Book: Несомненная реальность



Евгений Лотош

Несомненная реальность

25 июля 1583 г. Мокола. Резиденция Народного Председателя

– Ну, как тебе наши теоретики?

Павел вальяжно развалился в гостевом кресле. Олег в который раз окинул его критическим взглядом. Да уж. И года не провел на высокой должности, а ведь как погрузнел наш Бегемот, раскабанел, можно сказать! Свойство, что, у власти такое – раздувать тех, кто до нее дорвался? Намекнуть ему, что ли, мягко, что пора бы и спортом заняться? Трусцой по дорожке с утреца пораньше… Народный Председатель незаметно пощупал слой жирка на собственном животе и тайком вздохнул. На чужой грядке, значит, и былинку замечаем, а на своей лопуха не видим?

– Чего вздыхаешь? – поинтересовался наблюдательный Бирон, изучая свои ногти. – Не понравились теоретики? Или брюхо расстроилось?

– На свое брюхо посмотри, дорогой соратничек, – хмыкнул Олег, вяло листая страницы объемистых докладов. Знакомые слова на бумаге никак не хотели складываться во что-то понятное общечеловечески. "Искривление тангенс-вектора несущего модулированного поля методом Зейгельса-Иванова с большой долей вероятности может привести к уменьшению потребляемой двигателем мощности, а в перспективе…" Тьфу. Если они для дилетантов такими километровыми пассажами свои мысли излагают, то как же между собой общаются?

– Заумные у тебя теоретики, – вслух сказал он. – И где только таких откопал?

Ладно, оставляй доклады, полистаю на досуге. Но если эксперты Пряхина от этого плюются, почему ты думаешь, что я лучше отнесусь? Наверняка очередной академик со связями своего протеже двигает…

Олег покосился на кипы бумаг, разбросанные там и сям по огромному столу, и вздохнул. Текучка засасывала. Со всех сторон текли потоки бумажек, разобраться в которых казалось выше человеческих сил. Казалось, чем больше сил он прикладывает для того, чтобы в них разобраться, тем больше становится этой макулатуры.

– В общем, оставляй. Руки дойдут – посмотрю.

– Давай, полистай, – согласился Павел. – Я тоже свои копии посмотрю. Знаешь, у меня тоже есть ощущение, что нам мозги пудрят. Умных слов навалом, а суть – голый пшик. Фонды выбить – вот и вся их задача. Привыкли, понимаешь, на государственный кошт свое любопытство удовлетворять! Но ведь не пошлешь так просто – большая шишка в своей Академии…

Начальник канцелярии легко, несмотря на располневшее тело, поднялся из кресла и пошел к двери.

– Да, кстати, – обернулся он, уже взявшись за дверную ручку. – С Малачинским Танкоградом опять проблема. Уже пятое или шестое коллективное письмо по инстанциям отправляют. Агентура докладывает, что обстановка на грани взрыва. Еще немного – и внутренние войска придется вводить. Ты бы уж решился на что-нибудь, ага?

Кислицын досадливо отмахнулся от него. Голова трещала, и решаться не хотелось решительно ни на что. Разве вот на немедленную отставку. По профнепригодности.

Как хорошо было работать простым снабженцем! Всего-то три года назад…

Бирон хмыкнул и аккуратно прикрыл за собой дверь. Спустя несколько секунд до слуха Народного Председателя донесся приглушенный взвизг секретарши. Вот ведь кобель, а!..

Раздраженно припечатав к столу ни в чем не повинную ручку, Олег тяжело отодвинул кресло, поднялся на ноги и подошел к окну. Сквозь спецстекла – мутные и неровные – едва сочился дневной свет. Внутренний двор почти не просматривался. Вскоре после того, как Олег въехал в кабинет, он попытался было приказать сменить окна на нормальные, но новоиспеченный полковник Безобразов мягко, но решительно воспротивился. Пререкаться с начальником собственной охраны не менее новоиспеченный Нарпред не стал, оставив вопрос на потом. С тех пор каждый раз, подходя к окну, он порывался отдать приказ и немедленно забывал о порыве, едва отойдя. И без того проблем хватало. Вот и сейчас, испытав приступ мимолетного раздражения, он тут же забыл про окна, углубившись в свои мысли.

В комнате висело странное напряжение. Внезапно забилось, тяжело бухая, сердце.

Воздух сгущался, как кисель, плохо пролезая в горло. Олег потянулся к горлу, расстегнуть пуговицу рубашки. Что со мной? – как-то отрешенно мелькнуло в голове. Сердечный приступ? Чушь… Внезапно пол под ногами дрогнул, комната закружилась в бешеном танце. Олег попытался ухватиться за подоконник, но рука лишь нелепо взмахнула в воздухе. Пол вздрогнул снова и тут же ушел из-под ног.

Неловко заваливаясь на спину, Народный Председатель открыл рот, чтобы закричать, позвать на помощь, но из глотки вырвался лишь слабый хрип. Удар тела о густой ковер заглох в застоявшемся воздухе кабинета.

Когда он открыл глаза, вокруг стояла зеленая стена полыни. Нагретая солнцем трава источала терпкий запах, громко трещали кузнечики. Чувствуя странное умиротворение, Народный Председатель глубоко вздохнул и закрыл глаза, проваливаясь в неглубокую полуденную дрему, но тут же спохватился и заставил себя потрясти головой, отгоняя сон. Как он оказался в траве? Ведь только что…

Только что? Сколько он провалялся без сознания? Почему он не у себя в кабинете или, на худой конец, в больничной палате? Рывком сев, он огляделся – и оторопел.

Небольшую зеленую поляну со всех сторон окружали невысокие березы. По проходившей мимо разбитой грунтовой дороге неторопливо катился запряженный лошадью настоящий колесный экипаж, будто сошедший с фотографии прошлого века.

Кучер бодро покрикивал на заморенную зноем лошадиную тягловую силу, а на заднем сиденье томно расположилась девица в доисторическом платье и под чем-то, смахивающим на тюлевый зонтик.

– Спокойно, дружок! – пробормотал себе Народный Председатель. – Спокойно! У тебя просто бред. Потерял сознание, упал, стукнулся головкой, и вот теперь кажется тебе всякая чепуха…

Нет, не так. Он уже четко понимал: происходящее – не сон и не бред. Картина не развеивалась в прах и не превращалась в фантасмагорию, как это бывает во сне, стоит только задуматься о реальности происходящего. Вокруг оставалась все та же летняя поляна в окружении березок и заворачивающий за поворот дороги экипаж с барышней, с интересом рассматривающей сидящего в траве и очумело мотающего головой господина.

Словно сомнабула поднявшись на ноги, Олег пошел, а потом и побежал за экипажем.

Почему-то ему оказалось ужасно страшным оказаться в одиночестве. Задыхаясь, он подбежал к повороту и остановился, уперевшись руками в колени и тяжело отдуваясь. Сердце отчаянно колотилось – не столько из-за усталости, сколько из-за испуга. Впрочем, бояться за поворотом оказалось нечего. Дорога уходила в сторону каких-то покосившихся бревенчатых домишек, а неподалеку, на опушке, обнаружилось длинное приземистое строение, из которого неслись приглушенные балалаечные трели.

Несколько мужчин, сидящих на веранде немного поодаль, обернулись и с удивлением принялись рассматривать Олега. Они были одеты в, несомненно, деловые костюмы, хотя и странного покроя, и щеголяли черными и русыми усами и бородками. Стол перед ними был уставлен тарелками и бутылками – несомненно, компания выпивала и закусывала на природе. На негнущихся ногах Кислицын приблизился к ним.

– Скажите, – произнес он чужим хриплым голосом, – что это за место?

– Пить надо меньше, барин! – укорил его один из мужчин, на носу которого красовались необычные очки… пенсне, вспомнил Олег исторические фильмы. – А ежели пить не умеете, так пейте в компании. "Яма" это, до Москвы отсюда десять верст.

– Кто вы такой и как сюда попали? – резко спросил другой мужчина, с умным тонким лицом, волнистыми волосами и густыми черными усами. – Отвечайте же!

– Погодите, Сергей Васильевич, – остановил его третий. – Видите же, что худо человеку. Послушайте, любезнейший…

– Я не понимаю! – перебил его Олег. В голове сгущался туман, язык повиновался плохо. – Какая Москва? Я должен быть в Моколе! Я Народный Председатель, мне срочно требуется помощь! Где здесь телефон?

Мужчины переглянулись. Двое поднялись и приблизились.

– Давайте-ка, господин хороший, присядем! – ласково прожурчал один. – Вон скамеечка рядом, а в ногах правды нет… Ну-ка, шажок, еще один…

Олег послушно подчинился, тяжело опираясь на плечи неожиданных помощников. Ноги слушались все хуже, сердце билось сильнее и сильнее, словно он не стоял на месте, а изо всех сил куда-то бежал, перед глазами плыло.

– Сообщите… в ближайшее отделение… канцелярии… – с трудом выговорил он. – Я Кислицын… Народный Председатель… нужна помощь… Вызовите Бирона…

Мир снова водоворотом закружился вокруг. В глазах потемнело, и он обмяк, откинувшись на спинку скамейки. Тот, кого назвали Сергеем Васильевичем, наклонился вперед и приложил два пальца к его шее.

– Сердце-то как колотится, – недоуменно заметил он. – Винищем вроде не несет, и костюм чистый, приличный… хотя странный какой-то. Не похоже, что он пьяным по грязи валялся. Может, и в самом деле плохо человеку?

– Смотрите-ка! – воскликнул другой. – А это что еще такое?

Взоры компании обратились на запястье Олега, на котором поблескивали электронные часы. Сергей Васильевич осторожно сдвинул назад рукав пиджака, открывая никелированный браслет целиком. Его глаза сузились, когда он заметил мерное мигание точек на дисплее.

– Михаил Петрович! – бросил он тоном, в котором чувствовалась привычная властность. – Не соблаговолите ли позвать мою охрану? Хватит уже им за казенный счет вином наливаться, пора и поработать.

– Да, сию секунду, – с готовностью кивнул паренек с жидкой бороденкой, скромно сидящий чуть в стороне. – Сейчас приведу!

Он вскочил на ноги и сломя голову бросился ко входу в трактир.

– Господа, поскольку мы уже обсудили все, что собирались, полагаю, что на сегодня можно и расстаться, – тот, кого назвали Сергеем Васильевичем, ощупал браслет и, разгадав застежку, снял его и сунул себе в карман.

– Полагаю, господин Зубатов, нам еще есть что обсудить, – нарочито холодным тоном заметил один из присутствующих, плотный коренастый человек с круглым лицом. – Впрочем, если вас так заинтересовал этот пропойца, не смею задерживать.

Думаю также, что все эти посиделки за городом лишены всякого смысла, а в следующий раз стоит собраться в нормальном ресторане, а не в каком-то грязном придорожном трактире. Конспирация конспирацией, но и меру знать надо.

– Возможно, Иван Николаевич, возможно, – согласно покивал Сергей Васильевич. – А, вот и они. Федот, Егор, аккуратно – аккуратно, черт вас возьми! – донесите этого господина до моей пролетки и устройте на заднем сиденье. Господа, позвольте на сегодня откланяться.

Запрыгнув в экипаж и предоставив филерам поддерживать тело загадочного незнакомца, директор Московского охранного отделения извлек из кармана часовой браслет и пристально вгляделся в крохотный дисплей. Потом достал из жилетного кармана хронометр, открыл крышку и принялся попеременно рассматривать то одни, то другие часы.

– Так куда ехать, барин? – простуженным голосом спросил кучер.

– Знаешь, любезный, частную клинику Болотова на Коровьем валу? – осведомился Зубатов, не отрывая взгляда от часов. – Давай туда. Да потише на ухабах – видишь, больного везем.

– А как же, барин! – охотно откликнулся кучер. – Мы же не без понятия! Н-но, пошла, родимая!



25 июля 1583 г. Мокола. Резиденция Народного Председателя

– Уверен, что с тобой все в порядке? – Бирон наклонился вперед и пристально взглянул в глаза Олегу.

– Да двадцать раз сказал, что уверен! – раздраженно отмахнулся Народный Председатель. – Сколько еще повторять?

– Ты бы поаккуратнее, Олежка, – покачал головой Павел. – Слишком близко все к сердцу берешь. Нервы, переутомление… Смотри, сгоришь на работе. Как там? – последний вопрос адресовался врачу.

– Сто тридцать на восемьдесят, – ответил тот, расцепляя резиновый шланг аппарата. Тонко пшикнул выходящий из манжеты воздух. – Чуть выше нормы, но ничего серьезного. Тоны сердца нормальные, да и вообще я никаких отклонений не вижу. Полагаю, нынешний приступ действительно случился из-за серьезного переутомления. А так – хорошее у вас здоровье, Олег Захарович, но все же, в очередной раз напомню, регулярно спортом заниматься бы не помешало. От эпизодических вылазок в спортзал толку немного. Лишний вес потихоньку накапливается, на сердце давит…

– Сам знаю! – поморщился Олег. – Где бы еще на то лишний час в сутки выкроить, не подскажете ненароком, Вадим Фрицевич? Чтобы тихо, мирно, ненапряжно трусцой по дорожке…

– Сочувствую, Олег Захарович. Да только вы, знаете ли, не первый, кто мне это рассказывает. Лет через десять, когда начнете таблетки от давления горстями глотать, вас отнюдь не утешит, что сегодня у вас просто времени не было. Я выпишу таблетки, принимать по штуке перед едой дважды в день. Это просто общеукрепляющее, на всякий случай.

– Спасибо, Вадим Фрицевич. На этом все, я полагаю?

– Да, я закончил.

– Хорошо, – Народный Председатель встал из кресла, в котором полулежал последние полчаса, и потянулся, хрустнув суставами. – Только у меня одна просьба – никому о том, что я сегодня… э-э-э, в общем, не рассказывать. А то еще слухи пойдут.

Паша, проинструктируй эту… ну, секретаршу. И охрану тоже. И скажи, чтобы ни в коем случае сегодняшние встречи не отменяли. Блин! Как со Смитсоном встречаться не хочется, а!

– Полежать бы вам сегодня… – с сомнением проговорил врач.

– Не до того, – отмахнулся Кислицын. – Вы свободны, но на всякий случай не покидайте здание. Вдруг приступ повторится?

– Я и не намеревался, – кивнул тот, споро собирая в портфель блестящие медицинские принадлежности. – У меня, как вы догадываетесь, сегодня дежурство, так что я на месте. Всего хорошего.

– До свидания, – машинально кивнул Олег, опускаясь в рабочее кресло. Когда за доктором закрылась дверь, он озадаченно взглянул на Павла: – Дежурство?

– Ну да, – пожал плечами тот. – Ты что, не знал? Личные врачи Народного Председателя в количестве двух штук через день дежурят в медпункте. На тот случай, если у тебя голова заболит или хандра начнется. Тыркнуло в животе – а он уже тут как тут, с градусником и клизмой наготове.

– И на кой мне личные врачи? – осведомился Кислицын. – Я вроде на здоровье не жалуюсь.

– Не жаловался – до сего дня, – криво ухмыльнулся Бирон. – Но процедура есть процедура. Не нами заведено, не нам и менять. Опять же, если с тобой что случится, ты в районную поликлинику побежишь?

– Есть же Третье отделение Минздрава! Мало там бездельников всякую чиновную сволочь обслуживает?

– Их обслуживает, а тебе не по чину. Ну вот сам посуди – что я должен делать, когда тебя вот так прихватит? Неотложку вызывать? Сам же насчет слухов беспокоишься.

– М-да… – Олег поморщился. – И что это мне в голову стукнуло? Полтора часа коту под хвост!

– Выхожу из пивняка, и тут кто-то как стукнет по башке! Оборачиваюсь – асфальт… – хмыкнул Бирон, оставаясь, впрочем, убийственно серьезным. – Хорошо хоть о стол черепушкой не приложился. Попортил бы полировку у казенного имущества. Ладно, я, если не возражаешь, тоже пойду. Дел куча. Дверь в приемную пока оставлю открытой, секретарша будет заглядывать изредка. Вечером ты куда?

– В Парву, на дачу. Голосупов там будет с женой, еще кто-то. Пообщаемся на предмет Танкограда.

– Думаешь, одэшники тебе помогут проблему разрулить? – скептически скривился начальник канцелярии. – Тут не УОД нужен, тут из резервов срочно ихние магазины надо начинать снабжать. Впрочем, ты у нас главный думатель, тебе виднее. Только имей в виду, что силу там опасно применять. Может полыхнуть так, что на всю страну перекинется. И войдешь ты в историю, как душитель народной революции. Или как ее жертва, это уже как повезет.

– Да читал я канцелярские отчеты, – Олег устало потер глаза. – Мне интересно, что на этот счет сам Голосупов думает. Ладно, иди уж, не маячь над душой. Не грохнусь я больше в обморок, честное слово. Пора к встрече со Смитсоном готовиться.

– Да уволь ты его, и вся недолга, – посоветовал Павел, отходя к двери. – Тоже мне – шишка! Подумаешь, министр продовольствия. Двоечник…

– Да я бы хоть сейчас! Ладно, топай давай, не искушай.

Оставшись в одиночестве, Олег некоторое время крутил в руках карандаш. Взгляд упал на циферблат настольных электронных часов. Точка между часами и минутами успокаивающе помигивала. Почему-то вновь ожила в памяти картинка из давешнего бреда. Поляна, трактир, компания мужчин в странных одеждах… Все казалось живым и ярким, словно пережитое не в бессознательном бреду, а наяву. Нет уж, про эту галлюцинацию мы пока точно ничего никому говорить не станем.

Под рукой зашуршали сводки. Графики урожайности картофеля, пшеницы твердой, пшеницы мягкой, свеклы кормовой, поголовье скота крупного, мелкого, рогатого, пернатого и еще непонятно какого… Бесконечные таблицы рябили в глазах россыпью мелких цифр. Нет, определенно, сельское хозяйство сегодня в голову не лезло.

Несколько минут Народный Председатель сидел, обхватив голову руками. Потом встал, тряхнул головой и подошел к стоящему в углу массивному сейфу. Вставив в замок висящий на шее на длинной цепочке ключ, он, прикрыв клавиатуру ладонью (ну ты, блин, и параноик! шпионская камера в личном кабинете Нарпреда!..), быстро вбил восьмизначный код. Внутри сейфа что-то глухо щелкнуло, и дверца слегка приоткрылась. Вытащив ключ, Олег извлек ключ из замка, вытащил из недр сейфа толстую черную папку и захлопнул дверцу. Вернувшись к столу, он сгреб все бумаги в сторону и снова уселся, положив папку перед собой. Потом осторожно, словно стеклянную, откинул картонную обложку.

"Канцелярия Народного Председателя. Анализ долгосрочных и краткосрочных тенденций в народном хозяйстве, – гласила надпись на пухлой пачке листов, скрепленных скобкой. – Составлено в двух экземплярах. Экземпляр Љ1: Народный Председатель. Экземпляр Љ2: начальник канцелярии Народного Председателя.

Совершенно секретно".

Олег задумчиво перевернул несколько страниц. Этот доклад он помнил почти наизусть. От руки нарисованные графики и разлинованные таблицы, покрывающие бумагу, вызывали чувство глухой тревоги даже при беглом взгляде.

"Раздел 3. Ситуация в сельском хозяйстве… Несмотря на первое в мире место по абсолютному количеству тракторов и комбайнов, необходимо указать, что их СРПП (средний ресурс до первой поломки) в три-четыре раза ниже аналогичного показателя агрегатов, выпускаемых большинством зарубежных фирм. Ситуация усугубляется серьезной нехваткой запчастей, в том числе за счет массового воровства с заводов для нелегальной перепродажи на черном рынке. Как следствие не менее половины имеющейся в сельскотоварных производствах техники сломано и либо перманентно неремонтопригодно из-за перестановки деталей на еще функционирующие агрегаты, либо не может быть отремонтировано в разумные сроки из-за дефицита запчастей. В результате от года к году возрастают потери урожая, уходящего под снег из-за невозможности его уборки…" Шелестят страницы.

"Раздел 7. Отторжение результатов научно-технического прогресса… Серьезно усугубляет ситуацию отторжение народным хозяйством Ростании результатов научно-технического прогресса. Внедрение изобретений, требующих серьезной перестройки технологического процесса, практически нереализуемо из-за неизбежности срыва утвержденных планов по выпуску уже освоенной продукции.

Поскольку экономическая система учитывает только валовые показатели производства без учета качества производимых товаров, а продукция предприятия считается реализованной по факту его отгрузки смежникам, руководство как отдельных предприятий, так и отраслей промышленности в целом не заинтересовано в изменении ассортимента и оптимизации параметров выпускаемых изделий. Более того, снижение себестоимости выпускаемого продукта автоматически ведет к снижению совокупных валовых показателей, что является неприемлемым с идеологической точки зрения.

Аналогичное идеологическое неприятие результатов имеет место и в плане снижения капитальных затрат на строительство, поскольку означает сокращение капитализации основных фондов.

На практике модернизация производства сводится к внедрению незначительных улучшений с минимальным экономическим эффектом. Серьезные нововведения наподобие непрерывной разливки стали, давно и массово применяющейся за рубежом, реализуются редко и бессистемно, в основном за счет усилий энтузиастов, затрачивающих, зачастую бесплодно, огромные усилия на "пробивание" технологий, в которых заинтересованы они лично…" Шелестят страницы.

"Раздел 10. Сопоставление ключевых параметров народного хозяйства Ростании с экономическими показателями капиталистических государств… Производительность труда в разных отраслях сельского хозяйства от двух до пяти раз ниже, чем в сельском хозяйстве Сахары… Энергоемкость промышленного производства от двух до четырех раз, а в ряде отраслей до десяти раз выше… Металлоемкость производства до пяти раз выше…" Олег резким движением отодвинул от себя доклад, так что тот едва не свалился на пол. С минуту он тупо смотрел на полированную столешницу, потом вытащил из самого низа папки три тонких листа бумаги. Листы покрывали сложные схемы, составленные из стрелок, ведущих от фамилии к фамилии. Некоторые фамилии были перечеркнуты, некоторые помечены вопросительными и восклицательными знаками.

Вверху первой страницы корявым почерком начальника канцелярии были вписаны два слова: "Ночной танцор".

20 августа 1905 г. Москва, Покровская психиатрическая клиника

Выбираясь из пролетки, Зубатов с досадой ощутил, как та тяжело просела на правый бок. Давно пора поменять рессору, да все из головы вылетает приказать мастера позвать. Чиновник вежливо приподнял котелок над головой, раскланиваясь с встречающим доктором, и прошел за ним в светлый, залитый солнечными лучами кабинет. От широкого трехстворчатого зеркала по обоям в мелкий цветочек в такт шагам бегали шустрые зайчики, взблескивая на тусклых стеклах тяжелых книжных шкафов. Успокаивающе тикали ходики с кукушкой.

– Присаживайтесь, сударь мой Сергей Васильевич, – Болотов широким жестом указал на глубокое плюшевое кресло. Сам он опустился в кресло напротив, рядом с журнальным столиком, а не за свой рабочий стол, заваленный какими-то папками. – Приказать чаю?

– Нет, спасибо, Михаил Кусаевич, – отозвался Зубатов, пощипывая усы. – Времени у меня, как всегда, в обрез. Ничего, если сразу к делу?

– Ну, к делу так к делу.

Доктор, привстав, дотянулся до одной из папок и подал ее гостю.

– Вот. Здесь результаты обследований за последние две недели, а также стенограммы бесед. Я, знаете ли, почему-то очень заинтересовался этим господином, так что специально стенографистку нанял, за ширмой сидеть и наши беседы записывать. Очень, очень любопытно…

Чиновник сосредоточенно перелистывал папку. Хозяин, терпеливо дожидаясь окончания чтения, набил и закурил трубку с двумя пятнышками, потом взял другую историю болезни и углубился в нее, временами делая пометки карандашом.

Молчание затянулось надолго. Закончив последний лист, гость, не удержавшись, широко зевнул.

– Так что, он здоров? В смысле, с головой все в порядке?

– Он полностью дееспособен, если вы это имеете в виду. Логическое мышление не нарушено, проблем с памятью не замечено. Если не считать проблем с ложной памятью, разумеется. Могу отметить заметное нервное истощение, как у человека, долгое время находящегося в состоянии чрезвычайного напряжения. Но это в порядке вещей. Если за такое помещать в желтый дом, то вы, мой дражайший Сергей Васильевич, первый кандидат. Посмотрите на себя – под глазами мешки, лицо осунулось…

– Работа такая, – вздохнул начальник Охранного отделения. – Но не обо мне речь.

Итак, здоров?

– Дееспособен, – подчеркнул голосом доктор. – Но такого уникального случая замещения памяти наука еще не знала. Вы понимаете, Сергей Васильевич, человек абсолютно не помнит своего прошлого. А вместо того рассказывает какие-то удивительные сказки про чужой мир, в котором якобы был правителем большого государства. И ведь так рассказывает, что придраться невозможно – стройно, логично, не противореча в деталях, не сбиваясь, не путаясь! А этот язык, который якобы его родной… Мой знакомый лингвист из университета, когда я подсунул ему запись короткого монолога, который господин Кислицын произнес по моей просьбе, заявил, что такого в природе не существует. Немного похоже на русский, немного на японский, немного на немецкий, но, тем не менее, не тот, не другой, не третий. И в то же время не бессмысленный рыбий язык, на котором частенько болтают умалишенные. Грамматические структуры прослеживаются очень четко.

Уникально, честное слово, уникально!

– Н-да. Интересно, – Зубатов побарабанил подушечками пальцев друг о друга. – Чем он занимался последнее время?

– Выпросил книги, учебники. По истории. Я взял ему в публичной библиотеке Ключевского и Соловьева, и он, кажется, уже осилил почти все. Прямо на лету глотает. Уже попросил что-нибудь из новейшей истории, а еще, сверх того, газет.

Иван Афанасьевич вот сегодня из дома собирался привезти подшивку "Русского инвалида".

– Так… – начальник Охранки отложил на низкий журнальный столик папку с историей болезни. – Политические лозунги какие-нибудь высказывал?

– Ну что вы! – усмехнулся Болотов. – Он даже не знает, кто такой государь император. Точнее, что императоры бывают, помнит, но кто царствует в России сегодня, не имеет ни малейшего представления. Сама фамилия Романовых для него ничего не значит. Только, ради бога, Сергей Васильевич, не пытайтесь по своей привычке называть это крамолой. Ваш – а сейчас и мой – подопечный чист, как слеза младенца.

– Может быть, – не стал спорить чиновник. – Вот что, Михаил Кусаевич, я бы хотел поговорить с ним лично. Надеюсь, он уже достаточно окреп? Напомните, как его по имени-отчеству? Как он сам себя называет?

– Кислицын Олег Захарович. Поговорить?.. Ну что же, можно. Тогда я все же прикажу чаю, чтобы не выглядело слишком официально. А то бывает, что в его состоянии от неожиданного шока самое разное случается. Буйство, например. Или, наоборот, кататония. Зиночка! – Доктор тяжело выбрался из своего кресла и позвонил в колокольчик на столе. – Зиночка!

Олег шагнул через порог кабинета и остановился как вкопанный. Чужой человек, сидящий в кресле и рассматривающий его острым взглядом, показался ему чем-то очень знакомым. Потом он вспомнил.

– Добрый день, – негромко проговорил он. – Простите, не имею чести знать ваше имя. Но в лицо я вас помню. Это вы тогда подобрали меня на улице и привезли сюда. Не могу отблагодарить вас ничем, кроме слов, но, похоже, я у вас в долгу.

– Пустое, – мимолетно усмехнулся гость, пристально вглядываясь в лицо Олега. – Да вы присаживайтесь, не стойте столбом.

Олег молча присел на краешек стула с высокой неудобной спинкой. Что-то в его жизни явно менялось, и, если честно, он был этому рад. Психушка вполне приличная, персонал и врачи на изумление вежливы и предупредительны, но – все равно это психушка. Задерживаться здесь совершенно не стоит. Нужно как можно быстрее сориентироваться в новом свихнутом мире и понять, как вернуться домой. И пришлый человек, он чуял своим обострившимся за время председательства нюхом на людей, ему поможет. Пусть и не с возвращением, но все равно поможет.

– Да что вы так напряжены, Олег Захарович, честное слово, – снова усмехнулся гость. – Садитесь вот в кресло. Разговор у нас пойдет долгий, серьезный, на вашем насесте столько не просидишь. Вы чай как, с сахаром вприкуску пьете или в стакан накладываете?

– Без сахара, если можно, – Олег, про себя пожав плечами, переместился в указанное кресло. Теперь они с гостем и доктором, которого Кислицын поначалу не заметил, сидели как бы в углах равностороннего треугольника.

– Что так? – удивленно поднял брови гость.

– И без того фигура расплывается, – пояснил Олег, осторожно прихлебывая из высокого стакана в латунном подстаканнике темный терпкий напиток, к местному вкусу которого еще не приноровился. – Хоть и пытаюсь… пытался в спортзале напрягаться… раз в две недели, блин… все равно работа сидячая, жир копится.



Простите, вы все же не могли бы представиться? А то неудобно как-то разговаривать.

– Меня зовут Сергей Васильевич Зубатов, – гость сделал паузу, словно дожидаясь некой реакции. – Я являюсь начальником Московского охранного отделения. Главой политического сыска, если вам так понятнее.

Олег едва подавил нервный смешок. Ага, понятно. Похоже, по части подозрительности Российская империя как минимум не уступает Ростании. Ну что же, дома за меня тоже очень быстро взялись бы общественники, а скорее, даже канцелярия. И взгляд этого мужика мне очень хорошо знаком – наверняка мысленный портрет срисовывал для фоторобота. Видал я такое у голосуповских спецов.

Внезапно он почувствовал какое-то странное спокойствие. Если этот мир не слишком отличается от его дома, то он точно не пропадет. Что-что, а мутная водичка – его родная стихия. Вот только очень уж удачное совпадение получилось – вывалился в этот мир и сразу наткнулся на такую крупную шишку?

– Так действительно понятнее, – произнес он вслух. – И вам интересно, не являюсь ли я сахарским шпионом? Или кто у вас тут главный враг?

– Сахара – это такая большая пустыня в Африке, – Зубатов задумчиво повертел в руках чайную ложечку. – Там, кажется, живут какие-то арабы. Врагом они нам не являются, по крайней мере, я о таком не слышал. Но давайте по порядку. Я почитал ваше дело… простите, историю болезни. Там попадаются очень любопытные вещи. Не возражаете, если я немного поспрашиваю?

– Да пожалуйста! – Олег даже плечами пожал. – Михаил Кусаевич уже как только меня поймать не пытался. Валяйте.

– Что валять? – удивился чиновник. – Впрочем, неважно. Итак, Олег Захарович, по вашим словам, вы являетесь так называемым Народным Председателем государства, именующегося Народной Республикой Ростания. И где же расположено это государство?

– Хотел бы я сам это знать… Судя по картам вашего мира, оно находится примерно на территории Российской империи, с той только разницей, что в него входит вся территория… м-м-м, Европы, той большой страны к югу от гор…

– Китая, – подсказал Болотов.

– Да, Китая. Ну, и вообще большая часть материка, который называется Евмазией.

– Евразией, – опять поправил его доктор.

– Да, спасибо. Евразией. Правда, с учетом того, что формы материков, как северного, так и южного, походят на наши весьма отдаленно. Равно как и Сахара, которую вы называете Африкой, существенно больше по размерам…

– И все же, – перебил его Зубатов, – где находится ваша Ростания? В России такой точно нет. Поверьте мне как человеку, побывавшему в самых разных ее уголках.

– Вот на этот вопрос, Сергей Васильевич, – Олег развел руками, – как вы сами понимаете, я ответить не могу. Могу лишь предположить, что где-то на соседней планете. Как я понимаю, ваши ученые уже выдвинули гипотезу о множественности миров? Впрочем, соседняя планета – тоже вряд ли. Я успел убедиться, что местное небо радикально отличается от нашего. Прежде всего – количеством звезд, у вас их не просто больше, их неприлично много, я бы сказал. Хотя, разумеется, наша наука имеет слабое представление о космосе в целом. Недавно в одном докладе видел фразу о том, что, возможно, большую часть звезд у нас скрывает какое-то пылевое облако. В общем, темна вода во облацех… я правильно говорю?

– Хм… Предположим. Значит, вы попали сюда из совершенно иного мира. Из какого именно – пока оставим в стороне. Давайте поговорим об его устройстве. Что такое Народный Председатель?

– Высшая должность в государстве. Аналог императора вашего мира, за исключением того, что он формально выборный.

– Формально? И кто же его выбирает?

– Народ. Всеобщие, если можно так выразиться, прямые и равные выборы. Так, по крайней мере, декларируется.

– А на деле?

– А на деле Народный Председатель должность практически пожизненная. Раз выбранный, он не сменяется до самой смерти. В истории было только два случая, когда Нарпред ушел в отставку, и оба раза – по причине собственной мягкотелости.

Новый Нарпред определяется путем долгих бюрократических игр, та группировка, что сильнее, выдвигает своего кандидата. Поскольку второй кандидат никогда не выдвигается… Точнее, раньше никогда не выдвигался… выдвинутый побеждает и правит.

– И какая же группировка поддерживала вас, Олег Захарович?

Олег немигающе уставился на него.

– Можно, я пока оставлю это вопрос без комментариев? – сухо осведомился он. – Вы, надеюсь, не ожидаете, что я за полчаса расскажу вам историю последних лет этак трех своей жизни?

– Так… – Зубатов отхлебнул остывшего чаю. – Предположим. Ну ладно, оставим пока. Кто такие Хранители, кстати?

– Я знаю людей, которые за ответ правую руку отдали бы, – Олег тоже отхлебнул из своего стакана. – Никто не знает. Канцелярия обратила на них внимание лет за пять-шесть до того, как я… Ну, в общем, лет десять назад. Но они так мастерски уходили от слежки, что о них ничего не было известно. Потом неожиданно они вдруг прорезались явно, вошли в контакт, чуть ли не взяли под контроль государство, а потом вдруг пропали, как в воду канули. Они обладали потрясающими технологиями, о каких наши ученые ни малейшего представления не имели. Появлялись и исчезали в любом месте, где и когда хотели, знали все на свете, управляли гравитационными волнами с большей легкостью, чем мы включаем свет в комнате… Натуральный бог из машины. Канцелярия сначала под руководством Шварцмана, а потом и Пашки перетряхнула страну кверх тормашками, но так и не нашла никаких следов, никаких зацепок.

– Хорошо. Но скажите мне вот что, Олег Николаевич, – голос Зубатова вдруг стал вкрадчивым, – откуда вы, человек из другого мира, в совершенстве знаете русский язык? У нас даже иностранец не всегда умеет так язык выучить, да что иностранец – свои, бывает, с трудом языком ворочают! А у вас речь – словно вода в речке течет, гладко и без запинок. А?

– Бэ! – не удержался Олег, тут же выругав себя за несдержанность. – Понятия не имею, откуда знаю! Свой язык я не забыл, но и русским владею. И не только русским. Не уверен точно насчет названий, но, кажется, еще английским, французским, немецким, чешским, итальянским, японским, китайским и сверх того тремя десятками, которые даже не знаю, как называются.

– Ого! – Зубатов аж присвистнул. – Это правда?

– Не знаю, – растерянно откликнулся доктор. – Сам только что услышал.

– Хорошо, потом проверим. Н-да… – Начальник Охранки откинулся на спинку кресла, рассеянно пощипал бородку. – История, прямо скажем, из тех, которым я бы лично никогда не поверил. Скажите, Олег Захарович, можете ли вы подтвердить свои слова как-нибудь… материально? Не только словами? Поймите меня правильно…

– Да понимаю, – отмахнулся Олег. – Видите ли, чтобы предоставить доказательства, мне нужно знать о вашем мире чуть больше, чем сейчас. У меня есть ощущение, что наша технология вашу превосходит весьма значительно. Скажем, как рассказал Михаил Кусаевич, электрический свет присутствует только в некоторых зданиях – государственных учреждениях и отдельных жилых домах. Здесь, в клинике, используются, – он поморщился, – керосиновые лампы. Читать вечером невозможно, глаза болят. Спасибо хоть лето на дворе, сумерки поздние, но август уже дает о себе знать.

Он помолчал, машинальным движением вскинул левое запястье.

– Вот, кстати, – продолжил он. – Когда я сюда попал, на руке у меня были электронные часы. Это я точно помню. Они совершенно не похожи на местные. Судя по электрическому освещению, вы не то что не знаете, как такие делать – даже и теорий-то близко не открыли, на которых эти часы базируются. Что еще? Ручка самопишущая в нагрудном кармане лежала – из пластмассы сделана, только перо золотое. Пиджак, кажется, не то с полиэстром, не то с иной синтетикой, но это не так наглядно. Впрочем, если утюг неловко поставите, сразу все поймете. Еще? А, ну да, разумеется. Удостоверение Народного Председателя с фотографией, в пластик запаянное, с пятью степенями защиты, тоже где-то в пиджаке засунуто… наверное.

Кажется, в левом внутреннем кармане. Молния железная в брюках явно от ваших пуговиц отличается. Правда, может, мне она просто здесь не попадалась.

– Электронные часы – это?.. – неожиданно Зубатов жестом фокусника вытащил из кармана металлический браслет. Небрежным движением вынув его из пальцев чиновника, Олег кивнул.

– Это. Надеваются вот так… – он автоматическим движением застегнул браслет на запястье. – Вуаля.

– Спешат ваши часики-то… – Зубатов снова подобрал ложечку с блюдца и завертел ее в пальцах. – Существенно спешат. Н-да.

– То-то мне казалось, что у вас сутки немного длиннее, – непонятно чему обрадовался Кислицын. – Вот, кстати, и засеку, насколько. Ну что, Михаил Кусаевич, теперь-то вы мне верите? – он сдернул браслет с руки и сунул его в руки оторопевшему доктору. Тот завороженно уставился на мигающие под стеклышком знаки. – Кстати, я обратил внимание – цифры у вас точно такие же, как и у нас. И русские буквы от наших тоже почти не отличаются, ну, с небольшими вариациями…

Ходики в углу негромко пробили три раза.

– Вот что, – Зубатов рывком встал из кресла и одернул пиджак. – Думаю я Михаил Кусаевич, что любезному нашему Олегу Захаровичу у вас делать больше нечего. На умалишенного он явно не похож, остальное же – не по вашей части. Выписывайте его, пожалуй. Завтра с утра пришлю за ним своего человека, – игнорируя слабые попытки протеста, он ухватил доктора за рукав, вытащил из кресла и увлек в коридор. – И еще вот что. Его дело я у вас тоже заберу. И лучше никому не рассказывайте, что этот господин вообще у вас появлялся. Времена неспокойные, вдруг кому-то захочется его шпионом изобразить или революционером-бомбистом.

Понимаю, что науке такой случай еще не известен, но ведь жила же она до того, верно? И далее проживет без нашего феномена.

Болотов открыл рот для возражений, но Зубатов только улыбнулся.

– До встречи, Олег Захарович! – крикнул он в приоткрытую дверь. – Еще увидимся!

Проводив гостя, доктор вернулся в кабинет и растерянно замер посреди комнаты.

– Знаю, бывает, – посочувствовал ему пациент, теперь уже бывший. – Есть люди, которых пытаться остановить – что против ветра… м-м, плевать. Ну, что делать.

Не могу же я, в самом деле, вечно ваш хлеб есть? Давайте готовиться к выписке.

Кстати, он как, серьезный мужик?

– Он не мужик, – все еще растерянно откликнулся доктор. – Он, кажется, дворянин.

Или из военных. Но точно не мужик и не разночинец. Очень энергичный человек, очень, да. Даже когда в опале был, в отставке – и то духом не пал. Даже и не знаю, хорошо это или плохо, что вы ему на глаза попались.

– Скорее, хорошо, – решил Олег. – Могло быть куда хуже. Например, отключился бы я в канаве, да так бы там и помер от шока. Вы не возражаете, если я Соловьева сегодня ночью дочитаю? А то Зинаида Павловна меня гоняет, керосин заставляет экономить. Как с ребенком, честное слово!

– Хорошо, дочитывайте, – согласился доктор, потирая лоб. – Зиночку я предупрежу.

Пока можете идти к себе. Отдыхайте, пока есть возможность.

21 августа 2007 г. Москва

На следующее утро еще до того, как часы в приемной пробили восемь, возле клиники остановилась пролетка. На ее заднем сиденье восседал невысокий невзрачный субъект в похоронно-черном костюме и засаленном котелке. Он деловито прошел внутрь, вежливо раскланялся с дежурной сестрой и спросил доктора.

– Михаил Кусаевич еще не появлялись, – развела та руками. – Придется подождать.

Раненько вы, господин хороший, они раньше девяти не приезжают.

– У меня, пани, имеется предписание забрать у вас некоего Кислицына Олега Захаровича, – веско уронил прибывший. – Он должен быть подготовлен к выписке.

Вам об этом известно?

– Да, конечно, – встревожилась сестра. – Но обычно без Михаила…

– Вот и прекрасно! – поднял палец субъект в котелке. – Доктора беспокоить его лишний раз незачем. Вы же, сударыня, не хотите воспрепятствовать государственному делу, не так ли?

Сестра тихонько охнула.

– Ну что вы, что вы, господин… э-э-э… нет, конечно, не хочу! – она засуетилась, уронив на пол какие-то бумаги. – Но господин Кислицын еще спят, они чуть ли не до утра читать изволили. Пока разбудим, пока утренний туалет, завтрак…

Человек в котелке тяжело вздохнул.

– Ну что же, воля ваша, сударыня, – он пожал плечами и уселся на небольшой диванчик в углу. – Будите и умывайте. Но начальству я доложу о задержке.

Сестра судорожно кивнула и бросилась вон, шелестя юбками.

Олег, впрочем, уже не спал. Разбуженный солнечным лучом, в соседней комнате загукал-забормотал умалишенный. Олег мельком видел его пару раз в коридоре. Судя по холеному внешнему виду, он явно не бедствовал, пока не свихнулся. А может, и вовсе не свихнулся, скептически подумал Олег, а просто растратил казенные суммы и сейчас укрывается от суда и следствия. Уж больно взгляд искоса у него осмысленно-интересующийся…

Народный Председатель выбрался из-под одеяла, натянул ненавистные кусачие кальсоны с безумными завязками – по старой памяти он предпочитал спать голым – и замахал руками, разминаясь. В таком виде его и застала сестра Анечка, милая незамужняя особа, чья смена началась сегодня с утра. На вид девице стукнуло не более двадцати, но здесь она уже, кажется, считалась чуть ли не старой девой.

Пожелав доброго утра и тихонько фыркнув – к олеговым чудачествам она то ли уже привыкла, то ли просто списывала их по той же графе, что и прочие выходки местного контингента – сестричка аккуратно разложила на стульях костюм. Тот самый, в котором его, бессознательного, привезли сюда!

– Анна Васильевна, вы чудо! – искренне сказал ей Олег, только сейчас окончательно поверивший в избавление от навязчивой врачебной опеки. – Спасибо.

Он сделал было движение в ее сторону, чтобы поцеловать в щечку, но девушка, внезапно покраснев, метнула в его сторону грозный взгляд и вышла из комнаты, гордо неся голову. Только сейчас Олег осознал, что по местным меркам он практически голый. Пожав плечами, он ополоснулся над тазиком из до сих пор ему забавного, с пимпочкой внизу, рукомойника и принялся одеваться.

В приемную он вышел, когда ходики пробили половину девятого. Навстречу ему с дивана для посетителей поднялась личность, которую наметанный взгляд Народного Председателя сходу определил как одэшника. Или, применительно к местным реалиям, как жандарма. Или кто у них тут сыском занимается? Профессиональным цепким взглядом ощупав лицо и фигуру Олега и вежливо приподняв над головой смешную круглую шляпу, тот представился:

– Крупецкий Болеслав Пшемыслович, сотрудник Охранного отделения. Господин Зубатов приказал забрать вас и доставить на квартиру, а также сопровождать на первых порах.

– Приятно познакомиться, Болеслав Пшемыслович, – кивнул в ответ Олег.

Поколебавшись, протянул руку: – Меня вы, полагаю, и так знаете.

– Да, пан Кислицын, – сотрудник Охранки с некоторым недоумением посмотрел на олегову ладонь, но руку все же пожал, хотя и неуверенно. – Вещей у вас много?

– Вещей у меня – все, что на мне, – хмыкнул Олег. – Денег ни копейки, сразу предупреждаю, и вообще в карманах пустота.

– Не извольте беспокоиться, пан, – Крупецкий изобразил на лице фальшивое радушие. – Пока вас приказано кормить и содержать на казенный кошт. Если вас ничего более не задерживает…

– С Михаилом Кусаевичем, наверное, нужно попрощаться? А так…

– Не в Сибирь уезжаете, пан, – поморщился Крупецкий. – Свидитесь еще, коли душа пожелает. Пойдемте, "ванька" ждет.

Помахав и улыбнувшись на прощание сбежавшимся сестрам, Олег вслед за своим провожатым вышел во двор. Утреннее солнце пробивалось сквозь редкие перистые облака, не по-летнему свежий ветерок кружил над землей первые желтые листья.

Громко чирикали воробьи. Олег остановился и глубоко вдохнул полной грудью.

Внезапно он понял, что беспокоило его каждый раз, когда ему позволяли выйти в сад. Тишина. Глубокая тишина, которая невозможна в его родной Моколе, где даже во внутреннем дворе Резиденции не укрыться от далекого жужжания автомобильных моторов. Здесь, словно в лесу, его окружали покой и тишина, пусть и нарушаемые недалекими детскими выкриками и голосами из клиники, стуком копыт и звоном сбруи лошадей проезжающего мимо мусорного фургона.

– Хорошо-то как! – пробормотал Олег. Провожатый нетерпеливо посматривал на него поверх штакетника с заднего сиденья экипажа. – Ну, поехали, что ли…

Первые метров триста пыльная грунтовая дорога тянулась вдоль высоких глухих заборов, монотонность которых лишь изредка нарушалась калитками и воротам.

Несколько раз навстречу попадались груженые телеги, запряженные большими массивными лошадьми ("битюгами", всплыло словечко из глубин подсознания). Но вскоре пролетка через площадь вывернула на широкую улицу, и местность заметно повеселела. По деревянным тротуарам спешил народ в непривычных одеждах – бедно одетые женщины с корзинами, проворные громко вопящие мальчишки, размахивающие газетными листками, по-деловому, в строгие костюмы, одетые мужчины… Дворники меланхолично шоркали своими метлами. Количество экипажей заметно выросло, пару раз попались даже закрытые кареты, очень похожие на те, что Олег в детстве видел в книжках. Какие-то гуляющие парами и тройками девицы бросали на окружающих заинтересованные взгляды и смущенно хихикали. На улицу выходили фасады двух– и трехэтажных домов, с декоративными колоннами, высокими стрельчатыми окнами и лепными карнизами.

– Большая Ордынка, – пояснил Олегу Крупецкий. – Обитают тут мелкие дворяне, зажиточные помещики свои дома строят. Сейчас мимо рынка проедем. Хороший рынок, старшина Бузовой его в порядке содержит. Воров мало, лавки чистые, даже обвешивают – и то с оглядкой. А дальше доходные дома пойдут, только мы свернем до того. Я в одном раньше жил, – добавил он с непонятным выражением на лице.

Олег покивал. Действительно, вскоре по левую руку вынырнул пятачок, по периметру которого сплошь виднелись входы в небольшие магазинчики, а меж ними располагались открытые лотки с фруктами, овощами, материей, какой-то кухонной утварью и прочим хламом. Олег невольно засмотрелся – дома, как он теперь называл прошлую жизнь, он такое видел только в показательных магазинах. И то фрукты были восковыми муляжами. Ручеек прохожих вливался в довольно густую толпу. Стоял сильный гул, тут и там сновали разносчики, настырно предлагавшие пирожки и какое-то питье. Мальчишки с газетами вопили все громче и громче. "Новые беспорядки на строгановской мануфактуре!" – разобрал Олег. – "Рабочие требуют … платы, рабочий день… запретить увольнения!.." – Болеслав Пшемыслович, – внутренне напрягаясь, попросил он. – Не купите мне газету? Деньги верну, как только смогу.

"Смогу ли? – молнией прянула мысль. – Ладно, авось не обеднеет".

Провожатый нехотя кивнул, извлек, порывшись, из нагрудного кармана мелкую монету и махнул мальчишке. Тот метнулся к пролетке, на лету поймал денежку, сунул в руки Крупецкому мятый желтый листок и растворился в толпе.

– Проше пана, – провожатый передал Олегу свое приобретение.

– Спасибо, – кивнул тот, быстро пробегая глазами криво набранные строки.

Странные еры и яти вкупе с твердыми знаками все еще цепляли взгляд, но после такого количества осиленных книжек он уже научился скользить по строкам взглядом, игнорируя помехи.

Прочитав несколько заметок, он откинулся на спинку сиденья и крепко задумался.

Судя по тому, что во весьма фривольном стиле излагали местные борзописцы, рабочие уже давно требовали сокращения рабочего дня, введения справедливой оплаты, введения чего-то, смахивающего на профсоюзы, и тому подобного. Отдельные уличные собрания весело и непринужденно, следуя тем же писакам, разгонялись полицией. Прочие статейки описывали светскую жизнь – об аудиенциях, данных Е.И.В. Николаем II (местным императором) в городе под названием Санкт-Петербург, приеме при дворе московского генерал-губернатора и тому подобные события. Их Олег оставил на потом.

– Скажите, Болеслав Пшемыслович, – обратился он к спутнику. – Вот тут пишут про рабочих. И давно у вас… бунты эти?

– Да уж давненько, – буркнул тот. Тема явно была ему неприятна. – В январе в столице по ним даже стрелять пришлось, собрались целой толпой и поперли с какой-то петицией. С тех пор то тут, то там какая-то смута, жандармы постреливают по большей части в воздух, но иногда и в людей. Бомбистов развелось – житья никакого не стало. После того, как в Думу выборы объявили, какие-то партии и союзы сбиваться начали, ладно еще за государя-императора. А то ведь и совсем наоборот есть, социалисты-демократы да социалисты-революционеры. С ног сбиваемся…

– И требуют расценок справедливых, рабочий день нормированный, карточки отменить…

– Чего? – удивился Крупецкий. – Какие карточки? Нет, пан, про карточки я ничего не знаю, а вот прочее – все правильно. Забыли свое место, пся крев!

Олег умолк, переваривая информацию. Старая жизнь внезапно волной нахлынула на него. Почти забытая за последние недели роль Народного Председателя вдруг ярко ожила в памяти. Проблемы, ушедшие куда-то на задворки сознания, всплыли и потребовали было своей доли внимания, но Олег усилием воли заставил себя не думать про них. Какой смысл забивать себе голову тем, что осталось где-то в ином мире? Здесь и сейчас куда важнее.

Остаток пути ехали молча. Впрочем, до места добрались быстро. Уже минут через двадцать – Олег засек по своим неправильным здесь часам – они свернули на тихую, усаженную тополями улочку с одноэтажными деревянными домами, обнесенными невысоким частоколом. Возле одного из них пролетка, повинуясь указаниям Крупецкого, и остановилась.

– Приехали, Олег Захарович, – провожатый высыпал несколько монет в подставленную горсть кучера и соскочил на землю. – Лаврушинский переулок, дом три. Поживете пока здесь, а там видно будет.

Дождавшись, пока экипаж отъедет, он толкнул калитку и по-хозяйски вошел во двор.

– Степан! – громко крикнул он. – Эй, Степан!

– Иду, ваше сиятельство! – откликнулся чей-то голос. – Сию минуту иду!

Из боковой двери выскочил неприметный мужичонка весьма потрепанного вида, лет сорока с хвостиком. Простые полотняные штаны покрывали заплаты, верхняя одежда – что-то среднее между легкой курткой и пальто – светилась прорехами. Сквозь редкие волосы на макушке виднелась солидная лысина.

– Вот тебе, Степан, новый постоялец, – сказал ему Крупецкий. – Зовут Олег Захарович, в городе он человек новый, так что расскажешь и покажешь ему все, что потребуется. Плата – как обычно.

– Да, ваше высокопревосходительство! – преданно откликнулся мужичок, искательно заглядывая в глаза Олегу. – Пренепременно исполним все в лучшем виде!

– Вот и славно, – кивнул ему Крупецкий. – Олег Захарович, можно вас на несколько слов наедине?

Не дожидаясь ответа, он поднялся на скрипучее крыльцо и толкнул дверь. Олег последовал за ним через темные сени, пропахшие кислой капустой, в довольно большую и светлую комнату. По углам стояли деревянные неструганые лавки, возле окна расположился письменный стол с пустой чернильницей и керосиновой лампой с треснувшим стеклом. На стене в углу расположилось несколько картинок в рамках с облезшей позолотой – икон, под ними, подрагивая, мигал огонек. Крупецкий, обратившись к ним, прикоснулся щепотью ко лбу, животу и плечам, слегка поклонился и с недоумением взглянул на Олега. Тот остановился посреди комнаты, не зная, что делать дальше.

– Итак, Олег Захарович, – провожатый, видимо, смирившись с какой-то неведомой странностью подопечного, повернулся к нему, – это ваша временная квартира.

Сколько времени вы здесь будете проживать, мне неведомо. Господин Зубатов меня о том в известность не ставил. Оплата за все, включая питание, полностью идет из казенных денег, если этот шельма Степан начнет требовать от вас чего-то сверх того – смело хлещите по мордасам. Это приказано передать вам, – он протянул Олегу бумажник. – Сумма небольшая, но на приличную одежду хватит. Деньги берегите, воров развелось – на ходу подметки режут. Где ближайшие галантерейные магазины, спросите у Степана, он все объяснит.

Крупецкий прошелся по комнате, развернулся на каблуках.

– Сегодня вам дан день на то, чтобы освоиться на месте, завтра с утра за вами прибудет экипаж и отвезет в Отделение. Господин Зубатов изволит принять вас лично. До тех пор постарайтесь не попасть ни в какую переделку. Район здесь приличный, но все же береженого бог бережет. И еще… – Крупецкий явно заколебался, но продолжил: – Вы, сударь, я вижу, совсем из какой-то глуши к нам попали, раз ничего о волнениях не знаете. Мой вам совет – держитесь подальше от всяких сборищ, особенно от рабочих. Или втянут вас во что-нибудь незаконное, или жандармам попадете под горячую руку, а зубы – они, как известно, заново только у детишек растут. Засим позвольте откланяться – дела…

Он приложил руку к своей смешной круглой шляпе и вышел. Олег остался в одиночестве, растерянно оглядываясь по сторонам. Впрочем, скучать ему не пришлось. Хлопнула дверь, и в комнату просочился давешний шельма Степан. Взгляд у него при ближайшем рассмотрении и в самом деле оказался хитрющий, словно у лисы.

– Меня, вашбродь, Степаном кличут, – услужливо кланяясь, пробормотал он. – Фамилие мое – Лапотков. Хозяин я здешней квартёрки. Ежели что – кликните, услужу, чем могу…

Шельма замер в позе, сильно смахивающей на вопросительный знак. Он весь, казалось, лучился желанием услужить. Небесплатно, конечно, усмехнулся про себя Олег. Интересно, насколько можно доверять этому проходимцу?

– Спасибо, Степан, – кивнул он. – Меня Олегом Захаровичем звать. Слышь, а где у вас тут… удобства?

Степан всем своим видом выразил непонимание.

– Ну, сортир там, рукомойник… – слегка раздражаясь от такой непонятливости, пояснил Олег.

– А как с крылечка сойдете, так сразу за левым углом и будет рукомойник, – наконец понял хозяин. – Ночная ваза под кроватью, не извольте беспокоиться, баба вынесет.

– Спасибо, – кивнул Олег. – А теперь, если не возражаешь, мне нужно остаться одному. Вздремнуть немного, что ли… – Он демонстративно зевнул.

– Понял, понял! – мелко закивал Степан. Кажется, его разочаровало нежелание гостя воспользоваться его услугами. – Один только вопрос, вашбродь – а вещички-то ваши попозжее приедут, али как?

– Нет у меня вещичек, – отмахнулся Олег. – Отдохну – в магазин схожу, куплю что-нибудь. А пока…

Хозяин снова мелко закланялся и спиной вперед выбрался в дверь. "Опасается, что ли, что кину чем?" – озадаченно подумал Олег, но тут же выбросил это из головы.

Тишина снова охватила его, глубокая покойная тишина. Ее не нарушали даже уличные звуки – далекая брань кумушек, стук топора по соседству, шум проезжающей телеги… О стекло бился одинокий комар, солнечные лучи через маленькое мутное оконце мягко падали на стол, бликуя на стеклянных гранях забытого стакана.

Пыльный застоявшийся воздух, как ни странно, действовал успокаивающе. В оставшуюся приоткрытой входную дверь тихо просочился большой черно-белый кот с наглой мордой и рваным ухом, осторожно обнюхал Олегу брюки, потерся, требовательно мыркнул. Олег присел на корточки и осторожно, чтобы не спугнуть, почесал его за ухом. Кот довольно заурчал.

– Ну, здравствуй и ты, – пробормотал Олег, продолжая почесывать животину за ухом. – Здравствуй, здравствуй…

И тут его скрутило.

Ужасное, невероятное чувство одиночества и обреченности нахлынуло на него горной лавиной. Душный воздух застрял в груди, не желая ни входить, ни выходить, дыхание перехватило, как от нашатыря. Мир завертелся вокруг, пол ударил по плечу и затылку. Испуганный кот с негромким мявом отскочил в сторону и брызнул под кровать с лежащими горкой подушками. Олег почувствовал, как его охватывает отчаяние, а потом – желание закрыть глаза, свернуться калачиком и никогда больше не просыпаться.

Невероятным усилием воли он заставил себя вдохнуть. Раз, еще один, еще… Сердце колотилось в ушах, в глазах потемнело, он хватал ртом воздух, словно в последний момент выдернутый из петли повешенный. "Да что же это такое! – отчаянно подумал он, – даже на помощь не позвать!.." И тут спазм прошел.

Скрючившись, Олег лежал на полу – давненько не пылесошенном… или здесь не пылесосят, а метут? Затылок наливался болью. Судя по всему, шишку в этом внезапном припадке он заработал приличную. Чувство внеземного отчаяния постепенно отступало, смерть уже не манила к себе, как несколько секунд назад, но на глаза против воли навернулись слезы. Совершенно детские слезы, как от внезапной обиды.

– Я не хочу быть здесь! – прошептали его губы. – Не хочу! Это неправильно…

Две или три минуты Олег без сил лежал на полу, постепенно приходя в себя. В сенях возились, хлопнула дверь. Сообразив, что в любую минуту может войти Степан или его "баба", он заставил себя подняться на ноги и, шатаясь, добрался до кровати. Рухнув на нее прямо в ботинках, он попытался разобраться в себе. Что на него нашло? Нервный припадок? Эпилепсия? Кажется, нет – если он правильно помнит, эпилепсия проявляется по-другому, судорогами или чем-то в том духе. У него же просто перехватило дыхание. Нет, не так. Сначала навалились те чувства, и только потом перехватило дыхание. Неужели действительно нервный припадок?

– Слушай, а может, ты и вправду сумасшедший? – вслух спросил он себя. – Может, тебе на самом деле все это только мерещится – и доктор Болотов, приводивший тебя в чувство, и странный город Москва, и эта комната – а на самом деле ты сейчас лежишь, связанный, на кушетке в психушке, и тебя лечат током, чтобы побыстрее в себя пришел?

Он истерически засмеялся. А ведь может быть куда хуже. Вдруг ты и в самом деле просто псих, которого стукнули по башке в подворотне? Сначала амнезия, а потом ее заменила ложная память? И никакой ты не Народный Председатель, и никакого города по имени Мокола и никакой страны народной справедливости под названием Ростания в природе не существует? Ведь, кажется, именно в этом пытался убедить тебя добрейший Михаил Кусаевич. Что, если он прав?

Ведь так и в самом деле не бывает. Как может человек вдруг очутиться в совершенно ином мире? Украли инопланетяне в летающих лимузинах а-ля Хранители, про которых любят писать в сахарских фантастических романах, идущих вразрез с идеологией Народного Государства? Чушь. Зачем им это? И где они возьмут другой мир, населенный людьми? Или он не первый такой, и эти люди – потомки украденных ранее? Ну да, этим может объясниться низкий уровень технологий, ведь воровали наверняка не гениев. Хотя почему бы и не гениев? Ну ладно, пусть и гениев, но давно, и наука здесь еще не продвинулась вперед…

Стоп, оборвал он себя. Славно, что ты очухался и даже в состоянии строить гипотезы. Но никакие гипотезы не позволят понять, настоящий это мир, или же он только чудится. Ох, как хорошо было в клинике – заботливые нянечки-сиделки, успокаивающие микстуры, и никакой необходимости думать о заумных материях.

Всех-то делов – убедить доктора, что ты не псих. Цель конкретная, ясная и несомненная. А сейчас что? Нет, нужно как-то срочно привязаться к реальности, пока ты действительно не свихнулся. Но как?

Он вытянулся на кровати поудобнее, и тут запястье ущипнуло. Видимо, волосок снова попал в браслет… в браслет?! Олег лихорадочно сдернул с руки часы и уставился на них, пожирая глазами и чувствуя, как постепенно улегается внутреннее смятение. Электронный циферблат успокаивающе помигивал цифрами. Как хорошо, что я не носил часы со стрелками! Как замечательно, что хитрый сахарский посол Мугаба подарил мне это идеологически вредное изделие сахарской промышленности! Просто великолепно, что я не позволил экспертам Безобразова отправить их в помойку для ликвидации возможной шпионской начинки! И уж точно заслуживает медали Зубатов – похоже, местный аналог Пашки – за то, что вернул их мне сегодня утром. Иначе я бы точно свихнулся.

Олег позволил себе еще несколько минут полежать, бездумно пожирая глазами дисплей. Постепенно дыхание восстановилось, отчаяние и обреченность растаяли в солнечных лучах, добитые сердитым воробьиным щебетом под окном, и прежнее чувство умиротворения вновь охватило его. Обязательно нужно будет поговорить с доктором насчет этого приступа, но не сразу. А то еще, чего доброго, запрячут его снова в лечебницу, и он точно сойдет с ума, не уверенный, что этот мир ему не мерещится. Сейчас главная задача – осмотреться вокруг. Если окружающее – продукт его бреда, обязательно найдутся нестыковки, зацепившись за которые, можно попытаться выкарабкаться назад, в реальность. Если же его украли инопланетяне… ну, инопланетян с их лимузинами пока замнем. Для ясности. А ну-ка, друг милый, хорош разлеживаться. На ноги поднимаемся по счету три!..

12 августа 1583 г. Мокола. Резиденция Народного Председателя

Олег рывком сел в постели, отбросив одеяло. Чувство удушья постепенно проходило, липкий непередаваемый ужас отступал в серых предутренних сумерках. Сердце колотилось, простыня пропиталась потом.

Что же ему приснилось? Разум силился проникнуть за мутную пелену сна, но нащупывал лишь бессмысленные разрозненные образы. Курица, копающаяся в пыли, крупный карий лошадиный глаз, зеркало с отражающимся в нем солнцем… Он с трудом сглотнул пересохшим горлом. Страшно хотелось пить, а в затылке зарождался намек на головную боль, который, дай ему волю, через несколько часов превратится в изощренную пытку электродрелью. Остеохондроз, чтоб его! И чего я держу столько придворных докторов…

Докторов? Внезапно воспоминания хлынули волной. Странный мир, психиатрическая лечебница в одноэтажном деревянном доме, примитивный быт, калейдоскоп стран и событий где-то вдалеке и щебетание воробьев, копающихся в навозе… И этот мир ему уже совершенно точно мерещился – пару дней назад, когда он так неловко отключился на пустом месте. Совпадение?

Ну и приснится же, господа хорошие! Рассуждая логически, во сне человек обдумывает то, что узнал днем. Если что-то снится так ярко и красочно, значит, где-то в подкорке сидит, сидит образ иного мира, сидит – и не дает покоя. Но откуда взяться пасторальным картинкам? Он ведь даже на своей шикарной даче в Подберезово был всего пару раз, остальное время не вылезая из городских каменных лабиринтов. Может, именно поэтому ему приснилась столица, напоминающая большую деревню? Или всплыли все-таки на поверхность воспоминания о визите в то совсем не показательное сельскотоварное производство? Нет, вряд ли. Там грязь по колено, засасывающая автомобиль так, что генераторы не способны поднять его и на сантиметр, ошарашенный внезапным визитом председатель, пьяные зоотехники, агроном с мутным взглядом хронического алкоголика, угрюмые доярки в ватниках и запаршивевшие тощие коровенки. Ничего общего. Никакого созвучия со сном. Слушай, господин Народный Председатель, а может, ты банально переутомился? Не хочешь взять отпуск и расслабиться хотя бы на недельку? Гастрит у тебя уже имеется, до язвы – рукой подать. Неделя затворничества в том же Подберезово, а?

Олег спустил ноги с кровати, ощутив ступнями толстый высокий ворс ковра, и дотянулся до тумбочки. Подсвеченный лампочкой циферблат будильника бледно вспыхнул. Без пятнадцати шесть. Засыпать заново смысла уже нет. Ну что же, друг милый, подъем! Ранней пташке букашка, поздней – какашка…

Проклятый сон никак не шел из головы. Остатки сна, обычно сразу после пробуждения становящиеся бледными и невнятными, а потом и вовсе рассыпающиеся тонкой пылью, сейчас лишь наливались красками и объемом. Это больше походило даже не на сон, а на кинохронику. Нарезанная кусками лента с главными событиями… чего? Сна? Олег усмехнулся, потягиваясь. И чего я распереживался?

Давай-ка, дружок, на разминку – ручки в стороны, спина прямая…

Покончив с утренней рутиной, Народный Председатель, вытираясь широким махровым полотенцем, вышел в малый кабинет. Горничная уже успела аккуратно разложить на диване чистое глаженое белье. В приоткрытой двери шкафа темнели развешанные на плечиках строгие костюмы, на отдельной вешалке покачивались разноцветные галстуки. Внезапно Олег почувствовал острое отвращение к пиджакам. Подумав, он открыл угловой шкаф и натянул серую водолазку и штаны из синей "буйволовой шкуры". Тело отозвалось пьянящим чувством легкости – хоть сейчас в воздух взлетай.

Ребята, а почему, собственно, я уже второй месяц как забросил занятия по самообороне? Наверное, потому, что уже давно по утрам не чувствовал себя так хорошо. Еще бы – то засиживаешься с документами допоздна, то на деловой пьянке с заклятыми друзьями вроде Голосупова до утра застреваешь, потом утром до упора дрыхнешь и встаешь с такой тяжелой головой, что жить не хочется. А попытаешься припомнить, на что вчерашний день ушел, так и не припоминается ничего. Текучка, бумажки на подпись, тут Госснаб сам с шурупами разобраться не может, там министр-мебельщик на Минлес бочку катит… Текучка. Словно и не уходил из снабженцев. Ну почему нельзя создать систему, в которой не приходится влезать во все детали самому? И ведь заманчиво-то как – отменить план, фонды, все эти чудовищные АСУ по планированию, дать предприятиям денег, и пусть крутятся как хотят. Ан нет, нельзя – такое дерьмо, что под видим ширпотреба наша замечательная промышленность выпускает, и не продашь никому. Только под видом фондов и разнарядок и распространишь. Как сказал тот несчастный водопроводчик?

Всю систему тут у вас менять пора… Или не в системе дело, а во мне? Как-то слабо верится, что недоброй памяти Треморов, Александр Владиславович, во все эти детали влезал. Наверное, царственным пальцем тыкал в проблему и приказывал решить. И ничего, неплохо правил.

Олег замер, перекатывая на языке внезапно возникшую идею. Потом, стремительно развернувшись на пятках, склонился к столу и ткнул пальцем в кнопку интеркома.

– Доброе утро, Олег Захарович, – придушенно отозвался тот голосом референта. – Чем могу служить?

– Э-э-э… Франц? – Вот беда с этой техникой! Вечно голоса так коверкает, что не узнаешь!

– Да, Олег Захарович.

Попал, однако, усмехнулся про себя Олег. Будем считать доброй приметой.

– Франц, как думаешь, Безобразов уже проснулся?

– Не думаю, господин Народный Председатель. Обычно он появляется на рабочем месте около десяти утра.

– Так… – Все-то он знает! Интересно, поймаю ли я когда-нибудь моего незаменимого Франца Хуановича свет Иванова на незнании хотя бы незначительной мелочи? Ну не может человек быть настолько в курсе всего! Окажется еще резидентом сахарской разведки… – Франц, передашь ему, что мне нужно переговорить со Шварцманом. Лично. Пусть вышлет за ним самолет. Но так, чтобы ни одна собака не пронюхала – Понял, Олег Захарович, – референт не выразил ни малейшего удивления. – Будет исполнено.

Будет-то будет, да вот только каждая придворная собака уже к полудню окажется в курсе распоряжения, если только проявит хоть малейший интерес к слухам. И откуда они узнают?

– Спасибо, Франц. Напомни еще, какие встречи у нас запланированы сегодня.

– В десять утра – академик Сафарганян. Вопросы, касающиеся финансирования постройки циклотрона…

– Я помню. Просто список, без деталей.

– В двенадцать – министр лесной промышленности Петренко. В три часа – посол Сахары Мугаба. В пять – правление всеростанийского профсоюза работников химической промышленности…

– Стоп. Профсоюз отменить. Передать мои извинения, перенести встречу на следующую неделю. Все прочее, что после нее, тоже отменить и перенести. С пяти часов меня ни для кого нет, повторяю – ни для кого. Кому положено, и так узнают, где я, кому не скажу – и знать незачем.

– Понял, Олег Захарович.

– Хорошо. И последнее. У тебя десять минут на то, чтобы связать меня с Бироном.

Наверняка он в коме после вчерашней попойки. Объяснишь обслуге, что дело срочное, пусть приводят в чувство, как хотят.

– Да, Олег Захарович.

– Хорошо. Отбой.

Не все жизнь медом намазана, Пашенька, не без злорадства подумал Олег. Пост начальника моей канцелярии – не просто синекура. А то брюхо скоро до пола свисать начнет.

Он плюхнулся в крутящееся кресло, жалобно присвистнувшее пневмолифтом, выхватил из прибора авторучку и начал быстро писать на первом подвернувшемся листе. Для начала нужно прикинуть, какие отрасли можно попытаться отпустить на волю. На самоокупаемость, так сказать. Тяжелую промышленность, разумеется, трогать нельзя, как и среднюю. Вот группу "Б", пожалуй, стоит попробовать. Начать, что ли, действительно с мебельной?..

Павел появился только через час, плохо выбритый, злой и с набрякшими мешками под глазами. Он опустился в кресло напротив и тупо уставился перед собой мутным взглядом. Выслушав Олега, он медленно, с явным трудом покачал головой.

– Ты трёхнулся, – вяло сообщил он. – В полседьмого утра ты вытаскиваешь меня из постели только для того, чтобы сообщить о покушении на самоё основы? Хочешь, я тебе докторов вызову? Со смирительной рубашкой? У меня доктора хорошие, ласковые, не то что в Первой больнице. Знаешь, как меня там мучили, когда аппендицит вырезали?

– Кончай трындеть не по делу, – отмахнулся Олег. – Давай лучше я тебе доктора вызову, чтобы похмелье снять. Я на полном серьезе.

– Не надо, – скривился Павел. – Я так уже химией себя накачал, еще одна таблетка – и взорвусь, как бомба. Дай отдышаться. А еще лучше – давай я у тебя в спальне прилягу ухо давнуть на пару часиков.

– Перебьешься, – усмехнулся Олег. – Помнишь, как ты меня пьяными звонками в три ночи будил? Вот и отливаются тебе мышкины слезы. Пять минут, чтобы прийти в себя, понял? А я пока мыслю додумаю.

Мысля, однако, додумываться не собиралась, шустро ускользая и не даваясь в руки.

Наконец Олег, вздохнув, бросил на стол ручку.

– Не вытанцовывается, – пожаловался он. – Как мне помнится из краткого курса буржуйской экономики, что нам на четвертом курсе читали, конкуренция нужна. Вот, предположим, позволяем мы Минсельстрою сараи и коровники по сельскотоварным производствам за живые деньги строить. Ну и что? Они как строили халупы, от первого дождя растворяющиеся, так и будут строить. А с чего стараться больше?

Все равно председателю деться некуда.

– Шабашников забыл, – буркнул Бирон. – Те тоже построить могут.

– Так они же частники. Пустое место. Юридического лица нет, печати нет, счета в банке тоже. Как СТП с ним расплачиваться станет?

– А как сейчас расплачивается?

– Да фиг его знает, – пожал плечами Олег. – Иногда доярками да трактористами фиктивно оформляют, иногда еще как-то выкручиваются. Помнится, судили недавно такого шибко умного председателя, срок впаяли. В каком-то прокурорском докладе мелькнуло как пример распространенного правонарушения.

– Смотри-ка, знаешь! Ну так вот и позволь заодно им деньгами с частниками расплачиваться, делов-то, – хмыкнул Павел. – Нет, слушай, ты действительно на основы замахнуться решил? Или просто мне мозги компостируешь от нефиг делать?

– Не знаю, – Олег опустил взгляд. – Просто идея в голову пришла, поделиться хотелось. Сам понимаешь, истфак – не экономический, там таким вещам не учат.

– Народный Председатель, блин! – с невыразимым презрением протянул начальник канцелярии. – Сразу видно, что из грязи в князи. У тебя десятки академиков под боком, пальцем помани – стаей набегут и что угодно экономически обоснуют, вплоть до рабовладения. Хочешь, организую тебе встречу с толпой лизоблюдов, в неформальной дружественной обстановке? Или, наоборот, в формальной и недружественной?

– Думал уже, – признался Народный Председатель. – Не будет толку. Сам ведь говоришь – лизоблюды. Они всю жизнь Путь Народной Справедливости в экономике проповедовали. И вдруг так сразу частное предпринимательство одобрять? Как же…

– Слушай, ты бы определился, а? – Бирон хлопнул ладонью по подлокотнику. – То тебя экономике недоучили, то учителя все равно никуда не годятся. Но ведь есть же в РАЭН отдел, сахарской экономикой занимающийся? Позови оттуда людей.

Олег медленно поднял взгляд.

– Что бы я без тебя делал, Пашенька? – хмыкнул он. – Гений ты мой недорезанный, Бегемотище стозевый, озорной и лайяй!

Он включил интерком.

– Франц? – поинтересовался он. – Отмени, пожалуйста, на сегодня вообще все встречи, кроме с сахарским послом. Кстати, Пашка, – он выключил переговорное устройство. – Я приказал Безобразову доставить сюда из ссылки Шварцмана.

Посмотрим, что старик думает на этот счет. И я хочу его на нашу сторону захомутать. Твой "Ночной танцор" ему наверняка понравится, точно говорю!

– Не, ну ты точно трёхнулся, – ухмыльнулся Павел. – Но вообще-то дело может выйти забавным. Старик умом еще крепок, а уж в подковерной драке любого завалит.

Я уже и сам хотел тебе предложить его вернуть, чтобы на нашей стороне воевать. В конце концов, он тебе всегда симпатизировал, а уж всю эту шушеру министерскую да комитетскую как облупленную знает.

– Ага. Настолько симпатизирует, что убийц подсылал. Не знаю, можно ли ему свободу действий давать хоть в какой-то степени. Еще подумать надо. Сейчас просто проконсультироваться хочу.

– Убийц? Ну, игра есть игра, не так ли? – дернул плечом Бирон. – Тогда обстановка требовала, чтобы тебя шлепнули. Сейчас игра идет по-другому, и ты ему потребуешься живым и на нынешнем месте. Ты, я вижу, сам не понимаешь, во что ввязываешься. Временами мне кажется, что ты просто не представляешь, какой толпе народа на ногу наступить собираешься свои планчиком. А теперь еще и сладкий кусок из горла вытащить собрался…

– Кусок? – Олег даже растерялся. – Какой кусок?

– Ну ты и наивный, Олежка! Восемь месяцев Нарпредом работаешь, а все равно ни хрена в политике не разбираешься. Пропал бы без меня, честное слово. Сам посуди – сейчас у нас без министерского циркуляра никто вздохнуть не смеет. Тот, кто разрешает, царь на троне. Большой человек. Захочет – разрешит, не захочет – гуляй, дядя. Фонды выделять – это же ого-го какой величины дело! И выделяющие этим пользуются. Кто явно в лапу берет, кто пользуется тем, чем не положено, и все они большие люди и своей властью вполне довольны. А теперь представь, что ты у них эту власть отбираешь…

– Ну и?.. – не выдержал Олег после короткой паузы.

– А то, что они не просто обидятся. Они саботировать начнут. Сейчас-то саботаж еще относительно вялый, потому что вся эта толпа дармоедов по группировкам разбилась, что не упускают случаю недругам свинью подложить. А так против тебя все объединятся, потому что понимают: сегодня одного на бобах оставил, а завтра еще кого другого. И завалишься ты, друг милый, как бегун с подрезанными поджилками.

– Преувеличиваешь… – хмыкнул Олег. – Нет, взятки многие берут, я не спорю. Но массовое сопротивление? Не партизаны же они, в самом деле.

– Не партизаны, – согласился Павел. – Куда хуже. Свои, только сволочи все поголовно. Помнишь, скольких из я из твоей администрации вышиб, когда дела принимал?

– Семерых.

– Хренушки, девятерых. Причем каждого – за тяжкие. Крышевание транзита наркотиков, подпольных борделей с малолетками и вообще откровенных бандитов…

Думаешь теперь, что у тебя остальные чистенькие? Тот же Безобразов твой любимый – поинтересуйся как-нибудь, на какие шиши он особняк в Марихе за свой счет отгрохал. Двухэтажный, на триста метров, с крытым бассейном. Да я тебе столько порассказать могу про любого! Диву дашься.

– А чего же не рассказываешь? – зевнул Олег, прикрывшись ладошкой.

– А зачем? Ну, выкинешь ты их. А кого на замену? Да все таких же мерзавцев и жуликов, только что калибром помельче. Поначалу помельче, потому что покрупнее дела – не по должности. А как повысишь – такими же станут, как уволенные. И все в аппарате такие же, сверху донизу. А с улицы, сам понимаешь, набирать нельзя.

Да даже если и можно – все равно через год морды себе отъедят на своих спецпайках и перестанут от нынешних отличаться.

Олег поставил локти на стол и обхватил руками голову, уставившись в стол.

– И что? – тихо спросил он. – Неужто никого честного не найти, кто бы о государстве подумал, о народе, а не только о своем брюхе?

– Ну почему же, – хмыкнул Бирон. – Могу я тебе пальцем ткнуть в двоих или троих.

И почти честные, и почти совестливые. Не до конца, разумеется – по служебной лестнице просто так не продвинешься, но в разумных пределах. Вот себя возьми, например – далеко не образец честности и порядочности, но все же куда лучше, чем в среднем, – внезапно он подмигнул: – Это я тебе льщу так, обрати внимание, с тебя коньяк. Но серьезно, как система, знаешь ли, все насквозь прогнило. Давно с тобой пообщаться на эту тему хотел, да только все руки не доходят…

– Давай, заканчивай, чего уж там, – Народный Председатель махнул рукой. – Закапывай меня окончательно.

– Да я еще и не начал, – скептически ухмыльнулся Павел. – Ты мне скажи – ты хоть понимаешь, зачем я "Ночного танцора" прорабатываю? Зачем у меня в седьмом отделе целая сверхсекретная группа им занимается? Есть у меня ощущение, что он у тебя проходит по той же категории, что и проблемы с производством ночных горшков в Задрючинске – что-то, от чего отпихнуться бы побыстрее и другим заняться.

– Я-то понимаю, – хмыкнул Олег. – Мне вот интересно, а понимаешь ли это ты?

– Я? – начальник канцелярии изумленно поднял бровь. – Ну бы даешь, Олежка.

Понимаю ли я, автор плана, зачем его прорабатываю?

Олег без улыбки посмотрел на него.

– Между прочим, я серьезно, – тихо сказал он. – Я понимаю. А вот насчет тебя – сомневаюсь. Знаешь, чтобы у нас разночтений не было хотя бы на ближайшую перспективу, давай-ка свои понимания к одному знаменателю приведем. Ну-ка, поиграем. Представь, что я тупой по жизни, ничего вокруг не вижу и не слышу. Ты приходишь ко мне и начинаешь меня убеждать, а я отбрыкиваюсь. Что ты мне скажешь?

Несколько мгновений Бирон озадаченно смотрел на него. Потом ухмыльнулся:

– Ну что же, поиграем. Итак, Олежка ты наш нетянучий, прихожу я к тебе и говорю: смотри – больше полугода ты уже Нарпред. И чем занимаешься? Мелочами, уж прости меня. Рутиной.

– А я отвечаю – знаю. Сам уже не раз думал. А что делать, если только сам и можешь толком приказать? Поручишь кому-нибудь – и обязательно замылят, отложат, неправильно поймут и вообще… как ты сказал? Саботаж? Вот, самое то словечко.

Без личного контроля ничего не идет.

– То-то и оно. И выходит, что власти у тебя, типа руководителя государства, не дальше, чем в пределах собственного взгляда. Сейчас государство – система, которую ты толком не контролируешь. Волки вроде Смитсона, со своими группировками, с преданными людьми во всех ведомствах – вот кто настоящие правители. Покойный Треморов сам был волком, а потому всю стаю в кулаке умел держать. И все знали, что он – главный. А ты для них – никто. Мальчишка.

Выскочка. Овца. Тебе улыбаются сквозь зубы, а потом смеются в спину.

– А я тебе – предлагаешь снова расстреливать, как при Железняке?

– Щас! Еще кто кого расстреляет. Ты им сейчас даже удобен, как свадебный генерал, не лезущий в их дела. Полезешь – снесут махом. Думаешь, с Танкоградом у нас проблемы из-за того, что все на грани? Да нет – можно было из резервов и консервы выбросить, и путевками в санатории крикунов обеспечить, и вообще ситуацию сгладить. Но Смитсону выгодно тебя на коротком поводке держать. Начнешь его прижимать – получишь проблемы на всех крупных заводах. То же и с другими, блин, баронами – от Петренко до Шиммеля.

– И куда смотрит Голосупов?

– Ха! У него свои интересы. Общественные Дела всегда хорошо уживались с тяжелой промышленностью и прочими министерствами. Забыл, кто у нас заводы строил и на лесоповалах вкалывает?

– Но я же его наверх вытащил! Кем он был раньше? Майор на бумажной должности. А теперь – директор УОД. Неужто и такой предаст?

– Ох, Олежка! – укоризненно покачал головой Бегемот. – Ну что у тебя за лексика!

Предал, бросил, заделал ребенка и даже не поцеловал на прощание… Ты вообще о чем? Нет у чиновников такого понятия – благодарность. Тем более за прошлые услуги. Они – мелкие какашки в выгребной яме, стремящиеся всплыть наверх и стать большими кусками дерьма, только и всего. Их поведение определяется десятком условных и парой безусловных рефлексов. Другие просто не выживают. Да что я тебе рассказываю, ты сам эту школу прошел. Как только целку сохранил – ума не приложу. Если бы не Хранители, так и коротал бы век до пенсии снабженцем.

Олег со стоном откинулся в кресле.

– Умеешь ты настроение испортить, – пробормотал он. – Значит, ни на кого положиться так-таки и нельзя? Ну и что теперь делать? Застрелиться самому?

– Ага, проняло! – Павел тоже откинулся на спинку и с удовольствием вытянул длинные ноги. – Вот не будешь больше со мной в глупые игры играть. Это тебе за то, что больного человека из кровати рано утром выдираешь. Позвал бы днем, когда голова прошла – я бы тебя по шерстке погладил и гениальным назвал. А так – страдай и мучайся, чтобы со мной за компанию.

Он коротко заржал.

– Ладно, – он сразу посерьезнел. – Шутки шутками, а дела наши и в самом деле хреновы. Не знаю, как тебе, а мне жутко декоративной фигурой оставаться не хочется. Я даже канцелярию толком под контроль взять не могу, по сути только столичное отделение мне и подчиняется, а уж что ты государством вдруг на самом деле править начнешь – и вовсе шансы нулевые. Ну, мне-то что, я человек маленький. А вот про тебя в учебниках истории напишут. Что именно – уже от тебя зависит, но не думаю, что тебе захочется вторым Кулингом стать. Так что на твоем месте я бы начал вожжи к рукам прибирать. И вот тут-то мы и начинам двигать мой гениальный планчик, как ты выражаешься…

– Понятно, – Олег с грустной усмешкой покивал своему соратнику.– Значит, Пашенька, для тебя твой "Ночной танцор" – это всего лишь способ прибрать вожжи к рукам… Выходит, правильно я этот разговор затеял.

– А? – Бирон с подозрением взглянул на него. -Ты о чем?

– Видишь ли, теперь я четко вижу, чего именно ты не понимаешь. А не понимаешь ты на удивление много для человека твоих талантов. Сам догадаешься или подсказать?

Начальник канцелярии подобрался в своем кресле и принялся внимательно разглядывать Олега. Народный Председатель задумчиво обгрызал ноготь и на Бирона не смотрел.

– Не понимаю, – наконец признался Павел. – Ты о чем?

– Намекаю: доклад за номером восемь двести тринадцать дробь один один три.

Только не говори мне, что не читал, ни за что не поверю.

– А… – начальник канцелярии сразу поскучнел. – Та страшилка о неминуемом крахе экономики? Ну и каким боком она здесь?..

– Задумайся, Пашенька, – вкрадчиво произнес Олег, – а на хрена, собственно, мы вообще всю эту мышиную возню затеваем? Только чтобы реальную власть наконец-то себе заграбастать?

– Как вариант, – пожал плечами Бирон. – Тебе что, марионеткой быть нравится?

– Марионеткой мне быть не нравится, и ты это прекрасно знаешь. Но мне и еще кое-что не нравится. Мне не нравится заграбастывать власть ради только самой власти. Пашка, блин…

– Я не блин! – быстро ухмыльнулся Павел.

– Пашка, задумайся – ну возьмем мы к ногтю всяких смитсонов с ведерниковыми – и что? Дальше-то что? Наслаждаться свои положением царя горы? Нафиг. Мне это не интересно. Не стану врать, что мне на власть наплевать – еще как не наплевать.

Но она не интересна мне сама по себе, только чтобы ходить и свысока поплевывать.

Да, я отчаянно хочу взять к ногтю всю эту шелупонь – но лишь для того, чтобы наконец-то начать что-то делать. Да, я верю твои экономистам, как бы ты над ними не издевался. Да какое верю – я знаю, жопой чувствую, что мы все сидим в вертолете с отказавшим движком, и что еще немного – и мы так о землю хряснемся, что костей не соберем. Я хочу хоть как-то запустить экономику, пока она еще не умерла окончательно, и если для этого мне потребуется к лысому зюмзику ликвидировать Путь Справедливости, я это сделаю. Но для этого мне нужна власть – иначе всякие политработники и просто демагоги, на Пути карьеру сделавшие, меня заживо сожрут. А мне пока еще жить хочется.

Народный Председатель резко выдохнул и некоторое время молча смотрел на ошарашенного начальника канцелярии.

– Запомни, Пашка, мы с тобой сейчас деремся не только и не столько за собственное выживание. Сам знаешь, я на дух высокие материи не переношу, но сейчас все же скажу: от меня сейчас зависит дальнейшее существование страны. И от того, как я сумею взять к ногтю распоясавшуюся чиновную сволочь, зависит, смогу я ее спасти или нет. Понял?

– Понял, – медленно кивнул Бирон. – То есть ты у нас решил в идеалисты заделаться. Слушай, Олежка, а ты знаешь, что идеалисты долго не живут?

– Знаю, – зло усмехнулся Олег. – Только я не идеалист. И в окружающей меня мрази ориентируюсь вполне неплохо, и сам могу той еще сволочью быть. Просто я, в отличие от остальных, вижу цель, к которой стремлюсь, и изредка вспоминаю о тех, за кого вроде бы как несу ответственность. Причем, заметь, я от тебя даже этого не требую. Ты-то авантюрист, тебе все эти идеалы действительно нахрен не сдались. Но тебя сам процесс борьбы привлекает, а за что именно – неважно. И Шварцман – такой же. Так что нам, к обоюдному удовольствию, так и так одну дорожку топтать. Именно потому я отдал приказ доставить его сюда как можно быстрее. Настраивайся, друг ситный, именно тебе с ним придется долго и нудно сотрудничать.

Народный Председатель пружинисто поднялся из кресла.

– Все, сейчас ты свободен. Можешь топать к себе, отсыпаться, лечиться или еще чем заниматься. Но в два часа у меня в Подберезово – как штык.

12 августа 1583 г. Подберезово, объект №8

Дача Народного Председателя в окружении березняка купалась в позднем тепле завершающегося лета.

– В общем, хреновы у меня дела, Павел Семенович, – Олег замолчал и принялся изучать лицо собеседника в надежде понять, каков эффект произвело его заявление.

За окном щебетали птички, густо шумела березовая листва. Солнечная искра играла на бутылке столетнего кьянти, просвечивая его рубиновую толщу тонким лучиком. На веранде царил глубокий покой.

Шварцман молча вертел в пальцах хрустальный бокал с вином. За восемь месяцев ссылки он обрюзг и осунулся одновременно. Старый зубр определенно сдавал от безделья. Олегу стало его жалко. Наверное, тяжко это – внезапно оказаться выключенным из игры, в которую играл почти всю сознательную жизнь. Другой бы на его месте наверняка спился. Ну, у старика все еще впереди. Впрочем, какой он старик – всего лет на пятнадцать старше меня. Сколько ему? Пятьдесят три?

Пятьдесят четыре?

– Вам как, описать ситуацию, в которой оказался Народный Председатель Народной Республики Ростания? – Олег почувствовал, как от застарелой ярости перехватывает горло. – Как горячо его поддерживает Народное правительство? Как легко ему управляется?

Шварцман молча посмотрел на него поверх бокала.

– А давай-ка я тебе это объясню, Олег, – медленно произнес он. – Не возражаешь?

Дела у тебя не идут вообще никак. Ты – пустое место, картинка в телевизоре. Твои указы тихо саботируются, причем так, что виноватых не найдешь, либо из-за некомпетентности исполняются не так, как тебе нужно. Информация, которую тебе скармливают комитеты и министерства, не соответствует действительности. Те немногие порядочные, как тебе казалось, люди, выдвинутые на ключевые посты, либо оказались мерзавцами и даже не думают хоть как-то тебя поддерживать, либо бессильны, как и ты. Страна потихоньку умирает, но все, что ты слышишь от окружающих, это "мы делаем все, что можем", "у нас не хватает ресурсов", "у нас не хватает кадров", "мы ничего не можем поделать"… Министры хамят тебе едва ли не в открытую, а ты понимаешь, что не можешь их сместить, потому что взамен будет просто некого поставить. Нет у тебя компетентных людей им на замену, ты ведь фактически пришел с улицы, и все твои товарищи и знакомые годятся как максимум на директора по АХЧ средней руки института. А ставить кого-то из той же шайки – только шило на мыло менять. Так, Олежка?

Народный Председатель в упор смотрел на него.

– Можешь не отвечать, – хмыкнул Шварцман. – Я все это прекрасно знаю. Когда Сашка… Треморов прогрызал зубами дорогу наверх, мы с ним все время в том же положении оказывались. Но Сашка, в отличие от тебя, прекрасно знал, на что он должен пойти ради власти. Тебе же высокую должность поднесли на блюдечке.

Всех-то усилий от тебя потребовалось – один раз сценку разыграть на сборище стариканов, зная, что Хранители тебя поддержат.

Шварцман отхлебнул кьянти.

– Ты, Олег, не обижайся, но ты никакой не Народный Председатель. Ты кукла, которой вертят как хотят. Знаешь, почему я тебя на выборах Нарпреда в массовку засунул? Потому что ты не лидер. По своему профилю ты хороший номер второй.

Прекрасно умеешь решать задачи, поставленные кем-то другим, находишь нестандартные и остроумные решения, не оставляешь пыльных углов… Но сам ты задачи ставить толком не умеешь. Тебе нужен паровоз, который тянул бы тебя вперед. Если бы все прошло так, как я планировал… если бы не эти клятые Хранители!.. ты бы царствовал, а я бы правил. Периодически ты бы бунтовал за кулисами против меня, я бы усмирял бунт, и мы, оба довольные, и далее управляли бы страной в мире и согласии.

– А потом вы решили меня шлепнуть, – усмехнулся Олег. – Думаете, я забыл? С чего бы вдруг вам своими руками разрушать намечающуюся идиллию?

– Обстоятельства диктовали, – Шварцман пожал плечами. – Я же говорю – Хранители.

Я видел, что ты под их контролем и что мне в этом плане уже ничего не светит.

Всего лишь попытка выжать из ситуации хоть что-то. Со временем ты меня поймешь.

Если доживешь, конечно.

Он снова отхлебнул из бокала.

– Вопрос в том, мой мальчик, чего ты хочешь от меня сейчас. Слабо верится, что ты внезапно прислал за мной самолет, только чтобы поплакаться в жилетку. Для этого у тебя мой тезка есть. Я тебе для чего-то нужен. И?..

– Я предлагаю сделку, – Олег дотянулся до своего бокала и тоже отхлебнул из него, не спуская глаз с бывшего начальника канцелярии. – Мне нужна ваша голова.

Моя проблема в том, что я мало что знаю о людях, играющих первую скрипку в закулисных играх. Тут даже досье канцелярии не поможет – не вносят в них такие детали. А вы прекрасно знаете наши джунгли. Вы знаете людей, вы знаете отношения. Вы представляете, на каких струнах надо играть, за какие ниточки тянуть. Я предлагаю вам встать под мою руку. В обмен вы получаете все, что запросите – в разумных пределах, разумеется. И никаких официальных должностей. Я не предлагаю вам власть – скорее, это позиция неофициального консультанта по вопросам придворных интриг. Но вы получите возможность вести собственную игру, не слишком самостоятельную, но игру. Я же знаю, для вас хуже всего – безделье в глуши. Ну и, сверх того, деньги, спецпаек, машина, санатории и так далее, сами придумаете. Что скажете?

– Видишь ли, Олег, – Шварцман вздохнул, – ты прав. Практически во всем прав.

Главная проблема именно в том, что ты для всех чужой. Поднять нового человека со дна на вершины власти так, чтобы его не возненавидели все вокруг – даже при моем активном содействии в былые времена на это ушло бы лет десять. И то врагов бы он себе нажил кучу. Что уж говорить про тебя… Знаешь, я не уверен, что мне хочется играть за заведомых неудачников.

– И вы ничего не можете предложить? – в упор спросил его Народны Председатель. – Совсем ничего? Вы, мастер интриги, переживший всех врагов? Начальник канцелярии в течение двух десятилетий?

– Бывший начальник канцелярии, – со вздохом поправил его тот. – А ныне – пустое место. Твоими стараниями, Олег, если не забыл. Могу, конечно, предложить.

Например, арестовать каждого энного чиновника за саботаж, десяток показательных процессов, половину фигурантов – к стенке, среди них в первую очередь тех, кто слишком большим влиянием обладает. Обязательно вычистить Общественные дела сверху донизу. На промышленных предприятиях ужесточить дисциплинарные меры, за десятиминутное опоздание – срок, увольнения запретить, отпуска отменить. Все в таком духе. В свое время помогло. Но я ведь тебя знаю, ты на такое не пойдешь.

Так ведь?

– Вы совершенно правы, Павел Семенович, – вежливо откликнулся Олег. – Времена не те. Как вы точно заметили – в свое время помогло. Сейчас куда эффективнее роботизированную линию внедрить, чем рабочих от зари до зари заставлять вкалывать. Да и народ не поймет и резко обидится. Тут уже лагеря придется не под десятиминутников расширять, а разворачивать на полную катушку и половину населения туда загнать. А на это уже сахарцы обидятся. Они в ночных кошмарах видят, как мы на эту дорожку снова встаем, про экспорт народный справедливости снова речь заводим… Мы из-за бугра треть продовольствия ввозим, забыли?

Перекроют нам поставки – сразу голод начнется. Нет, нужны другие пути. И быстро.

Иначе наше народное хозяйство в самом ближайшем будущем обрушится нам на голову…

– Ладно, предположим, – Шварцман пожал плечами. – Ну, а сам-то ты что делать предполагаешь? Наверняка что-то в голове держишь?

– Не знаю, Павел Семенович, – Олег отвел взгляд. – Знаю только, что на нашей территории черноземов – половина от мировых. А зерна производим в пять раз меньше Сахары, в которой основные сельскохозяйственные земли – бывшие леса и лесостепи, чуть ли не голый подзол. Можно долго перечислять, почему у нас постоянные неурожаи и потери зерновых, да только по большому счету причина одна – работать никто не хочет. Как заставить? Либо надсмотрщики и лагеря, либо…

– Ну-ну? – подбодрил его Шварцман.

– Либо материальная стимуляция. Чем лучше работаешь, тем больше получаешь.

– И что? – усмехнулся бывший начальник канцелярии. – Ну, получил у тебя пахарь в два раза больше трудодней, а дальше-то? В сельской лавке все равно пусто. Даже если деньгами выдашь, что он с этими бумажками делать станет? В городе магазины тоже не лучше. И потом, ты слово "инфляция" слышал?

– Слышал, – горько усмехнулся Олег. – Я много чего в последнее время слышал.

Значит, остается третий путь. Личная собственность.

Шварцман с интересом посмотрел на него.

– Частников разводить предлагаешь? – осведомился он. – Принципы народной справедливости попирать? Кулаков на шею трудовому народу снова сажать? Плохо кончишь, парень, помяни мое слово.

– Это уже моя проблема, как я кончу, – Народный Председатель жестко прищурился.

– Но мне нужна ваша помощь. В первую очередь – для того, чтобы всю бумажную сволочь к ногтю взять. Дармоедов развелось по ведомствам да учреждениям – спасу нет, и все от нечего делать в игры играют. У меня, вы сами знаете, опыта нет, чтобы с ними справиться, а набираться его времени уже не осталось. Вы же в этом деле ас. Что скажете?

– Что скажу… – Шварцман снова принялся разглядывать бокал. – Видишь ли, Олег, я уже не мальчик…

– Короче, что вы с этого будете иметь, так? – оборвал его Кислицын. – Павел Семенович, я же сказал – называйте свою цену. Я догадываюсь, что она будет велика – я вас выбросил из номенклатуры, из самых верхних ее слоев, когда вы уже почитали, что добились верховной власти. За это вы меня не любите. В то же время в основном здесь вина Хранителей, не моя. Да и меня вы сами нашли и продвигали.

Так что нелюбовь ваша ко мне не слишком личная и не слишком острая. Значит, мы с вами можем снова работать вместе. И, разумеется, вы получите все, что потребуете. Но за это я потребую от вас лояльности, полной и безоговорочной. Не надейтесь, что я забуду вам ту осеннюю пулю – шрам на плече у меня до сих пор к дождю ноет. Вздумаете играть против меня – сотру в порошок, на сей раз окончательно и бесповоротно, – он перевел дух. – В общем, я карты раскрыл. Ваша очередь.

Шварцман с интересом разглядывал его.

– А ты не изменился, – заметил он с иронией. – Как и раньше, весь нараспашку.

Думаешь, прямота лучше окольных дорожек? Ошибаешься, парень, ох, ошибаешься!

Если хочешь на самом деле чего-то добиться, учись дипломатии. Это мой первый совет.

– Первый?

– И, надеюсь, не последний, – усмехнулся бывший начальник канцелярии. – Я тебе помогу. Помнишь, как-то раз я заметил, что ты очень похож на меня в свое время?

Считай, что у меня ностальгия. Да и засиделся я в… в вынужденном отпуске.

Предложение твое я принимаю, тем более что моя приморская дача мне до смерти надоела. Однако пообещай мне кое-что.

– Э-э-э… да?

– В один прекрасный день ты наверняка узнаешь обо мне что-нибудь, за что тебе захочется… хм, стереть меня в порошок, если твоими словами выражаться. Из самых верных и надежных источников узнаешь, таких, что сомнений у тебя не будет.

Обещай, что прежде, чем принять решение, ты меня выслушаешь и поверишь мне, если будет хоть малейшая возможность.

– Не понимаю. Если мне сообщат, что вы в очередной раз подсылаете убийц…

– Ты вызовешь меня и выслушаешь мои объяснения. И поверишь мне, а не надежным источникам.

Олег задумался.

– В этом есть свой резон, – признал он наконец. – Вас наверняка постараются оклеветать. Хорошо. Обещаю, что никогда не буду действовать против вас сгоряча, не взвесив все обстоятельства и не выслушав вас. Этого достаточно?

– Не совсем. Впрочем, это лучше, чем ничего, – Шварцман отхлебнул из своего бокала. – М-м-м… я уже и забыл, каково кьянти на вкус! Ну, а теперь выкладывай, что именно у тебя на уме. Подумаем, можно ли это выполнить, и если можно, то как.

– Ну что же, Павел Семенович, – невесело улыбнулся ему Олег. – Рад, что мы снова работаем вместе. Если я вам скажу, что в первую очередь мы займемся министерством сельскотоварного производства, не испугаетесь? Наш обожаемый Смитсон Иван Васильевич с самых выборов сидит у меня в печенках. Ну что, не боязно?

Бывший начальник канцелярии задумчиво посмотрел на него.

– Ну ты и наглец, Олег мой Захарович, – наконец откликнулся он. – Я бы на твоем месте не рискнул. Уж очень хорошо он сидит, с налету не сковырнешь. Но ты всегда был нахалом, с самого первого дня. За то мне и полюбился. Ну, – он слегка приподнял бокал, – за начало!

– За начало, – эхом откликнулся Олег, пригубливая вино и нажимая кнопку интеркома. – Франц, позови Бирона, пожалуйста. Пусть войдет, – он отпустил кнопку и в упор уставился на бывшего начальника канцелярии. – Ну, а теперь, Павел Семенович, настало время вам услышать слова, которые никогда и ни при каких обстоятельствах не должны произноситься за пределами моего кабинета. В течение последнего месяца мы с Павлом прорабатываем совершенно секретный план под условным названием "Ночной танцор". И именно здесь нам очень нужна ваша помощь…

22 августа 1583 г. Москва

Стук в дверь разбудил Олега спозаранку – небо еще только чуть начало светлеть.

От оконных рам ощутимо несло свежестью. Олег поежился под теплым одеялом.

Устроившийся в ногах хозяйский кот, накануне просочившийся в комнату, потянулся и сладко зевнул.

– Кто там? – глухо спросил Олег. – Что случилось?

– Прислали за вами, вашбродь, – донесся из-за двери сиплый голос Степана. – Извозчик ждут-с.

– Куда ждут? – не понял Олег. – Ночь же еще!

– Утро уже, вашбродь, – сообщил Степан. – Светает вовсю. Так что передать? Что не едете никуда?

– Ох… – простонал Олег. – Еду, еду…

Он отбросил одеяло – кот соскочил с кровати и недовольно уставился на беспокойного человека зелеными глазами – и встал босыми ногами на холодный деревянный пол. Зябко поежился – воздух в комнате обволакивал холодным влажным воздухом. По старой привычке Олег спал голым, и сейчас пожалел об этом. Быстро одевшись, он намылил подбородок и наспех побрился купленной накануне опасной бритвой.

Во дворе Степан колол дрова, ловко тюкая колуном.

– Покушать не желаете, вашбродь? – осведомился он. – А то баба сейчас быстренько соорудит что-нибудь…

– Нет, спасибо, – Олег покачал головой. – Рано еще. Желудок не проснулся.

Перехвачу потом где-нибудь.

Степан озадаченно посмотрел на него.

– Перехватите?.. – он встряхнул головой. – То-ись кушать не будете? Ладно, скажу бабе, чтобы к вашему приходу пирогов напекла. Она у меня пироги пекёт вку-усные!

– Он причмокнул. – Вас когда взад ожидать, вашбродь?

– Не знаю, Степан. Там видно будет. Ну, бывай.

Олег с трудом распахнул просевшую калитку и вышел на улицу к ожидающему извозчику. Вчерашний знакомый, Крупецкий, сидел, нахохлившись.

– Ласкави рана, – хмуро поприветствовал он подопечного. – Как пан вчера провел день?

– Хорошо провел, – Олег плюхнулся рядом с ним на потертое кожаное сиденье.

Извозчик причмокнул и хлестнул лошадей вожжами. Пролетка сдвинулась с места и затарахтела по пыльной дороге. – Улицы, правда, грязноваты, и пьяных много валяется. Скажите, а что пьяных в вытрезвитель не забирают – это по жизни так, или же просто руки не доходят?

– Кто хочет, тот пьет, – буркнул провожатый. – Никто силком не тянет. И валяться тоже никто не запрещает. Шинки на каждом углу понатыканы – пей не хочу, а не хочешь – и не пей.

Скаламбурив таким образом, Крупецкий демонстративно отвернулся. Олег почесал в затылке. Правильно ли я его понял, что он меня не понял, а вытрезвителей здесь не имеется? В Сахаре, говорят, тоже вытрезвителей не имеется, но там, опять же, вроде бы полиция пьяных чуть ли не по домам развозит…

Извозчик петлял по узким немощеным улицам, проехал мимо большого краснокирпичного здания с чугунными воротами, в которое втягивался поток бедно одетых людей. Некоторые злобно зыркали на пролетку и проходили мимо, опустив глаза. Так. Кажется, если это и в самом деле буржуйское общество, как следует из газет, классовая борьба здесь в самом разгаре. Что-то мне это напоминает. Ну да, натуральный сон пропагандиста перед политзанятием на тему Первого восстания.

Угнетенные рабочие впервые осознают себя как организованную силу и предпринимают неудачные попытки борьбы за свои права, что-нибудь в этом роде. Газеты, которых Олег начитался в клинике, и некоторые вчерашние наблюдения наталкивают именно на такие ассоциации. Нет, нужно срочно входить в курс дела, а не то… Что – не то?

Ты, дружок, сначала со своим статусом разберись. Все, не Народный ты более Председатель, а пустое место с неясным будущим. Смирись с тем, что от тебя сейчас мало что зависит. У нас тебя бы давно закатали в спецучреждение за высокими стенами, для выяснения и исследования, повесили бы гриф с тремя нулями, и вышел бы ты на волю только вперед ногами. Да и то вряд ли – трупы секретных зэков наверняка сжигают. Или нет? Вернусь – надо будет выяснить… Вернусь?

Оптимист, однако…

Пролетку тряхнуло особенно сильно, и Олег распахнул глаза. Оказывается, он задремал. Пролетка катила по широкой по местным меркам улице, вымощенной брусчаткой, между двух– и трехэтажных каменных домов. По узким тротуарам сновали люди, первые этажи занимали лавки с широкими стеклянными витринами. Пролетка миновала несколько полотняных навесов, под которыми стояли столики и сидели выпивающие и закусывающие, несмотря на ранний час, посетители. Улица постепенно расширялась, впереди замаячило открытое пространство.

– Тверская улица, – буркнул Крупецкий. – Почти приехали. Вон, впереди Тверская площадь.

Пролетка выкатила на большую площадь. По левую сторону возвышался четырехэтажный каменный дом желтого цвета длиной в полтора десятка окон, с большим входом посередине, окруженный невысокой каменной изгородью. Из покатой крыши тут и там торчали печные трубы. Дом загибался буквой П, его крылья уходили в переулки.

– Особняк генерал-губернатора, – пояснил Крупецкий, заметив, что Олег с интересом рассматривает здание.

– Понятно… – ошарашенно кивнул Олег. – А там что? Театр? – Он указал на длинное приземистое двухэтажное здание по другую сторону площади. По центру здание украшали шесть толстых белых колонн, накрытых треугольным портиком, над которым гордо торчала граненая башня, в верхней части опоясанная круговой галереей и венчаемая длинным шпилем. Возле здания стояла странная конструкция, запряженная парой массивных желто-белых лошадей.

– Да, тот еще театр! – ухмыльнулся его спутник. – Тверская полицейская часть, а также пожарное депо. Вон же пожарная повозка стоит.

– Понятненько… – снова пробормотал Олег. – Ну и дела!

Особняк генерал-губернатора? Полицейско-пожарная часть? Дома – так он теперь называл свой родной мир – в подобного рода строениях наместники Народного Председателя могли располагаться только в самых захудалых областях. Он вспомнил внушительное десятиэтажное здание резиденции мокольского наместника, потом помпезную двадцатиэтажную башню своей собственной резиденции, окруженную площадью, раз в пять превосходящей Тверскую размерами, и ему стало почти плохо.

Куда я попал, граждане? В какое захолустье? Ведь Москва, судя по тому, что я уже узнал, это столица, пусть "вторая", но столица! Чтобы в столице высшее должностное лицо обитало в таком убогом домишке с печным отоплением, даже без нормальной котельной? Да что же это, каменный век, что ли?..

– Да, в провинции такого не увидишь, – покровительственно заметил Крупецкий, неправильно истолковав проступившие на лице Олега чувства. – Вот, помнится, лет десять назад, в девяносто шестом, к коронационным торжествам, его так украсили, любо-дорого посмотреть было. Вы бы, пан, тогда его увидели – ахнули бы.

– Не сомневаюсь, – пробормотал Олег.

Из мрачных мыслей он вынырнул, только когда пролетка, миновав еще одно официально выглядящее здание, повернула налево, в переулок, и остановилась у невысокого кирпичного флигеля. На противоположной стороне дороги за высоким каменным забором шелестел чахлый сад, окружающий какой-то особняк.

– Приехали, – сообщил Крупецкий, соскакивая на брусчатку и бросая монетку извозчику. – Охранное отделение.

Олег последовал за спутником. Табличка на здании отсутствовала, деревянная дверь стояла гостеприимно приоткрытой. Крупецкий жестом пригласил подопечного пройти в дверь.

На третьем этаже обнаружилась небольшая приемная с ростовым портретом бородатого человека в военной форме. Его Императорское Величество Николай Второй, вспомнил Олег табличку с подписью в давешнем кабаке. За темным дубовым столом сидел и строчил по бумаге, высунув язык от усердия, какой-то молодой человек. Крупецкий кивнул Олегу на стул и прошел во вторую дверь. Впрочем, почти сразу же он появился снова.

– Проше пана, – он указал на дверь. – Господин Зубатов ожидают. Мне же позвольте откланяться – дела.

Коротко кивнув, он вышел. Олег, поколебавшись и бросив на молодого человека вопросительный взгляд – тот все еще самозабвенно строчил пером, изредка макая его в чернильницу – и прошел через внутреннюю дверь.

– Доброе утро, Олег Захарович, – завидев его, Зубатов коротко и сухо кивнул.– Присаживайтесь. Как спалось на новом месте?

– Бывало и лучше, – откликнулся Олег, усаживаясь. А ведь выправка-то у мужика военная, отметил он про себя, хоть и ходит в штатском. И портретик императора еще больше, чем в приемной – дядька, видать, убежденный императрист… нет, монархист. Или карьерист, что более вероятно. – Скажите, Сергей… э-э-э, Михайлович…

– Васильевич, – поправил тот, усмехнувшись краем рта.

– Прошу прощения, Сергей Васильевич, – Олег виновато пожал плечами. – Как всегда, с памятью на имена у меня паршиво. Постараюсь больше не ошибаться. Так вот, не боитесь с такой охраной жить?

– С охраной? – брови Зубатова удивленно поползли вверх.

– Именно, – кивнул Кислицын. – Не уверен, что это мое дело, но вы плохо кончите, если и впредь останетесь столь беспечны. Не знаю, дожили ли вы уже до политического терроризма, но даже если и нет – скоро доживете. Знаете, я человек штатский и вообще мирный, но, командуй я злоумышленниками, мне не понадобилось бы и десяти минут, чтобы перебить всех в этом здании.

– Любопытно, – начальник Охранки сложил руки перед собой. – И как же?

– Элементарно. У вас даже пост у дверей не выставлен. Толпой подкатить к дверям на пролетках, затащить внутрь взрывные устройства, расставить их по первому этажу, запустить часовой механизм и выбежать наружу. Когда взрывчатка детонирует, расстреливают уцелевших, если такие будут, выбирающихся из горящих руин, и исчезают. Ну и?

Какое-то время Зубатов не мигая смотрел на Олега. Потом он вздохнул.

– Если вы, Олег Захарович, и в самом деле из иного мира, – медленно произнес он, – мне даже подумать страшно, как вы там живете. Нападение на официальное здание Охранного отделения, по соседству со штабом жандармского корпуса… Знаете, я человек опытный, многое повидавший, но то, что вы рассказываете, не лезет ни в какие ворота. Будьте спокойны, политический терроризм у нас еще как изобрели. И стреляют в людей из револьверов, и взрывают адскими машинами… Надеюсь, недавней гибели великого князя Сергея Александровича вам достаточно, чтобы проникнуться серьезностью положения?

– Великого князя? – поразился Олег. – Простите мне мое невежество, но разве великий князь не является родственником императора?

– Сергей Александрович являлся дядей его императорского величества, а сверх того – московским генерал-губернатором, – нахмурил брови Зубатов. – Да, я все время забываю про вашу… м-м, отстраненность от мира сего. А еще за последние три года были убиты министры внутренних дел Сипягин и Плеве и московский градоначальник граф Шувалов. Последний – совсем недавно, в конце июня. Прочую мелочь наподобие генерал-губернаторов, просто губернаторов и вице-губернаторов, полицмейстеров и так далее в количестве не менее десятка, а также совсем уже незаметных личностей вроде простых офицеров, жандармов и тому подобных упоминать, наверное, просто неприлично. Это как для вас, терроризм или нет?

– О-фи-геть… – по слогам произнес Олег. – Упасть и не подняться. Да, терроризм у вас действительно на должном уровне, уж и не знаю, огорчаться по этому поводу или радоваться. Но почему с вашей стороны такая беспечность? Ну ладно, поста охраны нет, но хотя бы элементарную бабушку-вахтершу посадить с тревожной кнопкой?

– Олег Захарович, – Зубатов досадливо поморщился, – давайте вопросы охраны здания отложим на потом. Сколько лет оно стояло, и еще ни разу не нападали на него с адскими машинами. Да и не все так просто, как вам кажется. Адская машина – вещь сложная в изготовлении и чрезвычайно опасная при транспортировке. Оставим пока эту тему. Сейчас я хочу, чтобы вы еще раз рассказали мне о себе – и о своем мире.

Олег пожал плечами.

– Хорошо. Начнем с официальной автобиографии. Итак, зовут меня Кислицын Олег Захарович. Год рождения – тысяча пятьсот сорок пятый. Окончил исторический факультет Мокольского госуниверситета в шестьдесят седьмом году по специальности "Архивоведение", по лето семьдесят первого года работал освобожденным профоргом на камвольном комбинате "Новая заря", с шестьдесят девятого по совместительству – помощник завскладом…

Зубатов слушал, изредка вставляя короткие вопросы и медленно кивая. Идея всеобщей воинской повинности почему-то поразила его так, что он минут десять выспрашивал о деталях – военкоматах, военных кафедрах, ежегодных сборах и тому подобных мелочах. Танки его тоже заинтересовали, хотя когда Олег честно признался, что ничего не понимает в гравитационных генераторах и электроразрядниках и даже не представляет себе принципа их действия, Зубатов заметно разочаровался.

– Ну ладно, – неохотно проговорил он. – Это в любом случае не со мной обсуждать надо. Сведу я вас с умными людьми, обсудите поподробнее.

– Не думаю, – спокойно возразил Олег, с удовольствием наблюдая, как брови собеседника поползли вверх. – Есть у меня серьезные сомнения, что вам стоит разрабатывать подобные технологии. Не время, знаете ли. Вообще есть у меня предложение – давайте я сначала закончу рассказ, а уже потом поговорим о планах на будущее.

Зубатов недовольно хмыкнул, но согласно кивнул. Впрочем, когда речь зашла о Хранителях, он снова напрягся.

– Говорите, десятилетиями незримо управляли вами? – его голос стал вкрадчивым. – И даже до… как вы это называли? Второй Революции?

– За что купил, за то и продаю, – пожал плечами Олег. – Вы, я вижу, подробно ознакомились с моей историей болезни, или куда там наш добрейший Михаил Кусаевич записывал мои россказни. В личном общении со мной Хранители никогда не вдавались в подробности. Так, случайные оговорки. Плюс то, что канцелярия накопала под личным руководством Шварцмана – разные сомнительные исторические казусы, которые можно интерпретировать как угодно. Судя по всему, Хранители всегда контролировали содержимое архивов, вычищая все, что могло навести на след слишком умного исследователя. Уж поверьте мне, как историку по образованию: что-что, а чистить архивы в моем мире научились на славу даже безо всяких Хранителей. А уж что можно провернуть с их техникой, которая даже сквозь стены видеть позволяет…

– Видите ли, Олег Захарович, – вздохнул Зубатов, – я ведь не просто так интересуюсь. То, что история вашего мира настолько похожа на нашу, наводит… на определенные мысли. Пути Господни неисповедимы, и Он мог вылепить ваш мир по подобию нашего. Или наоборот. Значит, если Хранители есть у вас, то они могут обнаружиться и у нас. Тогда мой долг – обнаружить их и…

– И геройски получить по ушам, – усмехнулся Олег. – Простите, Сергей Васильевич, но, боюсь, даже если вы их и обнаружите, то поделать ничего не сможете. Их технология ушла настолько далеко, что мы не справились бы даже с единственной их машиной всей нашей военной мощью. И я видел секретную видеозапись с полигона, на которой запечатлен один-единственный Хранитель, с голыми руками вышедший против роты спецназа с тяжелым вооружением. Ему потребовалось три минуты, чтобы аккуратно, даже не травмировав никого серьезно, вырубить всех до единого. В него стреляли из цепных разрядников, крупнокалиберных пулеметов, пытались давить танками, бросали гранаты. Ни единой царапины, ни даже порванной нитки на футболке. Он даже не вспотел. Оба танка он просто остановил и перевернул вверх тормашками. Восемь тонн – голыми руками! Полковник, отвечавший за эксперимент, клялся, что на пленке запечатлена чистая правда. И даже не вся – временами камера просто не успевала фиксировать перемещения Хранителя, он словно размазывался в воздухе…

– Видеозапись? Что-то вроде кино? Н-да… – Зубатов потер лоб. – И что же с ними делать?

– Вы меня спрашиваете? – усмехнулся Олег. – Представления не имею. На вашем месте я бы просто забыл про саму идею Хранителей. Не факт, что они у вас существуют. Но даже если и существуют, поделать с ними вы ничего не сможете.

– И позволить этим масонам тайно управлять миром? Плести заговоры? Насмехаться над Богом данной царской властью? – лицо директора Охранки побелело от возмущения.

– Ой, да бросьте вы! – с досадой отмахнулся Олег. – Власть им нужна для того, чтобы делать мир лучше. Угу, это они так говорят, но я им верю. В конце концов, вы же верите в своего бога? В святых, ангелов? Верите. И даже не рассматриваете их как этих самых масонов, уж и не знаю, кто они такие. Вот и Хранителей воспринимайте как разновидность ангелов.

Директор уставился на него округлившимися глазами. Его усы и бородка встопорщились.

– Интересная точка зрения, – наконец проговорил он, успокаиваясь. – Хорошо, отложим пока. Если я правильно вас понял, под руководством Хранителей вы занимались чем-то вроде ревизии определенных предприятий. Каким образом вы после такой не очень высокой, если честно, должности оказались… э-э-э, Народным Предводителем, кажется?

– Председателем, – поправил его Олег. – Видите ли, в моем мире есть два основных блока стран, группирующихся вокруг Ростании и Сахары. В Сахаре и ее сателлитах есть выборная должность главы государства. Насколько она в действительности выборная, это отдельный вопрос, но факт в том, что их пропаганда долгое время кричала, что у нас демократией и не пахнет. И что должность Народного Председателя на самом деле к народу отношения не имеет никакого – он просто диктатор с неограниченными полномочиями.

– А на самом деле?

– На самом деле так и есть. Но вы сами понимаете, что пропагандистская война ничуть не менее – а иногда и более – важна, чем война настоящая. Мы не могли себе позволить противнику иметь на руках такой козырь. Поэтому в последние три десятилетия у нас довольно нерегулярно проводились выборы, в которых всегда побеждал действующий Народный Председатель. Для этого в список помимо него вносили никому не известных статистов, а сверх того – пару-тройку известных министров, которые перед самыми выборами свою кандидатуру снимали. В результате объявленный результат всегда составлял примерно девяносто процентов голосов в пользу действующего Нарпреда.

– Объявленный? – приподнял бровь Зубатов.

– Ну, вы же сами понимаете, – пожал Олег плечами. – Неважно, кто и как голосует, важно, кто и как подсчитывает голоса. Ну так вот, в результате некоторого стечения обстоятельств я оказался в том списке в качестве статиста. А потом – потом действующий Нарпред внезапно скончался, а следующей ночью ко мне наведался Тилос – курирующий меня Хранитель…

Полчаса спустя слегка охрипший Олег утомленно откинулся на спинку стула.

– Вот и все, собственно, – заключил он. – Пришел я в себя на лужайке перед той пивной, ухватил вас за рукав, ну, а дальше вы и сами все знаете.

Зубатов задумчиво барабанил пальцами по столу.

– Одно из двух, Олег Захарович, – наконец произнес он. – Либо вы гениальный сумасшедший, либо не менее гениальный провокатор. То, что ваш нынешний рассказ идеально согласуется с записями в вашем личном деле… э-э-э, я имею в виду историю болезни, других вариантов не оставляет. Господин Болотов определенно утверждает, что вы не сумасшедший. Значит, провокатор. Но кому и зачем могло прийти в голову придумывать вам такую легенду и напускать на меня? А, Олег Захарович?

Вместо ответа Олег молча продемонстрировал левое запястье. Несколько секунд Зубатов молча смотрел на браслет электронных часов, потом опустил взгляд.

– Если бы не это, – тихо сказал он, – я бы давно запер вас в самую надежную камеру в Матросской Тишине. Уж простите за откровенность, но я все-таки не могу поверить в вашу историю. Вы не сумасшедший, я – тоже. Придраться к вашим россказням я не могу – все детали безукоризненно соответствуют друг другу.

Значит, вы талантливый провокатор, других вариантов не остается. Только ваши часы и еще вот это, – он жестом фокусника извлек откуда-то залитое в пластик удостоверение Народного Председателя, – и останавливают меня – пока. Но, поверьте мне, рано или поздно я докопаюсь, кому и зачем потребовалось подослать вас. Ведь ваша задача – выставить меня на посмешище, не так ли, Олег Захарович?

От неожиданной перемены тона начальника Охранного отделения у Олега мороз прошел по коже. Сидевший перед ним внимательный и чуткий собеседник внезапно исчез, уступив место следователю с жестким безжалостным взглядом, от которого хотелось держаться как можно дальше.

– Отвечайте, ну! – не давая опомниться, хлестал его голосом Зубатов. – Кто вас послал? Сазонов? Ратаев? Я вас вижу насквозь! Убирайтесь отсюда вон, вы, жалкий человечишка! Убирайтесь! И передайте своим хозяевам, что они еще пожалеют о своих поступках!

Олег с трудом подавил вскипевший в нем гнев. Он подался вперед и резко хлопнул ладонью по столу.

– Тихо! – рявкнул он. – Что вы себе позво… – Он осекся, внезапно вспомнив, что власть Народного Председателя осталась где-то далеко-далеко, в ином мире, и резко выдохнул. Впрочем, своей цели он достиг – замолчавший Зубатов изумленно смотрел на него во все глаза. Было видно, что так на него не кричали уже очень давно.

Дверь в кабинет распахнулась, и в нее вбежал секретарь. Он растерянно переводил взгляд со своего начальника на гостя.

– Простите, Сергей Васильевич, забылся, – Олег криво усмехнулся. – Однако продолжим. Нам еще есть о чем поговорить.

Помедлив, Зубатов кивнул, и секретарь медленно, оглядываясь через плечо, вышел.

Дождавшись, пока он покинет кабинет, Олег продолжил:

– Я понимаю ваши чувства, Сергей Васильевич, – ровно продолжил он. – Вчера я почитал местные газеты, и понимаю, что после словечек типа "зубатовщины" вам довольно сложно верить людям на слово. Вас не только задергали враги, но и не раз предавали друзья, верно? Если вы действительно верите, что я подослан к вам в качестве провокатора, я встану и уйду, поскольку дальше нам общаться бессмысленно. Если я хоть как-то вживусь в ваш мир, я постараюсь возместить вам убытки, связанные с моим лечением и содержанием. Но вы действительно верите, что я подослан?

Директор Охранки вздохнул и ссутулился.

– И чем же вы займетесь? – язвительно спросил он. Впрочем, из его голоса уже ушла ледяная ненависть, а горящий взор потух. – Пойдете милостыню на паперти просить? Боюсь, таким образом вам до конца жизни не наскрести на возмещение… хм, убытков.

– Ну, как минимум я грамотный человек, и какая-то общая подготовка у меня имеется, – пожал плечами Кислицын. – Наймусь лаборантом на какую-нибудь кафедру или клерком в контору… да хоть кладовщиком, а там видно будет. Не переживайте, не пропаду. Но ведь на самом деле вы не хотите от меня избавиться. Ваша вспышка – всего лишь способ дополнительной проверки. Не знаю, выдержал я ее или нет, но не думаю, что вы всерьез имели в виду то, что говорили. Так?

– Замашки у вас – истинно императорские. Уж и не упомню, когда на меня так рявкали в последний раз, – проворчал Зубатов. Впрочем, в его глазах блеснули веселые искорки. – Понимаете, господин Народный Председатель, ваша история… м-м-м, я бы сказал, чрезвычайно интересна, но если бы не вещественные ее подтверждения, я бы выкинул вас на улицу, а то и засадил в камеру. Я, конечно, стараюсь отслеживать новые веяния, и новеллы господ Уэллса и Верна почитывал для ознакомления, но все же ваша версия… невероятна. Ладно бы вы с Марса в полом снаряде прилетели, а то ведь раз – и оттуда сюда. Ну сами посудите – что бы вы сделали на моем месте?

– Вот как раз на это я могу ответить! – Олег постарался улыбнуться самой обаятельной и неотразимой из своих улыбок. – Именно над этим я и думал весь вчерашний день. Не знаю, почему первым делом в вашем мире я натолкнулся именно на вас, но, похоже, это судьба. Мы просто созданы друг для друга, и я постараюсь доказать это вам как можно быстрее. А для начала мне нужен лишь кабинет, стол и один-единственный помощник – скажем, тот же господин Крупецкий. И, разумеется, какое-никакое денежное довольствие. И если через месяц я не докажу вам свою полезность, можете выбросить меня на улицу или даже засадить в камеру. Как дурака или провокатора. Что скажете?

Какое-то время Зубатов внимательно изучал его. Потом кивнул.

– Хорошо. У вас есть месяц. Но только Крупецкого я вам не дам. Он слишком ценный филер, чтобы можно было перевести его на канцелярскую работу. Приставлю я к вам на первое время Михаила Дромашина. Юноша довольно способный, но без царя в голове. А там видно будет.

– Прекрасно! – Олег порывисто поднялся со стула. – Значит, договорились. И, если не возражаете, я бы предпочел приступить к делу прямо сейчас.

– Прямо сейчас, любезный Олег Захарович, не получится, – усмехнулся Зубатов. – Вам еще с людьми нужно познакомиться, обжиться хотя бы слегка на новом месте.

– Неважно, – отмахнулся Олег. – С утра так с утра. Мне потребуется отдельная комната с письменным столом и прочими канцелярскими принадлежностями. Да, и вот еще что… – Он заколебался.

Зубатов вопросительно поднял бровь. Олег с размаху плюхнулся обратно на стул и уставился на него прищуренным прикидывающим взглядом.

– Думаю, сразу нужно обговорить вопросы моей легализации, – проговорил он задумчиво. – Просто чтобы мне в подвешенном состоянии не находиться. Мне потребуются документы, удостоверяющие личность. Кого я буду из себя изображать – вам виднее, но желательно что-то среднего класса. Кого-нибудь вроде провинциального чиновника, только-только перебравшегося в Москву из глухой провинции. Это снимет вопросы по поводу моего незнания города, да и политической ситуации – тоже. Далее, мне необходима зарплата – жить даже без карманных денег на мелочи сложно. Наконец, возможно, мне потребуется некоторая финансовая свобода для… проведения определенных действий, чтобы не считать каждую копейку. Тысяч… прошу прощения, у вас другой масштаб цен. Рублей… тысячу, что ли, прошу выделить сразу. Со строгой отчетностью, разумеется, на что потратил. Вот, примерно так.

Какое-то время директор Охранки раздумчиво изучал своего визави, потом хмыкнул.

– Мне понемногу становится понятным, как именно вы из мелких чиновников в верховные правители пробились, сударь мой Олег Захарович. Наглости у вас, уж простите за констатацию факта, для этого более чем достаточно. Вы хоть представляете себе, сколько это – тысяча рублей по местным меркам? Боюсь, что нет. А между тем, большая эта сумма, если не сказать – чрезмерно большая.

Годовое жалование чиновника средней руки, которого вы изображать намерены, трехлетнее – рабочего на заводе. За такие деньги иной десятерых зарежет и не поморщится.

– Вот как? – пробормотал Олег. – Учту. Ну, за тем и прошу человека в помощь, чтобы дураком себя не выставлять. Хорошо. Не тысячу, так пятьсот.

– Нет, вы все-таки наглец, сударь мой, – усмехнулся Зубатов. – Но чем-то вы мне нравитесь. Наверное, тем, что хорошо мыслите, четко.

Он выдвинул ящик своего стола и извлек из него тоненькую папку:

– Вот паспорт. Выписан на ваше настоящее имя. С этого момента вы – мещанин Кислицын из города Каменск-Уральского Екатеринбургского уезда Пермской губернии.

Это небольшой городок на Урале, так что шансов нарваться на "земляков" практически нет. Одновременно сможете задавать глупые вопросы без боязни быть зачисленным в сумасшедшие – что взять с дремучего провинциала? Числитесь с этого момента вы в Московской полицейской канцелярии служащим для поручений, вторая бумага это удостоверяет. Ваш чин – губернский секретарь, это двенадцатый ранг, один из самых низких. С табелью о рангах ознакомитесь в первую очередь, чтобы не дерзить в лицо человеку старше чином. Вы мне интересны, но не настолько, чтобы вытаскивать вас из каждой беды. У меня, знаете ли, и без того головной боли немало.

Олег кивнул, с интересом рассматривая листы бумаги с гербовыми вензелями.

– Далее, ваше жалование – зарплата, если я правильно вас понял – четыреста рублей в год. Это немного, даже, я бы сказал, мало, но для начала хватит.

Оправдаете ожидания – повышу. Не оправдаете… Те двадцать рублей, что вы получили вчера от Крупецкого, выданы вам авансом в счет жалования, расчет – каждый месяц двадцатого числа. Все бумаги подпишете сегодня в канцелярии.

Специальный фонд… Ну, тысячу рублей я вам точно не дам. И даже пятисот не дам.

Вообще переживете пока, до самостоятельных операций я вас не допущу. Обживетесь – посмотрим.

Зубатов побарабанил пальцами по столу, подергал себя за бородку.

– На работу будете являться сюда. Это главное здание Охранного отделения. Адрес для извозчика – Большой Гнездниковский переулок, рядом со полицейской канцелярией – это тот большой дом на Тверской, мимо которого вы ехали сюда. Или просто скажете, чтобы везли в Нащокинский дом, извозчик поймет.

Он задумчиво помолчал.

– Что еще? Ах, да. Квартира, на которой вы сейчас живете, оплачивается Министерством и назначена для особых случаев. Еще неделю можете занимать, пока не освоитесь, потом попрошу освободить и найти себе наемную. Михаил Дромашин – коренной москвич, подсобит. По-первости аккуратно являться на работу не требую, но с сослуживцами лучше познакомиться как следует. Люди они приятные по большей части, думаю, сойдетесь. Чем будете заниматься – решайте сами, раз вы такой самостоятельный, но помните – вы должны убедить меня в собственной полезности.

Месяц – самое большее, что я намерен вам дать. Не управитесь…

– Тогда мне придется исчезнуть, – криво ухмыльнулся Олег. – Ну что же, справедливо, я думаю.

– Куда исчезнуть? – удивился Зубатов. – Как? Это что, из Уэллса, как в "Человеке-невидимке"? Перестаньте шутить, о серьезных вещах разговариваем. Так вот, разочаруете меня – я вас уволю, а дальше как знаете. Я и так уже слишком много сделал для подобранного на улице бродяги. Одно ваше пребывание в клинике Болотова казне почти в сто пятьдесят рублей обошлось. И вот еще, Олег Захарович, – голос директора снова оледенел, глаза опасно сверкнули. – Вы рассказали мне занимательную историю, но не более того. Я в нее не верю сейчас и вряд ли поверю в будущем. Если я и принимаю в вас участие, то только потому, что вы кажетесь мне подающим надежды. И если вы эти надежды оправдаете, мне все равно, кто вы – Народный Председатель из иного мира или же просто допившийся до чертиков мещанин из Каменска. Если же окажетесь пустым болтуном – пеняйте на себя. Вопросы есть?

– Вопросов нет, сплошное дежавю, – вздохнул Олег. – Я вас понял, Сергей Васильевич. Скажите, а нельзя мне из зарплаты… жалования немного получить авансом?

Неожиданно Зубатов расхохотался.

– Кто о чем… – фыркнул он весело. – Подождите немного в приемной, будьте так любезны. Я распоряжусь, чтобы счетовод выделил вам половину суммы авансом.

Только прежде чем тратить, освойтесь с ценами. И маленький совет. Снимите свои часики и спрячьте подальше. А то нездоровое любопытство пробуждать начнут.

Дождавшись, пока Олег покинет комнату, директор Охранки нажал ногой на невидимую кнопку. В стене распахнулась тайная дверь, и в комнату вошел упитанный человек в штатском. Бородка и усики на его румяном лице были аккуратно подстрижены, длинные русые волосы зачесаны назад. Неслышно приблизившись к столу, он замер, спокойно рассматривая начальство своими невинными голубыми глазами.

– Ну, Евстратий, что думаешь? – задумчиво осведомился у него Зубатов. – Красный провокатор? Или как?

– Не знаю, Сергей Васильевич, – сухо откликнулся вошедший. – Слишком тонко и одновременно слишком грубо для провокации. Нет у нас врагов, на такое способных.

А вот шпионом вполне оказаться может. И часы его странные, вполне возможно, иноземные, и языков он много знает, что подозрительно.

– Шпион… – пробормотал Зубатов. – Ну что же, может, и шпион. Сделаем так: обеспечь за ним круглосуточную слежку. Я хочу знать, что он собирается делать и о чем мне не расскажет в отчетах.

Медников кивнул.

– Тогда свободен. В одиннадцать вечера, как всегда, ко мне с общим докладом.

Коротко кивнув, начальник отдела наружного наблюдения повернулся и вышел.

Оставшись в одиночестве Зубатов долго теребил бородку, размышляя. Потом снова взял в руки небольшую тонкую пластинку из прозрачного твердого материала, не являющегося, однако, стеклом. Внутри пластинки, наглухо запаянный, виднелся квадратик плотной желтоватой бумаги с разводами и переливающейся в углу блестящей меткой. Радужные полоски на метке, казалось, приподнимались над совершенно плоской поверхностью. "Кислицын Олег Захарович, – гласил текст на бумажке. – Народный Председатель Народной Республики Ростания. Удостоверение номер восемь. Выдано 3 декабря 1582 г." И миниатюрный цветной портрет, слишком четкий и достоверный, чтобы принадлежать перу художника или пройти через ящик фотокамеры.

– И все-таки – кто же вы такой, Кислицын Олег Захарович? – пробормотал про себя Зубатов. – Боже, укрепи меня в вере моей…

"Первая фаза успешно развивается. Отклонения в пределах прогнозируемых величин.

Я/мы полагаем первую фазу завершенной. Начата подготовка к запуску второй фазы.

Оставшиеся семь Эталонов подготовлены к активации. Ждем мнения Сферы".

"Сфера удовлетворена начальными результатами. Возражений против запуска второй фазы нет. Обращаем внимание на потенциальную нестабильность Эталонов даже после верификации по оригиналам. Полагаем необходимым разработку более совершенных механизмов стабилизации".

"Пожелание принято к сведению. Информирую: вторая фаза запущена. Семь Эталонов выводятся из спячки. Резюме: страта один активирована полностью. Запуск механизма стратификации. Страта два разморожена. Страта три разморожена.

Координатор подключен к вторичному интерфейсу, первичный обмен информацией завершен, состояние – пассивное обучение".

"Принято. Сфера с интересом следит за журналами".

"Требуется прояснение подхода. Имеющиеся рекомендации противоречивы. Сфера не дала однозначного ответа по поводу приглашения Дискретных. Координатор настаивает. Если однозначных рекомендаций не последует в ближайшее время, я/мы примем решение на свой страх и риск".

"Эксперимент твой/ваш. Сфера лишь наблюдатель/советник. Подтверждено: единого мнения нет. Окончательное решение за тобой/вами".

"Принято. Резюме: точка принятия решения отложена до завершения повторного исследования аргументов. Я/мы открыты для обсуждения".

"Принято. Запрос: наличие дополнительной информации".

"Имеется дополнительная информация. От Координатора получены предварительные расшифровки части материала, касающегося ключевой ступени развития Дискретных.

Расшифровки обрывочные, степень восприятия недостаточна. Общий смысл понятен, детали ускользают. Я/мы считаем целесообразным довести материал до всех частей Сферы для осмысливания и формулирования вопросов".

"Сфера не имеет возражений. Запрашиваю прием материала в общем импульс-сеансе высокого приоритета".

"Подтверждение. Готовится сеанс высокого приоритета. Конец текущего обмена".

"Конец обмена".

"Общий вызов элементов Сферы. Трансляция сырых данных. Частичная расшифровка материала по истории Дискретных. Высокий приоритет. Конец заголовка". …к моменту Катастрофы человечество так и не успело толком выйти за пределы Солнечной системы. Причина была простой: перемещение в пространстве на сверхсветовых скоростях так и осталось уделом героев фантастических романов.

Слишком большое время путешествия к звездам не было таким уж серьезным препятствием для искинов, не знающих, что такое нетерпение, но коллективный искусственный разум не считал целесообразным освоение дальнего космоса без людей. А вероятность фатальных сбоев систем жизнеобеспечения в течение многих десятков и сотен лет путешествия росла едва ли не по экспоненте.

Возможно, если бы удалось разработать методы, позволяющие разгонять корабли хотя бы до ноль девяти световой скорости, проблема стояла бы не так остро хотя бы за счет сокращения субъективных сроков путешествия. Однако проклятая теория относительности вставала непреодолимым барьером на пути межзвездных странствий.

Чем выше относительная скорость корабля, тем больше приходится тратить рабочего тела на каждую следующую единицу ускорения, тем больше приходится тащить с собой этого рабочего тела, тем мощнее нужны двигатели для разгона увеличившейся массы, тем больше рабочего тела они требуют… Замкнутый круг.

Единственным практичным освоенным методом, позволяющим сократить время трансфера, стал запуск межзвездных транспортов с помощью исполинских пространственных катапульт, состоящих из тысяч и тысяч ускоряющих звеньев. Но этот метод оказался слишком дорогим и капризным. Длина стартового трека корабля измерялась десятками тысяч световых секунд, а каждое разгонное звено вращалось вокруг Солнца по собственной независимой орбите. Требовался очень точный расчет, чтобы корабль, разогнанный первым звеном катапульты, встретился с сотым или, скажем, тысячным в необходимой точке своей траектории. Хотя каждое звено в разных точках своей орбиты и могло быть использовано для подталкивания корабля в разных направлениях, общее их количество, позволяющее организовывать хотя бы пять-шесть запусков в год, поражало воображение. По некоторым прикидкам количество выведенных на орбиту звеньев незадолго до Катастрофы вплотную приближалось к тремстам миллионам, причем не менее двух третей вращалось по орбитам под углом к плоскости эклиптики. Даже при относительной дешевизне отдельного звена затраты на производство и выведение такого количества элементов на расчетную орбиту ложилось на экономику ощутимым грузом.

В реальности за все время существования Катапульты количество успешно запущенных кораблей не превосходило двух, редко трех штук в год. Еще примерно стольким же не удавалось точно выдержать расчетную траекторию запуска, из-за чего приходилось задействовать экстренную систему торможения, расходуя бортовые запасы рабочего тела, медленным ходом возвращаться на верфи для дозаправки и ожидать следующего удобного момента для запуска.

И даже несмотря на огромные усилия и средства, вкладываемые в поддержание работоспособности Катапульты, путешествия между звездами в течение субъективных десятилетий все равно оставались слишком долгими. Даже до ближайшей Альфы Центавра разогнанный примерно до половины световой скорости транспорт добирался, с учетом торможения и маневрирования в районе цели, почти десять лет объективного времени. Из-за этого самая дальняя освоенная перед Катастрофой система, если можно гордо назвать "освоением" постройку исследовательской станции, располагалась лишь в тринадцати световых годах.

Из-за огромных расстояний и сроков перелета людей, желающих фактически навсегда покинуть свой дом, оказалось немного. Даже практически мгновенная субсвязь оставалась лишь скверным суррогатом живого общения. Да и с кем общаться, когда за время полета на Земле проходили десятилетия? В результате за несколько сотен лет приборного и дрон-исследования ближнего космоса и полувека рассылки транспортов за пределами Солнечной системы появилось всего восемнадцать научно-исследовательских станций на орбитах вокруг звезд и планет разной степени непригодности для жизни и одна небольшая колония на условно-пригодной Жемчужине.

Когда внезапно и без предупреждения прервалась субсвязь с метрополией, страх и отчаяние охватили людей. Раньше у исследователей оставалась хотя и призрачная, но все же надежда вернуться домой. Транспорты обладали двигателями, запасом и сборщиками рабочего тела, позволявшими организовать не только торможение и выход на орбиту в точке назначения, но и однократное самостоятельное ускорение примерно до одной восьмой цэ. Что станет с человеческим организмом после многих десятилетий пребывания в анабиозе, необходимых для возвращения с дальних станций, известно не было, но медицинские исследования позволяли надеяться, что этот срок не смертелен. Во всяком случае, собак и лабораторных мышей, массово гибернированных в свое время с прицелом на долговременный эксперимент, успешно пробуждали и двести лет спустя. Сама возможность возвращения, пусть и чисто теоретическая, давала многим силы жить вдали от родины. Ее внезапное исчезновение привело к волне истерии, прокатившейся по станциям, которую не сумели погасить даже чоки-компаньоны. На двух базах вспыхнули необъяснимо-яростные междоусобные схватки, завершившиеся общей разгерметизацией контуров и гибелью человеческого персонала. Еще одну уничтожил свихнувшийся начальник службы безопасности, вообразивший себя диктатором и спасителем человечества в одном флаконе и весьма обидевшийся на неблагодарных коллег, не пожелавших признать его притязания. В результате в течение менее чем трех земных месяцев общее население баз и колонии Жемчужины сократилось с двадцати трех с половиной тысяч человек и тридцати тысяч искинов, включая двадцать семь тысяч человекообразных киборгов-чоки, до примерно двадцати тысяч человек и двадцати трех тысяч искинов.

Однако постепенно людям при помощи чоки-компаньонов удалось взять себя в руки.

Практически весь живой персонал являлся учеными и инженерами с достаточно устойчивыми типами нервной организации – на дальние базы искины отбирали людей только по результатам тщательного психологического анализа и контроля.

Практически никого из них не интересовала власть над себе подобными – властолюбцы и интриганы не испытывали желания отправляться в фактически пожизненную ссылку. Службы безопасности на станциях оставались в зачаточных формах – внешней угрозы базам не наблюдалось, а внутренние требовали не столько силовых, сколько административных мер для их предотвращения.

Сорок три тысячи разумных существ – искинов, мужчин, женщин и детей, успевших родиться на базах к моменту Катастрофы. Сорок три тысячи уцелевших из восьмидесяти миллиардов…

29 августа 1905 г. Москва

К середине дня Олег понял, что плывет. Груда газет вокруг него затрепетала бумажными страницами, когда он, промахнувшись локтем мимо стола, чуть было не приложился о столешницу челюстью.

– Надо передохнуть, – пробормотал он себе под нос. – Хорошего помаленьку.

Михаил Дромашин, перестав обгрызать толстый ноготь, с вялым интересом обернулся от окна. Юноша явно устал не меньше, хотя и не головой, а ногами. Все газеты и журналы, что громоздились вокруг Олега на столе, помощник добыл сегодня, бегая за мальчишками-газетчиками и обшаривая лавки в радиусе десяти кварталов от отделения.

За последнюю неделю Олег пропустил через себя огромную кучу печатного слова. По большей части слово это являло собой невообразимую чушь вперемешку с непомерно приукрашенными местными событиями, светскими и не очень. В числе прочего глаза мозолили нудные описания приемов с перечислением всех приглашенных гостей, сообщения о найденных зонтах и прочей мелочевке, сенсационные объявления о каких-то евреях, ворующих малых детей, полицейская хроника, скандалы, некрологи, сообщения о волнениях в рабочих кварталах и стачках на фабриках и реклама.

Довольно часто попадались перечисления событий местной столицы Санкт-Петербурга, связанных с царской семьей и вообще сливками общества. Всероссийских новостей присутствовало немного. Впрочем, неудивительно – как уже выяснил Олег, междугородной телефонной связи здесь практически не было, а телеграф обходился недешево. Да и региональных собкоров у московских газет, похоже, не наблюдалось.

Впрочем, даже московских новостей с лихвой хватало, чтобы утопить Олега в море фактов и фактиков, фамилий и сплетен. Однако потихоньку начинала выстраиваться более-менее полная картина происходящего. И эта картина как минимум настораживала.

Напряжение, казалось, просто витало в воздухе. То тут, то там проскальзывали сообщения о забастовках, стачках и уличных митингах. Население если и не бунтовало открыто, то определенно с трудом поддавалось контролю. Взбудораженные небывалыми выборами во всероссийскую Думу – похоже, совещательный орган непонятного назначения и с непонятными полномочиями – невнятные личности рассуждали о светлых перспективах и пели панегерики Е.И.В. Судя по всему, они тоже не понимали, чем станет заниматься Дума во всероссийском масштабе, но сама идея их вдохновляла. Упоминалось о каких-то беспорядках в городах Баку и Батум, связанных с межнациональными столкновениями.

Несколько раз в газетах мелькала и фамилия Зубатова. Авторы статеек тщательно старались не употреблять в его отношении никаких эпитетов, которые было бы можно расценить как неуважение, но, кажется, они каким-то образом связывали его с рабочими-бунтовщиками. Бледный юноша Михаил Дромашин, сын мелкого чиновника в какой-то управе, толком на этот счет ничего не ответил. Он лишь знал, что зимой Зубатова вернули из ссылки, не то пензенской, не то владимирской, куда его отправил едва ли не лично министр внутренних дел Плеве, убиенный злодеями год назад. Новый министр, Святополк-Мирский, исправил несправедливость, вернув Зубатову его прежний пост директора Московского охранного отделения. Несколько прояснила ситуацию нелегальная "Искра", добытая Мишей из закрытого архива.

Словечко "зубатовщина" в ней связывалось с рабочими союзами, организованными несколько лет назад якобы для неусыпного наблюдения за нещадно эксплуатируемым пролетариатом, а также с массовыми провокациями против революционеров, устраиваемыми Охранкой, как со злобой называли Охранное отделение, в Москве.

Но самое главное – почему такое позволялось свободно писать в газетах?

Олег выбрался из-за стола и, потягиваясь, прошелся по комнате. Пользуясь тем, что жесткий неудобный пиджак местного фасона остался висеть на спинке стула, несколько раз наклонился вперед, достав костяшками пальцев до пола, поприседал с расставленными в стороны руками. Михаил без интереса наблюдал за ним – за неделю он успел привыкнуть к чудачествам временного начальника.

Ситуация Олегу крайне не нравилась. В институте он специализировался на раннем средневековье, а потому детали обстановки времен Первой революции представлял не слишком хорошо, на уровне простого студента истфака, в меру ленящегося выбираться за рамки обязательной программы. Однако то, что он еще помнил спустя полтора десятилетия после выпуска, очень смахивало на нынешние события. Разве что выборов ни в какую Думу в Ростании не объявляли, а введенные в города армейские полки не стеснялись разбираться с бунтовщиками и погромщиками прямо на улицах всеми доступными средствами. Видимо, здесь ситуация оставалась менее накаленной – полугодовой давности разгон демонстрации с применение оружия до сих пор муссировался сочувствующими рабочим газетами как неслыханное кровавое злодеяние и именовался не иначе, как "расстрелом". Не было похоже, что ситуация завершится полномасштабным всероссийским восстанием с миллионами жертв, требующим трех лет настоящей войны для восстановления самодержавия, но все же массовые беспорядки казались вполне неизбежными.

В своем отношении к происходящему Олег разобраться не мог. С одной стороны, его всю жизнь, начиная со школы, учили, что Первая революция, хотя и преждевременная, была вызвана беспримерным угнетением народа самодержавием и его приспешниками в лице консервативных и псевдолиберальных дворянских группировок.

Как примерный гражданин Народной Республики Ростания он никогда не подвергал эту идею сомнению – хотя бы просто за отсутствием интереса к опасной теме. С другой стороны, уже на посту Народного Председателя ему открылось, что любая ситуация с точки зрения первого лица государства может выглядеть совсем иначе, чем с точки зрения токаря на заводе. В его памяти, хотя и потускневший и поблекший под грузом новых впечатлений, снова всплыл Танкоград. Олег вполне сочувствовал работягам некогда весьма обеспеченного секретного города, внезапно оказавшимся перед пустым магазинными полками, но поделать ничего не мог. Разве что вскрыть стратегические запасы. Или взять очередной продовольственный кредит… который, впрочем, ему никто не даст… или все же стоит заслать переговорщиков в Первый национальный Сахары?

Стоп, оборвал он себя. Забудь. Ничто не указывает, что ты когда-нибудь сможешь вернуться домой, а потому те проблемы тебя уже не касаются. У тебя новая жизнь, и нужно приспосабливаться к ней, а не терзаться старыми воспоминаниями.

Итак, ситуация напряженная. Но это следует из газет. Кто сказал, что он понял газеты правильно? Особенно когда из-за цензуры, пусть и по-детски беспомощной в этом мире, никто не рискует высказываться открыто, а намеки он, человек из другого мира, вполне может понять неправильно. А проводить анализ ситуации на основании предположений как-то неправильно. Если я лажанусь, Зубатов меня откровенно не поймет. Меня выставят на улицу и будут совершенно правы. Историк недоделанный, чтобы тебя! Нет, друг милый, похоже, время торчать в кабинете и почитывать газетки прошло. Пора бы тебе и прогуляться как следует по свежему воздуху. Где и как? Надо подумать. Время обеденное, вот посидим в кабаке, а заодно и подумаем…

– Михаил, – обратился он к бледному юноше. – Я схожу пообедаю. Вы пока свободны.

Он натянул пиджак и вышел из своей комнатушки. Кивнув попавшемуся на лестнице милейшему Войлошникову – в ответ тот вежливо прикоснулся к голове, словно поднимая отсутствующий сейчас котелок – быстро сбежал по скрипучим деревянным ступенькам и вышел на тротуар перед флигелем Охранного отделения.

Стояла та особенная погода, когда солнце, уже предчувствуя осенние обложные дожди, светит ярко, но не жарко, а небо наливается глубокой синевой. В вышине неспешно плыли редкие перья бледных облаков. В лицо пахнул свежий ветерок, принеся с собой далекий гомон людей на Тверском, запахи еды, конского навоза и шелест уже желтеющих и буреющих на деревьях листьев. Деревянная дверь особнячка гулко хлопнула позади, и внезапно Олег почувствовал неуместное сейчас чувство умиротворения. Встряхнувшись, он энергично зашагал по брусчатке тротуара.

Ресторанчик – или как они здесь называются? – на Большой Бронной, минутах в пятнадцати ходьбы от управления, он приметил еще пару дней назад, когда обследовал окрестности. Занимающий первый этаж двухэтажного каменного здания, внутри он оказался куда приличнее, чем выглядел снаружи. Хотя народ за столиками сидел в основном в потертой рабочей одежде, еда оказалась вкусной. Пирожки с визигой, суп с головой и хребтом какой-то рыбы – с головизной, как его отрекомендовал официант – и вареная картошка с маслом и парой мясных фрикаделек обошлись всего в тридцать копеек. В этот раз Олег твердо вознамерился исследовать все глубины местной кухни, а потому с утра специально перекусил на скорую руку, чтобы к полудню нагулять хороший здоровый аппетит. Питаться в сомнительных забегаловках надоело, хлеб с колбасой, хотя и вкусные, без малейшей примеси сои, успели приесться, а коллеги все как один, включая юного Михаила, ездили питаться домой и подсказать что-то приличное поблизости не смогли. В трактирчике неподалеку от явочной квартиры, где он жил поначалу, кормили одними щами да пшенной кашей с каким-то сомнительным жилистым, плохо проваренным мясом, а район наемной квартиры в доходном доме в Хлебном переулке, куда он переехал вчера, он еще толком не обследовал.

По бульвару неспешно катились открытые пролетки. Расфуфыренные дамы и девицы с надменной скукой поглядывали на спешащих по своим делам прохожих. Сновали и вопили мальчишки-газетчики. Разносчики пирожков явно соревновались с ними, кто кого перекричит. Олег шел легким прогулочным шагом, засунув руки в карманы и щурясь по сторонам. Городовой на гнедом коне окинул его внимательным взглядом и продолжил обшаривать взглядом толпу. Здесь, возле сыскного управления, концентрация полиции была заметно выше, чем в других частях города, хотя никаких особых мер предосторожности против злоумышленников не предпринималось. Олег уже привычно удивился местной беспечности, оставляющей ключевое полицейское управление почти совершенно беззащитным перед внезапным налетом – политических ли террористов, разбушевавшейся ли рабочей толпы. Учитывая соседство неспокойной рабочей Пресни, усиленные пикеты пришлись бы как нельзя кстати. Впрочем, одернул он себя, не учи дедушку кашлять. Небось, в отличие от тебя, не первый день они здесь обитают, сами знают, от кого и как защищаться.

В твоей родной Ростании тоже, наверное, знали, кольнула его ехидная мысль. Что не спасло ее ни от Первой, ни от Второй революций.

Задумавшись, Олег чуть было не врезался в дефилирующую навстречу девицу в широких пышных юбках, не менее пышной шляпке и под кружевным зонтиком. Та взвизгнула и собралась было лишиться чувств от нападения незнакомого мужчины, но Олег вовремя извернулся, избежав столкновения.

– Прошу пардону, мамзель! – поклонился он, имитируя фразу и выговор одного из встреченных накануне франтов. – Тысяча извинений!

– Нахал! – обиженно заявила девица, гордо вздернула веснушчатый носик и удалилась, всем своим видом выражая искреннее презрение. Олег хмыкнул, провожая ее взглядом, и вдруг насторожился. Что-то в глубине души едва слышно тренькнуло, предупреждая… о чем? О чем-то, что уже не раз отзывалось в нем нехорошей ноткой, неслышной, однако, под грузом новых впечатлений. Что же не так?

Ага, вот оно. Невзрачный серый человечек в котелке и с тросточкой шагах в тридцати позади Олега с интересом изучал тумбу с цирковыми и театральными афишами. Олег сосредоточился. Ну да, точно. Именно это лицо уже мелькало в толпе, когда он только выходил на бульвар. И еще, раньше… три дня назад, в районе старой квартиры. Ну-ка, сейчас проверим.

Олег повернулся и, насвистывая сквозь зубы, двинулся дальше. Спустя полсотни шагов очень удачно подвернулась небольшая витрина магазина мужской одежды.

Сделав вид, что заинтересовался пиджаками и шляпами, он повернулся и стал изучать ее содержимое, искоса поглядывая в ту сторону, откуда шел. Ну да, все правильно. Тот же серый человечек на том же самом расстоянии как раз остановился, чтобы купить у пробегающего мимо газетчика номер "Русского инвалида". Наружка, как два пальца об асфальт. Филер, как их здесь называют. Ай да Сергей свет Васильевич, ай да молодец! Не такой уж он, выходит, доверчивый простак. Ну, чего и следовало ожидать – чуть ли не единственный штатский такого ранга в политической полиции вряд ли мог оказаться доверчивым лопухом. Что же уважаю. Начальника своего уважаю, а вот филера этого – нет. Так бездарно засветиться, при том, что я ни о чем таком и не подозревал. Или просто в этом простодушном мире, не знающем еще трудовых лагерей и биологического оружия, моя врожденная осторожность коренного ростанийца оказалась хуже любой паранойи?

И что дальше? Смириться и жить, как ни в чем не бывало? Можно. В конце концов, ты в этом мире чуть больше трех недель (причем две – в психушке) и понимаешь его не более, чем новорожденный младенец. Прежде чем предпринимать резкие телодвижения, вживись в него. Обидно, что не доверяют? Интересно, попади Зубатов к тебе в гости, поверил бы ты ему? Сам знаешь, что нет. И уж точно бы ни ты, ни Пашка не рискнули бы вообще выпустить его на улицу, тем паче – без наблюдения и охраны. Просто в этом мире еще не изобрели направленных микрофонов и отпечатков пальцев… или отпечатки уже изобрели? Нужно поинтересоваться… В общем, смирись-ка ты и не рыпайся.

С другой стороны, почему бы не извлечь пользу из ситуации?

Отвернувшись от витрины, Олег двинулся дальше. Заметив мрачный боковой переулок, он уверенно свернул туда. Определенно, ему сегодня везло. В десятке шагов обнаружилась узкая темная подворотня из тех, что были весьма характерны для местной архитектуры. Вжавшись в густую тень неглубокой ниши, он напрягся в ожидании.

Как и предполагалось, потеряв из виду объект, филер ускорил шаг и влетел в переулок почти бегом. Впрочем, обнаружив, что его подопечный здесь не наблюдается, он по инерции проскочил чуть дальше ниши и замер, растерянно озираясь. Олег, крадучись, приблизился к нему сзади и громко сказал почти в самое ухо:

– И как здоровье Евстратия Павловича?

Перепуганный филер буквально подпрыгнул на месте. Видимо, чисто машинальным движением он выхватил из кармана пиджака небольшой блестящий пистолет и направил его на Олега. Не менее автоматическим движением тот левым предплечьем отбил пистолет в сторону, в то время как правый его кулак с силой ударил противника поддых. С громким стоном тот согнулся пополам, и Олег уже размахнулся ногой, чтобы врезать ему коленом в лицо, но тут его разум наконец-то включился в происходящее и успел остановить удар. Вот это да, ошарашенно подумал он. Неужели уроки самообороны так глубоко засели меня в подкорке? Ну, спасибо Роману Дмитриевичу за науку. Если вернусь – объявлю благодарность.

– Ты чего, ошалел? – вслух спросил он. – Ты чего оружием размахиваешь?

Филер, медленно разгибаясь, со злобой посмотрел на него.

– А вы не подкрадывайтесь сзади, господин Кислицын, – с трудом выдавил он, все еще хватая ртом воздух. – В следующий раз могу машинально и курок спустить.

– Ну, извините, – развел руками Олег. – Не думал, что вы такой нервный. Вы, собственно, кто? Господин Медников послал, или вы из другой конторы?

– Все-то вы знаете, господин Кислицын, – процедил сквозь зубы филер. – А если знаете, то чего хулиганите? Где я оплошал? Как вы меня просекли?

– Совершенно случайно, – утешил его Олег. – Оглянулся на девушку, увидел вас.

Правильно говорят, все зло от баб. Может, все же представитесь? А то неудобно как-то "эй, ты!" обращаться.

– Теперь Евстратий Павлович снова морду начистят, – вздохнул незадачливый шпик.

– Да что уж там… Штабс-капитан Чумашкин Иван Дмитриевич, к вашим услугам.

– Что, на полном серьезе побьет? – удивился Олег. – А мне показался вполне приятным спокойным человеком.

– Приятный и спокойный, – кивнул штабс-капитан Чумашкин. – Пока не оплошаешь.

Ну, господин хороший, ладно, подловили вы меня. Впредь наука будет. А что вы-то сами дальше делать собираетесь? Надеюсь, понимаете, что я буду вынужден описать эту сцену в рапорте?

– Прекрасно понимаю, Иван… Дмитриевич? – кивнул Олег. – Конечно, ребячество это с моей стороны. Вы просто приказ выполняете, на вас бросаться толку нет. С начальством вашим надо общаться. Ну, раз уж так вышло, то, может, пойдемте пообедаем? Тут недалеко местечко есть. Кормят прилично и недорого. Как вы?

– За такое мне не только ряшку начистят, – слабо усмехнулся Чумашкин, засовывая оружие обратно в карман. Он уже немного успокоился. – За такое меня вообще из филеров попрут, и правильно сделают. Где это слыхано – филер с подопечным за одним столом обедают?

– Не попрут, – отмахнулся Олег. – Я все объяснения беру на себя. Пойдемте, пойдемте, господин штабс-капитан, я угощаю. А по дороге поговорим, – он ухватил шпика за рукав и, невзирая на слабые протесты, повлек за собой. – Кстати, я правильно понимаю, что ваш пистолет – это "браунинг"?

– "Браунинг", – очумело кивнул Чумашкин, явно не понимая, как вести себя с ненормальным подопечным. Он прикинул, как по-идиотски будет выглядеть в глазах напарника, когда тот заметит его под ручку с объектом наблюдения, и тяжело вздохнул. Карьера катилась псу под хвост, служебные перспективы, еще такие радужные десять минут назад, внезапно затуманились… но сопротивляться господину Кислицыну Олегу Захаровичу оказалось почему-то решительно невозможно.

Было в нем что-то… не описуемое словами, что-то магнетическое, как у гипнотизера в цирке.

Да какого черта! – внезапно решил штабс-капитан. В конце концов, его приставили не только следить, но и охранять. Кем бы ни был этот Кислицын, он вряд ли враг государства, подрывной элемент и прочее. Вдруг слежка – элемент какой-то проверки на благонадежность перед тем, как дать ему приличную должность в руководстве Отделения. А с будущим начальством всегда нужно поаккуратнее. Он еще раз тяжело вздохнул и поплелся за подопечным.

– Вот и ладушки! – обрадовался тот, размашисто шагая по переулку. – Насколько я в курсе стандартных процедур Отделения, вы должны быть с напарником. Ведь так?

Чумашкин неопределенно пожал плечами.

– Ну, я думаю, его мы тревожить не станем. Пусть наблюдает издали. Еще раз ответственно заявляю – ни о чем не беспокойтесь, все объяснения с вашим начальством – за мной.

Всю дорогу до ресторанчика Олег подробно выспрашивал своего невольного спутника о его жизни. Тот, хоть и нехотя, поведал, что ему тридцать два года, заканчивал он Вологодское юнкерское училище, служил какое-то время в армии артиллеристом, потом решил пойти в жандармы. Рекомендации у него были самые благоприятные, экзамены он сдал блестяще и уже мысленно примеривал на себя синий мундир, когда его вызвали в кабинет Медникова и после продолжительной беседы предложили заняться уличной слежкой. Поскольку Чумашкин всегда отличался недюжинной ловкостью, хорошо дрался на кулачках, а детстве недурно играл в прятки, должность филера оказалась ему как раз впору. Постепенно расслабившись, он рассказал о паре смешных случаях из своей деятельность. Вот, скажем, как-то раз на явочной квартире подпольщиков он забрался в ванной в бак для воды и пролежал там полдня. Услышав все, что нужно и дождавшись ухода боевиков, он уже было собрался вылезать, как хозяйка квартиры решила принять ванну… Впрочем, в подробности этого эпизода филер вдаваться не стал.

Напарника его, следовавшего параллельным курсом по Малой Бронной, Олег вычислил почти мгновенно. Особых усилий на это тратить не пришлось, достаточным оказалось оглядеть местность на предмет непримечательных субъектов с отвисшими от удивления челюстями. Усмехнувшись, бывший Народный Председатель, как ни в чем не бывало, деловым шагом добрался до ресторанчика, не выпуская Чумашкина из поля зрения. Профессиональный долг мог с новой силой взыграть в том в любой момент, а у Олега уже начали складываться на него виды. Внезапно он почувствовал, что уже полностью вошел в свое амплуа любителя и умельца ловить рыбку в мутной воде. Мир вокруг уже растерял свою картонность театрального задника, и можно было вертеть этом миром, как хочешь. Ну, что же…

После завершения совместного обеда – Олег настоял на том, чтобы заплатить и за своего спутника – они рука об руку вышли на улицу. Олег глубоко вдохнул теплый полуденный воздух, мимоходом повторно срисовав напарника Чумашкина, и повернулся к своему сопровождающему.

– А что, Иван свет Дмитриевич, нет ли здесь поблизости завода, где сложную технику изготавливают?

– Технику? – не понял филер.

– Ну, машины всякие, механизмы…

– Машины? – Чумашкин задумчиво поскреб в затылке. – Нет, машины в Москве, кажется, не выпускают. Это в Санкт-Петербурге, на Путиловском. Или в Коломне. У нас разве что у Гакенталя на "Манометре" что-то для машин делают, какие-то трубы для пара. Вообще лучше по этому вопросу в железнодорожных мастерских справиться, в Брестских, например. Только неспокойно сейчас там, лучше не соваться без необходимости. Накостыляют по шеям-с. Еще в Бутырках завод имеется, насосы всякие-разные выпускает. Вообще по механической части заводы по большей части в столице расположены.

– Ага… – Олег нащупал взглядом извозчика, прикорнувшего на облучке своих старых облезлых дрожек. – Эй, ванька! Давай сюда! Мне, Иван Дмитриевич, хотелось бы своими глазами осмотреть какой-нибудь машиностроительный завод покрупнее. Что вы там про манометры сказали?

Однако прежде, чем забраться в подкатившую коляску, Олег решил созорничать еще раз. Он быстрым шагом подошел к напарнику Чумашкина, не дав тому и шанса избежать контакта, наклонился вплотную к его уху и прошептал:

– Передайте Евстратию Павловичу мою искреннюю благодарность за помощь и сообщите, что в вашем дальнейшем присутствии необходимости нет. Господина Чумашкина для экскурсии по "Манометру" мне вполне хватит. На сегодня вы свободны, с завтрашнего дня снова поступаете в распоряжение непосредственного начальства.

Развернувшись и скорым шагом топая к дрожкам, Олег с большим трудом сдержал приступ смеха. Чумашкин, глядя на его судорожно дергающееся лицо, только покачал головой. А его напарник еще долго стоял с разинутым ртом, тупо глядя вслед удаляющейся коляске и пытаясь сообразить, следует ли ему, очевидно раскрытому и засвеченному, бросаться в погоню или же подчиниться приказу… который, наверное, объект имел право ему отдать? Когда же оторопь прошла, преследовать было уже явно поздно. Да и бессмысленно, наверное. Филер вздохнул и неторопливым шагом двинулся к Управлению. Впервые в жизни он не знал, что ему скажет Медников.

Олег ожидал найти промышленные кварталы гораздо менее ухоженными и чистыми, чем даже та окраина, где он обитал изначально. В его представлении высокие трубы там неимоверно чадили, выбрасывая в окружающее пространство черный вонючий дым, равномерно оседавший на все вокруг, здания имели угрюмо-немытый вид уличных сирот, улочки между высокими глухими заборами безлюдны, с редкими угрюмыми оборванцами, с ненавистью сверлящими взглядом ухоженных господ в каретах. В общем, иллюстрации на тему Первой Революции и зарождения Пути Справедливости, затверженные еще на первом курсе истфака.

В действительности же район Сыромятников, как обозвал его Чумашкин, оказался на удивление чистым и ухоженным. Да, где-то невдалеке дымили (по подсказке штабс-капитана) трубы сталеплавильных печей Общества Гужона. Но рядом с самой железной дорогой обосновался роскошный особняк купца Шене, обнесенный большим садом и походивший больше на небольшой довольно безвкусный дворец. За железной же дорогой нашлись прилично выглядящие благотворительные здания ("дом призрения" в местных терминах) Хлудова и даже небольшая аккуратная церквушка. Да и сами заводские строения "Манометра" оказались весьма ухоженными, со следами недавней побелки и с вымощенной булыжниками мостовой перед заводской конторой.

У входа в контору дежурил швейцар, робко выступивший навстречу двум важным, по-видимому, господам.

– Чем могу служить? – низко подобострастно кланяясь, спросил он.

Олег попытался представить, как в таких случаях полагается вести себя действительно важным господам, и надменно выпятил нижнюю губу.

– Вот что, любезнейший, – холодно произнес он. – Давай-ка веди меня к вашему директору. Дело у меня к нему первостатейной важности.

– Федор Федорович Гакенталь сейчас отсутствуют-с, – еще ниже поклонился швейцар.

– А вы, господа, по какому делу будете? Господин Овчинников Степан Васильевич, главный инженер, у себя в кабинете. Сразу по первому этажу направо от входа.

– Наши дела, любезнейший, – Олег воздел палец к небу, – государственной важности. Так, говоришь, сразу направо? Ну что же…

К тому, что секретарш в этом мире водилось не слишком много, Олег уже привык, так что отсутствие предбанника у кабинета его не смутило. Однако внешность главного инженера завода его слегка обескуражила. Молодой, лет тридцати, парень в перепачканных штанах, застегивающейся сбоку рубахе ("косоворотке", всплыло в памяти) и больших защитных очках увлеченно вгрызался сверлом в какую-то деталь, зажатую в миниатюрных тисках. По всему столу валялись какие-то гнутые трубки, циферблаты, шестеренки и прочая механическая мелочь. В углу столешницы громоздилась кипа чертежей, чертежи же кипами валялись на этажерках вдоль стен.

Овчинников не сразу заметил гостей и еще несколько секунд продолжал сверлить, что-то бормоча себе под нос. Наконец он заметил вошедших и торопливо выпрямился, сдвигая очки на лоб.

– Добрый день, государи мои, – произнес он приятным хорошо поставленным баритоном. – Чем могу служить?

– Вы Овчинников Степан Васильевич? – осведомился Олег. Впрочем, ему уже расхотелось играть роль высокопоставленного сноба. Парень совершенно не походил на обрюзгших под грузом ответственности за поддержание плана главных инженеров, попадавшихся ему ранее. Те были обычными чиновниками, зачастую уже слабо помнившими даже то, что положено по должности, и давно разучившими общаться по-человечески. С Народным Председателем, во всяком случае. В их присутствии Олег, прекрасно помнивший свою недавнюю должность снабженца, ходившего под началом таких дядек, обычно смущался, хотя и старался не подавать виду, и маскировал надменностью свою неуверенность. Этот же парень с его русыми волосами, молодым лицом и прямым твердым взглядом не вызывал у Олега никакого смущения. Они, почувствовал Олег, могли бы даже подружиться… при других обстоятельствах. Сейчас же ситуация вынуждала его бессовестно лгать.

– Да, я Овчинников, – кивнул парень, вытирая вспотевший лоб. – Главный инженер завода. Если у вас дело к Федору Федоровичу, то я его заместитель по всем вопросам, кроме финансовых. А вы, собственно?..

– Кислицын Олег Захарович, – представился Олег, проходя вперед и протягивая руку для пожатия. – Городская управа, департамент технического надзора и соблюдения ТБ, старший инспектор. Это, – он кивнул на филера, – господин Чумашкин, мой секретарь.

– Очень приятно, – кивнул Овчинников, но в его глазах появилось настороженное настроение. – Простите, а что это за департамент? Честно говоря, я в первый раз слышу.

– Свежеорганизованный, – пробурчал Чумашкин. Он уже решил, что как бы он себя ни вел, хуже ему все равно не будет, так что сейчас откровенно забавлялся. – Господин Дурново решил, что Москве позарез требуется эта… соблюдение тэбэ. Вот и организовал…

– А что такое "тэбэ"? – осторожно поинтересовался инженер, явно сконфуженный своим невежеством.

– Техника безопасности, – расшифровал Олег аббревиатуру, так неудачно вылезшую из подсознания. Только сейчас он вспомнил, что в этом мире термин не имеет ровным счетом никакого значения. – Это… ну…

– Охрана заводов от злоумышленников, – с ехидной ухмылочкой подсказал Чумашкин, наслаждающийся своей ролью секретаря при тупоумном чиновнике. – Ну, там чтобы террористы бомбы не бросали где ни попадя, рабочие чтобы станки не портили.

– Фабричная инспекция, что ли? – инженер насторожился еще больше. – Мы, в общем-то, на рабочих не жалуемся, да и они на нас – тоже. Бастуют, конечно, но по нынешним временам все бастуют. У нас еще вполне умеренно бунтуют, не то, что на "костоломке" у Гужона.

– Расслабьтесь, Степан Васильевич, – Олег махнул рукой. – Мы не собираемся выявлять и расстреливать бунтовщиков, это не наши обязанности. А вот дать совет-другой насчет того, как правильно работу организовать, чтобы лишнего травматизма избежать, я могу, – "Даром я, что ли, полгода инспектором по ТБ в нашем министерстве вкалывал?", – мысленно добавил он. – И вообще, как бы это сказать… У меня есть некоторый опыт налаживания производства, но не слишком большой. Я, понимаете ли, только еще вхожу в курс дела. Так что, думаю, не я вам, а вы мне, если что, подсказывать станете. Моя главная задача на сегодня – познакомиться с людьми вроде вас: умелыми, перспективными, талантливыми, в общем, с такими, на которых можно опереться. В наше время промышленность – это главная отрасль народного хо… э-э-э, экономики, от которой зависит, насколько успешной наша страна окажется в соревновании двух систем. Наша главная задача – обеспечить бесперебойное функционирование заводов, повысить уровень жизни рабочего класса и добиться высокого качества выпускаемой продукции. В условиях противостояния…

Стоп, оборвал он себя. Тебя несет, дружок. Понимаю, что за время общественно-политических занятий ты наловчился такой бред страницами нести безо всякой подготовки, но парня пожалей. У него сейчас мозги окончательно спекутся, и придется тебе еще одну речуху толкать, на безвременных похоронах. А если ляпнешь чего политически неверного в данных конкретных условиях, еще и с господином нашим Зубатовым объясняться придется на предмет разведения революционной пропаганды…

– Короче говоря, Степан Васильевич, – закончил он, стараясь не рассмеяться при виде ошарашенного выражения на лице Чумашкина, – хотел я с господином Гакенталем пообщаться, но даже к лучшему, что его нет. С вами вот, видите, познакомился. И будет у меня к вам, господин Овчинников одна небольшая просьба. Не согласитесь ли лично сопроводить меня по заводу?

Только увидев обращенные к нему лица Зубатова и Медникова, на которых явно читалось удивление, Олег сообразил, что вперся в начальственный кабинет мимо секретаря без доклада и даже без стука. Странное чувство… нет, не усталости – какой-то расплывчатости, нерезкости окружающего мира, охватившее его еще на заводе, все усиливалось, мешая ясно мыслить. Устал ты, родимый. Вовремя из роли выходить нужно, пожурил он себя, вовремя. Не перенапрягаться… ах, да, Зубатов.

– Добрый день, господа, – сказал он, прикрывая за собой дверь. – Прошу прощения, устал страшно. Три с лишним часа шастал по заводу на своих двоих, заморил одного главного инженера и двоих мастеров, а теперь сам еле на ногах держусь. Я не вовремя?

– Да нет, чего уж там, Олег Захарович, – любезно откликнулся Зубатов. – Проходите, присаживайтесь. Мы с Евстратием как раз обсуждаем ваши сегодняшние… эскапады, и ваши объяснения отнюдь не помешают.

Дождавшись, пока Олег усядется, он осведомился:

– Скажите, пожалуйста, каким образом вы заметили слежку? За вами пустили едва ли лучших наших людей. Штабс-капитан Чумашкин, например, которого вы умудрились не только застукать, но и накормить обедом за свой счет, еще ни разу не проваливался таким позорным образом. Где он, кстати?

– Чумашкина я отпустил домой, – машинально ответил Олег, все еще оставаясь мыслями на заводе. – До завтра он мне не понадобится, и он мне нужен свежий и полный сил. Если не возражаете, я, пожалуй, оставлю его в своем подчинении…

– Что? – удивленно прохрипел Медников. Его обычно спокойно-ледяные голубые глаза сейчас едва не вылезли из орбит. – Да что вы себе позволяете? Кто дал вам право распоряжаться моими людьми? Ну, пусть только эта каналья завтра покажет свой нос, я его!..

– Погоди, Евстратий, – спокойно сказал Зубатов, и Медников осекся. – Не горячись. Олег Захарович, расскажите мне все, что произошло сегодня с того момента, как вы в полдень вышли из здания Управления.

Когда Олег дошел до эпизода со вторым филером, Зубатов громко расхохотался.

– Значит, в его дальнейшем присутствии у вас надобности не было? Ну и дела!

Можно подумать, вы своего подчиненного домой посылали! Далеко вы пойдете, Олег Захарович, с такими замашками, только, боюсь, господин Медников вас раньше придушит. А, Евстратий? Придушишь?

– Скорее, шею сверну, как куренку, – пробурчал начальник филеров. Он все еще смотрел исподлюбья, но смех Зубатова немного поколебал его угрюмость. – Вы мне вот что скажите, Олег Захарович, как же вы все-таки их вычислили? Наверняка ведь, уроды, позорную беспечность проявили, за фраером вроде вас наблюдая, а?

– Не знаю, – честно сказал Олег. – Я просто увидел Чумашкина на улице и понял, что это по мою душу. Ну, и напарника его – так же. Я же знал, что вы наверняка за мной людей поставите приглядывать. Я бы точно приставил. Мир у вас, правда, еще наивный, неиспорченный, но все же…

– Неиспорченный? Наивный? – пробормотал Медников. – Видели бы вы, что с моими ребятами всякая сволочь революционная делает…

– Насчет сволочи – не спорю, – пожал Олег плечами. – А вот на завод проникнуть – как нефиг делать, – он быстро обрисовал свою встречу с Овчинниковым. – И ни одна собака ведь моими документами не поинтересовалась! Да назовись я великом князем, все только бы глаза вылупили и поклоны отбивать принялись. Кстати, Сергей Васильевич, нужно сделать мне надежную легенду. Не представляться же каждый раз, что из Охранки. Кажется, в некоторых местах за такое и в рожу плюнут, и по башке ломом стукнут… Насчет Департамента технического надзора я ляпнул не думая, но вполне удачно. Мне потребуются документы, подтверждающие мое инспекторство, а также некий адрес, формально не связанный с Управлением, но куда можно отсылать корреспонденцию для передачи мне. Потребуются также минимальные властные рычаги для проведения в жизнь разных мелочей, ну, это не проблема. Кроме того, помимо Чумашкина, мне потребуется еще пара человек, хорошо знающих Москву, филеров или сыщиков. Михаил, что у меня в подчинении, сойдет на роль секретаря, хотя…

– Погодите, погодите! – остановил его Зубатов. – Вы как-то резко взяли с места в карьер. Расскажите, зачем вы ездили на завод и что там увидели.

– Мне было необходимо самому ознакомиться с уровнем современной технологии.

Должен заметить, она оказалась куда выше, чем я предполагал. Во всяком случае, я, дилетант в технике, конкретных советов мастерам дать явно не способен. Но об этом позже. Кроме того, мне требовалось понять причины постоянных бунтов и забастовок. В бытность мою Нар… – Олег осекся и взглянул на Медникова.

– Продолжайте, – спокойно сказал Зубатов. – Он в курсе… э-э-э… вашего предполагаемого прошлого.

– Хорошо, – кивнул Олег. – В бытность мою Нарпредом мне неоднократно приходилось разбираться с причинами недовольства рабочих. Они, в общем, схожи с нынешними.

Главное – низкий уровень жизни и нехватка предметов первой необходимости. Далеко не каждый станет бунтовать, если не съездит раз в год на южный курорт, но даже отъявленный тихоня возьмется за что-нибудь тупое и тяжелое, если он не может толком накормить своих детей. Или если его гонять, как вьючную скотину, по шестнадцать часов в сутки. Или если искалечить его в нечеловеческих рабочих условиях и выбросить на улицу. А ведь на многих предприятиях у вас так и поступают. Я могу понять, почему в условиях примитивных средств производства вашим рабочим приходится ишачить по двенадцать часов, чтобы российские товары могли конкурировать с североамериканскими. Но я в упор не понимаю, почему шихту в плавильную печь засыпают рабочие с одноколесными тачками, опасно балансирующие на узких мостках, когда их с успехом может заменить один-единственный конвейер, пусть даже с мускульным приводом – лошадью там какой-нибудь с воротом. Такой конвейер ликвидирует для людей опасность искалечиться, ускорит процесс загрузки в частности и производство металла в целом, а также понизит его себестоимость, что с успехом демонстрируют на заводе Гакенталя. А вот Гужон, несмотря на гакенталевский пример под боком, так не думает, зато несет в газетах ерунду насчет количества религиозных праздников в России. Это жадность, господа, банальная жадность, которая не довела до добра еще ни одного человека.

– Вы социалист? – в упор спросил его Медников, снова набычившись.

– Я мало знаю про социалистов, – пожал плечами Олег. – Как-то не успел еще толком войти в тему. Но, кажется, я даже близко не социалист. Если социализм хоть немного похож на наше учение Пути Справедливости, то это путь в пропасть.

Поверьте мне как бывшему Народному Председателю. Путь Справедливости изначально загоняет народное хозяйство в такие ямы, из которых выбраться невозможно принципиально. Собственно, последние полгода я думаю только об одном: как бы перевести экономику на нормальные рельсы, не разрушая ее до основания. Ну, а как глава государства я не могу испытывать симпатии к террористам любой масти, пытающихся государство, пусть и не мое, разрушить. Нет, я вряд ли социалист. Но что вам нужны срочные реформы трудового законодательства, я могу сказать сходу и не задумываясь. Прямо сейчас нужно ограничивать трудовой день до максимум двенадцати часов с перспективой сокращения до десяти. Ограничить детский труд – малолеткам возле опасного и шумного станка делать нечего. Нужны профсоюзы, защищающие интересы рабочих. Если их не организует государство, их создадут политиканы, причем в своих интересах. Ну, и так далее.

Только тут он осознал, что Зубатов смотрит на него очень странным взглядом. Олег осекся и вопросительно поднял бровь.

– Вы очень опасно мыслите, Олег Захарович, – наконец медленно произнес тот. – Очень опасно. Вы ведь еще не интересовались историей Московского охранного отделения, не так ли? Знаю, что не интересовались, иначе не стали бы говорить так открыто. Было время… – директор Охранки встал и, отвернувшись, отошел к окну. – Было время, еще до японской войны, когда я думал и высказывался так же.

Полагая, что лучше предупредить бунт, чем усмирять его, я организовывал государственные профсоюзы, защищавшие рабочих, кружки и рабочие клубы. Я добивался введения сносных условий труда, спорил с промышленниками, вносил проекты постановлений государю императору. Я даже пытался привлекать на свою сторону умных революционеров, убеждать их в пагубности террористических методов, делать их полезными членами общества. Знаете, чем это закончилось? В мои профсоюзы в Одессе и Николаеве внедрились революционеры-провокаторы, и рабочие демонстрации вышли на улицы. А обвинили в этом – меня. Промышленники писали на меня доносы за те рабочие комитеты, что создавались на их заводах под моим патронажем. И хотя я пользовался авторитетом, в конце концов Плеве лично выгнал меня со службы и отправил во владимирскую ссылку. Все, что я создавал, разрушили, моих людей отправляли в отставку и даже убивали. Вы слышали о "Совете рабочих механического производства"? Об "Обществе взаимной помощи текстильщиков"? Не слышали и не услышите – их нет, они разогнаны. О да, я вернулся, спасибо Петру, старому другу, и бомбе одного из тех бандитов, что поразила Плеве. Но знаете, Олег Захарович… я больше не рискую работать в том направлении. Все, чем я занимаюсь, это ловлю бандитов, под видом заботы о народе грабящих банки и подставляющих бунтующих рабочих под пули верных государю войск.

Бандитов, помышляющих о свержении святого для России – самодержавной власти.

Ловлю бандитов – но не более.

Зубатов резко повернулся от окна, быстро подошел и скалой навис над Олегом.

– Вы, Олег Захарович, рассказываете мне, что нужно делать для рабочих? Бросьте.

Я знаю это куда лучше вас. Я знаю, какие законы надо принимать, какие организации создавать и как лучше всего пинать толстобрюхих денежных мешков, чтобы они обеспечивали работникам человеческие условия. Но России это не нужно.

Она разорена японской войной, на Дальнем Востоке еще не прекратились военные стычки, несмотря на подписанный мир. А государь император расстроен проигранной войной. Он больше не слышит голос разума, предпочитая посылать солдат туда, куда нужно посылать инспекторов и чиновников.

Тяжело вздохнув, директор Охранки отошел от растерявшегося Олега и тяжело опустился на свое место.

– Вот вам мой совет, Олег Захарович. Совет человека пусть и не намного старше вас самого, но куда более умудренного опытом жизни. Забудьте про рабочих. У Охранного отделения хватает головной боли и без тред-юнионов на российский лад.

Забудьте и займитесь чем-нибудь еще. И уж боже упаси вас вести такие разговоры за пределами данной комнаты, даже со своими коллегами по работе. Другие далеко не столь терпимы, как мы с Евстратием. Если на вас поступит донос, я… буду вынужден принять меры.

– Вы предлагаете спрятать голову в песок? – горько спросил Олег. – Когда, вы знаете, что работа именно в этом направлении способна предотвратить революцию? А ведь она случится, неизбежно случится, я это вижу. Истории наших миров имеют слишком много схожего, и не думаю, что это случайно. Даже названия "Ростания" и "Россия" звучат похоже. Вас предали однажды, и теперь вы настолько напуганы, что позволите себе безучастно стоять в стороне, когда ваша страна на грани краха?

– Разговор окончен, Олег Захарович, – тихо произнес Зубатов, избегая его взгляда. – Идите. Филеры, которых вы так блестяще вычислили сегодня, не понесут наказания, наблюдение за вами будет снято. Но тему для работы вы подыщете себе другую. Все, свободны.

Олег хотел было возразить, но внезапно почувствовал страшную усталость. Язык просто отказывался повиноваться, тело охватила слабость. Туман перед глазами сгущался. Он тяжело поднялся со стула, постоял пару секунд, ухватившись за спинку, и медленно вышел.

Когда за ним закрылась дверь, в кабинете воцарилась напряженная тишина. Наконец Медников заговорил, тяжело роняя слова:

– Похоже, Сергей, ты притягиваешь к себе революционеров. И как только тебе это удается?

– Рыбак рыбака видит издалека, – холодно усмехнулся директор Охранки. – Понимаешь, Евстратий, это просто поветрие какое-то. Столько честных порядочных людей верят, что Империя должна измениться… И далеко не все они пошли в "товарищи", не все взяли в руки бомбы и револьверы. В воздухе носится что-то такое, что меняет всех. Империя прогнила, и наше позорное поражение в войне показало это лучше всего. Я до последнего буду держать руку государя императора, но, чувствую, многие предадут его при первой же возможности.

– Да, просто поветрие, – вздохнул в ответ Медников. – Хорошо моим филерам – они получают приказы и четко знают, что хорошо и что плохо. Кто бы разъяснил это нам с тобой? Ох, ладно. Ты действительно хочешь снять наблюдение за Кислицыным?

– Да. Нет смысла отвлекать на него твоих людей. Слежка хороша, когда о ней не подозревают. Знаешь, у меня не идут из головы его слова о том, что наши миры похожи.

– Ты все же веришь ему?

– Не знаю. Его рассказы невероятны, но Господь в своей бесконечной мудрости вряд ли бы затруднился создать еще одну твердь земную и еще одного Адама с Евой. Или еще одну обезьянью чету, если верить всяким новомодным теориям. И уж тем более он не затруднился бы перенести человека между этими твердями. Может быть, этот человек – предостережение нам. Указание на то, что случится, если мы пренебрежем своим долгом, – Зубатов покачал головой. – И чтобы я ни говорил, его жизненный опыт, похоже, ничуть не меньше моего, пусть и в другом мире. Может быть, он прав, а я действительно… спрятал голову в песок? Может, меня действительно напугали до смерти, и теперь я сижу сложа руки из страха за свою шкуру, а не от бессмысленности действий? Если наши миры столь похожи, то и нас ждет революция и Путь Справедливости. И что тогда – пулю себе в лоб?

– Ты слишком близко принимаешь к сердцу россказни этого… Кислицына, – осуждающе покачал головой Медников. – Согласен, есть в нем что-то этакое, магнетическое. Ему хочется верить, нельзя не верить. Но я встречал подобных людей и раньше. Природная харизма, путь и редкая, но встречающаяся. И все же это не более, чем страшные сказки. Думаю, он сумасшедший, и верить ему нельзя.

– Скажи, Евстратий, – Зубатов медленно повернулся к другу, – и все же – почему ты принял мое предложение вернуться в Москву? Я недавно из опалы, Москва – тихий, сонный, почти захолустный городок, а ты – большой человек в столице, заведующий наружным наблюдением по всей империи. Что тебе здесь?

– Уже гонишь? – усмехнулся тот. – Смотри, обижусь.

– Ага, обидишься ты, чертяка здоровый, – усмехнулся Зубатов. – И все же – почему?

– Да надоело все, – беззаботно отмахнулся Евстратий. – Представляешь – по всей стране мотаться, только в одном месте операцию провернешь, как в другое бросаться приходится. Нервотрепка, кутерьма. Веришь, совсем сон потерял. Даже об отставке подумывать начал. И тут ты зовешь. А Москва – город хоть и тихий, да не слишком, да и не такое уж и захолустье, есть где руки и голову приложить. Самое то для меня.

– Понятно, – рассмеялся Зубатов. – И тебе тоже спокойной жизни захотелось.

Ладно, давай прощаться на сегодня. Тебе у своих ребят отчеты принимать, а мне к Дурново на суарэ ехать. И не хочется, а надо. Он злопамятный, еще нашепчут чего…

"Следящий вызывает Сферу".

"Вызов зафиксирован. Установка сеанса. Вопрос".

"Отчет. Эксперимент развивается успешно. Активизация матриц идет по расписанию.

Серьезных отклонений от расчетных графиков не наблюдается. Я/мы довольны результатами. Имеется примечание".

"Сфера приняла отчет. Запрос расшифровки примечания".

"Один из Эталонов более активен, чем предполагалось. Вхождение в роль идет быстрее, чем окружение адаптируется. Развивающаяся нестабильность контакта со средой. Опасный резонанс матрицы".

"Уточнить Эталон".

"Эталон Одиннадцать".

"Сегменты Сферы высказывали опасения по поводу Эталона Одиннадцать. Напоминание: ты/вы просчитывали схемы стабилизации".

"Подтверждение. Схема уже задействована".

"Принято. Сфера с интересом следит за журналами. Вопрос: приглашение Дискретным".

"Неуверенность. Принятие решения отложено до завершения фазы два и согласия Координатора".

Олег опомнился, только когда извозчик, резко осадив лошадей перед самым его носом, окатил его бранью. Олег быстро шагнул с мостовой на тротуар и с удивлением огляделся. Он не помнил, куда и как брел после того, как вышел из Управления. Солнце стояло еще высоко, хотя длинные тени протянулись от приземистых кирпичных зданий по сторонам улочки. Судя по всему, прошло не менее часа после того, как он расстался с Зубатовым. Может быть, больше. Он вяло попытался припомнить, куда собирался направиться, но не смог. Все вокруг словно окутал вязкий туман безразличия, страшная усталость пронизывала тело. В глазах двоилось.

Да у тебя, кажется, шок, друг мой, где-то в глубине скользнула мысль. Что с тобой? Из-за выволочки от начальства, даже не начальства, а так… сочувствующего дядьки со своими проблемами? Или все же переутомился на заводе?

Не акклиматизировался толком к этому миру? Да соберись же, чтоб тебя! Вернись в реальность!

Но возвращаться в реальность не хотелось. Хотелось лечь, свернуться калачиком и заснуть, желательно – навсегда. Может, я действительно сумасшедший? Может, мне самое место в психушке? Нет, хорошая психушка стоит денег, а в плохую мне не хочется… Да что же со мной такое?

Неподалеку раздавались энергичные голоса. Олег уцепился за них, как слепой цепляется за ведущую куда-то веревку. Голоса. Много голосов. Митинг? Надо туда, иначе утону окончательно…

– Мы сбросим вонючих жандармов и разжиревших на нашей крови пауков-заводчиков!

Мы возьмем заводы и фабрики под свой контроль и установим царство справедливости, в котором все трудящиеся заживут честно и счастливо! Наши дети больше не станут умирать от голода! – оратор, подпрыгивая на импровизированной трибуне из каких-то ящиков, ожесточенно размахивал кулаками в воздухе. – Наши жены перестанут плакать над младенцами, которых не могут накормить иссохшей от лишений грудью! И надо для этого всего-то всем разом выйти на улицы и сказать решительное "нет!" сатрапам и их приспешникам!

– А если они вас не послушают? – с удивлением услышал Олег свой голос. Ладно, пусть. Говорить хоть что, лишь бы удержаться у поверхности, не уйти снова на дно. – Если они выведут войска?

Лица собравшихся вокруг трибуны людей обратились к нему. Послышался недовольный ропот. Какой-то грязный оборванец в немыслимо изодранной кепке презрительно сплюнул на землю.

– Пусть! – с ненавистью воскликнул оратор. – Нас уже расстреливали на улицах и площадях! Но мы все равно сильнее кровопийц: их мало, а нас много! И никто нас не остановит!

– Ну хорошо, а потом? – на Олега накатило странное дежа вю: толпа, площадь, брусчатка, митинг, мягкий шелест гравиподушки правительственного лимузина, человек с ружьем… с ружьем? не было у него ружья, только испорченный мегафон… Когда это было? – Что случится потом, когда вы возьмете власть в свои руки? Вы выбросите на улицу инженеров и прочих мастеров, но кто станет управлять вашими фабриками? Кто знаком с тонкостями технологических процессов? У кого из вас есть образование, которое позволит встать на место мастера или инженера?

– У нас найдутся и люди, и средства для управления заводами!..

– А продавать продукцию вы тоже сумеете самостоятельно? – Олег, казалось, кожей начал чувствовать ненависть толпы. Ненависть? Почему его ненавидят? Он с усилием оглянулся. Рабочие. Да, это рабочие. Судя по всему, наименее квалифицированная прослойка. Люмпены. Движущая сила любой революции…

– В мире коммунизма, который мы построим, не останется денег! Мы все разделим по справедливости, и весь производимый товар будет раздаваться бесплатно! От каждого по способностям, каждому по потребностям, которые мы определим по справедливости!

Олег покачал головой, развернулся и медленно побрел по улице. Позади раздавались насмешливые выкрики, но ему было все равно. Камни не бросают, и ладно. Нет, у меня определенно что-то не то с головой. Сначала внезапные приступы, теперь вот это…

Трясина безразличия смыкалась вокруг него. Он брел грязными извилистыми улочками, утратив чувство направления, не понимая даже, что идет. Хотелось спать, спать, спать. Нужно поймать такси… извозчика… автобус… добраться до квартиры… не помню адрес, неважно, добраться до Управления, Зубатов вызовет врача…

– Господин! – кто-то сильно ухватил его за руку. Высокий срывающийся голос… девушка? Да, девушка, грязная, оборванная, с безумным блеском в глазах и космами перепутанных волос. – Господин! Я отдамся за кусок хлеба! Пожалуйста, господин, все, что угодно, я умираю от голода! Пожалуйста, не гоните!

Вот здорово! Сошлись на узкой тропинке два сумасшедших… Чокнутый и психованная… Олег с трудом сфокусировал взгляд. Отстань от меня милая, я сам не свой, я ничем не могу помочь! Ах, да, нужно сказать вслух, иначе не поймет.

Он еще раз безразлично оглядел клещом впившуюся в него проститутку. Темные блестящие даже сквозь грязь волосы, нос горбинкой, полные обкусанные губы, высокие скулы, черные глаза – красивые, но подернутые поволокой безумия…

Наверное, из благородной семьи. Почему на улице? Наверное, душещипательная история из жизни высшего общества… Надо сунуть монетку, где-то завалялся алтын… какое смешное название… Он полез в карман.

– Господин! – рыдала девица. – Пожалуйста, не бросайте! Все, что угодно!.. – Вечернее солнце озорно блеснуло на латунном значке "фебеля". Да, действительно, не из бедной семьи девочка. Брючки этого фасона в последнее время можно достать только втридорога и на черном рынке, фанатеет по ним молодежь. Разлагающее влияние Сахары, чтоб ему…

Внезапно пелена спала с его глаз. Вялость исчезла, словно и не было, разум прояснился, как после хорошего глотка уличного морозного воздуха в душной комнате. Брюки? Фебельская фабрика? Да что здесь происходит, дерись все конем?!

Он резко развернулся и схватил девушку за плечи.

– Кто ты! – громко спросил он, на всякий случай сильно встряхнув ее. – Отвечай – кто ты? Как зовут? Имя? Откуда ты здесь?

– Ок… Оксана… Шарлот… – всхлипнула та. – Не бросайте, господин! Все, что угодно!..

– Тихо, Оксана! – Олег стиснул руки у нее на плечах. – Откуда ты? Слышишь?

Откуда ты? Где ты родилась? Откуда у тебя эти брюки?

– Купила… купила на рынке, честно, господин! Я купила, не украла! На Туче, в трикотажном ряду!

– Город! – рявкнул Олег. – Какой город?

– Мокола! – всхлипнула та. – Мокола! Его здесь нет, но он есть! Он честно есть!

– Так… – Олег лихорадочно огляделся. Недалеко виднелась какая-то широкая улица. – Все хорошо, милая, успокойся. Я куплю тебе поесть. Пошли за мной.

Давай, давай, пошли…

– Нашел барин себе шалаву, – громко сказал какой-то оборванец неподалеку. – Эй, барин! Тебе что, своих не хватает, сытых да гладких? Чего наших девок лапаешь?

– Иди ты… – отмахнулся от него Олег, увлекая за собой девушку. – Идем, милая.

Все хорошо, все нормально. Теперь все будет очень хорошо.

Девица, все так же вцепившись в него, покорно плелась следом. Безумный блеск в глазах поугас, но взамен она начала шататься. Олег почувствовал, как бешено колотится его сердце. Свистнув медленно движущемуся по улице извозчику, он полуобнял Оксану, не давая ей упасть.

– Все хорошо, – лихорадочно бормотал он. – Все хорошо… 30 августа 1905 года. Москва – Могу лишь повторить вам все то же, что мой коллега сказал вчера, – Болотов откинулся на спинку кресла и принялся аккуратно протирать пенсне. – Серьезное истощение, нервное и психическое, шок, а также синяки и ссадины. Судя по всему, ее как минимум один раз избили, хотя и не слишком сильно. Возможно, насиловали.

Но никакого особенного вреда здоровью. Несколько дней диеты и покоя – и ее организм справится. Сколько ей? Семнадцать лет? Восемнадцать? Организм молодой, восстановится быстро.

– Я бы сказал, что ей двадцать с небольшим, – задумчиво поправил его Олег. – Двадцать два-двадцать три. У нас люди старятся медленнее, чем у вас. Судя по манере одеваться и некоторым проскользнувшим в бреду словечкам вроде "Сечки", она студентка вуза, педагогического института имени Сеченова. Старшекурсница, скорее всего.

Доктор внимательно посмотрел на него, потом покачал головой.

– Знаете, Олег Захарович, я все же не верю этим вашим сказкам о другом мире.

Давайте останемся при своем. Семнадцать ей лет или двадцать с небольшим – особого значения не имеет. Главное, что особого ущерба организму не нанесено.

Психологический шок гораздо неприятнее. Н-да… – Он вздохнул. – Что вы сказали про нее квартирному хозяину?

– Что она моя сестра, пропавшая на днях из дома матери, – хмыкнул Олег. – Жениха зарезали ночью на улице, так что она малость не в себе. Как-то ничего другого в голову не пришло. А то бы и в самом деле решили, что я проститутку приволок.

– Сестра – это хорошо, – Зубатов неслышно прошел за спинкой олегова стула. – Сестра может проживать с вами в одной квартире без ущерба для репутации. Меня, Олег Захарович, вот что смущает. Сколько еще людей из… хм, вашего мира появится здесь у нас? Один раз – вы – случайность. Два раза – вот эта девица – тенденция. Третий раз – уже система.

– Послушайте! – удивился Болотов. – Сергей Васильевич, неужто вы это всерьез?

Разве вы тоже верите в эти… другие миры?

– Я верю только в Бога и государя императора! – жестко оборвал его директор Охранки, прекращая расхаживать по комнате. – Все остальное я знаю точно. Или как минимум предполагаю, основываясь на известных мне фактах. Давайте, любезный Михаил Кусаевич, на минуту примем на веру историю Олега Захарович. Только на минуту, хорошо? Предположим, что и он, и эта… Оксана Шарлот на самом деле загадочным образом перенесены из иного мира. Учитывая взгляды Олега Захаровича на текущую политическую ситуацию, думаю, не ошибусь, если предположу такие же взгляды и у… остальных перемещенных. Попади эти люди в неправильную компанию, и последствия для России могут оказаться катастрофичными. Вы понимаете меня, Михаил Кусаевич? Поэтому сразу же по возвращении в Управление я разошлю по всем Охранным отделениям России секретную директиву с указанием отслеживать людей, рассказывающих невероятные байки о своем прошлом. Возможно, мы найдем еще кого-то. Возможно, нет. Возможно, следовало бы поинтересоваться и за границей, но это уже за пределами моих возможностей.

Психиатр с интересом посмотрел на Зубатова сквозь пенсне.

– Я понял вас, Сергей Васильевич, – кивнул он. – Но политика – уже не моя забота. Сейчас, господа, позвольте откланяться. Я и так надолго оставил клинику без присмотра. Привозите девушку ко мне через недельку-другую. Обещаю бесплатную консультацию.

Доктор выбрался из кресла, взял со стола шляпу, поклонился и вышел. Было слышно, как он спускается по скрипучей рассохшейся лестнице. Зубатов непонятно посмотрел на Олега.

– Храбрый вы человек, Олег Захарович, – мягко сказал он. – Источники мне доложили, как вы вчера вечером пытались дискутировать на митинге. Вы поаккуратнее, а то и в самом деле изобьют до полусмерти, а то и застрелят.

Опасные нынче времена. И вот еще что. В Управление до конца недели не являйтесь.

Позаботьтесь о госпоже Шарлот. Думаю, ей потребуется вся ваша помощь.

– Избавиться от меня хотите, Сергей Васильевич? – усмехнулся Олег. – Не выйдет.

Раз уж мы с вами наедине, давайте-ка еще раз с самого начала. Вчера я несколько… был не в себе, а потому вел себя неадекватно. Ночью я подумал немного, и…

– Олег Захарович, – в голосе директора Охранки прорезался металл. – Кажется, я вчера вполне ясно выразился…

– Вполне ясно, – кивнул Олег. – Скажите, вы сами находитесь под надзором?

– Что?.. – у Зубатова округлились глаза. – Я? Под негласным надзором? Да вы что?

– То, что вы о надзоре не осведомлены, еще не значит, что его нет, – хмыкнул Олег. – Зуб даю, наверняка на вас кто-то стучит вашему начальству. Секретарь, скажем, или кто-то из подчиненных. Меньщиков мне вот не очень нравится – какой-то замкнутый, неконтактный.

– Меньщиков обязан мне всем, – холодно ответил Зубатов. – Я вытащил его из революционной среды, я вернул его на службу после того, как его выбросил на улицу Трусевич…

– Трусевич – это директор Департамента полиции, если я правильно понял? – осведомился Олег. – Он же в Петербурге. Неужто самолично увольнял такую мелкую фигуру, как Меньщикова? Ладно, неважно. Как-нибудь вы расскажете мне про свою опалу и возвращении из нее поподробнее. Попробуем прикинуть, кто у нас играет на две стороны. Сейчас только хочу заметить, что был явно неправ, пытаясь разговаривать с вами в присутствии Медникова. И вы правильно сделали, что оборвали меня. То, что нам предстоит сделать, требует строжайшей секретности, и чем меньше народу…

– Да что вы такое себе в голову взяли? – повысил голос Зубатов. Его глаза полыхнули, усы встопорщились. – Мы с вами ничего делать не будем! О чем?..

– Почему-то мне кажется, что я в вас не ошибся, – Олег задумчиво посмотрел на директора. – Честное слово, не понимаю, как человек вроде вас мог занять столь высокий пост в политической полиции. В моем мире вас бы и близко к моей канцелярии не подпустили. Но, тем не менее, вы человек умный, честный и, что главное, неравнодушный. Вам крепко досталось, но вы не изменили своим взглядам.

Вы просто все еще испуганы. Не правда ли, Сергей Васильевич?

– Да черт вас подери, что вы… – неожиданно Зубатов осекся, махнул рукой и сгорбился. Нетвердой рукой нащупав стул, он опустился на жесткое сиденье, его взгляд потух. – Да. Вы правы. Я боюсь. Я пытался сделать для России что-то полезное. Для рабочих я сделал куда больше, чем красные горлопаны, терроризирующие общество. И за это меня выбросили на улицу и отправили в ссылку.

Вчера на приеме у Дурново высокопарная графиня Трепова пренебрежительно фыркнула мне в спину, когда думала, что я не слышу. "Вот еще один выскочка-простолюдин", – сказала она подруге, – "что пользуется смутным временем, чтобы сделать карьеру. Жидовский защитник…" Ирония судьбы – Петр… Святополк-Мирский, в прошлом году министр внутренних дел, мой друг, вернувший меня на службу, сам ушел в отставку в январе. Он оказался слишком либеральным для нынешней смуты.

Зубатов грустно посмотрел на Олега, и тот внезапно почувствовал жалость. Грозный директор Московского охранного отделения показался ему усталым и сломленным.

– Поймите, Олег Захарович, – со вздохом закончил директор, – если вы задумали что-то грандиозное, я вам не помощник. Я сам вишу на волоске. Одного хорошего доноса будет достаточно, чтобы я слетел с горы, на сей раз – навсегда. А человек, которого назначат на мое место, наверняка окажется не способен понять, что грубая сила против рабочих и революционеров – далеко не панацея.

– Значит, надо позаботиться, чтобы доноса не было, – пожал плечами Олег. – Сергей Васильевич, я окажусь неблагодарной свиньей, если из-за меня вы потеряете свой пост. Я сделаю все сам, но мне нужна ваша поддержка, хотя бы негласная.

Поймите, ваша страна сейчас находится в очень опасном положении. Я историк по образованию и прекрасно вижу параллели между нашей и нашей историей. У нас было две революции. Первую хотя и с трудом, ценой десятков тысяч жизней, но империя задавила. Вторую – уже не смогла. А началось все именно с этого – волнений в крупных городах. Вы монархист, готовы отдать жизнь за государя императора, так неужто в ваших интересах позволить ему погибнуть?

– Две революции… – Зубатов непонятно хмыкнул. – Расскажите подробнее.

– Подробно выйдет слишком долго. Не для нынешней ночи тема, – Олег пошевелил пальцами в воздухе. – Если коротко, то в один прекрасный день в промышленных городах начались волнения рабочих. Демонстрации, митинги, разграбления винных лавок… Полиция оказалась бессильна. Войска расстреляли несколько демонстраций, но это лишь подлило масла в огонь. Беспорядки превратились в открытые бунты, часть войск перешла на сторону восставших. Мокола… столица вообще погрузилась в полных хаос, правительство бежало. Железные дороги встали, поэтому переброска войск из провинций оказалась весьма затрудненной. Император и часть министров укрылись в Минеринской резиденции… это в полусотне километров от столицы, и полностью утратили контроль за ситуацией. Торговцы припрятали товары, и в городах начался едва ли не голод…

– А Первая революция?

– Это и есть Первая революция. В конце концов каким-то образом правительственные войска все же взяли верх. Учебники и монографии невнятны, в архивах я, студент, разумеется, не копался, но там и сям упоминались фамилии нескольких генералов и чиновников, которые, судя по всему, оказались достаточно компетентными, чтобы перехватить бесхозные вожжи и разгромить революционные отряды. Видимо, империю спасло еще и то, что доля рабочих в населении не превышала тридцати процентов, а крестьяне бунты в основном не поддержали. В общем, еще года два ситуация постепенно успокаивалась, но тут Ростания внезапно оказалась втянутой в полномасштабную войну с Сахарой. На пустом месте втянутой. Нельзя сказать, что мы с ней дружили – соперничество за колонии, на нервы друг другу действовали маневрами у границы, все такое. Но и к войне не готовились. И вдруг в течение нескольких недель – кризис Перешейка, боевая готовность в войсках, мобилизация и – ба-бах! – война. Три года воевали, около ста тысяч человек в позиционных боях положили, экономика на военных рельсах – и тут снова восстания рабочих по всей стране. Последнее, что успело сделать имперское правительство, это заключить с Сахарой мир. Через неделю вместо него заправляло уже правительство Народной справедливости. Вот, примерно так.

– А что за Перешеек? – казалось, мысли Зубатова витали где-то далеко.

– В вашей географии это примерно район Аравийского полуострова, если я правильно запомнил название. Палестина, да? Относительно узкая полоса суши, соединяющая два континента. Население исторически не любило ни Ростанию, ни Сахару. Обе сверхдержавы столетиями с переменным успехом пытались втянуть Перешеек в свою сферу влияния… да и сегодня пытаются. Формально Перешеек сейчас в союзе с Ростанией, фактически – сам по себе. Буферная зона. Самое главное в том, что историки до сих пор гадают, в чем же причина той войны. Формальные требования Сахары об отводе ростанийских войск от границы Перешейка давным-давно предъявлялись регулярно, но никто никогда не воспринимал их всерьез. А во время кризиса все правительства словно с ума посходили…

– Интересно, – Зубатов побарабанил пальцами по столу. – Но у нас все же немного иначе. Точных цифр у меня нет, но, полагаю, рабочих от населения у нас около пяти процентов. Очень сильно удивлюсь, если больше десяти. Даже если все разом взбунтуются, сомнительно, что смогут опрокинуть государство. Сельская у нас страна, Олег Захарович, аграрная. Крестьянские бунты куда опаснее пролетарских.

К счастью, одна из двух наиболее опасных подпольных организаций – социал-демократов – сосредоточилась исключительно на городских рабочих, да и вторая, социалисты-революционеры, тоже как-то от деревни отдалилась в последнее время, все больше в городах терроризмом занимается. Так что деревенские бунты стихийны, неорганизованны и, в общем-то, легко подавляются.

– Как у вас говорят, не стоит ждать, пока жареный петух клюнет, – хмыкнул Олег.

– Атмосфера у вас в точности та же, что и у нас перед первой революцией.

Учитывая, что международная политическая ситуация здесь… так скажем, много богаче нашей, даже небольшая внутренняя нестабильность может привести для Российской империи к серьезным проблемам на мировой арене, а потом, по принципу обратного резонанса, усилить проблемы внутренние. Япония, которой вы проиграли войну, как я понимаю, относительно небольшая страна. А представьте, что в войну вступят ваши западные соседи?

– Небольшая-то небольшая, да только по территории, не по населению. А насчет Запада – у нас хватает союзников в Европе… – без особой уверенности в голосе заявил Зубатов.

– Ой, да бросьте, Сергей Васильевич, – поморщился Олег. – В политике нет друзей или врагов. Даже у нас, где с Ростанией и Сахарой ссориться опасно для здоровья, страны-сателлиты постоянно занимаются политическими интригами. А уж у вас с вашими десятками крупных государств наверняка все во много раз хуже. И ваше имперское правительство, судя по газетам, я пока что не могу упрекнуть в излишней честности и компетентности. В общем, я хочу попытаться кое-что сделать.

Многого не обещаю, опыт политического руководства у меня куцый, подковерных игр – и того меньший, но попытка не пытка. И обещаю – ничего с вашей драгоценной монархией не случится.

– Змея-искусителя у вас в роду ненароком не было? – усмехнулся Зубатов. – Что именно вы хотите сделать?

– Вот это уже разговор! – одобрил Олег. – Вчерашняя экскурсия по заводу оказалась весьма полезной. Я составил себе предварительное представление об уровне вашей технологии. Признаться, я мечтал пройтись по цехам этаким пророком, небрежно тыкая пальцем в недостатки и делясь откровениями, от которых у всех челюсти отвисают. Не вышло. Не мне, гуманитарию, вашим технарям указывать, как шестеренки точить, в этом они мне фору в сто очков дадут, пусть даже я и не совсем профан по технической части. Что я могу сделать реально, так это поделиться концепциями. Но мне потребуются хорошие инженеры, способные понять мой детский лепет и довести его до железного воплощения. Мне потребуются исследователи и в других областях – в органической химии, например. Концепция пластических масс у меня в голове еще в школе застряла, но создавать технологию их производства придется с нуля. Антибиотики, опять же, вертолеты-геликоптеры…

Он встал и принялся расхаживать по комнате, загибая пальцы.

– Нужно, во-первых, обзавестись производственной базой. Вероятно, в виде уже существующих заводов и мастерских. Заводы и мастерские эти, во-вторых, должны быть свободны от революционных настроений – делать мне больше нечего, кроме как бунтующих работяг успокаивать! Добиться этого можно только человеческими условиями труда и нормальной зарплатой. Разумеется, Охранное отделение не сможет эту зарплату выплачивать, следовательно, это должны делать владельцы завода.

Отсюда, в-третьих, мне потребуется авторитет Охранного отделения, а еще лучше – какого-нибудь более нейтрального ведомства, чтобы убедить владельцев провести экспериментальные реформы. Впоследствии, когда владельцы убедятся в росте своих прибылей, нужда во внеэкономических факторах принуждения отпадет, так что ведомство может быть и фиктивным. Охранное отделение, полагаю, вполне способно сфабриковать соответствующие печати и официальные бланки.

Он остановился и на секунду задумался.

– Что еще? Ах, да. В-четвертых, мне потребуется сотрудничество университетского профессорского состава. Кроме того, неплохо бы подобрать с десяток способных студентов разных специальностей, с тем, чтобы вырастить из них нужных специалистов. Поэтому обеспечьте мне доступ к личным делам и оперативным материалам по персоналу математического, химического, физического, а заодно и исторического факультетов МГУ или их аналогов…

– К каким еще личным делам? – удивился Зубатов. – У нас дела, извините, только на тех, кто в разработке. Что-то ни одного неблагонадежного профессора я вот так сходу и не припомню. Студенты – да, таких достаточно, но преподаватели – люди солидные…

Олег ошарашенно посмотрел на него.

– Вы хотите сказать, – медленно произнес он, – что вы не ведете превентивный сбор материала? Извините за то, что лезу не в свое дело, Сергей Васильевич, но это серьезное упущение в деятельности вашего ведомства. Необходимо иметь хотя бы базовые сведения о всех заметных доцентах, профессорах и преподавателях, имеющих возможность формировать мировоззрение молодежи. Не говоря уж о постоянном отслеживании настроений в студенческой среде. Ладно, это тема для отдельного разговора. Выкрутимся и без личных дел. Ну и, наконец, мне потребуется прикрытие с вашей стороны. Учитывая расхлябанность и бардак в вашей государственной машине, особенно стараться не придется. Меня больше волнуют революционные пропагандисты и иностранные шпионы, но здесь уже, видимо, придется придумывать что-то самому.

– Ну, как раз с пропагандистами-то я вам помочь смогу… – Зубатов задумчиво сложил ладони перед собой, но тут же встряхнулся и фыркнул: – То есть, смог бы помочь, если бы решил помогать вам в этой безумной авантюре. Скажите, чего же вы хотите добиться в конечном итоге?

– Сложный вопрос, – улыбнулся Олег. – Может быть, мне удастся продемонстрировать вашим заводчикам, как нужно правильно вести дела с рабочими. Может быть, технологии, которые ваши инженеры разработают с моей помощью, что-то улучшат в вашем мире. Пока не знаю. Но у меня чувство, что стоит только взяться как следует, а уж результаты будут. У меня, знаете ли, талант – ловить рыбку в мутной воде. В прошлой жизни развернуться этому таланту было особенно негде, но здесь…

Зубатов молча смотрел на него, что-то прикидывая. Потом медленно кивнул.

– Видите ли, Олег Захарович, – задумчиво произнес он, – вчера я уже объяснил, почему не намерен вам помогать. И я продолжаю придерживаться того же мнения – серьезной помощи от меня вы не получите. Однако же и мешать вам я не намерен… пока. Проблема, однако ж, в том, что я не могу вынести никакого суждения о степени вашей компетенции в тонких научных материях. Не специалист, мягко говоря. И привлечь кого-то сложно – недолюбливает интеллигенция Охранное отделение. Так что действовать вам придется самостоятельно. Попробуйте для начала убедить каких-нибудь ученых в том, что можете сказать что-то умное.

Выгорит дело – подумаем о способах поддержки. Дерзайте.

Он прошелся по комнате.

– Однако же – два условия.

– Слушаю вас.

– Условие первое – вы абсолютно честны со мной. Доводите до моего сведения каждую деталь, держите в курсе всех своих дел. Условие второе – если я говорю "стоп", вы немедленно прекращаете свою деятельность, частично или полностью.

Согласны?

– А у меня есть выбор? – Олег спокойно посмотрел директору Охранки в глаза. – С чисто практической точки зрения я здесь все еще – слепой котенок. Куда я без вас, сами подумайте? Обещаю, что всегда буду принимать ваши советы так близко к сердцу, как это возможно. Надеюсь лишь, что стоп-сигнал вы без действительной нужды выбрасывать не станете.

– Уж постараюсь, – холодно улыбнулся Зубатов. – Итак, с чего же вы намерены начать? У вас уже есть какой-то план? Или так… абстрактные прожекты?

– Нужно лично пообщаться с Гакенталем – вчера он, к сожалению, отсутствовал на заводе. Он кажется мне весьма перспективной фигурой. Хорошо понимает механическое дело – золотые медали на выставках заводам просто так не дают, увлечен своей работой и не слишком гнобит рабочих, судя по моим вчерашним впечатлениям. Далее, мне потребуется список высших и средних учебных заведений Москвы. Надеюсь, Михаил справится. Наконец, Оксана…

– А при чем здесь Оксана? – насторожился директор.

– При том, что она попалась мне явно не случайно. Почему-то я перестал верить в совпадения. Зачем она здесь, я и намерен выяснить, если получится. Не забудьте, кстати, о своем намерении разослать телеграммы по отделениям. И хоть вы и не хотите мне пока помогать, бумага, удостоверяющая мою принадлежность к Департаменту технического надзора Московской городской управы, мне все же потребуется. Если что – вы здесь ни при чем, я ее на улице нашел.

– Хорошо. Бумагу мы сделаем. Однако… Что с вами, Олег Захарович?!

Комната каруселью поплыла вокруг Олега. Столешница выскользнула из-под ладоней и улетела куда-то к потолку. В глазах потемнело. Твердые руки взяли его за плечи, и он ухватился за них, как за последнюю надежду. К горлу подкатила тошнота.

– Что с вами, Олег Захарович? – голос Зубатова прорывался словно сквозь вату. – Послать за доктором?

Комната совершила еще один кульбит вокруг Олега и медленно и неохотно приняла правильное положение. Сердце колотилось, словно муха о стекло.

– Кажется, уже все, – с трудом произнес он, разжимая свои пальцы на запястьях Зубатов. – Видимо, бессонная ночь. Или последствия вчерашнего переутомления.

Простите.

– Вы бы поаккуратнее со своим здоровьем, – неодобрительно произнес директор, отпуская Олега. – Какой-то вы бледный сегодня. Вам бы в постель да вздремнуть как следует.

– В постели Оксана, – вяло улыбнулся тот. – Боюсь, она меня неправильно поймет.

Не беспокойтесь, я попрошу у квартирного хозяина организовать здесь, в кабинете, еще какую-нибудь койку. Хорошо, что изначально двухкомнатную квартиру снял.

Давайте, однако, вернемся к нашему разговору…

Когда за Зубатовым закрылась дверь, а под окнами прогрохотали колеса пролетки, Олег приоткрыл дверь в смежную комнату и посмотрел на Оксану. Девушка не спала.

Она лежала неподвижно, открытые глаза уставлены в потолок. Услышав скрип петель, она медленно повернула голову и уставилась на Олега.

– Доброе утро, красавица, – мягко улыбнулся он, широко раскрывая дверь и входя в спальню. – Как спалось?

– Я в тюрьме? – хрипло спросила девушка. – Что вы со мной делаете? У меня бред…

– Вы не в тюрьме, – Олег прикоснулся к ее лбу, пытаясь определить температуру.

Вроде бы жар спал, хотя кожу усыпали мелкие бисеринки пота. – Что же до бреда, то это интересный оккультный и теологический вопрос. Погодите, сейчас позову Варю, она организует бульон. Доктор сказал, что вам пока твердое есть…

– Погодите! – Оксана выпростала из-под одеяла руку и протянула ее к Олегу. Худое запястье, казалось, просвечивало насквозь. – Возьмите меня за руку!

Олег удивленно взял ее кисть в свои ладони.

– Что-то не так? – осведомился он.

– Не знаю… Вы ведь Народный Председатель? Олег Захарович Кислицын?

Олег громко хмыкнул.

– Одно время я был в этом уверен. Сейчас – уже нет. Впрочем, ваше появление многое меняет.

– Если… если вы Нарпред… ой, простите, Народный Председатель, то… я арестована? И другие тоже? Но мы же честно ничего плохого не делали! – ее пальцы стиснули руку Олега с неожиданной силой. – Мы же только собирались… слушали музыку… мы ничего плохого не замышляли! Я правду говорю!..

– Ти-хо! – раздельно сказал Олег. Оксана покорно замолчала, глядя на него огромными сухими глазами. Не красавица, но личико кажется вполне милым… если бы скулы так не выпирали сквозь кожу. Сколько же она голодала? – Оксана, прошу вас, не беспокойтесь ни о чем. Вы не под арестом. Все куда… – Проще? Лучше?

Ага, щаз. Все куда лучше, девушка, вы в неизвестно каком мире и, вероятно, никогда не вернетесь домой, так что ни о чем не беспокойтесь. Следил бы уж за языком, дубина. – В общем, пока вам не о чем беспокоиться, – закончил он. – Вы вне опасности, ничего плохого больше не случится. Ни о чем не думайте, вам нужно восстанавливать силы.

Девушка едва заметно кивнула, ее глаза закрылись. Пальцы разжались, худая рука выскользнула из олеговых ладоней и бессильно свесилась к полу. Олег аккуратно положил ее поверх одеяла и ласково погладил иссиня-черные волосы.

– Схожу за бульоном, – на всякий случай сказал он, повернулся и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Интересно, о каких других она говорила?

15 сентября 1583 г. Мокола

– Спасибо, Дмитрий Рафович, на этом все, – Бегемот кивнул, отпуская подчиненного. Подполковник Полозков кивнул в ответ, по-военному четко повернулся и вышел.

– Умница парень, – задумчиво проговорил Шварцман. – Не голова – золото. А ведь из какого зачуханного гарнизона я его вытащил в свое время… Молодец, коллега, разбираешься в людях. Я перед… в общем, год назад все собирался представление на очередное звание отправить, да так и не собрался. Не до того оказалось.

– Ну, не мне, дилетанту, подвергать сомнению выбор старших опытных товарищей, – слегка язвительно пробормотал Павел. – Мы люди временные…

– Приятно видеть такую идиллию, – хмыкнул Олег, задумчиво перелистывая хрустящие страницы невзрачной серой папочки. – Старый мудрый наставник отечески наставляет молодого преемника. Давайте-ка, тезки дорогие, о деле поговорим.

– Давай, – беспечно откликнулся Бирон. – Я тут такого классного повара обнаружил… – Поймав негодующий взгляд Олега, он кисло улыбнулся. – Слушаю вас, господин Народный Председатель.

– Кончай паясничать, – поморщился Кислыцын. – У меня, к сведению, опять желудок болит, и спал я сегодня плохо. Сны какие-то дурацкие… Так что не до шуточек мне. А хочу я довести до вашего сведения, господа, что мы в глубокой жопе.

– Это не новость, – бывший начальник канцелярии поудобнее устроил свою тушу в мягком плюшевом кресле. – Мне это давно известно, даром что я на Листвянских дачах под охраной сидел. Впрочем, для нашего народного хозяйства в последние лет пять это нормальное состояние. Что конкретно не так сейчас?

– Конкретно сейчас, Павел Семенович, вот эта папочка, – Олег с отвращением швырнул означенный предмет на стол. – Это вам. Ознакомьтесь на досуге, как время будет. Пашка уже в курсе… в курсе, Бегемотина?

– Ну, листал вчера, – Бирон пожал плечами. – Только Полозков сегодня утром что-то еще строчил на машинке, что – не видел. Не до того было. Скажи словами, если не трудно.

– Деятель… – с отвращением фыркнул Олег. – Ладно, чтобы у всех было в голове одно и то же, озвучу вслух. Итак, проект "Голубое пламя" корпорацией "Зилания" успешно завершен, о чем официально заявлено вчера вечером на пресс-конференции в присутствии всем нам известного господина Мио Матанбы, министра экономического развития Сахары. Новые автомобильные электрогенераторы с гибридным газо-бензиновым впрыском, к производству которых "Зилания" приступает с этого месяца, на тридцать процентов эффективнее и гораздо дешевле в эксплуатации, чем предыдущие модели. Сам Матанба после этого выступил с прочувствованной речью на предмет неисчислимых выгод, которые получит Сахара благодаря самоотверженной работе инженеров и исследований корпорации. Что для нас интереснее всего, так это сообщение о паритетном государственном финансировании строительства сети газовых заправок, начинающегося со следующего месяца в двенадцати крупнейших городах Сахары.

– Молодцы ребята, – одобрил Бирон, скучающе разглядывая ногти. – Не то, что наши умники…

– Молодцы, ничего не скажешь, – согласно кивнул Олег. – Однако с учетом того, что газом, в отличие от нефти, Сахара обеспечивает себя на семьдесят процентов, а также с учетом интенсивно ведущегося освоения месторождений газового конденсата на Южном шельфе, есть шанс, что нам небо с овчинку покажется. Вот то, что Полозков строчил, как ты выражаешься, сегодня утром. Сводка-прогноз потребления нашей нефти Сахарой в ближайшие пять лет. Ознакомься, будь добр.

Начальник канцелярии лениво взял лист бумаги и тупо уставился на него. Несколько секунд он смотрел на документ неподвижным взглядом. Внезапно он подобрался и со свистом втянул в себя воздух.

– Мать вашу за ногу… – пробормотал он. – Чтоб я сдох!

– Вот именно, – согласился Олег. – Сокращение на пятнадцать тире двадцать пять процентов.

Шварцман изумленно взглянул на него.

– Двадцать пять процентов? – прохрипел он. – Быть того не может. Ну-ка, дай сюда!

Наклонившись вперед, он почти вырвал из рук Бирона бумагу и впился в нее глазами. Его глаза забегали, впитывая информацию. Наконец он снова откинулся на спину кресла и аккуратно положил прогноз на стол.

– Да, Олег, – задумчиво проговорил он. – Хочется не поверить, да не получатся.

Уж полозковский-то отдел точно по-крупному ошибиться не мог. Сколько мы теряем?

– Примерно три миллиарда реалов в год. В пересчете на форинты по официальному курсу – пять миллиардов. По курсу черного рынка, соответственно, тридцать. То есть столько, сколько мы тратим на закупку твердой пшеницы. Разумеется, это произойдет не сразу, но мы не можем себе позволить потерять и форинта. Все расчеты на ближайшие годы строились на неизменности, а то и на увеличении объема валютных поступлений.

– А если учесть, что месторождения меди в Рукаде и алюминия в Караторе начинают эксплуатироваться в самое ближайшее время, то мы теряем кучу бабла еще и на экспорте металла, – Бирон причмокнул краем рта. – Да уж. Мы не просто в глубокой жопе, мы проваливаемся еще глубже.

Воцарилась глубокая тишина. Наконец Шварцман с глубоким вздохом проговорил:

– Несколько лет назад умники из Академии наук присылали Треморову доклад с похожими предупреждениями. Насчет разработки в Сахаре новых автогенераторов, разведки газовых месторождений и тому подобного. Я, признаться, счел его обычным наукообразным бредом. Н-да…

– "Н-да" – не то слово, – хмыкнул Народный Председатель. – Не "н-да", а "полная п…а", простите за скверный каламбур. Ну что, господа, есть у вас какие-то соображения, чем мы можем компенсировать сокращение валютных поступлений? Или где мы можем найти дешевое зерно? Боюсь, что когда после колбасы с сахаром в магазинах пропадет еще и хлеб, терпение народа кончится окончательно. Какое-то время мы сможем подавлять бунты с помощью войск, но это временная мера. Да и не хочется мне ее применять, если честно. А хочется мне плюнуть на все, залезть с головой под одеяло, свернуться клубочком и в таком виде дожидаться конца света, – он яростно потер заслезившиеся глаза. – Еще и врачи у нас натуральные убийцы.

Прописывают всякую снотворную гадость, так мало того, что не действует, еще и ходишь после нее, как мешком по голове стукнутый. Ну, так что? Будут варианты действий?

– От меня-то ты что хочешь? – осведомился Бегемот. – Я у тебя, типа, начальник политической полиции. Кого-то арестовать надо? Ткни пальцем, сделай милость, и дня на свободе не задержится. А для экономики у тебя целый Совмин есть.

– Канцелярия – в первую очередь аналитическая контора, – скривился Олег. – Заигрался ты в шпионов, Пашка. А тебе по должности положено мозгами шевелить.

Сам знаешь, какая от Совмина польза. Они сначала в ступор впадут, а потом начнут доказывать, что лажанулась канцелярия по полной программе. Что никакого серьезного сокращения валютных запасов не случится, и что мы вообще сами себя прокормить можем без проблем. Я еще весной Смитсону указывал, что надо посевы зерновых увеличивать. Так эта жирная скотина мне всю плешь проела, доказывая, что в этом году невозможно, а уж в следующем хоть в два раза увеличим. Ага, увеличим, как же…

– Ты, Олег, серьезную ошибку сделал, Смитсона сразу после выборов не убрав, – Шварцман побарабанил пальцами по подлокотнику. – Он дурак, свое поражение на выборах тебе не простит никогда. Если ты слетишь с трона, он только поаплодирует, да еще и подтолкнет в спину, чтобы летелось веселее. Почему ты его до сих пор не заменил?

– Заменишь его, как же, – вздохнул Олег. – Там, в Минсельпрозе, такая кодла сидит… Во Внутренних делах Голосупова посадил, так он до сих пор на грани балансирует. Управляемости – никакой, приказы на местах хорошо если игнорируются, а ведь и прямо саботируются. Помните, Павел Семенович, Хранители молодых ребят продвигали на внештатные должности? Как меня? Я приказал общакам всех разыскать, обеспечить охрану, хотел к делу пристроить. Так ведь почти все отказались после того, как несколько "несчастных случаев" произошло с летальным исходом. Пообщался я с одним парнем, так тот проговорился, что общаки его пугали. Приказал я Голосупову в его собственном ведомстве расследование провести – и что? Думаете, нашли, кто эти "случаи" организовывал, людей запугивал? Как бы не так! Кого-то из тех ребят к делу все-таки удалось приспособить, но остальные бросили дела и вернулись на старые должности или вообще профессию сменили.

Он обхватил руками голову и негромко застонал.

– Как мне не хватает людей, Павел Семенович! Как не хватает! Кажется, правую руку бы отдал за сотню честных, компетентных и не боящихся против сложившихся группировок идти! Так нет – выбирай два параметра из трех, хоть сдохни.

– Ты сам еще молод, пороху не нюхал, – усмехнулся Шварцман. – Потому и кажется тебе все страшным и непонятным. Вся эта министерская и комитетская сволочь прозрачна до тошноты. О себе они думают, а больше ни о чем. Пока был Хозяин, который мог просто от скуки по стенке размазать – держались в рамках. Как почувствовали слабину – распоясались. Нужно их в ежовые рукавицы взять как следует. Не отправь ты меня в ссылку тогда, после выборов…

– Тогда, после выборов, – сухо ответил Олег, – вы, Павел Семенович, были государственным преступником. По собственному почину, между прочим.

Шварцман хмыкнул.

– Давай не будем старое вспоминать. Что было, то прошло, я тебе уже все объяснил.

– Не о том речь, – отмахнулся Олег. – Сам знаю, что не время сейчас старые счеты сводить-вспоминать. Не пошли вы тогда убийцу – все по-другому сложилось бы. Но что случилось, то случилось. Сейчас я фактически не управляю страной. Чем дальше, тем больше она рассыпается на феодальные вотчины министерств и удельные наделы моих собственных Наместников. Министры же о нарастающем кризисе и знать ничего не хотят. Еще раз спрашиваю вас обоих – есть какие-то предложения по преодолению потенциального кризиса? Купить разработки нового движка с потрохами?

Взорвать заводы, на котором его намерены производить? Ликвидировать изобретателей?

Оба начальника канцелярии – и бывший, и нынешний – промолчали.

– Нет вариантов, понятно. Тогда, думаю, вы с большим пониманием примете то, что я намереваюсь предложить, – Олег напряженно выпрямился. – А намереваюсь я предложить небывалую в наших краях за последние полвека крамолу. Итак…

Он замолчал.

– Мы внимательно слушаем, молодой человек, – пробурчал, наконец, Шварцман. – Не стоит нагнетать.

– Я не нагнетаю, – вздохнул Народный Председатель. – Мне вдруг самому показалось, что бред это все. Ладно. В общем, господа, пришло время сворачивать с Пути народной справедливости.

Бегемот удивленно взглянул на него, приподняв бровь, потом порывисто встал, приблизился и заботливо пощупал лоб. Пожав плечами, вернулся на место.

– Жара нет, – сообщил он Шварцману. – Похоже, не бредит. И винищем не несет. Или это трава такая?

Олег насмешливо взглянул на него.

– Заботливый ты у меня, аж жуть, – хмыкнул он. – И что бы я без тебя делал? В общем, друзья, мне не до шуток. Мне совершенно не хочется войти в историю Нарпредом, при котором рухнула страна. Нужно раскочегарить нынешнюю машину народного хозяйства. И я вижу единственный способ это сделать: поступиться принципами.

– Ты это публике скажи, – вяло посоветовал Шварцман. – Если половина сходу тебе не заявит, что ты преступник против человечества, готов съесть собственное ухо.

Что именно ты собираешься делать?

– Смотрите сами. Сегодня рабочий на фабрике получает фиксированную зарплату плюс премии, если упирается рогом. Премии невелики, горбатиться ради них особого смысла нет, а возможность подработать сдельно есть далеко не у всех.

Следовательно, и упираются немногие. Остальные – убивают время. Дальше, главное у нас – план, а на качество всем наплевать. Отгрузили – забыли. Отсюда контроль за работничками никакой. Пашка, сколько, ты там говорил, процент брака?

– От десяти до пятидесяти, – наморщил лоб Бирон. – В зависимости от производства. Вроде и цифра семьдесят где-то проскакивала. Шрайс – ну, мой зав вэцэ, давеча анекдот рассказал. Пришли им новые терминалы для вычислителей, а те не включаются. Вскрыли наши технари корпуса – там половина комплектухи навалом, ватой переложенная. И записка: извините, мол, ребята, конец года, план горит, соберите как-нибудь сами. Хорошо хоть электрошнур внутри заизолирован, на корпус не коротил…

– Собрали? – поинтересовался Олег.

– Кажется, да, – кивнул начальник канцелярии. – У нас ребята ушлые, безруких не держим. А директору того завода я устроил веселую жизнь…

– Толку-то, – Олег поморщился. – У него основной показатель отчетности – вал. Не выполнил план – получай по мозгам. Не думаю, что ты ему больше веселья доставишь, чем главк. А главкам, комитетам и министерствам наплевать на качество. Им отчитаться важно. Фонды получить. Новые должности с приличной зарплатой выбить. В общем, изобразить бурную деятельность. Куда здесь качество продукции вписывается? Да никуда. А на самом верху сидит какая-нибудь жирная скотина вроде Смитсона, себя крупным феодалом воображающая. И носа в ее вотчину не сунь – сам лучше знает, что и как. Даже если заменишь эту тварь, ничего не изменится. Система…

– И ты решил эту систему ломать, – полувопросительно заметил Шварцман. Бывший начальник канцелярии напряженно наклонился вперед. – А не боишься, что она тебя сломает раньше?

– Не боюсь, – огрызнулся Кислыцын. – Знаю. И так по грани хожу. Поэтому ломать ее я не стану – пока. Но без смазки в шестеренках не обойтись. Хрен с ними, с боровами министерскими, людей жалко. Пусть себе феодалы владычествуют, лишь бы работали.

– Смазка – это что? – поинтересовался Бирон, лениво разглядывая ногти. Олег, прекрасно знавший старого товарища внутренне усмехнулся. Тот уже сделал стойку и просто не желал выдавать заинтересованность раньше времени.

– А смазка – это элемент проклятого империализма, так любимого нашими друзьями из вечнозеленой Сахары, – Олег улыбнулся ослепительной улыбкой, натренированной перед зеркалом. – Деньги, проще говоря.

– Деньги у нас давно изобретены, – пробурчал Шварцман. – Даже у меня в бумажнике присутствуют. И целый Центробанк имеется – из окна выгляни, увидишь. Можно поконкретнее?

– Можно, – легко согласился Олег. – В нашей экономике деньги, в общем, деньгами не являются. Это некоторая статистическая единица. Циферки в бухгалтерских ведомостях, которые иногда едва ли не по недоразумению превращаются в бумажки в кошельке. Однако толку от них мало. Купить предприятие на эти циферки фактически ничего не может – фонды распределяются министерством, свободного рынка нет. У простого человека тоже выбор небогат – или пустые магазины с дикими очередями за тем, что еще есть, или рынок, на который никакой зарплаты не напасешься. Да и на рынке все не так просто – чуть что, торговца записывают спекулянтом, – он постучал пальцем по одной из папок у себя на столе. – Это, Павел Семенович, папочка еще из ваших времен. Там доклады по взяточничеству в полиции в целом и среди патрульных на рынках в частности. Взятки, разумеется, закладываются в цену товара.

Он прокашлялся.

– Пусть за пятнадцать лет я почти начисто забыл курс политэкономии, но азы еще помню. Вроде бы при наличии спроса должно увеличиваться предложение, а при увеличении предложения – падать цены. Однако у нас все не так. Спрос огромен, но производство продуктов не растет. Нет возможности? Сомневаюсь. Частные хозяйства до сих пор играют в сельском хозяйстве важную роль. Три четверти картофеля там выращивают…

– Восемьдесят процентов, – педантично поправил Олега Бирон.

– Пусть, – отмахнулся тот. – Половина молока тоже производится частниками, ну, и все в таком духе. И это при том, что государство вбухивает огромные средства в госхозы и сельпрозы, а частники работают сами по себе! То есть один и тот же работник полный рабочий день волынит на государственных угодьях, а потом за пару вечерних часов на собственном огороде демонстрирует чудеса производительности.

Думаю, при необходимости они могли бы и увеличить производство. Но не будут – а почему? Да потому что деньги, которые они могли бы выручить, им без надобности.

Куда их тратить? Ковры покупать? Чтобы соседи из зависти дом спалили вместе со всеми коврами? Или участковый заявился поинтересоваться доходами? В технику вложиться, в трактор или еще что? Нельзя частникам сельхозтехнику покупать, да и земли для обработки им никто не даст – частное предпринимательство, кулаки и все такое. Опять же, как теплицы двадцать лет назад рушили и коров резали, народ еще не забыл, как и раскулачивания. В общем, зарабатывать больше необходимого частник не станет. Да ему еще в сельпрозе нужно свои трудодни отработать хотя бы формально, а по пути – мешок комбикорма домой уволочь.

– А еще у нас половина сельхозземель в зоне рискованного земледелия, – добавил Шварцман. Он уже напряженно что-то обдумывал.

– Зато чернозема до хрена, – пожал Олег плечами. – Один вымерзший урожай можно компенсировать тремя нормальными. Да и потом, черноземы образуются там, где растениям хорошо… э-э-э, расти. Нет, беда в том, что никому ничего не нужно.

Пока председатель стоит с палкой над душой – селянин работает. Отвернется – бросает. Дома, на приусадебном участке, тоже не выкладывается, а многие вообще водку хлещут. Так что повысить выход сельхозпродукции при нынешней системе не удастся.

– Я бы предположил два варианта, – Бирон вытянул и скрестил свои длинные ноги. – Первый – ты предлагаешь ликвидировать частное производство и заставить народ вкалывать в сельпрозах. Второе – ты предлагаешь ликвидировать сельпрозы и отдать все на откуп частнику. С учетом того, что ты упомянул деньги, первый путь отпадает.

– Погоди, не забегай вперед, – Олег поерзал в кресле. – Теперь – к городу. Там еще хуже. Группа "А" у нас от валового продукта восемьдесят процентов занимает.

Станки, чтобы новые станки производить, и танки, чтобы на таежных полигонах складировать на случай войны. Средства омертвляются. Тот же Танкоград проще полностью остановить и зарплату людям платить, как пособие по безработице.

Дешевле выйдет. По крайней мере, металл и энергию переводить престанут. Но остановить – полбеды. Нельзя бездельников кормить просто так, иначе на шею сядут и ножки свесят. Вон, в сахарских белых гетто уже несколько поколений на пособие по безработице живут – не потому, что работу найти не могут, а просто так проще и удобнее. Нет, нужно, чтобы люди делом занялись. Каким? Да товары народного потребления производить! В столице на баманские стенки народ на пять лет вперед записывается. Это еще три года назад было, когда я предметом активно интересовался. Сейчас, наверное, уже на все десять. Какого хрена эти стенки нельзя делать на других заводах помимо Баммского мебельного? Вон у нас сколько всяких инструментальных и опытно-экспериментальных производств! Хоть бы делом занимались, а то вообще непонятно что делают. Пусть перевооружаются, ставят оборудование – и вперед.

– На всех инструментальных мебельные стенки производить? – скептически поинтересовался Шварцман. – Не многовато ли настругают?

– Не многовато, – отмахнулся Олег. – Стенки, диваны, мебель, телевизоры, в конце концов…

– Ты представляешь, какая это гигантская работа? – Бирон искривил уголок рта. – Я имею в виду, план переделать. Даже годовой, не говоря уж о шестилетнем. Да в Росплане асушники просто застрелятся!

– Вот к тому-то я и веду! – торжествующе поднял палец Олег. – Нафиг план, хоть годовой, хоть шестилетний. Все равно никогда ни один толком не выполнялся.

Приписки, брак, вал всякой дребедени, никому реально не нужной уже через год после верстки плана… Не дети малые, в конце концов. Пусть сами думают, что и как производить и что кому нужно. Сами думают, сами производят, сами продают. А взамен мы позволим предприятиям самостоятельно распоряжаться частью выручки.

Скажем, тридцать процентов – на собственные нужды.

Бегемот присвистнул.

– Ну, ты даешь, друг милый, – задумчиво произнес он. – Ты, никак, капитализм у нас внедрить хочешь? Похоже, ты всерьез несчастный Путь Справедливости сворачивать намерен…

Олег пожал плечами.

– Да Путь Справедливости давно уже сдох в тихой агонии. Кто в него верит, кроме политинформаторов, которым по должности положено? Сколько анекдотов на этот счет в народе ходит, думаю, сам знаешь. А когда над идеалами начинают смеяться в голос, считай, их больше нет. Да и потом, что было хорошо полвека назад, не обязательно правильно сегодня. И технологии новые появились, и население куда более грамотное в среднем, и политическая ситуация уже совсем не та…

– Да, материк сейчас наш полностью, – согласился Шварцман. – Только политическую ситуацию это не меняет. Пока существует Сахара с ее эксплуатацией…

– Мы не на митинге, Павел Семенович, – поморщился Олег. – Чернокожий пролетарий давно живет лучше нашего, пусть его эксплуатируют, а наш – как бы свободно трудится. Думаю, девять наших из десяти с радостью на такую "эксплуатацию" согласятся. Особенно если деньги платить будут, на которые на рынке можно барахлом затариться.

– Как только все на черный рынок устремятся, там сразу цены вырастут, – хмыкнул старый начальник канцелярии. – И ничего на повышенную зарплату купить не удастся.

– В Сахаре весь рынок белый, – отмахнулся Народный Председатель. – На черном разве что наркоту продают да оружие. У нас так же должно быть. Давайте не станем все в кучу валить, ладно? Вот что я предлагаю, – он выдвинул ящик стола и вытащил из него толстую пачку бумаг. – Это, Пашка, тот список предприятий, что ты мне месяц назад готовил. Полистал я его на досуге, почеркался карандашиком – странная картина получается… Сейчас мы о ней поговорим, но сначала, Павел Семенович, расскажите мне что-нибудь интересное про то, чем вы занимались в последнее время. В свете прорабатываемого нами "Ночного танцора", разумеется.

– О, тут картина достаточно интересная получается, – Шварцман нахмурился. – За время моего отсутствия сложилось три весьма многообещающих неформальных группировки, копающих под Смитсона, Ведерникова и Шиммеля. Судя по всему, эти господа не только вообразили себя феодальными баронами, которым и Нарпред не указ, но и в своих собственных вотчинах начали наступать людям на больные мозоли. К тебе, Олег, эти недовольные никакого особенного пиетета не питают, но с ними можно договариваться. Итак, в министерстве сельскотоварного производства можно особо отметить неких Баранова и Хуаноса…

16 сентября 1583 г. Мокола.

Здание правительства, кабинет Народного председателя – Это просто чушь какая-то! – Ведерников звучно хлопнул ладонью по бедру. Ярость в голосе директора Комитета тяжелого машиностроения очевидным образом мешалась с растерянностью. – Господин Народный Председатель, я не знаю, кто из ваших так называемых экспертов готовил это предложение, но я должен категорически и однозначно заявить: предприятия в этом списке являются крайне важными для…

– Да ни для чего они не важны! – в первый раз за время заседания Олег повысил голос. – Михаил Хуанович, я бы попросил вас сесть на место и успокоиться. Вы ведете себя как дите малое! В справке ясно указано, что все эти предприятия играют незначительную роль в производственных цепочках, а их продукция в основном скапливается на складах. Объясните мне, для чего, например, народному хозяйству требуется в год пятьдесят тонн станин для… – он заглянул в бумагу, – фабельных станков? У нас что, такой острый дефицит катализирующих сердечников, которые на тех станках вытачиваются? Этих сердечников, в лучшем случае, три сотни в год всего нужно, а на выточку одного такого требуется максимум день. Эти никому не нужные станины складируются в ящиках прямо под открытым небом, а через год-другой идут в переплавку как железный лом.

– Но в плане стоит…

– В план станины в таком количестве поставили три года назад. Кретин, который это сделал, наверняка думал не головой, а задницей. Вы поручитесь головой, что сегодня каждый килограмм этих станин жизненно важен для народного хозяйства?

Вообще, господа, – Олег обвел членов Кабинета тяжелым взглядом, – по изучении предмета я должен заметить, что обновление ассортимента продукции предприятия раз в десять лет не способствует гармоничному развитию народного хозяйства.

Полагаю, настало время радикально пересмотреть наши методы управления и понять, каким образом можно сделать их более гибкими и соответствующими нынешним реалиям.

– Но при чем здесь мои заводы? – Ведерников аж вскочил на ноги от возмущения. – Я прекрасно знаю, кто, что и для чего производит! У меня нет лишних производств…

– Это вы так говорите, – оборвал его Олег. – А вот эксперты, привлеченные канцелярией, полагают иначе.

Наступила мертвая тишина. Народный Председатель в упор смотрел на директора Комтяжмаша, пока тот не опустил глаза. Остальные присутствующие неспокойно зашевелились.

– Итак, господа, – Кислицын прокашлялся. – Информирую, что я санкционировал общую ревизию основных фондов. В ближайшие три-четыре месяца проверяющие канцелярии и Министерства общественных дел совместно проведут изучение состояния дел в народном хозяйстве, особое внимание уделяя предприятиям из розданного вам списка. На тех предприятия, которые, по мнению экспертов, действительно не являются важными для нашей экономики, будет проведен эксперимент по частичному переводу их на хозяйственный расчет. Это не означает – повторяю, не означает! – что мы собираемся предоставлять им полную свободу экономических отношений, отпуская в плаванье по волнам анархии. Мы всего лишь проверим, насколько дееспособны окажутся отдельные производства в условиях предоставленной им относительной свободы.

Он звучно припечатал ладонью по столу.

– Тут уже не раз прозвучала мысль, что речь идет чуть ли не о предательстве идеалов народной справедливости. Чушь собачья! Справедливость не является помехой для самостоятельности. Полвека назад, во времена индустриализации, жесткий план развития был необходим. Разрушенное войнами государство нуждалось в твердой руке, чтобы выжить. Но сейчас другая ситуация. Нужно уходить от уравниловки, давать людям стимул трудиться…

– Вот пусть бы и соревновались за вымпелы! – проворчал Смитсон. Министр сельскотоварного производства выглядел более угрюмым, чем обычно. Его маленькие заплывшие глазки уперлись в стол, не поднимаясь на Нарпреда. – У меня в сельпрозах…

– У вас в сельпрозах, Иван Васильевич, – оборвал его Олег, – работники соревнуются не за вымпелы, а кто с утра пораньше первым до бутылки доберется. Вы сначала страну накормите, а потом уже себя в пример приводите. Это из-за вас мы нефть с газом в Сахару гоним, из-за вашего неумения производство организовать.

Без кучи импорта мы обойтись можем – без колготок джезаирских, без сапог кирхских на манной каше, без мебели кухасской – а вот без еды не обойдемся. И именно из-за вас любое уменьшение объемов нефтеэкспорта для нас смерти подобно.

Смитсон выслушал тираду, не дрогнув.

– Я, извините, ничего не могу сделать, – сухо ответил он, – пока техника, которую я получаю, живет на поле в среднем два месяца. Когда из двух комбайнов приходится собирать один, а новые тракторы умирают, вспахав сто метров, я никого не накормлю. И никто не накормит, – добавил он, глядя на Олега немигающим взглядом. – Можете меня уволить и поставить на мое место кого угодно из ваших… экспертов, чтобы убедиться в этом.

– И что по этому поводу имеет сказать господин Пряхин? – саркастически осведомился Олег, поворачиваясь к директору Комитета легкой промышленности. – А, Микаэль Аркадьевич?

Тот побагровел.

– Какие работнички, так и техника живет, – ядовито огрызнулся он в сторону Смитсона. – Руки из нужного места отращивать нужно, а не откуда растут! Почему мои специалисты приезжают в сельпрозы с этой негодной техникой и спокойно работают на ней по месяцу и более, не пропуская ни одного дня, а местные… м-механизаторы гробят ее за неделю так, что все узлы полностью перебирать приходится?

– Твои специалисты день сидят за штурвалом, а потом полночи над комбайном возятся, гайки довинчивают! – хохотнул Смитсон. – То-то больше месяца они не выдерживают!

– Да твои…

– Хватит! – гаркнул Олег, и спорщики замолкли, с ненавистью сверля друг друга взглядами. – Ведите себя прилично, в конце концов! – Он снова побарабанил пальцами по столу, выдерживая паузу. – Так, – наконец продолжил он. – К вопросу о технике. Техника у нас дерьмовая, да и работнички на ней не лучше.

Теперь спорщики обратили свои яростные взгляды на него, но он не обратил на это внимания.

– Проблемы решать надо, причем как можно быстрее. Как стимулировать полевых работников, мы еще продумаем. А вот как быть с рассыпающимися на ходу комбайнами я, пожалуй, уже знаю. Проект прорабатывался канцелярией последние несколько дней, но к сегодняшнему заседанию она не уложилась, – Олег послал ехидный взгляд скромно сидящему в углу Бирону. – Поэтому вы получите нормативные документы на днях. Под личную роспись, прошу учесть, и только попробуйте мне потом заявить, что не дошли! Суть в том, что на всех производствах техники в течение двух месяцев должны быть созданы отделы технического контроля, в состав которых войдут опытные специалисты данных производств. Их прямая задача – контроль продукции, выпускаемой производством, на предмет качества. Не прошедшая контроль качества продукция будет заворачиваться обратно еще до отгрузки потребителям.

Что при этом станет с выполнением плана – меня мало волнует, но за корректную работу ОТК я спрошу лично с каждого из вас. Управление Общественных Дел проконтролирует качество приемки.

– Кому будут подчиняться отделы технического контроля? – угрюмо осведомился Пряхин.

– Дирекции завода, я полагаю, – пожал плечами Олег. – С учетом того, что мы планируем ввести уголовную ответственность за выпуск некачественного товара…

– Чушь какая-то, – с отвращением пробормотал Смитсон. – Стрелочников искать будем?

– Не говорите глупостей, Иван Васильевич, – поморщился Кислицын. – Вам не идет.

Отвечать головой будет не только директор завода, но и его начальство – вплоть до вас. Мне не нужны козлы отпущения, мне нужен результат. Вы можете как угодно относиться ко мне лично, но вы же взрослый человек и не совсем дурак, надеюсь.

Вы сами должны понимать, что мы катимся под откос, и что если мы не предпримем срочные радикальные меры, то скоро расшибемся в лепешку. Вам мало массовых забастовок в Малачинске, Кукуштане, Бисерти, на Бадасских шахтах? Мало того, что общаки… Общественные дела чуть ли не каждую неделю открытые демонстрации предотвращают то тут, то там? Мало того, что люди уже не только экономические, но и политические требования выдвигают? Это в стране-то победившей Народной Справедливости! Нет уж, господа. Я не намерен допускать хаоса и анархии в стране. А остановить падение можно только чрезвычайными мерами. Их следовало начать применять пять лет назад, но лучше поздно, чем никогда.

Он откинулся на спинку стула и глубоко вздохнул, с неудовольствием почувствовав, как брючный ремень врезается в полнеющий живот.

– Если больше вопросов по данной теме нет, переходим к текущим проблемам…

Позже, в своих апартаментах, Олег задумчиво спросил:

– Как думаешь, что они предпримут?

– А хрен их знает! – жизнерадостно откликнулся Пашка. – Кабинеты их все по жизни на прослушке, они в курсе, так что ничего лишнего себе болтать не позволяют. Все серьезные обсуждения – там, где их не только жучками не обсадишь, но и направленным микрофоном не возьмешь. Может, обязать их круглые сутки на себе радиомикрофон таскать, как думаешь?

– Тогда нас с тобой точно в одной могиле похоронят, – усмехнулся Народный Председатель. – Ввиду того, что бомбой так перемешает, что не разделить. Помнишь Штрайха? Я еще когда в институте учился, все удивлялся, как это в квартире директора УОД мог бытовой газ рвануть.

– Я тоже, – согласился Бирон. – Вообще интересная та папочка оказалась из личного шварцмановского сейфа. Я, конечно, знал, что канцелярия с общаками друг друга не переваривают, но чтобы до такой степени… Голосупов в этом плане, кажется, поспокойнее, но и у него нет-нет, да проскальзывает во взгляде этакая гнильца, когда со мной общается.

– Это, друг мой, правильно, – усмехнулся Олег. – Спецслужбы не должны друг друга любить. А то еще сговоришься ты с Голосуповым да и устроишь мне дворцовый переворот…

– Шуточки у тебя! – обиделся начальник канцелярии. – Не смешно, между прочим.

– Ладно-ладно, дурак я и шутки у меня дурацкие, – быстро откликнулся Олег. – Как там Шварцман? Вести есть?

– Ну… – Павел задумчиво потер подбородок. – Пока ничего особенного.

Стандартные отчеты – встретился, поговорил, убедился. Сам понимаешь, ни по телефону, ни почтой подробности не сообщишь. Но общий тон нейтральный, условных знаков пока не наблюдается.

– Как думаешь, не захочет снова в самостоятельную игру сыграть?

– Думал уже. Разумеется, захочет. Чтобы такой зубр на поводке у сопляков вроде нас ходил? Ха! Тут сомнений нет, не только захочет, но уже и играет. Другое дело, как далеко эти игры зайдут. Среди директоров да министров союзников ему найти сложно – не любят его по старой памяти, да и боятся. Меня подсидеть, снова в начальники канцелярии вернуться – тоже вряд ли: шрам на руке у тебя все еще побаливает, как я понимаю, то еще напоминание. Тобой рулить исподтишка – это да, это более чем вероятно. Ну да и ты этому не обрадуешься, и я не дурак, чтобы ушами хлопать. Так что пусть себе играет, лишь бы за нашу команду. Живи сам и давай жить другим, типа того.

– Исчерпывающий анализ, – усмехнулся Олег. – Ладно, убедил – до следующего приступа паранойи. – Он посерьезнел. – И все же, сам-то как думаешь – сможем мы пробить реформы через этих идиотов в моем правительстве? Или на самом деле разгонять и сажать придется, как Шварцман предлагает?

– Сажать только начни, а остановиться уже не удастся, – пожал плечами Павел. – Общественным делам только дай во вкус войти. Многие там до сих пор по временам Железняка ностальгируют. Лучше уж не надо. Но и без этого тяжко придется. Это ты в своем министерстве бумажным микроотделом заведовал, а я у себя в комитете и в реальными директорами пообщался немного. Нифига с ними не сделать – дубы дубами, круговая порука сверху донизу, никому ничего не надо, кроме спокойной жизни.

Только сажанием да расстрелами расшевелить можно.

– Расшевелить… – Олег покатал слово на языке, словно пробуя на вкус. – Расшевелить, говоришь? Сейчас…

Он встал и принялся ходить по комнате, пытаясь поймать мысль за хвост.

– Ага, вот оно! Помнишь, когда Шварцман меня приглашал в выборах поучаствовать год назад, он со мной в парке на свежем воздухе общался? Я тогда тебе рассказывал в общих чертах, но детали опустил. А потом и сам их забыл. Сейчас вот вспомнил, что ляпнул тогда Шварцману, что неплохо было бы паровой свисток организовать, чтобы кухонным теоретикам напряжение можно было сбрасывать. Я имею в виду, организовать газету или две, в которых можно было бы языками чесать посвободнее, чем в целом. До определенных пределов посвободнее, конечно, но все же. Смотри, какая польза выходит. Во-первых, из первых рук получаем информацию о том, что больше всего наших недовольных интеллигентов волнует. Во-вторых, показываем людям, что мы готовы всерьез обсуждать всякую чепуху, ну там открыты для реформ, все такое. Наконец, самое главное, через такие газеты можно до людей доносить наши намерения, которые в обычных источниках будут выглядеть обычной ничего не значащей говорильней. Если работяги решат, что мы всерьез намерены что-то реформировать, пусть и не слишком сильно, может, поутихомирятся немного.

А заодно и на своих директоров снизу надавят, не позволят реформы саботировать.

Как?

– Ага, не позволили тут такие! – усмехнулся Павел. – Как-то слабо верится. – Он подумал. – Ну, может, ты в чем-то и прав. Однако организовывать с нуля не стоит – не поверят. Сегодня газетка есть, завтра нет, кто за ней стоит – непонятно.

Тут ведь еще одно есть. Такая газета должны наши намерения доносить не только до работяг, но и до чиновников на местах. А те точно знают, где нужно сигналы выискивать. Так что придется нам одну из старых да заслуженных газеток задействовать, с орденами на первой странице.

– Да, тут ты прав, – признал Олег. – И кого, думаешь, можно использовать?

– Выбор, в общем, невелик – ведущих официальных рупора у нас всего два, "Истина" и "Новости". Остальные газеты второго эшелона вроде "Алого востока" калибром поменьше, к ним не так серьезно отнесутся. "Истина" слишком кондовая для таких экспериментов, там половину редакции менять придется, начиная с главреда.

"Новости" погибче будут, и главредом там мужик поумнее, и некоторые авторы ничего себе дядьки. Как же у этого приморца фамилия – Стацис, Ларцик… не помню. Какой-то Отто, в общем. Сталкивался я с ними пару раз. Наверное, их и стоит задействовать. И, скажем, "Художественный листок" им в качестве поддержки.

Там всегда гнилых интеллектуалов хватало, готовой любые темы пережевывать, лишь бы в пику властям было. Вот пусть и жуют.

– "Листок" – это такой толстый ежемесячник на трехстах страницах?

– Да нет. Газетка еженедельная, орган Союза писателей, что ли.

– Ах, писателей… – пробормотал Кислицын, усаживаясь обратно в кресло. – Ну, тогда да. Этих и разогнать начисто не жалко, если что. Р-реалисты народные… В общем, так. Я еще над идеей башку поломаю, но ты устрой-ка мне встречу с главредами "Новостей" и "Листка" на следующей неделе. Посмотрим, что за люди, насколько понятливые.

Он рассеяно побарабанил по столу.

– Ладно, ко мне тут какой-то академик на прием через полчаса запланирован. Два месяца в гости набивается. А я передохнуть хочу немного. Пойдешь мимо референта – будь другом, попроси, чтобы кофе принесли с бутербродами. Что-то жрать захотелось. Сам, кстати, не голодный?

– Нет, спасибо, – отказался начальник канцелярии. – Это ты у нас любитель кусочничать. Я предпочитаю нормальную еду. Ладно, отдыхай, трудяга ты наш.

Избавлю я тебя от личного нажатия на кнопку. Вечером созвонимся.

– Давай, – вяло согласился Олег, утопая в кресле и прикрывая глаза. – Слушай…

– Да? – Бирон, уже поднявшийся на ноги, насторожился.

– Э-э-э… как думаешь, сколько у нас в Моколе девиц по имени Оксана?

– Оксана? – удивился начальник канцелярии. – Ну очень редкое имечко! Думаю, десяток тысяч наберется, не больше. Тебя именно девицы младшего репродуктивного возраста интересуют или вообще все особи женского полу? Могу дать задание Полозкову, его ребята тебе через полчаса справку сделают.

– Да нет, не надо, – отмахнулся Олег. – Просто всплыло… Потом как-нибудь.

– Как хочешь, – Павел пожал плечами. – Ну ладно, я исчез.

Когда за начальником канцелярии мягко закрылась дверь, Олег напряженно выпрямился. Внезапно всплывшее в памяти девичье лицо медленно растворялось, уходило куда-то на задний план. Взамен проявилось другое лицо – мужское, сухощавое, со старомодными усами и бородкой, с жестким взглядом умных глаз.

– Зубатов Сергей Васильевич… – пробормотал про себя Нарпред. – Директор Московского охранного отделения. Что же это за бред в голову лезет, а?

Олег выдохнул и на несколько секунд задержал дыхание. Дождавшись, пока перед глазами от нехватки воздуха начнут плыть круги, несколько раз медленно глубоко вдохнул. Сковавшее желудок напряжение постепенно исчезло, сменившись едва заметным покалыванием в левом подреберье.

– Только гастрита с панкреатитом мне для полного счастья и не хватало, – со злостью пробормотал Олег. – Для комплекта к дурацким реалистическим снам и галлюцинациям. Прав Пашка, пора завязывать с бутербродами.

1 сентября 1905 г. Москва

– Господин Кислицын!

Холеное лицо директора Московского промышленного училища потихоньку наливалось малиновым оттенком. Бородка клинышком, поначалу аккуратно, волосок к волоску, приглаженная, теперь топорщилась в разные стороны. От возмущения, надо полагать.

Ну как же – приходит дилетант и начинает молоть чушь насчет превращения газов в твердые вещества. Каков подрыв устоев! Ох, был бы я Нарпредом – побегал бы ты у меня, обскурантист, кочерыжка позорная…

– Господин Кислицын! Я не знаю, где вы начитались подобных бредней, но советую выбросить их из головы. Храм науки – не место для дилетантских домыслов!

Оставьте химию химикам, а геологию – геологам. При всем моем уважении к Департаменту… э-э-э, технического надзора я бы посоветовал вам оставить науку в покое. Возможно, некоторые ваши мысли и любопытны, но вам определенно не хватает знаний, чтобы понять: в целом все, что вы рассказываете, является полным абсурдом.

Директор воинственно кивнул и сложил руки на груди, сверля Олега сквозь пенсне яростным взглядом.

Олег вздохнул и поднялся. Здесь определенно ловить больше было нечего.

– Ну что же, – криво усмехнулся он. – Прошу прощения, что отнял у вас время, – он коротко кивнул и вышел из уютного директорского кабинета, украшенного висящими по стенам дипломами.

Все-таки директор училища умудрился основательно его разозлить. В последний момент Олег успел придержать руку, но обитая гранитолем – или дерматином? – дверь все же бухнула о косяк сильнее, чем следовало. Олег глубоко набрал воздуху, резко выдохнул и подошел к окну.

Солнце заливало коридор мягким утренним светом, ложась длинными полосами на выщербленный паркет. Ветер носил по дорожке опавшие листья. Осень стремительно надвигалась на город, и деревья, еще неделю назад зеленые с редкими проблесками желтого, уже украсились в багряные и золотые тона. Дворники метлами гоняли шуршащие лиственные копны, но сражение с природой за Миусскую площадь пока явно проигрывали. Первое сентября, задумчиво прикинул Олег, а листопад, как у нас в середине осени. Климат здесь явно холоднее. Да и кто сказал, что сезоны один в один совпадают? И это-то здесь, в новом мире, самое опасное – в критический момент обнаружить, что детали сильно, принципиально отличаются от домашних. Ох, сломишь ты себе шею на такой вот мелкой кочке, дружок…

– Я прошу прощения, сударь, – ломающийся юношеский баритон за спиной почти заставил его подпрыгнуть от неожиданность. – Извините, что вот так назойливо вторгаюсь в ваши думы, но я…

Олег резко развернулся. Обращающийся к нему юноша, почти мальчик, выглядел типичным представителем ученического племени – черная тужурка, ремень с начищенной гербовой бляхой и прыщи, тут и там усеивающие жирную угреватую кожу.

На вид пареньку было лет пятнадцать, но с учетом ускоренной местной созреваемости, скорее, что-то около тринадцати. Несмотря на недозрело-подростковую внешность, его ясный живой взгляд и застенчивая доброжелательная улыбка вызывали невольную симпатию. -…но я полагаю, что вы неправильно избрали себе собеседника, – твердо закончил паренек. – Я могу порекомендовать вам человека, который выслушает вас с куда большим интересом, чем этот надутый пуз… прошу прощения, чем наш директор.

– Вот как? – Олег удивленно приподнял бровь. – И позвольте спросить, молодой человек, откуда вам известно, о чем у нас с директором шла речь? Не припоминаю, чтобы вы присутствовали при этом. А если вам неизвестно содержание разговора, откуда вы знаете, кто еще может заинтересоваться… моими идеями?

– Ну… – внезапно юноша покраснел. – Я… вы так громко разговаривали…

Меня… отправили к директору, ну и… я невольно подслушал часть разговора.

– Невольно? Ну да, ну да. Далеко пойдете, господин хороший, – сухо констатировал Олег, и паренек залился краской еще сильнее. – Могу я узнать ваше имя?

– Иван Кузьменко, – запинаясь, произнес тот. – Ученик пятого класса. Прошу прощения за… за подслушивание.

– Так и быть, прощаю, – пробормотал Олег. Пятый класс… со скольки здесь идут в школу? С девяти лет? С десяти? – Меня зовут Кислицын Олег Захарович, Департамент технического надзора. Скажите, Иван Александрович, почему вы уверены, что меня кто-то выслушает? За последние два дня я побывал у трех ученых, которых мне отрекомендовали как светил отечественной химической науки. Кудашкин, Тубарев, теперь вот ваш директор. Все трое отшили меня, почти не слушая. Честно говоря, такой подход начинает меня утомлять.

– А… кто отрекомендовал их вам, позвольте узнать? – полюбопытствовал юноша.

Краска постепенно сходила с его щек.

– Ну… – Олег неопределенно пошевелил пальцами в воздухе. Упоминать, что рекомендации исходили от неведомого ему сотрудника Охранного отделения, почему-то не хотелось. – Рекомендовали, в общем.

– Понятно, – школяр солидно кивнул, изо всех сил пытаясь выглядеть взрослым. – Должен сказать, сударь, что в определенных кругах они действительно сделали себе имя. Но, между нами, названные вам личности не более, чем мыльные пузыри. Я считаю, что они добились своего положения за счет личных связей, отнюдь не за счет научной деятельности. Интриги, подсиживания и прочие действия, недостойные настоящего ученого. Уверен, все трое в совокупности никогда не набрали материала даже на одну полноценную статью.

– А вы, значит, знаете настоящего ученого, не играющего в недостойные игры, набравшего материала более, чем на одну статью, и готового непредвзято отнестись в абсурдному бреду вроде моего? – поинтересовался Олег.

– Да, – твердо кивнул Кузьменко. – Я знаю такого человека. Если соблаговолите проследовать за мной, тут недалеко, в двух кварталах. Он сейчас дома.

– Скажите, молодой человек, а вам не следует быть на занятиях? Время-то учебное.

– Ну… – юноша потупился. – Меня выгнали. Я учителю бомбу-вонючку подбросил…

– Вот как? Ну что же, Иван, – вздохнул Олег. – Есть в вас что-то этакое… убедительное. В конце концов, почему бы не зайти по дороге к еще одному светилу?

Валяйте, ведите. Надеюсь, в меня вы бомбами-вонючками швыряться не станете.

Наемная квартирка, куда Олега привел спутник, оказалась довольно маленькой и неказистой. Хозяин обнаружился в небольшой, размерами смахивающий на чулан уборщицы комнатке с неказистым письменным столом, книжными полками и парой стульев, занимавшими почти все свободное место. Человек на вид лет пятидесяти с небольшим недовольно поднял глаза от толстого пожелтевшего тома. Волосы на его висках густо серебрились сединой, на бритом сухощавом лице не виднелось и следа характерно-интеллигентских усов или бороды. Его острый неприязненный взгляд потеплел, когда упал на юношу.

– Здравствуй, Иван, – приветливо сказал он. – Что-то давненько не забегал. Кто это с тобой?

– Здравствуйте, Евгений Ильич, – кивнул Кузьменко, пожимая протянутую ему руку.

– Это… господин Кислицын из Депертамента технического надзора. Я невольно подслушал, – парень снова покраснел, – его разговор с директором… Ну, и решил, что, возможно, вам будет интересно…

– Очень, очень любопытно, – покивал хозяин кабинета. Он с трудом выбрался из-за стола, почти вплотную прижатого к подоконнику, и протянул руку Олегу. – Евгений Ильич Вагранов, доцент физико-математического факультета университета, действительный член Русского физико-химического общества.

– Кислыцын Олег Захарович, старший инспектор Департамента технического надзора,

– Олег крепко пожал руку Вагранова.

– Департамента чего? – поинтересовался тот, с любопытством разглядывая гостя.

– Технического надзора Московской управы, – пояснил Олег. – Департамент – под личным патронажем градоначальника.

– Что-то не слышал о таком, – Вагранов задумчиво потер подбородок. – Да вы присаживайтесь, господа, в ногах правды нет. – Он с таким же трудом забрался обратно на свое место.

– Департамент недавно организован, – пояснил Олег, отчаянно стараясь придать голосу непринужденность. – О нас еще мало кто слышал. В свете известных событий… рабочие бунты, знаете ли, и тому подобное, было принято решение, что за условиями труда рабочих на фабриках надлежит вести надзор, по возможности изыскивая возможности по улучшению условий труда… ну, вы меня понимаете.

– Улучшение условий труда, как же, как же, – задумчиво покивал Вагранов. Его взгляд сделался сонным. – Этим, я должен заметить, следовало заняться десятилетия назад. Видели бы вы условия труда на анилиновых фабриках, м-да… Но ведь здесь вы явно не за условиями труда надзирать пришли, не так ли?

– Ну, ваши условия труда улучшить не помешало бы, – усмехнулся Олег. В нем внезапно вспыхнуло необъяснимое чувство легкости. – Полагаю, что эта каморка в какой-то степени отражает отношение к вам вашего начальства?

– Можно сказать и так, – слегка пожал плечами доцент. – Кое-кто полагает, что мои излишне революционные взгляды рано или поздно приведут к полному и бесповоротному увольнению из университета. Некоторые даже высказывались в том духе, что по мне Сибирь плачет. Но я слишком видная фигура, чтобы вот так запросто со мной расправиться.

– А у вас и в самом деле революционные взгляды? – поинтересовался Кислицын. – Сочувствуете красным?

– Красным? – поморщился Вагранов. – Если вы имеете в виду террористов, бросающих бомбы или подстрекающих громить дома и лавки, то увольте. Это бандиты, а не борцы за права рабочих. Но наше общество действительно нуждается в реформировании. Мы закоснели в застое и духоте, нам отчаянно нужен глоток свежего воздуха. Рабочие бунты – лишь симптом затянувшейся болезни, не более.

– Смело, – Олегу все больше и больше нравился сидящий перед ним человек. Им определенно следовало заняться если не с научной, то с личной точки зрения. – Не боитесь, что Охранное отделение заинтересуется вашими взглядами?

– Я их не скрываю, – сухо ответил доцент. – Однако же ближе к делу, Олег Захарович. Суть вашего визита заключается?..

– Суть моего визита не слишком сложна. У меня есть некоторые неортодоксальные идеи в области органической химии, которые ваши коллеги полагают чистым бредом сумасшедшего. Признаться, они – коллеги, я имею в виду – оказались настолько убедительными, что я и сам в это почти поверил.

– К мнению некоторых людей стоит прислушиваться, некоторых – нет. Обычно я предпочитаю сам составлять свое мнение о предмете, – Вагранов побарабанил пальцами по столу. – Хотя я и специализируюсь на теоретической механике, химия мое давнее хобби. Смею надеяться, мое имя в этой области довольно известно.

Итак?

Олег поколебался.

– Ну, суть можно выразить в паре фраз. Если определенным образом обработать газ этилен, в изобилии встречающийся в природных нефтегазовых месторождениях, то возможно запустить реакции образования длинных полимерных цепочек. Получаемый в результате материал, полиэтилен, обладает весьма привлекательными свойствами: нейтральностью, пластичностью, прозрачностью, водонепроницаемостью и тому подобными. Хм… у вас еще не пропала охота слушать?

– Любопытно, – медленно произнес доцент. Ваня Кузьменко за спиной у Олега затаил дыхание. – Можно чуть поподробнее?

– Можно, – согласился Олег. – Не одолжите бумагу с карандашом?

Получив требуемое, он принялся быстро набрасывать структурные формулы.

– Этилен C2H4 – газ, состоящий из двух групп CH2, объединенных двойной связью, примерно так. Одна из этих связей менее устойчивая, чем другая. Скажем, в газе этане C2H6 эта связь разорвана, на образовавшихся связях сидят дополнительные атомы водорода… вот так. Если в этилене принудительно разорвать эту связь в специально контролируемых условиях, включающих высокие температуру и давление, а также присутствие катализаторов, то получится свободный радикал, – он набросал еще несколько штрихов, – который за счет… гм, торчащих в стороны связей могут образовывать длинные цепочки. Примерно вот так, – он нарисовал цепочку повторяющихся групп CH2, связанных горизонтальными черточками.

Вся сонливость во взгляде доцента испарилась. Теперь он был таким же острым, как и в момент появления гостей.

– И как вы предполагаете разорвать эту связь? – резко спросил он.

– Не знаю точно, – Олег скривил краешек рта. – Кажется, это можно сделать, каким-то образом смешав газ с кислородом. Но это было так давно, еще в школе, в памяти ничего не осталось…

– Очень интересно! – брови Вагранова поползли вверх. – Господин Кислицын, вы премного меня обяжете, если сообщите, в какой именно школе и в рамках какого предмета… э-э-э, как минимум четверть века назад преподавали подобные сведения? Или вы имели в виду гимназию?

– Ну… – Олег мысленно обругал себя за глупый ляп последними словами. – Я имел в виду, что читал… в каком-то журнале… в городской библиотеке…

– В журнале? – брови доцента поднялись еще выше. – В каком именно? Мне всегда казалось, что я читаю очень много и держу в голове представление об очень многих вещах. Но такое, – он постучал пальцем по рисунку, – встречаю впервые.

Признайтесь, ведь это ваши собственные фантазии?

– Могу со всей ответственностью вас заверить, что я на такое не способен, – слабо усмехнулся Олег. – Всю жизнь завидовал людям в белых халатах, копающимся в тайнах природы, но сам, увы, могу разве что восхититься подобными выводами. Нет, это не мое.

– Тогда, возможно, вы представляете интересы какого-то неизвестного мне таланта, слишком застенчивого, чтобы появиться здесь самостоятельно? – Химик бросил на Олега быстрый взгляд и быстро заговорил: – Поверьте, Олег Захарович, я спрашиваю не из праздного интереса и не для того, чтобы высмеять вас. Изложенная вами идея чрезвычайно любопытна, хотя и требует экспериментального подтверждения. Но мне положительно необходимо лично пообщаться с ее автором.

"Представляете интересы"? На мгновение Олег соблазнился идеей, но тут же ее отбросил. Нет, это потянет за собой слишком долгую цепочку лжи. Он глубоко вздохнул и покачал головой.

– Нет, Евгений Ильич. К сожалению, с автором идеи пообщаться не удастся.

Поверьте, на то есть веские причины. Я не хочу вдаваться в их суть сейчас, у нас и без того хватает заморочек, но, боюсь, вам придется иметь дело только и исключительно со мной и моим бессвязным лепетом. Я не претендую на лавры первооткрывателя, если вам придет в голову такая мысль, и охотно уступлю их вам.

Но если мы сработаемся… откроются некоторые весьма заманчивые для вас перспективы.

Минуту ученый сверлил его напряженным взглядом, но потом сдался и развел руками.

– Ну что же, – пробормотал он. – С вами так с вами. Скажите, господин Кислицын, вам знакомо имя Ханса фон Пехманна? Или, возможно, Ойгена Бамбергера? Фридриха Тщирнера?

Олег покачал головой.

– Боюсь, в нашем провинциальном Каменске не слишком хорошо знакомы с мировыми авторитетами.

– В Каменске? – удивился Вагранов. – Где это? Впрочем, неважно. Скажите, что вы вообще знаете про историю пластических масс? Ну, целлулоидные пластинки вы наверняка видели собственными глазами. Известно ли вам про значение в этой области нитрата целлюлозы? Знаете ли вы паркезит? Вискозу? Говорят ли вам что-то имена Александра Паркеса, Джона и Исайи Хьяттов и… э-э-э, как его… Луи Берниго?

– Евгений Ильич! – умоляюще поднял руки Олег. – Ради всего святого, пощадите! Я охотно признаюсь, что дилетант и не имею ни малейшего представления о мировых авторитетах. Равно как никогда не слышал ни про вискозу, ни про целлулоид.

– Ну, уж в синематографе-то вы наверняка бывали, хотя бы раз-другой, из любопытства?

– Ну… можно сказать, что бывал.

– Так вот, пленка делается как раз из целлулоида. Интересно… Все же, Олег Захарович, скажите мне, как дилетант, не имеющий представления об азах, может рассуждать о вещах, включающих в себя такие нетривиальные понятия, как ковалентные связи и стереометрический метод построения химической формулы? Да еще и утверждать, что мимоходом почерпнул свои знания из случайно прочитанного журнала в бытность свою школяром? Каково ваше образование?

Олег растерялся.

– Вообще-то я заканчивал исторический факультет… в университете, – промямлил он, благоразумно не уточняя, в каком именно. – Но всегда интересовался химией, и…

– И метод производства полиэтилена, как вы его называете, вам приснился, как приснилась господину Менделееву его Периодическая таблица элементов? – в голосе Вагранова прозвучал неприкрытый сарказм.

Олег потер ладонями глаза. Внезапно ему почему-то совершенно расхотелось врать этому умному проницательному человеку.

– Вы хотите правды, Евгений Ильич? – тихо спросил он. – Извольте. Я – человек из другого мира, гораздо более развитого технически, чем ваш. То, о чем я вам рассказываю, я действительно изучал в десятом классе общеобразовательной средней школы в возрасте семнадцати лет. Органическая химия всегда нравилась мне, одно время я даже подумывал о том, чтобы поступить на химфак. Не прошел по конкурсу и был вынужден срочно перевести документы на истфак с его традиционным недобором.

Однако школьные уроки не забыл.

– Ого! – весело присвистнул Иван, о котором Олег совсем забыл. – Вот заливает!

– Помолчи, Ваня, – поморщился Вагранов. – Вам же, Олег Захарович, паясничать не к лицу. Вы же взрослый человек…

– Я не паясничаю, – пожал плечами Олег, твердо встречая его взгляд. – Это чистейшая правда. Верить мне или нет – ваше дело. Вы и без того не поверили моей изначальной истории. Если ваше недоверие помешает нашей с вами совместной деятельности – что ж, очень жаль. Я почему-то уверен, что вы именно тот человек, который мне нужен. А я, соответственно, мог бы очень пригодиться вам. Но нет так нет…

– Погодите, Олег Захарович, – Вагранов примиряюще поднял руки. – Не горячитесь.

Признаю, я переборщил. Не стоило давить на вас сильнее, чем нужно. У вас могут быть вполне веские причины не говорить всей правды. Это не означает, что я выгоню вас с порога. Просто, понимаете ли, взаимное доверие серьезно облегчает совместную работу.

– Я сказал вам чистую правду, – Олег устало закрыл глаза и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. – Рано или поздно огрехи моей легенды все равно бросились бы вам в глаза. Я слишком мало знаю о вашем мире, чтобы сочинить правдоподобную историю. Я – человек из другого мира, и если вы сможете принять этот факт…

– Олег Захарович, – тихо произнес ученый. – У меня есть знакомый врач, очень хороший, который специализируется на неврозах.

– У меня тоже есть такой знакомый врач, – отмахнулся Олег. – Некто Болотов Михаил Кусаевич, владелец и заведующий Покровской клиникой. За две недели моего пребывания там он не нашел у меня ничего предосудительного, кроме некоторого нервного истощения. Я в полном здравии, и я инопланетянин.

– Вы с Марса, как у Уэллса, да? – восторженно спросил Иван. Его глаза горели. – Вы прилетели в большом цилиндре? Вас из пушки выстреливали, как у Жюля Верна?

Олег рассмеялся и потрепал его по макушке.

– Если бы мной выстрелили из пушки, я бы точно не остался в здравом рассудке, – сквозь смех пробормотал он. – Да и вообще со здоровьем бы распростился. Какое там здоровье у покойника! Нет уж, Иван, я не с Марса. Боюсь, мой родной дом куда дальше. Евгений Ильич, мне страшно неловко за такой поворот разговора. Начали о полимерах, а закончили о психических расстройствах… У меня есть предложение.

Давайте сделаем вид, что мы ни слова не промолвили насчет моего образования и происхождения сведений. Вернемся к науке. Что вы думаете про идею полиэтилена?

– Вы странный человек, Олег Захарович, – медленно проговорил Вагранов. – Вы говорите невероятные вещи, и, тем не менее, вам почему-то хочется верить. Так случилось, что я лично знаю господина Болотова, пусть и не слишком близко.

Как-нибудь потом я пообщаюсь с ним на ваш счет, но пока… Пока вы правы.

Оставим в стороне этот нонсенс насчет вашего инопланетного происхождения и вернемся к химии. Так случилось, что я читал статью Ойгена Бамбергера про вещество полиметилен, которое его коллега Ханс фон Пехманн получил путем нагревания диазометана. Было это году, кажется, в девяносто восьмом или девяносто девятом. Мне лично больше импонируют опыты с формальдегидными смолами, получающими все большее распространение, но с учетом того, что говорите вы…

Возможно, в этом имеется рациональное зерно.

Он помолчал, потирая ладони.

– Боюсь, однако, что проверить на практике что-либо нам будет сложновато.

Потребуется оборудование, потребуется сырье. Нужны средства, в конце концов, хотя бы для покупки реактивов, да и без помещения под лабораторию не обойтись.

Если в Петербурге можно было бы прибегнуть к помощи некоторых хороших ученых, то здесь… Сегодня Москва, знаете ли, провинциальный город, пусть и кичится званием древней столицы всея Руси, и в научном плане мало что значит.

– Будем работать с тем, что есть. Средства на первых порах мне пообещали, далее найдем, кого привлечь из промышленников. Из пластиков можно извлечь огромную прибыль. На первых порах можно давить авторитетом Зубатова, далее пойдет само.

– Зубатова? – насторожился Вагранов. – Что у вас за дела с Охранным отделением?

– Ну, – Олег пожал плечами, – если вы действительно захотите пообщаться на мой счет с Болотовым, то шила в мешке все равно не утаишь. Зубатов меня нашел, выходил и сейчас в какой-то мере поддерживает. К политическому сыску это отношения не имеет, уверяю вас.

– Сергей Васильевич Зубатов, – холодно заметил ученый, – известен как мастер политических провокаций. Определенные круги весьма радовались, когда два года назад его отправили в отставку. И весьма огорчались, когда его так внезапно вернули на прежнюю должность.

– И на что именно он, вы предполагаете, хочет вас спровоцировать? – ядовито поинтересовался Олег. – Или вы тайный член террористической организации и боитесь за свою конспирацию? Ох… простите. Непроизвольно вышло.

– Ничего, – поджал губы Вагранов. – Куда-то не в ту сторону у нас разговор клониться начал. Я не имею ничего против господина Зубатова лично – человек он, по отзывам, умный и интеллигентный, но организация, чье отделение он возглавляет, пользуется в обществе весьма дурной славой. Это я вам как марсианину говорю, чтобы неожиданностью не оказалось.

– Туше, – снова рассмеялся Олег. – Марсианин принял ваши слова к сведению. Хотя покажите мне общество, в котором политическая полиция имеет добрую репутацию!

Однако о политике мы с вами разговаривать не станем ни в каком раскладе. Если мы с вами сработаемся – а мы с вами обязательно сработаемся, я в этом уверен! – нам и научных тем выше крыши хватит. Резюмируя сегодняшний разговор, я хочу попросить вас о встрече… скажем, в воскресенье, у меня на квартире. Я хочу, чтобы вы привели с собой двоих или троих толковых коллег, желательно с опытом преподавательской работы, умеющих вычленять зерна истины из той чепухи, что студенты несут на экзаменах. Я постараюсь подготовиться поосновательнее, собрав в одну кучку все, что помню по теме. И тогда мы уже сможем обсудить предмет поподробнее, чтобы понять, в какую сторону двигаться и какие ресурсы нам потребны. Что скажете? Мой адрес – Хлебный переулок, доходный дом Митенкова. Он такой каменный, квадратный, со внутренним двором. На втором этаже угловая квартира, мимо дровяника подниметесь по наружной лестнице на галерею – сразу налево. Ну, спросите, если что.

– Хорошо. В воскресенье в… скажем, десять утра, – кивнул ученый, рассматривая набросанные Олегом строки.

– Тогда до встречи, – Олег улыбнулся, поднимаясь, хлопнул Ивана по плечу и вышел.

Какое-то время Вагранов задумчиво изучал оставшиеся от Олега наброски. Школяр, затаив дыхание, смотрел на него.

– Ох, Ванюша… – наконец нарушил тот молчание. – Привел же ты гостя на мою голову! Охранное отделение, а?

– Я же не знал, – мальчик, покраснев, опустил голову. – Он так ругался с директором…

– Ладно, – ободряюще улыбнулся Евгений Ильич. – Ты все сделал правильно. Охранка или не Охранка, марсианин или нет, но если он действительно может сообщить что-то стоящее, то я буду с ним работать. Интересно, зачем он пришел в Промышленное училище? Хотя куда ему еще было идти… Да, в наши дни университет без химического факультета – это позорище, а не университет. Ты, кстати, почему не на уроках?

– Ну… – мальчик вскочил. – Так, выдалась свободная минутка. Я побежал, ага?

– Опять из класса выгнали? – грозно нахмурился Вагранов. – Смотри, озорник, все маме расскажу! – крикнул он вдогонку топочущим по лестнице ботинкам и улыбнулся.

Потом уставился на рисунки на столе и снова нахмурился.

– Послал же бог мне марсианина… – пробормотал он себе под нос.

"Общий вызов элементов Сферы. Трансляция сырых данных. Частичная расшифровка материала по истории Дискретных. Высокий приоритет. Конец заголовка". …Вероятно, холодно-логичные искины сумели бы сохранить традиционную цивилизацию даже в условиях дальних станций, как за несколько столетий до того они сумели дать новую жизнь одряхлевшему человечеству. Потребовались бы долгие столетия медленного накопления ресурсов, увеличения жизненного пространства и роста человеческой популяции, но рано или поздно количество перешло бы в качество. Биологического материала для генерации субстрата на станциях хватало, а запасных тел для новых чоки-компаньонов на складах имелось с запасом. Кроме того, по мере естественной смерти людей тела их чоки-компаньонов после миграции искинов также могли быть утилизированы заново. Однако к счастью ли, к горю ли, но вернуться на традиционные рельсы людям было уже не суждено.

К моменту Катастрофы на Базе-1 "Эдельвейс", обращающейся вокруг Ригеля Кентауруса, старейшей и наиболее развитой инфраструктурно, практически завершился основной цикл исследований, связанных с технологией снятия слепков с биологических психоматриц. Вообще-то помимо собственно изучения тройной звезды Альфы Центавра база специализировалась на экспериментах по перестройке вакуумных структур, которые из-за потенциальной их опасности не рисковали проводить в окрестностях Солнечной системы. Но в свое время административная двойка "Эдельвейса" сочла возможным выделить ресурсы и на другие побочные занятия.

Зародышем лавины, сбившей человечество с традиционного пути, стал выдающийся ум ученого Ройко Джонсона. Рожденный из генетического материала астрофизика Роберта Джонсона и главврача Ольги Лан Цзы, Ройко принадлежал ко второму поколению исследователей. Он родился на "Эдельвейсе" несколько лет спустя после его основания, еще до Катастрофы. В возрасте пятнадцати лет страстно увлекавшийся виртуальными играми юноша поклялся, что обязательно реализует давнюю мечту фантастов, научившись переселять сознание человека в виртуальный мир, где оно сможет существовать бесконечно. В возрасте двадцати лет, блестяще закончив образовательные курсы, заменявшие на станциях школу, он получил специализации в области нейромедицины и физики глубокого вакуума и занялся исследованиями в области нейрофизиологии, вовсю используя новейшую медицинскую аппаратуру, за год до того доставленную с Земли автономным грузовиком.

Если бы не директор базы, вряд ли кто-нибудь позволил бы нахальному мальчишке отвлекать ресурсы на совершенно посторонние занятия. Но директор, понаблюдав за юношей в течение пары лет и проконсультировавшись с знакомыми биологами на Земле, работавшими по схожим тематикам, а также со своим чоки-компаньоном Майей Хоко и чоки-компаньоном Ройко Таланой Бессеровой, дал парню зеленый свет. В результате через десять лет группа нейрофизиологов в геронтологической клинике на Церере, основываясь на разработках Ройко, создала черновую математическую модель установки для снятия слепков психоматриц, а еще через год планировался запуск пробной установки и эксперименты на обезьянах. Исследования приобрели широкую известность не только в научных кругах, но и в средствах массовой информации, и кое-кто уже всерьез поговаривал о присуждении молодому ученому премии Тамира, главной в то время в области биологии.

Катастрофа оборвала исследования на середине. На "Эдельвейсе" даже в первом приближении не имелось ни материалов, ни оборудования, необходимого для конструирования сканирующей установки. Да и про саму тему в первые десятилетия после Катастрофы прочно забыли. Основным вопросом на повестке дня стало банальное выживание людей. Разумеется, каждая база обладала неплохими производственными мощностями, позволявшими обеспечивать себя самым необходимым.

Однако все станции в той или иной степени зависели от регулярно прибывающих с Земли грузовиков. Проще всего оказалось выжить дальним базам – из-за длительного срока путешествия их с самого начала обеспечили гораздо большим количеством синтезаторов и поточных линий, чем ближние базы. Однако всем пришлось срочно расконсервировать, а то и создавать с нуля добывающий флот для сбора и обогащения сырьевых ресурсов в ближайших окрестностях.

Крохотные островки цивилизации не позволили равнодушной Вселенной уничтожить себя. В очередной раз подтвердилась старая мудрость Отцов Слияния, профессора Главачека и чоки Картама, заключивших стратегический союз между людьми и искинами. Холодная рациональность искусственного интеллекта, скрещенная с эмоциональными порывами и озарениями человеческого разума, дала именно тот сплав, который мог успешно сопротивляться энтропии окружающего мира. Через полтора десятка земных лет соединенные усилия всех баз привели к резкому усовершенствованию технологий, позволившему создать полностью независимые от внешних источников системы жизнеобеспечения. К этому моменту человеческое население станций и колонии составляло около шестнадцати тысяч единиц. Из первоначального состава около двух тысяч покончили жизнь самоубийством, погибли в результате несчастных случаев или неизлечимых болезней, около четырех тысяч умерли от старости и около двух тысяч были выращены из имеющегося генетического материала.

Людям больше не грозила гибель от истощения ресурсов. Им, как и ранее, не грозила внешняя опасность. И, как выяснилось, им больше незачем было жить.

Для строительства пространственной катапульты требовались материальные затраты, огромные даже по меркам метрополии. Ни одна станция и за пару веков не имела шансов построить катапульту для запуска судов даже раз в десятилетие. А без нее… а без нее люди осознали себя пленниками баз точно так же, как задолго до того человечество осознало себя пленником Солнечной системы. Столетия путешествий в анабиозе, может быть, и не могли повредить спящим, но куда, а главное, зачем лететь? На другую базу? Только ради того, чтобы сменить интерьер тюремной камеры?

Изначально коллективы станций практически полностью состояли из ученых и технологов с некоторой долей "обслуживающего персонала", к которому относились высококвалифицированные инженеры и техники. И интеллект сыграл с ними злую шутку: когда пропала необходимость в каждодневной отчаянной борьбе за выживание, пропал и смысл жизни. Пропал окончательно, несмотря на все усилия чоки-компаньонов. Типовые системы жизнеобеспечения исследовательской станций были рассчитаны максимум на полторы тысячи обитателей, колонии на Жемчужине – на три тысячи, и даже если все шестнадцать уцелевших баз и колония окажутся забитыми людьми до отказа, это все равно составит не более двадцати семи тысяч человек. А что дальше? Строить новые станции? С имеющимися ресурсами – невозможно: необходимая для этого производственная инфраструктура полностью отсутствует. Создавать инфраструктуру? На постройку только одного орбитального автоматического завода уйдут десятилетия. А сверх того требуются транспортные корабли, монтажные комплексы и тому подобные вещи, вполне естественные в метрополии, но полностью отсутствующие в дальнем космосе.

Потерявших цель людей охватила смертельная апатия…

1 сентября 1905 г. Москва. Хлебный переулок

В комнате стоял полумрак. Оксана сидела в старом жестком кресле у окна, подобрав под себя ноги и, казалось, дремала. Старый халат жены квартирного хозяина бесформенно грудой закрывал ее с головы до пят. Несколько пакетов из магазина одежды – лавки, как их тут называли – валялись на полу нераспечатанными.

Услышав тихий скрип входной двери, она вскинулась, широко распахнув огромные глазищи. Отчетливые армянские черты лица, окруженного копной иссиня-черных волос, заострились от перенесенных волнений.

– Здравствуйте, Олег Захарович, – тихо сказала она.

Олег прикрыл за собой дверь, пересек комнату и присел перед ней на корточки.

– Здравствуйте, Оксана, – тепло улыбнулся он. – Врач сказал, вам нужно по крайней мере неделю безвылазно лежать в кровати.

– Врач… – она медленно повернула голову, безжизненно уставившись в окно. – Что это за место? Вы так ничего и не сказали мне толком. Что за деревня? Почему меня привезли сюда?

– Что вы помните? – поинтересовался Олег. – Я имею в виду – за последние несколько дней? Или нет, не так. Расскажите-ка мне все с того момента, как дела пошли наперекосяк.

Девушка заметно вздрогнула и со страхом уставилась на него.

– Мы ничего плохого не делали! – прошептала она. – Честное слово! Мы… просто встречались, разговаривали… мы не замышляли ничего плохого! Франц… он несдержан на язык, но он хороший парень, добрый, он никогда…

– Оксана! – Олег попытался оборвать ее как можно мягче. Девушка снова вздрогнула и осеклась на полуслове. – Поймите, вас никто ни в чем не обвиняет. Вы не в следственном изоляторе УОД, вас никто не расследует. Ну сами подумайте – стал бы Народный Председатель лично заниматься мелкими шалостями вроде ваших? Я очень прошу – забудьте все свои страхи и предположения. Просто расскажите мне, кто вы, откуда и что помните за последние несколько дней. Ладно?

Он поднялся, взял стул, оседлал его, оперевшись руками о жесткую деревянную спинку, и приготовился слушать. Девушка несколько секунд явно колебалась, но потом вздохнула и принялась сбивчиво говорить.

Этим летом она перешла на четвертый курс Сечки, как студенты на жаргоне называли пединститут имени Сеченова. Вообще-то изначально она собиралась завоевать столицу, поступив в театральную академию и став знаменитой актрисой, но по конкурсу не прошла. Уезжать домой в сонный захолустный Бакряж с его двумя заводами – инструментальным и тракторным – и пустыми магазинными полками страшно не хотелось. Поэтому она, воспользовавшись извечной лазейкой неудачливых молодых людей, косящих от армии, успела перевести документы в пед на наименее популярный среди всех физмат. Училась ни шатко ни валко, сессий не заваливала, но и особыми успехами не блистала, и с тоской представляла себе свою будущую педагогическую карьеру – училкой, распределенной в какое-нибудь сельское захолустье, по сравнению с которым даже Бакряж покажется блистательным центром культуры.

Отличаясь замкнутым необщительным характером, за первые два года она так и не свела ни с кем близкого знакомства.

На третьем курсе все переменилось. Мирей Долохова, которую подселили в ее тесную обшарпанную комнату в общаге взамен отчисленной по собственному желанию соседки, познакомила ее с компанией молодых людей с параллельного потока. Несколько парней и девиц, мокольцев и провинциалов, организовали что-то вроде полуподпольного кружка. Ничего противозаконного – в этом месте Оксана снова испуганно вскинулась, и Олегу пришлось ее успокаивать – магнитофонные джазовые записи, за бешеные деньги купленные у фарцовщиков в темных переулках, наивные рассуждения на политические темы, прогулки по ночной Моколе, пиво и портвейн, уединение парочками в реквизированных на время у товарищей общажных комнатах…

Обычная компания молодых оболтусов, не знающих, чем занять свободное время, и опасно гуляющих по грани, рискуя оргвыводами факультетского воспитателя по общественной работе.

В тот день они впятером сидели на скамейке в вечернем парке, и третьекурсник Франц разглагольствовал о судьбах страны, об искаженных идеалах Народной Справедливости, о зажравшихся котах-чиновниках, связывающих руки молодому Народному Председателю (в этом месте Олег печально усмехнулся). Из рук в руки переходила самокрутка, дурманяще пахнувшая сладким запахом травки, которую тоже принес Франц. Этот разговор уже был далеко за гранью безопасного, и поэтому молодые люди были слегка на взводе, нервно оглядываясь по сторонам. Поэтому когда в конце аллеи появился полицейский патруль, им взбрело в голову переместиться куда-нибудь в другое место. Если бы не их резкий старт, скучающие полицейские, скорее всего, даже не обратили бы внимания на студенческую компанию. Однако сейчас они заинтересовались и попытались приблизиться.

Перепуганные студенты рванули напролом через кусты. Полицейские, уверившиеся в криминале, бросились за ними, одновременно оповещая по рации другие парковые патрули.

Спустя несколько секунд Оксана потеряла остальных. Ветви кустов и деревьев хлестали по лицу, и она, оберегая глаза, не заметила, как осталась одна. Она бежала вслепую, не зная куда, сердце рвалось из груди, легкие горели от напряжения. Треск веток под ногами не давал расслышать, гонятся ли еще за ней, но остановиться и прислушаться она не осмеливалась. И когда под ноги подвернулся особо толстый корень, а навстречу рванулся грязный березовый ствол, она почти обрадовалась, что наконец-то сможет передохнуть.

Пробуждение оказалось ужасным. Память о следующих нескольких днях оставалась словно окутанной густым непроницаемым туманом, в котором изредка проглядывали какие-то пьяные хохочущие рожи, брезгливо кривящиеся полицейские в странной форме, храпящие лошади… Она ела какие-то объедки, что бросали ей в грязных забегаловках, урывками спала на голой земле, несколько раз ей грубо овладели какие-то вонючие оборванные мужчины. Мысли путались, она не могла понять, где и почему находится, а вокруг не было ни одного знакомого места. Почему-то ей казалось, что ее арестовали, и сейчас она находится в колонии, отбывая пожизненный срок… то же чувство, что и в кошмарном сне, из которого не чаешь, как выбраться.

Потом посреди окружающего тумана вдруг отчетливо проявилась фигура Кислицына Олега Захаровича, Народного Председателя Народной Республики Ростания. Ей было все равно, она лишь хотела, чтобы этот кошмар кончился. Она бросилась к этой фигуре… и пришла в себя в этой квартире, в постели с грубыми заштопанными простынями, где в углу чернела дымными потеками по штукатурке печка, а под кроватью стоял ночной горшок.

Выслушав несвязный рассказ девушки, Олег задумался. Как и он сам, она попала сюда в бессознательном состоянии. И у них обоих в первые дни оказался отчетливо затуманен рассудок, вероятно, в результате сильного шока. Следовало проверить еще кое-что. Он поскреб подбородок, поднялся со стула, покопался в платяном шкафу и извлек на свет вычищенные и выглаженные брюки.

– Это ваше? – спросил он, разворачивая их.

Девушка посмотрела на штаны и кивнула.

– Здоровские штанишки, – грустно сказала она. – Франц подарил. Мы с ним… в общем, он хороший друг. У него водились такие вещи. Сама-то я в жизни бы на такие не наскребла, с моей-то стипендией в двадцать пять форинтов…

Олег кивнул.

– Понятно. Думаю, в ближайшее время вам носить их не светит. Не принято здесь женщинам в штанах ходить.

Он аккуратно свернул брюки и убрал их в шкаф. Судя по всему, одежда при переносе в этот мир также оставалась неизменной. Он вернулся обратно на стул, мучительно подыскивая первую фразу для объяснения. Оксана, впрочем, избавила его от колебаний.

– Здесь – это где? – настороженно спросила она. – У вас на даче?

– Здесь – это в другом мире, – вздохнул Олег. – Боюсь, госпожа Шарлот, мы с вами оказались в весьма странном положении. Видите ли…

Пятнадцать минут спустя Оксана все еще смотрела на него с недоверием, но в ее взгляде появилось что-то новое. Выслушав краткое описание новой реальности, она опустила голову и задумалась. Потом передернулась и принялась выбираться из кресла.

– Я хочу увидеть все своими глазами, – твердо заявила она. – То есть… то есть я уже все видела, но я… была не в себе. Я хочу посмотреть еще раз.

– Вы на ногах не стоите, – усмехнулся Олег. – Куда вам идти?

– А я не собираюсь идти, – девушка упрямо тряхнула волосами. – Я собираюсь ехать. На повозке, запряженной лошадьми, раз уж машин нету. А еще я есть хочу.

Она принялась развязывать пояс халата, но, спохватившись, быстро запахнулась и принялась оглядываться по сторонам.

– Э-э-э… господин Народный Председатель? – смущенно поинтересовалась она. – А во что мне одеться?

– Горюшко вы мое, – вздохнул Олег. – Я, между прочим, устал, как собака. Я полгорода сегодня исколесил, а Москва, к вашему сведению, хоть и деревня, нашей Моколе по размерам не слишком уступает. Ладно, сейчас позову хозяйку, она служанку за в магазин за одеждой отправляла. Местная женская одежда на нашу как-то слабо похожа. Только…

– Да? – Оксана настороженно повернулась к нему.

Олег поколебался.

– Видите ли, я представил вас хозяевам как свою сестру, поссорившуюся с матерью и ушедшую из дома к жениху, а жениха зарезали на улице. Оттого-то вы и были не в себе. Думаю, нам лучше придерживаться этой легенды во избежание кривотолков.

Похоже, здесь мораль куда более строгая, чем у нас, и пребывание мужчины и женщины, не связанных родственными узами, в одном помещении и наедине сильно не приветствуется.

– Понимаю… – Оксана задумалась. – Хорошо, учту. Можно теперь…

– Из этого следует, – продолжил Олег, – что нам, как родственникам, неплохо было бы оставить в стороне формальности наподобие "господина Народного Председателя" и обращения на "вы". Тем паче, что я здесь никакой не Нарпред. Кроме того, – он криво усмехнулся, – когда красивая молодая девушка вроде вас обращается ко мне таким образом, я чувствую себя безнадежным стариком. Короче, я предлагаю перейти на "ты" и обращаться по именам. Я Олег, ты Оксана.

Девушка изумленно посмотрела на него, потом медленно кивнула.

– Хорошо… Олег, – скованно произнесла она. – Я… постараюсь не сбиваться.

– Вот и ладушки, – одобрительно кивнул он. – Умница. Отчество и фамилию мы тебе оставим старые, иначе наверняка проговоришься по-первости. Но если станут спрашивать, почему я Захарович, а ты Александровна, скажешь, что сводная сестра.

Понятно?

Оксана снова кивнула.

– Ладно, сестричка, – усмехнулся Олег. – Вон твоя новая одежда в свертках, разбирайся пока. А я пойду посмотрю, кого тебе на помощь позвать. Жена хозяина где-то здесь болталась.

1 сентября 1905 г. Москва.

Большой Гнезниковский переулок – Похоже, он остался сильно недоволен.

Филер, казалось, чувствовал себя не в своей тарелке. Он переминался с ноги на ногу, избегая взгляда начальства. Медников сверлил его тяжелым взглядом.

– Когда ехали от Тубарева в Промышленное училище, он ругался словами, половину которых даже я не знаю, – пояснил Чумашкин. – Что-то насчет зажравшихся и закосневших в своем тупоумии академиков… а дальше про половые акты в извращенной форме. По матушке и батюшке крыл, проще говоря, с применением незнакомых слов.

– Неудивительно, – Медников, казалось, слегка расслабился. – С этими яйцеголовыми общаться – себе дороже. Дальше.

– В Промышленном, похоже, ему тоже своего добиться не удалось. Однако вышел он оттуда не один, а в сопровождении ученика, опознанного позже преподавателями как Ивана Кузьменко, пятнадцати лет, ученика шестого года обучения. Мальчишка – тот еще оболтус, постоянно учителям пакостит, хотя и не по злобе, а, скорее, от врожденной живости. Все Училище ждет не дождется, когда он закончит учебу.

Исключить, однако, побаиваются, поскольку дальше определенной черты мальчишка никогда не заходит, а протекцию пареньку оказывает некий Вагранов, доцент университета, вздорный человек, однако с авторитетом и большими связями в научных кругах. С ним связываться – больно много вони.

– Так, – Медников кивнул. – Понятно. И куда же твой подопечный направился в сопровождении этого Кузьменко? Впрочем, сам могу догадаться – к тому самому Вагранову.

– Точно так, ваше превосходительство, – кивнул штабс-капитан. – Пробыл у него Кислицын около получаса, вышел спокойный и задумчивый, уже без мальчика. О результатах встречи ничего не сказал, только сев в коляску, произнес одну фразу:

"Фифти-фифти", что значит…

– "Пятьдесят на пятьдесят" по-английски, – кивнул Медников. – Значит, у дома ты его высадил и уехал?

– Так точно, – кивнул филер. – Поскольку согласно приказанию его превосходительства Зубатова наружное наблюдение за Кислицыным более не устанавливается, о его дальнейших действиях ничего сказать не могу.

– Понятно, – Медников опустил голову на руки и погрузился в тяжелое молчание.

Потом снова поднял взгляд на подчиненного и покачал головой.

– Сергей – человек умный и проницательный, но иногда, пожалуй, чересчур доверчивый. За то поплатился в девятьсот третьем, за то может поплатиться и сейчас в любой момент. Не нравится мне этот субъект, ох, не нравится. Ты-то сам как Кислицына оцениваешь? Не работает ли на кого из… не знаю даже, из революционеров или совсем наоборот? Что с благонадежностью?

– Не могу знать, – вздохнул Чумашкин. – Он… ему как-то хочется верить, даже если полную чушь несет. Еще он любопытный, как молодой щенок. Давеча на "Манометре" куда только нос не совал! С инженером тамошним, Овчинниковым, за пять минут спелись так, словно с детства друг друга знают. Эти инженеры обычно невесть что о себе воображают, с чиновниками сквозь зубы разговаривают, но этот Кислицына явно зауважал, хотя тот очевидным образом в механике разбирается, как я в балете. На политические темы если и говорит, то в основном слушает. Сегодня меня, пока по городу колесили, об истории дома Романовых да о нынешнем императорском дворе выспрашивал. А с меня какой спрос – я же не профессор истории и не министр двора! Ну, рассказал я ему, что знал, так он головой покачал, пробормотал под нос что-то насчет того, что этого следовало ожидать и что могло быть и хуже, и замолчал.

– Ясно, – Медников кивнул. – Все-таки жаль, что наружку за ним пустить нельзя.

То, что ты ему в гиды приставлен, хорошо, но круглые сутки ты с ним проводить не можешь. Ну ладно. В конце концов, кроме странных историй, за ним ничего криминального пока не водится. Води его по городу, докладывай Сергею и отдельно – мне. Смотри только, обаяние – опасная вещь. Боюсь, очарует он тебя, как и Зубатова.

– Не извольте беспокоиться, Евстратий Павлович, – буркнул филер. – Не первый день на работе. Дело знаем.

– Смотри, – кивнул заведующий филерским отделением. – Ты человек проверенный, надежный, на тебя полагаюсь. На сегодня свободен, только пройди сейчас в архив и проверь, нет ли на Вагранова там дела. Заодно проверь также этого… инженера…

– Овчинникова, – подсказал Чумашкин.

– Во-во, Овчинникова. В памяти у меня по ним ничего не отложилось, но береженого бог бережет. Все, иди.

Штабс-капитан кивнул, щелкнул каблуками, развернулся и пошел к двери, чеканя шаг. Военная повадка в сочетании с официальным чиновничьим сюртуком выглядела до того нелепой, что Медников невольно усмехнулся. Чумашкин служил у него уже год, но все никак не мог до конца отделаться от старых строевых привычек. Наверное, все еще тоскует по своему прежнему мундиру… Ничего, привыкнет. И все же загадочная это личность – Кислицын Олег Захарович. Загадочная и, благодаря своему странному обаянию, потенциально опасная. Интеллигент хренов… Хорошо, что будет под присмотром надежного человека.

Дверь за Чумашкиным мягко закрылась, и Медников выбросил Кислицына из головы.

Через насколько минут предстояла вечерняя поверка, и он сосредоточился, вспоминая детали сегодняшних заданий своим многочисленным подчиненным.

1 сентября 1905 г. Москва

Трактир на Поварской, куда их привез извозчик, и в самом деле оказался весьма приличным заведением. Чистые столы, покрытые скатертями, сосредоточенная тишина, интеллигентная публика и – чудо из чудес в этом мире – электрическое освещение.

Официант – половой? – выложил на стол меню и, подобострастно согнувшись, дожидался, пока посетитель сделает заказ. Пробежав глазами цены, Олег мысленно поежился – за приличность заведения приходилось платить. А ведь еще и чаевые!

Деньги у него пока были, но все следовало присмотреть местечко поближе к дому и не такое дорогое.

Пока Оксана жадно насыщалась, закусывая жареных рябчиков пирожками с визигой и запивая куриным бульоном с зеленым луком, Олег, задумчиво жуя, осматривался по сторонам. В это вечернее, но не слишком позднее время трактир – или, вернее, ресторан? – был заполнен примерно наполовину. Две барышни в сопровождении чопорной тетки сосредоточенно ужинали, опустил глаза в тарелку. Возможно, девицы и были симпатичными, но густые вуали, скрывавшие их лица, не давали возможности определиться толком. Впрочем, всякая охота определяться проходила сразу же после первого взгляда на сопровождающую их брылястую мегеру. Та не носила вуали, и угрожающая мина на ее физиономии, казалось, могла отвадить от подопечных девиц не то что случайного ухажера, но и роту пьяных гусар.

Неподалеку сидели, негромко переговариваясь, трое мужчин в форменных инженерских тужурках. Кажется, знаки на одежде принадлежали местному горному ведомству, точное название которого напрочь вылетело у Олега из головы, но он бы не поручился. Сама идея наряжать гражданское население, пусть и на государственной службе, в форму до сих пор казалась ему странной. Ну ладно – на службе. Но за ее пределами? У него в голове всплыла давешняя сцена на Тверском бульваре: два мальчугана в форме гимназистов немногим младше Вани Кузьменко стояли, понурив головы, а высокий сухопарый дед – тоже в какой-то форме – сурово распекал их. На расстоянии Олег толком не разобрал, о чем речь, но, кажется, дело было в недостаточно начищенных пуговицах в частности и неподобающем поведении на улице в целом. Впрочем, горные инженеры вели себя вполне пристойно, пуговицы на их тужурках блестели начищенной медью, и вряд ли кто-то смог бы придраться к ним по этим пунктам.

Еще в зале присутствовали: представительная дама с мужем (было ясно видно, что именно муж состоит при даме, а не наоборот), седобородый дядька ужасно интеллигентного вида, с бородкой, усами и в пенсне, группа мужчин явно купеческого вида и в заметном подпитии, один из которых носил кумачовую косоворотку, один офицер неопределенного для Олега рода войск, два жандарма в голубых мундирах, сидящие в углу явно наособицу, и тому подобная разношерстная публика среднего достатка.

Доев куриный суп и закусив полюбившимися пирожками с визигой, Олег вытер рот салфеткой и задумался. Визит к Вагранову теперь представлялся ему совсем в ином свете. Он корил себя за несдержанность за язык. Марсианин, надо же! Наткнуться на умного понимающего человека – и тут же выставить себе невменяемым идиотом!

Если доцент отошьет его, останется, вероятно, единственный выход – ехать в столицу и искать поддержки уже там. Авось столичные умники окажутся не такими недоверчивыми и согласятся хотя бы немного подумать над его идеями. Нет, разумеется, худа без добра – путешествие по местной железной дороге должно стать полезным опытом. Но Олег чувствовал, что его мозги явно перегружены деталями незнакомого доселе мира, и еще сильнее их перегружать явно не стоило. Опять же, в Москве он может плести чушь о "Департаменте технического надзора", но пройдет ли этот номер в Санкт-Петербурге? Да и выбираться из-под надежного крылышка Зубатова раньше времени не хотелось. Само по себе удивительно, как такой неглупый и интеллигентный мужик мог оказаться на высокой должности в тайной полиции. Но окажется еще более удивительным, если другие сотрудники Охранки окажутся похожими на него. Исключения, знаете ли, потому и исключения, что крайне редки. Тот же заведующий наружным наблюдением Медников уже куда ближе к образцовому служаке-общаку, чем его прямой начальник. Удалось бы мне сразу найти общий язык с Евстратием свет Павловичем, да еще не подвергшимся благотворному зубатовскому влиянию? Ох, сомневаюсь… Нет, мне страшно повезло, что в этом новом мире я сразу же натолкнулся на Зубатова. Страшно повезло… повезло ли?

Так, а ведь мы опять возвращаемся к основному вопросу: как, собственно говоря, и с какой целью я сюда попал? Может, я все же схлопотал инфаркт и теперь просто брежу на смертном одре? Н-да… Забавный получается бред. Если действительно так, то как приду в себя, сразу переквалифицируюсь из Нарпредов в писатели-фантасты.

Олег сосредоточился и попытался восстановить в памяти всю цепочку событий за последние три недели, с момента осознания себя у загородного трактира. Иногда в дурном сне такое усилие заставляло его вынырнуть на поверхность, в реальность, осознать, что это лишь сон. Но нет, нелогичных перескоков с пятого на десятое в памяти не задержалось, и всплыть на поверхность бреда тоже не удавалось.

Оставалось смириться с тем, что если это и сон или бред, то на редкость реальный, не уступающий логичностью настоящему миру. В таком можно либо жить, либо умереть. Умирать не хотелось. Следовательно, до обретения полной ясности придется барахтаться. Авось из сливок да собьется хоть какое-то масло в качестве опоры для ног…

Движение в зале отвлекло его от мрачных мыслей. Ольга по-прежнему сосредоточенно жевала, хотя уже и не с таким увлечением. Возле входной двери стояли, озираясь, двое мужчин, к ним спешил официант. Один, в форменной куртке, показался Олегу знакомым. Когда тот сделал шаг вперед и лампа осветила его лицо, Олег с уверенностью опознал в нем инженера Овчинникова с завода "Манометр". Второй был ему не известен.

Оглядевшись, новоприбывшие, встреченные приветственными возгласами, направились к группе горных инженеров. Хотя за их столом уже не оставалось места, двое инженеров быстро придвинули второй стол, приставив его торцом. После этого вся компания погрузилась в тихий неспешный разговор.

Олег снова взглянул на Оксану. Та, видимо, уже насытилась, но продолжала жевать – как видно, впрок. Девушка ответила ему вопросительным взглядом. Он улыбнулся ей быстрой ободряющей улыбкой, коротко бросил "Я сейчас", поднялся из-за столика и решительно подошел к инженерам.

– Добрый вечер, Степан Васильевич, – негромко произнес он. – Добрый вечер, господа.

Компания с недоумением воззрилась на него. Потом Овчинников просиял.

– Добрый, добрый вечер, Олег Захарович! – он вскочил из-за стола и с энтузиазмом потряс Олегу руку. – Господа, позвольте представить вам господина Кислицына, старшего инспектора Департамента технического надзора. Федор Федорович, давеча я вам о нем рассказывал. Весьма любознательный и нетрадиционно мыслящий человек.

Второго дня совсем загонял меня по заводу, – он гордо ухмыльнулся, словно гордясь успехами собственного ребенка, – все закоулки облазил.

– Боюсь, не все, – улыбнулся в ответ Олег. – Немало, думаю, осталось. Вы ведь господин Гакенталь, владелец "Манометра"? – обратился он к человеку, которого Овчинников назвал Федором Федоровичем. – Весьма впечатлен вашим заводом.

– Спасибо, – сухо кивнул Гакенталь. – Весьма признателен за высокую оценку.

Степан мне про вас рассказывал. С его слов можно подумать, что вы, хоть и чиновник, в технике разбираетесь не хуже его самого.

Олег рассмеялся.

– Боюсь, и это тоже преувеличение. В технике я полный профан. Гуманитарное образование, знаете ли, не способствует пониманию всяческих железок.

Научно-популярные статьи в "Технологии сегодня" – мой предел.

– Где, простите? – осведомился один из инженеров.

– Э-э-э… – Олег снова проклял себя за слишком быстрый язык. – Выходила у нас в Каменске одно время такая газета пару раз в месяц. Ничего особенного. Федор Федорович, у меня к вам просьба. Не могли бы вы назначить мне в ближайшие дни деловую встречу? На заводе или в ином месте по вашему выбору?

– Сложный вопрос, – задумчиво потер подбородок Гакенталь. – Видите ли, третьего числа, в понедельник, я уезжаю в Тверь. Пробуду там не менее трех дней, значит, раньше следующей субботы встретиться не удастся. Впрочем, завтра суббота, так что я более-менее свободен. Буду ожидать вас в конторе. В какое примерно время?

– Часов в одиннадцать утра, – прикинул Олег. – Нормально?

– Согласен, – кивнул владелец завода. – А что вы хотели обсудить?

– Ну… скажем, я хотел бы поговорить с вами о двигателях внутреннего сгорания.

Знаю, у вас несколько иной профиль – паропроводная арматура, измерительные приборы и тому подобное, но где паровая машина, там и бензиновый двигатель, не так ли?

– Совсем не так, – покачал головой Гакенталь. – По бензиновым двигателям я бы рекомендовал вам обратиться в экипажные мастерские Фрезе в Петербурге. Он самый крупный и, вероятно, после смерти Евгения Александровича Яковлева единственный в России специалист по ним. Впрочем, не советую вам тратить время на эти двигатели.

– Почему? – удивился Олег. – Вы полагаете их неперспективными?

– Видите ли, господин Кислицын, бензиновые и нефтяные двигатели вряд ли когда-то выйдут из разряда игрушек для богатых. Паровая турбина, которая в скором времени вытеснит паровую машину, дает куда больше преимуществ.

– Например? – Олег прищелкнул пальцами. – Не возражаете, кстати, если я присяду?

– Да, разумеется, – спохватился Гакенталь. – Будьте любезны, садитесь. Да простится мне мое любопытство, но ваша спутница за тем столом не заскучает, если мы углубимся сейчас в технические материи?

– А мы пригласим ее сюда! – весело заявил Олег. – Девица она неглупая, посмотрим, может, и она что-то в тему скажет?

Не дожидаясь реакции инженерской компании, он быстрым шагом вернулся к своему столу.

– Оксана, как ты относишься к приятной мужской компании, рассуждающей на технические темы? – поинтересовался он. – Не уснешь за столом?

– Вот еще! – фыркнула девушка. – Я, наверное, на год вперед отоспалась, хватит с меня. А что это за деятели?

– Вон тот, лысоватый – Гакенталь. Владелец завода и, по отзывам, весьма умный и интересный мужик. Рядом с ним сидит его главный инженер, Овчинников. Парень может болтать три часа кряду о паровых машинах и паропроводах, и при этом не выложит и сотой доли того, что знает. Остальных раньше не встречал, но познакомиться недолго. Мне нужно срочно набирать контакты в среде технарей и ученых, и такое везение нужно ловить за хвост. Ну так что? Не заскучаешь?

– Я, между прочим, на физмате учусь, – фыркнула Оксана. – Это как бы они рядом со мной не заскучали!

– Вот и умничка! – одобрил Олег. Он окинул девушку быстрым оценивающим взглядом.

Даже в этом мышино-сером платье она выглядела весьма симпатичной. Ее глаза уже не стекленели внезапно, как в пролетке, словно она уходила куда-то вглубь себя.

Студентка Сечки явно приходила в себя от шока, и компания сейчас ей бы явно не помешала. – Тогда пошли к ним. Только графинчик с водкой прихватить нужно – чувствую, он весьма кстати придется, да и расплатиться нужно сразу. Эй, официант!

За инженерским столом Оксана произвела настоящий фурор. Мужчины, словно по команде, встали и склонили голову. Гакенталь, как самый старший, галантно поцеловал ей руку, и девушка смущенно зарделась. Впрочем, она явно не ощущала неловкости, оказавшись в центре внимания.

В ходе церемонии представления выяснилось, что все трое горных инженеров – Грибов, Пятерский и Завьялов – находились в Москве проездом. Однокашники, они договорились встретиться этим вечером, прежде чем разъехаться по своим делам, а заодно и пообщаться с Овчинниковым, которого хорошо знали по годам учебы. А уж Овчинников притащил с собой и Гакенталя. Грибов и Пятерский отправлялись в Кузбасс, на Судженские угольные копи, а Завьялова ожидали медные шахты Норильска. Молодые люди, включая Овчинникова, распускали хвост перед девушкой, а Кислицын с Гакенталем лишь посмеивались, слушая их оживленную болтовню.

– И что делает Сотников, как вы думаете? – быстрой скороговоркой рассказывал Завьялов. – Везти кирпич или камень для печей – без штанов останешься, а концессия на добычу меди уже получена и оплачена. И вот это пройдоха подает губернатору прошение – разрешить ему построить в Дудинке на собственные деньги деревянную церковь. Дело богоугодное, как не разрешить, верно? Но фокус в том, что в Дудинке уже имеется церковь, причем каменная. И вот, получив разрешение, купчина быстренько строит деревянный храм, а каменный разбирает и из материала делает печи!

Компания взорвалась хохотом.

– Да уж, русский купец всем купцам купец! – пробормотал Гакенталь, утирая слезы.

– В любом деле обманет, без штанов оставит… Да, Олег Захарович, возвращаясь назад, к разговору о паровых и бензиновых двигателях…

Молодые люди притихли, даже Оксана навострила уши.

– Следует заметить, – продолжил заводчик, – что первейшие препятствия на пути развития бензиновых двигателей – это, во-первых, низкая эффективность и, во-вторых, недостаток топлива для них. Паровая машина может работать практически на любом топливе – от угля до дров, а возить всюду с собой бочки с бензином сложно, неудобно, да и опасно. Опять же, масштабы производства керосина в России невелики, равно как и разведанные запасы нефти. А значительная часть нефтяных месторождений расположена в не самых стабильных районах империи. В сегодняшних газетах, например, опять мелькали сообщения, что в Баку и Батуме, где добывается значительная часть российской нефти, неспокойно – турки и армяне снова режут друг друга. Промыслы могут встать в любой момент, если уже не встали. Так что воля ваша, но для массового применения это топливо выйдет слишком редкое и дорогое.

Гакенталь отхлебнул пива из кружки.

– Даже в Североамериканских Соединенных Штатах, – продолжил он, – где апологеты двигателей внутреннего сгорания, кажется, встречаются на каждом шагу, количество бензиновых автомобилей не достигает и половины от общего числа. Ну, а бензиновый двигатель на корабле или железной дороге – вообще нонсенс. Поверьте мне как человеку, съевшему собаку на паровых устройствах, нефть – это совсем не то направление, в котором нужно двигаться.

– Любопытные аргументы, – Олег почесал подбородок. – Однако, думаю, не все так плохо, как вам кажется. Давайте по пунктам. Когда вы говорите о низкой эффективности двигателя внутреннего сгорания, вы имеете в виду двухтактную или четырехтактную конструкцию? Каково октановое число типичного топлива для него?

Сколько цилиндров? Использовался ли угол опережения зажигания и с помощью чего он регулировался? Вообще есть где-то чертежи опытных моделей, чтобы на них посмотреть?

Заводчик озадаченно посмотрел на него.

– Боюсь, на такие вопросы я сходу ответить не в состоянии, – признал он. – Я читал статьи, говорил со знающими людьми, но, боюсь, не на таком уровне…

Однако вы осведомлены в технических вопросах, что совсем нехарактерно для чиновника, а, Олег Захарович?

– Я же говорил, что господин Кислицын весьма нетрадиционно мыслит! – ввернул Овчинников, с гордостью поглядывая на Олега, словно на собственного умненького ребенка.

– Второй аргумент, – Олег словно не заметил ремарки в свой адрес, – насчет недостатка нефти в России и дороговизны керосина, просто не выдерживают никакой критики. Давеча я прочитал в "Русском слове", что под Саратовом сгорел пароход с восьмьюдесятью тысячами пудов нефти, убыток на сто тысяч рублей. Ни за что не поверю, что у "Кавказа и Меркурия" только один такой пароход и что такое общество – единственное в России. Что же до общего недостатка, то вы, Федор Федорович, употребили очень хорошее слово – разведанные. Поверьте теперь уже моему опыту как Нар… – он подавился словом. – Я имею в виду, разведанные запасы нефти – это именно разведанные. Их разведка, как я понимаю, до сих пор не поставлена у вас на поток. При должной настойчивости и масштабных поисках, уверен, вы этой нефти обнаружите столько, что сможете в ней купаться каждое утро. У меня еще не дошли руки серьезно заняться изучением российских нефтедобывающих промыслов, но одни только бакинские разработки, на мой взгляд, весьма перспективны и способны на первых порах обеспечить страну углеводородами.

– Ну хорошо, а доставка нефти, жидкого топлива?

– Нужно создавать инфраструктуру, – Олег пожал плечами. – Трубопроводы, нефтеперегонные заводы, распределенную сеть заправочных станций. У нас… э-э-э… в общем, это не так сложно. Разумеется, потребуются определенные вложения, и процесс развития окажется небыстрым, но в конечном итоге все окупится. С учетом того, что на первых порах для снабжения европейской территории вполне можно пользоваться водными путями, для начала нужно вкладываться в постройку тех самых танкеров-пароходов. Далее их можно будет переоборудовать, заменив работающие на нефти паровые машины дизелями или двигателями внутреннего сгорания. Другой относительно простой и дешевый метод, опирающийся на существующую инфраструктуру, это железнодорожные цистерны. Их, как я понимаю, уже выпускают, так что потребуется всего лишь расширить производство. Параллельно потребуется создавать поточные линии по производству бензиновых автомобилей и открывать бензозаправки, для чего можно привлекать частный капитал…

– Слушая вас, – усмехнулся Гакенталь, – можно подумать, что развитие нефтяных движителей уже дело решенное. Вы, однако, забываете о многом. Я, кажется, уже говорил, что в Батуме и Баку сейчас неспокойно? Нефтедобыча нестабильна, цены на нефть и керосин растут, пароходы уходят в затон раньше обычного. Да и вообще уже скоро конец навигации. Дрова и те в два раза подорожали. И откуда брать деньги на такую… инфраструктуру?

– А вот о деньгах я и хотел с вами поговорить. Но не здесь, а в конторе. Это уже слишком серьезный разговор для ресторана. Пока что, господа, – обратился он к инженерам, – не просветите ли вы меня насчет добычи коксующихся углей в Российской империи?..

Разъезжались по домам уже после того, как часы с кукушкой на стене пробили одиннадцать. Оксана, вопреки своим уверениям, уже откровенно дремала. Загрузив ее в коляску и попрощавшись с остальными, Олег пристроился рядом с ней, назвал "ваньке"-извозчику адрес и задумался. Гакенталь, хотя и суховато-сдержанный, вызывал у него симпатию. Да и ребята-инженеры, молодые, веселые, полные жизни и надежд, ему понравились. Молодые? Да нет, лет по тридцать. Всего на семь-восемь лет младше его самого. Всего несколько лет, но ему кажется – что на целую вечность. Откуда в нем такая накопившаяся усталость?

– М-м-м… – Оксана сонно пошевелилась, устраиваясь поудобнее на тряском сиденье. – Олег… можно спросить?

– Да, конечно, – рассеянно откликнулся Кислицын. – Что такое?

– Откуда ты столько всего знаешь?

– Ну, – Олег пожал плечами, – отовсюду помаленьку. Бензиновые двигатели, например, я со школы помню. У нас была секция картинга, я туда года два ходил, пока не надоело. И на летней практике я немного на автобазе поработал. Тогда гравиходов было еще не очень много, основная масса машин ходила на колесах и на внутреннем сгорании. Считалось, что работа автомеханика для парня – самое то.

Потом, я изредка "Технологии сегодня" и "Химический вестник" почитывал, когда в руки попадались. Любопытные статейки там встречались, даже такому профану, как я, понятные. Наконец, я, когда в Нарпредах ходил, постоянно с разными учеными встречался, про заводам и лабораториям ходил. Эти умники мне так мозги парили, когда финансирование выбивали!.. Волей-неволей хоть что-то да запомнишь. Эй, да ты спишь совсем?

Ольга не ответила. Она тихонько посапывала носом, прижавшись в боку Олега.

Бывший Народный Председатель вздохнул и задумался.

– И почему я в свое время не пошел на экономический? – наконец грустно пробормотал он. 34.01.01.03.0A.12.07.xx.xx.xx. 12.18.19B7568A458 Звезды сияют в глубокой бездонной тьме, словно горящие глаза хищников в ночном тропическом лесу. Звезды собираются в галактики, те – в метагалактики, метагалактики выстраиваются в крупноячеистую сеть, медленно расширяющуюся вместе со Вселенной… Сколько я видел этих плазменных шаров, карликов и гигантов, желтых, белых, голубых, алых, багровых, бушующих в своей вечной ярости или же медленно умирающих от старости, коллапсирующих и взрывающихся! Сколько видел – и все же никак не привыкну. Наверное, человеку, пусть и достигшему почти-божественности, так никогда и не удастся понять и принять бесконечность Космоса, пусть даже он сам научился творить этот Космос в окружающей многомерной пене. Пусть мы можем зажигать и гасить звезды тысячами, но все же нам никогда не удастся сравниться с тем, что Природа, слепая и бездумная, создала без нашего участия.

Это нас и угнетает. Мы можем сколько угодно полагать себя властелинами мира, но подсознательно всегда помним, что все наше могущество каплями растворяется в Великой Пустыне, не обращающей на все наши потуги никакого внимания. Мы научились уничтожать само пространство, но даже если мы сойдем с ума и посвятим все наши силы и весь остаток существования этому занятию, все равно никогда не сумеем хоть как-то существенно повлиять на этот мир. Чем бы дитя ни тешилось…

Может быть, мы действительно не венец развития разумной материи, а просто дети, одинокие дети, заблудившиеся в темном лесу и жалкими кострами пытающиеся отогнать прячущийся за деревьями ночной ужас? Может быть, наша утрата цели – лишь следствие того, что мы сбились с пути? Но когда это случилось? На тогда еще живой Земле, ныне затерянной в пространстве и времени? После Слияния? Или позже, когда после Катастрофы выжившие отчаянно пытались найти способ, как жить дальше?

Когда отказались от недолговечного биологического мозга в пользу твердотельного носителя? Когда заменили твердотельную матрицу энергетическими вихрями? Когда вступили в окончательный и неразрывный симбиоз с искинами? Когда научились создавать параллельные потоки сознания? Или когда приняли Игру как основу своей жизненной философии?

Неужели тот мальчик, Тилос, был прав, отказавшись стать одним из нас? Неужели он увидел в нас что-то, что не можем видеть мы сами? Я с трудом подавляю искушение разбудить его психоматрицу, чтобы задать этот вопрос. Нет, пусть спит. Он сам выбрал свой путь и его завершение, и он заслужил покой.

Уже много часов я терзаю себя подобными мыслями, бросаюсь из огня в полымя, затеваю новые эксперименты, не завершив старые, перемещаясь из одной чужой Игры в другую, наблюдая, выступая в роли бесстрастного, ничем не интересующегося Арбитра и Корректора… Горькая насмешка судьбы: мой давний эксперимент, призванный осветить нам путь во тьме, ответить на десятки незаданных вопросов, привел лишь к тому, что мы еще больше заблудились в чаще, застряли на месте, перестали двигаться вообще куда бы то ни было. Много часов… Огромный срок.

Тысячи и десятки тысяч поколений тех игрушек, что мы создаем для собственного развлечения. Мои шесть с половиной часов возраста… ого, около миллиона циклов в десятичной системе счисления. Для кого-то это могло бы стать поводом для празднования. Хм, забавно. Много часов мы используем двенадцатеричную систему, но старая, десятичная, основанная на количестве пальцев у биологических предков, так до конца и не выветривается из памяти. Атавизм…

Даже такая простая забава, как арифметические подсчеты, приносит некоторое облегчение. Человек отличается от зверя именно этим – абстрактным мышлением, и только его наличие спасло нас, когда-то биологический вид, от гибели и исчезновения подобно другим животным. Но оно же и играет с нами злую шутку, не позволяя различать объективную реальность и выдуманный мир. Возможно, мы уже сошли с ума и лишь полагаем себя нормальными? Что есть норма? Кто ее определяет?

Кажется, я отдал бы большую часть своего могущества за то, чтобы суметь взглянуть на нас со стороны.

"Джао, контакт".

"Джао в контакте. Здравствуй, Майя, бабуся. Как жизнь молодая?" "От птенца слышу, Джа. Как со старшими разговариваешь? Почему почтения в голосе не слышно?" – грозно нахмуренные брови, деревянная линейка, многозначительно постукивающая по ладони.

"Если ты бабушка, то я сверхновая", – символ зубастой ухмылки, густые черные волосы, пробивающиеся из-под седого парика. – "Думаешь, чуть старше, и уже авторитет? Ха!.. Рад тебя слышать, Майка".

"Взаимно. Только… опять ты в такую глушь забрался, что фиг найдешь? Снова от тебя вселенская тоска струится… Когда ты, наконец, повзрослеешь? Не надоело смысл жизни искать?" – деловитый человечек с лопатой усиленно копает яму у подножия огромной горы.

"Ох, Маечка… Ради всего святого, не начинай снова!" "Как скажешь. В конце концов, после одного такого приступа хандры ты изобрел Сцену. Может, и сейчас что новенькое придумаешь?" "Издеваешься… Ну давай, давай, сыпь соль на рану…" – Образ грустной лопоухой рожицы с текущими из глаз струйками слез. – "Однако же никогда не поверю, что ты прискакала именно за этим. Итак?" "Зануда!" – гордо вздернутый носик, громкое презрительное фырканье, взметнувшиеся в негодовании рыжие волосы, стянутые в конский хвост, и тут же – веселый смех звонкой трелью серебряного колокольчика. – "Нет, чтобы поболтать со старой подружкой о том о сем… Ладно, слушай. Я случайно наткнулась на странную штуку. Лови визуальный поток".

Точка восприятия стремительно летит сквозь галактику. Звезды стремительно надвигаются, летят мимо виноградными гроздьями шаровых скоплений, тонут за светящимися занавесями туманностей, выныривают из пустоты за пылевыми облаками словно из засады… Мерцает координатная сетка стандартной метрики. Наконец в центре картинки вспыхивает одинокая желтая звезда. Откат камеры – и ее окружает десяток других звезд, подсвеченных знаками внимания. Еще откат – и уже полсотни меченых огненных шаров кружатся в медленном хороводе. Координатную решетку корежит и комкает, на заднем плане – символ смены метрики. Звезды выстраиваются в идеальную двойную сферу, в центре которой – крохотная желтая искорка, к которой тянутся десятки прямых, как струна, энергетических каналов. Еще откат – и третья сфера окружает вторую, паутина транслирующих каналов опутывает пространство, а центр конструкции наливается багровым: сливаемая туда энергия пульсирует и переливается, проваливаясь в пустоту и исчезая из Вселенной.

"Ничего знакомого не замечаешь, Джа?" "Что?.. Откуда это? Я же стер конструкцию после того, как сбросил Первую модель!" "Ты – сбросил. А кто-то воспроизвел. Только не спрашивай, кто. Способных на это умельцев не более десятка, и всех я уже опросила. Никто не признается".

"Н-да… Ну, милая, умеешь ты ошарашить. Ладно, а на конце канала что? Кто-то решил повторить мой первый эксперимент с надувным пузырем? Но зачем? Давно ведь придумали куда более простые методы".

"Ты будешь смеяться, но на конце канала – ничего значащего. Я проверила.

Примитивный пузырь, накапливающий энергию. Резервуар в чистом виде".

"Бред. Какому идиоту придумалось собирать сырую энергию таким образом? Канал же скоро порвется, и весь резервуар ухнет в никуда. Если только оболочка пузыря не лопнет раньше от квантовых флуктуаций".

"Вот и Харлам мне точно так же сказал. Вы с ним спецы по пузырям, так что я спорить не буду. Однако есть закавыка – в резервуар уходит не вся энергия, даже с учетом потери в каналах. Примерно ноль ноль две расходуется на иные цели".

"И?"

"Сам смотри. Оказывается, звезда – не просто якорь…" Центральная звезда вновь стремительно приближается. Пунктиром вспыхивают планетарные орбиты. Бегут образы – код звезды, массы планет, их периоды обращения, спутники, примерный химический состав коры и атмосферы – там, где она присутствует. Что-то очень-очень знакомое…

"Этого не может быть. Ты меня разыгрываешь".

"Я когда-то тебя разыгрывала?" "М-да. Согласен. Ты по занудливости от меня мало чем отличаешься. Не то что наш любимый Камилл".

"Туше, мелочь пузатая. Да ты не отвлекайся. Что собираешься делать?"

"Я?!"

"А, ну да. Забыла. Я не смогла приблизиться к звезде ближе, чем на три парсека.

Гиперсдвиг просто не работает, мою точку концентрации сознания просто выбрасывает в стандартную метрику на некой границе. А по базовому каналу непрестанно транслируется сообщение. Точнее, даже не сообщение, а один-единственный символ…" "Не томи. Что за символ?" "Твое имя".

Звезды снова мерцают – на сей раз уже не на картинке, а в реальности. Сознание смещается прыжками, то гигантскими, минующими тысячи лет сразу, то мизерными, корректирующими, не более нескольких парсеков. Холодная пропасть гиперсдвига глотает точку концентрации сознания и выплевывает ее уже в другом месте, оставляя ощущение мгновенной смерти. Проекция Майи не отстает, смещается по пятам. Кажется, что излучаемое ей любопытство при желании можно пощупать человеческими руками.

Безымянная звезда выныривает прямо под носом.

"Джао!"

"Да, Майя?"

"Я не могу дальше".

"Странно. Я не чувствую преграды".

"А передачу слышишь?"

"Да. Сейчас слышу".

"Что это такое? Есть идеи?" "Знаешь, рыбка моя, могла бы и сама догадаться. Это же очевидно. Джамта".

Шок, удивление, страх – и тут же смывающее их удесятеренное любопытство.

"Почему ты так думаешь?" "А ты разве не видишь сама? Характерные спектры излучения каналов – именно по ним мы обнаружили джамтан. Особой формы и наполнения вихри, окружающие систему – я подсветил, видишь? – это их система коммуникаций. Во всех восемнадцати точках присутствия джамтан, начиная с собственно Джамты, я видел точно такие же".

"Я… я никогда особенно не интересовалась джамтанами".

"Как и они нами. Мы с Харламом и Твереком убили уйму времени, пытаясь выйти на контакт. Но они так и не откликнулись. Покопайся в Архиве, если интересно, там есть наши отчеты. Вот индекс", – струится длинная цепочка символов. – "Но это было давно. Не менее двух часов назад".

"И сейчас они внезапно зашевелились…" "Не обязательно сейчас и не обязательно внезапно. Конструкция масштабная, но особого внимания не привлекающая, поскольку почти не излучает в пространство.

Она могла существовать необнаруженной очень долго. Однако она рассчитана именно на меня. Сдвинься, пожалуйста, в мою сторону".

Проекция Майи мерцает.

"Не могу. Я же говорила…"

"Еще. Стоп. Теперь я… ага".

"Тебя тоже перестало пускать?" "Нет, просто я разобрался в системе защиты. Она использует для идентификации сигнатуры наших активных сенсорных систем. Моя сигнатура проходит проверку, твоя – нет. Я даже понимаю, как именно блокируется перемещение. Весьма оригинальное решение, но ничего принципиально нового. Обходится элементарно".

"И как же?" "Майя, голубка моя, не пойми меня неправильно, но джамтане поставили защиту с определенной целью. Если они не хотят, чтобы проходил кто-то помимо меня, нет нужды лезть на рожон. Это просто невежливо. Учитывая, что это первый контакт…" "Зануда!" – надутые губки, обиженно повернутая спина.

"Я знаю, что ты меня любишь, подружка", – маленький мальчик победно показывает язык. – "Однако дальше я пойду один. На всякий случай передай Харламу и… пожалуй, Квентору, чтобы вы втроем следили за ситуацией. Дальше распространять информацию смысла пока нет – во избежание глупого ажиотажа".

"Это может быть опасным?" "Майя, по-моему, ты слишком увлекаешься Игрой и чересчур привыкла отыгрывать роли. Это опасно лишь в том смысле, что можно ошибиться и снова потерять контакт с джамтанами на минуты и часы, а то и навсегда. Я принял обычные для сложного эксперимента меры предосторожности, и этого достаточно".

"Тебе виднее. Хорошо, я передам. Мы будем наблюдать. Я оставляю на границе сенсорную точку до конца… эксперимента. Пожалуйста, держи нас в курсе".

"Договорились".

Серия мерцаний. Гиперсдвиг на таких мизерных расстояниях затруднен, однако оказывается, что пространство словно намеренно искривлено для облегчения приближения. Любой сдвиг отклоняется точно к звезде, о чем убедительно свидетельствуют все пять системных якорь-маяков. Планеты на фоне черной пустоты словно искрятся собственным светом – создатели системы будто специально выделяют их. Создатели? Очевидно. Даже если бы система не копировала идеально Солнечную, корректирующие связки просто невозможно не заметить. Пройдут еще многие минуты, прежде чем взаимные влияния тел окажутся увязаны окончательно, и их орбиты можно будет предоставить самим себе. Но… почему все так примитивно… и знакомо?

Дурак. Ответ на поверхности. Вглядись как следует, вытащи на поверхность старые воспоминания. Это та техника, что мы применяли для построения первых Игровых миров. Неумелая, на живую нитку слепленная система, с планетарными телами, удерживаемыми на орбитах только невидимыми тросами свободных вихревых полей – именно так мы лепили себе первые сцены. Теперь методы усовершенствовались, и системы десятого порядка могут быть запущены почти на автомате. Но вот старые ляпы и ошибки снова вытащены на поверхность. Случайно… или намеренно? Что, если я ошибаюсь? Что, если это не джамтане, а всего лишь чья-то шутка? Или просто кто-то тренируется?

Контакт? Слабое мягкое касание в базовом канале где-то на границе сознания, деликатное… и чужое. Нет, это не контакт. Это, скорее, приглашение. Указание на… третью планету. Ну, разумеется. Если джамтане так тщательно воспроизвели Солнечную систему, вполне логично уделить Земле особое внимание. И, кажется, я догадываюсь, что меня там ждет. Но не стоит торопить события…

Вблизи звезды еще легче смещаться. Поставить еще два собственных якоря высоко над плоскостью эклиптики – и перемещение становится легким и естественным.

Мимоходом локализовать планеты в окрустностях псевдотраектории – раскаленно-ледяной шар Меркурия, красный пустынный мяч Марса, мерцающая пустота колец Сатурна… Остальные планеты не по пути, и они все равно неинтересны.

Голубой шар "Земли" важно плывет по своей орбите.

Смещение. Странно. На первый взгляд атмосфера и климат в полном порядке, но наличие биологической жизни минимально, в основном крупные растения. Непонятные малые энергетические структуры, активные и в огромном количестве… и еще одна, крупная и пассивная, куда настойчиво тянет чужой зов. Копия интерфейса, который я применял для работы с Робином в Первой модели.

Подключиться? Мурашки по коже. Похоже, я был несправедлив к Майе. Стандартных мер предосторожности недостаточно. Подставлять под удар проекцию, связанную неразрывными узами с основной сущностью Демиурга – сумасшествие. Вряд ли джамтане желают мне зла. Но мало ли, что они могут напортачить просто по незнанию! Значит… значит… Ох, как давно я не прибегал к фокусу с фильтрованной асинхронизацией! Ну что же, видно, придется вспомнить прошлое.

"Майя!"

"Слушаю, Джа".

"Пожалуй, ты была права. Не стоит рисковать. Я намерен прибегнуть к старому трюку с полным расщеплением личности. Ты ведь у нас эксперт в таких вопросах? Не подсобишь?"

2 сентября 1905 г. Москва

Несмотря на субботу на заводе Гакенталя кипела жизнь. Кирпичные трубы испускали из себя клубы дыма, в цехах суетились рабочие. Через главные ворота в больших пароконных телегах, запряженных такими же большими ломовыми лошадьми, везли какие-то ящики, прикрытые парусиной.

Олег кинул извозчику пятиалтынный, и тот, кивнув, хлестнул лошадей вожжами.

Пролетка быстро укатила, дребезжа на булыжной мостовой, а от конторы уже шел озабоченный Овчинников с выпачканной сажей щекой.

– Здравствуйте, Степан Васильевич, – Олег крепко пожал ему руку. – Как жизнь?

– Так себе жизнь, – тяжело вздохнул инженер, отвечая на рукопожатие и вежливо кивая Чумашкину. – С утра одну из доменных печей останавливать пришлось. Ночной мастер недоглядел, "козел" образовался… Ну, чугун настыл большой чушкой внутри печи. Теперь, чтобы вынуть, придется стенку разбирать. Ладно, вовремя спохватились, а то и "медведь" мог бы получиться. Тогда все, конец печи, полностью перестраивать пришлось бы. На другой домне воздуховод разошелся, рабочего газами обожгло, по счастью, легко. Пару дней дома посидит – и снова на работу. Еще один рабочий, малахольный какой-то, умудрился себе на ногу чугуном плеснуть, когда из ковшика образцы для лаборатории отливал. Доктор говорит, ступню отнимать придется. В общем, прямо не утро, а бедлам какой-то…

– Да уж, – посочувствовал Олег. – Бывает. И я еще тут под ногами путаюсь.

– Ой, да бросьте вы, Олег Захарович, – отмахнулся Овчинников, широко шагая к конторе. – С вами хоть поговорить интересно, все какое-то разнообразие. И Федора Федоровича вы заинтересовали, что редкость. Правда, я все равно не думаю, что ваша увлеченность двигателями внутреннего сгорания к чему-то приведет.

Неперспективная это область…

В контору вошли как раз тогда, когда часы с кукушкой начали бить двенадцать.

Гакенталь сидел за столом и копался в груде бумаг. Его борода сердито топорщилась, он что-то тихо бурчал себе под нос. Рядом на стуле, явно скучая, со скрещенными на груди руками сидел мужчина явно иностранного вида – прямой, как палка, благородно-седовласый, с гладко выбритым лицом, на носу круглыми стеклами поблескивает пенсне, к стулу прислонена прямая трость с серебряным набалдашником.

– Добрый день, господа, – поздоровался Олег.

– Добрый день… – пробурчал в ответ заводчик, явно не желающий выныривать из своих бумаг. – Присаживайтесь, я сейчас закончу. Познакомьтесь, кстати… – Он кивнул в сторону иностранца и умолк.

Овчинников тут же перехватил инициативу:

– Позвольте представить – Шрубель Ганс Генрихович, – сообщил он. – Профессор Высшего императорского технического училища, специалист по всем и всяческим двигателям, работающим на угле, дровах, нефти, керосине и прочих горючих веществах. Рекомендую – большой знаток предмета.

Профессор слегка привстал со стула и наклонил голову, выжидательно глядя на Олега.

– А это Кислицын Олег Захарович и Чумашкин Иван Дмитриевич, чиновники Департамента технического надзора и соблюдения техники безопасности Московской управы.

Олег поразился, как четко инженер оттарабанил название, которое он и сам, наверное, затруднился бы сходу вспомнить.

– Департамент технического надзора? – удивленно переспросил Шрубель, пожимая им руки. – Никогда не слышал про такой.

– Недавно создали, – пожал плечами Олег. – А Высшее техническое – это где такое?

Профессор возмущенно нахмурился, но Овчинников тут же встрял:

– Это недалеко отсюда, в Слободском дворце. Присаживайтесь, господа, сейчас начнем разговор.

Олег улыбнулся Шрубелю, чуть пожав плечами, и сел на предложенный стул.

– Я недавно в Москве, – пояснил он, – все еще не освоился.

– Понятно, – пробурчал тот, – ну, куда ей до столичного Питера…

– Насчет Питера не знаю, не был, а вот в… – Олег запнулся, вспоминая легенду, – в моем Каменске с училищами напряг. Хоть с высшими, хоть с низшими. Прошу прощения за неосведомленность. Федор Федорович, если вам не до сторонних разговоров, может быть, мы перейдем куда-нибудь в другое место, чтобы не мешаться?

– Нет-нет, что вы… – пробурчал Гакенталь, с явной неохотой отрываясь от бумаг.

– Просто бухгалтерия, понимаете ли, наука иной раз похлеще механики. Доверь ее молодежи, – он неодобрительно покосился на Овчинникова, и тот смущенно отвел глаза, – и можно прогореть прямо за месяц. А, ладно! – он решительным жестом смел все бумаги в кучу. – Потом закончу. Приступим. Итак, Ганс Генрихович, вы у нас сегодня главный эксперт, поскольку мы со Степаном Васильевичем в вопросах бензиновых двигателей мало компетентны. Олег Захарович, вчера в ресторане вы задавали мне интересные вопросы. Полагаю, господин Шрубель сумеет ответить на них лучше меня. Итак?

– Сделаем лучше, – Олег аккуратно положил на стол картонную папку, позаимствованную у Войлошникова, для чего специально заехал в Отделение. Можно было без папки, но чертежи под мышкой производили какое-то несолидное впечатление. – Сегодня с утра пораньше я немного поработал карандашиком.

Чертежник из меня никакой, уж извините, но суть понять можно.

Он сунул под нос Шрубелю схему и выжидающе замолчал. Несколько секунд тот скептически разглядывал рисунок и подписи, но внезапно высокомерная скука начисто пропала у него из взгляда.

– Позвольте! – воскликнул он. – Но вот это – это же глупо! – Он ткнул пальцем в непонравившееся место. – Ведь если поджигать смесь до того, как поршень в цилиндре дойдет до верхней точки, вы существенно понизите мощность двигателя!

– Ну еще чего! – обиделся Олег. – Смотрите сами…

Следующих пятнадцать минут они со Шрубелем вели ожесточенную перепалку. Немец горячился, стучал костяшками по столу, пренебрежительно фыркал, но Олег в ответ лишь широко ухмылялся. У него слипались глаза – недосып давал себя знать, но все аргументы Шрубеля разбивались о глухую стену его защиты. Рисунок, столь взбудораживший профессора, почти точно воспроизводил принципиальную схему двигателя трехтонки "Ураган-17", которую давным-давно и в другой жизни изучал с мальчишками в кружке картинга незабвенный Мартин Петрович Заколесников, учитель труда и физкультуры. Его рокочущий сердитый бас и сейчас звучал в олеговых ушах, помогая отбивать наскоки взбудораженного немца.

Наконец профессор сдался. Он еще несколько секунд недоверчиво смотрел на схему, потом, шевеля губами, снова поводил пальцем по подписям и кивнул.

– Да-с, молодой человек, в оригинальности мышления вам не откажешь, – заявил он, вновь приобретая высокомерный вид. – Я все еще не убежден до конца, что эта конструкция заработает, но, определенно, рациональное зерно во всем этом есть.

Однако и слабых мест хватает. Взять ту же электрическую батарею… аккумулятор, вы ее называете?.. да, эта батарея должны обладать большой мощностью. И, самое главное, ее придется очень часто менять. А если она иссякнет в дороге? Двигатель выйдет слишком массивным, и заводить его рукояткой будет очень, очень сложно.

Работы Камилла Фора, конечно, продвинули технику батарей довольно далеко, но…

– Об аккумуляторах – отдельный разговор, – махнул рукой Олег. – Аккумулятор я как-нибудь сварганю, дурацкое дело нехитрое. Хитрость в том, что он разряжается только при запуске двигателя, а вот в движении, наоборот, подзаряжается.

– Позвольте, господа, – встрял Овчинников. – Совсем недавно в одном журнале я читал о работах господина Эдисона. Два года назад он начал экспериментировать с батареями с целью сделать их более компактными как раз для установки на автомобили. И, судя по всему, он продвинулся довольно далеко. Как мне помнится, он применил железо-никелевые батареи на едком калии…

– Ну, вот видите, Ганс Генрихович, – Олег благодарно кивнул инженеру, – все решается. И с перегревом движка как-нибудь разберемся. Поставим водяное охлаждение вместо воздушного, и станет куда легче. Сейчас пусть нас это не волнует. Федор Федорович, вы-то что скажете? Убеждены в работоспособности идеи?

Гакенталь вопросительно взглянул на Овчинникова и, поймав его едва заметный кивок, хлопнул ладонью по столу.

– Так скажем, Олег Захарович: ваша идея не является бредом сумасшедшего, каковых в последнее время развелось, пожалуй что, многовато. Считайте, что вы нас убедили. Попробовать стоит. Пожалуй, я смогу выделить вам небольшую мастерскую и несколько рабочих. Стройте действующую модель. Если заработает, обсудим, как брать патент.

– Строить? – удивился Олег. – Федор Федорович, я прошу прощения, но я видел это несколько по-другому. Я хочу подарить вам эту идею. Вы владелец производства, вам и карты в руки – стройте, испытывайте, патентуйте. Мой интерес здесь – чистое любопытство. Заработает – пожалуйста, извлекайте любую прибыль любыми средствами. Решите выплатить мне как автору идеи вознаграждение – скажу спасибо.

Нет – не обижусь. У меня имеются некие долгосрочные планы сотрудничества, и я с удовольствием еще поработаю с вами. Но – как консультант, не как изобретатель.

– Хм… – Гакенталь нахмурился. Такого поворота он явно не ожидал. – Должен сказать, для меня несколько неожиданен такой… альтруизм.

– Ну, такой уж я человек, – усмехнулся Олег. – Надеюсь, у вас не возникнет финансовых затруднений при построении действующей модели?

– Затруднений с финансами не возникнет, – буркнул заводчик. – С толковыми людьми проблема. Слушайте, Олег Захарович, бросайте-ка вы свой департамент и идите ко мне инженером. Ну сколько вы там получаете, в своей управе? Пятьсот рублей в год? Семьсот? Я три тысячи сразу кладу, а там, глядишь, и еще подымем.

– Увы, – вздохнул Олег. – Боюсь, не получится. Предложение лестное, но я не технарь. Я гуманитарий по образованию, в технике разбираюсь слабо. Идею подкинуть – туда-сюда, а вот с железом возиться – не мое. Да и должность в департаменте дает некоторые возможности, которых нет у инженера. Тем не менее, я намерен консультировать вас по необходимости. Кроме того, НИОКР – это здорово, но…

– НИОКР? – удивился Гакенталь.

– Научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы, – пояснил Олег, в очередной раз проклиная свой несдержанный язык. – Разработка опытных моделей, проще говоря. Так вот, НИОКР – это хорошо, но встает вопрос о внедрении. Вы ведь паропроводной арматурой занимаетесь и тому подобными вещами. Двигатель для вас построить не проблема, но ведь его еще и на колеса поставить надо. А к колесам требуются руль, сиденья, крыша, печка и так далее. Это вам совсем не по профилю.

Опять же, вы не можете бросить все и переключиться на бензиновые двигатели, на них пока просто нет спроса. Следовательно, требуется поддержка других предприятий. Опять же, деньги – зло, но без них никуда. Если вы решите развертывать промышленное производство автомобилей, вам потребуются кредиты. И кто их выдаст? Как у вас с репутацией в банковских кругах?

– Ну у вас и размах, господин инспектор, – заводчик почесал в затылке. – Пришли с голой идеей, а уже про производственный трест задумываться начали. Ну, положим, найдем кого еще подключить. Например, братья Бромлеи наверняка заинтересуются. Они, помнится, для нефтепровода Баку-Батуми насосы с керосиновыми двигателями делали. Опять же, Русский банк их поддерживает, вероятно, и ваше предприятие профинансирует…

– Ваше предприятие, Федор Федорович, ваше, – мягко поправил его Олег. – А что с автомобильным шасси?

– В Москве ничего серьезного в этом плане нет, – проворчал Штрудель. – Так, разные мелкие ремесленники экипажи собирают. А вот в Санкт-Петербурге, помнится, Фрезе в своих мастерских автомобилями серьезно занимается.

– Точно, Фрезе! – просиял Овчинников. – Мы можем ему двигатели поставлять, а он их на свои экипажи ставить будет. Сейчас он каким-то кустарным методом двигатели клепает, с каких-то иностранных вроде бы скопированных. Дрянь двигатели, как я слышал: ломаются, перегреваются…

– Прекрасно, – кивнул Олег, быстро записывая услышанное. – Полагаю, с ними следует поговорить. Значит, так, Степан Васильевич. Чтобы не напрягать лишний раз Федора Федоровича, вы возьмете на себя работы по построению модели. Найдите молодого многообещающего мастера, разъясните ему, что к чему… ну, сами, думаю, разберетесь. Когда закончите вчерне – свяжетесь со мной. Посмотрим, что вышло.

Скажем, месяца вам на это хватит? Плюс еще месяц на доводку и пару недель на непредвиденные обстоятельства наподобие забастовок. Таким образом, к середине-концу ноября ожидаем полнофункциональную рабочую модель и полную документацию. После этого выходим на… э-э-э, как их… братьев Бромлей и их банк с идеей консорциума. Здесь, Федор Федорович, без вас не обойтись.

Параллельно общаемся с Фрезе – ну, это я беру на себя. Надо же, в конце концов, на столицу посмотреть. Вы, Ганс Генрихович, работаете с мастером, назначенным Степаном Васильевичем, помогаете ему знаниями и опытом. Если знаете, кого из коллег по Училищу сможете привлечь, привлекайте смело.

Все трое загипнотизированно кивнули.

– Ну, вот и ладушки, – кивнул Олег. – Я буду периодически наведываться, смотреть, как идут дела. Если понадобится моя помощь, не стесняйтесь. Имейте в виду, господа, экономика – это прежде всего транспорт. Железные дороги – это здорово, но в каждое село их не протянешь. Дело, которое мы делаем, крайне важно для страны, и первопроходцы останутся в истории, это я вам гарантирую. Вопросы есть?

Он осекся, с ужасом поняв, что неосознанно переключился на стиль общения Народного Председателя. Сейчас Гакенталь даст мне по морде за хамство и выбросит на улицу. И будет прав, что характерно. Чего это я здесь раскомандовался? Ой, мама…

Вопреки ожиданиям Гакенталь, однако, не стремился бить по морде и выкидывать на улицу. Вместо того он благосклонно покивал.

– Думаю, все понятно, Олег Захарович, – благодушно сказал он. – Заезжайте только почаще, не бросайте нас.

– Прекрасно, – кивнул Олег, вставая. – Тогда всего хорошего, господа.

Он быстро пожал всем собеседникам руки и вышел, почти выбежал на улицу. Сердце колотилось. Думай, что и как говоришь, придурок, зло ругнул он себя. Иначе плохо кончишь. Ишь, раскомандовался… Ладно, пронесло, и на том спасибо.

Полуденное солнце близилось к зениту, редкие перистые облачка безмятежно висели на голубом небосклоне. Утренняя знобкая прохлада рассеялась, и ветерок рассеянно гонял по мостовой желтые и красные листья. Но в его ласковом дуновении отчетливо сквозило ледяное дыхание надвигающейся зимы. Осень властно вступала в своим права. Олег глубоко вздохнул и покрутил головой в поисках извозчика. Пожалуй, давно следовало прокатиться по Москве и как следует изучить город. И, кстати, надо бы захватить с собой Оксану – ей это тоже окажется полезным. Она уже отошла от шока, но все еще ходила какой-то сонной. Встряска ей определенно не помешает…

Трое оставшихся в конторе какое-то время молча смотрели друг на друга. Первым очнулся профессор.

– Значит, дражайший Федор Федорович, вы утверждаете, что этот человек – чиновник департамента московской управы? – с сарказмом спросил он. – Уж позвольте не поверить. Я за свою жизнь чиновников навидался. Чтобы кто-то из этих st?mpfsinnig Dummpkopfs сумел на равных спорить со мной, да еще и убедить меня?

Фэ! – он ехидно фыркнул.

– Да, – согласился Гакенталь. – Не похож. Совсем не похож. Вы бы видели, как вчера в ресторане он разговаривал с моими знакомыми инженерами об угольной промышленности! О шахтном деле никакого представления не имеет, Кузбасс от Донбасса не отличает, но ведь вопросы о таких вещах задает, о которых даже я ни сном ни духом…

– И как на днях лазил по нашему заводу, это тоже видеть надо, – задумчиво добавил Овчинников. – Любопытный, как щенок, но явно на производстве не впервой.

Аккуратен, в опасные места сам не лезет, головой зря не рискует. Каску попросил – нет, вы только подумайте! Каску, как солдат! Смешно на первый взгляд, но если подумать… Нет, господа, тут дело нечисто. Не бывает таких знающих чиновников, умеющих к тому же слушать и понимать.

– Почему же, бывают иногда, – не согласился Гакенталь. – Но отнюдь не в управе.

Он уже не мальчик, в его возрасте и с его умом уже либо высоких чинов достигают, либо с государственной службы уходят благодаря проискам завистливого начальства.

Да и тон его… командирский, причем неосознанно-командирский, словно и мысли не допускает, что могут не согласиться… Вот министром я господина Кислицына очень хорошо себе представляю, тем паче командует он соответственно. А инспектором городской управы – нет, не представляю.

– Шпион? – полуиронично-полусерьезно осведомился инженер.

– Тогда я папа римский, – хмыкнул заводчик. – Да пусть хоть шпион, мне все равно, если такие идеи дарит. Жаль, что в инженеры ко мне не пошел. Подучили бы, и был бы тебе, Степан, достойный товарищ. В наше время, когда все только о политике и думают, толковые люди ох как редки. Жаль…

– Откуда он взялся, такой умный и проницательный? – осведомился профессор, тяжело поднимаясь на ноги. – В Санкт-Петербурге не был, Москву не знает…

Каменск – это где?

– Он сказал, что где-то в Екатеринбургском уезде Пермской губернии, – пожал плечами Овчинников. – Екатеринбург я знаю, это промышленный город на Урале. А вот про Каменск не слышал никогда. Ну, мало ли в России небольших городов? Но тут я нашему Олегу свет Захаровичу совершенно определенно не верю. Чтобы в захолустье нашелся человек с подобным уровнем знаний?

– В общем, темна вода во облацех, – задумчиво подытожил Гакенталь. – Но разве нам это важно? Что думаешь, Степан? Управишься с двигателем за два месяца, как наш гость предположил?

– Управлюсь, – твердо кивнул инженер. – Надо только прикинуть, кого из мастеров на это дело поставить. Надежный должен быть человек, не пить, политикой не интересоваться. И с толковыми рабочими тоже туго.

– Ну, найдешь кого-нибудь, – хмыкнул заводчик. – Чай, немаленький у меня завод, людей хватает. И присматривай самолично.

– Сделаем, Федор Федорович, – твердо кивнул Овчинников. – Обязательно сделаем.

– Как идет подготовка к восстанию?

Говорящий был хмур и лаконичен. С раннего утра у него болела голова и текло из носа, и больше всего ему хотелось выпить полстакана водки с перцем и закутаться в одеяло у себя на кровати. Но долг не позволял ему пренебречь таким важным делом, как очередное собрание. Особенно сейчас, когда успех уже был рядом, рукой подать… Он обвел взглядом сумрачную комнату, забитую народом, – на сей раз для проведения встречи избрали местом одну из подсобок Трехгорной мануфактуры. – Товарищ Черномордик?

– Рабочие настроены правильно, – не менее хмуро откликнулся тот, к кому обращались. – Особенно распространено понимание ситуации на орехово-зуевских мануфактурах. Впрочем, в городе тоже процент сознательных товарищей достаточно высок. На нашей стороне не только рабочие, но и революционные студенты, и даже некоторые фабриканты наподобие Шмита.

– То есть мы определенно можем рассчитывать, что в нужный момент мы сможем вывести людей на улицы? – уточнил председатель собрания.

– Да, товарищ Худой, – согласился товарищ Черномордик, в обычной жизни носивший фамилию Ларионов. – Люди готовы, боевые дружины сформируем в течение одного-двух дней после сигнала. Дело только за самим сигналом. Ну, и за оружием тоже.

– Хорошо, – кивнул председатель. – Товарищ Николай Матвеевич, что вы можете сказать об оружии?

– С оружием проблем не будет, – нехорошо усмехнулся тот. – Револьверов у нас хватит, чтобы пол-Москвы вооружить. Взрывчатка также запасена, спасибо товарищу Ильину из эсэров и продажным интендантам Московского гарнизона. Иногда у меня возникает впечатление, что самодержавие в России прогнило настолько, что и усилий особых не надо – только пальцем толкни, и само рухнет.

– Рано торжествуете, товарищ, – холодно оборвал его председатель. – Не одного нашего соратника подвела излишняя самоуверенность. Самодержавие прогнило, но сопротивляться будет до последнего. Борьба ожидается долгой и кровавой.

Человек, известный под партийной кличкой "Николай Матвеевич", лишь пожал плечами.

– Значит, станем бороться и проливать кровь, – пробурчал он. – Не впервой.

– Не сомневаюсь, – председатель сухо кивнул и громко высморкался в уже изрядно промоченный носовой платок. – Товарищ Седой, что насчет винтовок?

– С винтовками пока туго, – виновато пожал тот плечами. – Есть у нас выходы на заводчиков через товарищей за границей, но плохо дело идет. Подозрительные какие-то эти сволочи, все выспрашивают, что да как. Самая реальная зацепка – торгуем у одного пройдохи во Франции два вагона ружей. Где он их украл – непонятно, но явно украл, а не купил. И все равно жмется, цену ломит, не продает.

– Плохо, – вздохнул товарищ Худой, – очень плохо. С одними револьверами против конных и пушек не повоюешь. Ты уж, Зиновий, постарайся как-нибудь вывернуться. К началу ноября, кровь из носу, винтовки должны быть в городе. Если денег потребуется больше – скажи, придумаем что-нибудь. Тут один богатый старовер нашелся, нынешнюю бесовскую власть ненавидит хуже самого черта. Тоже прижимист, злодей, но видно, что денег у него выпросить можно.

– У еврейских купцов денег водится куча, – заявил тот. – У них шукать надо.

– Еврейские купцы по части прижимистости староверам не уступают, товарищ Леший, – скривился председатель. – Им что, они уже и так хорошо устроились. Их нынешняя власть по большей части устраивает, особенно после весенних послаблений.

Говоришь с таким вот купчиной и не знаешь – денег даст или же в полицию побежит заявлять. Вот молодежь голоштанная, местечковая, все правильно понимает, но с них и грош взять стыдно.

– Натравить на них черную сотню, чтобы погромили чуток – сразу правильный взгляд на жизнь выработают, – зло прорычал Литвин. – Как о боге своем иудейском в иешивах рассуждать – само красноречие, а как до дела доходит…

– И без нас их громят порядочно, – вздохнул председатель. – Сам знаешь. Да только от коровы битьем молока не добьешься. Но не будем отвлекаться. Если у тебя есть предложения, как добиться от еврейских, а заодно и от всех прочих купцов денег, с удовольствием выслушаю тебя после собрания. С учетом того, что "Бунд" скомпрометирован сотрудничеством с Охранкой. Товарищ Леший! Как дела с листовками?

– Полиция разгромила одну типографию, – пробасил тот. – Ту, что товарищ Южин курировал. Через Южина, наверное, и вышли на нее. Но еще три работают бесперебойно. С листовками проблем не будет. Товарищи Киска и Мимоза, опять же, помогают чем могут, хотя и на нелегальном положении.

– Хорошо, – кивнул председатель. – Кстати, раз уж речь зашла о Мимозе. А что, товарищ Фрей и иже с ним из Женевы ничего не передавали, никаких инструкций?

– Товарищ Фрей, – в голосе говорящего отчетливо зазвучал сарказм, – из Женевы ничего не передавал, кроме призывов и лозунгов. Товарищу Фрею, как и прочим из его компании, давно нет дела до реальной работы в России. Он хорошо устроился там, на заграничных хлебах, трещит языком на каждом углу, статейки в газеты пописывает, перед эмигрантами выступает, клички себе придумывает одну за одной и ни хрена не делает. Все у него "архинужно" и "архиважно", – он так умело передразнил ульяновский выговор, что многие засмеялись, – а толку ноль. Добро же им там съезды устраивать, от оппортунистов отмежевываться! Это куда веселей, чем под пулями царских сатрапов революцию устраивать. Но вот попомните мои слова, если выгорит у нас дело, он-то потом и окажется главным во всем! А мы – так, сбоку припека.

– Не кипятись, – примирительно произнес председатель. – Они там тоже нужное дело делают.

– Это Троцкий в Питере нужное дело делает, – сплюнул на пол Доссер. – Почему он в апреле не побоялся в Россию сунуться? Тоже, чай, сейчас нелегал. А благодаря ему Советы там такую силу забрали, что даже правительство их боится. Столичная полиция по струнке ходит! Эсэры, хоть и неправильной идеологии придерживаются, тоже полезны, тоже свои люди, всегда договориться можно. А эти… болтуны заграничные… порвал бы своими руками! Вон, товарищ Седой только что о проблемах с винтовками рассказывал. Это из-за тех языкастых у нас проблемы, а не из-за прижимистости заводчиков!

– Ладно, ладно! – успокаивающе поднял ладони председатель. – Не о том сейчас речь. Итак, товарищи, настало время, наконец, прейти от накопления сил к активным действиям. Жандармы идут по нашим следам, и тянуть нельзя. На сегодня утвержденный план таков. В конце сентября – начале октября организуем серию забастовок на всех московских железных дорогах, начиная с Николаевской. Отрезать Москву от Питера крайне, жизненно необходимо. Параллельно товарищи из других мест – в Казани, Горловке, Сормово и так далее – тоже начнут забастовки на железных дорогах и предприятиях. Параллельно пошлем людей по городу обходить мастерские и мануфактуры и разъяснять важность забастовок, призывать бросать работу всех без исключения. В течение месяца мы будем последовательно подрывать устои царизма, разрушать его местные структуры и распылять жандармов и войска по всей территории страны, после чего перейдем к открытой вооруженной борьбе.

Восстание в Москве и Питере назначено на начало ноября, на местах к нам присоединятся по нашему сигналу. Стянуть войска на защиту сатрапии генералы уже не успеют. На то, чтобы окончательно свергнуть царское правительство, потребуется неделя, максимум две, после чего власть по всей стране должна перейти к рабочим Советам.

– Гладко было на бумаге… – хмыкнул кто-то.

– Дорогу осилит идущий, – возразил, пожав плечами, товарищ Худой. – Когда-то все равно надо делать первый шаг. Власть сатрапов сейчас ослаблена позорным поражением в японской войне, войска деморализованы, и лучшего шанса у нас не появится еще долго. Давайте еще раз обсудим детально, на кого какие задачи возложены…

3 сентября 1905 г. Москва. Доходный дом в Хлебном переулке

– Но почему гости именно сейчас? – грустно спросила Оксана. – Посмотри, какая я уродина стала. Даже одеться толком не во что, не говоря уж про гостей.

Она присела на лестничную ступеньку, подперла кулачком подбородок и жалобно взглянула Олега. Тот, голый по пояс, мужественно примеривался к ведру с по-осеннему холодной водой, и в ответ лишь хмыкнул.

– Ты еще от шока не отошла толком, – ответил он. – Тебе бы, по-хорошему, лежать нужно в постели, а не гостей принимать. Да и не гости это, так, деловое свидание. Мы даже к нам подниматься не станем, здесь, во дворе пристроимся. Так что сейчас тебе стоит забраться в постельку и подрыхнуть еще пару часиков.

Завтра вот свожу тебя к Болотову в клинику, посмотрит он тебя, капли пропишет.

Заодно и меня проверит. Знаешь, он все еще сомневается в моей нормальности. Хотя после твоего появления, похоже, начал подозревать, что все это какой-то странный розыгрыш со стороны Зубатова. По крайней мере, я так понял по некоторым его словечкам, когда он тебя осматривал.

– Болотов – это кто? Тот смешной дядька-врач в круглых очочках и с козлиной бородкой? – она подставила лицо под холодные лучи утреннего солнца и зажмурилась.

– А ты откуда знаешь? – удивился Олег. Собравшись с духом, он плеснул на себя пригоршней воды из ведра и зашипел от холода. – Ты же… ф-ф-ф, холодно-то как!.. в отключке валялась. Или нет?

– Ну, что-то сквозь туман прорезалось, – вздохнула Оксана. – А Зубатов? Это кто?

– О, выдающаяся личность, – Олег поднял палец к небу, продолжая растираться другой рукой. – На полном серьезе – выдающаяся. Я с ним не так долго дело имею, но харизма у мужика потрясающая. И подчиненные уважают, и враги, судя по газетным заметкам, тоже. Уважают и побаиваются. Он здесь вроде моего Пашки…

Бирона, я имею в виду. Или Шварцмана. Начальник канцелярии, только на городском уровне. Директор Московского охранного отделения, в просторечии – Охранки.

Политический сыск, слежка и все такое. Я еще не до конца понял, в каких отношениях он находится с жандармерией, которая что-то вроде нашего Управления Общественных Дел, но, кажется, жандармы к нему очень даже прислушиваются.

– А нас эти… жандармы к ногтю не возьмут? – Оксана напряглась. – Ну, я имею в виду, появились неизвестно откуда, без документов, без денег, чушь какую-то несем…

– Расслабься, – Олег снова плеснул на себя холодной водой и принялся яростно растираться ладошками. – Ой, мама… Похоже, не вовремя я решал закаляться начинать! У них здесь с этим куда проще, чем у нас. Паспорта обычно выписывают, только чтобы за границу выезжать, да и то не всегда. Крестьянам староста иногда выписывает бумагу, когда они из деревни в город едут, но большинство людей и не знает даже, что это за зверь такой – паспорт. Впрочем, нас Зубатов прикрывает, так что у нас в любом случае проблем не будет. Где это клятое полотенце?!

– Прикрывает? – Оксана опять сгорбилась и подперла подбородок кулаком. – Интересно, зачем это ему? Опять какая-нибудь подлянка выйдет. Одэшник – он и в Сахаре одэшник. Решит, что мы шпионы засланные, и засунет в тюрягу.

– Не должен… Ой, да что же это так холодно? Ну почему у них еще горячий водопровод не изобрели, а? Деревня, блин, а не вторая столица!.. У них здесь вообще какой-то инфантильный мирок. Жизнь, похоже, еще не била. Политических под честное слово выпускают, едва ли не самое страшное наказание – ссылка в провинцию. Чтобы в трудовую колонию попасть, на каторгу по-местному, нужно душегубство совершить – пристрелить там кого или бомбу бросить. Про секретность едва слышали, архивы дел – вон, зайди во флигель Охранки да руку протяни, никто и не подумает остановить. Я сколько копался, и никто и бровью не повел: зашел незнакомый мужик, значит, так надо. Есть, правда, еще и закрытая часть архива, там строже, но и открытой вполне хватает, чтобы сделать выводы.

Он снова плеснул на себя холодной водой, зарычал и принялся поспешно растираться полотенцем.

– Борцы за свободу в чиновников бомбы бросают, ни в чем не повинных людей, рядом оказавшихся, в клочья рвут, но повесить их – боже упаси, как здесь говорят.

Сразу вся прогрессивная общественность на дыбы встает. Вон, рассказывали мне: в Санкт-Петербурге – это столица местная – лет двадцать назад какая-то девица в градоначальника стреляла – это как у нас Наместник Нарпреда, только не Нарпреда, а императорский. Обиделась, что ее дружка розгами за что-то выпороли. Убить не убила, но пыталась честно, ранила сильно. Думаешь, посадили? Ха! Как бы не так!

Оправдали – у нее, видите ли, оправдательный мотив имеется: благородное возмущение. Гуляй, милая, стреляй в кого хочешь и дальше. Детский сад, штаны на лямках, честное слово!

Он закончил растираться и торопливо набросил на себя халат.

– Так что не волнуйся – никто нас к ногтю брать не будет. Отойдешь маленько от шока – будем думать, к какому делу тебя пристроить. Или, – он подмигнул, – не хочешь к делу?

– Я спать хочу, – пожаловалась девушка. – И голова болит.

– Вот и славно, – одобрил Олег. – Сейчас компания химиков припрется, мы во дворе посидим, а ты в дальней комнате ложись и спи. Тебе это полезно. Сказать хозяйке, чтобы принесла что-нибудь?

– Не надо, – Оксана сонно прикрыла глаза. – Сама скажу, если что.

– Как знаешь. Может, по лестнице помочь подняться?

– Ну уж спасибо! – девушка метнула в него неожиданно огненный взгляд. – Неужто я, господин Народный Председатель, полной инвалидкой выгляжу?

– Инвалидкой – не инвалидкой, а рожица после вчерашней поездки по городу у тебя квелая, милая моя, – Олег насмешливо прищурился. – Ну ладно. Твои похороны, если что. Ох, зря я тебя с собой всюду таскаю…

В этот момент скрипнули ворота, и во двор вошла небольшая группа. Первым шел Вагранов. За ним гуськом следовали еще трое. Олег помахал им.

– Доброе утро, господа, – жизнерадостно приветствовал он гостей. – Рад видеть вас. Вы, правда, немного рановато, я не успел переодеться.

– Ничего страшного, – кивнул ему доцент, приподнимая круглую шляпу, смешно называвшуюся котелком. Прочие последовали его примеру. – Мы подождем, пока вы приведете себя в порядок. Признаться, ваши идеи настолько заинтересовали моих товарищей, что они примчались ко мне ни свет ни заря. С трудом удержал их от того, чтобы явиться к вам на рассвете. Знакомьтесь. Бисеров Константин Евгеньевич, преподаватель физики Императорского высшего технического училища.

Грузиков Алексей Болеславович, преподаватель механики Московского промышленного училища. Бархатов Кирилл Геннадьевич, ассистент Московского промышленного училища…

– И исключенный за политические взгляды студент медицинского факультета Казанского университета, – перебил его юноша лет двадцати с жидкими усиками на верхней губе и вызывающим взгнлядом.

– Это случается, – Олег неопределенно шевельнул бровями. – Приятно познакомиться, судари мои. Кислицын Олег Захарович, инспектор городской управы.

Это – Оксана Александровна, моя сводная сестра. – Оксана попыталась встать, и он поспешил подхватить ее под локоть. Та, уцепившись за его плечо неожиданно сильными пальцами, бледно улыбнулась гостям. Олег заметил, что во взгляде Вагранова неожиданно появилось удивление. Ах, да – я же сказал ему, что я инопланетянин. И кто меня за язык тянул? – Она недавно перенесла тяжелую болезнь и еще не оправилась до конца.

– Очень приятно познакомиться, мадемуазель, – поспешно сказал отставной студент, окидывая девушку заинтересованным взглядом, и Олег ощутил внезапную вспышку ревности к этому молокососу. – Надеюсь, что вскоре ваше болезненное состояние пройдет, и мы будем иметь честь лицезреть вас на наших встречах.

– Обязательно будете, – усмехнулся Олег. Ревность прошла так же внезапно, как и возникла, и он даже удивился себе: что же это он как мальчишка… – Пока же вы можете совместить приятное с полезным и помочь Оксане Александровне подняться по лестнице в ее комнату.

– С превеликим удовольствием, – согласился Бархатов, и прочие мужчины обменялись понимающими ухмылками. Он подошел к крыльцу и предложил девушке свернутую кренделем руку Оксана громко фыркнула, но от помощи наглого юнца не отказалась. Более того, когда они скрывались в дверях, Олег успел заметить на ее лице благосклонную улыбку.

– Наш пострел везде поспел, – прокомментировал Бисеров. – Ни одной юбки не пропускает, а?

– Дело молодое, – улыбнулся Вагранов. – Ну что же, Олег Захарович, где станем общаться?

– Есть два варианта, – задумчиво поскреб подбородок Олег. – Или у меня наверху, или прямо здесь, во дворе. Лучше здесь. Вон, под кленом столик вкопан. Его вообще-то под питье чая задумывали, но и на бумажках почеркаться тоже можно.

Какие будут мнения?

– Что ж, можно и за столиком, – задумчиво пробасил Грузиков. – Погода не по-осеннему погожая, грех такую упускать, в доме прятаться. Вот зарядят дожди да снег – тогда под крышей насидимся. Я за столик!

– Столик так столик, – пожал плечами Вагранов. – Заодно и чайку можно приказать.

– Сделаем, – кивнул Олег. – Только, господа, я все же переоденусь. Как-то зябко в халате, да еще и после ополаскивания.

Наверху он мягко, но решительно выставил из своих комнат отставного студента Бархатова, что-то куртуазным шепотом втиравшего Оксане, и проследил, что девушка отправилась в постель. Затем Олег быстро переоделся – он уже научился довольно ловко управляться с этими дурацкими жилетами, запонками и подтяжками – прихватил несколько листов дрянной писчей бумаги и карандаш и через две ступеньки сбежал вниз. Пришлая компания расположилась за столиком, рядом на старом пне хозяйская жена раздувала сапогом самовар.

После того, как он быстро повторил то, что уже рассказывал Вагранову, гости набросились на него с вопросами. Уже через пять минут у него сформировалось стойкой дежавю – казалось, что он вновь оказался в родном университете на экзамене у строгой комиссии. Хорошо хоть двоек тут не ставят, – невесело подумалось ему. Впрочем, вытащили из него на удивление много. Олег и не подозревал, что зазубренные в далеком десятом классе сведения о добыче и перегонке нефти, о пластических массах и тому подобной малозначащей ерунде до сих пор сидят где-то глубоко в памяти.

– Да как же можно проводить синтез в смеси этилена и кислорода, да еще под давлением в сотни атмосфер, да еще и при нагреве! – горячился Грузиков. – Ну сами подумайте, господа, ведь взорвется же так, что и места мокрого не останется! И вообще – как вы намереваетесь получить эти сотни атмосфер, скажите на милость? Где в Москве, да и вообще в мире, вы найдете такие аппараты?

– Чтобы взорвалось, нужно открытое пламя, – возразил ему Вагранов. – А емкости все равно нужно делать герметичными. И с давлением можно что-нибудь придумать.

Вон, фон Пехманн же получил свой полиметилен безо всякого давления, только нагреванием.

– Ну хорошо, а где мы возьмем триоксид хрома в качестве катализатора? – встрял Бисеров. – Господа, вы хотя бы представляете себе цепочку, необходимую для получения просто чистого хрома из хромистого железняка? Это процесс, включающий шесть стадий, включая сплавление его с кальцинированной содой и восстановление алюминием – а алюминий стоит на вес золота!

– Неправда ваша! – возразил уже Бархатов. – Можно просто нагреть хромистый железняк с коксом и получить смесь железа и чистого хрома. Наверняка их можно как-то разделить безо всякого алюминия. Мне-то тут другое непонятно: каким образом можно получить триоксид хрома? Ведь для этого требуется валентность шесть, а у хрома она, как известно, три!

– Это как раз не проблема, – веско вставил Вагранов. – Известны случаи, когда разные элементы в разных ситуациях проявляют разную валентность. Тот же азот в оксидах…

После этого разговор ушел уже в такие дебри, что Олег окончательно перестал что-либо понимать. Временами кто-то из спорщиков порывался что-нибудь у него спросить, но, наткнувшись на оловянный взгляд и беспомощное пожимание плечами, только махал рукой и вновь принимался спорить с товарищами, изредка прихлебывая чай из граненого хозяйского стакана.

Примерно час спустя, когда Олег уже начал откровенно зевать, а кипа бумажных листов, исчерканных и смятых, грозила разлететься по всему двору от малейшего дуновения ветра, спорщики, наконец, иссякли.

– Да уж, господин Кислицын, – отдуваясь, заявил Бисеров. – Ну и подбросили же вы нам идейку. Очень интересную идейку, надо сказать. Теперь, по крайней мере, понятно, что за вещество обнаружили фон Пехманн со товарищи. Однако, должен заметить, все это лишь игра ума. Для проведения опытов необходимо оборудование и материалы, которых у нас нет. Или деньги на их приобретение, которых, увы, тоже нет.

– Это будем решать, – рассеянно пробормотал Олег. Последние полчаса он как раз прикидывал, к кому из заводчиков можно обратиться на предмет экспериментальной площадки. Выходило, что его скудных знаний, собираемых по крупицам из газет и обмолвок соседей по Охранному отделению, явно не хватало. Опять придется обратиться за советом к Гакенталю или же к Зубатову. Ох, лопнет у кого-нибудь из них терпение… – Предоставьте список необходимого оборудования, а также примерную смету. Подумаем, что можно сделать.

– Ого, – уважительно присвистнул Бархатов. – Вот это деловитость! Все бы чиновники так себя вели, глядишь, и не пришлось бы… – Он осекся. Вагранов метнул на бывшего студента странный взгляд, но промолчал.

– И все же, Олег Захарович, – с жестким прищуром спросил Грузиков, – откуда у вас такие знания? Оборванные, беспорядочные, бессистемные, но весьма богатые, особенно с учетом того, что вы в данной области явный дилетант? Я не хочу вас оскорбить, мы все, здесь собравшиеся, более-менее любители, но ведь вы в иных областях знаете меньше, чем гимназист-пятиклассник! Евгений Ильич делал загадочное лицо, уверяя, что все само собой разъяснится, но ведь не разъясняется никак. Не хочу показаться навязчивым, но, возможно, люди, от которых вы все это узнали, могли бы рассказать куда больше, чем вы.

– Могли бы, – согласился Олег. Ага, значит, Вагранов про марсианскую версию им ничего не рассказал. Молодец, мужик, имеет понятие о том, как лишнего не болтать. – Более чем вероятно, что могли бы. Беда в том, что связаться с ними сейчас никак не удастся. Господа, я вас очень прошу – не надо задавать вопросов на этот счет. История долгая, вполне себе невероятная, так что для нее сейчас не время и не место. Как-нибудь потом, когда мы с вами познакомимся и сработаемся получше, я ее расскажу. Сейчас же… не стоит.

– Воля ваша, – кивнул преподаватель промышленного училища. – Воля ваша. Ну, так что же? Каковы дальнейшие наши планы?

– Ваши планы, – поправил его Олег. – Боюсь, по технической части я вам ничем больше помочь не могу. И так рассказал в два раза больше, чем помнил, – он усмехнулся. – Все, что могу сейчас сделать, это посодействовать по организационной части. В течение… ну, скажем, недели жду от вас список оборудования и материалов, а также смету по начальному этапу экспериментов.

Особо не увлекайтесь – придется убеждать фабрикантов в целесообразности этого дела, и большие суммы их просто отпугнут. Потом, когда дело дойдет до внедрения и экономический эффект станет более очевиден, с деньгами станет полегче. Но до того еще дожить надо.

– Может, сразу организовать товарищество на паях? – пробормотал Бисеров.

– Это уже вам виднее, – усмехнулся Олег. – Для меня эти товарищества – темный лес. Пока же, господа, разрешите откланяться. Воскресенье все же, нужно и отдыхать иногда.

Компания поспешно поднялась из-за стола и раскланялась с Олегом. Вагранов сгреб со стола бумажки, свернул в трубку и сунул за пазуху.

– Тогда честь имеем, Олег Захарович, – кивнул он. – До встречи.

– До встречи, – подхватил Бархатов. – Вы, Олег Захарович, если что, заходите ко мне в гости. Я тут недалеко живу, в Староконюшенном, двадцать четыре. Это перекресток с Сивцевым Вражком, не пропустите.

– Самому заходить, – ехидно прищурился Олег, – или с сестрицей?

– Э-э-э… ну, сестрицу вашу, конечно, я бы с удовольствием в гостях принял, – бывший студент заметно покраснел и замялся. – А ничего, если я к ней… к вам в гости еще как-нибудь заскочу?

– Посмотрим на ваше поведение, месье Бархатов, – Олег ухмыльнулся. – Но что-то мне подсказывает, что Оксана будет не против вас видеть.

Когда гости, откланявшись, вышли со двора, Олег подпер голову руками и задумался. Похоже, затея с полиэтиленом оказалась куда более сложной, чем казалось поначалу. Откуда ж было знать, что и технология получения триоксида хрома, и установки высокого давления здесь еще не изобретены? Ну что же, принесут смету, а там посмотрим. В конце концов, нужно же вспоминать навыки снабженца-доставалы?

4 сентября 1905 г. Большой Гнездниковский переулок

– Что вы знаете о революционерах? – хмуро спросил Зубатов, избегая взгляда Олега.

Понедельничное солнце весело отражалось от окон дома напротив. С улицы доносился гул голосов, цокали копытами лошади. Протарахтела по брусчатке коляска. Олегу жутко хотелось спать, и он героически подавил зевок. Он откинулся на спинку неудобного стула и пожал плечами.

– Ничего не знаете, – кивнул директор Московского охранного отделения. – Ох, Олег Захарович, знали бы вы, как я вам завидую! Безмятежная жизнь, ни облачка на горизонте, и уж тем более никаких бомбистов и разорванных в клочья людей…

– Не понял, – Олег напряженно выпрямился. – Вы о чем, Сергей Васильевич?

– О заботах насущных, – тяжело вздохнул Зубатов. – О чем же еще? Скажите, Олег Захарович, как вы познакомились с людьми, что были у вас вчера в гостях?

– Откуда… А, ну да. Все же следите за домом, – кивнул Олег. – Похвальная бдительность. Но, боюсь, помочь ничем не могу. С господином Ваграновым столкнулся случайно, когда шастал по учебным заведениям вашего славного города.

Мальчик к нему привел. Остальных притащил с собой Вагранов, я вчера их в первый раз видел. Судя по всему, у вас на кого-то из них есть материалы?

Зубатов меланхолично кивнул и позвонил в небольшой изящный звонок, стоящий на столешнице. Спустя несколько секунд дверь открылась и вошел Чумашкин. Лицо у филера казалось помятым, но военную выправку он держал.

На стол легли две тонких папки.

– Вот, Олег Захарович, полюбуйтесь, – приглашающе кивнул Зубатов. – По результатам давешнего наблюдения мои люди опознали по крайней мере одну персону, напрямую связанную с так называемой Боевой организацией социалистов-революционеров, сокращенно – эсеров. Эта организация имеет давнюю историю – уже лет тридцать с лишком. Она занимается организацией индивидуального террора против наиболее выдающихся представителей государственной власти. Проще говоря – швыряет в них бомбы. Помимо убитого четверть века назад Императора, в недавнем времени за ней числятся министр внутренних дел Плеве, а также великий князь Сергей Александрович, дядя нынешнего императора и, по совместительству, московский генерал-губернатор. Великого князя, к слову, вместе с адьютантом-любовником убили незадолго до того, как я снова принял на себя управление Московским охранным отделением – четвертого февраля. Как, впечатляет?

– Да уж, – согласился Олег, задумчиво перелистывая папку. – А что, у вас принято вот так, открыто, говорить о гомосексуализме, тем более таких… влиятельных особ? Ай да Бархатов, ай да сукин сын… А ведь такой, казалось бы, скромный парень!

– Если особы этого не скрывают – почему бы и нет? – пожал плечами Зубатов. – Но не будем уклоняться от темы. Да, скромный-то Бархатов скромный. Но вот есть у нас серьезное подозрение, что бомбы для московской ячейки одно время готовил именно он. А может, и до сих пор готовит. Поймать с поличным его не удалось, но химикаты он в магазинах покупал самые что ни на есть подходящие. И ожоги на руках – вы обратили внимание?

– Да. На тыльной стороне левой ладони полукруглый шрам.

– Именно. Очень характерные ожоги – от кислоты. У химиков-бомбистов такие случаются достаточно часто.

– Замечательно, – Олег отложил дело Бархатова и взял другое – Вагранова. – А этот-то дядька чем провинился? По-моему, вполне приличный человек.

– А это уже представитель другого течения, – согласно кивнул Зубатов. – Он принадлежит к партии так называемых социал-демократов. Это еще одна подпольная организация, ставящая своей целью свержение, как они выражаются, царизма через восстание и установление власти рабочих. Недавно, правда, партия раскололась на две части, и господин Бархатов оказался в стане фракции меньшевиков. Это умеренные революционеры, можно даже сказать, что уже почти и не революционеры, но к числу лояльных и благонадежных граждан отнести их никак нельзя. Тот факт, что эсдек явился к вам в сопровождении эсера, весьма меня настораживает.

Возможно, это свидетельствует о тайной кооперации между этими двумя организациями, о которой мы пока не знаем. С учетом того, что обычно они друг друга недолюбливают по идеологическим причинам, такая кооперация может случиться только при подготовке чего-то действительно большого и важного, – он покачал головой. – В последнее время мои агенты в подпольных революционных кружках сообщают о том, что что-то назревает, но что именно – пока непонятно. К сожалению, все они – мелкая рыба, а единственный агент высокого полета сейчас не… – Зубатов осекся и скрипнул зубами. – В общем, хорошего мало.

– Понятно, – медленно произнес Олег. – И как я вписываюсь в эту картину?

– Плохо вписываетесь, Олег Захарович. Очень плохо. Я уж и не знаю, чего бояться больше – что эти бандиты убьют вас, или же что вы по незнанию дадите им в руки средства для производства более эффективного оружия, тех же бомб. Скажите, что именно вы обсуждали на вчерашней встрече?

– Технологию производства полиэтилена, – машинально пробормотал несколько ошарашенный Олег. – Я имею в виду, что можно получать из нефти и газа материал, прозрачный и прочный, чтобы делать пленки, пакеты… ну, все такое.

– Это можно использовать как оружие?

– Нет, что вы. Хотя… – Олег задумался. – Напрямую, разумеется, нельзя. Но раз речь идет о разделении углеводородов на фракции и дальнейшей их переработке… Я не силен в органической химии, но, кажется, по ходу дела можно получать и…

Мать моя женщина! Сергей Васильевич, на какой стадии развития находится у вас боевая химия? Отравляющие газы, я имею в виду, яды и прочее?

– Яды известны испокон веков, – потер подбородок Зубатов. – Но вот отравляющие газы – это что-то новенькое. -…мать! – грубо выразился Олег. – Не хватало еще вас новой военной отраслью обогатить.

– Что, так плохо?

– Куда хуже, чем вы думаете, – Олег покосился на неподвижно стоящего за спиной Чумашкина. – Термин "оружие массового поражения" вам что-нибудь говорит?

Оба сотрудника Охранки покачали головами.

– Это радует. Нет, технология производства полиэтилена сама по себе вряд ли приведет к созданию отравляющих газов. Но вот создание соответствующей химической отрасли – вполне может. Знаете, как у нас придумали применять газы в боевых целях? Однажды на заводе…

Олег резко замолчал.

– Ну-ну, – подбодрил его Зубатов. – Что на заводе?

– Если позволите, – пробормотал Олег, – я предпочту не вдаваться в детали.

Похоже, я и так наговорил слишком много. Сергей Васильевич… Вы, Иван Дмитриевич, тоже… Я хочу, чтобы вы дали клятву, что содержание сегодняшнего разговора не станет известно никому и никогда. Сейчас же! – Он стремительно встал со стула и навис над столом Зубатова. – Вы просто не представляете, во что может вылиться эта беседа, если некоторые мои фразочки достигнут ушей не в меру любопытного и без лишних моральных принципов химика или генерала. Ну, Сергей Васильевич? Клянетесь?

– Клянусь, – серьезно кивнул Зубатов, но тут же его лицо вытянулось от удивления. – Что… что, собственно, вы себе позволяете, господин Кислицын? Что я такое несу? Позволю себе напомнить, молодой человек, что пока еще я ваш начальник, а не наоборот!

– Я немногим моложе вас, Сергей Васильевич, – досадливо поморщился Олег. – Нужно ли так понимать, что вы отказываетесь от своего первого слова и держать клятву не намерены?

Зубатов заколебался. Внезапно Олег понял, что почти физически ощущает его гнев, странным образом смешанный с иронией и неуверенностью. Какое-то странное чувство овладело им.

– Вы сами понимаете, Сергей Васильевич, что ситуация серьезная, – свои слова он услышал, как со стороны. Мерцающий туман окутал его со всех сторон, и он почти наяву разглядел эмоции собеседника как переплетение ярких разноцветных жилок.

Как-то автоматически он разгладил полоски гнева, стер пульсирующие волоски неуверенности и ярко разжег волны спокойной решимости. (Что происходит, билась мысль где-то на заднем плане, что за чушь? Что со мной??) – Я как пришелец из иного мира опасен не столько своими знаниями, сколько владением опасными концепциями. Некоторые из них вполне просты, чтобы быть воспринятыми любым человеком вашего мира, но настолько убойны, что способны опустошить планету. Вы обязаны осознать огромную ответственность, которая… кха-а-а…

Мерцающий туман сгустился в непроницаемую белую стену. Спазм перехватил горло, и в ушах зазвенело от нарастающего удушья. Он дернулся… и потерял сознание.

Впрочем, спустя несколько секунд он осознал, что полулежит на стуле, поддерживаемый крепкими руками Чумашкина, а о его зубы позвякивает стакан, и вода тонкой струйкой стекает в глотку. Он дернулся и попытался выпрямиться.

– Опять припадок, – донесся до него озабоченный голос Зубатова. – Наверное, все же рано я его из клиники забрал. Иван, надо бы врача вызвать…

– Не надо врача, – Олег выпрямился и удивленно осмотрелся вокруг. Странный приступ закончился так же внезапно, как и начался. – Я в порядке. Что… случилось?

– Вы внезапно окостенели и начали что-то бессвязно бормотать, – любезно пояснил филер, помогая ему усесться нормально. – Потом ненадолго замерли и перестали дышать, а потом вдруг тяжело задышали и почти сползли на пол. Вот, собственно…

– Вам определенно следует проконсультироваться с Болотовым, – Зубатов тревожно взглянул ему в лицо. – Это совершенно ненормально. В следующий раз дыхание может и не восстановиться.

– Спасибо, я подумаю, – Олег кивнул и поднялся на ноги. Противу ожидания, его даже не качало. – Сергей Васильевич, скажите, вы ничего особенного не почувствовали? Ничего… в голове?

– В голове? – недоуменно поднял бровь директор отделения. – Нет, не чувствовал.

А что?

– Значит, показалось, – качнул головой Олег. – Тогда все же вернемся назад к нашему разговору. Я еще раз настоятельно прошу вас…

– Полноте, Олег Захарович, – недовольно поморщился Зубатов, возвращаясь на свое место. – Все же не с маленькими детьми разговариваете. Разумеется, я понимаю всю ответственность, которая на меня ложится. Отравляющий газ… Да, действительно, красивая концепция. Простенько и убойно. Никакой броней не прикрыться. Лучше, чтобы об этом никто не знал.

– Прекрасно. Вы, Иван Дмитриевич? – Олег повернулся к филеру. Чумашкин только пожал плечами.

– Я – человек подневольный, – сообщил он. – Как начальство прикажет, так и будет.

– Не пойдет, – жестко сказал Олег. – Над каждым начальством имеется свое начальство. Вам прикажет кто-то вышестоящий, и вы расколетесь. Вы должны пообещать, что ни при каких обстоятельствах никому не расскажете, о чем сегодня шла речь.

Чумашкин кивнул и щелкнул каблуками.

– Так точно, – кивнул он. – Я, правда, ничего не понял, но обещаю, что буду нем, как рыба. – На мгновение в его глазах мелькнула и пропала какая-то неуверенность. – Обещаю, – повторил штабс-капитан и снова щелкнул каблуками.

– Интересно, все же кто командует этим заведением? – со смешком в голосе спросил за спиной Зубатов. – До сегодняшнего дня предполагалось, что именно я. Но сейчас я уже как-то и не уверен.

Олег повернулся к нему и виновато вздохнул.

– Прошу прощения, – сказал он. – Постараюсь в дальнейшем не влезать в субординацию.

– Постарайтесь, – согласился Зубатов. В его глазах горели озорные искры. – А то я и представить себе боюсь, что случится, если не постараетесь. Мало я местный бардак на колесах дрессировал, ох, мало! Однако вернемся к делу. Да вы присаживайтесь, господин Кислицын, в ногах правды нет. Скажите мне прямо, что вы собираетесь делать дальше?

Олег присел и задумался.

– Куда ни кинь – всюду блин, – задумчиво произнес он. – Я правильно говорю?

– Клин, а не блин, – фыркнул Чумашкин. – Но блин – тоже неплохо.

– Ага, – кивнул Олег. – Я вот что имею в виду. Все же я о вашем мире слишком мало знаю. Газеты – это здорово, но про самое важное там обычно не пишут. Сергей Васильевич, мне нужен допуск в закрытый архив. Я имею в виду, я хочу изучить дела активных революционеров, из самых видных. Нужно понять, с чем я могу столкнуться. Общие архивы я уже более-менее изучил, пора закапываться в детали.

Ну и, разумеется, мне потребуется человек, в местных революционерах разбирающийся. Я не слишком много прошу?

– Пожалуй, что нет, – решил Зубатов. – Поговорите, пожалуй, с Меньщиковым.

Скажите, что я разрешил. Предупреждаю сразу, человек он тяжелый, многое переживший, замкнутый, но свое дело знает туго. Он весьма недоверчив, но все же попытайтесь найти с ним общий язык.

– Знаю я его – кивнул Олег. – Раскланивались неоднократно. Ну что же, если не возражаете, прямо сейчас и займусь. У вас все?

– Да, пожалуй.

– Тогда вы сво… тьфу, прошу прощения. Тогда я пойду.

– Всего хорошего.

После ухода Кислицына, сопровождаемого слегка ошалевшим Чумашкиным, Зубатов откинулся на спинку стула и глубоко задумался. Потом тряхнул головой и снова прозвонил в колокольчик.

– Медников уже в приемной? Зови, – сказал он секретарю. – И вот еще что.

Сообрази-ка нам, пожалуй, горячего чаю.

Следующие дни Олег просто не вылезал из флигеля Охранного отделения. Меньщиков действительно оказался кладезем информации о революционной деятельности подпольных партий не только в Москве, но и в столице, и во многих крупных губернских центрах. Поначалу действительно замкнутый и угрюмый, он, однако, быстро разговорился. Помогло то, что его с Чумашкиным связывали какие-то загадочные события в прошлом, когда сам Меньщиков еще числил себя в рядах революционеров и активно занимался подрывной деятельностью. Бывший подпольщик быстро проникся к Олегу необъяснимой симпатией и быстро и четко ввел его в курс дела. Олег, проклиная местные перьевые ручки и скверные чернила, только успевал записывать фамилии, места и даты. В перерывах Олег, получив ключ, шел в закрытый архив, как громко называлась большая комната с несколькими шкафами и узким столом, выискивал дела на названных революционеров и быстро пролистывал их, впитывая даже не столько конкретные факты, сколько общую обстановку и методы действий подпольщиков. Большая часть дел относилась к уже арестованным и осужденным персонажам. К его удивлению, ни в одном деле не присутствовали отпечатки пальцев, а фотографиям, похоже, предпочитали словесные описания, которые Олег за полной неопытностью игнорировал. Чумашкин, с которым он поделился своим удивлением, только пожал плечами.

– Слыхал я об этом недавнем новшестве – отпечатках. В полиции вроде бы уже играются, а до нас еще не дошло. Говорят, Кошко – это начальник московской уголовной полиции – с большим энтузиазмом к ним относится. Воля ваша, а я не верю таким вещам. Нос и уши человеку от природы даны, и форму лба ему ни за что не исправить, а эти узорчики на руках… черт их знает, что с ними может случиться.

Олег усмехнулся.

– Как раз уши и нос исправить не проблема. Найти только опытного хирурга, и тот перекроит, как требуется. А лоб париком скрыть можно. Но вот отпечатки как раз исправить не получится. Даже если кислотой кожу сожжешь или чужую кожу пересадишь, все равно восстановятся. Ну, об этом я с Зубатовым еще пообщаюсь…

Филер только пожал плечами.

По мере того, как Олег закапывался в архивные дела, перед ним вырисовывалась отнюдь не радостная картина. Огромная империя, похоже, переживала далеко не самые лучшие времена. Тут и там вспыхивали смуты, подстрекаемые партией рабочих социал-демократов, а то и просто стихийные. Москву лихорадило забастовками, бастовали рабочие и шахтеры крупных промышленных центров, вставали не только заводы и фабрики, но и железнодорожное сообщение. Террористы-эсеры бросали бомбы и стреляли в чиновников, крупных и мелких, зачастую промахиваясь и убивая ни в чем не повинных людей. Бездарно проигранная и на суше, и на море война с островным государством на далекой восточной границе подорвала боевой дух как войск, так и населения в целом и оказалась прекрасным питательным бульоном для бацилл недовольства и бунта. Явочным порядком формируемые структуры власти, называемые "рабочими советами", уже забрали большую силу в самой столице и практически не скрывались от властей, иногда напрямую вступая с ними в конфронтацию, хотя в других местах, включая Москву, еще были вынуждены скрываться в подполье. В горах и на побережьях на южной границе империи народы из-за старой вражды резали друг друга, и власти не могли ничего с этим поделать.

Государственная власть шаталась, словно пьяная.

Зубатов, с которым Олег как-то поделился своими выводами, зло усмехнулся.

– Хотите, дам почитать копии своих докладов товарищу министра внутренних дел?

Это, к сведению, высшее лицо в государстве, заведующее всей полицией и жандармерией. То, что вы мне рассказываете сейчас, я пишу на протяжении последних пяти лет, только куда более пространно. И ситуация, скажу вам честно, час от часу ухудшается. Боюсь, страна на грани взрыва. А знаете, что мне неизменно отвечают сверху, если снисходят до такого? "Для паники нет оснований, народ лоялен государю императору". Когда меня вышибли в отставку, Плеве лично назвал меня трусом, паникером, а заодно и провокатором, не умеющим толком справиться с порученным делом! Трусом!

– Плеве – это которого потом бомбой убили? – уточнил Олег. – Ну, время показало, кто из вас был прав. Кстати, а что там за история случилась с вашими профсоюзами? Вы как-то упоминали…

– Меня, что называется, подсидели, – помрачнел директор Московского отделения. – Понимаете, несколько лет назад по стране начали стихийно возникать рабочие профессиональные союзы, причем контролируемые бунтовщиками. Бунтовщиков мне по должности положено арестовывать, но вот сами профсоюзы… Вы ведь были на заводах, видели, как они живут и работают. Что скажете по этому поводу?

– Ну, я был только у Гакенталя на фабрике, – задумался Олег. – Не знаю, насколько она типична, но двенадцатичасовой рабочий день – это перебор. И техника безопасности там никудышная, это я вам как специалист говорю. Травматизм выше всяких границ, причем не в последнюю очередь от переутомления. Отпуск, кстати, у рабочих какой?

– Что? – удивился Зубатов.

– Ну, на сколько они могут прерывать работу с сохранением зарплаты? Неделя, две, три? В год?

– Прерывать работу с сохранением зарплаты? – еще сильнее удивился собеседник. – Не знаю такого. За невыход на работу обычно штрафуют, а то и увольняют.

– Тем более, – кивнул Олег. – Знаете, я бы в таких условиях тоже взбунтовался.

– А ведь фабрика Гакенталя еще из лучших, – задумчиво сообщил ему Зубатов. – Вам стоит побывать на заводе Гужона. Вот где народ калечится, так это там. Его прямо так и называют – "костоломка". И двенадцать часов – не так много, на некоторых фабриках до пятнадцати-шестнадцати доходит несмотря на все постановления о максимальных двенадцати часах. Даже фабричная инспекция ничего поделать не может – хозяину выгоднее штрафы платить, чем в соответствии с законами работу организовывать. А иногда инспекция просто не хочет вмешиваться, полагая эти предприятия за рамками своей компетенции.

Начальник Охранного отделения горько хмыкнул.

– Согласен с вами, Олег Захарович, взбунтоваться в таких условиях раз плюнуть.

Поэтому я стал организовывать профсоюзы под эгидой Охранного отделения. Чтобы и настоящих смутьянов в стороне держать, и людям в чем-то помочь. Москва, Санкт-Петербург, Киев, Харьков, Екатеринослав, Николаев, Пермь, Минск, Вильнюс, Бобруйск… Все города уже и не упомнишь. Там решались вопросы, связанные с трудом и бытом, конфликтные комиссии там, помощь при общении со всякой бюрократией… Промышленники, разумеется, были недовольны, но у меня была власть, и я успешно затыкал им рты.

Он хлопнул ладонью по столу.

– А потом летом девятьсот третьего по югу России прокатилась большая волна стачек, устроенных эсдеками. И мои профсоюзы в Одессе и Николаеве приняли в ней участие. Мои люди недосмотрели, упустили момент. И мне не замедлили это припомнить. В ноябре меня вызвали в Петербург – тогда я был начальником Особого отдела департамента полиции, и я пришел к Плеве с докладом. Он меня даже не выслушал – наговорил кучу нехороших слов и сообщил, что я уволен. И не просто уволен, а сослан во Владимир с запрещением проживать в столицах и столичных губерниях, а также принимать участие в политической деятельности в каком бы то ни было виде. Все мои профсоюзы разогнали, а сам я больше года провел в опале.

Государь император не ответил ни на одно мое прошение – наверное, они до него так и не дошли.

Зубатов вздохнул.

– Наверное, грешно так говорить, но я в какой-то степени рад, что оказался прав я, а не Плеве. Действительно, нас с ним рассудило само время. Его убили террористы, а заменивший его Святополк-Мирский вытащил меня из ссылки и даже отдал мне обратно Московское охранное отделение. Но знаете, Олег Захарович, Святополк-Мирский хоть мне и друг, но совершенно не соответствует нынешней тяжелой ситуации. Если его отправят в отставку, а такое может случиться со дня на день, то и я на своей должности не задержусь. И не обманывайтесь из-за белой вороны вроде меня – с другим начальником вам будет сработаться очень тяжело. С вашими-то начальничьими замашками… Даже с Медниковым, уж на что он умный и понимающий человек, вы не сработаетесь.

Он побарабанил пальцами по столу.

– Я внимательно ознакомился с отчетами о вашей, Олег Захарович, деятельности.

То, что вы связались с промышленниками типа Гакенталя, это хорошо. По крайней мере, вы не пропадете, когда вас вышибут на улицу. Вот интеллигенция, с которой вы пытаетесь обсуждать научные проблемы, много опаснее. Она почти поголовно заражена вольнодумием. Втянуть вас во что-то предосудительное для них – раз плюнуть. Вы уж, пожалуйста, постарайтесь с ними поаккуратнее. Если хотите, я могу задействовать остатки своих связей среди промышленников и банкиров, чтобы помочь вам в ваших начинаниях.

– За связи буду благодарен, – кивнул Олег. – Вот тут на прошлой неделе Гакенталь упомянул о каких-то братьях Бромлей…

– Серьезная фирма, – кивнул Зубатов. – Паровые машины выпускают и какие-то там насосы. И соучредители у них серьезные – "Русский банк" и еще пара кредитных учреждений поменьше. Могу устроить встречу с управляющим завода.

– Прекрасно, – Олег щелкнул пальцами в воздухе. – Сообщите, где и когда. Не хочется больше Московской управой прикрываться, опасно – еще раскроют обман.

Скажите, Сергей Васильевич, вот что. Вы человек опытный в делах вашего мира.

Почему ваши промышленники настолько недальновидны? Рабочие трудятся в нечеловеческих условиях, благодаря чему фабриканты наживают деньги. Но ведь потом начинается стачка, и предприятие встает – на неделю или больше. И все прибыли из-за простоя вылетают в трубу. Ну ладно еще какие-нибудь ткачи забастуют. Но ведь если в этих ваших домнах металл застынет большой чушкой – "медведем", кажется, такое Овчинников называл – их ведь только взрывать после этого, как я понимаю, и заново строить. Это что – дешевле, чем нормальный рабочий день устроить?

– Вы меня зря спрашиваете, – усмехнулся директор отделения. – Я не промышленник, в таких тонкостях не разбираюсь. Лучше сами спросите при оказии.

– Обязательно спрошу. Вам тогда другой вопрос – за счет чего вообще существует это революционное движения? Я имею в виду не стихийные бунты, а упорядоченные подпольные партии. За счет чего они живут? Ведь их деятельность требует денег, и немалых. Газеты, как я понимаю, они вынуждены печатать за границей и провозить их сюда тайно. Опять же, оружие – револьвер стоит рублей десять-двенадцать, а их, я читал, жандармы во время волнений конфискуют десятками и сотнями, и это лишь малая часть того, что ходит по рукам. Явочные квартиры нужно содержать, по стране ездить, да просто есть-пить тоже требуется. Откуда средства?

– Хм… – Зубатов отставил бокал и задумался. – Источники у них разные.

Во-первых, сочувствующие финансируют. Это купцы, недовольные тем, что у них есть деньги, но нет политического влияния. Это богатые староверы-раскольники, недовольные ущемленным положением своей веры. Это евреи, которых загнали в угол, опять же, не в последнюю голову благодаря антисемитам из РПЦ, и не намерены оттуда выпускать. Даже Манифест о веротерпимости от семнадцатого апреля всей этой братии свободу только формально дал – как православная церковь их прижимала, так и продолжает прижимать, хотя после Манифеста немного полегче стало. Наконец, часть дворянства, полагая себя друзьями народа, тоже играет в эти игры. Значительная часть финансовых поступлений идет за счет банальных грабежей банков и магазинов, которые на жаргоне революционеров называют "экспроприациями" или просто "эксами". Наконец, мы подозреваем, хотя и не можем твердо доказать, что определенные средства поступают из-за рубежа от сил, которых вполне устраивает дестабилизация положения в Российской империи. Та же Англия, например, вполне способна на такое…

– Н-да, – Олег побарабанил пальцами по столу. – Классическая картина. Пар разрывает котел, предохранительный клапан закручен намертво, а желающих подбросить дровишек хоть отбавляй. И открутить клппан некому. Наоборот, еще сильнее закручивают. Что там со староверами и евреями? Это религии такие? Прошу прощения, я еще не до конца разобрался со смешными местными верованиями.

Зубатов аж поперхнулся.

– Олег Захарович, – сурово произнес он, – вообще-то мне сейчас полагалось бы арестовать вас за богохульство. Примите к сведенью, что православие в Российской империи является государственной религией, и за публичное глумление над ним можно и в тюрьму угодить. – Он помолчал. – Впрочем, в наши времена ничего святого уже не осталось. Даже над Государем Императором, бывает, открыто насмехаются. Так что… – Он махнул рукой. – Если очень грубо, то староверы – это представители одного из течений православной религии, объявленного еретическим. После одной из давних церковных реформ оно оказалось в немилости.

Времена уже не те, что раньше, и их не слишком преследуют, но и открыто исповедовать веру не позволяют. Между тем, среди них очень много богатых купцов и промышленников. В свое время староверов вытеснили в дальние лесные и горные края, и их потомки успешно прибрали к рукам минеральные залежи и лесные дела, а также значительную часть торговли. В качестве типичного примера можно взять Павла Рябушинского, весьма известную в Москве личность. Владеет мануфактурами, совладелец Московского банка, даже типография своя имеется. Выходец из староверской семьи.

Зубатов развел руками.

– Сталкивался я с ним пару раз лично. Знаете, как он ненавидит аристократию?

Знаете, как вообще купцы, не только староверы, ненавидят старую аристократию, не имеющую ни гроша за душой, но не желающую отдавать ни золотника власти? Купца могут публично опозорить – высечь плетьми или заковать в кандалы, а дворянина трогать нельзя. Да что Рябушинский! Вон, Савва Морозов – крупнейший фабрикант.

Тоже, кстати, из староверов. И тоже ненавидит аристократию всеми фибрами души.

Нам совершенно точно известно, что он финансирует социал-демократическую партию, очень хорошо финансирует…

– И почему же вы не пресечете эту деятельность? – полюбопытствовал Олег.

Зубатов покачал головой.

– Не все так просто, Олег Захарович. Тут весьма тонкая игра. Финансовые потоки контролируются… – Он осекся и внимательно посмотрел на Олега. Тот ответил ему невинным взглядом. – Не думаю, что настало время посвящать вас в тонкости оперативной работы, тем более – совершенно секретные. Не можем и не хотим в настоящее время, этого с вас достаточно.

– Как знаете, – кивнул Олег. – Кто такие евреи?

– Евреи – это национальность, исповедующая религию иудаизма. Уникальный случай – религия и национальность представляют собой одно целое, иудеев-неевреев практически нет. Иудаизм является основой христианства в целом, православия в том числе, хотя многие наши ура-патриоты очень не любят о том вспоминать. Со времен римского ига – слышали о римлянах? – нация гонима и рассеяна по всему миру. В России евреи загнаны в черту оседлости… имеется в виду, что они поражены в правах – не имеют права владеть землей, жить в столицах и крупных городах и так далее. В еврейских местечках – нищета и запустение, голодная и энергичная молодежь рвется в бой. А еще у них очень силен общинный дух, и богатые купцы и ростовщики – такие тоже хватает – поддерживают общину деньгами, часть которых идет на финансирование нелегальной деятельности. Еврейская активность в основном направлена на самозащиту наподобие организации боевых дружин для борьбы с погромщиками, на сторону деньги утекают не слишком большие – но все же утекают. Я немало имел с евреями дел в свое время, правда, в последнее время как-то отошел. Не до них. Но люди там вполне вменяемые.

Внезапно Зубатов грохнул кулаком по столу.

– Если бы, – яростно сказал он, – государя не окружали такие бездарные, тупые, самовлюбленные кретины, как сейчас, скрывающие от него истинное положение дел, он бы наверняка не допустил подобного! Принять закон о свободе совести, настоящий закон, не манифест, уравнять сословия в правах, отменить притеснения иноверцев – и, по большому счету, финансовая почва у бунтовщиков окажется выбитой из-под ног! Все просвещенные европейские страны уже давно сделали это, и только мы, подтверждая свою репутацию дикарей… Проекты таких законов уже составлялись неоднократно, тот же князь Оболенский к тому руку приложил. Ходили слухи, что Витте перед отъездом в Портсмут на переговоры с японцами собирался представить один такой проект на высочайшее утверждение. Но, боюсь, ничего не выйдет…

Олег с удивлением смотрел на собеседника. Всегда корректно-сдержанный, суховатый Зубатов сейчас раскраснелся, его волосы растрепались, бородка стояла дыбом. В глазах появился опасный блеск.

– Знаете, что самое обидное? – спросил он. – Самое обидное то, что среди бунтовщиков немало очень достойных людей. Нет, конечно, очень много и просто бездельников, болтунов и любителей пожить за счет разговоров о революции и тому подобного. Но я лично имел дело со многими, кому не стыдно пожать руку – умными, понимающими, душой болеющими за страну. Некоторых мне даже удавалось переубедить в пагубности пути, на котором они стоят. Тот же Меньщиков – вы знаете, что он бывший революционер? После ареста я несколько дней яростно спорил с ним о путях России и, слава богу, переубедил. Теперь он на нашей стороне. Но я не могу убеждать каждого по отдельности! И, если честно, – Зубатов понизил голос, – в последнее время уже и не хочу. Вы сами видите, что народ опущен до скотского состояния. Без реформ вся наша деятельность… Впрочем, я уже повторяюсь…

Внезапно он словно потух и несколько секунд сидел, уставившись в стол. Потом, словно придя в себя, поднял голову и посмотрел на Олега обычным острым и пронизывающим, взглядом.

– Олег Захарович, – спокойно сказал он, и Олег снова увидел в нем начальника Московского охранного отделения. – Не совсем понимаю, что это на меня нашло, но, сами понимаете, что не стоит распространяться о нашем разговоре. Будет неприятно, если пойдут слухи, что начальник Охранного отделения сам скрытый революционер.

– Разумеется, – хмыкнул Олег. – Однако радует, что мы друг друга понимаем. У меня ведь, знаете ли, там, дома, похожие проблемы… были. С той разницей, что власти у меня – хоть отбавляй. Вот только что с народом делать – не знаю. Опыта никакого. Эх, подсказал бы кто…

– Не переживайте, – посоветовал Зубатов. – Все равно маловероятно, что вы когда-нибудь вернетесь домой. А может, вы вообще все придумали, и нет никакого вашего мира. Трахнули вас по голове где-нибудь в подворотне, и все вам примерещилось. А?

– Часики мои электронные не забыли? – усмехнулся Олег. – Они нам тоже примерещились? Коллективно? До сих пор валяются дома в ящике, могу еще раз принести показать.

– Часики – это да. Это факт, – вздохнул Зубатов. – Ну да ладно. Если не возражаете, у меня еще куча дел.

Указ о веротерпимости от семнадцатого апреля Олег в архиве Отделения все-таки раскопал. …

 В постоянном, по заветам Предков, общении со Святою Православною Церковью неизменно почерпая для Себя отраду и обновление сил душевных, Мы всегда имели сердечное стремление обеспечить и каждому из Наших подданных свободу верования и молитв по велениям его совести. Озабочиваясь выполнением таковых намерений, Мы в число намеченных в указе 12 минувшего Декабря преобразований включили принятие действительных мер к устранению стеснений в области религии.

 Ныне, рассмотрев составленные, во исполнение сего, в Комитете Министров положения и находя их отвечающими Нашему заветному желанию укрепить начертанные в Основных Законах Империи Российской начала веротерпимости, Мы признали за благо таковые утвердить.

 Призывая благословение Всевышнего на это дело мира и любви и уповая, что оно послужит к вящему возвеличению Православной веры, порождаемой благодатию Господнею, поучением, кротостью и добрыми примерами, Мы, в соответствие с этим решением Нашим, повелеваем:

1) Признать, что отпадение от Православной веры в другое христианское исповедание или вероучение не подлежит преследованию и не должно влечь за собою каких-либо невыгодных в отношении личных или гражданских прав последствий, причем отпавшее по достижении совершеннолетия от Православия лицо признается принадлежащим к тому вероисповеданию или вероучению, которое оно для себя избрало.

2) Признать, что, при переходе одного из исповедующих туже самую христианскую веру супругов в другое вероисповедание, все не достигшие совершеннолетия дети остаются в прежней вере, исповедуемой другим супругом, а при таковом же переходе обоих супругов дети их до 14 лет следуют вере родителей, достигшие же сего возраста остаются в прежней своей религии.

3) Установить, в дополнение к сим правилам (пп. 1 и 2), что лица, числящиеся православными, но в действительности исповедующие ту нехристианскую веру, к которой до присоединения к Православию принадлежали сами они или их предки, подлежат по желанию их исключению из числа православных.

4) Разрешить христианам всех исповеданий принимаемых ими на воспитание некрещенных подкидышей и детей неизвестных родителей крестить по обрядам своей веры.

5) Установить в законе различие между вероучениями, объемлемыми ныне наименованием "раскол", разделив их на три группы: а) старообрядческие согласия,

б) сектантство и в) последователи изуверных учений, самая принадлежность к коим наказуема в уголовном порядке. 6) Признать, что постановления закона, дарующие право совершения общественных богомолений и определяющие положение раскола в гражданском отношении, объемлют последователей как старообрядческих согласий, так и сектантских толков; учинение же из религиозных побуждений нарушения законов подвергает виновных в том установленной законом ответственности.

7) Присвоить наименование старообрядцев, взамен ныне употребляемого названия раскольников, всем последователям толков и согласий, которые приемлют основные догматы Церкви Православной, но не признают некоторых принятых ею обрядов и отправляют свое богослужение по старопечатным книгам.

8) Признать, что сооружение молитвенных старообрядческих и сектантских домов, точно так же, как разрешение ремонта и их закрытие, должны происходить применительно к основаниям, которые существуют или будут постановлены для храмов инославных исповеданий.

9) Присвоить духовным лицам, избираемым общинами старообрядцев и сектантов для отправления духовных треб, наименование "настоятелей и наставников", причем лица эти, по утверждении их в должностях надлежащею правительственною властью, подлежат исключению из мещан или сельских обывателей, если они к этим состояниям принадлежали, и освобождению от призыва на действительную военную службу, и именованию, с разрешения той же гражданской власти, принятым при постриге именем, а равно допустить обозначение в выдаваемых им паспортах, в графе, указывающей род занятий, принадлежащаго им среди этого духовенства положения, без употребления, однако, православных иерархических наименований.

10) Разрешить тем же духовным лицам свободное отправление духовных треб как в частных и молитвенных домах, так и в иных потребных случаях, с воспрещением лишь надевать священнослужительское облачение, когда сие будет возбранено законом. Настоятелям и наставникам (п.9), при свидетельстве духовных завещаний, присвоить те же права, какими в сем случае пользуются все вообще духовные лица.

11) Уравнять в правах старообрядцев и сектантов с лицами инославных исповеданий в отношении заключения ими с православными смешанных браков.

12) Распечатать все молитвенные дома, закрытые как в административном порядке, не исключая случаев, восходивших чрез Комитет Министров до Высочайшего усмотрения, так и по определениям судебных мест, кроме тех молелен, закрытие коих вызвано собственно неисполнением требований Устава Строительного.

13) Установить, в виде общего правила, что для разрешения постройки, возобновления и ремонта церквей и молитвенных домов всех христианских исповеданий необходимо: а) согласие духовнаго начальства подлежащего инославного исповедания, б) наличность необходимых денежных средств и в) соблюдение технических требований Устава Строительнаго. Изъятия из сего общего правила, если таковые будут признаны для отдельных местностей необходимыми, могутъ быть установлены только в законодательном порядке.

14) Признать, что во всякого рода учебных заведениях в случае преподавания в них закона Божия инославных христианских исповеданий таковое ведется на природном языке учащихся, причем преподавание это должно быть поручаемо духовным лицам подлежащего исповедания и, только при отсутствии их, светским учителям того же исповедания.

15) Признать подлежащими пересмотру законоположения, касающиеся важнейших сторон религиозного быта лиц магометанскоаго исповедания.

16) Подвергнуть обсуждению действующие узаконения о ламаитах, возбранив впредь именование их в официальных актах идолопоклонниками и язычниками; – и 17) Независимо от этого привести в действие и остальные, утвержденные Нами сего числа положения Комитета Министров о порядке выполнения пункта шестого указа от 12 Декабря минувшего года.

 К исполнению сего Правительствующий Сенат не оставит учинить надлежащее распоряжение.

Перечитав текст на три раза, Олег со вздохом признал, что не понимает в местных верованиях решительно ничего. Похоже, религиозная мистика в этом мире проникла во все поры общества куда сильнее, чем это когда-либо случалось у него дома.

Нет, разумеется, приверженцы всяческих направлений и сект больше всего обожали обзывать друг друга язычниками и еретиками, но чтобы государство хоть когда-то вмешивалось в эти споры? А если помножить местную религиозность на факт государственности православной религии, выводы напрашиваются самые что ни на есть неутешительные.

Почувствовав, что голова пухнет как воздушный шарик, накачиваемый водородом, он попрощался с Меньщиковым, отпустил восвояси Чумашкина и побрел по улице куда глаза глядят. Требовалось время, чтобы осмыслить все прочитанное сегодня, уложить все в единую цельную картину. Цельную – с учетом односторонности точки зрения. Односторонности, да… Это опасно – односторонность. Если уж есть риск увязнуть в местной политике по уши, то лучше видеть предмет с разных сторон. На фабрике мы уже бывали, как рабочие живут – видели. Неплохо было бы еще по сельской глубинке пошуровать, благо в стране четыре человека из пяти, а то и больше, там и живут, но это – как-нибудь потом. Сейчас нас интересует промышленность и все, что с ней связано, включая революционеров. Стоп! А ведь это идея. Значит, подающий надежды юноша Бархатов, исключенный… откуда там его исключили? Вылетело из головы. Неважно. Исключенный студент-медик, ныне ассистент и революционер-подрывник. Живет, как он сам сказал, неподалеку от Олега. Староконюшенный переулок, это я помню. Дом? Сорок восемь? Четырнадцать?

Четверка там в номере точно была. Ну, разыщем. Где там все извозчики? Когда не надо, так толпами вдоль обочины стоят…

Дом, где проживал бывший студент, он обнаружил уже в полной темноте. Тускло горел газовый фонарь возле забора, но двор небольшого деревянного дома окутывала почти непроницаемая тьма. Свет из окна лишь немного разгонял ее. Толкнув беззвучно отворившуюся калитку, Олег вошел во дворик и поднялся по низкому покосившемуся крыльцу, осторожно ступая и напряженно вглядываясь под ноги. В коротком темном коридоре из-под приоткрытой двери выбивался лучик света. За ней о чем-то спорили приглушенные голоса. Олег замер и прислушался.

– И что толку их жалеть? – зло рубил обладатель богатого баритона. – Они сами-то хоть кого-то в своей жизни пожалели? Что ты мне о ценности человеческой жизни тут вкручиваешь? У нас задача ясна и определенна – избавить мир от всей этой мрази и построить общество всеобщей справедливости. И тут хороши все средства!

– Цель не оправдывает средства, Володя, – ответил другой голос, который, как показалось Олегу, принадлежал Бархатову. – Этот вопрос уже давно решен наукой.

Да чем чиновник отличается от обычного человека? Возьми любого крестьянина от сохи, научи наскоро грамоте и счету, посади в канцелярию, дай обвыкнуться – и через пару недель ты не отличишь его от наследственного инспектора! Это государственная система, которая делает людей винтиками. Нужно ломать ее, ломать сверху донизу, а людей – воспитывать с раннего детства…

– Наслушался своего дружка Вагранова, да? – зло рассмеялся невидимый собеседник.

– Что мне эта ваша система? Каждый человек отвечает за себя сам, а списывать свои грехи на обстоятельства – сказочки для дураков. Когда канцелярская крыса отказывает в пособии многодетной вдове на основании какой-то там бумажки, это его вина, что он не постарался найти способ ей помочь. Это ему лень от стула задницу оторвать, это он ждет мзды, чтобы дать человеку законно ему причитающееся! Зажрались, сволочи! Жаль, на всех бомб не хватит.

– Да ты хоть раз сам-то чиновника видел, а, Володя? – хмыкнул Бархатов. – Тебя послушать, так они – разжиревшие чудища о двух головах, питающиеся вдовьими слезами. Что ты от них хочешь? Они люди маленькие, над ними начальства вагон и маленькая тележка. Что не так сделают – сразу и на улицу. У самих оклад грошовый, вот и берут взятки помаленьку. Их не ненавидеть надо, а жалеть.

– Да ладно тебе, Кир, – примирительно откликнулся собеседник. – Ты ж сам понимаешь, что я не о тридцатирублевых писарях рассуждаю, что на службу пешком через пол-Москвы ходят. Нет, наша цель – те, что в каретах разъезжают в собольих шубах. Начальники канцелярий и департаментов, губернаторы, генералы… Вот где все зло! Вот кого надо бомбить, не жалея сил. В один прекрасный день до них дойдет, что отвечать за злодеяния приходится не только мелкой сошке. Вот тогда-то они и задумаются, а стоит ли так высокомерно относиться к простому народу!

Внезапно Олег почувствовал, как его подхватывает знакомая бесшабашная волна. Это террористы, отчетливо понял он. Нужно сваливать отсюда, пока не поздно. Иначе оторвут голову и скажут, что так и было…

– Глупости говорите, уважаемый! – громко заявил он, толкая дверь и входя в грязную бедную комнатенку, вся обстановка которой состояла из продавленного топчана, стула, стола и чудом не рассыпающегося платяного шкафа. На столе тускло горел свечной огарок. – Кого и в чем вы хотите убедить? Генералов и губернаторов?

Трое, сидящие в комнате, ошарашено повернулись в его сторону. Неверный свет метался по их лицам, и игра теней превращала их в уродливые маски.

– Прошу прощения за вторжение, – Олег прижал руку к груди и слегка поклонился, – но я тут проходил мимо и не смог удержаться. Э-э, о чем это я? Ах, да. Вы, господа, просто не пробовали смотреть на свою деятельность с другой стороны.

Представьте, что вы – губернаторы. Или министры, неважно. И вы знаете, что есть кучка людей, готовых бросить в вас бомбу. Что вы будете чувствовать?

– Что воровать меньше надо, – буркнул тот, что сидел на стуле. – И о людях больше думать, – судя по голосу, с Бархатовым спорил именно он.

– Вот я и говорю – глупости, – усмехнулся Олег. – Вы, когда у вас дома клопы заводятся, начинаете им угождать? Они ведь очень неприятно кусаются. Нет, вы их травить начинаете, на мороз кровать выставляете, боретесь, в общем. Почему?

Клопы ведь в своем праве – они живые, им кушать хочется.

– При чем здесь?.. – начал было сидящий на стуле парень лет двадцати пяти, но Олег оборвал его:

– Вы, господа бомбометатели, для власть предержащих те самые клопы. Вы не являетесь для них людьми, к чьему мнению следует прислушиваться. Вы являетесь только помехой. Да, очень опасной помехой, но не более. И поэтому бессмысленно предъявлять какие-то требования, их все равно пропустят мимо ушей. То, что вы делаете, лишь дискредитирует других людей, которые пытаются бороться за улучшение ситуации другими, приемлемыми методами.

– Да кто вы такой, черт побери!? – наконец взорвался парень. Бархатов и молчаливый присутствующий смотрели на них с изумлением. – Что вы здесь делаете и почему подслушиваете под дверью, как… как… как шпик?

– Можете звать меня Олегом, – Кислицын нахально прошел вперед и присел на краешек опасно затрещавшего стола. – Мы с господином Бархатовым знакомы.

Собственно, я шел к нему в гости, чтобы обсудить кое-что, а нарвался на диспут в самом разгаре. Здравствуйте, Кирилл Геннадьевич. Надеюсь, я не очень помешал?

– Ну вы даете, Олег Захарович… – пробормотал Бархатов. – Так ведь и кондрашка хватить может. Стучать в дверь вы не умеете?

– Закрывать надо, – парировал Олег. – Тогда и желание стучать появится. А когда все нарастопашку, и стучать незачем. Может, представите меня своим товарищам?

Господа, ко мне можно обращаться просто "Олег", чтобы не чувствовать себя, словно на… хм, губернаторском приеме. Вы, как я понимаю, Владимир, – он кивнул сидящему на стуле. А вы?.. – он повернулся к угрюмому парню с грубым крестьянским лицом, примостившемуся на краю кровати.

– Господа, это Кислицын Олег Захарович, – севшим голосом сообщил Бархатов. – На днях мы имели с ним весьма интересную дискуссию, посвященную… э-э-э, некоторым новейшим химическим процессам. Это, как вы догадались, Владимир, а у стенки сидит Евгений.

– Очень приятно, – кивнул Олег, поудобнее устраиваясь на столе. Тот снова протестующе заскрипел. – Итак, судари вы мои, как я понимаю, в очередной раз речь идет ни много ни мало, а о судьбах мира?

– А вам-то что, любезнейший? – осведомился Владимир. – Шли бы вы своей дорогой, а то, знаете, разное в жизни случается…

– Если со мной что-то случится, – усмехнулся бывший Народный Председатель, – господину Бархатову придется удариться в бега. Его и так подозревают в связях с террористами, а после такого подозрение превратится в уверенность. Хотите подставить приятеля?

– Куда подставить? Слушайте, что вы нам голову морочите? Выкладывайте, с чем явились, и убирайтесь подобру-поздорову!

– Уберусь, не волнуйтесь. Но мне все же интересно, насколько вы отдаете себе отчет в последствиях своих действий, – Олег слез со стола и прошелся по комнате.

– То, что вы не можете толком просчитать реакцию людей, против которых направлен террор, я уже понял. Одно это делает вашу деятельность бессмысленной. Но пойдем дальше. Каковы ваши цели? Чего вы собираетесь добиться?

– Скажите, Олег Захарович, это правда, что вы связаны с Охранкой? – в упор спросил Бархатов. Парень у стены шевельнулся и издал звук, который при желании мог бы сойти за рычание. – Евгений Ильич предостерегал меня от…

– От излишней откровенности? – краем глаза Олег заметил, что Владимир весь подобрался и напрягся. – Возможно, это верный совет. Я действительно связан, как вы выражаетесь, с московским Охранным отделением. Правда, лишь поверхностно. Я не занимаюсь политическим сыском, скорее, я лишь консультант по техническим вопросам. Точно так же я консультирую, скажем, господина Гакенталя. В полицию я отсюда не пойду, пытаться арестовать вас не буду. Сейчас я просто удовлетворяю собственное любопытство. Или вы боитесь за твердость собственных убеждений, что так упорно избегаете диспута?

– Мы не избегаем диспута, – в глазах Бархатова мелькнули иронические искорки.

Впрочем, возможно, это просто мигнул огонек свечи. – Но для диспута необходимо знать, на какой платформе стоит оппонент, не так ли?

– Считайте, что ни на какой, кроме здравого смысла, разумеется. Происхождение у меня самое что ни на есть демократическое, дворянская честь отсутствует, так что валяйте, не стесняйтесь. Итак, ваши цели?

– Справедливость, – буркнул Владимир. – Что еще нужно? Разве допустимо, что зажравшиеся чиновники жиреют за счет народа, пухнущего от голода? Вы вообще видели, господин хороший, как это – пухнуть от голода? Знаете, как выглядят голодающие дети?

– Если люди пухнут от голода, когда в целом по стране нехватки продовольствия не ощущается, значит, в стране нет эффективной системы перераспределения ресурсов или системы социальной поддержки. Или и того, и другого одновременно. Эти системы нужно строить. Я слабо вижу, как этого можно добиться с помощью бомб.

Вот разрушить систему с помощью бомб можно, но, боюсь, голодающим это не поможет. Что еще?

– А кто будет строить эти ваши системы, скажите на милость? – ехидно поинтересовался Владимир. В его глазах разгорался опасный огонек. – Балаболы вроде вас? Нет, сударь, прежде нужно заставить эту высокопоставленную мразь осознать, что за воровство и взяточничество, за расстрелы демонстраций и отправку людей на каторгу их обязательно настигнет возмездие. Вот тогда они зашевелятся!

– Как именно они относятся к вашим действиям, я уже указал, – хладнокровно парировал Олег. – Ничего они не осознают, кроме разве что необходимости срочно брать подмышку наворованное и уезжать в более безопасное место. За границу, например.

– Скатертью дорога! – фыркнул Владимир.

– Не факт, – не согласился Олег. – Вас ведь не устроит, что займут освободившиеся места точно такие же воры, взяточники и вообще нехорошие люди. Вы и их выживете. И продолжите выживать до тех пор, пока желающих не останется. А ведь других не будет, система просто их не допустит. Значит, вы продолжите свою деятельность до тех пор, пока существующая система не рухнет.

– И пусть! – с воодушевлением подхватил Бархатов. – Мы поставим на освободившиеся места своих, честных и образованных людей, пекущихся о нуждах простого…

– А потом придет другой юноша с идеалами, наподобие вас, – оборвал его Олег, – заявит, что неправильно ваши честные и образованные пекутся о нуждах, и в свою очередь начнет бросать бомбы. А вы, убежденные в своей правоте, не только не пойдете на поводу у конкурента, но и начнете его ловить, для чего науськаете старую или создадите новую политическую полицию. И все вернется на круги своя, только правящая группировка сменится.

– Не передергивайте! – Бархатов покраснел так, что это оказалось заметно даже при свете угасающего огарка. – Мы не станем…

– Еще как станете! – жестко сказал Олег. – Я, знаете ли, историк по образованию.

А история показывает, что восставшие рабы никогда не меняют государственные устои. Они всего лишь превращают себя из рабов в господ и сами начинают наслаждаться ролью рабовладельца. А как вы себе это представляете, слом системы?

Есть набор государственных функций, которые необходимо выполнять в любом государстве: содержать армию для защиты от внешнего врага, полицию для ловли воров и бандитов, суды – ну, это для вашей любимой справедливости, а также тюрьмы для пойманных бандитов. Придется поддерживать государственную финансовую систему, общенациональный транспорт наподобие железных дорог, ну и тому подобное. Опять же, нужна разведка для выяснения намерений соседей и контрразведка для ловли иностранных разведчиков. Вы все эти структуры собираетесь изобретать с нуля и укомплектовывать дилетантами? Да еще и заставить работать в течение нескольких дней? Нет, господа, я все же полагаю вас более-менее разумными людьми. Думаю, вы и сами понимаете, что сами вы это не изобретете, придется заимствовать существующее, использовать старорежимных специалистов. У нас после… э-э-э, неважно. В общем, вы всего лишь поменяете некоторых – лишь некоторых! – людей в существующей системе. А в нашем несовершенном мире форма склонна определять содержание, а маска – прирастать к лицу. Так что вы и глазом моргнуть не успеете, как все покатится по накатанным рельсам.

– Вы ограниченны, господин Кислицын, – огрызнулся Владимир. – Это вам кажется, что мы не осмелимся пойти на коренную ломку всей системы. А мы осмелимся, и еще как! Пусть не все получится сразу, но обязательно получится!

– "Не сразу" – это как? – насмешливо спросил Олег. – Пять лет? Десять? Вы представляете себе, что такое несколько лет разрухи в народном хозяйстве? Вы в своем развитии окажетесь отброшены на десятилетия, если не на столетия назад, после чего придется долго и упорно восстанавливать просто нынешний жизненный уровень. Вам не нравятся, как выглядят опухшие с голоду дети? Боюсь, после коренной ломки вам придется спешно привыкать к зрелищу вымерших от голода сел и городов. Добавьте к этому вооруженные столкновения с другими группировками, полагающими носителями абсолютной истины именно себя, а не вас. Приплюсуйте желающих под шумок оттяпать часть государства и сделать его своей независимой вотчиной. Ну, и учтите, что соседи, обнадеженные отсутствием у вас армии, обязательно решат поживиться частью вашей территории. В общем, готовьтесь к тому, что в результате вашей коренной ломки государство перестанет существовать в его нынешних границах, а его население серьезно уменьшится.

– Не пугайте, все равно не запугаете! – огрызнулся Владимир. – Пусть даже придется пойти на некоторые жертвы, но новый мир окажется куда лучше нынешнего.

– Допускаю, – согласился Олег. – Хотя и сильно сомневаюсь. Вот только одна беда – дожить до этого светлого будущего вряд ли удастся сколь-нибудь значительному числу нынешних людей. Вообще, знаете, при знакомстве с вашими методами и идеологией возникает впечатление, что вы печетесь не о ныне живущих людях, а о каких-то будущих, еще не существующих абстракциях. А на нынешних людей вам наплевать. Для эмоциональной подпитки распухшие от голода дети годятся, и ладно…

– Все-то вы знаете, господин Кислицын, – хмыкнул Бархатов. – Ну, вам легко рассуждать – вы в этой жизни устроены, голод вам не грозит. Богатенькие родители, устроившие отпрыска в университет, заграничный, судя по всему, да?

Приличная сумма в шкатулочке дома или на счету в надежном банке. Сытая беспечная жизнь, занятие любимой наукой – есть время и возможности рассуждать о тупости и ограниченности других! Легко критиковать – но вы бы лучше сами что-то путное предложили!

– Переход на личности обычно показывает, что разумных аргументов не осталось, – холодно ответил Олег. – Хотя по существу ваших комментариев могу заметить, что это чушь собачья. Нет у меня богатых родителей. Жалование у меня пятьсот рублей в год, и сверх того за душой ничего больше не имеется, господин Бархатов – были вы у меня на квартире, видели, как живу. Разве что начальство расщедрится и это самое жалование повысит. Предложить, возможно, я бы и мог что-то, да вот только кто меня будет слушать? За вами, господа, я пока такой готовности не замечаю. Да и не освоился я еще здесь окончательно, чтобы с бухты-барахты планы предлагать.

Однако если вам интересно сотрудничать со мной не только в смысле химических экспериментов, но и в политической части, об этом можно подумать. Правда, беда в том, что с террористами, взрывающими ни в чем не повинных прохожих, я ничего общего иметь не желаю. Прекратите террор, и мы, вполне возможно, сработаемся.

– Во-он оно чего захотел… – с непонятной интонацией протянут Владимир, не спеша поднимаясь на ноги. – Может, нам сразу и в полицию пойти, добровольно сдаться? Ну уж нет, господин Кислицын. Мы, возможно, умом и не блещем, и глупости разные говорим, но все-таки не полные идиоты. На провокации мы не поддаемся. Зверь, взять его!

Олег не успел даже пошевелиться, как сзади его обхватили железные ручищи. Он дернулся, но безуспешно. Вот это попал, кретин, пронеслось в голове. Краснобай недоделанный, повыёживался перед бандитами? Будет тебе сейчас сотрудничество…

Владимир подошел к нему вплотную, дыхнул чесноком.

– Боюсь, господин Кислицын, ваш час пробил, – с иронией произнес он. – С провокаторами Охранки у нас разговор короткий. Не следовало вам сюда приходить, честное слово.

– Володя, погоди… – попытался было вклиниться Бархатов, но тот обратил к нему ледяной взгляд:

– А ты помалкивай! Это ты шпиков на нас навел, ты виноват. Ну, с тобой мы еще разберемся, – он повернулся обратно к Олегу и неторопливо достал из кармана небольшой вороненый револьвер. – Место здесь глухое, выстрелов не услышат. А человек, что вас так нежно держит за ручки, между прочим, известен в определенных кругах под прозвищем "Зверь". И его любимое занятие – как раз сворачивать шеи пособникам царизма вроде вас. Так что выкрутиться вам, пожалуй, не удастся. Ну что, шпик, есть последнее…

Олег быстро наклонил голову и тут же с силой ударил затылком назад. Что-то хрустнуло – Олег понадеялся, что нос. Изумленно хрюкнув, Зверь выпустил его.

Олег тут же ухватил Владимира за плечо и дернул к себе, одновременно с силой ударив коленом в пах. Взвизгнув от боли, тот согнулся пополам, роняя оружие. Не теряя времени, Олег обогнул его и выскочил из комнаты. Едва не вынеся наружную дверь вместе с косяком, он с грохотом ссыпался по крыльцу, выскочил за калитку и сломя голову зигзагами помчался по улице, стараясь избегать тускло освещенных пятен под фонарями. Сзади грохнул выстрел, пуля свистнула где-то далеко в стороне. На всякий случай Олег вильнул как заяц, свернул в Сивцев переулок и понесся вперед еще быстрее, запинаясь за всевозможные кочки и с трудом удерживаясь на ногах. Десяток метров спустя он свернул в какой-то переулок, потом еще в один, и еще…

Через несколько минут он понял, что либо остановится и отдышится, либо умрет на месте. Тяжело дыша, он оперся о забор и прислушался. Звуков погони не слышалось.

Он заставил себя сделать шаг, потом еще один, и еще. Пора выбираться отсюда.

Нет, господа хорошие, такие приключения точно не для меня. Но ведь смотри-ка ты, сыграли же уроки самообороны! Все-таки Пашка – голова. Если окажусь дома – награжу его медалью. Или орденом. Специально учрежу. И назову "За переубеждение упрямых Нарпредов". А инструктору вообще крест Героя дам. Эх, Пашка, как мне не хватает здесь тебя, ехидного и неунывающего…

Интересно, что скажет Зубатов?

7 сентября 1905 г. Большой Гнездниковский переулок

–…и скажу я вам, что такого идиота, простите за резкость, я еще в глаза не видывал! – директор Секретно-розыскного отделения при канцелярии московского обер-полицмейстера, в просторечии Охранного отделения или даже просто Охранки, явно испытывал желание завершить начатое накануне террористами. Проще говоря, пристрелить Олега. Или свернуть ему шею. Таким милейшего Сергея Васильевича Олег еще не видел. В глазах Зубатова проявился опасный стальной блеск, вся интеллигентность с его физиономии куда-то пропала. Теперь в кресле восседал облеченный властью чиновник с большим опытом разноса подчиненных в пух и прах.

Олегу инстинктивно захотелось вытянуться в струнку и одновременно бухнуться лбом о пол, демонстрируя полнейшее раскаяние. Навытяжку стоящий рядом Чумашкин, судя по всему, испытывал аналогичные чувства.

– Смотрите сами, что вы натворили! – продолжал отчитывать его Зубатов. – Воспользовавшись совершенно секретной служебной информацией, к которой я допустил вас по собственному, увы, недомыслию, вы явились к одному из поднадзорных субъектов, явно дав ему понять, что он раскрыт и находится под подозрением. Одновременно вы спугнули еще двоих опаснейших преступников, которых департамент Медникова ведет уже полтора месяца. Местонахождение всех троих установить сейчас не представляется возможным, а ведь они – террористы, которые в любой момент могут заняться любимым делом: бросать бомбы. Имейте в виду, Олег Захарович, эти преступления, если они состоятся, окажутся на вашей совести!

Кроме того, вы явно подтвердили свою принадлежность к Охранному отделению этим преступникам, навсегда лишив нас возможности исподволь наблюдать хотя бы за Бархатовым в ситуациях, которые не внушают ему никакого подозрения. Бесценные сведения о террористической ячейке, к которой принадлежит Бархатов, через вас уже не получить ни при каких обстоятельствах. Я уж не говорю про то, что ваша жизнь теперь находится в большой опасности. Террористы могут захотеть убить вас просто на всякий случай. Имейте в виду, крови они не боятся, предателей или тех, кого считают таковыми, казнят беспощадно!

Зубатов грохнул кулаком по столу. Время для оргвыводов, обреченно подумал Олег – и не ошибся.

– Я вынужден отменить ваш допуск к личным делам подозреваемых, – заявил Зубатов.

– Господин штабс-капитан, я чрезвычайно недоволен и вами тоже. Господин Захаров человек новый в наших краях, ошибки совершает по глупости или просто недомыслию.

Но вы-то, опытный офицер, как вы могли так опозориться? В ваши обязанности в числе прочего входила доставка господина Кислицына из Отделения до дома и обратно. Вы же вчера пренебрегли своими обязанностями, тем самым позволив ему без присмотра пуститься в сомнительные авантюры. Я отстраняю вас от задания.

Явитесь к Медникову и доложите, что на вас наложено взыскание. В дальнейшем вы снова поступаете в его распоряжение. Вы свободны.

Чумашкин обреченно кивнул, бросил к голове ладонь, забыв, что в штатском, бросил на Олега виноватый взгляд, развернулся и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Зубатов снова обратил взгляд на Олега.

– Между прочим, в этом взыскании тоже виноваты лично вы, – устало сказал он. – Олег Захарович, вы же взрослый человек. Именно на это я надеялся, давая вам разрешение работать с архивом. И что? Вон, вся физиономия исцарапана после вчерашнего приключения.

– После приключения с моей физиономией было все в порядке. А царапины – это я с утра брился, – угрюмо ответил Олег. – Никак не могу привыкнуть к вашим бритвам.

Орудие убийства, а не гигиенический прибор…

– Вы мне зубы не заговаривайте! – рыкнул Зубатов. – Бритва ему не нравится, тоже мне! К террористам в зубы соваться не опасно, а бритвы боится! Господи боже мой, в вашем мире все такие ненормальные? Или только Народные Председатели?

Олег вздохнул.

– Не возражаете, если я присяду? – спросил он и сел, не дожидаясь ответа. – Ну что вы в самом деле, Сергей Васильевич. Я ведь уже извинился. Случайно все вышло…

– Олух, – безнадежно махнул рукой Зубатов. – Олух царя небесного! Скажите, Олег Захарович, на кой ляд вы мне сдались? Зачем я трачу на вас время и нервы? Не говоря уж про казенное жалование? Да черт с ним, с жалованием, бездельников на синекурах в нашем отечестве и без вас хватает, одним больше, одним меньше, неважно. Но я серьезно задумываюсь о целесообразности вашего пребывания в штате Охранного отделения. Вы очень напоминаете мне слепого щенка – тычетесь мордочкой куда ни попадя – в костер, в капкан, под копыта, не имея ни малейшего представления о реальных опасностях. Пока вам везло – крупно везло! – но далеко не факт, что продолжит везти и в будущем. Фигурально выражаясь, в один прекрасный день вы выползете на проезжую дорогу, и вас переедет первой же телегой. Вчера вот почти переехало. Как вы вообще умудрились вырваться?

– Помните, я вкратце рассказывал, как стал Народным Председателем? И как пулю словил на митинге? – кажется, гроза завершилась, и этим нужно было пользоваться.

– Когда я, наконец, стал Нарпредом и отошел от ранения, Пашка настоял, чтобы я прошел подготовку по базовым курсам самообороны и рукопашного боя. Несколько месяцев трижды в неделю меня валяли по матам и учили грязным приемчикам драки.

Вот, помогло, как видите. Сергей Васильевич, а как вы вообще узнали о том, что со мной произошло вчера вечером? Я же даже не успел вам доложить.

– Дом, в который вы влезли, находится… находился, – с горечью поправился Зубатов, – под непрерывным наблюдением. В нем не раз собирались члены Боевой организации. Мы были уже почти готовы накрыть всю ячейку целиком, и вот на тебе – появляетесь вы и пускаете трехмесячную операцию коту под хвост! Приказы об арестах тех, кого мы выявили, уже отданы, но, боюсь, взять удастся мало кого.

Вскоре после вашего бегства вся троица покинула дом и, пользуясь глухой темнотой, скрылась в неизвестном направлении. Филеры не рискнули преследовать их в темноте и по огородам. Наверняка они уже предупредили остальных. Поздравляю, господин Кислицын, вы успешно сорвали нам крупное дело.

– Н-да, – Олег покаянно склонил голову. – Честное слово, не ожидал, что так все выйдет. Всего-то хотелось пообщаться с Бархатовым на предмет его политических взглядов, пользуясь знакомством. Мирная беседа на отвлеченные темы, ничего более.

– И чего же вы сцепились с боевиками? – саркастически осведомился директор. – Вы хоть знаете, с кем имели дело? Между тем, один их ваших вчерашних собеседников – Владимир Мазурин, отчество неизвестно, партийная кличка – "Володя". Один из самых отпетых и неколебимых борцов, так сказать, за свободу. Активный член Боевой организации социалистов-революционеров. За ним числится минимум три доказанных убийства – два террористических акта против государственных чиновников и одна казнь заподозренного в измене товарища. Товарищ, кстати, был невиновен, доказательств его вины не имелось, но "Володю" это не остановило.

Плюс к тому Мазурин обоснованно подозревается к причастности еще по крайней мере к двум террористическим актам, а уж о скольки мы не знаем – и подумать страшно.

Совершенно отпетая и невменяемая личность, его недолюбливают и побаиваются даже товарищи по организации. Второй из присутствующих – Евгений Зверев, отчество также неизвестно, имеет кличку "Зверь", которой вполне соответствует.

Безработный, одно время промышлял грабежом и разбоем, пока не прибился к Мазурину. Грубый тип, любит подраться и напиться в стельку. Верный подручный "Володи". Ну, Бархатова, исключенного из Казанского университета за неуспеваемость, вы и так знаете. И в чем же вы их собирались убеждать? В том, что зажились на свете? Поздравляю, вам это вполне удалось.

– Да уж… – крыть было нечем. Олег в очередной раз поклялся себе воздерживаться от импульсивных действий, отчетливо, впрочем, осознавая, что впустую. – В следующий раз постараюсь поаккуратнее.

– Следующего раза не будет, – отрезал Зубатов. – Олег Захарович, как я уже сказал, у меня возникли большие сомнения в целесообразности вашего пребывания в штате Охранного отделения. От вашего увольнения меня пока что удерживает только одна мысль: что без постоянного пригляда вы наломаете дров куда больше. Исходя из самых чистых намерений, разумеется. Конечно, можно было бы пустить за вами филеров, но у меня их и так куда меньше, чем хотелось бы. Кроме того, вы уже успели продемонстрировать свои способности по обнаружению слежки, а подвергать своих подчиненных лишним треволнениям я не намерен.

Он побарабанил пальцами по столу.

– Остановимся пока на следующем. Ваш допуск к закрытой части архива, как я уже сказал, отменяется. Если хочется побольше узнать о революционерах, поговорите с Меньщиковым, он выдаст вам пару чемоданов конфискованной подпольной литературы.

Наслаждайтесь чтением. Прикомандированный к вам Чумашкин возвращается в распоряжение Медникова, поскольку с треском провалил свое задание. Взамен к вам приставляется… ох, да черт с ним, вы же просили Крупецкого в свое время? Вот он и приставляется. Будет надеяться, с его опытом он сможет держать вас в узде.

Кроме того, вы обладаете таким талантом встревать в неприятности, что присутствие Крупецкого в вашем обществе может оказаться не менее эффективным, чем простое филерство. И вот что, многоуважаемый сударь, – Зубатов наклонился вперед. – Помните – еще один фокус во вчерашнем духе, и я вас знать не знаю.

Выкручивайтесь в нашем мире самостоятельно – приспосабливайтесь к нашей жизни или ищите выход в свой мир, мне все равно. Вопросы есть?

– Да, – кивнул Олег, и Зубатов удивленно поднял бровь. Судя по всему, после подобных распеканий подчиненные пробкой вылетали за дверь при первой же возможности. – Сегодня утром мне принесли список того, что группе Вагранова потребуется для организации опытного производства полиэтилена, – он протянул через стол пару листов бумаги. Зубатов неохотно взял их и быстро пробежал глазами. – Я не рассчитываю, что вы выделите требуемые фонды. Но, может, подскажете, где можно приобрести или заказать необходимое оборудование?

– Ну у вас и вопросики, – хмыкнул директор Охранки, возвращая листки. – Ни малейшего представления не имею, если честно. Спросите Крупецкого, впрочем, может, он подскажет. Он человек тертый.

– Договорились, – кивнул Олег. – Ну, тогда я пошел. Где, вы говорите, я могу найти вашего Крупецкого?

Уличный шум действовал Оксане на нервы. Неуверенно оглядываясь, она шла по какой-то незнакомой московской улице. Заблудиться она не боялась – чувство направления выручало ее в таких ситуациях. Она любила вот так нырять в суету незнакомого города, бродить по его улицам, рассматривать здания и наблюдать сценки из жизни. Любила – в прошлой жизни.

Она до сих пор еще не отошла от шока. Временами словно густой туман скрадывал все вокруг, в глазах двоилось, причем разные изображения жили разной жизнью.

Иногда ее покачивало, словно от сильного головокружения, так что она опиралась рукой на забор или стену дома и переводила дыхание. Один раз ей показалось, что ее рука просто прошла сквозь стену из могучих бревен, и она в страхе отпрянула.

Но стена осталась на месте и на ощупь показалась такой же твердой и основательной, как и прочие сооружения.

В таком состоянии она частенько пребывала с того самого момента, как пришла в себя в комнате со склонившейся над ней забавным дядькой в золоченых очочках без дужек. Тогда докторская повадка не оставляла сомнений: с ней что-то случилось, и она в больнице. Осознание новой реальности приходило медленно, и Оксана до сих пор была не уверена, не снится ли ей сон, не то забавный, не то жуткий. Жить в одной квартире с самом Народным Председателем, но в каком-то чужом и совершенно непонятном мире! Бред. Низкие деревянные, редко каменные дома, вонючие лошади, тянущие за собой какие-то коляски, ужасные женские платья, которые, казалось, невозможно толком надеть и застегнуть… А нижнее белье! Броня от нескромных покушений. Тихий ужас, в общем. Как она скучала по родной Сечке, по оставшимся дома родителям, таким занудным, но сейчас кажущимся такими уютными и надежными…

Она по привычке сунулась рукой в карман за сигаретами и тихо выругалась. Здесь дамам не полагались ни штаны, ни даже карманы. Только дурные, почти до земли, платья, путающиеся в ногах подолом при ходьбе, и сумочки-ридикюли в качестве заместителя карманов. Свою сумочку она, разумеется, забыла на квартире.

Преодолев очередной приступ головокружения и землеклонения, она тряхнула головой. Да соберись же ты, дура! Мало с похмелья на лекциях сидеть приходилось, так что преподы брезгливо отворачивались? Соберись, ты это умеешь. Ну же!

Еще раз тряхнув головой, она оторвала взгляд от земли и решительно огляделась.

Улица перестала двоиться и приобрела четкие очертания. По деревянному тротуару неторопливо шествовали мужчины, с интересом поглядывая на нее, вдоль дороги росли редкие деревья. Кажется, таких листьев она никогда раньше не видела.

Неужто и в самом деле другой мир, как Нарпред… Олег говорил? Или она просто пожизненная двоечница по ботанике? Ладно, замнем для ясности. Итак, что мы имеем в ближайших окрестностях? Улица. Бульвар, можно сказать. Тут и там виднеются маленькие магазинчики с небольшими витринами под матерчатыми навесами. Денег с собой нет, и вообще их мало – как сообщил ей Олег, высокооплачиваемой его местную должность назвать сложно – но за погляд денег не берут, верно? Вот, кстати, еще одна дурацкая местная поговорка, неизвестно откуда всплывшая в голове. Откуда она вообще знает местный язык. Называется "русский", но это, несмотря на схожесть названий, точно не родная руста даже на уровне базовых конструкций, ничего похожего, уж на таком-то уровне она в языках разбирается.

Нет, это все-таки бред. Ночной кошмар. Наверное, меня тогда все же замели, в камере я простыла и сейчас валяюсь с воспалением легких. И брежу. Ой, не будем о грустном. Еще неизвестно, что хуже – следователь-общак с добрыми-добрыми глазами или местная сумасшедшая действительность.

Она решительно подошла к одежной лавке и толкнула дверь. Звякнул колокольчик.

– Приветствую прекрасную мадемуазель! – расплылся в улыбке парень в кожаной безрукавке… жилете и смешном картузе. – Чем я могу вам помочь?

– Я… просто смотрю, – буркнула Оксана, смущенно отворачиваясь. – Можно?

– Разумеется, сударыня! Для такой прекрасной госпожи – все что угодно! – парень подмигнул и жестом фокусника развернул перед ней рулон зеленой материи. – Вот, могу предложить лучший ситец приятных расцветок…

Не слушая его профессионально-завлекательную скороговорку, Оксана озиралась по сторонам. Прилавок загромождали рулоны ткани самых разных расцветок. Девушка никогда не питала склонности к самостоятельному пошиву, предпочитая магазины готовой одежды и – когда временно заводились деньги – фарцовщиков в подворотне.

Нет, а где вы еще найдете нормальные колготки и чулки, не дающие стрелку при первой же зацепке? Теперь обилие тканей заставило ее окончательно растеряться. В одном из рулонов она, кажется, опознала бархат, но на этом ее текстильные познания заканчивались.

Уловив ее нерешительность, приказчик замолчал. Он уже понял, что девица в бедном платье, скорее всего, недавно попавшая в столицу провинциалка и в самом деле покупать ничего не собирается. Какая-нибудь приживалка у богатой старухи, прислуга за все и девочка для битья под скверное настроение. Своих денег нет, старухины брать боится. Так что дохода с нее не предвидится. С другой стороны, посетительница, да еще и с такой смазливой мордашкой – все не так скучно. Может быть, даже удастся познакомиться… и развить отношения вплоть до амурных.

Почему бы и нет?

– Недавно в Москве? – сочувственно спросил он. – И все еще не освоились?

– Да, недавно, – кивнула Оксана, с интересом ощупывая ткань. – Странный… странный город…

– Шумный, суетливый, все куда-то торопятся… – подсказал приказчик. – У вас дома, небось, все тихо и чинно?

– Да ну, бросьте… – усмехнулась девушка. – Наоборот. Я-то думала, что столица должна быть… ну, большой, с высокими каменными зданиями в двадцать этажей, с автобусами и трамваями на каждой улице. А у вас как-то все сонно, домишки маленькие, покосившиеся, в землю вросли. Лошади эти… ф-фу! – она махнула рукой, но тут же спохватилась. А вдруг этот продавец начнет докапываться, откуда же она заявилась? Что отвечать?

– Э-э-э… – озадаченно пробормотал парень. – Ну, Москва, конечно, не Петербург… – Провинциалка? И Москва для нее захолустье? Ой, непростая девица!

И на приживалку, пожалуй, непохожа. Откуда же она, такая бойкая? – Прошу пардону, мадемуазель, а вы откуда…

Снова звякнул колокольчик у входной двери, и приказчик тут же утратил интерес к Оксане, расцвел улыбкой и повернулся к вошедшей даме, за которой следовал угрюмый бородатый мужик в красной рубахе.

– Графиня! – воскликнул он, выходя из-за прилавка и поскрипывая подсыпанным в сапоги сахарным песком. – Приветствую вас, ваше сиятельство! Прошу, заходите, мы всегда вам рады! У нас как раз новые образцы тканей. Вот, прошу сюда…

Он широким жестом указал в сторону прилавка и осекся, обнаружив, что странная девица все еще стоит как раз возе тех самых образцов, которые он намеревался продемонстрировать.

– Э-э-э, мадемуазель! – он осторожно тронул ее за плечо. – Могу я попросить вас немного отойти…

– Ой, да пожалуйста! – Оксана дернула плечом и направилась к выходу. Чего она вообще сюда сунулась? Тем более без денег. – Я все равно уже ухожу.

Дама с приказчиком озадаченно посмотрели ей вслед.

– Странная она какая-то, – извиняющимся тоном произнес приказчик. – Зашла, обругала Москву – и то ей не так, и это не эдак, теперь вообще убежала. Не обращайте внимания, ваше сиятельство, случаются такие дурочки.

– Дурочки, говоришь? – графиня подняла бровь. – Что-то ты, любезный, легко людей судишь.

– Прошу прощения, ваше сиятельство! – приказчик покраснел как рак. – Не подумавши брякнул-с. Не соизволите ли взглянуть…

Оксана медленно брела по дощатому тротуару, с вялым интересом оглядываясь по сторонам и наступая на желтые и красные листья, гоняемые ветром, когда сзади послышался стук копыт, и кучер возгласом "Тпру!" остановил возле нее открытую коляску.

– Погодите, милочка! – послышался возглас, и спрыгнувший с козел мужик распахнул перед ней дверцу. В коляске располагалась давешняя тетка-графиня. Впрочем, при ярком дневном свете она оказалась не такой уж и теткой. Скорее, она была немногим старше самой Оксаны. – Залезайте. Да залезайте же, не стойте столбом, в конце концов!

Оксана неуверенно посмотрела на графиню, пожала плечами и неуклюже взобралась по ступенькам в покачнувшуюся коляску. Мужик захлопнул дверцу, вспрыгнул на козлы, и экипаж тронулся с места. От толчка девушка потеряла равновесие и вынужденно опустилась на мягкое кожаное сиденье.

– Я графиня Сапарская, – представилась владелица экипажа. – Но вообще-то можно просто – Натали. Мне показалось, что приказчик в лавке чем-то вас обидел. Я права?

– Не-а, – дернула головой Оксана. – Просто я чувствую себя паршиво. Ну, и раздражаюсь сильно. Меня зовут Оксана, – спохватившись, добавила она. – Мы куда едем?

– Мы никуда не едем. Просто катаемся, – пояснила графиня. – У меня утренний моцион. Значит, Оксана. Просто Оксана? И все?

– Оксана Шарлот, – буркнула девушка.

– Вот как? – брови графини изумленно поднялись. – Vous etes Francais? Mais pourquoi Oksana? [Вы француженка? Но почему Оксана] – Non, je n"etais pas Francais, [Нет, я не француженка] – автоматически ответила Оксана, не сразу сообразив, что перешла на совершенно незнакомый до того французский язык. – Просто фамилия такая. А что вам в моем имени не нравится?

– Не француженка, но по-французски говорите отменно, с парижским произношением, – все на том же новом языке продолжила графиня. – А! Я догадалась! Наверное, ваш отец или дед – из обрусевших французов-гувернеров. Откуда-то из Малороссии, верно?

– Да нет, – досадливо мотнула головой девушка, снова перейдя на прежний язык.

Русский? Да, русский. А этот второй – французский? Откуда она знает несколько чужих языков? – Я из… – Она запнулась. Откуда же, Олег говорил, они родом по легенде? А! – Я из Каменска.

– Каменск… – задумчиво произнесла графиня Сапарская. – Кажется, это где-то в Сибири.

– На Урале, – поправила ее Оксана. – Пермская губерния, Екатеринбургский уезд.

– Да, правильно. Дед по матери у меня бывал в тех краях, рассказывал. Но вы, кажется, сказали, что плохо себя чувствуете? Женское недомогание, верно?

– Нет, ничего страшного. Просто голова кружится.

– Где-то у меня имелась нюхательная соль, – озаботилась графиня, раскрыв ридикюль. Оксана вдруг сообразила, что на языке, на котором она только что говорила, "ридикюль" означает "смешной". Она невольно хмыкнула. Да уж, точнее не скажешь. – Сейчас, сию секунду…

– Да все нормально, – успокоила ее Оксана. – У меня так всю последнюю неделю.

Как только… как только сюда приехала, так и началось. Доктор говорит, что должно пройти, так что не беспокойс…тесь. Но раз уж мы все равно куда глаза глядят едем, то не могли бы вы заодно подбросить меня до дома? Тут недалеко, я покажу, куда.

– А вы, милочка, нахалка! – заявила ей графиня обиженно. – Я вам что, извозчик, что ли? И вообще, только разговор завязался, так сразу домой.

– Слушай, подруга! – не выдержала Оксана. – Я вообще-то не напрашивалась. Это ты меня к себе посадила. Извини, конечно, что не оправдала ожиданий, но мне действительно надо домой, вытянуться на кровати и давнуть ухо пару часиков. А еще мне не нравится, когда меня называют милочкой! Эй, кучер! Останови свое корыто! Я схожу!

Графиня оторопело посмотрела на нее, потом расхохоталась.

– Нет, ну ты действительно нахалка! – сквозь смех сказала она. – Я, между прочим, графиня, а не хухры-мухры! И со мной положено вежливо разговаривать. Да не кипятись ты так, ми… подруга. Довезем тебя куда следует. Слушай, ты, часом, не генеральская дочь по происхождению?

– Почему – генеральская? – удивилась так же мгновенно остывшая, как и вскипевшая Оксана.

– Потому что характером как раз в генералы годишься, – пояснила Сапарская. – Сначала приказчика отбрила, теперь со мной ругаешься. Ты вообще кто такая? По платью я тебя за прислугу приняла, но потом разглядела, что ошиблась. Не встречала я еще такой смелой на язык прислуги. Ну, так кто? Великая княгиня инкогнито?

– Много будешь знать, скоро состаришься, – угрюмо ответила Оксана. – Долгая история. Мне вон в тот переулок налево, а потом через два квартала еще раз налево. Там такой двухэтажный дом в Хлебном переулке.

– Степан, слышал? – строго спросила Сапарская. – Поехали. Но все же, загадочная Оксана Шарлот, сердце мне подсказывает, что не простая ты девица-провинциалочка.

А сердце меня еще ни разу не обмануло. Тебе приличного доктора, случайно, не надо? Есть у меня один хороший знакомый, не шарлатан, как некоторые.

– Спасибо… – смутилась Оксана. – Но не надо. У нас денег мало. Кисл… э-э-э, Олег, мой брат… сводный… он немного зарабатывает, а я пока, сама видишь, никуда не гожусь. Да и Болотов обещал захаживать – он тоже врач. Скажи, тут у вас детей чему-нибудь учат? Математике там, физике, химии?

– Математике? – изумленно подняла бровь графиня. – Если ты про гувернеров, то обычно учат языкам, истории, литературе иногда. Ну, и счету тоже. Но математика – это в гимназиях или реальных училищах. А физика что такое? Э, неважно. Это брат у тебя учителем работает?

– Нет, – мотнула головой девушка. – Брат у меня… я, честно говоря, не особенно знаю, чем он занимается. Какое-то Охранное отделение есть, он там вроде бы служит. А учителем я работать могу.

– И математику преподаешь? – изумилась Натали. – Ну, ты, ми… подруга, просто синий чулок какой-то. В первый раз вижу женщину, разбирающуюся в математике. Я вот дальше арифметики толком и не продвинулась, – пожаловалась она. – Умножаю так себе, а с делением вообще сложности. Ну, у меня для таких дел счетовод имеется. А насчет врача не беспокойся. Уладим как-нибудь. Чай, я не нищенка.

Кстати, а французскому ты не учишь? У меня как раз старшенький сын в возраст вошел, пора его, оболтуса, приобщать к языкам.

– Нет, французскому я не учу, – отказалась Оксана. – Я на нем только разговаривать умею.

О том, что знание французского она обнаружила у себя пять минут назад, она благоразумно умолчала.

– Жаль, – разочарованно сказала графиня. – Ты мне сразу понравилась. И не тушуешься, как другие. Ха! Это, что ли, твой дом? Ну и дыра! Послушай моего совета, подруга, перебирайся-ка отсюда куда-нибудь в приличное место вместе с братцем. Только не завтра же, а то как я тебя еще найду? Я от тебя так легко не отстану, загадочная ты моя!

– Спасибо, – улыбнулась Оксана, неловко спускаясь по ступенькам. Кучер проворно спрыгнул с козел и помог ей сойти. – Значит, графиня Натали Сапарская? Запомню.

Пока… подруга!

– Что – "пока"? – не поняла Натали.

– До свидания, в смысле.

– А! Ну, гудбай.

– Goodbye dear, – автоматически среагировала Оксана и тут же едва удержалась от того, чтобы зажать рот руками. Так. Это… английский язык. Интересно, что я еще знаю из местных наречий? Вот уж никогда не числила себя полиглоткой! Она проводила глазами укатившийся экипаж и вздохнула. В голове снова поднялся туман, ее слегка мутило, так что пришлось ухватиться за калитку. Нет, определенно стоило забраться в постель и вздремнуть пару часиков. Блин, и когда же все это кончится? -…графиня Сапарская? – переспросил Крупецкий. – Как же, весьма известная в свете особа. Урожденная Морокина, дочь обедневшего помещика. В семнадцать лет вышла за по уши влюбившегося вдового графа Сапарского, который был ее старше лет на сорок. Пять лет спустя граф умер от апоплексического удара. Большую часть состояния оставил детям от первого брака, которые уже сами давно семьями обзавелись, но и молодую жену не обидел. Сейчас у нее тысяч сто пятьдесят капитала. Два сына, четырех и шести лет. Бойка, несдержанна на язык, строит из себя демократку. В январе, помнится, ходила с красным бантом.

– А что было в январе? – поинтересовался Олег, и тут же с опозданием прорезалась память – ну да, расстрел демонстрации. Оксана внимательно прислушивалась, хотя и сделала вид, что читает какую-то нудную книженцию.

– Пан запамятовал? В январе демонстрацию рабочих в Петербурге солдаты разогнали.

Много шуму тогда произошло, удивительно, что пан не помнит. Тогда по всей стране бунты пошли, войсками подавляли. Вот и графиня тогда фрондировала. Но демократку из себя она только строит. С домашней прислугой пани весьма строга, да и с другими черными людишками себя неприступно держит. Любит, впрочем, ненадолго принять участие в какой-нибудь уличной сироте. Потом остывает, бросает. Иногда крутит любовные интрижки в своем кругу, но повторно замуж выходить не торопится.

– Откуда вы столько про нее знаете? – удивился Олег.

– Так я же ее и расследовал, – ухмыльнулся Крупецкий. – Лично Сергей Васильевич меня на это дело поставил. В общем-то пани безобидна. С бунтовщиками явно не водится, в неприглядных делах не замешана…

– Ага, понятно, – пробормотал Олег. – Осталось только закрутить с ней интрижку, жениться по расчету, войти в местную элиту и получить доступ к ее денежкам. Вот смеху-то будет…

– А то ж! – хохотнул филер. – Вы с ней по характеру, можно сказать, два сапога пара. Только, пан, не обессудьте, если она вас своим упрямством со свету сживет.

– Я, похоже, сам себя со света сживу, – бывший Народный Председатель покачал головой. – Приключениями наподобие вчерашнего. Ну, спасибо, Болеслав Пшемыслович. На сегодня я намерен из дома больше не выходить. Лягу спать пораньше. Кстати, может, еще чайку?

– Нет, спасибо, – филер грузно поднялся из-за стола и откланялся. – Я тоже отправлюсь домой. Завтра с утра я за вами заеду.

– Да не стоит… – запротестовал Олег, но осекся наткнувшись на немигающий взгляд филера.

– Его превосходительство настоятельно просили, чтобы я не оставлял вас за пределами дома без присмотра.

– Тогда до завтра, – пробормотал Олег. Когда дверь за филером закрылась, он повернулся к Оксане. – Да уж, повезло тебе со знакомством. Интересно, пришлет она тебе врача или как? И сколько времени у ней к тебе еще интерес продержится?

– Вот женишься на ней – узнаешь! – огрызнулась Оксана, захлопывая книгу. Олег недоуменно поглядел на нее.

– Вообще-то я пошутил, – сообщил он раздумчиво. – Слушай, ты чего так близко к сердцу приняла? И вообще выглядишь ты не самым лучшим образом. Как самочувствие?

– Хреново самочувствие, – буркнула Оксана. – Голова кружится. Пойду лягу.

Он сердито поднялась на ноги, но тут же потеряла равновесие и чуть не упала.

Олег успел вскочить и подхватить ее прежде, чем она упала на пол.

– У-у, как все запущено… – пробормотал он. – Похоже, тебе действительно нужно врача вызвать. Ну-ка, шевели ножками. Пойдем потихоньку к кровати…

Оксана почти не реагировала. Она вяло переступала, тяжело опираясь на Олега, ее глаза смотрели куда-то вдаль. Олег по-настоящему испугался. Ему показалось, что неровное дыхание девушки временами почти пресекается. Осторожно опустив ее на постель, он осторожно похлопал ее по щекам. Взгляд Оксаны сфокусировался и она хрипло вздохнула.

– Как ты? – тихо спросил Олег.

– Я тебя не вижу… – пролепетала она. – Я вообще ничего не вижу. Какие-то линии, пятна пляшут. Ох!

– Что?

– Теперь снова вижу… – она растерянно обвела комнату взглядом. – Знаешь, такое чувство, будто ничего этого нет. Ни кровати, ни потолка, ни лампы на столе.

Просто туман, который рассеется под пальцами, – она судорожно ухватила его за руку. – Но хоть ты настоящий… Не покидай меня. Пожалуйста!

– Ну, малышка, куда же я от тебя денусь? – успокаивающе проговорил Олег, поглаживая ее по волосам. – Как же я без тебя? Знаешь, мне тоже иногда кажется, что вокруг какая-то зияющая пустота, все нереально. Сегодня ночью я проснулся от кошмара. И тоже не мог понять, сплю я еще или уже проснулся. Только твое дыхание в соседней комнате… Без него я бы точно свихнулся. Не бойся, милая. Никому я тебя не оставлю.

– Олег! – она повернула к нему бледное лицо и лихорадочным румянцем.

– Что? – он успокаивающе улыбнулся.

– Олег… пожалуйста… ты нужен мне! – Она снова сжала его запястье. – Я хочу любить тебя! Сейчас, здесь! Пожалуйста! Пока я окончательно не сошла с ума… – С неожиданной силой она обхватила его за шею. – Поцелуй меня!

Олег на мгновение замер, потом осторожно приник к ее губам, сухим и теплым. Его рука автоматически обхватила ее за талию. Тело под платьем напряглось, упругая грудь приникла к нему.

– Обними меня крепко-крепко! – прошептала Оксана. – Вот так… и не отпускай, а то я уплыву куда-нибудь очень далеко… и не вернусь. Держи меня!

Олег погладил ее по волосам и еще раз поцеловал. В нем вдруг остро пробудилось желание.

– Держу! – шепнул он в ответ – и покорился неизбежному.

Следующую неделю Олег с утра до вечера без передыху мотался по Москве. По совету Овчинникова он отправился на завод братьев Бромлей осведомиться насчет камеры высокого давления, а заодно и баллонов для хранения газа. Прихватив с собой Вагранова и снова прикрывшись маской инспектора несуществующего департамента, в одном из цехов он обнаружил рекомендованного ему инженера, сумрачного белобрысого дядьку лет пятидесяти с небольшим.

После оказавшегося довольно бурным часового обсуждения возможной конструкции камеры, типов насосов для подкачки газа и тому подобных деталей, в которых принимали обсуждение в основном инженер и Вагранов, Лацис, наконец, кивнул и сообщил: "Сделаем". Впрочем, когда всплыл вопрос о стоимости и оплате, Олегу пришлось брать огонь на себя. Пришел управляющий, потом подтянулся директор завода. В долг делать камеру никто не собирался, но все волшебным образом уладилось, когда Олег произнес подсказанную Ваграновым загадочную фразу – "товарищество на паях". Фраза неожиданно понравилась всем присутствующим, и после очередной серии бурных обсуждений гости, наконец, покинули завод, условившись явиться на следующий день в контору "Русского банка" для обсуждения условий.

– Знаю я одного хорошего присяжного поверенного… – задумчиво произнес Вагранов после того, как компания выбралась на улицу, откланялся и укатил на извозчике.

Остаток дня Олег просидел в архиве Охранного отделения, листая нелегальную литературу и донимая Крупецкого разнообразными вопросами на тему революционного движения. Общая картина оказалась весьма любопытной.

Разнообразные террористические группы существовали в стране без малого полвека.

Обычно они ограничивались редким метанием бомб и стрельбой в высокопоставленных персон. Кого-то ловили, казнили или отправляли на каторгу, кого-то за неимением улик или под давлением общественности выпускали, и в целом общее количество членов подпольных кружков ограничивалось максимум десятками человек на всю огромную империю. Своим чередом бунтовали крестьяне, устраивали стачки и забастовки недовольные рабочие. Там, где не справлялись малочисленные местная полиция и жандармские дивизионы, применялись войска. Однако в целом жизнь империи казалось относительно спокойной.

Однако после того, как страна вступила в двадцатый век, все изменилось.

Увеличилось количество крестьянских бунтов и поджогов усадьб землевладельцев.

Рабочие на заводах и фабриках прекращали работу куда чаще обычного, выходили на улицы в массовых демонстрациях. Оживились подпольные кружки, резко активизировались революционные партии.

Положение еще более ухудшилось, когда страна из-за каких-то территориальных споров ввязалась в войну на восточной окраине. Поначалу никто не принимал противника – маленькую перенаселенную островную страну под названием Япония – всерьез. Считалось, что победить ее – дело нескольких месяцев и малой крови.

Однако ни через несколько месяцев, ни через год войну закончить не удалось.

Более того, войска противника успешно наносили поражения русской армии, вытесняя ее с давно обжитых территорий. Японский флот захватил инициативу на море, загнав российский флот в гавань города Порт-Артур и заперев его там минными полями.

Отправленную кружным путем на помощь эскадру тяжелых судов перехватили и наголову разгромили задолго до того, как она добралась до театра боевых действий, а вторая эскадра так и не вышла из западных портов России. Переброска войск по суше затруднялась огромными расстояниями, а также тем фактом, что транссибирскую железнодорожную магистраль рассекало небольшое пресноводное море – Байкал, что сильно затрудняло сообщение.

В результате незадолго до появления Олега ключевой пункт обороны, крепость Порт-Артур, пал, остатки эскадры погибли, а в обществе еще более усилились брожения. Бунтующих рабочих обыватель воспринимал уже если не с одобрением, то уж с пониманием – точно. Апофеозом событий стали январские события в столице, когда войска с применением огнестрельного оружия рассеяли большую рабочую демонстрацию. В тот же день, а кое-где и раньше, по всей стране вспыхнула серия невиданных ранее забастовок и вооруженных стычек, очевидно, подготовленных заранее. С тех пор страну непрестанно лихорадило. Многие военные части также оказались ненадежными, революционная зараза охватила даже некоторых младших офицеров. Лето выдалось более-менее спокойным, но это казалось Крупецкому затишьем перед бурей.

После этого Олег вытребовал большую географическую карту, нашел в книжном магазине гимназический учебник по географии и долго изучал этот мир, черкаясь карандашом и кляня себя за школьную нерадивость в вопросах землеведения. Но даже сохранившихся ошибок воспоминаний ему хватило для того, чтобы прийти к любопытным выводам.

Его первые, еще больничные, впечатления от карт в энциклопедии оказались верны.

Здешний мир напоминал собой уродливо растянутую и увеличенную кальку с его родного. Сильно увеличенную, мягко говоря. Там, где он помнил отмели и шельфы вдоль побережий, здесь расстилались равнины. На месте архипелагов расстилались целые континенты. Огромные полярные шапки льдов властно обосновались на полюсах, захватывая куда большие площади, чем дома, и значительная часть Российской империи, государства, на территории которого он очутился, оставалась под постоянной властью холодов. Сахарский материк протянулся далеко к югу, занимая площадь по крайней мере в четыре раза большую, чем дома. Собственно, здесь он назывался не Сахарой, а Африкой, а имя зеленых долин Сахары словно в насмешку носила исполинская мертвая пустыня в сердце материка.

Примерившись, Олег очертил карандашом неровную линию по центральной части Европы. Потом точно так же отхватил почти весь Дальний Восток, Китай, а также приличный кусок Гималайских гор и Памира. Оставил за пределами линии Индию, поколебавшись, включил Грецию с Италией, нанес еще несколько штрихов там и сям.

Крупецкий с любопытством следил за его художествами.

Границы оставшегося внутри линии куска суши в основном проходили по возвышенностям. Создавалось впечатление, что если бы местный океан поднялся на сколько-то десятков метров, европейский континент оказался бы сильно, хотя и не до конца, похожим на Ростанию. Покатав на языке местные географические названия, Олег нашел также определенное сходство между Россией и Ростанией, а также Москвой и Моколой. На этом, впрочем, сходство заканчивалось. Или он просто не заметил похожих названий. Москва, кстати, не в пример Моколе, располагалась почти у самых западных границ государства. Похоже, здесь экспансия шла с запада на восток, о чем свидетельствовала и необжитость восточных территорий. Видимо, экспансия на запад столкнулась в свое время с более сильными соседями, которые не позволили включить себя в состав единого государства.

Отложив карандаш, Олег задумался. Совпадения были слишком очевидными, чтобы оказаться случайными. До сего момента он еще мог тешить себя мыслями о каком-то межмировом переходе в духе малонаучных фантастов, в который он случайно провалился на пару с Ольгой. Но теперь все начинало смахивать на какую-то дурную шутку со стороны вполне разумных сил. Кого-то вроде верховной богини Гишпаны, Владычицы мира, столь популярной в сахарских сказках. Мельком он пожалел, что в детстве ему читали слишком мало сказок. Минуточку! Гишпана? Он снова склонился к карте и быстро нашел то, что искал. Страна – Испания! Еще одно совпадение.

Блин…

Впрочем, в тот день он не стал сосредотачиваться на географических изысканиях.

Пришлось ехать в контору "Русского банка" и терпеливо выслушивать какую-то юридическую тарабарщину, в котором он ничего не понимал даже дома. В конце концов он обнаружил себя председателем свежесозданного товарищества "Новые полимеры", что и заверил собственной подписью на какой-то бумажке. Устав общества надлежало составить в ближайшее время, но заем на создание установки высокого давления банк выделял уже сейчас. Олег попытался было удивиться, но Вагранов незаметно подмигнул ему, и он ошарашено замолчал. Изображать из себя свадебного генерала не входило в его планы, и вообще дела становились все более запутанными. Он-то, наивный, полагал, что подкинет ученым идейку и смоется, пока те думают над реализацией!

Вечером Крупецкий заставил его забрать из дома Оксану и загнал в какой-то театр на оперетту. В ответ на попытку выяснить стоимость билетов он лишь ухмыльнулся и пояснил, что пусть пан не беспокоится: Зубатову положен бесплатный годовой билет на все спектакли театра, но его превосходительство им никогда не пользуется, а пользуются его подчиненные и даже просто жандармские офицеры из соседнего дивизиона. Оперетта Олегу неожиданно понравилась. Называлась она "Черт и девственница". Черт оказался местным представителем мифологической фауны, а что такое "девственница", Олег так и не понял. Кажется, что-то вроде незамужней старой девы, но с каким-то непонятным анатомическим оттенком – или на что намекает термин "лишить"? В ответ же на попытку уточнить термин у Крупецкого тот глянул на него так, что Олег стушевался и увял. Понравилась постановка и Оксане.

Вопреки его опасениям сегодня она просто цвела и лучилась здоровьем. Вчерашний лихорадочный блеск в глазах пропал, исчезли головокружение и галлюцинации. Она весело смеялась похождениям обаятельного хвостатого рогатого черта и тайком сжимала Олегу руку.

Побывал Олег и у Гакенталя. Овчинников настолько увлекся проектом бензинового двигателя, что на пару с назначенным мастером закрылся в мастерской и не вылезал оттуда, прикидывая и рассчитывая. Гакенталь недовольно ворчал, что Олег украл у него правую руку и что паровая машина не в пример надежнее и провереннее этих новомодных штучек. Олег заскочил в мастерскую поболтать на пять минут и уже через каких-то пару часов вырвался на свободу, перемазанный машинным маслом, со сбитыми гаечным ключом пальцами, обессилевший от болтовни, чада и грохота.

Четырнадцатого сентября, полдня просидев над нелегальной литературой, Олег на пару с неизменным Крупецким отправился в Московский университет. Вагранов назвал ему имя человека, с которым, по его словам, стоило поговорить и, возможно, привлечь к делу. Сам Вагранов с этим человеком знаком не был, но отзывы о нем слышал самые благоприятные. Олег торопился: накануне мальчик-посыльный принес к ним в дом уведомление, что доктор Фриц Раммштайн, дипломированный терапевт, ожидает их на следующий день в три часа дня в своей клинике по адресу… К письму прилагалась также визитная карточка графини Сапарской. Оксана недоверчиво покрутила приглашение в руках. Весь день она чувствовала себя сносно, и ехать через пол-Москвы к врачу ей не хотелось. Но Олег настоял на поездке. Теперь он озабоченно высчитывал, хватает ли у него времени до трех и не следовало ли отложить визит в университет на завтра. Впрочем, скоро он махнул рукой. С точностью до нескольких минут определять, сколько времени уйдет на поездку на извозчике, тем паче в совершенно незнакомый район города, он не умел. В общем-то, Оксана изначально настаивала но том, чтобы съездить в одиночку, но Олег предпочел бы лично присутствовать при врачебном вердикте. Жаль, если не успеет, но и тогда ничего страшного не случится.

Впрочем, в университет их не пустили. Выяснилось, что с сегодняшнего дня в университет принципиально не допускаются лица, не являющиеся служащими университета, преподавателями или же студентами. О данном факте извещал написанный большими кривыми буквами плакатик возле главного входа. Суровый сторож замахал на Олег руками, и тот поспешил ретироваться за безопасную границу. После расспросов сердитого охранника выяснилось, что выбранный ректором пять дней назад князь Трубецкой оказался не таким уж и либералом, каким считался до того. Раздосадованный постоянными сходками и волнениями революционно настроенной молодежи, он железной рукой принялся наводить порядок в учебном заведении. Последней каплей оказалась коллективная петиция, поданная группой студентов, о приеме в университет всех евреев, подавших прошение, без учета процентного ограничения. Даже толком не прочитав ее, ректор встал из-за стола и устроил делегатам форменную выволочку.

– Говорят, аж побагровел, так сильно кричал, – подобревший от покорности гостей и явно скучающий сторож охотно излагал бродящие по университету слухи. – Мол, ваше дело учиться, а не в политику играть! Не петиции писать, а гранит науки грызть! Распустили вас, говорит, совсем, разгильдяйство и гулянки – это не то, за чем в университет приходят! В общем, суровый мужчина оказался, этот новый ректор, – с удовольствием закончил сторож. – А то убирай за этими господами студентами после каждой очередной попойки…

Не слишком разочарованный Олег поспешил выскочить на улицу и заняться поисками извозчика. Пожалуй, так он вполне успевал заехать за Оксаной и отвезти ее к доктору.

Доктор Фриц Раммштайн оказался сухопарым жилистым мужчиной лет пятидесяти, в золотом пенсне и с аккуратной седеющей бородкой. Он долго и озабоченно щупал у Оксаны пульс, слушал дыхание через большую комичную трубку с раструбом и заглядывал ей в глаза. Зачем-то он посмотрел ей в горло и пожал плечами.

– Знаете, фройляйн, – сказал он с заметным резким акцентом, который Олег автоматически и уже без особого удивления отнес к очередному известному ему языку – немецкому, – я не вижу у вас никаких проблем с сердцебиением и давлением. С легкими также все в порядке. Легкой утомляющей температуры по вечерам не случается? Кашель не беспокоит? Прекрасно. Признаков чахотки у вас я тоже не нахожу. Я бы предположил, что с вашем здоровьем все очень даже хорошо.

Да, еще один вопрос по… женской части… – Он заколебался и кинул на Олега неуверенный взгляд.

– Спрашивайте, доктор, – рассеяла его сомнения Оксана. – У меня от брата нет тайн.

Доктор хмыкнул.

– Ну хорошо, милая фройляйн. Не случалось ли у вас в последнее время задержек месячных кровотечений?

– Что? – удивилась Оксана. – Простите, вы о чем?

Доктор посмотрел на нее с не меньшим изумлением.

– Месячных кровотечений, – повторил он едва ли не по слогам. – Periodenblutung.

Регулярных женских недомоганий.

Олег и Оксана переглянулись.

– Погодите, доктор, – Олег потер лоб. – Если я правильно вас понял, у нее должны быть регулярные кровотечения? Э-э-э… судя по контексту, из матки, да? Но почему?

Доктор дико поглядел на него, но тут же взял себя в руки.

– Наука полагает, что данный процесс связан с регулярной овуляцией женских клеток. Неоплодотворенная клетка, покинув яичники, какое-то время остается… – он опять замялся, но продолжил: – Остается в матке, а потом, если не произошло оплодотворения, выбрасывается из нее вместе с некоторым количеством крови и отмерших тканей. Впрочем, на этот счет есть разные мнения. Мнэ-э… фройляйн, разве у вас никогда в жизни не случалось ничего подобного?

Ольга испуганно помотала головой. Олег понял, что пора закруглять этот разговор.

Дискутировать на тему сумасшедшей физиологии местных женщин ему совершенно не хотелось. Вводить же еще одного врача в курс новейшей истории межмировых отношений явно не стоило – список московских психушек наверняка не ограничивался клиникой Болотова.

– Видите ли, доктор, – он поспешил перехватить инициативу, – у моей сестры действительно никогда не происходило кровотечений. Она… э-э-э… с детства этим не страдала. И… э-э-э… все врачи говорили, что это у нее такая особенность. Организма. Да, особенность организма.

– Простите, но это невероятно, – покачал головой доктор. – Фройляйн Оксана, я должен настоять на вашем осмотре. Герр Кислицын, не могли бы вы подождать в приемной? Фройляйн, пройдите за ширму.

На сей раз в голосе доктора прозвучала такая властность, что Олег только пожал плечами и вышел, прикрыв за собой дверь. Не устраивать же скандал, в самом деле?

После осмотра врач разрешил Оксане одеться, сам же сел за стол и что-то начал быстро писать на чистом листе бумаги, изредка обмакивая перо в чернильницу.

Девушка еще ни разу не наблюдала воочию этот странный и наверняка неудобный процесс, но у доктора выходило так ловко, что она невольно засмотрелась. А потому следующий вопрос застал ее врасплох.

– Что, простите? – переспросила она, отвлекаясь от созерцания.

– Фройляйн Оксана, вы не девственница. Вы ведь уже были с мужчиной, не так ли?

– А, ну да, конечно, – легкомысленно согласилась она. – Я ж не школьница сопливая.

Доктор слегка нахмурил брови.

– Фройляйн, я попрошу вас быть со мной совершенно откровенной. Я обещаю, что все ваши ответы будут защищены врачебной тайной и никогда не выйдут за пределы этого кабинета. Я даже не стану читать вам морали на тему недостойного поведения. Ваши искренние ответы чрезвычайно важны для меня… и не только для меня, для всей науки. Полагаю, в вашем лице мы имеем дело с совершенно уникальным случаем. Вы согласны отвечать?

– Ну… да, – удивленная девушка подняла на него взгляд. – Нет проблем.

Спрашивайте.

– Очень хорошо. Итак, милая фройляйн, вы утверждаете, что никогда не испытывали регулярных женских недомоганий? Ни в девичьем возрасте, ни позже?

– Да.

– И вы были с мужчинами? Один раз или больше?

– Больше, – пожала плечами девушка. – И даже не с одним.

– И ни разу не забеременели?

– Ну… – Оксана покраснела. – Залетела три года назад по собственной глупости.

Молодой была, дура-первокурсница. Знаете, когда в институт поступаешь, так… такое чувство свободы охватывает! А он на пятом учился. Такой обаятельный мальчик… Ну, в общем, расслабилась невовремя, и…

– Так. Фройляйн, я не стану донимать вас вопросами о том, в какой именно институт… наверное, вы имеете в виду Высшие женские курсы?.. или нет?.. в общем, куда вы поступали и чему учились. Не стану также спрашивать вас о результате ваших отношений с тем молодым человеком. Наверняка он вас бросил, как только узнал о беременности. Но скажите, вы родили здорового ребенка?

– Во-первых, это я его бросила, – Оксана гордо вздернула носик. – Этот подонок… Неважно. Все мужики – козлы, когда до разговоров о семье доходит!

Во-вторых, разумеется, я не стала рожать. На втором месяце сбросила.

– Сбросили, вот как? – медленно проговорил доктор. – Ох, фройляйн, и задали же вы мне задачу! Ваш рассказ подтверждает данные осмотра – вы совершенно здоровая молодая женщина с ненарушенной детородной функцией. С другой стороны, отсутствие менструаций… это же черт знает что? Hol's der Teufel! Знаете что? Вы ведь не хотите неприятностей со стороны полиции? Не забывайте, аборт до сих пор остается уголовно наказуемым деянием. Давайте вы больше никому и никогда не скажете про то, что вы его сделали, а я… Я забуду о том, что вы сказали. И в будущем постарайтесь иметь дело с мужчинами поаккуратнее. Ведь ваш спутник на самом деле не брат вам?

Оксана ощутимо вздрогнула. Доктор отечески усмехнулся.

– Не волнуйтесь, любезная фройляйн. Я слишком много на своем веку повидал мужчин, неаккуратно сделавших ребенка своей любовнице. Уже то, как он беспокоится за вас, говорит в его пользу. Скажите, вы его любите?

– Не знаю… Еще не знаю.

– Постарайтесь разобраться в своих чувствах, фройляйн. Но мой вам совет – ловите момент и выходите за него замуж. И, сверх того, вам, похоже, следует узнать побольше о методах контрацепции, позволяющих избегать нежелательной беременности.

– Чего? – опять удивилась Оксана. – Как это – нежелательной?

– Ну, вот как вы уже забеременели, – пояснил доктор Раммштайн, разглядывая пациентку. В его взгляде появилось что-то странное.

– Не понимаю, – призналась Оксана. – Как беременность может оказаться нежелательной? Ведь женщина может зачать, только если действительно пожелает этого. Ну, или если расслабилась в нужный момент. Ой… я имею в виду, я так думаю…

– Вы неправильно думаете, – медленно произнес доктор, снимая пенсне. – Или же неправильно думаю я. Не понимаю, – признался он внезапно. – У меня такое странное ощущение, фройляйн, что я имею дело с существом из иного мира.

Нет-нет-нет! – запротестовал он, приняв испуганное движение Оксаны за возмущение. – Я не хотел вас обидеть, честное слово. Э-э-э… вы знаете, что такое венерические болезни? Передающиеся половым путем при… любви с мужчиной?

– Нет, – с упавшим сердцем сообщила девушка. Этот мир нравился ей все меньше и меньше. – У нас… Ну, там, откуда я приехала, ничего такого нет.

– И откуда же вы приехали? – в упор спросил ее врач. Сердце Оксаны провалилось в пятки.

– Каменск Екатеринбургского уезда… – прошептала она неуверенно.

– Никогда не слышал! – отрезал доктор. В это время на его столе громко зазвонил смешной формы телефон, и Раммштайн раздраженно сорвал трубку.

– Ja! – громко сказал он по-немецки. – Нет, не могу. Я задерживаюсь. Отмените встречу. У меня совершенно уникальный случай… Нет, пока не могу говорить. До встречи, – он брякнул трубку о рычаг и повернулся к Оксане.

– Уникальный случай – это я? – переспросила она на том же языке, невинно хлопая глазами.

– Вы говорите по-немецки? – удивился доктор. – Впрочем, это неважно. Фройляйн, я очень прошу вас дать согласие тщательно изучить ваш организм. Ваш случай действительно уникален, он разрушает все современные теории… Неважно. Я даже готов заплатить вам за доставленные неприятности. Скажем… сто рублей?

– Вот еще! – фыркнула Оксана по-русски. – Хотя… погодите, я должна спросить брата… Олега.

Когда грызущий от волнения ногти Олег предстал перед доктором и услышал предложение, он почувствовал только безнадежность. Ситуация еще более ухудшилась. Похоже, скоро они с Оксаной смогут с чистой совестью нацепить на себя плакаты с надписью "Инопланетянин" и бродить в таком виде по улицам. Все равно это не окажется ни для кого новостью. И ведь наверняка это не единственный сюрпризец из области медицины! Как, например, обстоит дело с местными заболеваниями и какие меры предосторожности от них следует предпринимать? Каждый дитенок в Ростании старше двух лет знает, например, что несмотря на изумительный вкус нельзя есть даже спелые ягоды маха, растущего на каждом втором газоне, чтобы не заполучить недельный понос. Интересно, что такого знает каждый двухлетний дитенок в России, чего не знает он? Блин… И еще одно очень неприятное следствие: получается, что ни один врач в случае чего не сможет их вылечить даже от простейшего насморка. А то и угробит самым примитивным лечением. Как хорошо, что Болотов не давал мне никаких лекарств, кроме успокаивающих! И как хорошо, что они успокоили меня не до смерти…

Нет, над этими проблемами придется думать позже. Сейчас следует отделаться от доктора.

– Видите ли, герр Раммштайн, – осторожно начал он, – мне следует тщательно обсудить с сестрой этот вопрос. Сами понимаете, что становиться подопытной белой мышью – это очень неприятно, так что…

– О, я понимаю! – с энтузиазмом воскликнул доктор. – Я очень прекрасно вас понимаю! – От волнения немецкий акцент прорезался еще сильнее, и врач даже начал коверкать русский язык, которым владел в совершенстве. – Я готов ждать, и мое предложение об оплате остается в силе. Я быть готов заверить вас, фройляйн, что все станет в высшей степени деликатно, – он снова сбился на немецкий. – Наука должна получить полные данные об этом уникальном случае, да!

– Да-да, хорошо, – поспешно согласился Олег. – Но сейчас нам пора. Сколько мы вам должны…

– Пустое! – отмахнулся доктор. – Графиня Сапарская обещала покрыть расходы. Но я в любом случае не собираюсь брать с вас денег за визит. Такой случай, о, какой случай, Mein Gott!..

Олег поколебался. Своим энтузиазмом доктор мог оказать ему дурную услугу. Если поползут слухи…

– Скажите, герр Раммштайн, – задумчиво спросил он. – Вы знакомы с доктором Болотовым?

– Болотовым? – переспросил доктор. – Болотов, Болотов… Да, кажется, слышал. Но если это тот человек, о котором я думаю, то мы с ним не знакомы лично. Он специализируется на душевных заболеваниях и почти не ведет общей практики.

– Иногда ведет, – усмехнулся Олег. – Когда у Оксаны… хм… впервые случился приступ болезни, именно он ее осматривал. Возможно, он даст вам какие-то существенные детали, касающиеся ее состояния.

Возможно, про себя мрачно подумал он, Болотов убедит тебя в том, что мы – пара сумасшедших, к чьим словам прислушиваться не следует. Или хотя бы в том, что следует держать язык за зубами. И в любом случае следует проконсультироваться с Зубатовым. Жить без медицинской поддержки может оказаться очень грустно. Но что это за мир, в котором женщины вынуждены ежемесячно переносить кровотечения?

Впрочем, за Оксану он особенно не беспокоился. Весь последний день она выглядела совершенно нормально и не жаловалась ни на головокружение, ни на галлюцинации.

Ему даже показалось, что девушка как-то расцвела и похорошела, и даже мышастое глухое платье на ней выглядело как-то по-особенному. Ему вдруг остро захотелось остаться с ней наедине. Усилием воли подавив неуместное возбуждение, он поинтересовался у задумчиво опершегося подбородком о набалдашник трости Крупецкого:

– Скажите, Болеслав Пшемыслович, вы не знаете поблизости от нашего дома приличного ресторанчика? Я все еще толком местность не изучил…

– А то ж! – кивнул филер. – Знаю, конечно. То добже, что вы, пан, спросили – те забегаловки, что поблизости от вас имеются, только и годны на то, чтобы тараканов морить. Едем?

– Ты как себя чувствуешь? – осведомился Олег у Оксаны. – Не надоело дома питаться?

– Ну… – та дернула плечом. – Я могу и дома. Что я в ресторане не видела? И потом, у тебя денег лишних много?

– Местные рестораны куда дешевле, чем у нас. Не волнуйся, раз в неделю мы можем себе позволить выбираться на люди. Ведите нас, пан Крупецкий!

Ресторан располагался в мрачном замусоренном переулке. Олег помог спуститься Оксане и растерянно огляделся по сторонам.

– Вы уверены, что это действительно хороший ресторан? – шепотом осведомился он у филера. – А то как-то неуютно здесь…

– Ну, не все же русским поляков в болота заводить, – усмехнулся тот. Очевидно, это была какая-то местная шутка. – Иногда и полякам отыграться можно. Не волнуйтесь, пан Кислицын, все в порядке.

Все действительно оказалось в порядке. Негромкие приглушенные голоса посетителей, чистые лавки, столы, накрытые белыми скатертями… Шика в заведении не чувствовалось, но еда оказалась выше всяких похвал. Жареный поросячий бок Олег уплетал с таким аппетитом, что Оксана даже незаметно толкнула его в бок.

Насытившись, Олег пристал к Крупецкому, расспрашивая того насчет местных верований. Тот, казалось, весьма удивился такой необразованности и на вопросы отвечал немногословно. Во всяком случае, внятного объяснения, чем же так существенно отличаются православные от католиков, Олег так и не получил. Не считать же, в конце концов, принципиальным отличием способ изображать богов – статуями или картинками? Впрочем, после того, как Крупецкий случайно обронил несколько слов о патриархе и папе, все более-менее прояснилось. Похоже, что, как и известные Олегу по своему миру религии, организованное христианство стремилось в первую очередь заполучить власть над верующими, а потому вопрос о том, кто самый главный начальник, неизбежно оказывался важнее всех прочих.

Бывший Нарпред хмыкнул. Это знакомо. Судя по обмолвкам Зубатова и вытянутым из Крупецкого сведениям, православная церковь являлась в стране еще одной ветвью власти. Это следовало, например, из того факта, что с младенчества окрещенный в католичество Крупецкий для того, чтобы устроиться работать в жандармерию, был вынужден перейти в православие. Это следовало учесть… для чего? Олег попытался выстроить в голове общую схему государственного устройства Российской Империи.

Император, дворянство, церковь… Картинка вырисовывалась не то, чтобы совсем уж четкая и стройная, но более менее понятная. Становились понятными и сильные и слабые стороны подобного строя. Последних, похоже, имелось куда больше – огромная империя просто не могла управляться таким негибким способом. В его мире это отчетливо показала Вторая революция. Здесь же дело шло к тому, что успешной может оказаться уже первая, и эта революция не за горами. Он хмыкнул еще раз.

Похоже, действительно настало время перестать изображать из себя слепого кутенка и переставать тыкаться куда попало. Следовало продумать, на чьей стороне хочет оказаться он, бывший Народный Председатель Народной Республики Ростания, в заваривающейся каше, и что ему должно делать.

Впрочем, решать этот вопрос здесь и сейчас он не собирался. Для начала следовало еще с месяц повариться в местной каше и окончательно разобраться в ситуации. А пока… Пока от скуки умирать ему явно не придется. Интересно, где же все-таки можно найти воздухонепроницаемую ткань и что такое "каучук"?

15 сентября 1905 г. Москва, явочная квартира в Марьиной роще

– Зиновий? В такое время? – человек, открывший дверь, явно встревожился, увидев товарища в неурочное время. – Что случилось?

– Снова типография, Саша… – выдохнул Литвин, известный соратникам по кличке "Седой", протискиваясь в неширокую щель. – Сегодня ночью… Полиция накрыла явку в Яме, арестованы трое, захвачен набор брошюры – его даже не успели рассыпать, а также полсотни отпечатанных экземпляров.

– Черт возьми! – выругался Грязин, в партийной жизни – товарищ Худой. – Что Доссер?

– Леший цел, – Литвин рухнул на стул и тяжело, с хрипом задышал. – Как раз накануне отлучился, понес прокламации в тайник. Он мне и сообщил, когда по возвращении чуть было не вляпался жандармам в лапы.

– Вторая за два дня, – скривился Грязин, тщательно задергивая шторы, попутно осматриваясь. По тихой улочке в это время никто не ходил, но рисковать не стоило. Да и насчет филеров лишний раз проверить никогда не мешало. – Ох, Зиновий, кто-то стучит. Кто-то из наших на самом деле провокатор. Нужно срочно что-то делать.

– У тебя есть кто-то на подозрении?

– Нет. Хотя Леший отлучился на удивление удачно…

– Ой, да брось, Сашка, – отмахнулся Литвин. – Я его много лет знаю. Он товарищ надежный, не предаст. Поверь моему опыту – это не из старых товарищей провокатор. Кто-то из новичков, а то и просто чей-то знакомый, заметивший что-то подозрительное и решивший подзаработать сребренников. Плохо у нас с конспирацией, очень плохо.

– Видимо, да, – сумрачно согласился Грязин, присаживаясь на второй стул. – Нужно тщательнее относиться к этому вопросу. Боюсь, у многих началась преждевременная эйфория, люди разболтались. Если и дальше так дело пойдет, окончательно расслабимся и попадем в лапы жандармов тепленькими. Но какая же все-таки сволочь этот Зубатов, какой сукин сын! Помнишь, как все радовались, когда его поперли с поста директора Охранки? И как только выкрутился, как вернулся? Ох, надо было его ликвидировать, пока была возможность!

– Задним умом все крепки, – пожал плечами Литвин. Он уже слегка отдышался, взгляд снова приобрел обычную прищуренную твердость. – Но сейчас ничего не попишешь. Он без охраны на улице не появляется, а в конспирации не меньше нашего понимает. Нет, нужно форсировать события, причем срочно. Что у нас запланировано помимо Миусской трамвайной подстанции?

– Забастовка типографов намечена на двадцать первое сентября, можно ускорить. В Орехово-Зуево не сегодня-завтра народ поднимется на забастовку, товарищи работают. А подстанция – это когда? Я не в курсе, у меня другие заботы.

– На двадцатое наметили. Нужно кое-что организовать. Хотя… и там на два-три дня ускорить можно. Этим я займусь. Типографов нужно ускорить обязательно.

Устроим полиции такую веселую жизнь, чтобы ей совершенно не до нас стало.

– Ускорим, не проблема. Но этого мало. Это все такие мелочи, что мы не слишком отвлечем от нас внимание. По крайней мере, Охранка от нас не отстанет, филеров демонстрации разгонять не посылают. Нам отчаянно не хватает массовости, не хватает крови, чтобы людей поднимать. Что с тюрьмой?

– С тюрьмой? – Литвин почесал в затылке. – С тюрьмой пока сложно. Сознательных рабочих мало, прочие не хотят освобождать никаких заключенных. Только о себе думают. Но работаем. Вообще, Саша, не нравится мне эта затея. Сколько народу положим, а?

– Революции не делаются бескровно, – скривился Грязин. – Ты, Зиня, хоть и проверенный товарищ, а иногда словно чистоплюй-белоручка рассуждаешь. "Умрешь не даром, дело прочно, когда под ним струится кровь" – забыл? Эти несколько десятков трупов рабочих станут краеугольным камнем в фундаменте нашей революции.

Народ, наконец, осознает сущность царского режима…

– Ой, да брось ты! – сплюнул Литвин. – Не на митинге. Сам все знаю. Но самолично отправлять народ под казацкие сабли и пули – это все же как-то не по-людски. Ну ладно, давно все решено и заметано. На восемнадцатое октября планировали, сильно ускорить не удастся. На неделю, максимум на десять дней можно сдвинуть, но и то не факт.

– Ну, и за это спасибо – кивнул товарищ Худой. – Слушай, ты уверен, что за тобой хвоста не было?

– Не маленький! – обиделся Литвин. – Я, между прочим, от слежки уходил, когда ты еще и о партии-то не слышал. Не было никакого хвоста.

– Ну ладно, ладно! – закивал тот. – Тогда нужно сделать вот еще что…

"Общий вызов элементов Сферы. Трансляция сырых данных. Частичная расшифровка материала по истории Дискретных. Высокий приоритет. Конец заголовка". …И тут Ройко Джонсон вспомнил о своих старых разработках. К тому времени он оставался человеком только наполовину. Из-за несчастного случая он потерял обе ноги, левую руку и значительную часть торса. Еще за двадцать лет до того подобные раны оказались бы смертельными, но, к счастью, последним рейсом из метрополии на "Эдельвейс" прибыли новейшие протезирующие установки, способные почти без ущерба для функциональности заменить любую, если не считать головного мозга, часть тела. Головной мозг в теле киборга все еще оставался экзотикой, но такое решение было технически возможным. Однако Ройко оно не устраивало.

Головной мозг, состоящий из биологической ткани, писал он в своих "Перспективах", слишком непрочен и легко гибнет под воздействием внешних факторов. Он требует громоздких, неудобных и ненадежных систем жизнеобеспечения, привязывающих всю конструкцию к стационарным установкам, а также постоянного биологического питания. Он не выдерживает ни перегрузок, ни перепада температур, ни агрессивной внешней среды, и даже кибернетическое тело чоки не в состоянии охранить его от всех опасностей. И еще он стареет.

Исследования показывали, что хирн-чоки – искусственные тела, поддерживающие существование живого мозга – могли жить существенно дольше за счет более медленного старения мозга по сравнению с прочими частями тела. Однако желающих пересадить свой мозг в механическую конструкцию даже и на Земле попадалось крайне мало. В основном на такое соглашались безнадежные инвалиды да законченные технофаны. В любом варианте пересадка мозга не решала проблемы старения и смерти биологических тканей. И Ройко сделал вывод: проблему требуется решать радикально. Человеческой личности требовался новый носитель, и таковой следовало изобрести как можно быстрее.

На создание искусственного твердотельного мозга, способного адекватно поддерживать функционирование человеческой психоматрицы, ушло пятнадцать лет, в течение которых живое население станций сократилось еще на треть. Однако в конце концов благодаря объединенным усилиям энтузиастов исследования были завершены.

В окончательном варианте человеку требовалось провести несколько месяцев в коконе, фиксировавшем "ветер в листве", как Ройко поэтически окрестил мыслительные процессы человека. "…по фотографиям дерева мы не сможем создать его точную модель, – писал ученый в одной из статей, – поскольку статичное изображение кроны не дает возможности понять степени свободы каждого отдельного листа и ветки. Мы можем точно воспроизвести внешний вид каждого элемента, но не сможем понять, каким образом он движется под порывами ветра. В результате смоделированное дерево будет очень похоже на оригинал, но, тем не менее, будет иметь с ним мало общего. Единственный доступный нам сегодня точный способ – это разместить видеокамеры во всех возможных точках наблюдения и на основе отснятого материала строить максимально точные модели каждого листа…" Создаваемый в результате процесса слепок психоматрицы мог быть перенесен на твердотельный носитель без, как предполагалось, заметного ущерба для личности.

Эксперименты дали блестящие результаты. Ройко стал первым человеком, полностью утратившим биологические ткани. За ним последовали другие. Ушло определенное время на то, чтобы адаптировать существующие технологии производства чоки-тел под новые сенсорные матрицы, но здесь уже не требовались технологические прорывы.

И тридцать шесть лет спустя после Катастрофы человек без скафандра впервые вступил на поверхность планеты.

Чужой планеты.

Далеко не все люди и искины благосклонно отнеслись к идее замены живого тела на чоки. Кто-то указывал на объективные недостатки: хотя новые тела обеспечивали почти полный спектр ощущений, даваемый живым телом, это "почти" многим казалось достаточно серьезным поводом отказаться от миграции. Кто-то (в основном искины) опасался непредсказуемых последствий в долгосрочной перспективе, в первую очередь – утрату ценнейших для искинов творческих качеств человеческого мышления. Но как бы то ни было, рискнувших сменить тело оказалось достаточно. В конечном итоге искинов склонил на сторону новых технологий тот факт, что новые носители сознания позволяли на порядок повысить скорость и качество обмена информацией между человеком и внешними устройствами. А люди… людям просто не хотелось умирать.

В это же время стабилизация производственного цикла на станциях позволила, наконец, изыскать ресурсы на отправку исследовательских экспедиций в метрополию.

И вскоре первые транспорты с экипажами из искинов и сменивших тела людей ушли к Солнечной системе на разгонных двигателях…

16 сентября 1905 г. Орехово-Зуевские мануфактуры

Пролетку остановили, когда до ворот осталось с полсотни метров. Гул толпы долетал и сюда, разрезаемый частым свистом и выкриками. Моросил холодный дождик, и молодой казак в заляпанной грязью форме выглядел злым и усталым.

– На вашем месте, господа, я бы туда не совался, – охрипшим голосом сообщил он.

– Там бунт. Побьют, а экипаж перевернут. Вон, управляющий попытался проехать, да едва сам ноги унес, в конторе забаррикадировался. Так что лучше поворачивайте.

Олег привстал и вгляделся в ворота. За ними ворочалась темная человеческая масса, оттесняемая конными. Догорающая с немилосердным чадом деревянная конструкция, замеченная им издали, оказалась остатками некогда элегантного кабриолета. Рядом валялась мертвая лошадь.

– Пся крев! – ругнулся рядом Крупецкий. – Опять бунтуют. Что в это-то раз, корнет?

– Да кто их разберет! – сплюнул казак. – Не разобрать толком. "Коты" пьяные верховодят. Камнями швыряют, стрельнули вот из револьвера, Мишку подранили.

Ротмистр насилу ребят удержал, чтобы шашками смутьянов рубить не начали.

Поворачивайте, судари, Христом-богом прошу. Нечего вам тут делать. Все равно начальство все разбежалось аль по щелям забилось.

– Ну что, барин, вертать взад? – простуженно спросил извозчик, поворачиваясь на козлах. – Вот ведь история какая!

– Разворачивай коляску, – сквозь зубы буркнул Олег, легко выпрыгивая на землю. – Разворачивай, но стой на месте. Охранное отделение! – бросил он открывшему было рот казаку, и тот осекся. – Болеслав Пшемыслович, сидите здесь.

– Чтобы пан Зубатов с меня голову снял, коли что? – набычился тот, выбираясь вслед за Олегом. – Куда вы, пан Кислицын? Правильно вам говорят – побьют, а то и вовсе убьют. Кто ж в такую толпу суется? Да и что вам там трэба?

– Болеслав Пшемыслович, – резко обернулся к нему Олег, – извольте выполнять приказ. Я не собираюсь соваться в пекло, но мне нужно посмотреть поближе. Да и вы в случае чего меня от толпы не спасете. Не волнуйтесь, я неплохо бегаю.

Сядьте в коляску и будьте готовы сматываться. Вы! – повернулся он к казаку. – Следуйте за мной. Господин Крупецкий присмотрит, чтобы никто не проехал без надобности.

Не обращая более внимания на изумленно застывшего филера, он повернулся и зашагал к воротам. Корнет, поколебавшись и бросив неуверенный взгляд на Крупецкого, двинул лошадь вслед неторопливым шагом.

Олег чувствовал, как внутри поднимается давно забытая волна. Уже не в первый раз он оказывается перед разгоряченной толпой, и не в первый раз что-то внутри подхватывает его и несет вперед, вперед, вперед, не давая остановиться и задуматься, что же именно он собирается делать и чего хочет добиться. Пан или пропал! Но сейчас откуда-то он твердо знал одно: от того, что он увидит и поймет сегодня, может зависеть вся его дальнейшая судьба.

– Корнет! – рявкнул над ухом густой бас. – Что здесь делает штатский? Почему пропустили?

Грузный седоусый казак с нагайкой в руке разъяренно навис над ним, сидя на огромной лошади, каких Олег еще не видел. Судя по цацкам на мундире, на него налетел какой-то высокий чин.

– Господин ротмистр… – неуверенно начал корнет, но Олег перебил его.

– Московское охранное отделение! – твердо сказал он грозному начальству. – Я Кислицын Олег Захарович, чиновник для особых поручений. Что здесь происходит?

Доложите обстановку,– краем глаза он заметил, как сзади набегает отошедший от столбняка Крупецкий, и отмахнулся от него. – Почему бунт?

– Э-э-э… – Ротмистр явно опешил, но тут же взял в себя в руки. – Да, ваше высокоблагородие, простите, что не признал… – Он неуверенно вгляделся в лицо Олега, словно пытаясь узнать его, но тут же сдался. – Докладываю. Сегодня утром поступило сообщение, что на мануфактурах в очередной раз взбунтовались рабочие, толпы собираются во дворах и отказываются приступать к работе. По тревоге были подняты и отправлены сюда четыре сотни казаков Семнадцатого полка под моим командованием. Первая полусотня перед вами, остальные блокируют другие мануфактуры, но там толпы куда меньше. Здесь главная буча. Нескольких мастеров на тачках вывезли – это они так свою злобу к ним выражают, стекла побили, шинки вот по соседству разграбили, водки да вина унесли черт знает сколько. Фабричный инспектор появлялся, успокаивал, так чуть не побили. Уехал восвояси…

– Ваши приказы?

– Рассеять толпу, прекратить беспорядки, не допустить ущерба имуществу, по возможности избегать кровопролития. Оказать посильную помощь администрации в восстановлении порядка.

– И как успехи? – осведомился Олег, окидывая огромный двор взглядом. Толпа шумела в двух десятках метров, доносились отдельные неразборчивые выкрики. В оконных проемах кое-где торчали уродливые осколки мутного стекла, валялся на земле разнообразный мусор. Несколько высоких труб уныло испускали едва заметные струйки дыма: похоже, паровые машины, приводящие в действие ткацкие станки, не работали.

– Так себе успехи, – вздохнул ротмистр. – Избегать кровопролития и одновременно рассеять толпу не получится. Пока она довольно мирная, но расходиться люди отказываются. Рано или поздно схлестнемся, никуда не деться. Вон, одного моего человека уже подстрелили, так насилу удержал ребят. Так что придется или огонь открывать и лошадьми давить, или отходить. Отправил я вестового за новыми приказами, так он еще когда вернется…

– Кто подзуживает людей, заметить сумели? – Олег пристально вгляделся в рабочих.

Большинство носило типичную одежду – картузы, подпоясанные ремнем косоворотки из темного ситца, темные же заправленные в грубые сапоги брюки, пиджаки или жилетки… Мелькавшие тут и там женщины носили ситцевые же сарафаны и кофты, укутывал головы в платки. Но отдельные группы явно выделялись на общем фоне – некоторые в живописнейшем рванье, некоторые, наоборот, в явно дорогих гражданских шинелях и блестящих сапогах. Отирались рядом подозрительные дамочки в открытых платьях с претензией на роскошь, но изрядно замусоленных и грязных, по манерам – типичные уличные проститутки. На глазах Олега один из оборванцев подхватил с земли камень и, особо не целясь, запустил его в сторону казаков.

Один из них шарахнулся в сторону, разгоряченная лошадь загарцевала на месте, едва не сбросив всадника. Группа из трех или четырех личностей, к которой принадлежал оборванец, громко загоготала и тут же ловко растворилась в толпе, едва двое казаков грозно двинули вперед своих лошадей.

– "Коты", мразь подзаборная! – рыкнул ротмистр, проследив, куда смотрит Олег. – Сутенеры, торгуют бабами и водкой прямо среди бела дня. Всех бы на осину, да ведь поди поймай! Администрация, понимаешь, развела бардак на мануфактурах, а теперь чуть что – войска вызывает. Они, они, сволочи, и из револьверов стреляют, и камнями швыряются, и людей подзуживают беспорядки устраивать!..

– Сомневаюсь, что беспорядки – их рук дело, – хмыкнул Олег. – Зачем им толпу на улицу выводить? Бастующим, небось, плату срежут за невыход на работу, чем они за баб и водку платить станут? Нет, должны быть другие, кто не на самом виду.

Скажите, ротмистр, как бы мне с людьми поговорить? Нужен мегафон.

– Мегафон? – не понял казак.

– Ну, что-то, чтобы мой голос лучше слышали, – пояснил Олег. – Иначе не перекричать мне всех разом.

– А, рупор! – понял ротмистр. – Сейчас найдем.

Он подозвал к себе одного из казаков и негромко что-то приказал. Тот кивнул и галопом унесся куда-то в сторону. Менее чем через минуту он вернулся и протянул Олегу большой жестяной конус с ручкой. Тот озадаченно покрутил его в руках, заметил на узкой стороне что-то вроде нагубника и пожал плечами. За неимением лучшего…

– Отведите своих людей назад, – приказал он ротмистру. – Мне нужно, чтобы они не вертелись между мной и людьми. Господин Крупецкий, я, кажется, приказал вам оставаться возле коляски. В первый раз прощаю, но если сунетесь за мной еще раз – уволю нахрен.

И он решительно направился к грубому невысокому помосту, служившему для непонятно какой цели, но возвышавшемуся над землей примерно на метр. Для его целей это более чем подходило. Казаки, повинуясь сигналу корнета, подали лошадей назад.

Взобравшись на помост по грубым скрипучим ступеням, Олег огляделся. Кое-кто из рабочих заинтересованно повернулся в его сторону, но большинство не обращало на него ровно никакого внимания. Ну что же…

Вложив два пальца в рот, он оглушительно свистнул. Сделав паузу, свистнул еще раз. На сей раз к нему повернулись практически все, общий гул утих почти полностью.

– Интересно, чем вам лошадь-то не угодила? – громко сказал Олег в рупор. – Ну ладно, коляску сожгли, а животину-то за что убили?

Толпа отозвалась недоуменным шумом.

– Поделом управляющему! – крикнул кто-то неразличимый. – Кровопийца!

– Похоже, ваш управляющий такая скотина, что вы его уже и с лошадьми путаете, а? – усмехнулся Олег. До него донеслись отдельные смешки. Похоже, внимание людей оказалось завоевано. – Сочувствую. Однако же не для того вы на улицу вышли, чтобы заставить начальство пешком ходить, как я понимаю. Чего вы хотите, можете внятно озвучить?

– А ты кто такой? – пьяный выкрик долетел слева. Олег повернулся, вглядываясь.

Ну конечно. Один из "котов". – Ты че, нам денег принес?

– А ты всех рабочих представляешь? – поинтересовался Олег в рупор. – Что-то не кажется мне, что ты в своей жизни хоть день за станком простоял. По-моему, ты просто сявка подзаборная, ни копейки честным трудом в жизни не заработавший. Эй, господа хорошие! Найдется среди вас кто-то, кто от имени всех сказать может?

– Смотри-ка ты! – зареготали еще несколько оборванцев. – Ребята, этот белоручка говорит, что мы ни копейки не заработали! А сам-то как сыр в масле катается, нашей кровушки попив!

Над ухом пролетел камень. Олег вздохнул, уронил рупор и спрыгнул с помоста.

Несколькими стремительными шагами преодолев расстояние до оборванцев, он сходу свалил одного прямым ударом в челюсть. Пока остальные изумленно таращились на него, не понимая, что происходит, он выдернул из толпы одного особо колоритного "кота" в состоящем из одних дыр зипуне, от которого за версту несло винищем, завернул ему руку в болевой захват и, не давая опомниться, потащил к помосту.

Толпа настороженно молчала.

Загнав оборванца на всеобщее рассмотрение – тот растерянно заозирался по сторонам, кажется, не понимая, как он сюда попал – Олег снова подхватил рупор.

– Ну что, господа хорошие, – язвительно спросил он, – вы хотите, чтобы этот говорил от вашего имени? Как думаете, какие требования он может огласить?

Побольше водки, и бесплатно? Я-то думал, что вам семьи кормить надо, но ежели водка устроит…

– Долой чиновников! – выкрикнул кто-то из толпы. – Да здравствует революция!

Товарищи, все вместе сомнем казаков и этого эксплуататора! Ура!

Толпа угрожающе шевельнулась.

– А, то есть смять казаков – это ваша единственная задача, – разочарованно сказал Олег. – Ну, тогда валяйте. А я пойду, мне в войнушку играть неинтересно.

– Тихо всем! – рыкнул вытолкавшийся из толпы здоровый детина с густой черной бородой и мрачным взглядом. – Послушаем, что нам скажет это чистенький господин.

Ну, говори!

– Что говорить? – удивился Олег. – Я ожидал, что вы для начала мне что-то скажете. Я, конечно, могу объяснить, почему лошадей убивать нехорошо, но вы-то, верно, не того ждете. Так что валяйте, я слушаю.

В этот момент в мозгах оборванца что-то щелкнуло. Издав угрожающий пьяный вопль, он выхватил откуда-то нож и замахнулся на Олега. Рефлекс у того сработал автоматически. Рванувшись вперед и блокировав запястьем руку с занесенным оружием, он дал противнику подножку и с силой толкнул его в грудь. С воплем пьянчуга опрокинулся на спину и шлепнулся с помоста на землю. Нож отлетел бородачу под ноги. Тот взглянул на него, потом на Олега и слегка усмехнулся.

Кажется, в его взгляде мелькнуло невольное уважение.

– Хорошо дерется… – вполголоса прокомментировал ротмистр, обращаясь к Крупецкому. – В первый раз вижу, чтобы у человека и язык был подвешен, и драться он умел. Хороших людей Зубатов себе подбирает.

Крупецкий задумчиво взглянул на казака, но промолчал.

– Ну так я слушаю ваши требования! – произнес Олег. Его тон изменился, из развязного стал жестким и требовательным. – Или мне и дальше развлекать вас боксом?

– Не горячись, барин, – спокойно ответил бородач. – Все тебе скажем как на духу.

Да только сто раз говорили, и все без толку. Жалованье нам повысить нужно. Гроши платят, детей кормить нечем. Горбатишься по двенадцать часов в цеху, домой на квартиру приходишь – разогнуться не можешь, а там дети грязные орут, народ чуть ли не вповалку по комнатам лежит… – Он махнул рукой. Окружающие поддержали его невнятным гулом.

– Понятно, – кивнул Олег. – Что-то еще?

– Тред-юнион требуем! – упрямо склонил голову бородач. – Хотим, чтобы от мастеров у нас защита была. Чуть слово не так скажешь – сразу по морде.

Ошибешься – штраф. Ладно бы только за пьянство да прогулы штрафовали, так ведь за поломку станка – штраф, за порванную пряжу – тоже, а есть в том твоя вина или нет, никому дела нет. Нельзя так, не по-людски это.

– Хорошо. Что еще?

– А что, мало? – удивился тот. – Если ты, барин, это все выполнишь, ноги целовать тебе будем. Да только пустое все. Из хозяина лишней копейки не выдавишь. Да еще и расписками для своего магазина жалование выдает в нарушение всех законов. А казаками нас пугать не надо. Мы и так пуганые.

– Казаки вас не тронут! – Олег возвысил голос, надеясь, что ротмистр и в самом деле окажется умным мужиком. – Господа! Теперь мне ясны ваши требования. Я передам их вашему начальству. И не просто передам – заставлю пойти вам навстречу. На сегодня все. Вы можете не возвращаться на работу, объявляется внеочередной выходной. Теперь – разойтись.

Он поставил рупор на помост и спрыгнул на землю. Бородач смотрел на него с непонятным выражением. Олег подошел к нему и оглядел с ног до головы. Да уж, мелькнуло в голове, этого я бы ни ударом в челюсть, ни подножкой не свалил.

– Меня зовут Олегом, – сообщил он. – Пойдем, что ли, пообщаемся в спокойной обстановке. Что ты там про хозяйские расписки для магазина говорил? Да, и скажи людям, чтобы в самом деле расходились по домам. А то, не ровен час, еще кто-нибудь снова из револьвера стрельнет, и тогда казаки точно не выдержат.

Бородач хмыкнул, отвернулся и что-то шепнул на ухо одному из товарищей. Тот кивнул и нырнул в толпу.

– Твоя правда, барин, – прогудел он. – Побаловали, и хватит. Не волнуйся, сейчас разбредутся. И с "котами" мы разберемся в свой черед, у меня самого на них давно руки чешутся. И сегодня-то они на пустом мече бучу начали, а остальные уж за компанию присоединились. Но вот скажи мне, барин, почему я тебе верю? Впервые в жизни вижу, а верю? Много я говорунов повидал, и с начальством не раз схватывался, но ты какой-то не такой.

– Да уж такой я, внушающий, – усмехнулся Олег. – Тебя звать-то как? Не бойся, хозяину не выдам.

– Хозяину? – презрительно прищурился бородач. – Не боюсь я хозяина. За мной правда, а бог завсегда за правду стоит. Мишкой меня кличут. Мишкой Ухватовым.

– Вот и здорово, – одобрил Олег. – Ну что, Михаил, пошли, присядем в тенечке.

Потолковать надо по душам, прежде чем я к хозяину вашему пойду. Слушай, а у вас здесь рабочие казармы где? Проводи – хочу посмотреть, как люди живут.

Вокруг медленно рассасывалась толпа.

До хозяйского кабинета Олег добрался только через час. Пройдя через контору в сопровождении Крупецкого, он забарабанил в толстую обитую гранитолем дверь.

Вопреки ожиданиям та распахнулась немедленно.

– Что вы себе позволяете! – с места в карьер взвизгнул невысокий растрепанный человечек. – Как вы смеете самоуправствовать на территории моего завода!

– Вы управляющий? – холодно спросил его Олег. – Починков Семен Гаврилович?

– Да, я управляющий! – снова взвизгнул человечек. – А вот кто вы такой, что смеете отдавать приказы моим рабочим?

– Вы сначала научитесь мимо своих рабочих спокойно проезжать так, чтобы вам средство передвижения не курочили, – парировал Олег. – Посторонитесь, пожалуйста, вы дорогу загораживаете.

Управляющий поперхнулся, беспомощно взглянул на Крупецкого, с удовольствием наблюдающего за сценой, и молча сдвинулся в сторону. Олег прошел мимо него, брезгливо осматриваясь. В отличие от конторы Гакенталя, заваленной чертежами и моделями и выдававшей искреннее влечение человека к своему делу, здесь явно пахло махровой канцелярщиной и равнодушием. Сиротские деревянные лавки, грубый колченогий стол, массивный железный шкаф, на грязных окнах – ни занавесочки.

Олег с размаху плюхнулся на стул и иронически посмотрел на багрового хозяина помещения.

– Присаживайтесь, раз уж так получилось, – иронически пригласил он. – В ногах правды нет. Да присаживайтесь же! – добавил он металла в голос.

Несчастный Починков молча повиновался.

– Господин Ковригин, разумеется, не почтил присутствием свои владения, – не то спросил, не то констатировал Олег. Ухватов проинформировал его, что, лишившись повозки, управляющий смог добежать до конторы, а владелец мануфактуры, ехавший следом, развернул коней и сбежал восвояси. Видимо, он и настоял на присылке казаков. Жаль. Давить авторитетом мелкую сошку было без толку, но это все же лучше, чем ничего. Ну что же, входим в роль Народного Председателя…

Следующие четверть часа он изо всех сил старался убедить незадачливого управляющего в том, что день у того не задался с самого утра и просвета не предвидится до вечера. Среди вмененных тому грехов числились глупость, непредусмотрительность, неумение отдавать приказы, напрасное нервирование рабочих, если только это не намеренное провоцирование на бунт, а за компанию – еще и подворовывание у хозяина. Последний выстрел наугад попал в цель так основательно, что Олег испугался, что придется везти дядьку в больницу: тот решил изобразить своим лицом грядущий в скором времени постоянный снежный покров и начал судорожно хватать ртом воздух. С опозданием Олег сообразил, что Охранное отделение, видимо, пользовалось в его глазах авторитетом немногим меньшим, чем местный бог, а уж бояться ему явно было чего. В этом Олег, впрочем, и не сомневался.

По окончании распекания управляющий окончательно скис и лишь молча кивал, заранее признавая свою вину. Олег мысленно расслабился. Как хорошо, что "чиновник для особых поручений" звучит много внушительнее "мальчика на побегушках", каковой эта должность на деле и являлась! Вот теперь можно и к делу приступить. В конце концов, не бунты же успокаивать он сюда ехал!

– Надеюсь, вы сделаете выводы из этой ситуации, – внушительно сказал он. – Думаю, в этот раз Охранное отделение закроет глаза на вашу некомпетентность в надежде, что в будущем вы исправитесь. Полагаю, вы и сами уже догадались, что сегодняшний рабочий день должен быть оплачен в полном объеме, зачинщиков вы выискивать не станете, а в самом ближайшем будущем придется серьезно задуматься над требованиями рабочих. Над теми, разумеется, которые являются более-менее разумными. Разумеется, чернь нужно держать в жесткой узде… – на мгновение он задумался, не является ли слово "чернь" неподходящим, но махнул рукой, -…но и зажимать перегибать палку не следует. Я бы порекомендовал начать с пересмотра системы штрафов и некоторого увеличения заработной платы. Опять же, почему в казармах народ вперемешку спит – бабы, мужики, малолетки, все вперемешку? Почему не разделены по комнатам? Исправить в самое ближайшее время. Да, и услышу еще раз, что жалование людям платят не деньгами, а суррогатами – оштрафую по самое не могу. Все понятно?

Починков покорно кивнул.

– Кроме того, у меня к вам еще одно дело, – сказал Олег сурово. – Государственного значения дело, должен заметить. Мне потребуется плотная ткань, не пропускающая воздух. Скажем, пропитанная каучуком. Кроме того, нужна и просто цельнокаучуковая материя. Надеюсь, вы знакомы с процессом вулканизации резины?..

Когда пролетка отъехала от ворот мануфактуры метров на сто пятьдесят, Крупецкий, наконец, не выдержал и зареготал во все горло.

– Ну вы, пан Кислицын, сильны! – сквозь смех пробурчал он. – Вам бы генерал-губернатором служить. Эк вы эту шельму распекали!

Олег хмыкнул. Он прокручивал в уме последние события и чем дальше, тем больше боялся возвращаться в город. Положительно, у Зубатова есть все причины для того, чтобы просто вышвырнуть его на улицу без выходного пособия. Так нагло прикрываться Охранным отделением! Да уж…

– И толпу вы как-то очень удачно успокоили, – посерьезнел филер. – Видел я раньше такие сборища. Уже не первый год без стрельбы не обходится.

Олег вздохнул.

– Кажется, я начинаю к этому привыкать, – хмыкнул он. – Случалось раньше…

Он поперхнулся. Внезапно мир каруселью закружился вокруг и потемнел. Он отчаянно пытался вздохнуть, но дыхание перехватил непреодолимый спазм. Он попытался ухватиться за дверцу пролетки, но промахнулся. На мгновение ему показалось, что его рука прошла сквозь дерево… и тут все кончилось. Он откинулся на спинку, жадно глотая воздух. Встревоженный Крупецкий склонился к нему.

– Пан Кислицын! – тормошил он Олега за плечо. – Пан Кислицын!..

– Все… в порядке, – выдохнул Олег, закрывая глаза. – Просто голова закружилась. Кажется, я начинаю привыкать и к этому…

В порыве холодного осеннего ветра над пролеткой закружились первые в этом году снежинки.

17 сентября 1905 г. Покровская психиатрическая клиника

– Ба! Сколько лет, сколько зим!

Болотов поднялся навстречу стремительно вошедшему в кабинет Вагранову. Старые друзья заключили друг друга в объятия. Потом Вагранов отстранился, критически оглядел доктора и хмыкнул:

– Да, время летит, дружище, и мы явно не молодеем. Сколько лет не виделись? Три года? Четыре?

– Скорее, четыре, – Болотов почесал подбородок. – Ну да, после того ужина в "Разгуляе" в девятьсот первом. Ты, кажется, тогда только-только из Самары вернулся и добивался восстановления в должности в своем университете.

– Было дело, – согласился ученый. – Ну, Миша, рассказывай, как жизнь идет…

Смотрю, воскресенье, а ты все в своей клинике? …За окном уже совсем стемнело. Ходики в коридоре пробили восемь. Уютно светила керосиновая лампа на столе, бросая сквозь зеленый абажур пятна на тарелочку с бутербродами, исходил паром маленький самовар. Внезапно Вагранов встрепенулся.

– Знаешь, Миша, хочу спросить тебя об одном человеке. Ты его должен знать.

– Да? – сонно отозвался владелец клиники. – Что за человек?

– Ну… – доцент явно колебался. – Его зовут Кислицын Олег За…

Он осекся, не договорив. Болотов встрепенулся и обратил на него острый, словно бритва, взгляд.

– Откуда ты о нем знаешь? – резко спросил он.

– Ого! – усмехнулся Вагранов. – Ты, похоже, очень даже хорошо его помнишь. Что так встревожился?

Болотов осел назад в глубину своего кресла и нахмурился.

– Сначала объясни, почему спрашиваешь, – сумрачно проговорил он.

– Да как тебе сказать, – Вагранов покрутил в руках пустой стакан с прилипшими ко дну чаинками, пощелкал ногтем по серебряной ложечке. – Понимаешь, я тут с ним некоторое время дело имею. Удивительные вещи этот человек рассказывает. Не стану вдаваться в подробности, это узкоспециальное, но в других условиях я бы решил, что он – гений. Разумеется, если то, что он рассказывает, окажется правдой. Но он… – Доцент вздохнул. – Не знаю даже, как объяснить. Не стану объяснять, о чем речь – все равно не твоя тема, не поймешь толком. Не суть. Странно, что вроде бы очень специфическими концепциями он владеет, очень нетривиальными, неочевидными, а на простейших конкретных вопросах плывет, как пьяный студент на экзамене. Видел бы ты, как он удивился, когда узнал, что каучук из сока гевеи добывают – дерево такое в Бразилии имеется. Он, видите ли, полагал, что его синтезируют из чего-то там. Удивиться-то удивился, но от своей идеи использовать серу в качестве наполнителя и не подумал отказаться. Обозвал процесс обработки вулканизацией. Откуда термин взялся – не говорит, только плечами пожимает. Где учился – не сознается. Я пытался выяснить, откуда он столько всего знает, но он в ответ только лепечет что-то о научно-популярных журналах, что читал в детстве.

Выдает великолепные идеи из области химии, но при том не имеет ни малейшего представления ни об одном ученом в этом области, даже о самых выдающихся.

– Так, – кивнул психиатр. – Что-то еще?

– Ну… – Вагранов опять замялся. – Проговорился вот, что с Зубатовым дело имеет. Ну, с тем самым, из Охранки. Сам понимаешь, для меня это небезопасно…

– А! – Болотов отхлебнул чаю. – Ты все носишься со своими идеями о несправедливости общества, о его переустройстве, да?

– Да уже не ношусь, – хмыкнул доцент. – Насмотрелся я на некоторых…

"товарищей". Не по пути мне с ними. Но сам посуди, ведь нельзя же…

– Стоп! – Болотов помахал рукой в воздухе. – Женя, мы сейчас не о политике разговариваем, ведь верно? Давай в эту сторону не углубляться, ладно? Что там еще у тебя насчет Кислицына?

– Ну, все, по большому счету. Человек он вроде неплохой, увлекается сам и умеет людей за собой увлечь. Рассказывает интересно… дружелюбный и какой-то… свой, что ли. Хочется ему верить безоговорочно, какую бы глупость он ни ляпнул. Не знаю, как словами выразить… ну, ты у нас душевед, тебе виднее. Шутит иногда.

Да так шутит, что не поймешь – может, и всерьез говорит? Брякнул вот как-то раз, что марсианин или что-то в этом роде. А так вот подумаешь, и непонятно становится – может, и в самом деле марсианин? Прилетел в герметичном цилиндре, как у Уэллса, и теперь ходит тут, высматривает, как бы кровушки нашей пипеткой попить… – Вагранов невесело хмыкнул.

– Понятно, – вздохнул доктор. – А меня-то ты почему о нем спрашиваешь?

– Он сам тебя упомянул, – пояснил Вагранов. – В том духе, что можно с тобой о нем поговорить.

– Так-так, – покивал Болотов. – Но видишь ли, Женя, тут проблема имеется.

Врачебная тайна называется. Я не имею права с тобой о нем разговаривать, разве что он лично мне разрешит.

– Черт возьми! – тихо ругнулся доцент. – Что, совсем никак не можешь? Я же говорю – он сам на тебя сослался.

– Меня при том не было, – отрицательно качнул головой собеседник.

– Жаль, – Вагранов словно потух. – Я-то надеялся…

– И все-таки – почему ты так живо им интересуешься? – Болотов аккуратно снял пенсне и положил его на стол, потирая усталые глаза пальцами. – Нет, я понимаю, что персона он загадочная, но все же – почему ты не можешь принять его таким, какой он есть? Он не сумасшедший, это я тебе как специалист заявляю. Со странностями, да, но мало ли какие у людей странности? Некоторые даже марки коллекционируют.

– Туше, – улыбнулся Вагранов. – Только я их уже не коллекционирую, забросил.

Понимаешь, Миша, поначалу это все казалось чем-то вроде… ну, если не шутки, то интеллектуальных посиделок. Собраться приятной компанией, потрепаться о том о сем… С ним рядом какой-то прилив энергии ощущаешь, так и хочется чем-то полезным заняться. Но сейчас пришла пора выбирать – действительно ли его идеи стоят того, чтобы в денежные дела влезать, или же он чокнутый, от которого лучше держаться подальше? У меня небольшой капиталец от родителей еще сохранился, и банкротом становиться совсем не хочется. Тем более – других за собой тянуть.

– А у вас с ним и в самом деле серьезные дела закручиваются, – медленно проговорил Болотов. – Когда он у меня лежал, он о наших деньгах ни малейшего представления не имел.

– Да он и сейчас в денежных вопросах как ребенок, – хмыкнул доцент. – Постой! Ты сказал – когда у тебя лежал? Он что, все-таки сумасшедший?

– Проговорился все-таки, – с досадой произнес доктор. – Черт! Теперь ты невесть что о нем возомнишь. Ладно, твоя взяла. Придется тебе кое-что рассказать.

Началась эта история месяца полтора назад… Ну да, точно помню – пятого августа неожиданно заявляется ко мне Зубатов. Не вздрагивай так сильно. У меня с ним тоже кое-какие контакты имеются. Просил он меня пару раз освидетельствовать бандитов, изображавших из себя сначала идейных борцов, а потом, когда не удалось, сумасшедших. Хороший человек этот Зубатов, душевный, хоть и жандарм. Ну да не о том речь. Заявляется он ко мне и выводит из коляски странно одетого человека, того самого Кислицына. И просит – мол, не осмотрите ли по старому знакомству господина, вроде бы и не пьян, а чепуху всякую несет. Я согласился – почему бы и нет? Был Кислицын явно в сильном шоке: пульс как у загнанной лошади, зрачки расширены во всю радужку, мышцы напряжены, ровно у больного столбняком, пару раз на несколько минут сознание терял, нашатырем в чувство приводили… Ну, не буду мучить тебя деталями. Главное, что повторяет непрестанно: "Я Народный Председатель, вызовите Бирона".

Болотов отпил глоток изрядно остывшего чая.

– Зубатов предложил мне оставить его на время, а расходы компенсировать за счет Охранного отделения. Я согласился – почему бы и нет? Потом, когда Кислицын пришел в чувство, я несколько раз с ним разговаривал. Он нес все ту же чушь про Народного Председателя, правда, уже куда более осмысленно. Поначалу я полагал, что это типичный случай ложной памяти – науке такие случаи хорошо известны – но потом переменил мнение. Понимаешь, сумасшедшие, конструируя у себя в голове картину мира, обязательно противоречат себе, много и по-крупному. Кислицын же…

Он не допустил ни одного противоречия, как я ни донимал его каверзными вопросами в течение двух недель. Язык, на котором он временами говорил – никогда такого языка не слышал. И обследования не показали ни малейших признаков сумасшествия, только последствия шока, не более. Можно было бы подумать, что он просто прикидывается. Изобрел себе историю – и развлекается. Но почему-то мне так не кажется. Я думаю, что он искренне верил в то, что говорил.

– А что за Народный Председатель? – поинтересовался Вагранов.

– А… Он утверждал, что является главой большого государства, называющегося Ростания. Народный Председатель там – название высшего государственного поста.

Что-то типа нашего Императора или североамериканского президента. Пожалуй, последнее, поскольку должность выборная. Поначалу я решил, что это мания величия, но и это вряд ли. Кислицын абсолютно адекватен.

– Видел бы ты, как он приказы отдает, – усмехнулся Вагранов. – Ни малейшей тени сомнения в том, что их выполнят. При том выходит это у него совершенно без задней мысли, потом спохватывается и извиняется. Может, все-таки мания?

– Скорее, он все же настоящий Народный Председатель с Марса, – грустно сказал Болотов. – Видишь ли, есть еще кое-что, что не укладывается в схему сумасшествия.

– Например?

– Например, покрой и материал его одежды, в которой его сюда привезли. Я не портной, а то бы рассказал тебе, что и как не так. Видно, что пиджак, но покрой… странный, мягко говоря. Материя совершенно невероятная, от утюга блестеть начинает, словно плавится. Хорошо, Зиночка вовремя сообразила и не стала гладить. Потом, штука эта, которую он электронными часами называет. Я ее недолго видел, Зубатов с собой забрал, но это же чудо из чудес! Представь – под маленьким стеклышком сами по себе циферки меняются, время показывают. Причем секунды там слегка короче наших.

– Наших? – поднял бровь Вагранов. – Миш, так ты всерьез веришь, что он марсианин?

– Знаешь, Женя, я не имею ни малейшего понятия, во что верить, – вздохнул психиатр. – Временами мне кажется, что я сам сошел с ума. Поэтому стараюсь поменьше думать о всей этой истории. Тут и еще кое-что…

Он заколебался, потом махнул рукой.

– Раз уж начал… Примерно три недели назад, чуть меньше, меня срочно вызвали из дома по телефону к нему на квартиру. Недавно провел к себе домой провод – чудо как удобно, надо будет обязательно и в клинику провести. Судя по голосу, он был в полной панике. У него на квартире я обнаружил молодую женщину, которая демонстрировала ровно те же симптомы, что и он в первый день. Сильный шок, периодические потери сознания, раскоординация движений, напряженные мускулы, попытки говорить на странном языке… Я помог по возможности, хотя лучшим средством для нее было бы просто лежать и отдыхать. Он представил ее как свою сводную сестру, но тут уж я стреляный воробей. Врал он, и врал неумело. Впрочем, какое-то время я подозревал, что он сам в обморок хлопнется, так его трясло от нервного напряжения.

Вагранов с интересом посмотрел на него.

– Звали девицу, случайно, не Оксаной? – осведомился он.

– Да. Как?.. – вздрогнул доктор. – А, ну да. Наверняка ты ее видел, раз уж и с Кислициным знаком. Да, Оксана. Среднего роста, жгучая брюнетка, глаза серые, небольшая родинка под правым глазом, лет семнадцати-восемнадцати на вид. Знаешь, я постарался ничему не удивляться и вообще выбросить эту историю из головы. А то и самому свихнуться недолго. – Он слабо усмехнулся. – Но вот вчера приехал ко мне Раммштайн. Он модный и дорогой врач общей практики. Обычно лечит мигрень у богатых истеричных дамочек, но вполне профессионален. Мы с ним изредка раскланиваемся на разных приемах и конгрессах. Так вот, он был в полном экстазе.

Оказалось, что эта Оксана каким-то образом оказалась у него на приеме. Я не стану вдаваться в подробности, на сей раз уже совершенно точно врачебная тайна запрещает, но… физиология этой девицы, по утверждению Раммштайна, совершенно невероятна. Я бы от себя добавил – просто нечеловеческая. Вот так, друг милый.

– Нечеловеческая? – медленно, словно смакуя это слово, произнес Вагранов. – Ну и дела… Миша, ты в этом уверен?

– Я ни в чем не уверен, – хмыкнул доктор. – Знаешь, я уже давно разуверился в Боге, – он бросил взгляд на поблескивающую в потемках икону, – но сейчас мне хочется встать на колени и горячо помолиться, чтобы он вразумил меня. Я старый и многоопытный человек. Психиатр, прошу заметить! Я перевидал на своем веку немало людей – от просто слегка тронутых до совершенно сумасшедших. Я встречал немало удивительных вещей, удивительных – но вполне объяснимых с точки зрения рационального мышления. Но Кислицын… Женя, бритва Оккама здесь не работает. И он, и его подружка явно выходят за рамки обыденного. И я просто не знаю, что думать.

– Да уж, ситуация… – невесело улыбнулся Вагранов. – Но мне-то что делать?

Может, действительно порвать с ним, пока еще не поздно?

– Если тебе интересно мое мнение, Женя, – Болотов снова нацепил пенсне и уставился на доцента немигающим взглядом, – то на твоем месте я бы руками и ногами вцепился в Кислицына. Он абсолютно безвреден и не желает никому зла, за это я ручаюсь своей профессиональной честью. Мне он в последние дни, когда пришел в себя, больше всего напоминал этакого любопытного щенка, с интересом осваивающего новый мир. Он дружелюбен и… как ты это назвал, совершенно свой.

Помоги ему – и ты об этом вряд ли пожалеешь. С Зубатовым связан? Ну и что?

Зубатов не Макиавелли, и у него своих дел по горло, чтобы в такую сложную провокацию с непонятными целями тебя впутывать. Так что расслабься и получай удовольствие. Разумеется, приглядывай за ним получше, чтобы он по незнанию не влез в неприятности.

– Постараюсь, – согласился Вагранов, невольно вспомнив эпизод на квартире Бархатова. Ох, как бы из этого дружелюбного щенка не вырос ненароком волкодав! – Обязательно постараюсь. Но все же, как ты думаешь – кто он и откуда?

– Никак не думаю, – честно ответил Болотов. – И тебе не советую – во избежание повреждения рассудком. Прости прими его как данность. Все равно наши предположения наверняка окажутся неверными. Ты как, хочешь еще чаю?

Буря бушевала над Российской империей уже не первый год. Тихая и сонная доселе страна стремительно просыпалась. Аграрная экономика переживала периодические неурожаи и связанный с ними голод. Уже давно существовали способы, позволявшие резко увеличить урожайность, но крестьянская община, связанная круговой порукой и общим владением землей, не позволяла применять их на практике. Многие разоренные крестьяне снимались с земли и направлялись в города в надежде найти там лучшую долю.

Основная масса людей попадала на заводы и фабрики – российская промышленность как раз вошла в период ускоренного роста, и ей требовались рабочие руки. Однако положение чернорабочего, которое только и могли занять неграмотные, ничего не умеющие вчерашние земледельцы, оказывалось немногим лучше крестьянского. Тяжелый ручной труд от зари до зари – двенадцать часов в день, а иногда и больше, без выходных, за нищенскую плату, с трудом позволявшую сводить концы с концами и зачастую заметно уменьшаемую жестокой системой штрафов. Дискриминация женщин, гораздо меньше мужчин получавших за тот же труд, ужасающий травматизм и презрительное отношение владельцев заводов превращали жизнь поденного рабочего в разновидность ада. Школы для несовершеннолетних, которые были обязаны существовать при фабриках, зачастую работали через пень-колоду, и если на крупных предприятиях их деятельность еще удавалось более-менее наладить, то на мелких их чаще всего просто не существовало.

Фабричная инспекция, до 1903-1904 годов более-менее справлявшаяся с разрешением конфликтов между заводской администрацией и рабочими, из-за нехватки сотрудников к 1905-му почти захлебнулась в нарастающей волне происшествий, фактически превратившись в беспомощного наблюдателя. Отсутствие четкой формальной базы и огромное количество документов, которые необходимо принимать во внимание, заставляло инспекторов принимать решения на свой страх и риск, опираясь исключительно на здравый смысл и чувство меры. Расчетные книжки рабочих, каждый раз составленные по уникальной форме, правила внутреннего распорядка, табели денежных взысканий по нескольким категориям, списки разрешенных денежных вычетов, справочные цены на главные товары (хлеб, мясо, крупа, керосин и так далее), заборные книжки… И здравого смысла зачастую оказывалось слишком мало, чтобы обойти опасные подводные камни. А в некоторых случаях инспектора просто не могли вмешиваться – многие предприятия просто не входили в рамки их компетенции.

Жизненные условия рабочих мало способствовали их умиротворению. Чаще всего личное пространство сводилось к койке в казарме или в комнате наемного дома, на которой ночью спали, а днем хранили вещи. В огромных казарменных помещениях, где отсутствовали даже перегородки, вперемешку жили взрослые, дети, старики и молодежь. Уединиться было практически невозможно, и вся жизнь, включая самые неприглядные и интимные ее аспекты, проходила на глазах у соседей. Многие рабочие искали забвения в водке, пропиваясь подчистую, и алкоголизм достигал ужасающих размеров как среди мужчин, так и среди женщин. В некоторых местах сознательные мужчины и женщины объединялись и добивались запрета на размещение шинков и кабаков в ближайших окрестностях завода, но такие успехи оставались редкостью. И люди спивались, травмировались и погибали, убивали друг друга по пьяни… Некоторые бунтовали – слепо и яростно, не разбирая правых и виноватых, а некоторые начинали всерьез задумываться над устройством общества.

Революционные идеи, упрощенные до примитивного "грабь награбленное!", шли в массы и находили там живой отклик.

В этой мутной воде сновали и ловили свою рыбку, большую и маленькую, разнообразные проходимцы, выдававшие себя за революционеров, и революционеры, пользовавшиеся идеологией как прикрытием для откровенно бандитской деятельности.

Активно орудовали "боевые организации" и социалистов-демократов (позже добавивших определение "большевиков" к своему названию), и социалистов-революционеров, и анархистов, и прочих течений в сложной подпольной жизни. Впрочем, во время "эксов", как в обиходе именовались "экспроприации", а проще – вооруженные налеты на банки, ювелирные магазины и денежных курьеров, они ничем не отличались друг от друга, а все вместе – от грабителей с большой дороги, и награбленное зачастую шло не столько в казну партии, сколько в личные карманы налетчиков.

Но налеты являлись далеко не единственным источником денежных средств для революционеров. Буржуазия – промышленники и купцы, недовольные отсутствием прав и засильем аристократии, восторженная "общественность", откупающаяся подачками от своей совести – эти денежные источники били не иссякая. Полученные же благодаря грабежам и пожертвованиям суммы, пусть даже наполовину оседая в карманах "народных защитников", шли на создание сети подпольных типографий, явок, закупку оружия, ввоз из-за рубежа нелегальной литературы и финансирование рабочих дружин, стачек и забастовок. И, что самое скверное, многие, очень многие выдающиеся люди, умные, честные и нравственные, оказывались втянутыми в подпольное движение, внося свой вклад в уничтожение существующего общества, искренне надеясь, что новый мир окажется светлым и счастливым.

Официальная же власть демонстрировала абсолютную беспомощность. Не имея ни малейшего представления о том, как справляться с чередой пожаров, вспыхивавших по всей стране, она пыталась жестокостью погасить революционное движение.

Взбунтовавшиеся рабочие, крестьяне, железнодорожники убивали и громили "кровососов", парализовали промышленность и железнодорожные узлы, и посланные на их усмирение военные отряды беспощадно расправлялись с ними, заливая огонь бунта кровью восставших. Но погашенный в одном месте, пожар немедленно вспыхивал в двух других. Людям, которым просто нечего терять, не оставалось никакого другого способа выразить свой протест.

Заметно облегчить жизнь заржавевшим шестеренкам государственной машины могла бы эффективная система политического сыска, выявляющая и уничтожающая подпольные революционные ячейки, подобно нитям грибницы разрушающие и разлагающие ствол государственного древа. Однако существующие жандармские структуры оказывались совершенно бесполезными. Не обладая сетью осведомителей и осуществляя в большинстве своем чисто охранные и полицейские функции, они могли оказать на ситуацию не большее влияние, чем толпа вооруженных деревянными саблями подростков. После случившейся в конечном итоге катастрофы, уже в эмиграции, многие офицеры высшего и среднего звена с горечью вспоминали показуху и некомпетентность, царившую в среде голубых мундиров. Должности жандармских генералов считались синекурой, и занимали их отнюдь не отчаянно необходимые стране профессионалы, а временщики, обладающие хорошими связями и происхождением, отбывая время перед очередным продвижением по службе. Стоявшие во главе Отдельного корпуса жандармов люди происходили из самых разных родов войск, преимущественно из кавалерии, и чаще всего не только не имели ни малейшего представления о политическом сыске, но и презирали и его, и тех, кто им занимался. Как вспоминал уже в написанных в эмиграции мемуарах последний директор Московского охранного отделения полковник Мартынов, делами политического розыска в России зачастую ведали "порядочные младенцы в жандармских мундирах".

Немало влияли на беспомощность жандармского корпуса и отсутствие эффективной системы хранения и обмена информацией, и его малочисленность. В 1903 году на всю Российскую империю приходилось лишь около шести тысяч жандармов, включая около полутысячи офицеров и пять с половиной тысяч нижних чинов. Большая часть личного состава занималась при этом охраной железных дорог и государственной границы.

Даже к началу 1917-го года это число увеличилось менее чем вдвое – до тысячи офицеров и десяти тысяч нижних чинов.

В 1902 году, после того, как революционное движение начало распространяться по стране подобно лесному пожару, власти сделали попытку реорганизации политической полиции. В Санкт-Петербурге, Москве, Саратове, Риге, Одессе, Тифлисе, Екатеринославе и некоторых других крупных городах в рамках жандармского корпуса были созданы Охранные отделения, специализирующиеся исключительно на политическом сыске. Наиболее эффективным оказалось Московское охранное отделение, возглавляемое Сергеем Васильевичем Зубатовым, опытным сыскарем и знатоком политического подполья. Умело применяя различные методы – от внедрения филерского наружного наблюдения, жесткой конспирации и вербовки осведомителей до создания рабочих профсоюзов – ему удалось очень быстро свести почти на нет революционную деятельность в Москве. Озлобленные подпольщики даже придумали термин "зубатовщина", на долгое время совершенно несправедливо ставший синонимом политической провокации.

Однако в целом реформа жандармерии оказалась неполной и малоэффективной. Не считая столиц, в которых Охранные отделения являлись просто еще одним департаментом под управлением градоначальника, во всех других городах они оказались выделенными в самостоятельные службы, фактически конкурирующие с уже имеющимися губернскими жандармскими управлениями. Глухая ненависть к "выскочкам" со стороны этих управлений вылилась в непрестанную подковерную борьбу за власть и влияние на губернаторов, очернение конкурентов и тому подобные дрязги, лучше всяких террористов подрывающие эффективность новых органов. Бедность Охранных отделений на местах приводила к отсутствию фондов на оплату осведомителей и прочую конспиративную деятельность, а также к катастрофической нехватке филеров для наружного наблюдения за подпольщиками. Усугублялась ситуация вопиющим непрофессионализмом как руководителей, так и рядовых сотрудников отделений. Все это привело к тому, что роль Охранных отделений на местах в течение нескольких лет оставалась практически нулевой. Лишь в 1908-1909 годах, после того, как революционное движение пошло на спад, их персонал приобрел более-менее приличный уровень квалификации – только для того, чтобы пару лет спустя получить смертельный удар в спину от Джунковского, очередного прекраснодушного временщика – руководителя жандармского корпуса, презирающего политический сыск как таковой.

Буря бушевала в стране, и давно устаревшая российская политическая система оказалась на грани краха. И голоса призывающих к реформам тонули в грохоте бунта и умирали в пыльной тишине чиновничьих кабинетов…

20 октября 1583 г. Мокола. Резиденция Народного Председателя

Олег отложил газету в сторону и внимательно посмотрел на Мучника. Председатель комитета по делам печати, грозного Кодепа, наводящий ужас на редакторов газет, неважно, больших или малых, важных или малозначащих, всеростанийского значения или же не выходящих за пределы стенда на фабрике, походил на кипящий чайник – как минимум раскаленно-красным цветом лица и непрестанным побулькиванием от переполняющих чувств. Народный Председатель откинулся на спинку кресла и с интересом посмотрел на визитера.

– Да, неплохое интервью получилось, – согласился он. – Конечно, не слишком длинное, но я решил, что материалы на тему Второй Революции редактор подберет и без моего участия. А я торопился. Но газету я уже видел, спасибо. У вас что-то конкретное, Аркадий Хосевич?

Чайник забулькал от негодования, но все-таки удержался от взрыва.

– Но это же… это же подрыв самых… самых важных устоев! – горячо забормотал он. – Поймите, Олег Захарович, если каждый начнет в таком вольном ключе обсуждать наши святые…

– Ну и что? – хладнокровно перебил его Олег. – Ну, начнет. Ну, обсудит. Что, по итогам обсуждения машину времени изобретут, чтобы прошлое поменять?

Предкодеп дернулся, словно получил по спине железным прутом.

– Поймите, Олег Захарович! – горячо заговорил он. – Открытость, которая вынесена нами сегодня на знамена, это очень хорошее дело! Я обеими руками за нее! – Он вытянул руки со скрюченными пальцами и потряс ими, словно собирался кого-то придушить. – Я целиком и полностью… но нельзя же так! Наши дети воспитываются на примере дедов, и когда какая-то газетенка начинает печатать всякую… В вас, господин Народный Председатель, я не сомневаюсь, если вы полагаете, что в интервью можно сказать что-то более открыто, чем было принято до того, это…

Даже если какие-то детали… Но посмотрите на сопровождающие интервью статьи!

Это же прямое поливание грязью! И где! Не в серьезном историческом журнале! Не в среде серьезных ученых! А в каком-то "Художественном листке"! Им и проблемы литературы-то нельзя доверить обсуждать, обязательно глупости нести начинают, о цензуре и прочем… а они замахнулись на святое!

– Про святое я уже понял, – терпеливо сказал Олег. – Что именно вы хотите от меня?

– Нужно сделать оргвыводы! – решительно заявил Мучник. – Редактора уволить с волчьим билетом, с журналистами провести разъяснительные беседы.

– Так, понятно. Погодите-ка секунду.

Народный Председатель нажал кнопку интеркома. Спустя пару секунд в динамике щелкнуло, и недовольный Бегемотов голос осведомился:

– Да?

– Павел Оттович, есть минутка свободная? – осведомился Олег. – Загляни, если не сложно.

Интерком фыркнул и отключился. Спустя две минуты натянутой, словно блузка на юной девице, тишины дверь распахнулась, и Бирон стремительно влетел в нее, едва не запнувшись о порог.

– Чё надо?.. – спросил он, но, увидев предкодепа, осекся. – А, понятно.

– Спасибо, что заглянул, Павел Оттович, – хладнокровно поблагодарил его Народный Председатель. – Посмотри еще раз на газету, будь добр.

Бирон удивленно поднял бровь, но газету взял, пробежал глазами страницу и пожал плечами.

– Ну и?

– Что-то не совпадает с предъявленной мне версткой, можешь сходу сказать?

– Могу, – опять пожал плечами Бирон. – Все верно. Выглядит в точности так, как согласовывали. Или внимательно просмотреть на предмет несанкционированного мата?

– Спасибо, не надо, – Олег усмехнулся. – Речь, как я понимаю, о нецензурщине политической, а не уличной. Так, Аркадий Хосевич?

Главный цензор страны растерянно посмотрел на него. Краска стремительно сходила с его лица.

– Молчание – знак согласия. Итак, что мы имеем? Интервью, лично отредактированное и завизированное мной. Верстка полосы, согласованная с канцелярией и, опять таки, подписанная лично мной. То есть ответственность за эти материалы лежит исключительно на мне. Скажите, Аркадий Хосевич, за что вы собираетесь уволить редактора? За то, что он, в отличие от вас, в точности следовал моим указаниям?

Предкодеп раскрыл было рот, но Олег больше не дал ему вставить и слова.

– Вы, господин Мучник, либо безнадежно глухи, либо безнадежно глупы! – внезапно загремел он. – И ключевое слово здесь – "безнадежно"! Вы присутствовали на заседании, на котором было объявлено о новой политике открытости! Я едва ли не вам персонально растолковывал азы новых подходов к обсуждению насущных проблем!

Более того, специально для Кодепа канцелярия подготовила набор новых должностных инструкций и нормативных актов, регулирующих вашу деятельность. Вы слушали, что я говорил? Читали инструкции?

Последнюю фразу Олег гаркнул так громко, что едва не сорвал голос. Предкодеп аж съежился от звукового удара, стул под ним опасно скрипнул. Он все еще напоминал чайник, но не кипящий, а, скорее, неделю простоявший в морозильной камере. На бледно-белом лице Мучника теперь разве что не выступал иней.

– Нет, не читали! – во избежание дальнейших проблем с глоткой Олег понизил голос до зловещего рычания. – Не читали сами и наверняка не проследили за подчиненными. Скажите, Аркадий Хосевич, вы полагаете, что получаете зарплату за то, что протираете казенные кресла своей жирной жопой? Так я легко могу вас убедить в обратном. Вы умеете что-то делать, кроме как руководить – хреново руководить! – своими дебильными цензорами? Так рекомендую начать учиться чему-нибудь полезному. Метлой орудовать, что ли, или с лопатой потренироваться в садике возле казенной дачи! Потому что если вы еще раз придете ко мне с подобной херней или же попытаетесь сделать эту херню на практике без моего ведома, я вас в порошок сотру, понятно? Понятно, я спрашиваю? – Последнюю фразу он снова гаркнул во весь голос, одновременно врезав кулаком по столу.

Несчастного чиновника словно подбросило в воздух. Вскочив на ноги и вытянувшись во фрунт, он часто и мелко закивал.

– Да, господин Народный Председатель! – его голос ощутимо дрожал. – Конечно, господин Народный Председатель! Разумеется, господин…

– Можете идти, – оборвал его Олег. Предкодеп повернулся и на негнущихся ногах двинулся к выходу, опираясь на длинный покрытый зеленым бархатом стол для совещаний. С кривой улыбкой Народный Председатель проводил его взглядом и повернулся к Бирону, наблюдавшему за сценой со скрещенными на груди руками.

– Эк ты его! – хладнокровно сказал тот. – Прямо в тонкий блин раскатал. Вставил, можно сказать, по самые помидоры. Уволишь? И не жалко разбазаривать проверенные кадры?

– Этого кадра и разбазарить не жалко, – хмыкнул Олег. – Я с самого начала понял по его роже, что он новых порядков не понимает и не принимает, а потому станет саботировать. К счастью, я не ошибся – он действительно оказался идиотом. Тихой сапой мог бы куда больше навредить. Увольнять я его пока не буду, но пусть твои люди в Кодепе за ним приглядят как следует, ладно?

– Само собой, – кивнул Павел. – Кабинет у него еще со времен Шварцмана на прослушке, так что никуда не денется. Все? А то у меня там запарка…

– Да, Паш, спасибо, – кивнул Олег. – Только…

Он ощутимо заколебался. Картинка из ночного бреда – или все же не бреда? – живая и яркая, снова встала у него перед глазами. Короткая грива иссиня-черных волос, серые глаза – и маленькая родинка над правым веком, веселая улыбка. И – горячее гибкое тело в руках, и шепот "Держи меня крепче…" Он встряхнул головой.

– Ну, так что? – нетерпеливо спросил его начальник канцелярии. – Давай быстрее колись.

– Знаешь что, Пашка, – Олег хмыкнул про себя. В конце концов, это ни к чему его не обязывает. В крайнем случае ее просто не окажется в реальности. Тогда сбегаю на прием к психиатру, делов-то – в психушке годик-другой полежать… – Мне нужны сведения об одном человеке. Смогут твои ребята собрать информацию тихо и ненавязчиво? Полностью, все, что смогут?

– Обижаешь, – хмыкнул Бирон. – Машина как часы действует. Только вот сложности могут возникнуть с крупными шишками. За Смитсоном, например, наблюдать тяжко, у него собственная безопасность имеется.

– Не о Смитсоне речь, – отмахнулся Олег. – Девушка по имени Шарлот Оксана… как же ее… Оксана Александровна. Студентка Сечки…

– Чего? – удивился Бегемот. – Чего студентка?

– Пединститута, – Олег посмотрел на него, приподняв бровь. – Что, не слышал, что ли? Имени Сеченова – значит, Сечка. Погоди-ка…

Он быстро набросал имя на клочке бумаги и протянул его Бирону.

– Вот. Мне требуется полное описание внешности – с фотографией, разумеется, биография, знакомства. Есть шанс, что она впутана во что-то не совсем… поощряющееся. Ну, там тусовка молодежная или что-то в этом роде. Если так, то прикрыть от полиции. Установи наблюдение. Дай психологический портрет. Ну, все такое. Сделаешь?

– Без проблем, – Павел взглянул на бумажку и запрятал ее в карман. – Тебе как скоро? Неделю потерпишь? Быстрее профиль срисовать можно, но это халтура.

– Потерплю, – согласился Олег. – Но если… если заметишь что-то странное, не тяни с докладом.

– Странное? – Бирон удивленно посмотрел на него. – Это как?

– Не знаю, – вздохнул Олег. – На твое усмотрение.

Когда за Бироном закрылась дверь, Олег коротко хмыкнул и взялся за перо. Буквы лежавшего перед ним проекта указа танцевали перед глазами. Работать, тем более в воскресенье, страшно не хотелось, а хотелось взять из бара пару бутылок пива, растянуться на диване и врубить на импортном видюшнике какой-нибудь крутой боевик из забугорных. Он тряхнул головой, отгоняя заманчивый образ. Хорошо, что конец октября не располагает к вылазкам на природу, а то точно плюнул бы на все и смотался на дачу…

22 октября 1583 г. Закрытый город Малачинск. Объект №03/17

Доктор технических наук, заслуженный изобретатель Ростании Коробов Хуан Ильич, директор вагоностроительного завода номер семнадцать, в просторечии "семнашки" и "Танкограда", выпускающего три модели штурмовых танков и широкую номенклатуру запчастей к ним, глубоко и прерывисто вздохнул. Его взгляд упал на листок раскрытого перед ним ежедневника. Под жирной черной краской напечатанной датой "22.10.1583, ВТ" вкривь и вкось бежали торопливые карандашные строчки. Одну из них, в середине страницы, подчеркивали две толстые линии синей пасты. Коробов горько усмехнулся. Судя по всему, на заседании в горисполкоме сегодня придется перебиться без него. Он снова судорожно вздохнул и прислушался.

Гул толпы за окном определенно приближался к крещендо. Еще немного – и напряженное ожидание может разразиться чем угодно: от скандирования лозунгов до нанесения ущерба народному имуществу. А это неминуемо повлечет за собой ответную реакцию со стороны оцепления. Не то чтобы ему, директору, было так уж жалко побитых стекол, перевернутых урн или же покалеченных водометами рабочих, но план и так горел немилосердно. А если разогнать толпу грубо, до конца недели ввести цеха в нормальный режим не удастся. Кто-то с перепугу не явится на работу, кто-то окажется на больничном или же в спец-КПЗ УОД, а все прочие наверняка придут в такое состояние духа, что работа будет просто валиться у них из рук. И тогда для селекторного совещания с Перепелкиным придется готовить банку с вазелином или же флакон сердечных капель второй категории, причем неизвестно, что из них пригодится больше.

Он одернул пиджак и поправил галстук, пытаясь этими мелкими движениями оттянуть неизбежное. Не вышло: движения быстро кончились, а неизбежное осталось. Окно, сквозь которое пробивался сумеречный свет осеннего северного полудня, притягивало его взгляд словно дуло гигантского орудия. Ну уж нет, резко одернул он себя. Ну-ка, хватит раскисать тут, словно барышня.

Директор решительно поднялся из-за стола и быстрым уверенным шагом прошел через приемную, не обращая внимания на перепуганный взгляд, которым проводила его Людочка. Секретарша явно опасно балансировала на грани истерики, но у Коробова не имелось ни малейшего желания выступать в роли утешителя одинокой женщины.

Впереди его ожидала толпа взрослых мужиков примерно в том же состоянии.

Его появление на крыльце заводоуправления встретил оглушительный шквал свиста по крайней мере двухтысячной толпы. Впрочем, шум быстро стих до минимума, когда он поднял ко рту микрофон громкоговорителя.

– Ребята! – громко сказал он. – Что, б…ть, у вас тут происходит? Какого хрена вы не на работе? Смена в разгаре!

– А какого хрена нам работать? – выкрикнул рабочий в замасленном комбинезоне в переднем ряду. – Получка через неделю, а денег уже нет! Да и что на эту получку купишь? В магазинах пусто, а у спекулянтов покупать никаких денег не хватит…

Директор присмотрелся. Ну разумеется, Смиркин. Давно надо было юристу приказать найти повод уволить, да все руки не доходили. Ну, голубчик, попляшешь ты у меня чуть погодя!