Book: Метромания



Метромания

Ирина Майорова

Метромания

Купить книгу "Метромания" Майорова Ирина

Автор благодарит сотрудников и ветеранов столичного метрополитена,

а также коллектив Музея московского метро за помощь в сборе материала для этой книги

Не многое на свете долго бывает важным.

Эрих Мария Ремарк

Мне чудится порой, метро – огромный склеп,

Где бродят души умирающих на время…

Ankel-ru. Livejournal

Странные фотографии

Макс влетел в прихожую, будто за ним гнались. Андрей даже выглянул на площадку – убедиться, что там никого нет. На часах шесть двадцать утра – самое время для визитов.

– Кривцов, ты че ваще?! – проорал хозяин в спину непрошеного гостя. – Замок чуть не выломал! Я даже ключ до конца повернуть не успел!

Пока приятель возмущался, Макс успел ворваться в комнату и теперь шарил в своем бездонном рюкзаке.

– Блин, где же это? А, вот! – Ранний визитер с победным видом потряс перед носом хозяина толстым конвертом. – Ты утверждал, что кадры, сделанные на цифру, не доказательство! Говорил про всякие технические прибамбасы, как одно изображение накладывается на другое… Говорил?

– Да успокойся ты! – Андрей сделал шаг назад и слегка хлопнул ладонью по конверту из жесткого крафта, что так и порхал у него перед носом на манер крыла гигантской бабочки – вверх-вниз, вверх-вниз.

– Нет, ты, Рюш, прямо скажи: было такое?

– Ну, было.

– Я тогда, между прочим, сильно обиделся: ты ж меня, типа, в мошенники записал.

Андрей ошалел:

– Сбрендил?! При чем тут мошенники?!

– Ну как же? – Макс ехидно прищурился и быстро, как китайский болванчик, покачал головой. – На этом самом месте стоял, нудел: мол, на компе любой дурак может кадр так отретушировать, что фигуры в силуэты превратятся, а потом эти силуэты в другой кадр перебросить.

– Хорош, надоело! Чего принес? Выкладывай!

Макс достал из конверта десятка два снимков и принялся раскладывать их на столе:

– Иди, смотри. Сделаны папашкиным ФЭДом шестидесятых годов. Станция «Новослободская». Два часа ночи. Выдержка максимальная, ручная, если ты, дитя мыльниц и цифровой автоматики, что-то в этом понимаешь.

На снимках были запечатлены разные уголки подземного вестибюля не так давно отреставрированной станции «Новослободская». Вестибюль был безлюден и пуст, если, конечно, не считать теней, которые присутствовали на каждом снимке и сквозь которые просвечивали и знаменитые витражи художника Корина, и лестничный переход на «Менделеевскую», и замершие ленты эскалаторов. Присмотревшись, Андрей увидел, что тени – это силуэты людей, причем не каких-то аморфных, без пола, возраста и социальных признаков, а самых что ни на есть реальных. Стоявшая боком к одному из витражей пышноволосая девушка прижимала к груди толстую папку.

Шахов взял снимок в руки, поднес к лампе и в ярком свете смог различить легкий профиль, будто нарисованный поверх вазонов с экзотическими цветами тонкой колонковой кисточкой. Словно взял кто-то полупрозрачную серую краску и филигранно нанес вздернутый носик, слегка скошенный подбородок, тонкую шею, высокую грудь… Вот нижнюю ступеньку лестницы оккупировала тень старушки, пытающейся втащить огромный баул на колесиках, из которого торчат тонкие прутики-саженцы. Правая нога Родины-матери, занявшей вместе с тянущим вверх ручонки младенцем весь торец вестибюля, показалась поначалу просто размытой. Но нет! Голую, тщательно выложенную мозаикой ступню и толстую, тумбообразную голень тоже перекрыла тень – широкоплечего мужчины с несоразмерно маленькой головой.

Пока Андрей рассматривал фотографии, Макс нетерпеливо, как застоявшийся конь, перебирал ногами. Каким трудом далось ему молчание, стало ясно, когда он начал говорить. Голос прозвучал хрипло, будто кто-то сдавил горло:

– Что скажешь?

Пальцы Андрея сами потянулись к кадыку – оттянули и резко отпустили кожу на адамовом яблоке. Есть у Шахова дурацкая привычка – в минуты растерянности или озабоченности истязать эпидермис. Он покачал головой:

– А что тут можно сказать?

– То-то и оно, братан Рюша! – Макс принялся возбужденно мерить шагами комнату, натыкаясь то на угол дивана, то на острый край стола. – Если бы я снимал, когда пассажиры были, ходили туда-сюда, тогда другое дело. Тогда понятно, откуда тени. Но только они совсем другие. Размазанные, вытянутые в сторону, противоположную движению. И самое главное – цветные! Ну как будто на только что нарисованную акварелью картинку положили стекло, а потом сдвинули. Понимаешь? А тут… Ты посмотри, посмотри внимательно! – Макс схватил со стола несколько фотографий и, встав рядом с другом, стал быстро перебирать глянцевые листы: – Заметил? Все разные! На одной фотке даже ребенок есть. Сейчас найду.

Действительно, на одном из снимков можно было разглядеть мальчика, которого держала за руку мама. Сквозь них просвечивали ступени эскалатора.

Андрея обдало холодом. Так бывает, когда лютой зимой в жарко натопленной деревенской избе вдруг кто-то настежь распахивает заиндевелую дверь. Шахов зябко передернул плечами и зачем-то оглянулся.

Макс посмотрел на друга понимающе:

– Меня, когда я эту фотку напечатал, знаешь какая жуть взяла! От других тоже холодом веет, но с мальчишкой – аж зубы заклацали… Проявлять пленку и снимки печатать пришлось на даче, там у бати целая фотолаборатория. Он цифровиков не признает, снимает пленочным «Кеноном». И печатает всегда сам. Я решил папашкиному примеру последовать, ведь в любой фотостудии эти тени сочли бы за брак… Короче, когда все фотки просмотрел и сушиться пристроил, вышел я из темнушки – и чуть от страха коньки не отбросил. Вдруг понял, что я один во всем поселке, а до ближайшей деревни, чтоб с живыми людьми, несколько километров. Еле дождался, когда рассвело, – и бегом на станцию, на первую электричку. На вокзал приехал – и сразу в метро. Как раз к открытию успел. Заодно на «Киевской» с теткой-дежурной поговорил. Вообще чума! Хорошо, у меня психика крепкая, а то б прямо оттуда – и в Ганнушкина.

Андрей, чувствуя, как покрывается липкой испариной, разозлился – прежде всего на себя:

– Хватит уже спецэффектов! Что за кино?! Давай быстро про тетку – и я спать, если ты не против.

Приблизив свое лицо к лицу друга, Макс перешел на шепот:

– Понимаешь, Андрюх, пока вниз ехал, и в мыслях не было кому-то фотки показывать. Ну, до того, как ты посмотришь…

А с последней ступеньки эскалатора соскочил – и ноги сами повернули к старушенции, что в будке сидит. Фотки достаю, прошу: мол, посмотрите, может, вы что-либо подобное видели… А сам думаю: пошлет сейчас… Типа, дежурный справок не дает. Нет, очки, в которых была, сняла, другие достала, нацепила и стала рассматривать. Все перебрала и мне протягивает: «Ты про тени, что ли? Тоже мне, удивил! Я их и живьем, когда в ночную дежурю, вижу». Я обалдел: «Как это живьем?» А она как распсихуется: «Да так! Последний поезд отходит, станцию перекрывают – они и начинают шастать. Когда близко проходят – аж щекам щекотно. Будто птица крылом махнула или сквозняк. Покойники это, которые в метро погибли. Ведь редко кого из-под колес целехоньким вытаскивают, все больше по частям. А поди-ка все собери. Вот они и ходют ночью, кусочки своей плоти ищут. А есть и такие, кого смерть наверху, на земле, настигла, и похоронили их целехонькими, а вот души по сей день на части рвутся: из-за вины перед теми, кто жить остался, из-за долгов неоплаченных, из-за тревоги за близких. Где, скажи на милость, им до обретения вечного покоя приют находить? Лучшего места, чем метро, и нет…» Тут я в лицо ей посмотрел, и оторопь меня взяла. Стекла у очков толстенные, глаза огромные, как елочные шары. А улыбка такая… сумасшедшая, словом. Я фотки у нее вырвал – и в поезд. – Макс перевел дух и продолжил: – Тетка эта, ясное дело, хрень гнала. Ну, про покойников. Тюкнутая, точно. Как только таких в дежурные берут… Но должно же быть моим снимкам разумное объяснение! Ты у нас материалист, вот и растолкуй, если можешь.

Андрей молча слушал, хотя все эти утренние ужасы его уже начали раздражать. Но Макса он знал хорошо: если уж тому что-то в башку втемяшилось – не отстанет. Помолчав еще немного и потеребив и без того уже красную кожу на кадыке, Шахов предложил:

– Надо физикам показать. Которые на оптике специализируются. Есть у меня один такой. В районе «Киевской», кстати, живет. Сегодня суббота – значит, дома еще, дрыхнет. Поехали!

– Че, и звонить не будем?

– Почему? Позвоним, когда из метро выйдем. Пусть поспит еще минут сорок.

Три четверти часа, проведенных в тряском вагоне под аккомпанемент привычных: «Осторожно, двери закрываются» и «Уважаемые пассажиры, не забывайте свои вещи», настроили Шахова на еще более скептический лад. Потому, выйдя из вагона на «Киевской», он подколол Макса:

– Сейчас посмотрим… Эксперимент номер один. Ты по какой линии перемещался? По синей?

– Ну да, по какой и сейчас ехали…

– Значит, мы у цели.

И Андрей решительным шагом направился к дежурной у эскалатора.

В этот момент сидевшая в будке женщина повернулась в профиль. Андрей возмутился:

– Да какая ж она бабка? Ей и пятидесяти нет. В самом соку, так ска…

– Это не она, – перебил Макс. – Другая была. Совсем другая. Сменилась, что ли?

– Колись, сочинил про тетку, а? Не знал же, что мы с тобой тут сегодня окажемся, вот и толкнул мне байду.

– Ничего я не сочинял! Другая была, с улыбкой и в очках.

Если бы Макс обиделся или обозлился, у Шахова сомнений бы не осталось: наврал. Но тот стоял, уставившись на женщину неподвижным взглядом, и талдычил:

– Совсем другая, я ж помню.

– Щас спросим, куда они твою очкастую любительницу страшилок дели.

Макс с трудом отлепил взгляд от стекла и перевел его на друга:

– У кого?

– Да вот у этой красотки в расцвете лет!

Схватив Макса за рукав, Андрей потащил его к будке. С дамой элегантного возраста заговорил сам:

– Доброе утро, сударыня! А не скажете ли вы…

– Дежурный у эскалатора справок не дает, – глядя не на обратившегося к ней Шахова, а на стоящего молча за его плечом Кривцова, выдала дежурная фразу из инструкции. Однако сделала это с такой приветливой улыбкой, что, покажи ее сейчас без звука по телевизору и попроси зрителей озвучить героиню, они наверняка вложили бы в накрашенные перламутровой помадой уста что-то вроде: «Утро, судари, и впрямь прекрасное. Я вся внимание».

В течение следующих пяти минут выяснилось, что блондинка сидит в своей будке с полшестого и никуда не отлучалась. Что подходящей под описание Макса бабульки в числе дежурных нет и, насколько ей известно, никогда не было.

– А может, она уборщица?

– Ну что вы! – изумилась блондинка. – У нас операторами уборочных машин женщины средних лет работают: там и сила, и выносливость нужны. Точно вам говорю: нет у нас такой сотрудницы. Мне не верите – у дежурного по станции Кологривова спросите. Вон он идет. Давайте, давайте, ребятки, или туда, или сюда, а то мне сейчас за то, что лясы с вами точу, попадет. Не положено это.

По платформе в направлении будки шествовал мужчина профессорской наружности – с аккуратными бачками, переходящими в аристократическую бородку а-ля Чехов, пышной, ухоженной, такой же седой, как и растительность на лице, шевелюрой и в очках без оправы. Принадлежность «академика» к подземке выдавала лишь синяя метрополитеновская форма.

Андрей сделал шаг навстречу:

– Здравствуйте. Вы дежурный по станции?

Седовласый сдержанно кивнул. В этом еле уловимом движении парни должны были прочесть и ответ на приветствие, и официальное представление.

– В таком случае нам очень повезло. Дело в том, что мы хотели бы с вами проконсультироваться, – как можно более почтительно продолжил Андрей.

Недаром среди друзей, знакомых и коллег маркетолог Шахов считался специалистом по мгновенному считыванию типа собеседника и умению налаживать контакт.

– Весь внимание, – сдвинул брови «академик».

Андрей попал в точку: давать консультации, комментировать, быть привлеченным к разрешению сложных вопросов – это сотрудник среднего звена Московского метрополитена Кологривов любил больше всего.

Но наладившийся было контакт едва не порушил Макс. С нетерпеливым воплем «Дай лучше я скажу!» он оттер друга плечом и оказался сантиметрах в сорока от «академика» – что называется, грудь в грудь.

Кологривов дернулся и сделал два шага назад. Высокомерную сосредоточенность на холеном лице как ветром сдуло – теперь на нем читались раздражение и брезгливость.

«Да он, оказывается, категорически не переносит вторжения в свое личное пространство, – отметил про себя Андрей. – Как же господин Кологривов, интересно, по утрам на работу ездит? На личном транспорте? А если потребуется в час пик по станции пройтись, когда народ снует туда-сюда, наступая друг другу на ноги и пихаясь?..»

Кологривов между тем уже перебирал фотографии. Закончив тасовать глянцевые листки, грозно взглянул на Макса:

– И что вы хотите от меня услышать?

– Ну, вот эти тени – откуда они? – Макс протянул руку за снимками, но Кологривов быстро убрал стопку за спину.

– Никаких теней там нет. – Для убедительности Кологривов решительно помотал головой. – Все эти серые разводы – следствие некачественных реактивов или брака бумаги. Сам по молодости фотографией увлекался, знаю. А вы, молодой человек, ответьте мне на один вопрос: каким образом вам удалось проникнуть ночью на станцию? Вы знаете, что метро – это стратегический объект и нахождение здесь в неурочное время грозит суровым наказанием?

С ответом Максу пришлось повременить: к станции с обеих сторон подходили поезда – грохот поднялся такой, что пришлось бы орать, срывая связки. Дождавшись, когда составы «пришвартуются» и откроют двери, Макс пренебрежительно махнул рукой (этот жест Кологривов воспринял как личное оскорбление):

– Да ладно вам! Скажете тоже! Ну спалили меня однажды тетки, которые за дефектоскопом по рельсам ночью шастают, стукнули ментам. Те документы у меня проверили и наверх турнули – и все. Хотели сперва бабок срубить, но я попросил назвать мне статью в административном кодексе, которую я нарушил, и размер штрафа в МРОТ – ну так сразу и отпустили.

– Уверяю вас, на этот раз вы так легко не отделаетесь. А снимки эти, – вдохновенно потряс пачкой Кологривов, – послужат нам доказательством. Правила нахождения в метро фотосъемку категорически запрещают.

Загрохотали, отправляясь от платформы, поезда. После полуминутной паузы, когда вагоны скрылись в тоннеле, унеся с собой грохот и клацанье, Макс назидательно выставил вверх палец и поправил Кологривова:

– Видеосъемку. И то не категорически, как вы изволили выразиться, а без разрешения администрации. Если деньги по прейскуранту заплатил – триста, что ли, баксов за час, – договор составил, то снимай сколько хочешь. А о фотосъемке в ваших правилах ни гугу. Или запрет избирательно действует? Когда иностранные туристы все уголки и закоулки на старых станциях общелкивают, работники метрополитена по вестибюлям передвигаются на полусогнутых – как бы перед объективом не оказаться, кадр не попортить… Или вы по-прежнему, – Макс добавил в голос праведного гнева, – живете по законам совка: что позволено иностранцам, нашему гражданину запрещено?! Отдайте фотографии!

Выпад был для Кологривова полной неожиданностью. Он покорно протянул снимки и вознамерился было уйти, но на его пути встал Андрей:

– Уважаемый… извините, не знаю вашего имени-отчества… вы уж не сердитесь на моего друга. Сегодня утром, вот прямо тут, на вверенной вам станции, он пережил глубокое потрясение.

Взяв Кологривова под локоть, Андрей почувствовал, как тот напрягся – согнутая рука буквально окаменела. Но маркетолог хватку не ослабил. Элементарные навыки в психологии и личный опыт диктовали именно такой стиль поведения: напористый и бескопромиссный. Если с таким, как Кологривов, не удалось наладить доверительные отношения, значит, надо нагло вторгаться в его личное пространство и брать жестским натиском. А еще лучше – выставить виноватым.

– Сегодня в полшестого утра, – продолжил Шахов, – мой друг показал эти фотографии женщине преклонного возраста, сидевшей в будке у вот этого, – он ткнул пальцем в подножие движущейся лестницы, – эскалатора. – Дама вела себя очень странно, и у моего друга создалось впечатление, что она не в себе. И еще эти очки диоптрий в десять… Как вы вообще таких к работе допускаете? Они же у вас тут должны по мониторам за эскалаторами следить! А эта женщина… она же траншею у себя под ногами не заметит, не то что пассажира, у которого плащ в зазор затянуло!

Кологривов медленно развернулся к стоящему неподалеку Максу. Лицо начальника станции, еще пару минут назад достойное украсить собой рекламный плакат о продлевающих безнедужную жизнь биодобавках, стало серо-желтым, под цвет прослужившего с полвека станционного мрамора.

– Вы ее вправду видели? – Губы Кологривова дрогнули, в глазах колыхнулся ужас.

– Ту толстую, слепую тетку? – уточнил Макс и добавил не без злорадства: – Конечно, видел! И даже разговаривал. Кстати, она мне про тени на снимках мно-о-о-го чего интересного рассказала. Сама, говорит, такие силуэты, причем в натуре, ночью, после закрытия станции видела.



– А брови у нее какие? Густые? И концы вверх, как усы у гусаров, закручиваются?

Макс на мгновение задумался. Пожал плечами:

– Брови? Не заметил. И потом, она ж в кепке была, такие у пэпээсников к летне-полевой форме прилагаются. А вот на щеке… на правой… да, на правой… большая бородавка, волосатая вся. Я еще подумал: старой-то небось все равно, а вот по молодости…

Кологривов как-то разом обмяк и почти повис на руке Андрея.

– Что это с ним? – встревоженно спросил Макс, подхватывая дежурного по станции под другой локоть и зачем-то дуя ему в ухо.

Как ни странно, процедура дала результат. Кологривов по-собачьи потряс головой и жалобно уточнил:

– Вы ее точно видели или вам Петрович рассказал?

– Какой Петрович? Про что рассказал? – Макс недоуменно вытаращился на Кологривова.

– Ну Петрович… Он у нас раньше машинистом работал, а потом попивать стал – не на службе, конечно, дома, после смены, но все равно убрать его из машинистов пришлось.

Заискивающие нотки и простецкая торопливость речи Кологривова в сочетании с профессорской внешностью произвели на друзей впечатление. Они посмотрели друг на друга с укором: вот, дескать, довели мужика…

А Кологривов меж тем продолжал сыпать деревенской бабьей скороговоркой:

– У нас ведь машинисты по части здоровья очень серьезно проверяются. А как иначе? В час пик до двух тысяч пассажиров в одном поезде везут. Такая ответственность! А работа тяжелая, все время в напряжении, тряска, излучение от кабелей в тоннеле… А он еще пить вздумал. Сердце и забарахлило. В общем, списали из машинистов. Списали подчистую, хоть с водкой он тогда же одним махом завязал. Как только доктора про клапаны, про мыщцу слабую сказали – как бабка отговорила. Но куда ему податься, коли он всю жизнь в подземке! Начальник станции взял его электриком, поскольку Петрович в этом деле очень даже понимает…

– Ну-ну, и что этот Петрович? При чем он-то тут? – нетерпеливо напомнил Макс.

– Так он тоже ее видел! – Глаза дежурного по станции лихорадочно блеснули из-под очков. – Нину Андреевну-то! В будке своей сидела! Только он с ней не говорил. Испугался.

– Почему испугался? – не понял Макс.

– Она уж лет семь покойница! А видел он ее месяц назад. Живую. Как тут не испугаться, когда мы все на кладбище были, видели, как гроб в могилу опускают? И я, и Петрович, и кто еще от смены был свободный, и пенсионеры наши – все пришли попрощаться, кто вместе с Ниной работал, кто знал ее… А месяц назад Петрович ко мне, значит, прибегает, белый как мел, трясется весь: «Счас, – говорит, – Нину видел». Я даже принюхался к нему: не запил ли, часом, снова? Он клянется, что ни в одном глазу, и крестится все время. Это наш богохульник-то, ну, атеист то есть, крестом себя осеняет и все повторяет: «Свят, свят…» Еле уговорил его снова к будке пойти. Пришли, а там, конечно, никакой Нины Андреевны, Людмила сидит, слава богу, живая и здоровая. Петрович вроде немного успокоился. И мы с ним решили, что привиделось. Ну, померещилось, значит.

От академичности во внешности Кологривова не осталось и следа. Высоко зачесанная прежде шевелюра растрепалась и походила теперь на плохой парик а-ля крепостной крестьянин, в бороде также порядка не наблюдалось, а очки на перекошенном от ужаса лице смотрелись и вовсе инородным предметом.

– А Петровича где сейчас можно найти?

Кологривов будто не слышал – глядя куда-то вдаль, твердил как заведенный:

– Померещилось. Конечно, померещилось. А как же? По-другому никак…

Вопрос пришлось повторить еще дважды, прежде чем дежурный понял, о чем его спрашивают.

– Да он сегодня здесь. Его смена. Поговорить, конечно, можно, только вы его на улице подождите. Тут-то, с поездами, какой разговор?

Попрощавшись с дежурным, друзья направились к эскалатору, Кологривов – в противоположную сторону. Вдруг окрик:

– Молодые люди!

Разом обернувшись, Андрей с Максом удивились произошедшей перемене. Кологривов успел уже обрести какое-никакое душевное равновесие. В голосе, как иголки травинок по весне, прорезались строгие нотки:

– Убедительная просьба: долго Степана Петровича не задерживать: у него очень много работы.

Эскалатор был почти пуст – кроме них, еще человек десять, не больше. И никто из этой пассажирской дюжины не бежал, не торопился – стояли сонно-расслабленно, каждый на своей ступеньке.

– А ты заметил, когда народу мало, эскалатор нервно себя ведет: подрагивает-потрясывает и тащится медленней обычного? Злится, наверное, что жизнь свою зря растрачивает.

Это Макс. Весь он в этом. Мужику двадцать два, а он до сих пор сочиняет всякие идиотские байки, а потом сам же в них верит. А то, что все вещи, механизмы, здания якобы имеют душу и характер, – вообще его любимый конек.

– А чего ты удивляешься? – Макс сделал вид, что не заметил выражения смертной скуки, которое Андрей пристроил на свою физиономию. – Я тут разговорился с бригадиром ремонтников, которые, кажется, на той же «Новослободской» меняли у лестницы всю начинку: тросы, противовесы, двигатели, тяговые цепи. Так они говорят: срок жизни эскалатора зависит от времени, которое он находится в движении. И ему по фиг, сколько он людей при этом везет, одного или тысячу. Груз на амортизацию вообще не влияет, сечешь? Вот метрошники и включают все лестницы только в часы пик, а вовсе не потому, что им нравится смотреть, как мы в загоне перед эскалатором давимся.

Похоже, Макс вообще не собирался останавливаться, его как прорвало этим утром. Андрей слушал вполуха, не вникая. Но Кривцов вдруг, прервав сам себя, воскликнул:

– Блин, я ж тебе мульку не рассказал! Мульку про мамульку!

– Какую мамульку?

– Да свою, конечно!

– Снова замуж собирается? За того белобрысого? Или у нее на сегодня уже новый бойфренд нарисовался?

Тон Андрея Максу не понравился. Сам он о своей родительнице мог говорить что угодно и каким угодно тоном, но другие, а уж тем более лучший друг…

Кривцов поморщился, но педалировать ситуацию не стал.

– Почему снова-то? Она – после отца – первый раз.

– А за кого?

– За Георгия, естественно.

Андрей пренебрежительно дернул углом рта:

– Так он же моложе ее на десять лет.

– На девять, – буркнул Макс.

Шахов счел за благо тон поменять:

– А что? И правильно. На фиг ей старый пердун? Потом, судя по твоим рассказам, Жора этот – не альфонс, который решил к богатой бабе присосаться, сам нехило зарабатывает. И вообще… а если это любовь?

Макс подозрительно покосился на друга: издевается? Но Шахов ответил ясным, честным взглядом. Однако в искренности своей не вполне убедил. Это следовало из того, с какой ёрнической интонацией Кривцов протянул:

– Да-а-а, любовь – великая сила! Тут недавно маман на разговор по душам пробило, так я много чего интересного и про себя, а особенно про тебя узнал. Про тебя – вообще уржался! Представляешь, маман уверена, что ты до сих пор с бабами дел не имел. Что с пятого класса по Катьке сохнешь, а секса без любви не признаешь! Знала б маман, чего ты с этой рыжей… ну как ее… которая апельсины килограммами жрала… блин… неважно… чего ты с ней на нашей даче на Новый год выделывал! А еще, прикинь, маман любовный треугольник придумала: ты любишь Катьку, Катька любит меня, а я…

А я люблю тебя!

Макс состроил гримаску, призывно дернул бедром и, сложив губы дудочкой, потянулся к щеке друга.

– Иди в задницу! – скривился помрачневший Андрей.

– Приглашаешь? – жеманно потупился было Макс, но тут же, вмиг посерьезнев, философски заметил: – Да, разные поколения, братан Андрейка, – они как жители разных планет. Ни хрена друг про друга не понимают.

– Ну это ты зря. Вы-то с твоей маман понять друг друга вполне в состоянии.

В голосе Шахова явственно прозвучали ехидные нотки.

– Я не понял: ты это про что? – угрожающе уточнил Кривцов.

– Про то, что она у тебя современная тетка, с прогрессивными взглядами, – пошел на попятную Шахов. – Чего взбеленился-то? А-а-а, ты ж не спал почти.

– Не почти, а вообще, – пробурчал Макс.

– Ну так не фиг было прям сейчас этому Петровичу стрелку назначать, могли на завтра-послезавтра договориться.

Оценив сочувствие друга, Макс хлопнул его по плечу:

– Не боись, мы крепкие, во время сессии по три ночи не спать приходилось. Это у тебя твоя маркетология – сплошная болтовня, за счет длинного языка можно выгрести, а у нас, на медицинском, братан, одна наука: не выучил, как на латыни сто тысяч костей, мышц и сухожилий называются, можешь хоть песни, как Шаляпин, петь, хоть плясать, как Нуриев, – хрен чего, кроме неуда, обломится.

Теперь настала очередь обижаться Андрею.

– Маркетология – тоже, между прочим, наука. К тому же мы изучали статистику, социологию, экономику – макро и микро…

– Ну да, ну да… – скривившись, покачал головой Макс. – Только почему-то при таком изобилии высокообразованных специалистов эта самая экономика, причем именно с приставкой «микро», находится у нас в такой макрозаднице.

Андрей пихнул его локтем в бок, а потом чуть было не засадил хук справа, только Макс не дремал, выставил защиту и тут же сам сделал ответный выпад.

Так бы они долго еще перепихивались, потому как замерзли, если бы наконец из дверей станции не появился, щурясь, словно давно света белого не видел, странноватый мужичок.

Исповедь Петровича

Мужичок был худощавый, со слипшимися пегими волосами, в вытянутых на коленках джинсах и сером кургузом свитере. Кривцов, даже во время шутливой потасовки не забывавший следить за дверьми с надписью «Выход», сказал:

– Гляди, похоже, он.

– С чего ты взял?

– Озирается, и вообще…

– Да брось! Тот в какой-нибудь спецухе должен быть. Да и видок у него, я тебе скажу…

Но Макс уже резво шагал в сторону пегого. Андрей плелся следом и шепотом матерился – на Макса, который поднял его ни свет ни заря в субботнее утро, когда еще часа четыре можно было давить подушку, на дежурного по станции, вспомнившего про знакомого с привидением Петровича, на самого этого алкоголика, которого столько пришлось ждать на ветру. «Нет, все-таки Макс козел, – распалял себя Шахов все больше и больше. – А я идиот! Сколько раз зарекался не поддаваться этому его долбаному энтузиазму, этой его детсадовской страсти ко всяким тайнам и секретам. И опять, как последний дебил, попался!» На «дебиле» Шахов со злостью выплюнул сигарету и остервенело растер бычок об асфальт.

Макс с пегим стояли метрах в пяти и о чем-то возбужденно говорили.

«Вот если я сейчас слиняю, Макс и не заметит – так занят своим Петровичем, – подумал Андрей. – Вспомнит минут через тридцать в лучшем случае, когда потребуется аудитория для обкатки очередного бреда». Но через мгновение ему уже было стыдно. Просто не нравилась ему эта затея друга, от нее веяло какой-то опасностью, а может, и бедой.

Андрей так и стоял поодаль, вдавливая правой подошвой в асфальт ошметки бычка, когда Макс, повернувшись и сделав приглашающий жест рукой, пошел за пегим, который, просочившись сквозь встречную жидкую толпу, уже скрылся за одной из дверей с надписью «Выход». Петрович ждал их у обтерханной деревянной дверки, за которой открывалась ведущая вверх лестница. Поднявшись на два пролета, электрик по-хозяйски толкнул точно такую же дверку, и все трое оказались в небольшой комнате, похожей одновременно и на мастерскую, и на номер в захудалой провинциальной гостинице. В углу стоял диван, покрытый одеялом цвета засохшей крови, с черными полосами. Рядом – колченогая тумбочка с оторванной дверцей, на тумбочке – металлический электрочайник и пара граненых стаканов, от крепости наливаемого в них чая и отсутствия у хозяина привычки время от времени мыть посуду утративших прозрачность и приобретших цвет одеяла. К другой стене был прилажен верстак, заваленный кусками кабелей, розетками, выключателями и контрольными лампочками с торчащими из цоколей разноцветными проводами.

– Располагайтесь, мужики! – предложил Петрович, сопроводив слова широким гостеприимным жестом. – Я, когда в ночную иду, тут иногда и отдыхаю. А чего? С часу до четырех все дела переделаешь, а потом минут пятьдесят, а то и поболе – твои. Но в пять я как штык. Как же, надо световые сигналы подавать: вдруг в тоннеле кто остался – заработался, счет времени потерял? А тут уж и контактный рельс подключать пора – тоже, между прочим, электрик на посту должен быть. Слушайте, ребятки, может, чайку? У меня и лимончик имеется. Подвял немного, но это ничего, запах-то все равно даст.

Своими хлопотами Петрович явно оттягивал момент возвращения к разговору, который был начат на улице. Макс же этой отсрочкой был явно раздосадован:

– Да не хотим мы чаю! Давайте по делу.

Степан Петрович дунул-таки еще раз в коричневый стакан (видимо, именно эта процедура заменяла мытье граненого сосуда перед применением, а может, выдувание пылинок было свидетельством особого расположения к гостям) и со вздохом поставил его на тумбочку. Прошаркал до стула в углу, сел и обреченно взглянул на Макса:

– По делу так по делу. Спрашивай.

– Вы действительно видели эту женщину… Нину Андреевну?

– Как тебя.

– И что подумали?

– Что рехнулся! – В голосе Петровича послышалось раздражение. – А что я еще мог подумать, если гроб с каталки, на которой его к могиле от церкви привезли, снимать помогал? Если сам комок глины на крышку кинул?

– Ну, а потом?

– Что потом? Потом Кологривов сказал, что мне Нина Андреевна просто привиделась. – Голос Степана Петровича не то что помягчел, но стал каким-то серым, без искорок раздражения и злобы. – А супруга в церковь повела. Она у меня богомолка. Я священнику все рассказал, а он мне: «А не виноват ли ты, сын мой, перед этой женщиной, сестрой своей, в каком-нибудь грехе?» И смотрит так – с осуждением. Я психанул: «Это на что, говорю, вы, батюшка, намекаете? Если на какие особые с ней отношения – так смешно, право слово! Она ж старуха была, чуть не в два раза меня старше!» Раскипятился – вспоминать стыдно… Выбежал из храма как ошпаренный. И так меня выпить потянуло – невмоготу! Ноги сами к пивнушке – сейчас бар «Стрекоза» называется – понесли. Но я сдержался. Взял только бутылку пива безалкогольного, да и ту не допил… Когда Кологривов мне про тебя, парень, – Петрович боднул подбородком в сторону Макса, – сказал, я, с одной стороны, обрадовался: не могут же два человека одинаково с ума сойти. Ну, чтоб на том же месте и с одним и тем же видением. А с другой… Ведь я тот случай забыть хотел, а тут ты…

– А сестры у этой Нины Андреевны не было? – подал голос Андрей, все еще надеявшийся на материалистическое объяснение произошедшего. – Может, она на станцию заходила, а дежурные ее попросили на минутку подменить – в туалет сбегать…

– Нет, никого у ней не было, – помотал головой Степан Петрович. И тут же вскинулся: – Да ты, никак, думаешь, я обознаться мог? Да разве ж Андреевну с кем спутаешь? Раз увидишь – на всю жизнь запомнишь! Не по внешности даже, а по… как бы это… – Петрович выжидательно глянул на Макса, но, не получив от того подсказки, обошелся сам: —…По излучению, вот… От нее всегда – даже еще когда жива была, будто волны какие шли. Морозко враз становилось, и мурашки по всей коже.

Макс удивленно и в то же время благодарно взглянул на Петровича: похоже, он при встрече с обладательницей бородавки испытал то же самое.

– А что она за человек была? – спросил Андрей. – Почему одинокая-то? Замуж что не выходила?

– Как не выходила? – почему-то оскорбился за покойницу Степан Петрович. – Она в молодости красавица была. Я фотографию на стенке видел. И родинка около носа ее не портила. На снимке она с мужем своим. Видный парень, скажу я вам! Гордый такой, решительный. Перед самой войной на строительстве метро погиб. Кессон у них там, что ли, прорвало. Или пожар был. Нина за ним всего полгода замужем и побыла. И как похоронила, больше ни одного мужика к себе не подпустила. Хоть, старики рассказывают, многие к ней клинья подбивали и даже сам Лазарь Каганович знаки оказывал. Он метро курировал, а Нина самой красивой на всех станциях была. Поговаривают, заступничество Кагановича ее и от НКВД спасло. Кологривов вам про то не говорил?

Андрей с Максом одновременно и с равной амплитудой – прямо как в синхронном плавании – помотали головами.

– Ну, что в октябре сорок первого метро взрывать и затоплять планировали, точно слышали, – не столько спросил, сколько констатировал Петрович. Шахов кивнул: дескать, да, что-то такое припоминаю, а Макс снова помотал головой.

– Эх, вы, молодежь! – укоризненно вздохнул Степан Петрович. – Каждый день в метро ездите, благами его, так сказать, пользуетесь, а ничего про подземку и не знаете. А что самое обидное – даже не интересуетесь.

Подождав, чтобы визитеры устыдились своего невежества – или глаза опустили, или вздохнули пару раз, – но так ничего и не дождавшись, Петрович распевным, на манер древнего сказителя, голосом поведал:

– Немцы когда к самой Москве подступили, Сталина и всю Ставку было решено в Самару эвакуировать, прямо в бункер. В то, что столицу отстоим, мало кто верил. И то сказать – экая силища на нас перла! Все более-менее крупные московские заводы, предприятия связи, мосты, транспортные узлы были заминированы. В том числе и метро. 16 октября метрополитеновские вагоны вывели из подземки, и они по железнодорожным путям потянулись на восток. Предполагалось использовать их для нужд фронта. А на местах раздали инструкции по обрушению эскалаторов и порядку затопления станций, тоннелей… Мне мать рассказывала, как люди в то утро плакали – даже больше, чем когда 22 июня Сталин по радио про начало войны объявил. Тогда-то все верили, что Гитлеру сразу отпор дадут. А тут пришли к своим станциям, на работу ехать, а метро закрыто. Это ж понимать надо, чем тогда оно для москвичей – да и для всего народа – было! Как им гордились! Чуть ли не главное доказательство силы советского строя, по-научному сказать – символ СССР. А тут – закрыто. Да еще слух прошел, что взрывать его собираются. Мать говорила, люди у станций, как у гроба, стояли. Даже не разговаривал почти никто, только плакали. Каждый думал: если метро рушат – значит, Москву решено фашистам сдать.



– А Нина Андреевна каким боком тут? – вернул рассказчика к теме Макс.

– А вот каким…

В голосе Петровича послышалось недовольство: дескать, сосунок, песню испортил. Однако вслух сказитель ничего такого не выразил, лишь, немного сбиваясь, продолжил:

– Нина, значит, Андревна, в ту пору контролершей у турникета была. На какой станции, не припомню. Но только, как первые слухи о планируемом подрыве пошли, как начали по ночам парни в фуражках с синим околышем взрывчатку под землю таскать, она словно умом тронулась. Подлетела к какому-то энкавэдэшному офицеру, как схватит его за грудки, как начнет трясти: «Ты это метро строил?! Отвечай! Нет? Так не тебе и ломать! Люди в тоннелях здоровье оставляли, мой Ваня с друзьями погиб! Метро ему и таким, как он, – памятник! А ты взрывать?! Хватит того, что церквы порушили, безбожники, потому Господь от нас и отвернулся, потому Гитлер и прет! А теперь метро хотите? Вы бандиты, враги народа! Не пущу, не позволю! Хоть стреляйте меня прямо здесь, хоть в лагеря сошлите!»

Петрович замолчал и, улыбаясь, покачал головой. И в этом жесте, и в улыбке сквозили преклонение перед отчаянной женщиной и довольство, как складно и неспешно движется сказ.

– А дальше что? – подался вперед Макс.

– Понятное дело что… – Улыбка сошла с лица Петровича, оно стало серьезным, даже жестким. – Под белы рученьки – и в каталажку. В те годы и за меньшее расстреливали, а тут пятьдесят восьмая в чистом виде. У моей тетки мужа – уже после победы, и сам он фронтовик, – считай, за ерунду закатали. Его, как с фронта пришел, директором школы назначили, мужик был хозяйственный, ремонт затеял. Ребятишки возьми да и поставь снятый со стенки портрет Сталина вверх ногами, а какой-то оголец еще и рога известкой пририсовал. Кто-то из учительш увидел такое глумление и подсуетился. Может, директорское кресло кому снилось, а тут дядю Колю назначили… В общем, врать не буду, знаю только, что был звонок в местное УНКВД, а вскоре и ребятки оттуда заявились. Дяде Коле антисоветскую агитацию и пропаганду припаяли, десять лет лагерей и пять «по рогам». Так и сгинул где-то под Магаданом… Не дождался хрущевской оттепели и реабилитации. О чем бишь я? Ну, Нина у энкавэдэшников неделю, не то две провела, а потом вдруг снова объявилась. Сама она ничего ни про сидельство, ни про то, как освободили, не рассказывала, но по метро слухи пошли. Одни говорили, что это Лазарь Каганович за нее вступился, другие – что Сам. Дескать, он, когда Нина разгон чекистам устраивала, как раз по станции «Кировская» – там Ставка верховного командования и Генштаб располагались – туда-сюда ходил, решение принимал: ехать ли в Самару, взрывать ли заводы, электролинии и метро. А тут ему будто про нее и доложили. И он, как слова ее в пересказе своих подручных услышал, так и скомандовал: «Остаемся! Будем до последнего стоять! Метро разминировать – и пусть работает!» И в семь часов вечера того же дня метро пустили. И такое освобождение духа случилось у всех москвичей, такая радость…

Петрович потер костяшками пальцев веки и, устыдившись своей сентиментальности, отвернулся к тумбочке. Налил в стакан воды из чайника, сделал два глотка. Потом продолжил:

– А к Нине Андреевне, у которой и так всегда почет был и за ее работу, и за мужа погибшего, вообще как к героине относиться стали. Многие допускали, что про Сталина не вранье, а значит, это она, Нина Андреевна, метро спасла.

В комнатушке повисло молчание. Но не тяжелое, неловкое, а, наоборот, объединяющее всех троих в какой-то прочный, незыблемый союз.

– А ты фотографии-то Петровичу показал? – спохватился Андрей.

– Не-е-ет, – протянул Макс и торопливо достал из рюкзака коричневый конверт.

С минуту в комнате раздавалось только легкое чпоканье – звук разлепляющихся после поцелуя губ издавали слипшиеся фотографии.

– Что я вам скажу? – Петрович приосанился и глянул на друзей не то что свысока, но покровительственно. – Тут вам надо к Вилетарию Михайловичу.

– А кто это?

– Есть в Москве один человек, очень метро интересуется, всякие материалы собирает, факты, ну и небылицы или, как их называют, легенды. Не без этого…

– Про полуметровых крыс, что ли? – ухмыльнулся Шахов.

– Это уж совсем ерунда. Бред натуральный. Говорю твердо. Потому как сам столько лет поезда по тоннелям водил, но никаких чудовищ не видел. Обычные крысы и мыши – это да, этого добра полно. Но все нормального размера, как и положено. Сколько их ни травят, все равно и по тоннелям бегают и, бывает, на полотно у платформы вылезают. Куда деваться-то! Подземелье и есть подземелье, считай, подвал, а грызуны всегда по таким местам кучкуются… Не, Вилетарий человек ученый, не энлэошник какой-нибудь… Он совсем другие истории собирает. Такие, что в передачу «Очевидное – невероятное» можно поставить.

– А вы с этим… с Михалычем про свою встречу говорили? – спросил Макс.

– Нет. – Петрович запустил пятерню в сальные волосы и почесал макушку. – Была поначалу такая мысль. Но не стал. На меня и так в коллективе с опаской смотрят, приметы помешательства ищут, еще не хватало, чтоб и в научной среде…

Петрович взглянул на часы – не таясь, не деликатничая, впрямую намекая, что ему пора за работу.

– Степан Петрович, – заторопился Макс. – Я понимаю, вам не хочется возвращаться к тому разговору. Про Нину Андреевну… Но давайте попытаемся рассуждать здраво. Вот вам она могла привидеться, померещиться, потому что вы ее знали. Какой-нибудь специалист-психолог вмиг бы ситуацию по полочкам разложил: заставил бы вас припомнить, что незадолго до этого вы о ней думали, а не думали – так в подсознании у вас на жестком диске все равно и внешность, и информация про нее записаны. Так?

– Ну, так, – неуверенно согласился Петрович.

Половину из того, что Макс сейчас выдал, он не понял, но чутьем уловил: парень знает, что говорит.

– И вот идете вы по платформе, и вдруг пахнуло какими-то духами, звук какой-то, мимо тетка толстая с утиной походкой… Ну я не знаю, что еще такое могло быть, что вдруг Нину Андреевну напомнило. Вы сознанием этот сигнал-напоминание даже уловить не успели, не то что проанализировать, а подкорка – раз! – запах, звук, походку поймала и, как проводок, тык в нужное гнездо! То самое, где вся информация о Нине этой хранится. А в натуре у вас перед глазами в этот момент будка дежурной у эскалатора. Ну, вам и померещилось, что за стеклом Андреевна сидит. Могло такое быть?

– Могло, – закивал Степан Петрович. И, просветлев лицом, добавил: – Конечно, могло!

Экс-машинист сейчас до глубины души был благодарен малознакомому парню, который взял да и все объяснил – по-научному, без всяких потусторонних, мистических, холодящих душу и горячащих разум глупостей.

– Ну а я тогда как? – задал Макс вопрос, который Петрович не сразу и понял.

– Я-то Нину Андреевну не знал, – продолжил свою мысль Макс и увидел, как глаза собеседника сначала наполнились разочарованием, а потом и страхом. – Как же она мне-то могла померещиться? – Приподняв обтянутый джинсами зад с дивана и присев перед электриком на корточки, Макс взял его за рукав. – Мы с вами еще там, на улице, выяснили, что видели одну и ту же женщину. Приметы до единой совпадают. Ну скажите, как такое могло быть?

– Не знаю, – помотал головой Степан Петрович и затравленно посмотрел сначала на Макса, потом на Андрея.

Азы фантомографии

Приятеля-физика Андрей с Максом дома не застали. Пока общались с Кологривовым, потом с Петровичем, прошло два с лишним часа, и специалист по оптике успел отбыть на тренировку по рэгби, о чем радостно сообщил Шахову по мобиле. Макс, которого просто распирало от жажды бурной деятельности, предложил, не откладывая, прямо сейчас отправиться к летописцу метро Михалычу. Правда, уточнил:

– Если он никуда не уехал. Петрович-то только домашний номер дал.

Вилетарий Михайлович был на месте, однако к предложению встретиться отнесся без энтузиазма:

– Я рассчитывал сегодня весь день посвятить написанию статьи, а ваш визит, пусть и недолгий, выбьет меня из графика.

Но Макс был бы не Макс, если, желая чего-то, не получил бы это, да еще и в назначенные им же самим сроки.

Сталинский дом на Смоленской площади друзья нашли без труда. Табличка на двери квартиры, в которой обитал спец по метро, гласила: «Кандидат исторических наук Самохин Вилетарий Михайлович». Латунная, с витиеватыми буковками, она была начищена до блеска, зато саму дверь давно требовалось если не покрасить, то хотя бы помыть. Квартира, в которую визитеров не слишком приветливо пригласил хозяин, оказалась под стать «вратам» – обшарпанная и грязная.

– Ну-с, молодые люди, давайте сразу к делу: извольте излагать свой интерес коротко и ясно.

Андрей про себя даже хмыкнул: самому лет сорок, а корчит из себя дореволюционного профессора. «Ну-с», «извольте»… Однако вслух, подстроившись под манеру кандидата вести беседу, произнес:

– В таком случае позвольте сразу показать вам кое-что… Макс, давай снимки.

Вилетарий Михайлович рассматривал фотографии долго и скрупулезно. Даже за лупой в соседнюю комнату сходил. Отложив три снимка в сторонку, едва заметно уменьшившуюся стопку подвинул Максу:

– Вот эти интереса не представляют – во всяком случае, для меня. А эти три я, пожалуй, у вас куплю. Сколько вы за них хотите?

– Чего? – не понял Макс.

– Денег, естественно. Сколько?

– Да вы чего? – растерялся Макс. – Мы не продавать пришли!

– Да?! – Теперь пришел черед удивляться Вилетарию Михайловичу. – А зачем же?

– Чтоб вы объяснили: что это такое?

– Так вы любители?

– Чего?! Говорите вы по-человечески!

Макс был близок к бешенству. И если б не Андрей, точно наорал бы на бедного кандидата. Короче, выставили бы их из дома, как пить дать.

– Вилетарий Михайлович, мы с Максом не любители, мы «чайники». Позапрошлой ночью вот он, – Андрей ткнул большим пальцем влево, туда, где сидел Макс, – сделал несколько кадров на станции «Новослободская». Пленочным старым фотоаппаратом. Нынешней ночью напечатал. И вот…

– Так бы сразу и сказали! – вмиг просветлел лицом Вилетарий. – Ну эти три снимочка, надеюсь, вы мне оставите? Для науки – я, понимаете ли, статью в один западный журнал готовлю. Как раз на тему фантомографии.

Макс заерзал на стуле:

– Какую тему, простите?

– А, ну да, вы ж сказали, «чайники»! – спохватился Вилетарий. – Фантомография, или астральная фотография, – это как раз то, что вы сейчас принесли. Первые подобные снимки появились сразу же после изобретения фотографии. Сегодня по этой теме насчитывается более двух сотен монографий – серьезных исследований. Среди авторов небезызвестный вам Конан Дойль, а также Александр Аксаков – о нем вы точно не слышали. А между тем он не только племянник знаменитого писателя Сергея Аксакова, автора «Аленького цветочка». Этот наш с вами соотечественник и без дядюшки кое-чего стоил. Его изыскания в области спиритизма, опыты с медиумами по сей день представляют научный интерес. – Кандидат замолчал, потом осуждающе покачал головой и тяжко вздохнул: – Конечно, за более чем полтора века существования фотографии было много мошенников, рисовавших, например, раствором сульфата хинина силуэты людей на холстах, которые служили в ателье фоном. Высохнув, раствор становился невидимым, но только для глаза. На снимках «дух» получался изумительно. Дальше – больше. Чем совершенней становилась техника, тем легче авантюристам было пристраивать на фото тени, размытые силуэты…

– Я так понимаю, вы и нас приписали к этой армии мошенников? – подозрительно прищурился Макс.

– Помилуйте! – как-то чересчур бурно возмутился Самохин. – Стал бы я в таком случае разговаривать…

Тут Вилетарий наткнулся на пристальный взгляд Андрея (а Шахов умеет смотреть так, что любой самый искусный врун начинает чувствовать себя не в своей тарелке) и смешался:

– В общем, да. – Вилетарий смущенно поморгал и тут же вскинул голову: – Но только поначалу. А когда вы сказали, что даже не любители…

– Понятно, – язвительно ухмыльнулся Макс. – А зачем же тогда подделки купить хотели?

– Видите ли, для работы, которую я сейчас готовлю, качественных иллюстраций, новых, нигде не опубликованных, катастрофически не хватает. А зарубежное издание, которое мне заказало статью, согласно заплатить очень хорошие деньги, но только за эксклюзив. Их даже подлинность не столько волнует… Нет, я неправильно выразился… Моей репутации серьезного исследователя им достаточно, чтобы не подвергать снимки перед публикацией экспертизе. Главное, чтобы был эксклюзив…

– Поня-а-атно, – протянул Макс. – Вот она, народная мудрость, в действии: достаточно заработать себе репутацию – и она потом всю жизнь будет тебя кормить. Короче, вы решили этим забугорным лохам фуфло тиснуть?

– Вы неправы, молодой человек! – заволновался кандидат. – У меня есть уникальные снимки, представляющие огромную научную ценность. Но издатель вышеозначенного журнала поставил условие: на объем в тридцать страниц должно быть не менее двадцати фотографий. И повторяю: экс-клю-зив-ных. Но вы же понимаете, это практически невозможно! Кстати, хотите, я вам покажу несколько поистине бесценных кадров? Учтите, исключительно из уважения к вашему искреннему интересу и полному отсутствию меркантилизма.

Хозяин снова исчез в соседней комнате, откуда вернулся, держа в руках тоненькую стопку фотографий.

– Вот. Узнаете? – Вилетарий протянул гостям большое – двадцать на тридцать восемь – фото.

– Станция «Маяковская», – определил Андрей, идентифицировав «Маяковку» по аркам из белого металла. – Но это, наверное, года три-четыре назад снято: выход под Концертным залом Чайковского еще открыт, а новый, что ведет чуть ли не на середину Тверской-Ямской, не работает.

– Правильно. Мне его весной две тысячи третьего принес один парень. – Глаза Вилетария горели горячечным огнем. – Но вы главное, главное-то просмотрели. Ну-ка, еще разок, повнимательнее…

Снимок оставался у Андрея в руках, и они с Максом едва не стукнулись лбами, чтобы выполнить то ли просьбу, то ли приказ Самохина.

– Видите, у торца, который потом для второго выхода открыли, детские кроватки стоят.

Кроватки действительно были. Простенькие, без всяких пологов и прочих прибамбасов, которыми спальную мебель для младенцев теперь украшают.

Оказалось, тот парень весной две тысячи третьего принес Самохину не один, а с десяток снимков, и на всех было одно и то же: торец, а вдоль него, в несколько рядов – детские кроватки. Вилетарий, прихватив фото, тут же поехал к двум сестрам-старушкам, которые в годы войны жили в районе Патриарших и во время воздушной тревоги прятались на «Маяковке». Бабушки в один голос подтвердили: именно там, у торца, рядом с бюстом Маяковского, стояли кроватки для младенчиков. От божьих одуванчиков Самохин отправился в архив, где пересмотрел все фотоматериалы военного времени. Среди них не нашлось ничего мало-мальски похожего. Где женщины с детишками на деревянных щитах, которыми платформа уставлена, спят – таких снимков было много, даже киносъемка сохранилась, а вот дальний торец никто никогда не захватывал.

– Значит, – подытожил свой рассказ кандидат, – фотомонтаж исключен, и мы имеем дело с настоящей фантомографией, только вместо субъектов на снимках объекты, то есть неодушевленные предметы. Такое, кстати, тоже в научной литературе описано, но встречается гораздо реже.

– Про то, что москвичи в метро от бомбежек прятались, известно, – заметил Андрей. – Но я понять не могу: как же это несколько тысяч народа на одной станции, на одной платформе размещалось? Да еще ведь не стоя, а лежа. Они ж там спали…

Вилетарий как-то странно на него посмотрел – со смесью недоумения и досады: дескать, о чем это вы, молодой человек? С ерундой какой-то влезли. Но на вопрос все же ответил:

– Почему только на платформе? Там только женщины с малыми детьми да старики-инвалиды. Остальные спускались по сходням на пути и шли в тоннель, который на километр, а то и больше такими же деревянными щитами застлан был – одни головки рельсов торчали. – И, сочтя, что достаточно удовлетворил дилентантское любопытство, продолжил тему: – Через пару месяцев после снимков на «Маяковской» ко мне в руки попала еще одна прелюбопытнейшая серия. На фотографиях – станция «Курская»-радиальная в нынешнем, современном виде. На платформе люди, на одном из снимков даже поезд виден. А поверх этих цветных, ярких изображений… Да что я вам рассказываю?! Сейчас покажу.

На сей раз Андрей с Максом лбами все-таки столкнулись. Причем сильно. Молча потерли ушибленные места и вперились глазами в снимки. На фото тоже были тени. Но не людей, а канцелярских столов с лампами под абажурами и стопками книг.

– А это еще что? Столы какие-то… – пробормотал Андрей, не поднимая от снимков глаз. – Контора не контора. Шарашка, что ли, секретная? Таких в войну полно было, только не в Москве – в Сибири…

– Ан нет, молодой человек, – то ли с упреком, то ли с самодовольством поправил Шахова кандидат. – На «Курской», чтоб вы знали, во время войны была библиотека.

– Ни фига себе! – искренне изумился Макс. – И что, люди под бомбежками еще и читали?

– И читали, и науку вперед двигали, – гордо констатировал Вилетарий, будто сам был среди тех, кто шестьдесят лет назад вот в таких нечеловеческих условиях трудился на благо отечественной науки. – И вообще, война, молодые люди, приподнесла мировому сообществу множество примеров самоотверженности не только на поле брани. Вот, например, шесть смальтовых панно на потолке «Новокузнецкой». Известно ли вам, что художник Фролов создавал их в блокадном Ленинграде? А переправляли их в Москву по Ладожскому озеру, по Дороге жизни. Автор свои панно в метро так и не увидел: он умер, не дождавшись снятия блокады.

– Мы этого не знали, – сознался Максим. – А вот насчет «Курской»… Старых снимков со столами, я так понимаю, вы тоже в архиве не обнаружили?

– Совершенно верно.

– А физикам, специалистам по оптике, вы эти снимки показывали? – спросил Шахов.

– Конечно, показывал, – обиженно дернул щекой кандидат. – Я ж не шарлатан какой.

– И что они?

– Большинство, как и следовало ожидать, усмехались: мол, если все хорошенько проверить, обязательно выяснится обман. Тут же набрасывали с десяток версий, как можно такие кадры сляпать – это их выражение – в домашних условиях.

Самохин утверждал, что настаивал на проверке, обещал предоставить все необходимое. Но «остепененные» физики только руками махали: дескать, вот еще, на такую ерунду время тратить! Главный аргумент ученых мужей был такой: астральной фотографии не может быть, потому что ее не может быть никогда. И все же нашлись два специалиста – правда, без званий, кафедр и регалий. Ведь, как правило, именно эти причиндалы заставляют человека осторожничать, опасаться за свою репутацию, оглядываться на коллег: что те скажут, не разразятся ли бранью со страниц научных журналов и с высоких трибун… Эти двое – недавние выпускники физико-математического факультета одного из ведущих вузов – взялись провести проверку. И провели.

– Вывод у них такой: это, – Вилетарий хлопнул по пачке лежащих перед ним фотографий, – не подделка. Рационального объяснения появлению теней на фотоснимках нет, но компиляция исключается. Категорически. Кстати, я для этих ребят даже негативы у авторов снимков на время брал. Обе серии, между прочим, – и на «Курской», и на «Маяковке» – были сделаны на пленку. Но, – тут Вилетарий состроил уныло-разочарованную гримасу и развел руками, – сами понимаете… Свидетельство вчерашних студентов никого впечатлить не в состоянии… По моему твердому убеждению, такое отношение к фантомографии в нашей стране – это отрыжка оголтелого материализма. За рубежом в ходу лояльность и широта взглядов. Потому и мои изыскания по большей части востребованы именно там. – С этими словами хозяин степенно поднялся с дивана: – Ну, что, ребята, фотографии-то дарите?

Те кивнули: конечно.

Вилетарий бережно, даже с неким благоговением взял со стола три снимка (те, что отложил в начале разговора) и, погладив пальцем один из них, спросил:

– А знаете, какая история вот с этой Родиной-матерью была?

Андрей с Максом с разных сторон обогнули журнальный столик и встали рядом с кандидатом на манер телохранителей или стражников. Верхней была фотография, где запечатлен торец «Новослободской» – с толстой мозаичной теткой и мужиком-тенью, заслонившим собой до середины икры одну из ее тумбообразных ножищ.

– Не знаете, – торжественно и как будто даже с удовлетворением констатировал кандидат.

Мягко выпроваживая гостей из комнаты в прихожую, Вилетарий рассказал, что, когда в пятьдесят втором станцию открывали, на месте несуразной ленты с надписью «Мир во всем мире» был портрет Сталина. Именно к нему мальчонка руки тянул. Но незадолго до торжественного пуска на «Новослободскую» приехал Хрущев, в ту пору первый секретарь МК ВКП(б). Прибыл Никита Сергеевич уже накрученный окружением, усмотревшим, что Родина-мать очень похожа на Мадонну Рафаэля – следовательно, налицо факт религиозной пропаганды. Хотя, возможно, у Хрущева и другие мысли тогда в голове бродили. Как бы то ни было, но по «Новослободской» Никита Сергеевич ходил мрачнее тучи. А подойдя к торцевому панно, налился краской и слюной брызгать начал. Прицепился к тому, что женщина босая: «Вы что, хотите сказать, что партия и правительство не в состоянии обеспечить своему народу достойную жизнь?! Что наш человек вынужден ходить в лохмотьях и без обуви?!» Женщине за одну ночь выложили на ступнях что-то вроде римских сандалий. Не помогло – поступил приказ извести Родину-мать под корень. Однако нашлись смельчаки, которые вместо того, чтобы сбить панно, загородили его ложной гипсовой стенкой, а потом облицевали мрамором. Из «заточения» Родину-мать выпустили уже в середине восьмидесятых, в годы перестройки. Но перед этим разули – уж слишком нелепо смотрелись на советской колхознице сандалии римских патрициев. А лицо «вождя всех времен и народов» из панно выкорчевали – заменили кургузым транспарантом.

Дослушав до конца эту тухлую историю, друзья облегченно вздохнули и уже сами в ожидании вожделенной свободы рванули к входной двери.

Но велеречивый хозяин, самодовольно гоготнув, продолжил:

– Послушайте, я одну забавную вещь вспомнил! Про метро, про метро, – заметив нетерпеливое движение Андрея, поспешил заверить Вилетарий. – Когда шла реставрация «Маяковской», мне удалось в верхний вестибюль пробраться. Там как раз полы разобрали. Слеги проложили, рабочие по ним ходят, а внизу бухгалтерия филармонии. Сидят женщины, как ни в чем не бывало по клавиатуре стучат, документы распечатывают, чай пьют…

Когда друзья уже вышли из подъезда, Макс остановился и снова взялся было за ручку двери:

– Слушай, хоть он нам чуть пуговицы не поотрывал, придется вернуться. Я хочу у этого чудо-историка телефоны физиков взять. Надо бы и с ними поговорить.

– Только не сегодня! – запротестовал Андрей. – И возвращаться не за чем. У тебя телефон есть: позвонишь, узнаешь. Я жрать хочу, как собака. Время два часа, а я, между прочим, еще не завтракал.

– Я, между прочим, тоже.

– Ну, вот.

Макс нехотя поплелся за Андреем.

В вагоне метро Шахов хотел врубить плеер и уже вытащил наушники, но Кривцов его остановил:

– Погоди! Лучше скажи: ты этому Вилетарию веришь?

– В чем?

– Ну, в том, что астральная фотография действительно существует?

Шахов пожал плечами:

– А фиг его знает! – И снова попытался пристроить в уши наушники.

– Да достал ты уже со своей музыкой! – в полный голос прикрикнул на друга Макс и потянул наушники к себе.

– Это ты уже достал со своими дебильными фотками! – не остался в долгу тот. – Чего ты от меня-то хочешь? По-моему, Вилетарий нас только больше запутал. – И уже примирительно: – Информации сегодня получили выше крыши. Надо все переварить.

В этот момент женский голос объявил очередную остановку. Из последних сил борющийся со сном Макс скосил на друга осоловевшие глаза:

– Раз ты у нас такой наблюдательный и сообразительный… Вот станции объявляет то мужской, то женский голос. Как, по-твоему, есть в этом логика?

Андрей задумался.

– А-а-а, не зна-аешь, – с блаженной улыбкой протянул Макс. – А логика есть. Станции, идущие от центра, объявляет тетка, а к центру – дядька. На Кольцевой по часовой стрелке – дядька, против часовой – тетка. Это для тех, кто плохо видит, чтоб ориентировались. Сермяжная правда в этом есть: женщины по большей части спешат домой, а мужики – по делам…

Надев наушники, Андрей послушал любимого Тимберлейка и неожиданно для себя понял, что нынче эта звезда стиля R’n’B дико его раздражает. Макс сидел с закрытыми глазами, голова моталась из стороны в сторону. Сочувственно подставив другу плечо, Андрей уперся затылком в стекло и смежил веки. Перед его мысленным взором тут же встало лицо Кати.

Раба фобий

Шахов о Кате знал все. Или почти все. Во всяком случае, больше, чем кто бы то ни было. С первого по одиннадцатый класс они сидели за соседними партами. Кривцов и Шахов на второй в первом ряду, Гаврилова – через проход. С рождения жили в соседних домах. А еще Катя, ее привычки, особенности характера, поступки были главной и чуть ли не единственной темой для разговоров, которые Шахов вел с бабушкой бывшей одноклассницы Натальей Сергеевной. Их посиделки на кухне стали традицией уже после того, как Андрей, Макс и Катя закончили школу. Сама Катерина этих разговоров-чаепитий не то что не одобряла, но и не поддерживала. Перекусив за общим столом, забирала вазу с фруктами и уходила в свою комнату – почитать или «послушать музон»… Наталью Сергеевну внучкины закидоны беспокоили, но старушка тешила себя надеждой, что с годами (читай: с замужеством, обзаведением детьми) все пройдет.

Андрей приоткрыл глаза и поднес к ним левое запястье. Четырнадцать двадцать три. Катерина трудится в поте лица. До конца ее рабочего дня еще шесть с половиной часов. Если между клиентками был перерыв, наверное, уже отобедала: ошпаренными кипятком помидориной и огурцом, яйцом вкрутую и шиповниковым чаем из термоса. Это в том случае, если успела собрать себе обед. Могла и не успеть – и теперь сидит голодная. Есть то, что девчонки приносят из кулинарии, – салаты, рыбу в кляре, пирожки – она не станет ни за что на свете.

От транспорта Катя не зависит, потому что добирается до салона, где работает мастером маникюра, пешком. За двадцать минут. Но встает всегда не позже семи. До восьми проветривает квартиру, в любое время года и при любой погоде открывая все двери-окна и устраивая сквозняк. А сама запирается в стерильной ванной, выливает на дно душевой кабины три колпачка «Белизны» и, ожидая, пока хлорка поубивает всех микробов, тщательно намыливает руки. Три раза. Затем, смыв остатки «Белизны» вместе с истребленными бактериями, встает под душ. Завтракает Катерина заваренным с вечера в термосе настоем шиповника и ржаными хлебцами из вакуумной упаковки. В восемь пятнадцать начинает выходить из дома. Этот процесс у нее занимает не меньше двадцати минут. Сначала, глядя на стоящий в железном противне утюг, она пять раз (чтобы не сбиться, ей приходится загибать пальцы) повторяет: «Утюг выключен», потом идет в ванную – проверить краны, затем перемещается на кухню, где находятся сразу три представляющих особую опасность объекта: электроплита, кран над раковиной и удлинитель-«пилот», который на время Катиного отсутствия должен быть отключен. Потом Катя ставит квартиру на охрану. Перед тем как набрать на висящем возле входной двери пультике шифр, она еще раз обходит свое жилище с проверкой. Но это не всегда помогает. Бывает, уже спускаясь в лифте, вдруг замирает от ужаса. Ей приходит в голову, что она плохо проверила утюг. И Катя возвращается. Снимает квартиру с охраны, бежит в комнату, пять раз повторяет: «Утюг выключен», снова набирает на пультике шифр, закрывает дверь, подходит к лифту и спохватывается, что плохо помнит, как выглядела четверть часа назад плита, все ли ручки были в правильном положении… Раньше, когда сигнализация была завязана на телефон и каждый раз, ставя квартиру на охрану и снимая с нее, хозяйке приходилось звонить на пульт, у Гавриловой с сотрудниками ВО регулярно случались конфликты. Но месяц назад она наконец обзавелась новой, автоматической системой, и теперь могла возвращаться сколько угодно.

Катя боится всего: пожара, воров, затопить соседей, попасть в неловкое положение перед чужими людьми, высоты, темноты, толпы, замкнутого пространства, смертельных болезней. А начало череде ее фобий положил страх перед метро. Он родился давно, когда Катя училась в пятом классе…

Однажды вечером ее мама не вернулась с работы. До глубокой ночи Наталья Сергеевна обзванивала знакомых, а потом, заглянув в комнату внучки, сказала: «Маму отправили в командировку – она не успела нам об этом сообщить».

Всю следующую неделю, прибегая после уроков домой, Катя кричала с порога: «Мама не приехала?» Наталья Сергеевна качала головой: нет еще. И сразу принималась расспрашивать, что задали на дом, похвалила ли ее учительница, не обижали ли мальчишки. Из того, что бабушка не хотела говорить о маме, Катя сделала вывод: баба Ната сердится, что командировка затянулась.

В воскресенье утром девочку разбудил звонок в дверь. Катя подскочила на кровати, решив, что вернулась мама. Но, прислушавшись к раздававшимся из прихожей голосам, поняла: бабушка разговаривает со своей племянницей Любой, которая неожиданно приехала к ним из своей Рязани. Впрочем, неожиданным визит родственницы был, кажется, только для Кати. Пока тетя Люба шелестела у порога плащом, бабушка несколько раз повторила: «Спасибо, Любочка, что откликнулась… приехала. Ты не представляешь, как мне тяжело…» Катя потихоньку выбралась из-под одеяла и, стараясь не шуметь, подошла к кухонной двери, за которой баба Ната и тетя Люба продолжали начатый в прихожей разговор. «Вот увидишь, найдется. Ну, не бывает так, чтобы человек просто вышел из дому и исчез. Не в глухом лесу живете – в Москве. Обязательно найдется – живая и здоровая», – твердила как заведенная тетя Люба, но уверенности в ее голосе не было. А баба Ната плакала и жалобно повторяла: «Ведь уж девять дней прошло, целых девять дней, а ни слуху ни духу…» Катино сердечко больно сжалось: значит, бабушка говорила неправду, ни в какую командировку мама не уехала… Девочка стояла не дыша, стараясь не пропустить ни слова. «Последний раз Надюшу видели в прошлую пятницу, утром, когда она спускалась в метро. – Наталья Сергеевна постаралась взять себя в руки и теперь говорила почти спокойно. – Женщина, которая на станции газетами торгует, по приметам опознала: и пальто описала, и шапочку, и сумку. Говорит, запомнила, потому что Надя долго вниз спуститься не решалась: подойдет к турникету, назад вернется. И так раза три. А потом будто в воду кинулась: карточку в щель – и бегом. И все, больше ее никто не видел. Ни на выходе из станции, около которой ее работа, ни в самом институте. Вроде, получается, спустилась в метро, а оттуда не вышла». – «А вы узнавали, – уточнила тетя Люба, – из метро никого в тот день в больницу или еще куда не доставляли?» – «Неужто?! – возмутилась бабушка. – И начальнику метрополитена звонила, и в милицию, и в „Скорую“! И не раз! Как в воду канула».

Катя на цыпочках вернулась в свою комнату, медленно, будто у нее был грипп и болели все, даже самые маленькие косточки, легла в постель и натянула до глаз одеяло. Она лежала и думала о том, что мама всегда боялась метро. Никогда никому об этом не говорила, но Катя-то догадывалась – по тому, как потела мамина ладонь, когда они спускались по эскалатору, по тому, как крепко она сжимала дочкину руку. В вагоне, когда садились рядышком, Кате приходилось разлеплять пальчики – их будто склеили карамелью или даже канцелярским клеем из прозрачной бутылочки, которую нужно носить на кружок аппликации. «Наверное, мама знала, что в метро с ней случится что-то страшное, поэтому и боялась», – сделала вывод Катя и горько, безысходно заплакала.

Именно с того воскресенья, когда приезжала тетя Люба, Катя начала замечать, что соседки, бабушкины подруги, да и учителя в школе смотрят на нее с жалостью, тогда же стала слышать доносившийся вслед шепот: «Бедная девочка, круглой сиротой осталась».


Своего папу Катя видела только на фотографиях. Он умер за месяц до рождения дочки. Сергей Григорьевич Гаврилов был подполковником Советской армии, военным хирургом. Сразу после свадьбы его отправили в командировку в Африку. Молодая жена (Надя была младше мужа на двенадцать лет) поехала с супругом. Через полгода Надежда забеременела, и, когда подполковнику дали отпуск, в самолете, взявшем курс на Москву, будущей маме пришлось сесть на место стюардессы в первом за кабиной пилотов ряду. Разместиться в обычном пассажирском кресле мешал огромный живот. Других неудобств беременность Наде не доставляла: не было ни изнуряющей дурноты, ни отеков, ни острого, непреодолимого желания попробовать чего-то абсолютно несъедобного: ваксы, земли, известки… Сергей Григорьевич был специалистом в области военно-полевой хирургии, но жену в первые месяцы беременности наблюдал сам: среди командированных из Союза врачей акушера-гинеколога не было, а доверить жену фельдшеру из местных он не захотел. Отправляясь в Москву, Гавриловы уже знали, что Надя носит близнецов. Прикладывая фонендоскоп к растущему не по дням, а по часам животу супруги, подполковник ясно слышал два сердцебиения. Еще в Африке они решили, что Надя останется в Москве под присмотром свекрови – Натальи Сергеевны. А когда родятся малыши, подполковник Гаврилов постарается уговорить начальство отпустить его на неделю домой. Месяц отпуска пролетел быстро, и, провожая мужа к месту службы, Надя – ей от этого даже было немного совестно – не испытывала грусти расставания. Во-первых, через два месяца Сережа прилетит посмотреть на сыночков (подполковник Гаврилов почему-то был уверен, что родятся именно сыновья), во-вторых, за эти несколько недель они так сдружились, так славно поладили с Натальей Сергеевной, ну а в-третьих, во благо отчаянно молотивших ножками Сашеньки и Витеньки ей, конечно же, лучше рожать в Москве. А время до родов за хлопотами по добыванию красивой, в яркий цветочек байки, пошиву пеленок-распашонок, покупке одеял и кроваток пройдет быстро.

Сережа прилетел в Москву раньше, чем обещал. Через месяц. В цинковом запаянном гробу. Наталье Сергеевне и Наде сообщили, что подполковник Гаврилов скоропостижно скончался от какой-то не изученной еще современной медициной болезни. Сгорел за три дня. Надежда мужа не хоронила. У нее начались преждевременные роды. Мальчик появился на свет мертвым. Второй плод остался в матке и, к удивлению врачей, рождаться раньше срока не собирался. Лежавшая с Надей в одной палате тетка-акушерка объяснила соседке-первородке, что такое с разнояйцевыми близнецами случается. Очень редко, но бывает.

Катя появилась на свет ровно через месяц после братика. Здоровенькой, с хорошим, не свойственным близнецам весом – три килограмма сто пятьдесят граммов.


…Пятый класс девочка закончила с одними пятерками и получила две грамоты – за отличную учебу и за победу на районном конкурсе детского рисунка. Тогда же, в последних числах мая, Наталье Сергеевне разрешили оформить над внучкой опеку. Надежды на то, что продолжавшая формально числиться без вести пропавшей гражданка Гаврилова Н. П. жива, не осталось ни у кого: ни у чиновников, ни у родных. В то, что мама вернется, верила только Катя. И очень хотела, чтобы верили и остальные. Ей казалось, что если все будут ждать маму, как ждет ее она, та обязательно вернется. Откроет дверь своим ключом, сядет на банкетку в прихожей и, расшнуровывая ботинки, позовет: «Катена! Куда опять мои помпошки запропастились?» И Катена метнется к шкафу, куда спрятала (чтоб никто другой не обувал, не занашивал) мамины любимые мягкие тапочки с вязаными шариками на плетеных шнурках, помчится с ними в прихожую, сядет на корточки и уткнется головой в мамины колени.

Был конец августа, до начала занятий в школе оставалось меньше недели, когда Катя услышала, как бабушка говорит кому-то по телефону: «Да какая теперь надежда? Почти год прошел. Уже и косточки, наверное, истлели». Маленькое Катино сердце от этих слов зашлось криком, а потом разорвалось на тысячи кусочков, обдав острой болью щуплое тельце изнутри. Катя бросилась на бабушку и стала колотить ее по животу, груди, бокам острыми кулачками: «Не говори так! Мама живая! Она вернется! А ты… Ты скоро сама умрешь!» Бросив трубку на пол, бабушка пыталась поймать Катины кулаки, прижать ее к себе… Когда ей это наконец удалось, Наталья Сергеевна, обнимая сотрясающуюся в рыданиях внучку, прерывающимся голосом сказала: «Да с чего ты взяла, что это я о маме? Я о совсем другой… совсем другом человеке. Конечно, мама жива, и она вернется, обязательно вернется».

На сей раз бабушкина ложь не помогла – прочная стена надежды, за которой девочка жила последние месяцы, рухнула, осталась одна пыль. Следующим утром Катя извлекла из шкафа мамины «помпошки» и положила их в прихожей на полочку, где хранилась обувь для гостей. Потом вынула из-за стекла серванта большую мамину фотографию в рамочке и поставила на комодик в углу, рядом с папиной в темной рамке. У себя в комнате нашла в маленьком ящичке, среди аккуратных рулончиков лент для кос, черный атласный «рулетик», отрезала от него небольшой кусок для черной траурной полоски на маминой фотографии. Все это она проделала молча, сосредоточенно и четко, без единого лишнего движения…

С того августовского дня Катя стала учиться жить без мамы и без надежды. А место в сердце, где до сей поры жила вера в мамино возвращение, начало заполняться страхами. Первым туда заполз страх метро. Теперь, когда они с бабушкой подходили к станции, у Кати перехватывало дыхание, а внутри грудной клетки, как голубь о стекло, начинал биться ужас. Ей хотелось кричать, топать, упираться ногами, упасть на землю, но она послушно шла за бабушкой, чувствуя, как покрываются по2том ее маленькие ладошки. К счастью, в метро ей приходилось ездить нечасто и, как правило, по выходным, когда там было мало народу. Каждое второе воскресенье бабушка вывозила внучку в музей, на детский спектакль или симфонический концерт. Катя смотрела на сцену, делала вид, будто наслаждается музыкой или постановкой, хлопала, когда зал начинал аплодировать, но думала только о том, что домой им с бабулей предстоит возвращаться на метро.


В аттестате у Кати Гавриловой было всего две четверки: по геометрии и физике, но вместо того, чтобы подать документы в вуз, она поступила на курсы парикмахеров, которые незадолго до этого открылись в их районе. Узнав об этом, Наталья Сергеевна слегла с высоким давлением. Но вскоре с выбором внучки смирилась и даже начала находить в ее будущей профессии положительные стороны. «С таким делом в руках, – уверяла она соседок, – нигде не пропадешь. Парикмахеры и маникюрши всегда и везде нужны. Так что Катя без работы не останется. В отличие от дипломированных инженеров и филологов, которые не сегодня завтра на паперть пойдут…» В словах Натальи Сергеевны был большой процент сермяжной правды, и бабушки поступивших в престижные вузы внучек удрученно кивали: «И не говори! Вот времена!»

По окончании курсов Катя нашла работу в салоне совсем недалеко от дома. Точнее, ее туда пристроила преподававшая искусство маникюра наставница. Не задаром, конечно. За протежирование внучки Наталья Сергеевна отблагодарила мастерицу парой своих золотых сережек с крохотными изумрудиками. И вот уже пятый год Катя трудится в салоне «Веренея». У нее постоянные клиентки и предварительная запись. Окошек почти не случается – разве что кто-то из дам подхватит простуду или до потери памяти увлечется шопингом.

Кстати о гриппе и прочей распространяющейся воздушно-капельным путем заразе. В начале своей трудовой деятельности Катя на чихание и кашель клиенток не обращала внимания. Даже если те не имели возможности прикрыться ладошкой (кисть одной руки – в ванночке, другой – в распоряжении маникюрши). Инстинктивно отвернув голову, Катя с милой улыбкой желала здоровья, а в ответ на извинения неизменно отвечала: «Ничего страшного». Но когда с экранов телевизоров косяком пошла информация о нетипичной пневмонии, к уже имевшимся у Кати фобиям присоединилась еще одна: она стала бояться неподвластного современной медицине вируса. Она сразу уверила себя, что папа умер именно от атипичной пневмонии, которую в начале восьмидесятых еще не умели диагностировать. И стала носить восьмислойную марлевую маску, которую меняла каждый день. Поверх маски, на переносицу, Катя надевала сооруженный из большой канцелярской скрепки зажимчик. Теперь маска плотно прилегала к лицу и не сползала. Запах хлорки с примесью еще какой-то сладковатой отравы, который ей приходилось вдыхать в течение нескольких часов, Катюню нисколько не нервировал. Напротив, она вдыхала его с удовольствием, представляя, как стерильный, без единого микроба воздух проникает в бронхи, трахею, легкие. Должно быть, некоторых клиенток такая экипировка маникюрши напрягала, раздражала и даже обижала, но ни одна о том ни словом не обмолвилась. Ради хорошего маникюра женщины готовы были терпеть и гигиенические заморочки мастера, и ее упорное нежелание обсуждать свою личную жизнь. Ведь иных дам постбальзаковского возраста медом не корми – дай только свести не испытавшую женского счастья барышню с каким-нибудь троюродным племянником или сыном приятельницы, алкоголиком и тунеядцем, которого следует поскорее женить на приличной девушке, чтобы было кому о нем заботиться и переживать.

Раньше на подобные разговоры Катя и дома нарывалась. Едва ли не каждый вечер, тяжело повздыхав, бабушка заводила свою шарманку: «Сегодня в сквере встретила Лену Селиверстову из второго подъезда, она сыночка прогуливала. Мальчишка такой хорошенький, щекастый, глазки голубенькие. Лена говорит, спокойный: за ночь раз и проснется, а то и вовсе спит до самого утра. А внучка Таисии Николаевны уже второго родила».

Катя на тонкую бабушкину дипломатию реагировала спокойно: «Куда ты спешишь, бабуль? Успеешь еще с правнуками нанянчиться!»

Но год назад бабушка умерла. Ночью, во сне. Накануне давление скакнуло до двухсот двадцати. Катя вызвала «скорую». Молоденький доктор настаивал на госпитализации, но Наталья Сергеевна ложиться в больницу категорически отказалась. К тому же после укола ей вроде полегче стало. Врач «скорой» провел у них минут сорок, а уезжая, велел Кате при малейшем ухудшении состояния незамедлительно набрать «03». Перед сном бабушка с удовольствием выпила чаю, съела бутерброд с маслом и клубничным джемом, вслух перечислила дела на завтрашний день, про себя, старательно шевеля губами, прочла молитву. А когда Катя утром заглянула к ней в комнату, бабушка была мертва уже несколько часов.

Первым, кому позвонила обезумевшая от горя Катя, был Макс. Он тогда ужасно растерялся. Не зная, что делать, как был – в шортах и домашних тапках – поднялся на два этажа, к Андрею. Пока тот натягивал джинсы и свитер, Кривцов стоял на пороге и недоуменно вопрошал: «Слушай, чего она не тебе, а мне позвонила? Я ее бабку и не знал почти. И вообще я покойников не люблю. Может, она думает, раз я врач, так мне трупы как родные. Так я ж стоматолог, а это совсем другое дело».

К Гавриловым они пошли вдвоем. Наталью Сергеевну уже увезли, а над опухшей от слез Катей хлопотали Светлана Васильевна из шестого подъезда и ее сын Виктор, курсант милицейского вуза. Парень закончил ту же школу, только годом позже. Собственно, они вчетвером (Катя от горя ничего не соображала) все тогда и организовали: и могилу на Хованском кладбище, и отпевание в церкви, и поминки…

После похорон Макс вдруг переменил свое отношение к Катерине. Она перестала быть одной из десятков одноклассниц-однокурсниц-знакомых. Теперь он частенько заходил к ней, интересовался, не надо ли помочь, пару раз брал на корпоративные вечеринки в своей крутой клинике. Андрей понимал, что все эти знаки внимания отнюдь не свидетельствуют о внезапно вспыхнувшем в душе Макса чувстве. Просто Кривцов ценил собственное участие в настигнутой бедой школьной подруге, любовался своими добротой и сердечностью. Но, даже понимая это, Шахов не обольщался. Он прекрасно помнил, с чего у Макса начинался роман с его бывшей женой Ксенией. Именно с проявления заботы, небольших услуг в виде написания реферата, добывания редкой книги, встреч на вокзалах родственников и знакомых, которые везли «голодающей в Москве деточке» посылки от проживающих в провинции родителей.

Ксюша, надо отдать ей должное, оказалась неплохим психологом. Смекнув, что Макс относится к тому типу мужчин, которые особенно ценят свой вклад во что бы то ни было – в дело, в человека, – заставила тратиться на себя, любимую, по полной программе. И в материальном смысле, и в плане времени. Так что их бракосочетание было своего рода логическим апофеозом этого «плотного опекунства».

У Андрея были основания полагать (хотя Макс в открытую об этом не говорил), что Кривцов еще до свадьбы знал: ничего хорошего из их с Ксюшей совместной жизни не получится. Зачем же тогда женился? Ну не пропадать же добру (сиречь: материальным и душевным затратам)! Родители Макса, вот уже несколько лет пребывавшие в разводе, в качестве свадебного подарка отписали сыну свои доли в приватизированной квартире. Отец, Алексей Павлович, давно жил отдельно, а «мадам Кривцова» купила себе двухкомнатную в районе «Павелецкой». Уже через полгода после акта бракосочетания Макс начал погуливать. И осуждать его за это мог только тот, кто не был в курсе его домашних дел. Ксюша оказалась настоящей мегерой: то сутки напролет рыдала из-за случайно оброненного Максом слова, то лежала физиономией к стенке и молчала, то принималась колотить посуду и орать так, что слышали соседи по лестничной площадке. В качестве отступного при разводе кривцовским предкам пришлось купить ей комнату в коммуналке. Ксюша настаивала на квартире, даже намеревалась судиться, но ей кто-то вовремя подсказал, что не стоит: по суду она получила бы гораздо меньше.

Каждое проявление Кривцовым заботы и внимания по отношению к Катерине заставляло Шахова сходить с ума от ревности и страха: вдруг Макс – как это уже было с Ксенией – в порыве восхищения самим собой сделает Гавриловой предложение, и она… Она, конечно, тут же согласится. Любой повод убедиться в Катиных предпочтениях вызывал у Андрея острый приступ боли и обиды: ну почему он, чем он лучше?

Шахов прекрасно помнил прошлый день рождения Катерины. Тогда они с Максом, выбирая подарок для именинницы, чуть не разругались в пух и прах. Кривцов предлагал придумать какой-нибудь веселый прикол, Андрей настаивал на том, чтобы купить что-то для дома. Так и не сойдясь во мнении, друзья притащили виновнице торжества два больших пакета. Один – с фильтром для воды, второй – с подставкой для зонтов, выполненной в виде голого мужика (внизу мэн заканчивался как раз там, где у живого прототипа – если таковой был – начиналось самое сокровенное). Верхняя часть черепа у мачо-подставки была ровненько срезана, что вкупе с застывшей на его губах лучезарной улыбкой смотрелось особенно жутко. Однако «жертве трепанации» Катерина обрадовалась куда больше, чем итальянскому фильтру с пятью степенями очистки. Весь вечер носилась с этим керамическим уродом, как с писаной торбой, а презент Андрея, бросив на ходу: «Потом как-нибудь установишь», небрежно сунула в угол на кухне. И это при ее практичности, страсти к экономии и неприятии пустых трат!

То, что Шахов именует практичностью, другие наверняка сочтут прижимистостью и даже скупостью. Есть у Гавриловой такой – еще один – пунктик. Она копит деньги, отказывая себе в очень и очень многом. Редко покупает себе новую одежду, перешивая бабушкины и мамины платья и пальто, обувь выбирает самую дешевую, продуктами запасается только на рынке и в магазинах эконом-класса, и разница в пять рублей при выборе товара может стать для нее решающей. Большую часть зарплаты и все чаевые Катя меняет на валюту (в прежние годы – на доллары, теперь на евро) и складывает в тайник, местонахождение которого известно ей одной.

Полгода назад Андрей разбил чужую машину, на которой ездил по доверенности. Хозяин тачки, числившийся до ДТП в нормальных мужиках, будто озверел. Потребовал в трехдневный срок отдать ему пять штук баксов на восстановление «ласточки»; в противном случае обещал привлечь к решению вопроса знакомых братков. Шахов, зная, что у Катерины мертвым грузом лежит сумма, значительно превышающая требуемую, рванул к ней. Но Катя, выслушав просьбу, начала врать. Сказала, что отдала все деньги подруге, которой нужно было срочно делать взнос за купленную в кредит квартиру, иначе несчастную и ее детей ждала участь бомжей. Андрей видел, что она лжет, и испытывал жгучее чувство неловкости – не столько за Катю, сколько за себя, заставившего ее изворачиваться. И скупость ее он тогда оправдал. Девчонка в одиннадцать лет осталась сиротой, и это не могло не сказаться на ее характере. Не имея никого в этом мире, кроме старой бабушки, она рано поняла, что должна заботиться о себе сама и что ее страховкой в сложных ситуациях могут быть только деньги. Каждый раз, добавляя в тайник очередную сумму, Катя наверняка прикидывала, сколько времени сможет продержаться на накопленном, если ее свалит болезнь и она не сможет работать.

Червячок обиды зашевелился в душе Шахова чуть позже, когда он уже шел со своей бедой к Максу: «Сколько раз я ее на этой машине и к бабушке на кладбище возил, и на рынок стройматериалов, когда унитаз потек, а у духовки дно от старости провалилось… И тачку, и меня по полной использовала… а вот деньги понадобились… и ведь знает меня, знает, что отдал бы при первой возможности…»

Кривцов, выслушав друга, первым делом тоже вспомнил о Катиных «несметных сокровищах». Шахов покачал головой: «Уже спрашивал. Не дает». – «Давай я попрошу, мне не откажет», – предложил Макс. Андрей запретил: «Даже если не скажешь, что для меня, поймет. А мне ведь уже сказала, что денег нет. Зачем ее в дурацкое положение ставить?»

Деньги тогда Макс взял у матери. Мадам Кривцова даже не поинтересовалась, на что Андрею такая сумма, только велела, чтобы расписку написал.

Что касается Катькиных фобий, то Шахов не раз и не два пытался уговорить Гаврилову обратиться к врачу, приносил вырезки из журналов, распечатки из Интернета, в которых рассказывалось об имеющихся на вооружении психотерапевтов новых методиках. Но она только пожимала плечами: «Это же не болезнь, а так, заморочки характера». После недолгой, но ожесточенной борьбы с самим собой Шахов даже попытался привлечь к решению проблемы Макса: дескать, ты единственный человек, которого Катя может послушать. В ответ Кривцов хмыкнул: «Не грузись, Рюша! Катька напридумывала себе фиг знает чего, а скорее всего, просто интересничает. Цену набивает».


Андрей потряс друга за плечо: поезд подходил к их станции. До дома добирались молча. Макс, казалось, и на ходу продолжал дремать, а Андрей думал о чем-то своем.

Личное

Дома Шахов пожарил яичницу, сделал пару бутербродов. Съел все это, тупо глядя в телевизор. Налил себе еще один, третий по счету бокал чая и сел в кресло со сборником французских детективов. Из авторов, работающих в этом жанре, он признавал исключительно «лягушатников», считая, что только они способны не просто держать интригу до конца, но и с каждой главой все больше и больше взвинчивать напряжение. А эти их психологические хитросплетения, а сверхнеожиданная развязка!.. И при том, заметьте, каждое лыко в строку, никаких лирических отступлений и вторых планов, которыми грешат большинство пашущих криминальную ниву соотечественников.

В детективе, который он начал читать, фигурировали красивая богатая дама и ее вызывающе молодой супруг. Шахов уронил книжку на колени. Мысли перескочили на Людмилу Кривцову. Да, она тетка не промах! Рулит огромным торговым центром, зашибая в месяц… тысяч десять баксов, не меньше. Чуть не каждый день ходит в фитнес, потом в салон красоты, в солярий. Фигура как у девчонки-гимнастки, загар – будто только что с элитного курорта. Да, собственно, так оно и есть. Сколько раз в году мадам Кривцова мотается во всякие Эмираты, на Карибы и Майорки? Раза-то три – точно. Конечно, при таком укладе ей молодой и нужен. Чтоб кровь обновлять-будоражить, чтоб драл ее каждую ночь. Другая б ограничилась юным любовником, но мадам Кривцова решила пойти дальше – под венец собралась. Сколько ей сейчас? Сорок пять? Если бы у Макса с Ксенией все сложилось, могла бы уже бабушкой стать… Ха, Людмила Кривцова – бабушка! Да когда она рядом с Максом идет, никто не дотумкает, что это мать и сын. И не потому, что больно молодо мадам Кривцова выглядит для родительницы такого великовозрастного дитяти, а потому, что такие, как Людмила, с материнством вообще не ассоциируются. С пеленками, катанием по двору коляски, проверкой уроков, мельтешением у окна в ожидании, когда сынуля-старшеклассник, нацеловавшись с подружкой, заявится домой. Да в биографии Людмилы ничего этого, собственно, и не было! Макса растила бабушка по отцу. Она и стирала, и варила, и проверяла, и до полуночи не спала – переживала. А мадам Кривцова в это время делала карьеру. Может, поэтому у них с Максом отношения как у дальних родственников. Дежурные перезвоны раз в неделю, в праздники заскочат один к другому, подарки сунут – и адьё. И Макса не поймешь: то ли он рад, что они с матерью каждый сам по себе, то ли все-таки чувствует себя обделенным. Вот и сегодня, когда говорили про то, что она замуж за этого своего Георгия собралась. С одной стороны, Макс вроде как гордится своей маман, а с другой – в его голосе явственно слышится горечь…

Мама Андрея была совсем другая. Она бы ни за что не позволила себе крутить роман с человеком, который почти на десять лет моложе. Она вообще после развода с отцом поставила на личной жизни крест, и все ее интересы были сосредоточены на сыне. Порой Андрей тяготился такой опекой: мать встречала его из кино или с дискотеки, проверяла, выглядывая с балкона, надел он шапку или засунул в рюкзак, звонила школьным учителям с расспросами, насколько серьезно сын относится к предметам, которые ему предстоит сдавать на вступительных экзаменах. А ее манера жестко контролировать окружение Андрея! Каждый появлявшийся рядом с сыном человек подвергался тотальной проверке. Мать собирала о нем информацию, не слишком заботясь о конфиденциальности. Андрей бесился, требовал оставить его друзей в покое и дать ему возможность самому распоряжаться своей жизнью. Как-то во время очередной ссоры он бросил матери в лицо: «Ты все время твердишь: „Я живу только для тебя!“ А кто тебя просил об этом? Я? Нет! Неужели ты не понимаешь: твоя забота мне как петля на шее!»

Мама умерла, когда ей было сорок семь. Всего на два года больше, чем сейчас Кривцовой. Но выглядела она гораздо старше Людмилы. А в последние месяцы, когда болела, и вовсе стала похожа на старушку. Андрей хорошо помнил, как пять лет назад, вернувшись с кладбища в пустую квартиру, сидел в кресле и плакал. Но ни тогда, ни сейчас даже самому себе он не признался бы, что это были не только слезы утраты, но и слезы облегчения.

Воспоминание о матери подняло в душе Шахова волну ожесточения. На кого он злился? На мать? На себя? На Кривцову? Разбираться и уточнять он не хотел. На него вдруг навалился сон, тяжелый и плотный, как старое одеяло со свалявшейся ватой.

Ему снилась Катерина. Она была в белом платье из легкой ткани, которая то свободно струилась по животу, бедрам, ногам, то вдруг, подхваченная ветром, обтягивала-облипала ее стройное тело, выставляя напоказ самые укромные уголки и вздуваясь сзади гигантским турнюром. А он стоял и смотрел на нее не отрываясь, слушал ее призывный, бесстыдный смех (в жизни Катя так никогда не смеялась), чувствовал, как свинцовой тяжестью наливается низ живота, а оттуда поднимается вверх горячая волна, наполняя все тело дрожью. Дрожь перешла в озноб, уши заложило, словно он нырнул на глубину, на глаза опустились полупрозрачные багровые шоры. Не в силах больше сдерживать себя, Андрей рванулся вперед, чтобы схватить Катерину, повалить ее на усеянную гигантскими одуванчиками траву… но не смог сделать ни шагу. Посмотрел вниз и увидел, что на ногах – огромные железные башмаки. Такие, что крепились к старым водолазным костюмам. Когда-то, лет семь назад, Андрей облачался в такой костюм, будучи в гостях на спасательном судне. Ребята-хозяева предложили пацану примерить прикид и хохотали до слез, когда он попытался пройтись в неподъемных (каждый по 20 кг) башмаках по палубе. Такое у них было невинное развлечение.

Андрей проснулся от боли в правой ноге. Ее свело судорогой. Несколько минут пытался реанимировать конечность: массировал, щипал – сковавшая икру боль не проходила. Тогда, взявшись обеими руками за коленку, Шахов несильно ударил щиколоткой о ножку стола. Помогло. Он посмотрел на часы. Без четверти десять. Вот это да! Оказывается, сидя в кресле, он дрых четыре часа. Голова была тяжелой, как те башмаки, шею нещадно ломило. Послонявшись бесцельно по квартире, Шахов вдруг – неожиданно для себя – метнулся в прихожую, торопливо натянул куртку, сунул ноги в кроссовки и выскочил на улицу.

Катеринин дом стоит торцом к шаховскому, но увидеть, горит ли в квартире свет, можно, только миновав родную восьмиподъездную многоэтажку. Катерина была дома. Да и где ей быть, если рабочий день закончился больше часа назад, а от работы идти двадцать минут? Код домофона на двери подъезда Андрей помнил наизусть, а на пятый этаж взлетел, прыгая через две ступеньки.

Он трижды нажимал кнопку звонка, а потом ждал, приложив ухо к щелке у косяка. Наконец раздались шаги. Щелкнул замок, дверь открылась.

– Привет, – каким-то не своим – низким и хриплым – голосом поздоровалась Катерина и осталась стоять на месте.

Не шагнула назад, давая войти, не спросила: «Что случилось? Почему так поздно?» Она даже в глаза Андрею не смотрела – смущенно моргая, нервно поправляла ворот кофточки-водолазки. Густые, цвета темного шоколада волосы были встрепаны, на щеках горячечный румянец.

– Ты извини, я уже спать ложусь, поэтому в комнату не приглашаю. Устала сегодня: клиентки дерганые. Погода, что ли?.. – пустилась Катя в сбивчивые объяснения, но уже своим, привычным голосом. И вдруг спохватилась: – А ты чего так поздно? Случилось что?

– Да нет, – как можно беспечнее ответил Шахов, не желая верить, что Катерина не одна, что в спальне, где горит красный ночник, расположился какой-то крендель. – Просто шел мимо, думаю, дай загляну. Мы с Максом сегодня весь день по одному любопытному делу мота…

Взгляд Андрея упал за порог, возле которого на коврике с мишками стояли мужские кроссовки – красно-черные, с отклеившейся на правом заднике нашлепкой. Кроссовки Макса.

Катя перехватила взгляд Шахова и зарделась еще больше, но не от смущения, а, как ему показалось, от счастья.

Огромным усилием воли Андрей заставил себя улыбнуться:

– Но ты права: поздно уже. В другой раз расскажу. Или пусть лучше Макс расскажет, фотки-то у него. Все, пока!

Вниз он рванул с такой скоростью, что поднимавшаяся по лестнице девушка вжалась в стену. Выскочил во двор и понял, что задыхается. Воздух не хотел проходить в легкие, наталкиваясь на тугую пробку чуть ниже горла. Ноги обмякли, но он заставил себя сделать два шага вперед и упал грудью на фонарный столб. Он царапал железную трубу ногтями и то ли рычал, то ли выл:

– Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо!

То ли рык, то ли вой пробил в пробке дырку, небольшую, но все же… Воздух со свистом просочился в легкие – и Андрей наконец, не страшась упасть, отлепил тело от столба.

Шахов шел по родному двору, в котором мама когда-то катала его в коляске, где он играл в песочнице, потом гонял с пацанами мяч, где в старших классах тянул из банок пиво, курил, смачно сплевывая после каждой затяжки, но ему казалось, будто под ногами не знакомая до боли твердая почва, а натянутый над болотной топью травяной ковер.

Мент ненормальный

– Андрюх, ты пьяный, что ли?

Голос прозвучал так близко, что Шахов вздрогнул. Повернул голову. Витька Милашкин. В милицейском бушлате и шапке-ушанке, которая сидит на его голове дурацким блином.

Витька потянул носом и изумленно протянул:

– Не-е, вроде не пьяный. Обкурился?

В голосе Витьки прозвучала такая искренняя тревога, что Андрей нашел в себе силы улыбнуться:

– Травкой не балуюсь.

– Чего тогда? Идешь – шатаешься, через кусты прямиком полез.

– Да так, ничего. Задумался.

– Слышь, Андрюх, давай на лавочке посидим. Я вот пару пива взял. Холодно, молодняка во дворе нет, так что могу себе и в форме позволить. Никто не увидит.

Они сели на лавочке возле детской песочницы, где когда-то вместе лепили куличики и буксовали игрушечными самосвалами. Андрей сделал два глотка и почувствовал, что сейчас из него все рванет обратно.

– Извини, Витек, не идет. – Он поставил початую банку на скамейку и поднялся: – Пойду я.

– Ну, иди, – тоскливо-обреченно разрешил Витек.

Шахов замешкался:

– А ты чего домой не идешь?

– Да настроение хреновей некуда, а дома мать сейчас начнет с расспросами приставать: «Чего такой хмурый? Опять ЧП? Или неприятности с начальством?»

– А давай ко мне, – неожиданно для самого себя предложил Шахов. – Я сгоняю в магазин, возьму бутылку беленькой, чего-нибудь закусить.

– Давай, – обрадовался Витек. – Ты только мамане моей потом не проговорись, что у тебя квасили. Я ей сейчас позвоню – скажу, до утра в метро остаюсь. Про учения какие-нибудь навру. А завтра прямо от тебя – на работу. Ты как?

– Не вопрос.

Идя к магазину, Андрей думал, что Витька ему послал сам Бог. В одиночку он грядущую ночь точно не пережил бы. У прилавка вино-водочного отдела Шахов столкнулся с дядей Лешей из соседнего подъезда. Поздоровались, спросили друг у друга, как дела, и, удовлетворившись обычным «нормально», попрощались.

Дядя Леша – начальник одной из станций Люблинской линии. В доме Андрея и Макса и в соседней многоэтажке Екатерины многие квартиры заняты работниками метрополитена – и ушедшими на заслуженный отдых, и теми, кто продолжает работать. В середине восьмидесятых в новостройках микрорайона служащим московской подземки отряжалось до десяти процентов жилья. Неудивительно, что обитатели общего для обоих домов двора, включая детей и подростков, первыми узнавали метровские новости, всегда были в курсе случавшихся там историй и не без гордости считали себя причастными к неведомому остальным подземному миру. Вон и Витек после окончания вуза пошел работать не на Петровку, не в простое УВД, а в милицию метрополитена.


Беленьких Шахов взял две. По ноль семьдесят пять. Еще купил салат в кювезиках, котлеты по-киевски, вареной картошки с укропом и увесистого – на килограмм – карпа горячего копчения. Но к закуске ни тот ни другой почти не притронулись. Зато первую бутылку выпили, как воду, большими глотками, без передыху и не морщась. И Витька слегка развезло. Салага, чего уж там, хоть и служит в милиции, где, говорят, такие корпоративные попойки устраивают – простым смертным не выдюжить.

– Никому бы не рассказал, даже отцу, а тебе расскажу. – Витек посмотрел на Андрея тяжелым взглядом.

– Чего расскажешь? – через силу, будто вытолкнул изо рта два теннисных шарика, уточнил Андрей.

Общаться не хотелось – хотелось просто надраться до беспамятства, до глубокого забытья.

– Почему из милиции решил уйти.

Андрей дернул подбородком: дескать, и почему же?

– Не могу больше среди этих… Предки, конечно, в панику ударятся: я ж в ментовский вуз пошел, чтоб в армию не загребли. Хотел в органах до двадцати семи лет прослужить, а уж потом куда-нибудь в службу безопасности. Хоть к отцу в банк, хоть еще куда. Но уж лучше в армию… Или на бабки, которые на машину копил, военный билет себе куплю. С отметкой, что срочную прошел, или белый, что больной.

– С белым тебя в приличную СБ не возьмут, – со знанием дела заявил Шахов.

– Возьмут. Там половина таких… инвалидов липовых.

– Так чего ты уйти-то решил?

– Да устал от скотства всякого – не могу больше. Ну, что хачиков обирают – ладно, я с этим уже смирился. У музыкантов, которые в переходах играют, чуть не всю выручку вытрясают, – тоже пусть. Мафиям всяким – нищих там, инвалидов – крышу дают, и это, будем считать, нормально… Хотя какое нормально! – Витек вдруг сорвался на крик: – Какое, я тебя спрашиваю, нормально, если чуть не половина этих безногих-безруких стали такими по собственной воле! Ампутанты-добровольцы, твою мать!

– Так что, это правда, что некоторым специально что-нибудь отрезают, чтобы больше собирали? – протрезвел внезапно Шахов. – Я слышал про такое, но думал: вранье. Что-то вроде крыс-мутантов.

– Какое вранье, если на одной из станций моего отдела такой есть?! – снова негодующе вскинулся Витек. Потом обхватил себя руками за плечи, будто ему стало морозко, и, страшно оскалившись, спросил: – Видал мужика без обеих ног, что на деревянной тележке катается? На руках у него щетки, какими паркет натирают… Ими отталкивается. Голос у него еще сильный. Хороший, богатый голос. Арии всякие, народные песни поет.

Шахов кивнул. Описанного Витьком мужика видеть приходилось не раз, Андрей даже подавал ему как-то.

– Его тут недавно избили сильно. Я ходил перекусить, возвращаюсь, а он недалеко от входа на станцию в луже крови валяется. Я «скорую» вызвал, а пока врачи ехали, все пытал: кто его так отделал? «Не помню», – твердит, а сам ухмыляется. А губы все в кровище…

Витек прикрыл глаза и, стиснув зубы, поиграл желваками. А когда поднял веки, Шахов поразился: взгляд у младшего лейтенанта был совершенно трезвый.

– Видно, дед перед своим начальством провинился, – тихо продолжил Витек, – денег в казну не донес иль на работу разок не вышел, вот они псов своих и науськали. Не удивлюсь, если кто-то из наших рядом стоял и смотрел, а то и сам участие принимал. Ведь безногий, получается, и на их долю покусился, куска хлеба с икрой лишил.

– Так я его, по-моему, вчера… ну да, в пятницу видел, – припомнил Шахов. – Значит, не так уж сильно и отделали…

– Перелом трех ребер, сотрясение мозга, множественные ушибы внутренних органов, – выпалил без запинки Витек, будто читал протокол или запись в медкарте. – Я к нему в больницу ходил: сигареты отнес, сок, яблоки. – И, словно стесняясь своего поступка, добавил: – Представь, каково ему было смотреть, как к другим больным родственники то и дело с полными авоськами шастают… Он сначала со мной настороженно: дескать, чего пришел, я заявления не писал и не собираюсь, дружки твои могут не беспокоиться. А когда понял, что я просто так, по-человечески, чуть не расплакался.

Когда младший лейтенант Милашкин вышел из палаты, его уже ждал лечащий врач безногого. Пригласил к себе в ординаторскую, усадил на диван и спросил: «А вы не знаете, где вашему подопечному ампутацию делали?» Виктор удивился: «Откуда мне знать? А в чем дело?» Доктор поднял на милиционера глаза, в которых застыла усталость, и тяжело вздохнул: «А в том, что мы тут всей хирургией-травматологией его культи рассматривали и пришли к однозначному выводу: ампутация была проведена явно не в больничных условиях – раз, не профессионалом – два и без медицинских показаний – три. Такое впечатление, будто орудовал мясник с рынка, а в подручных у него был кто-то мало-мальски смыслящий в анестезиологии, иначе бы у бедолаги сердце не выдержало. Ну, и послеоперационная терапия явно была проведена, раз ампутант от сепсиса не погиб…»

Витек продолжал говорить, уставившись на непочатую бутылку водки, но Андрей его уже не слушал. Он думал о старике. Что могло заставить того добровольно лечь под топор мясника, а теперь кататься половинкой человека по пыльным платформам и заплеванным вагонам, собирая мелочь и мятые десятки? Что заставляет его держаться за жизнь? За такую жизнь? Вот он, Андрюха Шахов, здоровый, молодой, с хорошей, перспективной профессией, без особых материальных проблем… Тут Андрей усмехнулся собственным мыслям: получилось, будто брачное объявление составляет… Миллионы бы с ним своей судьбой поменялись, а у него внутри от боли и тоски все готово разорваться. И он хочет, чтобы разорвалось! Хочет, чтобы эта боль и эта тоска исчезли, пусть и вместе с ним.

Шахов вынырнул из своих мыслей от окрика:

– Ты заснул, что ли?!

Андрей потряс головой:

– Нет, извини. Задумался. Про старика этого… Так ты из-за него решил уйти?

Витек молчал. По его напряженной позе, по тому, как собрался в складки высокий лоб, Андрей догадался: решает, рассказывать о чем-то или нет.

– Давай еще выпьем, – предложил Витек и рывком сорвал с бутылки пробку.

Они выпили и с минуту молча жевали давно остывшие котлеты.

– Позавчера, – Витек мельком взглянул на настенные часы, – нет, уже получается позапозавчера… короче, утром в четверг поезд переехал девчонку. Разрезал на части.

– Сама бросилась?

– Нет.

Повисла пауза, во время которой Милашкин остервенело тер губы бумажной салфеткой, а Андрей смотрел ему в переносицу.

– Кто-то положил на рельсы в тоннеле – метрах в двадцати от выезда на платформу. Уже мертвую. Экспертиза так определила. А еще все признаки изнасилования нашла: сперму, синяки на руках, на внутренней части бедер…

– Маньяк?

Витек помотал головой.

– А кто?

– Откуда мне знать?! – зло выкрикнул Витек. – Вполне может быть, что кто-то из наших!

– Как это?!

– А так! Ты что, никогда не слышал, как менты девчонок к себе на пункты таскают и там насилуют? Летом две тысячи пятого начальника угро одного из отделов УВД на метрополитене на три с половиной года закатали за то, что девчонку прямо у себя в рабочем кабинете испоганил. А им по фигу – все равно таскать продолжают!

– А чего девчонки-то туда идут?

– А ты попробуй не пойди! Все ж отработано. Едет какая-нибудь одна поздно вечером, к ней мент в форме, под козырек берет: «Ваши документы». Она паспорт или студенческий дает, тот начинает его так и эдак крутить. Если регистрации нет, разговор вообще короткий. А если и есть, все равно прикапывается: «А это точно ваш документ? Москвичка, говорите? Тогда быстро перечислите нам все цирки Москвы? А вокзалы?» Викторину, понимаешь, устраивают… А вот ты с ходу, не запинаясь, сможешь назвать все девять вокзалов? Начнешь перечислять – обязательно собьешься… Кладут документ в карман – и быстрым шагом в пункт охраны правопорядка. А девчонка, как собачонка, за ними трусит. Плачет, твердит, что на последнюю электричку опоздает. Но трусит. А куда ей без документов-то? Была б постарше, плюнула бы, развернулась и домой поехала, а утром телегу на этих уродов накатала… А в пункте ей предлагают открытым текстом: «Хочешь аусвайс вернуть – отрабатывай! О том, как до дому потом доберешься, не переживай. На машине прямо к подъезду доставим».

– Во хрень! И отрабатывают?

– Кто как. Некоторые вообще как кролики перед удавами. Не сопротивляются даже. Другие истерики закатывают, царапаться-кусаться начинают, орут, что засадят всех, отцами, братьями, бойфрендами грозят. У одной эпилептический припадок случился. Эти гады испугались, вытащили ее на платформу и на лавочку положили.

А у той, что в четверг погибла, эксперты на шее полосу от удавки обнаружили и сказали: когда ее поезд переехал, она уже несколько часов мертвая была.

– Но подожди, не все же в ментуре уроды! Наверное, и такие, как ты, нормальные есть? Пошли бы вместе к высокому начальству и сдали сволочей, которые девчонок насилуют.

Милашкин поднял на Шахова тяжелый взгляд:

– Нормальные есть. И в моем отделе тоже. Но с чем нам идти-то к начальству? С рассказом, как эти уроды в курилке хвастаются: ту завалил, эту оприходовал? Нас, как ты выражаешься, нормальных, в свидетели не зовут и сфотографировать не просят.

– М-да-а… – протянул Андрей. – Ну, а сами девчонки? Они почему заявления не пишут?

– Иногда пишут. Одна из ста. Остальные молчат в тряпочку. Во-первых, от стыда, а во-вторых, потому, что эти подонки пригрозили: «Если куда права качать сунешься – уроем!» А те, которые все-таки решились… В таком деле попробуй что-нибудь докажи. Даже если она сразу в больницу обратилась и справку взяла. Она одна, а с ментовской стороны всегда трое-четверо найдутся. И все в один голос заявят, что девчонка – проститутка, что они ее за съемом клиента застукали, привели в комнату милиции, где она сама себя предложила. А потом начала деньги требовать и шантажировать: мол, если не расплатятся, всех за решетку упечет. В общем, большинству заявительниц еще до суда объясняли полную бесперспективность дела, и они заявления забирали…

– И до суда одно-единственное дело дошло – того начальника угро, – не столько спросил, сколько констатировал Шахов.

– Не знаю, – устало пожал плечами Витек. – Может, и еще приговоры были… Но по сравнению с общим количеством ментовских забав, – он горько ухмыльнулся, – это так, песчинка в пустыне Сахара. Парень один, журналист, попытался независимое расследование провести, через Инет вышел на чуть ли не сотню таких жертв, в прокуратуре метрополитена с материалами доследственных проверок ознакомился. Написал статью, вывесил на сайте, а через некоторое время его подстрелили. Врачи еле с того света вытащили, он теперь до конца жизни инвалид. Кажется, они с матерью сейчас эмигрировали – из опасения, что добьют. Вот такие дела, Андрюха.

– Но ведь трупов-то до сих пор не было? Я имею в виду вот таких – чтоб под колеса положили, да еще в тоннеле. Сталкивают людей перед приближающимся поездом, это я слышал. Про самоубийц речь вообще не идет, чуть не каждую неделю про такое сообщают…

– Таких не было, – помотал головой Витек. – А может, и были. Откуда мне про другие участки знать? К тому же еще неизвестно, как начальство наш-то случай представит. Может, тоже как самоубийство… Хотя вряд ли! Девчонка родственницей какой-то шишки из мэрии или администрации области оказалась. Дело на контроль на самом верху взяли, а наши теперь изо всех сил задницы рвут, лишь бы поскорей на кого-нибудь изнасилование с убийством повесить. Им это пулей сделать надо: а вдруг из других структур, покруче, помощь пришлют и те копать станут? Где гарантия, что художества ментов тогда не вскроются и они сами в число первых подозреваемых не попадут?

– Н-да-а… – протянул Шахов, не зная, что сказать. – А когда, ты говоришь, это случилось?

– В ночь со среды на четверг.

– А станция какая?

– «Проспект мира».

– Так это ж рядом с «Новослободской»! А ты знаешь, что в ту ночь… – начал Андрей, но вдруг замолчал и махнул рукой: дескать, ерунда, не имеет значения. Потом спросил: – Но почему ты все-таки уверен, что это менты?

– А кому еще быть на станции глухой ночью?

– Там же рабочие, наверное, есть.

– Ага, по большей части тетки – уборщицы, дефектоскопщицы. Да и на виду они все время друг у друга. А часам к четырем работу заканчивают – и в свои каптерки: душ принять, переодеться. Я думаю, именно в это время, когда ни в тоннеле, ни на платформе никого не было, труп на рельсы и отволокли.

– А если это диггеры? Я недавно про них документальный фильм видел, они ж всю подземную Москву, выходы из коллекторов, шахт в тоннели метро, как свою квартиру, знают. Ты б их видел! Каждый – буквально каждый! – со сдвигом. Да и будет, что ли, нормальный человек полжизни по колено в воде и говне по канализации лазить?

– Ты не прав, – возразил Витек. —

Я с некоторыми ребятами из диггеров знаком. Вполне нормальные. Просто экстрим любят. К тому же они не из любопытства одного лазят – материал собирают. Под Москвой ведь целый город. Там тебе и старинные соляные склады, и винные погреба, и казематы Малюты Скуратова, и ходы всякие от монастыря к монастырю. И все это с современными трассами, которые от Кремля к аэропортам, к секретным бункерам ведут, пересекается. Мне как-то карту подземной Москвы показали – изрыто все вдоль и поперек, вверх-вниз, будто колония гигантских кротов поработала. Нет, это не они…

Милашкин снова взял бутылку, налил. Выпили молча.

– Хорошо, – немного подумав, пошел на уступку Витек, – если даже предположить, что это кто-то из диггеров над девчонкой надругался, а потом задушил… Скажи, стал бы он ее труп по шахтам и коридорам в тоннель тащить? Да он бы спрятал его в заброшенном вентиляционном колодце – ее б до скончания века не нашли. Так бы и числилась без вести пропавшей.

– А ментам что помешало так же труп спрятать? Скажешь, они не в курсе, где на их станциях есть спуски в подземелье?

– В курсе, конечно. Но ни один туда ни разу не сунулся – голову даю. И Москвы подземной они не знают. А теперь представь себе: спускаются они вниз с трупом на плече и начинают метаться по всяким лабиринтам в поисках укромного места. Бред!

– Да уж… Бредовей не бывает. И что ты делать будешь?

– Сначала хотел в службу собственной безопасности пойти – рассказать там все, а мозгами раскинул… Не получится ничего. У меня ж, говорю тебе, никаких доказательств – одни догадки. Дело не сделаю, а самого возьмут да подстрелят, как того журналиста. Трус, скажешь? – Витек с вызовом посмотрел на Андрея. – Так вот, чтоб ты не думал… И никто чтоб так не думал! – Витек повысил голос и занес кулак над столом, но не стукнул, а просто опустил на столешницу. – Это я только сейчас решил. Из милиции совсем не уйду – попрошусь в Чечню, в Дагестан или Северную Осетию. Там среди наших, конечно, уроды тоже встречаются, но не так часто. Все, давай спать. Ты мне не стели – я вот здесь, на диване. Надо привыкать к полевым условиям.

Последнюю фразу Витек произнес с каким-то злым отчаянием и, укрывшись с головой одеялом, затих.

Феномен

Утром хозяина и гостя разбудил телефон. Звонил Макс:

– Ты еще дрыхнешь, что ли? – завопил он, едва услышав в трубке хриплое спросонья Андрюхино «алё». – Мы ж сегодня собирались к физикам рвануть, которые по просьбе Вилетария экспертизу проводили. Я им уже звякнул. Едешь со мной или нет?

– Еду, наверное. Вот только Витька сейчас завтраком накормлю и на службу отправлю.

– А он у тебя? Ночевал? Чего это он?

– Да так, решили вчера выпить вместе, заговорились…

– Ну, и о чем же вы заговорились?

– Да так, о жизни.

– Ладно. В девять двадцать заходи за мной, оптики нас к десяти ждут.

Из квартиры Шахов вышел вместе с гостем – после ночного бдения у него не осталось ни одной сигареты. На газончике у подъезда старшая по дому – деятельная и любознательная до невозможности Елена Викторовна – прогуливала свою жирную, как докторская колбаса, таксу.

Поздоровавшись, парни хотели пройти ми —

мо, но женщина схватила Виктора за рукав:

– Я слышала, у вас на станции снова ЧП. Девчонка под поезд бросилась. Молодая?

– Двадцать – двадцать два.

– Это потому ты такой смурной? Вечером мимо нас с Шоколадкой прошел – даже не заметил. Хотела тебя окликнуть, да не стала. Идешь как в воду опущенный, весь в мыслях. Не привык еще к самоубийцам, что ли? Да их вон больше полутора сотен в год, которые на рельсы бросаются! Мне приятельница закрытую статистику недавно пересказывала. Тебе пора бы уж привыкнуть. Хотя вы, мужики, в этом отношении кишкой-то потоньше… – Елена Викторовна немного подумала и решила быть справедливой: – Вообще-то, если честно, я поначалу тоже… После первого случая неделю, наверное, уснуть не могла. Я тогда дежурной работала. Как сейчас помню, седьмого ноября случилось. Муж после парада, в белом кителе, – он флотский офицер был – пришел меня проведать. Стоим с ним на платформе, разговариваем. Вдруг мимо нас будто вихрь какой… Женщина молодая на рельсы сиганула. Машинист затормозить, конечно, не успел. Состав немного отогнали, линию обесточили. Стали тело по частям доставать. Муж мой помогать бросился. А я как сползла по колонне, так на корточках и сижу. Трясет всю, прямо колотит. Ну, и неделю, а то и больше на успокоительном да снотворном провела. А потом свыклась. Говорят же, человек ко всему привыкает. Года два, наверное, прошло. И опять прямо на моих глазах какая-то дурища на рельсы прыгнула. Тут уж я всем руководила. Тело в брезент завернули, а голову я – чтоб ненароком из кулька не вывалилась – в ведро положила. Иду по платформе с этим ведром и вдруг ловлю себя на мысли, что внутри меня все спокойно, будто воду несу. Так что, Витенька, и ты привыкнешь – дай срок. – Елена Викторовна покровительственно похлопала младшего лейтенанта по плечу и сердито дернула поводок. – Шока, ты чего разлеглась?! – обратилась она к таксе, с комфортом устроившейся на крышке канализационного люка.

Хитрая собачонка, воспользовавшись тем, что увлеченная рассказом хозяйка на нее не смотрит, решила полодырничать.

– Давай ходи – жир растрясай!.. Мать-то дома? – без перехода поинтересовалась у Милашкина соседка. – Прошлый раз она меня рыбным пирогом угощала – хочу зайти рецепт взять.

Витек замялся:

– Теть Лен, вы только ей не говорите, что сейчас меня видели. Я ей сказал, что на службе, а сам вот у Андрюхи заночевал.

Елена Викторовна заговорщицки подмигнула:

– С девчонками небось ночевали-то? Да ладно, не конфузься… А чего вам, молодым, еще делать? Не бойся, буду молчать как могила.

– Неужели к такому правда можно привыкнуть? – спросил Андрей, когда они снова двинулись по направлению к метро.

– Не знаю. Я еще курсантом был, нам рассказывали: двадцатидвухлетняя девчонка под поезд бросилась, машинист ничего сделать не успел… Она насмерть, а он через два дня от инфаркта в больнице скончался. Сорок три года было мужику, двадцать лет поезда водил. Говорят, у женщин более тонкая нервная организация… Выходит, что нет: тетя Лена-то вон привыкла.

– Да я вообще понять не могу: зачем под поезд бросаться? Ну, надоело тебе жить, так и других способов полно.

– Я и сам себе этот вопрос задавал. Большинство самоубийц в метро – женщины. Мужики чаще всего по пьяни сваливаются. Ну, вот и объясни мне: они, женщины, всю жизнь волнуются, как в глазах других выглядят, прически крутят, макияж, диеты… ну, и так далее. Значит, им должно хотеться и в гробу в приличном виде лежать. А какая уж тут красота, если некоторых как пазл собирать приходится!

На углу, у магазина, Андрей с Витьком попрощались. Оставшись один, Шахов понял, что вчерашняя боль не ушла. Просто, когда в их с Андрюхой компании был третий, посторонний, она держала себя в руках, соблюдала приличия, а сейчас ей некого стало стесняться – и она, оскалившись, вцепилась в горло.

Шахов купил пачку сигарет и прямо у магазина выкурил три штуки одну за другой. Во рту стало противно-сухо, в висках заломило. Он сейчас многое отдал бы, чтобы сегодня был рабочий день. Лучше – понедельник. Поехал бы на работу, бегал бы там, суетился, созванивался с магазинами, ругался, болтал в курилке с девчонками… Забил бы всем этим голову, и в ней не осталось бы места для воспоминаний о смущенно теребящей ворот кофты Екатерине, о стоящих у порога черно-красных кроссовках с оторванным задником. Шахов представил, как позвонит сейчас Максу в дверь, как тот откроет. Тряхнет русой головой, дернет, как застоявшийся конь, ногой. Опустит вниз углы своих пухлых ярко-красных губ: «Ты чего такой помятый? Всю ночь водку жрал? Без меня?» Шахов стиснул зубы. Перед глазами встала картинка: вот его кулак летит прямо в физиономию Макса, бьет по губам – и они лопаются, как спелые вишни, обрызгав все вокруг соком-кровью. Андрей взглянул на руку. Она была согнута в локте, кисть сжата в кулак…

Шахов поднялся к себе в квартиру и, не снимая кроссовок, четверть часа слонялся по комнатам. Дважды хватал трубку, чтобы, набрав номер Макса, сослаться на головную боль и предложить ему съездить к оптикам одному. Но оба раза, не дождавшись гудка, нажимал отбой. В висках стучало: «Если я откажусь, он подумает, что меня душит жаба: ему Катерина дала, а мне нет. Но я сам виноват. Он же тогда говорил: „Если у тебя к Катерине что-то серьезное, намерения там всякие, я только „за“. Мне твоя дружба дороже любой бабы. Буду к вам на пироги, на семейные праздники ходить!“ А я разыграл равнодушие: „С чего ты взял? Есть и покрасивее, и помоложе. Катька и тебе, и мне просто друг. А спать с другом – это как-то…“ Макс в ответ заржал: „А почему бы и нет? Если друг другого пола, не крокодилица и к тому же не против?“..»

Закрывая дверь, Андрей увидел, что пальцы дрожат. Бегом спустился на два этажа и позвонил в дверь Макса. Тот был уже одет. Сразу принялся отчитываться об утренних звонках – Вилетарию и пацанам-оптикам. Уточнил, что физики готовы дать копию своей экспертной работы, а Самохин как заказчик не возражает.


С физиками Кривцов и Шахов встретились в маленькой кафешке, где каждую вторую чашку бурды, без оснований причисляемую к благородному напитку, подают бесплатно. Парни сидели, зарывшись в груду бумаг и о чем-то споря. Когда Андрей с Максом подошли к столику, они поднялись. Оба высокого роста, но один мускулистый, с тонкой талией и узкими бедрами, обдуманно подчеркнутыми рубашкой и джинсами в облипочку, второй – грузный и рыхлый, как шмат холодца. Представились: Григорий и Павел.

Минут двадцать рассматривали фотографии и негативы, перебрасываясь фразами, из которых Кривцов и Шахов, чьи знания в физике исчерпывались школьной программой, поняли немногое.

Наконец оторвались от «материала», и Григорий, глядя на «чайников» вприщур, спросил:

– А вас что вообще интересует? Подлинность? На глаз, без аппаратуры – подлинник. Но если хотите, чтобы мы провели экспертизу, придется отдать нам материал на несколько дней и заплатить.

– Да мы и без вас знаем, что подлинник, – нетерпеливо прервал его Макс. – Я сам эти снимки делал. Ты мне объясни, как эти тени появились.

– Сам, говоришь? – Григорий взглянул на Макса с интересом. – А мысленные фотографии делать не пробовал?

– Это как?

– Кто-то дает тебе задание представить определенный объект или человека, ты напрягаешь мозги, тебе направляют в лицо объектив, жмут на кнопочку… А на снимке не твоя перекошенная от напряжения физиономия, а тот самый объект или личность, которую ты представлял в момент съемки.

Пока Григорий нес эту околесицу, Шахов смотрел на него в упор: не вздумал ли этот накачанный хлыщ над ними поиздеваться?

Но Григорий был сама серьезность.

А у Макса загорелись глаза:

– Ты хочешь сказать, что такое возможно?

Григорий пожал плечами:

– В литературе такие случаи описаны, но нам с Павлом с подобным встречаться пока не приходилось. Дело в том, что данной способностью – фиксировать на фотопленку мысленные образы – обладает один человек из ста миллионов. У тебя есть предпосылки. Поверь специалисту, – Григорий ткнул себя в грудь, – далеко не у каждого, кто вместе с тобой нажимал бы на спуск ночью на «Новослободской», на снимках получились бы вот такие тени.

– А ты можешь со мной такой эксперимент провести? – Теперь Макса от возбуждения даже слегка потряхивало. – Мысленной фотографии. Я давно за собой заметил: даже то, чего никогда не видел, а просто про это читал, могу представить с предельной четкостью до самых незначительных деталей, про которые в тексте ни слова.

– Что скажешь? – Григорий обернулся к молчавшему до сей поры Павлу.

Тот солидно кивнул:

– Наш клиент. Можно попробовать.

– Но вы мне расскажите хоть немного про эту мысленную фотографию. Примеры приведите. Я ж теперь ночами спать не буду.

– Давай, Паш, излагай, – кивнул партнеру Григорий. И, уже обращаясь к Кривцову с Шаховым: – Теоретик и архивариус в нашей паре он. Память феноменальная.

Излагать Павел начал с истории американца Теда Сериоса, отрекомендовав ее как самую яркую и подробно описанную. По словам оптика, в отечественной переводной литературе фамилию янки как только не перевирали: был он и Сариасом, и Цериосом и даже Сириусом. Но не в этом суть. В середине шестидесятых прошлого века паранормальными способностями Теда заинтересовался один серьезный ученый – психолог, доктор медицинских наук Айзенбуд. Впрочем, заинтересовался – неточно сказано. Первый раз профессор встретился с Сериосом только затем, чтобы распять его как обманщика и мошенника. Ну, и журналистов, которые раструбили о его паранормальных способностях на всю Америку, заодно. Айзенбуд был воинствующий скептик и материалист. Для того чтобы сподручнее было разоблачать, маститый психолог приехал к Теду с толпой ассистентов. И все его помощники прихватили фотоаппараты – модные в ту пору полароиды, для чистоты эксперимента только что купленные, еще не распечатанные. А Сериос взял да и послал всех – у него как раз был запой. Айзенбуд пришел в ярость: какой-то алкоголик его, чуть ли не самого известного психоаналитика, на хрен посылает. Хотел было обратно ехать, чтобы у себя в Колорадо гневные интервью раздавать, но почему-то остался. Должно быть, научное чутье остановило. А через пару дней Тед наконец заявил, что готов к эксперименту, только для этого ему надо пива выпить. Литров пять. Скрипя зубами, Айзенбуд велел принести пива. Сериос опорожнил десяток бутылок и скомандовал, чтобы расчехляли фотики. Для начала Теду предложили представить что-нибудь на свое усмотрение. Он напрягся, вены на лбу вздулись, он покрылся потом, зубы заскрипели… Кивнул головой: дескать, давайте! Аппаратов было четыре. На трех снимках оказалась сплошная чернота, а на четвертом – силуэты какого-то высокого сооружения. Присмотрелись: да это водонапорная башня в Чикаго! Айзенбуд глазам своим не верит, продолжает твердить что-то о подставе-подделке, но голос уже растерянный. А Тед возьми его да и добей: мол, это ерунда, башню-то я месяца два назад своими глазами видел, когда в Чикаго к брату летал; вы мне задание дайте, чтоб я на пленку такое перенес, о чем, как говорится, ни сном ни духом. Тут один из ассистентов подсуетился и спросил, бывал ли Тед когда-нибудь… – Павел впервые прервал гладкое, как по писаному, повествование и почесал за ухом, припоминая: —

…в Денвере, что ли… или в каком другом городишке. Сериос ответил отрицательно. Тогда ему предложили сфоткать мозгами, а потом и выдать на пленку изображение некоей денверской лавчонки, расположенной на одной из окраинных улиц. Удалось! Ассистент, который изначально был настроен не мягче профессора, клялся, что лавчонка, которую он загадал, в натуре выглядит один в один. Вот только с вывеской поначалу засада вышла. На ней была написана полная абракадабра. Потом, когда снимок увеличили, стало понятно, в чем дело. На фото наложились два названия лавки: старое, которое торговая точка носила лет десять назад (прежняя вывеска, естественно, давным-давно была сдана в утиль), и новое.

– И что профессор? – спросил Шахов, мало впечатленный рассказом.

– Посвятил остаток жизни изучению феномена Теда, который, кстати, ни в грош его не ставил и к тому же пил по-черному. Коллеги беднягу Айзенбуда разносили в пух и прах и на страницах газет, и с экранов телевизоров, и на своих симпозиумах. Но не все. Были и такие, кто, поучаствовав в экспериментах и убедившись, что это не блеф, оставили в своих мемуарах честные записи. При жизни публично заявлять, что поддерживают Айзенбуда, не решались, но, когда, рассказывая в своих книгах и статьях об экспериментах, он упоминал их имена, с опровержением не выступали.

– А почему вы решили, что у меня, как у этого Теда, получится? – спросил Макс, и Андрей уловил в его голосе хвастливо-выжидательные нотки: ну, мол, давайте рассказывайте, какой я феноменальный.

– Я не сказал «получится», – уточнил Григорий. – Я сказал «может получиться».

– А про тени на фотографиях? Вы ж про них не сказали ничего, – напомнил Макс.

– Как это? – изумился Григорий. – Сказали ж: не подделка.

– И все?

– А что тебе еще надо? – Григорий в упор посмотрел на Макса. – Рациональное объяснение этому явлению найти невозможно. К оптике появление силуэтов не имеет никакого отношения. А по части духов – это не к нам, это к медиумам и спиритистам. У Вилетария среди знакомых парочка найдется. Поговори с ними, фотки покажи. Чем черт не шутит, может, они тебе этих духов, которые на снимках, вызвать смогут. Вот и пообщаешься – биографии узнаешь, если это тебе интересно. Ну, все, мужики, нам пора. Мы тут одному баклану диссертацию написать подрядились. На фиг оно ему надо? Своя фирма, бабки лопатой гребет… Но, говорит, прошли те времена, когда братки, организуя свой бизнес, хвастались, что их после третьего класса из школы выгнали, теперь в моде образованность.

Пожимая на прощание Кривцову руку, Григорий напомнил:

– Если все-таки захочешь побаловаться мысленной фотографией, звони. Нам самим интересно.

Подозреваемый

Не успели Шахов с Кривцовым выйти из кафешки, как ожил сотовый Андрея. Звонил Витек.

– Андрюха, Макс с тобой? – В голосе Милашкина звучала тревога.

– Да, со мной.

– Где вы сейчас?

– В районе Тверской.

– Домой ему нельзя. На дачу и к родителям – тоже. По всем этим адресам уже работают. Пусть заляжет где-нибудь на несколько дней.

– Зачем?

– Затем, что сейчас его вся ментура метрополитена и вообще всей Москвы ищет.

– С чего это?

– Заладил: «Зачем, с чего!» На него убийство той девчонки, про которую я тебе ночью рассказывал, повесить хотят. Все очень серьезно. Он же сам признался, что был в ночь убийства в метро, совсем рядом от того места, где труп нашли. Тебя, кстати, тоже допрашивать будут. Как свидетеля. Вы ж на «Киевской» перед дежурным и электриком вдвоем нарисовались. Сейчас займитесь поиском схрона для Макса, а вечером встретимся, я тебе все расскажу и инструкции дам. Отбой!

– Кто звонил-то? – Макс даже не насторожился.

Андрей пересказал ему оба разговора с Витьком. Сначала последний, по телефону, потом – ночной. Не весь, конечно, а эпизод про погибшую девушку. Закончил так:

– Витек еще ночью мне говорил: менты будут искать козла отпущения, на которого изнасилование и убийство девчонки можно повесить. Ты – идеальный вариант. Сам всем рассказал, что в ту ночь в метро был.

Макс слушал друга молча, и вид у него был потрясенный и потерянный.

– Не дрейфь. – Шахов хлопнул друга по плечу. – Я знаю, где ты можешь пересидеть. Витек сказал, это всего на несколько дней. Едем на Казанский вокзал, берем тебе билет на ульяновский поезд. Сейчас ни каникул, ни праздников впереди – билеты в продаже есть. На вокзале в Ульяновске тебя встретит мой двоюродный брат Кирилл, увезет к себе в поселок, Тереньга называется. Там точно искать никто не будет. А я тебе раз в день звонить буду, докладывать обстановку.

Шахов первый раз в жизни почувствовал себя ведущим в их паре, и это ощущение собственного превосходства над суперменом Кривцовым было таким пьянящим, будоражащим, сладостным… Андрей гордился собой, своей смелостью – ведь, помогая другу, он рискует быть зачисленным в соучастники преступления, – своим великодушием – не каждый, как он, способен, отринув ревность и обиду на счастливого соперника, сделать все для его спасения… Но даже самому себе Шахов не признался бы в том, что в уголке души затаилась подленькая радость. Сидит себе, потирает потные ладошки и твердит: «Так ему и надо!»

На Казанском в каждую из касс была очередь – небольшая, человека по два-три. Андрей сунул Максу купленную по пути газету, велел налить кофе в автомате и не мозолить глаза. Сам взял его паспорт и встал в кассу за толстой теткой с пухлым, затянутым в безразмерные джинсы задом. Бабища оказалась на редкость бестолковой: трижды переспросила время прибытия поезда, дважды – с обслуживанием ли купе, в которое ей продали билет… Шахов начал психовать: до отхода поезда оставалось двенадцать минут. Наконец тетка отошла, и он просунул в окошечко кривцовский паспорт. Кассирша протянула к документу руку, но ее отвлек какой-то мужичок в железнодорожной форме, по-свойски заглянувший в кабинет-закуток.

– Девушка, у нас поезд через десять минут отходит! – не выдержал Шахов, но девушка и ухом не повела, продолжая кокетничать с визитером – судя по всему, своим непосредственным начальником.

Андрей набрал в легкие воздуха, чтоб сказать кассирше все, что думает о ней лично, о Казанском вокзале и МПС в целом, но тут зазвонил его сотовый. На дисплее высветилось: «Витек». Андрей поднес трубку к уху. Глухо, явно прикрывая мобилу рукой, младший лейтенант сказал:

– На вокзалы, в аэропорты не суйтесь – туда отправили ориентировки с данными Макса.

Пока Андрей слушал Витька, кассирша успела попрощаться с начальником-любезником и сейчас, мило улыбаясь чему-то своему, сокровенному, положила пухлую ладошку на паспорт Макса, намереваясь подтянуть его к себе. Шахов дернул документ на себя. Кассирша вытаращила глаза.

– Извините, мы передумали. Вернее, уже опоздали. – Поняв, что извиняющийся тон в данной ситуации неуместен, Шахов повысил голос и добавил в него раздражения: – Пока вы тут кокетничали, наш поезд ушел. Почти. У моего друга болит нога – он бы за пять минут не успел.

Направляясь быстрым шагом к кофейному автомату, у которого шуршал газетными листами Макс, Андрей услышал, как стоявший за ним в очереди дед принял эстафету по распеканию кассирши: «Вы зачем тут посажены? Чтоб билеты продавать или шашни на рабочем месте разводить?! Парни вон из-за вас на поезд опоздали, а у них, может, важное дело сорвалось!»

– Перемещение на поезде отпадает – разве что на электричке, – сказал Андрей, когда они вышли из кассового зала. – Везде ориентировку разослали. Может, автостопом? Нет, опасно.

Шахов разговаривал сам с собой. Задавал вопросы и тут же на них отвечал. Макс по-прежнему молчал, но, судя по всему, уже успел взять себя в руки и сейчас что-то обдумывал.

– Я знаю, где спрятаться, – наконец заговорил он.

– Где?

– В преисподней.

Андрей с тревогой взглянул на друга – решил, что у того от страха поехала крыша.

– Только надо карту найти. Я знаю, такие есть – у диггеров, в водоканале, еще, наверное, где-то. Чтобы со всеми, даже неофициальными тоннелями и бункерами, и главное – с выходами на поверхность. Не знаешь, где достать?

Шахов машинально помотал головой, но тут же вспомнил, как прошедшей ночью Витек рассказывал ему, что где-то видел такую карту. Набрал номер Милашкина – тот, на счастье, оказался доступен. Ответил коротко:

– Достану. Перезвоню через десять минут.

Но перезвонил только через полчаса:

– Значит, так. Карта будет. Встречаемся ориентировочно в девять вечера. Где – сообщу дополнительно. Ты его посади пока в какой-нибудь забегаловке – хоть в «Макдональдсе». Книжку потолще купи. Пусть приткнется в укромном месте, биг-маки жует и читает. А ты за это время достань два фонаря помощнее: один Максу, один – нам с тобой. Еще сапоги, лучше резиновые, пару шерстяных носков, куртку зимнюю, шапку, еды, которая не портится, и воды литра три.

Андрей с Максом доехали до «Лубянки». Там Шахов сгонял в «Библио-Глобус» и купил книгу про Колчака из серии ЖЗЛ. Пешком они дошли до «Макдака» на Маросейке, где Андрей оставил друга в обществе предводителя Белого движения, двух биг-маков, картошки по-деревенски и еще какой-то убийственной для организма жратвы. А сам рванул на поиски провизии и снаряжения из списка, продиктованного Витьком. Через два часа груженный клетчатой китайской сумкой а-ля мечта оккупанта он еле протиснулся в стеклянные двери. Макс сидел там же, где Шахов его оставил, и был погружен в чтение.

Андрей подошел к столику и, резко отпустив ручки, грохнул клетчатым баулом об пол.

– А-а-а, это ты… – Макс поднял голову и посмотрел на друга отсутствующим взглядом. – Книжка – супер! Ты знал, что Колчак…

«Идиот!» – про себя выругался Андрей, а вслух сказал:

– Звонил Витек. Через час нам надо быть на Патриках. Он туда тоже подъедет. Посмотри за сумкой, я сейчас чего-нибудь съем – с утра ничего не жрал, – и поедем.

Макс с радостной готовностью закивал:

– Ага. А мне мороженое возьми и кофе.

И снова углубился в чтение.

– Точно, идиот! Малахольный! – прошептал Андрей, направляясь к стойке с кассами.

Спуск

Ровно через час они были на Патриарших. Витек опоздал на десять минут. Начал без предисловий:

– Все хреново. Очень хреново. Тебе предъявлено обвинение. Провели экспертизу – и пальчики якобы совпали. Кстати, откуда твои отпечатки в ментовской картотеке? У тебя их когда-нибудь брали?

– Нет… – помотал головой Макс и вдруг замельтешил глазами, что-то припоминая. – Хотя… когда учился на последнем курсе, у моего руководителя диплома хату грабанули… А я к нему часто заходил. У него от прадеда уникальная коллекция русских передвижников осталась. Тогда у всех, кто в доме бывал, пальцы брали. Чтобы отсечь… Но воров тогда нашли, а я даже в подозреваемых не был – они ведь не имели права мои отпечатки в картотеку?.. – Макс вопросительно посмотрел на Витька.

– Имели – не имели… Какая теперь разница? – с убитым видом пробормотал Витек. – Я надеялся, хоть тут зацепка есть, за которую тебя можно вытащить… А теперь… От того, что ты был той ночью в метро, не отопрешься – сам перед кем только можно засветился. А за этим любая лажа, как вагоны за паровозом, прокатит.

– А как они вообще на меня вышли?

– Элементарно! – зло дернул головой Витек. – Дежурный с «Киевской»… как его… Коновалов…

– Кологривов, – подсказал Шахов.

– Да, точно, Кологривов, – кивнул Витек. – Вы с ним вчера утром разговаривали? А сегодня спозаранок его пробило, что парень, который ему снятые ночью на «Новослободской» фотки показывал, как раз во время убийства девчонки рядом с местом преступления был. Побежал в милицию. Те электрика вызвали, тот дал телефон какого-то ученого чудика, сказал, что к нему парней, то есть вас, отправил. А у чудика того твои, Макс, координаты… Ну и пошло-поехало… Тут же к тебе домой бригада ломанулась, другая – к твоей мамане, третья – к отцу… Участковому, на территории которого ваша дача, сигнал ушел.

– Но экспертиза?! Как она могла показать, что пальцы мои, если я там не был и девчонку эту в глаза не видел?!

– Ну как липовые экспертизы делаются, это я тебе потом как-нибудь расскажу, – устало пообещал Витек. – У нас на таких вот данных сотни приговоров ляпаются.

– Но надо же что-то делать! – нетерпеливо выкрикнул Макс. – Надо как-то опровергать!

– Да не дергайся ты! – Витек устало потер лоб, глаза и с усилием провел ладонями по щекам, оттянув нижкие веки. Потом полез в нагрудный карман куртки и вытащил фотографию. – Вот, посмотри, может, ты ее все-таки где-то встречал? Может, не тогда, ночью, а до этого?

Макс взял снимок в руки и долго его рассматривал.

Андрей заглянул Кривцову через плечо и тут же отпрянул. На фотографии была голова. Только голова. Шея прикрыта какой-то тряпицей, но видно: там, где должно быть тело, – ничего нет.

А Макс продолжал рассматривать мертвое лицо.

«Ну да, он же привык к покойникам! – с раздражением и брезгливостью подумал Андрей. – Анатомичка для него – дом родной».

– Нет, не видел. – Макс вернул фото Витьку. – А где хоть они мои отпечатки-то якобы обнаружили?

– Да везде! – Витек стукнул себя кулаком по бедру. – И на ее сотовом, и на сумочке. В общем, так, ребята, у меня всего час. Стемнело уже достаточно. Надо пробираться к объекту.

– Может, тебе не стоило в милицейском-то? – забеспокоился Андрей. – Внимание ж привлекаешь. Я тут Максу, как ты велел, куртку, шапку купил. Давай переоденешься где-нибудь.

– Не буду. Если кто нас увидит в неположенном месте, дергаться не станут. Решат: раз милиция – значит, так надо.

– А куда мы сейчас? – спросил Макс, когда они поднялись с лавки.

– Да во двор этого дома, – Витек кивнул в сторону сталинской желтой девятиэтажки. – Там старая вентиляционная шахта. Через нее можно спуститься в тоннель, который ведет к ходу, прорытому от бывшего дома Берии – он стоит между Спиридоновкой и Малой Никитской – к Лубянке. Я днем здесь уже был. Во дворе все перекопано. Новый газопровод, что ли, прокладывают… Но шахта, слава богу, в стороне осталась.

Сразу проникнуть во двор не удалось – и ворота для проезда автомобилей, и калитка были закрыты на кодовые замки. Минут через пять подъехал серебристый «мерседес», приспустилось стекло, из окна высунулась изящная женская ручка с брелком – и створки медленно поползли в стороны. Вероятно, в замок был вмонтирован таймер, потому что, едва троица успела проскользнуть следом за авто внутрь двора, створки начали медленно съезжаться. Вышедшая из «мерседеса» дама подозрительно посмотрела на замешкавшихся под аркой мужчин, но, увидев на одном из них милицейскую форму, молча прошла мимо. Когда автовладелица скрылась за дверью подъезда, Милашкин выдвинулся вперед и сделал знак рукой: «За мной». Они шли, перескакивая через рвы и осторожно ступая по хлипким деревянным мосткам-настилам. В дальнем углу двора, за гаражами-ракушками Милашкин показал на небольшой бугорок. Прошептал:

– Здесь вход в вентиляционную шахту. На карте помечена как заброшенная, нерабочая.

Спуск прикрывал толстый стальной лист. Виктор посветил по его периметру фонариком, озабоченно пробормотал:

– Да он тут корнями в землю врос… Голыми руками не стащить. Поищите лопату или лучше лом.

Макс и Андрей растерянно огляделись. Ничего себе заданьице: в чужом, да еще и перерытом так, что черт ногу сломит, дворе найти инструмент. Но Витек знал, что говорил (он ведь днем здесь уже побывал): и лопата, и лом отыскались неподалеку, валялись на краю одного из рвов. Сначала они очистили от земли одну из сторон стальной плиты, поддели ее ломом, втроем на него навалились. Железяка поддалась – и ее с помощью того же лома удалось свезти в сторону. Под плитой оказалась решетка, но с ней возиться не пришлось – ухватившись за прутья втроем, они сдвинули ее почти без усилий.

Вниз вела прилепившаяся к бетонной стенке сваренная из арматуры лестница. Первым начал спускаться Витек, за ним – Макс, замыкал экспедицию в преисподнюю Шахов. Снизу тошнотворно несло протухшей водой – такое амбре источает содержимое вазы, когда из нее извлекают простоявшие пару недель и давно сгнившие цветы.

Ступеньки никто не считал, но их было не меньше сотни. Последние пятнадцать-двадцать осклизли от наросшей на них ржавчины. Лестница привела их в бетонный, почти правильной формы куб. Витек достал карту – большую, размером с ту, что продается в киосках под названием «Карта автодорог Москвы», попросил посветить. Карта была скопирована на ксероксе – естественно, частями, потом аккуратно склеена и запаяна в огромный лист полиэтилена. Милашкин шариковой ручкой прочертил маршрут. Потом обвел его несколько раз.

– Ну и где я в конце концов окажусь? – то ли озабоченно, то ли недовольно поинтересовался Макс.

– В районе Солянки. Точнее, под ней.

– А чего там?

– Там много чего. Соляные склады трехсотлетней давности, погреба, галереи всякие. Главное – там сухо, хорошая вентиляция и даже есть электричество. Но самое главное – там есть люди, у которых ты сможешь перекантоваться.

– Что за люди? – уточнил Шахов.

– А наш с тобой общий знако… – начал Виктор, но его перебил Макс:

– А, может, лучше было на юго-запад податься? Я где-то читал, там есть спуск в целый подземный город – то ли на десять, то ли на двадцать тысяч жителей. В семидесятых – восьмидесятых на случай ядерной войны строили: с детскими садами, больницей, бассейном, спортзалом. Кажется, где-то под Раменками.

Витек посмотрел на него с недоумением:

– Крыша поехала, да?

– Скажешь, ничего такого нет?

В свете ручного фонаря, который Андрей держал над картой, было видно, что Макс насмешливо прищурился.

– Да все ваши тайные объекты – давно уже секрет полишинеля. Во всяком случае, для тех, кто интересуется…

– Объект есть, – не стал отрицать Витек. – Но, если ты туда сунешься, через пять минут будешь в наручниках. Там такая охрана… Все, давайте по делу. Дальше пойдешь один. Мне через час на службу, Андрюхе надо домой. Его уже обыскались. Ты, Шахов, кстати, подумай, где мог быть все это время. А ты, – он мотнул головой в сторону Макса, – сейчас выруливаешь вот по этому коридору и идешь прямо метров пятьсот – пятьсот пятьдесят. Смотри в карту! – прикрикнул младший лейтенант на Кривцова, заметив, что тот вертит головой, озираясь по сторонам.

– Я коридор смотрю!

– Чего его смотреть? Он тут один. Вот здесь должен быть лаз – видишь, помечено? – через который ты попадешь в бериевский тоннель. Он в хорошей сохранности, я узнавал. В некоторых местах там воды по щиколотку, но ничего, ты ж в сапогах. Кстати, переобувайся, утепляйся… Да, и еще есть участки с плохой вентиляцией, но они небольшие. Вот здесь, – Милашкин нарисовал на карте крест, – примерно через полтора километра от начала движения по тоннелю, тебе надо будет свернуть. Пройдешь еще полкилометра, и вот тут, под Никольской улицей, тебя встретит человек. Он без ног, на тележке, но передвигается шустро. Держись его и слушайся во всем, он тебя спрячет, едой, водой снабдит. Через него и связь держать будем. Зовут мужика Константин Дмитриевич…Так, что еще? Да, на случай форсмажора… Если ты с Митричем не встретишься – разминетесь там, заблудишься… в бункере, в районе «Красных ворот», огромный запас пресной воды. В гигантских резервуарах. Это место у подземного населения одно из самых популярных. Не во всех же местах водопровод есть или артезианские скважины, родники поблизости – некоторые воду отсюда во флягах возят. Добраться туда, в общем, нетрудно – сам потом по карте посмотришь. Придешь, присмотрись к тамошним «клиентам», прислушайся к разговорам, выбери кого-нибудь понормальнее, повменяемей, осторожно попытай про Митрича. К первому попавшемуся с расспросами не лезь – без башки останешься. Правда, прямо у резурвуара не грохнут. У них правило джунглей действует: у водопоя никого не мочат. Но… – Витек сделал многозначительную паузу, – бывает всякое. Проследят, куда от чанов этих двинулся, догонят и замочат. Просто потому, что не понравилось, как ты посмотрел, или, наоборот, куртка твоя или сапоги сильно приглянулись. Понял?

– Понял, – обреченно кивнул Макс.

А Андрей спросил:

– Слушай, Витек, а откуда ты все это знаешь?

«Все это» Витек знал от сокурсника, который просто болел подземной Москвой. Еще будучи студентом, парень сдружился с диггерами, много раз сам лазил с ними по катакомбам. Поэтому именно ему Милашкин позвонил первым делом с просьбой достать карту. Сокурсник после окончания института в рядах МВД не служил ни дня – нашел, кому дать в лапу, чтобы ни у милицейского начальства, ни у военкомата к нему претензий не было, – и сразу устроился в охрану крутой корпорации. В свои проблемы несостоявшегося коллегу Милашкин посвящать не стал – просто сказал, что один его приятель экстрима захотел. Попросил поспособствовать. Экс-сокурсник насупился, глянул исподлобья: «Я такой ерундой больше не занимаюсь. Детство все это, мальчишество».

– Короче, повыпендривался для виду, понамекал, какой он теперь весь из себя важный и солидный… – Витек замолчал, приблизив карту к глазам, потом протянул: – А-а-а, понятно… В общем, повыделывался от души, но потом все-таки дал координаты тетки, которая подземную Москву как пять пальцев знает. Предупредил только, чтобы я в ее присутствии про диггеров не упоминал: выгонит в три шеи. Ну, вот, пока вы в «Макдаке» гамбургерами давились, я и с Митричем поговорил, и к тетке смотался. Точнее, сначала к тетке, потом – к Митричу. Старику про твои проблемы, Макс, пришлось, конечно, рассказать, а антидиггерша даже вопросов не задавала. Услышала, что очень надо, и дала карту… Блин, чуть не забыл… Она ж еще одну карту, на кальке… Вот, смотри… – Витек зашелестел сложенным в несколько раз полупрозрачным листом. – На этой карте помечены все выходы из подземелья на поверхность: в парках, на улицах, в подвалах домов… Калька миллиметр в миллиметр повторяет подземную карту. Если ее наложить сверху, – Витек хлопнул ладонью по закатанной в полиэтилен «портянке», – сразу можно сориентироваться, где ближайший выход на поверхность. Когда обустроишься, изучи их по сантиметру – пригодится. Особое внимание обрати на станции метро, помеченные восьмиконечной звездой. Она означает, что из подземелья есть выход в тоннель или на платформу. Но это на самый крайний случай. Сам понимаешь, тебе пока там, – Витек показал пальцем наверх, – делать нечего. А еще меня та тетка информацией всякой полезной завалила: где есть склады продуктов, где можно разжиться одеждой и обувью, какие места следует стороной обходить. Слышали же, наверное, про правительственные линии метро и подземные автодороги, которые ведут из Кремля к аэродромам, на секретные командные пункты, в загородные резиденции. Входы-въезды туда охраняются серьезней, чем завод Гознака. В общем, я тут целый блокнот исписал. Дома расшифрую и в следующий раз тебе с Митричем пришлю.

– Э-э-э! Я не понял! – завопил вдруг Макс. – Ты так говоришь, будто мне в этой клоаке всю жизнь кантоваться! Сначала ж было несколько дней…

– Ну, это как карта ляжет, – тяжело вздохнул Витек. – Будем надеяться на лучшее, а готовиться…

– Бред какой-то! Почему я, ни в чем не виноватый, должен сидеть тут в говне и с крысами?

– А ты хочешь в СИЗО, а потом на зоне? Там уж точно счет не на дни пойдет.

– А если мне прямо к следователю, который моим делом… делом по убийству этой девчонки занимается, и все ему рассказать? Ясно же: раз сам пришел – значит, бояться нечего, значит, не виноват. А вот то, что я сейчас прячусь, против меня играет!

Витек посмотрел на Макса как на малое неразумное дитя или как на юродивого.

– Ну, хорошо, – правильно прочел его взгляд Макс. – Пусть даже в СИЗО. Но там хоть сухо, светло, жратву три раза в день дают и по башке никто исподтишка не вдарит. Посижу немного, отосплюсь, а там и разберутся.

– Да, брат, представления у тебя насчет СИЗО… Давай рискни.

Повернувшись, Витек пошел в сторону ведущей наверх арматурной лестницы.

– Ну чего ты?! – кинулся вслед Макс. – Конечно, ты лучше знаешь.

– Это точно, – оборвал его Витек. – Смотри с маршрута не сбейся. И не топчись здесь, иди: Митрич тебя уже ждет.

Выбравшись на поверхность, Виктор и Андрей задвинули решетку обратно, а сверху и ее, и оставшийся лежать в сторонке стальной лист забросали сиденьями от старых стульев, разбитыми ящиками из-под фруктов и другим хламом, в изобилии валявшимся на задворках гаражей-ракушек. За воротами попрощались. Милашкин чуть не бегом рванул в сторону «Баррикадной», а Шахов сказал, что хочет пройтись…

В метро Андрей спустился на «Пушкинской». В вагоне было полно свободных мест, и, устроившись на пустом трехместном диванчике слева от двери, он намеревался подремать, но лицо сидевшей напротив девушки показалось ему знакомым. Шахов наморщил лоб, стараясь вспомнить, где они встречались, когда девушка вдруг подняла глаза и посмотрела на него в упор. И тут Андрюху озарило: да это ж та самая жертва боди-арта!

Дело было прошлым летом. Шахов возвращался домой первым поездом метро с какой-то пьянки. На второй или третьей станции в вагон, где ехало человек двенадцать – пятнадцать (почти все – мужики), вошла девица. Стройная, длинноволосая, ростом под сто восемьдесят, в обтягивающих, закатанных до колена брючках и завязанной на животе яркой рубашонке. Лицо и оставшиеся неприкрытыми участки тела отливали всеми цветами радуги. Шахов тогда безошибочно определил: принимала участие в ночной веселухе, где девочек украшали мастера боди-арта, а смыть макияж наверняка было негде. Девица тем временем занялась приведением себя в пристойный вид. Достала из большой сумки зеркальце, упаковку влажных салфеток и старательно протерла лицо. Затем из недр баула появились кроссовки и носки. Жертва боди-арта сняла босоножки на гигантских каблуках, раскатала штанишки, которые в развернутом виде прикрыли две трети разукрашенных икр, натянула на свой педикюр белые носочки с трогательными детсадовскими кружавчиками, обулась в кроссовки. Когда красотка стала развязывать узел рубашки на плоском животе, Андрей счел нужным отвернуться. И тут только заметил, что все сидевшие в вагоне мужики плотоядно, как вынужденные поститься мясоеды на кусок буженины, смотрят на послужившую неизвестному художнику полотном мадемуазель. Некоторым, оказавшимся в отдалении от объекта, пришлось неестественно вывернуть шею, и, посиди они в эдаком положении еще минут пять, визита к мануальному терапевту было бы не избежать. А девица между тем, ничего и никого вокруг не замечая, расстегнула молнию брючек и принялась запихивать под ошкур края рубашонки. Процедура превращения в скромницу завершилась расчесыванием длинных, пепельного цвета волос. Девица опустила голову вниз, гриву перекинула вперед и с полминуты водила по волосам щеткой. Нанесение последних штрихов к портрету маменькиной дочки пришлось на остановку, и злую реплику бабищи в длинной юбке и кардигане с вытянутыми локтями: «Ты б еще прокладку прям здесь поменяла», – слышал весь вагон. Но блондинка в сторону бабищи даже не взглянула. Она посмотрела на Андрея и едва заметно ухмыльнулась, будто приглашая разделить ее презрение и к тетке в кардигане, и к этому таращившемуся на нее со всех концов вагона мужичью.

Сейчас девица тоже смотрела на него. Или сквозь него – Шахов не понял. Но на всякий случай улыбнулся: вдруг она его тоже вспомнила? В ответ та недоуменно повела плечом, фыркнула, поправила шарфик и, откинувшись назад, прикрыла глаза. А Андрея охватила злость: «Проститутка! Причем дешевая! Дорогие в своих авто ездят. На худой конец после траханья их хотя бы по домам развозят!» Рука сама потянулась к кадыку, а пальцы стали щипать обтянувшую адамово яблоко кожу. Поезд начал сбавлять ход. Девица поднялась, одернула коротенькое пальтецо и, проходя мимо Шахова, обдала его запахом терпких духов.


…Когда до дома оставалось метров двести, Шахов вдруг вспомнил про алиби на сегодняшний день. Где же он мог быть? Ни среди одноклассников-однокурсников, ни среди коллег таких друзей, которых он мог бы попросить заявить в милиции, что весь день был рядом, у Андрея не имелось. Поначалу, может, кто и согласится, но потом обязательно начнутся расспросы, охи-ахи, а закончится все фразой: «Прости, старик, но так подставляться – сам понимаешь…» Кроме того, хотя бы в общих чертах, не называя имени и обстоятельств, все равно придется рассказать о Максе.

И тут его осенило: Катерина! Ну конечно! Она-то без всяких условий согласится на что угодно! Только сделает это не ради него, Андрея Шахова, а ради Макса Кривцова.

Вдвоем

Катерина открыла дверь сразу, будто ждала звонка, стоя в прихожке. Не дав Андрею сказать ни слова, схватила позднего визитера за отвороты куртки и втащила внутрь. Шахов при этом, кажется, даже не шагал – его волочащиеся по полу ноги сгребли коврик, который теперь мешал закрыть дверь.

– Где он? – свистящим шепотом, глядя на Андрея в упор, спросила Катерина. – Его арестовали? Застрелили? Говори!

Ее большие карие глаза сейчас казались огромными и иссиня-черными. «Это из-за зрачков», – решил Шахов. Зрачки раздались до границ радужной оболочки. Так бывает при страшной физической боли – когда иголки под ногти загоняют или прикладывают к телу раскаленное железо. Андрей посмотрел на руки Катерины, которые она сейчас прижимала к груди. Ухоженные пальцы с длинными, покрытыми розовым лаком ноготками мелко подрагивали.

– Так ты все знаешь? Откуда?

– Я ничего не знаю! – сорвалась на крик Катерина. – Мне звонил отец Макса и спрашивал, когда я его видела в последний раз. Сказал еще, что Макса ищет милиция и что его обвиняют в убийстве. И больше ничего. Я звоню Максу каждые пять минут – на домашний и на сотовый. Мобильный отключен, дома никто не отвечает. Скажи мне:

он жив?

– Жив и в надежном месте.

Катя вдруг обмякла и, как набитая тряпьем кукла, повалилась на Андрея. Он подхватил ее под руки, отвел, точнее, почти отнес на кухню, усадил на диван. Сам вернулся в прихожую, расправил коврик, закрыл входную дверь. Снимая куртку и расшнуровывая ботинки, пару раз бросил взгляд в кухонный проем. Катя полулежала на подушках, глядя в одну точку. Но стоило Андрею перешагнуть порог, как она тут же вскочила:

– Ты мне не соврал? Он действительно жив и на свободе?

Андрей кивнул.

– А что за идиотское обвинение? Ты же знаешь, Макс не может убить! Почему думают на Макса? Кого убили? Ну не молчи же!

– Да, сейчас. – Андрей устало опустился на стул. – Только дай мне чего-нибудь попить. Можно просто воды.

Его взгляд упал на стол, где стояли два больших блюда с печеностями: пирожками, ватрушками, закрученными в спирали плюшками. Андрей невольно сглотнул слюну.

– Ой, прости, – засуетилась Катерина. – Ты ж голодный! Давай я тебе, пока чайник закипает, молока налью. Ешь сначала с молоком, потом с чаем. Вот эти пирожки с мясом, эти с яйцом и зеленым луком. Ешь, ешь, я подожду… Потом расскажешь.

Первые два пирожка Андрей проглотил, почти не жуя. Еще пять минут назад у него и мысли про еду не было, а оказалось, он просто умирает с голоду.

– Может, тебе супу налить? – подхватилась только-только присевшая на краешек стула хозяйка. – Со щавелем и копчеными ребрышками. Макс такой очень любит!

Голос Катерины дрогнул, и «любит» она произнесла сдавленным шепотом. Андрей про себя горько усмехнулся: все это кулинарное роскошество, отданное ему на полное уничтожение, было приготовлено для другого.

– Нет, суп – это уже лишнее, – хмуро пробормотал он.

Есть расхотелось так же резко, как пять минут назад захотелось. Шахов отодвинул бокал с недопитым чаем и стал рассказывать о событиях прошедшего дня. Говорил по сути, стараясь не вдаваться в мелкие детали и опуская эмоциональные моменты. Но вдруг поймал себя на мысли, что собственную роль в укрытии Макса от милиции преподает особенно весомо: подробно описывает, как мотался по магазинам в поисках мощных аккумуляторных фонарей, как прочесывал рынок в поисках торгующих шерстяными носками бабулек. Катя смотрела на него с благодарностью, к которой примешивалось нетерпение. Она не хотела прерывать рассказ, но в голове и на языке у нее вертелось сто вопросов.

Когда Андрей сделал паузу, она тут же ею воспользовалась:

– А там очень сыро и холодно? А воды вы сколько ему дали – три литра? Это же очень мало! А как с ним связь держать?

Еще минут тридцать Шахов отвечал на вопросы, потом язык стал заплетаться, и Андрей почувствовал, что вот-вот уснет прямо за столом.

– Кать, можно, я у тебя переночую?

– Да чего ты спрашиваешь? Конечно! Сейчас я тебе в бабулиной комнате постелю. Иди умывайся и ложись.

Когда минут через десять Андрей вошел в комнату, когда-то принадлежавшую Наталье Сергеевне, а теперь служившую гостиной, Катя, замерев, стояла над застеленным цветастым бельем диваном. Нетрудно было догадаться, о чем она сейчас думала. О том, где эту ночь проводит Макс. Наверное, представила его свернувшимся клубком на холодном каменном полу, тревожно вздрагивающим от каждого шороха и вжимающимся в стену от далекого светового всполоха.

Ночью Андрею снилась лестница из арматуры, по которой он спускался вниз. Она была гораздо длиннее, чем та, настоящая. Шахов считал ступени, несколько раз доходил до ста, сбивался и начинал считать снова. Потом он оказался в каком-то гроте – с высоким сводом, стенами цвета топленого молока и полом из серого отполированного гранита. Подземный грот был ярко освещен. Причем понять, откуда исходит свет, было невозможно. Казалось, его излучает камень, в котором выдолблена пещера. Вдруг перед его глазами словно протащили гигантскую фотопленку – быстро-быстро, так, что он не успел рассмотреть ни одного запечатленного на ней кадра… Когда мелькание прекратилось, Шахов увидел, что находится уже не в пещере-гроте, а в подземном бункере Сталина, куда он спускался, когда в позапрошлом году был в Самаре. Точная копия кремлевских апартаментов Иосифа Виссарионовича. Зал заседаний с длинным столом. В каждой из стен – дверь. То ли встроенного шкафа, то ли ведущая в соседнюю комнату. Все одинаковые. Вождь всех народов, обожавший подчеркивать наличие в собственной персоне мистического начала, любил такие фокусы и всякий раз появлялся перед соратниками неожиданно и не из той двери, на которую в ожидании его появления они поглядывали. В самарском бункере Сталин так ни разу и не побывал: эвакуации Ставки осенью сорок первого помешала – если верить изложенной электриком Петровичем легенде – отчаянная выходка Нины Андреевны.

Шахов вдруг обнаружил, что не спит. Что воспоминание о Петровиче извлекло на поверхность уже бодрствующее сознание. Открыл глаза. Поднес к лицу часы со светящимся циферблатом. Пять тридцать пять. Оказывается, он проспал всего ничего, два с половиной часа. Проворочавшись до семи, Андрей тихонько встал, сложил постель, заглянул в комнату Кати. Лежа на боку, она как будто куда-то бежала во сне: левая нога чуть согнута в колене, правая выброшена вперед, руки сжаты в кулаки. Трогательная детская пижама в разноцветных медвежатах, раскрасневшиеся щеки, тревожно сведенные к переносице темные, густые брови… Андрей поднял упавшее на пол одеяло и бережно накрыл мчавшуюся спасать любимого Катю. На кухонном столе оставил записку: «Уехал на работу. Позвоню в 10. Все будет хорошо. Андрей». Замок закрывшейся за Шаховым двери не щелкнул, а тихонько чмокнул. Как будто кто-то по-дружески поцеловал кого-то в щеку.

Дома Андрей помылся в душе, побрился, выпил крепкого кофе и на полчаса раньше обычного отправился на работу. В девять тридцать его позвали к телефону. Звонили из милиции. Попросили (именно попросили, а не потребовали, не приказали) прибыть для дачи объяснений по поводу исчезновения гражданина Кривцова.

Милицейскому майору Шахов рассказал все. Как Макс рано утром в субботу примчался к нему с фотографиями, как вместе они поехали на «Киевскую», как разговаривали там сначала с Кологривовым, потом – с электриком Степаном Петровичем, как затем отправились к историку Самохину. Как в воскресенье встречались в кафе с ребятами-физиками. На этом правда закончилась. По словам Андрея, попрощавшись с оптиками, они с Максом тут же расстались: у Кривцова были какие-то дела в центре, а сам он поехал домой… Точнее, не совсем домой, а к своей девушке, проживающей в соседнем доме. К Катерине Гавриловой, с которой он и провел время до нынешнего утра. Да, она может подтвердить. Вот телефон, вот адрес. Сегодня у нее выходной – она дома. Нет, ничего странного в поведении Максима Алексеевича Кривцова он в последнее время не замечал, характеристики этому гражданину может дать исключительно положительные. Уверен, что преступления, тем более убийства, Кривцов совершить не мог. О том, что в ночь, когда погибла девушка, Максим был в метро, он, Андрей Шахов, знает со слов самого Кривцова, но это ничего не значит – просто совпадение.

Кате он смог позвонить только после часа. Она схватила трубку после первого же гудка:

– Андрей, ты обещал в десять! Я тут с ума схожу. Мобильный у тебя отключен. Где ты был? Встречался с Максом?

– Нет. Я был в милиции. Думаю, с минуты на минуту они к тебе нагрянут. Ты помнишь, что с часу дня воскресенья до сегодняшних семи утра я был у тебя?

– Помню, конечно, не беспокойся, – ответила Катя скороговоркой и тут же спросила: – А от Макса ничего?

– Пока ничего. Как только что-то будет, дам знать. Вечером ты дома?

– А где же мне быть?

– Я зайду.

– Да-да, давай после работы сразу ко мне. Я тебя покормлю, обсудим все. Обязательно приходи.

Только Андрей нажал «Отбой», позвонил отец Макса. Алексей Павлович был немногословен и осторожен в вопросах. Даже не поинтересовался, знает ли Андрей, где может скрываться Макс. Попросил только: если сын вдруг выйдет на связь, передать ему, что отец не сомневается в его невиновности и готов оплатить самых лучших адвокатов. А еще добавил:

– Слава богу, Людмила в отпуске, за границей где-то… Она бы сейчас тут такую деятельность развернула – такого бы наворочала!

Срочной работы не было, а заставить себя заниматься текущими делами Шахов не смог. Поперебирав бумаги и обнаружив, что, глядя на колонки цифр и прилагаемые к ним сопроводиловки, не понимает решительно ничего, Андрей смел листы в ящик стола и тупо уставился на немыслимых расцветок рыбок, которые шныряли по экрану компьютера. От бездумного пяленья в монитор его отвлек звонок мобильника. Шахов посмотрел на дисплей – звонил Виктор.

Законы преисподней

Оставшись один внутри бетонного куба, Макс еще несколько минут не двигался с места. Стоял, будто приклеенный, вслушиваясь в звуки удаляющихся шагов Витька и Андрея. В какой-то момент мелькнула мысль: «Идиот, зачем я согласился?! Я же здесь сдохну!» Он уже готов был рвануть к лестнице, чтобы, карабкаясь по ржавым ступеням, догнать друзей, а догнав, сказать… Что именно скажет Милашкину и Шахову, Кривцов не придумал. Сработала самодисциплина, выкованная на тренировках и соревнованиях. «Без паники!» – скомандовал самому себе Макс и, закрыв глаза, досчитал до десяти. Дыхание выровнялось, сердце перестало скакать и забилось медленнее и ровнее.

– Вот так. Все в порядке, – вслух сказал Макс. – Я тренированный, здоровый мужик. Я знаю, куда идти. И там, куда иду, меня ждут.

Фонарик, купленный Андреем, был достаточно мощным и неплохо освещал дорогу. Кривцов старался идти размеренно. Пятьсот метров – это тысяча его шагов. Если пятьсот пятьдесят – тысяча сто. Пропустить лаз в бериевский тоннель, по словам Витька, невозможно: этот ход упирается прямо в него.

Где-то на седьмой сотне Макс вдруг понял, что именно кажется ему странным. Полное отсутствие каких-либо звуков, кроме шелеста его собственных шагов и шуршания куртки. Он остановился и замер, задержав дыхание. Определение «звенящая» к воцарившейся вокруг тишине совсем не подходило. Здесь она была тягучей, плотной и обволакивающей. Максу показалось, будто он находится внутри большого шара, стенки которого обладают полной звукоизоляцией.

И вполне возможно, где-то рядом капает вода, бегают крысы, даже ходят люди, но он их не слышит. Кривцов зачем-то пошарил лучом под ногами, затем посветил на потолок, задрал голову. Свод был абсолютно сухой, и с него свисали толстые, будто сплетенные из деревенской шерстяной нитки тенета. Вдруг захотелось спать. Нестерпимо. Глаза стали закрываться сами собой. Макс тряхнул головой, отгоняя внезапно навалившийся сон, проворчал:

– Этого еще не хватало! – И почти побежал вперед.

Лаз он увидел метров за десять. Луч фонаря выхватил овальное отверстие, которое поначалу показалось Кривцову слишком узким. Но, подойдя ближе, он понял, что сможет в него пролезть, если снимет рюкзак и будет толкать его впереди себя.

Бериевский тоннель встретил Кривцова… звуками капели. После глухой, мертвой тишины хода с Патриарших какофония срывавшихся с потолка капель показалась ему оглушительной. Слушая эту так похожую на земную музыку, Макс почувствовал, что давивший его страх слегка расжал свой железный кулак.

– Ну вот, а ты боялась! – прошептал Кривцов. – Еще три раза по столько же – и Митрич с распростертыми объятиями.

Идти после сеанса аутотренинга стало легче. В какой-то момент он даже забыл, что должен считать шаги, а потому в районе Театральной площади (точнее, под ней) пропустил еле заметное ответвление тоннеля и прошел в сторону Лубянки еще метров двести. Но вскоре интуитивно понял, что отклонился от маршрута, вернулся, нашел нужный коридор… Продвинулся по нему на полкилометра. Остановился. Никто его не встречал. Макс достал карту, сверился. Все правильно, в данный момент он находится под Никольской улицей. Вдруг совсем рядом раздался шорох, и от стены отделилась фигура. Максим метнулся влево, больно ударился плечом. Незнакомец подал голос:

– Не боись, я от Митрича. Сам он приболел, да и расстояние немалое: пока добрался, руки бы по локоть стер.

Раздался мягкий щелчок, и Макса ослепил луч фонаря, который висел у незнакомца на груди.

– Спасибо, что встретили, – морщась от яркого света, поблагодарил Максим. И, стыдясь за свой испуг, постарался замаскировать неловкость: – А то бы я тут точно заблудился… Я Максим.

Кривцов протянул проводнику правую руку. Левой чуть приподнял фонарь, чтобы видеть лицо отряженного ему Митричем в проводники человека.

Тот ухмыльнулся, помедлил немного, но застывшую в воздухе руку все же пожал – слегка, будто делая одолжение или выполняя какой-то чужой, не практикуемый в его мире ритуал.

Кривцова от этой снисходительности передернуло, но он продолжил с приветливостью, уместной скорее при знакомстве в ресторанчике на Тверской или в фитнес-центре:

– Простите, я не расслышал, как вас зовут?

– А я тебе и не представился, – все с той же ухмылкой парировал незнакомец. – Давай шевели батонами. Нам еще километр пилить.

Проводник шел ходко, легко перепрыгивал встречавшиеся на пути колдобины и холмики, состоявшие из невесть откуда взявшегося окаменевшего от времени мусора. Максим едва за ним поспевал. Ноги в литых резиновых сапогах, которые оказались велики размера на три, ныли от усталости: при каждом шаге Кривцов инстинктивно поджимал пальцы, чтобы не дать обувке свалиться. Противно зудела вспотевшая под теплой курткой и увесистым рюкзаком спина. А потом Максим начал задыхаться.

То ли услышав, как он дышит, то ли потому, что и сам подустал, проводник сбавил ход, и следующие метров двести они передвигались с половинной скоростью. А потом и вовсе остановились. «Сусанин» полез в карман:

– Куришь?

Вообще-то, Максим не курил, так, изредка баловался в компании, делая две-три затяжки, а сейчас еще в горле стоял ком и першило, будто туда насыпали соли. Но он кивнул, решив, что отказываться нельзя. Проводник протянул едва початую пачку «Кента» и, дождавшись, когда арьергард возьмет сигарету, чиркнул зажигалкой. Максим сделал затяжку и зашелся в безудержном кашле.

– Давай подержу. – Незнакомец протянул руку за зажженной сигаретой. – А ты того, что в рюкзаке булькает, хлебни. Водяра, что ли?

– Нет, вода. – Максим суетливо сбросил с плеч лямки, достал трехлитровую бутыль с водой, сделал три жадных глотка, протянул проводнику.

Тот помотал головой: спасибо, дескать, за угощение – и с легкой издевкой попытал:

– Тебя кто в дорогу-то собирал? Небось маманя?

– Нет. Сам.

– С водой тут проблем нет, – примирительно просветил новичка проводник. – Можно вообще на поверхность не выходить – от жажды не сдохнешь. Во всех бункерах – действующий водопровод: хоть пей, хоть ванну принимай, полно артезианских скважин, да еще и огромные запасы в чанах – между прочим, постоянно автоматически обновляющиеся. На худой конец можно и из крана в любом гальюне напиться. Она там, правда, ржавчиной отдает, но захочешь пить – пойдет за милую душу.

– А что, тут есть туалеты?

– Здесь конкретно нет. Но на перегонах между станциями через каждые пятьсот метров – гальюн. Про совсем новые участки, которые в последние десять лет пробили, точно не скажу – не на всех бывал, а на прежних – железно. Обязательная деталь была и при проектировании, и при строительстве. Люди ж при угрозе ядерного взрыва в метро должны были прятаться – не срать же им прямо на рельсы… Ну, чего, отдышался? Дальше нормально будет. Вентиляция как надо работает.

Через четверть часа они были на месте, или, как выразился проводник, у Митрича дома. Обитал безногий в небольшой пещере со сводчатым потолком, отгороженной от длинной и широкой галереи покоробившимися от влаги сколоченными фанерными щитами.

В похожей на келью освещенной яркой лампочкой каморке стояли топчан, стол, обшарпанное кресло без подлокотников и сооруженное из узких неструганых дощечек подобие этажерки для книг. Макс пробежал взглядом по корешкам: Достоевский, Лесков, Чехов, альбом с репродукциями «Шедевры Третьяковки», «Атлас автомобильных дорог России»…

Митрич лежал на топчане, укрывшись бурым одеялом с поперечной черной полосой. Точно такое, вспомнил Макс, было на лежанке у электрика метро Степана Петровича. Хозяин выпростал из-под одеяла руку и, чуть приподнявшись, протянул ее Кривцову:

– Извини, что сам не встретил, заболел вот некстати. В обед, когда с Виктором виделся, еще ничего себя чувствовал, а домой спустился – и расклеился.

Рука была горячая и сухая.

– У вас высокая температура, – озабоченно сдвинул брови к переносице Макс.

– А-а-а, да, мне же лейтенант говорил, что ты доктор, – хохотнул Митрич, но тут же зашелся долгим бьющим кашлем.

Откинулся на подушку он совсем обессилевшим: бескровные губы, крупные капли пота на лбу.

– Судя по всему, у вас не бронхит, а пневмония. – Макс подошел к топчану и присел на край. – Нужно серьезное лечение. Антибиотики, лучше в уколах.

– А ты доктор какой специальности? – В глазах Митрича мелькнула веселая искорка. – Ну, чего лечишь? Желудок там, сердце…

– Я стоматолог.

– Оно и видно. Ниже зубов, значит, в организм не спускаешься? Да ты не обижайся, это ж я так. Туберкулез у меня – вот тебе и весь диагноз.

– Но ведь и это сейчас лечится, даже в самых запущенных состояниях.

– Ну, это там у вас, в цивилизации, – боднул головой вверх Митрич и успокоил: – Ты не переживай, я поднимусь. Денька два-три отлежусь, таблетки поглотаю – и поднимусь. Это я простыл немного, вот чахотка голову и подняла. Вообще-то, она у меня тихая, с пониманием, особых хлопот не доставляет – так, точит легкие потихоньку, как моль сукно. Когда еще все-то сожрет. Ты вот что, парень, отдохни немного, перекуси. Вон там, на столе, у меня консервы, хлеб, колбаса, а потом тебя Колян к одному человеку проводит. Когда лейтенант мне про дело твое рассказал, я тут кое-кого порасспрашивал… Один из наших видел, кто девчонку на рельсы тащил. Больше того: он видел, кто еще это видел.

– Кто? – Макс подался вперед и судорожно вцепился пальцами в одеяло.

– Две тетки-дефектоскопщицы. Да он сам тебе все расскажет.

– А показания в милиции он согласится дать?

– А будут его показания силу-то иметь? Бомжа метровского, у которого ни паспорта, ни вообще какой другой удостоверяющей личность бумажки… Вот тетки – это да… Ну, все, устал я. Давай ешь, а потом – к Нерсессычу. Где на ночлег устроиться, сам решай. Хочешь, у Симоняна оставайся, хочешь – у Коляна, а хочешь – сюда возвращайся. Вон там, в углу, видишь, тюфячок скатан, внутри и одеяло с думкой есть. Только, когда уходить будешь, свет погаси. А то с утра горелой пластмассой пахло – должно, замыкает где-то. Проводку-то в наши квартиры Колян вел, а из него электрик… – Митрич сделал слабый взмах рукой. – У соседей, говорят, профессионал есть, но мы его просить не хотим. Мы тут не любим у других одалживаться…

Макс невольно втянул голову в плечи. Ему показалось, Митрич дает понять, что, прося Коляна его встретить и убеждая этого самого Нерсессыча поговорить, он отступил от своих правил. Отступил ради незнакомого, попавшего в неприятную ситуацию, но в целом вполне благополучного «хлыща с земли».

Гранта Нерсессыча Макс и Колян застали за работой. Старик сидел за большим столом, заваленным какими-то папками, блокнотами, и при свете яркой лампочки, вкрученной в цоколь настольной лампы без абажура, что-то строчил на верхнем листе хорошей бумаги для принтера. Рядом лежала стопка таких же – пока девственно чистых.

– Грант Нерсессович, вот, привел… Это знакомый Митрича, – уважительно обратился Колян к хозяину «кабинета».

Тот оторвался от рукописи и посмотрел на пришедших невидящим взглядом – он по-прежнему был там, в мире только что родившихся строчек. С седой взлохмаченной гривой, из-за которой голова казалась несоразмерно огромной на узких плечах, Нерсессыч походил на Эйнштейна со знаменитого фотопортрета.

– Что, простите? – Взгляд старика наконец обрел осмысленное выражение. – А-а-а, да-да, конечно. Проходите, устраивайтесь… Я в вашем распоряжении… Вот только… – И он не без сожаления поглядел на разложенные перед ним листки.

– Ну, я пойду? – обратился Колян к хозяину «кабинета» и, не дождавшись ответа и даже не взглянув на Макса, исчез в дверном проеме.

Грант Нерсессович поднял глаза от бумаг:

– Да-да, я был в ту ночь на перегоне между «Новослободской» и «Проспектом мира». Мне нужно было проверить одну информацию и рассмотреть хорошенько витражи в отреставрированном виде.

И вердикт мой таков: то, что сделано с «Новослободской», – это варварство! Взять хотя бы новое освещение и кричащую, щедрую, так сказать, позолоту! Станция проектировалась в виде грота или, если хотите, протестантского храма. Кстати, по одному из источников, материал для отделки «Новослободской» привозили из Латвии – разбирали витражи закрытых лютеранских соборов и отправляли в Москву… Да, по замыслу авторов это был храм! Отсюда и верхняя подсветка, создававшая иллюзию проникающих сквозь цветные стекла солнечных лучей. А сейчас! Это же какой-то кафе-шантан!

А сами витражи! Да, их следовало хорошенько отмыть, но зачем для этого было разбирать-то? Большая часть совсем в том не нуждалась. А если уж разобрали, то соберите обратно как следует, по-человечески, а не тяп-ляп, с зазорами. В незаделанные по уму стыки набилась пыль, отчего сейчас, спустя совсем немного времени после реставрации, они в худшем состоянии, чем были до нее!

От негодования у старика перехватило дыхание. Пришлось брать паузу. Короткую, на несколько секунд. Следующим объектом симоняновского гнева стали «жуткие новые» лампы с бьющим светом, которые армянин назвал световыми пушками.

– Какая таинственность, какой грот?! Помилуйте! – Грант Нерсессович театрально воздел руки к сводчатому потолку. – Я понимаю, тревожное время. Угроза терроризма, но… не до такой же степени! А что вы, молодой человек, скажете по поводу этих сине-красных стел, установленных посреди вестибюлей? Не так давно я побывал на своей любимой «Смоленской» Арбатско-Покровской линии. Так меня чуть удар не хватил. Стоит эта, извините за выражение, дура в самом центре… Я не знаю даже, с чем ее сравнить. Это все равно что посреди Грановитой палаты деревянный нужник соорудить. Убили же станцию этим чудовищем – неужто не понимают? Поставили бы где-нибудь в сторонке, так нет!

Нерсессыч так стукнул кулаком по столу, что лежавшие на краю стола папки попадали на пол.

Макс поднял их и положил обратно.

Старик этой маленькой услуги, кажется, даже не заметил.

– Вы знаете, – продолжил он уже без надрыва, – ведь многие из старых, построенных при Сталине станций имели своим прообразом какой-либо храм. И это удивительно! В условиях воинствующего атеизма, гонений не только на православную церковь, но и на религию вообще! Станция «Кропоткинская» – это маленькая копия древнеегипетского храма Амона в Карнаке, «Полянка» – соборный храм, в рисунке свода «Новокузнецкой» использованы темы римской гробницы Валериев. На некоторых станциях можно найти каббалистические знаки, руны и даже аяты. Знаете, что такое аяты? В переводе с арабского – «знак, чудо, знамение». А по сути – краткие фразы из Корана, написанные причудливой вязью куфического письма. Я сфотографировал несколько образцов, а потом нашел возможность передать снимки одному ученому-арабисту. И он мою версию подтвердил. Это действительно аяты!

Симонян встал из-за стола и, сконцентрировав блуждавший до сей поры неведомо где (должно быть, среди вызывавших в нем священный трепет аятов, рун и каббалистических знаков) взгляд на напрягшемся Максе, пытливо всмотрелся в лицо гостя. Кривцов постарался изобразить искренний интерес. Видимо, ему это удалось, потому что «лекцию» Симонян продолжил с прежним пылом:

– А какие материалы для оформления были использованы! Полудрагоценный камень тоннами шел. Сейчас реставраторы, бывает, с чем сталкиваются? С тем, что не знают, где взять материал для восстановления утраченных фрагментов. Потому что большую часть камня добывали в рудниках ГУЛАГа, в сверхсекретных лагерях. Да что там говорить?! Если разобраться, все старые станции – это храмы, только вместо икон там портреты полководцев, героев труда, собирательные образы советских людей, а на месте алтаря – бюсты вождей. Так, во всяком случае, раньше было. Сейчас многие из них опустели. Одних памятников и бюстов Сталина по подземным храмам полтора десятка стояло. А сейчас кто у нас остался из несвергнутых-то? Пожалуй, только Ленин. На «Комсомольской», на «Белорусской»-радиальной, в верхнем вестибюле «Театральной»… Ногин на «Китай-городе» пребывает пока. Из названия станции его имя сняли, а бюст остался. До последнего времени, пока на «Чистых прудах» второй выход долбить не начали, у торца Сергей Миронович Киров стоял. Я спрашивал у служащих, куда его свезли, – не знают. Но самую смелую шутку над советской атеистической идеологией архитекторы с художниками знаете, где сыграли? На «Октябрьской». Ведь в торце там настоящий алтарь сооружен. С царскими вратами, наверху которых, на каждой половинке, издали будто даже православный крест виден. Подойдешь ближе – ан нет, не крест, а сложное сооружение из перекладин, шара и пятиконечной звезды.

Несколько минут Симонян молчал, погрузившись в глубокое раздумье. Потом вздохнул и виновато посмотрел на Макса:

– Вы ж не за этим пришли… Простите старика. Меня как понесет…

– Да нет, что вы, мне очень интересно, – покривил душой Макс.

Еще вчера, встретив такого вот чудика, он с удовольствием поддержал бы беседу. Но сегодня ему было совсем не до оплакиваемых стариком красот.

– Ценю вашу тактичность, – склонил голову в полупоклоне Нерсессыч. – Так вот, в ночь со среды на четверг я, как уже сказал, обходил с ревизией две станции… Шел по тоннелю от «Новослободской» к «Проспекту мира». Этот перегон хоть и длинный, в два километра, но для пешехода легкий. А вот если идти от «Красных ворот» к «Комсомольской» – очень тяжело. Перегон-то всего ничего, километр, а падение уровня – тридцать метров. «Красные ворота» среди старых станций – одна из самых глубоких, а «Комсомольская» – так себе, среднего заложения. Пассажиры в поезде этого перепада не замечают, а если пешком… В общем, я уже почти достиг нижнего вестибюля «Проспекта мира»…

Когда до выхода из тоннеля осталось десятка два метров, Симонян вдруг услышал голоса. Женские. Присмотрелся – дефектоскопщицы. Да и кому еще быть в такой час! Остановились на путях и кого-то костерят. Грант Нерсессович прислонился спиной к стенке тоннеля и стал ждать, когда облаченные в оранжевые жилеты женщины двинутся дальше. Попадаться лишний раз на глаза сотрудницам подземки ему было без надобности. Испугаются еще или с расспросами пристанут. Милицию позовут. Через несколько минут Симонян услышал характерный шум: дефектоскопщицы покатили свою колымагу вперед.

– Я уже хотел было выбраться из своего укрытия, но вдруг звуки затихли. – Грант Нерсессович понизил голос, перейдя почти на шепот: – Только-только дефектоскопщины вошли с другой стороны в тоннель – и сразу мертвая тишина. Чего они опять тормознулись, не знаю. Может, в приборах какой сбой обнаружили, может, решили в туалет сходить. Я на платформу не вылезаю – жду, когда дефектоскопщицы подальше отойдут. Вдруг рядом, в нескольких метрах буквально, что-то тяжелое упало. Глаза скосил – какой-то тюк. Присмотрелся, а то не тюк – человек! Женщина. И тут же следом из воздуховода мужик вылезает. Грузно так на землю плюх! Слава богу, ночью в тоннеле освещение дежурное, слабое – непривычный к темноте человек в полметре руку свою не разглядит. Вот и этот боров меня не заметил, женщину под мышки взял и протащил внутрь тоннеля метров двадцать. Потом бегом обратно, да, видно, от страха воздуховод пропустил, мимо меня промчался, а потом и из тоннеля выскочил. Стоит, головой по сторонам вертит: понять не может, где находится. Сообразил – и назад. Опять мимо меня – и, кряхтя, в ход полез. Я подождал, пока дрожь в коленях уймется, – и к женщине этой. Мертвая она была – уже окоченеть успела.

– А вы хорошо этого человека рассмотрели? – Макс с надеждой посмотрел на Нерсессыча.

– Лица я вообще не расмотрел. Но телосложением – точно не вы…

– И на том спасибо, – усмехнулся Макс. И тут же из саркастической его улыбка стала просящей: – А вы в свидетели пойдете?

Нерсессыч тяжело вздохнул:

– Эх, молодой человек… Если бы милиция была на вашей стороне и искала сейчас доказательства вашей невиновности, тогда и мой бы рассказ был лыком в строку. А так… Да они меня и слушать не захотят, выгонят взашей. Это в лучшем случае. В худшем… Я даже думать не хочу, что будет в худшем. Запрут в психушку или дочери под опеку отдадут. В дурдоме будут колоть всякой гадостью. Там-то я в состоянии растения пару годков протяну, а вот, коли предоставят меня заботам Ниночки, через пару месяцев окажусь на кладбище. С почестями, под оркестр. Я ж сейчас пропавшим без вести числюсь, и оттого дочка моя в права наследства вступить не может.

Юродивый

И старик поведал Кривцову свою невеселую историю. Инженер-строитель по профессии, в советские времена он сумел сколотить приличное состояние. Армяне, перебиравшиеся с родины поближе к изобиловавшей головокружительными возможностями обогащения Москве, брали его в прорабы и платили щедро. Хоть и москаль в третьем поколении, но все же земляк. К тому же Грант Симонян свои обязанности выполнял не на страх, а на совесть. Но как же он ими тяготился! Его душа хотела другого. Он мечтал быть архитектором, но не чванливых безвкусных особняков, а храмов, в которых соединились бы гениальные находки всех времен и религий. Из знаменитого самаркандского Гур-Эмира он взял бы опирающийся единственно на круглый барабан высокий купол, из флорентийских соборов – оживающие даже при самом робком солнечном луче витражи, из старинных русских церквей – торжественно-строгую внутреннюю роспись купола и стен.

Перемены начала девяностых Симонян встретил звучащим в душе бравурным маршем. А глядя, как правители новой России неумело осеняют себя крестом, косясь одним глазом на икону, другим – в телекамеру, умилялся и радовался до слез. Большинство соотечественников от этого нового увлечения власть предержащих коробило, а Грант Нерсессович готов был целовать экран своего «грюндига». Ему казалось: это не просто первый шаг, а гигантский прыжок к осуществлению его мечты. Вот-вот начнется в России возрождение веры, будут возводиться новые храмы, и тогда материалы, собранные им за столько лет, его гениальные идеи непременно будут востребованы. Храмы не сразу, но действительно стали строить, только у приоткрывших для этой цели казну правителей и отщипывавших от немыслимых барышей крохи «зелени» спонсоров были свои архитекторы. Москва, Питер и города помельче начали наводняться унылыми, громоздкими сооружениями, которые, по мнению Симоняна, ничего не давали ни глазу, ни сердцу. А стало быть, не могли ничего вызвать и в душе. Он иногда заглядывал в эти церкви-новоделы и, видя сосредоточенно-мрачные лица людей, не мог отделаться от мысли, что точно с таким же выражением они сидят в очередях на прием к префекту или ответственному работнику социальной службы. Решая свои житейские проблемы, в список, к кому следует обратиться, включили поход в церковь – вот и зашли.

Он обивал пороги архитектурных ведомств и фирм, где в лучшем случае его принимал какой-нибудь ничего не смыслящий в деле храмостроительства клерк. Насмотревшись на разложенные на столе рисунки и чертежи, тот снисходительно записывал номер телефона докучного старика и обещал, если идея заинтересует руководство, непременно позвонить.

В конце девяностых число состоятельных земляков Симоняна, решивших осесть в российской столице, умножилось тысячекратно. Заказов на строительство хором ценою в несколько миллионов долларов в элитных районах Москвы и ближнего Подмосковья стало невпроворот. Грант Нерсессович с жаждавшими заполучить его в прорабы армянскими нуворишами встречался, но только затем, чтобы убедить их внести свою лепту в строительство нового храма. Кто-то обещал подумать, но потом, когда будет отстроен «домишко», кто-то искренне недоумевал:

«А зачем? Вон на Ваганьковском кладбище стоит армянская церковь. Мало, что ли?» И те, и другие старались поскорее перевести разговор на свои личные новостройки. Но Симонян от прежнего «амплуа» категорически отказывался – все силы и время уходили на хлопоты о доселе невиданном чудо-храме.

Единственную дочь Симоняна Ниночку папина дурь приводила в исступление. Подсчитывая, сколько сотен тысяч баксов потеряно на одном, другом, третьем отринутом родителем заказе, она устраивала истерики, рыдала, взывала к совести и отеческому долгу: «Ты посмотри, на чем я езжу! На десятилетнем „Форде“! А что ношу! Мне скоро на улице будет стыдно появиться!» Робкое предложение Гранта Нерсессовича немного поработать (Ниночка кое-как закончила юрфак) было воспринято с искренним негодованием. Однако настоящий скандал разгорелся, когда Симонян, отчаявшись получить ассигнования на храм, решил продать квартиру на Чистых прудах, загородный дом в Домодедове, а также антикварную посуду, статуэтки и подсвечники-канделябры, которые коллекционировала покойная супруга. Вырученных от продажи денег, по подсчетам Гранта Нерсессовича, ему должно было хватить на первоначальный этап, а там, увидев, что дело перестало быть просто прожектом, потянутся и щедрые жертвователи.

Узнав о планах отца, Ниночка превратилась в ведьму. «Милая деточка» заявила, что пойдет на все, лишь бы не дать им осуществиться. Вариантов у дочки было несколько: психиатрическая экспертиза, которая объявит папочку недееспособным; «аргументированная беседа» очередного бойфренда и его друзей («Поверь, папуля, такие, как Григ и его приятели, умеют убеждать кого угодно и в чем угодно – и ты, обещаю, подпишешь дарственную на мое имя, указав в ней все до последнего молочника Кузнецовского завода»). О третьем варианте Ниночка упомянула вскользь, оговорившись, что не хотела бы «брать грех на душу».

Особых иллюзий по поводу наличия у дочери к нему теплых чувств Симонян не питал. Ниночка сызмальства воспринимала отца как источник материальных удовольствий: нарядов, отдыха у моря, дефицитной вкуснятины. Но даже в отсутствие иллюзий варианты Ниночки стали для Гранта Нерсессовича тяжелым ударом. Он понял, что дочка, не моргнув глазом, пойдет на все, лишь бы не позволить отцу оставить ее «без средств» (двухкомнатная квартира на Покровке, на которую Грант Нерсессович не посягал, – не в счет).

Симонян подумал о самоубийстве: «Зачем жить, если единственный оставшийся на земле родной человек жаждет твоей смерти, а несбыточность мечты всей жизни видна так явственно?» Но, будучи человеком верующим, решил не уходить в мир иной с ношей страшного греха. Сложив в чемодан на колесиках рисунки, чертежи, фотографии жены и дочери, несколько пар нижнего белья, любимый свитер, немного денег (снимать со счета не стал принципиально), он покинул дом с намерением отправиться странствовать по России. В сердце Гранта Нерсессовича еще теплилась надежда, что где-нибудь его талант и его проект непременно понадобятся. Он сел в метро, доехал до «Юго-Западной», поднялся на поверхность, посмотрел на безликие коробки с загогулистыми лоджиями или немыслимых размеров козырьками над подъездами… и снова спустился в метро. Решил, что перед тем как покинет Москву, побывает на своих любимых станциях – «Кропоткинской», «Новокузнецкой», «Маяковской», на «Красных Воротах»… В середине прощальной экскурсии на «Смоленской» Симонян присел на лавочку и не заметил, как задремал. Проснулся от того, что кто-то пытался вырвать чемодан, ручку которого он крепко держал даже во сне. Вид у посягнувшего на чужое имущество мужичонки был затрапезный: грязные, прохудившиеся на коленках и в паху джинсы, серая (то ли по изначальному колору, то ли от грязи) толстовка. Несколько мгновений они тягали каждый к себе чемодан молча, пока наконец грабитель, запыхавшись, не сдался и прерывающимся голосом не спросил:

– Чего у тебя там? Золото, бриллианты? Вцепился, как клещ!

Грант Нерсессович честно ответил:

– Чертежи и рисунки.

Грабитель не поверил, пришлось открыть чемодан и показать. А потом и поведать вкратце, что, собственно, привело его на эту лавочку.

– Значит, так, – деловито почесал репу оборванец. – Заночуешь у меня. Пожрем чего-нибудь, выпьем и помозгуем, куда тебе податься. Не отказывайся, пожалеешь. Метро закроется, выпрут тебя на улицу, а там знаешь сколько всякого ворья шатается! И чемодан отберут, и самого разденут. Так что вставай и шевели батонами.

Симонян и Колян (так представился его новый знакомый) с пересадкой добрались до «Лубянки», а там пешочком прошлись до Армянского переулка. Юркнув во дворик небольшого двухэтажного домишки, Колян объявил, что они почти пришли и что чемодан придется оставить наверху. Чертежи, рисунки, фотографии он засунул за ворот толстовки, предварительно заправив ее в штаны. Свитер Грант Нерсессович надел на себя, а белье и носки рассовал по карманам и под футболку.

Пройдя еще пару десятков метров в глубь двора, Колян нагнулся и легко сдвинул решетку, закрывающую вход в колодец. Новый знакомый Симоняна спускался по сваренным из арматуры ступенькам быстро и ловко, будто по мраморной лестнице. Правда, вниз он сбегал не грудью и лицом вперед, а совсем другим местом. Гранту же Нерсессовичу путешествие далось тяжело. Внизу пришлось отдыхать не меньше четверти часа, чтобы восстановилось дыхание и хоть немного успокоилось готовое выскочить из груди сердце. Потом они долго тащились по каким-то ходам и тоннелям (впрочем, это тогда Симоняну показалось, что долго, сейчас такое расстояние для него пустяк), пока наконец не оказались в старинной галерее, давшей приют Коляну и еще десятку таких же, как он, бездомных.

«Найденыш» остался у «грабителя» и в эту ночь, и в следующую, а на третий день был представлен другим членам общины, которые предложили Нерсессычу перекантоваться с ними до лучших времен. Тот с радостью согласился, потому что заболел идеей (такой он человек: если нельзя осуществиться одной мечте, придумывает себе другую) написать летопись столичной подземки, включив в нее не только чистую информацию, но и всяческие легенды, необъяснимые случаи, а еще рассказать о тайных ходах, которыми изрыто чрево московское, описать быт и нравы людей, населяющих преисподнюю. Материала, как представлялось Симоняну уже после первых бесед с Коляном и его соседями, хватило бы на несколько томов.

Вскоре на Гранта Нерсессовича (точнее, на его краеведческий труд) работало практически все неспившееся и нескурившееся подземное народонаселение. Кто-то принес копию составленной столетие назад карты, где были обозначены и катакомбы, образовавшиеся в результате изъятия белого камня, который в давние времена шел на строительство домов, и тайные ходы от монастыря к монастырю, и пыточные камеры опричного двора, и соляные подвалы. Земля под Москвой была изрыта, будто чернозем червями.

Колян подтаскивал все новых представителей андеграунда, каждый из которых вносил в многотрудное дело сбора первоначальной информации свою лепту. Спустя еще полгода несостоявшийся архитектор, при любой возможности старавшийся поглядеть на «объекты» – лабиринты, катакомбы, подземные бункеры, пещеры, – своими глазами и аккуратно записывавший в многочисленные блокноты информацию о размерах, состоянии, безопасности и прочая, уже по праву считался самым компетентным по части московской преисподней человеком. А вскоре начал на этих своих знаниях и зарабатывать, давая консультации о местах, где можно обустроить подземные гаражи и мастерские. Понятно, клиентами Симоняна были не городские власти, а криминальные элементы, занимавшиеся угоном и предпродажной подготовкой или разбором автомобилей на запчасти. Несколько раз к нему через посредников обращались предприниматели, которым в преддверии «наезда» обэпников или других якобы блюдущих государственные интересы структур надо было припрятать большую партию товара. Симонян разворачивал карту и предлагал несколько вариантов, в которых учитывалось все: и хорошие подъездные пути-спуски, и габариты подземных помещений, и влажность воздуха – последнее было особенно важно для бизнесменов, намеревавшихся заныкать на неопределенное время оргтехнику, лекарства, продукты, большую партию сотовых телефонов.

– Вот так-то, друг мой, – подвел итог мучительно-обстоятельному рассказу о своей жизни Грант Нерсессович. – Разве мог я подумать, что здесь, под землей, буду счастлив так, как никогда не был там! – Он указал пальцем наверх.

«Юродивый! – раздраженно подумал Кривцов. – Они что, все здесь такие? Из-за какой-то блажной идеи разругался с единственной дочерью, хотел все у нее отнять… Чего он, не архитектор, мог путного спроектировать? Нашел бы каких-нибудь шабашников, те начали бы строить, и чудо-собор сам развалился бы на куски, да еще и люди бы пострадали». Но Нерсессыч был ему нужен, и, не дав раздражению вырваться наружу, Кривцов светским тоном спросил:

– А как сейчас поживает ваша дочь?

Сиявшее детской радостью лицо старого армянина вмиг посерело и повисло большой грустной каплей: вместе с уголками губ вниз опустились и рыхлые пористые щеки.

– Ниночка? Она хорошо живет. Вышла замуж, родила ребенка. Сейчас хлопочет, чтобы меня признали покойником, – тогда спустя полгода она сможет вступить в права наследства.

– А откуда вы все это знаете?

– Ну, милый человек, я ж не в лесу живу! Здесь получить информацию о происходящем на земле порой даже проще, чем обитая там…

– Поня-атно, – протянул Макс, хотя на самом деле ничегошеньки ему было не понятно.

Оба помолчали. Симонян сидел, уставившись взглядом в облупленную столешницу, а Кривцов – глядя в его поросшую буйным седым волосом маковку. В душе Макса шевельнулось нечто похожее на жалость.

– Но как же так, Грант Нерсессович? Ведь на Кавказе, в Средней Азии, в общем, у народов бывших южных республик не принято так относиться к родителям. Там стариков почитают, заботятся, чуть не на руках носят. А на тех, кто забывает или предает родителей, несмываемый позор падает.

– А у славян что? Принято? – Симонян будто даже обиделся. – У кого это вообще принято? У древних японцев, которые таскали матерей и отцов на гору подыхать с голоду? Ни одна религия, ни одна национальная мораль, ни одно человеческое сердце, если оно живое, способное чувствовать, а не булыжник, такого не позволяет и не прощает. А что касается южных, не южных народов… каждый рождает и бессребреников, отдающих последнюю рубаху нищему на углу, и стяжателей, ради денег готовых на все… Огласки – да, у нас боятся больше. Но это в маленьких селениях, в городках, где все друг друга знают. А жизнь в мегаполисе поощряет самые темные стороны души. Каждый живет в своей скорлупе, творит что хочет. И огласки можно не бояться. Свои не скажут, чужие не увидят. Да и вообще кому, например, в Москве интересно, как ладят между собой Грант и Ниночка Симонян? Точнее, ладили… Хотя, думаю, когда я ушел, дочка, обзванивая знакомых, сильно плакала. А ее все утешали, думая, что это она обо мне переживает…

Симонян помолчал, делая вид, будто пристально рассматривает свои узловатые, короткопалые руки. Макс его не тревожил, понимая: пауза понадобилась Нерсессычу, чтобы справиться с подступившими слезами.

– Ладно, хватит об этом! – Симонян резко поднял голову и ладонью с растопыренными пальцами зачесал назад свесившиеся на лоб длинные седые пряди. – Хочешь, я все, что видел тогда на перегоне, на бумаге запишу? Если у тебя есть кто надежный на земле, пусть попробует отнести в милицию. А лучше пускай сначала тех женщин найдет, поговорит с ними… Сдается мне, они тоже видели того ирода. Он, когда из тоннеля выскочил, лицом к ним стоял. Хотя вряд ли лицо рассмотрели – расстояние большое, но фигуру-то могли. Ты ложись спать – можешь на моем топчанчике, а я бумагу для тебя напишу, а потом еще пару часиков поработаю. Так что неудобств ты мне не доставишь.

Макс взглянул на часы:

– О, уже третий час ночи!

– И что? А какая тут под землей разница: день, ночь? Я укладываюсь, когда глаза слезиться начинают или рука немеет.

Ночная вылазка

Макс лег на топчанчик Нерсессыча, укрылся видавшим виды ватным одеялом, так и эдак повертел, сбивая в один угол перо хлипкой подушки. Наконец устроился. Но уснуть так и не смог. Сначала судорожно перебирал варианты, как быстрее отправить на землю бумагу, которую строчит старый армянин, потом вдруг понял, что задыхается. Повернувшись на спину, несколько минут лежал, хватая разреженный воздух открытым ртом и с силой проталкивая его в легкие. Ощущение удушья не проходило. Он вспомнил, как месяца три назад заруливал в гости к приятелю-валеологу, служившему в подмосковном правительственном санатории. В кабинете у того стоял аппарат для измерения объема легких. Специалист по здоровому образу жизни предложил гостю дунуть, а потом долго ругался: «Чуть оборудование не сломал! Еще немного – и поршень бы вылетел!» Перепугался насмерть. А когда немного успокоился, за рюмкой коньяка посоветовал Кривцову никогда не таскаться в горы, потому что там с легкими Геркулеса делать нечего.

Макс поднялся с топчанчика и, приблизившись к столу, за которым работал Грант Нерсессович, сказал:

– Душно тут у вас. Пойду пройдусь.

Старик, продолжая строчить, кивнул. Кривцов пошарил глазами в поисках своего фонаря. Тот лежал рядом с закопченным медным чайником. Макс приподнял металлическую посудину – она была полна воды. Но ни стакана, ни кружки рядом не наблюдалось. Припав к медному носику, он сделал несколько больших глотков и оглянулся на хозяина кельи. Тот продолжал писать, склонив набок голову и высунув кончик языка. Лицо Макса скривила брезгливая гримаса: «Точно – юродивый!»

Выйдя из каморки армянина, Кривцов оказался в кромешной темноте. Зажег фонарь и, присев у стены на корточки, развернул карты: сначала основную, запаянную в полиэтилен, потом – на кальке. Наложил одну на другую. Ближайший выход на землю был совсем рядом, в Армянском переулке.

«Твою мать! – про себя выругался Кривцов. – Армянин же сказал, что его через Армянский под землю спускали! Потому в память и врезалось: армянин – через Армянский. А меня заставили три километра тащиться, сволочи. Конспираторы гребаные!»

Злость (такой вот редкий случай) оказалась в облегчение. Шагая по галерее, а потом по коридору с низким, сантиметров на десять не достававшим до его макушки сводом, Кривцов уже не задыхался. Отметив это, от намерения подняться наверх Макс все же не отказался. Мало ли, вдруг от новообретенных друзей придется спасаться бегством? Митрич долго не протянет, а с его смертью сойдет на нет и гарантия безопасности. Колян вон, хоть и разговоры разговаривает, встретить-проводить согласился, а дай ему волю… Макс несколько раз перехватывал его взгляд – опасливый, вприщур. Как у затаившегося зверя или пса-волкодава, только и ждущего, когда хозяин бросит поводок и скомандует: «Фас!»

Время от времени Кривцов, непривычный к хождению с фонариком, спотыкался о коробки из-под соков и пивные банки. Потом-то он даже конфетные обертки и скомканные сигаретные пачки на полу разглядел. Похоже, этим ходом подземные жители пользовались постоянно. Разбросанные всюду приметы цивилизации сыграли свою роль – передвигаться по подземному коридору Максу было совсем не страшно. Он даже попинал пустую жестянку, обойдя невидимых полузащитника и защитника и запузырив гол в воображаемые ворота.

Ведущая наверх лестница была гораздо короче той, по которой он спускался на Патриарших. Закрывавшую вход в шахту решетку тоже удалось сдвинуть с места без особого напряга. Макс выбрался на поверхность и полной грудью вдохнул прокисший от сырости безморозный воздух. Фонарь решил с собой не тащить – спрятал в углу двора, за раздолбанной коробкой из-под телевизора.

Выйдя на Маросейку, Кривцов двинулся к памятнику героям Плевны. Ему захотелось побродить по безлюдному наверняка – в четвертом-то часу ночи! – скверу, посидеть на лавочке. На углу Маросейки и Лубянского проезда он замедлил шаг и, оглядевшись, хотел уже было шагнуть на пустынную проезжую часть, как вдруг услышал шум двигателя – со стороны Славянской площади на большой скорости мчалась машина.

«Менты!» – мелькнуло в голове Макса, и он рванул в сторону Лубянки. Шум двигателя нарастал. Он был совсем рядом, в каких-то двадцати метрах, когда в ряду прилепленных друг к другу домов обнаружилась арка. Макс юркнул в чрево освещенного одинокой лампочкой двора и заметался, ища укрытие. В углу стоял большой контейнер для строительного мусора. Словно участник соревнований по бегу с препятствиями, Кривцов перемахнул через лавочку, потом через лежащую на боку бетонную «дуру» – опору фонарного столба – и, оказавшись за контейнером, присел на корточки. Сцепив зубы и сжав под подбородком кулаки, ждал: вот сейчас по двору зашарят мощные фонари, раздадутся голоса: «Уйти он не мог! Рассредоточьтесь по периметру! Брать живым!» Но прошла минута, две, пять… Двор продолжал оставаться темным и безмолвным. Кривцов осторожно выглянул из-за контейнера. Никого. С шумом выпустив из легких воздух, он сел на землю и прислонился спиной к железному боку мусорки. В голове пронеслось: «С чего я взял, что это менты? Дебил! Вот, наверное, в той машине веселились, когда я, как заяц, драпал!»

Посидев еще минут десять, Макс поднялся, пошаркал ладонью по заду, сбивая прилипшие кусочки штукатурки и гипса, и слегка попружинил на подрагивающих в коленках ногах.

Он успел сделать всего один шаг, когда сильный удар в спину свалил его с ног. Голова еще не успела сообразить, что это было, а тело уже среагировало. Кривцов мгновенно перевернулся на спину и, оттолкнувшись согнутыми ногами от земли, вскочил. И тут же получил мощный удар в лицо. Отлетел на пару метров, но устоял.

– Не дергайся! – приказал голос за спиной. Истерично-писклявый, он не мог принадлежать тому, кто чуть не послал Кривцова в нокдаун.

Макс скосил глаза и увидел того, кто вполне мог это сделать. Огромный детина в натянутой до бровей спортивной шапке потирал левой ладонью правый кулак размером с дыню сорта колхозница.

«Значит, их двое, а может, и больше, – сделал вывод Кривцов. – Надо узнать, чего им от меня надо».

Как ни странно, страха почти не было. Наверное, весь его запас Макс израсходовал, готовясь к встрече с мнимыми ментами.

– Мужики, давайте разойдемся по-хорошему, – сказал Макс.

Голос прозвучал ровно, будто ему сто раз на дню случалось попадать в подобные переделки.

– Не получится, – противно хохотнув, пропищал тот, что по-прежнему находился за спиной. – Ни по-хорошему, ни разойтись… То есть мы-то с Малышом, конечно, уйдем, а вот ты тут лежать останешься, железно.

– Да вы что, мужики! Чего я вам сделал? Денег у меня при себе нет.

– А на хрен нам твои бабки? – захихикал писклявый.

Макс, с опаской взглянув на продолжавшего массировать кулак амбала, слегка повернулся к тому, кто в этой паре (их все-таки двое, не больше, – уже хорошо!) был уполномочен вести переговоры. Обладатель дисканта оказался худым и высоким – чуть ниже Кривцова. Лампочка над дверью, ведущей то ли в подьезд, то ли в подвал, хорошо освещала его лицо. Лицо сумасшедшего. Вытаращенные и неморгающие (и от того похожие на протезы) глаза, осклабленный беззубый рот. «Шизофрения, – поставил диагноз Кривцов. – Острый период». Вслух спросил:

– Чего же вам от меня надо?

И заметил, что голос предательски дрогнул.

– А нужна нам смертушка твоя, – продолжая смотреть на Кривцова неподвижными глазами, хохотнул шизик.

– Зачем?

Вопрос вылетел сам собой, но Макс интуитивно понял: да-да, нужно втянуть его в разговор.

– А затем, что так карта легла, – будто бы даже с сочувствием вздохнул писклявый. – Проиграл я тебя.

– Меня?

– Ну не тебя ко-о-нкре-тно, – с нотками назидательности протянул сумасшедший, – а того, кто первым на глаза попадется. Мы с Малышом с катрана вышли, – он мотнул головой в дальний темный угол двора, – а ты тут как тут. Так что, получается, все-таки тебя.

Произнося последнюю фразу, дигиль слегка развел в стороны руки (дескать, извини, что так получилось), и Кривцов заметил, как неярко, антрацитом, блеснула сталь. В правом кулаке у шизика был зажат нож.

– А Малыш… – Макс скосил глаза на амбала, так и не сдвинувшегося с места с самого начала его беседы с писклявым, – он с тобой в паре, что ли, играл?

Вопрос почему-то развеселил сумасшедшего. Да так, что, хохоча, он согнулся пополам. Макс среагировал мгновенно: сцепив в замок руки, со всей силы ударил писклявого по затылку и побежал. Вынырнув из арки, свернул налево. Раздававшийся сзади тяжелый топот звучал все глуше – Малыш отставал. Бег был явно не его видом спорта. Завернув за угол здания, где в прежние годы размещался ЦК ВЛКСМ, Кривцов не стал сбавлять темп. До Армянского ему нужно было оторваться от преследователя так, чтобы пропасть из его поля зрения. Перед поворотом в переулок Макс обернулся – Маросейка, куда ни кинь глаз, была пуста.

И все же, добравшись до двора, где был лаз, он не позволил себе и минутной передышки. Выхватил из-за коробки фонарь и, легко, будто картонку, сдвинув решетку, полез вниз…


У входа в каморку Симоняна Макс взглянул на часы. Четыре двадцать пять. Всего! На прогулку по ночной Москве, отсидку за мусорным контейнером, разборку с Малышом и писклявым, бегство и спуск в подземелье у него ушло чуть больше часа. Не может быть! Кривцов снова взглянул на часы. Ручной хронометр вроде работал исправно.

Войдя в келью армянина, Макс испытал нечто вроде дежа вю. Грант Нерсессович сидел на том же месте и в той же позе, что и час назад.

– Это я, – зачем-то сказал Макс.

Симонян, продолжая писать, едва заметно кивнул.

На сей раз Макс уснул, едва коснувшись головой тщедушной подушки. Снился ему неправдоподобно огромный кулак, который каким-то неведомым образом трансформировался в лицо с остекленевшими, немигающими глазами и растянутыми в оскале мокрыми губами. Из рыхлых, опухших десен торчали редкие обломки черных зубов.

Проснулся Кривцов от того, что кто-то тряс его за плечо. Подскочив на топчане, стал озираться, не понимая, где находится.

– Под землей ты, в надежном месте, – подсказал армянин. – Колян сейчас прибегал, Митричу совсем плохо. Ты б сходил, посмотрел. Колян говорит, ты врач.

Митричу и впрямь стало хуже. От тяжелого кашля на лбу и шее вздувались синие, толстые, почти в мизинец, вены. Макс потрогал пульс – он был частый и слабый. Срочно требовались сильные антибиотики.

Макс вернулся к Симоняну:

– Грант Нерсессович, можно кого-нибудь из ваших попросить передать записку одному человеку?

– А кто он?

– Милиционер.

– Хм… – Поджав губы, Симонян озабоченно повертел головой. – Колян, например, точно не согласится. Да и вообще не знаю, кто на это пойдет.

– Но это тот самый милиционер, который избитого Митрича в больницу отправил, навещал его там. Который меня сюда пристроил.

– Про историю с Митричем народ в курсе. Но большинство считают, что лейтенант просто решил в подземелье агентуру завести, связи наладить, чтобы при надобности использовать… А уж если узнают, что ты тут по его протекции, тебя и шлепнуть могут. Как вражеского лазутчика. А, да, чуть не забыл… – Симонян протянул два исписанных с обеих сторон листа. – Ты как их передать собираешься? На Коляна не рассчитывай.

Кривцов сложил листы вчетверо и сунул во внутренний карман куртки.

– Не знаю. С показаниями еще можно повременить, а лекарства Митричу нужны срочно.

– Так ты Коляну названия дай, он купит. Или они шибко дорогие?

– Не в этом дело. Мне нужно сначала там, наверху, у одного хорошего фтизиатра проконсультироваться, а уж он рецепт напишет. Может, еще и по аптекам побегать придется – вдруг то, что врач порекомендует, не в каждой продают?

– Нет, по клиникам, да еще если клиника не из простых, а с охраной да белыми коридорами-кабинетами… нашим там делать нечего. Давай так. Ты сам с Коляном поговори. Ради Митрича, если это и вправду вопрос жизни и смерти, может, Колян и на контакт с ментом пойдет. Ну, раз другого выхода нет…

Колян согласился передать маленькую записку с именем-телефоном доктора, симптомами болезни и просьбой принести лекарства в девять вечера на то место, где Витек и Андрей расстались с Максом накануне вечером. Была у Кривцова мысль назначить местом встречи нижнюю площадку спуска в Армянском переулке, но он тут же от нее отказался: незачем Коляну (да и кому бы то ни было из общины) знать, что ведущий на поверхность короткий маршрут перестал быть для гостя тайной.

Взять исписанные Грантом Нерсессовичем листки Колян категорически отказался:

– Это твое дело, я в него впутываться не хочу.

Визит к фтизиатру

…Увидев на дисплее надпись «Витек», Андрей приложил трубку к уху и тихо сказал:

– Сейчас выйду! У нас тут народу полно.

Телефон и имя профессора-фтизиатра, а также несколько слов по-латыни Шахов записал на валявшейся в коридоре на окне испорченной накладной. Потом Витек поставил задачу: «До девяти ты все должен успеть – и к профессору сгонять, и лекарства купить, и спуститься. Место помнишь? Я вырваться не смогу, у нас тут служба собственной безопасности всех трясет…»

Звезда фтизиатрии встречаться был категорически не намерен: ссылался на график приема, который расписан вплоть до сентября, на симпозиум в Австрии, к которому нужно срочно готовиться, но Шахов был настойчив – и профессор сдался. Однако, узнав, что назначать лечение пациенту ему придется заочно – без анализов, обследований и даже без личного контакта, а по одному лишь диагнозу, поставленному «каким-то стоматологом», доктор пришел в негодование:

– Вы за кого меня принимаете? Я вам не шарлатан какой-нибудь! Не потомственная знахарка баба Нюра из деревни Заплюйка, которая лечит по фотографии! – Но потом вдруг разом помягчел: – Что, этот человек действительно не имеет возможности пройти обследование? Если речь идет о деньгах, это можно как-то решить. У нас в клинике существуют скидки… К тому же, если диагноз поставлен правильно, больному следует лечиться исключительно в стационаре.

В конце концов, ворча и чертыхаясь, профессор продиктовал названия десятка препаратов, подробно растолковав, как их следует принимать. Писать назначение своей рукой светило фтизиатрии предусмотрительно не стал и вообще попросил, чтобы настойчивый визитер забыл его имя:

– Учтите, молодой человек: в случае возникновения конфликтной ситуации я все буду отрицать. Даже знакомство с вами. Если в медицинском мире узнают об этой истории, меня подвергнут обструкции. Я вообще не понимаю, почему пошел у вас на поводу. Просто стал жертвой вашей напористости.

Несмотря на затянувшийся визит в клинику, на то, что для приобретения лекарств из списка пришлось побегать по аптекам, да еще порыскать в поисках хозяйственного магазина, чтобы купить фонарик, без десяти девять Андрей был на том самом месте, где накануне они расстались с Максом.

Кривцов на встречу пришел не один, а с каким-то мужичонкой. Все время разговора тот стоял поодаль, бросая на Андрея недобрые взгляды.

– Это что за упырь с тобой? – шепотом поинтересовался Шахов у Кривцова. – Смотрит так, будто сейчас зубами в сонную артерию вцепится.

– Колян-то? – так же шепотом уточнил

Макс. – Да не, он нормальный. За Митричем – тем самым безногим, знакомым Витька… Это ему ты лекарства принес… Колян за ним, как за малым ребенком, ухаживает. Просто «кроты» к тем, кто наверху живет, настороженно относятся. Как к чужакам.

– А ты, значит, уже и здесь успел своим стать?

Кривцов, сделав вид, что не заметил сарказма в голосе друга, начал рассовывать по карманам лекарства и одноразовые шприцы. Потом достал из-за пазухи сложенные вчетверо листы.

– Вот это как можно скорее передай Виктору.

– А что это?

– Моя свобода и снятие всех обвинений. Прочтешь – сам поймешь. Постарайся прямо сегодня. И попроси Витька, чтобы завтра… нет, он не успеет… Давай так: послезавтра, часов в девять утра, к нему опять подойдет Колян, пусть Витек ему записку для меня передаст, чтобы я знал, как дела продвигаются. Насчет продуктов не грузитесь – здесь меня на довольствие взяли. У них ставка участкового врача была свободна…

«Он еще прикалывается! – с неприязнью подумал Андрей. – Другой бы в такой ситуации сидел, забившись в угол, и скулил, а Кривцову все хиханьки. А насчет продуктов – это он наверняка в упрек мне сказал. И как бы я, интересно, их поволок? Мы-то тогда провиант на троих перед спуском разделили и в рюкзаки растолкали».

Попрощавшись, он уже поставил ногу на первую арматурину, когда Макс сказал:

– Ты как-нибудь дай знать отцу и матери, что я жив и здоров. Только не по телефону: менты и твой, и их номера наверняка на прослушку поставили. И к Катьке заскочи: она, ясное дело, переживает.

– С отцом твоим я сегодня утром разговаривал, а маман где-то за границей. К Катерине зайду, – пообещал Шахов и через мгновение скрылся в бетонной трубе.

– Ну, вот, Колян, теперь порядок, – оживленно оповестил попутчика-проводника Кривцов. – Конечно, Митрича мы не вылечим – сам понимаешь, для этого другие условия нужны, – но процесс локализуем. Эх, надо было мне еще общеукрепляющие заказать. Ничего, в другой раз Андрюха купит.

– А этот Андрюха – он тебе кто?

– Друг. Мы с ним со школы вместе. Он ради меня на что угодно.

– Уверен?

– Ты это о чем? – Макс почувствовал, что изнутри поднимается злое раздражение: этот бомж метровский считает себя вправе судить о нормальных людях!

– Мутный он какой-то.

– Ничего не мутный! Да и что ты вообще о нем знать можешь? Вы даже парой слов не перекинулись.

– А зачем? Мне надо просто посмотреть на человека, понаблюдать за ним, чтоб понять, говно он или не говно. Так вот: твой друг – говно.

– А хрен ли этому, как ты выражаешься, говну было полдня по аптекам мотаться, а потом в подземелье лезть, чтобы незнакомому человеку лекарство передать?

– Не знаю, – равнодушно дернул плечом Колян. – Может, какие свои цели преследовал. Вот увидишь: он тебе еще нагадит. Все, пошли, а то, пока мы тут телимся, Митрич коньки отбросит.

Больше – до самой пещеры безногого – они не сказали друг другу ни слова.

Предательство

Андрей дышал натужно, со свистом. В горле саднило, а грудная клетка была словно полая коробка, на внутренние стенки которой кто-то накидал толстый слой цемента, а разровнять забыл. В прошлый раз, когда Шахов выбирался из подземелья вместе с Витьком, такого не было. Шедший впереди Милашкин двигался размеренно, четко выдерживая взятый с первой ступеньки ритм. Раз, два, три, четыре, раз, два, три, четыре… Шли ходко, пот заливал глаза и стекал вдоль хребта, но дыхание не сбивалось. Сегодня Андрей тоже пытался считать: раз, два, три, четыре, но на второй или третьей четверке вдруг подкатывала паника, и он, судорожно хватаясь руками за арматурные перекладины, преодолевал метра три, а потом зависал на несколько секунд, унимая колотящееся сердце и хватая ртом жидкий, как диетические щи, воздух. После одного из таких рывков Шахов чуть не потерял сознание и дал себе слово больше не смотреть наверх, туда, где сквозь узкую щель – он нарочно не до конца задвинул решетку – сочился мутно-желтый тусклый свет освещавшего двор фонаря.

Андрей ударился о решетку макушкой. Вязаная шапка и накинутый сверху капюшон куртки смягчили удар. Мышцы рук и ног дрожали, будто по ним пропустили электрический ток.


Нечто такое с ним было только однажды. В выпускном классе, когда Андрей решил качаться и провел в тренажерном зале четыре часа. А потом сидел в раздевалке и тупо смотрел, как мелко подергивается внутренняя поверхность бедра, как от подмышечной впадины к локтю и обратно под кожей катится крошечная волна. Остатки сил ушли на то, чтобы заставить себя встать. Он был почти уверен: в вертикальном положении его держит только скелет, все мышцы порваны или растянуты, как старая резинка от треников.

Добравшись из тренажерного зала до дома, он лег в ванну и пустил туда горячую воду, почти кипяток. Но припарки не помогли. На следующий день Шахов не смог встать с постели: любое движение – даже попытка сжать пальцы в кулак – вызывало страшную боль, которая мгновенно распространялась по всему телу.

Поход Андрея в тренажерный зал спровоцировал Макс. На уроке физкультуры класс сдавал нормативы. Шахов смог отжаться на руках всего десять раз (на четверку надо было двадцать), и Кривцов при Катьке и других девчонках назвал его дохляком и даже шутя пнул друга под зад.

Макс считался лучшим легкоатлетом школы: бегал на короткие и длинные дистанции, прыгал в длину, играл в баскетбол, волейбол и регби. Футбол и хоккей – само собой. Стеллажи в его комнате были уставлены кубками, на которых гроздьями висели вымпелы, а под грамоты за спортивные достижения Максова маман выделила целый ящик в серванте.

Сопровожденного пинком «дохляка» класс встретил дружным хохотом. Андрей даже не обернулся. Едва сдерживаясь, чтобы не побежать, быстрым шагом пошел к дверям. Кривцов догнал его в три прыжка. Перед самым носом захлопнул дверь. И за-орал прямо в лицо:

– Андрюха, ты чего?! Обиделся, что ли?! Ну и дурак! У тебя ж весь класс математику и тесты по истории с обществоведением списывает! И я в том числе! Ну и скажи мне в следующий раз, что я дебил!

Глядя другу прямо в глаза, Шахов неожиданно резко отодвинул Макса от двери. Его шаги по коридору звучали четко и громко, будто ноги были обуты не в кроссовки, а в солдатские сапоги.

В тот же вечер он пошел в тренажерный зал, а когда вернулся, матери строго наказал: никому, в том числе Максу (Максу особенно!) не говорить, где он угробился; никого (особенно Макса!) в дом не пускать, а если будут звонить – его к телефону не подзывать.

Антонина Петровна была так напугана состоянием сына, и физическим, и, главное, душевным, что выполнять его наказ и не собиралась. Назначив Максу по телефону встречу в соседнем скверике, который не был виден из окон их с Андреем квартиры, и едва кивнув в ответ на его приветствие, сразу спросила, что стряслось. Кривцов честно рассказал об инциденте, произошедшем в спортзале.

– Эх, Максим, Максим! – тяжело вздохнула Антонина Петровна. – Что ж вы такие жестокие-то друг к другу, нечуткие! От кого другого он это, может, и вытерпел бы, но от тебя… Андрюша расценил твое поведение как предательство. Лежит сейчас, плачет – то ли от боли, то ли от обиды, твердит, что в школу больше не пойдет.

– Как это не пойдет?! – завопил Макс. – Пусть только попробует! Я его силой туда таскать буду!

Сказав это, Кривцов расплылся в своей знаменитой обезоруживающей улыбке. Антонина Петровна с тоской и нежностью посмотрела Максу в глаза:

– Прошу тебя, присмотри за ним, не обижай больше и не оставляй одного…

Кривцов смешался: уж слишком торжественным для какого-то мелкого конфликта показался ему тон Андрюхиной мамы.

– Да конечно, теть Тонь, вы не беспокойтесь, мы помиримся. Ничего страшного не случилось. Мы и раньше ругались и даже дрались – и сразу мирились. Вы только в квартиру меня впустите, а то он трубку не берет и дверь не открывает.

– Я не о сегодняшней вашей ссоре, я вообще… – Губы Антонины Петровны тронула то ли извиняющаяся, то ли ищущая сочувствия улыбка. – Болею я, Максим. Серьезно болею.

– Так, может, лекарства какие нужны? – с готовностью откликнулся тот. – У маман связи – она любые достанет.

– Спасибо, ничего уже не нужно. Рак поджелудочной у меня. Такой даже не оперируют. Сказали, месяца три осталось. Самое большее. Ты только Андрюше ничего не говори. Я сама как-нибудь… С духом только соберусь.

Тут только Максим заметил, как постарела за последние месяцы тетя Тоня: скулы и нос заострились, большие серые глаза будто съежились и теперь, маленькие и блеклые, прятались-таились на дне иссиня-черных впадин. А кожа приобрела цвет застоявшейся лужи – стала желто-серой.

– Теть Тонь, может, все обойдется? – Голос Макса дрогнул, в глазах появились слезы.

– Нет, Максимушка, не может. – Она была растрогана сочувствием этого широкоплечего взрослого красавца, в сущности же еще совсем мальчишки.

– Теть Тонь, я все сделаю… Я обещаю…

Антонина Петровна после вынесенного ей приговора прожила почти семь месяцев. Врачи удивлялись, как долго ей удается бороться с болезнью, говорили, что в последние годы рак поджелудочной стал «ядерным», проскакивающим промежуточные стадии, как скорый поезд глухие полустанки. Соседки перешептывались:

– Это Тоню на земле материнское сердце держит: у Андрюшки, кроме нее, никого. Дождется, когда он в институт поступит, а уж потом уйдет…

В день, когда Андрея посвящали в первокурсники, Антонина Петровна последний раз встала с постели и даже напекла из магазинного слоеного теста пирожков. Чтобы приготовить любимую Андрюшину начинку – мясной фарш с грибами, сил у нее не хватило. Порезала ветчину и сыр кусочками. На эту нехитрую кулинарию ушли последние силы, и сесть за праздничный стол вместе с Андрюшей и Максимом она уже не смогла.


…Шахов шел на автомате, а очнувшись, не сразу понял, где находится. «А… да, это же сквер вокруг Патриаршего… Выход в сторону Малой Бронной…» Андрей попытался вспомнить, задвинул ли он на место решетку. Даже посмотрел на ладони, будто на них могли остаться какие-то следы. Не помнил он и как выбрался из перекопанного вдоль и поперек двора, как нажал на кнопку возле чугунной калитки.

«Надо будет прийти сюда днем, постоять рядом с входом во двор, дождаться, когда кто-нибудь из жильцов будет набирать код, запомнить цифры, – дал себе задание Андрей. – Вдруг срочно понадобится спуститься, а туда хрен попадешь. Не всякий же раз, как сегодня, кто-то калитку приоткрытой оставит…» Шахов опять на какое-то время выпал из реальности, хотя продолжал на автомате двигаться в сторону станции «Пушкинская». Он уже выворачивал из Большого Козихинского на Большую Бронную, когда за спиной раздался визг тормозов. Повернуться Андрей не успел. Легкий удар-толчок по бедрам, и, не устояв на ногах, Шахов упал лицом вниз. Снова визг, только теперь уже женский:

– Урод!!! Козел!!!

Андрей хотел встать, но не смог. После его падения машина проехала вперед, и теперь из-под разукрашенной яблоневыми ветками и порхающими над ними бабочками «ауди» торчали только шаховские голова и плечи. Андрей потом сам поражался, как это он так ровненько, «солдатиком» рухнул на проезжую часть и, вытянувшись в струнку, оказался аккурат между колесами.

Выскочившая из «ауди» девица продолжала визжать. В отличие от большинства участниц дорожно-транспортных происшествий, которые быстро сменяли визг на рыдания и принимались звать мамочку на помощь, а всех остальных – в свидетели своей невиновности, эта плакать не собиралась. Она была в ярости, и, кажется, ее тревожило только то, что теперь она зависнет в этом чертовом переулке и опоздает на какую-то встречу. Состояние оказавшегося под (а точнее между) колесами «урода» волновало девицу только потому, что от этого зависело, придется ей остаться на месте до приезда ГАИ и «скорой» или все обойдется парой тысячных купюр, сунутых «бомжу».

– Ты, дядя, живой там? – Автовладелица наклонилась над торчащей из-под машины головой Андрея, и в свете фар он увидел сапожки из кожи аллигатора.

Силясь взглянуть выше, Шахов скосил глаза. В поле его зрения попали длинные, свисающие двумя полотнами черные волосы.

– Живой. – Андрей постарался придать голосу бодрость.

– И что, все на месте? – не веря удаче, уточнила брюнетка. – Ничего тебе не раздавило?

– Кажется, нет.

– Ну, тогда чего лежишь-то? – В голосе владелицы «ауди» снова зазвучала злость. – Вылезай!

– А может, вы слегка назад сдадите?

– Думаешь? – уточнила красотка и, прыгнув в салон, осторожно отъехала на пару метров назад.

Шахов поднялся, с огорчением оглядел куртку и джинсы. Вид у него был унизительно грязный. Отойдя на тротуар, он сгреб с небольшого поребрика покрытый серым налетом снег и потер им полы куртки. Стало только хуже.

– На, возьми!

Голос прозвучал так близко, что Андрей вздрогнул.

Рядом стояла та самая брюнетка. Как она тут оказалась? Он же видел, как разрисованная «ауди» рванула с места и свернула к Пушкинской площади. Обладательница иссиня-черной шевелюры и алебастрового лица протягивала то ли куртку, то ли плащ.

– Бери, бери!

В ярко-зеленых глазах дарительницы Шахов прочел брезгливую жалость.

– Художник, который мейк ап моей малышке делал, забыл. Я ему потом новую куплю.

Это было похлеще «дохляка».

– Извините, обноски не ношу. – Шахов постарался, чтобы голос звучал ровно. – Даже с плеча великих художников, которые ради куска хлеба малюют машины богатым девочкам.

– Подумаешь! – фыркнула красотка. – Пять минут, как из канализации вылез, а гонору! Да пошел ты знаешь куда!

– Догадываюсь.

– Урод вонючий!

Черноволосая леди так саданула дверкой машины, что Андрей зажмурился. В памяти всплыло любимое выражение Макса: «Дай людям только раз почувствовать твою слабость – всю оставшуюся жизнь будешь получать дверью по морде».

– Макс… Да, Макс… С ним эта сучка так бы не разговаривала… – бормотал Шахов, шагая по Большой Бронной. – И обноски бы не предлагала… бегала бы вокруг, причитала, в машину посадила и к себе повезла… Ванну бы своими ручками набрала и спинку потерла… Да она бы на него никогда в жизни не наехала! Издалека бы заметила, притормозила, посигналила… И та, что в метро, плечиком бы не дергала… Эти сучки его всегда замечают, они его по запаху чуют… И сразу на все готовые…

Навстречу шли люди, Андрей толкал кого-то плечом, со злорадством представляя, какие следы остаются от соприкосновения с его грязной курткой на светлых плащах и пальто.

Однако перед спуском в метро «кожушок» все же снял, оставшись в толстом свитере-самовязке. Куртку свернул подкладкой наружу. Когда на «Волжской» вышел на поверхность, одежку брезгливо встряхнул, но облачиться не решился, так и пошел в одном свитере под пронизывающим ветром, впечатывавшим между вязаных сот крошечные комочки мокрого снега.

У своего подъезда слегка замедлил шаг: зайти переодеться или прямо вот так, в одном свитере, с грязной курткой в руках, заявиться к Кате? Решил, что домой заруливать не будет. Уже почти полночь, и Катя извелась в ожидании известий. На разговор с ней уйдет не меньше получаса, а ему еще надо посмотреть кое-какие документы перед завтрашним собранием у руководства. Так он сказал самому себе, приказав заткнуться внутреннему «я», у которого была совсем другая версия. Да, он, Шахов, действительно хотел предстать перед Катей измученным, грязным и несчастным, чтобы Гаврилова поняла, на что он готов ради друга и вообще ради тех, кого любит. Какой он мужественный и бесстрашный.

Эпизод с наездом он, конечно, опустит – скажет, что, опаздывая на встречу, решил сократить путь и один из подземных участков ему якобы пришлось преодолевать ползком. Про полчаса, которые намерен провести у Кати, Шахов тоже себе врал – он был почти уверен, что останется у нее на ночь.

Катя, естественно, не спала. Увидев Андрея, засуетилась:

– Ты что, шел так от самого метро? Ты же простудишься! Немедленно в ванну! Нет, давай, пока она набирается, я тебе таз с горячей водой принесу: сейчас главное – ноги прогреть! Бабушка говорила: самое верное средство против простуды – ноги в кипяток с горчицей!

– Кать, ну какие тазики?! – попытался изобразить досаду Андрей.

Получилось не слишком убедительно: руками всплеснул, голос повысил, нетерпения в него добавил, а внутри-то все бурлило от радости: Катя суетится вокруг, даже не спросив, видел ли он Макса!

А то, что удержать в себе вопросы: «Он жив? Здоров?» – ей удается с трудом – так ведь этого можно и не замечать.

О Максе Андрей заговорил сам, когда Катя вернулась на кухню:

– У Макса все нормально. На здоровье не жаловался, голодать не голодает, знакомствами новыми обзавелся. Мне кажется, ему там даже нравится.

– Нравится?! – ужаснулась Катя и пошла в атаку: – Ты о чем? Как там может нравиться?! Он же под землей – ты что, не понимаешь? Как будто в могиле, только огромной!

– Ну, тогда уж в гробнице. Причем довольно комфортной. Я ж там был – видел.

Катя его слова восприняла как упрек.

– Прости. Это нервы.

Разъяренная дикая кошка вмиг спрятала коготки и стала домашней муркой, готовой и бочком о ноги потереться, и в глаза жалобно позаглядывать, лишь бы хозяин не сердился.

– А в милиции? Что сказали в милиции?

– Да ничего, – помотал головой Шахов. – Все по-прежнему: Макс единственный подозреваемый.

– Но они что-то делают? Другие версии прорабатывают? Ну не может же быть такого, чтоб настоящего убийцу никто не видел! В метро ночью всякие работы ведутся: дворники ходят, путейцы… или как их там? Которые рельсы проверяют…

– Дефектоскопщицы, – подсказал Андрей и внутренне вздрогнул, опасливо взглянул на Катю: не заметила ли?

Не заметила. Продолжая кружить по кухне, спросила:

– А в милиции ты про это не сказал? Ну, чтобы они всех, кто со среды на четверг в ночную смену выходил, опросили…

– Думаешь, они сами не догадались? – нервно ухмыльнулся Андрей. – Наверняка уже всех через допросы прогнали, и не по одному разу. Значит, нет ничего, за что бы можно было зацепиться.

– Что же делать?! – даже не закричала, а завыла Катерина.

Андрей отвел глаза в сторону:

– Не знаю.

Спустя час, лежа на узком диванчике в Катиной гостиной, он смотрел в потолок и пытался сам себе ответить на вопрос: когда, в какой момент он решил не отдавать Витьку написанную каким-то подземным чудиком бумажку? Когда шел по Патриаршим? Нет, тогда он про сложенные вчетверо листки во внутреннем кармане куртки даже не думал. Когда, уже выбравшись из-под машины мажорки, несся к «Пушкинской»? Да, наверное… Принял решение, но сам еще об этом не знал. А понял, когда сказал «дефектоскопщицы» и вздрогнул. Показалось, что выдал себя.

Вдруг Андрей резко сел на постели. В голове пронеслось:

«А если менты выйдут на этих теток сами? С Макса снимут обвинение, он вернется и узнает, что я бумагу не отдал… Вряд ли. Менты сейчас уверены, что девчонку убил Кривцов, ничем другим не занимаются, только его ищут. А Витек?»

При воспоминании о Милашкине Андрей похолодел.

«Связь-то через него. Макс пару дней подождет, а потом опять кого-нибудь к Витьку с запиской пошлет. А в записке спросит, что там с показаниями, которые он мне передал?»

Пальцы судорожно вцепились в пододеяльник, и, как давеча Катерина, только тихо, почти про себя, он провыл:

– Что же делать?!

Злые слезы брызнули из глаз. Шахов с силой шарахнул себя кулаком по колену – если б одеяло не смягчило удар, там наверняка остался бы синяк.

– Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! – прошипел Андрей и рухнул на подушку.

Он лежал, стиснув до боли зубы, и думал о том, что Кривцов сломал ему жизнь. Это Макс, находясь все время рядом, сформировал в лучшем друге комплекс неполноценности. Одним своим присутствием. Он звал его какими-то канареечно-портняжными именами: Андрейка, Рюша. Не упускал случая при других опустить, поставить в неловкое положение, морально уничтожить. Кривцов и Катю у него отнял. Стараясь, чтобы гора грехов Макса была побольше, Андрей даже преждевременный уход матери списал на него: дескать, не будь той истории с «дохляком», развитие смертельного недуга не было бы столь стремительным. Он заставлял себя верить в то, что Макс никогда не считал его своим другом, что «дохляк» Шахов всегда был для Кривцова выгодным фоном, объектом упражнений в сарказме и остроумии.

Он заставлял себя верить в это, хотя в глубине души понимал, что просто судорожно ищет себе оправдание.

Потери и находки

На ночь Кривцов остался рядом с пациентом: каждые четыре часа колол антибиотики, давал порошки, микстуры, а между процедурами дремал, сидя в старом, провалившемся кресле с подпиленными ножками. У Митрича в пещерке вся мебель была такая, приспособленная, как он сам говорил, под полчеловека.

Спустя сутки вылазка на землю казалась Кривцову чем-то нереальным. Пару раз даже мелькала мысль: а может, ничего этого на самом деле не было? Вдруг это был сон? Но рука сама тянулась к левой скуле, и прикосновение отзывалось тупой болью. Нет, не приснилось. Внутри все противно сжималось от запоздалого ужаса, а перед глазами вставала картина: вот он, Максим Кривцов, лежит посреди грязного двора, раскинув руки, а из груди торчит засаженный по самую рукоятку нож. Видение было таким четким, что Макс вскакивал и начинал метаться по каморке, твердя про себя, как заклинание: «Все обошлось, я живой!»

К утру у пациента почти нормализовался пульс, спала температура, и Митрич не забылся в бреду, а полноценно заснул.

Макс, не зная, куда себя деть, отправился осмотреться в «микрорайоне» преисподней, который стал на время местом его проживания. Большинство пещерок, где и вчерашним, и позавчерашним вечером кипела жизнь, сейчас были пусты. Подземный народ подался на промысел: собирать по скверам и помойкам бутылки, просить милостыню, подворовывать в метро и на рынках. Пока они с Коляном вчера добирались к месту встречи с Андрюхой, новый знакомый много чего рассказал новичку об укладе «кротов». По его словам, в московских подземельях обитает не менее сотни (а может, и две) общин, которые между собой практически не пересекаются. Пополнение с земли либо вливается в уже существующие сообщества, либо образовывает свои, новые. Попытки молодых и наглых выжить «стариков» с лучших – расположенных под центром столицы – территорий пресекаются на корню. Причем почти всегда бескровно – как выразился Колян, «путем мирного урегулирования вопроса». «Интервентам» предлагается на выбор несколько вполне приличных и еще никем не освоенных «микрорайонов». Что касается общины, которая приняла Макса, то на подобных переговорах в качестве основного докладчика она обычно выставляла Нерсессыча. Симонян производил на всех неизгладимое впечатление солидным внешним видом, академичностью речи, аристократическим обращением «господа». Самые отъявленные отморозки слегка робели. И казалось, вот-вот, намереваясь задать вопрос, начнут тянуть вверх руки. Видимо, его образ навевал воспоминания о школе, ассоциировался со строгим, но справедливым учителем.

Стариков и больных, как заверил Колян, здесь бросить на произвол судьбы никому и в ум не придет. Разве только тех, кто сам себе скорую кончину выбрал.

– Поживешь в подземелье – всякого насмотришься, – пообещал Колян. – Тут есть места, откуда за километр тухлым мясом несет. Верный признак, что приближаешься к лежбищу «котиков». Это такие, кто сам даже за водкой или новой дозой подняться наверх не в состоянии. Потребляют, что еще не совсем конченые сожители из жалости подадут, или без воды-еды в беспамятстве догнивают. Наткнешься иной раз на такого: лежит скелет натуральный, глаза мутные, в одну точку смотрят. Ну точно жмурик! Руку для крестного знамения ко лбу поднесешь, рот откроешь, чтоб «царствие небесное» сказать, а он раз – и моргнет… Живой, значит. Только это ненадолго.

Колян собирался познакомить Макса с еще одним легендарным членом общины – стариком афганцем, которого здесь зовут Адамычем.

Об Адамыче Колян рассказывал с уважительным восхищением:

– У него за спиной одиннадцать ходок! Первый раз на зону в пятнадцать лет попал и был уже таким классным щипачом, что кум его своим гостям как номер художественной самодеятельности демонстрировал. Вместо фокусника. К нам Адамыч прибился, когда восьмой десяток разменял. Попервости казалось, развалина, ни на что не годная… Сидел целыми днями, папиросы одну за другой смолил и материл кого-то на чем свет стоит. Оказалось, ментов, которые не дали ему как человеку на зоне помереть. Для него ж тюрьма – дом родной, тем более что настоящего дома никогда и не было. Родился в начале тридцатых, в войну без родителей остался, прибился к какой-то шайке, которая воровством промышляла, а с тринадцати лет стал индивидуальным промыслом заниматься. Специализировался как вор-карманник, а такая профессия наличия коллектива, сам понимаешь, не предполагает.

По словам Коляна, карманником Адамыч был виртуозным и в тюрьму попадал только по собственной воле. Когда хотелось пожить без забот о крове и хлебе иль подлечиться, грубо тырил кошелек у какого-нибудь лоха на глазах у ментов и позволял взять себя с поличным. Последние лет двадцать назначенные судом сроки отбывал, можно сказать, с комфортом. В середине восьмидесятых в Мордовии, в поселке Леплей, организовали колонию для иностранцев и лиц без гражданства, а поскольку Адамыч советско-российского подданства никогда не принимал, то был ее «железным» контингентом. Зона эта, не в пример обычным, даже в начале девяностых, когда вся страна впроголодь жила, не бедствовала. А как же иначе: сидельцы-то – иностранцы! Хоть и преступники, на территории России злодеяния совершившие, но все же… Вдруг они в письмах родным или послам-консулам пожалуются, что в кашу масла недокладывают или мяса мало дают, в библиотеку пресса на их родном языке с опозданием доходит, а футбольный турнир уже полгода не проводился? Тут международным скандалом пахнет.

Вот в этой замечательной зоне Адамыч и намеревался дожить последние годочки – тихо, мирно, при уважительном отношении конвоиров и доброй заботе соседей по бараку. Готовясь к последней ходке, Адамыч раздал на воле все долги, наведался в мечеть. Сначала все шло по плану: взяли с поличным, состоялся суд, приговоривший старика – с учетом прошлых заслуг – к семи годам лишения свободы. А потом случилось непредвиденное: Адамычу заявили, что зона в Леплее ему не светит. Дескать, по причине полной распахнутости железного занавеса в страну столько иностранного жулья, наркодилеров и насильников хлынуло, что элитная колония и без старых пердунов по швам трещит. Короче, мест нет. И отправили Адамыча в интернат для рецидивистов-инвалидов. Старый карманник о таких заведениях и царящих там нравах был наслышан, а потому решил: лучше умереть под забором.

«Санаторий», в который ему выписали путевку, находился где-то в средней полосе. В качестве транспорта был избран не спецвагон, а обычный, пассажирский в самом что ни на есть задрипанном поезде. Для сопровождения матерого вора-рецидивиста – ввиду его преклонных лет и сильно пошатнувшегося здоровья – отрядили юного сержантика. Во время первой же длительной стоянки, когда конвоир отлучился на перрон купить то ли мороженого, то ли семечек, Адамыч рокировался в соседний вагон, оттуда соскочил на перрон и затерялся в привокзальной толпе. Сбежал. Что было за недосмотр сержантику, неведомо, а Адамыч на перекладных вернулся в Москву. Стояла осень с холодными, промозглыми ночами, и карманник высшего класса впервые за многие годы был вынужден ночевать под открытым небом. Ему бы тиснуть у кого-нибудь «шмель», чтобы разжиться деньгами на оплату квартиры, комнаты или даже койки. Но он боялся, потому что знал: если засветится, «санатория» с концлагерными порядками ему не избежать. Вдругорядь такого легкомысленного конвоя ему уже не дадут.

Проночевав три ночи в Битцевском парке, Адамыч заработал жесточайший бронхит и уговорил тусовавшихся на импровизированном рынке у метро «Беляево» пацанов-беспризорников указать ему ближайший коллектор теплосетей, где он мог бы прогреть дыхалку. Те сжалились и свели его в сухой и теплый то ли бункер, то ли каземат, куда Адамыч, впрочем, едва добрался. Сначала пришлось спускаться хрен знает на какую глубину, а потом еще час тащиться по тоннелям, ходам, канализационным стокам. Но путешествие стоило того – дней через пять у Адамыча, которому пацаны натаскали таблеток, трав, меда, начала отходить мокрота, а еще через неделю он чувствовал себя лучше, чем когда садился с сержантиком в поезд.

Чтобы не быть дармоедом, Адамыч решил открыть школу юных воров-карманников, но вскоре понял бесперспективность своей затеи. Мало того что его благодетелям тонкости воровского ремесла были до фонаря, еще и объективно «материал» был никчемный. Мальчишки токсикоманили, курили травку и пили по-черному. А меж тем карманник – что твой чекист: голова должна быть холодная и ясная, руки ловкие и легкие (чистота необязательна, но ногти лучше постричь коротко, как у скрипача или пианиста, чтобы подушечки были открыты), а ноги – быстрые. Однако Адамыч не сдавался и в конце концов так надоел своими приставаниями, что пацаны свели его в «шарагу Митрича». Никаких переговоров по поводу передачи «ветерана», ни даже церемонии представления не было. Просто двое пацанов сопроводили деда до определенного места и сказали:

– Тебе все время прямо. Не боись, мимо не пройдешь. Все. Будь здоров, не кашляй!

Как уже было сказано, первые дни новенький только курил и матерился, но потом потихоньку включился в общинную жизнь, а еще через месяц заявил, что устал быть нахлебником и намерен работать. Но для успешного осуществления профессиональных обязанностей ему нужен хороший костюм, приличная обувь и французский парфюм. Все это община купила Адамычу в кредит, который карманник погасил уже через неделю.

На «службу» афганец выходил чисто выбритым, надушенным, в начищенных до блеска ботинках. Иначе нельзя, потому как теперь он работал исключительно по «чубайсикам» – так Адамыч именовал дорого одетых господ, из-за запруженности московского центра автомобилями вынужденных добираться до мест деловых встреч в метро. Таких с каждым месяцем становилось все больше, что не могло не радовать афганца и его подземных собратьев. Еще стоя на платформе, старый вор не только намечал жертву, но и острым глазом фиксировал, в каком именно кармане «селезня» лежит портмоне. В вагоне старался быть неподалеку, а потом, делая вид, будто пробирается к двери, на пару секунд тормозил возле «делового», который ничуть не настораживался от короткого соседства ухоженного, прилично одетого, пахнущего дорогой туалетной водой старичка. Еще через несколько секунд Адамыч выходил из вагона, сжимая в засунутой в карман (дна у кармана, понятное дело, не было – одна прорезь) руке толстенький бумажник. За два года Адамыч ни разу не попался, но время от времени возвращался домой вконец расстроенным. Такое случалось, когда он становился свидетелем топорной работы коллег по цеху.

Нынче был как раз подобный случай. Заглядывавший во все подряд пещерки Макс признал Адамыча сразу по хорошему, даже в каком-то смысле щеголеватому костюму, дорогому амбре, длинному, загибающемуся вниз хрящеватому носу – детали, которую Колян при описании внешности Адамыча счел самой существенной и отличительной. На появившегося на пороге его кельи Макса старик едва взглянул, продолжая что-то ворчать себе под свой раритетный нос.

– Добрый день! – еще раз, погромче, поздоровался Кривцов. – Я знакомый Митрича…

Снова никакой реакции. Афганец продолжал ворчать, роясь в большой сумке с продуктами.

– …Можно сказать, его лечащий врач, – добавил Макс с просительной улыбкой.

– Ну и лечи себе. Ко мне-то чего пришел? – пробурчал наконец дед.

– Да Митрич уснул, а я…

– А ты от скуки дохнешь, – подсказал Адамыч. – Заходи. Счас пошамаем.

Через пять минут, разливая по кружкам густой и черный, словно деготь, чай, он уже общался с Кривцовым, как с давним знакомым. Причем в душу не лез, с расспросами не приставал, говорил все больше о себе. И не о себе даже, а о вымирающем элитном ремесле карманника, ругал молодежь, которая ничего не умеет и учиться не хочет.

– Ну разве так делают, мать иху тудыт-растудыт! – ярился старик. – Еду сегодня в вагоне, вижу, стоит какой-то с наглой рожей, глазами туда-сюда стреляет, а сам на пальце брелок вертит. В одном боку штуковины этой, в торце, раз – и блеснет, раз – и блеснет. Бритву пристроил, шельмец! Я его сразу срисовал, а гражданам хоть бы что! Даже внимания не обратили. В такой давке, вместо того чтобы карманы и сумки держать, по журналам-книжкам чуть не носами водют: простору-то нет, чтобы сантиметров на двадцать чтение от глаз отнести… Ну, этот, смотрю, к какому-то мужику подошел и у задницы его зашебуршился. Вот еще один пример! Какой идиот кошелек в задний карман штанов кладет?! Его оттуда тиснуть – два пальца обмочить. Но это только если с умом, а не как этот олух, веретеном деланный. Гляжу краем глаза, что-то слишком долго он у задницы селезня торится. Тот очухался, головой завертел, обернулся, прошипел что-то. А тут как раз остановка, и недоумок этот шмыг из вагона. Я потом на зад-то мужика глянул: карман порезан, а из дырки угол «шмеля» торчит. Не смог, значит, вытащить. Еще бы, при таком-то надрезе! Он же бритвой по прямой резанул, а надо полукругом. И тогда только ладонь подставляй – «шмель» туда сам, как созревшее яблоко, упадет.

Адамыч сокрушенно помотал головой и, вытянув губы длинной трубочкой, потянул в себя огненный – из-за высокой температуры и крепости – чай.

Две кружки безобидного, казалось бы, напитка подействовали на Адамыча удивительным образом, будто старик потребил бутылку шампанского. На щеках появился румянец, губы то и дело расплывались в улыбке, а рассказ прерывал тихий, дребезжащий, как трамвайный звонок, смех.

– Еду сегодня на эскалаторе и от скуки рекламу на стенках рассматриваю. Висят подряд три огромные картинки. По бокам – про коньяк и водку, какие они замечательные, бутылки такие красивые, а в середине – про пьяницу. Рожа опухшая, красным зарисована, рядом написано что-то про стыд и совесть. Я вот думаю: они нарочно их все рядом повесили, чтобы народ повеселить, или нечаянно так получилось?

Макс и сам (кажется, при переходе с «Курской» на «Чкаловскую» или на эскалаторе «Новослободской») видел подобный «триптих»: на первом щите – реклама коньяка «Черный аист»; на втором – грубо намалеванный мужик с отекшей, небрежно затушеванной красным карандашом физиономией в сопровождении изречения Сенеки о том, что пьяный совершает много такого, чего, протрезвев, стыдится. Что-то в этом роде. Третьим, завершающим творением человеческой мысли и компьютерной графики в этом «триптихе» была реклама водки, где рядом с бутылкой беленькой наличествовала девица с томно прищуренными глазами и сладострастно приоткрытым красным силиконовым ртом. Помнится, тогда у него мелькнула мысль. Точнее, даже две. Первая: с чего бы это для метро, самого популярного вида транспорта, сделано исключение? Известно ведь, что реклама спиртных напитков и даже пива в общественных местах категорически запрещена (как, впрочем, и табака, хотя пачки сигарет на рекламных щитах Московского метрополитена встречаются на каждом шагу). И вторая: социальная реклама о вреде пьянства в окружении щитов, рекламирующих алкоголь, – это тонкая издевка над законодательством или, напротив, условие федеральной антимонопольной службы, разрешившей пропагандировать здесь коньяк и водку только при наличии противовеса в виде опухшей похмельной рожи и упреждения от мудреца Сенеки?

Получив от Адамыча приглашение «заходить, если что», Кривцов вернулся к Митричу. Тот по-прежнему спал. На лбу и тыльной стороне ладоней сверкали крупные капли пота. Макс, стараясь не разбудить пациента, проверил пульс. Тот был хорошего ритма, наполненный. Кривцов удовлетворенно потер ладони: теперь он был уверен, что поставит Митрича на ноги. В фигуральном смысле.

Мысль о том, что этот человек – Витек врать не будет! – добровольно стал инвалидом, не давала Кривцову покоя. Спрашивать об обстоятельствах, при которых он лишился обеих ног, у самого Митрича вряд ли стоит. Вон даже Симонян и Адамыч, когда новенький полюбопытствовал насчет происхождения инвалидности Митрича, нахмурились и сказали, что не их ума это дело. Хорошо, не послали.

Вспомнив о Симоняне, Макс решил и ему нанести визит. Надо было чем-то занять время в ожидании результатов отправленного вчера с Андрюхой послания.

Симонян опять корпел над бумагами. Однако, подняв на звук шагов глаза, кажется, даже обрадовался гостю:

– О-о-о, Максим! Решил навестить старика? А я грешным делом думал: получил свое – и больше не заявишься. Пиво будешь? С копчеными свиными ребрышками, а? Вредно, конечно, но вкуснотища! Нектар с амброзией! Я, кстати, еще не обедал. Только недавно вернулся. В Музей метро на «Спортивную» ездил, а потом на «Университет» – на склад забытых вещей зарулил. Приступил, понимаешь, к работе над главой «Что пассажиры забывают в метро?», а материала не хватает. И на удачу в музее с такой удивительной женщиной встретился! Сорок лет метрополитену отдала – начинала дежурной у эскалатора, а на пенсию с должности начальника целой ветки уходила. Это, брат, тебе не фунт изюма! Если с армией сравнивать, почитай, Нина Ивановна – генерал-лейтенант в отставке. Умница какая! А память!.. Не нам с тобой чета.

Под пиво и ребрышки Симонян поведал Кривцову множество удивительных историй. Нина Ивановна, например, вспомнила случай, как однажды, приехав на склад забытых вещей с обычной ревизией (такие проводятся раз в три месяца, чтобы сделать опись не востребованных в течение девяноста календарных дней предметов и подготовить их к утилизации), она и другие члены комиссии увидели стоящий посреди камеры хранения… мотоцикл. Оказалось, его обнаружили на одной из станций. Стоял себе, прислоненный к колонне. Объявился ли потом хозяин, Нина Ивановна сказать не могла – не интересовалась, зато прекрасно помнила, какое строгое разбирательство устроила по этому поводу своим подчиненным. Это ж чем надо было заниматься, чтоб не увидеть, как через турникет тащат этакую громадину!

Макс, сосредоточенный только на одном и еле сдерживавший свое нетерпение, выдал наконец реакцию. Изобразил удивление и головой покачал:

– Ни фига себе! А рояли в метро не находили?

– Рояли – нет, – подхватил иронию Симонян. – Зато других музыкальных инструментов сколько хочешь. Чуть не каждый месяц столько набирается, что впору два оркестра создавать – струнный и духовой. И контрабасы, и виолончели на склад доставляли, а однажды даже геликон – знаешь, такая огромная-преогромная труба. Но больше всего маленьких скрипок, какие детям покупают.

– Это я понимаю, – развеселился Макс. – Сам был свидетелем… Со мной в вагоне ехал пацан лет девяти. Весь чистенький, прилизанный, а моська шкодливая до невозможности. Сидит напротив, ногами болтает, рядом футляр со скрипкой. Поезд начинает тормозить, диктор объявляет название станции, он подхватывается – и к выходу. Без скрипки. Я вперед дернулся, хотел крикнуть: мол, пацан, инструмент забыл, а он прямо в дверях обернулся и так со злорадством на скрипку посмотрел! Прощальный взгляд, так сказать…

– Вот-вот, – нетерпеливо закивал Грант Нерсессович, которого больше устраивало, когда он один говорит, а слушатели внимают. – Первым в рейтинге популярности, как думаешь, что идет?

– Ну зонтики, наверное, перчатки, книжки.

– Не угадал. Огромные китайские баулы – клетчатые, красно-синие… Ну знаешь же, видел сто раз… Со строительным инструментом и рабочей одеждой. Удивлен? Гастарбайтеры их нарочно в метро оставляют. Хитрость такую придумали. Перед тем как домой в отпуск отбыть, складывают в сумку молотки, рубанки, ножовки, шпатели, валики. И «забывают» все это добро на одной из станций. Тащить-то сначала на родину, а потом обратно в Москву – геморрой. За камеру хранения на вокзале платить надо. А стол находок – бесплатный. Все продумано: вернулся в столицу – и сразу на станцию «Университет». Дескать, так и так, месяц назад забыл в метро рабочий инструмент. А ему: «Получите, в целости и сохранности». При мне сегодня девчушка из служащих метрополитена такой вот баул в стол находок приперла. Два пролета по лестнице еле проволокла.

А поверх сумки, между ручек, еще и тубус пристроила. Ну, эту штуку с чертежами кто-то, видно, по-настоящему посеял.

– У них там, наверное, помещение размером со станцию…

– Ага, как же! – огорчился Симонян. – Девчонки вместе со всем барахлом ютятся в двух небольших комнатах.

– А вас что, прямо туда запустили?

– Не положено, инструкуция строго запрещает. Но я и через окошечко очень даже хорошо с ними пообщался. Девчонки рассказали, что им и золотые кулончики приносили, и дорогие кейсы с документами, и женские туфли – чаще всего почему-то по одной. Ты мне скажи: в каком это состоянии должна быть дама, чтобы потерять туфлю с ноги и не заметить?

– Всякое бывает, – улыбнулся Макс. – Мы как-то с бывшей женой в гости к ее подруге на день рождения ехали. Абсолютно трезвые. Идем на «Белорусской» по мостику, вдруг у нее туфля с правой ноги раз – и слетела. Между прутьев проскользнула – и на рельсы. Я вниз, к дежурной. А у них, оказывается, на такой случай даже особое приспособление есть. Что-то вроде багра. И вот этим крюком на конце палки она так ловко туфлю подцепила… Едем часа через четыре обратно – и на том же самом мостике, с той же самой ноги у жены снова туфля слетает. И опять на рельсы. Дежурная, скажу честно, мне уже не улыбалась. Туфлю вытащить вытащила, а в руки не отдала, на пол кинула. Наверное, решила, что издеваемся.

Когда с пивом и ребрышками было покончено, Грант Нерсессович дал понять, что ему пора за работу. Максим поднялся, но, прежде чем уйти, попросил что-нибудь почитать. Симонян задумался:

– Книг у меня много… В основном по архитектуре и строительству – это тебе вряд ли интересно. Альбомы, выпущенные метрополитеном к своим юбилеям. Но там общая информация – о самых длинных и самых коротких перегонах, глубине залегания станций, лучших работниках… Есть несколько книг на английском – о лондонском, нью-йоркском и пекинском метро. У тебя как с инглишем? Неважно? Все равно возьми – хоть картинки посмотришь. А лучше знаешь что? – Глаза старого армянина загорелись тем огнем, какой бывает, когда человек вдруг решает поделиться с другим чем-то бесконечно дорогим и сокровенным. – Дам-ка я тебе почитать предисловие к моей книге и пару-тройку готовых глав. Согласишься быть моим рецензентом?

– Давайте, – без энтузиазма промямлил Макс. – Только рецензент из меня никакой… Я ж и тысячной доли того, что вы про метро знаете…

– А мне как раз нужна свежая голова. Только если какую нелогичность заметишь или что-то непонятно будет – давай без церемоний. Договорились?

– Не вопрос.

Каждый за себя

Решение о том, как нейтрализовать Витька, пришло Андрею утром, когда Катя поила его кофе с бутербродами. На работу он почти бежал – ему нужно было добраться до компьютера с телефонной базой госучреждений, пока не собрались сослуживцы. Найдя номер УВД метрополитена (звонить опрашивавшему его майору Шахов не решился: вдруг тот узнает голос?), он стал судорожно рыться в ящиках стола. Где-то должна была валяться симка московского «Мегафона», оставленная парнем, приезжавшим к ним весной на стажировку то ли из Самары, то ли из Саратова. И на ней, кажется, должны быть какие-то деньги.

Симка нашлась на самом дне – под грудой бумаг, оберток от конфет, вафель и пластиковых стаканчиков. Вставив ее в свой телефон, Андрей прыжками преодолел несколько лестничных маршей и на площадке, откуда вела дверь на технический этаж, набрал номер.

Говорил коротко, точно по тексту, который составил в голове по пути на работу. Мол, сотрудник отдела, который обслуживает в том числе и станцию «Проспект мира», ту самую, где совершено громкое убийство, младший лейтенант Виктор Милашкин является давним другом подозреваемого в этом преступлении Максима Кривцова, а потому может скрывать некоторые детали, способные стать дополнительными доказательствами. К тому же есть основания полагать, что Милашкин знает, где скрывается Кривцов, более того, поддерживает с беглым преступником связь. На требование назвать свое имя Шахов ответил, что боится мести Кривцова и Милашкина.

Симку он тут же сжег в заполненной бычками банке из-под кофе. Плавясь, крошечная пластмассовая пластинка наполнила воздух таким резким и мощным амбре, что у Шахова защипало глаза.

Следующие несколько часов Андрей постарался загрузить себя работой и общением с коллегами. Его особый настрой отметили все. Шахов громко смеялся над самой незатейливой шуткой, без устали говорил комплименты женщинам, рассказывал какие-то путаные и совсем не к месту истории. Пожилая бухгалтерша Софья Петровна, мягко улыбаясь, даже спросила:

– Андрюша, что это сегодня с вами? Глаза блестят, не ходите – летаете… Уж не влюбились ли?

Вернувшись в отдел, Шахов посмотрел на себя в висевшее возле двери зеркало. Глаза действительно горели. Сухим, лихорадочным огнем.

Обедать со всеми в кафешку он не пошел. Сказал, что хочет написать пару электронных писем друзьям. На самом деле просто испугался. Испугался, что загнанная вглубь истерика вдруг прорвется сумасшедшим хохотом или, наоборот, слезами. А может, резкостью в ответ на безобидную шутку кого-нибудь из коллег. За обедом они любили друг друга подкалывать.

Когда за шумной компанией закрылась дверь, Шахов залез в ящик стола, где лежала фляжка с коньяком, сделал три глотка и откинулся на спинку кресла в ожидании, когда напиток начнет свое расслабляющее действие. Минут через пять и впрямь немного отпустило, а в голове, громоздясь одна на другую, заскакали мысли: «А что я, собственно, такого сделал? Чтоб угрызения совести… Почему я должен считать себя сволочью? Вон даже родная мать Макса… По фиг ей, что с сыном… Оттягивается с молодым любовником в теплых странах… Если уж даже матери… А Макс? Он, что ли, думал про меня, когда в постель к Катьке прыгал? Ведь понимал же, что это предательство… что меня предает. А сама Катька? Как она тогда у порога, когда я кроссовки заметил, на меня посмотрела! С гордостью! И плевать ей, что у меня внутри все зашлось. Всем на всех плевать. Каждый только за себя! А потому нечего мне, Андрею Шахову, корить себя и мучиться. Я прав, сто тысяч раз прав!»

В коридоре зазвучали голоса – сослуживцы Шахова возвращались с обеда. Андрей поспешно двинул мышкой, выведя на экран какой-то документ, и сделал вид, что углубленно его изучает.

Метрофанат

Макс сидел на низеньком табурете в Митричевой каморке и с увлечением читал рукопись Гранта Симоняна. Писал старик витиевато, даже вычурно, и «рецензента» это поначалу раздражало, однако, привыкнув к изобиловавшему красивостями стилю, Кривцов увлекся и не заметил, как пролетело два часа. Перелистнув очередной прочитанный лист и не отрывая взгляда от следующего, Макс протянул руку к столу, нашарил недоеденный за ранним завтраком кусок хлеба с сыром и зацепил рукавом стоявшую на краю кружку. Алюминиевая посудина, громко звякнув, упала на каменный пол. Кривцов бросил взгляд на пациента: не разбудил?

Митрич давно не спал – вот уже четверть часа он пристально рассматривал парня, который вытащил его с того света.

Максим отложил в сторону листы и подошел к топчану:

– Ну как? Полегче?

– Спрашиваешь! С таким-то доктором! – ободряюще подмигнул Митрич, оглядел внушительную стопку коробок с ампулами, батарею бутыльков с таблетками, микстурами и спросил: – Деньги-то на снадобья свои потратил или Колян дал?

Макс небрежно махнул рукой:

– Да какая разница? Мой друг покупал, а с ним я найду как рассчитаться. В конце концов, это я вам должен – за то, что убежище предоставили, кормите, поите.

– Это совсем другое дело. – Митрич рубанул рукой по одеялу. – За это денег тут не берут. Это у вас наверху глотка воды за бесплатно не допросишься, а здесь правила другие. Если я тебя сюда позвал – значит, ты мой гость. Сам не смогу тебя прокормить – видишь, как не ко времени болезнь со мной приключилась – так ребята выручат. И про лекарства я Коляну скажу – пусть деньги отдаст. А ты возьми, не ерепенься.

– Да говорю ж вам, их мой друг покупал, я даже не знаю почем.

– А ты на коробочки посмотри, – распевно-лукавым голосом доброго сказочника посоветовал Митрич. – Там ценники приклеены. А вот и Колян! Легок на помине.

Колян стоял в проеме, сдвинув на сторону сшитый из двух старых разнокалиберных покрывал занавес:

– Оклемался, Митрич? Ну, и слава богу! А то сам знаешь, какая морока с похоронами.

– Размечтался! Я еще на твоих поминках «Санта-Лючию» спою. Иль ты арию герцога Мантуанского из «Риголетто» хочешь? Заказывай загодя – дешевле выйдет!

– Не-е, ты мне лучше «Чардаш» насвисти – я буду лежать в гробу и ногами подрыгивать. Только ты полный голос дай, а то я тебя не услышу.

– Уж постараюсь – будь спокоен!

«Чудны дела твои, Господи! – подумал Макс. – Обитатели клоаки беседуют, как завсегдатаи зала имени Чайковского».

По небрежно-веселому тону, каким эти двое перебрасывались репликами, Максим понял: тема похорон в их беседах давняя и популярная.

– Я че пришел-то? – опомнился Колян. – Там у Нерсессыча – цирк бесплатный! Какой-то пацан приперся, звезданутый на всю голову. Из метрофанатов. Диггеры привели. Сказали, что достал их этот придурок конкретно: целый месяц ходил и ныл, чтоб в подземелье с собой взяли. Слышал, говорит, что где-то в старых складах, под Ивановой горкой выдолбленных, старик живет, который про метро факты собирает. Хочу, мол, с ним увидеться, поговорить и в свой сайт запузырить. Ну, наш Нерсессыч, как услышал, что про него и на земле уже слава идет, аж раздулся от гордости. Придурка этого принял, как… как будто его любимый архитектор Щусев в гости заглянул. Забегал, засуетился, не знает, куда усадить, чем угостить… Ну, я потоптался немного – и к себе ушел. А минут через десять слышу ор. Быстро туда. Нерсессыч с этим парнем стоят друг против друга, руки в боки, головы вперед – петухи перед схваткой. Я спрашиваю: мол, в чем дело? Оказалось, Грант чего-то нехорошее про метрофанатов сказал, а сопляк этот взвился. Ну, я их устаканил немного. Только отошел – опять орут. Вон, слышь? Досюда долетает. Ты б пошел туда, – обратился Колян к Максиму, – посидел с ними, а то еще вправду сцепятся. Мне самому наверх, на работу надо – я у Сома рефрижератор с рыбой разгрузить подрядился. Из Дагестана пришел. Сом обещал заплатить хорошо, да еще и продуктом дать. Я вот только забыл спросить: икра в этой партии у него есть или нет. Если есть – побольше возьму. Тебе, Митрич, икра сейчас – самое то, ее всегда при болезнях врачи советуют: кровь улучшает и вообще укреплению организма способствует.

– Ладно, будет – так принесешь, нет – и без нее обойдемся, – будто даже с досадой подытожил Митрич, но Макс видел, как приятна ему эта забота.

Старик помолчал, хмуря лоб, приподнялся на локтях и ткнул пальцем в Максима:

– А к Гранту ему идти не надо. Вдруг этот парень где-нибудь сболтнет, что видел в подземелье мужика с земли. По нему ж сразу видно, что не наш… Приметы опишет, и нагрянут сюда эти, в масках и с автоматами. Мало того что его арестуют, и у нас тут все погромят.

– Думаешь? – В голосе Коляна прозвучало сомнение. – Тогда не надо. Не убьют же они там друг друга!

– Да ладно вам, – легкомысленно тряхнул светло-русой шевелюрой Кривцов. – С чего этому пацану с ментами откровенничать? Да и вообще контачить? Такие, как он, ментуру похлеще вашего ненавидят. Пойду послушаю – хоть развлекусь.

– Ну, иди, – неохотно разрешил Митрич.

…У Гранта Нерсессовича и его юного визави был период молчаливого перемирия. Хозяин и гость пили чай с крошечными сушками. Симонян предложил Максу присоединиться и отлил из своей полулитровой кружки половину густо-коричневой жидкости в бокал, бок которого украшала полустертая картинка – в ней едва угадывались какие-то горы. «Наверное, Арарат», – решил Максим, молча потягивая чай. Краем глаза посмотрел на визитера: нормальный, домашний мальчик. Увидел бы где в другом месте, вообще решил бы, что из «ботаников». Однако «ботаники» сидят дома или в библиотеке за книжками, а не лазят по подземным клоакам.

– Мы вот тут с молодым человеком не сошлись во мнении по одному принципиальному вопросу, – доложил вновь прибывшему участнику «научной дискуссии» Грант Нерсессович. – Если быть точным – в терминологии. Он категорически против того, чтобы его сверстников, которые устраивают в метро всевозможный экстрим, называли метрофанатами. Я ему: «Позвольте, но это ж расхожее, устоявшееся понятие…»

– Ну и что, что устоявшееся?! – ощетинился парень. Перемена с ним за одно мгновение произошла разительная: теперь он напоминал ощерившегося уличного «волчонка». – Эти уроды, которые ездят на сцепках вагонов и прыгают на крышу поезда с мостков – не метрофанаты, а метродебилы, а настоящие, как мы, собирают информацию, чтобы была полная летопись.

Кривцов вдруг подумал, что пацан вполне мог бы вписаться в ряды первых комсомольцев, отправлявшихся строить Комсомольск-на-Амуре, или их не менее идейных и активных внуков, мчавшихся через всю страну к месту проложения очередного участка Байкало-Амурской магистрали. И те и другие, как и этот пацан, наверное, глотки бы перегрызли тем, кто помешал бы им написать летопись или посмел своим поступком опозорить гордое имя «комсомолец». Откуда-то из глубины памяти – не собственной, а генетической – всплыла стихотворная строчка: «Если тебе комсомолец имя…»

– А что, такие вправду есть? Ни разу не видел…

Конечно, про метрофанатов Кривцов и читал (Интернет-то на что?), и слышал, но сейчас внутренним чутьем понял, что именно совместная просветительская работа может примирить двух яростных оппонентов. И оказался прав.

Грант Нерсессович и Дмитрий (так церемонно представился Кривцову мальчишка) бросились наперебой рассказывать Максу о случаях из разряда тех, от которых мурашки, как безумные, бегают. У юного метрофаната подобных историй, само собой, оказалось больше…

– Стою раз на «Арбатской»-синей, жду вагон с номером восемьсот сорок восемь, чтоб сфотографировать. У меня инфа, что он где-то в середине поезда. В каждом составе, пока поезд тормозит, четыре вагона обежать успеваю. Моего все нет. Десятка три составов уже прошло. Линия недлинная, значит, тот, где мой вагон, мимо уже точно прогромыхал. «Что-то тут не то, думаю», – и решил сместиться сначала в один конец платформы, а если через час не повезет, то в другой.

– Постой! – Максим свел глаза к переносице, изображая полного дебила. – А с чего ты вдруг решил тот вагон сфотографировать?

– Как это с чего? – непонимающе вытаращился на него Дмитрий. – Чтоб был. У нас в картотеке почти все вагоны есть, чуть больше полусотни только не снято.

– Я где-то читал, что по линиям московского метро ездит чуть больше четырех тысяч вагонов. Если я, конечно, ничего не путаю. И ты хочешь сказать, что все они у вас, кроме полусотни, сфотографированы и запротоколированы?

– Ну да, – никак не врубался в его вопросы Дмитрий. – А что такого? Мы все, что будет интересно потомкам, фиксируем. А ты, оказывается, не такой уж метроюзер, раз помнишь число вагонов.

Кривцову показалось, что в голосе «профи» прозвучало некое подобие уважения. Парень наморщил лоб, вспоминая, на чем остановился, и продолжил:

– Так вот, тащусь как раз под мостиком, смотрю номера вагонов. Двери закрываются, поезд трогается, вдруг какая-то телка как завизжит! Я глаза наверх, откуда визг, потом вниз, куда она вылупилась. Поезд ход набирает, а на крыше у него придурок какой-то лежит. Ну, понятное дело, потом его с этой крыши шпателями соскребали. Размазало, как масло по бутерброду.

Макс на мгновение прищурил глаза, будто что-то вспоминая или представляя:

– А почему размазало-то? Свод же у тоннелей высокий.

– Кто тебе сказал? – высокомерно скривился пацан. – Он высокий только на выходе, а дальше от него до крыши сантиметров двадцать, не больше… Я момент, когда состав с тем крези в тоннель входил, конечно, заснял, – хвастливо добавил Дмитрий. – У нас в картотеке специальный раздел есть, посвященный метродебилам.

Дальше настала очередь Гранта Нерсессовича. Он тоже много интересного знал про метроэкстремалов. Дмитрий от термина Симоняна был не в восторге, даже поморщился, но возражать не стал. «Уже хорошо», – с удовлетворением отметил про себя Кривцов.

По словам Симоняна, во многих тоннелях, которые пробивали перед войной и в войну, есть специальные выступы, заканчивающиеся на уровне вагонных окон. Сделаны они были на случай пожара или какого другого ЧП: чтобы люди могли выбраться. Выступы неширокие: сантиметров тридцать, но, стоя на них, вполне можно уберечься от проносящегося мимо состава или добраться, ставя одну ногу перед другой, до ближайшей станции.

Пару лет назад у метроэкстремалов было такое развлечение: незаметно спрыгнув на рельсовое полотно, пробежать несколько десятков метров по тоннелю, забраться на такой порожек, сесть там на корточки, скрючившись в три погибели и подтянув колени к подбородку, и строить страшные рожи сидящим в проносящемся мимо поезде пассажирам. Некоторые даже маски, купленные в магазине ужасов, на физиономию натягивали.

– Точно, было, – солидно поддакнул Дмитрий. – Это из-за них потом на входах в тоннели специальные датчики поставили, чтоб фиксировать проникновение. Включают перед приходом первой электрички, а когда уходит последняя – выключают.

– Одно время еще была мода в русскую рулетку играть, – вздохнув, продолжил просвещать Макса Симонян.

– Это вы про зеркала? – уточнил Дмитрий.

– Ну да, – кивнул Нерсессыч. – Почему дежурные по станции все время предупреждают, чтоб не заходили за белую линию? Потому что зеркалами на первом и последнем вагоне запросто сшибить может. Так эти метродебилы… – Слово выскочило у Симоняна случайно; произнеся его, старик даже будто поперхнулся, а Дмитрий самодовольно улыбнулся. – Так вот, они, – кашлянув, продолжил Симонян, – игру такую придумали: появляются огни поезда в тоннеле, и кто-то из веселой компании на самый край платформы шагает и ждет. По их кретинским правилам отскочить назад можно лишь за полсекунды до того, как зеркало на месте башки окажется. Отпрянул чуть раньше – все, проиграл. А некоторые, чтоб адреналину добавить, еще и глаза зажмуривать додумались. Многим тогда пустые-то головы посносило.

– Не напрочь, конечно, – с видом знатока добавил Дмитрий. – Но диагноз «черепно-мозговая травма, не совместимая с жизнью» кое-кому из них поставили. Есть такие, что на сцепках вагонов ездят. Тоже, кстати, запросто расплющить может – при резком, например, торможении.

– И все это, обратите внимание, формально здоровые люди, – заметил Симонян. – Нет, конечно, с головой у них определенно проблемы, но отнюдь не такие, чтобы этим заинтересовалась психиатрия. А есть действительно больные. Помните, пару лет назад газеты писали про метроманьяков, которые сталкивают людей под прибывающие поезда? У меня тогда создалось впечатление, что такими психами метро чуть ли не кишмя кишит.

– Ну да, – поддержал недавнего оппонента Дмитрий. – А случай, зафиксированный по всем правилам – милицией и психушкой, – был всего один.

– Ошибаетесь, коллега, – возразил Грант Нерсессович, – по крайней мере, три.

– Правда?! – изумился Дмитрий и полез в карман за блокнотом и ручкой, чтобы записать информацию.

Легкой иронии, с которой Симонян произнес слово «коллега», и лукавства в глазах старика Дмитрий не заметил.

– Да, о том случае, произошедшем на станции «Проспект Вернадского» весной две тысячи шестого, много писали, – обращаясь к Максу, сказал Симонян. – Двадцатилетний парень толкнул под приближающийся поезд ровесницу – студентку какого-то вуза. Девчонка, слава богу, оказалась не слабонервной и сообразительной: не вскочила, не заметалась, не полезла наверх… Попытайся она выбраться на платформу – всё, погибла бы. В контактном рельсе – он как раз по боковой грани проложен – 820 вольт.

Как ни удивительно, студентка сделала единственное, что могло спасти ей жизнь – легла «солдатиком» между рельсов: руки вдоль туловища, голова набок. Над ней прогрохотали несколько вагонов, и состав остановился. Потом машинист протянул поезд вперед, девушку достали. Целую и невредимую, если не считать нескольких синяков и стресса. А «толкателя» скрутили пассажиры. Выяснилось, что он уже лет десять на учете в психдиспансере состоит с диагнозом «шизофрения». Общественность тогда долго возмущалась: как же это родственники его без сопровождения из дома выпускают?

– Думаю, после того ЧП мальчика до конца жизни в отделении для буйных закрыли, – предположил, завершая рассказ, Грант Нерсессович.

– Вы сказали, что якобы еще были похожие случаи, – напомнил Дмитрий.

– Ну да. Вскоре после того ЧП мне знакомый доктор позвонил. Тоже армянин, только родом из Баку. Психиатр, в судебной экспертизе работает. Наверняка по просьбе Нины, моей дочери, которая пыталась представить меня умалишенным. Но это сейчас неважно, тем более что сам доктор Налбандян ни о чем таком не заикнулся… Сказал: звоню, мол, просто так, решил поинтересоваться, как жизнь молодая. Соотечественники поговорили о том о сем, потом Грант Нерсессович спросил про случай на «Проспекте Вернадского». Доктор заметил, что помимо этого самого близкого по времени ЧП и незадолго до него было еще два подобных случая. И что клиническая картина у всех троих «толкателей» одна и та же. Больной утверждает, что слышит голоса, которые приказывают ему покончить с собой, бросившись под колеса поезда. Однако выполнить приказ не может, боится, а потому пихает на рельсы кого-то другого. В обследовании одного из «толкателей» доктор Налбандян принимал участие. Тот уверял, что трижды подходил к краю платформы, но так и не смог прыгнуть, а голоса звучали все громче, все требовательней. Чтобы избавиться от этих ужасных, якобы раздирающих мозг воплей, он и толкнул ожидавшего поезд пассажира. Мол, голосам все равно, кого поезд раздавит, – лишь бы раздавило.

– А знаете, какой день для метро самый черный? – спросил Дмитрий.

– День недели? – уточнил Макс.

– Нет, дата. 23 февраля 2005 года. Тогда под колесами погибло четыре человека. Трое – самоубийцы, четвертый – во всяком случае, согласно официальной версии – по неосторожности.

– Дим, а вот ты скажи… – начал Кривцов и тут же уловил настороженность во взгляде Симоняна, едва заметно кивнул старику: дескать, не тревожьтесь, лишнего не спрошу. – Может, есть у тебя сведения… Маньяки по ночам в метро промышляют?

Парень помотал головой:

– Нет, я ничего такого не слышал. Да и с чего им там промышлять? Там же ночью пассажиров, то есть пассажирок, нет. Тетки, которые по ночам в тоннелях и на станциях работают… ну не знаю… Во-первых, они поодиночке не ходят, а во-вторых, ну кому они нужны? Я как-то на станции «Площадь революции» дежурил – считал, сколько студентов зачеткой по носу бронзовой пограничной собаки стукнут. Знаете, примета есть: если перед экзаменом или зачетом так сделать – все будет в полном ажуре. В июне дело было, в самый разгар сессии. Сижу, в блокнотике черточки ставлю. Уже три страницы исписал, как вдруг ко мне какая-то тетка в метровской форме подлетает и давай орать: «Я давно за тобой наблюдаю! Это ты, паршивец, у чекиста все время маузер из рук вырываешь! Наш начальник станции замучился железные болванки заказывать, чтоб его снова вооружить!» И милицией грозится. Я ей: «Да вы что, гражданочка, с дуба рухнули? Я ж не метровандал какой, а метрофанат». А она знай орет: «Мне по хрен, как такие, как ты, называетесь, а только портить имущество не позволю!» И – кулаком под дых. У меня аж в глазах потемнело – не помню, как на пол опустился. Так и сидел на корточках, пока не продышался. Такую попробуй изнасилуй, она сама кого хочешь в извращенной форме…

– А информацию-то, когда очухался, дособирал? – развеселился Макс.

– Конечно. А иначе как о чистоте эксперимента можно говорить? Ну, а через пару дней я у одного из чекистов – того самого, за которого мне тетка врезала, пост занял. С ним тоже легенды всякие связаны. Народ верит: если маузер этого «железного Феликса» с утра потрогать, день удачно сложится. И в финансовом, и в прочих отношениях. По части секса, например. Поэтому до чекиста все больше дядьки-тетки с солидными кейсами домогаются. Дядьки – чаще. Одни руками за ствол маузера хватаются, другие по нему папками с бумагами трут – наверное, там какие-то важные договоры или контракты, третьи – бумажниками. А один богатенький Буратино только для того, чтоб с чекистом договориться, в метро спустился. Честное слово! Я сам видел, как он с эскалатора соскочил и прямо к гэбэшнику. По сторонам зыркнул, шмяк по оружию кожаной папкой – и обратно наверх.

– У вас, наверное, и про другие скульптуры в метро много материала собрано? – деловито поинтересовался Симонян.

Старик, похоже, и впрямь начал относиться к юному гостю как к коллеге и соавтору.

Почувствовав это, пацан даже раздался в грудной клетке:

– Естественно!

И поведал про то, что памятник Ленину на «Комсомольской»-кольцевой постоянно пачкается. Его раз в две недели со всякими моющими средствами драят, а он через пару дней уже, глядь, опять как чумазый беспризорник. А еще вождю на лысую голову народ кепки любит натягивать. Один из местных работников поначалу эти фуражки в шкафчик к себе складывал – говорил, коллекция у него, а потом, когда дверка перестала закрываться, взял и скопом на помойку отнес. Станцию «Белорусская»-кольцевая в прежние годы украшала огромная скульптурная группа «Советская Белоруссия». Когда второй проход пробивать стали, никак не могли решить, что с ней делать. Ну некуда такую громадину девать! Белорусы хотели себе забрать: вы, мол, нам только ее на поверхность поднимите. А как поднимешь, если ее прямо внизу монтировали и части склеивали намертво, чтоб никакие хулиганы руки-ноги оторвать не могли. Так и пришлось разбить на мелкие кусочки и на помойку.

Сквозившая в тоне юного визитера снисходительность Симоняна определенно задела за живое. И он решил реабилитироваться:

– А вот вы, молодой человек, никогда не задумывались, почему на той же «Комсомольской»-кольцевой на панно «Триумф Победы» трибуна Мавзолея абсолютно пустая?

– Нет.

– А я скажу почему, – удовлетворенно кивнул головой Симонян. – Первоначально панно называлось «Парад Победы». На нем Сталин, Берия, Молотов, Маленков и Каганович, стоя на трибуне, смотрели, как к подножию бросают фашистские знамена. Через год после открытия станции, в пятьдесят третьем, арестовали Лаврентия Палыча. Что делать? Скоренько у его изображения на мозаике отколупали очки, чтоб не узнать было. Но это была временная мера. Через месяц всю физиономию вылущили. Вскоре пришел черед Маленкова, а затем и остальных. В шестьдесят третьем добрались и до Иосифа Виссарионовича. «Вождя всех народов» выкорчевывали сразу с двух мозаик – с «Парада Победы» и с «Вручения гвардейского знамени». Оба творения Павла Корина после переделки изменились до неузнаваемости. Да и названия у них поменяли. «Парад Победы» с приобретением на переднем плане аллегорической фигуры Родины-матери стал именоваться «Триумфом Победы», а «Вручение гвардейского знамени» – «Выступлением Ленина перед красногвардейцами, отправляющимися на фронт». В первоначальном варианте был генералиссимус с древком в руках и коленопреклоненный офицер, целующий полотнище, а нынче мы имеем в наличии держащего пламенную речь Ильича.

– Я помню эти мозаики на «Комсомольской», – сказал Макс. – Но меня знаете что больше всего интересовало? Как художнику в начале пятидесятых разрешили Христа на знаменах войск Александра Невского и Дмитрия Донского изобразить?

– О да, это тоже прелюбопытнейшая история! – воскликнул Симонян и возбужденно потер ладони.

Из его рассказа Макс и Дмитрий узнали, что автор мозаик на «Комсомольской» Павел Корин родился в Палехе, в семье крестьянина-иконописца. Закончил иконописную школу и некоторое время даже работал в мастерской Донского монастыря. А потом наступили другие времена, и пришлось потомственному иконописцу прилагать свой талант в метро. А поскольку Павел Дмитриевич ни веры, ни полученных в юности навыков не утратил, то на панно «Александр Невский», на огромном полотнище великокняжеского стяга он попытался восстановить утраченный шедевр новгородской живописи – лик «Спаса Нередицкого». На второй мозаике в руках у Дмитрия Донского, ведущего воинскую братию на Куликово поле, – тоже знамя с ликом Спаса. Незадолго до открытия «Комсомольской» какой-то бдительный товарищ донес в органы: мол, художники рисуют иконы. Корина вызвали в горком. Но, на счастье, проработку поручили Екатерине Фурцевой. А будущему министру культуры панно так понравились, что она художнику пообещала «все разрулить». Пошла к Хрущеву, и тот посоветовал: «Да вы просто сделайте так, будто на знамена ветер дует. Лик Христа останется, но все ж таки не икона!»

– А вы не в курсе, что за надпись на стене вестибюля «Бауманской» была высечена? – без какой-либо подначки, а с одним только почтением полюбопытствовал Дмитрий.

– Надпись? – свел брови к переносице Грант Нерсессович. – Ничего такого не припоминаю. Где она находится?

– Находилась. На стене, рядом с местом, где останавливается первый вагон в сторону «Щелковской». Под последней вентиляционной решеткой… Не видели?

– Да что там написано-то? – не выдержал Макс.

– Не написано, а вырезано по мрамору. Две даты, как на кладбищенском памятнике. Вот так.

Дима схватил лежавшую на столе ручку и воспроизвел загадочную надпись, перевернув один из листов симоняновской рукописи:

19 14/XI 46—19 15/XI 54 гг.

Грант Нерсессович, в другой раз наверняка устроивший бы скандал по поводу оскверненного научного труда, и бровью не повел.

– Да, вы правы, Дмитрий, очень похоже на надпись на могильной плите. И что это, по-вашему, значит?

Дмитрий пожал плечами:

– Я всех, кого можно, опросил: и начальника станции, и дежурных, даже на одного пенсионера выходил, который в те годы на «Бауманской» работал. Версии им свои предлагал: может, там ребенок какой под колесами погиб – промежуток-то между датами восемь лет… Никто ничего не знает. А мой интерес кому-то из начальства, видимо, не понравился. Пару недель назад зарулил на «Бауманскую», смотрю: надписи нет. Заменили мраморную плиту, она даже по цвету от соседних отличается.

– Вот вам еще одна загадка московского метро, – торжественно изрек Симонян. – Одна из сотен, а может, и тысяч. Я так думаю, молодой человек, вам не следует оставлять свои изыскания по этому поводу. Попробуйте найти других служащих станции, которые работали там в означенные годы, съездите в Музей метро – поспрашивайте там. Я слышал, в Москве живет и здравствует и бывший директор этого музея – собственно, его вдохновитель и создатель. Его фамилия Болотов. Этот человек просто кладезь любопытной для нас с вами информации. Больше полувека в метро отработал – начинал помощником машиниста еще в военные годы…

– Хорошо, – с энтузиазмом закивал Дмитрий. – Я вам один прикол хотел рассказать. Хотя, может, вы и сами внимание обратили. На «Киевской»-кольцевой на мозаике, которая «Борьба за Советскую власть на Украине» называется, красноармеец как будто по сотовому телефону разговаривает, а перед ним – ноутбук. Народ это так воспринимает. А вообще-то, у него в руках трубка полевого телефона ТА-57, а ящик, который перед партизаном стоит, – сам этот телефонный аппарат.

– Д-а-а, – протянул Симонян. – Весьма любопытно. А теперь давайте от частностей перейдем к общему. Обозначьте-ка мне конечную цель ваших изысканий…

Окончания фразы Макс не услышал, провалившись в короткий, но глубокий сон. Кривцову привиделось, что он идет по длинному-длинному тоннелю, обе руки заняты огромными клетчатыми баулами. Плечи отчаянно ноют, а конца тоннеля нет и, главное, никогда не будет…

Вынырнув из сновидения в реальность, Кривцов будто взглянул на себя со стороны. Что он тут делает? Конкретно тут, в этой келье, со стариком-юродивым и пацаном, у которого свербит в мозгах и заднице от жажды приключений, и вообще в этой грязной, смрадной преисподней? Почему он, будучи невиновным, должен скрываться? Общаться со всеми этими колянами, адамычами, митричами, с которыми у него, врача престижной клиники, нет и не может быть ничего общего?

То, что творилось у него в душе, видимо, отразилось на лице, потому что Симонян участливо спросил:

– Максим, что с вами? Приснилось что-то нехорошее?

– Да уж, – мрачно подтвердил Кривцов и поднялся. – Я, пожалуй, пойду. Прилягу у Митрича… – И, уже отодвинув закрывавший вход в пещеру полог, вдруг обернулся: – Грант Нерсессович, вот вы образованный, интеллигентный человек. Неужели вам хочется провести остаток жизни здесь, в подземелье? Среди всякого отребья и отродья? Ну, нет возможности по-человечески жить в Москве, езжайте в Армению. Там у вас наверняка полно родственников, которые могут приютить.

Симонян пристально посмотрел на Макса:

– А почему вы решили, что здесь я живу не по-человечески? И кого вы называете отребьем и отродьем? Вот вам вырезка… – Симонян пошуршал в лежавшей на столе кипе бумаг и, найдя нужную, положил на ближний к Кривцову край, – из «Российской газеты».

В Москве примерно сто тысяч бездомных. У десяти процентов – высшее образование, у двадцати – среднее специальное. Среди бродяг поневоле есть даже люди с учеными степенями. Кстати, такое наблюдается только в России. В США и странах Евросоюза бездомных тоже в достатке, но они в подавляющем своем большинстве неграмотные. Я пытался вести свою статистику, собирая информацию о жильцах московской подземки. Каюсь, забросил это дело. Трудным оказалось. Люди здесь недоверчивы, боятся, что «досье», попав в руки органов, может им навредить. Но даже собранного досточно, чтобы сделать вывод: многие из здешних обитателей – вполне достойные люди. Люди, а не отребье или отродье. Кстати, именно они пришли к вам на выручку в тяжелую минуту.

Макс смешался:

– Извините меня за случайно оброненные слова. Просто что-то накатило. Я пойду?

Сказано все это было безупречно вежливым, извиняющимся тоном.

– Конечно, идите, – мягко разрешил Симонян. – Нервное напряжение лучше всего снимать сном. Не сочтите за пустой комплимент: вы держитесь молодцом. Не каждый бы смог…

Отстранение

Шаховский мобильный запел в шестом часу вечера. Увидев на экранчике надпись «Номер не определен», Андрей покрылся холодным потом: а вдруг в милиции каким-то образом выяснили личность звонившего вчера «доброжелателя» и теперь решили вызвать его на подробный разговор?

Звонил Витек. Говорил коротко и сухо, будто читал телеграмму:

– Меня отстранили от работы. Ведется служебное расследование. Кто-то стукнул, что я друг Макса и могу знать, где он скрывается. Так что теперь через меня – никаких контактов. Скорей всего, за мной будут следить, а телефоны поставят на прослушку. Если уже не поставили. Мне не звони. Сам буду звонить из автоматов, и только в случае крайней необходимости. Если, например, узнаю что-то важное.

Едва Шахов нажал «Отбой», как телефон снова заиграл. На экране опять незнакомый номер. Только на сей раз голос был женский:

– Андрей, это Людмила. Людмила Романовна, мама Макса. Андрей, что случилось? Мы сегодня вернулись из отпуска, а соседи говорят, несколько раз милиция приходила. Всех расспрашивали, не появлялся ли Максим. Звоню на сотовый – недоступен. Домашний не отвечает. Послала туда Георгия с ключами, а сама места не нахожу. Тебе несколько раз звонила… Что у вас тут стряслось? Что с Максом?

– В общем… Вы только не пугайтесь… Он…

– Ну что ты мямлишь? Говори! – В голосе мадам Кривцовой прорезались привычные металлические нотки.

И Андрей решил не миндальничать.

– Его обвиняют в убийстве, и он в бегах.

– Что?! Ты в своем уме?

– В своем.

Ответ прозвучал жестко и даже мстительно, но Андрей почувствовал это слишком поздно. После недолгой паузы Людмила Романовна подозрительно спросила:

– Почему ты так отвечаешь?

– Как? – Теперь Шахов попытался придать голосу всю возможную мягкость и сострадание.

– Так, – не стала конкретизировать Кривцова. – Я звонила отцу Максима, он сказал, что разговор не телефонный, предложил встретиться через час. Только я думаю, толку от встречи будет чуть. Кривцов никогда особенно не интересовался делами сына.

«Села на любимого конька!» – только успел подумать Шахов, как вдруг услышал то, что заставило его напрячься:

– Я уверена, ты знаешь гораздо больше. И ты должен ему помочь, что бы там между вами ни произошло.

– А что между нами произошло? – изобразил удивление Шахов и почувствовал, как пальцы, держащие трубку, непроизвольно сжались.

– Я имею в виду Катерину.

Мадам Кривцова, не признающая недоговоренностей и не терпящая, как она выражается, экивоков, была в своем репертуаре:

– Ты можешь сейчас к нам приехать?

– К кому? – уточнил Андрей, хотя было понятно, что Людмила имеет в виду квартиру, где живет с молодым любовником.

– Ладно, я сама к тебе приеду. Говори куда!

Андрей назвал кафешку неподалеку от своего офиса и сказал, что будет там через сорок минут.

Людмила приехала с Георгием. Шахов отметил, что тот чем-то неуловимо похож на Макса. Наверное, манерой держаться, спокойной уверенностью. А еще лоском.

Людмила их друг другу не представила. Георгий первым протянул руку и назвал себя. Нетерпеливо бросив спутнику: «Закажи что-нибудь попить», мадам Кривцова посмотрела на Андрея:

– Ну?

Шахов принялся рассказывать все с самого начала – с той минуты, когда Макс влетел к нему утром со странными снимками.

– Ты по сути можешь?! – досадливо поморщилась Людмила. – Где он сейчас? Что за обвинение?

На второй вопрос Шахов ответил подробно, а на первый ограничился одной фразой:

– В надежном месте.

– В каком надежном месте? – уточнила мадам Кривцова тоном, которым, наверное, разговаривала с особо тупыми подчиненными. Андрей на мгновение замешкался:

– В самом надежном.

Его нежелание вдаваться в подробности Людмила растолковала по-своему. Едва повернув голову в сторону любовника, бросила:

– Георгий, оставь нас ненадолго.

Тот даже сначала не понял. Его выставляют? Изумление сменилось негодованием. Лицо налилось багровой краской. Георгий резко встал, почти вскочил. Кованый стул с плетеным сиденьем отлетел в сторону.

Мадам Кривцова на столь бурную реакцию любовника не обратила внимания.

– Он под землей. Ну, то есть в подземелье. Под Москвой целый город – он сейчас там прячется.

– Один? – В голосе Кривцовой прозвучал ужас.

Для Андрея это было удивительно – ему казалось, что Людмила Романовна всегда и при любых обстоятельствах контролирует свои эмоции.

– Ну почему один? Там много людей живет, большинство – постоянно.

– Ты хочешь сказать, Макс сейчас среди бомжей? Среди наркоманов, готовых за дозу маму родную зарезать?

– Вы еще про крыс-мутантов забыли и своры собак-людоедов, – поерничал Андрей и тут же об этом пожалел.

Лицо мадам Кривцовой в одно мгновение приобрело сероватый оттенок разведенного мела, губы задрожали. Шахову показалось, что женщина вот-вот упадет в обморок.

Он подскочил со стула и опустился перед ней на корточки:

– Ну что вы, теть Люд, с ним все в порядке. Правда. Я сам там был и ничего ужасного не заметил.

– Ты там был? – недоверчиво взглянула на друга сына Людмила.

– Два раза. Первый – когда Макса провожал. И позавчера, когда лекарства относил.

– Лекарства?! Он заболел?

– Нет, совсем наоборот. Он там всех лечит.

– Это он тебе так сказал? А от чего лекарства?

– От туберкулеза, кажется.

– От туберкулеза… – повторила мадам Кривцова, глядя перед собой стеклянными глазами. – От туберкулеза. Он тебя обманул. Эти лекарства для него. Когда, говоришь, ты его в последний раз видел?

– Позавчера, в понедельник.

– Он сам за медикаментами приходил или кто-то другой?

– Теть Люд, ну вы что в самом деле?! Как можно за два дня – да хоть в самой сырой и грязной шахте – туберкулез заработать? Сами подумайте!

Людмила с надеждой посмотрела на Андрея:

– Да, ты прав. Так быстро вряд ли… А если у него воспаление легких и он просто решил таким образом не дать болезни перейти?..

– Да он даже ни разу не кашлянул! Выглядел как огурчик!

– Правда? – Взгляд у железной леди был заискивающий.

Андрей отвел глаза. Потом медленно поднялся и вернулся на свой стул.

– Я хочу, чтоб в следующий раз… – Людмила суетливо открыла сумку и начала в ней копошиться, – ты передал Максу деньги… Я думаю, там они тоже нужны. Ты когда туда пойдешь? Я должна еще купить ему термобелье, свитер толстый. Господи, что же еще?

– Теть Люд, я не знаю теперь, когда с ним встречусь. – Андрей отодвинул от себя толстую пачку денег. – Дело в том, что мы держали связь через… одного милиционера… В общем, через Витька Милашкина. Ему бомжи записки передавали, где и когда встреча назначена, а теперь Витек под наблюдением. И в метро больше не дежурит, его отстранили.

– И что же делать? – Людмила дрожащими пальцами принялась тереть виски. – Как быть? – В ее голосе звучала паника. – Но ты знаешь, где конкретно он прячется?

– Примерно знаю.

– Так надо туда пойти!

– Вы думаете, это так просто? – парировал Андрей. – Там сотни, тысячи тоннелей, заблудиться – в два счета… И на каждом шагу могут башку снести.

– Но ты же говорил, там безопасно!

– Там, где Макс, – да, безопасно. Его к нормальным людям пристроили, но в подземелье же и настоящие банды есть. На какую-нибудь стаю подростков-токсикоманов напорешься – точно в живых не оставят. Такие хуже зверей.

– Значит, ты не пойдешь? Тогда говори, как туда спуститься. Атлас какой-нибудь есть?

– Ага. – В голосе Шахова прозвучала злая ирония. – Дорог Москвы и Московской области. Во всех киосках продается.

– Что ты имеешь в виду?

– Простите, – спохватился Шахов. – Карта подземной Москвы есть. Витек копии и Максу, и себе, и мне сделал. Только там без проводника нельзя. Но обещаю: я что-нибудь придумаю.

– Хорошо, Андрюша, – отрешенно глядя куда-то вдаль, согласилась Кривцова. – Ты только не пропадай. Обещай: как только что-то о Максе узнаешь – сразу мне позвонишь.

Она тяжело, как грузная больная старуха, поднялась со стула и побрела в сторону припаркованной у тротуара «мицубиси». Про Георгия Людмила, кажется, даже не вспомнила.

Андрей еще долго сидел, положив ставшую неподъемно тяжелой голову на руки. Потом вынул из кармана сотовый и «кликнул» из памяти номер.

– Катя, привет! Да, это я. Нет, пока ничего нового. Слушай, возьми такси и приезжай в центр. Сходим куда-нибудь: в кино или в кафешку. Ладно тебе… Ну чего ты дома весь выходной сидишь? Ну, как хочешь. Ладно, тогда я сейчас заскочу на работу, а потом к тебе.

Катерине про Витька рассказывать не пришлось – отстраненный от службы младший лейтенант Милашкин встретился ей во дворе, когда Гаврилова возвращалась с рынка. Известие о том, что с Максом потеряна единственная связь, стало последней каплей. Катерина была близка к истерике. Лихорадочно блестя глазами, она прямо на пороге засыпала Шахова вопросами:

– Ты с Милашкиным разговаривал? Уже все знаешь? Ты понимаешь, что надо немедленно что-то решать?!

Андрей не успел ответить, как зазвонил сотовый. Это снова был Витек, который без предисловий выдал в приказном порядке:

– Ты там Катерину образумь! Мне кажется, она под землю собралась.

– Куда? – ошалел Андрей.

– Туда! К своему Максу!

– Да ты что? Она ж даже в метро… – Шахов на минуту забылся, что Катерина стоит рядом и жадно ловит каждое его слово. – Ладно, образумлю.

– Мне недавно с работы звонили, сказали, у следствия зацепка какая-то появилась, вроде в пользу Макса. Только ты пока Катерине не говори: вполне может быть, что это провокация. Я попытаюсь хорошую новость до Макса довести, а коллеги – по моим следам. Вообще-то, тот, кто звонил, мужик нормальный, не из этих… но кто знает?

– Ты что, вообще своим не доверяешь? – спросил Шахов, постаравшись придать голосу небрежность и иронию.

Ни того ни другого не получилось – вышло искусственно и натужно.

– А ты? – зло парировал Витек. – Ты себе самому доверяешь? Ладно, пока… Будет что, позвоню.

Последний вопрос Витька привел Шахова в замешательство: вдруг тот догадался? Или вдруг кому-то из нынешних сожителей Макса удалось на Витька выйти? С каждой минутой – да что там минутой, с каждым мгновением! – Андрей находил в коротких репликах Милашкина все новые свидетельства того, что младший лейтенант позвонил не ради того, чтобы упредить Катеринины подвиги и сообщить о «зацепке»…

– …тебе сказал? – Катерина стояла, дергая его за рукав, и явно не в первый раз задавала один и тот же вопрос.

– У ментов или у прокуратуры появилось что-то в пользу Макса, – не решился соврать Шахов. – Но это еще неточно.

– А что именно, Витек не сказал?

– Нет.

Новость немного успокоила Екатерину, и она смогла взять себя в руки:

– Ты, конечно, есть хочешь? Мой руки, сейчас покормлю.

Налив чаю, Катя села напротив и, посмотрев на Андрея в упор своими огромными глазами, спросила:

– Что ты теперь намерен делать?

– Ты о чем?

– Макс без связи остался…

Шахов откусил от конфеты и сделал большой глоток чая.

– Так она ему пока ни к чему. И вообще, сейчас не надо лишних движений. Если менты начали что-то крутить, может, уже через несколько дней, ну, недель, учитывая скорость нашей правоохранительной системы, он спокойно сможет вернуться.

– Недель?! Ты о чем говоришь?! Он, между прочим, не в Лондоне и не в Куршавеле этот ужас пережидает, а в… в… в канализации. Ему там каждый час за год!

– Ты чего на меня-то наезжаешь? – Андрей укоризненно посмотрел на Катю.

Но та не устыдилась:

– А того! Ты его друг и так спокойно об этом говоришь! Я правильно понимаю: идти к нему ты не собираешься?

– И ты туда же! Пару часов назад меня мадам Кривцова доставала, теперь ты. Да куда я пойду, сама подумай! Я ж рассказывал: в прошлый раз мы встречались в оговоренном месте в определенное время. Я даже толком не знаю, где берлога этого Митрича, у которого Макс кантуется.

– Но у тебя ведь карта есть! – Выставив вперед лоб и упрямо сжав губы, Катерина стала похожа на молодого бычка, приготовившегося броситься в атаку.

– Ага, а теперь скажи, что, если я не пойду, ты сама туда пойдешь, – ехидно предложил Шахов.

– И пойду! – Подскочив со стула, топнула ногой Катя.

– Ну, тогда на пару с мадам Кривцовой идите!

Несколько секунд Катя стояла, уперев кулаки в бедра и презрительно глядя на Шахова, потом опрометью бросилась из кухни. Когда минут через десять Шахов заглянул в комнату, одетая в джинсы и теплый свитер Катерина натягивала на ноги шерстяные носки.

На появившегося в дверном проеме Андрея едва взглянула:

– Карта где?

– Дома. – Андрей едва заметно ухмыльнулся.

– Неси!

– Что, одна пойдешь? Даже без мадам Кривцовой?

– Тебе какое дело? – огрызнулась Катя.

– Хорошо, – как можно спокойнее, хотя внутри у него все тряслось от злости, отчаяния и какого-то неведомого доселе остервенения, сказал Андрей. – Ты пока собирайся, а я – домой. Будешь выходить – позвони, я спущусь. Карту отдам, план двора, в котором люк.

Он надеялся увидеть в лице Катерины растерянность, ждал, что она бросится к нему с мольбой: «Андрюша, милый, пожалуйста, спустись ты! Ты же знаешь, я не могу, у меня, как только вниз, в этот колодец, взгляну, сердце разорвется!»

Но Катерина еще плотнее сжала губы и промолчала.

Дома Андрей написал на листке адрес многоэтажки на Патриарших и начертил план двора, пометив крестом место расположения люка. На карте жирным черным фломастером обозначил маршрут до той самой точки, где в первый раз Макса должен был ждать Митрич, а синим заштриховал большой участок между Солянкой, Бульварным кольцом, улицей Забелина и Хохловским переулком.

Зазвонил мобильный.

– Я внизу, – сухо сказала Катерина и отключилась.

Спускаясь в лифте, Шахов судорожно перебирал в уме фразы, от которых Катин голос перестанет напоминать звук ломающегося хвороста, а снова станет мягким и многозвучным. Он искал слова, которые вернут их с Катей отношения в прежнее братско-сестринское русло.

Но, открыв дверь подъезда и столкнувшись нос к носу с Гавриловой, Шахов лишь спросил:

– Ты сейчас прямо туда?

– Нет, к Людмиле Романовне.

– Я тебя провожу.

Катя пожала плечами: дескать, как хочешь, и направилась к метро. Шахов мог поспорить на что угодно, что, дойдя до павильона с буквой «М», его спутница встанет как вкопанная или замечется перед ступеньками, а потом предложит поймать такси. Но Катя даже не замедлила шага и вниз, в пасть метро, не сошла – сбежала. Андрей, не ожидавший от подруги такой прыти, догнал ее только у кассы, когда она покупала билет. У турникета Катерина замешкалась, не зная, какой стороной засунуть карточку. Шахов молча взял карточку из ее рук и, ткнув пальцем в красную стрелку, сунул в щель.

На платформе он искоса глянул на Гаврилову. Она стояла в профиль, крепко сжав губы и судорожно вцепившись одной рукой в ремешок сумки, а другой – в большой пластиковый пакет. Нос и подбородок заострились, кожа была такой бледной, что отливала голубизной. Он инстинктивно взял Катю за локоть: на мгновение ему показалось, что сейчас она закатит глаза и рухнет прямо на грязный пол. Гаврилова резко повернула голову и так зыркнула своими глазищами, что Андрей, будто от ожога, отдернул ладонь.

Сборы

До «Павелецкой» они доехали молча. Молча вышли из метро, молча добрались до дома, где жила Людмила Романовна.

Кривцова встретила их на лестничной площадке. Окинула быстрым взглядом. Отметила про себя, что, судя по экипировке, Андрей принимать участия в экспедиции не намерен, и ему даже не кивнула. Катю же обняла и поцеловала. И дома разговаривала только с ней, обсуждая, что еще нужно прихватить с собой, демонстрировала мощный фонарь и собачий поводок с карабином:

– Я взяла для самых крупных – выдерживает вес до восьмидесяти килограммов. Веревка действительно очень прочная, проверила. Ее, как ремень, продену в штаны, ручка пусть болтается сбоку. Я буду спускаться первой, ты – за мной. Ты же будешь отцеплять пристегнутый мной карабин. Если я сорвусь, меня подстрахует веревка, если ты – внизу буду я.

Ироничный комментарий вроде: «Да, это вы классно придумали: Катерина отстегивает карабин, и он на огромной скорости вписывается Людмиле в голову или еще в какое-нибудь уязвимое место!» – готов был сорваться с губ Андрея, но он удержался.

Рюкзак, который мадам Кривцова намеревалась тащить с собой, с каждой минутой рос в объеме: кроме пары свитеров, упаковок с кальсонами, ботинок на толстой подошве туда отправились несколько банок икры, ветчины и тушенки, кофе, сухое молоко, килограмма два конфет…

При виде аккуратного кулька с «Белочкой», «Мишкой на Севере» и «Грильяжем» у Андрея заныло в груди. Мадам Кривцова окончательно перестала быть железной леди, предусмотрительной, разумной, все просчитывающей и ко всему готовой. Сейчас она казалась ему неразумной девчонкой, которая вместе с подружкой собирается тайком пролезть на отправляющийся в кругосветку корабль.

Вопрос сорвался с губ сам собой:

– А где Георгий?

Анализируя потом этот разговор, Шахов решил: подсознание подсунуло ему любовника Людмилы не случайно – Андрей хотел заручиться поддержкой кого-то сильного, имеющего влияние на главу экспедиции.

– Георгий? – укладывавшая в рюкзак очередную партию провизии мадам Кривцова посмотрела на Андрея непонимающим взглядом.

Шахов даже испугался: не поехала ли у дамочки крыша? Вдруг она сейчас спросит: «А кто это?»

Но Людмила Романовна, снова склонившись над рюкзаком, еле слышно пробормотала:

– Наверное, дома.

Потом вдруг резко распрямилась и, презрительно сощурив глаза, выпалила:

– Видите ли, Андрюша, мужчины не любят, когда у их женщин появляются проблемы. Знаете, по пословице: «Муж любит жену здорову, а брат сестру богату».

От этого язвительного тона и от того, что знавшая его с пеленок мадам Кривцова вдруг перешла на «вы», Андрей растерялся. Начал сбивчиво оправдываться:

– Я так просто спросил… Вы же вместе живете… Жили…

– Да ладно, – смягчилась Людмила Романовна. – Я не в упрек ни ему, ни тебе… И не простила бы себе, если бы с тобой, например, что-то случилось. Я и Катю отговаривала.

– Ага, конечно! – горячо возмутилась Гаврилова. – Как бы я вас одну отпустила?!

– Я мать, – просто ответила Кривцова, и не было в ее голосе ни пафоса, ни надрыва. – На кого Максу еще рассчитывать, как не на меня… – С этими словами она оторвала от пола рюкзак и испуганно ойкнула: рюкзак весил килограммов десять, не меньше.

– Значит, так… – Андрей решительно шагнул навстречу, дернул за лямки – Людмила Романовна послушно отпустила поклажу – и поставил рюкзак у своих ног. – Никто сегодня никуда не идет. Обещаю: завтра с утра я прочешу несколько станций метро, я знаю, какие именно, буду искать Коляна, который в прошлый раз приходил с Максом на встречу. Все у него выспрошу. Если надо будет, вечером спущусь под землю сам. Вам там делать нечего!

Тираду он произнес, полуприкрыв веки. Боялся увидеть в глазах женщин сомнение или иронию: дескать, это ты сейчас так говоришь, а завтра придумаешь еще какую-нибудь отмазку. Но на фразе «Вам там делать нечего!» оторвал взгляд от пола и посмотрел прямо перед собой. Людмила и Катя стояли рядом, и на лицах обеих было одинаковое выражение – благодарности и освобождения.

Людмила уговорила Катю с Андреем остаться на ночь. Вскоре после полуночи хозяйка отправила Андрея спать: «Тебе завтра рано вставать». А сама с Катериной зависла на кухне. Шахов, которого хозяйка разместила в своей спальне, до звона в ушах вслушивался в их негромкий разговор, но разбирал только отдельные слова. Через полчаса он встал и, стараясь не шуметь, подошел к полуприкрытой кухонной двери. Рядом был туалет, в случае чего он мог сказать, что направлялся туда. Говорила Людмила:

– …То, что случилось с Максом, – не случайно. Это меня Бог решил наказать. Ну может, не наказать, а предупредить. Не так живу, не о том думаю, не за то переживаю… Не то главным считаю, понимаешь? Вот сейчас мне, кроме Макса, никто не нужен. Я все отдам, чтобы он вернулся и чтобы у него все было хорошо. Ты мне веришь?

Видимо, Катя кивнула, потому что Людмила продолжила:

– Вот ты мне веришь, а я себе самой до сих пор поверить не могу. Я ведь до того, как все произошло, считала: сын вырос, у него своя жизнь, я помогла ему получить образование, квартирой обеспечила… Он женился, потом развелся, и к первому, и ко второму я отнеслась спокойно: сам знает, что делает… Гордилась собой, что остаюсь молодой, привлекательной женщиной, у которой богатая личная жизнь.

Тут Андрей будто воочию увидел, как Людмила горько усмехнулась. На кухне повисло молчание, и Шахов испугался, что может обнаружить себя, даже задержал дыхание.

– Да вот… А случилась беда, и стало ясно: все, что я о себе представляла, – бред. Как подумаю, что, когда мы там, на Майорке, с Георгием по магазинам ходили, в ресторанах сидели, в постели нежились, Макс уже в подземелье был… Господи, как же стыдно и противно!

– А Георгий… он что, не позвонил даже?

– Звонил. Сначала с претензиями: «Ты не должна была там, в кафе, так со мной разговаривать!» Потом с извинениями: «Я был неправ». И никак не мог понять, что мне все равно, что он думает про меня и про наши отношения. Я ему так и сказала.

– Жалеете?

– О чем? – как будто даже не поняла Людмила. – А-а-а, нет, не жалею. Мне вправду все равно. Ну, ладно, подруга, пошли спать. Я нам с тобой в гостиной постелила.

Последовал звук отодвигаемого стула, и Андрей на цыпочках ретировался в спальню.

Убедившись, что гостья устроилась на ночь с комфортом, Людмила взяла стоявший на столике ноутбук и вернулась с ним на кухню. Уснуть ей сегодня все равно не удастся, так, чем лежать, пялясь в потолок, лучше она поработает с документами.

Нужного файла не было. Кривцова отлично помнила, что, уезжая в отпуск, скопировала на ноутбук с рабочего компьютера все важное, в том числе и свои предложения по перепланировке верхнего торгового зала центра. В программе «Поиск» набрала ключевые слова, комп выдал несколько файлов, но нужного среди них не оказалось.

Не зная, чем себя занять, Людмила подогрела чайник, залила кипятком пакетик «Гринфилда», зеленого с жасмином. Надо было найти что-нибудь почитать. Все равно что. Шкаф с книжными полками в той комнате, где спит Андрей. Не шариться же там в темноте! А-а-а, у нее же и на кухне, в отделении, куда она складывает квитанции, есть пара книжонок. Людмила присела на корточки, потянула на себя дверцу, и в глаза ей бросился альбом с фотографиями. Вытащив из-под кипы бумажек обтянутый кожей фолиант, она раскрыла его посередине. По обеим сторонам, за прозрачной пленкой – фотографии Макса. Сколько ему здесь? Года четыре – четыре с половиной. Алексей сделал эти снимки незадолго до того, как Макс тяжело заболел и они его чуть не потеряли. А ее рядом с сыном в те дни не было – она слушала лекции в Германии.

В ночь перед отъездом Людмилы на учебу у Макса поднялась температура. Попытались сбить таблетками, снижали до тридцати восьми, потом столбик термометра снова полез вверх. Ей ехать в аэропорт, а на градуснике снова под сорок. Людмила велела свекрови и мужу вызвать «скорую», а сама помчалась на самолет. Из аэропорта позвонила, Кривцов дал трубку врачу. Докторица заявила, что у ребенка, скорее всего, ОРВИ, но лучше госпитализировать. Людмила отказалась, сказала, что дома уход будет лучше.

Первые два дня в Германии у нее не было ни единой свободной минуты: встречи, круглые столы, посещения торговых предприятий. А когда Людмила наконец позвонила домой, Алексей убитым тоном сообщил, что у Максимки двустороннее воспаление легких, он в больнице, под капельницей и с кислородной маской. Бабушка рядом, не спит которую ночь. Людмила услышала в словах мужа упрек, накричала: «Ты так говоришь, будто я с любовником на курорте! Спроси у врачей, какие лекарства нужны, и достань. Денег, наконец, докторам дай. Делайте что-нибудь!» Алексей на ее крик не среагировал. Сказал только: «Приезжай как можно скорей» – и положил трубку. Людмиле тогда показалось, он едва сдерживался, чтоб не разрыдаться. Все бросить и уехать домой она не могла, но теперь звонила два раза на дню. И слышала одно и то же: «Состояние без изменений, очень тяжелое. Все лекарства, которые нужны, есть. Со дня на день должен быть кризис, тогда все станет ясно».

Алексей говорил сухо, будто общался с посторонним человеком, решившим продемонстрировать свое участие. А у нее сердце рвалось на части! Людмила несколько раз намеревалась подойти к руководителю группы, сказать, что у нее заболел ребенок и ей нужно срочно в Москву… И тут же сама себя останавливала: ну чем она поможет? Тем, что будет рядом? Вдвоем им ухаживать за ребенком не позволят, свекровь же все сделает для Максимки лучше, чем кто бы то ни был.

Их группа должна была улетать во вторник, а в воскресенье, в день православной Пасхи, слушателям курсов устроили отдых: несколько экскурсий, праздничный банкет. Людмила попросила разрешения на этих мероприятиях не присутствовать и, узнав у экскурсовода, где находится православный храм, отправилась туда. Утренняя служба уже закончилась, однако в церкви все еще было много людей. Празднично одетые, они улыбались, говорили друг другу «Христос воскресе! – Воистину воскресе!», троекратно целовались. Большинство из прихожан были русские – видимо, из эмигрантов. Хотя кого-то, как и Кривцову, Пасха, должно быть, застала в командировке, в туристической поездке. Людмила нашла икону целителя Пантелеймона, поставила перед ней свечу. Она до сих пор не знает, как назвать то, что с ней случилось. Сошло на нее тогда что-то или снизошло… Только неожиданно для себя самой она вдруг упала перед иконой на колени и, обливаясь слезами, стала шептать какие-то слова. Просила силы небесные спасти сына, говорила, что готова пожертвовать всем ради его жизни и здоровья, давала какие-то обеты. И вдруг почувствовала на плече легкое прикосновение. Подняла глаза. Рядом стояла старушка в шляпке с вуалью. «Деточка, – сказала она тихим, журчащим голосом, – зачем вы так убиваетесь? Сегодня нельзя. Сегодня надо радоваться. Радоваться и верить, что Господь обязательно поможет. Вот вам свечи, подите поставьте одну к праздничку, другую – Матери Божьей, а третью – у Распятия. И всюду говорите: „Верю в силу твою!“ Вот увидите – они помогут». Вложив свечи в ее безвольную ладонь, старушка будто растворилась. Все еще стоя на коленях, Людмила искала свою утешительницу среди прихожан глазами, но не нашла.

Сделав все, как велела женщина, Кривцова вышла на улицу и спросила, где ближайший международный переговорный пункт. Заказала Москву. Дома никто не ответил. Она попросила повторить через полчаса. Трубку опять никто не взял. Сердце зашлось в страшном предчувствии. Она попросила набрать номер свекрови. Если сейчас та ответит, значит… Значит, все, уход Максимке больше не нужен… Слова телефонистки, что и этот номер не отвечает, сказанные сочувственным тоном, подарили Людмиле надежду. Алексей взял трубку через два часа. Его голос звенел от счастья: «Людка, все хорошо! Кризис миновал. Доктор говорит, теперь угрозы жизни нет. Максимка уже попросил есть. Грушу попросил, представляешь? Грушу и вишню! Вишню я достал только мороженую, а груш купил два килограмма. Три рынка объехал, чтоб хорошие найти! Люд, ты чего молчишь?» Она молчала, потому что не могла вымолвить ни слова. Стояла, прижав трубку к уху, и слизывала языком лившиеся из глаз сплошным потоком слезы…


Рассвет Людмила встретила лежа с открытыми глазами на кухонной кушетке. Она думала о том, что именно с болезни Макса, а точнее, с ее отсутствия рядом с сыном в критическую минуту и началось охлаждение между ней и Алексеем. Муж, правда, говорил, что все понимает, убеждал ее и себя, что, прервав командировку и вернувшись в Москву, она все равно ничем бы особо не помогла… Говорить-то говорил, но простить так и не смог. Появившаяся тогда в их отношениях трещина с годами становилась все шире, пока не превратилась в непреодолимую пропасть…

Юбилей

В то время, когда мать и Катя набивали вещами и продуктами рюкзак, Максим накрывал праздничный стол. Оказалось, три дня назад карманнику-виртуозу исполнилось семьдесят пять лет, но торжества по случаю юбилея из-за болезни Митрича решили отложить.

Сегодня утром хозяин приютившей Кривцова пещеры заявил, что чувствует себя «как половинка огурца» и сам предложил изнывающего от безделья гостя в качестве устроителя народного гулянья.

Вскоре после обеда Колян, как и обещал, принес всякой рыбы, начиная с малосоленой белуги и семги и заканчивая селедкой, и два пластиковых кювезика: побольше – с красной, поменьше – с черной икрой. Деликатесы из сумки доставал с прибаутками, рассказывал, как Сом поначалу хотел за харчи срубить по магазинной цене, а деньгами за разгрузку – «Я пять часов без продыху корячился! – отдать, хрен с маслом», но Коляну удалось-таки разбудить в нем совесть. Как он это сделал, «маркитант» не уточнил.

Митрич кинул взгляд на замершего в напряжении Кривцова и сам задал вопрос, которым Макс не решался прервать веселый отчет Коляна о проделанной работе:

– А с лейтенантом-то встретился?

– Не-а, – помотал головой тот. – Нету его на месте. Щас пойду за остальным, на обратном пути заскочу – может, появился.

Выпив залпом кружку остывшего чая, Колян пообещал вернуться через час-полтора.

Пришел через три с лишним. Молча выложил на стол картошку, овощи, большой кусок ветчины, две палки колбасы, сыр, хлеб. Разительная перемена в настроении добытчика не укрылась ни от Макса, ни от Митрича.

– Колян, ты говорил с Милашкиным? Удалось тебе? – робко попытал Макс.

– Его опять не было, – даже не взглянув на Кривцова, буркнул «маркитант».

– А может… – начал Макс и замолчал.

Повисла пауза, во время которой хозяин кельи и Кривцов наблюдали за скупыми резкими движениями Коляна и его угрюмой физиономией. Наконец Митрич спросил:

– Чего такой смурной?

– Да так, ничего, – отмахнулся Колян.

– Говори! – приказал Митрич.

– Кардан деньги забрал. Сказал, чтоб завтра я еще три штуки притаранил. Хорошо, я жрачку успел купить.

– За меня, что ли? – Глаза Митрича холодно блеснули.

– Ну, – кивнул Колян. – За тебя и за Нерсессыча. Сказал, ему по хрену, кто у нас болеет, а у кого клиентов нет. Если живем общиной, значит, у нас коллективная ответственность.

– А то, что Адамыч ему валюту пачками носит, – это не в счет?

– Говорит, не в счет. Говорит, раз бизнес у Афганца криминальный, то и крыша, само собой, по другим расценкам. Врет, что почти всю «зелень», которую от Адамыча получает, ментам отдает, себе крохи оставляет.

– Вот паскуда! И Нерсессыч ему, выходит, должен! Сам старику уже два месяца ни одного клиента не подогнал и сам же неустойку выписал! Сколько он тогда с китайца, с которым Симонян три дня вожжался, взял? Штуку зеленых, не меньше. А Гранту сколько отстегнул? Полторы деревянных! А когда Нерсессыч этого режиссера – американца или англичанина – в старые выработки с высолами водил натуру для фильма ужасов выбирать! Киношник явно не поскупился, а Кардан только пятихатку кинул.

– А что там такого в этих пещерах жуткого? – некстати встрял Макс.

– Такую декорацию в павильоне не построишь, хоть миллионы долларов вбухай, – не повернув к нему головы, ответил Митрич.

– А что там? – не унимался Кривцов.

– Тьма кромешная, сырость, а с потолка вот такие, – Митрич растянул в сторону руки, – белые толстые червяки свисают. И при малейшем движении воздуха шевелиться начинают. Солевой выпот грунта называется… – Тут Митрич раздраженно мотнул головой: дескать, чего пристал? И продолжил прерванную Кривцовым тираду: – Да старик, если б за общим столом не харчевался, давно б копыта отбросил. Бизнесмен, твою мать! Будь у него хоть одна извилина в башке, он бы Нерсессыча берег как я не знаю что! Это ж курица, у которой все яйца золотые.

– Это про какие яйца тут речь?

В проеме двери, как в прошлый раз Колян, картинно скрестив ноги (левая на носочке впереди правой), стоял Грант Симонян собственной персоной. Одной рукой визитер придерживал занавес, другой держал за горлышки две бутылки армянского коньяка.

– Это мой подарок и мой взнос на праздничный стол.

Грант Нерсессович гордо прошествовал к столу и водрузил на него напиток богов. Ответа на свой вопрос дожидаться не стал, да и не собирался: разговор он, скорее всего, слышал, но решил, что подобные темы сейчас обсуждать совсем некстати. Не способствует это праздничной атмосфере.

– А где, собственно, сам именинник? – поинтересовался армянин, прожевав ловко извлеченный из-под ножа кусочек семги.

– Да должен уж быть, – внутренне согласившись с Нерсессычем, а потому ровным, спокойным тоном ответил Митрич.

Именинник появился, когда стол уже был накрыт, а картошка доваривалась, булькая в стоящей на плитке мятой и закопченной алюминиевой кастрюле. Он был одет в серый костюм-двойку и темно-синюю рубашку с отливающим серебром галстуком.

– А ты чего это в спецовке? – изобразил удивление Митрич. – Переодеться, что ли, не успел?

– Так я думал… день рождения все-таки, – смутился юбиляр и, кажется, готов был развернуться и пойти к себе, чтоб облачиться в «домашнее».

– Да шучу я, – рассмеялся Митрич. – Иди, посидишь с нами щеголем.

Через четверть часа за столом собрались все приглашенные. Последними пришли доселе незнакомые Максу парень лет двадцати пяти с жутким шрамом через все лицо и два мужичка лет пятидесяти, чем-то неуловимо похожие друг на друга. Кривцову всех троих представил Адамыч.

– Это Антон, – кивнул он в сторону парня со шрамом, а это – братья Стеценко – Борис (погоняла Шумахер), и Роман (погоняла Ростикс).

Макс по очереди пожал всем троим руки.

Первый тост – кто в кружках, кто в пластиковых и, судя по отпечатавшимся изнутри темным полосам, отнюдь не одноразовых стаканах – подняли за Адамыча. Пожелали ему, как водится, долгих лет, крепкого здоровья…

– …И чтоб, помирая, я видел вас, а не свиную рожу санитара, – закончил оду себе Адамыч.

– Это мы тебе обещаем, – серьезно изрек Колян.

Макс исподволь взглянул на проводника и главного «маркитанта». Выражение высокой торжественности делало его лицо глуповатым, тем не менее Макс ни на йоту не усомнился, что, случись милицейский налет, имеющий целью зачистку подземелья, Колян Адамыча вынесет через лабиринты на себе. А не сможет вынести – сам будет ранен или поймет, что поимка неминуема, – «вонзит кинжал недрогнувшей рукой».

Прежде чем употребить по второй, участники компании приступили к некоему странному ритуалу: водрузив на середину стола кусок фанеры, поставили на него несколько пластиковых стаканчиков (новых, из упаковки) и стали их наполнять: которые – водкой, которые – коньяком. Разливал Митрич. Когда пустой осталась одна посудина, он оглядел стол и строго спросил у Коляна:

– А где Надино вино?

Тот метнулся куда-то в угол пещеры и вернулся с бутылкой «Изабеллы» в руках. Незлобиво проворчал:

– Неужто б я забыл? Надя ж крепкого не пьет.

Откупорив бутылку и налив в стакан бордовую жидкость, Митрич закрыл его, как чайник крышкой, большой душистой грушей. На другие стаканы положили снедь посущественней: сыр с ломтиком лимона, намазанный маслом и икрой кусок батона, горбушку черного хлеба с толстым кругляшом колбасы.

– А Сергуня больше всего селедочку с зеленым лучком и укропчиком уважает, – со вздохом сказал Адамыч, водружая на стаканчик с водкой пирамидку из куска бородинского хлеба, скрученной спиралью половинки дальневосточной сельди и горки зелени.

Митрич критически оглядел импровизированный поднос, поправил подвявший листочек на груше и кивнул Коляну:

– Все. Неси.

Колян осторожно поднял фанеру и понес к выходу. Опередивший его Грант Нерсессович попридержал полог, а вернувшись, подпер голову рукой и тоже включился в царившее за столом молчание.

Макс несколько раз открывал рот, чтобы спросить, что это значит и кому предназначено угощение, но что-то подсказывало: его праздное любопытство будет сейчас не просто неуместно, а в какой-то мере даже оскорбительно для присутствующих.

Колян вернулся через четверть часа. Приблизившись к столу, поднял свой стакан. Все последовали его примеру. Выпили, не чокаясь и не произнеся ни слова. Кривцов отметил, что эту порцию спиртного все закусили черным хлебом без добавления изобиловавших на столе деликатесов. Дожевав корочку бородинского, Митрич удовлетворенно изрек:

– Приняли, значит. Ну и слава богу. Выходит, ничем мы их не обидели.

Максу от распиравшего его любопытства стало невмоготу:

– Соседи, что ли?

Митрич посмотрел на Кривцова долгим взглядом:

– Можно сказать, и так… Покойники это наши. Которые с нами тут жизнь подземную делили. Похоронены неподалеку. Если захочешь, Колян тебя туда потом проводит.

Макс поежился:

– Не по себе как-то. Кладбище, можно сказать, в соседней комнате.

– И что с того? – мягко улыбнулся Симонян. – Да вся Москва на кладбище стоит, а под центральной частью – вообще одни захоронения. Ты вот небось даже не знаешь, что в старые времена у каждой московской улицы был свой погост. А столица наша в древности Садовым кольцом только и ограничивалась. Это место Скородом называлось. Читал я где-то, что, когда вынимали грунт для станций, много сохранившихся останков нашли. Скелеты, черепа. И по ним определили, что предки москвичей, которые веке в тринадцатом жили, были с примесью негроидной крови. Это стало серьезным открытием, потому как до той поры считалось, что никого, кроме угрофинских племен, а потом поселившихся здесь вятичей, на московской земле не было.

– Угрофинны ведь язычниками были… – проявил осведомленность Кривцов.

– Да. Это ты к тому, что мы, может, под капищами находимся, где человеческие жертвы приносили? Вполне может быть. Метростроевцам, автодорожникам и сейчас древних покойников тревожить приходится. Уцелевшие до наших времен курганы вятичей по большей части на востоке и юге находятся: в Новогирееве, Косине – рядом с подмосковной резиденцией Лужкова, в Домодедове… А это уже современные районы с многотысячным населением, которым транспортные магистрали – и наземные, и подземные – нужны…

– Не зря в старину говорили: «Не тревожь прах предков: навлечешь беду», – подал голос один из братьев Стеценко. – А у нас сейчас что? Кладбище не кладбище, курган не курган, олигархи землю проплатили – и пошли экскаваторы чьи-то косточки в труху давить да с землей перемешивать. А потом еще удивляются: чего это в новых районах, на погостах построенных, обстановка такая неблагоприятная? Деревья не растут, новехонькие многоэтажки трещины по стенам пускают, люди болеют, особенно психически. А как тут не сдвинуться, если кругом души потревоженных покойников шастают?

– Слушай, Шумахер, глуши мотор! – грубо оборвал Колян вошедшего в раж Бориса. – Ты ж как заведешься – не остановишь!

– Дай сказать человеку, – вступился за Шумахера Грант Нерсессович. – Тем более он дело говорит. И без того по свету столько неприкаянных душ бродит, а тут еще и древних покойников стали тревожить. Скоро живым среди теней не протолкнуться будет.

Услышав про тени, Макс замер. Как будто находящееся внутри некое устройство сработало на кодовое слово. Он подался вперед, намереваясь что-то сказать, но его опередил Митрич.

– Ну, вы, мужики, совсем загрузили парня, – попенял он Симоняну и Борису. —

Максим же про наше кладбище спрашивал. Не боись: никаких мумий или обгрызенных крысами скелетов на нашем погосте нет.

У нас все по-христиански. Мы в стене ниши выкапываем и туда гроб деревянный с покойником вдвигаем. Конечно, по-православному положено опускать, но батюшка сказал: так тоже можно. Вон я когда во Флоренции в соборе Санта-Кроче был, где Россини, Галилей, Макиавелли похоронены, так они вообще не в земле, а в выставленных вдоль стен саркофагах лежат. И ничего. Католическая вера… она, конечно, от нашей отличается, но все равно ж братья во Христе. Наши покойники все в храме отпетые – правда, заочно, но такое дозволяется…

– Подождите, подождите, – ошалел Максим. – Вы в Италии бывали?

Растерянность на физиономии гостя развеселила Митрича до слез.

Отхохотавшись, он спросил:

– А ты думал, я тут родился и всю жизнь прожил? Я, мил человек, всю Европу объездил, несколько раз за океаном бывал, а также в Африке, Австралии… Короче, только в Антарктиде разве что мой голос не слышали, и то потому, что там уникальный тенор Константина Перова оценить некому. Константин Перов – это я, в прошлом звезда отечественной оперной сцены, – не без гордости представился Митрич и галантно тряхнул головой: – Слышал о таком?

Кривцов честно признался, что поклонником оперы никогда не был, но тут же добавил:

– Но фамилия мне знакома, наверняка я что-то про вас читал.

– Это уж точно, – горько усмехнулся Митрич. – Писали про меня много. Особенно про то, что я жену свою и сына убил. Топором…

Макс инстинктивно отшатнулся. Стул, на котором он сидел, наклонился, и Кривцов чуть не упал.

– Чего ты парня пугаешь? – урезонил Митрича Симонян. И, уже обращаясь к Максу: – Никого он не убивал. Но больше полугода в СИЗО за то, чего не делал, отсидел. Потом обвинение сняли, но сначала на всю страну обосрали.

Нелитературный глагол в претендующей на изысканность речи резанул ухо.

– Ну а как по-иному скажешь? – развел руками «профессор». – Митрич, можно, я юношу по части твоей биографии немного просвещу?

Перов, помедлив, махнул рукой: дескать, валяй, рассказывай, чего уж там.

Золотой тенор Союза

И Симонян с подробностями, отступлениями и собственными комментариями поведал историю некогда знаменитого оперного исполнителя Константина Дмитриевича Перова.

Карьера и сопутствовавшая ей слава золотого тенора Союза росли как на дрожжах. Зарубежные гастроли, участие в правительственных концертах, выступления на днях рождения и свадьбах самых богатых теневиков приносили и деньги, и награды, и новые выгодные знакомства. Чета Перовых обзавелась сначала четырехкомнатной кооперативной квартирой в тихом центре Москвы, потом дачей на экологически чистом северо-западе столицы, машиной «Волга». Этим комплект дозволенного советскому человеку благосостояния ограничивался (продолжать скупать недвижимость и транспортные средства было чревато), и супруга Константина, искусствовед по профессии, стала вкладывать деньги в картины, вознамерившись собрать коллекцию из произведений русских художников начала двадцатого века. Сам же Перов вкладывался в любовницу, юную балерину. Вчерашняя выпускница хореографического училища, зачисленная в штат ведущего театра благодаря наличию таланта и участию папаши, державшего несколько подпольных цехов по пошиву обуви то ли в Махачкале, то ли во Владикавказе, с первого дня стала бросать на Перова многозначительные взгляды. А через неделю они уже кувыркались в постели на снятой Костиком для любовных утех квартире. Еще через неделю волоокая и длинноногая красотка заявила: Перов должен добиться, чтобы ее включили в состав труппы, отъезжающей на гастроли в Японию. В Стране восходящего солнца балерина сумела так раскрутить возлюбленного, что он впервые вернулся домой без презентов жене и сыну. Дальше – больше. Девочка стала трещать на всех углах, что скоро Костик бросит свою «старуху» и женится на ней. Жаловалась на «грымзу»: «Представляете, какая стервоза! Под предлогом того, что Костик все время на гастролях и ему некогда заниматься хождением по всяким конторам, взяла оформление и дачи, и квартиры, и машины на себя. В общем, формально Костик ничего не имеет, а ведь это он все своим талантом заработал! Но у папы есть один адвокат, и он сказал, что все разрулит!»

На те злополучные выходные в начале июня Константин повез волоокую балерину к себе на дачу. Жене сказал, что едет в Новгород на двухдневные гастроли. Вернулся утром в понедельник. Он был доволен проведенным с красоткой уикэндом и самим собой (шесть секс-сеансов за одну ночь – не каждый может таким похвастать) и умирал от голода (юная служительница Терпсихоры два дня кормила его яйцами вкрутую и сосисками, приготовлением которых она владела в совершенстве). Дверь открылась после первого же поворота ключа. Сама. Видимо, ее распахнул сквозняк. Сердце Константина кольнула тревога. Жена никогда не ограничивалась тем, чтобы дверь просто захлопнуть, – всегда запирала на два замка и ключи поворачивала до упора. В прихожей Костя чуть не упал, запнувшись о сбитый в гармошку ковер. А в комнате увидел жену и сына. С размозженными головами. Растекшаяся под мертвыми телами кровь успела высохнуть и потрескаться и теперь напоминала землю в безводной пустыне.

Дальнейшее Перов помнил смутно. Приехали какие-то люди, тела Оли и Павлика унесли на носилках, а его посадили в машину и увезли. Через сутки ему предъявили обвинение в двойном убийстве. Основанием послужили показания многочисленных свидетелей, старательно и не без удовольствия пересказавших оперативникам и следователю трескотню юной дебютантки Яночки о их скорой с Перовым женитьбе, которая состоится сразу после того, как Константин решит проблему с женой и сыном. Обласканный славой и дирекцией театра, Перов у многих коллег вызывал зависть. Так почему им было не посодействовать следствию, а заодно и не поспособствовать самим себе – место-то в первом эшелоне гастролирующих артистов освобождалось. Яночка же заявила, что три дня назад серьезно поссорилась с Перовым и даже с ним порвала. А также выразила негодование по поводу утверждения подследственного о том, что выходные они провели вместе на его даче.

Следователь требовал, чтобы Перов сказал, куда спрятал вынесенные из дома картины и драгоценности. По его версии, глава семьи, убив жену и сына, нарочно имитировал ограбление. «Отпираться бессмысленно, – убеждал он обвиняемого. – Посторонние грабители не могли знать, какие именно полотна в коллекции являются самыми ценными. тем не менее исчезли именно эти пять картин. И побрякушки из шкатулки унесли не чохом: взяли только настоящий жемчуг и украшения с драгоценными камнями, а вот низкопробное золотишко и позолоченное серебро не тронули. Откуда человеку с улицы было знать, что сколько стоит?»

Отсутствие отпечатков на черенке топора доблестных представителей правоохранительных органов не смущало: поскольку убийство было не спонтанным, а заранее спланированным, Перов, прежде чем взять орудие преступления в руки, предусмотрительно надел перчатки. Отпечатки же его пальцев на шкатулке с драгоценностями, на рамах картин, ручках ящиков секретера и комода сочли дополнительным доказательством вины. И аргумент был железный: ну и что, что Перов в той квартире хозяин? Зачем мужику, если он только не собирается что-то спереть из дома, прикасаться к жениным цацкам и лазать в ящики, где лежит белье?

Перова продержали в СИЗО шесть с половиной месяцев. Следователь несколько раз пытался спихнуть дело в суд, но начальство заворачивало: найдя «мелкие несоответствия», требовало их устранения. Да еще и втыкало подчиненному по полной: дескать, ты что, не соображаешь, мы тут не дядю Федю из Бирюлева под статью подводим, а самого Константина Перова. Если в суде какая нестыковка всплывет, нам так надают – мало не покажется.

Во время очередного этапа «устранения мелких несоответствий» бойцами вневедомственной охраны прямо на месте преступления были задержаны двое грабителей, а при обыске в гараже одного из них нашли две картины из дома Перовых. Поначалу прокурорские и милицейские из кожи лезли, стараясь пристроить Константина к этим двоим ублюдкам в соучастники (или их к нему), но ничего не вышло. Пришлось Перова отпускать. Но идти из изолятора Константину оказалось некуда. За время следствия родственники Ольги стали полновластными хозяевами и квартиры, и дачи, и даже машины.

В театре Перова восстанавливать не собирались: директор, с которым Костя выпил не одну бутылку привезенного с гастролей дорогого коньяка, помявшись, сказал: «Ну, ты же понимаешь, старик, какое сейчас у нас положение: финансирование нулевое, мы и так ставки сократили до минимума… И потом: я-то знаю, что ты ни в чем не виноват, с самого начала был в этом уверен, но людей, общественность не переубедишь. У нас же как: побывал человек под следствием – и все, репутация, доброе имя псу под хвост. Так и будет теперь за тобой этот шлейф тянуться: то ли ты украл, то ли у тебя украли, то ли ты убил, то ли на тебя кто топором замахнулся. Пресса опять же. Нам, если тебя обратно возьмем, только и дела будет, что всем все объяснять да оправдываться…»

Многочисленные друзья и приятели, прежде почитавшие за счастье принимать звезду сцены Константина Перова у себя в доме, в ночлеге не отказывали, но и восторга по поводу его присутствия у своего очага не испытывали. Помыкавшись в Москве пару недель, Перов решил уехать в родной Нижний Новгород. У него там оставалась тетка с многочисленным семейством, проживавшим в небольшом доме на окраине. Перов с ходу заявил, что стеснять их не собирается, а как только устроится на работу – сразу съедет на съемную квартиру. В местный оперный театр Константина взяли почти без колебаний. Грядущие сборы от спектаклей, в которых столичная знаменитость будет принимать участие и на которые публика повалит валом, перевесили подмоченную репутацию. Более того, нашлись в дирекции провинциального театра люди, утверждавшие: даже те из земляков, кто не отличает оперу от балета, теперь будут ломиться в театр, чтобы посмотреть на артиста, который «только что из тюряги».

Администрация театра договорилась с ректоратом Института инженеров водного транспорта, и в расположенной неподалеку от храма искусства вузовской общаге «золотому тенору» выделили комнату. Днем Перов репетировал, вечером пел перед переполненным залом, а ночами пил. Сначала в обществе студентов – будущих механиков речных и морских судов, а потом и один. Через год из театра его поперли с формулировкой: «За систематическое нарушение дисциплины». Костя к тому времени пил беспробудно.

Из общаги его, естественно, тоже попросили, и он поселился в подвале одного из домов на Покровке – центральной улице родного города.

За то время, что Перов блистал на подмостках Москвы и прочих столиц мира, Покровку сделали пешеходной. По вечерам по ней прогуливались горожане и приезжие, тусила молодежь, зарабатывали на хлеб, рисуя портреты, художники. А Митрич (теперь, в бомжацком обществе, он проходил именно под этим именем) пел. Садился в самом начале улицы, метрах в трехстах от Кремля, и заводил то «Санта-Лючию», то «О соле мио», то арию Ленского. Народ щедро кидал ему в коробку не только мелочь, но и купюры разного достоинства. Особо щедрым подавальщикам Митрич предлагал сделать заказ, и едва ли не до середины Покровки вслед благодетелю несся сильный и красивый тенор Митрича: «О соле, о соле мио!»

Так продолжалось до зимы девяносто шестого, когда Митрич жестоко простудился и слег. Три дня валялся с высоченной температурой в сыром подвале, запретив братьям-бомжам вызывать «скорую», но, когда провалился в бред и стал дышать со свистом, те ослушались и, погрузив Митрича на четыре связанные вместе лыжины, отвезли его в приемный покой ближайшей больницы. Пациента – какая-никакая, а городская знаменитость – приняли. Правда, доктор, оформлявший Перова на социальную койку, сразу сказал «неродным, но близким», чтоб ни на что не надеялись: «Двусторонняя пневмония – раз, с почками что-то серьезное – два, да еще и подозрение на менингит. Короче: если не хотите, чтоб вашего друга в общей могиле зарыли, пойдите на кладбище, о месте договоритесь, ну и на гроб самый завалящий скиньтесь». Скаламбурил еще: «Ваш певец – не жилец». Бомжацкое братство тогда на него сильно обиделось: понятно, Митрич не профессор какой и не директор магазина «Сыры и колбасы», но все же человек – чего ж над его скорой смертью-то потешаться! Однако вскорости эскулапа пришлось простить, потому как, несмотря на свой профессиональный цинизм, лечил он Митрича не «как положено», а очень даже старательно. Вплоть до того, что дефицитные лекарства у завотделением клянчил и куриный бульон из дома в термосе носил. И выходил-таки! На прощание свой старый пуховик подарил, ботинки теплые лыжные и посоветовал беречь легкие, которые теперь, после перенесенной пневмонии, при первой простуде могут рецидив дать.

Митрич подарки принял, совет выслушал, но особой благодарности к доктору не испытывал, потому как считал, что самое лучшее для него было бы помереть. Болезнь лишила Перова единственного средства существования – голоса. Нет, говорить Митрич говорил. Правда, слова и фразы получались глухими, будто на вылете изо рта кто-то невидимый мазал по ним огромным ластиком. А любая попытка пропеть хотя бы один звук оборачивалась старческим перханьем.

Отоларинголог, которому сердобольный доктор-циник показал Митрича перед выпиской, сказал, что простой «ухо-горло-нос» в решении этой проблемы бессилен и что Митричу в состоянии помочь только хороший врач-фониатр, набивший руку на оперировании голосовых связок.

Перов, по прошлой своей жизни хорошо знавший, сколько стоит консультация у профессионала-фониатра, в ответ только ухмыльнулся.

Бомжацкое братство восприняло возвращение Митрича с радостью, выставило на служивший столом ящик не дешевый одеколон и не аптечные склянки со спиртовым настоем календулы, а водку. Однако виновник торжества к горячительному не притронулся. Сидел мрачный на своем матрасе и молчал. За три дня после выписки, которые он так и провел, не выходя из подвала, чудом выживший Перов произнес от силы два десятка слов. А на четвертый вдруг куда-то засобирался. Оказалось, в Москву. Братья-бомжи не слишком отговаривали, справедливо сочтя его – в нынешнем-то непьющем и безголосом состоянии – обузой для общества.

В Москве он первым делом отправился к дому, в котором когда-то жил. Но в квартиру подниматься не стал: кто его там ждал? Сел на лавочке и стал высматривать дворника Василия, с которым прежде всегда перебрасывался парой слов, угощал дорогими сигаретами. Василий его признал не сразу. Да и где было в обтянутом кожей скелете узнать розовощекого, пышущего здоровьем и довольством жизнью весельчака Костю Перова. Дворник привел его в крошечную однокомнатную квартирку на первом этаже, позволил помыться, накормил, дал бритвенный станок и денег на парикмахерскую. На дворе уже была весна, и ходить по улицам в старом пуховике доктора было жарко. Василий пошарил в ящике, куда стаскивал выброшенное в контейнер жильцами барахло, отыскал там почти целые джинсы (они были велики на два размера, но дворник в куче тряпья нашел еще и ремень), свитер со спущенными в нескольких местах петлями и штормовку. В таком виде Перов пошел к доктору-фониатру, у которого наблюдался и с которым даже дружил во время своей блистательной карьеры. У того уже была своя клиника.

Специалист по голосовым связкам при встрече попытался изобразить радость. Даже по плечу похлопал, но тут же засунул руку в карман, чтобы, не дай бог, не дотронуться оскверненной микробами ладонью до холеного лица или ухоженных, тщательно уложенных волос. На просьбу посмотреть горло ответил: «Конечно, конечно! Какой вопрос! Но, понимаешь, сейчас я очень занят, время на месяц, даже на полтора вперед расписано по минутам. Позвони мне в конце июня… нет, лучше в июле. Впрочем, в июле я буду в отпуске. Давай где-нибудь в августе, ближе к осени. Я постараюсь выкроить в расписании полчасика… А сейчас извини, меня ждут».

От фониатра Митрич вновь добрел до двора своего бывшего дома и, сидя прямо на земле за гаражами, дождался темноты. Поставил один на другой два ящика, вытащил из джинсов ремень, закрепил его на ветке старого, уже выпустившего клейкие листочки тополя, соорудил петлю, сунул в нее голову и, поджав одну ногу, другой с силой пнул ящик.

Очнулся от того, что кто-то лил ему на лицо воду. Приподнял веки и увидел перед собой три черных пятна круглой формы. Когда перед глазами перестали плыть сине-фиолетовые круги, смог разобрать, что пятна – это лица склонившихся над ним бомжей. Это они вытащили Митрича из петли.


– Так второй раз представители славного племени бомжей спасли нашему Митричу жизнь, – с театральным пафосом произнес Симонян. – Наш друг решил, что Господь противится тому, чтоб он совершил великий грех самоубийства. Стало быть, надо жить. Посему предлагаю следующий тост поднять за всех бомжей, невзирая на страну обитания, религиозную и национальную принадлежность. Мне кажется, они, то есть мы, как никто, можем ценить человеческую жизнь в ее, так сказать, чистом виде. Те, кто живет в богатых, ухоженных домах, ездит на дорогих машинах и трясется над своим благосостоянием, страшась однажды все потерять, нас не поймут. А нам не понять их. Мы живем, как дети природы, и ничего нам от нее, кроме куска хлеба да местечка, где можно укрыться от дождя и снега, не надобно. Не надобно для тела нашего, а уж душу свою мы найдем чем заполнить. Я вот книгу пишу, Колян шахматные фигуры на досуге вырезает, Митрич поет, Адамыч… – Симонян на мгновение замялся и тут же с вызовом тряхнул головой: – А что Адамыч? Он, между прочим, в своем деле не просто талант – гений! Спроси кого хочешь, хоть в криминальном мире, хоть в милицейском, таких специалистов, как Адамыч, на всей земле раз-два и обчелся. У всех налито? Ну, давайте!

Выпили все, но Макс заметил, что себе Митрич налил соку. Судя по тому, что литровая упаковка теперь опустела, он и прежние тосты поднимал не водкой и не коньяком.

Перехватив его взгляд, Перов едва заметно кивнул:

– Меня от спиртного мутит. Уж десять лет в рот не беру. С Нижнего Новгорода – ни капли. Думаю, это доктор надо мной какой-то эксперимент провел, таблетки специальные давал или микстуру.

– Грант Нерсессович сейчас сказал, что вы снова поете. Выходит, голос вернулся?

– Ну, не такой, как раньше, конечно, но когда в переходе метро запеваю, на обеих станциях слыхать.

– Что, фониатр все-таки помог? – с сомнением спросил Макс.

Митрич грустно покачал головой.

– Ага, счас! – зло оскалился чуждый всяких тонкостей Колян. – Разбежался! У Митрича после операции голос сам появился.

– Так операция все-таки была? – совсем запутался Кривцов.

– Понятное дело, – теперь уже без зла, разве что раздраженно ответил Колян. – Только не на горле, а на ногах. Когда ноги отрезали – голос и появился. Я Митричу все время говорю: «Ты у нас прям как Русалочка, только наоборот: она свой голос за ноги отдала, а ты ноги – за голос». – И хвастливо добавил: – Ему знаешь сколько подают? Ни одному инвалиду столько не заработать, и ни одному музыканту. Даже коллективу. Я у ребят из консерватории спрашивал, сколько они за вечер в метро зашибают. Крохи! А ведь на больших инструментах играют, даже виолончель притаскивают. Шесть человек. Митрич, как это называется, когда шесть?

– Секстет.

– Вот, секстетом лабают, а в футляре – вошь на аркане. Митрич один за полчаса столько, сколько они за целую вечернюю смену, собирает. Он как будто на двойной ставке: инвалид – раз, да еще и так замечательно поет – два. Два мужичка слепых, что в переходе на «Китай-городе» выступают, даже они к его показателям не приближаются, а все потому, что уровень не тот, от настоящего искусства далекий.

Макс повернулся к Митричу:

– А почему ноги пришлось ампутировать? Гангрена?

Константин смотрел исподлобья, жестко и, как показалось Кривцову, презрительно. Макс заерзал на стуле. В голове пронеслось: «Зачем спросил? Я ж все знаю. И Митрич о том догадывается. Сейчас скомандует Коляну и этим троим, чтобы выкинули меня отсюда к чертовой матери или того хуже…»

Макс натянул было на лицо виноватую улыбку, собираясь что-то сказать, но Митрич небрежно махнул рукой: дескать, ты уж лучше помолчи. А вслух предложил:

– А давайте-ка, други моя, споем. Вдруг у нашего земного гостя не будет больше такой возможности – послушать наш замечательный коллектив.

Макс вздрогнул и опасливо обвел глазами собравшихся.

– Испугался? – уловил хлынувшую от него волну страха Симонян. – Думаешь, выгоним тебя? Эх ты! – Грант Нерсессович укоризненно покачал головой. – Уж вроде должен был усвоить за то время, что с нами, что нелюдей тут нет. Митрич в другом смысле сказал. Ты скоро на волю выйдешь, и больше уж мы вот так никогда не соберемся. Митрич, давай для начала «Дывлюсь я на небо».

Украинскую песню про человека, который мечтает, став соколом, покинуть землю и взлететь на небо, подземный интернационал пел так проникновенно, что Макс заслушался. А потом вдруг явственно представил, что над ними сейчас многометровая толща земли, которая давит на потолок пещеры весом в миллионы тонн. Горло перехватил внезапный приступ паники: вдруг он тоже никогда не сможет подняться на поверхность? Хотя почему тоже? Они-то – Колян, Нерсессыч, Адамыч и даже Митрич – вполне могут позволить себе выбраться на улицу, заглянуть в магазин, даже в кино пойти. И милиционерам на них, гуляющих по Москве, наплевать – у нас сейчас за бродяжничество не ловят и не сажают. А его, Макса, схватят сразу, едва он попадется на глаза. Витек же сказал: фоторобот, ориентировка по всей стране…

– Э, парень, чего это с тобой?

Митрич первым заметил, что с Максом творится что-то неладное.

Кривцов хотел сказать: «Ничего», но побоялся разжать зубы, которые бы тут же начали выбивать дробь.

– Да тебя всего трясет. – Митрич обеспокоенно положил большую ладонь на лоб Кривцова и удивленно добавил: – Трясет, будто жар, а сам леденющий.

– Это у него клаустрофобия проклюнулась, – не переставая жевать огромный бутерброд, деловито поставил диагноз Колян. – У меня самого по первости такое было. Проснусь ночью и как представлю, что надо мной гигантская глыбища земли, все нутро будто этой самой землей по горло забивается. Орать хочется, грудь ногтями разорвать и бежать куда-нибудь, карабкаться, стену грызть, лишь бы наружу.

Повествование о клаустрофобии предназначалось исключительно для Максима – остальным оно было не в новость. Закончив перечисление симптомов, Колян и обратился только к Кривцову:

– Так ведь?

Тот кивнул.

– Ты перетерпи, не дай себя страху побороть, иначе всё, умом тронешься. Или погибнешь. А может, сначала одно, а потом уж другое. Как с нашей Надей было…

– Да ты чего несешь-то? – оборвал Коляна Митрич. – С Надей совсем не так было. Забыл, что Серега рассказывал? Она под землю уже не в себе попала. Даже имя свое все время путала: то, говорит, Надей зовут, то Катей. И про семью все никак определиться не могла: то скажет, что у нее муж и двое детей, мать старая, наверх начинает рваться, соберется уже, а потом вдруг вспомнит, что никого у нее нет, на всем свете одна-одинешенька.

– А Надя… и Сергей, который селедку любит… Ну, все, которые на кладбище… Как Колян понял, что они угощение приняли?

Колян пожал плечами:

– А чего понимать-то? Я ж не сразу ушел, постоял, как полагается, пару минут. Всех по именам назвал – и ни один стакан не опрокинулся, все как стояли – так и остались.

– И что это значит? – недоуменно взглянул на него Кривцов.

– Ну, то и значит: приняли.

– Ты чего, по-человечески объяснить не можешь? – осерчал Грант Нерсессович. – Он же про обыкновения наши ничего не знает. Понимаешь, – обратился старик уже к Максу, – души тех, кто смерть в подземелье нашел, здесь остаются. В преисподнюю их забирать не за что, потому как за большинством смертных грехов не числится, а на небеса, видать, не получается. То ли огромная толща земли пробиться мешает, то ли архангелы никак определиться не могут: давать им, многие годы в подземелье проведшим, пропуск в рай или нет? Я вот и с отцом Владимиром как-то на эту тему разговаривал. Так и так, мол, несправедливость, батюшка, получается: если монахов-схимников, которые в землянках живут и на свет Божий годами не выходят, после смерти рай открытыми воротами встречает, то почему наши маются? Он долго по этому поводу рассуждал: схимники, дескать, свет небес в душе каждую минуту хранили, потому их затворничество Богу и в радость, а ваши мраку отчаяния в свое сердце заползти позволили. Но все равно велел отпевать всех наших обязательно и постоянно за их упокой свечи в церквах ставить, службы заказывать. Напоминать там, в небесной канцелярии, о неупокоенных душах, чтоб в конце концов их, многострадальных, простили и приняли…

– Вот тут ты про Серегу спрашивал, – обращаясь к Максу, сказал Митрич. – Он, кстати, раньше всех нас под землю попал. Наверху, прямо скажем, не ангел был. И в рэкетирах служил, и в какой-то конторе, которая людей с квартирами кидала… Ну, и его самого сначала на счетчик поставили, а потом и вовсе приговорили. Спрятался под землей – да так и остался. Когда мы с ним встретились, он уже совсем другой человек был. По ночам все плакал, прощения у людей, которых сильно обидел, просил. Даже милиции сдаться собирался, да тюрьмы сильно боялся, никак туда не хотел. Ну, и за Надю себя ответственным считал. Это ж он ее нашел. Совсем не в себе женщина была. Брела по тоннелю ночью. Единственное, что помнила: весь день в метро ездила, по разным веткам, в разные концы, а как последняя электричка в путь отправилась – за ней следом пошла.

– А вы их, своих по-по-покойников, видите? – От напряжения и внутреннего озноба Кривцов даже начал заикаться.

– То, что они рядом, чувствуем постоянно, – спокойно и будто даже ласково ответил Грант Нерсессович. – Вот здесь, скажем, какой может быть ветер? А случается, сижу я над своими бумажками – и будто сквозняк откуда-то: листки зашелестели, со стола попадали. Это значит, кто-то из наших навестить пришел. Или вдруг земляникой запахнет. Это значит, Надя наведалась. Она всегда только земляничным мылом умывалась. Колян ей этот дефицит по всему городу искал. А видим мы их редко…

– Только когда они о чем-то предупредить хотят, – подхватил Митрич. – Или укорить. Серегу вон чуть ли не неделю отпеть не получалось. Схоронить схоронили, а в храм наведаться всем недосуг было. Он и начал куролесить: то посуду на пол со стола сметет, то у Нерсессыча все бумаги перепутает. А потом в одну ночь ко всем нам по очереди явился. Постоял у изножия постелей, посмотрел с укоризной, головой покачал. Сначала у меня побывал, потом у Нерсессыча, а уж под утро – к Коляну. Устыдил так, что Колян и отпевание заказал, и панихиду на девять и сорок дней. Ну и успокоился наш Сере…

Недоговорив, Митрич вдруг зашелся кашлем, таким, что, казалось, еще немного – и легкие по кусочку вылетать будут.

Макс метнулся к этажерке, на которой стояли лекарства, налил в ложку тягучую бурую жидкость. Колян протянул Митричу стаканчик с водой. Запив лечебный сироп водой и немного продышавшись, Митрич спокойно, без надрыва, рисовки и уж точно без желания вызвать сострадание заметил:

– У Сашка за два месяца до смерти так же было. Так же кашель бил, а сам он говорил, что после каждого приступа за грудиной как будто тысяча муравьев кусает. Так что, братцы, не обессудьте, скоро вам и для меня ямку копать придется. А пока такое время не настало, давайте-ка снова споем. Надину любимую, про Катюшу, – пусть ее душа порадуется.

Митрич затянул: «Расцветали яблони и груши…», а Колян, наклонившись к Максу, прошептал:

– Митрич сейчас в четверть силы поет. Тут в полный голос нельзя: порода может посыпаться. Он и на станциях во всю силу опасается. В центре же работает, а там станции старые, конструкции во многих местах проржавели, колонны в крепежах стоят. А у него голосище – хоть стадион в Лужниках без всякого микрофона пробьет, хоть аэродром в Тушине. Потому ему о технике безопасности думать приходится.

Дождавшись окончания песни, Макс вместе со стулом придвинулся к Митричу и тихо спросил:

– А Колян точно Витька искал?

Безногий изумленно воззрился на Кривцова:

– То есть как?

– Ну, может, забыл или не до того было… – промямлил Макс, уже поняв, что сморозил глупость.

– …А нам сказал, что не нашел, – продолжил за него Митрич. – Сам, что ли, часто так делаешь?

– Нет. Но разные же бывают обстоятельства. Его вон сегодня этот… как его… Кардан обчистил. Не до моих проблем было.

– Тут ты прав, – жестко посмотрел в глаза Кривцову Митрич. – Коляну на твои проблемы начхать и растереть. И он бы хрен стал ими заниматься, если бы я не попросил. Но врать он даже тебе бы не стал. Послал бы на три буквы – и все.

– Ну а Витек куда подевался? – жалобно спросил Макс. – Может, заболел?

– Может, и заболел. Человек все-таки, хоть и мент. А может, и это…

– Чего «это»? – не выдержал и секундной паузы Кривцов.

– Свои в оборот взяли. Думаешь, долго его знакомство с тобой от органов в тайне было? Небось колют сейчас Витька по полной на предмет твоего нахождения.

– Подождите, подождите… Этого не может быть! Показания Симоняна уже у них – у оперов, у следователя. Зачем им Витька-то колоть? Наоборот, может, они по приметам Нерсессыча уже настоящего убийцу ищут, а меня им просто как свидетеля допросить надо.

– Ну, это ты хватил… – задумчиво сказал Митрич. На Макса он, кажется, уже не сердился. – А тебе в твою умную голову не приходило, что опера могут засунуть эти показания под сукно или в урну кинуть и гнуть свою линию?

Слова Митрича вызвали у Макса приступ отчаяния: вдруг безногий прав? Ведь еще тогда, в первый вечер, он предупреждал, что свидетельства беспаспортного бомжа для ментов силы не имеют…

Страшная догадка пронзила мозг Макса: «А если Симонян вообще написал какую-нибудь галиматью? А если менты выехали на место и не обнаружили следов, которые могли бы подтвердить его слова? А если там и лаза никакого нет?»

– Идиот! – простонал Кривцов. – Я ведь даже не прочел, что он там накорябал…

– Ты мне? – повернулся к Максу Митрич.

– Нет, – помотал головой тот. – Я сам с собой.

– Это дело нужное. – Губы Митрича тронула ироническая улыбка. – Посоветоваться с умным человеком никогда не лишне.

Крысы

Гости во главе с юбиляром разошлись во втором часу ночи. У Митрича застолье отняло последние, отнюдь не богатырские силы, и он, с трудом забравшись на свой топчанчик, тут же уснул. Макс собрал мусор в большой пакет, сполоснул посуду. Развернул в углу тюфяк, присел на него и тут же вскочил. Некогда разлеживаться. Надо действовать. В первую очередь проверить, есть ли в тоннеле на «Проспекте мира» лаз. Если есть, значит, все не так уж плохо. Да, нужно провести следственный эксперимент. Посмотреть, какое там ночью освещение, убедиться, что дефектоскопщицы могли видеть мужика, когда он выскочил из тоннеля. Но главное – лаз…

Макс вытащил из рюкзака запаянную в полиэтилен карту. Прикинул: от места, где сейчас находится, до станции «Проспект мира» чуть больше двух километров. Но это если по прямой, без спусков и подъемов, без отклоняющихся то в одну, то в другую сторону лабиринтов. Если б по прямой, он бы через полчаса, максимум минут через сорок был бы на месте…

Четверть часа ушло на определение самого короткого маршрута. Надо было торопиться. Времени до первой электрички оставалось не так уж много – три часа с хвостиком.

Кривцов решил идти налегке: налил в полулитровую бутылку из-под минералки воды из чайника, сунул в карман пачку печенья, в другой – механический фонарик, приводящийся в действие энергичной работой кисти. Похлопал по груди – карты на месте. Оглянувшись на спящего Митрича, взял с этажерки заряженные аккумуляторы, вставил их в большой фонарь. Уходя, потушил свет. Пещерки Коляна и Нерсессыча миновал едва ли не на цыпочках и сдерживая дыхание. Никому не надо знать о том, что гость, не доверяя Симоняну, отправился на место преступления с ревизией. Митрич ясно дал понять, что для членов общины Макс никто и даже хуже – обуза, помеха. Чужак, который навязался на их головы и перед которым у них нет никаких обязательств. Тот же Нерсессыч или Адамыч, не появись Макс больше никогда у них перед глазами, даже не вспомнят, что был такой, кантовался в подземелье, скрываясь от ментов и пережидая опасность. Митрич… А что Митрич? Он тоже такой. Пообещал Витьку принять его друга, а сам, может, уже и пожалел. Когда разговаривал с Коляном про Кардана, пару раз так на него, Макса, зыркнул. Ну как же – лишний рот…

Как и в прошлый раз, злость и остервенение вытеснили страх перед незнакомым подземным маршрутом. И сыграли с Кривцовым недобрую шутку. Пройдя чуть больше километра (размышляя о своих сожителях, он не забывал считать шаги), Макс вдруг понял, что заблудился. Попытался сориентироваться по карте, где находится. Не получилось. Решил идти вперед и через четыреста метров оказался в большом гроте, из которого в разные стороны вели четыре коридора. Снова развернул карту. Прикинул радиус, на который мог удалиться от места обитания Митричевой общины за тридцать пять минут. На мысленно очерченной площади гротов с расходящимися от них многочисленными ходами было три.

Макс начал задыхаться. Он понимал, что дело, скорее всего, не в нехватке воздуха, – за несколько дней пребывания в подземелье его легкие худо-бедно приспособились работать во внештатном режиме.

– Это нервное, – сказал он вслух. – Надо успокоиться. Ничего страшного не произошло. На крайний случай я могу вернуться.

Сказал и понял, что врет самому себе. Дорога назад была для него такой же неведомой, как и та, что должна была привести в тоннель метро у станции «Проспект мира».

– Надо включить интуицию, – посоветовал себе Макс, всматриваясь в нарисованные на карте ходы, тоннели, штреки, шахты. – Скорее всего, я вот тут. – Он ткнул пальцем в один из гротов. – Но на карте обозначено пять ответвлений, а у меня… – Не вставая с корточек, он обернулся вокруг себя, освещая фонарем стены подземной камеры. – Ну, правильно – пять! Пятый – из которого я пришел!

Своему открытию Макс обрадовался необычайно, зачастил:

– Так-так-так… Теперь надо понять, по какому ходу двигаться. Вот по этому – он приведет меня вот сюда, а тут чуть влево и потом все время прямо.

Посветил фонариком на часы. Без десяти три!

Стиснув зубы, выругался: «Мать твою!» – и рванул по крайнему левому коридору.

Во рту пересохло, в висках пульсировала кровь, в ушах шумело. Но даже сквозь этот шум он слышал множество непонятных, а потому особенно жутких звуков. Вот как будто вдалеке захлопала крыльями птица. Но какие могут быть птицы в подземелье! Летучая мышь? А они спускаются на такую глубину? Почему бы и нет? Им же главное – чтоб темно. А вот шуршит капроновая лента. Очень похоже. Когда трут капрон в руках или ходят в костюме для горных лыж – такое же противное шуршание. Шырк-шырк. Рука, которой Макс держал на уровне груди фонарь, затекла.

А теперь писк. Словно свалили в груду сотню мобильных телефонов и все они пикают, извещая хозяев о том, что садится батарея. Хор сотовых становился все слышнее, все отчетливей.

«Крысы!» – озарило Макса, и луч фонаря тут же уперся в копошащееся серо-коричневое месиво. Десятки тварей с голыми мерзкими хвостами на появление Кривцова никак не отреагировали. Они были заняты делом. Полчище грызунов пировало, облепив какую-то непонятную кучу. Макс осторожно наклонил фонарь. Жирная, сидевшая выше других крыса обернулась, сверкнула черными и блестящими, как плоды паслена, глазками. И снова отвернулась.

Макса словно парализовало. Он продолжал стоять, направив фонарь на копошащуюся массу, и шептал:

– Это человек. Они едят человека…

А-а-а-а!

Вырвавшийся наружу вопль ужаса вывел его из прострации. Развернувшись, Макс побежал, не разбирая дороги, то и дело натыкаясь на какие-то выступы, падая и тут же поднимаясь. Остановился только в гроте – том самом, где совсем недавно, как витязь на перепутье, решал, по какому коридору двинуться.

Опустился на пол, поставил между ног фонарь и зачем-то вытянул вперед, под луч света, руки. Кисти прыгали так, будто к каждой подключили провод под напряжением. Макс сжал кулаки. Но и в таком положении руки продолжали дрожать. Перед глазами стояла картина: разорванная в мелкие клочки рубашка в сине-белую клетку, в дырках – плоть, густо-коричневая от запекшейся крови. В голове пронеслось: «Они напали на человека, когда тот был еще жив! Может, спал или, скорее всего, был ранен, потерял сознание. Он был жив, иначе не истекал бы от их укусов кровью…»

Снова писк! Он снова слышит этот мерзкий писк и шуршание голых хвостов! Крысы выследили его! Сейчас они будут здесь! Им мало мертвого, они опять хотят вонзить зубы в теплое и живое!

Кривцов вскочил на ноги и, пометавшись по гроту, нырнул в крайний правый коридор. Побежал, до боли в пальцах сжимая ручку фонаря. Исходивший от него свет был единственным спасением. Единственной надеждой выжить и вернуться к людям. К Митричу, Нерсессычу, Адамычу, Коляну. Господи, каким надежным, каким безопасным убежищем казалась сейчас Кривцову каморка безногого! Он многое бы отдал, чтобы оказаться там, на старом, пахнущем плесенью, пылью и немытым телом тюфяке.

Между тем ход, по которому Максим то шел, то бежал, то снова, обессилев, шел, стал сужаться. В конце концов ему пришлось опуститься на колени и с десяток метров проползти, взяв ручку фонаря в зубы. Лаз привел в бетонную камеру, похожую на ту, где они с Андреем и Витьком оказались, спустившись по лестнице из двора на Патриарших. Макс провел лучом по стенам. Железная большая скоба, чуть выше – еще одна. Кривцов подошел ближе и посветил наверх. В этой шахте лестницы, сваренной из арматурин, не было – ее заменяли вбитые в камень, а может, залитые бетоном скобы. Нужно было освободить руки. Но узкий кожаный ремень, который Витек принес в воскресенье на Патрики и оставил Максу, лежал в рюкзаке. Вместе с мотком сутажной ленты. Милашкин тогда сказал, что это его изобретение – пропустить в ручку фонаря ремень и широкую ленту. Ремень накинуть на шею, заправив под воротник, чтоб не натирал, а ленту обвязать вокруг груди – для фиксации.

Макс снял куртку, потом рубашку и футболку. Тонкий с виду трикотаж рваться никак не хотел. Пришлось зубами. Минут через десять две ленты, с парой узлов на каждой, были готовы. Еще через пять минут, попив воды и прошептав про себя то ли молитву, то ли заклинание, Кривцов поставил ногу на нижнюю скобу. Он поднимался наверх шаг за шагом, скоба за скобой и думал только о том, чтобы плита или решетка, которой шахта прикрыта сверху, была не слишком тяжелой и не вросшей в землю, как та, что на Патриарших.

«А если люк заварили?!» Эта мысль заставила Макса остановиться. Он вспомнил прочтенную недавно в одной из газет заметку. В середине девяностых, когда эпидемия диггерства захлестнула пол-Москвы, многие выходы на поверхность – те, которые не использовались коммунальщиками, – приказано было заварить, а по возможности – положить сверху асфальтовое покрытие. Распоряжение, как следовало из публикации, было выполнено.

«Но ведь обе шахты – и в Армянском, и на Патриарших – тоже нерабочие, а доступ в них есть, – успокоил себя Кривцов. – У нас же всегда так: заварили три люка, а доложили, что все!»

К счастью для Кривцова, закрывавшая шахту решетка была не только не заварена, но даже сдвинута. Макс ухватился за выдававшийся над землей бетонный край опалубки, просунул в щель голову, потом – плечи. Если бы не ворвавшийся в легкие свежий, влажный воздух и если бы не ветер, однозначно земной, тут же занявшийся длинными волосами, остудивший горящее от напряжения лицо, Кривцов мог подумать, что попал в очередной каменный мешок – такая кругом была тьма. Выбравшись наружу, Макс, не включая фонаря, с полминуты стоял, заставляя глаза работать в режиме прибора ночного видения. И наконец стал различать стволы деревьев, какие-то скульптуры. «Сквер или парк», – решил Кривцов и включил фонарь.

Луч скользнул по низким кованым оградам, черным плитам с фотографиями, белым каменным ангелам. Кладбище!

«Спокойно! – скомандовал он себе. – Это даже хорошо, что не сквер. Ночью на кладбище никого нет, а покойников я не боюсь. Чего их бояться? Тут должен быть сторож. Нет, к нему нельзя: может стукнуть ментам… На каждом кладбище у разных входов висит план. И на нем могут быть обозначены какие-то привязки к местности – например, названия соседних с погостом улиц».

Надо идти все время прямо. Тогда он обязательно упрется в забор, пойдет вдоль него и так доберется до входа-выхода.

Он шел и шел, обходя могилы с мраморными плитами, гранитными крестами, согбенными каменными фигурами скорбящих женщин. Он шел и шел, а забора все не было.

Вдруг рядом что-то прошелестело. Макс резко обернулся, направил туда фонарь. Мелькнула серебристая тень. Или ему показалось? Вот опять. Теперь он даже смог рассмотреть неспешно удаляющуюся от него фигуру. Фигуру женщины в странных развевающихся одеждах и остроконечном шлеме на голове. Как будто одна из надгробных скульптур вдруг ожила и решила пройтись по погосту…

«Готы! – догадался Кривцов. – По кладбищам ночью шастают готы! И одеваются они по-ненормальному: под вампиров-призраков косят!»

Про готов Максу рассказывал один из приятелей, сам чуть не заболевший, как он выразился, «этой фигней». Парень даже пару раз потусовался с ними на кладбищах, но сбежал, когда ему предложили заняться групповухой на могиле какой-то знаменитости.

Макс силился вспомнить название кладбища, про которое говорил приятель, но в голове вертелось только то, что оно находится где-то в восточной части Москвы. Преображенское? Нет. Введенское! Ну точно, Введенское, или, как его еще называют, Немецкое. Тут еще лютеранский храм есть. Готический.

Рассуждая про себя, Макс продолжал идти за девицей-готкой. Та двигалась легко, ровно и даже ни разу не оглянулась, хотя не могла не заметить луч фонаря, который светил ей прямо в спину.

«Сейчас заведет куда-нибудь в дальний угол и предложит сексом заняться!» – истерично хохотнул про себя Кривцов и тут же увидел метрах в восьми прямо по курсу кирпичную ограду кладбища.

Девица-готка словно испарилась. Кривцов обвел лучом окрестности. Никого. Подтянувшись на руках, глянул через забор. Ну конечно, он был прав! Это Введенское кладбище, а через дорогу дома, стоящие на улице Крюковской. На первом курсе он частенько сюда мотался к смазливой однокурснице, которая снимала в этом районе квартиру и была не прочь оставить красавчика Макса у себя ночевать.

Кривцов легко перемахнул через невысокий забор. Развязал перехватывающую грудь самодельную веревку, ту, что на шее, не стал – спрятал болтавшийся на ней фонарь под куртку. Отряхнул со штанин тенета и засохшие травинки. При свете уличного фонаря посмотрел на часы. Они показывали без четверти пять. Скоро начнет светать. Потянутся к метро пассажиры первых электричек.

Макс пошарил в карманах куртки и джинсов. На ладони лежали две мятые сотни, четыре десятки и мелочь. За эти деньги какой-нибудь бомбила вполне может согласиться довезти его до Лубянки. Кривцов двинулся в сторону Госпитального вала: там поймать машину проще.

Кавказец на разбитой «шестерке», услышав: «За двести сорок до Мясницкой», скривился, потер небритый подбородок:

– Мало. Болше ваще нэту?

Кривцов помотал головой.

– Ладно, садыс.

Москву «дитя юга» знал хорошо. Через пятнадцать минут они уже ехали по Мясницкой.

– Тэбе гдэ здэсь?

– Давай у метро «Тургеневская».

– Так оно еще закрыто.

– Знаю. У меня там встреча.

– Встрэча? – хмыкнул водила. – Рановато вродэ.

– У друга что-то случилось.

– У друга?.. Молодэц! К другу всегда так надо – в любое время.

Кавказец, кажется, был готов еще порассуждать на тему мужской дружбы, но Макс, не дождавшись, когда «шестерка» окончательно притормозит у бордюра, положил на панель деньги и приоткрыл дверцу:

– Спасибо, что довез. Пока.

Когда «жигуль» скрылся из виду (надо было убедиться, что водила не останется посмотреть, с кем это торопился встретиться его пассажир), Кривцов через дворы пошел в сторону Армянского переулка. Элитный район Чистых прудов еще пребывал в глубоком сне. Похоже, здесь даже дворники позволяли себе поспать подольше. Окна в квартирах были темны – в их чисто промытых стеклах отражались оранжевые и круглые, как апельсины, лампочки уличных фонарей. Сбавив ход, Макс задрал голову. Одно из окон третьего этажа было освещено и приоткрыто. Возле него стояла женщина. Обняв себя левой рукой за плечо, в правой она держала сигарету.

«На маман похожа, – промелькнуло в голове у Макса. – Волосы такие же и фигура». Окурок вылетел из приоткрытого окна, его подхватил ветер, и продолжавший тлеть бычок спланировал Максу под ноги. «Точно как мать! – подумал Макс, ускоряя шаг. – Когда никто не видит, может и окурок в окно пульнуть, и огрызок яблока, а в обществе ни дать ни взять аристократка. Косточки от вишни в ложечку. Из нее – на край блюдечка. Не дай бог, если в какой-нибудь кафешке подадут не отдраенную до рези в глазах пепельницу! Скандала не избежать…»

Да, мать… Он про нее в эти дни даже не вспоминал. Наверное, потому, что был уверен: маман делать ничего не станет. Скажет: «Сам вляпался – пусть сам и выпутывается». Хотя нет, зря он ее со счетов списал. Репутация! Вот что может заставить мадам Кривцову принять участие в судьбе собственного сына. Ну как же! Разве может она допустить, чтобы за спиной шептались: «Ее сын осужден за убийство». Ну да, ну да… Легкий флирт, пара букетов, присланных прямо на службу второразрядным артистом или бездарным, но модным мазилой. Пригласительные на банкеты-фуршеты, о которых секретарша госпожи Кривцовой непременно докладывает всему коллективу. Молодой любовник, наконец. Все это в кон, все это замечательно укладывается в образ преуспевающей современной бизнес-леди. А вот сын-уголовник – нет… Вдруг она уже что-то делает? Подняла свои связи, хлопочет, взятки сует. Хоть бы… Хоть бы кто-нибудь что-нибудь для него делал!

В шахту в Армянском переулке он спускался так, словно это было привычным делом. И по коридору, где на полу валялись окурки и смятые сигаретные пачки, шел как по тротуару. Вот сейчас поворот, а там и до Митричевых покоев рукой подать.

Едва он успел повернуть, как в лицо ударил мощный луч света.

Макс инстинктивно зажмурился и прикрыл глаза тыльной стороной ладони.

– Ты где был?!

Колян стоял расставив ноги и наклонив голову вперед.

– А чего? – стараясь скрыть волнение, спокойно сказал Макс. – Гулял. Имею право.

– Ах, ты, значит, право имеешь?! – прошипел Колян. – Я еще раз спрашиваю, пидор гнойный, где ты был? Лаз наш решил спалить, гнида?! Или напрямую к мусорам, дружкам своим, которые тебя сюда заслали, бегал, дислокацию докладывал?

– Ты че, с дуба рухнул?! – разозлился Макс. – Никому я ничего не докладывал!

– Врешь!

– Да пошел ты!

Удар был несильный, но неожиданный и пришелся в левый угол рта. Губы обожгло резкой болью, по подбородку потекла теплая струйка. Макс выбросил правый кулак вперед. Колян хрюкнул и согнулся пополам. Кривцов обошел его, шаркнув спиной по стене, и двинулся в сторону галереи.

– Я тебе это еще припомню! – прохрипел вслед Колян.

Встреча

Приехав утром на работу, Андрей сразу зашел к начальнику отдела и отпросился на первую половину дня по личным делам. Он еще сам не знал, как убьет время до четырнадцати ноль-ноль. А отсутствовать на службе ему нужно было непременно – на случай, если Катерина или мать Макса вздумают позвонить в офис. Мобильный он выключил прямо на выходе из здания. Сидеть в кафе поблизости от места работы было не резон – туда вполне мог заглянуть кто-то из коллег. И Шахов решил проехать пару станций, чтобы, выйдя на «Лубянке», заглянуть в «Библио-Глобус». Походить там час-полтора, купить пару книжонок, а потом… Потом видно будет. Искать Коляна он не собирался, а о вечерней встрече с Катериной и Людмилой старался не думать. На душе было так муторно и тряско, что Шахова даже подташнивало, а от мучительных мыслей шумело в ушах. «Пусть все идет как идет… Если менты действительно напали на след настоящего убийцы, Макс скоро будет на воле. С Катериной… И тогда всплывет история с показаниями Симоняна… Что я скажу, почему их Витьку не отдал? Да потому, что Витек к тому времени уже был под подозрением у своих, и всякое полученное через него известие… Нет, это глупо, никто не поверит…» Андрей вдруг подумал, что самое лучшее для него сейчас – серьезно заболеть, с температурой сорок и впадением в беспамятство, чтобы Катерина хлопотала возле него, плакала, свою вину чувствовала: ведь простудиться он мог только в подземелье, куда она его заставляла спускаться. Ну, пусть она и не заставляла (первые два раза он по собственной воле), но все равно полез-то он туда из-за Макса. Из-за ее любимого, ненаглядного Макса. «А может, сегодня вечером сделать вид, что иду под землю, а самому где-нибудь простудиться… – прикидывал Андрей. – Господи, да что же так хреново на душе!»

На платформе «Лубянки» было на удивление малолюдно. Вообще-то, Андрею не приходилось бывать здесь в утренние часы, но для любой станции, особенно пересадочной, десять часов с хвостиком – отнюдь не сиеста. Он шел к эскалатору, тревожно оглядываясь по сторонам, как вдруг услышал громкий, пронзительный голос, на одной ноте читавший кому-то нотацию:

– Мужчина, немедленно перестаньте обниматься! Уберите руку с бедра женщины! Вы где находитесь? В общественном месте вы находитесь! Вы ее еще прямо на ступеньках завалите! На глазах у всех! Совсем стыд потеряли! Воруете у страны, с чужими женами спите, а детей малых на улицу повыбрасывали! И детей, и собак, и кошек. Они все бездомные теперь стали. Ходют, милостыню просят, скулят, мяукают. Все время лают и мяукают – спать не дают… Эй, ты, проститутка! Ты, ты! И не оглядывайся на меня, не зыркай! Раз такую юбку надела, значит, проститутка. Вон как зад обтянула, чтоб мужики за тобой стаями, как за течной сукой, ходили! А про СПИД-то забыла, мочалка драная?! Все, все воры и суки-кобели похотливые! Сталина на вас нет! Иосиф Виссарионыч везде бы порядок навел. При нем в метро, как в царском дворце, было!

Исполнительницу нравоучительного речитатива он увидел прямо у изножия эскалатора. Нечесаная, грязная тетка лет пятидесяти стояла, прижавшись к стене, и провожала комментариями всех, кто поднимался наверх. Дежурная в будке, которая не могла не слышать речей сумасшедшей, с равнодушной физиономией смотрела в экраны мониторов. Андрею стало страшно. Он представил, что, едва ступит на эскалатор, вслед ему понесется: «А ты, лохматый, куда едешь? На солнышко? Друга своего предал, под землей оставил, а сам жизни радуешься?»

Шахов так явственно услышал эти слова, что уже хотел повернуть обратно, снова сесть в вагон и проехать еще несколько станций в любую сторону. Но тут к будке дежурной у эскалатора подошла седая хрупкая женщина лет шестидесяти в элегантной меховой курточке и, постучав в стекло костяшкой согнутого указательного пальца, строго спросила:

– Почему вы не вызовете милицию? Понятно, что женщина нездорова, но, извините, и от сумасшедшей слышать такое людям тоже неприятно.

– Это я сумасшедшая?!

Не успел Шахов оглянуться, как ненормальная в два прыжка оказалась между ним и седой женщиной, схватила ее за локоть и, развернув к себе, плюнула в лицо.

Женщина дернулась, как от удара, и попыталась вырвать руку. Но не тут-то было: радетельница нравственности держала седоволосую мертвой хваткой. Держала и вопила:

– Это ты шизофреничка, поняла?! Из дурки сбежала, а теперь всех людей туда упечь хочешь? Убью-у суку!

С этими словами она замахнулась, но вышедший из ступора Андрей схватил ее за запястье. Тон, который способен укротить разъярившуюся тетку, пришел сразу, интуитивно:

– Милые дамы, ну к чему вам ссориться? Вы обе такие красивые, интеллигентные – и вдруг эта стычка!

Как ни странно, первой на его тираду отреагировала ненормальная. Отпустила локоть врагини и, стрельнув в Шахова глазами, кокетливо заправила под грязную панаму свисавший со лба клок волос. А пытавшаяся с помощью дежурной и милиции урезонить ее дама еще несколько мгновений стояла, уставившись на Андрея непонимающим взглядом и неинтеллигентно приоткрыв рот. Лицо у женщины было такое бледное, что почти сливалось по цвету с седой, ухоженной челкой.

Шахов взял ее под локоть и повел в глубь станции. Разворачиваясь, он краем глаза увидел, как по эскалатору вниз неспешно спускаются два милиционера, – видимо, дежурная все же вызвала подмогу.

Седая дама, не вынимая локтя из шаховской руки, открыла ридикюль, вынула оттуда тонкий вышитый платочек, промокнула щеку, на которую попал плевок, вывернула белый квадратик и вытерла лоб. И только после этого повернула к Шахову голову и благодарно улыбнулась:

– Спасибо. Вы, наверное, врач или психолог?

– С чего вы решили? – не слишком старательно изобразил удивление Шахов.

На самом деле незнакомые люди, становясь свидетелями того, как он разруливал конфликты в очередях железнодорожных касс, у таможенных терминалов и в прочих чреватых столкновениями интересов местах, часто спрашивали, не имеет ли он отношения к психологии или психиатрии.

– Нет? – Пришло время удивляться, причем искренне, элегантной даме. – Тогда, наверное, среди ваших близких есть душевнобольной или просто человек с крайне тяжелым характером.

Андрей покачал головой:

– Бог миловал.

– Ну и хорошо! – Женщина вздохнула полной грудью и опять улыбнулась: – А мы с вами даже не познакомились. Эвелина Петровна. А вы…

– Андрей.

– Очень приятно.

– Мне тоже. Ну что, вам полегче стало? – спросил Андрей и тут же смутился: получилось, что он торопится избавиться от общества женщины. – Я к тому, что, может, нам наверх подняться – и я вам такси поймаю. Мне кажется, вам в таком состоянии лучше домой.

– Да нет, спасибо. Все нормально. Мне на «Смоленскую» – меня там приятельница ждет.

– А может, все-таки не стоит? – все еще пребывая на виноватой волне, предположил Шахов.

Поезда долго не было, хотя об увеличении интервала движения по громкой связи не оповещали. Шахов стоял рядом с Эвелиной Петровной и жалел о своем порыве. Ну о чем можно разговаривать с совершенно незнакомой теткой послевоенного производства? Только для того, чтобы что-то сказать, заметил:

– У этой ненормальной наверняка родственники есть. А отпускают ее одну. Мало ли что ей в голову взбредет! Возьмет и толкнет кого-нибудь под поезд. Вы слышали про банду толкателей, которая пару лет назад орудовала в метро? На самом деле оказалось, что это и не банда вовсе, а просто шизики-одиночки.

Дама, не поворачивая головы, слегка кивнула: да, слышала.

– А эта еще и Сталина приплела.

– Ну а кого ей еще было, как вы выразились, приплетать, если он тут всюду.

– Где?

– В метро.

– Что вы имеете в виду? – не понял Андрей.

– На стенах всех станций, построенных до пятьдесят третьего года, были огромные портреты вождя всех времен и народов. В основном мозаичные. После разоблачения культа Сталина сбивать их никто не стал – просто замазали толстым слоем штукатурки, и все. А надо было сбить, уничтожить. Чтобы следа не осталось!

Последние слова были произнесены с таким жаром и ненавистью, что Андрей опасливо взглянул на собеседницу: не хватало еще, чтобы и у этой крыша сильно набекрень оказалась. Но Эвелина Петровна, будто устыдившись своей несдержанности, продолжила ровным, чуть ли не экскурсоводческим тоном:

– Дело в том – и это уже научно доказано, – что именно в местах, где под штукатуркой спрятано изображение сей, с позволения сказать, исторической личности, приборы фиксируют повышенный радиационный фон. А самый высокий показатель во всем метро знаете где? Возле памятника Ленину на «Комсомольской»-кольцевой. Специалисты-материалисты утверждают, что виной тому материал, из которого вождь революции изваян, но это ерунда. Почему тогда бюсты классиков литературы и искусства, которые из этого же камня высечены, не фонят?

Седоволосая леди явно знала ответ на свой вопрос, тем не менее выдержала паузу и продолжила монолог только после того, как Шахов неопределенно пожал плечами.

– Здесь дело в другом. Недаром же у многих древних народов, да и у ныне проживающих, но чтящих обычаи и верования предков, табу на изображение людей. А шаманы, ведуны всякие, которые могут извести человека, соорудив куклу по его подобию и втыкая в нее иголки или кромсая ножом? То-то и оно! Когда еще такое изваяние или, скажем, портрет стоит или висит в помещении, куда проходит солнечный свет, – это одно дело, а изображение порождения сатаны, размещенное глубоко под землей, можно сказать, уже в царстве князя тьмы – это другое. Вы не замечали, что Мавзолей Ленина очень похож на наземные вестибюли станций метро, строившиеся в тридцатые и сороковые годы? Я думаю, это было сделано неосознанно, но тем не менее такая перекличка существует.

– Точно, – вежливо заметил Андрей. – Как это я раньше не замечал!

– Но вообще, конечно, метро стало для Москвы спасением, – спешила выговориться Эвелина Петровна. – Я имею в виду не только решение транспортной проблемы мегаполиса, но и архитектуру старой Москвы. Не появись этот проект, большевики с их гигантоманией снесли бы все к чертовой матери! – Запнувшись на грубоватом и не слишком вписывающемся в ее речь обороте, Эвелина Петровна коснулась пальцем переносицы. – Слава богу, свою страсть к помпезности и монументальности они стали воплощать под землей, иначе вся Москва сейчас состояла бы из широченных проспектов, застроенных серыми, безликими коробками. А так хоть какие-то храмы, дореволюционные дома сохранились. Так что да здравствует метро!

Слова здравицы потонули в грохоте прибывшего наконец состава. Эвелина Петровна шагнула в вагон и, подняв руку, слегка пошевелила пальцами. С лязгом закрылись двери, поезд тронулся, и только тут Шахов заметил, что на всей станции он остался один. Совершенно один. Откуда-то слева потянуло леденящим холодом. Он оглянулся – никого и ничего. Память подсунула картинку: вот они с Максом стоят в его комнате и рассматривают фотографии с запечатленными на них тенями. Тогда был точно такой же ледяной сквозняк. Шахов развернулся. При этом движение ему далось с большим трудом – тело сковало, будто за шиворот кто-то засунул гигантскую, в размер хребта, сосульку. Ленты эскалаторов двигались и вверх, и вниз, но на них не было ни единого человека. Рассмотреть, сидит ли в будке дежурная, он не смог – бликовало стекло. На негнущихся ногах он кое-как добрел до изножия движущихся лестниц. Будка была пуста. Мониторы работали, демонстрируя изображения безлюдных эскалаторов, но за ними никто не следил. Взявшись за поручень, Андрей был готов шагнуть на первую ступеньку, но вдруг развернулся и почти побежал к остановке первого вагона. Колени тряслись, глаза застилала тягучая иссиня-черная пелена. Испугавшись, что сейчас потеряет сознание и упадет прямо на рельсы, он сделал шаг назад; взгляд уткнулся в большое зеркало, установленное в начале платформы. В нем отражалась молодая женщина, очень худая и очень высокая, в развевающемся черно-сером балахоне и детской остроконечной, на манер шлема, шапочке. Головной убор женщине был явно мал и держался только на макушке, оставляя почти не покрытыми черные, торчащие обугленной проволокой волосы и делая женщину еще выше. И во всей этой высокой фигуре, и в дурацкой шапочке, и особенно в лице женщины было что-то знакомое. Глаза. Да, глаза. На Андрея из зеркала смотрели глаза Кати. Смотрели с болью и укоризной. Он оторвал взгляд от зеркала и обернулся назад – туда, где женщина стояла. Но там никого не оказалось.

Из оцепенения Шахова вывело характерное шипение и последовавший за ним смягченный резиной металлический стук. Повернув одеревеневшую шею, он увидел долгожданную электричку. Она стояла на платформе, распахнув двери. Андрей мог поклясться, что до шипения, с которым открылись двери, на станции царила мертвая тишина. Не было ни гудка, с которым поезд обычно вырывается из тоннеля, ни грохота, сопровождающего движение состава по рельсам. Электричка будто прилетела по воздуху или просто материализовалась на станции, расположив первый вагон где положено, чуть-чуть не дотянув его до зеркала обзора.

Андрей вошел в вагон, плюхнулся на диван и остервенело потряс головой. Поезд тронулся. Шахов посмотрел на свой псевдо-«Ролекс». Этого не может быть! Часы показывали десять тридцать пять. Он точно помнил, что, когда в ответном прощальном жесте, провожая Эвелину Петровну, поднимал руку, машинально взглянул на часы. На них было то же самое время – десять тридцать пять. Несколько мгновений Шахов тупо смотрел на циферблат – секундная стрелка шла по кругу в положенном ритме, вот и минутная дернулась, перескочив на очередное деление. Он на всякий случай поднес хронометр к уху. Тот тикал бодро и даже, как показалось Андрею, с особенным энтузиазмом.

«Так, спокойно! – скомандовал он самому себе, но получился не приказ, а жалкая просьба. – Наверное, на платформе я просто задремал. Стоя. И все это – и женщина в шапке-шлеме, и материализовавшийся из воздуха поезд – мне приснилось… А время… время я просто забыл. Наверное, часы, когда уезжала Эвелина, показывали десять двадцать пять, а я забыл… Да, как раз все эти мои хождения по платформе могли уложиться в десять минут».

Судя по тому, что внутри по-прежнему мелко, как не успевший хорошенько застыть холодец, дрожало, мозг рациональное объяснение не принял.

Почти все места в вагоне были заняты. Андрей против воли стал всматриваться в лица тех, кто сидел напротив. Мужчина лет пятидесяти в толстом свитере и надетой поверх него ветровке дремал, опершись затылком о стекло. Толстая тетка неопределенного возраста с «химией» а-ля семидесятые годы лузгала семечки. Закидывала из сжатой в кулак правой ладони по зернышку в рот, с хрустом разгрызала и смачно сплевывала в левый кулак. Почему-то созерцание именно этой – размеренной и безостановочной – процедуры, прежде так его раздражавшей, на сей раз успокоило и вернуло способность думать.

«Нет, эта тетка на платформе мне не привиделась. Она там точно была. А куда потом делась? Нет, это не главное. Откуда ощущение, что она как-то связана с Катей? А, да, глаза! У нее были Катины глаза. Нет, просто похожие – такие же черные, большие и чуть раскосые…» Внутри у Андрея все оборвалось. Он вспомнил, где видел эту женщину. Это лицо, эти жесткие черные волосы и даже эту неспособную укротить непослушную гриву дурацкую островерхую шапочку. В Катином фотоальбоме. Это был один из последних снимков ее мамы. В голове заметалось: «Значит, она жива! Нет, не может быть! Женщине, которую я видел в зеркале, лет двадцать шесть – от силы тридцать, а Катюхиной матери сейчас было бы за сорок. Не могла она так сохраниться! И где тогда все эти годы пропадала? Если она чужая, тогда почему так смотрела? Будто приговор выносила».

Рука сама потянулась к внутреннему карману куртки, где лежали сложенные вчетверо листы с показаниями старика армянина. Едва дождавшись следующей станции, Андрей выскочил из вагона, понесся по ступеням вверх, толкая плечом оккупировавших левую половину эскалатора пассажиров, выбежал на улицу и, не дожидаясь, когда устаканится дыхание, нашел в телефонной памяти номер майора, который вызывал его для дачи показаний. При первой, и единственной, встрече милиционер заставил Шахова забить циферки в сотовый и взял обещание непременно позвонить, если друг даст о себе знать.

На звонок Андрея майор, как ни странно, отреагировал безо всякого энтузиазма:

– Ну, приезжайте… Только давайте прямо сейчас, потом у меня времени не будет.

Написанный Симоняном текст опер едва пробежал глазами и небрежно забросил в картонную папку.

– Что это значит? – поразился Шахов. – Вы что, не собираетесь давать этим показаниям ход? Они же в корне меняют дело: в них полное оправдание Кривцова!

– Чего вы кипятитесь? – взглянул исподлобья на Шахова оперативник. – Спасибо, что принесли.

– И все?!

– А вы правительственной награды ожидали? – огрызнулся майор. – Или премии в размере министерского оклада?

– При чем здесь премия? Я про Макса, а не про премию!

– Да понял я. Понял, – помягчел опер. – С Максом вашим все в порядке. Обвинение с него, считайте, уже снято. Мы на этих теток-дефектоскопщиц еще позавчера вышли. Под их описание Кривцов вообще не подходит. Органы уже другого фигуранта разрабатывают. А за показания этого… – он приоткрыл папку и прочел: —…Симоняна спасибо, хотя в таком виде они никакой юридической силы не имеют. Нам нужно будет его допросить по форме, протокол составить. Но уже хорошо, что еще один свидетель есть, которому можно будет подозреваемого предъявить. – Опер вдруг напрягся: – А скажите-ка мне, как он выглядит, этот ваш Симонян, и где вы с ним встречались?

Шахов растерялся:

– Как выглядит, не знаю. Я его не видел.

– Как так? – вскинул брови майор, и Андрей увидел, что глаза у него необычные: радужная оболочка почти сливается по цвету с сероватыми белками, а зрачки маленькие и не черные, а темно-серые, как тупые концы штопальных иголок.

– Мне просто передали эти бумаги и попросили, чтобы я довел до вас… до органов.

– А как этот порученец или порученцы на вас вышли?

– Это долгая история, – заерзал на стуле Шахов. – Просто эти люди были в курсе проблем Макса, и вот…

Андрей замолчал, уставившись глазами в покрытый ламинатом пол.

– То есть исключить, что этот Симонян причастен к преступлению, нельзя, – не обращаясь к Максу, а рассуждая сам с собой, изрек майор.

– Нет, вы что?! – вскинулся Андрей. – Он же старый совсем – почти семьдесят человеку.

– Ага, значит, вы все-таки в курсе личности этого Симоняна?

– Да я про возраст из его заявления узнал! Там же написано – год рождения тясяча девятьсот тридцать восьмой.

– Зато о месте регистрации или фактического проживания – ни слова. Вы знаете, где его можно будет найти, если он нам понадобится? Где он, этот ваш Симонян, проживает?

– Не знаю.

– А я вот, кажется, догадываюсь, – ухмыльнулся майор. – Если человек в три часа ночи бродит по метропутям, а места жительства у него нет как такового, значит, он кто? Правильно, подпольщик. А точнее, подземщик. Но ничего, скоро мы эту шушеру из-под Москвы выкурим. Кого пересажаем, кого в психушку сдадим или в интернат, остальных на соцработы оформим. Вот увидите, – глядя куда-то вдаль, будто обращался не к Шахову, а к большой, ловящей каждое его слово благодарной аудитории, подытожил офицер, – в столице сразу чище станет. Освободим город и от криминальных элементов, и от попрошаек, которые облик города уродуют, настроение и самоощущение людям портят… Ладно… – Он ударил ладонью по картонной папке. – Можете идти.

Выйдя на улицу, Шахов вдохнул воздух полной грудью и прищурился на солнышко. Ему было сейчас легко, будто вот волок-волок он на себе огромный рюкзак, набитый камнями, устал и измотался так, что еще один шаг – и чуть не замертво упадет, и вдруг неподъемная поклажа превратилась в накачанный гелием воздушный шар, на котором в небо, конечно, не взмоешь, зато можно бежать, едва касаясь ступнями земли.

– Какая потом кому будет разница, когда я эти бумажки отдал! – горячо шептал самому себе Шахов, направляясь к метро.

В вагоне Андрей репетировал будущий разговор с Катей и Людмилой. Он им скажет, что до полудня мотался по станциям, а когда понял, что Коляна не найти, решил заехать в УВД метрополитена – узнать, что там сделано по заявлению Симоняна. Они спросят: «Какому такому заявлению?» А он ответит: «Я вам не говорил… Во время нашей встречи Макс передал мне бумаги, в которых один очевидец описывал внешность настоящего преступника. Я тогда решил не обнадеживать вас раньше времени – мало ли, может, в органах этот документ просто бы проигнорировали. Но сейчас могу сказать: с Макса вот-вот снимут обвинение…»

– А той женщины в метро не было, – прошептал Андрей. – Мне она приснилась. Эвелина и сумасшедшая, которая всех обзывала, были, а той, с черными волосами и в шапке-шлеме, не было. Просто в подсознании фотокарточка из альбома отпечаталась, а когда я уже принял решение – вдруг всплыла. Да, точно, это был микросон. Я на какое-то мгновение отрубился – и мне все привиделось: и пустая станция, и женщина, похожая на Катину маму. И часы не останавливались: как шли, так и шли. Я ж буквально на какие-то секунды в сон провалился… Разбудила меня прибывшая к платформе электричка. Она, как и положено, громыхала и сигнал давала, просто я в это время еще спал.

Андрей вспомнил, что хозяйка таксы тетя Лена как-то рассказывала про серьезную проблему, которую вот уже многие годы – чуть ли не со дня пуска первой очереди московской подземки – пытается решить руководство метрополитена. А проблема эта – микросон, который внезапно вырубает машиниста, и причина его – темнота в тоннелях, мерный перестук колес, опутавшие стены тоннелей кабели с излучением да и вся атмосфера подземелья в целом. Раньше, в советские времена, когда на место водителя метропоездов был конкурс, как в престижный вуз (и устраивались на эту высокооплачиваемую работу в большинстве случаев по родству или по знакомству), у машинистов была подстраховка в виде помощников. Те, если что, могли и в бок толкнуть, и в ухо заорать, на худой конец взять управление на себя. Теперь в водительском составе метрополитена недокомплект, и многие машинисты выходят на маршрут в одиночку. Потому и случаются раз в квартал – как минимум – такие казусы, когда состав пролетает станцию без остановки. Хорошо еще, в хвост впереди идущему не врубается – за этим хитрое оборудование под названием «автоматическая система регулирования скорости» следит. Если машинист сам ход при опасном приближении не снижает – аппаратура за него тормозит. Одно время водителям метропоездов специальные наушники-будильники выдавали, которые при резком наклоне головы вперед начинали орать, как сумасшедшие. Но толку в приспособлении оказалось чуть: выяснилось, что, когда человека одолевает сон, голова не одномоментно на грудь падает, а очень даже плавно склоняется. Ну и какое средство остается бедным машинистам в борьбе со сном? Некоторые на перегонах благим матом песни орут, другие во время остановок делают зарядку.

Размышляя над тем, как можно устранить конструктивное несовершенство наушников-будильников, Шахов перешагнул порог родного отдела. На часах было полчетвертого.

Завотделом встретил Андрея воплем:

– Шахов, у тебя совесть есть? Ты ж только до двух отпрашивался! Давай быстро к ребятам, они зашиваются!

Андрей виновато приложил руки к груди, по-солдатски развернулся на каблуках и помчался к ребятам.

В девятом часу вечера, когда гоп-компания вернулась с отчета начальству, Борька Снаткин вдруг хлопнул себя по лбу:

– Во, блин, совсем забыл! Андрюх, тебе тут с самого утра баба какая-то обзвонилась. Требовала сказать, где тебя можно найти. Нервная такая, а голос, как у сволоты-прапора, который у меня в армии был.

– Бас, что ли?

– Почему бас? Нормальный, женский. Я не про высоту, а про то, что баба, по всему видно, командовать привыкла.

– Это Людмила, – сделал вывод Шахов.

– Точно, – кивнул Борька. – Я и телефон, и имя записал. Пообещал: как появишься – сразу звякнешь. А че у тебя с сотовым? И я тебе на него звонил, и она.

– Мать твою! – выругался Шахов и полез в карман за трубой. А под нос пробормотал: – Из башки вон, что выключил…

Андрей набрал номер Людмилы. Не успела протрещать-пропиликать последняя цифра, как в трубке рявкнуло:

– Да, Кривцова!

– Людмила Романовна, это я, Андрей!

– Ты где был? Почему до тебя невозможно дозвониться?

В голосе мадам Кривцовой сконцентрировались такой силы требовательность и гнев, что наезд начальника за опоздание мог сойти за колыбельную.

– В милиции, – приглушенно ответил Андрей (коллективу его престижной и тщательно блюдущей реноме фирмы не обязательно было знать, что у Шахова или у кого-то из его близких проблемы с органами). – Перед тем как к оперу войти, трубу выключил, а включить забыл…

– Ну и что в милиции?

– Не по телефону. Новости хорошие, обнадеживающие то есть.

– Ладно. Катерина не звонила?

– Когда?

– Сегодня.

– Нет. А что случилось?

– Надо срочно что-то делать, искать ее. Если только не поздно.

– Что значит поздно?

– Она позвонила мне и сказала, что тебе не верит. Не верит, что ты пойдешь искать по станциям этого Петюню или как там его?

– Коляна.

– Да, Коляна. И что ты вообще не хочешь, чтобы Макс из этой клоаки на свободу вышел. Что ты нарочно все так обставляешь, чтобы он там навсегда остался.

– Что за бред! – возмутился Шахов.

Сделал это, наверное, слишком бурно, потому что на том конце возникла пауза. И голос у Людмилы, когда она заговорила, был не очень уверенный:

– Я ей тоже сказала, что бред. А она на своем стоит. Спросила, буду ли я с ней вечером спускаться. Я говорю: «Надо подождать Андрея, может, в этом надобности не будет». Но она как помешалась. Твердит одно и то же: «Тогда я одна, тогда я сама». Потом быстро попрощалась – и все. Я перезвонила – она трубку не берет. А мобильный, как и у тебя, выключен. Ты скажи, карта эта подземная у нее осталась или ты забрал?

– У нее.

– Ну, все, значит, она все-таки одна в эту канализацию полезла. Пропадет девчонка.

В голосе мадам Кривцовой послышалось отчаяние. И оно напугало Шахова даже больше, чем само известие об одиночной экспедиции Кати в преисподнюю.

Эвакуация

У занавешенного покрывалами входа в Митричеву пещерку Кривцов выключил фонарь, а войдя, прислушался. Хозяин тихонько похрапывал. Макс щелкнул зажигалкой и стал пробираться к разложенному в углу тюфяку.

– Ты чего там в темноте шаришься?

Макс вздрогнул.

– Я думал, вы спите… Не стал свет зажигать… Пить захотелось.

– А чего в куртке? Замерз, что ли? Или не ложился?

– Да не спится что-то, – уклончиво ответил Макс.

Взял со стола большую бутылку с минералкой, сделал из горлышка два глотка.

– Который час-то?

– Шесть доходит, – не глядя на часы, ответил Макс.

– Ну, еще часок можно поспать. Ты тоже давай ложись, не шастай, – проворчал Митрич. – Мне сегодня на работу.

Макс стянул промокшие насквозь кроссовки и носки, ледяные ступни укутал одеялом. Куртку снимать не стал – лег прямо в ней. Почему-то вспомнилось, как еще перед спуском в подземелье, сидя в «Макдаке» на Маросейке, он представлял свое возвращение из преисподней. Безусловно, триумфальное. После снятия всех нелепых обвинений и перенесенных им лишений и опасностей другим это возвращение быть и не могло. Тогда, меньше недели назад (неужели и вправду прошло всего несколько дней?), он воспринимал грядущий спуск под землю как приключение – забавно щекочущее нервы и определенно с хеппи-эндом. Не без удовольствия представлял, как станет рассказывать о своем пребывании в преисподней друзьям, знакомым и, главное, малознакомым девушкам. Как те будут смотреть на него с восторгом, охать, прижимая к декольтированному бюсту ухоженные ручки с длинными, острыми ноготками. И как сладко и неистово будут ему отдаваться. Женщин тянет к мужчинам, в которых есть что-то брутальное, звериное, мистическое. К мужчинам, пережившим страшные испытания, обманувшим судьбу, вступившим в схватку со смертью и вышедшим из нее победителями…

Противная дрожь в икрах и под коленками не унималась. «Не хватало только простудиться и слечь тут с температурой», – подумал Макс и, задрав куртку и рубашку, сунул ладонь под мышку. Вытащил и зачем-то понюхал пальцы. Слабый запах любимого дезодоранта, смешавшись с запахом пота, составил букет, от которого горло перехватил рвотный спазм.

Макс поднялся с топчана и на ощупь добрался до стола. Нашарил бутылку с минералкой, сделал несколько глотков.

– Включи свет, – как и час назад, ясным, совсем несонным голосом велел Митрич. – Сколько сейчас?

Макс щелкнул выключателем, прищурившись, посмотрел на часы:

– Семь почти.

– Минут через пятнадцать надо вставать. Хватит, повалялся, пора на работу. Ты чайник пока поставь, бутерброды из давешних остатков сделай. Чем без меня думаешь заняться?

– К Нерсессычу пойду – он просил помочь картотеку в порядок привести.

Сказал и подумал, что для него это сейчас, наверное, самое лучшее, чтобы отвлечься от рвущих голову мыслей. Даже если в качестве отвлечения – дурацкая бумажная работа, которая на самом деле никому не нужна.

– Ну, к Нерсессычу так к Нерсессычу… – согласился Митрич. – А где завтрак-то?

Около восьми в пещеру вошел Колян. В сторону Макса даже не посмотрел.

– Митрич, ну че, выдвигаемся? А может, еще полежишь денек? Не окреп ведь еще…

– Некогда разлеживаться! Сам говорил, Кардан грозился на счетчик поставить. Пришлет своих отморозков, забьют до смерти. Ладно, меня одного – все равно недолго осталось, а то еще и Нерсессыча. Да и этого, – Митрич мотнул головой в сторону Кривцова, – показывать никак нельзя. Мигом ментам стукнут, что чужой здесь ошивается, приметы опишут.

Когда Митрич и Колян отбыли, Макс прибрал на столе, сложив по разным пакетам остатки хлеба, колбасы и сыра, подвядшие овощи.

Потом пошел к Симоняну.

Тот сразу взял «допсилу» в оборот:

– Садись и начинай работать. Карточек я тебе еще вчера нарезал, они поверх папки, где мои записи о ЧП в метро собраны. Там все вперемежку: теракты, перестрелки, массовые драки – скинхедов с кавказцами, футбольных фанатов с милицией. Вот ты их по разделам и оформляй. Я тебе в качестве образца одну карточку заполнил. Если ответа на какой-то вопрос, например о числе жертв, в моих записях нет, оставляй графу пустой, а на отдельный листок запиши: там-то и там-то пробел в сведениях. Буду потихоньку восполнять.

Многое из того, что содержали бумаги Симоняна, стало для Кривцова открытием. Например, дата первого теракта. Исходя из сведений, собранных Симоняном, получалось, что первый теракт в метро произошел 8 января 1977 года в поезде, следовавшем от станции «Измайловская» в сторону «Первомайской». Взрывное устройство было помещено в утятницу, начиненную болтами и гвоздями. В тот же день произошли еще два взрыва, по механизму исполнения идентичные громыхнувшему в вагоне метро, – в магазине № 15 Бауманского пищеторга и около продмага № 5 на улице 25-летия Октября. В графу «Число жертв» Кривцов, сверившись с записями Гранта Нерсессовича, вписал цифру семь, в «Число пострадавших» – тридцать семь. Судя по тому, что террористы – некто Степан Затикян и двое его сообщников – были живы и преданы суду, взрывные устройства приводились ими в действие дистанционно или с помощью часового механизма. Всех троих суд приговорил к смертной казни через расстрел, и весной того же 1977-го приговор был приведен в исполнение. Фамилия Затикян в записях Гранта Нерсессовича была подчеркнута красным, и рядом тем же кровавым фломастером ремарка: «Сволочи!!!»

Макс пробежал глазами следующие несколько листов – там тоже были записи о терактах в метро: 20 апреля 1989 года сразу на двух станциях – «Павелецкой»-радиальной и ВДНХ, в июне 1996-го – на перегоне между «Тульской» и «Нагатинской», в январе 1998-го – на «Третьяковской». Во всех ЧП были погибшие или раненые. Дальше шли теракты на «Пушкинской» и на перегоне между «Павелецкой» и «Автозаводской», где число жертв измерялось десятками. Однако в адрес виновных в этих преступлениях Симонян не высказывался – никаких комментариев на полях не было.

«Затикян был армянин, как наш Нерсессыч, – отметил про себя Кривцов. – Может, старика это обстоятельство и потрясло – стыдно стало, что жестокий убийца оказался представителем его народа. А может, тут другое? Вдруг парней тогда ни за что расстреляли. Сколько этому Затикяну было? Тридцать два. В общем, не мальчик уже. А то, что в семидесятые невиновных, бывало, расстреливали, – это уже общее место. И то, что на суде террористы во всем признались, ничего не значит. Органы со времен незабвенных бериев, ягод и ежовых особыми способностями по части выбивания чистосердечных признаний отличаются…»

– Грант Нерсессович, а вот тут у вас некто Степан Затикян присутствует. Вы были с ним знакомы?

Симонян поднял от бумаг голову:

– С чего ты взял?

– Ну, он тоже армянин, и вообще…

– Нет, знаком не был. Армян по всему миру больше пятнадцати миллионов. Неужели ты думаешь, что все они друг с другом знакомы?

– Нет, конечно. Но у вас же принято объединяться в диаспоры. И, насколько я знаю, всегда принято было. Это сейчас в Москве кавказцев чуть не половина населения, а в конце семидесятых, наверное, не так уж и много было.

– А ты что, с картотекой уже закончил? – резко сменил тему Симонян.

– Нет еще. – Макс отрицательно покачал головой. – Только начал.

– Ну, так продолжай. А когда закончишь, я с тобой одной любопытной догадкой поделюсь. Это, конечно, надо еще проверять и проверять, но я почти уверен, что прав.

– В чем?

– А в том, что все происшествия в метро, особенно с человеческими жертвами, укладываются в четкую схему. И если нам с тобой на основе уже имеющихся данных удастся вывести своеобразную закономерность, я бы даже сказал – формулу, можно будет заранее знать, где и когда произойдет следующее ЧП.

– Шутите?

– Отнюдь.

– Вы меня заинтриговали!

– Ну, так работай!

Прошло минут сорок, прежде чем Кривцов задал очередной вопрос:

– Грант Нерсессович, а вот такие происшествия: милиционер выстрелил в рот гастарбайтеру, милиционер застрелил любовницу – их в какой раздел определять?

– Это когда сержант УВД Борис Коструба выстрелил из табельного оружия в рот гастарбайтеру Рустаму Байбекову, не имевшему регистрации, и сел на девять лет?

– Память у вас! – немного делано восхитился Кривцов.

– Второй случай, – не обращая внимания на реплику Макса, продолжил Симонян, – был с капитаном, прямо на станции метро устроившим разборку со своей гражданской женой. Приревновал, кажется. Давай оба случая в «Разное». Хотя нет: лучше в «Незаконное применение оружия представителем власти». У меня такого раздела нет – сам создай.

Выполнить распоряжение Кривцов не успел. В пещеру влетел запыхавшийся Колян:

– Мужики! Срочно уходим! Через час облава!

Кривцов и Симонян разом подняли головы и, замерев, уставились на Коляна.

– Чего сидите?! На сборы десять минут! Уходим!

– Куда? – растерянно огляделся Симонян.

– А это ты нам сейчас скажешь куда! Кто у нас специалист по подземельям, которые еще не заняты и где безопасно?

– Да скажи ты толком, что случилось? – продолжая сидеть, взмолился Грант Нерсессович. – Кардан наезжает?

– Да при чем здесь Кардан? Он сам, можно сказать, в пострадавших. Кардан и предупредил, чтоб смывались. Ему надежный человек из ментуры шепнул – из тех, с кем он делится, – что мэрия приняла решение о массовой подземной зачистке от этих… внеклассовых элементов.

– От деклассированных? – уточнил Симонян.

– Ну да. Короче, от нас. Говорят, в Подмосковье под это дело уже лагеря подготовили. Сначала туда всех свезут, а потом разбираться будут. Уголовников, которые в розыске числятся, – в СИЗО, стариков – по специнтернатам, а тех, кто помоложе, – на тяжелые работы: в шахты угольные и бокситные или еще куда. Кардан говорит, наверху решили: раз в подземелье живем, значит, к таким условиям вполне приспособлены. Еще сказал, платить не будут, только кормить и одевать. Типа, все равно никуда не рыпнетесь и не пожалуетесь: документов-то нет, большинство в покойниках или в без вести пропавших числятся – попробуй в таком состоянии покачай права!

– Так, понятно, – подскочив со стула, засуетился Симонян. – Максим, быстро упаковывай бумаги! Вон там, в углу, у меня сумка на колесиках, в ней еще баул клетчатый. Да, вот еще моток веревки. Я как знал, как чувствовал, что когда-нибудь придется спасать архив! Складывай все в папки и связывай как можно плотнее. Колян, где Митрич, Адамыч, Шумахер, Ростикс, Антон?

– Все, кроме Адамыча, здесь – собираются. А Ростикс ушел. Я его послал афганца искать. Договорились так: раз с нами Митрич, мы Ростикса с Адамычем, если что, дожидаться не будем. В условленном месте положу записку с координатами, где остановимся. – При этих словах Колян пристально посмотрел на Макса, и глаза его недобро сверкнули. – Давай, Нерсессыч, определяйся, мне еще к могилам смотаться надо. Хорошо, если в ту сторону пойдем, а если в противоположную? И еще учти, чтобы по пути глубокой воды не было, иначе Митрича на себе тащить придется. Все, я к Митричу на подмогу. Совсем старик расклеился. Говорил я ему: «Не ходи сегодня на работу, побереги себя!» А он…

Колян исчез, а Симонян заметался по комнате, доставая из разных углов и сваливая на стол перед Максимом стопки бумаг, какие-то вырезки, раздувшиеся от содержимого картонные папки.

Собираясь, старик рассуждал вслух:

– Придется двигаться на восток, хотя в смысле удобного сухого жилья это самый неудачный вариант. Лучшие места на севере и западе. Но нам нужно как можно скорее выбраться за пределы Садового кольца, а самый короткий путь – к Земляному валу. Вот увидишь: внутри Садового они шерстить будут. С разных концов пойдут. Конечно, ходов тут столько, что лабиринт Минотавра детским аттракционом покажется, но рисковать нельзя.

В конце концов они выдвинулись на полчаса позже назначенного. Кладбище, которое и было условленным местом, оставалось в стороне от маршрута, и им пришлось ждать Коляна, который понес записку для Адамыча и Ростикса.

Митричу становилось все хуже. Он сидел на своей тележке, прикрыв веки, и часто, со свистом дышал. Макс предложил сделать укол, но старик отказался:

– Некогда. На привале сделаешь. Лекарства ж с собой.

Шли в таком порядке: впереди Колян, как самый опытный из молодых. Его задачей было смотреть в оба глаза и слушать в оба уха, чтобы в случае опасности подать остальным сигнал. За ним Симонян с тележкой на колесиках, доверху набитой бумагами. Дальше – Макс с рюкзаком за плечами и тяжелой клетчатой сумкой-баулом, заполненной бумагами и нехитрыми пожитками Нерсессыча. Симонян, испытывая неловкость от того, что нагрузил Кривцова, не взял с собой даже любимый медный чайник, при кипячении в котором, как он утверждал, вода приобретает целебные свойства. Следом за Максом шел Шумахер с огромным драным чемоданом на больших, явно неродных колесах. На вопрос Кривцова, откуда такая телега, он с гордостью поведал, что и чемодан, и детскую коляску, у которой свинтил колеса, нашел в мусорке, а потом сам смонтировал.

Замыкали колонну Митрич и Антон. Первые метров шестьсот Перов, отталкиваясь от каменного пола двумя надетыми на ладони деревяшками, двигался довольно ходко, но потом стал отставать. Наконец, остановившись, прохрипел:

– Все, му… жики… больше не… могу.

Макс снял с плеч рюкзак и при свете фонарика вытащил упаковку с одноразовыми шприцами и пару ампул. Все сгрудились на пятачке, закрыв телами узкий проход.

– Придется на себе нести, другого выхода нет, – рассудил Колян. – Положим на плащ-палатку, возьмем за четыре угла. Нас, молодых, как раз четверо. А тебе, Нерсессыч, вперед идти. Слушай, может, бросишь на хрен свою тележку? Если Митрича нести, нам всем четверым свободные руки нужны, ты один на весь багаж останешься. Так что давай вываливай все из своей сумки и клади туда самое необходимое из всех рюкзаков и чемоданов: лекарства, воду, вещи теплые.

– Нет! – отчаянно крикнул Нерсессыч и прижал ручку тележки к груди. – Лучше давайте все это в Борин чемодан положим, я тележку к нему сверху привяжу.

– Подождите, мужики, – еле слышно прошелестел Митрич. – Давайте так: щас Нерсессыч по своей карте определит укромное местечко поблизости, и вы меня туда откатите. Оставите воды, еды, Макс таблетки даст, я отлежусь пару часов, а как полегче станет – за вами двинусь. Маршрут Нерсессыч обрисует.

– Да ты че, за сук нас держишь?! – возмутился Колян. – Тебя, значит, помирать оставим, а сами шкуры спасать побежим? Нет, сказано, понесем – значит, понесем.

На сортировку багажа ушло минут десять, еще пять – на то, чтобы кое-как спрятать барахло, которое решили оставить.

Митрича положили на плащ-палатку, ее концы перекинули через плечи и двинулись дальше. Теперь впереди шел Симонян, освещая дорогу фонарем, который он повесил на шею.

Сначала Макс пытался считать шаги, чтобы знать, сколько прошли. Еще там, в своей родной пещерке, Симонян сказал: до места, где можно остановиться на привал, примерно шесть километров. Считал Кривцов тысячами, но вскоре сбился. От тяжести ноши, нехватки воздуха по телу и лицу струился пот, глаза щипало и заволакивало плотной и мутной пеленой. Симоняну тоже приходилось несладко – то и дело одно из колес цеплялось за какую-нибудь выбоину или за камень, отчего огромный чемодан вставал на дыбы, а потом под тяжестью притороченной к нему сумки-тележки начинал заваливаться. Старик, виновато оглянувшись, изо всех сил тянул чемодан на себя и следующие несколько метров бежал трусцой.

Изредка им попадались небольшие группы людей, внезапно появлявшиеся из боковых ходов. Не останавливаясь, они окидывали хмурым взглядом возглавляемую стариком армянином процессию и исчезали в глубине лабиринта. Пару раз их нагоняли, и тогда, уступая дорогу, Коляну и Шумахеру приходилось прижиматься к стене, а Кривцову и Антону, перехватив края плащ-палатки, вставать одному – в головах, другому – со стороны культей. Переждав, когда груженная сумками и рюкзаками вереница минует их группу, четверка снова вскидывала углы плащ-палатки на плечи и двигалась дальше.

Макс вспомнил виденный в детстве документальный фильм о засухе в джунглях. Звери, в благополучные времена бывшие лютыми врагами, жравшие друг друга почем зря, мирно шли одними и теми же тропами к единственному сохранившемуся во всей округе источнику воды…


Поначалу Кривцов не понял, что это за звук. Исходил он откуда-то из-за правого плеча. Только через полминуты отупевшие мозги дали расшифровку: это дышит Митрич – надсадно, со скрипом и мокрым хлюпаньем.

– Стоим! – скомандовал Кривцов и, развернувшись, стал осторожно опускать свой угол плащ-палатки на пол.

Нерсессыч стащил с шеи фонарь и направил луч в лицо Митричу. Тот, лежа на спине, захлебывался собственной кровью. Колян и Шумахер приподняли Перова за плечи, и он тут же зашелся в долгом, мучительном кашле. Хлебнув воды и немного продышавшись, Митрич сказал:

– До места вы меня не донесете. Говорил вам, оставьте поближе к кладбищу… Теперь вот обратно тащить придется. А мертвяк всегда тяжелее живого. Сами виноваты, не послушались. Колян! – Затуманенным, будто пьяным взглядом он пошарил по склонившимся над ним лицам, нашел Коляна, удовлетворенно кивнул: – Ты здесь. Клятву помнишь?

Колян, не уточняя, о чем речь, кивнул.

– То-то… Смотри, не выполнишь – с того света к тебе каждую ночь наведываться буду. Положишь меня между Надей и Серегой – я там место для себя оставил… Ну, все, отдохнули – давайте дальше.

Когда четверка пристраивала углы палатки на плечах, Митрич сказал:

– Вот когда мои отрезанные-то ноги в плюс пошли – с ними вам килограммов на двадцать больше тащить бы пришлось.

Коротко засмеялся и снова закашлялся.

Кривцов теперь шел, прислушиваясь к отрывистому, рваному дыханию Перова. Вдруг плащ-палатку резко потянуло книзу, словно кто-то положил в нее рядом с Митричем большой валун.

Максима будто током пронзило. Сбившись с ноги, он повернул голову вправо. Митрич не дышал.

– Мужики, – едва слышно позвал Макс. – Он умер…

Митрич лежал, глядя в низкий сводчатый потолок неподвижным взглядом. Несколько минут они стояли над телом молча. Первым заговорил Шумахер:

– Зря тележку бросили – сейчас бы его на ней повезли. Приспособили бы как-нибудь.

– Как бы ты ее приспособил? – горько огрызнулся Колян и скомандовал: – Понесли!

Кривцов поймал себя на том, что ноги шагают размеренно и будто сами собой, как у железного дровосека. Нерсессыч по-прежнему шел впереди, только смотрел теперь не перед собой, а куда-то под ноги, низко опустив голову и ссутулившись. Казалось, у старика за несколько минут вырос горб.

Вскоре их нагнали Адамыч и Ростикс. «Дома» они были уже минут через десять после отбытия основной группы, но, пока догоняли своих, несколько раз чуть не нос к носу сталкивались с «чистильщиками». Приходилось отступать и, нырнув в какой-нибудь воздуховод, отсиживаться.

Узнав о смерти Митрича, Ростикс стянул с головы черную вязаную шапку и так и шел, держа ее в руке, будто за гробом. А Адамыч, догнав Симоняна, поплелся рядом, придерживая сумку-тележку с архивом. Плечи старика тряслись – он плакал навзрыд, как ребенок.

Гадалка

Сбегая вниз по эскалатору, Андрей никак не мог решить, куда ехать: домой, на «Волжскую» или на «Маяковку». Он был почти уверен, что Катерина ни в какое подземелье не полезла, сидит теперь дома, отключив телефон. А вдруг она все-таки поехала на Патриаршие? Бродит, как привидение, вокруг пруда… Под землю-то она точно не спустилась. Даже если сумела решетку отодвинуть, вниз глянула – и побежала прочь сломя голову.

«Мне, безо всякой клаустрофобии, и то страшно до усрачки, а она…» – убеждал самого себя Андрей, стоя на платформе. Решение пришло, когда из тоннеля появился поезд, направлявшийся в сторону «Павелецкой». Надо ехать к Людмиле! Катерина, помотавшись по Патриаршим, наверняка поедет к ней, чтобы не оставаться дома одной. А может, она уже там?

Подходя к дому Кривцовой, Андрей явственно представил картину: дверь ему открывает Катя, заплаканная, измученная, бросается на шею и, захлебываясь рыданиями, рассказывает, как ей было страшно и что она так и не смогла… Картинка была такой яркой, что Андрей даже инстинктивно поднял руку, словно желая приобнять Катю за вздрагивающее плечо.

Но дверь ему открыла Людмила. Столкнись с ней Андрей во дворе или на лестнице, не узнал бы. Решил бы: тетка-поломойка, которая убирает подъезд. Всегда тщательно уложенные волосы растрепались и не отливали пшеничным золотом, а торчали в разные стороны серо-желтой паклей. Обычно Людмила даже дома одевалась так, будто собралась на выход. Сейчас на ней была застиранная мужская футболка и бордовые штаны от спортивного костюма. Костюма, который Макс носил на физру в одиннадцатом классе.

– Проходи, – пригласила она и, не оглядываясь, пошла на кухню. Там села напротив, сплела пальцы в замок и глухо сказала: – Только сейчас от меня ушла гадалка. Мне ее одна сотрудница прислала. Сказала, не шарлатанка, все у нее сбывается. – Людмила замолчала и дернула шеей, будто что-то проглотила. – Карты показали: Максим жив, но смерть рядом. Совсем рядом, понимаешь?! – Людмила сорвалась на крик, из глаз брызнули слезы, и, закрыв их ладонями, женщина зарыдала.

Андрей пересел со стула на диван и обнял Кривцову за плечо:

– Теть Люд, вы же умная женщина, ну какие гадания? Ерунда все.

– Не ерунда! – тряхнула головой Кривцова. – Она пять раз карты раскидывала – и все время получалось одно: Макс, а рядом – смерть.

– Но Макс ведь жив, а это главное. А смерть – она за всеми ходит. Все когда-нибудь умрем.

Как ни странно, эти бесхитростные слова Людмилу немного успокоили. Утерев глаза, она спросила:

– Андрюш, а может, Вите Милашкину позвонить? Спросить, что делать? Его хоть и отстранили, а все равно ж, наверное, есть возможность информацию получать. Вдруг он с тобой под землю спустится? Ведь ты пойдешь? – Она наклонила голову и умоляюще посмотрела Андрею в глаза.

Тот молча кивнул.

Людмила судорожно вздохнула:

– Сначала Макс, теперь эта девочка. А если она погибнет? Максим там не один, а она… Гадалка и на нее карты раскинула. Сказала, что Катя находится в незнакомом месте и ей каждую минуту грозит опасность.

По домашнему телефону Милашкиных ответила Светлана Васильевна.

– Вити нет, – сказала она, – он на службе. Его сегодня утром срочно вызвали.

– Так с него что, домашний арест сняли?

– Конечно! – будто даже возмутилась вопросу мама младшего лейтенанта.

Трубку сотового Милашкин долго не брал, ответил только после седьмого гудка:

– Да, я. Давай короче – времени нет.

С рассказом о Екатерине Андрей уложился в полминуты.

– В общем, так: тебе спускаться никуда не надо, – отрезал Виктор. Говорил он тихо. – Я сам только что оттуда и через полчаса – снова туда. Принимаю участие в операции «Зачистка». Внутри Бульварного кольца ни Катерины, ни Макса нет. Хотя, конечно, гарантировать не могу – там столько всяких ходов, подвалов старых домов, склепов. Может, где и прячутся… Сейчас подтянули еще силы, будем расширять охват и прочесывать центр еще раз.

– А у тех, кого удалось отловить, ты про Макса и Катю не спрашивал?

– Кого спрашивать-то? Наверх подняли только компашку обдолбанных наркоманов да полдесятка пьяных вусмерть бомжей. Остальные снялись и ушли.

– Куда?

– Если б знать! Даже судя по карте, в подземной Москве тысячи ходов и лабиринтов, а на деле умножай на два… Ну все, сейчас сбор трубить будут!

– Погоди, погоди! А тебя вызвали потому, что с Макса обвинение сняли, или как?

– Ну, да, там вроде что-то прояснилось. Но скорее всего, просто людей не хватает… Отбой. Завтра утром позвоню. Если будет что важное – то раньше.

Пересказав Людмиле разговор с Милашкиным, Андрей засобирался домой.

– Андрюш, может, останешься?

Просьба прозвучала с Катькиной интонацией – точно так же она просила его остаться во вторую ночь пребывания Макса в подземелье. И теперь, как и тогда, он не смог отказать.

Постелив Андрею в гостиной, Людмила встала на банкетку и извлекла с антресолей стильную кипенно-белую найковскую футболку. Наблюдавший за ней Шахов отметил, что вещица явно не Макса, который предпочитал «ти-шеты» черного и серого цвета. Значит, Георгия. Повертев футболку в руках, Людмила со злостью швырнула ее к дальней стенке. Спрыгнула с банкетки, пошарила в стоящей на дне шкафа-купе коробке и извлекла оттуда серую борцовку.

– Вот тебе вместо пижамы. Это Макса. Она стираная и глаженая. Макс как-то ночевал у меня и оставил.

Андрей был уверен, что заснуть не сможет, и приготовился лежать до утра, уставившись в потолок. Но через десять минут уже крепко спал. Ему снилась Катя. Она шла внутри огромной железной трубы с большим букетом ромашек и что-то напевала. Впереди, метрах в тридцати, в правильном круге виднелось ярко-голубое небо. Там, в своем сне, Шахов никак не мог понять, почему в этом ограниченном окружностью пейзаже нет ни деревьев, ни травы, а только небо и облака? Ведь труба лежит на земле, а не стоит на торце. А если ее поставили на попа2, как же Катя может по ней идти?

Одна

От станции «Маяковская» до Малой Бронной Катя добралась за десять минут. У пруда, некогда звавшегося Патриаршим, потом Пионерским, а потом снова Патриаршим, она вместе с бабушкой бывала несколько раз. Отправляясь в Концертный зал имени Чайковского или Театр сатиры, они всегда выезжали пораньше, чтобы успеть посмотреть на уток, на памятник дедушке Крылову и погулять по аллеям. За прошедшие годы здесь почти ничего не изменилось: те же деревья, те же стилизованные под газовые фонари на чугунных толстых ногах, и дедушка Крылов в окружении героев своих басен. А вот и желтый девятиэтажный дом с вдавленными французскими лоджиями, про который говорил Шахов.

Кате повезло: она подошла к калитке в тот самый момент, когда в нее пыталась протиснуться то ли мамочка, то ли няня с двухместной детской коляской. Катя придержала калитку и вошла следом. Благодарно улыбнувшаяся женщина и не думала задавать незнакомой девушке вопросов.

Место спуска она нашла сразу. Решетка была задвинута не плотно. Катя посветила вниз и увидела сваренную из арматуры лестницу. Протиснув в щель ноги, ступила сначала на верхнюю перекладину, потом – на вторую, третью… Дальше, особенно со снаряжением, было не пролезть. Катя уперлась руками в выступающий над землей край бетонного колодца, поясницей отодвинула решетку еще сантиметров на двадцать. Перевела дух и повторила маневр. Теперь дыра расширилась настолько, что она могла продолжить спуск вместе в рюкзаком.

Она спускалась вниз ступенька за ступенькой, неустанно повторяя две строчки из песенки прошедшего недавно и совсем не понравившегося ей сериала про страшненькую девушку, одним светом в маленьких сереньких глазках завоевавшую сердце первого красавца и отчаянного ловеласа.

«Не смотри…» – одна ступенька,

«не смотри ты…» – вторая,

«по сторонам…» – третья,

«оставайся…» – четвертая,

«такой, как есть…» – пятая…

Привязавшаяся песнюшка никак не соответствовала ни ситуации, ни нынешнему состоянию Кати. Смотреть по сторонам было как раз можно, только взгляд все время упирался в округлую бетонную стену. А нельзя было ни в коем случае смотреть вниз. Такой запрет она наложила, еще находясь наверху, интуитивно поняв, что, нарушив его, легко может запаниковать и погибнуть. А про «оставайся сама собой…» – это даже смешно. Прямо обхохочешься. Оставаясь самой собой, она бы сейчас сидела в своей квартирке и тряслась от страха при одной мысли, что ей придется спуститься… даже не в подземелье, а в метро, где полно людей, где светло, где в будках сидят тетеньки, которые мигом поднимут шум, если кому-то из пассажиров станет плохо, а по платформе ходят милиционеры… Честные и отважные, как Витя Милашкин…

Про милиционеров она, пожалуй, загнула. Это ж они поспособствовали тому, чтобы Макс оказался в подземелье. Только бы с ним ничего не случилось! Только бы можно было больше не скрываться, подняться на поверхность, к людям, к себе домой, к Кате.

Катя сразу заберет его домой, станет кормить, лечить, успокаивать. Она уложит его в чистую постель, сама сядет рядом и будет, хлопая по плечу ладошкой, петь колыбельную. Или положит его голову себе на колени и начнет раскачиваться, баюкая. Когда она в детстве болела, мама всегда брала ее на руки, садилась в кресло-качалку и напевала… Что же она напевала? А, да… «На улице дождик с ведра поливает, с ведра поливает, брат сестру качает…» Макса ей вряд ли удастся устроить у себя на коленях. Эта мысль Катю развеселила, она улыбнулась и отметила про себя, что песенка с призывом оставаться такой, как есть, отвязалась. Зато вдруг откуда-то из глубины всплыли воспоминания о маме. Причем если до сих пор они по большей части были смутными, расплывчатыми, составленными преимущественно из бабушкиных рассказов, то сейчас Катя будто наяву увидела, как они идут с мамой по улице покупать новые пальто. Мама очень хотела, чтоб у них обеих эти демизонные одежки были одинаковые – одной расцветки, одного покроя. Шел снег, наверное, последний перед наступлением весны, и они смеялись, представляя, как будут оглядываться им вслед люди, удивляясь, до чего ж похожи мама с дочкой… А вот мама, довязав шапочку в виде шлема (она назвала ее буденовкой), просит Катю примерить обнову. Шапка оказывается велика, мама расстраивается и никак не может понять, почему так получилось, – она же снимала мерки и пряжу и крючок взяла именно такого размера, как было написано в журнале. Надевает буденовку себе на голову, но та тут же под напором густых, жестких кудряшек взбирается на макушку. Мама снова ее натягивает… Внезапно возникший в голове вопрос застал Катю врасплох: а вот ради мамы или бабушки она смогла бы спуститься одна в подземелье? Сумела бы совладать со своим страхом? Катя попыталась ответить честно, но не смогла…

Нога коснулась ровной площадки неожиданно – Катя даже ойкнула. Сняла со ступеньки вторую, попружинила обеими ступнями и только после этого развернулась и посветила себе фонарем. Она была внутри бетонной коробки, вправо от которой уходил не очень широкий, с низким (однако не таким, чтобы пришлось нагибаться) потолком коридор. Колени сильно дрожали и подгибались. Она стянула с плеч лямки рюкзака и, положив его на пол, присела.

Через минуту Катя поняла, что очень хочет пить. Но, для того чтобы достать воду, надо подняться, расшнуровать рюкзак, достать бутылку, а сил на это не было. И Катя решила, что отдохнет минут десять, а попьет перед тем, как двинуться дальше. Она вынула из внутреннего кармана куртки карту и едва успела ее развернуть, как взгляд уперся в ту самую точку, где она сейчас находилась. Так бывает, когда открываешь газетную страницу и тут же выхватываешь строчку с пропущенной буквой или орфографической ошибкой. Как потом оказывается, единственной на всей странице. В отличие от подавляющего большинства женщин, топографический кретинизм Кате был неведом. Напротив, всевозможные карты она читала не хуже физрука, который был помешан на спортивном ориентировании и поисках древних курганов, в избытке присутствующих в ближнем Подмосковье. В выходные и во время весенних и осенних каникул старшеклассники во главе с Константином Юрьевичем отправлялись в однодневные экспедиции, где Гаврилова, не блиставшая спортивными достижениями, становилась примером для подражания.

Собираясь с силами, она просидела на рюкзаке минут двадцать. Икры ныли так, будто по ним долго колотили палками.

Поднявшись и вытащив бутылку из рюкзака, Катя жадно припала к горлышку и пила до тех пор, пока пластиковая емкость не стала легче вдвое. А ведь, упаковывая рюкзак и решая, сколько взять воды, она пообещала себе, что будет пить по глоточку, – и тогда вторая бутылка перекочевала из сидора обратно на стол. Злясь на себя за легкомыслие, Катя до упора завинтила крышку, затянула кулиску на рюкзаке и быстрым шагом пошла по коридору.

Ага, вот и лаз в большой тоннель. Чтобы пробраться через узкий ход, Кате пришлось снять рюкзак и толкать его перед собой.

Метров через пятьсот ей вдруг стало трудно дышать. Сначала она решила, что так исподволь, не позволяя сознанию фиксировать свое наступление, к ней подкрадывается паника. Ну да, и другие признаки налицо: липкий пот, частый пульс, загрудинная боль. «Стоп! – скомандовала себе Катерина. – Это от нехватки воздуха. Андрей говорил, что в подземелье есть участки, куда воздух, который гонит вентиляция, плохо доходит…»

Второй раз за последний час Гаврилова поразилась самой себе, точнее – своей памяти, демонстрирующей чудеса дотошного хранения и точного воспроизведения заложенной в нее в разное время информации.

С каждым шагом рюкзак все больше давил на плечи, будто кто-то невидимый, зло шутя, подбрасывал туда камешки величиной с хороший кулак. Теперь Катя шла, считая шаги. На третьей сотне задышалось свободнее. Она остановилась, вытащила из-за пазухи карту. Чуть больше полукилометра, и должен быть еще один поворот – в коридор, где Макса поджидал проводник. Сейчас Катя немного отдохнет, сделает пару глотков воды и пойдет дальше.

Она извлекла из рюкзака бутылку и пакет с бутербродами. Откусила хлеб с прилипшим к нему сыром, но проглотить не смогла. Во рту было сухо, и не смоченная слюной корка больно царапнула нёбо. Катя позволила себе крошечный глоток. Кусок бутерброда удалось прожевать и проглотить, но повторять попытку она не стала. Есть не хотелось совсем. Посидев еще, она положила надкусанный бутерброд обратно в пакет и, вытащив из-под себя рюкзак, провела в нем ревизию. Вынула толстый свитер, который утром купила для Макса, а в освободившуюся полиэтиленовую сумку принялась выгружать из рюкзака галеты, две палки сырокопченой колбасы, головку сыра «Эдам». Теперь надо было пристроить съестное так, чтобы до него не добрались крысы.

Про себя Катя отметила, что их она в подземелье пока не видела и даже не слышала: ни огромных мутантов, которыми несколько лет назад стращали москвичей СМИ, ни даже обычных – таких, какие живут у мусорных контейнеров и безбоязненно шастают по дворам. Катя вспомнила, как ругался на хвостатых тварей, сожравших в его машине электропроводку, Виктор Михайлович с шестого этажа. Прошлой зимой он, известный исследователь жизни и творчества Тургенева, уехал на месяц читать лекции то ли в Париж, то ли в Лондон, а свою машину – серебристую новенькую «хонду» – оставил под охраной супернавороченной сигнализации на «дикой» автостоянке, метрах в пятидесяти от места дислокации мусорных контейнеров. А когда вернулся, весь двор узнал, как мастерски, можно сказать, виртуозно умеют материться маститые литературоведы. Катя, которая в это время шла с рынка, вняла призыву профессора глянуть, что эти «мерзкие суки» наделали, и заглянула под открытый капот. Двигатель, аккумулятор, бачок для воды – все было засыпано разноцветной трухой, перемешанной с крысиными какашками. Крысы покромсали острыми зубами не только изоляцию, но и проволоку. Разделить возмущение и ярость профессора-соседа Катя не могла – ко всем зверушкам, в том числе и к издавна зачисленным во враги рода человеческого, она испытывала симпатию и жалость. От хорошей, что ли, жизни крысы стали жрать пластмассу и проволоку? Да и под капотом, должно быть, прятались, скрываясь от вьюги, которая, как сумасшедшая, кружила по московским дворам всю прошлую неделю.

Однако продуктами, которые волокла на себе, спускаясь вниз, а потом тащась по тоннелю, Катя с местными обитательницами все же делиться не собиралась. Вытряхнув из еще одного – потоньше – пакета шерстяные носки, скрутила его на манер веревки, продела сквозь ручки сумки с провиантом и привязала ее к какому-то толстому, тянувшемуся по стене кабелю. Страховка, конечно, получилась так себе. Крысы и по отвесным стенам лазают, как заправские альпинисты, но надежда, что, вернувшись сюда через пару-тройку часов с Максом, они найдут гостинцы в целости и сохранности, все же была. Присев перед очередным рывком-переходом, Катя прислонилась спиной к стенке и вытянула ноги. И не заметила, как задремала. Проснулась внезапно и, как ей показалась, от какого-то звука – то ли посыпавшихся камней, то ли шагов. Прислушалась. Тишина. Такая глухая и плотная, что, кажется, ее можно мешать, как разбухшие в молоке мюсли, ложкой.


Она шла уже двадцать пять минут, пристально, до рези в глазах, всматриваясь в стену справа, но никакого коридора не было. Катя шла и шла, а стена оставалась сплошной, без малейшего намека даже на крошечный, как дырка в собачьей конуре, ход.

«Неужели не заметила, прошла мимо? Нет, я смотрела очень внимательно. Наверное, это совсем рядом, в нескольких метрах». Пройдя вперед еще метров двести, она уже знала, что придется поворачивать обратно. Страшно хотелось пить. В бутылке оставалось меньше трети. Два стакана. Какая разница – тянуть по глоточку или выпить все сейчас? Лучше сейчас. Тогда не будет так мучить жажда – раз, возвращаться назад не так тягостно – два, и, наконец, рюкзак станет легче – три.

Она и на этот раз заветный ход чуть не пропустила. И пропустила бы, если б у кроссовки не развязался шнурок, и Катя, наступив на него, едва не растянулась. Она присела на корточки, взялась за концы и зачем-то посмотрела налево. Взгляд уперся в черную дыру диаметром чуть больше метра. Катя посветила фонариком и увидела, что на карачках придется преодолеть совсем чуть-чуть – дальше просматривался длинный тоннель-коридор, примерно такой же ширины и высоты, как и тот, в котором она находилась сейчас.

«Как кстати развязался шнурок, – подумала Катя, – не случись этого, я опять прошла бы мимо».

На последние полтора километра у нее ушло почти два часа. Три раза Катя останавливалась и минут по десять – пятнадцать отдыхала. Сейчас она точно знала, что находится под Солянкой, но здешнее подземелье состояло из такого множества ходов и лабиринтов, что обследовать их не хватило бы и суток. А может, даже нескольких дней.

Катя сунулась в один, прошла по нему метров пятьсот – пустота. Ни намека на человеческое присутствие. Вернулась назад, пошла по другому коридору – то же самое. Потом по третьему, четвертому… В пятом или шестом (она уже сбилась со счета) Катя без сил рухнула на пол и завыла. И этот звериный вой будто выбил из ее сердца пробку, которая не пускала внутрь страх. Она вскочила на ноги и заметалась по коридору, стуча кулаками по стенам. Ей стало вдруг невыносимо душно. Сорвав на ходу куртку, Катя бросила ее на пол и побежала. Куда – она не знала. Ей надо было прямо сейчас, сию минуту выбраться наружу, на землю, на воздух! Она бежала до тех пор, пока не ударилась о стену. Тупик! Почему тупик? Никакого тупика быть не должно – должен быть поворот, потом широкий тоннель, потом опять поворот, а там, совсем рядом, – лестница, по которой она спускалась. Глядя перед собой немигающими глазами, Катя пошарила по груди рукой: «Карта! Где карта?!» Только через минуту она сообразила, что карта осталась во внутреннем кармане брошенной куртки. Она бросилась обратно, но очень скоро поняла, что совсем не помнит, как сюда попала, а значит, не сможет найти место, где бросила куртку.

Катя сидела, прислонившись к стене, и, раскачиваясь из стороны в сторону, шепотом повторяла:

– Найдите меня. Кто-нибудь, пожалуйста, найдите меня.

Вдруг ей показалось, что мимо кто-то прошел. Она могла поклясться, что слышала шорох одежды. Катя вскочила на ноги и посмотрела туда, куда направлялся этот некто. Или нечто. Вытянула вперед руку с фонарем – никого. Повинуясь порыву (и даже не попытавшись его проанализировать), Катя двинулась следом. Она пробежала метров двести, когда ее нос уловил запах, заставивший остановиться. Пахло расплавленным воском и селедкой. Катя обвела фонарем стены. Полукруглое – на манер арки – отверстие вело в пещеру. Она шагнула внутрь и первое, что увидела, – кусок фанеры, положенный на ящик. На импровизированной столешнице шесть пластиковых стаканов, прикрытых кусками хлеба с успевшей почернеть колбасой, скукожившимся сыром… Один из ломтей венчала горка чего-то серо-черного, которая при ближнем рассмотрении оказалась парой кусков заветренной селедки и пожухлым зеленым луком… Как будто кто-то приготовил легкое застолье-перекус, а гости не пришли. А это что? Груша. Большая, желтая и свежая, будто ее только что сорвали с дерева. Рука сама потянулась за грушей, зубы жадно впились в желтый бок. Прежде чем откусить следующий кусок, Катя, примкнув губами к сочащейся мякоти, с силой втянула в себя воздух. Вместе с ним в рот попал сок.

Доев грушу, она поднесла к носу стаканчик с красной жидкостью. Вино. Выпила одним глотком. Стала снимать один за другим куски хлеба с остальных стаканчиков. В них были водка и коньяк. В голове мелькнула мысль выпить все разом и уснуть, а проснуться только тогда, когда кто-нибудь разбудит. Она даже поднесла к губам посудину с коньяком, зажала пальцами нос, но не смогла сделать ни глотка. Из желудка поднялась противная волна, и Катя, испугавшись, что сочная, снявшая острую жажду груша попросится наружу, поставила стакан на место.

От выпитого на голодный желудок вина голова слегка закружилась. Катя села возле стены, засунула руки в рукава свитера, как в муфту, и задремала.

Проснулась она от крика:

– Женщина, вы куда?! Немедленно остановитесь!

Голос прозвучал совсем рядом. Кричал мужчина. Злой и уставший. Катя открыла рот, чтобы позвать на помощь, но в это мгновение прямо в глаза ей ударил яркий луч света.

– Так, еще одна! – удивленно констатировал голос, который только что приказывал какой-то женщине остановиться. Луч фонаря обвел Катю с ног до головы. А голос добавил: – Не бомжиха.

После короткой паузы человек подошел ближе. Катя увидела, что он одет в камуфляжные штаны и такую же куртку с псевдоцигейковым воротником, а на голове – то ли строительная, то ли эмчеэсная каска.

– Капитан милиции Колосов, – представился человек. – А вы, гражданочка, кто, откуда, как сюда попали?

– Я… это… спустилась, чтобы… – залепетала Катя, не в силах сдержать радость и в то же время боясь ляпнуть что-нибудь такое, что может повредить Максу.

Господи, что же сказать милиционеру? Зачем она сюда полезла? Но капитан сам пришел на выручку:

– Понятно. Еще одна экстремалка. Острых ощущений захотелось? Господи, как надоели эти диггеры долбаные, сил нет! Заварить к чертовой матери все люки, а где нельзя заварить – ток пропустить. Несильный, чтобы не убило, но хорошенько шибануло! Чтобы думать о путешествиях в преисподнюю забыли!

«Камуфляжный» распалился так, что, рубя воздух ладонью, чуть не заехал Кате по носу. После секундной паузы продолжил уже ровным тоном:

– А напарница твоя где?

– Какая напарница? – не поняла Катя.

– Ну, подельница, коллега или как вы там друг друга называете? Тетка такая высокая, худая. Еще на голове у нее шапка дурацкая – как шлем у Александра Невского.

– Тут больше никого нет.

В подтверждение своих слов Катя помотала головой из стороны в сторону.

– Ну как же нет, когда она сюда юркнула! – не поверил Колосов и обвел фонарем стены пещеры. Затем, повернувшись, крикнул кому-то:

– Мужики, поищите эту, в шлеме, в соседних отсеках! Тут ее нет!

– А вы… – Голос Гавриловой дрожал. – А вы выведете меня наверх?

– Нет, тут оставим, – незло огрызнулся «камуфляжный». – А что, давно тут бродишь? Заблудилась, что ли?

Катя, еле сдерживая подступившие к горлу слезы, сначала кивнула (это, надо понимать, был ответ на второй вопрос), а потом глянула на тикавшие на запястье часики. Подняла полные то ли удивления, то ли ужаса глаза на милиционера. Еле слышно прошелестела:

– Почти двенадцать часов.

– Ни хрена себе! – присвистнул капитан. – Есть, пить хочешь?

– Очень. Пить.

Колосов залез в висевшую на боку сумку, похожую на те, в которых носят противогазы, и вытащил оттуда полулитровую бутылку минералки. Протянул Кате. Снова полез в сумку, развернул яркую обертку с надписью: «Печенье „Юбилейное“». Та оказалась пустой. Капитан смял бумажку, бросил ее под ноги и смущенно (дескать, обещал покормить, а нечем) сказал:

– А с едой пока придется повременить. Наверх выведут – накормят. Там у нас что-то вроде лагеря. Даже с полевой кухней. Кормят всех: и кто в операции задействован, и бомжей, которых наружу извлекаем. Ну, пошли. Воду можешь оставить себе. Я, в случае чего, у мужиков стрельну.

Подъем наверх, не в пример спуску, показался Кате легким и быстрым. Вроде вот только что внизу на нее надели что-то вроде конской сбруи или помочей для младенцев (взбиравшийся по вмонтированным в бетонную стену скобам милиционер намотал на руку концы «вожжей» и все время легонько подтягивал вверх «диггершу-экстремалку»), а она уже стоит в каком-то то ли депо, то ли разворотном тупике… Кстати, откуда она знает про разворотный тупик? А, ну да, милиционеры и эмчеэсники про что-то такое говорили.

Через минуту Катю вместе с отвратительно воняющим и едва держащимся на ногах дядькой уже вели наверх по лестнице. По обыкновенной лестнице со ступенями – такими, как в обычных домах. Разница только в том, что у лестницы нет перил, пролеты маленькие и площадками не разделенные, а на поворотах ступени просто закругляются и ложатся, как карточный веер.

Шагая, Гаврилова терзалась невозможностью решить, чего она хочет: увидеть Макса в этом ментовском лагере поедающим гречневую кашу с тушенкой и ожидающим установления личности или его там не увидеть? «Нет, пусть лучше его поймают, – решила Катя. – Так хоть его жизнь будет в безопасности. А СИЗО? Ну, что СИЗО? Все же лучше, чем эти катакомбы. Органы разберутся, что он ни при чем… Ведь оказалось, что кроме Вити Милашкина среди них есть нормальные ребята. Капитан Колосов, который меня нашел…»

Катя сидела, скрестив ноги, в восьмиместной армейской палатке и ела из пластиковой миски кашу, запивая ее сладким чаем. Перед тем как усесться трапезничать, она обошла весь импровизированный лагерь, заглянула во все шесть палаток. Макса нигде не было.

– Вот вы где, мадемуазель!

Катя подняла голову и увидела стоящего в проеме Колосова. Капитан держал в руках ее куртку.

– Твоя?

– Моя, – кивнула Катя.

– Я так и подумал, – продолжал чему-то радоваться капитан. – Прикинул по размеру, понюхал – твоими духами пахнет. Ты зачем перед спуском в подземелье так надушилась-то? Думала какого-нибудь богатенького бомжа закадрить?

Катя хотела разозлиться, но Колосов лукаво подмигнул и растянул губы в мальчишеской озорной улыбке. Гавриловой сердиться расхотелось.

– Ты извини, подруга, я тут в карманах пошарил, – Колосов хмыкнул, – пока еще не знал, что она твоя. Карту нашел. Классная карта, между прочим. У нас в сто раз хуже. Ты ее где взяла?

– Да так… – замялась Катя. – Я уж и не помню…

– Ну, не хочешь говорить – не говори, – легко пошел на уступку капитан. – Ты только это… дай мне ее хотя бы напрокат. Нам еще знаешь сколько по этим подземельям ползать! А там заблудиться даже с хорошей картой проще простого, не то что с этими, – он потряс висевшим на боку планшетом, – «веселыми картинками». Ну что, дашь?

– Берите, конечно, – без энтузиазма промямлила Катя.

– Вот спасибо! – блеснул глазами и зубами Колосов. – Тебя как зовут-то? А то ведь даже не познакомились.

– Катя. А вас?

– Евгений. Женя. Надеюсь, еще увидимся. Сейчас штабные придут, координаты твои запишут, так что, если разрешишь, я тебе позвоню.

Он уже откинул полог палатки, чтобы выйти на улицу, но, что-то вспомнив, вернулся:

– А куда все-таки та тетка делась? Мы ведь ее так и не нашли. Хотя должны были – другие-то группы нам навстречу шли.

– Да не видела я никакой тетки! – Катя в порыве искренности прижала к груди миску, которую держала в руках. – Я одна была, честное слово…

– Странно. – Колосов сложил губы смешным сковородником. – Я же ее сам видел, и другие мужики тоже… Ну, все, покедова. Через час или полтора дома будешь. Ты где живешь-то? На «Волжской»? Во блин, да мы с тобой, оказывается, соседи! Я в Люблине. Теперь уж точно на чай жди.

Через полчаса в лагере появился мрачный толстяк в форме майора милиции с ноутбуком в руках. Пробил Катины данные по закачанной в компьтер базе и, пробурчав что-то вроде: «Будешь еще по подземельям лазить – посадим», отпустил на все четыре стороны. Катя добрела до ближайшей станции метро, купила билет и, уже сидя в вагоне, подумала: «Какие все-таки люди глупые существа! Сами придумывают страхи, а потом ломают себе из-за них жизнь… Вот если бы я не боялась метро, разве б возилась сейчас с облупленными ногтями и грязными, потрескавшимися пятками?» А главное, чего его бояться? Вот сижу в вагоне, еду себе – и ничего. Ни одна жилка не дрогнула. Может, права была бабушка, когда говорила: «Клин клином вышибают». Ей, Кате, оказывается, надо было сильно испугаться за любимого, самого дорогого человека, спуститься, борясь с паникой, в подземелье, чтоб сейчас вот так трястись в вагоне и не чувствовать ничего, кроме вселенской усталости и непреодолимого желания закрыть глаза и уснуть.

Круги своя

Операция «Зачистка» была завершена три дня назад. По документам. На самом деле начальство ее свернуло, решив, что освобождение подземной Москвы от бомжей и криминальных элементов, как и ремонт, закончить нельзя. Можно только прекратить. Ни инициаторы акции, ни разработчики «блицкрига» не имели представления и о сотой доле тех заморочек, с которыми пришлось столкнуться исполнителям. Карты московских подземелий, которые были вручены руководителям поисковых групп, никуда не годились, поскольку на них не был нанесен ни один из секретных объектов. Ладно, бог с ними, с тоннелями-трассами, которые ведут из Кремля в аэропорты Шереметьево, Внуково, Домодедово и редко, но все же используются по назначению, для передвижения отцов нации из служебных кабинетов в личные самолеты. С расположенными под Красной Пресней, под Лубянской площадью и рядом с поселком Бор правительственными бункерами, дислоцирующимися за МКАД подземными пунктами управления войсками ПВО, ракетными шахтами и т. д., и т. п. тоже все было понятно. Но объекты-то, с которых сняли охрану и в которые никто из официальных лиц не заглядывал чуть не полстолетия, можно было нанести! Про них вам любой самый завалящий диггер расскажет, а за штуку деревянных и на экскурсию сводит. Кстати, о диггерах. На этапе подготовки операции умные люди предлагали включить этих исследователей клоак в состав групп зачистки, но что-то там не срослось. То ли начальство сочло, что «звезданутых энтузиастов» нельзя привлекать к мероприятию государственной важности, то ли сами диггеры отказались, не пожелав портить отношения с подземным населением.

Как бы то ни было, изматывающая и физически, и морально операция больших плодов не принесла. Из преисподней были извлечены полтора десятка обкуренных вусмерть наркоманов, два десятка потерявших человеческий облик и догнивавших в куче собственных экскрементов алкоголиков, шестнадцатилетний мальчишка, прятавшийся от поставивших его на счетчик отморозков из родного двора, двое решивших попробовать себя на ниве диггерства шизиков (одним из оных числилась двадцатидвухлетняя Екатерина Сергеевна Гаврилова). Удачей можно было бы счесть поимку двух находившихся в федеральном розыске за разбой уголовников (они держали под землей нечто вроде СТО для угнанных авто, где машины перекрашивались, а на двигателях и шасси перебивались номера), если бы при их задержании один из милиционеров не погиб, а двое других не были ранены.

Ни Митрича, ни Коляна среди извлеченных на свет «детей подземелья» не было. Младший лейтенант Милашкин сначала удостоверился в этом, посмотрев списки улова, а потом для стопроцентной гарантии (мало ли какими именами его знакомцы могли назваться представителям органов) съездил в тот самый фильтрационный лагерь в Подмосковье.

Вот уже три дня, взяв отгулы, он мотался по всем веткам метро, выходя на каждой станции в надежде услышать тенор, профессионально выводящий «О, соле миа», «Ямайку», «Аривидерчи, Рома!». Шансов на то, что Митрич появится – во всяком случае, в ближайшее время – на прикормленных местах, не было, но Витек упорно по нескольку раз в день навещал станции, где обычно тот выступал.

После очередных десяти часов безрезультатных поисков Милашкин стоял на платформе станции «Чкаловская» в ожидании поезда, который отвезет его на родную «Волжскую». Вдруг кто-то сзади тронул младшего лейтенанта за плечо. Виктор обернулся и чуть не вскрикнул от радости. Перед ним стоял Колян.

– Ты чего по метро мотаешься? – не поздоровавшись, спросил тот. – Ищешь, что ли, кого?

– Тебя и ищу. – Милашкин глуповато улыбался. – Тебя или Митрича. Сказать, что гостю, которого я к вам пристроил, больше ничего не грозит. Пусть на поверхность вылезает.

– Ладно, передам. Но это ты точно знаешь, что на земле его не загребут? А то только высунется, а его в каталажку.

– Точно, точно. А где вы сейчас? Куда перебрались-то? – Спросил и понял, что сморозил глупость. – Ты не думай, я это просто так…

– Я и не думаю, – хмуро отрезал Колян. – Далеко перебрались. Ты лучше скажи: когда назад можно будет? Операция эта ваша, по слухам, закончилась, но народ поговаривает, что твои дружки из ментуры в наши старые квартиры какой-то отравы насыпали. Чтоб, как только вернемся, тут же копыта отбросили.

– Что за бред! – возмутился Витек.

– Ладно, не кипятись, – примирительно похлопал младшего лейтенанта по плечу Колян и даже попытался изобразить на лице подобие улыбки. – Нам, понимаешь, как можно скорее вернуться надо. Митрича похоронить.

– Как похоронить? – оторопел Витек. – Он что, умер?

– Знамо, умер, если зарывать будем. Не живого же.

– Когда?

– В дороге, – не стал распространяться Колян. – А друган твой – настоящий мужик. Ему, к подземелью непривычному, тяжелей всех было, но ничего, держался. Жалко, что теперь на землю выйдет, привыкли мы к нему. Сколько сейчас времени?

– Одиннадцать.

– Не, на метро он сегодня уже не успеет. Пока я до места доберусь, пока отвальную устроим. Если не захочет с нами последнюю ночь ночевать, дадим ему бабок на такси. Жди своего друга нынче ночью или завтра утром.

– Погоди, погоди! – Виктор зашарил по карманам. – У меня тут есть тысячи полторы, возьми! Максу на такси дашь, ну, и своим чего-нибудь от меня купишь.

– Коль лишние, давай!

– А ты разве не по моей ветке едешь? – спросил Милашкин, видя, что Колян не собирается дожидаться состава, а намерен двинуться в сторону эскалатора.

– Нет. Это я за тобой сюда притащился. Час следом ходил, ездил, смотрел, нет ли хвоста. А когда убедился, что чистый, подошел.

– А-а-а… – растерянно протянул Витек, глядя в удаляющуюся спину.

Макс позвонил в дверь в полчетвертого утра. Грязный, заросший и сильно навеселе. Хорошо, матери Виктора не было дома (осталась ночевать у подруги), а то бедную женщину точно бы кондратий хватил.

– Витька, брат! – заревел Макс и, заключив Милашкина в объятия, приподнял над полом.

– Ну ни фига себе! – потрясенно покачал головой Витек, когда Кривцов наконец разжал руки. Потер помятые предплечья. – И раскормили тебя в клоаке!

– Ага! – радостно согласился Макс. – Ты не представляешь: я наверх по этим арматуринам как птица взлетел и даже не запыхался. Сначала думал, это меня воздух свободы так манит, а на землю выбрался – ни одна мыщца не ноет. Натренировал я их, от легавых-то бегая. Слушай, мне у тебя заночевать придется. Я где-то там, под землей, ключи от квартиры потерял. Сначала хотел к мамашке на такси махнуть, да передумал: испугается еще меня такого, а потом нотации будет до обеда читать. Да еще и Георгий этот там. Вот у тебя отмоюсь, отосплюсь, побреюсь, одежку какую-нибудь мне чистую дашь – тогда я уж к ней за запасными ключами смотаюсь. О, кстати, тебе должно быть интересно! Помнишь, когда мы еще пацанами были, из центра и в центр на метро ездили, поезда станцию «Дубровка» мимо пролетали? С «Крестьянки» до «Кожуховской» прямо гнали, хотя «Дубровка» уже почти готовая стояла… Знаешь почему? Потому что сверху от предприятий вредные испарения шли. Пока эту проблему не решили, она так и была законсервированная. А знаешь, какие станции самые шумные? «Марксистская», «Рязанский проспект», «Шоссе энтузиастов» и еще парочка. Там уровень шума до девяноста семи децибелов, при норме – семьдесят пять. А самая тихая? «Пражская»! Ее чехи, которые к нашим метростроевцам по обмену приезжали, строили. Там везде звукопоглощающие панели. И потому там можно разговаривать, даже когда поезд к платформе подходит.

Делясь полученными от Симоняна знаниями, Макс стягивал куртку, свитер, джинсы. И уже был готов в одних трусах ломануться в ванну, но Витек его задержал:

– Подожди в ванну-то залезать – матери сначала позвони.

– Зачем? – недоуменно уставился на него осоловелыми от спиртного и усталости глазами Кривцов.

– А затем, что она за эти дни извелась вся. В старуху превратилась!

– Ха-ха, – недоверчиво хохотнул Макс. – Моя мамашка – в старуху? Во что хочешь поверю, только не в это. Маман не может быть старухой по определению.

– Позвони прямо сейчас, – упрямо повторил Виктор. – Ей и Кате.

– А че, Катюха тоже в старуху превратилась? Не, так дело не пойдет, тогда я на ней точно не женюсь!

– Звони, идиот! – не на шутку разозлился Витек.

– Да ладно, ладно, чего ты? – пошел на попятную Кривцов. – Позвоню. Где у тебя труба?

Утром Милашкину нужно было на службу. Он попытался растолкать Макса, но тот только подергал бровями, что-то пробормотал и снова засопел. Сочтя дальнейшие попытки столь же безнадежными, Витек оставил на стуле стопку одежды: джинсы, толстовку, куртку на синтепоне, сверху положил записку: «Будешь уходить, дверь захлопни. Советую съехать до полудня: вернется хозяйка, и, пока с пристрастием тебя не допросит, из дома не вырвешься. Увидимся».

…Посещать милицию Кривцову было не обязательно – претензий к нему у органов на настоящий момент уже не было. Никаких. Зато они были у самого Кривцова, и он свои претензии оставлять при себе не собирался. Кроме того, владелец частной стоматологической клиники Евсей Михайлович Штольман попросил, чтобы Кривцов принес официальный документ, согласно которому его сотрудник чист перед законом, аки новорожденный младенец, – раз и что все время отсутствия на работе скрывался от необоснованного преследования – два. Данная бумага нужна была потомственному дантисту для ведения переговоров с местным участковым, который раз в неделю навещал обосновавшуюся на первом этаже клинику, реагируя таким образом на очередное заявление бабульки, чья квартира располагалась на втором этаже, прямо над зубоврачебными кабинетами. Старушка утверждала, что не может ни спать, ни смотреть телевизор, ни даже общаться с подругами, потому что внизу все время очень громко жужжат бормашины. Жаловалась божий одуванчик и на то, что вынуждена ограничить свое пребывание на кухне, потому что как раз под ней расположен кабинет с ультразвуковым оборудованием, излучения от которого плохо влияют на ее нервную и сердечно-сосудистую систему. Участковый несколько раз был у старушки и, хотя, сколько ни прислушивался, никакого жужжания не услышал, в клинику продолжал ходить. За нереагирование на жалобы населения его могли лишить премии.

На нынешнем этапе участковый настаивал, чтобы руководство клиники сделало во всех кабинетах звукопоглощающий подвесной потолок, а в кабинете УЗИ еще и проложило его каким-нибудь улавливающим радиацию материалом. Господин Штольман к таким тратам был не готов, а потому полученную Кривцовым в органах бумажку намеревался использовать в качестве ответного удара. Дескать, не прекратите настаивать на сооружении дорогостоящих потолков, я подам на милицию в суд за упущенную выгоду: клиентам Кривцова во время его отсутствия приходилось отказывать, некоторые из-за этого переметнулись в другие лечебные учреждения.

Макс понимал, что бумажку о безосновательном преследовании ему ни в милиции, ни в прокуратуре не дадут (не камикадзе же!), но заранее разочаровывать начальника не стал.


Поначалу в УВД метрополитена его даже не хотели принимать. Дежурный отзвонился оперу, который возглавлял группу, работавшую по убийству девушки в метро, доложил, что экс-фигурант пришел сам, хочет поговорить. Макс хорошо расслышал прозвучавшую на том конце провода реплику: «Да кому он на хрен нужен теперь-то?» Дежурный, бросив быстрый взгляд на Кривцова, плотнее прижал трубку к уху. Что он там еще услышал, неизвестно, но, закончив разговор, назвал номер кабинета, в котором гражданина Кривцова ожидают.

– Ожидают, значит, – ухмыльнувшись, повторил за дежурным Макс и настроился на беседу если не враждебную, то уж точно не дружескую.

Однако, когда он вошел в соответствующий кабинет, сидевший за столом мужчина лет тридцати пяти взглянул на визитера вполне доброжелательно:

– А-а-а, Кривцов! Побегали мы за тобой. А когда не нужен стал, сам явился.

– Потому и явился, что не нужен, – пробормотал явно смущенный незапланированной реакцией Макс.

– Ты посиди немного, я сейчас одну бумажку достучу, а потом уж с тобой…

Отстучав бумажку и выхватив ее горяченькой из принтера, хозяин кабинета куда-то умчался, но буквально через минуту появился снова.

– Я так понимаю, ты… Ничего, что я на «ты»? Мы тут, понимаешь, так плотно твоей личностью занимались, что будто сто лет знакомы… Ты, наверное, за официальными извинениями пришел? Надеюсь, с работы тебя за прогулы не поперли? Нет. Ну и славно! А бумажку про снятие обвинения за отсутствием улик я тебе дам.

– Как «за отсутствием улик»? – возмутился Макс. – По этому документу будет выходить, что я виноват, но вы на меня ничего не накопали? Напишите: «В связи с поимкой и изобличением настоящего убийцы».

– Ну, хорошо, хорошо, – поморщился опер. – Как хочешь, так и напишем.

– А кто он? Ну, этот мужик, который девчонку замочил? – Кривцов подался вперед.

– Вообще-то, пока это тайна следствия, – замялся опер. – Но тебе, как пострадавшему, хотя, заметь, и не совсем безвинно: кто на режимном объекте ночью с фотоаппаратом шастал?.. Тебе, так и быть, скажу… Дядька ее. Заместитель главы департамента.

Кривцов присвистнул:

– Ни фига себе!

Опер покивал головой:

– Да-да… Ну, если быть точным, девчонка все-таки сама руки на себя наложила, но из-за него, урода этого… Там вообще такая грязная история! Девчонка ему, по большому счету, даже не родня – племянница покойной жены. Приехала в Москву из Новосибирска – поступать во ВГИК или в театральное, что ли… Дядька обещал помочь, поговорить, с кем надо. У себя ее поселил. Ну, и в первый же вечер изнасиловал. Эта мразина, правда, утверждает, что она сама к нему в постель прыгнула, но с чего ей тогда было руки на себя накладывать? В общем, ни на какие подготовительные курсы он ее не отпустил, да и вообще никуда из дома не разрешал выходить.

Два месяца эта шестнадцатилетняя пацанка была у него в заложницах-наложницах. Аппарат от стационарного телефона он из дома унес, родителям девчонка звонила только по его мобильному и в его присутствии. Говорила то, что дядя велел: дескать, все хорошо, готовится к экзаменам. Даже позвать на помощь бедолага не могла: окна закупорены, а так – кричи не кричи… Дом-то старый, сталинский – стенки в метр толщиной. В конце концов не выдержала и…

Воспользовавшись паузой, Макс решил задать не дававший ему покоя вопрос:

– А зачем он труп-то на рельсы потащил? Да, кстати: тащил-то сам или кому из свиты поручил?

– Сам, сам, – коротко кивнул опер. Нахмурился, пожевал губами, потом сердито упрекнул: – Вот сбил. О чем я говорил-то? А, да… Приехал он как-то вечером со службы, а племянница мертвая в ванной комнате на коленях стоит, на шее поясок от халата, другим концом к полотенцесушителю привязанный. Ну, он дождался глубокой ночи и с трупом на плече сначала в подвал спустился. А там дверка, за которой подземный ход. Неширокий, с низким сводом. Так что тело он то за ноги, то за руки волок, подонок. Ход его в тоннель метро привел. Он труп девчонки на рельсы пристроил и – тем же маршрутом домой. А из квартиры тут же знакомым милицейским начальникам звонить начал: дескать, извините, мужики, за поздний звонок, беда у меня: племянница пропала. Ушла утром по магазинам и не вернулась. Вот так-то…

Опер замолчал, сцепив в замок руки и глядя в полированную столешницу.

– А то, что это не я, вам из показаний Симоняна ясно стало? – спросил Макс.

– Симоняна? – Опер свел брови к переносице. – А-а-а, ты про этого бомжа, что ли? Нет, они большой роли не играли. Мы к тому времени, когда его показания дошли, уже и фоторобот мужика, который по тоннелю в означенное время шастал, имели, и кой-какие сведения о дяде девчонки успели собрать. Оказывается, он еще у себя на малой родине, будучи студентом, за изнасилование привлекался. За участие в групповухе, между прочим. Но родители наняли хорошего адвоката, и мальчик быстренько перекочевал из обвиняемых в свидетели. Отделался, короче, легким испугом. Ну, мы за этот факт зацепились, стали дальше крутить. Соседи, которые дядю не очень жаловали, много чего о нем рассказали. Про то, например, что сопливых девчонок к себе на квартиру возит. Ну а уж когда при операции «Зачистка» наши метровские милиционеры на дверку, которая из подземного хода в подвал его дома ведет, наткнулись… – Опер сделал многозначительную паузу, и Кривцов прочел в его глазах упрек. – Могли, между прочим, и не придать значения, – пояснил майор. – В центре Москвы, считай, из подвала каждого старого дома в подземку попасть можно. А в некоторых домах, где в тридцатые – сороковые шишки партийные или гэбисты жили, вообще подъемники были оборудованы… Иные до сих пор в действующем состоянии. Ну, вот, один капитан, когда зачистку проводили, обратил внимание, что дверку в подвал дома на проспекте Мира недавно открывали. И тут его как озарило: а не тот ли это дом, где живет чиновник, у которого племянница пропала? Скоренько на связь с кем надо вышел. Выслали группу оперативников с экспертом. В подвале клок волос нашли на железном косяке той самой дверцы, потом на маршруте следы всякие – он же, говорю тебе, волоком девчонку тащил. Экспертиза показала, что и прядь волос, и клочки одежды – все ее. Этим мы дядьку и приперли. Он во всем, кроме изнасилования, сознался. А тому, что так с трупом обошелся, оправдание придумал: дескать, очень переживал за репутацию своего департамента и вообще за имидж властных структур, которые и без того находятся под яростным и неусыпным огнем прессы…

Попрощались они почти тепло, пожали друг другу руки, пожелали успехов в работе.

Напоследок Кривцов спросил:

– А координаты того капитана узнать можно? Я как-никак его должник. Куплю бутылку хорошего коньяка или там еще чего. Отблагодарить же полагается.

Опер помрачнел:

– Да некого тебе благодарить. Капитан Колосов погиб в ту же ночь. Уголовники, которых из подземелья выкуривал, подстрелили.


…В пятницу Людмила Кривцова позвонила сыну и сказала, что назавтра устраивает в ресторане торгового центра на «Киевской» званый обед. Попросила оповестить об этом всех, кто принимал участие в его, Макса, судьбе в тяжелые дни: Катю, Андрея, Витю Милашкина…

– А товарищей по преисподней тоже приглашать? – уточнил с подначкой Кривцов.

– Кого? – встревожилась Людмила.

– Бомжей, с которыми я все это время тусовался, – продолжил поддразнивать мать Макс.

– Ну, я не знаю…

– Да ладно, не парься. Я пошутил. Даже если приглашу – они не пойдут. Не то мы для них общество.

Сама Людмила пришла в ресторан с Георгием. Вид герой-любовник имел побитый. За столом по большей части молчал, лишь время от времени обращаясь к мадам Кривцовой и Кате с вопросом, не положить ли им салату, не подать ли вазу с ягодами.

Людмила его предложения то игнорировала, то небрежно принимала, Катя же всякий раз мотала головой:

– Спасибо, я вообще есть не хочу!

Она сидела рядом с Максом, а когда он во время перемены блюд откидывался на спинку стула, тут же просовывала ладошку ему под локоть.

Макс с интересом поглядывал на соседний столик, где весело щебетали, успевая при этом безостановочно есть, две блондинки.

Интерес красавца не остался для веселушек-обаяшек незамеченным, отчего щебетать и хохотать они стали еще громче и обольстительней. Андрей, поймав направление его взгляда, горько ухмыльнулся.

– А вы знаете, милые дамы и дорогие господа, – громко, чтобы слышно было за соседним столиком, сказал Макс, – что для этого красивого здания, в котором мы сейчас сидим, существует реальная опасность провалиться на глубину в несколько десятков метров? Да-да, это научный факт, и, кстати, специалисты-метростроевцы написали об этом горы бумаг-предупреждений в разные инстанции. Вы только представьте себе: мало того что на подземные перекрытия давят миллионы тонн земли, так еще и эту махину соорудили. А вообще-то, под центром Москвы столько всяких заброшенных горных выработок, штреков и забоев, что любой участок в любую минуту может уйти под землю.

– Макс, прошу тебя, перестань, – махнула на сына рукой Людмила. – Тебя просто переклинило на этом подземелье. С тех пор как оттуда выбрался, только и слышу про всякие ужасы. Ты лучше скажи, когда у вас с Катей свадьба?

– Свадьба? – Макс вытаращил глаза. – А мы еще об этом и не думали. Мы не торопимся. Правда, Катюнь?

Катя расстроенно дернула плечиком и промолчала.

– Ты мне, мать, лучше сама вот что скажи… – даже не удосужившись посмотреть на реакцию подруги, поменял тему Макс. У тебя знакомых в каком-нибудь издательстве или в типографии нет?

– Ну, так, с ходу я не припомню. – Людмила потерла пальцами высокий, чистый лоб. – Есть, наверное. А зачем тебе?

– Да понимаешь, Симонян – я тебе про него рассказывал – столько информации про метро собрал, хочет книжку издать. Просил узнать, не напечатает ли кто незадорого экземпляров двести. А я подумал: ну чего двести-то? Надо хотя бы тысяч десять. И чтобы в книжных магазинах продавалась. Для старика знаешь какая радость будет! Поищешь по своим знакомым, а, мам?

То ли от детской интонации – с такой маленький Макс просил сводить его в цирк или в кино, – то ли оттого, что он впервые за многие годы назвал ее не «мать» и не «маман», а «мамой», у Людмилы запершило в горле. Справившись с собой, она сказала:

– Ладно, поищу. Но учти: если издавать за свой счет – это немалые деньги, а будет ли реализация – вилами по воде.

– У этой книжки будет – вот увидишь!


Купить книгу "Метромания" Майорова Ирина

home | my bookshelf | | Метромания |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 4.3 из 5



Оцените эту книгу