конце концов, могла бы взять биржевого маклера на себя. Выйдя из оцепенения, она вспомнила, что забыла представить Тори Марку.

– Приятно познакомиться с вами. Я так много слышала о вас, – сказала Тори, излучая южный шарм и с улыбкой пожимая руку Марка.

Она была искренне поражена его работой и отошла назад, любуясь ею и изливая Марку свой восторг. Сьюзен бесконечно обрадовалась, когда по лицу Тори поняла, что ту удивило, насколько хороша работа.

Марк выглядел польщенным, но не комплиментами Тори, а тем, что Сьюзен рассказывала о нем.

– Действительно, Марк, я не могу принять ваш подарок, – снова сказала Сьюзен, хотя уже представляла, как прекрасно он будет выглядеть на стене ее кабинета.

– Ладно, тогда как насчет того, чтобы он хранился у вас какое-то время? По правде сказать, у меня нет другого места, где бы я мог его оставить, – пошутил он, и приятная ямочка на левой щеке придала его красивому лицу дружескую теплоту, которая окутала Сьюзен. – Я имею в виду, что у вас есть место на стене в кабинете, и так как вам он приглянулся, вы могли бы сделать это для меня.

– А что случилось с тем местом на стене, которое он занимал всего неделю назад? – Она вернула ему улыбку, переводя взгляд с него на красочное произведение.

Это было именно то, которое больше всего понравилось ей на выставке и которое он перевешивал.

– После землетрясения проклятая стена сжалась, – ответил Марк, забавно изобразив это плечами.

– Понятно. После какого землетрясения?

Марк глянул на Тори.

– Она всегда такая? Мы проводим дознание или что-то в этом роде?

Сьюзен, в искушении, глубоко вздохнула, не в состоянии решить, что ей делать Она хотела сказать:

«Позвольте мне хотя бы заплатить за нее», – но боялась его этим обидеть.

– Послушай, мне кажется это забавным. Ведь мы с вами говорили о том, чтобы снизить цену. Может быть стоит именно так и поступить?

– Некоторые дарят цветы, а я принес свою работу. Просто скажите «спасибо». – Марк спокойно глядел на нее. – На самом деле я шел к своему другу, он играет в ночном клубе на Транкас Бич за Малибу. Если вы свободны сегодня вечером, не пойти ли нам вместе? Это место – типичный дешевый ресторанчик, но мой друг – прекрасный саксофонист, а я, в любом случае, не равнодушен к дешевым ресторанчикам.

Как только он это сказал, Сьюзен поняла, что ужасно проведет время с биржевым маклером. Скорее всего, они пойдут в один из ресторанов, предназначенных для узкого круга, где, наверное, будут есть много пиццы и макарон (которые, казалось, все только и ели в Лос-Анджелесе), тогда как она предпочла бы пойти с Марком в дешевый ресторанчик и слушать, как играет ею друг-музыкант.

– Ах, мы не можем, – проговорила Тори, с симпатией глядя на Сьюзен. – Но с вашей стороны это очень любезно. Может быть, в другой раз?

Сьюзен подумала, что он выглядит разочарованным. Ей приходилось сдерживать себя, чтобы не вскочить и не заявить, что пойдет с ним куда угодно. Она воображала себе пляж, залитый великолепным лунным светом. Романтический ресторанчик. Если бы только Пейдж заменила ее на свидании с биржевым маклером, она была бы готова почти на все.

«Высокая блондинка… Помоги, Пейдж! Где ты, когда я так нуждаюсь в тебе? Притворись мною и пойди с биржевым маклером, пожалуйста».

– О, я понимаю, пятница, вечер… – проговорил Марк. – Я предполагал, что вы, возможно, будете заняты, но решил попытаться. И, между прочим, насчет моего произведения – я просто вверяю его вам, без всяких условий. Я всего лишь эксцентричный художник, который не может удержаться от того, чтобы не отдать свою работу тому, кто так непосредственно восхищается ею.

– Эксцентричный художник или выдающийся профессор – как вам удается не путать ваши личности? – пошутила Сьюзен, стремясь изменить тему, чтобы поговорить о «другом разе».

– Итак, это профессор!

Сьюзен инстинктивно сжалась при звуках низкого сексуального голоса Пейдж. Но она сжалась еще больше, увидев, как Пейдж обыграла свой выход в чувственном розовом атласном кимоно, с трудом прикрывавшем ее задницу, таких же розовых тапочках и с вызывающей улыбкой. Нечего и думать о том, чтобы Пейдж спасла вечер. Она стояла на лестничной площадке, и с ее волос капала вода, усиливая ее привлекательность.

– Извините, что я так одета, – добавила она, – я не знала, что у нас гости.

«Ну конечно, черт побери, ты не знала», – подумала Сьюзен, но тут же устыдилась своей внезапно вспыхнувшей ревности.

Она заметила молчаливый взгляд Марка, то, как его глаза задержались на длинных голых ногах Пейдж.

– Я не слышала звонка в дверь; я, должно быть, была в душе.

– Пейдж, это Марк Арент. Марк – Пейдж Уильямс, – сдержанно представила Сьюзен, посмотрев на Тори, которая ответила ей тем же.

– Тот самый Марк Арент… – выделила Пейдж.

Затем она подошла ближе к его работе, чтобы рассмотреть ее, и пола кимоно рискованно качнулась, явно дразня Марка.

– Действительно вы сделали это? – Она невинно посмотрела на Марка своими театральными глазами цвета зеленого мха, натренированными пленять.

Пейдж, которая никогда не выходила из дома без макияжа, была без него. Она выглядела как натуральная девушка с обложки и несомненно была более в его духе, чем сама Сьюзен в эту минуту, когда, видит Бог, она была не в той форме.

Марк кивнул застенчиво.

– Поразительно! – Пришла в восторг Пейдж, сияя ослепительной улыбкой своим подругам.

Сьюзен хотелось запихнуть ее в уборную. Конечно, она должна быть благодарна Пейдж за то, что та одолжила ей свою одежду, всегда поддерживала и веселила ее, но сейчас она испытывала горячее негодование и была готова разреветься. Пейдж низвела весьма логичного профессора до уровня путанного подростка.

– Спасибо… – сбивчиво бормотал он, глазея на нее.

Его глаза перешли с Пейдж на Сьюзен, которая приняла его взгляд с облегчением и попыталась удержать его на себе.

– Вы всегда отдаете свои работы хорошеньким девушкам, которые восхищаются ими? – флиртуя, спросила его Пейдж.

Сьюзен подумала, что если это так, то она не хочет знать об этом. У нее было ужасное чувство, которое испытывает утопающий, что этот вечер она закончит с биржевым маклером, Тори с хирургом, а Пейдж – роковая женщина – собирается закончить с профессором. Ожидание того, как Пейдж осуществит это, было настоящей агонией.

– На самом деле это в первый раз, – ответил Марк, и Сьюзен решила, что лучше поверит ему.

На минуту установилось молчание, которое он использовал для того, чтобы, наконец, сориентироваться в происходящем.

– Так, а кто здесь живет? – спросил он с запоздалым любопытством. – Все вы?

– Мы присматриваем за домом, – ответила Тори.

– Очень милое местечко, – заключил он, продолжая осматриваться и внимательно, с живым интересом рассматривая произведения искусства на стенах. – А кто же владелец?

– Один человек по имени Дастин Брент.

Марк никогда о нем не слышал.

– А где он сейчас?

– Покоряет горы, его не будет около года, – сказала Пейдж.

– У богатых свои причуды, – прокомментировал Марк, не особо пораженный. – Ну что ж, извините, жаль, что вы не можете пойти к моему другу. Он исполняет блюзы в стиле рок-н-ролла так, что вы не смогли бы удержаться, чтобы не танцевать. Может быть, в другой раз.

– Марк… – отчаялась Сьюзен.

Все это оборачивалось мрачно. Она знала, что слишком остро реагировала на Пейдж, и сказала себе, что должна быть польщена тем, что он пришел к ней. Его работа была великолепным подарком.

– Ну раз уж вы «паркуете» ее у меня, – пошутила Сьюзен, – может быть, вы поможете мне ее и повесить? И разрешите мне после этого в знак благодарности пригласить вас на обед.

Марк улыбнулся ей.

– Назовите день.

– У меня даже нет ни вашего номера телефона, ни каких-либо других координат, – сказала она. – Подождите, я возьму листок бумаги.

Когда Сьюзен вышла из комнаты, Пейдж спросила Марка.

– Что за друг?

Без всяких хитростей она продолжала развивать мысль о том, как любит рок-н-ролл и блюзы и что она одна из троих остается дома без всякого дела.

Сьюзен вернулась как раз когда Марк предлагал Пейдж одеться и присоединиться к нему. Тори хмуро взглянула на Сьюзен и пожала плечами. У Марка был совершенно невинный вид. И как раз в эго время прозвенел звонок, как сигнал о том, что время вышло и судьба вечера окончательно решена. Прибыли ожидаемые Сьюзен и Тори спутники на этот вечер, далекие от совершенства, но неотвратимые.

ГЛАВА 11

У спутника Сьюзен, биржевого маклера Дена Салливана были гладко зачесанные назад, волосы а ля Майами Вайс. На нем был черно-красно-серый льняной пиджак очень большого размера, по последней моде, превосходный загар и телосложение, которое несомненно требовало многих часов самоотверженных занятий в клубе здоровья, возможно, в спортивном клубе Лос-Анджелеса, где работала Пейдж. Их пара так экстравагантно выглядела, что Сьюзен с трудом узнала себя в зеркале, когда они шли к столику в фешенебельном кафе «Плющ на берегу» – из самых дорогих на побережье океана в Санта-Монике и имевшем уютный зал и террасу на открытом воздухе.

Она, Сьюзен Кендел Браун, смотрела на свое отражение в роскошной зеркальной стене как бы со стороны.

Эта симпатичная, голливудского вида пара, шагавшая вместе с ней, показалась лишь смутно знакомой. Шикарный японский костюм Пейдж, словно они договорились заранее, подходил к черно-серому, стильно большому и ниспадающему пиджаку, который заставил ее еще раз взглянуть в зеркало. Действительно красивая пара, но непривычно чужая. Сьюзен хотела, чтобы ей вернули ее саму. Она хотела, чтобы ей вернули Марка. Она хотела убить Пейдж.

Она не считала себя несдержанной особой, и все же была в ярости, сидя здесь, за столом, покрытым белой льняной скатертью и освещенным приятно мерцающими свечами, среди отделки в духе Касабланки, мебели из толстого бамбука, любителей серфинга, под палапасским соломенным потолком, то и дело кивая в такт словам Дена Салливана, пытаясь вникнуть в зелено-розовое меню, а на самом деле поглощенная неуправляемым потоком детально проработанных, крайне неистовых фантазий о том, что она хотела бы сделать со своей легкомысленной, не в меру шустрой подругой. Удавить ее казалось куда как приятнее, чем застрелить. Физический акт, по крайней мере, помог бы высвободить ту ярость, которая терзала ее.

С каким артистизмом, заняв место Сьюзен, Пейдж оттащила ее в сторону, чтобы спросить, не возражает ли она.

«Не возражаю ли я? Да я бы хотела убить тебя голыми руками», – вот что вертелось у Сьюзен на языке.

Но вместо этого она, как трусиха, холодно ответила:

«Нет, не возражаю», – надеясь как дура на то, что Пейдж должна иметь хоть немного совести, порядочности, преданности или, по крайней мере, хоть крупицу чуткости и не перебегать ей дорогу.

Пейдж была достаточно умна и могла бы устроить все так, чтобы Сьюзен пошла с Марком, а она сама с Деном – биржевым маклером. Цепляясь за эту надежду, Сьюзен тянула время, ожидая, чтобы Пейдж спасла ей вечер, и кидая взгляды, в которых явно читалось откровенное предложение поменяться местами. Но Пейдж либо не понимала ее намеков, либо они ее не интересовали. Они стояли в холле, стены которого украшала коллекция старинного оружия. Сьюзен испытывала жгучее желание снять один из пистолетов и выстрелить Пейдж прямо в сердце… если оно у нее есть.

Окончательно добивало то, что в эту самую минуту оба они находились на другой стороне улицы, на пирсе Санта-Моники. Марк сказал, что они с Пейдж зайдут туда, чтобы убить время и перекусить перед тем, как отправиться слушать игру его друга в Транкас.

Господи, это, должно быть, один из самых плохих вечеров в жизни. Она даже подумать не могла о том, чтобы развлечься самой или дать хоть какой-то шанс на это Дену Салливану. Ей бы хотелось быть на жалком, но романтически выглядящем пирсе, есть жареную картошку и мороженое в фунтике и выигрывать мягкие игрушки в игровых павильонах с Марком.

– Итак, что вы будете заказывать? – мягко спросил Ден.

«Любовный недуг», – думала Сьюзен, пристально глядя через улицу, на яркую неоновую вывеску, не дававшею ей думать ни о чем, кроме Марка.

Знаменитый, старый, художественно отделанный проход под аркой выглядел очень притягательно в фиолетовом, желтом и зеленом неоне. Живые буквы вызывали в ее воображении видения Пейдж и Марка, идущих рука об руку смеющихся, флиртующих, прислоняющихся к фонарным столбам и целующихся с истинным наслаждением. Она рисовала себе Пейдж, отказавшуюся от навязчивой идеи найти богатого мужчину, по уши влюбившуюся в любовь и влюбившуюся в Марка. Сценарий имел довольно серенькое продолжение: Сьюзен выходит замуж за кого-то, типа Дена, становясь богатой, но несчастной. Возможно, он будет изменять ей, потому что она недостаточно очаровательна. Она обнаружит это, но попытается смириться на какое-то время. Но затем, не в силах справиться с собой, разведется с ним, и все закончится неким символическим соглашением, а ее, ставшую на пару решающих лет старше, снова будет ждать полное одиночество.

– Все это, – пошутил потенциальный жених, когда она забыла ответить. – Вы, должно быть, действительно голодны.

Сьюзен была слишком зла, чтобы чувствовать голод. Она отвела взгляд от пирса и посмотрела через стол на своего спутника. У него была приятная улыбка, которая внезапно заставила ее почувствовать себя виноватой. Сьюзен улыбнулась ему в ответ, желая наладить контакт, а затем посмотрела в меню, читая его в первый раз.

– По-моему, мне бы хотелось…

Описания блюд расплывались. Почему она так подавлена? Ведь они с Марком только что познакомились. Может, быть, он даже не понравился бы ей. Из того, что она уже знала, следовало, что он скучный, самодовольный сноб-профессор. А из того, что она знала о Дене Салливане, следовало, что он был лучшим приобретением на всем Западном побережье. У них с Марком не было назначено свидание, так почему же Пейдж не могла пойти с ним? В любом случае, Пейдж не заинтересована в людях типа Марка. Просто ей не хотелось оставаться дома одной. И она любит танцевать.

– Капеллини… или, может быть, что-то из мескитового гриля, – выдавила из себя Сьюзен.

Что ей было необходимо на самом деле, так это – выпить. Вино, которое заказал Ден, охлаждалось в ведерке рядом со столом, потому что Ден, попробовав его, решил, что оно недостаточно холодное. Сьюзен кинула взгляд на вино – она с удовольствием выпила бы его теплым. Ну, могла бы положить кубик льда в бокал.

– И то, и другое – хороший выбор, – сказал Ден, по-видимому, задавшись целью устроить ей хороший вечер. – Вы могли бы начать с капеллини, а затем продолжить цыпленком, жаренным на меските.

У него была детская доверчивая улыбка. Она прорывалась через заученную изысканность. Сьюзен закрыла меню.

– Вы не могли бы поменяться со мной местами? – спросила она.

Ей не хотелось, чтобы это свидание превратилось в «отработку». Она решила сосредоточить все свое внимание на нем, а это было невозможно, когда прямо перед ее глазами маячил пирс, занимавший все ее мысли. Ден странно посмотрел на нее, вежливо поднялся со стула, и она облегченно вздохнула. Весь вечер смотреть на нарисованную кирпичную стену было определенно лучше, чем на проклятую неоновую вывеску, освещающую то место, где она хотела бы быть, но не могла. Пробираясь вокруг стола, чтобы поменяться с ним местами, Сьюзен убеждала себя, что если это переключит ее, то она прекрасно проведет время. Задев друг друга, они протиснулись нос к носу через узкое пространство. Скользнув на свое место, она поймала в своем стакане с водой тот же, упрямо подмигивавший ей, зелено-фиолетовьы блик, продолжавший безжалостно ее дразнить. С твердой решимостью она отодвинула его как можно дальше в тень.

Дену Салливану было сорок четыре года. Он вырос в Беверли Хиллз и учился в одной школе вместе с Ричардом Дрейфуссом, Альбертом Бруксом, Робом Рейнером и некоторыми другими из преуспевших, чьи имена были ей незнакомы. Пока он без умолку болтал о своих достижениях, как бы держа подготовленную речь, она пыталась демонстрировать восторженность, приходя к заключению, что он побывал на многих свидания к вслепую. После школы Ден поступил в Южно-калифорнийский университет. У его отца была брокерская фирма, и он пошел по его стопам. Он катался на лыжах, играл в гольф и теннис в загородном клубе, посещал только элитные кинотеатры и рестораны, ходил раз в неделю к психиатру, принимал средства, восстанавливающие силы, и пил пиво «Корона». Они со Сьюзен не имели ничего общего.

Когда Сьюзен мазохистски спросила Дена, не хочет ли он после ужина пойти через улицу на пирс, он посмотрел на нее, как на чокнутую, и буквально зашелся от смеха, словно это было удачной шуткой.

– Что? Слиться с народом?

Ден объяснил ей, что пирс является «дном города», захудалым и грубым, бельмом на глазу, как магнитом притягивающим преступников, и если бы океан поглотил его во время шторма или землетрясения, Санта-Монике это только пошло бы на пользу. Видимо, забавляясь ее деревенской наивностью, он торжественно продолжил, что по данным полиции, уровень преступности в районе, прилегающем к пирсу, в пять раз выше, чем в остальном городе. Потом снова рассмеялся, кичась своей элитарностью, с ухмылкой превосходства приглаживая пальцами свою прическу а ля Майами Вайс, и добавил, что если она принесла с собой пистолет или нож, то они, возможно, могли бы еще раз обсудить этот вопрос.

Сьюзен снова выставила на свет свой стакан, располагая его таким образом, чтобы поймать красочный неон, который призывал ее, но явно не Дена. Получая своеобразное утешение, она решила смотреть на стакан весь вечер.

Они целовались, как школьники, прислонившись к фонарному столбу. Шаткий деревянный пирс под ними колебался от топота людей, танцующих и прыгающих вокруг под великолепный старомодный рок-н-ролл пятидесятых, который играл оркестр, расположившийся под трехсторонним бело-синим полосатым навесом. Мерцающие буквы на ударной установке высвечивали название группы «Лил Элмо и Космос». Пышные прически, смуглая кожа и гладкие костюмы выдавали в них итальяшек.

«Тряхни-ка, детка…» – разносилось в пропитанном морем воздухе, смешиваясь с грохочущим внизу прибоем, приветственными одобрительными возгласами толпы, которая была так велика, что выплескивалась за пределы навеса на скрипучий дощатый пирс.

Молодая, неряшливого вида тусовка находилась в постоянном движении, танцуя и качаясь с поднятыми вверх руками, зараженная музыкой, не позволяющей стоять на месте. Это было невероятно забавно.

– Потанцуй со мной, – попросил Марк Пейдж посреди лучшего на ее памяти поцелуя.

– Хммм, две вещи я люблю больше всего, – прошелестела она ему в губы, затаив дыхание.

На вкус Марк был как вишневое мороженое. Со ртом ярко красным от падкого ледяного фунтика он выглядел мило. А ее губы, скорее всего, были фиолетовые.

– Две вещи? Какие? – Он просунул руки между ее головой и зеленой ребристой поверхностью фонарного столба, вжимая свое тело в ее невероятно соблазнительные формы.

Какая странная ночь! Он всю неделю думал о Сьюзен, с тех пор как встретил ее. А теперь вел себя как школьник с ее подругой, совершенно одурманенный, отключившись так, как уже многие годы не отключался. Он напоминал себе одного из своих студентов. И снова, и снова целовал ее, так жадно, что не мог остановиться.

– Целоваться и танцевать, – ответила Пейдж. – Ты так же хорошо танцуешь, как и целуешься? Мы должны прекратить целоваться, чтобы перейти к танцам.

– Не вижу причины, – засмеялся он, хватая ее и волчком запуская на танцевальную площадку.

– У тебя хорошо получается, – рассмеялась она, ее глаза сияли как звезды.

– Целоваться или танцевать?

– И то, и другое! – выдохнула она, когда Марк глубоко запрокинул ее назад и подхватил у самой земли в рискованном па, вызвавшем аплодисменты.

Они были Джон Траволта и Оливия Ньютон-Джои, и море танцующих расступилось, чтобы освободить им пространство, свистом, криком и хлопками выражая свое одобрение.

Воодушевленная обретенной аудиторией, Пейдж попыталась взять на себя инициативу в танце, но Марк не допустил этого. Он был хорош. Силен. Лучше, чем большинство мужчин, с которыми она танцевала на сцене.

«Господи, не дай мне влюбиться в этого парня», – умоляла она, взвизгивая от удовольствия, когда он, исполняя сцену из избитого мюзикла и крепко держа ее, крутил до тех пор, пока у нее не закружилась голова и она не упала ему на руки.

После очередного взрыва аплодисментов забитая до отказа неистовая танцплощадка снова сомкнулась вокруг них. Неистово пылая в фантастическом экстазе, они танцевали снова и снова, до изнеможения.

– Ты голодна? – спросил ее Марк, когда они отправились вверх по пирсу мимо разнообразных ресторанчиков, натыканных между игровыми павильонами, мимо десятков торговцев с ручными тележками, сновавших по дощатому настилу и продававших все, начиная от горячих темали и печеной картошки до мороженого в фунтиках.

Весь вечер они ели только мороженое.

– Больше, чем когда-либо, – ответила Пейдж, идя по пирсу впереди него и чувствуя себя заряженной дикой энергией и дикой сексуальностью.

Как она могла так поступить со Сьюзен? Они жили под одной крышей и были подругами. Ей всего лишь хотелось переспать с Марком один или два раза, узнать, что у него за душой, а затем она бы отдала его Сьюзен навсегда, если бы та захотела. Такую концепцию Сьюзен не смогла бы понять или простить и через миллион лет. Пейдж просто хотела погулять с ним. Пробежаться своими пальцами по его кудрявым светлым волосам, снять очки с его чувственного неоклассического лица и положить их на тумбочку рядом с его кроватью.

Пейдж думала – на что похожа его спальня? Возможно, она была маленькая. За исключением большого количества книг. Возможно, к ней примыкает маленькая студия. Это тоже было бы забавно. Может быть, они могли бы рисовать друг друга.

«Пейдж, ты страшный человек», – сказала она сама себе.

Кимоно вовсе не было случайностью. Она просто не могла совладать с собой, услышав внизу мужской голос. Ей казалось весьма забавным поддразнивать, провоцируя праведный гнев. Выходя из душа, она надела большой махровый халат, который висел в ванной комнате. Однако, выйдя из комнаты и услышав голос Марка, она кинулась обратно, в поисках более дразнящего, сексуального, розового атласного кимоно, надеясь, что Марк дождется ее «выхода».

Это было нехорошо. Она должна была чувствовать свою вину. И чувствовала ее. Но совсем немного и недостаточно для того, чтобы отказаться от удовольствий, которые доставляли его поцелуи.

За пятьдесят центов хозяин аттракциона, карни, зазывал в игровой павильон, обещая хорошую встряску. Игра заключалась в том, чтобы сильно ударить кувалдой по металлической конструкции, напоминающей качалку, на другой стороне которой восседала отвратительного вида резиновая лягушка. От удара молота по металлическому диску на свободной стороне качалки резиновая лягушка взлетала в воздух, и надо было, чтобы она попала не на пол, а в пруд, в котором плавали пластиковые листья кувшинок. Если лягушкой удавалось попасть в один из таких листов, можно было выиграть одну из набивных игрушек, выставленных в ряд вдоль стены. Из своих многочисленных экскурсий на Кони-Айленд Пейдж знала, что это требовало почти невозможной ловкости.

Для нее – может быть, но отнюдь не для Марка. Оказалось, что он мастер по части этих аттракционов. Как и Пейдж, он вырос в Нью-Йорке, и Кони-Айленд был местом его постоянного обитания. Он поставил себе целью научиться умению перехитрить карни, которые всегда плутовали на аттракционах. После того как лягушка прыгнула на пол, Марк дал карни еще пятьдесят центов и велел Пейдж смотреть внимательно. Он низко склонился, осматривая механизм снизу, после чего выиграл пять попыток из семи.

Нагруженные призами, они пошли дальше, обходя палатки с гораздо большим энтузиазмом, чем заслуживали находившиеся в них забавные игры. Пейдж несколько раз была близка к выигрышу, как раз достаточно, чтобы поддержать азарт, а Марк слишком часто выигрывал, как раз достаточно, чтобы карни не прекращали бросать на него косые взгляды.

Там были все те же обычные игры: бросание футбольного мяча в покрышку, метание стрел в надувные шары, разбивание монетами стеклянных тарелок, стрельба из водяных пистолетов по рисованным улыбкам клоунов, надувание и лопанье резиновых шаров, кидание мячей в набивных ситцевых кошек, в подвешенные молочные бутылки и в большой круглый металлический ребристый колокол, при попадании в который, женщина, работающая на этом аттракционе, падала в огромную лохань с водой.

Понаблюдав немного, Пейдж подошла к хозяину аттракциона с окунанием и прошептала ему на ухо свою просьбу. Он посмотрел на нее так, как будто имел дело с сумасшедшей. Возможно, он не мог сделать то, о чем она его просила. Тогда она вручила ему пятидолларовую купюру, и он передумал.

Минутой позже Пейдж заменила абсолютно мокрую женщину и уселась на скамейку сама, бросая вызов быстро собиравшейся толпе, удивленной так же, как и Марк.

Она видела, как Марк бросил два четвертака в руку карни, изумление читалось в его холодных голубых глазах, когда он оглядел ее новое ситцевое платье от оборки, открывающей плечи, до бедер. Она скинула туфли и сидела с голыми ногами, пальцами пробуя, насколько холодна вода.

Банг! Мяч пролетел мимо, хотя Марк тщательно целился и бросил его со всем своим умением. Пейдж чуть не упала от удивления и крепко ухватилась за деревянную доску под собой, восстанавливая равновесие и с упреком глядя на вооруженного мячами агрессора. Банг! Мяч опять пролетел мимо. Дрожь нервного возбуждения пробежала по ее коже, и она улыбнулась, потом увернулась, когда третий мяч пролетел примерно в дюйме от ее головы.

– Прости, – извинился Марк, затем добыл еще один мяч и снова прицелился.

– Эй, дай еще кому-нибудь попробовать – крикнул толстый парень в шортах и рубчатой майке, протиснувшись перед размахнувшимся Марком и выхватывая у него из рук резиновый мяч, размером с бейсбольный, за который тот только что заплатил. – Отойди, приятель, – категорично заявил парень, возвращая Марку пятьдесят центов.

Если бы только у Пейдж был фотоаппарат, она стала бы обладательницей бесценного снимка физиономии Марка.

Его реакция вызвала смех Пейдж. Оценивая очередь, которая значительно выросла, и весело считая ряды шумных претендентов, она помахала ему, наблюдшая за тем, как он неохотно согласился и прокладывает себе путь в конец. Пейдж собиралась слезать вниз, когда с воплем полетела в воду от мяча, брошенного жирным парнем в шортах.

Она показалась из воды, ослепленная, мокрая насквозь, стуча зубами и совершенно ошеломленная. Ее одежда прилита к телу. Даже на теплом вечернем воздухе ей было холодно Пейдж почувствовала, что ее соски напряглись и затвердели, прижимаясь к мокрой ткани платья, и, начав осматриваться, она замерла, смутившись. Можно легко представить себе эффект. Он читался в нетерпеливых глазах мужчин, ожидающих своей очереди бросить мяч, жаждущих увидеть, как она снова промокнет насквозь. Их пылкие фантазии разгорались. Она покраснела, поняв, что и ее – также, и быстро нашла в толпе Марка, показывая ему, чтобы он помог ей слезть отсюда к чертовой матери. Марк стоял, сложив руки на груди и глядя на нее со странной всепоедающей улыбкой, которая заставила ее почувствовать не только прозрачность своей одежды, но и своих мыслей. На этот раз он помахал ей.

– Марк! – крикнула она, все еще стуча зубами, обхватив себя руками и ожидая от него помощи, чтобы спуститься.

Но Марк только рассмеялся, когда кто-то еще купил три мяча и приготовился кидать.

– Эй, погодите минутку, это шутка – на самом деле, я не работаю здесь, – сказала она, поворачиваясь от Марка к тощему юнцу, собиравшемуся обстреливать ее, а затем к карни.

Она не могла поверить в происходящее. Надо быть сумасшедшей, чтобы залезть сюда.

Банг! Пейдж второй раз оказалась в воде. А ведь она могла бы поклясться, что парень на несколько ярдов промахнулся! Вынырнув наружу, хватая ртом воздух, сна посмотрела на карни, уверенная в том, что это он подстроил ее падение.

– Могу я, по крайней мере, сделать перерыв? – язвительно осведомилась она, смеясь и откидывая с лица занавес мокрых волос.

После танцев вода подействовала освежающе. К тому же все равно она уже мокрая.

– Ты хочешь перерыв, ты его получишь, – сказал карни, растянув губы в улыбке, и его бегающие карие глазки превратились в щелки.

Возможно, сегодня его ждала удача. Его жена стояла рядом, наверное, уже подсчитывая в уме прибыль. Большое пляжное полотенце окутывало ее обгоревшие на солнце плечи. Платиновые волосы уже начали обсыхать.

– Отдых отменяется, дорогая, – начала говорить Пейдж как раз в тот момент, когда Марк, наконец, решил подойти к ней.

– Тебе достаточно? – пошутил он, снимая очки и протирая свои удивительные голубые глаза.

В ответ Пейдж бросила на него пристальный взгляд. Но Марк был такой милый, что она не могла сохранить строгое выражение лица.

Водрузив на место очки, он произвел ревизию эротической композиции, которую являло собой ее платье, и смотрел до тех пор, пока она не покраснела. Нетерпеливая толпа принялась свистеть и кричать.

Пейдж, все еще находясь на сцене, взглянула на публику с самообладанием профессиональной актрисы. Какого черта, ее костюм в «Кошках» был еще более откровенным, чем этот. Она выставила средний палец вверх и усмехнулась:

– Ладно, парни, еще один удар. Цельтесь как следует.

Она повернулась к карни и сказала игривым шепотом:

– На этот раз без обмана, мистер. Марк, следи за руками этого парня…

Банг! В середине своей речи Пейдж снова оказалась в воде. Карни с удивленным видом показал обе руки, заявляя о своей непричастности. Она повернулась к его жене, которая, весело смеясь, подала свежее полотенце своей совершенно вымокшей дублерше. Ее муж отошел и вернулся с большим пластиковым мешком, наполненным мягкими игрушками, и вручил его Марку, уже и так нагруженному целой сумкой призов.

После этого казалось совершенно естественным пойти погулять по пляжу с туфлями в руках, обхватив друг друга руками, слушая прибой и подчиняясь его чарующему заклинанию. Они взяли из джипа Марка пару одеял и укрылись ими, чтобы согреться. Пейдж выскользнула из своего мокрого платья, натянув на себя его бейсбольную фуфайку. Он заметил ей, что его фуфайка длиннее того маленького розового халатика, который был на ней, когда они познакомились. Пейдж рассмеялась. Это соответствовало истине.

Пляж тревожил душу Пейдж. Огромные волны Тихого океана взрывались и отступали, набухая вновь под небом, залитым лунным светом, и вызывая предчувствие того, что что-то должно произойти, когда они шли все дальше и дальше, а шум пирса становился все слабее и слабее, до тех пор, пока от него осталось лишь воспоминание. В густом и влажном воздухе пахло морской солью и свежестью. Мягкий приятный песок пружинисто проседал под ее шагами, лаская голые ступни.

Пейдж редко выбиралась из Манхеттэна, и ей не часто выпадало счастье походить по траве, не говоря уж о песке, и она упивалась им, обещая себе, что у нее когда-нибудь будет резиденция на берегу моря, и уже воображая пляж задним двориком дома, а океан – частным бассейном. Ритм океанского прибоя погружал ее в сон, перенося в другой мир.

«Ах, какие сладкие грезы», – думала она. Во сне всегда получаешь что-нибудь очень хорошее, и это всегда кажется настоящим.

– Я, кажется, привыкаю видеть тебя с мокрыми волосами, – сказал Марк, его голос мягко нарушил молчание. – Уже второй раз за этот вечер. Когда ты спустилась вниз. И сейчас.

– Да? – Пейдж повернулась к нему, поднимая мокрою массу волос и кокетливо отбрасывая ее за плечо.

Стало прохладнее, и она поуютнее завернулась в одеяло.

– Ты здорово замерзла? – спросил Марк, останавливаясь и оборачивая свое одеяло вокруг них обоих, чтобы согреть ее.

– Теперь нет. – И это действительно было так.

Его тело действовало как нагреватель, изливая на нее чудесное тепло, разгоняя холод, обезоруживая и лишая решимости. Она жалобно напомнила себе, что Марку не по средствам то идиллическое место на берегу. Ему была не по средствам она.

– С мокрыми волосами ты выглядишь просто великолепно и очень возбуждающе.

Опять эти глаза, заглянувшие прямо ей в душу. Этот изысканный точеный нос.

Их бедра соприкасались: ее ледяное обнаженное и его теплое, упакованное в хлопчатобумажную ткань. Было так спокойно, так тихо. Вокруг – ни души. Пейдж кидало то в жар, то в холод. Она чувствовала себя такой слабой и беззащитной.

– О да, – согласилась Пейдж, проводя по его щеке все еще холодным кончиком носа. – Насколько возбуждающе?

– Чертовски… – ответил он вполголоса.

Его одеяло служило им укрытием.

– Достаточно сексуально, чтобы заняться этим прямо здесь? – спросила Пейдж.

Волна исключительной силы обрушилась на берег, заставив ее отскочить. Он притянул ее ближе, опускаясь на песок, расстилая одно одеяло, чтобы на него лечь, и укрываюсь другим. Они сплелись под ним, целуясь сначала крепко, а затем, чем дальше, тем нежнее, все еще чувствуя слабый привкус мороженого.

Чувство вины снова укололо Пейдж, когда она вспомнила Сьюзен и справедливый укор в ее больших голубых глазах. Но затем рука Марка скользнула вверх по ее бедру, и удовольствие заглушило чувство вины. Другая рука пробралась под фуфайку, лаская живот и грудь. Она, в свою очередь, ласкала его, расстегивая его рубашку и сражаясь с молнией на джинсах.

Его кожа была чертовски мягкой, как лучший шелковый бархат, и она просто не могла не гладить се. Его прикосновения были верхом совершенства, а фривольные ласки вели ее к новым высотам – за грань самоконтроля, за грань желания что-либо контролировать.

Если бы он был богат, то залез бы на нее сверху и кончил бы за две секунды, а в финале подарил бы быстрый поцелуй в губы и оставил неудовлетворенной. Но Марк не спешил. Неторопливый, внимательный, превосходный любовник, он заставлял ее погружаться в глубины страсти. Они были с головой укрыты одеялом и в этой кромешной тьме под ритмичные звуки прибоя запоем целовались. Их стоны слились, когда его мягкие полные губы в поцелуе нашли ее самое чувствительное место.

Должна ли она сказать ему сейчас? Посмеет или нет? Она ужасно хотела заняться с ним любовью, но рано или поздно ей придется растолковать ему истинное положение вещей, объяснить, почему переехала в Лос-Анджелес и почему они не смогут быть вместе. Должно быть, снисходительность к своим сексуальным желаниям позволила им получить истинное наслаждение. И никаких угроз, никаких взаимных обязательств. Они могли быть любовниками, друзьями, приятелями, но он должен полностью осознавать, что она непреклонна в своих намерениях познакомиться и выйти замуж за богатого мужчину и что единственный раз в своей жизни – либо пан, либо пропал – собирается угодить в победоносную десятку.

Довольно быстро ее мысли стали сбиваться и путаться, но ход их в какой-то мере действовал на нее возбуждающе. Было что-то притягательное и нетривиальное в ее двусмысленном положении, опрометчивом и нехорошем. Она чувствовала себя виноватой и бессильной что-либо изменить. Она вся трепетала и дрожала. Господи, если она сейчас остановится, чтобы исповедоваться во всем перед Марком, то пропустит лучшие минуты жизни. Когда он на мгновение приподнял одеяло и впустил холодный поток воздуха, она почувствовала, что теряет рассудок. Этот холодный порыв создал столь сильный контраст с его теплым языком и жаром его тела, что она испустила восторженный вопль.

А «пошло оно все в задницу» можно сказать и позже.

Почему те, у кого за душой ни гроша, всегда так хороши в постели?

ГЛАВА 12

– В ресторане единственное, чем он занимался, – это говорил о своем маленьком росте. И когда мы оттуда уходили, мне казалось, что рядом со мной карлик, – смеясь рассказывала Тори Сьюзен.

Был уже пятый час утра, и они сидели в кабинете вдвоем, пили кофе и «Арманьяк» и ели фисташки. Обе все еще были в той одежде, в которой провели вечер, правда прически и макияж подвяли. Заботливые спутники привезли их домой около полуночи – Сьюзен чуть раньше – и они все еще сидели и болтали. Единственной, кто до сих пор не вернулся домой, была Пейдж. Факт, заставлявший Сьюзен пить значительно больше, чем следовало бы.

– О, Тори, дорогая, – произнесла она, наливая себе очередную рюмку превосходного выдержанного «Арманьяка».

Крепкий коньяк ужалил, когда она поднесла его к губам, но вкус и пьянящее ощущение, которые он оставил, были восхитительны.

– Я видела его. Он не такой уж коротышка.

– В достаточной степени, – спорила Тори, зевая.

Она свернулась на кушетке, пристроив голову на взбитой подушке.

– Но больше всего его рост уменьшало то, что он все время говорил об этом. Может быть, если бы весь вечер он говорил о том, какой высокий, то производил бы впечатление человека среднего роста. К тому моменту, когда подали десерт, мне уже представлялось, что ему требуется телефонный справочник или нечто вроде детского стульчика, чтобы дотянуться до хирургического стола и прооперировать пациента.

Ее платье небрежно задралось, полностью обнажив длинные стройные ноги с красными ногтями, которые ярко блеснули через капрон чулок, когда она согнула и вытянула пальцы.

Сьюзен, уже не совсем трезвая, захихикала. Тори тоже улыбнулась своей шутке. Неужели к ней вернулось чувство юмора? Слава Богу! Это звонок Ричарда Беннеттона поднял настроение. Она чувствовала, что вызывает интерес, и ей было весело. Даже коротышка-хирург настоял на втором свидании.

– Полегче с этим делом, Сьюзен, это чистая «огненная вода», – посоветовала она подруге, сидевшей рядом на белой полотняной кушетке со скрещенными ногами, закинутыми на кофейный столик, все еще с бутылкой в одной руке и с коньячной рюмкой – в другой.

– Завтра суббота. Я могу пить сколько хочу, – протестовала Сьюзен, намереваясь напиться до состояния забвения.

– Не стоит забывать, что наш счет за выпивку постоянно растет, – добавила Тори, забирая у Сьюзен бутылку и добавляя глоток «Арманьяка» в кофе.

– В открытке Дастина говорилось, что мы можем пить и есть все, что захотим…

– Даже если так…

– Эвонна сказала, что мы бы его осчастливили, уничтожив винный запас и тем самым предоставив ему возможность получить удовольствие от процесса приобретения нового.

– Это больше похоже на Пейдж. Ты уверена, что эти слова действительно принадлежат Эвонне?

– Ты хочешь, чтобы я высказалась по поводу надежности Пейдж? Заслуживает ли она доверия? Насколько она правдива? Или тебе интересно мое мнение насчет ее репутации? – невнятно пробормотала Сьюзен, с несчастным видом посмотрев на часы как раз в тот момент, когда изящные стальные стрелки сдвинулись, показывая 4: 14 утра.

Она испытывала искушение позвонить в Транкас и выяснить, открыто ли там до сих пор. В Лос-Анджелесе в четыре часа утра уже никакие заведения не работали в полную силу.

– Возможно, они потом пошли куда-нибудь с музыкантом – другом Марка, – предположила Тори.

«Или же, опять-таки возможно, Пейдж отправилась к нему домой, и они расслабляются на пару», – билась мысль в несчастной голове Сьюзен.

Они обе одновременно потянулись за очередной горстью орешков.

– Дастин прислал такую замечательную записку. Почему мы не можем познакомиться с кем-нибудь, похожим на него? – вздохнула Сьюзен.

Тори сделала глоток, наблюдая за Сьюзен поверх своей чашки. Она привыкла думать только об одном мужчине. Теперь у нее в голове был целый бродячий зверинец мужчин. Ричард Беннеттон. Все еще старина Тревис, конечно. Хирург-коротышка. Марк Арент Сьюзен. Или он был Марк Арент Пейдж? Таинственный, «дары приносящий» поклонник Пейдж из Филадельфии. И нельзя не принимать во внимание Дастина Брента.

– Мы уже знакомы с ним самим.

– Ну, и по которой из нас он скучает до потери пульса? Которая же из нас искушала его отказаться от путешествия и остаться в надежде на любовь? Кого ему хотелось бы застать в одиночестве к своему возвращению? – мечтательно размышляла Сьюзен, разгрызая зубами скорлупу созревшей фисташки и отправляя ядрышко в рот.

– Пейдж! – выдохнули они в унисон с изрядной порцией ярости.

Сьюзен кинула оставшуюся скорлупу в специально предназначенную для этого хрустальную вазу.

– На самом деле я никогда никого не ненавидела прежде в своей жизни, – сказала Сьюзен. – Не любила – да. Но ненавидеть – нет. А теперь я действительно ненавижу Пейдж. Я имею в виду, что действительно ненавижу ее.

Сьюзен сорвала медные клипсы, которые Пейдж одолжила ей, и кинула их на кофейный столик.

– Она одной рукой дает, а потом обеими забирает. Мне наплевать на все эти тряпки. Мне наплевать на эти клипсы. Я чувствую себя ничтожеством. Вроде бы она не может меня бесить, потому что так великодушна и добра. Но насколько она великодушна в действительности, если на всю ночь пропадает с парнем, который пришел ко мне?

– У Пейдж есть свои плюсы и свои минусы – Внесла ясность Тори.

С этим вполне можно было согласиться. Пейдж излучала жизнерадостность и оптимизм. Если у вас появлялась проблема – это была ее проблема, которую она решала с максимальным энтузиазмом. Она была поглощена этой проблемой так же, как и вы, а может быть, даже больше, потому что была упрямой и очень энергичной. Минусы Пейдж заключались в том, что ей просто нельзя было доверять. Она была настоящей сибариткой, совершенно эгоистичной. Если она могла получить удовольствие, отобрав его у вас, то именно так и поступала, возможно, далее не осознавая всей непорядочности своего поступка. Что и подтвердилось этим вечером.

– Вот как? Ну, что ж, отлично, в настоящий момент я знакома только с минусами. Не подскажешь ли каких-нибудь плюсов?

– Если бы не она, нас бы всех сейчас здесь не было… – правдиво сказала Тори, ее джорджийский акцент стал особенно заметен, когда она встала на защиту Пейдж.

– Что уж в этом такого замечательного? – Сьюзен мрачно пригубила «Арманьяк», вглядываясь в глубокий рыжевато-коричневый цвет напитка, словно пытаясь разглядеть в нем ответы.

– Ты бы предпочла сейчас находиться в Стоктоне, со своей прошлой жизнью без каких-либо изменений?..

– Теперь ты говоришь как Пейдж!

– …и получать уклончивые ответы от как-его-там-зо-вут?.. – продолжала с нажимом Тори.

– Я пытаюсь забыть…

– Без волнений. И в то же время желая волноваться. Ты ведь сама сказала, что большинство потенциальных женихов были бывшими мужьями девчонок, с которыми ты ходила в школу, парнями, на которых ты тогда даже не взглянула бы дважды. И дело не только в мужчинах. Вспомни о том, какого успеха ты добилась в своей карьере. Посмотри, насколько больше стала получать здесь и какие для тебя открываются перспективы, – продолжала Тори, не обращая внимания на попытки Сьюзен ее прервать. – Ты бы предпочла общество жителей маленького городка, жарить шашлыки в передвижном доме своих родителей? Послушай, я ничего не имею против передвижных домов, но просто не могу себе представить тебя, удовлетворенной жизнью в таком маленьком городке, как Стоктон, где все будут высмеивать твои амбиции, вместо того чтобы поддерживать и восхищаться ими, или погрязшей в рутине, когда здесь явно гораздо больше возможностей.

Сьюзен почувствовала, как слезы жгут глаза, и часто заморгала, стараясь их сдержать. Может быть, она слишком мною выпила и теперь чувствовала себя переутомленной. Она скучала по своей семье и одновременно была на нее обижена. С каждым телефонным звонком они все больше отдалялись друг от друга. Родители не хотели слышать о Лос-Анджелесе, ее работе, ее друзьях, о доме, в котором она жила. Даже несмотря на то, что она звонила им из офиса и разговор оплачивался фирмой, они по-прежнему его обрывали, ссылаясь на дороговизну связи. У нее все в порядке. У них тоже. Это все, что они хотели знать. Их разговоры больше похожи на телеграммы: урезанные сокращенные фразы только о самом главном, которые обрывались совершенно внезапно. Неужели они совсем не беспокоились? Неужели ее мать не волновалась? Когда Сьюзен позвонила Лизе и Базу, своим единственным друзьям в Стоктоне, то с болью обнаружила, что и они стали чужими, колкие замечания по поводу «города мишурного блеска», язвительные насмешки над ее жизнью в нем. Ей объяснили, что конфронтация неизбежна и что наивно не понимать этого. Она переехала, а для них это означало «ушла вперед». Ее жизнь отличалась от их. И поэтому она теперь была другой, изменившейся.

«Как! Всего за одну ночь? Я – это я. Я всегда буду собой».

Но даже в разговоре со своими самыми давними и близкими друзьями Сьюзен билась головой в неумолимую кирпичную стену. И было по-настоящему больно.

«Удовлетворенность» – ведь так сказала Тори?

Удовлетворенность такое расплывчатое понятие. Есть ли кто-то действительно удовлетворенный? Если человек здоров – предполагается, что он удовлетворен. Если нет – тогда он алчен. Мать и отец Сьюзен утверждали, что они всем удовлетворены. Но Сьюзен могла бы поспорить, что это не так. Человек не может испытывать удовлетворенность постоянно. Это противно человеческой натуре. Даже ребенок не может долго быть доволен. Он представляет собою прекрасный пример того, что удовлетворенность – это просто иллюзия. Возьмем фунтик мороженого. Он дает чистую, сладкую, сливочную удовлетворенность, но затем его либо съедают, либо он тает, и ребенок больше уже не испытывает удовлетворения. Удовлетворенность – преходящий феномен, в который люди вкладывают слишком много средств.

Сьюзен не могла бы сказать, что лучше вернуться назад в Стоктон, в прежнюю жизнь. Возможно, это было хорошо раньше, но теперь определенно не так.

– За что конкретно я должна быть благодарна Пейдж? – спросила Сьюзен обиженно, одним глотком допивая коньяк и потянувшись, чтобы поставить пустую рюмку на стол. – Когда она попросту увела мужчину моей мечты…

Тори сочувственно и тепло посмотрела на нее, пробежав пальцами по своим коротким темным волосам.

– Сьюзен, дорогая. Ты даже не знаешь этого парня. Что это может быть за человек, если он, придя к тебе, уходит с твоей подругой и пропадает с нею на целую ночью, а?

– Человек как все. Возможно, Пейдж просто насилует его.

Тори открыла рот, чтобы поспорить, но затем, очевидно, передумала и пожала плечами.

– Я надеюсь, что она подцепит лишай. Или что-нибудь похуже.

– Сьюзен! – Тори рассмеялась над несвойственным Сьюзен ядовитым сарказмом.

– Ладно, хорошо, пусть это будет что-нибудь не очень ужасное, но обязательно послужит ей хорошим уроком.

– Если он такой идеальный, почему ты думаешь, что она может подцепить что-нибудь от него? Идеальные мужчины приходят со справкой об идеальном здоровье. Во всяком случае, его легко уложить, – добавила Тори скороговоркой.

– Благодаря Пейдж, теперь мы это установили. Стало быть, у него супер-либидо…

– Я бы даже сказала «гипертрофированное либидо», – поправила Тори. – И это может оказаться серьезной проблемой – в смысле хронической.

– Гораздо большей проблемой был бы парень с недоразвитым либидо. По мне, так лучше иметь дело с повышенным, чем со слишком слабым, которое трудно поднять, – парировала Сьюзен.

– Мы же концентрируемся на его слабостях. Помнишь, «Как бросить вашего любовника и выжить»? «Слабости», талдычили вы мне все время. Нужно сконцентрироваться на его слабостях. Теперь я даю тебе задание: давай сосредоточим на этом свое внимание.

– Похоже, ты выздоравливаешь…

– Мне уже лучше. Я рассчитываю, что время и Ричард Беннеттон вылечат меня. Мое несчастье зародилось много лет назад, – драматически объявила Тори. – Это был костер, бушевавший дико и неуправляемо, явно разрушительный и неугасимый. Твое маленькое пламя потребует немного воды, а затем – пуф! – обуглится и очень скоро от него не останется и следа.

Несмотря на подавленное настроение, Сьюзен рассмеялась, благодарно глядя на Тори, которая спрыгнула с кушетки и широкими шагами отправилась на поиски того самого руководства.

– Эта проблема с его колоссальным либидо, – продолжила Тори, споткнувшись о брошенные Сьюзен туфли на высоких каблуках и с головокружительной грацией восстанавливая равновесие, – может сделать твою жизнь очень несчастной. Скажи, разве не в этом заключалась проблема этого как-его-там-зовут, твоего приятеля-адвоката из Стоктона? Я думаю, это может послужить примером…

– Билли Донахью, – отвечала урок Сьюзен.

Она рассмеялась, потому что оба мужчины были совершенно разными. Но кивнула в знак согласия, улыбаясь и принимая игру. Сьюзен никогда не видела Тори такой свободной и уверенной. Наверное, она справилась с этим чудом из чудес – Тревисом.

– Это что касается Билли Донахью. Теперь рассмотрим другого. Марк носит очки, – напомнила Тори. – Ты хочешь, чтобы твои дети выросли с плохим зрением? Плохое зрение передается по наследству.

– Половина генетического наследия уже есть, Тори. Без очков я слепа как летучая мышь.

– Да, это так, – сдалась Тори с извиняющейся улыбкой.

Она была вынуждена признать, что со «слабостями» Марка дело обстояло напряженно, но все-таки пыталась. Он имел хороший рост, хорошее телосложение и, очевидно, был яркой, талантливой личностью. Так что прощай «генетические аргументы. Конечно, он не отличался особой верностью, но эту тему они уже охватили. О чем они еще не говорили, так это о том, что по своим доходам он не попадал в категорию мужчин, из-за которых они приехали сюда.

Сьюзен некстати ухмыльнулась.

– У тебя тяжелая задача, не так ли? Он почти совершенство, верно?

– Ну уж не настолько. Как сказала бы моя мама, «у него даже нет горшка, чтобы помочиться в него».

– Твоя благовоспитанная южанка-мать сказала бы такое?

– Она умудрилась бы сказать это благовоспитанно. Во всяком случае, тебе подойдет. Он никогда не сможет тебя содержать. Ты зарабатываешь по крайней мере раза в два больше него. Ты думаешь, это хорошо для взаимоотношений?

– Меня это не беспокоит, но это действительно так.

– Ага, но будет его беспокоить! Не забывай, что у него то самое гипертрофированное либидо и проблема с самоутверждением. Его это беспокоить будет. Их всех беспокоит. Он станет озлобленным, гадким и обиженным. Как будто это твоя вина, что ты больше преуспеваешь, чем они. Они обманывают тебя, чтобы утешить себя. Особенно те, у которых…

– Я знаю, гипертрофированное либидо.

– Ты схватываешь на лету. Итак, это то, на чем ты должна сосредоточить свое внимание. Он милый и сексуальный, но без гроша в кармане, и скоро 6удет злобным, ужасным бабником, может быть, даже будет проигрывать твои деньги, пытаясь поправить свое положение. Он мечтатель. Все художники мечтатели Он будет мечтать о большом выигрыше. И когда он будет все больше и больше проигрывать твои тяжело заработанные деньги, то продолжит пребывать в заблуждении, что Леди Удача уже рядом. Леди Удача примет форму любовницы, обожаемой симпатичной студентки, ласковой и сладострастной блондинки. Их будет целая орава, «всех сортов, всех размеров и цветов». Это станет дополнительным комплексом вины, который он всегда будет таскать с собой. А затем он начнет пить. Такое случается даже с лучшими из них.

К этому моменту Сьюзен и Тори громко хохотали. Они снова взялись за коньяк, причем Тори стойко его переносила и пила неразбавленным.

– Ты должна забросить свою недвижимость и подумать о карьере писательницы, – сказала Сьюзен.

Тори поморщила маленький аристократический носик. Ее глаза наполнились слезами из-за коньяка.

– Ни за что. Это никудышная дрянь. Это никогда никто не купит, – ответила она, имея в виду свой рассказ.

Что же касается коньяка, то она входила во вкус.

– Почему? Я покупаю прямо сейчас, – возразила Сьюзен – А я – интеллигентная женщина восьмидесятых. Разборчивый, преуспевающий адвокат.

– Пожалуй, – согласилась Тори, садясь рядом со Сьюзен и нежно толкая ее плечом. – О'кей, итак, ты хочешь теперь услышать заключительную часть о том, как все участники моей маленькой истории получат по заслугам? – спросила она, несомненно, стремясь довести до конца начатую историю.

– Конечно, давай, – сказала Сьюзен, заранее приветствуя еще не прозвучавший финал.

– Пейдж получает нищего, но талантливого художника-профессора, которого она украла прямо у тебя из-под носа. Но твой реванш состоит в том, что ты, в конце концов, выйдешь замуж за богатого парня, в которого влюбишься, как только придешь в себя после Марка, что не займет слишком много времени, поскольку тебя утешит великолепная русская шуба на рысьем меху, и твоя няня будет гулять в парке, с божественным карапузом в английской детской коляске, в то время как Пейдж кончит тем, что, босоногая и беременная, будет пытаться купить икру на льготные продуктовые талоны!

* * *

В середине очередной интерлюдии страсти Пейдж, наконец, решила внести полную ясность.

Возвратившись в его квартиру, которая, по иронии удьбы, была на побережье, в Венеции – необычном районе на берегу канала (романтическом, но более богемном, чем Пейдж себе воображала), после пары наиболее запоминающихся раундов любви Пейдж изложила основные принципы и рамки их взаимоотношений.

Они лежали на старинной двуспальной кровати, которая принадлежала еще его бабушке, слушая одну из поздних композиций Малера, когда Пейдж начала этот разговор. Как и предполагалось, она сняла его очки, положила их на маленький, тоже старинный столик у кровати рядом с миниатюрными медными часами Они больше не вернулись в Транкас. Пейдж была слишком мокрая, чтобы куда-нибудь идти, и, кроме того, они не были настроены на то, чтобы слушать музыку других, а хотели делать свою. Комната Марка была выкрашена в белый цвет, стены украшали несколько рисунков в рамках. Примерно так и должна выглядеть профессорская спальня. Маленькая, во французском стиле и очень поэтичная. Пальма с листьями в виде плавников росла в симпатичном глиняном горшке, стоявшем на старинной подставке в углу, на мягком двухместном кресле были собраны гобеленовые подушки, и книги сражались за место на этажерке. Но все это совершенно не подходило для художника, создававшего смелые, яркие, красочные композиции типа той, что он подарил Сьюзен.

Все еще сияя от сладострастного наслаждения, Пейдж прикоснулась губами к его бровям, готовясь произнести заготовленную речь.

Когда она выложила ему все, включая своего поклонника из Филадельфии, благотворительный вечер в особняке Ники Лумиса, на который он ее пригласил, Марк повернулся к ней лицом и начал ласкать указательным пальцем ее полную грудь до тех пор, пока сосок не стал твердым и напряженным. Наслаждаясь его прикосновением, его присутствием, чудесной насыщенной музыкой Малера, она перешла к описанию своей жизни в Нью-Йорке (выяснилось, что они росли всего в нескольких милях друг от друга), о том, что ее мать умерла, когда ей было двенадцать лет, о дружбе с Кит, той самой невестой, которая послужила толчком к охоте за богатым мужчиной, о своих отношениях с отцом, о борьбе за место под солнцем на Бродвее.

Пейдж говорила. Марк слушал, то и дело задавая вопросы, поощряя ее к длинным обстоятельным ответам и вставляя свои собственные воспоминания.

Пока она говорила – более искренне, чем обычно, видимо, в ответ на его легкое, интеллигентное участие, его доброжелательный интерес, – он продолжал чувственное изучение ее кожи. Чуть касаясь, пробежал пальцами по ее рукам и продолжил ласки, массируя спину, гладя ноги и живот – плавные движения сопровождались проникновенной музыкой, которая одновременно заводила и расслабляла Пейдж.

В какой-то момент, она не поняла когда именно, их прикосновения стали более энергичными, более сексуальными, более настойчивыми. Оба они лежали на боку, бедро к бедру, грудь к груди, заигрывая пальцами ног друг с другом.

Кудрявые светлые волосы, которые росли на груди Марка как буйные шелковистые лозы, вызвали у Пейдж невероятно чувственные ощущения, когда она погрузила в них свои пальцы. Слова кончились, наступил черед поцелуев – длинных и страстных.

Музыка Малера тоже стала более напряженной, вызывая еще большую страсть, заряжавшую Пейдж энергией, похожей на электрический ток, который пробирал ее до глубины существа. Их языки переплелись, ощупывая и дразня, губы мягко прижимались друг к другу, полностью отключая все посторонние мысли.

Она представляла себя и Марка снова на пляже, чествуя влажный соленый воздух, слушая океан, который делился секретами с темным, пустынным пляжем. Под колыбельную, нашептываемую волнами, утопая в наслаждении, они уносятся в чудесное ничто, куда за ними никто не может последовать.

Пейдж уже заметила, как ему нравится, когда его гладят. Ласки кончиками пальцев заставили пробудиться его естество. Продолжая возбуждать, она обхватила пальцами его член, двигая рукой вверх-вниз, заставляя Марка стонать.

Теперь он забрался на Пейдж, вытянув ее ноги вверх к своим губам, попеременно нежно целуя их, и погружаясь глубоко внутрь нее, в то время, как ее руки скользнули вниз, массируя теплую, влажную кожу, скрывавшуюся в золотых кудряшках. Она ритмично двигала бедрами, стараясь попасть в такт с ним.

Каждый его стон проходил через нее, его возбуждение сопровождалось ее возбуждением до тех пор, пока они не слились в единое целое, стремящееся к единому движению, единому ритму, единому финалу.

Пейдж чувствовала, как партнер сдерживается, откладывая свое окончание, ведя ее все дальше и дальше, пока, наконец, ее дыхание не стало беспорядочным, а рот не начал хватать воздух, тогда она отбросила самоконтроль, выпустив на свободу свои порывы, взбираясь все выше и выше, растворяясь в примитивных инстинктах. Она начала кричать совсем как он, их фрикции усиливались, пока оба они не облились великолепным потом, распалившись и стремясь к тому, чтобы оргазм принес как можно больше удовольствия. И это удалось.

Наслаждаясь ощущением тяжести его тела на себе, по свету, проникающему через тонкие занавески, она поняла, что скоро утро. Пейдж испытывала двойственное чувство: с одной стороны она была рада, что Марк так спокойно принял ее рассказ, а с другой – именно это ее уязвило.

В любом случае это позволит ей убить двух зайцев разу. Они с Марком могли бы поддерживать интимные отношения, иметь великолепный секс, помогать друг другу и развлекаться, а она, тем временем, искала бы себе богатого мужа. Ей хотелось всего сразу: чтобы он обожал ее, желал и, тем не менее, дал ей свободу.

Пейдж вернулась около десяти часов утра. Она обнаружила Сьюзен спящей на кушетке в кабинете. Книга, которую та читала, валялась рядом на полу. Вещи Тори – туфли, льняной блейзер, сумочка и украшения – также лежали внизу, но она сама, видимо, ушла наверх в свою спальню.

Беспорядок в комнате говорил о затянувшемся вечере: бутылка коньяка была совершенно пуста, стояли коньячные рюмки, кофейные чашки со следами губной помады, опустошенная кофеварка, из переполненной хрустальной вазы на стол вывалилась кучка фисташковых скорлупок, а с четырехлитровым контейнером мороженого было покончено.

Из закрытого на молнию отделения своей сумочки Пейдж достала сигарету с марихуаной. Она не могла отказать себе в удовольствии выкурить ее. Глубоко затянувшись, она наклонилась, чтобы поднять книгу, которая лежала как раз под свесившейся рукой Сьюзен.

«Как бросить вашего любовника и выжить», прочитала она знакомое название.

«О, нет, неужели и ты тоже», – подумала Пейдж в смятении.

– Сьюзен, ты глупышка, ты даже не знаешь этого человека, – произнесла она с упреком, глядя на невинное лицо Сьюзен, которая мирно посапывала во сне.

Заметив, что она ежится, обнимая себя руками, как будто ей холодно, Пейдж взяла симпатичное индийское одеяло со спинки другой кушетки и ласково накинула на Сьюзен, продолжая разглядывать ее с болезненным сожалением.

«Как я могла сделать такую вещь?» – спрашивала Пейдж, обвиняя себя и не отводя взгляда от подруги, которую предала.

Чувствуя себя все более и более неуютно, она передернула плечами и сильно затянулась, надеясь, что ощущение вины притупится.

Что сказать Сьюзен? Мне очень жаль? Мучительные попытки придумать какие-нибудь извинения или объяснения приводили к тому, что они звучали все менее убедительно. Это все равно что разбить кому-то сердце, а затем предложить пластырь.

Она вспомнила то ужасное Рождество, когда Кит подарили прекрасную фарфоровую куклу. Пейдж заела зависть, потому что все, что получила она от своих родителей, – это фломастеры, пластиковое яйцо с Силли Патти и детский фартучек, так как ее отец в то время продавал именно их. Она все еще помнила с мучительной ясностью, как тянула куклу из рук Кит.

– Позволь мне только посмотреть ее. Не будь такой свиньей, – кричала она, дергая и дергая, пока не только выдернула куклу из рук Кит, но и уронила ее на твердый, выложенный черно-белой плиткой пол в комнате родителей Кит, где стояла рождественская елка, и игрушка разлетелась на миллион мелких кусочков.

Несколько недель Пейдж неотпускало чувство вины. Ей часто это снилось. И она помнила, как они обе плакали в тот момент – навзрыд, а Пейдж, как заведенная, повторяла: «Мне очень жаль». Она помнила, какой беспомощной чувствовала себя, стоя на коленях над этими мелкими кусочками, всей душой стремясь собрать их снова вместе, хотя было совершенно очевидно, что это невозможно, и ужасно желая повернуть время вспять, чтобы не случилось того, что случилось, и прекрасная фарфоровая кукла снова оказалась бы целой. Кит была глубоко опечалена, но простила. Зато Пейдж никогда не простила себя до конца.

Вновь затянувшись сигаретой с марихуаной, все еще изучая искреннее и милое лицо Сьюзен, Пейдж упала в кресло, на спинке которого висел жакет Тори, переживая то же самое чувство пустоты и беспомощности.

Каким же ужасным человеком она была, если смогла сделать такое? Сначала сказала Сьюзен, чтобы та не ходила с Марком, затем сама не только пошла, но и закончила вечер у него в постели. Никаких сомнений, что все это лишь ради забавы, что ее первоначальная позиция насчет Марка осталась без изменений, – он не был той «добычей», за которой она охотилась. Сьюзен никогда этого не поймет. И, уж конечно, никогда не простит Пейдж.

Пейдж решила все отрицать. Сказать, что они всю ночь провели вместе, дурачась на пирсе, а затем в Транкасе, путешествуя из одного кафе в другое. Она обнаружила, что пребывает почти в панике, пытаясь склеить то, что разбила, чтобы как-то реабилитировать себя. Впервые с тех пор, как Кит переехала в Калифорнию, у Пейдж появились наконец настоящие друзья, и она отчаянно не хотела терять их.

ГЛАВА 13

Чей-то день рождения… Всего лишь Мадонны…

Весь вечер Ричард показывал различных знаменитостей, имена и лица которых ускользали от Тори. Парень в леопардовом галстуке-бабочке возглавляет «Стар Файер». Девушка в золотой парче снималась в новом фильме Вира. Парень в желтых теннисных туфлях, сочетавшихся с желтыми крапинками на «бабочке» и поясом на смокинге – как раз получил приз Эмми за роль в новом мюзикле «Наглый малютка Джеймс».

Однако день рождения Мадонны, которая куролесила, совсем «не похожая на девственницу», с настоящим кадансом звезды и которую упросили экспромтом дать представление, внушил Тори благоговение.

Вечер, на который Ричард ее привел, проходил в «Неоне» – элитарном, в который пускали строго по приглашениям, частном клубе, который не похож ни на один из тех, в которых она была раньше и в котором все были убийственна экстравагантно одеты. Прически сверхъестественные, буквально ослепленные и залитые лаком, чтобы сохранить смелость форм. Наряды и украшения также экстравагантны: иные – превосходны на вид, иные – уникальны, но слишком причудливы, а иные кричащие и дешевые.

Наряд Тори попадал в категорию превосходных благодаря Пейдж, которая настояла, чтобы Тори надела ее новое, потрясающее красное платье от Валентино, которое купил «мистер Филадельфия». Это было смелое предложение, учитывая, что прием у Ники Лумиса, на который Пейдж должна была пойти в нем, планировался на следующий вечер. Тори колебалась, опасаясь что-нибудь пролить на него или порвать тонкую ткань, но Пейдж, которая все еще жаждала загладить вину перед Сьюзен, не стала даже слушать никаких возражений.

Первые несколько дней, после того как Пейдж провела с Марком целую ночь, в доме чувствовалась напряженность, если не сказать хуже. Сьюзен была задумчиво молчалива, Пейдж – нервозно говорлива, а Тори, не зная, как себя вести, чувствовала себя между ними неловко. После того как Пейдж извинилась в сотый раз, Сьюзен взорвалась и крикнула, чтобы та, наконец, заткнулась. Пейдж предложила помочь как-то восстановить отношения Сьюзен и Марка, решив больше не встречаться с ним, но Сьюзен сказала, что все это ее уже не интересует.

В воскресенье они вчетвером – Пейдж, Марк, Сьюзен и Тори – отправились в юридическую фирму Сьюзен повесить шедевр, подаренный Марком. Пейдж и Марк обменивались интимными взглядами, Сьюзен пыталась вести себя так, как будто ее ничего не беспокоит, а Тори, все так же между ними, старалась сохранить легкость и думала, что этот поход – большая ошибка.

После того как они закончили в кабинете у Сьюзен, Марк пригласил их в свой любимый кафетерий в Венеции на завтрак, и они поплыли на лодке его друга, которая явно была слишком мала для четверых.

Теснота только усиливала напряженность, каждый раз, как ветер менял направление, они чуть не стукались головами о гик и проделывали невероятные трюки, пытаясь от него увернуться. К вечеру они попали в некий гипотетический мир, все в состоянии шока от столь долгого пребывания на солнце. Покачивание волн действовало успокаивающе, навевая сон, так что все, на удивление, расслабились и повеселились, замечательно проведя время.

Сьюзен расплакалась позже, когда они вернулись домой.

– Я просто вымываю все это из себя, – сказала она Тори, совершенно расстроенная – Может быть, в любом случае ничего бы не вышло. Я не думаю, что у нас много общего. Я всегда предпочитала смуглых, темноволосых мужчин.

Снизу доносилась музыка, которую включили Пейдж и Марк. Они обедали вчетвером, с Марком, и Сьюзен заверила Тори, что сможет с этим справиться.

В течение недели Пейдж и Марк продолжали оставаться в центре внимания.

«Просто друзья», – говорила Пейдж, но Тори сомневалась.

Очевидно, Пейдж спала с ним и увлеклась им больше, чем хотела сама. Но опять же, возможно, Марк сообразительнее, чем они. Не исключено, что он заметил в Пейдж нечто такое, чего они не увидели. Возможно, его не убедил ее дерзкий вид, и он понимал, что лучшей стратегией для него является спокойствие. Какой иронией было бы, думала Тори, если бы осуществилось ее предсказание, объявленное в шутку, насчет того, что Сьюзен достанется миллионер, а Пейдж профессор без гроша в кармане.

В то время как Тори одевалась, в дверях появилась Пейдж, бережно неся весь свой рубиново-красный комплект: платье, перчатки, жакет, сумочку, туфли и вдобавок к тому серьги, ожерелье и браслет, которые с комплиментами были присланы из Филадельфии. Она постояла несколько минут, осматривая представшую перед ней картину. До появления Ричарда оставалось минут двадцать, и комната Тори выглядела так, будто давно ожидаемое «большое калифорнийское» землетрясение наконец разразилось, причем эпицентр пришелся на спальню Тори. Повсюду были разбросаны одежда, белье, украшения, туфли, сумочки и косметика.

Сама Тори стояла в одних трусиках бикини и в полном смятении, не зная, что надеть, в который раз просматривая весь свой гардероб, когда услышала голос Пейдж:

– Что за черт, может, это поможет утихомирить мою неспокойную совесть. Хотя, думаю, что к Сьюзен я должна была бы прийти с чем-то гораздо большим, чем шмотки.

Застигнутая врасплох, Тори обернулась, от облегчения и благодарности потеряв дар речи, когда Пейдж сказала, пожав плечами:

– Я каюсь, как только могу.

Не успела Тори собраться с силами, чтобы возразить, как Пейдж нетерпеливо опустила свое щедрое приношение на кровать.

– Дорогая мисс Джорджийский Персик, поторопись и постарайся быть готовой к его приезду!

Эффект, произведенный платьем на Ричарда, заставил Тори чувствовать себя безгранично благодарной Пейдж. Красный, несомненно, ее цвет, судя по тому, как он контрастировал с ее бледной кожей и черными как смоль волосами, уложенными более тщательно, чем обычно. Вырез платья, хотя и изящный, был, тем не менее, дерзко соблазнительным. То, как платье подчеркивало фигуру, поднимая грудь и почти полностью открывая ноги, заставляло ее чувствовать себя смущенной и, в то же время, ужасно обольстительной, и когда она открывала дверь Ричарду, ее щеки стали такого же цвета, как и наряд.

Он застыл, полный восторженного восхищения, как будто ожидал чего-то гораздо более консервативного, чем облегающее красное платье, расшитое бисером, мало что оставлявшее для воображения.

– Вы действительно неисчерпаемы на сюрпризы, – сказал он с одобрением в голосе, медленно обходя ее вокруг и оценивая красный шедевр со всех сторон.

Единственная вещь, от которой Тори в последнюю минуту решила отказаться, это расшитые красные перчатки без пальцев, поднимавшиеся выше локтей. Как ей казалось, они могли вызвать его замешательство. Когда Ричард помогал ей надевать красный вышитый бисером жакет, его руки, коснувшись ее обнаженных плеч, вызвали дрожь вдоль спины, которую, она могла в этом поклясться, он почувствовал.

Он выглядел божественно в безукоризненном смокинге – так же впечатляюще и привлекательно, как после окончания матча в поло – еще потный и возбужденный.

«В его бледно-голубых глазах все тот же блеск», – подумала Тори, когда Ричард подвел ее к машине красноватого оттенка засахаренного яблока, с энтузиазмом рекомендуя ее, как четырехдверную модель «Фасел Беги» конца пятидесятых, последнее приобретение в его коллекции старинных автомобилей.

Он заверил ее, что поло далеко не единственное его увлечение, открывая для нее дверь и горя желанием показать, насколько конструкция уникального кузова машины была авангардной для своего времени, что в ту эпоху действовало на полицейских, как красная тряпка на быка. Опускаясь низко к земле спереди и сзади, кузов машины создавал иллюзию того, что автомобиль движется со скоростью сто двадцать миль в час даже тогда, когда он не двигался с места.

«Немного хвастливо, но интересно», – подумала Тори, ныряя в автомобиль классической обтекаемой формы и обращая внимание на блестящую фурнитуру из чистого серебра и парфюмерные флаконы из хрусталя баккара, пристроенные сзади, в которые были вставлены бело-розовые в крапинку тигровые лилии.

Тори тут же подумала о Тревисе, потому что он сходил с ума по старинным автомобилям.

Они вместе обошли десятки выставок классических автомобилей, и она помнила, как он «тащился» от различных моделей, заставляя ее хохотать, презабавно вслух высказывая пожелание, чтобы его волшебница-крестная прилетела, взмахнула волшебной палочкой и пожаловала бы ему машину на любой выбор. По иронии судьбы, объектом фантазий Тревиса в последний год была «Фасел Вега» серого цвета с красным отливом.

Внезапно Тори обнаружила: она хочет, чтобы Тревис увидел, как она садится в эту машину, чтобы это ужалило его и заставило пожалеть о разрыве. Но затем она вздохнула, удовольствие, испытанное всего несколько минут назад, улетучилось – из них двоих о разрыве жалела именно она.

Когда Ричард по-рыцарски закрыл за ней дверь, проследив за тем, чтобы дама хорошо устроилась, Тори посмотрела из окна на небо, пораженная тем, как мало звезд видно здесь по сравнению с черным и сверкающим небом Атланты. На самой большой звезде, которая, на самом деле, возможно, была вовсе не звездой, а планетой, Тори, используя детскую считалку, торжественно поклялась, что больше не будет тревожиться о том, что подумал бы Тревис.

Затем, всего лишь на краткий миг, Ричард положил руку на ее бедро, скользнув в машину рядом с ней. Это было странное ощущение, если учесть, где были ее мысли, и она поняла, что после Тревиса это ее первая прелюдия физического контакта с другим мужчиной. Не чувствуя никакого сексуального влечения к хирургу, она и не думала ни о чем подобном, когда тот ласково поцеловал ее на прощание. Но прикосновение Ричарда задело совсем другую струну – струну, которая ответила интуитивным предвиденьем их двоих, занимающихся любовью. Образ был необыкновенно четким: фрагмент действия прокручивался в голове, как анонс кинокартины, предваряющий развитие событий, оставляя ее возбужденной и, в то же время, испуганной до смерти.

Друзья Ричарда во многом походили на него. Они собрались вокруг празднично украшенного стола, середина которого имела тропический вид, оформленная в соответствии с аквариумной отделкой обеденного зала. Комната, вытянутая в виде эллипса, вызывала ощущение пребывания под водой: неон цвета морской волны отражался от райских птичек и стеклянных стен, расписанных в оттенках Карибского моря. Все было в ярком, изменчивом движении и освещалось пульсирующим светящимся газом бирюзового, малинового, красного и фиолетового цветов.

На всем протяжении длинной вытянутой стены, вставленный в ее середину, почти как живая картина, располагался тропический сад с гигантскими райскими птичками и пышными зелеными деревьями.

Все было очень элегантно, так же, как и друзья Ричарда, которые, казалось, держались обособленно от остальной толпы.

Все они, довольно молодые, принадлежавшие к богатой элите и связанные с Мадонной через бизнес, а не через рок-н-ролл, небрежно разговаривали о налогах, поло и о крупных инвестициях.

Только один из них был одет эксцентрично – кинопродюсер, старый приятель Ричарда по Колумбии, только что вернувшийся со съемок фильма в Тибете и развлекавший стол ужасными историями о неудачных дублях.

Мадонна собиралась играть главную роль в его следующем фильме. Он надеялся, что будет снимать в каком-нибудь более цивилизованном месте, таком, как Париж, Лондон или Нью-Йорк. Или что, по крайней мере, актеры будут вести себя более цивилизованно.

Тори знала, что Ричард тоже несколько лет назад попробовал снять фильм, хотя, как она догадывалась, не слишком удачно. У нее складывалось впечатление, что если у тебя есть деньги и ты живешь в Лос-Анджелесе, то рано или поздно обязательно через это пройдешь.

– Я парень, которому не сидится на месте, – признался он Тори, когда приятели стали подкалывать его по поводу снятой им несколько лет назад картины «С и 3». – В жизни есть такая вещь, как скука, которая заставляет меня быть в двух местах одновременно. На следующий день после завершения съемок я уже занимался недвижимостью.

Человек, сидевший с другой стороны от Тори, случайно услышав комментарий Ричарда, рассмеялся. Он залез в нагрудный карман смокинга и достал кожаный портсигар с кубинскими сигарами. Протягивая его своим друзьям, заметил:

– Да, потому что его старик сказал, что колодец иссякнет, если он не найдет настоящую работу.

– Эй, погоди. «Летняя сенсация» сделала деньги. Мой старик просто ревнует! – весело защищался Ричард, принимая одну из сигар, поднося ее к носу и вдыхая аромат.

– Но ты транжиришь больше, чем она принесла, – возразил человек, угощавший сигарами. Затем он посмотрел прямо на Тори. – У Ричарда есть идея снять картину о том, как он везде летает первым классом, останавливается в первоклассных отелях, одевается по первому классу, получает провизию из самых дорогих ресторанов города, традиционно женится на звезде, покупая ей ювелирные украшения, увеличивающие бюджет по крайней мере на сорок процентов…

– Черт тебя побери, Джордан. Я женился только на одной звезде…

– И ты сделал только одну картину, – рассмеялась женщина, похожая на молодую Кендис Берген. – Хотите знать о Ричарде? Вот типичный «ричардизм»: действие картины происходит на побережье, правильно? Прекрасное место для съемок «С и 3» по всеобщему признанию. И что вы думаете, он не снимает ее в Санта-Монике, как сделал бы любой разумный человек, снимающий низкобюджетный фильм. Нет, он снимает его на юге Франции.

– Эй, у них на юге Франции лучшие «С и 3», – улыбаясь защищался Ричард, поднимая вверх руки. – Сожалею, но я не могу постоять за себя, – извиняясь, обратился он к Тори. – Этим ребятам доставляет удовольствие испортить мне настроение.

– Ах, бедный Ричард, – сказала женщина, посылая ему через стол поцелуй. – Хотите услышать другой «ричардизм.»? Как и все господа, сидящие перед вами, он – в совете нашего теннисного клуба. Однажды он пропустил совет, и они сделали его президентом.

– Это означает, что вы популярны? – мягко спросила его Тори, не вполне улавливая так называемый «ричардизм».

– Нет, это обозначает, что я – лопух, – сказал он смеясь. – Ведение дел этого дурацкого клуба занимает столько же времени, сколько моя основная работа.

– У тебя есть основная работа? – вмешался в разговор молодой парень.

– Давайте, ребята, продолжайте, вы собираетесь дать Тори совершенно неправильное представление обо мне, – сказал Ричард.

– Он работает очень много, – торжественно сказал продюсер и поднял руки ко рту, изображая, что задыхается.

Издевательства внезапно оборвались парадом официантов в белых перчатках, гордо несущих подносы с высоким розовым суфле, распространяющие вокруг аромат горячих сладостей, которые они начали расставлять перед гостями Мадонны. Следом шел черед серебряных вазочек с жирным взбитым кремом. А затем громогласный хор пропел «С днем рождения».

Мадонна, весело смеясь, влезла на стул, чтобы поклониться и послать воздушные поцелуи. На ней было необыкновенное платье из черного джерси, похожее на сари.

– Итак, кто в следующем месяце хочет поехать в Аргентину? – спросил Ричард, застыв, не донеся до рта ложку суфле.

– А что в Аргентине?

Тори посмотрела через стол на двух женщин, которые в унисон задали вопрос.

– Лошади для поло, – ответил Ричард, подмигивая Тори и глубокомысленно склоняясь в ее сторону. – Послушайте, если вы придете ко мне работать, вам будут доступны такие сумасшедшие вещи, как трехнедельные поездки на превосходную громадную животноводческую ферму в восхитительной Аргентине, – сказал он, на этот раз понижая голос и обращаясь только к ней, описывая заброшенную гасиенду в испанском стиле, принадлежавшую его другу.

Тори рассмеялась, почувствовав тепло его сияющих голубых глаз.

– Как это? – спросила она таким же голосом, втягиваясь во флирт.

– Вы будете моей помощницей. Мне потребуется ваша помощь.

– Я думала, что буду работать в отделе маркетинга.

– Да. Но для меня. Я думаю использовать южноамериканскую тему для следующего этапа поместий «Бел Эйр». На некоторых участках мы устраиваем поля поло, и я подумал, что это могло бы быть замечательной идеей – продавать их, как «животноводческие фермы» Беннеттона, – пошутил он. – Мне бы хотелось, чтобы вы были там со мной и помогали собирать идеи. Нам необходима достоверность…

Тори рассмеялась.

– Достоверность, – повторила она, натянуто улыбаясь и ожидая, пока официант снова наполнит вином ее бокал и отойдет. – Это все мои обязанности…

Ричард поднял свой вновь наполненный бокал и чокнулся с ней.

– Звучит интригующе, разве нет? – сказал он, касаясь ее руки и играя скромным колечком с бриллиантом на ее пальце, которое выглядело детской бижутерией по сравнению с украшениями других женщин.

– Мне кажется, я ищу что-то большее… – колебалась Тори, глядя, как его загорелая мускулистая рука легла поверх ее – бледной и нежной.

– Что именно – большее? – спросил он, прерывая ее.

Она почувствовала волнение в груди, и ее щеки зарделись. Он ухмыльнулся, заметив это.

– Вы знаете, что фирма «Беннеттон» известна своими высокими окладами и дополнительными доходами.

– Я думаю, что именно дополнительные доходы меня и тревожат, – заметила она.

Его пальцы медленными кругами продвигались вдоль ее руки.

– У нас превосходное медицинское страхование. Вы получите машину…

– Старинную, как ваша?

– Если захотите.

Тори снова рассмеялась, чувствуя легкое головокружение.

– Это замечательно – работать в нашей компании. Раз в год мы арендуем «Диснейлэнд» только для наших работников. Вы хотите снова вернуться к учебе, чтобы дополнительно изучить определенные курсы? Мы финансируем вас. Вас беспокоит период выплаты налогов? Мы нанимаем множество дополнительных бухгалтеров на период выплаты налогов в помощь всем, кто в этом нуждается. Я показывал вам гимнастический зал? Отдельно мужской и женский. Наш рождественский вечер не имеет себе равных.

Головокружение продолжалось. Тори поставила свой бокал, боясь выпить слишком много, но потом снова его взяла, не зная, что делать со своей свободной рукой. Его упорный взгляд действовал на нее сильнее, чем самая быстрая из каруселей в парке аттракционов.

– Я все еще жду, когда вы скажете «да»…

Это соблазняло и лишало спокойствия. Да, да, да! Ответ крутился у нее в голове. Работа, которую она, в конце концов, решила принять, была в небольшой фирме, базирующейся в Канаде. Но то была стабильная работа с возможностью развития карьеры. Работа на Беннеттона могла оказаться капризом. Ричард явно непостоянен, а сама работа такой неопределенной. Разумней всего отказаться. Поблагодарить его и сказать, что нельзя мешать приятное с полезным, что она уже однажды сделала подобную ошибку и что лучше подобрать что-нибудь другое.

– У меня есть идея! – таинственно воскликнул Ричард, внезапно поднимаясь со своего стула до того, как она успела хоть что-нибудь сказать.

В одну секунду он схватил ее за руку и увлек за собой, вскользь попрощавшись с компанией своих смущенных, но не удивленных друзей.

«Как странно быть в руках человека, который рос, встречаясь за семейным обеденным столом с Кеннеди, Синатрой и Анди Вархолом», – думала Тори, наслаждаясь видом, который открывался на триста шестьдесят градусов от пляжей Санта-Моники до южной части Лос-Анджелеса.

Они стояли на земле певца кантри и музыки вестернов Кении Роджерса, которую он приобрел в свою собственность, и вглядывались в волшебный вид города, пылающий морем ярких мигающих огней, лишь в некоторых местах нарушаемым случайными заплатками темноты. Ричард привел Тори наверх, чтобы показать участок в триста двадцать пять акров для поместий «Бел Эйр» Беннеттона, в надежде не столько продать ей работу, которую предлагал, сколько самого себя.

Сообщество мультимиллионнодолларовой частной собственности, напыщенное и деревенское одновременно, располагалось высоко над городом в своем величественном, высеченном в горах убежище. Ричард объяснял ей, что за три с половиной миллиона долларов любой отдельно взятый покупатель мог приобрести обширный, от двух до трех акров, участок, выходящий на Сенчури Сити и Беверди Хиллз, отделанный «под ключ»: с роскошным ландшафтом, с системой безопасности, с дорожками, мощенными камнем, и грунтовкой под теннисные корты. Дополнительно, для любителей лошадей, могли быть предусмотрены конные сооружения и поля поло. Проект разработан до самых мельчайших подробностей: от павильона из итальянского гранита у ворот, площадью в четыре тысячи квадратных футов, в котором располагалась уникальная видеоаппаратура с лазерными дисками, предназначенная для обслуживания покупателя, до самых обычных обочин, водостоков, тротуаров – все это было выполнено из бетона высшей марки, с каменными бордюрами и разветвленной разметкой; до уличных фонарей, пожарных гидрантов и дорожных указателей «STOP», выкрашенных меднистой краской с патиной[2], чтобы было похоже на окислившуюся от непогоды медь. Особенно роскошно благоустроенные участки, имевшие европейский вид, были засажены еще до начала строительства самих домов в основном вечнозелеными кустарниками и растениями, которые выделялись толстыми стеблями зеленовато-голубых и сиреневых дельфиниумов. Это было сделано для того, чтобы создать соответствующее впечатление у перспективного покупателя, готового заплатить три миллиона долларов за кусок голой земли, и это – не считая дома.

Они стояли на вершине мира в вечерних туалетах. Легкий ветерок колыхал ночной воздух. И когда Ричард вдруг оказался менее высокомерным и более уязвимым, Тори поняла, что это действительно ее подкупило.

Да, Ричард был чрезмерно избалованным сыном могущественного магната недвижимости, испорченным настолько, насколько это вообще можно себе вообразить, впридачу к тому выросший красивым и обладавший яркой индивидуальностью. Но в нем было что-то еще, спрятанное под культивируемым внешним лоском его привилегированных корней, какая-то внутренняя уязвимость, боль, заставлявшая Тори захотеть обнять его и сделать так, чтобы и внутри него все было бы так же хорошо, как снаружи. Он был честным, принимал всё близко к сердцу, и ей это нравилось. Он сказал, что его привлекло в ней то, что она его не боялась, и Тори подумала, что это ужасно забавно, потому что на самом деле она была напугана до смерти.

Она никогда прежде не знала лично никого, чье богатство имело бы такие масштабы. Коллекция старинных автомобилей. Личный самолет. Приглашения на дни рождения рок-звезд, куда половина гостей прибывала на лимузинах с личным шофером. Едва ли это было обыденным для Тори. Она должна была бы отстоять многочасовую очередь только для того, чтобы увидеть Мадонну на концерте, и даже представить себе не могла, что окажется на ее дне рождения. Не менее трудно было вообразить и то, как можно путешествовать по всему миру всего лишь по собственной прихоти, что, несомненно, делали Ричард и его друзья, останавливаться исключительно в самых роскошных отелях, иметь личную охрану, которая была одно время у Ричарда.

Мать Ричарда умерла, когда ему было двадцать два года. В это время он учился в Колумбийском университете, курил много марихуаны, нюхал много кокаина, встречался со множеством красивых девушек, каждая из которых вполне могла бы претендовать на мировой титул королевы красоты, гонял на скоростных автомобилях и жил с иллюзией человека родившегося с серебряной ложкой во рту, что весь мир у него в кармане.

Он часто летал между побережьями и при этом устраивал для себя небольшое развлечение, которое описывал Тори, привлекая внимание стюардесс своей молодостью и кажущейся малоопытностью. К концу каждого полета он подбирал, по крайней мере, одну из них, предлагая проехаться в лимузине, который ожидал его. От лимузина он переходил к великолепным записям и наркотику, а уж после этого соблазнял свою новую «подругу» заехать в его великолепный особняк в северо-восточной части города – приглашение, от которого никто никогда не отказывался.

Такая жизнь Ричарда, простая, как автомобильная прогулка, внезапно оборвалась со смертью матери. Он был слишком молод и слишком сосредоточен на себе, чтобы принять смерть и осознать, что мать, возможно, не всегда будет рядом. Все произошло, когда он развлекался в постели с парой стюардесс. Они все трое были на таком взводе, что в течение первых нескольких часов игнорировали бесконечные телефонные звонки, в наркотическом тумане надеясь, что они вот-вот закончатся, да и вряд ли кто-либо из них мог вести сколько-нибудь связный разговор. Ричард и в нормальном-то состоянии редко отвечал на вызов, за исключением тех случаев, когда был больше не в состоянии выносить проклятый звонок.

Звонил секретарь отца, чтобы сообщить о том, что всегда беспокоило Ричарда, но с чем он до этого дня еще ни разу не сталкивался. Слова казались совершенно нереальными, они повторялись у него в голове снова и снова, пробиваясь через густой туман. Возможно, были виноваты наркотики; возможно, это был просто шок. В тот момент он действительно был далек от внешнего а, но то, что он услышал, вызвало такое ощущение нереальности, какое он еще никогда не испытывал. Сердечный приступ – новость, которая его поразила. Но у матери с сердцем все было в порядке. Это было самое сильное сердце, которое он когда-либо встречал. Возможно, это у отца сердечный приступ – вспоминал он свои мысли во время панического возвращения. Если бы это был отец, он бы справился с этим.

Мучительная ирония заключалась в том, что у него была возможность застать ее в живых, если бы только он не был в таком состоянии, когда начались звонки. К тому времени, когда пришло сообщение, он уже не успевал на рейс, и ему пришлось ждать до следующего дня. Эти несколько часов оказались критическими. Мать скончалась всего за два часа до его приезда в госпиталь, и до сегодняшнего дня его все еще мучило чувство вины и обида за то, что с ним поступили нечестно и он никогда не сможет с ней попрощаться.

Взаимоотношения Ричарда с отцом продолжали оставаться сложными, полными ярости, соперничества и благоговения одновременно. Тори все еще помнила, как Ричард разглядывал фотографию отца в кабинете, и его замечание насчет того, что она познакомится с ним, которое он сделал так, как будто в фирме «Беннеттон» его отец почитался за бога.

Теперь, оглядываясь назад, Тори видела двусмысленность этого замечания. Требовались колоссальные усилия, чтобы накопить такое богатство, какое накопил отец Ричарда, чтобы достичь тех высот, каких достиг он, и она понимала, что он до сих пор руководит предприятием «Беннеттон», проявляя железную волю, проверяя даже расходы собственного сына. Когда Ричард в разговоре упоминал все относящееся к своему отцу – его собственность, его концепции, его стратегию сбыта, – Тори начинала подозревать, что с таким отцом, как Эллиот Беннеттон, Ричарду предоставлялось совсем немного самостоятельности. Люди, обладающие значительной властью и сильной волей, редко с легкостью передают свое дело сыновьям.

Тори также узнала, что Ричард был дважды женат и имел двух шестилетних дочерей. Его первый брак был актом протеста против помолвки отца всего лишь через год после смерти матери. Ричард хотел влить ложку дегтя в бочку меда семейного счастья отца, поэтому явился на их грандиозное бракосочетание со своей собственной невестой, превратив все дело в неожиданную двойную церемонию.

– Угадай, чем она зарабатывала на жизнь? – спросил язвительно Ричард.

Тори угадала с первого же раза: она была стюардессой.

Жена номер два больше соответствовала образу Ричарда. Несмотря на то что он долго избегал романтики, хорошеньких девушек и макияжа, он вновь попался, влюбившись и женившись на красивой французской актрисе. Она играла главную роль в его картине «С и 3», по поводу которой и подшучивали друзья. Кроме красоты, у нее были еще великолепный французский стиль и высокомерие. И, конечно же, великолепные «С и 3». Их бурный роман закончился в день свадьбы, когда стало очевидным, что для нее это всего лишь экспедиция за золотом. Она была очень француженкой, очень испорченной и с очень скверным характером. На съемочной площадке ее прозвали несносным ребенком. Она смягчилась немного на период беременности, но затем, после рождения двойни, быстро вернулась к роли испорченной французской сучки и играла ее до конца. Через полтора года Ричард ее бросил. Проблемой, конечно же, стали близнецы. Ричард пытался получить опекунство, но, в конце концов, отступил, потому что при его стиле жизни быть одиноким отцом очень трудно. Шантель, его жена, забрала детей с собой обратно во Францию, где они сейчас и жили, подолгу гостя в Соединенных Штатах у Ричарда в соответствии с заключенной договоренностью.

– Так что, как видишь, я – не самая лучшая ставка на брак, у меня не самая лучшая биография, – сказал Ричард Тори, и ей осталось непонятным, что он имел в виду.

Предупреждение, чтобы она не строила в отношении него никаких брачных планов? Или он просто констатировал факт? А может быть, он стеснялся своей репутации и пытался внести некую непринужденность?

– Теперь я предупреждена, – ответила Тори, расстроенная тем, что ощущение близости и теплоты, казалось, было разрушено.

Они все еще стояли, глядя на город. Похолодало. Его смокинг был накинут поверх ее тонкого, расшитого бисером жакета.

Он плотнее закутал Тори и притянул ее щеку к своим губам.

– Я совсем не в этом смысле, – сказал он, целуя ее.

А в каком? Она спрашивала себя, почему, как бы то ни было, они говорили о браке на первом свидании? Он говорил, что ему «не сидится на месте», и она вдруг почувствовала беспокойство. Но в каком направлении он бежал? К ней или от нее? Целоваться с ним было определенно легче, чем гнаться за беспорядочными мыслями.

«Поцелуй меня и унеси далеко-далеко отсюда в такое место, где мысли не будут меня беспокоить», – пронеслось у нее в голове.

Она жаждала стереть все осознанное, разумное, стремясь высвободить подсознание и обнажить чувства.

Губы Ричарда тоньше, чем у Тревиса; они вызывали совсем другое ощущение, когда прижимались к ее губам. Его поцелуй был не таким нежным и слишком порывистым, и она почувствовала разочарование и грусть, скучая по поцелую Тревиса и по тем часам, которые они могли проводить вдвоем, целуясь, дразня друг друга прикосновениями и шаловливо заигрывая.

Руки Ричарда проникли под жакет, лаская ее грудь через ткань платья.

Тори хотела почувствовать возбуждение, перестать думать… перестать думать о Тревисе, но ей это не удавалось.

Притворяясь возбужденной, она шептала что-то соответствующее ситуации, касаясь его спины, пробегая пальцами по его шее – широкой и теплой, позволяя своим рукам скользнуть ниже, на его элегантную белую рубашку, и чувствуя под ней его великолепные формы.

Ричард Беннеттон был совершенен. Чего еще ей было нужно?

Его дыхание участилось, и она поняла, что он совершенно не замечает ее холодности. Это должно было быть так сексуально, так романтично – стоять на чудесном уединенном плато над городом в изысканных вечерних туалетах, волнующе не соответствующих естественной живой природе вокруг. Аромат диких цветов, растущих на все еще не освоенных участках земли, стойко держался в ночном воздухе. Слабый шелест деревьев и треск сверчков лишь подчеркивали тишину.

Могло показаться, что мечта воплотилась в жизнь: Тори целовалась со своим мультимиллионером, который как мальчишка доверился ей и желал ее. Но чья это была мечта? Ее или Пейдж?

– Я хочу заниматься с тобой любовью, – хрипло прошептал Ричард ей в ухо, и его горячее от желания дыханье обожгло кожу.

Ей было интересно, сколько женщин он привозил именно на это место, а затем соблазнял. И еще пришло в голову, что это могло быть просто вариацией его воздушных операций со стюардессами. Эта мысль беспокоила ее, и она высказала ее вслух.

– Итак, где же магнитофонные записи и великолепный наркотик? – осторожно спросила она, немного отодвигаясь от него и пытаясь выглядеть игривой. – Особняк в северо-восточной части города… – напомнила она ему.

Минуту он смотрел на нее, совершенно сбитый с толку, а затем рассмеялся, подхватил ее на руки и, пошатываясь, понес в сторону блестящего антикварного автомобиля. Ее платье заискрилось, попав в полосу света фар.

– Что за вопрос, в автомобиле, конечно же, – пошутил он, неловко открывая дверь и сажая ее внутрь, а затем перегнулся через нее, чтобы включить радио. – В пятидесятых годах автомобили не имели магнитофонной деки, – напомнил он, – а я слишком большой педант, чтобы ее поставить. Надеюсь, мы обойдемся без нее.

По радио передавали последние новости, и Ричард крутил ручку настройки, пока не нашел песню, которая показалась ему подходящей. Они оба рассмеялись, поняв, что это была старая мелодия Кении Роджерса.

– Он, должно быть, знает, что мы здесь, на его участке, – пошутила Тори, запуская пальцы в соломенные волосы Ричарда, по последней моде спускавшиеся на шею.

Короткие на макушке, существенно длиннее сзади – прическа в ярко выраженном духе восьмидесятых с оттенком ностальгии по шестидесятым. Она почувствовала его реакцию: он закинул голову назад и на краткий миг закрыл глаза, бездумно получая удовольствие от ее прикосновений. Не меняя положения тела, он, все еще перегнувшийся через нее, удерживался на одном локте, чтобы не придавить ее своим весом. Они слушали песню, передаваемую по радио, и оба чувствовали иронию судьбы, с пониманием глядя друг другу в глаза. Если бы то была магнитофонная запись, Тори решила бы, что это специально запланировано, а так все воспринималось, как странное и удивительное послание судьбы.

– Я помню эту песню, – сказала она, чувствуя необходимость сказать что-нибудь.

Казалось, он проникал в ее душу через зрачки, пытаясь вернуть то, что она испытывала к нему перед этим. Его пальцы двигались в такт знойному ритму кантри, слегка касаясь алебастровой кожи ее груди у лифа.

Теперь она, наконец, пробудилась. Теперь и ее дыхание участилось. Она ощутила восхитительную влажность между бедер и почувствовала, как кожа наполняется жаром, становится более сексуальной, жаждущей ласки.

– Мне кажется, ты попадешь в беду, – заметил Ричард с угрозой, уголки его рта лукаво поползли вверх, пока он изучающе смотрел на нее.

Тори не знала, что он имеет в виду, но почувствовала, что краснеет. Между ними происходило что-то очень сильное, одурманивающее, какая-то связь, вновь приводившая ее чувства в беспорядок. Это озадачивало, потому что она не улавливала во всем этом никакой логики. Из глубины души поднималась улыбка, которую она была не в силах сдержать.

– Я предсказываю, что через три месяца ты согласишься на ужасно рискованный брак, о котором уже предупреждена, – сказал он, и его пальцы опустились опасно низко, проникая в вырез ее платья настолько, насколько было возможно.

Она чувствовала, что ее сердце колотится, но он не собирался останавливаться.

– Вот и еще одно предупреждение, – сказал он, склоняясь еще ниже. – Если я чего-нибудь хочу, я всегда это получаю. Ничто не может меня остановить. Меня совершенно не волнует, чего хочешь ты. Меня не беспокоит, была ли ты замужем. Был ли у тебя приятель. Я настойчив и навязчив. Я не остановлюсь до тех пор, пока не получу то, чего хочу. И с того момента, как я увидел тебя, сидящую в приемной и читающую дурацкую книгу, я хотел тебя. Есть у тебя приятель или нет, я предсказываю, что на этом пальце будет кольцо еще до того, как ты сама об этом узнаешь. – Он взял ее левую руку и поднес к губам, изобразив поцелуем обручальное кольцо на соответствующем пальце.

Она улыбалась, она краснела, возможно, она даже стала такой же красной, как ее платье. Его ошарашивающее и даже вызывающее упорство льстило ей тем, что было направлено на нее.

Что это значит? Или он говорит всерьез? Она не могла понять, потому что ее и без того сбивавшиеся мысли теперь окончательно перепутались. Он привез ее сюда, чтобы уговорить принять предложенное место в фирме. Теперь же оказывалось, что она может стать его женой. Эта мысль стремительно пронеслась в ее голове, но испарилась еще до того, как приняла какие-то конкретные очертания. Он уничтожил их протяжным поцелуем, более нежным, чем предыдущие, а затем вышел из машины и обошел ее с другой стороны, явно довольный ее оцепенением.

– Осторожно. Я предупреждал тебя, что не люблю топтаться на месте… – пошутил он уже в машине, садясь рядом с ней за руль, отделанный полированным красным деревом.

– Ты даже не знаешь меня, – осторожно напомнила Тори.

Улыбаясь, он вставил ключ в замок зажигания и по» вернул его.

– О, нет. Знаю, – сказал он самоуверенно.

Они раскачивались из стороны в сторону, с трудом удерживая равновесие, пока четырехдверная «Фасел Вега», проехав по незаконченному громадному, покрытому гравием участку знаменитого певца кантри, не выбралась на одну из многочисленных дорог.

Вдруг Тори подумала о Тревисе. Сердце бухнуло в груди, как колокол, и все только что пережитое отошло на второй план. Они проехали уже несколько кварталов по направлению к недавно законченному дому Ричарда на холме, одному из первых, возведенных в дорогих «поместьях Беннеттона».

ГЛАВА 14

«Что за свинский мир, в котором все влюбляются не в того, в кого надо!» – высказалась Пейдж, когда Тори вернулась домой после вечера, проведенного с Ричардом, после того, как она побывала у него дома, совершенно бестолково занималась с ним любовью, все время поглощенная мыслями о Тревисе, со жгучим ощущением того, что изменяет ему, находясь в постели с Ричардом.

Все ее существо жаждало Тревиса, это была властная необходимость, завладевшая ею без остатка так, что любая мысль в конечном счете возвращалась к нему. Образ Тревиса преследовал ее неотступно. Он был наркотиком, отсутствие которого наполняло ее болью, транквилизатором, который требовался ей, чтобы чувствовать себя живой, чтобы вообще чувствовать. То, что она находилась в постели с Ричардом, только усугубляло ее горе, ее страстное желание, а присутствие его голого тела лишь усиливало разочарование по мере осознания того, что ей было необходимо и чего у нее не было.

Будь он проклят! Добродетельная Тори, которая курила травку лишь изредка и никогда не экспериментировала ни с кокаином, ни с чем-либо покруче, чувствовала себя как наркоманка, которая пристрастилась к наркотику гораздо худшему, определенно, более опустошительному. Пагубная привычка постоянно держала ее в напряжении, заставляя неистово желать свою дозу и быть готовой уступить во всем, чтобы заполучить его. Рядом с обнаженным Ричардом в его громадной роскошной постели, стонущим от ее прикосновений, пытаясь настроиться на удовольствие, она все же находилась очень далеко отсюда, заключив договор сама с собой на унизительные усилия, чтобы предотвратить более тяжелую травму. Ей необходимо было оторваться от земли и унестись на волнах освобождающего разум оргазма и пообещать себе что-нибудь.

И она действительно пообещала себе, что – провались все к черту – завтра она позвонит Тревису. Может быть, сегодня. Она собиралась прокрасться в ванную Ричарда размером с футбольное поле, когда все закончится, и позвонить Тревису, чтобы сказать ему все, что она чувствовала, как он нужен ей и как она тоже ему нужна. Черт с ним, с этим браком, с ее гордостью, детьми и со всем остальным, то она себе напридумывала. Она больше не в состоянии это переносить. Ее сердце в тысячный раз останавливалось, нанося смертельный удар здравому смыслу. Ей потребовалось два месяца ежедневных встреч с Тревисом, чтобы почувствовать себя достаточно готовой заняться с ним любовью. А сейчас, на первом же свидании с Ричардом, она оказалась с ним в постели, переживая что-то вроде извращенного торжества над Тревисом и чувствуя себя так, как будто это обернулось против нее же самой. Все, что она хотела, это вернуться обратно домой, в Атланту, к Тревису, в их квартиру, которую он пытался продать. Он может оставить свой благосклонный брак и жену, которую не видел годами. Он может выкидывать любые штучки, какие только заблагорассудится. Она никогда больше не букет говорить с ним о браке, никогда даже не вспомнит об этом.

Она преобразилась.

Все это время Ричард пытался разогреть ее предварительными ласками, подготовить к своему нетерпеливому страстному желанию войти в нее, но его голос каждый раз возвращал ее на землю, обратно в его постель.

– Ты такая влажная, – хрипло произнес он голосом, звучавшим так же обессилено, как и ее мысли, голосом, преодолевавшим на своем пути препятствие, которое называлось «Тревис», и с трудом доходившим до ее сознания.

Тело Ричарда с золотистой кожей, золотистыми волосами было совсем чужим, телом «золотого» мальчика, тогда как она привыкла к темному энергичному мужчине, принадлежащему к среднему классу.

– Ты готова? – спросил он заботливо, мягко целуя ее плечо и прижимаясь к ней длинным атлетическим телом.

Они оба лежали на боку, лицом друг к другу, их ноги переплетались, он нежно сжимал рукой ее маленькую упругую грудь, а ее пальцы прокладывали извилистые пути по его коже, бронзовой от загара и шелковистой на ощупь.

– Ты – совершенство, – произнес Ричард, перемещаясь так, чтобы прикоснуться губами к ее груди, и испуская стон наслаждения.

Он опустил руку вниз, лаская ее живот и заставляя ее стонать. Она действительно была влажной и желала близости так же, как и он, держа его твердый, как камень, пенис между ладонями и создавая двойное трение, что заставляло его кричать.

Тори больше всего хотелось, чтобы Ричард завел ее, чтобы она растворилась в его энергичном напоре и, наконец, потеряла Тревиса. Пусть даже все это – дикая и нелепая скоропалительная ошибка, если таким образом она сможет забыть Тревиса, то какие бы синяки и шишки она не получила, это того стоит.

И когда Ричард перевернул ее на живот и вошел сзади, она поклялась попытаться.

– Господи, ты просто фантастична, я сейчас кончу, – прошептал он секунд через тридцать и сделал это.

«Конечно, не самая романтичная поза для первой близости», – подумала она.

Но зато она не видела его лица.

– Это просто классика, – заметила Пейдж, наблюдя, как Тори выключила уличное освещение. – Сьюзен любит Марка. Марк любит меня. Я люблю какого-то абстрактного богатого развратника, которым Марк никогда не будет. Ричард влюбился в тебя. А ты завязла в любви к Тревису, который, так или иначе, мертв и похоронен на заднем дворике. Кажется, все выбирают неправильный путь.

– Едва ли Ричард влюбился в меня, – поправила ее Тори, проходя в туалетную комнату и захватывая целую коробку «Клинекса». – Он привык получать то, что хочет, и меня он хочет потому, что я ему не принадлежу.

– Мне показалось, ты сказала, что он как раз имел тебя, – пошутила Пейдж, заметив, что макияж Тори, выглядевший безупречно несколько часов назад, теперь вокруг ее очаровательных глаз был размазан и превратился в черную грязь.

Когда Ричард привез ее, она вошла в прихожую и увидела Пейдж, которая ждала ее несмотря на позднее время, чтобы узнать, как все прошло. В этот момент плотина прорвалась, и Тори залилась слезами.

– Только мое тело, но не душу. Мне кажется, он хотел и то, и другое.

– Забавно, – сказала Пейдж. – В юности ты отдаешь душу и оберегаешь тело, а повзрослев – наоборот, отдаешь тело и оберегаешь душу.

– Мне кажется, что когда ты выходишь замуж за богатого человека, которого не любишь, то отдаешь свое тело и продаешь душу, – печально философствовала Тори, вытаскивая стопку салфеток и высмаркиваясь.

– Только не я. Проститутка продает свое тело. Дура продает свою душу. А я ничего не продаю.

– Ты продаешь и тело, и душу.

– Я делюсь своим телом и всегда оберегаю свою душу, – со смехом настаивала Пейдж. Потом она с участием спросила: – Господи, неужели было так плохо?

Тори в течение минуты обдумывала этот вопрос, глядя на Пейдж из-за салфетки, скрывавшей нижнюю часть лица, и поэтому немного похожая на египетскую исполнительницу танца живота. Ее темные глаза улыбались, капитулируя перед истиной:

– Нет. На самом деле он мне очень понравился. Я просто сама напортила, вот и все. В любом случае спасибо тебе за платье. Оно привлекло всеобщее внимание.

Она повернулась спиной к Пейдж, чтобы та помогла ей расстегнуть платье.

– Ладно, давай посмотрим, какую магию оно создаст завтра вечером, – сказала Пейдж, осторожно расстегивая молнию на тонкой расшитой ткани платья.

– Должна тебе напомнить, что вечеринка уже сегодня, – поправила ее Тори, показывая на блестящие золотые часы Пейдж – подделку под «Ролекс».

Тори наклонилась к Пейдж и поцеловала ее в щеку. Пейдж всегда точно знала, чего хотела. Она не путалась. Она была прагматичной до мозга костей, создавала вокруг себя какое-то сияние даже теперь, в середине ночи – с ясной головой, в белом махровом халате, с роскошными медовыми волосами, собранными в хвост.

– Спасибо, что дождалась меня, – поблагодарила ее Тори, – но поднимайся к себе и поспи немного. Действительно, сегодня твое платье было для меня волшебным, – подумав, добавила она. – Я слишком глупа, чтобы оценить это. И в любом случае, ты просто волшебница – с Валентино или без него.

Придерживая расстегнутое платье, чтобы оно не соскользнуло, она слегка подтолкнула Пейдж в сторону лестницы. Заметив, что та медлит, Тори добавила:

– Спасибо. Оно было безупречным. Я знаю, что сегодня вечером оно будет таким же безупречным для тебя. А теперь проваливай отсюда к черту и немного поспи!

Уже воображая прекрасное ощущение того, как ее голова коснется подушки, страстно желая уплыть в сладкие мечты о предстоящем вечере, о свидании с загадочным «мистером «Филадельфия», – Пейдж сонно ухватилась за холодные железные перила лестницы, представляя себя красавицей на балу, новой девочкой в городе, которая вскружит головы; Пейдж Уильямс – чаровница. Используя перила лестницы, как опору, она отправилась наверх.

«Пейдж Паркер», – подумала она, вяло сквозь сон примеряя фамилию своего кавалера и улыбаясь.

Ее полусонные грезы были прерваны бесцеремонным вмешательством Тори, которая произнесла:

– Между прочим, я согласилась работать у Беннеттона, – произнесла она безо всякого выражения.

– Хорошая девочка, – ответила Пейдж, оборачиваясь, чтобы показать подруге большой палец, поднятый вверх.

Ах, если бы только Тори не выглядела такой несчастной, направляясь в сторону бара за бутылкой «Арманьяка», который они все использовали, чтобы заглушить избыток эмоций.

– На это нужно время, ты знаешь, – ободряюще заметила Пейдж.

Тори кивнула. Как бы она хотела «промотать вперед» этот неопределенный период времени и покончить с ним.

* * *

Отель «Беверли Хиллз» венчал собою бульвар Сансет, как большой розовый кекс, полный сладких легенд, вызывая в воображении величественные фантазии. Это была розово-зеленая, восхитительная архитектурная дань эпохе, когда Голливуд царствовал безраздельно.

Пейдж подъехала к отелю на черном сверкающем «астон-мартине лагонде» Дастина Брента, чувствуя себя счастливой и шикарной, когда, передавая дорогую игрушку служителю стоянки, сверкнула ему одной из своих обольстительных улыбок. Стоял прекрасный безоблачный день, наполненный солнечным светом. Он напоминал детский рисунок мелками, на котором в качестве фона вполне можно было бы увидеть фиолетовые горы, поднимающие вверх свои гордые вершины.

Горы не бывают фиолетовыми. Они коричневые.

Кто это сказал?

Должны ли мы учить их реализму? Или позволить расцветать фантазиям без всяких ограничений? Об этом спорили в те дни, когда Пейдж была ребенком: свобода против контроля, ничего нет неизменного. Спок сначала что-то проповедовал, а позже пытался взять свои слова обратно. А чем все закончилось? Тем, что целое поколение считает себя вправе рисовать горы такого цвета, какого им нравится.

Кстати, о цвете. На Пейдж было нарядное рыжевато-коричневое платье без застежки, с бойзеновыми штрихами. Оно было яркое и очень открытое, с глубоким V-образным вырезом на спине. Пейдж не знала, какие туфли надеть, и в конце концов выбрала пару черных открытых лодочек на высоких каблуках, которые купила на распродаже у Чарльза Джордана как раз перед переездом в Лос-Анджелес. Они не совсем подходили, но и не диссонировали с платьем.

Ловя на себе восхищенные взгляды, она прошла через вестибюль старого отеля, отмечая легкую воздушную калифорнийскую отделку и суету, которая положительно действовала на ее настроение. Она вспомнила свое первое впечатление от этого отеля, когда приезжала сюда в июне на свадьбу Кит. Июнь, июль, август – какое переломное лето.

«Спасибо тебе, дорогая Кит», – думала она, чувствуя бесконечную благодарность к своей давней подруге, направляясь мимо телефонов и обмениваясь заигрывающими взглядами с мужчинами, которые вроде бы занимались делами – совещались по телефону.

Вот и гостиная «Поло». В ней она увидела своего «ухажера», машущего ей рукой. Ее красавец «Филадельфия» – настоящий Дон Жуан. Он выглядел так же, как трехзвездочное французское ванильное мороженое.

Она даже не была уверена в том, что сможет его узнать. Уже прошел по крайней мере месяц, как они познакомились, и их эксцентричное, но запоминающееся общение продолжалось около пятнадцати минут.

– Привет, – бодро сказала она, скользнув к нему в кабинку и с удовольствием разглядывая его льняной пиджак овсяного цвета, свежую белую рубашку и галстук, казалось, гармонировавший с ее платьем.

Они составили красивую пару и притягивали пристальные взгляды от соседних столиков. Теперь, когда они сидели рядом, все вернулось снова. Круглые интеллигентные карие глаза, задумчивые складки под ними, которые, как она воображала, могли придать его лицу мягкое или жесткое выражение в зависимости от настроения. Ему было лет сорок пять. И для этого возраста у него были прекрасные волосы. Она заметила, что у него все так же нет обручального кольца, нет светлой полосы, которая бы выдавала, что он снял его ради нее.

Он обманывал Пейдж так же, как она обманывала его. Она посмотрела мимо него через окно во внутренний двор, заставленный столиками со скатертями зелено-розового цвета, и, очарованная солнечным светом, подумала, что предпочла бы сидеть снаружи в саду.

– Ты выглядишь великолепно, – сказал Стен, кладя руку на ее не прикрытую тканью спину.

Со слабой улыбкой, отразившей его удивление, он двинулся вниз по спине, с любопытством следуя ладонью вдоль позвоночника, все ниже и ниже, пока не достиг края безумной ткани ее платья, и чтобы двигаться дальше, ему пришлось бы преодолеть нейлоновую молнию. Все это было проделано с предельной осмотрительностью: его странствующая рука была скрыта от посторонних взглядов, зажатая между ее молодым цветущим телом и блестящей виниловой стенкой кабинки.

– Теперь я знаю, чего мне хочется на завтрак, – дерзко заявил Паркер.

Она прохладно улыбнулась, решив некоторое время подержать его на дистанции, полагая, что он уж слишком жаждет ее благодарности за свои подарки.

Но теперь наступил трудный момент: что сказать друг другу? Флиртовать легко. Переспать тоже несложно. Поддержание разговора требовало определенных усилий. У нее не было ни малейшего представления о том, что его интересует, Пейдж даже не знала, чем он зарабатывает на жизнь. Вопрос «в лоб» мог прозвучать неестественно, натянуто, глупо и, пожалуй, даже некстати. Ей нужно было задать тон, но она не знала, с чего начать. Вступительные слова, уже вертевшиеся на языке, должны были придать ей определенный вес в его глазах. Слава Богу, как раз в тот момент, когда она начала произносить какую-то идиотскую фразу, появился официант, чтобы принять заказ на напитки, и уберег ее от необходимости закончить. Выпивка даст начало маленькому разговору, который приведет к большому, а уж затем они могли расслабиться и заняться сексом. Ох уж эта скованность первых свиданий!

Даже простая задача, что заказать, представляла собой определенную сложность. Что если она закажет алкоголь, а он – наоборот? Она будет чувствовать себя как пьяница, начинающая «закладывать» уже в двенадцать дня. С другой стороны, что-нибудь алкогольное казалось вполне подходящим для создания праздничного настроения. Она подумала о шампанском, но затем решила, что это будет выглядеть уж слишком наигранным; пиво – слишком буднично. «Кровавая Мери», пожалуй, подходила больше всего, если только не окажется слишком крепкой, хотя ей как раз необходим допинг.

– А что для вас, мистер Паркер? Как обычно? – спросил официант, записывая заказ Пейдж.

То, что официант – совершенно неожиданно для Пейдж – знал имя «Филадельфии» и его вкусы, застало ее врасплох, так как он сказал, что остановился в другом отеле.

В их единственном коротком телефонном разговоре (вся остальная связь происходила через телеграммы и подарки) он сказал, что предпочитает останавливаться в старом добром «Шато Мармонт», объясняя, как ему там нравится, потому что это наиболее интимный, наиболее романтичный, наиболее богемный отель, спрятанный в голливудских холмах и за долгие годы ставший известным как своего рода общежитие артистов западного побережья. Киносценарии для фильмов «Цвет лиловый», «Наглец Кессиди», «Дитя солнечного танца» и «День саранчи» были написаны там во время мертвого сезона. Вуппи Голдберг устраивала скандалы в его вестибюле. Гарбо ночевала в нем. Там умер Белуши. Однажды Стинг устроил концерт на целую ночь для персонала отеля.

Паркер предложил ей вернуться в старый добрый «Шато» после завтрака, расслабиться около бассейна, «познакомиться поближе друг с другом», а затем переодеться и отправиться на вечеринку.

Пейдж решила, что это хороший план, и приняла его.

– Расскажи мне о себе, – попросил «Филадельфия», придвигаясь к ней поближе, после того как официант удалился.

В ее устах эта фраза звучала бы довольно нелепо, но она была благодарна, что он сломал лед. С его стороны это очень мило. Не слишком умно, но зато кстати. Пейдж рассмеялась. Ее нервы как-то сразу успокоились.

– Я специализируюсь на сердечных операциях, – пошутила она, – занимаюсь исследованиями и уникальными экземплярами…

Стен рассмеялся, его глаза заблестели от удовольствия. То, что он оценил ее юмор, сразу добавило легкости в их отношения.

Официант вернулся с «Кровавой Мери» и с паркеровским «как-обычно», похожим на бурбон со льдом. Пейдж наклонила свой стакан в его сторону:

– Вот как? Ты не веришь, что я врач? – спросила она, глядя на него с шутливым укором поверх ободка стакана с пикантным питьем.

Он отрицательно покачал головой.

– Недавно в «Ньюсуик» обо мне была большая статья, – заявила она, как будто было совершенно немыслимо, чтобы он ее не читал, – об открытии, сделанном мною в области развития новой лазерной технологии, которое поможет трансплантировать сердца неизвестной разновидности японской золотой рыбки бразильским длиннохвостым попугаям, в результате чего попугаи живут еще, по крайней мере, два года. Можешь вообразить, что это открытие даст человечеству?.. А чем ты занимаешься?

– Я? – Было похоже, что он пыжится ее переплюнуть. – Я лидер малоизвестной религиозной секты в Новой Гвинее.

– Мне показалось, ты говорил, что ты из Филадельфии.

– Я родился в Монголии. Мой отец был фанатом «Дабл-ю Си Филдс», поэтому мы переехали. Хотя, к тому времени, как мы попали сюда, «Дабл-ю-Си» обосновались уже в Голливуде. Когда мне было около восемнадцати, я услышал глас Божий с небес, направивший меня обращать пигмеев.

Пейдж слушала во все уши.

– Во что?

– В вегетарианство… – Они оба взорвались хохотом.

– Должно быть, это очень забавно, – предположила она, задавая себе вопрос, чем же он на самом деле занимается, и улыбаясь ему из-за меню в роскошной кожаной зеленой обложке, которое официант раскрыл и положил перед ней.

И это действительно было забавно. Стен Паркер был очень забавным, импульсивным, смешным. С ним было легко разговаривать. Как выяснилось, он занимается импортом-экспортом, и она пришла к выводу, что он преуспевает в этом бизнесе. Но, к несчастью, деятельность могущественной корпорации предъявляла жесткие требования – срочный телефонный звонок прервал их завтрак, требуя присутствия Стена на совещании.

Тем не менее, он проявил себя как настоящий джентльмен, заканчивая завтрак без всякой спешки, внимательный к ней, желая убедиться, что она сыта. Будет ли она заказывать десерт? Еще чашечку кофе? И после того, как они исчерпали программу завтрака, он отдал ей ключ от своей комнаты в «Шато» и сказал, чтобы она отправлялась туда без него, обещая присоединиться к ней, как только сможет сбежать.

Пейдж с удовольствием размышляла обо всем этом, лежа рядом со сверкающим голубым бассейном овальной формы в отеле «Шато Мармонт». Намазанная маслом и прихлебывая диет-колу, она впитывала то, что осталось от полуденного солнца.

– Мисс Уильямс, вас снова к телефону.

Прошел час с тех пор, как Стен последний раз звонил, и Пейдж, прикрыв глаза рукой от солнца, посмотрела на молодого красивого мужчину, появившегося у бассейна.

– Спасибо, – сказала она, поднимаясь с низкого персикового шезлонга и направляясь к домашнему телефону, который находился в маленьком кирпичном алькове.

– Слушаю, – сказала она в трубку бархатным голосом, улыбаясь с надеждой и возвращая на место лифчик купальника, который болтался на спине.

Служащий бассейна, наблюдавший за нею, тоже улыбнулся. Еще одна блестящая красотка Стена Паркера. С нею он, несомненно, превзошел самого себя, попал почти в «десятку», если вспомнить всех, кто здесь бывал до нее. Он вздохнул, думая, что это, должно быть, действительно прекрасно – быть богатым и иметь возможность покупать все. С трудом оторвав взгляд от великолепной задницы Пейдж, он взял счет, который она подписала и который из-за ее масла имел слабый запах кокосовых орехов, кинул его в мусорную корзину и написал другой, следуя обычным инструкциям мистера Паркера. Счет был выписан тоже на пентхаус, но под обычным псевдонимом «Джо Смит», чтобы не оставлять никаких письменных свидетельств для любопытных глаз, если его жена вдруг когда-нибудь что-нибудь заподозрит. Боже мой, неужели эти глупые цыпочки не чувствуют, что он, сукин сын, женат? Или они знают, и их это не беспокоит?

– Я изнываю, думая о тебе… – извиняющимся тоном говорил в трубку Стен Паркер. – Мы здесь зашли в тупик. Ни одна из сторон не хочет уступать. У тебя все в порядке?

– Все чудесно. Немного одиноко, но масса удовольствия…

– Оставь немного удовольствия для меня.

– Я думаю, тебе пора уже сдаться, – пошутила Пейдж. – Что такое еще один миллион или около того? По сравнению с тем, что ты мог бы получить от меня…

Она почувствовала, как он улыбается на другом конце провода.

– Наверное, на тебе одни из тех самых сексуальных трусиков во французском духе, из под которых, как зрелый персик, видна твоя идеальная попка, – сказал он.

– Ты угадал, – ответила она игриво.

– Боже мой, я уже почти вижу это. А мне приходится торчать здесь, среди напыщенных болванов. Расскажи мне о своих трусиках: какого они цвета? Подразни мое воображение, чтобы довести меня до экстаза.

Пейдж глянула вниз на свой миниатюрный костюм цвета оранжевого леденца и почти не прикрывавший верх.

– Цвета оранжевого леденца, – ответила она невинно.

Он опять вздохнул.

– У тебя, наверное, прекрасный загар. Твоя кожа, наверное, имеет цвет карамели и такая же гладкая.

Она прислонилась к кирпичной стене.

– А ты не можешь поручить все это своим адвокатам и руководить ими отсюда? – проворковала она.

Неожиданно в его голосе послышались смущенные нотки, как будто кто-то еще появился на заднем плане.

– Извини, красавица, перерыв закончился. Я заказал наверх немного икры и шампанское. Если ты проголодаешься, когда поднимешься в комнату, начинай без меня, – распорядился он в спешке. – Я приду, как только смогу.

Не дожидаясь ответа, он резко положил трубку. Ее рука продолжала нерешительно лежать на телефоне, от нечего делать, Пейдж решила позвонить Тори и Сьюзен, надеясь, что кто-нибудь из них дома. На звонок ответил автоответчик, и расстроенная Пейдж сообщила о том, как у нее идут дела, об очаровательном чувстве юмора Стена и о его совсем неостроумном поспешном бегстве и задерживающемся возвращении. Затем она назвала время и попросила, чтобы подруги ей перезвонили, если получат это сообщение в течение получаса.

Солнечный жар уменьшался, и воздух становился прохладным Пейдж собрала масло для загара, журналы, накинула рубашку и пошла по садовой тропинке в сторону похожего на замок здания отеля.

Убивая время перед тем как направиться в номер, она неспеша прошлась по восхитительному, недавно обновленному вестибюлю в европейском стиле, ощущая голыми ногами холод красных плиток пола. В любом другом отеле она бы чувствовала себя смущенной, прогуливаясь босиком в таком наряде. Но «Мармонт» действительно был особым отелем.

Она смотрела вверх под кафедральные своды арок, смутно проглядывавшиеся над аркой входа. Там, как привидение, раскачивался канделябр, напоминая старые черно-белые фильмы: часы, бьющие полночь, топот невидимых ног. Он был сделан из тяжелого кованого железа, в которое оправлено янтарное стекло, и создавал по-настоящему жуткое впечатление, довольно рискованно свисая с потолка, разрисованного в ярких оттенках морской волны, лаванды, зеленого, желтого и оранжевого, создающих нечто в духе Матисса.

Справа от Пейдж находился нижний вестибюль с кафедральными стрельчатыми окнами, арками в мавританском стиле, крепкой голубой мебелью – такой же, как в номере Стена, замечательным старинным круглым столом и кабинетным роялем красного дерева, за которым обреченно сидел хмурый парень в очках с проволочной оправой и с ужасно угрюмым видом агонизировал над клавишами. Он наигрывал несколько нот, затем, недовольный, брал с соседнего стула бутылку пива, делал глоток и начинал все сначала. Рядом с пивом лежал желтый блок бумаги и карандаш, и она поняла, что он сочиняет музыку. Ей было интересно, не знаменитость ли это, она понаблюдала еще некоторое время. Он, должно быть, чувствовал, что она стоит и смотрит на него, но ни разу не обернулся.

Ей стало скучно, и она отправилась к себе в номер мимо маленького стола регистратора, но задержалась перед очень старой витриной, в которой за стеклянными дверцами были выставлены достопримечательности «Шато». Экспозиция включала в себя массу неожиданных предметов: от фирменных открыток и спичечных коробков «Шато Мармонт» и маленьких стопок «Голливуд рипортер», «Вариети», «Роллинг Стоунз», до неожиданной коллекции старинных кукол с разрисованными фарфоровыми личиками и, к ее удивлению, пижам в цветочек и теннисок с эмблемами «Шато Мармонт», одна из которых, как она заметила, была на унылом пианисте. Преодолев пару пролетов лестницы, ведущей в пентхауз, Пейдж прошла в шикарный четырехкомнатный номер, задавая себе вопрос, когда «Филадельфия» снова позвонит. Ее обрадовало, что он не соврал, и на прекрасно сервированном кофейном столике вместе с цветами и двумя хрустальными подсвечниками были расставлены: неоткрытая банка иранской икры на льду, тарелка миниатюрных квадратных тостиков и бутылка шампанского в серебряном ведерке со льдом. Было уже шесть часов, и вид накрытого стола вызвал у Пейдж зверское чувство голода.

Испытывая слабость от соблазнительного зрелища и пустоты в желудке, она в нерешительности смотрела на банку икры, но, в конце концов, не решилась разрушить безупречную картину.

Вместо этого Пейдж решила принять ванну и одеться.

Как раз когда она отмеряла пару чашек ароматного масла для ванны, зазвонил телефон, и она бросилась по ледяному мраморному полу обширной ванной комнаты, чтобы снять трубку, спрашивая себя, кто бы это мог быть: Тори, Сьюзен или Стен?

– Привет.

Пейдж испытала легкое разочарование, услышав голос Тори на другом конце провода.

– Успела в последний момент – со времени твоего звонка прошло ровно двадцать семь минут… Он уже там? – спросила Тори с участием в голосе.

Пейдж с радостью заметила, что голос Тори определенно был не таким безумно печальным, как прошлой ночью, и ей было интересно, с чем связано это изменение.

– Нет. Кажется, это совещание может тянуться вечно, – жаловалась Пейдж, следя за тем, как белоснежная пена в быстро наполняющейся ванне поднимается все выше и выше вместе с уровнем воды.

– Таковы издержки его бизнеса. Ты хотела богатого парня – ты его получила. Частые отлучки, чтобы уследить за накручивающимися семью цифрами…

– В таких случаях одно всегда вытекает из другого, как, например, и у твоего божественного, играющего в поло Ричарда Беннеттона…

Тори весело рассмеялась.

– Кстати о нем – как ты думаешь, кто приглашен сегодня на вечеринку? Угадай, кто, оказывается, еще будет обедать у Кит и Джорджа?

– О нет! Ты меня разыгрываешь! Ой, подожди секунду, – Пейдж увидела, что ванна почти переполнилась, и бросила телефонную трубку, чтобы успеть выключить воду.

Мгновение спустя она вернулась, желая услышать все остальное и думая, что нет ничего удивительного в том, что голос Тори звучал так бодро.

– Как это получилось?

– Прошлой ночью я вскользь сказала Ричарду, что буду там. Он знает их, но недостаточно близко…

– И у него хватило наглости позвонить им и пригласить самого себя?

Тори рассмеялась, весело подтверждая это.

– Это очень приятно, – одобрила Пейдж, расставляя различные гели и кремы из своей косметички по столу, разглядывая свое отражение в зеркале, чтобы убедиться, что не слишком много времени провела на солнце.

– Я знала, что тебе понравится. Я как раз вернулась от Кит. Она занята тем, что пытается распределить места для гостей по-другому.

– А что думает Джордж?..

– По-моему, Джордж не слишком сильно жаждет увидеть Ричарда, и Кит сказала, что он просто завидует. Джордж хотел бы иметь рост шесть футов два дюйма, быть таким же выдающимся и при деньгах, и все это – не ударив палец о палец.

– Он не оригинален. Мне кажется, я тоже завидую Ричарду. Ну, а кто будет партнером Сьюзен?

Тори снова рассмеялась, и в ее голосе снова прозвучало дружеское участие:

– Я дам тебе две подсказки: бриолин и биржа.

Пейдж размышляла ровно мгновение, и, сообразив, тяжело простонала:

– О, нет. Только не этот маклер со своей «Майами Вайс»…

– Кит сказала, что Сьюзен не дала ему ни единого шанса. Ты же знаешь, для нее это была ужасно тяжелая ночь, – укорила Тори.

При намеке на Марка Пейдж замолчала, потому что хотя он практически жил у них в доме и был «общим другом», продолжал тем не менее оставаться болезненной темой, так как по заведенному порядку после «отбоя» исчезал в спальне Пейдж. Пейдж поклялась загладить свою вину перед Сьюзен. Она хотела даже прекратить видеться с Марком, но не могла себя заставить сделать это. Он составлял значительную часть того, что ей было необходимо. Он давал ей прекрасное настроение, неповторимое наслаждение. Он заставлял ее смеяться. И она, казалось, делала для него то же самое. Кроме того, она продолжала надеяться, что Сьюзен встретит и полюбит кого-нибудь другого. Кого-нибудь более соответствующего прототипу, ради знакомства с которым они сюда и переехали.

– Кто знает, а вдруг в этот раз он ей понравится, – предположила Тори – А теперь послушай, сделай что-нибудь еще более волшебное с помощью своего красною платья. Очевидно, оно имеет магическую силу…

– Это ты прошлой ночью имела колдовское очарование, – сказала Пейдж и с улыбкой повесила трубку.

Когда ванна, над которой клубился горячий пар, была готова, Пейдж залезла в нее, бросив халат в лужу на полу. Закрыв глаза и погружаясь в горячую пузырящуюся глубину, вдыхая экзотический, почти восточный аромат масла для ванны «Опиум», она думала, что все, чего ей не хватает сейчас, это бокала шампанского и, конечно же, ее таинственного «Филадельфии», который теперь стал еще более таинственным.

Через полтора часа, когда Пейдж, лежа на кушетке, одетая, с прической и макияжем, пытаясь смотреть по телевизору повтор очередной части сериала «Уолтоны», от Стена Паркера все еще не было ни слуху, ни духу. На этот раз даже не было телефонного звонка. Каждый раз, слыша какой-либо шум, она взбивала волосы и меняла положение, готовясь приветствовать его.

Все с более возрастающим беспокойством она встала и начала бродить по апартаментам, приводя все в порядок.

Горничная уже приходила поменять постель, но Пейдж добавила свои собственные завершающие штрихи, достав новую, купленную как раз для такого случая, ночную рубашку от Диора и с намеком расправив ее поверх покрывала, выдернув пару цветков из вазы и искусно разложив их на подушках. После этого она извлекла из своей косметички духи и в меру побрызгала простыни и подушки, добившись того, чтобы чудесный аромат был едва уловимым. Затем она убавила свет до романтического полумрака, включила музыку и, в заключение, отдернула занавески, открывая поразительную панораму, которая делала апартаменты еще более эффектными.

«Прекрасно», – подумала она, осматриваясь вокруг и довольная результатами своих усилий.

Ничего больше не придумав, она нетерпеливо вернулась к окну, созерцая яркую и все еще оживленную полоску бульвара Сансет, усеянную звездами и напоминающую звездно-полосатый флаг, всерьез начиная беспокоиться о Паркере. После звонка Тори телефон оставался странно молчаливым. Было семь тридцать, и она знала, что вечер уже начался. Пытаясь обнаружить хоть какой-нибудь признак его присутствия в серебристом потоке автомобилей, которые с шипением подъезжали по изогнутой эстакаде внизу, она обнаружила, что все больше тревожится.

«Не пора ли исчезнуть?» – размышляла она, чувствуя себя неуютно и находя это решение не самым лучшим.

В конце концов, она же была в его номере.

Но был ли этот номер его? Она начала во всем сомневаться. Да, действительно, он дал ей ключи, и она подписывала кое-какие счета за напитки на этот номер. Но что-то было не так.

Когда она решила разложить его туалетные принадлежности, то их не оказалось. Когда она открыла стенной шкаф, чтобы достать его смокинг и убедиться, что он выглажен, то обнаружила, что, если не считать нескольких ее собственных вещей, которые она сама туда положила, все шкафы пусты. Сначала ее это поразило, так как она думала, что он приехал накануне вечером. Но потом она решила, что просто неправильно поняла – на самом деле он приехал сегодня рано утром, и его багаж все еще в лимузине.

Но теперь, учитывая несметное количество маленьких, но мучительных загадок, она задумалась, размышляя о том, что все эти люди в отеле Беверли Хиллз знали его по имени, и о том, как он попрощался с нею там – официально, почти стесняясь.

Анализируя все это, она вспомнила, как он ускользнул от ее вопросу о том, где будет проходить совещание, как будто боялся, что она может позвонить ему туда. Она также вспомнила, как он избегал практически всего, что было связано с его личной жизнью, как он с нею общался – подарки, телеграммы, и как увиливал, не желая давать даже номер своего рабочего телефона.

Понимая, что, возможно, позволяет своему воображению взять верх над разумом, она, тем не менее, не могла справиться с ощущением, что концы с концами не сходятся, и ее поразила повергающая в уныние мысль, что он женат.

«Пейдж, ты идиотка, – бранила она себя. – Что с тобой случилось? Ты приехала в Калифорнию и вдруг утратила способность быстро соображать».

Ее убило то, что она до сих пор не желала видеть очевидное, что сознательно или несознательно настойчиво защищала свои фантазии.

Конечно, она готова к тому, чтобы делить женатого мужчину, и относилась к этому спокойно, но это тот случай, когда он не был с нею откровенен, увиливая от вопросов, и даже не подал ни одного намека, способного вызвать ее подозрения. Ложь была как раз той вещью, которую она не переваривала. Если бы она хотела подурачиться с женатым мужчиной (а с тех пор как она переехала в Калифорнию она особенно не хотела именно этого), ей совершенно необходимо было знать, что он женат, чтобы идти на отношения с ним осознанно. Хорошо это или плохо, но она согласна только на такой вариант, и взаимоотношения возможны только на такой основе; это она считала честным и по-другому не желала. Но этот отсталый сторонник дискриминации женщин, которому давно пора на свалку, – пусть глупая девчонка думает, что он холост, и выкладывается перед ним, – привел ее в ярость. Что он о себе вообразил? В какие игры играет?

«Ладно, пусть узнает, с кем связался», – думала она, перебирая блестящую рубиновую ткань платья, которое он купил для нее, и ловя отблеск вышитой бисером вечерней сумочки на кушетке.

Расстроенная, чувствуя себя полной идиоткой, если ее подозрения окажутся правильными, и определенно желая реванша, если это действительно так, Пейдж открыла ящик стола и достала телефонную книгу, чтобы разыскать телефонный номер отеля «Беверли Хиллз». Найдя, она сняла трубку и набрала номер, беспокойно поглядывая в сторону двери. Поскольку Стен все равно опаздывал, она надеялась, что он задержится еще на несколько минут. Ей совершенно не хотелось уж слишком драматического столкновения. А это как раз то, что она получила бы, войди он именно сейчас, когда она выслеживает его по телефону.

Когда в трубке послышались гудки, а затем оператор отеля ответил и попросил подождать, пока сможет обслужить ее линию, она глубоко вздохнула, продолжая наблюдать за дверью через позолоченное зеркало над столом, и обнаружила, что ее мысли унеслись к Марку. Она сразу же запретила себе думать о нем, чувствуя смущение, боль и чрезвычайное разочарование, засовывая телефонную книгу обратно в ящик.

Действительно ли она хотела знать? Ну конечно же! Она пообещала себе: никаких женатых мужчин, переехала, чтобы самой выйти замуж, и для них вход должен быть строго воспрещен, без лишних слов. Они были только потерей времени, потерей энергии и слишком уж часто причиной сердечных волнений. Несмотря на это, она будет круглой дурой, если потратит зря этот вечер. Пейдж предвкушала его так долго и возлагала на него так много надежд. Если Стен Паркер женат, то она его использует, причем именно так, как он планировал использовать ее. Она сделает вид, что ничего не произошло, и пойдет с ним на вечер, но она просто-напросто может уйти с кем-нибудь еще: «Спасибо за приглашение, дорогой, это было шикарно». Он услышит это вместо того, чтобы сказать самому: «Спасибо за славный секс»…

– Добрый вечер, отель «Беверли Хиллз».

Оператор наконец подключился к ее линии.

– Да, номер мистера Паркера, пожалуйста. Стен Паркер, – попросила Пейдж, нервно выстукивая дробь по столу одним из карандашей с фирменной гравировкой отеля, собираясь с духом.

Это была игра в рулетку. Маленький серебряный шарик начал крутиться, и она ждала, когда он остановится. Черное означало, что Стен Паркер там не зарегистрирован, красное – она услышит в трубке гудки.

«Вот ведь дерьмо!» – негодующе подумала она, когда действительно их услышала и ее счастье повернуло на красное.

Один гудок, два… На восьмом гудке Пейдж услышала, как Стен зовет ее по имени. Она слишком была настроена на то, чтобы услышать его голос в трубке, поэтому не сразу поняла, что голос раздался не из телефона, а что Стен Паркер собственной персоной на самом деле поворачивает ключ в замке двери.

– Привет, красавица. Пейдж, дорогая…

Мгновенно реагируя на нудные гудки в трубке, продолжавшиеся на заднем плане как дурные вести, и в то же время на голос за дверью, она положила трубку на место буквально на мгновение раньше, чем он появился в номере, – обезоруживающе красивый, в безукоризненно сшитом смокинге.

ГЛАВА 15

Биржевой маклер Ден Салливан, с прической «Майами Вайс», был таким же скучным, как и в первый раз. Но другой сосед за обеденным столом, Джек Уэллс, был совершенно другим.

Он был аномалией в однородной толпе прилизанных, озабоченных карьерой гостей, сидящих вокруг большого прямоугольного обеденного стола. Тринадцать человек (нечетное число из-за добавления в последнюю минуту Ричарда Беннеттона), все аккуратно одетые, небрежно болтающие среди мерцающих свечей. Тори сидела прямо напротив Сьюзен, между Ричардом Беннеттоном, который не отрывал глаз от Тори, и мужем одной из подруг Кит, которого Сьюзен помнила со дня свадьбы. Сьюзен с интересом подметила, что все подруги Кит имели специальность. Джейн Типлтон – фотожурналистка, работала в «Ньюсуике», Лесли Кравиц – педиатр и Бренда Лоук – литературный агент.

Сьюзен и Тори были среди них единственными незамужними женщинами. И трое из шести женщин беременны: Кит, Джейн Типлтон и Лесли Кравиц.

«Знак зрелости», – подумала Сьюзен, глядя на свой плоский живот и пытаясь представить себя беременной.

Лесли и Кит были беременны первым ребенком. А Джейн – вторым.

Джейн и ее муж Ланс Типлтон в основном говорили о детских проблемах, выдавая ворох сведений: где пройти дородовую подготовку, какие врачи известны, как «легки на руку», какие существуют «за» и «против» кормления грудью – портит или не портит оно грудь матери и нужна ли послеродовая реконструкция груди, – где найти уникальную детскую мебель, самые лучшие, разработанные по науке развивающие игрушки и аппараты, уменьшенные копии «феррари» для годовалых детей, и, в конце концов, делясь информацией о кормилицах. Джейн собрала обширный список частных кормилиц, их номера телефонов, их физиологические данные и сказала Кит и Лесли, чтобы их секретари позвонили ее секретарю и переписали эти сведения.

Иметь детей в аристократическом Лос-Анджелесе, конечно же, совсем не одно и то же, что иметь детей в Стоктоне. Сьюзен через стол посмотрела на Тори, задавая себе вопрос, слышала ли та когда-нибудь что-нибудь подобное, потому что сама Сьюзен, конечно же, ничего похожего не слышала. Реконструкция груди, кормилица, живущая при ребенке, «феррари» для отца и сына, итальянские детские кроватки… Она пыталась вычислить, сколько стоит завести ребенка в Беверли Хиллз. Нет сомнений, что как только съедет кормилица, живущая при ребенке, должна появиться няня, чтобы занять освободившееся место.

Взгляд Тори поймать было невозможно. Она и Ричард были выключены из общего разговора. Они тихо беседовали, улыбаясь друг другу.

«Счастливица», – подумала Сьюзен, радуясь за Тори.

Сьюзен нравился Ричард. Возможно, он испорчен, но это не его вина. Он очарователен и явно сосредоточен на ухаживаниях за Тори, которая, так показалось Сьюзен, скептически относилась к его знакам внимания. Почему бы ему не увлечься ею? Тори была практичной, умной, но не афишировала это, красивая, но не слишком подчеркивала это, всегда немного погруженная в себя. Она не была от Ричарда без ума, к чему он, возможно, не привык. Да еще этот ее южный акцент… Его гипнотическое воздействие Сьюзен могла наблюдать на красивом лице Ричарда.

Джек Уэллс проследил за взглядом Сьюзен и улыбнулся ей. Эта тайная связь соединила и отметила их обоих, отделив от всех остальных, сидящих за столом. Он, как бы прочитав ее мысли, заключил, что она не такая, как все, и своим взглядом сообщил ей, что он тоже другой и доволен этим. Она была уверена, что он видел ее насквозь через легкое шелковое платье, бронзовый кожаный жакет Пейдж и туфли. Он, возможно, заметил ее беспокойство, как бы не пролить на себя соевый соус, когда в гостиной им подавали японские закуски, и, возможно, уловил, какое впечатление на нее произвела крупная красная икра. Кит и Джордж наняли для обслуживания обеда персонал из японского ресторана, и национальный стиль был выдержан до последнего штриха: вплоть до тарелок, украшенных драконами, тихой звякающей музыки, лирической композиции из цветов, красочных бумажных фонарей и экстравагантных палочек для еды из слоновой кости; хорошо еще, что Кит не потребовала от гостей есть, сидя на полу. Возможно, потому что половина приглашенных женщин были беременны.

Сьюзен и Джек весь вечер почти не разговаривали друг с другом, за исключением обмена несколькими любезностями.

– О, так вы практикуете право?..

– О, так вы производите серфинги?..

– Не правда ли, этот балык великолепен?

– Чудесный дом!

Но постепенно у нее начало складываться об Уэллсе определенное мнение. Поперек левой скулы у него был шрам. Будь это кто либо другой из гостей, она бы предположила, что шрам – результат автомобильной аварии или следствие неудачного горнолыжного спуска, в общем травма, полученная в одном из элитных видов спорта. Но подобный след на лице Джека Уэллса создавал ощущение чего-то хулиганского, грубой и беспорядочной драки на улице, острого лезвия ножа. Как и у Сьюзен, его экстравагантный калифорнийский вид был просто камуфляжем, необходимым, чтобы при желании слиться с окружающей средой, до тех пор, пока не появлялся другой, такой же чужой, способный почувствовать разницу. Она видела это в его грустных карих глазах, в том, как он осматривался вокруг, оценивая и впитывая все окружающее так, будто в любой момент мог стать невидимым. Хотя он не был привлекательным, но ее притягивала печать богатого и непростого жизненного опыта. Джек был язвительным, лишенным иллюзий человеком. Никаких «серебряных ложек во рту» или частных школ. Тип отчаянного американца. Это проявлялось в его осторожных повадках, широко поставленных, чуть прикрытых веками глазах, за которыми, казалось, пряталось что-то необузданное. Он производил впечатление хладнокровного человека. И Сьюзен ему улыбнулась.

– Мне бы хотелось иметь ребенка, – высказал он свое желание, вызвав ее удивление, хотя беседа на детские темы последние минут двадцать преобладала в общем разговоре за столом.

Он выложил ей это, как некое противоречие, с дружелюбной вопрошающей улыбкой.

– Может быть, даже десять детей.

– Десять детей! – рассмеялась она, представляя этот бедлам и спрашивая себя, был ли он сиротой и поэтому стремился к огромной семье или лишился единственного ребенка. – Я надеюсь, что вы преувеличиваете, – подчеркнула Сьюзен, улыбаясь и потягивая все еще теплое сакэ.

– Почему? Я вас испугал?

– Возможно, – ответила она, продолжая смотреть на него, пока одна из хорошеньких, одетых в кимоно официанток проскользнула на мгновение между ними, чтобы убрать ее тарелку, в которой осталось немного овощной темпуры, несколько зажаренных во фритюре листиков артишока и одинокий стебель цветка цукини. – С такими масштабами… частная кормилица для каждого ребенка, десять итальянских кроваток, десятикратная плата за обучение в частной школе… десять операций реконструкции груди Ох!

– Действительно «ох»! – воскликнул он. – Я не знаю. Там, откуда я родом, выдвижные ящики служат детскими кроватками. Они даже удобнее.

Он снова заставил ее улыбнуться, когда она представила себе целый комод с ящиками, в каждом из которых был маленький, симпатичный, завернутый в одеяло младенец. В розовом – девочки, в голубом – мальчики.

– А где это?

– В Миннесоте.

– Правда? Я всегда представляла себе Миннесоту на удивление прекрасной.

– Удивительно холодная, это точно. – Уэллс нахмурился, и она подумала, что бы мог означать этот хмурый вид, кроме того, что он не любил холода.

Когда перед нею поставили новую тарелку, она отодвинулась, принимая теплое ароматное полотенце, чтобы вытереть руки.

– А как насчет вас? Откуда вы? – спросил он.

– Из Стоктона. Это к северу от Сан-Франциско.

– У меня как-то было там дело, связанное с недвижимостью. Вы знаете, вы похожи на деревенскую девушку.

Теперь была ее очередь нахмуриться.

– Я хотел сделать вам комплимент.

– «Вы можете забрать девчонку из деревни, но не можете забрать деревню из девчонки?» – спросила она, с подозрением глядя на него – Что за дело, связанное с недвижимостью?

Выражение его лица должно было означать, что это одно не из самых лучших его дел. Он пожал плечами, выражая свое легкомысленное отношение к убыткам.

– Итак, вы занимались правом там? В Стоктоне?

Сьюзен лукаво улыбнулась, зная что ее ответ должен вызывать раздражение у хозяина большого предприятия.

– Я представляла профсоюзы, – сообщила она.

Как она и ожидала, он скорчил гримасу.

– Вы явно выбрали не ту сторону баррикад.

– Все зависит от того, кто сидит с тобой за одним столом, – ответила она серьезно.

– Правда я сомневаюсь, что вы будете сидеть рядом с профсоюзным антивистом на таком интимном шикарном обеде, как этот.

– Верно, – улыбнулась Сьюзен, оценивающе взглянув на него. – На самом деле, я теперь по вашу сторону баррикад. Не из-за перемены убеждений, – быстро добавила она.

– А что же тогда? Деньги?

– Жизнь заставила.

Уэллс улыбнулся, глядя на нее с таким видом, который она приняла за выражение сдержанного уважения. Он был реалистом сам, и ему нравилось это в других.

– Ну и как вам нравится на другой стороне – представлять предпринимателей, а не народ?

– Народ… – слегка передразнила она, зная, что он ни на минуту не поверил бы, что профсоюзы и рабочие действительно одно и то же. – Сказать вам правду?

– Разумеется.

– Я скучаю по действиям в полевых условиях. Это большая разница: делать обзор служебных контрактов для сотрудников, обсуждая условия дополнительных выплат и отсрочек их платежей, отступные выходные пособия, успокаивающие пилюли – все то, чем я занимаюсь, кажется, каждый день. Разве можно сравнить: заступиться за кого-то из сотрудников, желающего «мерседес» вместо «кадиллака» или представлять интересы рабочего, желающего иметь отдельный умывальник или туалет, которые не надо делить с тридцатью другими рабочими.

– Это то, чем вы занимались?

Она не могла понять, заинтересовало это его, или он просто забавлялся.

– Это именно то, чем я занималась, – подтвердила она, в какой-то степени защищаясь, вспоминая свою старую дерзкую тактику. – Обычно я приходила на фирму, в ореховые сады, с распоряжением суда в руках и спорила с толстопузым бригадиром, который при виде меня приходил в бешенство. Но мне это нравилось, преследуя работодателей, я добивалась того, что бедные, необразованные, запуганные рабочие понимали, что они могут надеяться и бороться за более человеческие условия для них самих и их семей.

Джек слушал, спокойно разглядывая ее. Она спрашивала себя – о чем он думал?

– Вы не можете себе представить, какие это жалкие условия, – продолжала она. – Рабочие живут в грязных сараях, полностью заставленных двадцатью – тридцатью кроватями. Один туалет. Один умывальный таз. Они счастливы, если у них есть горячая вода. Они счастливы, если у них хоть пару часов в сутки есть проточная вода. Не говоря уже о том, что нет страхования здоровья, что они могут быть уволены без всякого разбора, если заболеют или если их не взлюбит кто-нибудь из начальства. Не предоставляется время даже для похорон. Можете не сомневаться, что большинство профсоюзных лидеров на самом деле не стремятся сделать жизнь рабочих более сносной; их не беспокоит, есть ли у тех горячая вода или то, что на полях работают маленькие дети. Но мне нравилось, что, действуя в интересах рабочих, я видела положительные изменения. Это успокаивало мою старомодную совесть.

– Скольких перемен вам удалось добиться? – Слегка снисходительно спросил Джек. – Вы когда-нибудь возвращались, чтобы проверить, что именно было сделано, кроме пустопорожних разговоров и обещаний?

– Ничто не происходит за одну ночь. Но изменения были. И – да – я действительно возвращалась и видела сама.

Казалось, он сомневался, что изменения действительно могли быть значительными. А еще он имел такой вид, как будто у него самого множество проблем с профсоюзами, и она симпатизировала ему, зная, насколько скверно бывает другой стороне, и представляя себе то раздражение, которое он должен был бы испытывать. Она не считала себя наивной, просто это слишком сложный вопрос, к которому у нее самой было двойственное отношение. Достаточно посмотреть на нескольких последних директоров компании «Тимстерс» – все они в тюрьме, за исключением Джекки Прессера, который был под следствием много лет и которого продолжали держать на свободе, потому что он состоял на службе в ФБР и был штатным информатором. Предыдущему директору компании «Тимстерс», Рею Уильямсу, было предъявлено обвинение, его судили и признали виновным в попытке подкупить сенатора. Еще одного, Джимми Хоффа, осудили за подкуп присяжных заседателей.

Джек снова наполнил им обоим чашки сакэ из индивидуальных фарфоровых кувшинчиков, которые стояли около каждого из гостей, и задумчиво сделал глоток.

– На сегодняшний день профсоюзы устарели. Они служили своей первоначальной цели, но, в основном, просто эксплуатируют тех, кому в самом начале должны были служить. Я считаю, что лет через пятнадцать профсоюзов не будет.

Сьюзен вздернула бровь, изучая своего соседа, и, затемив глубокую складку, пролегающею через его подбородок, нашла ее очень притягательной. Внешне он представлял собою что-то среднее между Дастином Хофманом и Билли Джоэлом; в нем чувствовалась сила и выносливость. Они даже были примерно одинакового роста.

– Ну, а как случилось, что вы занялись производством серфингов? Вы не очень-то похожи на любителя серфинга, – спросила она, меняя тему.

– Вы правы, я ненавижу океан…

– Понимаю, – она решила сострить, – это слишком холодно.

Он ткнул в ее сторону указательным пальцем и снова дружелюбно улыбнулся.

– Да и еще песок. От него невозможно избавиться. Он забивается между пальцами ног, попадает в трусы… – Джек широко улыбнулся, и она рассмеялась. – В мои, по крайней мере…

– Я люблю океан.

– Но должно же у нас быть хоть что-нибудь общее? – пошутил он.

– Лошади? – попыталась Сьюзен.

– Нет. У меня аллергия.

– Теннис?

– Нет времени.

– У меня тоже. Наконец-то, мне кажется, мы нашли кое-что общее, – сказала она, замечая нечто похожее на татуировку на предплечье Джека, едва заметную через превосходную белую хлопчатобумажную ткань рубашки.

Была жаркая ночь с сухими ветрами Санта-Аны, дующими в полную силу, и хозяин позволил мужчинам снять пиджаки. Сгорая от любопытства, но не набираясь нахальства разглядывать или спросить его об этом, она отвела глаза.

– А что вы любите делать?

– Делать деньги, – мгновенно среагировал он и положил руку на свое предплечье, массируя его так, будто у него ныли мускулы, и она спрашивала себя: о чем он думает?

Заметил ли он, как она пыталась разглядеть, что там под тканью рубашки, если, конечно, там вообще что-нибудь было?

– Так вот почему вам нравится Лос-Анджелес. Страна поклонения деньгам. – Сьюзен глотнула еще сакэ.

– Бог, который, по крайней мере, расплачивается, – заметил он с холодной улыбкой. – Осязаемое божество, которое вы можете положить в свой карман, увеличить его и сделать с ним все, что только пожелаете. Купить умывальник с горячей водой, накормить бедных голодающих детей или учредить фонд онкологических исследований. Это продуктивная вера. А какому богу поклоняетесь вы?

Сьюзен с любопытством посмотрела на Уэлса, не в состоянии понять его до конца.

– Это очень серьезный вопрос, – ответила она.

– Вы можете поклоняться мне, если хотите. – На этот раз в его голосе не было ни капли серьезности.

В общем разговоре за столом наступила пауза, пока официантки сдвигали вазы с цветами в центр стола, а перед гостями расставляли тарелки для следующего блюда.

– Я хотела бы, чтобы вы знали, что это блюдо – специально для вас, Джек, – воскликнула Кит с другого края стола, когда маленькие японские официантки внесли дымящиеся железные горшочки, пахнувшие так, что просто слюнки текли. – Это гречишная лапша, о которой вы мне рассказывали… «соба», ее приготовил Харуко, и она просто божественна. По крайней мере, я так думаю, но что я могу знать? Я никогда не жила в Киото…

– Харуко тоже не был, – улыбнувшись, прошептала одна из официанток своим помощницам.

Сьюзен с еще большим любопытством посмотрела на Джека.

– Вы жили в Киото?

– После Вьетнама, – сказал он небрежно, казалось, довольный неловким молчанием, которое установилось после его ответа.

Намеренно или нет, он снял руку со своего предплечья, и она решила, что определенно там есть какая-то татуировка, хотя не могла разобрать, какая именно.

Ден Саллкван склонился, чтобы сказать ей что-то, и она кивнула, не давая себе труда даже послушать его. Он говорил что-то по поводу своего пребывания в Киото, но ее это не заинтересовало. Он был скучен, и его впечатления, должно быть, тоже скучны.

Джек Уэллс, с другой стороны, со своим шрамом, придававшим специфичность его внешности, с татуировкой, просвечивающей через рукав рубашки, с его обожествлением денег, которое, казалось, совершенно не соответствовало его характеру, интересовал ее больше остальных.

Когда подали густой суп-лапшу «тануки соба», Джек определил различные ингредиенты: морские водоросли, или кобу, рыбные лепешки, называемые кама боук, и еще пару экзотических японских приправ. Он также дал разъяснения по поводу этикета чавканья. Оказывается, обычный способ есть суп в Японии – это громко чавкать; чем громче чавканье, тем больший комплимент повару. Все за столом рассмеялись над громким невоспитанным звуком, с которым он поглощал свое любимое блюдо, таким образом в японской манере выражая шумное удовольствие.

Но Сьюзен обрадовалась, когда он прекратил хлебать и направил свое внимание на нее, подробно рассказывая о той части жизни, которую провел в Азии. После Вьетнама, попав под действие таинственных чар Востока, Джек остался там, прожил некоторое время в Сингапуре, а затем переехал в Японию Все еще испытывая последствия эмоционального шока после бешеной ярости Вьетнама, где он служил в малоизвестном подразделении армии Соединенных Штатов, которое называлось «Тоннельные крысы», азиатская аура уравновешенности, чувство успокоенности, полной безмятежности действовали на него, как бальзам.

В течение одиннадцати месяцев Уэллс отвечал за то, чтобы выгнать вьетконговцев из парализующе эффективной и якобы неприступной сети подземной цитадели, где был построен поразительно обширный и деятельный тоннельный комплекс с заводами, госпиталями, мастерскими, изготовляющими флаги, типографиями, агиттеатрами и подземными командными постами, расположенными в стратегических точках. Он сражался в этом подземном лабиринте, вооруженный карманным фонариком, ножом, личным стрелковым оружием, гранатами и отточенной звериной хитростью. Без ложной скромности Джек рассказал ей, что большинство добровольцев-»крыс» продержались только четыре месяца и что за четырехлетнюю историю с момента обнаружения тоннелей до конца войны лишь не более сотни солдат были аттестованы, чтобы носить знак отличия «Тоннельных крыс» и широкополую шляпу бойца джунглей, которая выделяла их. Критерием отбора для выполнения диверсионной добровольной миссии были невысокий рост и храбрость Гаргантюа. Ростом пять футов семь дюймов, тощий и мускулистый, Джек был идеальным кандидатом в «крысы».

Историю процветающего тоннельного комплекса Сьюзен нашла особенно зачаровывающей. Триумф красных над американцами, объяснил Джек, был на самом деле кульминацией тридцатилетней войны, начавшейся еще в сороковые годы, когда Вьет Минг, предшественник Вьет Конга, только начал копать землю для этих лабиринтов, замышляя восстание против французских колонизаторов. Почти все тоннели были вырыты вручную крестьянами с помощью лопат, мотыг и электроэнергии, генерировавшейся велосипедным приводом. Замечательно, что некоторые подземные структуры имели четыре этажа в глубину.

Из этих тоннелей, в которые вели хитро сконструированные потайные проходы, коммунистические кадры проникали в столицу Южного Вьетнама, когда им заблагорассудится, делая усилия американцев тщетными и приводя к неизбежному падению Сайгона. То, что американцы обладали самой большой огневой мощью из всех армий мира, немного значило, потому что войска Соединенных Штатов, осуществляя вторжение, уничтожая растительность и разрушая все на поверхности, не могли победить из-за вьетнамцев, снабжавших людьми свой базовый лагерь подземного двухсотмильного тоннельного комплекса, который в самый разгар войны в середине шестидесятых широко простирался от ворот Сайгона на запад, к Камбодже.

Джек не жалел подробностей. Он рассказал Сьюзен о том, как они приблизились к замаскированному проходу подземелье, будто прогуливающиеся скорпионы, которые встречались там на каждом шагу, и с громадным рисом решились накачать в лабиринт комплекса слезоточивый газ или напалм, преуспев в очистке лишь небольшой части сооружения, так как через каждые сто ярдов вьетконговцы построили специальные водяные ловушки, приспособленные для того, чтобы плотно перекрывать целые секции тоннелей, отделяя их от остального лабиринта, с тем, чтобы можно было повредить только один сектор. Сьюзен дрожала от слишком живых картин, которые создавало ее воображение под впечатлением его рассказа.

После окончания войны Джек понял, что не может думать без страха о возвращении домой. Он не мог себе представить свою будущую жизнь в Соединенных Штатах, – она слишком диссонировала с его состоянием. Чтобы перейти к мирной жизни, ему на какое-то время была необходима Азия. Он считал, что Япония – как раз то место, которое вернет ему душевный покой.

Даже японское искусство оказывало умиротворяющее действие: музыка, живопись, безукоризненные карликовые сады, одновременно строгие и спокойные. Те одиннадцать месяцев были слишком долгими, слишком напряженными, слишком полными смерти и безумия. И он прожил в Японии пару лет, исцеляя себя, работая на случайных работах, – в основном, в отелях, поставляя продовольствие американской клиентуре, изучая язык, пытаясь пробиться через тайну, окутывающую сложные и многовековые японские традиции.

Но по возвращении в Штаты с его спокойствием было покончено тотчас же. Начался постоянный зуд – быстро сделать деньги, чтобы наверстать упущенное. Он чувствовал давление инфляции и в экономике, и в своем возрасте, обнаружив, что в свои двадцать пять лет у него нет ни денег, ни высшего образования, ни опыта работы и никакой надежды на горизонте. Его тянуло к искусству, к красоте, к изящному, по все это не имело смысла без достаточного количества денег, которые обеспечили бы ему пищу, жилище и самоуважение. Это было связано с тем, что в его сознании ценность человека измерялась долларами, дававшими возможность купить власть и влияние, которые для него крайне важны, без которых он вынужден был обходиться во Вьетнаме и без чего он совершенно не представлял себе жизни теперь. Власть и влияние не существовали в джунглях Вьетнама. Там нужны мозги, мускулы, а еще – дьявольская удача, чтобы выжить. Никто не вышел из войны, такой, как вьетнамская, невредимым. Джек Уэллс не составлял исключение. Он не потерял свои руки и ноги, не хромал, не утратил рассудка, но, тем не менее, был, несомненно, ветераном, который поменял своего лютеранского бога на всемогущий доллар и стал одержимым трудоголиком, фанатом Уолл-Стрита.

Обед Кит и Джорджа удался на славу, и когда вечер закончился, Сьюзен пребывала в прекрасном настроении, ожидая, что Джек спросит номер ее телефона, уверенная, что он захочет его узнать, поскольку они так долго и с таким удовольствием беседовали. Когда же он не спросил, она была глубоко задета и почувствовала себя подавленной.

Сначала Марк, теперь Джек. Что с ней такое? Может быть, она просто не состояла в лиге Тори и Пейдж. Может быть, уже пора перевернуть пластинку и ожидать чего-нибудь другого. А чего она вообще ждала? Именно в тот момент, когда, скользнув в машину одна, без Тори, потому что та уехала с Ричардом, она пришла к выводу, что совершенно не может этого понять, и расплакалась.

Вместо того чтобы ехать домой, она решила вернуться в офис. По крайней мере там она могла почувствовать себя в своей стихии, там она владела ситуацией. Там она преуспевала. Вечно неубывающие кучи работы на ее столе действовали успокаивающе. Спасибо тебе, Господи, за то, что есть работа и есть карьера. Если общество и отторгло ее, то, по крайней мере, на фирме ее любили. Она была быстрой и способной, творчески мыслящей и к тому же легко соглашалась на сверхурочную, дополнительно оплачиваемую работу, так как часто оставалась на работе допоздна.

Выехав на дорогу, Сьюзен посмотрела на себя в зеркало заднего обзора, недовольная собой более, чем когда-либо, и желая больше походить на своих подруг.

ГЛАВА 16

Пейдж кипела.

Но все же была достаточно хладнокровной, чтобы избежать столкновения со Стеном. Она держала под руку «Филадельфию». Они прокладывали себе путь через великолепную комнату, веселую элегантную толпу в сторону танцевального зала, где он, прекрасный танцор, закружил Пейдж в танце под мелодию Фрэнка Синатры, которая стала домашней классикой много лет назад, в тон мурлыкая ей на ухо. Она еще не разрешила загадку, но обязательно разрешит – скоро и безошибочно.

Это был самый блестящий вечер, на котором она была когда-либо. Легендарное поместье оправдывало свою славу. Громадный дом, в котором запросто могли затеряться пятьсот человек и где каждая огромная комната переходила в следующую – до бесконечности, невозможно было загромоздить любым количеством мебели, как невозможно было добиться уюта. Он был полон хрусталя, свечей и разодетых гостей, слоняющихся вокруг, танцующих, жующих, развлекающихся. Карнавальная тема вечера была ненавязчивой и всего лишь создавала праздничное настроение. Пейдж внутренне была готова к тому, что тридцатифутовые потолки будут создавать эффект эха, что, возможно, и было, когда дом пустовал. Она могла представить себе театральное эхо шагов, отражающихся от стен, похожих на пещеры комнат.

Дом был выдержан в духе сороковых годов, ассоциируясь с образом магната отельного бизнеса, который когда-то жил в нем и был известен блестящими приемами, устраиваемыми здесь и пользовавшимися популярностью в Голливуде.

«Какая это была эпоха», – подумала Пейдж с ностальгией, когда «Филадельфия» притянул ее ближе для самбы, шепча о том, как изящно она двигается.

Ей было так хорошо в его объятиях, что она почти расслабилась. В черно-белом наряде, которого требовал этикет, он был величественно красив.

«Если бы только я оказалась неправа, если бы только было какое-то объяснение тому, что он зарегистрирован в двух отелях одновременно», – размышляла она, глядя через одну из застекленных створчатых дверей, целый ряд которых тянулся вдоль бального зала.

Они были открыты, чтобы по изящному ряду ступеней гости могли свободно выходить вниз на террасу и в эффектно раскинувшийся сад, который Пейдж сравнила с миниатюрным Фонтенбло, хотя она еще не бывала во Франции. За ярко освещенными фонтанами, которые были окружены длинными, пестрыми клумбами, находилась еще одна танцевальная площадка. В то время как оркестр внутри играл музыку сороковых и пятидесятых годов, снаружи компания диско наяривала попурри из свежих хитов. И там, и там было очень весело, и обе танцевальные площадки были забиты. Хлопок фотовспышки прервал ход ее мыслей, и они с «Филадельфией» повернулись, чтобы посмотреть, какую из знаменитостей увековечивают на фотопленке.

Всего в нескольких шагах они увидели высокого человека с внушительной внешностью, широкими плечами и редкими пегими волосами. Он танцевал с двумя девушками, которые вполне годились ему в дочери, но, как Пейдж подозревала, совсем ими не были судя по тому, как были одеты: обе в ярких мини-костюмах, одна – в сатиновом с кружевами, другая – густо осыпанная изумрудно-зелеными блестками. Троица прервала свой танец, ровно на столько, чтобы попозировать фотографу, причем каждая из женщин прижалась поцелуем к соответствующей щеке своего партнера.

– Кто это? – с любопытством спросила Пейдж.

– Наш хозяин, – прошептал Стен ей на ухо.

Стремясь разглядеть его получше, Пейдж сделала в танце маневр, чтобы приблизиться. Грузный, пышущий энергией, Лумис внешне соответствовал образу яркой футбольной экс-звезды. По дороге на вечеринку «Филадельфия» дал Пейдж полное жизнеописание их хозяина – спортивного магната, рассказывая ей все о его футбольной карьере, о том, как он на четвертом десятке продолжил зарабатывать себе состояние, возглавив пивную империю, для которой его нанимали в качестве живой рекламы, а затем все-таки снова обратился к своей истинной любви – спорту, причем таким образом, чтобы навсегда запечатлеть свое имя в «памяти народной». Приобретая спортивные команды только со средними достижениями, он делал из них чемпионов, а затем построил свою собственную частную спортивную арену для игр. Пейдж подумала, что могла бы догадаться, кто это был, по его партнершам с оленьими глазами и в мини-юбках, так как в прессе Лумиса звали «необузданным», и при этом всегда упоминалось, что на каждой его руке висит по девочке, в два раза моложе его и одетой в мини-юбку.

Этот самый Ники Лумис был известен как своими экстравагантными шалостями, так и своим острым деловым чутьем. Он был крупным, могучего телосложения – обезьяна с мозгами и неиссякаемой сексуальной энергией. Имел внушительный, но, тем не менее, ребячливый вид, как будто так и не вышел из своего футбольного детства, которого, впрочем, у него, может быть, и не было. Пейдж предполагала, что ему где-то под шестьдесят. У него были маленькие живые глаза, несколько воспаленные от слишком насыщенной жизни, а нос, перебитый в нескольких местах, добавлял колорита его внешности.

Заметив изучающую его Пейдж, Ники Лумис быстро, но внимательно оглядел ее сверху донизу – типичный ловелас, хладнокровный и уверенный в себе, который хорош только на одну ночь, заканчивающуюся маленькой бриллиантовой побрякушкой в качестве вознаграждения. Она вернула ему взгляд – такой же хладнокровный, стремясь продемонстрировать, что он встретил достойного противника, что он потеряет лучшие годы своей жизни, если позволит этому короткому и неожиданному контакту на этом закончиться.

Пейдж, увлекаемая «Филадельфией» в другом направлении, чувствовала на своей спине взгляд Ники Лумиса, который следил за ней, когда они, танцуя самбу, удалились от него сквозь густую толпу.

Это был хороший признак, и она улыбнулась, довольная, план отступления в ее голове начал приобретать конкретные очертания. Пора было выяснить истинное положение дел: женат «Филадельфия» или нет, очаровательный он мужчина или подлец.

Зачем человеку номера в двух разных отелях? Она могла придумать лишь одну причину – если он женат. Это самое простое – никаких несвоевременных звонков от жены и детей в самый разгар постельных утех с любовницей.

С другой стороны, может быть, существует другой Стен Паркер, зарегистрированный в отеле «Беверли Хиллз», думала Пейдж, считая, однако, такую возможность маловероятной.

– Хочешь прогуляться? – спросил Стен ее, и на его лице снова появилась двусмысленная улыбка.

О чем он думал? Собирался уложить ее в саду? Нет уж, если существует миссис Стен Паркер, этого не будет.

– В саду просто восхитительно… – сказал он мелодичным голосом, беря ее за руку и проводя через французские двери, вниз по ступеням.

Выходя из дверей, она заметила, что Ники Лумис все еще смотрит на нее, и зарядилась порцией энергии от его неприкрытого интереса, послав ему еще одну, такую же холодную, улыбку, позволив своим губам лишь слабо изогнуться.

Задний двор был гигантским.

«Достаточно большой, чтобы запросто уместить целое футбольное поле с лавочками для зрителей», – подумала Пейдж, когда они вместе со Стеном бродили вдалеке от остальных гостей, сопровождаемые только голосом Уитни Хьюстон, исполняющей для них серенаду через наружную суперсовременную акустическую систему.

До Пейдж доносились слова популярной песни.

Было прохладно, и он накинул на ее голые плечи свой смокинг, так как она оставила жакет в доме.

Некоторое время они гуляли молча, прижавшись друг к другу. Пейдж рассеянно думала о том, будут ли для нее когда-нибудь легкими мужчины, любовь и все остальное, что – имеет к этому отношение, будет ли она когда-нибудь счастлива.

Она задавала себе вопрос: будет ли у нее когда-нибудь взаимная любовь?

Она имела в виду то, о чем говорила Тори: в жизни все перепутано. Каждый всегда любит «неправильного» человека. Или «правильного», но в «неправильное» время. Все, что она хотела, – что нашли Кит и Джордж – оба не были связаны узами брака и подходили друг другу. Она хотела Его, Богатство, Удовольствие. Как в кино. Как всегда в ее грезах. Романтика, сексуальная привлекательность, спокойная счастливая любовь: И деньги, чтобы выдержать шторма.

Больше никакой возни с такими, как милый и искусный в постели Марк Арент. У нее были десятки таких Марков, и единственное, что она твердо усвоила, когда праздник секса кончался, все, что оставалось – парень, с трудом позволяющий себе пригласить ее на обед.

Если бы только Стен Паркер бросился к ней, обнял ее, рассеял ее тревоги, сказал, что это любовь с первого взгляда, что он никогда не встречал такую, как она, раньше и никогда больше не встретит, что они предназначены друг для друга, и это судьба.

Она хотела услышать от него, что он все понимает, даже те глубинные стороны ее души, которые она тщательно скрывает, даже ее уязвимость, которую она прячет за своей бравадой. Что он понимает ее прошлое, хотя она не произнесла ни слова.

Это случалось так часто и так убедительно в таком количестве книг и кинофильмов, что Пейдж знала все детали наизусть и не могла допустить, что это не случится в ее реальной жизни – она так сильно этого желала, так долго ждала. Видит Бог, она это заслужила. Ей тридцать. Она устала. Она меняла свое амплуа. И Стен был ей нужен для того, чтобы сделать это легко, чтобы стать ее женихом.

«Это не игра, Пейдж, это реальная жизнь», – сказала она себе, чувствуя, что ее надежды пошли ко дну, когда положила руки в карман его смокинга, чтобы согреть их, и наткнулась на ключи от двух различных номеров в разных отелях.

В одном из них она узнала ключ из «Шато». Другой был ей незнаком.

– Ну, что ты думаешь о «Шато»? – Его вопрос застал женщину врасплох, и от неожиданности она чуть не выронила ключи.

– Он замечателен. Потрясающ, – ответила она с запинкой, в некотором замешательстве, не вынимая рук из карманов. – Ты говорил, что часто там останавливаешься?

Ее вопрос прозвучал несколько напряженно, и Паркер посмотрел на нее подозрительно. Но она рассеяла его подозрения беззаботной улыбкой.

– Да. Очень часто… – Он остановился и повернул ее так, что они оказались лицом друг к другу.

Только теперь, в жизни, все это казалось фальшивым.

– В этом платье ты выглядишь прекрасно. Оно свело меня с ума еще тогда и продолжает сводить теперь, – заявил он, лаская дорогую ткань жестом собственника.

Ее руки оставались засунутыми глубоко в карманы смокинга, и в одной из них были зажаты ключи, однако она старательно создавала видимость улыбки на лице. Ситуация была тупиковой, и Пейдж никак не могла придумать, как отвязаться от «Филадельфии».

Он провел пальцем по ее щеке, вокруг подбородка, а затем вдоль линии губ. Но она не собиралась целоваться, ей хотелось прямо сейчас высказать ему все, что она думала.

«Мы со Стеком определенно не предназначены друг для друга», – решила Пейдж, когда он склонился, чтобы все же поцеловать ее.

Она позволила ему это сделать, но мысли, заполнявшие ее голову, блокировали ее чувства.

– Отогрелась? – спросил он, отрываясь от ее губ, чтобы перехватить дыхание, его глаза подернулись пеленой желания, а голос слегка дрожал.

Его рот был перемазан ее томатно-красной помадой.

– Да, – соврала она, ее сердце забилось в тревоге.

Просто спросить его напрямик: ты женат? Ты женат?..

Но она не смогла бы этого произнести. Они снова целовались, на этот раз его руки смело залезли под смокинг к ее груди, спустились к талии и по ягодицам скользнули вниз к бедрам.

– О Господи! Ты сводишь меня с ума, – выдохнул он ей в губы – У тебя невероятно сексуальное тело. Я просто изнывал сегодня на совещании. Все представлял тебя в маленьком бикини…

Он слегка потянул ее за запястье, извлекая ее руки из убежища карманов и перекладывая их на свой набухший под брюками член.

– Как я могу вернуться назад в таком состоянии?.. – прошептал он, стараясь справиться с ее платьем, пытаясь поднять тяжелую, расшитую бисером ткань так, чтобы она не мешала засунуть руку в колготки.

Затем, испуская стоны и желая большего, он запустил руки в ее красные кружевные трусики, пока не добрался до влажности и не принялся ее ласкать. Это было приятно, но его нужно остановить.

Пейдж знала, что ее влажность он воспринимал как одобрение: да, продолжай. Она пыталась отбросить его руки, но он игнорировал ее усилия, возможно, воспринимая их, как игривое сопротивление, и целовал ее еще крепче, прижимаясь так, что она с трудом могла дышать.

Она не успела ничего сообразить, как он, ухмыляясь с похотливой гордостью, расстегнул молнию на брюках и извлек оттуда очень красный, очень твердый пенис. Теперь ее платье было задрано на талию. Он прижал ее к массивному стволу магнолии.

Все так быстро произошло, что она совершенно растерялась, боясь убежать и боясь остаться, в голове царила полная сумятица. Пейдж нырнула вниз, случайно коснувшись щекой его пениса, и неуклюже проскользнула мимо Стена. Она часто дышала, пытаясь справиться с собой в этой запутанной ситуации.

– Извини меня. – Она ухитрилась сказать это с удивительным спокойствием.

Теперь ей было жарко. Но она продолжала держаться за его пиджак, потому что еще не закончила разбираться с ключами в кармане.

– Мне нужно в туалет, – выпалила она.

Паркер ошеломленно смотрел на нее, запыхавшийся и выглядящий нелепо с губной помадой, пуще прежнего размазанной по лицу, и членом, торчащим из металлических челюстей молнии брюк.

Она нервно хихикнула, чувствуя себя такой же нелепой, как и он, когда, уходя, одергивала платье и пыталась стереть помаду на лице.

– Извини, Стен, мне действительно надо…

Она торопилась, опасаясь, что он может пойти за ней. А что, если она неправа? Что, если существовало какое-то объяснение? Будет ли все это тогда смешно? На высоких каблуках было очень нелегко идти быстро и осторожно по каменистой дорожке сада. Но она справилась с этим, и, появившись как можно незаметнее, схватила с подноса официанта бокал шампанского, стараясь при этом сохранить невозмутимый вид.

В доме, в поисках туалета она снова заметила Ники Лумиса. Два его чуда в мини-юбках отсутствовали.

Однако они оказались в женской туалетной комнате, поправлявшие макияж и болтающие перед длинным зеркалом, обращаясь к своим отражениям, вместо того, чтобы поворачиваться друг к другу.

В дальнем конце нарядной розовой комнаты, в углу, была устроена комната отдыха с парой розовых атласных диванов и маленьким, чудесно отделанным столиком посередине. Пейдж села, буквально заглатывая шампанское. Она достала из кармана смокинга два ключа и выложила их перед собой на стол. Так оно и было: отель «Беверли Хиллз» подтверждался золоченой гравировкой.

«Неудивительно, но все равно непонятно», – подумала Пейдж, разглядывая пару ключей и пытаясь придумать, как действовать дальше.

Надеясь узнать больше, она залезла во внутренний карман и обнаружила красивый бумажник из змеиной кожи, который на мгновение вызвал воспоминание об их сумасшедшем романтическом знакомстве, а затем острую боль сожаления, что все обернулось таким образом. Она осторожно открыла его, убедившись сперва, что два чуда в мини-юбках на нее не смотрят.

Они заняты друг другом. Замечательно.

Сделав большой глоток, Пейдж приступила к изучению содержимого бумажника и вслед за водительским удостоверением и золотой кредитной карточкой «Америкэн Экспресс» обнаружила улыбающиеся через маленький прозрачный чехол семейные фотографии, которые так боялась обнаружить.

Она пригляделась к фотографии жены и нашла ее весьма привлекательной, дорогой и прозаичной. Костюм от Хальстона, жемчуг, самодовольная улыбка, обожающий супруг, стоящий рядом, и двое детей. Они производили впечатление идеальной семьи.

«Все пропало», – подумала она.

В ее памяти все еще была свежа картина: «Филадельфия», стоящий в саду и салютующий ей возбужденным членом.

Продолжая исследования, Пейдж наткнулась на другие кредитные карточки и несколько сот долларов наличными.

Ну ладно, что теперь?

Теперь она должна справиться с этой неприятностью и в то же время сохранить свое достоинство. Или, в любом случае, свою гордость.

– Думаешь, он сможет его поднять? – трещала рыжая в зеленых блестках, вставая и разбрызгивая завершающее облако лака на свою «химию».

Пейдж с любопытством обернулась.

– Дорогая, я думаю, что он не сможет его опустить – захихикала другая.

Вряд ли она была старше восемнадцати. Увидев, что Пейдж разглядывает ее, она хихикнула и легкомысленно помахала рукой. У Пейдж не было сомнений насчет того, о ком они говорили. Единственное, что ее удивляло, так это то, что у них не было личного опыта.

Рыжая достала из своей сумочки пузырек кокаина и свинтила крышку. Она сняла ложечку, которая была прикреплена к флакону.

– Еще немного на дорожку… – объяснила она, набирая порошок и небрежно вдыхая его.

Немного попало на ее губную помаду и прилипло.

– Великолепные наряды, – сказала Пейдж им обеим, делая еще глоток шампанского и продолжая размышлять.

На этот раз захихикали обе девицы.

– Спасибо, – сказали они по очереди. – Наш приятель сходит с ума от мини-юбок. Если вы еще об этом не слышали.

Пейдж заверила их, что, конечно, слышала.

Блондинка тоже вдохнула пару порций предложенного кокаина, а затем предложила Пейдж, подняв на нее блестящие и тревожные глаза незрелой девчонки.

– Хочешь немножко? По-настоящему чистый.

Пейдж отказалась. Кокаин делал ее слишком скованной; она не любила это чувство.

– Ваш спутник… Вы имеете в виду вашего общего спутника? – задала она вопрос е улыбкой.

Рыжая обняла рукой блондинку.

– У нас все общее, – с готовностью открылась она.

Они явно пытались шокировать Пейдж, поэтому она намеренно не реагировала.

– Значит, вы побывали уже на многих таких вечеринках? – спросила она, задерживая их, так как они уже собрались уходить.

Рыжая взглянула на нее, словно говоря: «Ты что, сбрендила?»

– Эта вечеринка – настоящее сборище стариков. Мы познакомились прошлой ночью, когда нам действительно посчастливилось попасть на вечеринку в особняк Плейбоя.

В свои тридцать лет Пейдж вдруг почувствовала себя старухой.

– Мы никогда даже не слышали о Ники Лумисе, – продолжала рыжая вкрадчивым голосом, – но наши источники сообщают, что он всего лишь «Мистер Король Спорта». Вроде бы ему принадлежат здесь чуть ли не все спортивные команды, какие только есть и «Стар Доум». В любом случае, я думаю, что он меня заводит… – У нее «комплекс отца», – со смешком объяснила блондинка, снова доставая из сумочки кокаин и деля его с подружкой, как, по ее словам, делила с нею вообще все.

Глаза Пейдж снова обратились к подолам их юбок, и она засмеялась, потому что ей в голову вдруг пришла дикая, но блестящая идея, имевшая отношение одновременно и к Стену, и к «Мистеру Королю Спорта», который, по мнению Пейдж, достаточно «заводил» и ее саму Ей нравился этот большой старый дом. Ей нравился тот факт, что «Мистер Король Спорта» холост. Заарканить и укротить его – почти неразрешимая задача, но, ох, какая это будет добыча, если она его поймает.

– Послушайте, не хотели бы вы заработать немного денег и в то же время развлечься?

– Эй, да ты как раз угадала две наши самые любимые вещи, – сказала рыжая, энергично вдыхая кокаин, а затем возвращая пузырек подруге. – Разве что можно еще добавить секс, – решила она.

– Ну что ж, отлично. Собственно говоря, я как раз могу его добавить, – практично сострила Пейдж.

Она обдумала способ, как избавиться от «Филадельфии» красиво, и в предвкушении этого расплылась в улыбке. Она снова достала из кармана смокинга бумажник и дала девушкам две стодолларовые купюры, чтобы финансировать выполнение своего плана.

Перво-наперво блондинка побежала доставать для Пейдж ножницы и серебряный поднос с куполообразной крышкой, в то время как рыжую она послала за ручкой и листком бумаги, а заодно и за жакетом Пейдж, который остался в зале.

Оставшись одна, Пейдж перестала улыбаться и принялась составлять соответствующие записки.

В записке для Стена говорилось:

«Извини, ты был со мной неискренен. Как выясняется, меня беспокоит то, что ты женат, а моих дублерш, которые удвоят твое удовольствие, нет. Я уверена, что ты в любом случае считаешь нас взаимозаменяемыми экземплярами. Поэтому развлекайся. И, между прочим, тебе не стоит сегодня наведываться в «Шато Мармонт», чтобы не ставить себя и меня в неловкое положение… К счастью, у тебя есть где ночевать».

Записка Ники Лумису содержала всего одну фразу: «Чем меньше – тем больше».

То, что она запланировала послать вместе с запиской, скажет все остальное.

Когда две одуревшие тинэйджерки без царя в голове вернулись с вещами, за которыми ходили, Пейдж принялась за работу. Рассчитывая использовать страсть Ники Лумиса к мини-юбкам, она решила обрезать подол своего вечернего платья. Перед тем как набраться хладнокровия и приступить к делу, она бросила на него последний долгий взгляд. Зеркало было не до пола, поэтому ей пришлось встать на стул и попросить девиц помочь ей. Весь тот кокаин, который они употребили, вряд ли способствовал твердости их рук.

– Эй, это же Валентино. Сосредоточьтесь! – отдавала распоряжения Пейдж, не в состоянии поверить, что они проделывали это с ее платьем, которое она даже не мечтала когда-либо купить.

Глядя на то, как ножницы вгрызаются в роскошную ткань, она испытывала слабое утешение от того, что Тори, по крайней мере, тоже выпал шанс надеть его.

Когда операция была закончена, Пейдж выложила мерцающие бисером остатки платья на серебряный поднос, добавила здоровый стебель красного имбиря, который вытащила из цветочной композиции, и записку для Ники Лумиса. Блестящая куполообразная крышка идеально завершала картину.

После того как девицы ушли, унося с собой серебряный поднос с куполообразной крышкой и несколько хрустящих купюр для официанта, который должен был вручить его, плюс смокинг с бумажником и кредитными карточками для возвращения «Филадельфии», Пейдж кинула на себя в зеркале последний взгляд. Хорошо, что у нее все еще прекрасные ноги, думала она, вставая на цыпочки, чтобы посмотреть, как она выглядит в мини-платье за пять с половиной тысяч долларов. Испытывая знакомые симптомы страха перед выходом на сцену, она скрестила на счастье пальцы и устремилась вперед.

Частично скрытая примитивной африканской скульптурой, она стояла как вкопанная рядом с дверью, наблюдая за Ники, который без тени юмора смотрел на официанта, вручавшего ему поднос, накрытый куполообразной крышкой. Обнаружив сверкающий материал и вытащив записку, он без стеснения присвистнул своим друзьям, в кругу которых стоял. На его лице появилось выражение мальчишеской радости, и Пейдж с облегчением вздохнула. Этот человек был воплощением озорства; она поняла это, когда он снова присвистнул, прочитав приложенную записку, и, все еще держа в руке большой стебель имбиря и обрезанный подол ее платья, стал оглядываться в поисках остального.

Увидев Пейдж, он издал радостный возглас. Ее сердце подпрыгнуло, и она стремглав рванула через дверь, мимо стен, обшитых старинными панелями, которые нечаянно задела, мимо великолепных резных консолей, экзотических живописных полотен, красочного китайского фарфора и выставленных страусиных яиц, споткнувшись о завернувшийся вверх угол абюссонского ковра, поднялась и понеслась к выходу мимо бесценных сокровищ, демонстрировавшихся в масштабах, которых она никогда раньше не видела. Пейдж кинула беглый взгляд на «Филадельфию», который на танцплощадке уже бурно жестикулировал с двумя девчонками, которых она послала ему в подтверждение своего решения.

В два счета Ники Лумис оказался рядом с Пейдж. Его глаза коротко глянули ей в лицо, а затем опустились вниз на перекроенное платье и задержались там с живым интересом. Нечасто ей приходилось так задирать голоpу, но он был таким огромным, таким невероятно могучим. Он был похож на быка, и «Филадельфия» рядом с ним выглядел слишком смирным, слишком слащаво красивым.

– По-моему, я хотел бы познакомиться с тобой получше, – мягко произнес Ники.

– Не здесь, – ответила Пейдж, уверенная в успехе и пока что довольная своим обменом.

Это его забавляло, но он был осторожен.

– Отель «Бел Эйр» – подходящее… – сказал он, жестикулируя большой рукой, и на его пальце сверкнул массивный перстень с сапфиром.

Но Пейдж лукаво улыбнулась, вытягивая руку и дотрагиваясь пальцем до его губ, чтобы помешать ему закончить фразу.

– Сегодня я угощаю, – сказала она со своей знойной улыбкой, хорошо осознавая, что такой человек, как Ники Лумис, не привык к тому, чтобы его «угощали», а уж тем более, чтобы это делали его подружки.

Он привык заботиться обо всем, брать инициативу во всем, платить за все. Но в этом заключался план Пейдж: она хотела отстранить его от власти, а себя выделить, показать, что она не такая, как все. Мини-юбка была всего лишь уступкой.

Ее предложение было тактическим ходом, дерзким и наглым вызовом, призванным возбудить его интерес, что, очевидно, и получилось. Она намеревалась быть осторожной, чтобы не попасть ни в один из шаблонов Ники Лумиса, особенно чтобы не стать шаблонным приключением на одну ночь, о чем ее уже предупреждали.

Игриво Пейдж выхватила у него из рук ключи от машины и сама села за руль его «роллс-ройса». Не успел он хоть что-нибудь сказать, как она уже полностью взяла инициативу на себя и выруливала из ворот сказочного замка, увозя молчаливого Ники вниз по бульвару Сансет в сторону другого замка – «Шато Мармонт».

«Он так сильно хочет уложить меня, что позволяет мне показать место «стыковки»«, – подумала она с внутренним ликованием, очень довольная собой.

Ошарашенный вид Ники Лумиса, когда он, оглядев пентхаус, заметил икру, шампанское, цветы, музыку, приглушенный свет, откинутый угол одеяла, эффектный вид ночного города, освещавший номер, заставил сердце Пейдж радостно забиться.

Он был совершенно сбит с толку. Она поняла это по выражению его лица, когда он повернулся к ней.

– Ты все это спланировала заранее?

Ее губы изогнулись в непроизвольной ухмылке.

«Спасибо „Филадельфии»«, – подумала она, полностью его прощая. – Спасибо ему за пентхаус и за то, что он заказал потрясающее угощение. Спасибо, что был занят целый день и не успел все это попробовать. Спасибо, что привел ее на вечер к Ники Лумису. И спасибо за рубиново-красное платье…»

– Кто бы еще это сделал? – пошутила она, присоединяясь к Ники на кушетке.

С головокружением от успеха Пейдж сама открыла бутылку шампанского и наполнила два хрустальных бокала. Лумис просто сидел, откинувшись назад и наблюдал за ней с неприкрытым изумлением, расслабляясь, получая удовольствие от всего происходящего, в какую бы игру она ни играла, и позволяя ей играть в нее до конца.

Его большие руки покоились на спинке кушетки, одна нога была вытянута вперед, в сторону Пейдж, а другая – согнута в колене в небрежной манере спортсменов. Его галстук-бабочка свободно болтался на шее, а пара верхних пуговиц элегантной белой рубашки были расстегнуты.

– По-моему, мне нравится, что я соблазнился на изменение своих планов, – резюмировал он, принимая бокал шампанского, который она протянула ему.

Пейдж снова улыбнулась.

«Чем меньше – тем больше», – напомнила она себе, веря, что для нее это лучшая тактика.

Она собиралась мало говорить, не подпускать его к себе и не развеивать образ, который она сымпровизировала по наитию, понимая, что ему нравится. Вместо того чтобы биться над ответом или попытаться сменить тему разговора, она занялась вскрытием банки – с белужьей икрой.

– Ну… У меня есть несколько вопросов, – начал Ники, откусывая кусочек крекера, намазанного икрой, который она ему приготовила.

– Вот как? – спросила она, глядя на него своими зелеными глазами с намерением не выпускать его из-под контроля.

Он рассмеялся.

– Около дюжины.

Пейдж невинно потягивала шампанское, все еще не отрывая от него глаз.

– Начинай, – предложила она, готовая к уверткам.

– С кем ты была сегодня на вечере?

Она бросила ему самодовольную уклончивую улыбку.

– Со Стеком Паркером.

– Со Стеном Паркером, – повторил он, пытаясь вспомнить, кто это такой.

Пейдж видела, что это, имя ему ни о чем не говорит. Она уже знала от «Филадельфии», что, к счастью, они никогда не были знакомы.

– Он был твоим дружком?

– Угу, – кивнула она. – А теперь он с твоей подружкой… или, правильнее сказать, с подружками, во множественном числе.

И без того маленькие глазки Ники стали, казалось, еще меньше, когда он оценивающе наблюдал, как Пейдж зачерпывала очередную солидную порцию икры и намазывала ему второй крекер.

– Могу я спросить, как ты это устроила? – поинтересовался он, крайне заинтригованный.

– Если хочешь…

Перед тем как запихнуть в рот очередное канапе, Лумис на секунду задумался.

– Этот парень, Стен Паркер, знал, что ты собиралась отделаться от него? Он знал о твоих… планах на вечер?

– Ты имеешь в виду мои планы насчет тебя? – прервала его Пейдж, смакуя икру, размазывая икринки по небу языком и наслаждаясь изысканным вкусом сочившегося из них сока, когда они лопались.

Он выглядел польщенным.

– Я встречал тебя когда-нибудь раньше? Мы когда-нибудь прежде встречались?

– Нет, – ответила она просто.

Холодное, пузырящееся шампанское, проходя через горло, с шипением попадало прямо в ее мозг.

– Ты интересуешься спортом? – задал он следующий вопрос.

Она не знала, что на это ответить. Она находила спорт невыносимо скучным. Но в нем была вся его жизнь.

– Как я могу интересоваться тобой и не интересоваться спортом?

«Ловкий финт», – подумала она, осознавая, что обеспечила себя работой.

Завтра после тренировок в клубе здоровья она направится прямиком в библиотеку и усердно вычитает все, что относится к спорту, в том числе отыщет упоминания о нем в периодике.

«Интересно, – думала она, – в каком году он играл за «Грин Бей Пекерс» и в какой линии?»

– Может быть, ты интересуешься деньгами, – ответил он довольно грубо.

– Кто – я? О, я ненавижу деньги, – заявила она с притворным пафосом, как будто он чуть не заставил ее передернуться. – А ты, может быть, интересуешься сексом? – заметила она, пародируя его подозрительность.

– Кто, я? О, я ненавижу секс, – продолжил он шутливую перепалку с великолепным утробным смехом.

Они сидели рядом, пытаясь друг друга перехитрить, валяя дурака и получая от этого удовольствие.

– Хммм, именно так мне и говорили, – парировала Пейдж.

– Что тебе говорили?

На ее губах появилась улыбка, которая должна была означать «я никогда не скажу».

– Так почему же я здесь? Почему я? – спросил он, скидывая туфли.

Его глаза снова сузились. Ожидая ее ответа, он развязал галстук и отложил его в сторону.

Это был хитрый вопрос. Она решила, что самым остроумным ответом будет правда.

– Я только что переехала сюда из Нью-Йорка и выбираю себе мужа. По всем расчетам, из тебя получается паршивый кандидат в мужья, но, похоже, мне нравится то, что я вижу, и мне нравятся рискованные предприятия.

Лумис как раз набрал полный рот шампанского и чуть им не захлебнулся. Пейдж представила себе, как он торопливо надевает туфли, хватает со стула галстук-бабочку и мчится за дверь, пока его не сцапал жуткий призрак брака.

Но вместо этого он просто взял салфетку и вытер рот, продолжая тем временем изучать ее с еще большим изумлением, чем раньше. Она воодушевилась, потому что ее план не был абсолютно неосуществимым. Возможно, ей так показалось потому, что он не убежал и не рассердился.

– Брак, ха! – улыбнулся он, успокаиваясь и отхлебывая очередной глоток шампанского.

– Какого черта! Это снова вошло в моду, – заверила Пейдж его, отмечая про себя то, как он посмотрел на ее ноги.

– Ты хочешь на веревочке привести меня к алтарю, ха?

– Как быка, – моргнула она с наигранной скромностью.

– Кажется, я должен нервничать, – сказал он, взмахом руки подчеркивая опасность. – Когда ты чего-то хочешь, ты добиваешься, и при этом все средства хороши.

– Можешь уходить прямо сейчас. – Пейдж скинула туфли, забираясь с ногами на софу и уютно устраиваясь поближе к нему. – Теперь, когда ты знаешь, какой коварной и опасной я могу быть.

– Нет, я думаю еще пооколачиваться здесь какое-то время. – Ники звякнул своим бокалом о ее и пристально глядел ей в глаза, пока оба они пили за вызов, брошенный друг другу.

У него были тонкие губы, и она сосредоточила на них свое внимание, помедлив, перед тем как их поцеловать, чтобы добиться должного эффекта. Она хотела продолжать командовать, продолжать соблазнение.

Однако, поцеловав его, Пейдж с удивлением обнаружила, что он держал во рту шампанское, которое влил ей в рот, когда их губы соединились, создавая забавное и одновременно чертовски сексуальное ощущение. Он давал ей понять, что она не сможет полностью взять инициативу в свои руки. Он сам был коварным и опасным, заставлял ее кожу покрываться мурашками, а щеки – гореть. Не прерывая поцелуя, Лумис забрался на нее сверху, и ее короткое платье задралось еще выше, на бедра. На фоне мягкой и романтической музыки все происходящее воспринималось нереально. Свечи, горящие на столе рядом с цветами, создавали приятное оживление.

– Какая замена! Ты заставляешь двойняшек Боббси выглядеть, как бигмак по сравнению с филе-миньоном, – сказал он, резко разрушая романтический настрой тем, что полез за бумажником и без всякой деликатности извлек из него маленький голубой пакетик с «резинкой». – Чтобы каждый чувствовал себя в безопасности, – объяснил он бестактно.

Пейдж была слишком возбуждена, чтобы что-нибудь ответить.

«Роман взорвался – конец», – думала она безрадостно, когда он спрыгнул с нее.

Не успела она даже повернуться на бок, как он уже практически закончил раздеваться, скинув всю одежду на то же самое роскошное кресло с подголовником, где уже лежал его галстук-бабочка, и цинично улыбался, тщеславно гордый своим чрезвычайно здоровым телом!

– Особенно в наши дни никто не может быть застрахован, – грубо добавил он перед тем, как с многозначительным видом отправиться в ванную комнату.

Для ее прекрасного вечера это уже перебор, думала Пейдж с раздражением. Когда она перестанет мечтать? Она просто очередная подстилка для этого парня. Совершенно такая же, как те два чуда в мини-юбках, с которыми она поменялась местами. А почему он должен был думать как-то иначе? Не подтвердила ли она его впечатление, когда обрезала ножницами половину своего нового платья, а затем преподнесла ему отрезанную часть? Даже хуже – она на десять лет старше той парочки.

Отказываясь становиться в бесконечный ряд его взаимозаменяемых девочек на одну ночь даже с риском никогда больше не увидеть его, Пейдж соскочила с кушетки и вытащила из своей сумочки помаду.

Он думал, что сделает это здесь, самодовольный сукин сын, уже готовый натянуть маленькую защитную изоляцию на свой драгоценный член, готовый трахнуть ее. Отлично, догадайся, кто кого трахнет сегодня вечером?

Он хотел безопасности, пусть получит ее, но что касается сексуального удовлетворения, то это останется его личным делом.

В поисках чего-нибудь, на чем написать, Пейдж схватила его праздничную рубашку и небрежно написала на ее спине вторую за этот вечер записку ему, просто повторив первую: «Чем меньше – тем больше». Если бы он меньше говорил и больше целовался, у него было бы больше шансов ее уложить.

Кипя от ярости, Пейдж собрала остальную его одежду, оставив разложенной на стуле надписанную рубашку, чтобы ему было о чем подумать, его бумажник и карманные деньги. Захватив из стенного шкафа сумку со своими вещами, свою сверкающую вечернюю сумочку от Джудит Лейбер и дорогие туфли на высоком каблуке от Мод Фризон, она покинула номер. К черту Ники Лумиса. И Стена Паркера – тоже. К черту их всех.

Сбегая вниз по ступенькам в подавленном состоянии, в одной туфле и неся другую под мышкой, смущаясь от того, что бросается в глаза охапкой одежды в руках и своим собственным обрезанным платьем от Валентино, она увидела себя в искаженном гротескном виде в зеркальной стене, которая шла вдоль лестницы. Это зрелище было скорее смешным, чем печальным, и Пейдж почувствовала, как гнев ее постепенно стихает. Странно, безумно и забавно. Почему это вызвало у нее такую депрессию?

Сегодня вечером ее цель обрела лицо, имя и характер. Это уже прогресс. И она определенно выделилась. Ники Лумису будет трудно забыть этот маленький сексуальный семестр.

К счастью, она пребывала в растрепанных чувствах, иначе она просто увеличила бы счет своих постельных приключений и испортила бы этим все дело, сущность которого, по случаю, откровенно выложила Ники. Чувствуя себя все более и более уверенно, Пейдж пересмотрела свое положение, заключив, что, в конце концов, сегодняшняя неудача могла обернуться потрясающим успехом.

Ее цель – достаточно заинтриговать его, чтобы он выделил ее из многих других, и заставить хотеть ее. Она думала, что, возможно, решила обе задачи.

С другой стороны, она надеялась, что не перестаралась, просто хотела сбить с него спесь, но не настолько, чтобы он не захотел увидеть ее еще раз. Именно поэтому она утащила его одежду, а вовсе не для того, чтобы раздеть догола, думала она, глядя на груз в своих руках.

Проходя мимо старинной витрины, в которой были выставлены аккуратная стопка теннисок «Шато Мармонт» и стопка пижам в цветочек, она резко вернулась назад, поняв, что ее проблема решена.

Картина, которая появилась у нее в голове – Ники Лумис, сам Мистер Король Спорта, выходит из «Шато Мармонт» в пижаме, – поразила ее до глубины души.

– Могу я вам помочь? – спросил ее портье, печально глядя из-за газеты.

Ощутив знакомый трепет возбуждения, потому что состязание с Ники Лумисом еще не окончилось, Пейдж согласилась на его предложение и вручила ему пару купюp, посылая выполнить еще одну часть своего все еще развивающегося плана. Она проинструктировала его постучать в дверь пентхауса и, если никто не ответит, проскользнуть вовнутрь, положить набор – пижаму с тенниской – на голубое кресло с подголовником, а затем выскользнуть обратно. Подумав, она вручила портье туфли и носки Ники.

«Один раунд за мной», – подумала она, забираясь в «астон-мартин лагонду», и вырулила на дорогу, чувствуя прилив радостного возбуждения и самоуважения.

ГЛАВА 17

Все случилось так быстро. Но затем Тори предположила, что такова была вся жизнь Ричарда Беннеттона, и глядя на то, как развиваются события, ей лучше было поскорее привыкнуть к этому.

Быстро, с такой же ужасающей скоростью, с которой «Гольфстрим» (частный самолет Ричарда) летел сейчас, вспарывая небеса высоко над долиной Амазонки, приближаясь к границе Боливии, после остановки для заправки в Панаме, по пути в Аргентину.

За одну ночь жизнь Тори изменилась. Это было восхитительно. Она наслаждалась скоростью, с которой самолет, презирая притяжение земли, набирал высоту. Тори была воздушным змеем, и Ричард направлял ее курс все выше и выше, пока она наконец не освободилась от хронической тяги к Тревису, и ее упорная до дрожи джорджийская любовь не превратилась в простое ностальгическое пятнышко на красном горизонте прежней жизни. Это было так же прекрасно, как и невероятно.

Работа вовсе не была работой. В противоположность тому, как она вкалывала в Атланте по двенадцать часов в день, чтобы уложиться в предельные сроки проекта, отвечая за целое подразделение, здесь еще была значительная прибавка в оплате, и работа Тори пока что состояла в том, чтобы развлекать старшего вице-президента «Беннеттон Девелопмент», Ричарда Беннеттона. Это, возможно, звучало скучно, тривиально, бестолково или недостойно по сравнению с высоким положением, к которому она привыкла, но в настоящий момент это было просто откровенное развлечение.

Кроме того, скука – это когда делают одно и то же изо дня в день, а жизнь с Ричардом не содержала даже намека на что-нибудь подобное.

В настоящий момент все его знаки внимания расточались Тори, и она упивалась ими, хотя подозревала, что это ненадолго, несмотря на его заверения, что это будет продолжаться всегда. Он утверждал, что его чувства к ней были совершенно другими; она была другой. Он совершенно сходил с ума по своему маленькому Джорджийскому Персику. Ему нравился ее акцент, ее взгляд на мир, ее прямота и то, как пахла ее кожа после занятий любовью, ему тоже нравилось. Ему нравилась та новизна, которую для нее содержал его мир, и ее разумная оценка этого мира. Она не приходила в восторг от всего без разбора, и все же не была ни в малейшей степени пресыщенной. Вместо этого она относилась ко всему с любопытством, как к чему-то, что надо испытать, попробовать на вкус, определить, нравится или не нравится, полагаясь только на собственные ощущения. Тори беспокоилась, что надоест ему, как надоело все остальное, едва лишь он встретит что-то новое и интересное, полагая, что он отнесется к ней, как к завоеванному рубежу, когда перед ним появится новая вершина. Его же подобные опасения не затрагивали, и он настаивал, что хочет встречать новые испытания вместе с ней. Впервые за долгое время он был счастлив, как будто находился с человеком из своей команды, человеком, достойным восхищения и уважения, которого он мог бы без смущения пригласить на обед в дом своего отца.

Вот тогда-то он и привлек внимание Тори, и она позволила себе начать ему верить Эллиотт Беннеттон, старший Беннеттон, чей вид наводил страх на легионы сотрудников, причем Ричард не был исключением, находился в плаванье у берегов Индии на «Ройал Викинге» вместе с мачехой Ричарда. У Тори еще не было возможности встретиться с живой легендой лицом к лицу.

Пытаясь представить себе, на что будет похоже ее латиноамериканское приключение, она расслабилась, глубоко погрузившись в мягкое, роскошное, замшевое сиденье частного самолета, разглядывая через иллюминатор безоблачное небо и пытаясь различить ожидавший ее внизу совершенно чужой континент. Готовясь к путешествию, она уже прочитала возбуждающую книгу Изабель Алленды «Дом призраков», посмотрела «Официальную историю» и взяла напрокат видеокассету со старой аргентинской классикой «Камила». Задав пищу своему воображению, она чувствовала себя подготовленной и испытывала нетерпение, уже представляя себе огромную животноводческую ферму, на которой они будут жить как особые гости одного из лучших аргентинских коневодов Алехандро Карбалло.

Последним сумасбродством Ричарда было финансирование команды поло на предстоящем сезоне в Санта-Барбаре, и он хотел поехать в Южную Америку, чтобы добыть не только самых лучших и самых дорогих лошадей в мире, выведенных для поло, но также и самых дорогих и престижных наездников. Сам Алехандро был включен в этот узкий круг исключительных, одно его присутствие в команде уже обеспечивало приличный статус спонсора. Ричард уже решил, что готов заплатить поражающую воображение сумму в четверть миллиона долларов, чтобы Алехандро поехал с ним, – удачный ход, по его словам, который сделает его одним из самых завидных спонсоров в турнире. Начиная заниматься спортом в раннем детстве, аргентинсие игроки поло были вне конкуренции. Ричард обещал Тори незабываемые впечатления, всю возможную обходительность, которая будет оказана богатым американским гостям, так как очевидно, что только небо было пределом тому, что может истратить на такую авантюру перспективный покупатель.

После визита на ферму Тори и Ричард собирались па несколько дней слетать в Буэнос-Айрес, затем в Рио, где должны были встретиться со старым другом Ричарда и на его яхте отправиться на пикник на остров. Оттуда они хотели добраться до Перу, сесть там на «Поезд Смерти», получивший свое название из-за рискованного маршрута через Мачу Пичу, и побродить среди исторических развалин инков.

И за это Тори еще платили. «Примечай», – говорил он ей, игриво оправдывая расходы.

Тем не менее, она не могла понять, как он собирается объяснять это отцу. Или, может быть, просто они были настолько богаты, что его отца это не будет беспокоить. Как бы то ни было, Тори существенно расширила свой кругозор.

Животноводческая ферма Карбалло была действительно похожа на кадр из старых аргентинских фильмов. Время застыло здесь: никакого дорожного движения, небоскребов, городского мусора, ничего, что связывало бы с настоящим. Ранчо представляло собой розовое оштукатуренное строение с темно-зеленой черепичной крышей и темно-зелеными ставнями, расположенное на зеленой холмистой равнине, простиравшейся насколько хватало глаз. Оно было построено еще дедом Алехандро, который тоже занимался разведением лошадей для поло в начале двадцатых годов, и с тех пор первоначальный вид ранчо тщательно сохранялся. Кроме лошадей, его семья разводила на ферме скот, а также возделывала широкие волнистые поля пшеницы и кукурузы, выращиваемых на экспорт. Конюшни были большие и очень чистые. На их земельном участке было также поле для поло, удобство, как сообщил Ричард Тори, такое же распространенное здесь, как теннисные корты на задних дворах домов в Беверли Хиллз. Теннисный корт здесь тоже был.

Интерьер старого дома был элегантным, но чрезвычайно тяжеловесным, с темными мозаичными полами, темным деревом вокруг камина, темной кожаной мебелью и такими же темными крепкими деревянными столами – все громадных размеров и очень массивное. В кухне, большой и функциональной, которая служила исключительно рабочим местом для слуг, на темно-зеленых кафельных поверхностях столов лежали огромные, кроваво-красные и невероятно свежие куски мяса, приводившие Тори в ужас, потому что они представляли собой конечности и плоть животных, которые выросли прямо здесь, на ранчо.

– Все вскормлены зерном, без всяких гормонов, – похвастался хозяин.

После экскурсии по ферме и легкого завтрака Тори и Ричарда привели в прекрасный домик для гостей, и они остались одни, чтобы расслабиться и отдохнуть до вечера. «Лошадиные» дела должны были начаться на следующее утро, с насыщенной и, возможно, утомительной повесткой дня, как их предупредили. Но после того, как хозяева ушли, соблазненные живительным свежим воздухом, пахнувшим клевером и сочными пастбищами, Тори и Ричард отправились на прогулку, захватив с собой немного фруктов, которые для них приготовили в коттедже.

Тори стремилась узнать, на что надо смотреть, когда завтра им будут показывать лошадей, и задавала Ричарду десятки вопросов, интересуясь тем, как животных будут показывать и на какие именно качества он будет обращать внимание.

Он объяснил, что сначала лошадей проведут восьмеркой, чтобы продемонстрировать, как они управляются, а затем – прямо.

Дрессировщик сначала пускает лошадь в галоп, а затем резко останавливает, чтобы показать подвижность животного. То, как лошадь двигается, самое важное для поло.

Ричард сказал, что нужно обращать особое внимание на задние ноги лошади, которые должны быть очень сильными, чтобы животное могло резко останавливаться, и весьма подвижными, чтобы быстро поворачиваться.

Если животное быстро двигалось, быстро останавливалось и мгновенно поворачивало, это была идеальная лошадь, утверждал Ричард, пока они шли все дальше и дальше от коттеджа, проходя мимо конюшен, тренировочных площадок, гаражей для фермерской техники и дальше, в широкие просторы, заросшие различными сельскохозяйственными культурами, где на лугах пасся скот, покуда, наконец, не остались одни в бесконечном пространстве зеленых шелковистых пастбищ.

– Не менее важны размер и форма лошадиной шеи, – добавил Ричард, наклоняясь, чтобы сорвать желтый цветочек, которым стал щекотать ее, пока она не выхватила его и не заложила себе за ухо, улыбаясь Ричарду, продолжавшему свои объяснения.

– Почему у лошади шея должна быть плоской?

– Чтобы не загораживать обзор игроку. Шея должна быть короткой и плоской, а рот – мягким и чувствительным, чтобы легко поворачивать и править, – подчеркнул он, направляя ее в сторону большого дуба, которому, казалось, была тысяча лет.

Остановившись, он обнял ее.

– Давай посмотрим, какой мягкий и чувствительный этот рот, – предложил он, целуя ее и прерываясь лишь для того, чтобы прошептать ей на ухо очередную нежность.

– Но не так уж легко править, – предупредила она его.

– Прекрасно, – одобрил он.

– А как насчет размера… высота, вес… – добросовестно допытывалась она, целуя его в кончик носа.

Оценивающе пробежав руками по всему ее телу, он объявил:

– Идеальные…

– У лошадей, – напомнила она, на мгновение откидываясь назад.

Он вздохнул, вынужденный сдаться.

– Не слишком большие – в поло для хорошей лошади есть ограничения по высоте. Она должна быть не выше пятнадцати ладоней. Большие лошади менее поворотливы.

С довольным ворчанием он повалил ее на траву под деревом, считая, что теперь она знает все известное ему для того, чтобы купить хорошую лошадь для поло.

Тори сказала, что сомневается в этом, когда они вытянулись под деревом, прижавшись друг к другу и почувствовав, что семнадцатичасовой полет наконец дает себя знать и они окончательно выдохлись. Лежа на боку, подкрепляясь сочными персиками вперемежку с поцелуями, в объятиях друг друга они лениво погружались в дрему, утонув в высокой траве. Таким образом они спали больше часа, пока их не напугал коричневый с белыми пятнами теленок, очевидно, отбившийся от матери и разбудивший их тем, что с удовольствием облизывал их лица.

Вернувшись в домик для гостей, они продолжили свою сиесту, затем приняли ванну и оделись. Пришло время ужина с шашлыком, который хозяин устраивал в их честь на внутреннем дворе.

По патио, выложенном кирпичом, рассредоточилась толпа гостей человек в двадцать, смеясь, болтая, попивая красное вино из низких массивных стаканов. Все были примерно того же возраста, что Ричард и Тори, женщины – загорелые и одетые по моде, и мужчины, по обычаю старых животноводческих ферм, наряженные в традиционные костюмы гаучо, называемые «бомбачос». Это походило на натуральную южноамериканскую костюмированную вечеринку.

Сам Ричард выбрал джинсы, но предупредил Тори насчет одежды других мужчин, объясняя, насколько аргентинские мужчины обожают разодеться и как они похожи на павлинов, любящих важничать и демонстрировать свой наряд. Она вынуждена была признать, что эффект получился довольно неожиданным и приятным. На них были надеты свободные брюки, заправленные в красивые сапоги, белые рубашки, оттенявшие здоровый темный цвет лица, и растрос, представлявшие собой широкие, с необычной выделкой ремни, утяжеленные серебряными монетами, свисавшими низко на бедра, и красивыми серебряными ножами, болтавшимися сзади. Эта древняя страна гордилась и с любовью поддерживала традиции.

На краю внутреннего дворика около дюжины слуг, одетых в костюмы гаучо, только немного поскромнее, чем у гостей, занимались приготовлением того, что должно было стать тщательно подготовленным традиционным праздником. В центре огромной ямы находился целый козленок, насаженный на вертел, – чивито, а вокруг ямы работники ранчо постоянно перемешивали огонь лопатами вокруг животного, чтобы и зажарить, и прожарить его до готовности. Другая группа готовила на кирпичах другие части различных животных: сладкое мясо, которое называлось моллехас, тонкие кишки – чинчулинес, телячьи почки риньонис и кровяную колбасу – морчила. Кроме того они жарили бифштексы из говяжьей пашинки и грудинку. Сильный запах дыма возбуждал аппетит Тори.

Была прохладная сентябрьская ночь, и жена Алехандро выложила на стол высокую стопку ярких красочных шалей, чтобы женщины могли накинуть их, если замерзнут. Тори, которая была в узких белых джинсах и тонком хлопчатобумажном свитере, с удовольствием взяла одну из них, предложенную ей Алехандро, когда они присоединились к группе гостей. Убедившись, что им дали по стакану вина, он представил их.

– Тори Митчел и Ричард Беннеттон. Пожалуйста, познакомьтесь с нашими хорошими друзьями, – тепло сказал Алехандро с мелодичным испанским акцентом.

Он был высоким, загорелым, с черными как смоль волосами и лукавыми глазами того же цвета, что и у Тори. Гости были представлены слишком быстро, чтобы она успела запомнить все имена, поэтому Тори лишь вежливо улыбалась, переводя взгляд с одного на другого, и пожимала руки. В любом случае это была вереница испанских мелодичных имен: Мариана, Клара, Лита, Эсмеральда, и мужских – Альдо, Климента, Максимо, Анхель, Игнасио и Хектор.

Имя, которое, одновременно, и выделилось из этого ряда, и поразило ее, – Дастин Брент. Его представили последним, и они стояли, пожимая друг другу руки довольно долго, и он, и она в равной степени удивленные и все еще не вполне уверенные, оценивающе разглядывали друг друга, думая что этого просто не может быть.

– Это случайно не любитель приключений и альпинист Дастин Брент, который живет на Норт Саммит Драйв, 13288? – спросила она, и они вместе рассмеялись.

– А это случайно не Тори Митчел, которая живет на Норт Саммит Драйв, 13288? – сказал он в ответ.

– Я не слишком хорошо знаю английский, Рикардо, но здесь происходит что-то странное, – обратился Алехандро к Ричарду с дружеским ворчанием, довольный обнаружившимся совпадением.

Тори снова рассмеялась, чувствуя, что ее щеки вспыхнули. Так же, как и Ричард, Дастин был в джинсах – в американском костюме. Но она увидела, что он на костылях и с гипсом на левой ноге.

– Я не могу поверить в это, – воскликнул он.

Замечательно было увидеть знакомое лицо, и Тори с удовольствием обняла его снова, удивляясь, что с ним случилось и что он здесь делает. Прожив два месяца в его доме среди его личных вещей, она чувствовала странную и приятную связь с ним.

– Я тоже не могу поверить, – откликнулась Тори, быстро поворачиваясь к Ричарду, чтобы объяснить ему все, но он сам уже понял.

Он уже побывал в доме Дастина Брента и слышал историю о том, что девушки приехали, чтобы присмотреть за домом.

Мужчины пожали друг другу руки – Дастин дружелюбно, Ричард менее дружелюбно.

– Ну а кто присматривает за моим домом, пока ты развлекаешься в Южной Америке? – беспечно спросил Дастин, когда с представлением было покончено, и Алехандро увел Ричарда в сторону, чтобы поговорить о поло.

Теплые карие глаза, которые смотрели на нее, вызвали в памяти фотографии, которые она видела каждый день в его доме. Это было невероятно вдруг снова оказаться рядом с ним самим, реальным Дастином Брентом, смеющимся, болтающим, таким же полным жизни, каким она его помнила.

– Пейдж и Сьюзен, – ответила она.

– Подожди-ка, разве это не ты должна была остаться дома из-за помолвки?

Это был очень чувствительный вопрос, и Тори не вполне представляла, как сможет ответить на него без подготовки.

– Я была помолвлена всего двадцать четыре часа или около того. Длинная, скучная история, – заверила она его, стараясь скрыть свою рану.

– О, прости меня. – В голосе Дастина звучало тепло.

– Ничего страшного, такое случается. Это даже к лучшему.

Возникла неловкая пауза. Тори смотрела на его свитер из кашемировой шерсти кремового цвета, рукава которого он подтянул, и она вспомнила коллекцию свитеров, которую его секретарь Эвонна называла «фунтами кашемира», удивляясь, как Пейдж смогла продержаться все это время, не покопавшись в ней.

– Хотя, похоже, что ты, в любом случае, забыла его очень быстро… – И Дастин застыл на минуту, озорным жестом показывая в ту сторону, где стоял красивый спутник Тори.

Тори взглянула туда в замешательстве, а затем вновь обратила свое внимание на Дастина.

– Этим летом произошло много событий, – объяснила она со смущенной улыбкой. – Твой дом просто великолепен. Спасибо. Мы действительно оценили…

– Эй, это я ценю, что вы приглядываете за ним, – любезно прервал он.

– Но это просто невероятно великодушно с твоей стороны…

Брент улыбнулся, прерывая дальнейшие благодарности.

– Теперь расскажи мне последние сплетни. Что у вас сейчас происходит? Вы все нашли себе работу?

– Да. Сьюзен нашла замечательное место в большой юридической фирме. Пейдж работает тренером в оздоровительном клубе – спортивном Клубе Лос-Анджелеса.

Дастин ухмыльнулся, как будто перед его мысленным взором предстала очаровательная подруга Тори.

– Мне нравится Пейдж. У нее есть характер. Сильный характер, колоссальная энергия и великолепное чувство юмора, – сказал он, с удовольствием и восхищением. – Ну, а свой богатый улов она еще не добыла?

Тори покраснела, пытаясь точно вспомнить, что именно они рассказывали Дастину. Зная Пейдж, можно было предположить, что она выложила Дастину без всякого смущения все, ничего не опуская. Тори спрашивала себя, не имел ли Дастин некоторую слабость к Пейдж. Она припоминала, что ей иногда приходили такие мысли в голову.

– Нет еще, – ответила она, думая о Ники Лумисе, уверенная, что Дастин должен знать его. – Она все еще закидывает удочку.

– Может быть, она поймает пятерых сразу, – пошутил он.

– Возможно. А между тем она встречается каждый день с парнем, профессором экономики Калифорнийского университета Лос-Анджелеса, который знает все о ее планах по поводу богатого мужчины, и его это забавляет. Понятно, что он не годится ей в мужья и просто болтается рядом.

– Кто знает, может быть, любовь восторжествует над деньгами. А как насчет тебя? Я слышал, что Беннеттон при солидных деньгах и собирается здесь закупить лошадей для поло, которые стоят по двадцать тысяч долларов каждая. И прилетел на собственном самолете…

– Я ищу любовь, а деньги – впридачу, – прервала его Тори, думая, что было бы гораздо лучше, если бы она только шутила.

– И ты нашла ее? – настаивал Дастин.

Это был вопрос на миллион долларов, даже на миллиард, если учитывать инфляцию. Кто знает? Она с улыбкой размышляла, бросив взгляд на Ричарда еще раз. Полюбит ли она его? И долго ли он будет любить ее? Сегодня перед ним трудно устоять, он выглядел как Мальборо-мен в своих потертых джинсах, обычной рубашке и ковбойских сапогах. Тори совершенно определенно хотелось быть влюбленной в Ричарда, чтобы суметь отпустить свою судьбу на волю ветров, и все сложилось бы так, как должно сложиться. Но это было не в ее характере. Ее натура говорила ей, что еще просто рано о чем-то говорить.

– На самом деле я работаю на Ричарда. В «Беннеттон Девелопмент». Они занимаются строительным бизнесом… – сказала она, обходя вопрос стороной, и улыбнулась, потому что увидела, что он не собирался позволить ей так легко соскользнуть с крючка.

– Интересная работа… – заключил он. – Красивый молодой босс. Путешествие в Южную Америку. Вы здесь занимаетесь строительным проектом? – шутливо спросил он.

Тори снова улыбнулась, приподняв бровь.

– Похоже, что ты вышел из строя в своем альпинистском походе. Что случилось? – спросила она, благоразумно направляя разговор в другое русло.

– Я прострелил себе ногу, – ответил Брент, с хмурым видом глядя на гипс.

– Что? – Тори рассмеялась, а затем, почувствовав, что это нехорошо, закрыла рот рукой, пытаясь остановиться. – Прости, ради Бога. Но это звучит так…

Он бросил на нее притворно-недовольный взгляд, и поскольку она продолжала смеяться, помог ей закончить фразу.

– …Неуклюже. Нескладно. Абсолютно не по-мужски.

– Хммм. Абсолютно, – согласилась она, с хихиканьем глядя на его гипс и отпивая вино. – Ты же понимаешь, это звучит просто абсурдно. Ты, покоряющий самые высокие пики на семи континентах, и вдруг прострелил себе ногу…

– Ну, что ж, я рад, что тебя это забавляет, хотя это чертовски больно.

Тори вздрогнула.

– Я понимаю. Извини. Конечно, это больно.

– Еще как…

Она смотрела, как Брент задумчиво потягивал вино.

– Вы совершали восхождение в Андах, я угадала? – спросила она.

– Почти. Мы как раз прилетели из Сантьяго на пару недель раньше, чем планировали, и тут поднялась метель. Все было покрыто снегом. Один парень предложил переждать, поохотиться на гуанако в Мендозе – это страна вина у подножия Анд – и отложить восхождение на пару дней.

Тори поплотнее завернулась в шаль.

– Это была плохая идея? – спросила она, пытаясь представить себе происходившее.

– Ужасная. Сквозь метель ничего невозможно было увидеть. Я до смерти боялся подстрелить одного из парней вместо проклятого гуанако. Поэтому много целился просто для развлечения, но ни разу не стрелял. За исключением одного раза – причем это произошло совершенно случайно – когда я услышал выстрел из ружья буквально над ухом и бросился на землю, чтобы в меня не попали, при этом ухитрился послать пулю из своего ружья в собственную лодыжку, задев кость.

Тори извинилась с гримасой сострадания.

– Боже мой, я очень сожалею, что смеялась, – сказала она. – Бедненький.

Но Дастин относился к своей ране с юмором.

– Так мне и надо, – сказал он. – Я альпинист, а не охотник. Нужно заниматься своим делом.

– Ну а теперь тебе придется вернуться в Штаты?

– Хммм, и присоединиться к вашей троице? – размышлял он вслух с застывшей ухмылкой – Соблазнительно, но я думаю, что еще задержусь здесь – и все будет в порядке.

– Доктор сказал, что ты сможешь продолжить восхождение? – удивилась Тори.

– Нет, но ветеринар Алехандро сказал, что похоже на то. Я считаю, что если он хорош для двадцатитысячедолларовых лошадей Карбалло, то достаточно хорош и для меня.

Тори подумала, что Дастин немного не в себе, но ей нравилось его воодушевление.

– Откуда ты знаешь Елену и Алехандро? Ты тоже играешь в поло?

– Нет Мы познакомились много лет назад в Египте…

В воздухе разнесся громкий звук гонга, давая сигнал к обеду и вызывая суету.

Дастин, вдыхая сильный аромат шашлыка, которым был пропитан воздух, снова обнял Тори и, хромая, повел ее к столу.

– Калифорния определенно идет тебе на пользу. Или же я просто забыл, какая ты красотка. Мне бы стоило дать отдохнуть моей бедной лодыжке и отправиться назад в Штаты. Если бы не Беннеттон, я бы сейчас уже заказывал билет на самолет.

Тори с сомнением посмотрела на него. Он был забавным, симпатичным, не витал в облаках, в общем, он ей нравился.

– Да, ты ничего не сказала мне о том, как поживают мои друзья – Кит и Джордж.

– Великолепно. Кит беременна, – взволнованно сообщила она ему.

Он широко и с искренним удовольствием улыбнулся.

– Быстро сработано.

– Что я тебе говорил? За этой парочкой надо следить, – озорно напомнил Алехандро Ричарду, когда они вчетвером собрались, ожидая от хозяйки приглашения к столу.

Ричард, притворяясь обеспокоенным, положил руку на талию Тори, оттесняя Дастина и собственнически целуя ее в губы.

Обед был накрыт во внутреннем дворе. Рабочие ранчо расставляли огромные блюда с приготовленным мясом на длинном столе. Там были также большие тарелки с хрустящим хлебом, чтобы каждый мог сам сделать себе сэндвич, большие простые миски, наполненные разноцветными разнообразными салатами: помидоры с луком, зеленый салат, салат из сельдерея, салат из тертой моркови – все заправлено соусом. Очень вкусные початки кукурузы, сегодня вручную собранные на поле, были также поданы к столу вместе с большой корзиной фруктов и мисками воды для их мытья.

Все были весьма дружелюбны, и разговор за столом в основном шел на английском из-за присутствия американцев. Тори сидела рядом с хозяином – Алехандро, в то время как Ричард и Дастин сидели по обе стороны от жены Алехандро, Елены, на другом краю стола. Разговор был оживленный, иногда доходивший до жаркого спора. Особенно по поводу инфляции. Алехандро, склонившись к Тори, сказал, что эту тему никогда не обходили ни за одним столом.

– Это не вызывает расстройство желудка? – удивилась Тори.

– Всегда. Этому нет извинения. Вы же знаете, у нас здесь самые лучшие природные ресурсы. Лучшие скот, пшеница, кукуруза, полезные ископаемые. Наша страна должна быть богатой, наша экономика должна процветать. А вместо этого мы имеем катастрофическую, в целом, ситуацию. Чтобы покрыть вечный дефицит бюджета, правительство просто печатает все больше и больше денег, давая им новые названия. Они взяли «песо» и заменили его на «пессо лей», взяли «пессо лей» и заменили на «песо нуэво», и так далее, и так далее, пока полностью не утратили контроль, и купюра в миллион песо стала стоить всего два американских доллара. После этого гении решили отбросить нуля четыре от песо и изменить название валюты в целом, назвав ее аустраль вместо песо. Какое-то время было ощущение, что мы выздоравливаем. Великое возрождение экономики. Аустраль шел по восемьдесят центов, и все испытывали оптимизм. Но это было лишь временно. Аустраль пополз вниз, и только Бог знает, сколько он будет стоить на следующей неделе. Правительство пытается что-то сделать с этим, но…

Алехандро воздел руки, как бы говоря: «Что уж тут поделаешь».

– Военные потерпели неудачу, и теперь эти ребята пытаются укрепить экономику, но это тяжелое сражение.

– А догадайтесь, кто пытается встрять в эту битву. Ничтожные левые… – пожаловался кузен Алехандро, Клименти, говоря о теперешнем конституционном правительстве Аргентины и ее гражданском президенте. – Альфонсин ходил в школу вместе с Миттерраном. Он социалист. Нам было бы лучше, если бы у власти были военные.

– Никогда не бывает лучше с военными, – вставил еще кто-то.

– Если бы мы только могли иметь гражданского президента… если бы мы только могли вернуть военных, – передразнила Елена. – Мне так все это надоело. Мы выбрали правительство, а затем, примерно через три недели, все уже были против него. Как только они попытались затянуть пояса – пуфф – и уже никто их не любит.

– А ты, Елена, их любишь? – поддел Алехандро свою жену с другого края стола. – Они снова поднимают местные налоги и налоги на экспорт мяса. Это непосредственно урезает твою покупательную способность, понимаешь…

– Нет, дорогой, только не это… Быстренько верни назад хунту, – игриво препиралась Елена со своим мужем.

Ее газельи глаза сияли, создавая очаровательный контраст с рыжеватым загаром кожи. Как и все остальные аргентинские женщины за столом, она была страстной поклонницей солнца, загар для них был почти так же важен, как и деньги.

– Кстати о покупках. Тори, когда вы будете в Буйэнос-Айресе, я не советую вам ходить на Флорида-стрит – она теперь слишком туристическая. Ричард, дорогой, отведи ее в район Ла Риколета…

– У тебя будут неприятности! – отреагировал Алехандро.

Несколько мужчин за столом со смехом присоединились к этому мнению. Елена сделала жест в сторону мужа, чтобы он не вмешивался не в свое дело.

– Это дорого, но там великолепные вещи. И еще несколько замечательных антикварных магазинов.

Тори поймала взгляд Дастина Брента, который с понимающим видом дернул бровью.

– Спасибо на миллион, – пошутил Ричард, ударяя ладонью по лбу в притворной озабоченности.

От советов по поводу покупок они перешли к советам насчет путешествия, разговорившись о мистической пугающей экскурсии на «Поезде Смерти», которую запланировали Тори и Ричард, о Бразилии – как там дела с недвижимостью в Сан-Пауло. Затем снова вернулись к жалобам на правительство, и, в конце концов, к самой отрезвляющей теме – о десапаресидос, пропавших без вести людях. Пару дней назад в одном из банков Буэнос-Айреса взорвалась бомба, и были опасения, что терроризм снова набирает силу.

У одного из гостей во время последнего военного режима без вести пропали сестра и маленькая племянница двух лет, которую семья все еще разыскивала, веря, что ее, как и многих других детей, чьи родители исчезли, отдали на удочерение. К несчастью, эта история не была исключением. Очевидно, сестра, работавшая в университете, была связана с радикалами, и никто не удивился, когда она вдруг исчезла. Но, конечно, это произошло при военном режиме, при том самом режиме, который многие богатые аргентинцы теперь хотели вернуть.

После обеда, во время десерта и кофе обстановка изменилась и снова стала как на вечеринке. Алехандро принес несколько гитар, все выбрались из-за стола и расселись по всему дворику, распевая местные национальные песни, раскачиваясь под музыку и смеясь. Это была эффектная ночь, полная музыки, волнующих латиноамериканских лирических песен и такого количества звезд на небе, какого Тори никогда не видела. Луна была похожа на внушающий страх круглый мяч. Под ее мягким светом Тори и Ричард делили гамак, откинувшись на подушки, обнявшись, попивая вино и с удовольствием втягиваясь в общее веселье. Хотя они не знали ни слова по-испански, тем не менее они присоединялись во время некоторых, часто повторяющихся припевов, весело подтягивая и, возможно, что-то искажая.

Испанский Дастина оказался безупречным, потому что он пел вместе со всеми и даже взял в руки гитару и тоже что-то сыграл.

– Алехандро считает, что ты «ла максима», – прошептал Ричард ей на ухо.

От его дыхания исходил слабый запах виски, приятно наполнявший ее ноздри.

– Да. У него хороший вкус, – Тори почувствовала, как Ричард сжал ее руку, и теплая волна удовольствия заполнила ее.

– Выходи за меня замуж, – мягко прошептал он, прижимаясь к ее шее кончиком носа. – У них здесь на ранчо есть своя собственная часовня, служба завтра утром. Мы одолжим священника и попросим его нас обвенчать.

– Мы не католики, – напомнила ему Тори, невольно вздрагивая, когда он поцеловал ее за ухом.

– Ну что ж, тогда мы обратимся.

– Я не хочу обращаться.

– Ну тогда я дам ему немного песо.

– Ты не можешь подкупить священника.

– Посмотри на меня.

– Ричард, ты сумасшедший.

– Угу, я знаю. Но все равно выходи за меня замуж.

– Мы даже не знаем друг друга.

– В этом есть что-то возбуждающее. Я знаю, что буду любить в тебе все то новое, которое будет мне открываться.

Тори рассмеялась, снова отрываясь от земли и витая в облаках, набирая скорость все быстрее и быстрее, слишком наполненная вином и хорошей едой, слишком напитавшаяся субстанцией латиноамериканской музыки и фантазиями, при этом в душе оставаясь несгибаемой реалисткой. Хотя она не доверяла его торопливости, предложение было головокружительным.

– О'кей. Что тебе нужно сначала узнать обо мне? – с участием спросил Ричард, поворачиваясь набок, чтобы видеть ее лицо.

– Я не знаю, – ответила она.

– Спроси меня что-нибудь. Я буду таким откровенным, как ты захочешь, но только выходи за меня замуж. – Его глаза цвета морской волны мерцали и заставляли ее улыбаться, вызывая образ рая, уединенной бухты где-то в Карибском море – теплой, безопасной и полной невообразимых удовольствий.

«Я хочу любить этого человека, – думала она, – я хочу доверять ему».

– Скольким еще женщинам ты делал предложение? – спросила она.

– До моего шестого дня рождения или после? Между четырьмя и пятью годами я действительно сделал предложение, – признался он.

Она играла волосами на его затылке, длинными и красивыми.

– А что произошло потом?

– Я влюбился в динозавров.

– А потом?

– В космос.

– А потом?

– В модели автомобилей.

– А потом?

– В «Битлз».

– А теперь?

– В тебя, – сказал он, целуя ее в чувственные губы. – Выйдешь за меня замуж?

– Если все будет так же хорошо в Мачу Пичу, возможно, выйду, – ответила Тори, чуть ли не до смерти пугаясь безрассудства своих слов.

Она чувствовала, как Дастин Брент смотрел на нее, когда Ричард шептал ей на ухо, что не может дождаться, когда они попадут в свою комнату, чтобы заняться с ней любовью. Господи, что если она вернется из путешествия домой уже замужней? Миссис Ричард Беннеттон. Тори Беннеттон. Или она оставит свою собственную фамилию? А дети? Захочет ли он еще иметь детей? О чем она вообще думает? Честно говоря, она не знала о нем ничего за исключением того, что он сам позволил ей знать о себе. Она еще не покончила с Тревисом. Она благосклонно принимала заигрывающие взгляды Дастина Брента, которые он бросал на нее весь вечер. Он явно ее заинтриговал.

– Ты слишком много думаешь, – сказал ей Ричард, и она удивилась: не знает ли он ее лучше, чем она думает?

– Есть ли желающие на ночную прогулку? – спросил Алехандро, откладывая гитару и поднимаясь на ноги, чтобы пересчитать тех, кто откликнулся. – Мои лошади великолепны ночью, во время полнолуния…

Было несколько неисправимых романтиков, которые не могли пропустить такой случай, и Ричард в том числе. Тори была удивлена, когда он выскользнул из гамака и подхватил ее на руки, вызываясь за них обоих. Это было ужасно романтичное намерение, и она чувствовала себя заряженной возбуждением и новизной, наблюдая, как рабочие ранчо раздают куртки и фонарики. Она посмотрела, кто еще собрался на прогулку. Игнасио со своей женой Литой, Мариана, Климента, Алехандро. И, что произвело на нее особое впечатление, Дастин Брент.

Самые энергичные из гостей забрались на великолепных животных, которых рабочие фермы привели для них, и вся кавалькада, экипированная фонариками и серебряными флягами, отправилась в дивную лунную аргентинскую ночь.

ГЛАВА 18

Сьюзен так напряженно работала, что уснула в библиотеке юридической фирмы, положив голову на толстую стопку компьютерных распечаток. Очки съехали на кончик носа. Юридические тома, снятые с красивых ореховых книжных полок, были разбросаны по огромному столу для заседаний. Здесь же валялись дела ее клиентов, ее собственные записи, диктофон и около десятка карандашей – все сломанные, потому что ей было лень все время их точить.

Чья-то рука потрясла ее за плечо, возвращая из царства сна, и ей пришлось зажмуриться от солнечного света раннего утра, бившего в глаза и мешавшего сориентироваться в роскошной овальной комнате.

– Сьюзен? – Это был мистер Кригл, один из компаньонов, чья фамилия печаталась в шапке фирменных бланков. Невысокий забавный человечек, лысоватый, с приятной улыбкой. – Боже милостивый, что вы здесь делаете? Вы на фирме всего лишь несколько месяцев, выслуживаетесь, чтобы поскорее попасть в компаньоны, или поссорились с дружком? – спросил он ласково.

Сьюзен взглянула на него, поправляя очки и чувствуя, что краснеет.

– Сначала я должна завести дружка, – пожаловалась она. – Нет, я просто хотела довести дело об общем кабеле до конца, так как знала, что все равно не смогу уснуть, пока не закончу.

– Мне кажется, это не так. Вы спали как ребенок.

Сьюзен посмотрела на беспорядок вокруг себя, просто чтобы убедиться: ей не приснилось – она действительно покончила с этим делом.

– Не приснилось, – сказала она с сонной улыбкой, показывая на работу перед собой. – Контракты по делу об общем кабеле готовы!

Чувствуя себя разбитой, но довольной завершением работы, она посмотрела на часы и вздрогнула.

– Семь тридцать. Пора бежать домой, чтобы успеть принять душ.

Она на секунду задумалась и спросила:

– Эй, а что вы здесь делаете так рано, Кригл? Выслуживаетесь, чтобы продвинуться по службе? – передразнила она старшего компаньона.

Он ухмыльнулся и объявил, что его очаровательная супруга, прислонившаяся к двери за спиной Сьюзен и выглядевшая ослепительно, энергично, беззаботно, одетая в стиле вестерна в шикарные коричневые замшевые джинсы и рубашку, отправляется отдыхать на курорт с минеральными водами Голден До.

– Сьюзен, вы знакомы с Лиз? – спросил он, когда Лиз приблизилась к ним.

– Конечно. Привет! – сказала Сьюзен со смущением, представляя себе, как ужасно выглядит после бессонной ночи.

Она чувствовала себя ужасно и мечтала, по крайней мере, прополоскать рот и накрасить губы.

«О, дьявол», – пронеслось у нее в голове.

– Тедди понадобилось, чтобы я подписала кое-какие бумаги, – объяснила Лиз. – Мы как раз купили место в Аспине. Вам нужно как-нибудь приехать к нам покататься на лыжах. Может быть, я смогу найти для вас приятеля.

Ее блестящая помада имела желтый оттенок, который сочетался с серьгами, идеальные зубы выглядели так, будто она полировала их у дантиста каждую пару месяцев.

– Основное занятие Лиз – сводничество, – сказал Кригл.

Сьюзен вежливо улыбнулась, когда явно счастливая пара собралась уходить из библиотеки рука об руку, чувствуя, что ее охватывает изнеможение. Кригл, задержавшись, снова положил руку на плечо Сьюзен и с теплотой сжал его.

– Я бы посоветовал вам пойти домой вздремнуть и не приходить часов до одиннадцати. Но потом вы понадобитесь мне. У одного из наших клиентов – большие неприятности: забастовка на фабрике. Ситуация обострилась. Диксон занимался этой проблемой, но его жена примерно час назад родила, а я боюсь, что вы понадобитесь на фабрике уже сегодня. Я проинструктирую вас, как только вы вернетесь. Да, и лучше не берите собственную машину. Оставьте вашей секретарше записку, чтобы она взяла для вас машину напрокат. Похоже, дело приобретает серьезный оборот…

Сьюзен привыкла к серьезной обстановке в поле, а не на фабрике. Его предупреждение удивило ее. Но, с другой стороны, после всей этой скучной бумажной работы, которую она выполняла, ей, видимо, будет полезно сменить темп.

– Тедди, дорогой, я терпеть не могу торопить тебя, но я опаздываю, – сказала Лиз извиняющимся тоном.

Теперь была ее очередь посмотреть на часы.

– Извини, любимая. Сьюзен, мы поговорим с вами позже.

– Конечно. Никаких проблем.

Сьюзен сдержала зевоту, глядя в спины исчезающей за дверью супружеской паре. До нее доносился мелодичный беззаботный смех Лиз и стук ее палевых замшевых ботинок по дощатым полам офиса. Лиз и Сьюзен были примерно одного возраста, и Сьюзен с удивлением обнаружила, что завидует. Иметь профессию для Сьюзен было так необходимо, так важно. Ради этого она принесла в жертву свой брак; она принесла в жертву лучшую часть своей жизни. Но сейчас, сидя здесь, смертельно усталая, не в состоянии двинуться с места, думая о своей сверстнице, она вдруг спросила себя: кто из них выбрал лучший путь, чья жизнь была богаче и полнее. В эту минуту Сьюзен казалось, что тут не о чем спорить.

Что уж интересного и приносящего удовлетворение во вкалывании до упаду, в должности адвоката, в засыпании над скучными и длинными документами? Вообще-то, Пейдж была права. Как прекрасно позволить кому-то другому делать всю работу, а самой просто наслаждаться жизнью, развлекаться и ни в чем не нуждаться. Жену Кригла едва ли можно было обвинить в том, что она ничего не делает. Она развернула бурную деятельность в Музее современного искусства, поддерживая начинающих художников. Она сама была талантливым керамистом. И всегда выглядела идеально, имела возможность летать в Европу покупать последние коллекции модельеров, у нее было время, чтобы овладеть языками тех стран, по которым она путешествовала, время читать «Лoc-Анджелес Таймс» и «Нью-Йорк Таймс» от корки до корки, быть в курсе всех событий и успевать читать новые книги. У нее было время справиться с семнадцатью впечатляющими препятствиями на площадке для игры в гольф, кататься на лыжах и играть в теннис, принимать участие в увлекательных мероприятиях и растить двоих обожаемых детей.

А у Сьюзен была карьера. Это все. Это, да еще глаза, воспаленные от изнурительной ночной работы.

* * *

За то короткое время, которое понадобилось Сьюзен, чтобы добраться домой, принять душ, одеться и проглотить завтрак, солнце исчезло за густыми, быстро двигавшимися свинцовыми тучами, готовыми каждую секунду разразиться ливнем.

Вылетев за дверь, она столкнулась с Марком, который как раз приехал на своем мотоцикле в видавшем виде шлеме на великолепной голове с золотыми кудрями, выбивавшимися из под шлема. Он поцеловал ее в мимолетном приветствии, как будто забыл о том, что разбил ее сердце.

– Ты выглядишь фантастически, – сказал он, хватая ее за руку и задерживая на мгновение, преодолевая ее сопротивление.

«Тогда почему ты гуляешь с моей подругой, а не со мной?» – хотела она огрызнуться, но вместо этого улыбнулась и беззаботно его поблагодарила, в душе благодаря того, кто выдумал макияж, скрывший, к счастью, бессонную ночь.

На ней был легкий белоснежный костюм – копия модели этого года от Шанель, по крайней мере, так утверждала продавщица. Ее портфель добавлял как раз недостающий штрих, придавая чувство уверенности.

– Мы с Пейдж сегодня вечером идем в кино. Хочешь к нам присоединиться? – спросил он, провожая ее до машины и открывая дверцу.

– Спасибо. Но, возможно, мне придется сегодня работать допоздна, – ответила она, залезая в машину.

– Ты так никогда не поймаешь подходящего миллионера, если будешь продолжать работать по вечерам, – подколол он ее, их глаза встретились через две пары очков.

Его голубые глаза заставили ее подумать о голубоглазых, но дальнозорких детях, которые могли бы у них быть.

– Возможно, что я как раз сейчас отправляюсь на встречу с одним из них, – отрезала она и тут же пожалела о своей резкости.

Марк, как всегда милый, закрыл за ней дверцу, подобрав ее юбку так, чтобы не прищемить. Она знала, что будет весь день помнить ощущение его руки, скользнувшей вдоль ее бедра и коснувшейся колена.

Даже несмотря на то, что он, возможно, как раз сейчас поднимается по лестнице, чтобы развлекаться с Пейдж. Черт бы их всех побрал. Особенно Пейдж.

Всего час спустя она подъезжала к «Сити оф Коммерс» во взятой напрокат «тойоте». Стеклоочистители с подогревом едва справлялись с потоками дождя.

Проинструктированная Криглом по поводу ее задания, Сьюзен чувствовала некоторую нервозность, возбуждение и удовольствие одновременно. Как выяснилось, она ехала на встречу с одним из тех подходящих миллионеров, по поводу которого и проехался Марк, хотя шансы на то, чтобы его поймать, были невелики.

Ее целью была фабрика, которая производила из стеклопластика контейнеры для гидропоники, катамараны, виндсерферы, доски для серфинга и прогулочные лодки. Ее клиентом и владельцем фабрики, как выяснилось, был никто иной, как друг Джорджа и Кит, сосед Сьюзен за недавним застольем в их доме, «крыса», который так и не попросил у нее номер телефона и не позвонил. Ей было интересно, как он отреагирует, когда увидит ее. Господи, Лос Анджелес превращался в такой же маленький городишко, как Стоктон.

По словам Кригла, на фабрике Джека Уэллса происходили серьезные волнения. Всего пару месяцев назад рабочие Джека проголосовали за то, чтобы ввести тимстерские профсоюзы, выдвинув претензии по поводу небезопасных условий труда, пристрастного отношения, отсутствия медицинского страхования, низкой оплаты, и теперь администрация вела судорожные переговоры с разгоряченными профсоюзами, а рабочие начали забастовку, потому что администрация и профсоюзы не могли прийти к соглашению.

Напряженность нарастала с каждым днем, потому что грузовики со штрейкбрехерами продолжали пересекать пикеты, возбуждая все большую ярость забастовщиков и накаляя обстановку, которая явно выходила из-под контроля.

Неудивительно, что позиция Джека в отношении профсоюзов была такой непреклонной. Возможно, поэтому он пренебрег ею, вяло предположила она, осознавая на чьей стороне на самом деле ее симпатии.

Все личные переживания по поводу Джека Уэллса и Марка вылетели у Сьюзен из головы в тот момент, когда она подъехала к фабрике. Она поняла, что попала почти в военную зону. Настоящий кромешный ад, с криками и воплями, с булыжниками пролетариата. Шумная толпа разъяренных забастовщиков разломала контейнер с досками для серфинга, перевернув при этом грузовик, другие в это время били бутылки на дороге, уже засыпанной слоем острых осколков, чтобы преградить путь бронированным грузовикам, привозившим штрейкбрехеров.

Сьюзен как раз решила развернуться и убраться отсюда к черту, думая, что никогда не сможет пробраться через этот бедлам в здание невредимой, когда неожиданно один из бронированных грузовиков выскочил сзади на скорости около сорока миль в час и заставил ее отклониться в сторону. В результате она, чуть не врезавшись в толпу пикетчиков, с грохотом наскочила на один из мусорных ящиков, в котором вспыхнул огонь.

Огонь привел ее в ужас, и она попыталась выбраться из машины, но не смогла. Дверь оказалась заперта, и Сьюзен не могла сообразить, как ее открыть. Где находилась кнопка или защелка в этой чертовой машине? Люди стучали ей в окна; кто-то разбил окно со стороны пассажира, чтобы открыть дверь; подтащили шланг, из которого лилась вода; ее жизнь была в опасности, а она никак не могла справиться с замком ремня безопасности. Шум был почти таким же пугающим, как и языки пламени, начавшие лизать ее машину спереди. Ей было трудно дышать, хотя она не могла сказать точно – из-за дыма или из-за паники, вызванной мыслью о приближающейся катастрофе и страхом, что машина сейчас взорвется.

Она вспомнила, как думала о том, что ей необходим белый флаг, чтобы благополучно выбраться отсюда. Вспомнила, как беспокоилась о бумагах в своем портфеле и о письме от матери, полученном утром, которое еще не успела прочитать, а потом все исчезло, и она уже ничего не помнила.

– Чувствуете себя лучше?

Сьюзен сидела в простом фабричном кабинете, не намного больше ее собственного, выглядевшем небрежно благодаря старомодному серийному конторскому столу и скучным стенам, завешанным фотографиями и рекламными плакатами разнообразной продукции, которую производила компания Джека Уэллса. Окна были обращены во внутренний двор фабрики, где шум, видимо, был совершенно оглушительный, потому что на головах рабочих красовались специальные наушники.

Сам Джек Уэллс сидел рядом со Сьюзен, прикладывая полотенце со льдом к ее лбу. Она попыталась унять дрожь в руках, неуверенно держа пластиковую чашку, заполненную водой, кивнула и смущенно улыбнулась.

– Я в порядке. Мне немного неловко, но я в порядке.

Он убрал импровизированный пузырь со льдом и положил его на стол.

– Неловко? Почему вам неловко? Эти ребята – маньяки. Я не могу поверить, что ваша фирма послала сюда именно вас, особенно после всего того, что происходило здесь на прошлой неделе…

Сьюзен хотела поспорить. В конце концов, это была ее работа, и все произошло вовсе не потому, что она женщина, как он настаивал, а потому, что она ехала в миниатюрной «тойоте», а не в чудовищной бронированной машине. То же самое могло случиться и с Джо Диксоном – ее коллегой, который вел основную часть переговоров с профсоюзами. Но Джек опередил ее, убирая лед и улыбаясь, поняв о чем она думает.

– О'кей. Возможно, у Диксона дела обстояли бы ненамного лучше. Просто у него не такой симпатичный и уязвимый вид, поэтому мы бы не так суетились вокруг него. Я бы сказал ему, чтобы он сам держал этот чертов пузырь со льдом.

Джек снова ухмыльнулся. Он был одет как один из рабочих: в короткую прямую куртку из шотландки, неряшливые джинсы и бадвейзерскую кепку, сдвинутую на макушку, – вид определенно более соответствующий ему, нежели тот хорошо подогнанный вечерний костюм, в котором она видела его на обеде у Кит. Рукава рубашки были закатаны, и она смогла хорошо разглядеть татуировку на его предплечье, хотя смысла рисунка разобрать так и не смогла, уловив только, что он явно восточный и весьма экзотичный.

– Похоже, что вам в любом случае придется терпеть меня какое-то время несмотря на то, что я женщина, – сообщила она ему. – Джо приедет завтра и передаст мне дела. Со следующей недели он берет месяц декретного отпуска.

– Декретного отпуска? Как это понять? – спросил Уэллс, воспринимая ее слова как шутку.

– Теперь все по-другому, – напомнила она ему, делая глоток воды и чувствуя, что, наконец, начинает приходить в себя. – Его жена – гинеколог, и ей труднее, чем ему, взять отпуск. Роды у нее продолжались всего два часа, она себя прекрасно чувствует и готова приступить к работе. Юридическая фирма предоставляет два месяца декретного отпуска всему своему женскому персоналу, так что сегодня утром Джо попросил половину этой привилегии.

– А как насчет всех этих модных кормилиц и нянек?

– Джо думает, что первые месяц или два являются решающими для того, чтобы ребенок привязался к родителям. Он не хочет, чтобы в это время рядом с малышом был чужой человек. На самом деле мы все находим это очень забавным.

Сьюзен поморщилась, снова ощутив холод пузыря со льдом. Она забрала его из рук Джека и положила на стол.

– У вас будет великолепная шишка, – поставил он диагноз, пальцами исследовав ее лоб.

Она взяла с его стола металлический нож для разрезания почты и, повертев лезвие, смогла разглядеть в нем свое отражение. Как и следовало ожидать, ее лоб опух и посинел, но она прикрыла его, быстрым движением поправив челку.

– Какая шишка? – спросила она, непринужденно дожимая плечами, и они оба улыбнулись.

– Итак, мы опять беседуем на «детские темы», – сказал он.

Напоминание о том вечере, когда он пренебрег ею, не спросив номер телефона, застали Сьюзен врасплох, но она рассмеялась несмотря на раненное самолюбие.

– Честно говоря, Сьюзен, принимая во внимание всю ожесточенность и беспорядок, я все равно не понимаю, почему ваша фирма не заменила Диксона мужчиной, – сказал Джек с предельной для него дипломатичностью. – Я серьезно. Обстановка действительно накалилась. Вы видели, что здесь происходит.

Сьюзен незаметно взглянула на газетную вырезку в рамке, где Джек был снят посреди дикого пляжа в окружении группы нетерпеливых, широко улыбающихся китайцев в соломенных шляпах. Пара досок для серфинга, воткнутые в песок, придавали фотографии особый акцент. Подпись под фотографией гласила: «Серфинговая дипломатия приходит в Китай».

Он проследил ее взгляд, ожидая ответа.

– Хотите – верьте, хотите – нет, но я ас по части трудовых вопросов, – ответила она, улыбаясь, чтобы смягчить хвастливость ответа.

Однако немалую роль сыграло и то, что она сама хотела заняться этой работой. Ей надоело торчать в офисе и возиться с бумагами. Ей хотелось получить возможность проявить себя.

– Подождите несколько дней, а уж потом будете жаловаться, – жестко, но дружеским тоном предложила она.

– Я не жалуюсь. Не сомневаюсь, что вы ас в трудовых вопросах. Просто мне не хотелось видеть вас искалеченным асом. Одного пролетарского булыжника вашей голове вполне достаточно, – добавил он, дотрагиваясь до пульсирующего памятного подарка, который она уже имела.

– Просто думайте обо мне как об одной из этих маленьких, выносливых, отчаянно храбрых «тоннельных крыс», – пошутила она, внимательно наблюдая за его реакцией.

Он поднял руки и откинулся назад на стуле, смирившийся, но недовольный.

– «Тоннельная крыса», да? По-видимому, это должно означать, что мне придется одолжить вам мой знак отличия тоннельных крыс и широкополую шляпу.

– Приятно слышать. Какого цвета шляпа? – спросила она радостно, потому что по довольному изгибу его тонких губ могла видеть, что, в конце концов, справилась с ним.

– Она очень пойдет вам. И я должен сказать, адвокат, мне нравится ваше мужество.

Сьюзен действительно хотелось быть такой мужественной, какой она сейчас казалась. Будет нелегко. Она всего лишь обыкновенная, стеснительная Сьюзен. Это сложившиеся обстоятельства сделали ее стойкой.

– Что это значит: «Серфинговая дипломатия приходит в Китай»? – спросила она, заинтересовавшись вырезкой на стене и его связью с Дальним Востоком.

– Около года назад я организовал экспедицию, чтобы привить серфинг на китайскую почву, первое серфинговое сафари, чтобы произвести впечатление на народную республику. – Джек глянул на фотографию, поправляя свою бадвейзерскую кепку. – Все происходило на острове Хайнань.

– Где это?

– У берегов северного Вьетнама. Между Тонкинским заливом и Южно-Китайским морем. Там множество замечательных девственных побережий.

– Внезапное падение спроса в Америке? – пошутила Сьюзен.

– Не смешно, – Джек ткнул пальцем в ее сторону.

Громкий телефонный звонок прервал их беседу, и они одновременно повернулись в его сторону.

– Джек, Малькольм Лир только что звонил из своего автомобиля. Он застрял в дорожной пробке, но сказал, что они находятся всего в двадцати минутах отсюда, – это был хриплый, прокуренный голос секретарши Джека.

– Представители профсоюза, – объяснил Джек.

Она кивнула, уже знакомая с действующими лицами, ожидавшимися на переговорах: представители тимстерских профсоюзов, Малькольм Лир – здоровенный парень с плохим характером и его тень, Бадди Клейтон – здоровенный, но абсолютно бесхарактерный, имеющий душу работника общественной благотворительной организации в теле головореза. Кроме того, ожидается комитет в составе четырех рабочих, которые отклоняют любые предложенные компромиссы, заводя переговоры в тупик. Джеку, очевидно, не терпелось всех их уволить, что было крайне сложно сделать законно. И, конечно, должен быть комитет от компании: сам Джек, его генеральный директор, Карлос Урайзер, и адвокат – раньше Джо Диксон, а теперь Сьюзен.

– В ближайшие тридцать минут совещание не начнется. Не желаете ли перед началом совершить небольшую экскурсию? – спросил Джек, поднимаясь со стула.

Сьюзен посмотрела на часы. Один из пунктов, который выделил Кригл, это собрать показания свидетелей о хулиганских действиях забастовщиков в пикетах, дополнить их показаниями штрейкбрехеров и профсоюзных деятелей. Компания пыталась уволить как можно больше забастовщиков, чтобы, изменить соотношение голосов, так как знала, что профсоюзы могут применить давление на штрейкбрехеров. Обвинительные заключения были решающими, так как рабочего нельзя уволить за забастовку, но можно – за хулиганские действия при пикетировании, и Джек этого не стеснялся: он хотел худших из зачинщиков поймать на месте преступления и сократить. Переговоры продолжались так долго, что в этот момент и профсоюзы, и администрация хотели прийти к соглашению и подписать договор.

Догадываясь, о чем она думает, Джек сказал, что она сможет получить показания завтра.

– Ничего не изменится, – заверил он ее. – Вы видели, что забастовщики делают сейчас, а теперь пойдемте посмотрим, что они должны делать на фабрике.

Последовав за Джеком из кабинета, Сьюзен улыбнулась, видя, как ему хочется показать огромное, четко функционирующее производство, полностью созданное им самим.

Сьюзен показалось, что за сорок пять минут экскурсии по фабрике с Джеком, который прихватил с собой радиотелефон и принимал по дороге десятки деловых звонков, она изучила все, что только можно было узнать о производстве контейнеров для гидропоники, катамаранов, прогулочных лодок, виндсерферов и досок для серфинга, наблюдая технологический процесс из застекленного коридора. Фабрика производила впечатление шумного красочного праздника, но рабочие трудились в темпе, казавшемся почти безумным.

Процесс производства контейнеров для гидропоники начинался с металлокерамических форм различных очертаний. Формы обрызгивались горячим жидким стеклопластиком, который бил из толстых шлангов. В этом цехе все были в масках. Запах, очевидно, был ужасным, а испарения опасными. Процесс требовал быстрых действий, потому что стеклопластик твердел почти мгновенно, что резко повышало вероятность брака, и это обстоятельство как раз и послужило одной из причин беспорядков, так как рабочие несли персональную ответственность за каждый дефект, каждый раз теряя в заработке, тогда как они считали истинной причиной несовершенные материалы, дешевую обмазку форм и их низкое качество. Формы, залитые стеклопластиком, убирались либо в нагретые комнаты, либо в печки для просушки. Затем, чтобы отделить стеклопластик от форм рабочие должны были накачивать воздух через тяжелые шланги между их стенками и изделием, заставляя с треском выскакивать высохший пластик.

Процесс производства виндсерферов и досок для серфинга Сьюзен нашла столь же завораживающим. Они начинались с неизменных огромных пенопластовых блоков, которые искусно шлифовались на специальном станке до требуемых очертаний. Затем листы стеклопластика натягивались на обработанный пенопласт, после чего раскрашивались в яркие цвета. В этой зоне поводом для жалоб рабочих послужило то, что пенопласт, используемый для производства виндсерферов и досок для серфинга, был продуктом переработки нефти, и пыль, создаваемая электрошлифовальными станками, была опасна для здоровья, как опасны любые нефтепродукты. Другим поводом для конфликта послужило низкое качество защитных перчаток, которые, когда их не было на складе, не выдавали вовсе, в результате при натягивании листов стеклопластика на формы частицы стекла въедались в кожу.

Наблюдая за суетливой активностью и потрясающей производительностью, Сьюзен как-то забыла, что снаружи шла забастовка. Едва ли было возможно затормозить дело Джека Уэллса.

Фабрика была существенно больше, чем казалась снаружи, и Сьюзен предположила, что Джек, наверное, славно живет на доходы от индустрии водных видов спорта Америки, причем гидропоника попала сюда как один из видов досуга. Она не могла удержаться от ощущения присутствия Пейдж за своей спиной, которая мысленно инвентаризировала производство и вычисляла прибыли.

Даже хуже того – Сьюзен так много времени провела с Пейдж что как бы слышала беззастенчивые слова подруги:

«Подумай о легкой жизни жены твоего босса – не измученной работой, прекрасно одетой, свободно путешествующей жене Кригла… Не несущей никакой финансовой ответственности. Свободной делать все, что она хочет. Свободной от монотонности и неотложности работы… Подумай о не измученной работой, прекрасно одетой, свободно путешествующей жене Кригла…», – неумолимо звучало недвусмысленное телепатическое сообщение Пейдж.

– Вот, возьмите парусную лодку, – сказал Джек, когда они закончили экскурсию.

Сьюзен не могла поверить размерам сувенира, который он ей предлагал.

– Вы знаете, как управляться с парусом?

– Да. Но я не могу принять это, – возразила она, пока он давал указания одному из рабочих упаковать для нее и отослать одну из парусных лодок.

– Вы не примете? – спросил он, с удивлением, не обращая внимания на ее протесты. – Где вы научились обращаться с парусами, если вы родились далеко от моря и приехали из лагеря трейлеров? Я рассчитывал предложить вам частные уроки, как бесплатное приложение.

Сьюзен почувствовала трепет удовольствия от того, что он помнил ее историю, и явно была польщена его предложением.

– В заливе Сан-Франциско, – ответила она. – Я сбегала туда на уикенды, когда училась на юридическом факультете. Но, честно говоря, Джек, я действительно не могу принять такой подарок.

– Почему нет?

– Я не знаю. Профессия не позволяет… – сделала она попытку, но они оба рассмеялись.

– Нет, профессия не позволяет опаздывать на наше совещание, – возразил он, показывая на настенные часы, которые свидетельствовали, что совещание должно было начаться уже пятнадцать минут назад. – Да, и скажите на фирме, что я, как заинтересованное лицо, прошу предоставить новоявленному папаше два месяца декретного отпуска, – добавил он. – Поскольку мы все кончаем работать в столь поздний час – совещания могут затягиваться до полуночи – то уверен, что гораздо лучше работать круглые сутки с вами… не в обиду Джо будет сказано, – пошутил он.

Сьюзен рассмеялась, чувствуя, что его улыбке трудно сопротивляться, и, не в силах удержаться, оглянулась на свою новую парусную лодку.

ГЛАВА 19

С того момента, как Ники Лумис увидел ее на танцевальной площадке, он знал, что они не только познакомятся, но и то, что это будет нечто большее, чем обычная встреча. Она напоминала ему самого себя, когда он был известен, как «молниеносный Лумис», – прекрасный принимающий с широким захватом команды «Грин Бей Пейкерс», готовый побеждать, готовый играть, выигрывать и любить так, что это всегда было чем-то запоминающимся.

Густая грива темно-русых волос, которые Пейдж непроизвольно откидывала с лица, дерзкая улыбка, сумасбродные зеленые глаза, цвета новеньких долларов, продолжали преследовать его со все большей настойчивостью.

Он не мог выкинуть из головы воспоминания о ней, о ее гладкой чувственной коже, изгибах фигуры и о том, как умело она использовала их, величаво двигаясь перед ним, и заставляя его чувствовать ее тело каждой своей клеточкой, так, что всего лишь один поцелуй, без которого он обычно старался обходиться, вернул его к тем дням, когда страсть, рвавшаяся наружу в его брюках, доставляла ему немало хлопот.

Он ненадолго задержался в ванной комнате: причесался, прополоскал рот бесплатным эликсиром, предлагавшимся отелем, помочился, произвел со своим членом несколько манипуляций для восстановления эрекции, чтобы надеть на него презерватив. Во всеоружии, с возбужденным и защищенным пенисом, с освеженным дыханием и готовностью трахать ее до умопомрачения, он появился из ванной комнаты в сладком предвкушении, что найдет ее нагишом, ожидающую его в постели, возбужденную, влажную и желающую.

Когда он обнаружил постель непотревоженной, а цветы на подушках не тронутыми, то предположил, что она в ванной комнате гостиной и присоединится к нему через минуту.

Он вспоминал, как лежа один, под прохладными простынями, поглаживая себя в ожидании ее, представлял ее восхитительное обнаженное тело, воображая, как она сидит верхом на нем, а в его ладонях покоится ее тяжелая грудь. Затем он представил ее здесь, вместе с двойняшками Боббси, три их великолепных тела, сплетенные вокруг него, поглощенные тем, чтобы доставить ему удовольствие: рыжая целует его член, блондинка – бедра, а Пейдж – губы, создавая бесподобные доспехи из ног, грудей и упругих задниц – завидная коллекция замечательных и разнообразных женских форм. Райское блаженство.

Он вспоминал, как его мысли перескочили на бизнес, к расписанию предстоящего хоккейного сезона, по поводу которого еще следовало принять какие-то окончательные решения, к сообщению об урагане, приближавшемся со стороны Мексики и грозившем затишьем в кассах на ближайшие ночные теннисные матчи.

Дождь и неприятные новости, свалившиеся на голову в один день, обеспечивали несварение желудка.

Через некоторое время заинтересовавшись, куда запропастилась Пейдж, Ники, в конце концов, вылез из постели и отправился в гостиную в поисках.

Он вспоминал свои мысли о том, что было бы очень в ее духе устроить что-нибудь безумное и буйное, чтобы распалить его страсть. Очередная игра, очередной сюрприз.

Он рисовал ее в своем воображении обнаженной, на меховой шкуре, расстеленной перед зажженным камином, или лежащей перед широким окном, освещенную лунным светом, пьющую шампанское прямо из бутылки, готовую вылить вино на его тело, а затем облизать его. Он ожидал обнаружить ее с шаловливым выражением на очаровательном лице, готовую играть и дразнить его до полного изнеможения.

Какое же потрясение он испытал, обнаружив, что она ушла, оставив его без нижнего белья, без смокинга, без всего, кроме рубашки с посланием, написанным помадой, которое должно было поставить его на место.

И ей это удалось. С полотенцем, обернутым вокруг талии, он сидел на кушетке, допивая шампанское и смеясь от души и с удовольствием. Он всегда был азартным игроком, поэтому принял и искренне оценил уловку Пейдж с удивлением и восторгом, желая ее даже больше, чем раньше.

С этой девчонкой придется изрядно повозиться, зато это внесет некое разнообразие, решил он, разглядывая комичный наряд, который она послала ему. Это было ее шоу, а он ошибочно решил взять инициативу в свои руки. Он посчитал, что она такая же, как и другие его маленькие поклонницы, к которым он привык и которые просто ложились на спину и раздвигали ноги, но Пейдж заставила его понять, что она не из таких.

Он принадлежал к тому типу людей, что восхищаются обокравшим его воришкой, если бы тот сделал это красиво. Он восторгался Пейдж, ее стилем и изобретательностью, ее нахальством.

С ним никогда не случалось ничего даже отдаленно похожего. Как она обставила все это с самого начала получив приглашение в его дом, как обрезала платье и каким образом послала ему отсеченную часть, как подменила его спутниц собой и наоборот, а затем преуспела в соблазнении его здесь, в этом номере, вплоть до этой прекрасно поставленной сцены.

По его терминологии, она привела его к себе в номер, чтобы переспать с ним. Но он ошибся в том, в чем был уверен. Он пытался взять инициативу на себя. Он действовал на автопилоте, когда залез на нее на кушетке, слишком грубо пренебрегая необходимыми предварительными ласками, преждевременно достав один из презервативов, а затем нанес ей удар самодовольными, бесчувственными замечаниями по поводу двойняшек Боббси.

Однако, будучи человеком, которому нравилось, когда его учили, он все-таки рассчитывал, что у него появится еще возможность узнать ее до конца.

Он перепробовал все. От портье «Шато Мармонт» ему, со смесью восхищения и разочарования, удалось узнать, что ее номер был зарегистрирован на имя Джо Смита.

Там не было телефонного номера, адреса или визитной карточки, ничего, наводящего на ее след. Это показалось ему удивительным, так как он был уверен, что она хотела быть найденной.

Служащий на стоянке утверждал, что на «астон-мартин лагонде», на которой она ездила, не было никаких табличек. Ники не мог оставить без внимания эту двухсоттысячедолларовую английскую машину. Кто эта девушка?

Удивленный и заинтригованный, он напряженно работал, терзая телефонную книгу, в которой, к тому же, не было оглавления, пуская в ход связи в департаменте автомобильного транспорта, в котором не обнаружилось записи о калифорнийском водительском удостоверении, когда-либо выданном Пейдж Уильямс. Он даже заставил свою секретаршу найти Стена Паркера, с которым Пейдж предположительно пришла на вечеринку. Но когда они дозвонились по телефону к нему домой в Филадельфию, тот заявил, что не знает никакой Пейдж Уильямс.

Позже, узнав, что Стен Паркер женат, Ники объяснил его заявление тем фактом, что семья его жены владела компанией, директором которой он являлся.

Ему вдруг пришло в голову, что Пейдж Уильямс – вымышленное имя, но инстинкт говорил ему, что оно настоящее. Она слишком натурально реагировала, когда к ней обращались. Имя ей подходило.

Он нашел любопытным, обнаружив, что они говорили только о нем и вообще не говорили о ней. Он не представлял себе, где она могла работать, и работала ли вообще. Где она жила, или кто ее друзья.

– Ты опять о своей Золушке? Я не могу дождаться, когда же, наконец, с ней познакомлюсь, – воскликнула очаровательная дочь Ники Лумиса Марни.

Они находились в его кабинете в «Стар Доуме», куда она заглянула, чтобы повидаться с отцом. Речь шла о фотографии таинственного наваждения ее отца, которую она выхватила у него из рук, смягчив свой жест поцелуем в щеку.

«Стар Доум», построенный Ники Лумисом около десяти лет назад, был расположен в Сан-Фернандо Велли, рядом со студией Бербенк. В его кабинете, расположенном внутри спортивного комплекса, царил беспорядок и гул. Люди бродили туда-сюда, чтобы посмотреть на расписание мероприятий, намечавшихся в «Стар Доуме», на отдельное расписание других стадионов и на информацию о рейтингах сетевого и кабельного вешания, передаваемую на большой экран. Прислоненный к старомодной, защитного цвета кушетке стоял окончательный вариант хоккейной афиши в натуральную величину, готовый к установке на улицах города и на бортах почти двух с половиной тысяч автобусов, разъезжающих по всему Лос-Анджелесу.

Большие цветные фотографии в темных деревянных рамках закрывали стены, отдавая дань уважения прославленной карьере Ники и его уникальному стилю жизни. Здесь были фотографии Макинроя, играющего в теннис, Ники, окруженного олимпийскими золотыми медалистами из команды Соединенных Штатов, Ники со своей хоккейной командой звезд Лос-Анджелеса «Гарлем Глуберотерс», Ники, запечатленный вместе с Питом Роузом из «Цинциннати Редс». Еще пара более потрепанных фотографий изображала Ники в молодости – на одной он совещался со своими товарищами по «Грин Бей Пейкерс», а на другой – стоял обнявшись с мужчиной, годившимся ему в отцы, известным тренером Винсом Ломбарди. Даже кумиры имеют своих кумиров, и Винс Ломбарди был кумиром Ники Лумиса.

Вставленный в рамку разворот из специального выпуска «Лос-Анджелес Мэгэзин», посвященного знаменитостям и их личным тренерам, с великолепной фотографией Ники в спортивных трусах просевшего под штангой, демонстрировал его навязчивую идею оставаться в форме.

Ники откинулся на стуле, поворачиваясь в сторону своей дочери, которая с любопытством рассматривала фотографию Пейдж. Он нашел ее в стопке пробных отпечатков фотографий, которые были сделаны на той самой вечеринке в его доме.

Обе женщины были примерно одного возраста, обе красивые, яркие и умные, и при этом совершенно не походили друг на друга. Как ему казалось, у Пейдж были «уличные» мозги, она была такой же упрямой и необычной, как и он сам, любила риск, соперничество и предпочитала жизнь на грани, тогда как Марни была изнеженным, мягким и чрезвычайно светским продуктом его денег, речь и манера держаться выдавали ее принадлежность к привилегированной, денежной, интеллектуальной элите.

Отец и дочь взаимно восхищались друг другом. Марии мирилась с часто приводящими в смущение выходками своего отца, бесконечным потоком женщин, которые были в два раза моложе его, с тем, что он бросил ее мать; а Ники мирился с пуританским снобизмом своей дочери. Такие непохожие, они, тем не менее, были лучшими друзьями. Он рассказал ей все о Пейдж, и, несмотря на свою недоверчивость, его холеная, с золотисто-каштановыми волосами дочь была охвачена таким же томительным ожиданием, как и он.

– Может быть, ты просто ей не понравился, папа, – поддразнивала его Марни, играя поясом кожаного брючного костюма, который они недавно вместе купили в Италии.

Он был такого же цвета, как почти флуоресцирующие глаза Пейдж.

– Возможно, ты оказался не таким жеребцом, каким себя зарекомендовал, – безжалостно терзала она его с веселым подмигиванием.

Ники хлопнул свою дочь по попке и засмеялся.

– Нет. Как раз в этом вся проблема. В том, что я был таким жеребцом…

– Да, ты продолжаешь говорить так, но ты же понимаешь, что стареешь… Тебе скоро шестьдесят… Или, может быть, ей не понравилось, как ты целуешься…

– Ей понравилось, как я целуюсь, ты, маленькая острячка, – отмахнулся он, приглаживая волосы на лысеющей голове.

– Я думаю, она продолжила с кем-нибудь побольше и получше…

– Ах ты маленькая сучка. Как я мог вырастить такую сучку?

– На самом деле я просто ревную, папа. Обычно они совершенно не занимали твои мысли. А теперь у тебя на столе ее фотография. И при этом – ни одной моей фотографии…

– Принеси мне какую-нибудь. Я положу ее на свой стол.

Марни оглядела беспорядок на столе.

– Да, где?

Ники улыбнулся и отодвинул некоторые вещи в сторону, освобождая на столе место и накрывая его ладонью.

– Может быть, это была просто шутка, – предположила Марни, снова возвращаясь к разговору о Пейдж Уильямс, – сыгранная одной из твоих девчонок, о которой ты никогда не вспоминал. Как та, мать которой продолжала звонить и умолять, чтобы ты еще раз встретился с ее драгоценной Мери Джейн…

– Ее звали Мери Джейн? Я думал, это была Сью.

– Мери Джейн, Сью Эллен… – Марни бросила фотографию Пейдж обратно на стол Ники.

Он подобрал ее, улыбаясь, так как любил на нее смотреть.

– Шутка, да? Если это была шутка, тогда в чем ее изюминка?

Марни минуту размышляла, отведя глаза в сторону. Вдруг в ее взгляде появилось любопытство.

Ники, проследив за ее взглядом, повернулся в сторону двери в тот момент, когда его секретарша вносила смокинг, который Пейдж увела у него, аккуратно упакованный в пластиковый пакет химчистки. К нему прилагался сверток, содержавший все остальное, что было на нем в ту ночь.

– Эта девочка неплохо развлекается. Возможно, она прослушивала твой кабинет… – ехидно отметила Марни пытаясь поймать его взгляд.

– А в приемной располагается передающая станция, – добавил Ники, разглядывая ярко-синюю надпись поверх чистого пластикового футляра, к которому была прикреплена квитанция.

Он оторвал ее и расстроенно, но без удивления, обнаружил, что в нее были вписаны его собственные имя и адрес.

– Ну вот, теперь мы знаем, что она не просто украла твой смокинг, папа, – сказала Марни, забирая у него из рук вычищенный смокинг и унося его, чтобы аккуратно повесить в стенной шкаф.

Заинтригованный и развлекаясь игрой, Ники смял квитанцию и бросил ее в мусорную корзину, задумчиво развалившись на стуле и машинально рисуя на кроссворде, лежавшем перед ним.

– Подожди минутку. Дай-ка я попробую, – сказала Марни, доставая и расправляя смятую квитанцию, а затем, придвинув к себе телефон, набрала номер.

– Ничего не выйдет, – сказал ей Ники, скорее довольный, чем разочарованный, но она только улыбнулась ему в ответ. – Вряд ли у них есть информация… откуда им знать, кто она такая.

Марни приложила палец к губам.

– Ш-ш-ш, – приказала она, хотя уже не так уверенно.

Ники откинулся на стуле и смотрел на нее, вполуха слушая переговоры дочери со служащими химчистки, которые, как он и предполагал, ничего не знали. Это лишь подтверждало то, насколько хорошо он узнал Пейдж Уильямс, которая, как бы то ни было, к настоящему моменту оставалась не выслеженной.

Она играла с ним, и это было бы слишком просто, если бы он мог выследить ее таким образом. Она готовилась к новому ходу. Возможно, она вернула смокинг только для того, чтобы напомнить о себе. Возможно, она даже еще не решила, что именно придумать для следующей встречи. Но он не сомневался, что, когда она решит, это будет более впечатляющее, чем химчистка.

* * *

– Любой женщине, захотевшей привлечь его внимание, необходимо как минимум возглавлять клуб болельщиков, быть проституткой и потрясающе готовить, – определила Пейдж после трехнедельных обширных исследований на тему Ники Лумиса.

Следя одним глазом за видеофильмом с Джулией Чайлдс, вставленном в переносную видеосистему на кухне, Пейдж взбивала белки, пытаясь освоить приготовление беспроигрышного суфле, и одновременно изучала основы футбола по одной из спортивных книг, которые взяла в библиотеке. Она вздохнула, теряя терпение.

Белки не желали образовывать легкие воздушные пики и увеличиваться в объеме, мало этого, она сомневалась, что за один месяц, который она отвела себе для «повышения квалификации», сможет поглотить достаточное количество материала о спорте, чтобы оправдать задержку в развитии их отношений с Ники.

На следующий день после встречи с Ники, Пейдж отправилась прямо в библиотеку, где набрала кучу литературы по спорту, полагая, что если она хочет поймать «Мистера Короля Спорта», то должна, по крайней мере, как следует знать спортивную терминологию.

Она уже просмотрела то, что касалось баскетбола и хоккея, взявшись сперва за них, потому что именно в этих видах выступали команды Ники.

Текущая информация, сплетни индустрии спорта, типа: кто кому был продан и почему; проблемы жалования, допинга, проблемы личности – все это Пейдж собирала из телевизионных передач, журналов и газетных статей.

Книга по футболу, которую она сейчас читала, о Винсе Ломбарди, которым она особенно интересовалась с тех пор как узнала, что Ники не только играл у этого великого, ныне покойного тренера, но и что тот помог ему в обустройстве жизни. Не было ни одного интервью, в котором бы Ники не обожествлял своего старого тренера, приписывая ему успех, которого он достиг за последние годы.

Но, к сожалению, книга была гораздо суше, чем человек.

Глава первая: «Игра в линии защиты… Защита флангов и отход к линии ворот…»

Длинные скучные рассуждения заставили Пейдж перейти сначала к главе второй, затем к третьей, а затем снова к первой главе, где она углубилась в изучение, основ и технических приемов спорта, за что отвечает каждый игрок, в тонкости подготовки чемпионов.

Полузащитники, боковые защитники, центральные защитники, принимающие. Проход, прием паса, перехват паса, атакующая игра, особые команды.

Она сосредоточилась на паре иллюстраций, пытаясь разобраться в смысле диаграмм, читая те же самые подписи еще и еще раз, пока наконец до нее не начало что-то доходить.

Боже милостивый, разве не могла она найти Мистера Короля Моды, Мистера Короля Музыки, Мистера Короля Кино или вообще что-нибудь иное, кроме Мистера Короля Спорта?

– А сейчас… – раздражающий голос Джулии Чайлдс на заднем плане снова привлек внимание Пейдж. – Когда ваши белки уже совершенно пенистые и крепкие… как у меня… – инструктировала она.

Пейдж озабоченно отвела взгляд от белоснежной стряпни Джулии Чайлдс, чтобы посмотреть на свою белесую слякоть в медной миске, и нахмурилась. Расстроенная, она выключила электромиксер и отодвинула миску в сторону, внимательно слушая дальнейшие указания. Они с Джулией охлаждали шоколадную смесь, каждая у себя на столе, и ожидая следующего шага, Пейдж пошла за своей порцией, удивляясь, почему в ее соусе появились комочки, тогда как у Джулии он был гладким, как пудинг, и не понимая, зачем вообще затеяла готовить суфле.

Только лишь потому, что она прочитала о том, как Ники любит покушать? Может быть, он любитель мяса с картошкой. Может быть, он ненавидит сладкое и воздушное, предпочитая что-нибудь такое, во что можно вонзить зубы. Ведь он спортсмен, а не беспечный гурман. Возможно, ему нравится простой старый шоколадный кекс, творожный пудинг и пирог с кремом.

Кроме того, рука начинала болеть оттого, что она слишком долго держала ее над миской, круговыми движениями взбивая белки.

Прошло почти две недели с того момента, как Пейдж вернула Ники его смокинг, и в ней уже начинало расти беспокойство по поводу того, чго она еще не придумала, каким будет ее следующий шаг. Каждый день она ломала голову, выдумывая различные планы, а затем отбрасывая их.

Она хотела появиться с чем-то оригинальным, с чем-то что заставит его смеяться, возможно, с чем-то, связанным со спортом.

Вот если бы она знала, как играть в хоккей, и смогла бы выступить за его команду, думала она, выливая шоколадный соус и непристойного вида белки в раковину, а заодно и махнув рукой на футбольный опыт Винса Ломбарди.

– С меня достаточно твоего неопускающегося суфле, Джулия, – громко с иронизировала она, выключая видеосистему и печку и возвращаясь в гостиную, посмотреть новости. – Теперь все, что у меня осталось, это беспорядок, причем именно в тот день, когда у прислуги выходной.

Захватив с собой горсть орехов, она откинулась на мягкие подушки, глядя на Джери Данфи, но практически его не слушая. Раз уж она взялась придумать что-нибудь для Ники, то могла размышлять об этом часами, продолжая заниматься какими-то делами, а внутри пребывая в трансе, сосредоточенная на одной проблеме.

«Ники. Когда, где и как». Она решила обратиться за работой в его офис, воображая, как он обнаружит, что она там работает – его исчезнувшая Золушка чудесно появляется снова на коммутаторе или за рулем одного из лимузинов его коллекции в качестве шофера, с волосами, упрятанными под фуражку. Но затем она решила, что не хотела бы быть одной из череды авантюристок, пытавшихся соблазнить своего босса.

Совершенно измучившись, она даже несколько раз проезжала мимо его дома, видела его дочь и сына, которых узнала по фотографии к статье, посвященной его семье, надеясь, что визуальный контакт натолкнет ее на какую-нибудь продуктивную идею. Со смехом она представляла, как они будут говорить ей «мама». Забавно. Она также сходила в несколько ресторанов, в которых он часто бывал: «Пальмовая ветвь», «У Мортона» и «У Джимми», надеясь увидеть его там, хотя еще и не готовая к тому, чтобы позволить ему увидеть себя.

Звонок в дверь заставил Пейдж очнуться. Она взглянула на часы и удивилась, как много прошло времени. Джери Данфи давно закончил и его заменили Люси, Рики, Этель и Фред, кричащие друг на друга в фильме «Я люблю Люси».

Звонок зазвенел во второй раз, и она спрыгнула с кушетки, чтобы открыть дверь. Наверное, это Марк приехал на обед, и как было бы замечательно, если бы он привез пиццу. Учитывая то, как развивались события на кухне, она, возможно, умудрилась бы сжечь даже пищу богов.

Зная Марка, можно было также предположить, что он предусмотрительно заедет в «Робин Роуз Айс Крим» и возьмет пинтовый контейнер их несравненного шоколадно-малинового мороженого на десерт. Как раз кстати…

– Ну, как, он поднялся? – осведомился Марк с шаловливой улыбкой, когда она открыла ему дверь.

Предсказанный пакет «Робин Роуз» был водружен на коробку с пиццей.

– Не так высоко, как это, – пошутила она, когда он игриво потерся о нее, поднимая обед над ее головой, чтобы пройти в дверь.

Великолепный аромат пиццы соблазнительно плавал в воздухе.

– Нет? Это очень плохо. Я как чувствовал, что твой эксперимент сорвется.

Пейдж ухмыльнулась, обхватив ладонями его чудное детское лицо.

– Я уверена, что ты все знал заранее.

– Может быть, это не так важно… – пробормотал он, целуя ее в кончик носа и переходя к шее, – ты же знаешь, что-то поднимается, а что-то… нет.

– Да?

– Серьезно. – Его голубые глаза сияли ей из-за стекол очков.

Желая увести разговор подальше от Ники, она пробежалась розовым пальчиком по ямочке на его щеке и спросила:

– Как сегодня прошли занятия?

– Ты должна как-нибудь поприсутствовать, поучиться, что делать со всеми теми деньгами, которые надеешься однажды заполучить.

– Да ладно, мы оба знаем, что для этого мне не нужны никакие курсы экономики… – Пейдж попыталась носком теннисной туфли перекинуть бантик его шнурков на другую сторону, не желая обращать внимания на его сарказм. – Я точно знаю, что с ними делать, – уверенно заявила она.

– Мой курс направлен на то, чтобы их преумножить, а не на то, как истратить.

– Тогда почему же ты сам не занимаешься этим, вместо того чтобы учить других.

– Зачем? Ты выйдешь за меня замуж, если я буду заниматься именно этим? – спросил он с вызовом, придавив кончиками своих туфель ее ступни и целуя в губы.

Затем он отпустил ее и направился в сторону кухни.

– Все зависит от того, сколько это займет у тебя времени, – легкомысленно ответила она, догоняя его. – Ты же знаешь, у меня не так много времени.

– Боже мой, какая же ты циничная сучка, – сокрушался Марк, тщательно подбирая интонацию в соответствии с ее тоном.

– Почему? Из-за денег? Или из-за времени?

– Возможно, и из-за того, и из-за другого.

– Просто я поступила с тобой честно, – защищаясь парировала она, проскальзывая вперед, чтобы открыть дверь кухни.

– Чрезмерно, – подчеркнул он, кидая взгляд на рекламу подстилок для кошек Джонни Кет, которая шла по телевизору, и засовывая пакет в морозилку.

Чувствуя себя более виноватой, чем ей хотелось бы, Пейдж наблюдала за тем, как он вынул пиццу из картонной коробки, положил ее на противень и с шумом задвинул в одну из печек, искоса глядя через очки на терморегулятор. Она знала, что этот жест скорее означал злость, чем плохое зрение.

– Тебе было бы лучше, если бы я лгала? – спросила она с огорчением.

– Мне было бы лучше, если бы ты легла, – проворчал он, грубо прижимая ее к гранитной крышке стола и нежно лаская ее грудь.

Она подозрительно посмотрела на него, а затем пробежала пальцами по упругим мышцам его спины и вздохнула. Их отношения становились все более и более запутанными. Предполагалось, что они не будут увлекаться, и все же это произошло.

Марк все более и более проявлял собственнические тенденции, хотя и отрицал это, продолжая настаивать, их отношения были как раз такими, какими установила их Пейдж: для развлечения, для дружбы, для чудесного секса и просто для того, чтобы было весело.

Но теперь она должна была признать, что для нее это тоже нелегко. Если бы она тщательно не опекала свои чувства, то запросто могла бы позволить себе тоже глубоко увлечься им. Она сходила с ума от его внешности, ума, от его умения любить, от всего, кроме его финансового положения и очевидного отсутствия напористости. Больше не было никого, с кем бы она могла беседовать так же, как могла это делать с Марком. Рядом с ним она чувствовала себя самой собой. Он был вне критики.

Чтобы удержаться и не влюбиться в него, ей потребовалась вся сила воли, весь опыт ее ничтожных, болезненных, бесперспективных романов и весь тот цинизм, который она вынесла из них.

Она продолжала спрашивать себя: хотела ли она прожить так остаток своей жизни? Скудное существование на профессорское жалованье в крохотной арендуемой квартирке. Мечта о такой жизни, какая досталась Кит, лопнет, как мыльный пузырь. Нет. Решительно нет.

Увлечение пройдет. Фантастический секс тоже. Возможно, он будет наставлять ей рога со своими милыми студенточками. Если Ники будет ее дурачить, то за это, по крайней мере, будет заплачено.

– Послушай, Пейдж, я был неправ, – извинился Марк. Его руки снова и снова ласкали ее грудь, вызывая возбуждение. – Я рад, что ты поступила со мной так чрезмерно честно, – сказал он, снимая очки и потирая глаза, как будто в них что-то попало – Может быть, именно это мне нравится в тебе больше всего.

– Нет, это я должна извиняться, – прошептала Пейдж. – Я не знаю, Марк, может быть, это неправильно, может быть, я поступаю нечестно, – она вздрогнула от его прикосновения, – может быть, мы больше не должны видеться, – выдавила она из себя, надеясь на его возражения и не представляя себе, что будет делать, если их не последует.

Она не знала, что и подумать, когда он промолчал, снова прижимаясь своими губами к ее, на этот, раз еще сильнее, их языки столкнулись, поцелуй набирал силу, тела сплетались все плотнее и плотнее, пока мир, казалось, не перевернулся вверх тормашками. Дрожь пробежала по ее спине, когда он с видом собственника стал вытаскивать ее рубашку из джинсов, тем же движением расстегивая бюстгальтер, пока его руки не прикоснулись к шелковистой полноте ее груди.

Она с такой же страстью выдирала рубашку из его джинсов, наслаждаясь ощущением его кожи, теплом, исходившим от нее, и его запахом.

Под кончиками его пальцев соски ее грудей напряглись, как маленькие твердые камушки, в то время, как его член настойчиво прижимался спереди к ее джинсам.

Поддерживая за талию, он посадил ее на стол и стащил джинсы вместе с трусиками до колен. Гранит под ее голой попкой был холоден, как лед, но создавал мучительно сексуальное ощущение. Его руки нетерпеливо массировали ее бедра, а затем промежность, пока она расстегивала его джинсы и пыталась из своего неудобного положения снять их и его спортивные трусы. Когда ей это, наконец, удалось, его пенис выскочил, освобожденный из эластичного плена, и она нежно поймала его ладонями, все больше и больше возбуждаясь от его пробудившейся страсти.

Ее поразило выражение его лица, вызвав в памяти еще живую картину Ники, который, раздевшись в один момент, стоял так же нагишом в «Шато Мармонт», такой гордый собой, такой уверенный в себе, самодовольно выставляя напоказ свой возбужденный член, как приз, которым собирался наградить ее. И хотя Марк был совершенно далек от Ники с любой, какую ни возьми, точки зрения, в его глазах тем не менее было то же самое выражение.

Приз Марка, заметила она с некоторой иронией, был больше, чем приз Ники, как бы уравновешивая кошелек.

– Чертовски холодный! – Вскрикнул Марк, забравшись на скользкую поверхность стола и ложась на Пейдж сверху, при этом сдвигаясь вместе с ней так, чтобы было достаточно места.

– Но ощущение просто фантастическое! – воскликнули они одновременно, смеясь и наслаждаясь этим потрясающим ощущением, когда он вошел в нее с блаженным стоном и напором дикаря, глубоко погружаясь вовнутрь.

Не снятая до конца одежда мешала, стесняя движения. Пейдж смотрела на их неистовые, непристойные сражения в арматуре из нержавеющей стали над головой, на бесстыдный образ их двоих, неистово предающихся соитию на холодящей поверхности кухонного стола.

В ее голове проносились нехорошие, достойные порицания мысли, питая приближающийся оргазм и еще больше возбуждая. Плохие, дразнящие мысли о том, что она использует Марка как игрушку, и о договоре, что они трахаются только ради удовольствия. Никаких глубоких отношений. Просто чудесный и презренный секс. Марк не может владеть ею; никто не может владеть ею. Его стоны поднимали ее возбуждение до тех пор, пока она едва могла это выдержать.

В этот момент, на краю кульминации, она случайно взглянула на экран телевизора и увидела рекламу матча чемпионата мира по боксу, назначенного на следующую неделю в «Стар Доуме».

«Стар Доум» Ники Лумиса.

Идея была так же хороша, как и очевидна. Матч чемпионата мира по боксу в «Стар Доуме». Это гениально. Это удача!

Конечно же Ники будет там, в своей личной кабине, о которой она читала.

Она оставит ему их интимный пароль поперек большой доски объявлений.

«Чем меньше – тем больше».

Он поймет сразу же.

«Чем меньше – тем больше», – это была их фраза – Иду на уступки. Ряд номер…».

Что может быть лучше? Она встретится с ним там.

Он захочет трахнуть ее на месте.

Но она заставит его ждать, настояв на том, что теперь, после их последней встречи, он должен сначала узнать ее получше, при этом, конечно, она будет всячески намекать, что ожидание будет того стоить.

Для нее все было ясно как день. Их отношения станут настоящим романом для быстрого на секс Мистера Короля Спорта. Он отведет ее в свою кабину, представит своим дочери, сыну, поклонницам и избранным друзьям.

Возможно, никто из них не будет доверять ей. Возможно, никто из них и не должен этого делать.

Пейдж представила себя, сейчас занимающуюся любовью с Ники.

Она вызвала в воображении его облик, чувства, возникшие у нее к Ники в «Шато». Но воображение оказывалось слабее реальности, когда, открывая глаза, она видела своего великолепного любовника, безумствующего на ней, и слышала его стоны и вскрики.

Его милые глаза открылись, словно он почувствовал, что она наблюдает за ним, и его рот со стоном округлился в экстазе.

И в этот момент они вместе кончили, в унисон, крепко сжимая друг друга, полностью отдаваясь чудесной симфонии чувств.

Пейдж почувствовала, что плачет. Удовольствие возродило в ней чувство вины и вызвало слезы.

Может быть, это действительно было чувство вины. Может быть, это были нервы. А может быть, у нее просто должны были начаться месячные.

* * *

Она подъехала к «Стар Доуму» в совершенно растрепанных чувствах из-за того, что перед выездом тринадцать раз меняла одежду, решая в каком образе ей предстать. Одевать мини-юбку или нет? Или джинсы? Может быть, лучше кожаные брюки? Или замшевую юбку? Длинную, ниспадающую или короткую узкую? Невинную или сексуальную, или и то, и другое?

Она должна была помнить, что, возможно, там вместе с ним будут его дети и друзья. Некоторые из них могли помнить фокус, выкинутый ею на вечеринке. Они будут внимательно разглядывать ее. Оценивать.

Все еще колеблясь, она, в конце концов, надела вареные джинсы, бледно-голубую блузку с большими подкладными плечами, коричневый ремень из змеиной кожи, который сочетался с ковбойскими сапогами и дерзкой бежевой шляпой «стетсон»

Украдкой кинув последний взгляд на себя в зеркало заднего вида и поправив шляпу, она глубоко вздохнула и вышла из машины, направившись в сторону современного здания «Стар Доума». Стоянка была забита невообразимой смесью машин и любителей бокса В воздухе витал сильный дух агрессии, готовой вырваться наружу. Было много выпивки, много крепких словечек и большие ставки.

Первое препятствие, которое Пейдж нужно было преодолеть, это попасть внутрь без билета. Она сделала все, что было в ее силах, чтобы его купить, обзванивая мелких спекулянтов и предлагая дикую цену. Она даже представить не могла, что когда-нибудь будет предлагать за билет такие деньги. Но на первый за всю историю Лос-Анджелеса матч чемпиона мира по боксу достать билет было просто невозможно. Ни за какие деньги.

Столь популярное мероприятие было еще одной значительной удачей для спортивного антрепренера Ники Лумиса, очередным крупным пустячком на его жизненном пути.

Пейдж с трудом протискивалась через толпу.

Обычно около дверей стояли люди, продававшие билеты. Но сейчас она увидела только людей, пытавшихся их купить. Она прикинула, что билеты, если какие еще и остались, сейчас должны были стоить около девятисот долларов.

Она приближалась ко входу, обеспокоенная тем, что еще не приняла решение. Ее несла толпа.

Она заметила несколько билетов, которые неосторожно держали доверчивые руки. Если бы только она могла выхватить один из них, один единственный билет, который для нее имел, конечно же, гораздо большее значение. Она увидела женщину в очень темных, шикарных солнечных очках, которой, казалось, было скучно до слез. Женщина была, скорее всего, из тех, кто ненавидит сражения, находя их варварскими, и здесь была с единственной целью – сопровождать своего мужа. Пейдж страстно желала вцепиться в ее билет. Женщина, несомненно, почувствует облегчение, если ее освободить от необходимости идти внутрь и терпеть весь этот пот, кровь и грубость. Она наверняка будет благодарна.

– Билет, пожалуйста.

Пейдж испуганно подняла глаза. Контролер кинул на нее наглый непристойный взгляд. Он нетерпеливо с раздражением помахал рукой у нее перед носом. Раздражение толпы за ее спиной тоже нарастало. Все торопились попасть внутрь. Толкались, сбиваясь в кучу за ней.

– Здесь, – сказала Пейдж, торопливо вручая ему воздух.

– Очень смешно, дамочка. Попытайтесь еще раз, – он злобно оскалил желтые зубы.

Пейдж невинно взглянула на свою пустую руку, а затем вскрикнула, изображая смущение. Ее сердце на самом деле колотилось.

– Он только что был здесь. Он был у меня секунду назад, – пробормотала она. – Кто-нибудь, должно быть, взял его!

Играя во всю силу своих способностей, она ударилась в панику, которою в этот момент ей легко было сымитировать ввиду весьма высокой вероятности так и не приблизиться к желанной цели, не говоря уже обо всех этих сердитых людях, оравших и толкавших ее в спину, и очереди, разбухшей сверх всякой меры. Пустив подобающую случаю слезу, она продолжала свое представление.

– Честно. Он… он только что был у меня. Я не знаю, к это произошло…

Она позволила своему голосу сорваться, склонилась к земле в отчаянных поисках, изображая растерянность, не зная, где искать билет.

– Да. Конечно, дамочка.

Пока она делала вид, что ищет билет, контролер важно повернул голову в сторону охранника, и ее сердце забилось еще чаще. Ей придется придерживаться своей легенды. Возможно, кто-нибудь пожалеет ее и пропустит внутрь.

Симпатии толпы за ее спиной разделились. Одни из них орали на Пейдж, а другие – на контролера, чтобы тот пропустил ее.

Пейдж играла на грани истерики, восклицая, каким важным для нее был этот матч. Она видела, что они не могут принять решение. Они должны ее пропустить.

Затем, в самый разгар скандала, длинный белый лимузин подъехал к обочине как раз напротив входа. Ники Лумис, большой, пышущий энергией, под пронзительный свист и вопли толпы быстро приближался к ним, и, утверждая свое положение владельца спортивной арены, желал выяснить, из-за чего разгорелся весь сыр-бор. Обнаружив в центре заварухи Пейдж, он расхохотался.

Пейдж, готовая провалиться сквозь землю от смущения, узнала его дочь, стоящую за его спиной с холодным видом и разглядывающую ее с непонятной ухмылкой.

– Мы снова встретились, мисс Уильямс, – произнес Ники, начиная понимать ситуацию из выкриков на заднем плане. – Или я неправ? – спросил он, и взгляд его маленьких живых глаз наполнил ее надеждой, заставляя поверить, что он тоже немало поработал дома.

Ободренная, но не теряя бдительности, она задержала дыхание, когда он уводил ее с пути своих заплативших клиентов. Она была удивлена шумной поддержкой толпы, которая теперь болела за нее, подбадривая и громко крича:

– Эй, пропусти ее, Ники. Девчонка просто красавица.

Пейдж поразило, что он настолько знаменит и что все эти люди были его поклонниками. Несколько человек попросили у него автограф.

Она с облегчением ожидала, пока он закончит раздавать автографы. Ее план определенно лопнул, как мыльный пузырь, но счастливый случай позволил ей составить новый.

Закончив с последним автографом и выдав последнюю публичную улыбку, он с ожиданием повернулся к ней, предупреждая своим взглядом, что она играет с огнем.

Не обращая внимания на тот интерес, который они возбуждали у окружающих, и на взгляды, которыми обменивались его родственники и друзья, она открыто глянула ему в глаза. Ей были знакомы многие мужчины, способные своим присутствием заполнить комнату, но Ники Лумис, как она с удовольствием заметила, мог своим присутствием заполнить стадион. Его стадион.

– Ты девчонка, которую трудно отыскать, – заключил спортивный магнат, все еще не утративший могучего телосложения.

С облегчением она поняла, что он не потерял к ней интерес. Она молча улыбнулась, заметив, как он дал сигнал своей дочери, которая увела всю группу в здание стадиона.

– Итак, куда мы отправимся отсюда? – резко спросил он, когда они остались одни.

Его тонкие губы задумчиво сжались, пока он, оценивая ее, ждал ответа.

– В постель, я надеюсь…

– Разве тебе недостаточно? – ответила она, продолжая приноравливаться к его стилю, или к отсутствию оного, и наблюдая, как он ухмыляется так, будто уже получил ее. – Разве ты не понял еще в прошлый раз? Я до смерти хочу лечь с тобой в постель, Ники Лумис, – тщательно взвешивая слова, произнесла она с ослепительным блеском зеленых глаз и улыбкой, которая вскружила столько голов. – Но сначала я узнаю тебя, а ты – меня.

Чувствуя, что краснеет от того, что высказалась слишком откровенно, она убеждала себя, что должна была это сказать.

Ничего не говоря, ничего не давая, чувствуя себя играющей в покер с большими ставками и довольно паршивыми картами на руках, Пейдж услышала его великолепный утробный смех, который она помнила с прошлой встречи. Его проницательные глаза с изумлением вглядывались в нее.

– Ты не поразила меня таким банальным заходом, – поддел он ее.

Это был короткий поединок силы воли, они стояли, и каждый ожидал, что другой отступит.

Он снова рассмеялся, на этот раз с вызовом.

– Ты действительно так хороша? – спросил он.

– А ты действительно так хочешь это узнать? – отпарировала она, имитируя абсолютную уверенность в этом.

– Да, мне так кажется, – согласился он неохотно, поднимая пепельную бровь и беря ее за руку.

Пейдж почувствовала, что сияет, когда он провел ее в «Стар Доум» мимо взволнованного контролера, через толпу, которая была его толпой, на специальном лифте в свою знаменитую личную кабину.

Взрыв аплодисментов потряс трибуны, и, несмотря на то, что они предназначались Томми Сайксу, защищавшему звание чемпиона, Пейдж чувствовала себя так, будто именно ей хлопали тысячи зрителей.

ГЛАВА 20

Пейдж и Сьюзен сидели рядом с бассейном, пили кофе и завтракали. Пейдж громко читала письмо Тори.

«Дорогие Пейдж и Сьюзен, – начала она. – Я выпила жуткое количество местного напитка, который здесь называют «батида де кокос», поэтому не вполне уверена в том, что в состоянии связно писать. (Замечание. Этот чудесный и очень крепкий напиток, который на острове готовят дети, имеет простой рецепт. Ловкие местные дети забираются на кокосовое дерево как обезьянки, срывают зеленые связки кокосовых орехов, которые затем охлаждают в ящиках со льдом. Когда кокосовые орехи достаточно охладятся, дети с помощью мачете отсекают им верхушки, а затем сливают некоторое количество сока, чтобы освободить место для бренди из сахарного тростника, называемого «пинга». После этого в орех вставляется соломинка и, пожалуйста, получается вкуснейший напиток из всех, какие я когда-либо пробовала. Хммм…).

Даже если я не в состоянии связно написать это письмо, я все равно продолжаю, так как у меня есть новости огромной важности, поэтому будьте снисходительны.

Помимо того, что я на грани сокрушительного поражения от батида де кокос, здесь, на частном пляже я безумно влюблена.

Наконец-то мы можем забить гвоздь в крышку гроба Тревиса Уолтона. Умер и похоронен, девочки! Никаких сожалений! Ричард Беннеттон оказался идеальным средством против моей джорджийской любви.

Я не только влюблена, я еще и помолвлена.

Пейдж, тебе как раз это понравится – к помолвке Ричард купил мне в Буэнос-Айресе кольцо с колумбийским изумрудом в восемь каратов. Это самая ослепительная и очаровательная вещь, какую когда-либо видели мои глаза.

Ричард сказал, что когда я подарю ему сына, то получу серьги, а после рождения дочери – ожерелье к этому кольцу. Он такой оптимистичный сумасшедший, что уже попросил ювелира найти для нас три похожих камня, которые, слава Богу, найти не так легко, иначе он залезет в еще большие долги, чем, я уверена, уже влез за время нашего путешествия.

По правде говоря, те деньги, которые он тратит, вызывают у меня головокружение. Вы бы видели лошадей для поло, которых он купил у Алехандро. Эти лошади просто великолепны, ездить на них – одно удовольствие. Сьюзен, ты сойдешь с ума; не могу дождаться, когда ты приедешь вместе с нами в Санта-Барбару (лошади, возможно, прибудут туда раньше нас), и мы сможем покататься все вместе. Пейдж, ты тоже поедешь; мы немного отучим тебя от городского образа жизни.

Я чувствую себя живущей в фантастическом сне, путешествую в стратосфере, совершенно мне незнакомой. У Ричарда друзья повсюду, один другого интересней. Мы переходим с английского на испанский и французский с небольшими вкраплениями итальянского – очень космополитично.

Куда бы мы ни приехали, нас встречают с таким гостеприимством, перед которым бледнеет даже мое традиционное южное радушие.

Это выглядит так, будто существует глобальное сообщество супербогачей, охватывающее все континенты, все члены этого сообщества тем или иным способом связаны друг с другом, общаются на равных, исповедуют одну и ту же высокую культуру, одни и те же высокие вкусы, одни и те же навязчивые идеи, направленные на борьбу с собственной скукой. Видимо, поэтому на животноводческой ферме Карбалло оказался Дастин Брент. Вам не кажется, что это уж слишком? (Надеюсь, вы уже получили мою открытку с фермы Алехандро и Елены?) Я все еще не могу прийти в себя. У той из нас, кто окажется еще не помолвленной к его возвращению в Штаты, будет серьезный повод для оптимизма. На всякий случай, если вы забыли, – Дастин Брент, это Майкл Дуглас, Михаил Барышников, Арманд Ассанти и Вильям Херт, собранные воедино. Вы бы видели, как наш красавец-благодетель расколол мачете свой гипс, сразу же вскочил на здоровенную горячую лошадь и поскакал к своему следующему приключению – наш герой!

В любом случае, это новый, головокружительный мир для меня. И все же, время от времени, как похмелье после шампанского, я испытываю чувство вины: на деньги, уходящие на экстравагантные причуды богачей, можно накормить целые народы. Бедность, которую мы видели повсюду в Южной Америке, настолько пронзительна и настолько удручающа, что возникает потребность (либо закрыть на все это глаза, либо закатать рукава и что-нибудь сделать.

У меня было как раз такое настроение, когда мы остановились заправиться в маленьком городке. Нас окружили возникшие, казалось, ниоткуда жалкого вида дети с большими голодными глазами на исхудавших лицах, с животами, раздутыми от недоедания, с руками, протянутыми за песо. Это не было чем-то необычным, но в тот момент я была поражена контрастом между жизнью у нас дома и их апатичным и абсолютно лишенным надежны существованием. У нас у всех была привилегия: мы роли со знанием того, что наша судьба зависит от нас самих. Мы знали, чтобы достичь того, о чем мы мечтаем, надо просто много и напряженно работать. Но эти дети – трудно даже вообразить, есть ли у них мечта.

Под действием сиюминутного настроения, Ричард перевел телеграфом из Штатов сто тысяч долларов и подарил их госпиталю никому не известного маленького городка. Ричард кажется испорченным и временами даже черствым, но внутри у него бьется большое доброе сердце.

Он ужасно внимательный. Романтичный. Куда бы мы, ни пошли, он пишет мне чудесные записочки на салфетках, на спичечных коробках, нумерует их и требует, что бы я сохраняла их для своего альбома, который у меня «конечно же есть».

Как было бы замечательно, если бы я могла перенести вас сюда к нам, здесь так интересно и так весело.

После Рио мы встретились с другом Ричарда, который на своей яхте доставил нас к группе островов, известной, как Ангра дос Рейс, и мы до сих пор переезжаем с острова на остров. Это производит исключительное впечатление, потому что здесь, на островах, нет отелей, только разбросанные частные дома, скрывающиеся в незабываемом местном ландшафте, окруженные дикими пальмами и кокосами.

Сегодня мы завтракали в маленькой деревушке Бузиос на берегу – говорят это любимое местечко Бриджит Бордо. Там всего одна главная улица с магазинами, в которых самый популярный товар – смелые купальники бикини на завязках.

Конечно, я купила по паре купальников каждой из вас. На бразильских девушках, известных своими совершенными телами, они смотрятся просто великолепно, но мы, я думаю, будем выглядеть не хуже…

Остров, на котором мы сейчас остановились, – частная собственность известного во всем мире хирурга (Пейдж, возможно ты о нем слышала) Иво Питенгея, и мы приглашены к нему в гости. Это рай, в котором ничего нет, кроме дома Питенгея, и нечего делать, кроме как слоняться без дела, кататься на водных лыжах и нырять с маской в прозрачную воду, омывающую впечатляющие массы белого песка.

Я так загорела, и у меня такой здоровый вид, что, клянусь, вы меня даже не узнаете. Ричард говорит, что мое тело напоминает идеально отформованный молочный шоколад, что вы на это скажете? От привидения Каспера – к формованному молочному шоколаду! И еще от великолепной местной пищи я становлюсь все круглее и круглее. Миски, полные питательного черного гороха. Омары, зажаренные или сваренные, которых ловят каждый вечер на обед. Фарофа – типичное бразильское блюдо, называемое пищей рабов, которое делают, растапливая масло на сковородке, взбивая яйца, а затем добавляя маниоку, местную муку грубого помола, и щепотку соли. Вы получаете ее теплой, хрустящей и смазанной маслом. М-м-м-м… Вы не проголодались? Я уверена, что попробую повторить этот рецепт, когда вернусь.

Погода – грандиозная, тепло, со слабыми дуновениями ветерка. Я не представляю себе, как вернусь на большую землю.

Как бы то ни было, мне нужно бежать. Один из островных детей собирается научить нас кататься на доске. Здесь это весьма популярно, так же как бикини на завязках. Хотя я плохо плаваю, но надеюсь, что не утону и не потеряю ту райскую жизнь, которую обещал мне Ричард. Я бы не хотела попасть в рай так буквально и прямо сейчас.

Не могу дождаться, когда вас увижу. Очень скучаю. С любовью, Тори».


– Прекрасно. С одной покончено, – сказала Сьюзен, ухмыляясь и поднимая тост чашкой кофе за отсутствующую подругу.

Пейдж тоже, хотя и со скепсисом, подняла свою чашку.

ГЛАВА 21

Луч света весело плясал на изумрудном перстне Тори, и они, улыбаясь, смотрели на него каждый раз, как Ричард пожимал ее руку.

– Оно настоящее совершенство, – Ричард пытался перекричать ветер. – И ты настоящее совершенство.

Они неслись по скоростной трассе в его черном, как смоль, «феррари», мягкий вечерний воздух развевал их волосы. Они мчались из аэропорта, возвращаясь домой из Южной Америки и направляясь к родителям Ричарда, чтобы объявить о своей помолвке.

Случай был весьма подходящий: отец и мачеха Ричарда давали большой торжественный прием, отмечая десятую годовщину своей свадьбы.

Тори и Ричард были уже одеты для вечера, приняв и облачившись в официальные вечерние туалеты на борту самолета Ричарда. На Тори было изумрудно-зеленое платье, гармонировавшее с ее перстнем. Оно было шелковым, очень простым, коротким, открытым и без бретелек. Сверху, как шаль, была накинута такая же шелковая зеленая пелерина. Цвет и облегающий покрой модели делали платье вполне соответствующим случаю. Ричард купил его в Буэнос-Айресе специально для этого вечера как раз перед отлетом домой. Ричард был в смокинге строгого покроя. С бразильским загаром, счастливые, они выглядели ослепительно.

Он сжал ее руку еще крепче, зная как она нервничает перед встречей с его отцом.

– Расслабься, – сказал он, подмигивая.

– Может быть, не стоит говорить им сегодня. Может быть, лучше подождать до завтра… – снова начала она.

– Тори, они тебя обязательно полюбят. Как может кто-то тебя не полюбить?

Но она уже страдала от приема, который ожидала встретить. Она знала, что они подумают. Она знала, что подумала бы сама, если бы была на их месте.

– Это не главное. Главное то, что мы почти не знаем друг друга…

– О, но я могу доказать, насколько хорошо мы друг друга знаем…

Тори посмотрела ему в глаза и растаяла.

– Какой мой любимый цвет? – требовал он, заставляя ее смеяться.

– Цвет твоих глаз, голубой.

– А… какая моя любимая песня?

– Ричард!

– Давай, давай…

– «Удовлетворение»…

Он скорчил физиономию в грозной манере Мика Джаггера и проорал во все горло рок-рефрен, бросая руль, чтобы схватить воображаемую гитару.

– Я люблю класть лед в диет-колу?

– Нет…

– Какое белье я предпочитаю?

Тори почувствовала, что ее щеки покраснели, и в горле зажурчал счастливый смех.

– Обычные белые короткие спортивные трусы – для себя, – ответила она, – и розовые кружевные с глубоким вырезом на бедрах – для меня.

– Кажется, ты знаешь меня очень хорошо, – подтвердил он, залезая рукой ей под платье и двигаясь от колена вверх, к розовым кружевным трусикам, которые она теперь носила специально ради него. – О'кей, здесь как раз что-то в таком роде, – сверкнул он идеальными зубами. – Если бы я заказывал чизбургер и официантка предложила бы мне на выбор три сорта сыра: «Джек», «Швейцарский» и «Чеддер». Какой из них я бы выбрал?

Она смотрела на него, чувствуя, что угодила в ловушку, пытаясь припомнить омлеты или чизбургеры, которые он заказывал, и размышляла.

Он улыбнулся ей уверенной улыбкой, которая стимулировала ее память: первый день в Буэнос-Айресе, отель, завтрак.

– Сначала ты спросил бы «Мунстер», а затем, если бы у них такого не оказалось, ты бы выбрал «Чеддер».

Ричард начал мигать фарами автомобиля, сигнализируя о выигрыше как в компьютерной игре.

Тори нервно посмотрела назад. Если бы там была полиция, их наверняка остановили бы.

– Ты сумасшедший, – осудила она его.

– Сумасшедший от тебя, мой Джорджийский Персик. Скажи еще раз «трусики», с твоей протяжностью это звучит так сексуально, – сказал он, имитируя ее выговор.

Ветер раздувал его длинные прямые шафрановые волосы.

Старший Беннеттон жил в доме, расположенном на одном из самых величественных невысоких холмов на Вилширском бульваре. Тори и Ричард молча поднимались на лифте, отделанном латунью и зеркалами, каждый из них по-своему готовился к встрече.

Ричард уверял, что он нисколько не нервничает, но Тори была убеждена в обратном. В его лице была напряженность, которую раньше она никогда не видела, глаза казались более смущенными и озабоченными, зубы стиснуты. Тронув его за руку, она обнаружила, что ладонь холодная и влажная.

Дворецкий открыл дверь раньше, чем они успели позвонить. Он официально приветствовал Ричарда, взял у Тори накидку и провел их внутрь.

– Здравствуйте, мистер Беннеттон. Приятно вас видеть.

– И мне приятно видеть, вас, Реймонд. Познакомьтесь с Тори Митчел… – Тори почувствовала, что ее пульс участился, а лицо залилось краской, когда Ричард, смешавшись, запутался в словах: – Моя… ну…

– Здравствуйте. Приятно с вами познакомиться, – воскликнула она, неловко тряся руку дворецкого и одновременно бросая нервный взгляд на Ричарда.

У них было сомнение, надевать ли кольцо. Тори было неудобно, что все его заметят. Теперь, касаясь большим пальцем места, где должно было находиться кольцо, она чувствовала облегчение, что, в конце концов, убедила Ричарда положить его в карман до подходящего момента.

Тори рассматривала пентхаус с внушающей благоговение панорамой городских огней, струящихся в настенных зеркалах и создающих почти ослепительный эффект.

Официант, проходивший мимо с подносом, на котором стояли пустые бокалы и бутылка шампанского, подобострастно задержался около них, чтобы налить каждому по бокалу.

Рука Тори дрожала, когда она поднесла бокал к губам. Она почти не чувствовала вкуса вина, но ей был совершенно необходим легкий допинг. Пока Ричард представлял ее бесконечному потоку гостей, она пребывала в состоянии легкого транса, улыбаясь при этом, принимая рукопожатия и комплименты и уже начиная чувствовать отвращение.

В памяти не задержалось ни одного имени, ни одного лица.

Может быть потому, что она была переполнена впечатлениями от путешествия или слишком устала от семнадцатичасового перелета, Тори чувствовала тревогу и напряженность во всем теле, ожидая знакомства со старшим Беннеттоном и стараясь подготовиться к этому.

«Представь себе, что ты Пейдж, – убеждала она себя, пытаясь сдержать нарастающую панику. – Будь спокойной и собранной. Нахальной и беззаботной, как Пейдж. Возьми инициативу на себя. Представь себе, что это игра. Выплесни на них потоки своего южного очарования».

«Тори, они тебя обязательно полюбят. Как могут они не полюбить тебя?» – Ободряющие слова Ричарда, повторенные ей десятки раз, снова всплыли в голове, помогая взять себя в руки.

Ее отражение в одном из зеркал придало ей уверенность, подтверждая, что она выглядит действительно ослепительно с темным светящимся загаром, выгодно подчеркивающим искрящуюся зелень платья и создающим одновременно блестящее и экзотическое впечатление.

Она пыталась убедить себя, что не имеет значения, понравится она или нет. Главное, она нравилась Ричарду, и он хотел жениться на ней.

– Ричард! Ты приехал. – Тори повернулась и увидела постаревшую копию Ричарда: волосы серо-стального цвета, высокий рост, красивая фигура, проницательные голубые глаза, сиявшие отцовской любовью, когда он заключил сына в свои объятия.

Тори задержала дыхание, когда жизнерадостный пожилой человек повернулся к ней и протянул руку для приветствия.

– А вы, должно быть, та знаменитая Тори Митчел, о которой я так много слышал, – сказал Эллиот Беннеттон с дружелюбной осторожностью. – Не от моег