Book: Миллионер



Миллионер

Артём Тарасов.

Миллионер:

Исповедь первого капиталиста новой России

От издательства

Уважаемый читатель!

Вы держите в руках необычную по жанру книгу. Это не автобиография и не мемуары, не авантюрный роман и не утопическое сочинение о благополучной и благословенной стране Русляндии, хотя характерные черты по определению несовместимых жанров вполне органично сочетаются в этом удивительном произведении.

Однако оставим размышления о жанре озадаченным литературоведам…

Прежде всего исповедь первого легального советского миллионера – замечательный человеческий документ. Судьбе было угодно, чтобы ее автор и герой прожил, по его собственному ощущению, целых шесть жизней. «Первая, самая длинная, – пишет Артем Тарасов, – но отнюдь не самая насыщенная, продолжалась с моего рождения до 1987 года. Она называлась „Винтик в коммунистическом аппарате своего Отечества“. Вторая – с мая 1987 года по февраль 1991-го, самая бурная и драматическая, начало свободной рыночной экономики в СССР – „Глоток несбыточных надежд“. Третья – эмиграция, с марта 1991 года по декабрь 1993-го, – „Ностальгический синдром“. Четвертая жизнь в новой России – с января 1994 по ноябрь 1996-го – „Возвращение на чужую Родину. Пятая – с ноября 1996 по май 2000-го опять из России в Лондон под названием „Из мнимого капитализма в настоящий“. И, наконец, шестая – еще одна попытка вернуться домой – „В поисках точки опоры““.

В этих жизнях было все: высокие взлеты и опасные падения; популярность и благосостояние, как в калейдоскопе, сменялись преследованиями и угрозами неминуемой смерти. Артему Тарасову было суждено познать бескорыстную дружбу и бесстыдное предательство.

Но, несмотря на все превратности судьбы, этот человек никогда не сдавался и в конце концов выстоял. О том, что с ним происходило, Артем Тарасов повествует со спокойным мужеством и чувством собственного достоинства, которые он сохранял в самых критических ситуациях.

Мы предвидим, что нелицеприятные оценки отдельных личностей и почти фантастические теории, содержащиеся в данном произведении, вызовут горячие споры.

А что в этом плохого?

Даже среди сотрудников издательства у этой книги есть сторонники и противники.

Но мы убеждены в том, что свободный человек в свободной стране имеет право высказать свое мнение свободно, вовсе не ожидая всеобщего одобрения.

1. Пролог

В Троицком соборе Свято-Данилова монастыря заканчивались приготовления к освящению. Напротив алтаря установили специальный постамент, накрытый кружевной белой скатертью. Справа и слева на кафедрах укрепили прожектора по требованию телевизионщиков. Им разрешили снимать прямо в процессе церемонии, что в Троицком соборе случается нечасто. Внутрь пока не пускали. Перед дверями собора росла толпа приглашенных и просто любопытствующих.

Когда начнется церемония, корону вынесут из алтаря. Следом выйдет наместник Свято-Данилова монастыря отец Алексей в нарядной белой рясе, расшитой золотом и каменьями.

Реликвию на голубой бархатной подушке положат на постамент, и иеромонахи встанут по обе стороны. Церковный хор запоет здравицу, а наместник прочтет молитву и окропит корону святой водой. Потом трижды обойдет вокруг нее с кадилом в руке, и запах ладана распространится повсюду.

– Освящается корона дома Романовых…

Какие-то телеканалы захотели взять у меня интервью прямо здесь, в соборе, сразу после церемонии. Не знаю, позволительно ли подобное было делать в святом месте. Я заговорил шепотом:

– Это замечательное событие. В Россию возвратилась малая корона дома Романовых, которая более ста лет находилась в Англии. С благословения его Святейшества Патриарха всея Руси Алексия II здесь произошло ее освящение. Это надо было сделать, чтобы вернуть короне чистоту и возвратить ее в православие. Нужно было освободить ее от всякой скверны и злобы, накопившейся за сто лет. Нужно было очистить ее информационное пространство.

– Скажите, а что вы собираетесь делать дальше?

– Каких-то конкретных планов у меня нет. Мне вообще кажется, что не я, а сама корона планирует мое дальнейшее поведение. Не удивляйтесь моим словам. В ней заключена огромная сила. Такое у меня ощущение…

– Но все же хотя бы в общем плане вы можете рассказать о будущих действиях?

– Ну, для начала ее надо оценить. Надеюсь, что Гохран России мне в этом не откажет. Буду молиться, чтобы оценка была как можно ниже. А что тут удивительного? Я в Лондоне получил согласие маркизы на то, что она продаст реликвию за цену, установленную российскими экспертами. Чем ниже будет цена, тем более вероятно собрать деньги для ее покупки.

– Как вы думаете, сколько она стоит?

– Я думаю, что для России корона бесценна. Она часть самой России. А в Англии как за ювелирное украшение ее стоимость определили в семь с половиной миллионов долларов.

– И вы реально надеетесь собрать такие деньги?

Этот вопрос многократно задавали уже несколько дней подряд, он ставил меня в тупик. Я понятия не имел, как смогу набрать нужную сумму денег в течение двух месяцев, именно на такой срок мне было позволено по контракту ввезти корону в Россию. Куда и к кому обращаться? К обычным людям, у которых и без того масса финансовых проблем? К олигархам? Но они никогда не взаимодействуют. Найдется ли хоть один из них, кто выложит столько миллионов за корону? Очень сомнительно, тем более после того, как власть стала их трясти… Да и вообще настоящая благотворительность как потребность человека исчезла в России после революции.

– Вы собираетесь обращаться к олигархам или к правительству России?

– Конечно, самым правильным было бы выкупить корону на деньги Российского государства и сдать ее в Алмазный фонд Кремля. Но пока таких предложений я не получал. Сначала мы думали всю сумму разбить на лоты и скинуться всем вместе, например, собрать по десять тысяч долларов восьми сотен предприятий и банков. Мы разослали более двух тысяч писем по предприятиям, но никто не ответил! Ни один банк или нефтяная компания! Это Россия. Здесь никому нет дела до собственной истории, если надо платить.

А обращаться к разным олигархам – бесполезно. Если только кто-то из них сам меня не найдет…

Речь идет не просто о Малой короне дома Романовых. Ее огромная историческая ценность для России заключается в том, что именно эта корона стала символом примирения двух великих фамилий – Романовых и Пушкиных. Влюбившись во внучку А.С. Пушкина – Софью, великий князь Михаил Михайлович Романов специально заказал ее для своей возлюбленной к свадьбе.

Он женился на Софье вопреки воле императора Александра III и был изгнан из России за этот поступок.

– Я никогда не вернусь в Россию, – сказала Софья в сердцах, узнав, что их брак объявлен Александром III недействительным. – Я не вернусь, но эта корона возвратится!

Они поехали в Англию, где были приняты королевой Викторией, бывшей в родстве с великим князем Михаилом Михайловичем Романовым. Осуждая поступок императора Александра III, королева даровала титул графини де Торби жене Михаила Михайловича Софье. И действительно, ни Михаил Михайлович, ни Софья так и не вернулись в Россию…

– Давайте продолжим беседу в другом месте. Мне неловко разговаривать в церкви, – сказал я журналистам.

– Что вы будете делать, если не соберете достаточного количества денег для оплаты короны?

– Тогда корона возвратится в Англию, и уже навсегда. Маркиза Милфорд Хэвен, ее владелица, позволит разобрать ее на части и продать с аукциона. Ведь эта корона так и сделана – разборной. Она единственное в мире подобное украшение – работа знаменитого придворного ювелира Карла Болина. Корона разбирается на восемь частей: серьги, броши, заколки, браслет, колье и прочее. Все части будут проданы отдельно. Вам не жалко?

Тележурналисты отчего-то засмеялись. А мне действительно было бы очень жаль, если бы с аукциона по частям продали целую страницу истории России. Это прибавит зла в мире.

– Ну и самый последний вопрос: зачем вы привезли корону в Россию?

– По велению своей души…

2. Не убивай

Глава 1.

В моей смерти прошу винить мою жизнь

…В тот день вместе с Пичугой приехали еще несколько воров в законе – скорее всего, грузин. У них была четкая задача: вытрясти из меня миллионы, обещанные Асланом Дидиговым, или по крайней мере взять меня в рабство.

С обеих сторон собралась целая армия – человек по тридцать-сорок. Клуб Володи Семаго на Таганке был оккупирован совершенно отъявленными головорезами, в открытую обвешанными оружием, один вид которых нормальному человеку внушал ужас…

Воры в законе со своей приближенной свитой уселись за столом в банкетном зале напротив Малика и Шамада, а меня с моим телохранителем посадили в соседней комнате и велели ждать.

И вдруг буквально через секунду я услышал дикий крик за стенкой, взорвавший тишину переговоров.

– Зачем вы пришли? Что вы связываетесь с этим барахлом! – орали наши на воров со стороны Дидигова. – Он уже себя запятнал, он уже не вайнах, он просто сволочь! И вообще, кто вы такие?

– Мы воры в законе! – кричали те. – А вы кто такие?

– А мы бандиты! – орал Шамад. – Мы авторитетов не признаем!

Поскольку все были вооружены, до начала стрельбы, очевидно, оставались какие-то минуты. Меня вызвали в зал. Все выглядело, как в гангстерском фильме, и казалось нереальным. Говорят, что акулы бросаются на свою жертву только после того, как почувствуют ее испуг. Я в этот момент почему-то не испугался. Я еще не понимал серьезности того, что в России уже два года регулярно стреляют в бизнесменов, политиков и воров. Я совсем недавно вернулся из рафинированной Англии домой и был необычайно далек от новой действительности, сложившейся в стране. Почему-то и до сих пор в моем сознании каждое очередное убийство моих друзей, выполненное киллером, кажется нелепостью и случайностью…


* * *


К сожалению, опыт общения с криминалом у меня весьма богатый. Сразу после скандальной истории с уплатой партвзносов с зарплаты в три миллиона рублей в моем кооперативе «Техника», после которой я стал знаменит, мной заинтересовалось множество мелких бандитов. Забавно, но они заявили, что готовы меня защищать любым видом оружия. Так мне и передали от общака.

Тогда меня пригласил в гости покойный ныне Отари Квантришвили, ему захотелось пообщаться с кооператором, который так смело ведет себя в телевизионном эфире.

Отарик сам не был вором в законе, как его старший брат Амиран. Однако с молодости вращался в криминальной среде, выколачивал дань с фарцовщиков и тем завоевал уважение и авторитет у воров. Он быстро сориентировался в кооперации и вскоре подмял под себя десятки успешно функционировавших предприятий и кооперативов, став для них «крышей». Отарик обладал в Москве правами разводящего конфликты, формировал свои бригады из выходивших на волю уголовников, давая им заработок и жилье. Я вспоминаю 1990 год – последний перед падением советского режима и началом криминального капитализма в России.

Конечно же, Отарик сразу меня очаровал: он был поразительно коммуникабельным человеком и великолепным рассказчиком. Слушать его замечательные истории можно было часами, и он не переставая их рассказывал, увлекая собеседника. И я бы наверняка незаметно попал под его влияние, если бы не моя эмиграция, случившаяся меньше чем через год.

В 1993 году вернувшись обратно в Москву, я встретился с Квантришвили на финале номинации призов «Овация» в государственном концертном зале «Россия», где он вместе с Иосифом Кобзоном вручал премии за успехи на эстраде, кино и в театральном искусстве. Он приветствовал меня громко прямо со сцены: «Сегодня среди нас присутствует сам Артем Тарасов, который вернулся обратно на Родину. Это первый такой поступок. Он правильно сделал, и мы протянем ему руку поддержки! Давайте ему поаплодируем все вместе!» Зал послушно реагировал. Со сцены мне тоже хлопали: и Кобзон, и замечательный чеченский танцор Махмуд Эсамбаев, стоявший гордо в своей черной папахе над орлиным лицом.

А меньше чем через два месяца Отарика расстрелял наемный киллер прямо у выхода из Краснопресненских бань. Снайпер стрелял с чердака и сделал два выстрела в тело и один контрольный в голову. Стандарт.

Пожалуй, других крупных авторитетов я тогда еще не знал…

Впрочем, ошибаюсь. Незадолго до этого «благодаря» моему приятелю Леве Гукасяну я познакомился с вором в законе по имени Наум. Через несколько лет он тоже был убит прямо у ворот Петровки, 38. Расстрелян из автомата на глазах у милиционеров, высунувшихся из окон Главного управления внутренних дел Москвы на выстрелы.

Как-то мне в Англию позвонил Гукасян и говорит: «Знаешь, Артем, а ведь твое уголовное дело все еще ведется в России. Но можно помочь».

Речь шла о старом уголовном деле, еще времен моего кооператива «Техника». Дело о хищении мазута совместным предприятием «Микрограф-Москва», как раз и заваренное самим Гукасяном. Мы тогда договорились с кременчугским заводом об отгрузке сливов нефтепродуктов – из них можно было отделить воду и получить мазут. А сами эти сливы никому в России были не нужны: их просто сливали в отстойные ямы, загрязняя окружающую среду.

Мы нашли зарубежного покупателя, и первый танкер благополучно ушел. За тридцать тысяч тонн нам выплатили почти миллион долларов, на которые тут же были закуплены подержанные «Мерседесы» для службы аренды автомашин в аэропорту Шереметьево, которой руководил сам Лева Гукасян.

Но второй танкер задержали в порту. Независимый эксперт таможенного управления вдруг определил, что он загружен настоящим мазутом, причем очень высокого экспортного качества.

Прокуратура завела уголовное дело о контрабанде нефтепродуктов, меня стали вызывать на допросы, почему-то в Лефортово. Возможно, потому, что я тогда уже был народным депутатом Верховного Совета РСФСР, да еще из команды Ельцина – так не любимого президентом Горбачевым и председателем КГБ Крючковым. Нам самим было непонятно, откуда взялся мазут в танкере вместо сливов. Поэтому независимо от официального расследования мы провели свое и неожиданно раскопали достаточно опасную для нашей жизни новость: до России не доходит поток валютных средств, который оседает на зарубежных счетах для финансирования КГБ!

Схема была проста, как все гениальное: по указанию компетентных органов в мазут низкого качества при погрузке на корабль прямо в нефтеналивном порту добавляли дизельное топливо – и получался высококачественный нефтепродукт, который стоил гораздо дороже, чем отходы и сливы.

Разница составляла примерно пятьдесят-семьдесят долларов за тонну, и ее выплачивали уже за границей, проведя в иностранном порту дополнительный анализ качества груза. Причем, поскольку нашим внешнеторговым посредником была фирма, работавшая на КГБ, все средства попадали на их валютные счета. Деньги эти были совершенно неучтенными, они нигде не фигурировали и никакому контролю не подлежали.

И вот когда меня во второй раз вызвали в Лефортово на допрос, я обо всем этом рассказал следователю. Дело сразу же прекратили. Меня спасли депутатская неприкосновенность и популярность, созданная прессой.

Гукасян очень испугался и сбежал в Америку. Но в 93-м году решил вернуться в Россию. Привез десять лимузинов, выгодно их продал, закрутил свой бизнес…

И вдруг звонит мне в Лондон, чтобы сообщить о том, что дело о контрабанде вновь открыто: через три года после закрытия с формулировкой о недостаточности доказательств!

– У меня есть влиятельные друзья, – сказал Гукасян. – Если хочешь, я тебя с ними познакомлю. Они готовы помочь!

Я согласился, и вскоре он привез в Англию этих «друзей». Одного я знал и раньше, а второй, как потом выяснилось, был вором в законе, тем самым Наумом.

Он сказал:

– Артем Михалыч, я как официальный представитель МВД(!) предлагаю вам выкупить ваше уголовное дело – всего за шесть миллионов долларов!

– За сколько?

– А что вы удивляетесь – там одних только ваших телефонных разговоров из Англии аж четыре тома, а всего тридцать два! Не зря же люди работали…

– Ну хорошо, допустим, я заплачу эти шесть миллионов – и что?

– Мы отдадим вам дело. А что вам еще нужно?

– Мне нужно, чтобы министр внутренних дел России господин Дунаев и председатель КГБ Баранников выступили бы публично по первому каналу телевидения и сказали, что они ко мне никаких претензий не имеют, а я сам не имею отношения ни к какому криминалу!..

– Нет проблем! – легко согласился Наум. – Хоть завтра! Мы вам доверяем, если вы согласны, мы все сделаем вперед, а потом уже оплата. Соглашайтесь!

– Я должен подумать, – сказал я.

В то время шесть миллионов долларов – это как раз все, что у меня было на банковских счетах.

Они уехали, а я стал выяснять и думать, откуда ветер дует. За оказанную медвежью услугу я остался «благодарен» Гукасяну на всю жизнь. И вот неожиданно все разъяснилось само собой.



За полгода до этого разговора ко мне приезжал один парень из России, сделавший такую же, как в свое время Герман Стерлигов, молниеносную карьеру капиталиста. Только Герман уже исчез с горизонта известности, а этот парень был на пике славы.

Звали его Виктор. И компания у него была «Виктор», и банк с тем же названием. А еще он был спонсором и фактическим владельцем московской футбольной команды «Локомотив», тогда не слишком популярной. Он полностью выплачивал заработную плату футболистам и тренерам, а также содержал стадион и все спортивные сооружения клуба за свой счет. Еще у Виктора были корабли и двенадцать больших приватизированных самолетов. Подумать только! Это все уже было в 1993 году!

Мы с ним провернули очень красивую финансовую операцию. Я помог Виктору взять под залог этих самых самолетов западный кредит в инвестиционном банке. Он уехал очень довольный: ни до нас, ни после нас такое никому не удавалось. Под залог российских самолетов западные банки денег никому больше не давали.

И тут он снова прилетел и сообщил, что у него все отняли и он разорен…

Оказывается, к нему сначала приехали бандиты и потребовали, чтобы он передал все имущество с баланса на баланс: и офис, и банк, и самолеты с кораблями!

Охрана Виктора выставила их за дверь. Но бандиты обещали вернуться послезавтра. Не завтра, уточнили они, а именно послезавтра!

С утра на следующий день появился отряд вооруженного ОМОНа, прозванный народом «маски шоу». Под дулами автоматического оружия всех уложили лицом на пол – и женщин, и бывших на переговорах иностранцев. Потом крушили мебель, повалили несколько шкафов, разбили журнальные столики, несколько мониторов от компьютеров, забрали с собой жесткие диски и все документы. Уходя, ударили пару раз по спинам лежавших прикладами автоматов…

А на следующий день опять явились бандиты. Виктор понял, что дело совсем плохо. Он все передал им на баланс какой-то подставной фирмы и уехал. Отдал и стадион «Локомотив», и свою любимую команду.

Вскоре после разговора со мной в Лондоне Виктор уехал и вообще исчез. Говорили, что его убили где-то в Болгарии, куда он смог перегнать два из своих кораблей. Но его достали и там.

И вот я неожиданно узнаю, что фирма, где работал Гукасян, от которой ко мне приезжали «гости», совсем недавно приобрела как раз двенадцать самолетов. И название ее совпадает с той бандитской, которую называл мне Виктор.

Мне стало известно, что за этой фирмой стоял не только ОМОН, а гораздо более серьезные криминальные силы. Независимое расследование привело нас прямо в правительство Ельцина. Мне сильно помогла тогда, уже не страшно, увы, это написать, моя убиенная подруга Галина Старовойтова. Связи этой мафии тянулись строго вверх до самого вице-президента России господина генерала Руцкого. А тут вдобавок мне позвонил один из моих приятелей-депутатов и говорит: «Тобой генерал Руцкой сильно интересуется». Он тогда прямо в печати заявил, что Тарасов в Англии контролирует вывезенные российские капиталы на сумму полтора миллиарда долларов США. И что я должен быть немедленно депортирован из Великобритании и выдан российским властям по инициированному им запросу Интерпола.

Я не знал, что делать, и в отчаянии позвонил в Кремль Коржакову, старому моему приятелю еще со времен первого депутатства в российском Верховном Совете. Тогда, в период наших первых встреч, он был простым охранником у Ельцина, ни в политику, ни в экономику не лез. Я не мог и предположить, что теперь, меньше чем за два года, Коржаков превратился едва ли не в самого влиятельного человека в России, которому кланялись и Смоленский, и Березовский, и все остальные – от министров до военных начальников.

Удивительно, но меня с ним соединили.

– Привет, Саша! – сказал я. – Что же ты меня совсем забыл? Это был непозволительный тон в обращении к всесильному вассалу.

– Хм! – сказал Коржаков. – А чего ты там, в Англии, сидишь, почему не приезжаешь? У тебя же здесь все чисто, я-то знаю.

– Но, понимаешь, заместитель прокурора Макаров выступил и со слов Руцкого обозвал меня преступником. По-моему, от них на меня идет прямой накат даже здесь, в Лондоне!

– Ах ты об этих! Ну что о них говорить! В октябре с ними будет покончено – некому будет тебя доставать.

Наш разговор произошел в августе 1993 года, значит, рискну предположить, что уже тогда Коржаков разрабатывал план октябрьского расстрела Белого дома и захвата парламента. Октябрь был сроком, установленным заранее.

Вскоре после того, как Руцкой вместе с Хасбулатовым попали в тюрьму, мне снова позвонил Наум, на этот раз из Австрии.

Я говорил с ним достаточно жестко и прямым текстом дал понять, что вообще-то в курсе: кое-кто остался без покровителя.

– Ну и что? – ответил Наум. – Среднее-то звено всегда останется на своем месте. Как ты не понимаешь, что другого выхода у тебя нет. Будешь платить. Мы все равно тебя достанем и привезем по этапу из твоей вонючей Англии. Вот увидишь!

У меня оставалось два выхода: скрыться где-нибудь в Аргентине или самому поехать в Москву, а там будь что будет…

Я выбрал второй вариант. К этому времени были объявлены новые выборы в первую Государственную думу, и я решил воспользоваться иммунитетом кандидата в депутаты, чтобы понять на месте, что же это теперь за новая страна под названием «криминальная Россия». Я опять совершал очень смелый поступок, не отдавая себе ясного отчета в степени возможной опасности и риска для жизни.


* * *


Конечно, милицейская мафия очень тщательно подготовилась к моему приезду. Они изучили устав избирательной кампании, где было написано следующее: привлечение кандидата в депутаты для допроса может состояться только с санкции Верховного суда России.

Был специально найден член Верховного суда, который подписал абсолютно беспрецедентное по своему кощунству письмо: «Я, член Верховного суда Мещеряков, постановляю: в случае неявки Тарасова в милицию для дачи показаний прибегнуть к его аресту». Это было начало произвола, с которым мне пришлось столкнуться в России.

Мне предъявили письмо Мещерякова ровно за один день до голосования на выборах – и пригласили в воскресный день выборов в одиннадцать часов утра явиться в управление по борьбе с экономической преступностью, чтобы вместе со следователями, а скорее всего, в камере предварительного заключения встретить результаты выборов.

Мне пришлось расписаться в повестке о том, что в воскресенье в одиннадцать утра я добровольно явлюсь в Управление по борьбе с организованной преступностью. В том, что выборы я проиграю, у меня сомнений не было, как, впрочем, и у следователей.

Из дома я сразу позвонил адвокату Генри Резнику, с которым у меня на завтра была назначена встреча.

Я познакомился с ним еще до своей первой эмиграции. Резник уже тогда был одним из лучших и получал огромные по тем временам гонорары.

Изучив документы, Резник придумал один тактический ход.

– Давай покажем на процессе, что не было никакой организации «Исток» вообще! – предложил он. – Да, она имела счета, но по какому закону она была создана? Поскольку не было закона, значит, вообще ничего не было. За это много лет тебе не дадут.

Я не соглашался, но от услуг Резника отказываться было бы большой глупостью, хотя имелись доказательства, что уголовное дело сфабриковано и содержит чистый вымысел, это был рэкет со стороны государственной власти. У меня каким-то чудом еще сохранялась вера в справедливость.

Наивность выветрилась, когда я позвонил Резнику и сообщил о повестке. И тут Резник говорит:

– Беги! Уезжай! Если ты туда придешь, то уже назад не выйдешь!

Он, как и все, был уверен, что я проиграю выборы.

Но куда уезжать? Как?

Начались совещания с моими близкими друзьями из команды, помогавшей мне на выборах. В субботу вечером я поехал на телевидение и выступил в прямом эфире в передаче с Игорем Фесуненко по 6-му каналу. Я показал повестку прямо в камеру и заявил:

– На самом деле это не повестка. Она только выглядит как повестка вызова на допрос. Для меня это медицинское заключение о болезни всего российского общества. Я вернулся в страну, которая не похожа ни на одну страну мира. Она требует немедленного лечения, но прежде всего полного искоренения паразитов, засевших в структурах власти.

Когда после передачи мы вышли из телецентра, я увидел, что меня опять «ведут». На этот раз в слежке было задействовано машин шесть, не меньше. Все они по виду похожи друг на друга, простенькие модели «Жигулей», и что удивительно – чехлы в машинах абсолютно одинаковые и в каждой сидят по двое в штатском на передних сиденьях. Мы уходили на «Мерседесе» во дворы, отрываясь от погони, а потом нас останавливал постовой, долго держал, изучая документы. И отпускал, когда появлялись наши преследователи. Наверняка в моей машине были установлены «жучки»…

Наконец мы добрались до дома, где я жил в квартире друзей, но я поднялся в соседнюю квартиру к Малику Сайдуллаеву. Было ясно, что уходить надо этой же ночью. Мы решили сначала добраться до Ленинграда, там жили чьи-то родственники, которые должны были меня встретить, а потом уже на месте думать, что делать дальше.

Мы послали двух ребят за билетами на Ленинградский вокзал. Поскольку железнодорожные билеты теперь продавались только по паспортам, для меня нашли паспорт на имя какого-то Попова.

Ребята возвратились на такси, которое оставили ждать с задней стороны дома, во дворе. Машина слежки стояла с заведенным мотором прямо перед подъездом, и нам надо было как-то их запутать, чтобы уйти. Тогда мы надели на телохранителя мое пальто и меховую шапку, дали ему в руки мой портфель. По комплекции он был значительно больше, но с поднятым воротником, да еще в темноте вполне мог сойти за меня.

Телохранитель вышел из подъезда в сопровождении нескольких ребят, которые громко с ним попрощались, называя Артемом. Моя квартира находилась в этом же доме, но в другом подъезде. Телохранитель поднялся на седьмой этаж, вошел в квартиру, где и должен был остаться, изображая меня. Ночью дважды ему звонили, он поднимал трубку и молчал. На другом конце провода тоже молчали.

А мы с Маликом вылезли на крышу семнадцатиэтажного дома. Был декабрь – скользко, заснежено. Дул зверский, колючий ветер… Я едва пролез в вентиляционную трубу, по которой мы спустились вниз в другой подъезд, где вход был с другой стороны дома, как раз со двора. Сели в «Волгу» и поехали на вокзал. Теперь нас никто не вел, потому что все следили за моей квартирой, думая, что я у себя. Утром меня можно будет брать в наручниках прямо тепленького. Наверняка с этой целью был уже вызван отряд ОМОНа.

До нашего поезда мы добрались без всяких приключений. Вагон был абсолютно пустой. И мы спокойно легли спать.

Ночью поезд делал остановку в Бологом. Когда мы проснулись, по меньшей мере еще три купе были заполнены людьми в штатском. Двое из них стояли в коридоре и сосредоточенно смотрели в окно. Еще один находился в тамбуре.

Нас, скорее всего, вычислили по паспортам сопровождавших меня ребят. Они-то при покупке билетов предъявили собственные документы! А имена людей из моей группы были известны.

Стало ясно, что меня будут брать прямо на вокзале в Ленинграде. В поезде формально арестовать меня было нельзя: до явки на допрос добровольно к одиннадцати часам оставалось еще три часа. Я все же был официально зарегистрированным кандидатом в народные депутаты от Центрального округа города Москвы!

И тогда я решил прорваться.

– Я пойду вперед по ходу поезда, – сказал я своим друзьям. – А вам нужно будет оттеснить парня, который стоит на моем пути в коридоре у окна.

– Вот, Артем Михайлович, запишите номер телефона в Ленинграде, по которому нужно позвонить, – сказал один из друзей и продиктовал мне номер, перепутав от волнения местами последние четыре цифры.

Дальше все получилось очень удачно. Ребята прикрыли меня в коридоре, а я, нацепив черный парик и темные очки, пробежал вперед несколько вагонов и, пока поезд еще не остановился, слава богу, открыл двери вагона-ресторана, спрыгнул в самом начале перрона и быстро затерялся в толпе.

На привокзальной площади поймал такси. «Везите, – говорю, – меня на черный рынок – хочу одежду купить…»

Приобрел с рук куртку, переоделся, оставаясь в парике. Потом звоню по телефону, который мне дали. Трубку взяла какая-то девушка и отвечает:

– Дело в том, что это не тот номер, который вам нужен! Но я сейчас вам продиктую правильный. Перезвоните туда, там очень ждут вашего звонка. И напомните там о наших условиях.

Она продиктовала мне номер с правильной последовательностью цифр.

Я, конечно, очень удивился и не понял, что произошло. Потом оказалось, что мои сопровождающие вспомнили, что дали мне неправильный номер. Позвонили, попали на незнакомую девушку и говорят:

– Вы сейчас сидите дома и ждите звонка.

Она отвечает:

– Это что, розыгрыш? Мне на работу надо, не буду я дома сидеть.

– Сколько вы получаете? – спросили ее.

Она назвала сумму.

Ребята говорят:

– Мы вам заплатим деньги за год вперед. Только сидите дома и ждите звонка. Как только вам позвонят – передадите этот номер телефона.

Так я получил правильный номер телефона. Когда дозвонился, мне сказали, что немедленно высылают машину. И точно: скоро подъехал водитель абсолютно грозного вида. Я сел в машину, а он остается неподвижным.

– Ну и дальше чего? – спрашивает водитель. – Куда поедем?

Я был очень удивлен таким приемом. Он не трогался с места.

– Не знаю, куда мы поедем! Я Тарасов, вы же приехали за мной?

Не поворачивая головы, он изучал меня в зеркало заднего вида.

– Если ты Тарасов, где белый плащ?

Господи, я же в новой куртке и в парике, дошло до меня! Только после того, как я предъявил ему из портфеля белый плащ, он повез меня к ленинградским родственникам.

Время моего ареста наступило.

Мы стали обсуждать, что делать дальше.

Я сказал, что мне надо уходить через границу, и они сначала предложили перебраться в Финляндию. Это была рискованная идея, потому что финская граница охранялась очень серьезно. Проверки производились несколько раз по дороге и начинались задолго до пропускного пункта. Визы у меня не было, но был паспорт Доминиканской Республики, по которому я проживал эти годы в Англии. И, конечно, российский паспорт тоже. Но в доминиканском паспорте отсутствовала въездная виза в СССР, и, кроме того, план моего перехвата был уже задействован повсюду, на всех пропускных пунктах Ленинградской области.

Вскоре подъехал еще один парень, который вызвался перевезти меня в Эстонию, в город Нарву. У него там был знакомый предприниматель – владелец пансионата. Он часто ездил туда в баню и обратно, безо всяких виз. Граница только-только установилась. Он позвонил этому человеку и сказал нам, что все в порядке. Перевозчик возьмет по двадцать пять долларов с каждого! Устраивает?

И меня повезли к эстонской границе в славный Иван-город на реке Нарва.

Пройти наших пограничников оказалось очень просто. Водитель приехавшего за нами микроавтобуса отдал им две коробки кроссовок – и нас тут же пропустили, не спрашивая никаких паспортов.

Я уже подумал, что все закончилось. Но, увы, самое серьезное испытание ждало нас на другой стороне пограничного моста.

Когда мы подъехали к эстонской границе, к нам подошли два молчаливых восемнадцатилетних подростка в форме пограничников.

Рядом проверяли несколько машин, и когда наш водитель увидел, насколько серьезна эта проверка, он внезапно всех объехал и газанул вперед на эстонскую территорию.

Поскольку парни с автоматами бросились за машиной, метров через двадцать он остановился. Чудом обошлось без стрельбы.

Наши паспорта были у водителя. Я увидел, как настигшие нас пограничники тянули паспорта из его руки через опущенное стекло, а он их не выпускал. В конце концов водитель вышел из машины и двинулся следом за разъяренными юнцами, так и не отдав им паспорта.

Слава богу, он был эстонцем, и они разговаривали на своем языке, бурно при этом жестикулируя.

Виз ни у кого из нас не было. Мы все нарушили государственную границу независимой страны Эстонии, и, наверное, нам за это полагалась тюрьма. Как и за пересечение границы России без права это сделать!

Его не было десять минут, двадцать, полчаса… Я уверовал в то, что меня поймали. «Может быть, имеет смысл бежать, – лихорадочно думал я, – ведь кордон уже пройден!» Впереди маячил густой темный лес.

Я переглянулся со своими спутниками. Они, казалось, думали о том же. И видит бог, что еще через несколько минут мы непременно предприняли бы попытку к бегству в чужую страну.

В этот момент, на наше счастье, появился водитель. Он был мрачнее тучи. Сел за руль, но поехал вперед. И все молча. Без единого слова.

Мы тоже молчали. Наконец, он буркнул себе под нос извиняющимся тоном:

– Ребята, ну вы уж извините меня! Никак не мог договориться за двадцать пять долларов с человека, пришлось согласиться и заплатить по тридцать! Не моя смена, понимаете! С вас еще пятнадцать долларов…



Ох, как же приятно, когда тяжкий груз снимается с сердца! Выяснилось, что он полчаса торговался с пограничниками, отстаивая принятую таксу!

Водитель привез нас в пансионат. Утром хозяин сказал, что его заместитель доставит меня в Таллин и поможет улететь. Да, кстати, заместитель директора пансионата оказался бывшим таллинским прокурором, который теперь работал в частном отеле.

Мы доехали до Таллина. В аэропорту я предъявил паспорт Доминиканской Республики, и мне тут же продали билет на «Бритиш Эйруэйз» до Лондона…

А накануне в Москве английская съемочная группа ITV, которая снимала фильм о выборах под названием «Moscow Central», все продолжала ждать меня в следственном изоляторе, куда я должен был быть доставлен. Там улыбающийся следователь говорил им прямо в камеру: «Ну вот, уже одиннадцать часов. Скоро получим сообщение об аресте господина Тарасова, а через два-три часика его сюда доставят. Куда он денется от нас!».

Но, увы, так и не доставили!

Я прилетел в Лондон в первой половине дня в понедельник, а тем временем продолжался подсчет голосов на моем Центральном избирательном участке. Уже глубокой ночью выяснилось, что не хватает трех протоколов. Председатель избирательной комиссии, явно нервничая, предложил: «Давайте сейчас разойдемся по домам, а завтра утром найдем эти протоколы и досчитаем. Все равно тут разница небольшая»…

Я опережал своих конкурентов примерно на тысячу голосов. Это, возможно, была как раз та самая тысяча избирателей из тюрьмы «Матросская Тишина», которая в полном составе проголосовала за меня… А в исчезнувших протоколах оставалось около полутора тысяч избирателей. Все еще можно было сосчитать, и как раз хватило бы, чтобы сменить мое лидерство.

Слава богу, в офисе избирательной комиссии оказались мои представители, которые уперлись и твердо сказали: «Нет, так не пойдет! Ищите пропавшие протоколы сейчас!»

С постели подняли префекта Центрального московского округа господина Музыкантского. Он приехал под утро и спросонья спросил:

– Ну что, кто победил? Как это нет трех протоколов? Это же ЧП, это уголовное дело!

Подтянулись телевизионная съемочная группа Беллы Курковой и группа иностранного телевидения. Тут протоколы и нашлись в ящике стола председателя избирательной комиссии.

– Вы меня не так поняли, господа, – сказал председатель комиссии, – протоколы не потерялись. Просто они оформлены с нарушением правил, видите, здесь, например, написано карандашом, а надо авторучкой…

– Так все же, кто победил в Центральном московском округе? – спросила перед камерой Белла Куркова.

Пришлось назвать мою фамилию. Прямо в камеру. Прямо в присутствии иностранных журналистов.

– Да, что же сделаешь, победил Артем Тарасов, – констатировал свершившийся факт префект Музыкантский.

Это были самые последние свободные выборы в России, и я рад, что в них участвовал. Все последующие были уже ангажированы властью и деньгами.

Я это заявляю прямо и готов отвечать за свои слова.

Я стал депутатом Государственной думы первого созыва после революции. Да еще по Центральному округу Москвы, куда входили Моссовет, Кремль, Белый дом и еще девятнадцать иностранных посольств.

Но мне предстояло решать новую проблему – как вернуться в Москву из Англии, если я официально оттуда никуда не уезжал?

И я пошел в белорусское посольство в Лондоне. Меня там узнали и очень обрадовались.

– Вы, – говорят, – у нас второй, кто попросил белорусскую визу в Англии.

С этой визой в доминиканском паспорте я долетел сначала до Варшавы, там пересел на поезд Варшава – Минск. На следующий день меня встречали в Минске друзья на машине, к вечеру мы уже были в Москве. И никаких проблем.

Буквально сразу же мне опять позвонил Наум: надо поговорить! Я сказал, что согласен в любое время, и мы назначили стрелку в ресторане «Пиросмани», недалеко от Новодевичьего кладбища.

Малик был очень недоволен.

– Так дела теперь в России не решаются, – выговаривал он мне. – Нужна серьезная подготовка. Там обязательно будет стрельба.

В последнее я поверить не мог. Мы же не в Техасе, в самом деле! Я уже не знал той России, где находился… Куда ему до нас – мирному Техасу…

Малик Сайдуллаев, который тогда меня поддержал, спешно бросил клич ко всем лицам чеченской национальности, живущим в Москве. И вечером к ресторану «Пиросмани» стали подъезжать на джипах вооруженные до зубов люди. Заодно у нас был повод: отпраздновать мою победу на выборах в Госдуму.

Всего на моей стороне собралось не меньше сорока человек, причем многие друг друга вообще не знали, но на зов откликнулись сразу. Тогда, в 1993-м, за год до первой чеченской войны, организованность в рядах чеченцев была, несомненно, одним из главных факторов, с помощью которого они вскоре захватили контроль над московским бизнесом и криминальным миром. Воровские и бандитские группировки в Москве предпочитали с «чехами» не связываться и никаких дел с ними не иметь. Во-первых, у них не было принято держать данное слово. Как у арабских шейхов – сегодня сказал, а завтра передумал! А во-вторых, «чехи» стреляли сразу, в отличие от разборок, устраиваемых российскими бандитами.

Когда банда Наума увидела, какое количество джипов собралось у ресторана, они сразу все поняли, развернулись и уехали. Это было откровенное признание своего поражения. Я победил не только на выборах, но и «по понятиям». Больше со стороны Наума наездов не было никогда. Он чтил воровской закон.


* * *


Через несколько лет я чудом еще раз избежал ареста, уже после того, как мне отказали в регистрации на президентских выборах в 1996 году.

Тогда меня вместе с Галиной Старовойтовой выкинули из списка кандидатов в президенты. Ельцину усилиями Березовского и Чубайса создавалась платформа для безоговорочной победы на выборах. Мы могли бы со Старовойтовой отобрать у него существенное количество голосов. В этом случае появлялся реальный риск победы на выборах коммунистов под предводительством Геннадия Зюганова. Я все это понимал, но было очень обидно, что нас выбросили за борт с судна, которое еще стояло в порту.

После отклонения наших кассационных жалоб в Верховном суде России Старовойтова смирилась, а я пошел дальше. Собрал больше ста пятидесяти подписей депутатов Госдумы нового созыва о неконституционности решения Верховного суда России, не допустившего меня к участию в выборах, и подал иск в Конституционный суд об отмене результатов выборов Ельцина.

Эта жалоба в Конституционный суд, конечно, канула в вечность, хотя судьи просто обязаны были принять дело к рассмотрению. Я понял, что бороться цивилизованными способами в России стало невозможно, а от способов нецивилизованных меня удерживала совесть, да и просто не было достаточного количества денег.

Вскоре после обращения в Конституционный суд я узнал, что возобновлено мое уголовное дело. То самое, о контрабанде мазута, вновь закрытое в 1993 году и снова возобновленное уже в 1996-м! Причем узнал я об этом очень странным образом. Пришла ко мне милая журналистка Настя Ниточкина. Я с удовольствием отвечал на ее вопросы, а она меня вдруг спрашивает:

– Вы знаете, что вас вот-вот арестуют?

– Как арестуют? За что?

– А вот так! Ведь ваше дело снова возобновили. Я брала интервью у следователя Семенова. Он сказал по секрету, что скоро за вами придут!..

Ах спасибо тебе, Настя Ниточкина! Спасла ты меня в очередной раз от тюрьмы! Выбора опять не было: надо срочно бежать из России. Уже в третий раз!

Я в тот момент не был депутатом Госдумы и никакого иммунитета против ареста не имел. Видимость демократии, усиленно насаждавшаяся псевдодемократическими партиями и лидерами, создала у меня ложное ощущение, что в России можно добиться справедливости легальными способами, отстояв ее в суде. Я повелся на эти призывы и лозунги о честных выборах, о свободе слова и предпринимательства, о честности и неподкупности власти. Утешает в какой-то степени только то, что я не один такой обманутый, а в компании многих уважаемых людей, попавшихся на ту же удочку, с которой мне удалось опять сорваться.

Вторая эмиграция была очень тяжелой не только морально, но и физически. В 1993 году я действительно вернулся в Россию, думая, что навсегда. Привез целый контейнер, сорок восемь коробок личных вещей, в том числе и все книги, и мое большое электрическое пианино, и коллекции металлических рыбок и галстуков.

Теперь же снова приходилось все бросать и уматывать на «малую родину», в Лондон. Часть вещей впоследствии мне переправили друзья. До сих пор у меня хранятся так и не распакованные с 1993 года коробки с костюмами и рубашками, из которых я давно вырос по объему того места, где бывает талия.

Я предвидел, что на границе может произойти конфликт. Мне приходилось улетать по российскому паспорту, с визой в Англию, которую я, к счастью, заблаговременно поставил. Мой дипломатический паспорт был сдан после поражения на выборах в новую Госдуму.

Представляя себе возможные неприятности, я, конечно, использовал весь свой накопленный опыт ухода от преследования. Во-первых, очень тщательно выбрал дату отлета – 6 декабря. Это было воскресенье, как раз после праздника Дня Конституции, когда весь мужской состав пограничной службы должен был находиться на «отдыхе» после вчерашней попойки.

Во-вторых, я приехал в Шереметьево за два часа до отлета, купив там же билет на рейс компании «Бритиш Эйруэйз» до Лондона.

В-третьих, снимать мой срочный отъезд мы пригласили телевидение: операторы из НТВ согласились это сделать бесплатно. Владимир Гусинский меня ненавидел и с удовольствием санкционировал съемку моего ареста в аэропорту. Все ждали грандиозного скандала, пахло жареным…

Как и предполагалось, в смене пограничников и служащих таможни не было ни одного мужчины – только женщины.

Я прошел таможню без приключений, зарегистрировался на рейс и подошел к пограничному пропускному пункту.

И тут мой паспорт конфисковали. Мне говорят: выйдите из очереди! А до вылета оставалось минут тридцать пять, не больше. Паспорт унесли в подсобку, у которой дверь осталась приоткрытой. Я стоял рядом и слышал, как бедная женщина-пограничник кому-то яростно названивает, а никого нет на месте, все с перепоя, «с бодуна», еще не проспались, как видно!

Она кричит в трубку: «Я не могу принять решение сама, это же иностранный рейс, как мы его можем задержать?»

Наконец возвращается и отдает мой паспорт. Я выбегаю последним и успеваю на посадку, промчавшись по тоннелю к закрывающимся дверям самолета…

Простите, господа из телевидения! Не удался ваш сюжет для передачи «Криминальная хроника». Ну уж ладно, в следующий раз как-нибудь…

Новый год мы с женой Леной встретили уже на Карибских островах. Милицейская мафия опять меня не заполучила!

Ох и отплатит она когда-нибудь мне за эти свои проколы! Я готов ко всему. Но все же есть надежда: может, состарюсь и выйду в тираж до этого момента или, может быть, забудутся старые обиды у бывших «стражей порядка», ушедших на свободные хлеба в частные компании?

Если бы не я начинал тогда кооперативный бизнес в России, может быть, и не было бы этих частных компаний вообще? Станет ли это аргументом в мою защиту от их посягательств? Я же действительно помог всем материально, поскольку самым непосредственным образом был причастен к созданию рынка в России. Теперь вон сколько вы получаете, с зарплатой прежней не сравнить!


* * *


О том, как меня преследовал криминальный мир, можно написать целую книгу. Но одна история, уверен, закончится очень плохо. И если когда-нибудь я буду похищен или убит, то могу уже сейчас назвать моего преследователя, помешавшегося на мысли отнять у меня деньги. Он в этом отношении абсолютно невменяем. Это стало у него каким-то пунктиком, навязчивой идеей. А он, безусловно, бандит да еще и наркоман.

Все начиналось в далеком 1990 году. Мой заместитель по объединению «Исток» Владимир Павличенко привел своего приятеля-ингуша Аслана Дидигова и сказал, что он достанет очень хорошие ковры, которые мы сможем выгодно продать.

– И вообще, он вращается в разных кругах, ходит на сходки в ресторан «Узбекистан», и если, не дай бог, что случится, к нему можно будет обратиться.

Я не придал тогда этим словам никакого значения. «Что может с нами случиться?» – наивно думал я. Следом за Дидиговым к нам пришел второй ингуш, Аслан Мусатов. Он оказался настоящим бизнесменом, очень предприимчивым и умным парнем.

Оба они стали у нас работать. В то время еще не было рэкетиров и не было «крыш». Ингуши получали у нас какие-то деньги, мы привозили по импорту товары и размещали их на хранение на территории спортивного комплекса, который помогли им открыть и отремонтировать. А вскоре этот комплекс присоединился к нашему «Истоку» вместе с другими службами и отделениями.

Со временем Дидигов и Мусатов фактически вошли в число тех пяти-шести человек, которые составляли верхушку моего объединения «Исток». Мы вместе проводили время, отдыхали и ездили в командировки. Аслан Мусатов вник во все тонкости дела и действительно работал на наш общий успех.

Однажды мы все же обратились к Дидигову за помощью. Мне позвонил Лева Гукасян, который руководил тогда одним из направлений «Истока», и очень испуганным голосом сообщил:

– Артем, срочно приезжай, на меня наехала мафия!

Я говорю:

– Гукасян, ты шутишь, что ли? Какая мафия? Мы не в Америке, а в России! У нас мафии нет и быть не может…

– Нет, всерьез наехали и хотят с тобой встретиться.

Потом оказалось, что это были люди того самого вора в законе по кличке Наум. Видимо, он подбирался ко мне с тех давних пор.

Я рассказал об этом звонке Павличенко, он передал информацию Дидигову, и тот пошел на изучение ситуации в ресторан «Узбекистан», где обычно собирались по таким поводам.

Поговорил там и выяснил, что это действительно Наум, вор уважаемый, и зря затевать наезд он не будет.

Я негодовал! Как они посмели! Я сам пойду на встречу. Как меня ни отговаривали, все же я поехал в офис Гукасяна на встречу с представителем Наума. Мне, правда, дали в сопровождение Торпеду, квадратного молодого человека почти безо лба и не произносившего ни единого слова. Но после одного взгляда на его кулаки все становилось понятно без слов. А через несколько минут пришел на встречу довольно интеллигентного вида молодой человек и сообщил:

– Мы получили информацию о том, что в Шереметьево на ваше имя пришел груз – несколько тысяч компьютеров, и мы хотели бы получить с них процент. А за это мы вас будем охранять и защищать, что послужит дальнейшему процветанию вашего бизнеса.

Это была явная дезинформация. Никаких компьютеров мы не получали. Я ответил:

– Вы передайте вашему шефу: если он предоставит доказательства, что это наши компьютеры в Шереметьеве, можете немедленно забирать их себе! Зачем какие-то проценты – я вам все их отдаю! Только охранять меня не надо. Не требуется. И не появляйтесь без нужды больше в этом месте никогда!

Больше этот человек не появился…

Такова была единственная история подобного рода, которая хоть как-то связывала меня с Дидиговым. Но, как оказалось, это была очень большая первая ошибка, допущенная мной в отношениях с Асланом.

Я искренне считал его своим приятелем. Когда у него родился очередной ребенок, а я был уже за границей, то немедленно перевел ему пятьдесят тысяч долларов, хотя у меня в тот момент было не очень хорошо с деньгами. Это была вторая ошибка.

Однажды Дидигов заехал ко мне в гости в Лондон. Он уже купил себе греческий паспорт и путешествовал по миру, «наварив» очень большой капитал на афере с чеченскими авизо, которые были инструкциями Центробанка на выдачу наличных денег, только поддельными.

Я тогда впервые услышал о чеченских авизо, и Дидигов мне объяснял:

– Артем, это же так просто! Мы пишем бумажку, она идет в банк. Получаем два грузовика наличных и везем их прямо домой, в Грозный.

Аслан процветал – купил виллу под Цюрихом, роскошный «Роллс-Ройс». Он уже постоянно общался с бандитами: играл с ними в казино, у кого-то занимал деньги, с кем-то крутил дела…

В 1992 году произошел налет на бывший офис «Истока», который мы отдали Аслану. Там в упор людьми в масках и в камуфляжной форме были расстреляны несколько ингушей. В прессе появилась своеобразная версия: мол, кто-то решил, что Тарасов вернулся в Москву. Убивали якобы меня, а пострадали посторонние люди. Потом мне и это тоже припомнили. Это была третья ошибка, но уж совсем вроде не моя.

И вот в 1993 году, победив на выборах в Госдуму, я вернулся в Москву и стал работать депутатом. Дидигов позвонил мне однажды и попросил заказать пропуск в Думу. Я обрадовался: все же старинный приятель хочет ко мне зайти, что ж тут плохого?

Пришли двое. Прямо с порога Аслан заявил мне:

– Ну что, когда ты будешь с нами расплачиваться? Я очень удивился:

– За что, Аслан?

Он отвечает:

– Все подсчитано, ты должен мне заплатить шесть миллионов долларов! За то, что я был твоей «крышей» в «Истоке», ты должен мне половину всех своих денег! Не заплатишь, будем разбираться по-другому.

Что я ощутил тогда? Теперь уже трудно вспомнить. Россия так переменилась за два года моей вынужденной эмиграции… Эта была уже совсем другая страна: криминализированная, беззаконная, мафиозная и беспечная. Жизнь человека стала разменной монетой. Ею рассчитывались за долги или за то, чтобы не платить по долгам, она была платой за карьеру, за место руководителя, которое должен был занять нужный человек. Начали убивать людей за свободу слова, за то, что много знал или много заработал. За то, что не так поделился или чтобы присвоить все себе, а свалить грехи на умершего. Подобные случаи происходили каждый месяц, потом каждую неделю и несколько раз в неделю. Они распространялись по российским городам, как вирусная инфекция, как эпидемия убийств. Я понял, что сотворили с Россией за эти два года – страна вошла в политическое и экономическое пике, из которого, казалось, не было сил и возможности вырулить обратно…


* * *


Пока существовала плановая советская система, Россия не могла стать бандитской страной. Экономические преступления совершались в сравнительно небольших размерах – в теневой экономике, в торговле и мелком производстве. Люди же, которые контролировали действительно большой капитал, то есть казну государства, сами в воровстве не нуждались. Они жили на всем готовом, практически при коммунизме.

Все деньги страны были фактически приватизированы. Их могли расходовать так, как вздумается, как в голову взбредет! И никто этих людей не контролировал. Они были вне преследований и вне подозрений. Они работали в Политбюро ЦК КПСС, в КГБ, в Совете Министров СССР, в Госплане и Госснабе, в министерствах и ведомствах, в органах партийной власти на местах.

Когда рухнула система планового распределения и централизованного управления страной, деньги стали распределяться по всей ее территории, и начался неуправляемый из центра процесс. Неуправляем он был и на местах. Представьте себе какой-нибудь город в Сибири, где директор нефтеперерабатывающего завода, которому разрешили напрямую, без внешнеторговой организации экспортировать продукцию и продавать ее куда хочешь, вдруг в одночасье становился богатым человеком. У него появилась иностранная машина, он построил себе роскошную виллу в пригороде…

Конечно, очень скоро к нему приходил местный криминальный авторитет, у которого была армия бандитов. И директор, не желая портить отношения и рисковать, начинал отчислять ему сначала рубли, а потом валюту. Тот же предлагал отныне защищать директора и интересы его предприятия.

Через какое-то время директор обращается к авторитету за помощью, поскольку у него возникла проблема. Чтобы отгрузить дополнительный объем нефти, нужна подпись бюрократа из местного представительства государственной структуры, которую тот не дает.

Авторитет начинает решать проблему. Он обычно обо всем договаривается. А если нет, этого человека стараются запугать, доводя до такого состояния, что он все равно подпишет нужные бумаги. Либо его просто убивают. Тогда на его место приходит другой, свой и понятливый, с которым можно всегда договориться.

Дальше – больше. Нужно что-то решить, а чиновник в Москве этому препятствует. Местные авторитеты выходят на московских авторитетов, и работа идет по той же схеме…

Из российской глубинки в Москву, к центральным группировкам бандитов устремились потоки различных дел, а значит, и «лаве» – больших денег! Часто и здесь разборки заканчивались трупами.

Следствие и поиск виновных влекли за собой подкуп милиции и прокуратуры. Очень скоро стражи порядка, сидевшие на мизерной зарплате, начинали сотрудничать с криминальным группировками и часто сами переходили в эти структуры, где платили во много раз больше.

Придя туда, они сохраняли и поддерживали связи в органах со своими бывшими коллегами, подкармливали их, разлагая эту службу изнутри.

Таким образом, огромные деньги, которые были заработаны на банкротстве Внешэкономбанка и чеченских авизо, а позднее на приватизации государственной собственности и торговле природными ресурсами, оседали в криминальных структурах, что позволило им очень быстро развиваться. У них появились талантливые менеджеры-финансисты, интеллигентные референты и визажисты.

Очень многие бандиты занялись недвижимостью, в том числе и за рубежом, которая стоила по российским меркам копейки. Поэтому первая волна приватизации процентов на шестьдесят оказалась криминальной. А оставшиеся сорок процентов выкупили западные фирмы через подставных представителей.

В итоге сформировавшиеся российские криминальные структуры сильно отличаются от всех известных в мире, например, тем, что существуют в бизнесе совершенно открыто. Когда английские банкиры говорят со мной о вывезенных российских нелегальных капиталах, я возражаю: таких вообще нет!

– Как это нет? – удивляются они.

– А вот так! По вашим меркам нелегальные деньги – это наркобизнес, подпольная торговля оружием и проституция. У нас все это процветает, но вовсе не является главной статьей дохода криминального мира. Наш основной криминалитет – в банках, финансах, недвижимости, экспортной торговле… А это легальный бизнес!

Конечно, на Западе это до сих пор вызывает шок – и еще какой! Но такова реальность…


* * *


…В 1993 году у Дидигова было уже множество контактов с крупными вооруженными группировками, имевшими на своем счету целый ряд убийств. Я узнал об этом у самого господина Рушайло, когда он еще был на посту начальника ОМОНа и согласился со мной встретиться. На Дидигова там имелись целые папки информации, были описаны все его связи, хранились снятые оперативные видеопленки. Почему же его не брали? А зачем? Во-первых, не было на это заказа и никто за это не заплатил, а во-вторых, если не взять «с поличным», тогда нужно вести гнусное и долгое следствие, которое могло бы закончиться ничем. Нет, особого смысла брать его в ОМОНе не видели.

– Вот когда он вас обстреляет или похитит, тогда мы его и возьмем, – сказали мне с улыбкой в милиции.

Всем бандитам, с которыми встречался Дидигов, он рассказывал вымышленную историю о том, что был «крышей» у Артема Тарасова и что я должен ему шесть миллионов долларов. Потом он обещал им половину, а может быть, и больше. Бандиты воодушевлялись и готовили бесконечные наезды на меня, которые начались в 1994 году и длятся до последних дней беспрестанно. Впрочем, с небольшими перерывами: после того как мне удается отбиться от очередных покушений, а Дидигов пребывает в поиске очередных рэкетиров.

– Ребята, вы почитайте газеты, – убеждал Дидигов. – Там пишут, что за границей у «Истока» осталось двадцать шесть миллионов долларов. Из них тринадцать мои! Тарасов здесь, давайте получим с него! А потом и Павличенко достанем, прямо в Монако…

Вскоре Дидигов в сопровождении пяти вооруженных бандитов приехал в компанию «Милан». Они зашли в кабинет, где сидели мы с Маликом Сайдуллаевым. Один из них достал пистолет, передернул затвор, положил в карман – так это все начиналось…

Я спрашиваю Дидигова:

– Почему ты считаешь, что я тебе должен? Ты принимал Участие в каких-то работах «Истока»?

– Нет, – отвечает он.

Ты вообще знаешь, какие контракты у нас были, куда и кому грузилась нефть? Какие товары мы завозили из-за рубежа и куда их продавали? Как мы заработали деньги?

– Нет, не знаю! Но я знаю, что ты мне обещал половину своих средств и я был твоей «крышей»…

Я тогда не чувствовал испуга, наверное, потому, что не отдавал себе отчета в серьезности ситуации. Я даже предложил Дидигову: давай поедем куда-нибудь в ресторан вместе, выпьем, посидим, нормально поговорим. Ну, разберемся в конце концов между собой сами.

А Малик понимал, насколько все серьезно. Зря затвором в России не щелкают. Моя жизнь висела на волоске.

– Ты виноват, что тогда в офисе «Истока» расстреляли моего родственника, – вдруг сказал вооруженный бандит. – Теперь ты мне ответишь за его смерть. Это тебя хотели расстрелять, а расстреляли по ошибке его. Ты мой кровник теперь. Я тебя все равно достану!

Обсуждать что-либо после этого было бессмысленно. Надо было просто выдержать наезд. За дверями офиса ребята тоже вооружились. Откуда-то появились пистолеты и даже один ручной пулемет. Поскольку наехавшие говорили по-чеченски, то у оставшихся на улице при джипах с нашей охраной завязалась беседа.

– Он друг Малика, и мы его не отдадим, – заявили наши чеченцы.

– Вы против вайнахов не пойдете ради какого-то русского, – возражали другие из свиты ингушей.

Так в первый раз решался вопрос: жить мне дальше или умереть.


* * *


О Малике Сайдуллаеве, конечно, нужно рассказывать отдельно. Впервые я увидел его, когда он приезжал ко мне в Лондон с Германом Стерлиговым. В то время Малик был ему абсолютно предан и был готов умереть за него, казалось, по первому слову.

А потом они разошлись. Малик появился в Лондоне уже один и сказал: «Мы разделили „Алису“, Герман меня обокрал, и я теперь с ним не работаю. Со мной остались люди, и мы просто не представляем, как зарабатывать деньги. Не мог бы ты нас этому обучить?»

Просьба была странной, но искренней. Я плохо представлял себе, чем можно заняться в России, но свел Малика с крупным дельцом, который занимался внедрением телевизионных лотерей. Суть лотерей заключалась в том, что в них азарт не покидает игрока с начала до самого конца телевизионного шоу. Люди садятся у экранов телевизора, розыгрыш происходит у всех на глазах, и каждая зачеркнутая цифра дает надежду на близкий выигрыш…

Ну просто казино на дому…

Именно поэтому, из-за нездоровых страстей, подобные лотереи запрещены в Англии, но внедрены в Швеции, Испании и Гибралтаре.

Самым ценным в лотерее считалось программное обеспечение. Англичане утверждали, что оно стоило два с половиной миллиона долларов. Они хотели выйти на российский рынок и предложили нам внедрить лотерею в России.

Мы уже подписали протокол о намерениях. Но однажды владелец лотереи сказал Малику:

– Забудь ты про этого Тарасова. Что он может тут, в Англии? Денег на внедрение от него мне не надо. У нас их самих хватает. В Россию он не поедет, так как там его арестуют. Давай работать вдвоем – будешь зарабатывать миллионы долларов в год! Будем делить прибыль пополам!

Малик очень оскорбился:

– Ты предлагаешь мне продать друга за какие-то миллионы долларов?! Я друзей не продаю!

Все контракты с англичанином были моментально разорваны.

А я опять почти поверил в существование благородства и чести.

Очень скоро Малик нашел группу программистов из вычислительного центра Генштаба РСФСР и дал им задание придумать программное обеспечение к игре. Так появилось знаменитое «Русское лото».

Программисты настолько увлеклись этой идеей, что тут же уволились и всем отделом перешли работать в специально созданную компанию под названием «Милан».


* * *


Малик еще раз прекрасно проявил себя, когда мы со Стасом Намином хотели заполучить спорткомплекс «Олимпийский», чтобы привезти знаменитую группу «Айронмейден» с концертом в Москву.

В «Олимпийском» шли дискотеки господина Лисовского, с которых он имел десятки тысяч долларов ежедневно – вход стоил пятнадцать долларов, а запускал он по тысяче человек и даже больше, и так каждый день!

Остановить дискотеку на несколько дней означало для Лисовского «попасть» на эти деньги. Если бы он был один, но за ним стояли Иосиф Кобзон и Отари Квантришвили…

В то время в России уже шли первые крупные разборки. И Малику пришлось завоевывать авторитет практически с нуля.

Он не был знаком с Отари Квантришвили, но поехал на встречу с ним, взяв с собой только одного друга. В кабинете гостиницы «Интурист» на Тверской было полно вооруженных людей, и сам Отарик начал вести себя с посетителями, как со своими подчиненными. Но Малик вдруг оборвал его на полуслове и сказал:

– Мы приехали не просить, а поставить условия!

Это прозвучало так неожиданно и резко, что Отарик чуть со стула не слетел.

– Так вот, – продолжил Малик, – я не намерен разговаривать в присутствии этих головорезов. Пусть все бандиты выйдут, и тогда я познакомлю тебя с нашими условиями: если ты их примешь – то примешь, если нет – скажешь «нет». И все переговоры.

А условие у Малика было такое: или Квантришвили закрывает на десять дней дискотеку Лисовского и получает за это пятьдесят тысяч долларов, или не получает этой суммы, но дискотека все равно будет остановлена без его участия, потому что концерт группы «Айронмейден» состоится в «Олимпийском» в любом случае.

– Так что ты выбираешь? – спросил Малик.

Отарик не знал, какие люди стоят за Маликом, но понял: лучше с ними не ссориться. Таким тоном с ним никто не разговаривал последние пять лет….

Договор был подписан тут же – Лисовский отдал зал за пятьдесят тысяч долларов под концерт группы из Лондона.


* * *


Охранная структура, созданная Маликом, была однажды испытана самым серьезным образом. В настоящем бою. В конце 98-го года у Малика в Чечне украли сестру. Вначале родственники думали, что это традиционное воровство невесты перед замужеством, и особо не беспокоились. И вдруг через четыре дня выясняется: ее украли с целью выкупа!

Что сделал Малик? Он собрал команду друзей и вылетел в Грозный спасать сестру. Там он заявил примерно следующее по местному телевидению:

– Я не дам ни копейки выкупа за свою сестру! Но заплачу двести тысяч долларов за сведения о тех, кто ее украл. Сейчас наша мама лежит в московской больнице и пока еще ничего не знает, что произошло с моей сестрой. Если она узнает, то, скорее всего, этого не переживет. А если она умрет, то я с десятью братьями и родственниками стану всем вам кровником! Мы создадим свою армию и будем убивать всех вооруженных чеченцев подряд. Даю вам на размышление несколько дней. Думайте, пока наша мама не узнала о случившемся…

Уже вечером захватили какую-то банду. Бандитов пытали, и они указали на другую банду, которая похитила сестру Малика.

Их взяли в плен тоже очень быстро в селе под Грозном. В середине села вырыли яму, посадили в нее бандитов – и все чеченцы, проходя, плевали в них… Вот так сестра Малика была спасена.

Можно себе представить: ребята, отъевшиеся на московских харчах, не воевавшие в Чечне, приехали туда и взяли две вооруженные банды за четыре дня!

Этот случай очень серьезно поднял авторитет Малика в Чечне. К нему потянулись люди, родственники которых годами находились в заложниках, как к человеку, который реально может помочь. У Масхадова, к сожалению, реальной власти никогда не было…

Малик рассказывал мне, как однажды на собрании, где сидели Радуев, Басаев и им подобные, Масхадов говорил о новых мерах борьбы с похищениями людей.

Выслушав его, Радуев предложил:

– Пусть несколько человек, фамилии которых я сейчас назову, покинут зал!

Названные им люди тут же встали и вышли.

– Вот посмотри, уважаемый господин президент, – сказал тогда Радуев, – все, кто остался в этом зале, воруют людей. Так, что ты там хотел с нами сделать?

И Масхадов, проглотив это оскорбление, ушел…


* * *


В 95-м году я был в Чечне – тогда уже начали вести первые переговоры о перемирии. Я видел разрушенный город, множество свежих могил.

Поскольку я был гостем Малика, то чувствовал себя в полной безопасности и гулял там совершенно один. Помню, как мы с Маликом однажды отправились на рыбалку. Чеченец, который шел впереди нас, спрашивает меня:

– Можем пойти в обход, а можем наперерез, но там минные поля. Ты как предпочитаешь?

Мы пошли по минному полю. Это, конечно, был кураж. Но судьба была к нам благосклонной. Я не могу передать вам ощущения прогулки по минному полю. Малик, впрочем, шел впереди, но я, поверьте, практически не отставал и не старался поставить ногу ему во след.

В озере, где мы ловили рыбу, торчал какой-то железный цилиндр. И меня попросили в его сторону леску с грузом со спиннинга не кидать.

Спрашиваю:

– А в чем дело?

– Мало ли что, – отвечают мне, – это же ракета упала и, не взорвавшись, воткнулась в дно озера. Вдруг от удара грузила она все же взорвется?


* * *


Конечно, общаясь в силу обстоятельств с криминальными подонками, я допускал грубые ошибки. Помню такой случай. В «Милан» часто приходили несколько дагестанцев – знакомые наших чеченцев. И один из них как-то сказал мне:

– Артем Михалыч, мы хотим получить большой кредит в банке и прокрутить его. Нужно, чтобы за нас кто-то ходатайствовал. Помоги нам, пожалуйста!

Я говорю:

– Хорошо, я дам вам проект текста официальной гарантии, как это делается во всем мире. Если ее подпишет ваш банк и она будет принята другим банком – ну, например, «Столичным», они проверят, что там реальные фонды, и тогда под них выдадут деньги. Я могу посодействовать – поговорить об этом с хозяином «Столичного». Он мой приятель. Только давайте мне проверенную гарантию от первоклассного банка.

– Вот и замечательно! – говорит дагестанец. – Напиши, пожалуйста, такое письмо!

И я написал, что при наличии солидной гарантии готов организовать под нее получение кредитных денег.

А примерно через неделю в «Милане» появилась дама средних лет и сообщила:

– Знаете, Артем Михайлович, после вашей бумаги мы очень сильно поистратились. Это стоило нам миллион шестьсот тысяч долларов, которые мы потратили на переговоры с нашим банком! Вы должны их теперь покрыть.

Это была какая-то чушь, но дама представляла криминальную структуру, которая осуществляла обычный в России наезд. Она трясла моей бумагой и кричала, что я за это в ответе!

Потом намекнула, что за ней стоят бывшие деятели КГБ из «убойного» отдела и что мой случай очень похож на случай с Иваном Кивелиди: мол, если вы не заплатите, то скоро умрете, как он, отравленный солями тяжелых металлов, подложенных в телефонную трубку. Я дружил с детства с Иваном Кивелиди, и его смерть тогда потрясла даже видавших все на свете представителей московской элиты. Но такой наезд на пустом, казалось бы, месте… Какая же беспредельная наглость!

Конечно, Малик опять был вынужден вмешаться. Чеченцы возмутились моим поведением:

– Зачем ты влез в это дело?

Я говорю:

– Но это же люди, которые у вас здесь постоянно толкались в офисе! Ваши друзья! Откуда я мог знать! И в бумаге написано, что они предоставят банковскую гарантию на проверку…

Страна продолжала меня удивлять и напрягать. Иммунитета от возможности погибнуть при странных обстоятельстве или от пули в спину, увы, пока не появлялось.


* * *


У любого предпринимателя было всего три варианта, как выжить и спасти свой бизнес в России в 1994-1999 годах.

Первый – пойти под «крышу» воров, что делало бизнес не самостоятельным. Но у воров были свои критерии и порядок. Они не брали очень много денег. Процентов десять-двенадцать – это по-божески, что вполне позволяло бизнесу выжить и развиваться. Кроме того, воры предоставляли реальную защиту.

А талантливые бизнесмены, такие, как Илья Медков, еще и постоянно обманывали «своих» воров, используя свой гораздо более высокий интеллектуальный уровень.

Второй вариант – выйти на ФСБ или МВД через структуры, в которых работают их бывшие сотрудники.

Эти бандиты похуже. У них не было никакой совести и никаких внутренних ограничителей или понятий. Сегодня они тебя защищали, а завтра вышло постановление тебя убить: они и убьют! Причем за «крышу» они драли уже процентов по тридцать-сорок…

Так работал Саша Смоленский, сделав ставку на структуры, приближенные к Коржакову. В итоге он остался ни с чем после российского дефолта 1998 года. Каким-то образом тоже избежал тюрьмы, но работать больше в России ему так и не дали.

Я встречался с Сашей, когда Коржакова уволили. Он был в ужасном состоянии. Сказал мне в отчаянии:

– Боже, какой я идиот! Единственно, что меня хоть как-то поддерживает в этой жизни: один из замов Коржакова остался на месте. Если бы не это…

На Гусинского работали Бобков, бывший заместитель председателя КГБ Крючкова, и Савастьянов, начальник московского КГБ, который слетел с должности после того, как поддержал «Мост» во время наезда команды Коржакова на Гусинского.

Был и третий вариант, который осуществил, к примеру, Малик, – это собственная служба безопасности, сильная настолько, что все остальные ее боялись и не желали с ней связываться.

В то время я уже знал наиболее сильные московские группировки – Малик, защищая свой бизнес, вынужден был изучать обстановку и при необходимости общаться со всеми авторитетами. Мы внедрили игру «Русское лото» на телевидении, и лотерея начала приносить все больше и больше денег. Сначала это были тысячи долларов, потом миллионы.

К Малику относились уважительно и со страхом. Вообще к тому времени чеченцы стали реальной силой в Москве, которая жила по своим законам. У них был совершенно отвязанный лидер Дудаев, огромные деньги по фальшивым авизо, ушедшие в Чечню, где строились роскошные особняки, процветала торговля и отлаживался внутренний рынок.

У компании «Милан» был офис в центре Москвы, на территории, которую контролировала очень сильная солнцевская группировка. Но к Малику даже никто не пришел. Солнцевские дали молчаливое «добро» на его существование безо всякой дани.

Конечно, третий вариант – самый сложный. Он требовал огромной силы воли и ежедневной готовности умереть за свое дело. И еще определенной национальности. Вот чеченцы могли создать тогда свою организацию, которая не признавала ни власти, ни авторитетов. Другим это не удавалось.

Конечно, по большому счету все варианты одинаково плохи. Нашим бизнесменам было трудно поверить, но факт остается фактом: ни в одной цивилизованной стране давно уже не существовало ничего подобного! Даже в Колумбии или на Сицилии. Мафиозные структуры в России, как ядовитые грибы, которые выросли на месте других паразитирующих в свое время организаций: обкомов, парткомов, профсоюзов…

Своя охрана была необходимостью, но очень дорогой. Я пишу не о службе безопасности, а именно об охране. Мы содержали в «Милане» семьдесят-восемьдесят человек, которые целыми днями ничего не делали, а просто существовали на случай отбивания наезда и помощи в сборе и транспортировке наличных лотерейных денег. Каждому из них все равно нужно было заплатить тысячу долларов в месяц. Значит, восемьдесят тысяч уходило только на это.


* * *


Во времена «Истока» (не говоря уже о моем кооперативе «Техника»), созданном в 89-м году, никаких подобных служб у нас не было. Тогда рэкетиры занимались ресторанами, рынками и маленькими палатками. К внешней торговле они и близко не подходили. И, конечно, у меня не было никакого постоянного телохранителя.

Зато в 95-м году со мной иногда ходила третья часть охранной команды «Милана» – до двадцати вооруженных бойцов.

Кроме того, у меня был личный телохранитель по имени Руслан. В два раза больше меня по комплекции, абсолютно не испытывавший чувства страха, он мог прошибить стену кулаком. Блестяще владел боевыми искусствами, но до последнего не ввязывался в драку, несмотря на то что мог одним ударом убить хоть человека, хоть быка на выбор.

Руслан вырос в глухом горном селе, поэтому с русским языком у него были проблемы. Тем не менее он имел привычку беседовать с неодушевленными предметами. Однажды Руслан гладил свою рубашку и, как обычно, разговаривал с ней – вот, мол, я тебя глажу, сейчас ты будешь такая красивая… И вдруг загладилась складка.

Руслан сказал: «Слушай, я тебя предупреждаю! Еще раз такое сделаешь, я с тобой разберусь!» Стал гладить дальше – появилась еще одна складка. Тогда Руслан взял рубашку и выкинул ее в окно с третьего этажа!

Она повисла на дереве, и с тех пор каждый раз, проходя мимо Руслан говорил ей: «Ну что, хорошо тебе там висеть? Теперь ты поймешь, что такое жизнь! Раньше ты на мне бесплатно каталась себе на здоровье, а теперь сама виновата! Виси и подыхай там под дождем!»

Был еще забавный случай, когда в Латвии мы с Русланом поселились в гостинице. Нам дали соседние номера. Руслан появился буквально через пять минут и говорит: «У меня неприятности. Понимаешь, туалет испорчен, а мне туда надо…»

Я удивился: как испорчен, не может быть!

Прихожу, а на крышке унитаза бумажная лента: проведена дезинфекция. Надо было просто сорвать ее…

В общем, с Русланом скучать не приходилось. Но главное – я был полностью в нем уверен. Скажу больше: в случае покушения на мою жизнь первым погиб бы именно он.

Я оформил его помощником в Думе. Все знали Руслана и очень хорошо к нему относились. А он с удовольствием высказывал свое мнение о текущих политических событиях и честно, от всего сердца переживал за неудачи России в экономике и политике.

Кроме Руслана, у меня был вооруженный водитель из органов, который раньше возил бывшего спикера Верховного Совета России – Хасбулатова. Потом Малик его уволил, и появился новый.

В самых ответственных случаях Малик давал мне в качестве сопровождающего одного из своих братьев. Это была очень надежная защита, ведь если с братом что-нибудь случится, все закончится кровной местью. Это знали все, включая Дидигова.

Вообще любой чеченец охраняет объект, который ему поручен, вовсе не за деньги. Он расценивает это как святой долг. Его нельзя переманить на другую сторону, пока он сам не решил, что ты ему враг, что, впрочем, происходит достаточно часто и неожиданно. Конечно, тогда охраняли и мою семью, хотя я знал, что ничего с ними случиться не должно. Когда начались разборки с Дидиговым, к его родственникам в Ингушетии приехали наши люди и объяснили: если с родными Тарасова что-нибудь произойдет, так просто это никто не оставит. Глаз за глаз, если хотите.


* * *


Во время самой первой разборки с Дидиговым нам помогло то, что его сопровождали ингуши и чеченцы. Увидев Малика, они были поражены. Кто-то даже сказал Дидигову:

– Слушай, мы бы не поехали, если бы знали! Мы думали, что тут русские, а это же свои, братья! Как ты можешь выступать против них?

Встреча закончилась ничем – нужен был судья. У русских обычно приглашают воров в законе, а в чеченских разборках это может быть чеченец или ингуш, которого уважают обе стороны.

И такой человек вскоре нашелся – генерал в отставке, чеченец, живущий в Москве. Он занимался крупным бизнесом и вообще был культурным человеком. К нему обратилась наша сторона, и Дидигов со своими бандитами признал его авторитет.

Мы назначили новую встречу, на которой я опять должен был доказывать Дидигову, что ничего ему не должен.

– Во-первых, я не имею никакого отношения к этим двадцати пяти миллионам! А во-вторых, когда я уходил из «Истока», то все вам оставил: контракты, производство, дома, машины, валютную аптеку, кучу лицензий на вывоз сырья… Это же огромное хозяйство! Вы меня не трогали столько лет, а теперь вдруг появляетесь, когда все это давно растеряли!

Даже по воровским законам считалось, что здесь явно что-то не так. Опять мы разошлись, ничего не решив.

После этого Дидигов предложил нашему чеченскому судье войти с ними в долю: похитить меня прямо в аэропорту, взять выкуп, а деньги поделить. Разумеется, судья, как человек выбранный и призванный судить, с гордостью отказался.


* * *


Тогда Дидигов обратился к известному чеченскому бандиту Хозе, который только что вышел из тюрьмы, был зол, голоден и без средств.

Вдруг, непонятно почему, на офис «Милана» нагрянул подольский ОМОН. Устроили обыск, перевернули все вверх дном, но ничего не нашли. Они искали оружие, как стало ясно через полчаса.

После их отъезда в кабинете Малика появился сам Хоза в сопровождении бригады вооруженных до зубов чеченцев. На улице расположились десятки машин с головорезами, прямо на Ленинском проспекте, на глазах у прохожих, которые, видимо, ожидая перестрелки и взрывов гранат, старались быстро перебраться на другую сторону улицы.

Мы предполагали, что наезд случится, но вообразить, что в этом будет замешан подмосковный ОМОН, конечно, не могли. Малик тоже готовился к встрече заранее: он пригласил в Москву друзей из Тольятти и Питера.

В большом зале офиса собрались человек тридцать. Остальные ждали на улице. Меня тут же вызвали. Я вошел в зал, пожал руку Хозе, познакомился с другими бандитами. Но когда мне протянул руку Дидигов, я отказался от рукопожатия…

С их точки зрения, это было абсолютно неправильным поведением – оскорблением всех присутствующих. Хоза взорвался и стал кричать по-чеченски. Я не понимал ни слова, но без труда осознал, что опять допустил непоправимую ошибку. Однако пожать руку Дидигову меня никто бы не заставил, даже под пыткой.

Чеченцы с моей стороны выдержали этот взрыв очень спокойно и стали говорить по существу. Я ничего не понимал. Да меня фактически и не спрашивали. Меня просто, как вещь, делили две эти группировки, а я должен был сидеть и ждать своей участи, о которой, возможно, мне будет объявлено.

Что мне оставалось?

Я сидел и ждал.

Депутат Государственной думы от Центрального округа Москвы, член Комитета по безопасности, кандидат технических наук, свободный и обеспеченный человек, в своей родной стране, я должен был тупо наблюдать, как за меня решали мою судьбу и жизнь. Один из наших ребят из Тольятти по имени Шамад еще недавно работал следователем. Поэтому он прекрасно знал и воровской жаргон, и аргументы, которые надо приводить на сходках и разборках.

– Допустим, Аслан имеет право на этого коммерсанта, – говорил он нарочито по-русски… – Но смотри, Хоза, что произошло. Коммерсант написал заявление, ушел с работы, забрал свою долю, и никаких претензий к нему не было. Какого черта претензии возникли через четыре года, когда коммерсант уже принадлежит другим хозяевам?

Это все говорилось обо мне. Я был вещью, которой пользовались! Которая кому-то, оказывается, принадлежала!

Но дело все равно оборачивалось не в нашу пользу. Хоза нуждался в деньгах и продолжал настаивать, чтобы чеченцы отдали чужого.

Вдруг кто-то сказал:

– Мы уже один раз разбирались, у нас был посредник, давайте его вызовем.

Вызвали. Приехал чеченский судья и тут же заявил:

– Я этим людям руки тоже не подам – они мне предлагали войти в долю и украсть Артема.

Дидигов с компанией были морально уничтожены. Они серьезно подставили Хозу – ведь он приехал честно разбираться, по чеченским понятиям, а получилось все по-бандитски несправедливо.

Разборка закончилась миром. Хоза сказал:

– Все, больше мы Тарасова не трогаем!

Я тогда уступил и пожал руку Аслану Дидигову, и мы даже договорились вести совместный бизнес…

Малик был очень доволен, поскольку считал, что продолжения больше не будет. А я чувствовал: все только начинается. И не ошибся! Дидигов проиграл в казино огромную сумму, и у него снова возродилась идея-фикс: отнять деньги у меня, чтобы расплатиться со своими долгами…

Во время этих разборок в Москву ко мне должна была приехать делегация английских парламентариев. По моей инициативе в Лондоне было создано специальное общество дружбы между парламентами России и Англии, и мы периодически обменивались визитами и делегациями.

Я понимал, что на меня запросто могут напасть и во время визита англичан. Пришлось обратиться за помощью к Лужкову. Я написал, что за мной охотится мафия и поскольку я боюсь международного скандала, то прошу на время приезда англичан выделить мне охрану.

Лужков дал указание руководителю московского ОМОНа, лично генералу Рушайло. Генерал прекрасно знал, чего я опасаюсь.

– Мы ничего сделать с ним не можем, – сказал Рушайло. – Но охрану тебе дадим, поскольку мэр поручил.

Ко мне прикрепили омоновцев. Это были огромные ребята, прекрасно экипированные, все с маленькими пистолетами-автоматами и в полной амуниции.

Англичане были поражены, когда их встретил такой эскорт. А в гостинице случился небольшой казус: у одного из омоновцев упал на пол автомат и сам начал стрелять, вращаясь во все стороны. Депутаты, конечно, страшно перепугались…

Хозу вскоре убили в какой-то разборке. Я увидел об этом сообщение в программе новостей по НТВ, где показали его окровавленный труп. Дидигов в том году больше не появлялся, но через год возник снова, еще более сильный и наглый.


* * *


К тому времени Дидигов уже нашел моего бывшего партнера Павличенко в Монако, приезжал туда и мучил его, но сделать ничего не смог. Ведь это было в Монако, где все улицы находятся под наблюдением. Это единственный город в мире, где женщины даже ночью разгуливают в огромных бриллиантах.

Там вообще нет никакой преступности – везде стоят скрытые видеокамеры, все пишется на пленку. Ведь это город-казино, где крутятся очень большие деньги, и банки не спрашивают, откуда наличность у клиентов.

Поэтому в Монако многие скрываются от преследований уголовного мира, в том числе и Павличенко в те годы.

Понятно, что сам Павличенко все сваливал на меня. Когда к нему приезжали, он говорил:

– Артем забрал все деньги и уехал! Что вы хотите, я нищий! Это все в кредит – и дом, и лимузин…

У него оставалась пачка пустых бланков с моей подписью и печатью, которые он активно использовал. Сочинил, например, замечательный документ о том, что я ухожу из «Истока», но всю ответственность за дальнейшую работу оставляю за собой.

Кроме того, были состряпаны мои обращения в банк с просьбами о перечислении десяти, пятнадцати, двадцати миллионов на какие-то вымышленные счета… Эти фальшивки должны были подтвердить всем, что он, Павличенко, остался без денег, поскольку все деньги якобы забрал я.

Много таких бумаг Павличенко отдал Дидигову. Конечно, они подстегнули бандита снова искать пути, как меня достать.

Вот тогда я и узнал, что Дидигов теперь обратился к российским ворам. Мне сообщил об этом Глузман, мой приятель еще с кооперативных времен, владелец «Первого Европейского банка». Он был каким-то образом связан с этими ворами в Республике Коми, из которой, впрочем, вскорости бежал в Израиль, где загремел в тюрьму за похищение человека.

– Артем, тобой интересуются воры в законе! – сказал Глузман, позвонив мне по телефону. – У меня есть один знакомый, давай проконсультируйся у него, во что это может вылиться.

И назвал мне телефон.

Я опять сделал непростительную ошибку и глупость, позвонив по этому телефону. Сначала ко мне пришел референт вора в законе. Очень симпатичный мальчик – блестяще воспитанный, создающий необходимое впечатление, с портфельчиком и при галстуке.

Он сказал:

– Конечно, мы вам организуем встречу, это очень важно!

С вором в законе я решил встречаться сам и Малику пока ничего не говорить. Это была очередная глупость. Но Глузману я почему-то доверял, хотя и не надо было этого делать. И вот явился этот человек – весь в цепях, крестах и наколках.

– Знаешь, кто я такой? – сказал он с порога.

– Ну, могу догадаться, – ответил я.

– Я – тот самый вор в законе, к которому обратились за помощью ингуши, чтобы выбить у тебя деньги. Давай поговорим обо всем и назначим разборку. И я тебе помогу. Слушай, а зачем ты связался с чеченцами? Что, мы бы сами тебя не поддержали?

– Это мои друзья…

– Нашел бы своих, русских! Разве им можно доверять!

Его фамилия была Пичугин, а кличка Пичуга. Как все воры в законе, он якобы был во всероссийском розыске и скрывался от преследования, но приехал, естественно, на БМВ, в окружении охраны и совершенно открыто.

Мы договорились встретиться, и только тогда я обо всем рассказал Малику.

Встречу назначили в клубе у Володи Семаго и сняли там специальный банкетный зал. Малик вызвал из Тольятти бригаду Шамада, подтянулись и ленинградцы, собрали своих чеченцев по Москве – и поехали на эту встречу.


* * *


Почти вся моя сознательная жизнь была чередой стрессов, и в конце концов психологическая реакция на них притупилась. Может, поэтому я выжил, когда у меня украли пять миллионов долларов, и когда объявили преступником мирового масштаба с розыском через Интерпол, и когда наезжала мафия и меня делили восемьдесят вооруженных людей…

Я помню ту разборку прекрасно. До начала стрельбы оставались какие-то минуты

– Мы воры в законе! – кричали они. – А вы кто такие?

– А мы бандиты! – орал Шамад. – Мы авторитетов не признаем.

И вдруг пригласили меня. Как это случилось, до сих пор не понимаю. Как только я вошел, мои чеченцы на меня набросились с вопросом:

– Это ты пригласил их для разбора или они сами наехали на тебя?

Говорю:

– Да, я встречался с этим человеком, он обещал помочь разобраться. А других я не приглашал, так как их не знаю и вижу в первый раз.

Сказав это, я не представлял себе реакцию: могло произойти все, что угодно. Но взрыва, к счастью, не произошло. Очевидно, я сказал правильно. Мне дали высказаться по существу. Все же это была российская воровская разборка. В результате постановили следующее: еще раз посетить Павличенко в Монако. И если выяснится, что Дидигов не был нашей «крышей», а вводит в заблуждение воров, он понесет за это заслуженную кару. А если «крыша» была и ей была обещана половина всех средств «Истока», наказаны будем мы.

Пичуга был арестован буквально через пару месяцев: сдал его, по-моему, сам Глузман, который после этого и скрывался в Израиле.

Референт Пичуги пару раз мне звонил и просил помощи: мол, как же так, такой хороший вор в законе, который вам так помог, сидит теперь в тюрьме за какие-то дела в Дагестане. А вы, дескать, депутат Госдумы – вмешайтесь, пожалуйста.

Дидигову чеченцы сказали в последний раз: все претензии к Артему мы берем на себя. Если они есть или появятся вновь, приходи к нам – будем разбираться тогда уже до конца…

На какое-то время Дидигов исчез. Но когда у него родился пятый ребенок, он позвонил и сообщил, что снова за меня берется… А вскоре Дидигов нашел еще одного бандита: лихого чеченца по имени Лом-Али, только что вышедшего из тюрьмы, и продал ему мой не существующий «долг». И вот этот Лом-Али позвонил мне в Лондон и говорит:

– Так, быстро присылай мне сто тысяч долларов на дорогу! Я сейчас приеду в Лондон с тобой разбираться! Ты не думай, что ты Дидигову должен – теперь ты мне должен! Я тебя точно достану.

Я ему говорю:

– Хочешь приехать, пожалуйста, но никаких ста тысяч на дорогу не получишь!

И перестал с ним соединяться. Периодически Лом-Али звонил то из России, то из Греции, а потом на какое-то время исчез, видимо, опять сел в тюрьму.

Дидигов, кажется, тоже наконец сел, но потом они оба вышли на свободу. После этого они взяли в привычку передавать меня разным авторитетам, которые периодически звонят и требуют миллионы.

Совсем недавно его люди приходили к Малику, и тот сказал:

– Мы уже вместе не работаем.

Малик готовился к участию в выборах президента Чечни. Теперь он общался с самим советником президента Путина господином Ястржембским. До меня ли теперь или до бандитов? Такова жизнь.

Боюсь ли я? Нет, не боюсь, действительно сильный иммунитет наконец-то выработался. Я нашел себе новую защиту и надеюсь, что она сработает в самый критический момент. Кроме того, я предпочитаю о плохом не задумываться. И так жизнь очень коротка.

Глава 2.

О бедном богатом замолвите слово

…Однажды Илья Медков заявляет мне:

– Знаете, Артем Михайлович, а я купил ИТАР-ТАСС! Они все у меня на зарплате. Я могу теперь сообщать всему миру любую информацию, и она будет официальной, как бы государственной… Давайте на этом заработаем!

– Как?! – удивился я.

– Ну, например, если передать что-нибудь ночью, у американцев ведь будет раннее утро. Никто в России за ночь не опровергнет переданное сообщение как неверное. Значит, в Америке целый день все будут на ушах стоять, прежде чем выяснят правду. Разве на этом нельзя заработать?

Сидя у меня в гостях в лондонской квартире, он спокойно попивал чай и закусывал сухариком.

– Давайте, например, передадим, что Ельцин умер, и власть в России снова перешла в руки коммунистов. Что в Америке после этого произойдет? Артем Михайлович, вы могли бы это просчитать? Что будет с ценами на американской бирже в этот день? Или можно что-нибудь более изысканное сделать: сообщить, что кубинские ядерные боеголовки на советских ракетах, о которых столько лет молчали секретные службы СССР, остались без технического обслуживания. А Фидель Кастро обратился за помощью к российскому правительству – он боится, что система наведения сработает автоматически и приведет к их непроизвольному запуску в сторону Америки. Как вы думаете, насколько упадут акции компаний по недвижимости во Флориде? Можно ведь их скупить, а потом продать? Зато акции американских военных корпораций, наверное, вырастут в цене, а когда все выяснится, сразу упадут обратно!

Я говорю:

– Илья, по-моему, это чудовищно! И уж точно незаконно…

– Незаконно где: в России или в Америке? У нас чего только не пишут сейчас. В России свобода слова, Артем Михайлович, и никто ничего при этом не нарушает. А вы что, предлагаете мне законы Америки соблюдать? Вот еще! Пусть американцы об этом беспокоятся!

Шел 1992 год. Илья Медков говорил очень убедительно для своих неполных двадцати шести лет. До сих пор я уверен, что российская земля породила только двух предпринимателей такого масштаба: одного реального – Илью Медкова, а другого литературного – Остапа Бендера…

Вскоре я побывал в Нью-Йорке, где встретился со знакомыми брокерами. Решил ради интереса поведать им идею Медкова. Меня выслушали с округлившимися от страха глазами и говорят:

– Да за это двадцать лет тюрьмы дают – и нам, брокерам, в том числе! Давайте считать, что нашего разговора не было…

А Илюша – я почти уверен, что это был именно он, – вскоре провел совершенно потрясающую комбинацию. ИТАР-ТАСС вдруг сообщил, что в Ленинградской области на атомной электростанции произошла утечка ядерного топлива. Разумеется, это сообщение тут же повторили все информационные агентства. Мир, напуганный Чернобылем, буквально закипел – такой информационной волны в прессе давно не видели. Несмотря на опровержения, скандал продолжался в течение почти двух недель. Нанятые Илюшей брокеры скупали акции ведущих скандинавских компаний, которые чудовищно упали в цене…

Я сам, кстати, в тот момент не сообразил, что это мог быть сюрприз от Медкова. Но когда ко мне обратился один из лондонских предпринимателей, у которого в Швеции был очень крупный бизнес, я моментально связался со своим приятелем в Ленинграде, очень известным человеком. Тот поехал на электростанцию и встретился с неспавшим несколько ночей директором.

– Да у нас все нормально! – кричал директор. – Поверьте, ничего не было! Мы тоже слышали сообщение ТАСС, но это полная чушь, ничего не произошло! Кто это делает? Зачем? Меня буквально завалили запросами, телефоны не унимаются! Минатом в панике, едут сразу несколько проверок, в том числе и международных!

За эту консультацию я получил тридцать тысяч долларов. Сколько заработал Илюша? Не в этом дело. В России наступил дикий капитализм со всеми его криминальными последствиями.

Илью Медкова, которого я любил, как сына, и перед талантом которого преклонялся, убили в 1993 году. Киллер стрелял из вентиляционного окошка с пятого этажа дома, расположенного напротив входа в офис Медкова, под углом в тридцать градусов. Три выстрела были произведены за десять секунд: две пули попали в печень и живот, одна – в голову. Звуков выстрелов никто не слышал, поскольку стреляли с глушителем. Киллер бросил винтовку на лестничной площадке, спокойно вышел из подъезда и уехал.

А сопровождавшим показалось, что Илюша просто споткнулся на ступеньке офиса и упал перед открытой дверью своего бронированного «Мерседеса»…


* * *


Помню, как начиналось наше с ним знакомство. В Австрии я встретился с одним российским предпринимателем, его сопровождал неизвестный мне человек. Это было в самом начале 1992 года: мое имя тогда гремело, меня узнавали на улицах, а я, честно сказать, очень избегал встреч с соотечественниками.

И вот этот незнакомец говорит:

– Мой сын крупный бизнесмен, хотя ему всего двадцать пять лет, и он очень хочет с вами встретиться. Вы, конечно, его забыли – он работал у Володи Яковлева в «Факте», когда тот был частью вашего кооператива «Техника», еще до того, как вы с Володей Яковлевым открыли газету «Коммерсантъ» …

Я говорю:

– Пожалуйста, пусть приезжает в Лондон, я в Россию не могу вернуться пока…

А сам думаю: что мне от этого пацана? Тоже мне, бизнесмен нашелся в двадцать пять лет!

И вот появился Илюша Медков. Выглядел он безумно смешно: пиджак на нем сидел, словно был на два размера больше или застегнут не на ту пуговицу, длинные волосы, как копна слежавшегося сена, почти прикрывали узкое бледное лицо. Речь у Илюши была тихая и местами даже невнятная… Но я сразу почувствовал, что это неординарный человек, и влюбился в него с первой же минуты разговора.

– Знаете, Артем Михайлович, у меня работают сорок бывших членов ЦК КПСС! – сообщил Медков. А было это в 1992 году, после разгона КПСС Ельциным и исчезновения СССР.

– Ну да! Кто же они?

– Полозков, Гидаспов, Купцов, – стал перечислять Илья, – все это мои работники, я им плачу зарплату!

– Да что ты! Зачем?

– Ну, как же! – объясняет он. – Это же простая психология! Например, мне нужен металл с Магнитогорского металлургического комбината, а у меня в штате как раз есть бывший первый секретарь обкома Магнитогорской области. Я ему говорю: мне необходимо познакомиться с директором металлургического завода. Тот звонит директору: так, чтобы завтра к десяти утра со всеми бумагами был у меня в Москве по такому-то адресу! Есть человек, который хочет с тобой поговорить. Вопросы есть? Нет? Давай мигом… И на следующий день директор завода вместе со всей своей свитой сидит у меня в кабинете и подписывает все нужные документы, искоса поглядывая на своего бывшего шефа… Генная память срабатывает! Понимаете?

Илюша умел потрясающе построить бизнес на грани фола. Вскоре он начал ворочать миллионами, у него появился сначала «Прагма-банк», потом «Диам-банк», название которого расшифровывалось как «Дело Ильи Алексеевича Медкова». А потом – торговые дома, нефтяные и другие экспортные компании, агентства масс-медиа, гигантские промышленные предприятия…

Не забывайте, все это было у него уже в 1992 году, когда о приватизации еще только думали Чубайс и остальные! Когда я помог Илюше открыть его первый счет в Англии, он тут же не глядя положил туда восемнадцать миллионов долларов. Заодно он переманил к себе на работу представителя России в Европейском банке реконструкции и развития, предложив ему трехкратный по сравнению с прошлым оклад.

Было сразу ясно, что этот мальчик не моего масштаба. Я к тому времени второй год был в эмиграции – и тут окончательно понял, что в России происходят какие-то невероятные изменения. Кооперативы, например, канули в вечность, зато появилась бурно растущая и расцветающая будущая олигархия…


* * *


Деньги Илюша зарабатывал на всем. Он стал торговать редкоземельными металлами, получая невероятную прибыль. У него были фактически приватизированные заводы в городе Лермонтове на Кавказе и в Казахстане, где производились редкоземельные металлы. И он первым придумал этот фантастический бизнес.

Сама процедура вывоза и торговли была необыкновенно проста. Илюша брал чемодан с редкоземельным металлом, садился в свой самолет и вылетал во Франкфурт. Российская таможня на такую мелочь, как чемодан с небольшим количеством металлического порошка, практически не реагировала. Все оформлялось, как образцы для анализа.

Там он шел в таможню и говорил:

– У меня в чемодане несколько килограммов редкоземельных металлов, дайте мне декларацию, я хочу ее заполнить…

И таможня все подписывала – никто не интересовался, по какому контракту он везет иридий, галлий, осмий, цезий, откуда он все это взял. Он же честно все декларировал, никакой контрабанды не было.

Средняя сделка заключалась на пятнадцать-двадцать миллионов долларов, и рентабельность была огромной. Я тоже опосредованно участвовал в этом бизнесе, находя для Ильи клиентов, и мы очень успешно продавали редкозем.

Правда, потом рынок очень быстро насытился – ведь счет здесь шел на граммы. Редкоземельные металлы повезли все кому не лень. Ходили слухи, что даже Бурбулис, стоявший тогда у руля власти, занимался торговлей «красной ртутью», хотя никто толком и не знал, что это за химическое соединение…

Помню, как в ходе переговоров потенциальные покупатели говорили мне: ну хорошо, мы у вас возьмем стронций дешевле, чем обычно, и откажемся от поставщика, который нам двадцать лет продает этот металл. На следующий год мы вас не увидим: вас либо посадят, либо застрелят. А наш бывший поставщик будет потерян!

Это было основной сложностью, поскольку гарантировать поставку через год мы действительно не могли – никто не знал, что будет в России даже на следующий день. А потом редкоземельные металлы уже перестали быть редкостью: российские поставки буквально завалили весь мир…


* * *


Как-то Илюша приезжает ко мне и спрашивает: – Артем Михайлович, вы можете класть наличную валюту в банк? Только мне нужно очень много, например сто миллионов долларов в день наличными! Буду их на самолете привозить, я тут недавно самолет специальный прикупил…

– Илюша, – отвечаю ему, – такой объем наличности можно сдавать, ну, может быть, в Монако, и то не каждый день! В нормальной западной стране тебя немедленно арестуют. Но откуда у тебя столько денег?

– Понимаете, Артем Михайлович, сейчас происходит очень большая афера… Но вы не подумайте плохого, я в ней лично не замешан! Просто государство фактически ограбило половину населения вместе со всеми иностранцами в России. А мне на этом предложили делать свой маленький бизнес. За то, что я перевезу сто миллионов и положу их в иностранный банк, мне платят процент. Ну и почему мне за это не взяться, когда груз официальный, отправляемый Госбанком России? Я уже много перевез в Прибалтику, Польшу, Венгрию. Но люди хотят понадежнее, в западные страны…

Я не верил своим ушам, хотя поводов сомневаться в его словах у меня никогда не было.

– Вы наверняка слышали, что несколько месяцев назад Внешэкономбанк объявил себя банкротом, – продолжал Илюша. – А на самом деле там на счету оставалось восемь миллиардов долларов. Так вот, клиентам банка предлагается – неофициально, разумеется! – заплатить, чтобы вытащить оттуда часть своих денег, иначе они исчезнут совсем. Вы бы заплатили небольшой процент, чтобы спасти свой вклад?

– Заплатил бы, – согласился я.

– Ну вот видите! Сначала это стоило десять процентов, потом двадцать, а сейчас уже доходит и до тридцати. Деятели из Внешэкономбанка наняли множество курьеров, таких, как я, с самолетами. Вот мы и возим наличность за границу, кладем ее в банк и получаем свои проценты.

Илюша задумался…

– Я понимаю, что делаю что-то неправильное, – сказал он после паузы. – Но ведь закон, если он есть, должен прежде всего соблюдаться самим государством! Если оно само просит меня делать то, чем я занимаюсь, значит, это государственное поручение! Я ведь понимаю, что эта деятельность согласована с Верховным Советом и наверняка с председателем Центробанка, а может быть, вообще с Клинтоном? Если я откажусь возить деньги, на этом просто заработает кто-то вместо меня. А я что же, дурак? Это же их не остановит! И вообще никто их не остановит, так как они и есть наше государство…

За несколько месяцев этой грандиозной аферы наличность из Внешэкономбанка была вывезена полностью. Мой приятель, представитель иностранной фирмы в Москве, возвратил свой небольшой вклад – расписался в получении миллиона долларов, а получил восемьсот тысяч. И очень был рад, что успел всего за двадцать процентов его разморозить…

В январе 1993 года, когда денег во Внешэкономбанке-»банкроте» действительно не осталось, а на заграничных счетах аферистов осело около двух с половиной миллиардов долларов, была проведена новая комбинация. Вдруг ни с того ни с сего доллар стал бешено падать в цене по отношению к рублю! Сначала за него давали 200 рублей, потом 150, потом 100, 90, 80… Люди бросились в обменные пункты и банки сдавать наличность, стояли ночами в очередях, чтобы спасти свои сбережения и обменять доллары на рубли.

А Центробанк продолжал играть на понижение – ведь никакой валютной торговли еще не было, и он просто устанавливал государственный обменный курс. Эти доллары пополняли кассу несуществующего Внешэкономбанка – единственного, кто имел тогда право на операции с валютой. После чего курьеры грузили мешки в свои самолеты и увозили доллары за границу…

Тогда противостояние Ельцина с Хасбулатовым и Руцким входило в решающую фазу. Центробанк вместе с Внешэкономбанком находился в подчинении Верховного Совета. Поэтому, скорее всего, эти деньги так и уплывали мимо Ельцина и его окружения – вплоть до осеннего расстрела Верховного Совета и ареста Хасбулатова с Руцким. Возможно, все это было не так уж просто и я ошибаюсь в отдельных деталях. Но это мое личное видение того процесса, а в своих мемуарах господа непосредственные участники вряд ли когда-нибудь напишут правду.


* * *


Конечно, Илюша был знаковой фигурой – уже только по его деятельности я мог представить направленность и размах того, что происходило в России.

Илюша был прав: с точки зрения нашего законодательства очень многое он делал вполне легально. Уже в конце 1991 года, после победы над несостоявшимся путчем, теневое лобби пробило несколько очень важных постановлений правительства. Например, тем, кто брал в аренду государственный завод, обеспечивал поставку сырья и зарплату рабочим, разрешили забирать продукцию и делать с ней все, что угодно. Продавать, в том числе и на Запад, как свою собственность.

Тысячи заводов были тут же расхватаны криминальными авторитетами, теневиками и прочими предприимчивыми людьми. На них поставляли купленное за бесценок сырье, дешево производили продукцию (алюминий, медь, нефтепродукты и т.д.) и продавали ее за рубеж по мировым ценам, действуя при этом строго по закону.

Например, купив нефть в Тюмени и обеспечив ее доставку на нефтеперерабатывающий завод, а также заработную плату рабочим, стоимость переработки нефти и электроэнергию, можно было спокойно экспортировать нефтепродукты на Запад. При этом затраты были в десять раз меньше стоимости продаваемой продукции!

И Илюша тоже платил на своих заводах за сырье, за материалы, за электричество и рабочим. Конечно, и директорам подкидывал, и бывшим секретарям местных обкомов перепадало за консультации. И все было легально!

Благодаря этому, мягко говоря, странному закону началось дикое по масштабам расхищение государственной собственности. Правда, такое благоденствие длилось недолго. Через пару лет местная администрация – в основном бывшие коммунистические руководители – вместе с местными ворами в законе стала активно выживать чужаков и пришельцев, прибирая все к своим рукам. Приватизируя в первую очередь доходы предприятий, которые при этом оставались государственными.

Когда Илюша приезжал в Лондон, сначала он просто останавливался у меня – пятизвездочные люксы были уже потом. Мне было с ним интересно, и я открывал ему капиталистический мир, в котором сам уже успел немного адаптироваться. Он впитывал информацию, как песок воду, тут же перерабатывал ее и выдавал такие грандиозные проекты, уже привязанные к российской действительности, что у меня дух захватывало от масштабов и полета его фантазии!

Многие вещи были для него в новинку. Помню, повел я его как-то в казино, первый раз в его жизни. И Илюша спрашивает:

– А что тут нужно делать, Артем Михайлович?

– Берешь фишки и ставишь на цифры! – объясняю я. – Если ты угадал, тебе дадут в тридцать пять раз больше.

– Все понял! – сказал Медков. Взял огромный такой столбик фишек, штук тридцать по двадцать пять фунтов стерлингов каждая, и поставил на цифру 36…

Шарик полетел по кругу рулетки. Я только успел воскликнуть:

– Илюша, что же ты сделал?

И тут выпадает 36! Выплата составила двадцать шесть тысяч фунтов за один бросок!

– Как вы мне сказали, Артем Михайлович, так я и поступил, – обрадовался Медков…

Илюша очень любил девочек, но безумно их стеснялся. Внешне он был непривлекателен: худенький, волосатый, с большим носом… Как-то в Женеве я вытащил его в ночной бар «Максим», и к нам подсели проститутки, такие разбитные девахи с Украины. Илюша по-всякому пытался произвести на них впечатление. Все это выглядело очень наивно… Я говорю:

– Илья, ты хочешь кого-нибудь забрать в номер?

Он искренне поразился:

– Как это «забрать», увезти в гостиницу? Разве можно, они ведь такие красивые!

Но скоро, конечно, Илья изменился: оперился, стал ездить к Лисовскому как один из главных клиентов на его дискотеку в Олимпийский комплекс в Москве. Начал дарить женщинам машины, квартиры, бриллианты… Если девушка ему очень нравилась, он дарил ей за одну ночь машину и квартиру. Наверное, это была реакция на то, что он вдруг из некрасивого гадкого утенка превратился в человека, в которого все почему-то влюблялись с первого взгляда… Ведь продажная любовь часто воспринимается так же, как настоящая. Ее действительно бывает трудно отличить – особенно, если этого делать не хочется…

Одну из своих подруг, девятнадцатилетнюю красавицу Кристину, он поселил в Лондоне. Илюша увел эту девочку у Германа Стерлигова, она работала в «Алисе». Потом Кристину зарезали. Уже после смерти Медкова. У меня остались где-то ее фотографии, какая же она была красавица!


* * *


Если бы Илюша остался жив, он наверняка построил бы самую большую пирамиду в России – гораздо больше, чем Мавроди. Ведь строительство пирамид тоже было не запрещено в России, а Илюша чтил Уголовный кодекс не меньше, чем его литературный собрат. Он приезжал и говорил:

– Артем Михайлович, мне неинтересно уже быть миллионером! Я хочу стать первым легальным российским миллиардером! Придумайте, чем мне заняться, чтобы быстро заработать миллиард.

Я говорю:

– Еще не хватало мне для тебя придумывать!

– Ну, конечно, у меня тоже есть кое-какие мысли, скоро увидите…

Он не только блестяще генерировал идеи, но умел их уверенно и быстро осуществлять. Это был природный талант, ведь у Ильи не было высшего образования, в институте он так и не доучился на журналиста…

Медков собирался идти в политику и уже начал финансировать какие-то новые партии. Конечно, он стал бы крупным акционером на телевидении, купил бы несколько центральных газет. Но в то время в России все это было еще невозможно сделать. Ему не хватило нескольких лет… По уму он, мне кажется, абсолютно не уступал тому же Березовскому, но был при этом человеком другого плана – внутренне чистым. Может быть, из-за возраста. А может, сейчас мне так кажется, потому, что его уже давно нет… Но я не знаю ни одного человека, кого Медков обманул бы или подставил. Деньги он зарабатывал так, как позволяло ему законодательство или его отсутствие в России. Он не был по своей сути криминальным человеком.

Состояние Илюши исчислялось сотнями миллионов долларов. Он приобрел семикомнатную квартиру на Елисейских Полях в Париже и красный «Феррари», на котором обожал разъезжать по Булонскому лесу. У него была роскошная яхта на Средиземном море. Он покупал костюмы от Армани и Бриони, которые, впрочем, сидели на нем все так же нескладно…

Илюша стал одним из первых начинающих олигархов, и его ожидало громкое будущее – это был человек новой формации. Он действительно создал себя сам в отличие от многих нынешних олигархов, которых создала близость к продажной власти.

Я понимал, что Илюша – это моя защита и надежда в будущем. Мне так хотелось возвратиться обратно в Россию, но никто, кроме него, не готов был мне помочь.


* * *


Почему его убили и, как говорят в России, кто его заказал?

Илюша купил особняк на проспекте Мира и построил под землей огромный бункер, создав в Москве первую частную инкассаторскую службу. Ведь банки должны были куда-то сдавать наличные деньги, но при этом им очень часто не хотелось светить их перед Центробанком. И вот он соорудил такое подземное хранилище. Когда банкам нужна была наличность они звонили Медкову, и тут же от него приезжали фургоны с деньгами…

А тут начались чеченские авизо, придуманные, по моему глубокому убеждению, в тех же самых государственных финансовых структурах. Я не знаю авторов этого проекта, но если среди них и был чеченец, то только один – тот, что достиг тогда высшей власти в России среди людей этой национальности…

Банк Ильи, как и десятки других, на вполне законных основаниях включился в оборот чеченских авизо.

– Какая мне разница, как они называются в народе, – говорил Медков, – чеченские или мордовские? Для меня они просто авизовки, согласованные с Центральным банком, то есть государственный документ, под который я как банкир обязан выдавать деньги! Я их сам не печатаю, мне их предъявляют официальные клиенты банка!

И он выдавал деньги. И прокручивал миллиарды наличных рублей, строго соблюдая формуляры и постановления Центробанка России.

Совсем незадолго до убийства Ильи завершился уникальный судебный процесс. Иск частного «Диам-банка» Медкова к Центробанку России был удовлетворен! Главному банку страны предписывалось немедленно вернуть Медкову незаконно конфискованные три миллиарда рублей – они были изъяты для покрытия дыр, образовавшихся в Центробанке из-за чеченских авизо…

Илюша позвонил мне за несколько дней до своей смерти. Его голос звучал восторженно:

– Артем Михайлович, вы в свое время выиграли процесс «Кооператив „Техника“ против Минфина», – а я выиграл этот! Суд подтвердил, что в чеченских авизо виноват прежде всего сам Центробанк. Теперь Геращенко всем ограбленным частным банкам возвратит конфискованный капитал! Вы представляете, свершилось чудо, мы становимся цивилизацией! Я зарядил яхту в Италии, присоединяйтесь обязательно, мы так отдохнем!

Эх, Илюша! Был тобой создан опаснейший прецедент, неугодный государству, и им могли воспользоваться другие коммерческие банки. А это самое опасное в России, за это не прощают – по себе знаю! Много лет я сам был прецедентом, неугодным государственной машине, и поплатился за это – пока не жизнью, но своей судьбой…

И еще. Нельзя пытаться оставаться честным среди негодяев и преступников, да еще в среде, которую они контролируют. Белую ворону рано или поздно обязательно заклюют…

Но Илюша ничего не боялся, так как считал себя правым. Он не знал, что это ощущение уже само по себе опасно, поскольку притупляет бдительность. Только незадолго до убийства он стал носить бронежилет – и то по настоятельному совету службы безопасности. Но в тот день почему-то его не надел. Видимо, кому-то это стало известно, и немедленно оповестили киллера…


* * *


Еще один очень талантливый молодой человек в моей жизни – Герман Стерлигов, с которым я познакомился гораздо раньше, в 1990 году, при весьма неординарных обстоятельствах. Я еще жил в России и прогремел своим выступлением в телевизионной программе «Взгляд» о партвзносах в сумме девяносто тысяч рублей. Все называли меня первым легальным миллионером. Я был народным депутатом РСФСР, вице-президентом Союза кооператоров СССР – и вообще казался, наверное, для начинающих предпринимателей какой-то очень высокопоставленной и недоступной фигурой…

И вот однажды в моем офисе раздается звонок: некий Стерлигов, владелец частного сыскного агентства, сообщает, что случайно вышел на след людей, которые самым серьезным образом копают под мою компанию «Исток».

– Если вы найдете время со мной встретиться, я представлю документы, которые попали ко мне от этих людей, – сказал он.

Вот такой был загадочный звонок. Я договорился о встрече у метро «Новокузнецкая». Мы подъехали туда на машине. Я вышел, смотрю: стоит худенький мальчик, в очках, весь такой субтильный – Герману тогда было двадцать два года. И еще, кажется, трясется от страха…

И вдруг он мне протягивает выписки с банковских счетов «Истока»!

Я спрашиваю:

– Ты знаешь, кто под нас копает?

– Твердо пока ничего не знаю, – отвечает Герман, – хотя определенные догадки есть. И если вы наймете мое агентство, мы все для вас выясним.

– Хорошо, сколько вы хотите получать?

– Пять тысяч рублей… за всю работу!

– Нет проблем!

Я тогда ему сразу поверил. А как не поверить, если тебе показывают твои же банковские документы?!

Уже потом, через несколько лет в Лондоне, Герман признался мне, что все это был чистый блеф – он сам добыл эти документы специально, чтобы добиться встречи со мной. Причем сделал это самым простым способом. Герман просто приехал в Мосжилстройбанк и сказал: «Здравствуйте, я представитель „Истока“. Дайте мне последние выписки со счетов». И ему отдали…


* * *


Но тогда я был в полном неведении. Ребята Германа сразу же развили «бурную» деятельность. Проверяли мой кабинет какой-то аппаратурой, откопали под столом «жучки». (Разумеется, они сами их и подбросили!)

Я дал Герману несколько поручений, которые он очень хорошо выполнил. Мне тогда досаждал один журналист, и я хотел узнать о нем поподробнее. Вообще Герман приносил досье на любого человека, информацию о котором я заказывал.

Я был очень доволен, несмотря на то что мифические преследователи так и не обнаружились. И вдруг у Германа что-то случилось – компания прогорела, денег не стало. Он пришел ко мне и говорит:

– Артем Михайлович, я уезжаю за границу, вы не могли бы одолжить мне две с половиной тысячи долларов? Я приеду через месяц и деньги верну непременно!

Дал я ему деньги.

Герман исчез и вернулся только через полгода. Он рассказал совершенно невероятную историю, которая на этот раз оказалась правдой. Купив билет, он полетел в Доминиканскую Республику изучать возможности для бизнеса и в казино в первый же вечер проиграл все занятые у меня деньги. Тогда он решил добраться до Кубы на лодке, чтобы там обратиться в российское посольство и вернуться в Россию. Почему-то в Доминиканской Республике посольство России не действовало. Лодка оказалась недостаточно прочной, так как он позаимствовал ее за последние гроши у местного рыбака. Плывя по Карибскому морю, Герман попал в жуткий шторм, тонул и, чудом уцелев, попал на необитаемый остров.

Уже не помню, сколько времени он прожил на этом острове, потом какие-то случайные туристы забрали его, полуживого, и снова отвезли в Доминиканскую Республику. Там нашлась женщина, которая поверила ему на слово, одолжив денег на обратный билет. Герман, кстати, об этом не забыл: став миллионером, он еще раз слетал в Доминиканскую Республику и отблагодарил свою спасительницу сотней тысяч долларов.

Появившись в моем офисе после этих приключений, Герман заявил:

– Артем Михайлович, я пропадаю, я полный ноль, я с трудом добрался до России… У меня к вам просьб нету. Я появлюсь только тогда, когда смогу вернуть вам долг!

Мне это понравилось.

– Ладно, Герман, забудь, – говорю ему, – давай я тебе дам денег, создадим какую-нибудь структуру, начнешь работать…

Нет-нет, мне ничего от вас не нужно, я вернусь, только чтобы отдать долг!


* * *


И вот через три месяца, перед самой моей эмиграцией, он появляется и кладет деньги на стол. Я говорю:

– Хорошо, спасибо. Что дальше?

– А дальше, Артем Михайлович, я хочу учредить биржу!

– Ты хоть понимаешь, что это такое?

– Нет, совершенно не понимаю, но у меня интуиция! Если мы сейчас начнем биржу, то будем процветать!

Герман решил открыть биржу стройматериалов. Не знаю, насколько глубоким было его изучение рынка (если было вообще!), но он попал в десятку.

– У меня уже есть помещение, я договорился с транспортным агентством, мне дадут там несколько комнат, – сказал он. – И теперь дело уперлось в деньги. Помогите мне, Артем Михайлович!

– Герман, что значит «помогите»?

– Мне нужно два миллиона рублей!

– Почему именно два, а не три или не полтора?

– У меня все подсчитано. Я за месяц отдам!

Не то чтобы у меня не было двух миллионов, но мне хватало своих проблем, и никакая биржа меня не интересовала. Да и такие деньги считались очень солидной суммой.

Я говорю:

– Знаешь, Герман, я тебе денег не дам, но походатайствую за тебя перед каким-нибудь банком, который выдаст деньги под мою гарантию. Если ты их не вернешь, то подставишь меня перед банком.

Я позвонил Смоленскому в банк «Столичный». И, как ни странно, Саша очень обрадовался:

– У тебя есть человек, который хочет открыть биржу? Так это моя мечта! Я только и думаю о том, чтобы кто-то открыл биржу. Давай мне его немедленно сюда! Сколько ему нужно? Всего два миллиона?

Герман получил два миллиона и тут же полностью истратил их на телевизионную рекламу. Как ни странно, он оказался первопроходцем: до него никто не соображал, что все можно разрекламировать по телевидению, да так, что товар станет для граждан России просто необходимым. Эта была, пожалуй, одна из первых, если не первая, рекламная кампания на еще советском телевидении. За два миллиона рублей все каналы с упоением показывали зевающую собаку Германа по кличке Алиса. И биржа «Алиса» стала безумно популярной, хотя еще толком не открылась.

Герман начал продавать брокерские места. Сначала место стоило сорок тысяч. За первые две недели у него было уже сорок клиентов, и он вернул миллион шестьсот. Потом, к концу месяца, увидев, что поток огромный, он довел стоимость брокерского места до шестисот тысяч рублей, и все равно клиенты покупали, велись на зевающую собаку Алису и толпами прибывали на биржу…


* * *


Когда биржа заработала, Герман время от времени появлялся и говорил:

– Артем Михайлович, такой успех, вы даже не представляете! У меня уже полтора миллиона брокерское место стоит – и все равно пять-шесть претендентов в день. Это просто фантастика!

– А что тебе приходится делать?

– Да я на бирже ничего вообще не делаю! Пришел продавец, который купил у меня брокерское место, пришел покупатель. Они могли встретиться где угодно: в каком-нибудь баре, в ресторане, в туалете. Но они встретились у меня, и настолько счастливы, что продали или купили кирпич или цемент, что тут же пишут благодарности…

Как было принято в то время, Герман завел книгу отзывов. И очень гордился количеством благодарностей. «Алиса» появилась в тот момент, когда уже рухнула система Госснаба и Госплана, а ничего другого еще не было. Конечно, очень скоро биржа стала работать на все виды товаров и услуг, у нее появилось множество филиалов, но это уже было после моей эмиграции из России.

Успех «Алисы» вызвал появление десятков, а следом и сотен новых бирж. Но как эта волна поднялась, так и рухнула. Ведь после двух-трех сделок необходимость в посреднике отпадала сама по себе: люди начинали торговать напрямую…

У Германа появился роскошный офис на Wall Street в Нью-Йорке. Я помню, как мы там встречались с выходцем из России, вице-президентом банка «Морган Стэнли». Он предложил купить «Алису» за астрономическую сумму – за пятнадцать миллионов долларов. У его банка был заказчик, который хотел купить по-настоящему раскрученную российскую компанию. И, кроме «Алисы», они ничего «на российском рынке» не нашли. Однако переговоры кончились очень быстро.

– Продать «Алису»? – удивился Герман. – Но ведь это имя соей собаки! Я никогда не продам имя моей собаки! Ни за какие деньги!

А через полгода «Алиса» рухнула, и Герман был разорен. Биржи в России стали убыточными и потеряли всякий спрос. Кстати, тот представитель банка, ставший после этой встречи моим приятелем, постоянно мне твердил: господи, сколько же в России можно сделать денег! Надо ехать! Надо срочно ехать!

– Ну езжай, что тебя удерживает? – говорил я.

Да понимаешь, Артем, я тебе по секрету скажу: у меня зарплата 750 тысяч долларов в год. Машина, страховки, моргедж в банке не оплачен, семья… Как я уеду? Я никак риск рассчитать не могу. Если бы я хоть ваш риск рассчитал…

– Еще чего! Этого в России никто и никогда сделать не сможет!

Тем не менее уже через год он был в России. Продал дом в Коннектикуте, переселился в Москву, занялся ГКО… Денег заработал огромное количество и до сих пор назад не собирается. Он высочайшего класса специалист по ценным бумагам, выпускник того знаменитого финансового американского университета в Пенсильвании – Warthon School, аспирантуру которого позднее окончил и я.


* * *


А Герман чувствовал себя королем. Императором! Показательна одна история. Однажды новогодне-рождественский оргкомитет по проведению президентской елки пригласил братьев Стерлиговых в числе других самых преуспевающих бизнесменов принять участие в празднике в качестве спонсора. Входной билет для спонсора стоил пять тысяч долларов, или пятьсот тысяч рублей. В приглашении указывалось, что присутствие президента Ельцина и первых лиц государства обеспечат спонсору хорошую рекламу, которая стоит этих денег.

Стерлигов откликнулся немедленно. «В ответ на ваше предложение принять участие в рождественской президентской елке и перечислить 500 тысяч рублей, чтобы появляться на экранах в обществе господина Ельцина, братья Стерлиговы доводят до сведения оргкомитета, что принимают приглашение при соблюдении двух условий. Первое: в ходе трансляции по ТВ Ельцин обязуется находиться в их обществе не более одной минуты. Второе: за участие в вечере и повышение тем самым рейтинга российского президента братья Стерлиговы ожидают получить по пятьсот миллионов рублей каждый».

Вскоре Герман стал выпускать свою газету, зарегистрировал гимн компании «Алиса» и всерьез думал выпустить ордена и медали для награждения отличившихся сотрудников. Он стал называть «Алису» страной, а ее работников – жителями.


Пока Герман раскручивал свою биржу, я занимался созданием «Трансаэро» – первой в России независимой авиакомпании. Однажды ко мне пришли двое молодых ребят: Саша Плешаков, а другой Гриша Гуртовой.

Ребята оказались достаточно подкованными в своей области – окончили МАИ, работали в авиации, знали это хозяйство изнутри… И вот они говорят:

– Артем Михайлович, есть великолепный бизнес! Давайте создадим частную авиационную компанию, чтобы у «Аэрофлота» появился конкурент!

Как оказалось, Саша был сыном знаменитой женщины – генерала авиации Анодиной. Она тогда руководила закрытым авиационным институтом и, будучи в бальзаковском возрасте, была просто красавицей и очень обаятельной женщиной.

Когда я рассказал об этой идее премьер-министру России Ивану Силаеву, тот очень обрадовался. Авиация была его детищем, неразделенной вечной любовью. И кроме того, оказалось, что он дружил с Анодиной, возможно, пытался за ней ухаживать. Поэтому новому министру транспорта России Ефимову было дано немедленное поручение: поддержать депутата Артема Тарасова в создании первой независимой в России авиакомпании.

Ребят для начала нужно было где-то разместить. Я позвонил Герману, и он сразу согласился выделить для «Трансаэро» кусочек офиса «Алисы». Правда, они там задержались ненадолго.

Привыкнуть к обстановке, в которой работали сотрудники «Алисы», и в самом деле было непросто: Герман буквально за считанные месяцы превратился в жестокого диктатора. Одним из его любимых развлечений стало ходить по офису в бронежилете и стрелять в потолок из пистолета. Весь потолок и даже двери его кабинета были изрешечены пулями.

Уже намного позже, в Лондоне, я свел Германа с Илюшей Медковым, и они, как ни странно, сошлись характерами, хотя были абсолютно разными людьми.

Герман, конечно, был потенциальным аферистом и все больше заболевал деньгами и властью. Думаю, он, как и многие российские бизнесмены, мог бы спокойно заказать киллеру своего конкурента. Медков такого не смог бы сделать никогда!

Тем не менее они вместе проводили время и развлекались: например, устраивали для своих охранников бои без правил, а сами делали ставки. В зависимости от того, кто победил, мне звонил то Илюша, то Герман и гордо сообщал о результате боев.

Брокеры в «Алисе» также не отличались примерным поведением. Во время их очередной разборки – сначала с мордобоем, а потом со стрельбой – Плешаков вместе с пожитками компании «Трансаэро» просто сбежал оттуда. И мне пришлось снова их пристраивать, теперь уже в особняке Союза кооператоров СССР, где я работал вице-президентом.

Первый бизнес для компании «Трансаэро» я организовал через свои связи в Нью-Йорке. Мне удалось встретиться там в Центре Еврейской общины с ее Главой. Мы договорились начать первые прямые полеты по маршруту Москва – Тель-Авив для новой компании «Трансаэро». Для этого все нашлось: и первый «боинг», и деньги. Нью-Йоркский центр стал платить по четыреста долларов компании «Трансаэро» за каждого еврейского эмигранта, вылетевшего в Израиль на нашем самолете. Это было по тем временам потрясающе выгодным бизнесом. «Аэрофлот» не летал в Израиль по политическим соображениям, в связи с поддержкой СССР арабских стран. Переселенцам из СССР приходилось лететь через Будапешт венгерскими авиалиниями, что было намного дольше и тяжелее.

Кстати, в то время ко мне часто приходили поговорить о бизнесе двое молодых ребят, которые тоже были народными депутатами: Боря Немцов и Кирсан Илюмжинов. Чтобы поддержать Немцова материально, я пристроил его в «Трансаэро», но работать там он так и не стал. А с Кирсаном моя жизнь тесно переплелась в будущем, но об этом надо рассказывать отдельно…

Когда я уехал из России, у меня оставалось 75 процентов акций «Трансаэро». Чтобы избавиться от меня как от опасного акционера, компанию «Трансаэро» просто перерегистрировали под тем же названием, но уже без меня. А в 1995 году, когда я вернулся обратно в Россию, меня даже не пригласили на пятилетие «Трансаэро». Счастливого полета вам, ребята…


* * *


Уже год я жил в Лондоне. За 1992 год мою английскую фирму «Кенмор сервис» посетили 142 визитера из России. То есть каждый второй-третий день приезжал новый человек, чтобы что-то обсудить: продажу леса, нефти, открытие счета в иностранном банке, поиск партнера…

Денег за консультации я ни у кого не брал, фирма работала как богадельня. Это была, конечно, глупость, но тогда я был искренне убежден, что просто должен всем помогать. Меня не покидало чувство причастности к тем переменам, которые происходили в России…

Очень быстро распространился слух, что я жив и здоров, процветаю, консультирую, помогаю и не беру за это денег. Вот ко мне все и повалили!

Так в моем лондонском офисе появился Хамид Садеков, просто потрясающий парень, булгарин по национальности есть такие волжские племена, близкие к татарам. Очень практичные, между прочим, люди. Уже потом, когда я вернулся в Россию и работал в Думе, я как-то побывал у Хамида в гостях, в его родном булгарском селе Рябушкино Нижегородской области. Село процветало, поскольку предприимчивые жители организовали у себя бойню: скупали в соседних деревнях весь живой скот, резали его, продавали мясо и получали с этого огромные деньги. Вот и породило это зажиточное село великого предпринимателя Хамида Садекова.

Мы познакомились давно, еще в 1988 году, когда Хамид приехал в мой кооператив «Техника» с очень нестандартной идеей. Он с друзьями изобрел, видите ли, новую швейную машинку! Я не стал вдаваться в подробности, но, внимательно посмотрев на ясное, улыбающееся лицо Хамида, выдал ему двадцать тысяч рублей. Через два месяца он привез готовую работающую швейную машинку совершенно новой технологии – она, по-моему, остается уникальной до сих пор.

Вообще швейная машинка – очень серьезный агрегат, там около ста пятидесяти мелких деталей, масса сложных механизмов. А в модели Хамида их было в два раза меньше, зато по возможностям машинка на порядок опережала все существующие в мире!

Демонстрируя свое изобретение, Хамид сидел и вышивал прямо в кабинете. Потом мы сделали еще шесть опытных образцов машинок и решили послать его в Китай – для поиска партнеров и налаживания выпуска продукции. Хамид поехал, нашел там завод швейных машинок, показывал свою модель восхищенным китайцам, не говоря при этом ни по-китайски, ни по-английски! Соответствующий договор был составлен и подписан. Сначала о простой сборке китайских машинок на Подольском заводе, а потом об обратном – о сборке машинки Хамида в Китае. Как ему это удалось, до сих пор не понимаю.

С русским языком у него тоже было очень неважно. Тем не менее однажды Хамид блестяще выступил в Кремле, когда я взял его с собой на президиум Совета Министров СССР. Он рассказывал о своей машинке очень эмоционально, постоянно жестикулируя, улыбаясь, сбиваясь и начиная снова…

А потом сам Величко, министр тяжелого машиностроения СССР, отвел Хамида и говорит:

– Чего ты там рассказывал, я ничего не понял! А ну-ка покажи чертежи. – И когда посмотрел чертежи, то пришел в полный восторг и говорит: – Будем производить! Вот это да! Это же то, что мы ищем для своих заводов, переводя их с оборонки на производство товаров народного потребления!

Хамид стал близким другом Величко. А кончилось все тем, что позже, через пять лет, Хамид открыл свой банк и поставил безработного бывшего министра тяжелого машиностроения СССР председателем совета директоров!

Вообще Хамид был потрясающе коммуникабельным человеком. Выглядел он очень выразительно: огромные белые зубы, пышные усы и самое главное – обворожительная улыбка, которая никогда не сходила с его лица.

Ему удавалось расположить к себе незнакомых людей с невероятной быстротой. К примеру, я познакомил его с Немцовым, когда Боря уже был губернатором Нижегородской области, и ровно через неделю Хамид уже стал его близким другом…

Говоря по-русски с ошибками и ужасным акцентом и часто невнятно излагая элементарные мысли, Хамид постоянно где-то выступал, читал лекции и писал кандидатскую диссертацию по машиностроению, которую в итоге так и не защитил.


* * *


И вот мы встретились снова – в Лондоне. Хамид уже заработал огромные деньги, стал заместителем директора и акционером общества «Роснефтегаз», продавал на экспорт нефть, перерабатывал нефтепродукты, получая десятки миллионов долларов в месяц.

Вокруг этого бизнеса тогда был страшный бум. Еще бы! В России тонна нефти стоила 20 долларов, а на внешнем рынке – 110-120!

Мы открыли номерной счет для его фирмы в «Шродерс банке», одном из пяти крупнейших инвестиционных банков мира. Эта процедура заняла буквально пять минут: поскольку банк инвестиционный, а счет номерной, не требовалось никакого разрешения, сработала только моя рекомендация.

Кстати, такие же счета я открывал и другим своим партнерам по бизнесу. Я стал их представителем, но единственное, что потребовали в «Шродерсе», чтобы рядом с подписью хозяина счета везде стояла и моя. В дальнейшем это обстоятельство спасло моим партнерам очень большие деньги… Разумеется, Хамид подружился с президентом банка за пять минут, и вскоре мы развернули бурную торговлю: продавали 200-300 тысяч тонн нефти в месяц по мировым ценам. Это были огромные деньги, и мы договорились, что я получаю от сделок по пять процентов комиссионных…


* * *


Лицензии на экспорт нефти выдавались в России легко, но уже, естественно, за взятки. Величина мздоимства быстро возрастала, и вскоре взятки достигли ужасающих размеров. Хамид выезжал в порты или на перерабатывающие заводы подписывать документы на очередную отгрузку с двумя чемоданами: один маленький – с вещами, а другой массивный – с наличной валютой.

Брали все: начиная от мелких чиновников и кончая крупным начальством. Выстраивалась нормальная российская пирамида, которая существовала в теневом бизнесе и в мое время, а сейчас бесстыдно вылезла на поверхность и легализовалась.

Бюрократы всех уровней вошли во вкус и с бешеной скоростью стали изобретать ограничения, которые бы делали их позицию в нефтяном и экспортном бизнесе очень «нужной», а значит, и денежной.

Подходит, например, в порт на погрузку танкер, и диспетчер решает, пропустить его вперед или поставить в хвост очереди. Значит, нужно дать взятку диспетчеру, иначе можно загорать дней пять-шесть и при этом платить за простой тысячи долларов штрафов в день.

А на танкере это никого не волнует – все убытки покрывает или покупатель, или продавец. Сама команда терпеливо ждет, когда судну разрешат причалить: капитан отдыхает, матросы ловят рыбу или дружно отправляются в кабак…

Да что там порт! Ведь труба, качающая нефть, проходит по семи-восьми регионам России. Местные руководители очень быстро поняли: кусок трубы, оказавшийся на их территории просто обязан приносить деньги им в карман. Поэтому, не согласовав прокачку нефти со всеми заинтересованными лицами в регионах, получить ее в порту было просто невозможно.

А на железной дороге есть такая потрясающая вещь, как узловая станция. И если вы не заплатили там кому следует, ваш товарный поезд загоняется в тупик: о нем просто забывают, а вы даже не знаете, на какой именно станции это произошло. Поэтому свою цистерну, вагон или весь состав всегда сопровождали люди с портфелями денег.

И вот наконец вы добирались до таможни. Там тоже свои правила: ведь таможенную декларацию можно оформить за двадцать минут, можно за день, а можно и за десять дней не оформить. При этом всегда легко к чему-нибудь придраться: ах, у вас на справке печать неясная…

Пока везут из Тюмени справку с более ясной печатью, улетучится не одна пачка денег…

Со взятками никто не боролся. К примеру, за пятьдесят тысяч долларов можно было устроить встречу с Черномырдиным, мне самому тогда это предлагали посредники. С любым человеком можно было встретиться, любой вопрос решить за взятку под столом или прямо на столе.

Кстати, мы с Галиной Старовойтовой в тот момент серьезно думали о создании в России официальной лоббистской фирмы. А почему бы нет? Я предложил ей в качестве примера английскую компанию, которая приглашала на работу бывших политиков со всего мира официальными консультантами. Например, в той компании работали Маргарет Тэтчер, многие члены английского парламента, которых не переизбрали, бывшие члены Европарламента и экс-президент Франции Миттеран.

Фирма вполне легально предлагала решить любые вопросы в европейских парламентах, а также организовать встречи со всеми лидерами ведущих стран. Конечно, они платили налоги, а с дополнительных доходов стимулировали своих работников, создавая избирательные фонды для финансирования их собственных будущих избирательных кампаний.

При такой системе сама собой отпадала необходимость во взятках фирма была очень заинтересована в открытии своего отделения в России, а мы с Галиной Старовойтовой очень подходили для этой работы, как бывшие депутаты…


* * *


Бизнес с Хамидом был успешен, поскольку его деятельность в качестве посредника была такой же необходимой, как в свое время работа биржи «Алиса». И точно так же скоро эта необходимость сошла на нет. Когда директора предприятий и иностранные покупатели поняли, что гораздо выгоднее договариваться напрямую, в Лондон хлынули тучи нефтяников и промысловиков из далеких российских провинций.

Эти люди впервые оказывались за границей, а их еще усиленно обрабатывали фирмачи и наши бывшие экспортеры, приватизировавшие государственные внешторги и оставшиеся за границей.

Роскошные яхты, рестораны, проститутки, ценные подарки… Планируя расходные части бюджетов, фирмы выделяли отдельной строкой суммы на обработку российских клиентов.

Нефтяники дико напивались во всех ресторанах, куда их водили. Они требовали еще, и еще, и еще. А ну-ка вискаря давай! Ой, говно какое! А давай все, что у них тут крепкого есть, – ром и джин вместе! Вот теперь хорошо!

Хотя наблюдать все это было ужасно, но требования приходилось выполнять, иначе нефтяники не продали бы нефть Хамиду, он не отгрузил бы ее на Запад и мы ничего бы не получили.

А потом нефтяники выходили из ресторана и благополучно мочились – прямо на улице Пикадилли, на уголок дома, принадлежащего герцогу Вестминстерскому. Подумаешь, Лондон, «Грин Парк», чем тебе не тайга?

Тем временем в России полным ходом шла гайдаровская реформа, и вместе со всеми товарами дорожала и сама нефть, и ее транспортировка. Цены рванули со страшной скоростью: сегодня тонна нефти в стране стоит 20 долларов – завтра уже 25, потом 45, потом 65… И все равно этот бизнес оставался выгодным в 1993 году.


* * *


Хамид так любил свою родную деревню Рябушкино в Нижегородской области, что, разбогатев, решил сделать землякам подарок: провести частный газопровод. Вызвал специалистов из Швеции, и они за 17 миллионов долларов построили отличный газопровод! Врубились в магистраль и протащили трубопровод аж на десять километров в сторону деревни. Мало того, Хамид провел ответвления ко всем домам, да еще каждой семье подарил по газовой печке иностранного производства!

После чего он отправился «дружить» в «Газпром» и попутно договариваться о поставках газа в село. Но там, наверное, первый раз в его жизни случился облом. Хамиду вежливо, но твердо объяснили, что газ приватизировать нельзя.

– Но я же построил газопровод! – возмущался Хамид.

– Сами построили – сами и ликвидируйте, – посоветовали Хамиду.

Видя, что с покупкой газа ничего не получится, Хамид предложил свой газопровод просто подарить «Газпрому». Но и это было решительно отвергнуто.

– Вы с ума сошли! – возмутились чиновники. – С чего это мы должны его брать в подарок, а потом обслуживать? У нас по плану газификация села Рябушкино на 2010 год!

Хамид был очень расстроен. Потом он все-таки что-то придумал, заплатив местным газовщикам, и газ немножко просачивался на первые два дома, а все остальные ждали… Интересно, что сейчас происходит в Рябушкине: дали газ или так и стоит построенный Хамидом газопровод, как памятник бездушию монополиста «Газпрома»? Не знаю…

Зато я знаю о другом памятнике: его построили в память Хамида Садекова, расстрелянного наемными убийцами в 1996 году.

Известие об убийстве друга потрясает бесконечно. Всегда невозможно в это поверить, злоба от бессилия надолго сжимает сердце. Как после такого надеяться, что Россия вырвется из петли, в которую ее загнали нерадивые люди, захватившие власть и ее огромные богатства? Это неправда, когда все беды сваливают на время, на строй, на еще что-то абстрактное, В том, что стало с Россией, виноваты конкретные люди, многих из которых я знаю лично. Они по какому-то недоразумению попали во власть, не обладая ни умом, ни знаниями, ни опытом. Но главное, у них напрочь отсутствовали милосердие и сочувствие к своему многострадальному народу. Какое-то зловещее везение и жажда наживы полностью определяют их сущность.

Хамид был расстрелян в упор из автомата на Николиной Горе, в сорока метрах от дачи Ельцина. Он сам сидел за рулем и никогда не ездил с охраной. Его машину остановили, перегородив шоссе другой иномаркой, и выпустили обойму, тридцать патронов из автомата АКМ. Все было профессионально: другие сидевшие в машине даже не пострадали.

Я был во второй эмиграции и не мог приехать на его похороны. Но почему-то так получилось, что только я один, не считая родственников Хамида, дал немного денег на строительство мечети. Куда же делись его партнеры по бизнесу? Турецкие строители соорудили в Рябушкине миниатюрный Софийский собор в честь убиенного Хамида. И все жители оплакивали его, ведь он был национальным героем маленького нижегородского села: олигарх, миллионер, который очень много делал людям добра и со всеми дружил.


* * *


Насколько я понимаю, Хамид за всю свою жизнь прочитал только одну книгу – про Остапа Бендера. Возможно, он и ее не читал, а просто посмотрел кинофильм, после чего решил слетать в Рио-де-Жанейро и пройтись там в белых парусиновых штанах. Однажды он мне говорит:

– Артем Михайлович, помогите купить иностранный паспорт, желательно бразильский!

– Зачем он тебе, Хамид?

– Хочу кое-куда съездить…

Я нашел одну фирму, которая продала ему гондурасское гражданство. И гондурасец из села Рябушкино Хамид отправился в Рио-де-Жанейро!

Обычно он путешествовал без всякого багажа, вез с собой огромные пачки денег – все карманы были набиты купюрами – и еще кучу золотых кредитных карточек! Хамид покупал все необходимое прямо на месте и назад уже возвращался с огромными тюками, наполненными самой роскошной одеждой, обувью… Несколько раз он покупал на месте дорогую машину а поездив на ней, просто кому-то ее дарил.

И вот безо всякого багажа, упакованный деньгами, Хамид прилетел из Лондона в Рио-де-Жанейро. А там ему на таможне говорят:

– Ваш паспорт для Бразилии не годится. Летите за визой к себе в Гондурас или в Буэнос-Айрес – туда вас пропустят. Поставите визу в Бразилию и тогда возвращайтесь. Понимаете?

Хамид на все это просто улыбался и воспринимал эти пожелания как приветствия встречающих. Но в конце концов ему ситуацию как-то объяснили. Вы помните, Хамид, кроме своего булгарского наречия и косноязычного русского, не говорил ни на одном языке мира. Хорошо, бразильские таможенники его не обыскали, а то бы повторилась история, описанная в «Золотом теленке».

Хамид решил лететь в Аргентину за визой в Бразилию, купил тут же билет до Буэнос-Айреса и полетел. Через некоторое время самолет совершил посадку в Сан-Пауло, в экономической столице Бразилии. А Хамид вообразил, что он уже в Буэнос-Айресе. Он вышел из самолета, каким-то чудом прошел таможню и стал искать в самом большом городе Бразилии Сан-Пауло с населением больше двадцати пяти миллионов человек гондурасское консульство в Аргентине!

Он проездил по улицам города, к великой радости местного таксиста, несколько часов и невероятно, но что-то связанное с Гондурасом все же отыскал. Зашел в офис и говорит:

– Вы тут у себя в Буэнос-Айресе можете мне поставить визу обратно в Бразилию?

Все бразильские работники были в полном шоке, когда до них дошло, что просит Хамид.

Но, разумеется, благодаря своей обворожительной улыбке Хамид в итоге подружился с главным бразильским бюрократом в офисе, его вновь отвезли в аэропорт, снова посадили на самолет до Буэнос-Айреса. По прилете в Аргентину он нашел российскую переводчицу, которая помогла ему купить вещи, получить визу и вернуться обратно в Рио-де-Жанейро! Но главные приключения ждали его впереди.


* * *


Прилетев в Рио-де-Жанейро, Хамид снял в самой шикарной гостинице «Меридиан» люкс с видом на океан и побежал купаться. При этом костюм, где лежали пачки денег, кредитные карточки и паспорт, остался на песке самого криминального в мире пляжа Копакабана. И вдруг он видит, что его одежду хватает какой-то мальчишка и несется с ней со всех ног.

Хамид выбрался из воды и помчался в черных семейных трусах за мальчиком по знаменитому пляжу. По дороге он споткнулся о камень и очень неудачно упал, поломав себе ребро, но тем не менее мальчика все равно догнал. И тут выскочили трое здоровых черных парней с ножами в руках…

Что сделал Хамид? Он мгновенно отнял ножи у двух нападавших, которые растерялись от неожиданной атаки. Третий буквально обезумел от такой наглости: какой-то иностранец, мокрый, в одних трусах, нахально отнимает ножи у его друзей! Когда они обычно нападали на иностранцев, те в панике оставляли и деньги и одежду, а сами уносили ноги. А тут какой-то обнаглевший тип. Сам напал на них.

Они спрашивают Хамида по-португальски:

– Ты кто?

– Я Россия, Раша, – отвечает Хамид.

– А-а, рашен мафия! А мы – бразилиан мафия! – обрадовались эти парни. В общем, через минуту Хамид уже с ними подружился.

Они отдали ему всю одежду, деньги и повели в ресторан выпить за знакомство. И он так понравился парням из бразильской мафии, что продолжалось это три дня подряд.

Но Хамид был настоящим бизнесменом. На третий день он приобрел с помощью мафиози за три тысячи долларов чистый, очень хорошего качества изумруд. В Лондоне немедленно продал его антиквару за двенадцать тысяч фунтов и при этом оправдал свою поездку: все покупки, консультации у врачей частного госпиталя по поводу сломанного ребра и даже остался в большой прибыли, а главное – повидал Рио-де-Жанейро!


* * *


А потом к Хамиду прилетела переводчица из Буэнос-Айреса, влюбившаяся в него, когда он ставил визу в гондурасском консульстве. Хамид очень удивлялся: я же ей ничего не обещал, и ничего особенного у меня с ней не было, куда я ее теперь дену…

Конечно, он поселил переводчицу в «Метрополе», возил ее по Москве и оплатил дорогу в оба конца.

У Хамида была жена, дети. И возлюбленная, которой он очень гордился. Потому что для простого парня из села Рябушкино иметь в любовницах телезвезду – это просто фантастика!

Хамид ее очень любил и все время что-то покупал, дарил безумные подарки. В Лондоне, заходя в магазин, он обычно внимательно смотрел по сторонам, а потом хватал за руку какую-нибудь женщину и говорил:

– Переведи, пожалуйста, Артем! Пусть она со мной ходит по этажам! Я вижу, это тот размер, что у моей любимой! Пусть она все на себя примеряет, я заплачу!

Я переводил. Женщина, конечно, начинала отказываться. Хамид доставал сто, двести, триста фунтов стерлингов, улыбался… Англичанки были потрясены, но потом послушно ходили за Хамидом и примеряли одежду.

Один раз в жизни я видел их вместе, на семидесятилетии Вахтанговского театра, и телезвезда ужасно стеснялась. Сидела отдельно. Не знаю, почему; может быть, и она была замужем. А Хамид подошел ко мне и говорит: «Знаешь, Артем, я счастлив, что у меня есть такая женщина». Я не называю ее имени, потому что оно известно телезрителям России…


* * *


У Хамида Садекова на счету было 78 миллионов долларов – это точная цифра. В годы перед смертью он начал возвращать капитал в Россию. Наверное, одним из первых. Хамид строил на миллионы долларов бензоколонки и супермаркеты в Нижегородской области.

Думаю, причина его убийства была, как ни странно, политической. Но это моя личная версия. Я не могу ее доказать и поэтому не называю имен возможных заказчиков.

Желая угодить Немцову, Хамид тогда выкупил акции Нижегородского телевидения. Его расстреляли в пятницу, а в субботу было назначено собрание акционеров, на котором он официально должен был предъявить свой контрольный пакет.

Для Бориса это было большим шоком. Я тогда поговорил с ним по телефону.

– Это предупреждение для меня! – с горечью сказал он. – Что же у нас происходит?

– То, что сделали, то и имеете, – ответил я достаточно грубо.

Борис тогда уже был вице-премьером у Ельцина. И я имел право так ему сказать.


Илья, Герман, Хамид – они знали друг друга. Их объединяла неутолимая страсть к жизни и, возможно, подсознательный страх не успеть. Они ходили в самые лучшие магазины и рестораны. Им нужны были только супервещи за суперденьги… Самый дорогой «Ролекс». Бриллиантовый «Паша» от Картье – несколько штук. Безумные драгоценности…

Илюша мог застегиваться не на те пуговицы, но он приходил в «Армани», и весь персонал выстраивался в ряд, потому что Илюша покупал сразу семь-восемь костюмов. Так же вел себя и Хамид: заверните, пожалуйста, все расцветки, и десять рубашек, и двадцать галстуков до следующего приезда.

Они так спешили все получить, будто кто-то незримый их толкал и нашептывал: скоро ничего уже не будет.

Не судите их строго. Эти люди жили в переломный момент истории России. Они обладали от природы предпринимательским талантом. Одним из самых главных качеств человека, дающим возможность развиваться обществу и двигаться мировому прогрессу. Талант в России редко в почете, тем более талант предпринимателя. Он может приносить как пользу, так и вред. Все зависит от той среды, в которой он живет и действует. Только от этого.

Ни Илюшу, ни Хамида я не могу представить мертвыми. Они для меня живы так же, как всегда будут живыми в памяти и другие мои друзья: Иван Кивелиди, Влад Листьев, Галя Старовойтова, Анатолий Собчак, Сергей Юшенков…

Однажды я подсчитал, скольких моих друзей и близких знакомых убили в России за период с 1993 по 2003 год. Получилось – двадцать семь человек…

3. Избери себе жизнь, чтобы жить

Глава 3.

Страна плохих советов

Почему люди пишут книги? Ответов на этот вопрос множество практически столько же, сколько было написано разных книг. Мой же случай имеет имя собственное: Михаил Болотовский.

Не помню, как и откуда он появился в первый раз! Журналист по специальности, авантюрист и предприниматель по натуре, Болотовский выпускал прекрасный журнал в Санкт-Петербурге под названием «Интербизнес». Он был главным редактором, и все начинали читать журнал именно с его авторской колонки, в которой Миша исподтишка рекламировал содержание номера и ловко завлекал читателя обязательно прочесть весь его целиком, от обложки до обложки. Журнал состоял на 80 процентов из интервью с разными людьми. Причем интервью специфических, во время которых собеседника выводили из себя каверзными и провокационными вопросами, что придавало особый, скандальный характер статьям журнала, но в то же время раскрывало личность «героев» и делало написанное занимательным и интересным.

Болотовский предложил мне написать книгу о моей жизни, и я категорически отказался. А потом подумал: деревья уже сажал, сына на свет родил, может, и стоит для комплекта что-то написать?

Известные люди в современном мире «пишут книги» руками и мозгами других – и я подумал, что в моем случае надо использовать талант Болотовского и эту проверенную методику. Тогда самому не придется тратить время на это занятие – довольно нудное, да и мне несвойственное.

Ах, моя доверчивость! Именно так и разрисовал коварный Болотовский ту адскую работу, в которую он меня втянул.

Вся каверзность Болотовского заключалась в том, что, за-

писав с моих слов восемнадцать магнитофонных кассет и расшифровав текст, он придумал, каким образом заставить меня работать над своей книгой, «не щадя живота своего» и времени. Он скромно предложил страницы своего замечательного журнала для публикаций отдельных глав книги по мере их появления. Не подозревая подвоха, я согласился! А что тут такого? Пусть по мере написания сам и публикует, подумал я.

И вот по Интернету для согласования в Лондон из Санкт-Петербурга мне была прислана первая «готовая» глава для публикации в журнале!

Господи! Вы бы видели, каким идиотом выглядел я в этой главе! Все факты были перевернуты вверх тормашками, косноязычность моей речи была запредельной, я будто специально извращал факты из своей жизни, а неточностям в описании событий не было конца.

– Неужели он написал это с моих слов? – изумлялся я.

Нельзя было допустить, чтобы ТАКОЕ было напечатано под моим именем. Никогда!!!

Что мне было делать в данной ситуации? Конечно, все бросать и садиться за переделку текста.

И так продолжалось около года. Каждая новая глава, записанная «с моих слов», забирала у меня несколько суток жизни на ее новое написание. Когда я наконец заканчивал над ней работу, то, проходя мимо зеркала, видел свои налитые кровью глаза и опухшее лицо. И всякий раз говорил себе совсем не то, что великий поэт: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!» Я говорил:

– Ну и попал же ты! Писатель хренов!

И эта фраза показывала всю пропасть между мной и великим поэтом…

Но справедливости ради я все же себе признавался, что описание моей судьбы может заполнить страницы объемного тома. Столько всего было за прожитые годы!


Получилось, что вместе с Россией, преодолевшей за это время эпоху, я прожил несколько жизней! Первая, самая длинная, но отнюдь не самая насыщенная, продолжалась с моего рождения до 1987 года. Она называлась «Винтик в коммунистическом аппарате своего Отечества». Вторая – с мая 1987 года по февраль 1991-го, самая бурная и драматическая, начало свободной рыночной экономики в СССР – «Глоток несбыточных надежд». Третья – эмиграция, с марта 1991 года по декабрь 1993-го, – «Ностальгический синдром». Четвертая жизнь в новой России – с января 1994 по ноябрь 1996-го – «Возвращение на чужую Родину». Пятая – с ноября 1996 по май 2000-го, опять из России в Лондон, под названием «Из мнимого капитализма в настоящий». И, наконец, шестая – еще одна попытка вернуться домой – «В поисках точки опоры».

Мои жизни обладали всем необходимым набором для соответствия этому определению: детством с естественным познанием нового мира, наивными ошибками и синяками; молодостью с присущими ей увлечениями и переоценкой ценностей; зрелостью с прозрением, славой и преодолением себя самого; мудрой старостью и даже смертью.

Я завидую всем, кто живет один раз: это более естественно для природы человека. Но уж кому как повезет…

В отличие от тех, кто публикует свои автобиографии, я сразу решил этого не делать, так как никогда в жизни дневников не вел. Все, на что я способен, это написать литературно-маразматическое эссе о жизни вообще и о себе в частности. И пусть так и будет…


* * *


В 1985 году, когда пришел к власти Горбачев и была назначена «сверху» новая эра в жизни советского общества «Перестройка и Ускорение», никто в мире не думал, что это серьезно.

Тогда шутили, что после каждого заседания Политбюро Горбачев приходил домой с большим синяком на щеке. Каждый из старых членов подходил к нему, поздравлял с назначением и щипал дружески за щеку со словами: «Ууу! Какой ты молоденький!»

Мне вспоминается разговор, услышанный в одном коридоре, напротив приемной министра. Разговаривали два чиновника, один из которых нервно курил, был красный, как спелый помидор, и только что вышел из кабинета самого шефа.

– Будто с цепи министр сорвался! – говорил он. – Так меня поливал матом, стучал кулаком по столу, орал как сумасшедший: «Ты, твою мать, понимаешь, в какое новое время живем? Ты почему до сих пор не перестроился?» А как на такой вопрос ответишь?

– Да ладно, не расстраивайся! – утешал другой. – Времени у тебя хватит, ускорение только начинается. Еще успеешь!

Это было в Министерстве химической промышленности, что совершенно не важно! Таких министерств тогда в СССР было 120 или даже больше. Если, допустим, этот случай произошел бы в Министерстве плодоовощной и ягодной промышленности, боюсь, что бедный чиновник так и не успел бы перестроиться – министерство ликвидировали уже через полгода.

Административно-командное управление было единственным стилем взаимоотношений. Люди разделялись на две категории: номенклатуру и подчиненных, или зверей-начальников и исполнителей-рабов.

Если по своей природе начальник не был зверем, то либо он слетал со своего кресла, либо с ним рядом находились его заместители, которые выполняли обязанности зверя. А сам начальник выступал в роли раба для вышестоящего начальника, и так до самой вершины пирамиды.

Мой хороший приятель, директор одного крупного предприятия, так описывал мне процедуру вызова на ковер к первому секретарю московской коммунистической партийной организации Гришину.

Тот сидел в самом конце огромного кабинета, напротив входной двери, от которой к его столу тянулась ковровая дорожка. Ножкой от буквы «Т» был приставлен еще один маленький стол. За ним с двух сторон восседали два специальных работника, молодые, красноречивые и по-звериному агрессивные. В кабинете находились только эти три сидячих места – гришинское кресло и два стула для спецов.

Вызванному на ковер сесть не предлагали – да и негде было. Поэтому он, робко войдя и сделав несколько шагов по направлению к столам, останавливался в нерешительности напротив.

Спецы, не отрываясь от бумаг, зачитывали вопрос, по которому надлежало разобраться с жертвой, полную характеристику работы предприятия и детали из жизни с такими подробностями, которые вызванному и не снились, – вплоть до его личных отношений с очередной любовницей.

А дальше начиналась проработка. Отточенными фразами молодые звери превращали человека в дерьмо. Обвинения в том, что он саботажник, преступник, подлец и ему место не в партии, а только на скамье подсудимых, чередовались со множеством риторических вопросов, на которые просто нельзя было ответить, и изложением фактов личной жизни, видимо прослушанных и подсмотренных.

Скорость перекрестного уничтожения была такой, что на ответ времени не давали, поскольку сразу же задавался другой вопрос, третий и так далее.

Если же обложенный дрянью начинал оправдываться, спецы входили в раж и не оставляли от него даже мокрого места. Гришин всегда сидел молча. Внизу под окнами дежурила машина реанимации, так как у вызванных часто случались сердечные приступы, в том числе и со смертельным исходом. Если подопытный выдерживал экзекуцию до конца, Гришин останавливал спецов, поднимал невинный взор и зачитывал уже приготовленное решение по этому вопросу: выгнать из партии, снять с работы, объявить выговор, строго указать… А в приемной ожидали своей очереди другие приглашенные.

Мы думали, что все в нашей стране – и власть, и люди, и собственность – принадлежит организации – Коммунистической партии Советского Союза, что было не совсем правильно. На самом же деле страна находилась в полном распоряжении конкретных людей – членов Политбюро Центрального Комитета (ЦК) компартии. Для особо непослушных, если воздействие партии казалось недостаточным, использовались эффективные карательные аппараты КГБ и милиции. Экономика управлялась соответствующими отделами ЦК КПСС Советов Министров СССР – организацией, которая выполняла все их распоряжения и указания.

Ниже располагались министерства и государственные комитеты: планирования, снабжения, статистики, цен и множество других…

Система работала непрерывно по замкнутому кругу. Вещественным продуктом ее производства являлись миллионы тонн исписанной бумаги. Позже были опубликованы факты, что только четыре процента от всей бумаги, выпущенной и завезенной в СССР, использовалось для печатания книг, журналов и газет, а остальные 96 процентов – для обмена письмами и документами между министерствами и ведомствами, издания прейскурантов, инструкций и бланков статистической отчетности.

Когда говорили, что «СССР самая читающая страна в мире», я всегда понимал это буквально. Вполне можно было бы добавить: и самая пишущая в мире.

Год начинался с составления бумаг, которые должны были определить жизнь всей страны начиная со следующего года.

Огромные аппараты управления на предприятиях и в учреждениях, составлявшие от 25 до 80 процентов от общей численности работавших, писали и заполняли тысячи присланных сверху форм, в которых пытались определить все, что может понадобиться для будущей деятельности: от количества канцелярских скрепок и гвоздей до строительства новых домов и заводов. Этот процесс назывался «заявочной кампанией».

Заполненные формы направлялись выше – в главки и управления, где эти формы сводились в общие таблицы, обрабатывались по тысячам научно обоснованных методик и инструкций и отправлялись в министерства.

Работники министерств сводили формы, полученные из главков и управлений, в общие таблицы, выводили общие показатели, после чего направляли в Государственный комитет материально-технического снабжения – Госснаб СССР.

Госснаб СССР составлял отдельные формы по республикам, регионам, отраслям промышленности и сферам социальной жизни, представлявшие заявленную потребность страны на будущий год.

Интереснее всего было то, что от низа до самого верха каждый, заполнявший эти формы, указывал несуществующие на самом деле потребности, стараясь как можно больше их увеличить, поскольку знал, что ждет эти бумажки впереди.

Если требовалось 100 килограммов какого-то продукта – писали 350. Если нужно было 20 миллионов рублей на реконструкцию цеха – в бумагах указывалось 40 миллионов…

Выполнив историческую миссию по составлению сводной таблицы несуществующих потребностей страны, Госснаб СССР отчитывался перед Советом Министров, а тот, в свою очередь, перед ЦК. После этого полученные данные передавались в Государственный комитет по планированию – Госплан СССР, который проводил не менее историческую по значимости работу.

В Госплан СССР снизу поступали бумаги, обработанные по строго научным методикам бюрократами предприятий и учреждений, главков и управлений, министерств и ведомств, а на последней стадии и Государственным комитетом по статистической отчетности – ЦСУ СССР. (Позднее его переименовали в Госкомстат СССР.)

В этих формах указывались миллионы показателей, отражающих, как работала вся страна в предыдущем году: сколько было произведено мыла и гвоздей, построено предприятий, закуплено и выпущено оборудования, истрачено валюты, создано новых рабочих мест, заявки на все материальные ценности на следующий год.

Каждый, кто заполнял эти формы отчетности, тоже указывал неверные цифры. Ведь надо было обязательно показать, что все запланированное в прошлом году было выполнено – и даже чуть-чуть перевыполнено. Иначе не дадут требуемого количества на следующий год.

Тогда был популярен такой анекдот.

«Идут международные соревнования по выдавливанию сока из стограммового лимона. Выступает японский спортсмен, сжимает лимон в кулаке – и в стакан вытекает 50 граммов лимонного сока. На его майке надпись: „КАРАТЕ“. Выступает американский спортсмен. Лимон в кулаке, Дно» усилие – и вытекло 80 граммов сока. Надпись на его майке: «ЦРУ». Выступает первый советский спортсмен. Лимон в кулаке, сжатие – вытекло 100 граммов сока. Надпись на майке: «КГБ СССР». А последним выступает второй советский спортсмен. Из стограммового лимона выдавлено сто пятьдесят граммов сока! Надпись на майке: «ЦСУ СССР»».

Итак, понимая, что вся поступившая информация абсолютно недостоверна, чиновники в Госплане начинали состыковывать данные между собой. И хотя десятки тысяч сотрудников, которые трудились в поте лица, прекрасно понимали бесполезность своей работы, на самом деле она была очень полезна и нужна. Основанная на полном обмане, эта работа все же давала стране возможность существовать, а плановой экономике хоть как-то работать.

В Госплане ненавидели Госснаб, смеялись и издевались над ним – и поэтому без всякого зазрения совести сокращали представленные потребности сначала вполовину, а затем еще и еще, сколько понадобится. Сколько на ум придет!

Впрочем, были святые потребности, которые не сокращались никогда. Явно завышенные, временами нелепые и просто сумасшедшие, они удовлетворялись в первую очередь. Это были потребности ЦК компартии и военно-промышленного комплекса.

Такие бумаги выделялись из общей массы специальными разноцветными полосами вдоль документа из верхнего угла в нижний.

Все же остальные, порядочно изуродованные, основательно перекроенные, снова возвращались в Госснаб.

Существовал анекдот, явно сочиненный кем-то из Госснаба:

«На военном параде перед правительством по Красной площади проходят вооруженные части, демонстрируя свою мощь. Сначала идут танковые части и бронемашины с артиллерией, потом везут тактические ракеты с ядерными боеголовками, наконец – стратегические межконтинентальные ракеты со множеством ядерных головок. И вдруг, как бы завершая парад, по площади в окружении сотрудников КГБ идет один человек с портфелем в руке. Иностранные наблюдатели спрашивают министра обороны: „В чем дело? Кто этот человек и как он связан с ядерным вооружением?“ „Это представитель Госплана СССР, – отвечает министр. – А Госплан обладает наиболее мощной разрушительной силой в мире!“»

Что мог поделать Госснаб, если Госплан уже рапортовал в Совет Министров и в ЦК КПСС о выполненной работе? Получив бумаги назад, Госснаб приступал к распределению фондов.

Фонды – это было что-то, не существующее в реальности, типа привидений. Однако это «что-то» давало право предприятию рассчитывать на получение определенного количества благ – от кнопок до денег, – на существование в следующем году…

Все министерства и ведомства ненавидели Госснаб и Госплан. Все главки и управления ненавидели свои министерства. А все предприятия ненавидели главки и управления, которые выделяли на эти предприятия фонды, полученные из Госснаба, и навязывали невыполнимые планы производства, навязанные Госпланом.

За годы одиннадцати пятилеток и семилеток в СССР по всем основным показателям планы не были выполнены ни разу. Но система продолжала работать.

Были еще два класса чиновников, выполнявших важнейшую работу. Для облегчения жизни на всех предприятиях, в ведомствах, главках и министерствах содержались специальные люди – снабженцы и плановики.

Снабженцы: армии этих предприимчивых людей осаждали отделы и управления Госснаба и Госплана круглый год, выбивая наиболее приемлемые условия для работы своих предприятий. Многим удавалось в течение года производить корректировки планов и выделенных средств. Эта деятельность так и называлась: выбивание фондов.

Цель у снабженцев была простая – получить как можно больше фондов на все, что требуется и не требуется. Самым главным в их лексиконе было слово «достать».

Плановики: старались уменьшить производственный план, а заодно доказать, что прошлогодний план был выполнен и перевыполнен, поэтому обязательно нужно всех поощрить и премировать. Эта работа называлась: «пробить».

Порой эти люди совершали настоящие чудеса, проявляя поистине выдающиеся организаторские и предпринимательские способности…

Кроме безропотно подчиненного Совета Министров у ЦК было еще несколько органов, позволявших управлять всем и каждым в СССР. Главными были сами отделения коммунистической партии на местах – комитеты КПСС.

На каждом советском предприятии, в каждой общественной организации, в любом городе, районе и в деревне были официальные представительства Коммунистической партии СССР.

Они бесплатно размещались в самых лучших офисах, состояли из миллионов высокооплачиваемых работников, целью которых было осуществление контроля за работавшими людьми и наказание их.

Наместники ЦК в регионах беспрекословно исполняли любые поручения вышестоящих органов коммунистической партии – это называлось «провести идеи партии в жизнь».

И поскольку даже в Конституции СССР была указана ведущая и определяющая роль коммунистической партии во всех сферах жизни людей, то представителям этой партии позволялось делать все, что угодно. Они могли снять с работы большого начальника и назначить нового. Они могли нарушать законодательство. Они могли лишить человека будущего или облагодетельствовать его за счет государства.

Конечно, для себя эти работники получали блага в первую очередь, и чем выше пост занимал чиновник от компартии, тем больше благ он получал. Сами же члены ЦК КПСС, а особенно члены Политбюро ЦК, жили при коммунизме: они не пользовались деньгами. Все им доставалось бесплатно.

Стать членом коммунистической партии было очень трудно. В партию принимали по разнарядкам, выделяемым для предприятий, и в основном брали рабочих, солдат и колхозников.

Для интеллигенции, куда автоматически зачислялись все граждане, окончившие высшие учебные заведения, устанавливалась отдельная квота.

Мне вспоминается одна история, которая произошла с моим товарищем, захотевшим вступить в партию. После окончания Горного института он специально устроился на работу в Метрострой.

Поскольку там было много рабочих, Метрострою давалась большая квота на прием в партию. Существовало соотношение: на пятерых рабочих, принятых в партию, можно было принять одного инженера-интеллигента.

Через три года работы, когда подошла очередь моего приятеля, ему нужно было сначала дождаться вступления в партию пяти рабочих. А им членство в партии ничего не давало – кроме обязанности каждый месяц платить партийные взносы.

Мой товарищ ждал полгода, пока наконец четверо рабочих были приняты в компартию. А пятого никак найти не могли.

Тогда приятель решил ускорить процесс и в качестве претендента сам выбрал Героя Социалистического Труда, беспробудного пьяницу Ивана Ивановича. Мой товарищ регулярно стал проводить с ним беседы, уговаривая вступить в партию. Он обещал Ивану Ивановичу платить всю жизнь вместо него партийные взносы, водил его в кабаки, покупал водку…

Когда Иван Иванович напивался, все было хорошо: он сразу давал обещание вступить в партию. Но стоило ему выйти из запоя, как он тут же отказывался это сделать.

И вот наступил решающий день, когда надо было идти в райком. Иван Иванович пришел трезвым, постоял там у дверей и, слегка смущаясь, решительно отказался вступать в КПСС. Мой товарищ предвидел такой поворот событий, поскольку за прошедшее время изучил Ивана Ивановича как родного.

– Ну и не надо, Иваныч, бог с ней, с этой партией, – задушевно сказал он. – Давай выпьем за окончательное разрешение этого вопроса и забудем!

Они выпили под лестницей райкома бутылку водки, закусили соленым огурцом. Поскольку Иван Иванович находился на очень поздней стадии алкоголизма, то после такого количества водки он практически перестал что-либо соображать.

У моего приятеля хватило сил дотащить кандидата до дверей партийного комитета и открыть их.

А дальше произошло непредвиденное: сделав шаг вперед, Иван Иванович упал на пол лицом вниз.

К счастью, ничего серьезного не случилось. Члены комиссии подняли героя труда с пола, утерли его окровавленный нос, усадили на стул – и тут же приняли в члены КПСС.

– Ну, с кем не бывает на нервной почве! Ну выпил человек для храбрости, – говорили они, обсуждая его кандидатуру. – Ведь это самое важное событие в жизни человека – вступление в партию! Надо Ивана Ивановича понять – он у нас прославленный рабочий… Просто человек перебрал для храбрости!

И вслед за Иваном Ивановичем в члены партии приняли моего приятеля…

Вполне понятно, почему в компартию старались брать рабочих и малограмотных колхозников – они не стремились занять руководящие посты, значит, не были конкурентами для уже сидящих в креслах руководителей.

Итак, советское общество представляло собой довольно своеобразную систему: снизу наверх шли бесконечные потоки бумажной лжи, а сверху вниз – потоки указаний и наказаний. Нельзя сказать, что эта система не совершенствовалась, ведь она объединяла живых людей, которые сами по себе склонны к развитию.

И кроме того, техническая революция поставляла все больше и больше новых средств на службу системе – от компьютеров до спутниковой связи.

Но развитие общества, направляемое в определенное русло, опутанное колючей проволокой, неизбежно принимало уродливые, неестественные формы, хотя и выглядело иногда красиво.

Если рассмотреть стремления людей с нормальными потребностями, то, пожалуй, в качестве примера можно остановиться на все том же моем приятеле, который таким экзотическим способом вступил в члены коммунистической партии.

Его главной целью было занять место в номенклатуре, чтобы получить как можно больше благ и пользоваться блатом.

Существуют ли переводы слова «блат» на другие языки народов мира? Мне кажется, они должны быть. Однако в СССР блат представлял собой нечто уникальное и недоступное интеллекту иностранца: он был едва ли не самым могущественным и серьезным двигателем прогресса в обществе.

Некоторым блат, словно талант, давался от рождения. Надо 6ыло только родиться в семье начальника, и родители обеспечивали ребенку светлое будущее вне зависимости от внешних обстоятельств и его способностей.

Блат можно было приобрести, и для этого существовали стандартные методы: поступить в услужение к блатному, жениться на блатной невесте, дорасти до собственного блата, заняв соответствующую должность, или, в конце концов, просто эту должность купить.

Была такая шутка:

«Вопрос: может ли сын генерала стать маршалом? Ответ: нет, не может, потому что у маршала тоже есть дети».

Так получилось, что судьба свела меня однажды с дочерью Гришина, Ольгой Гришиной-Александровой. Мы познакомились в то время, когда ее папа был одним из самых могущественных людей в СССР, еще до смерти Брежнева. Эта встреча помогла мне очень многое понять.

Ольга со своим новым мужем Александровым отдыхала в Пицунде, на правительственной даче в специальной резервации, охраняемой сотрудниками 9-го Главного управления КГБ СССР. Естественно, простые люди попасть туда никак не могли.

И ей на этой даче было очень скучно. Ни катание на яхте, ни теннисные корты, ни роскошное питание – ничто не могло ее развлечь, и даже солнечная погода от скуки казалась менее солнечной.

А рядом, в Доме творчества писателей, отдыхала племянница бывшего кандидата в члены Политбюро Пономарева с мужем. Хотя это был намного более низкий уровень, чем у советской княгини Гришиной, так получилось, что они были знакомы.

Поскольку муж Пономаревой, пока не занявший очень блатного места, был знаком со мной, то мне и было сделано следующее предложение: организовать интересный отдых для Гришиной и Пономаревой с мужьями.

Поскольку я сам уроженец этих мест, то мог бы стать прекрасным гидом, но в данном случае этого было недостаточно. Требовалось нечто сверхъестественное, соответствующее высоким персонам, на что у меня, конечно, не хватало ни денег, ни блата. Но сработала предприимчивость, которая и стала в будущем моей специальностью, и я не упустил свой шанс!

Я немедленно отправился в партийный комитет района и с наглостью молодого гусара прорвался в кабинет к секретарю коммунистической партии.

– Дело в том, что я из Москвы, – многозначительно сказал я секретарю райкома. – Сопровождаю на отдыхе дочь Гришина и племянницу Пономарева. Надо бы организовать их отдых. Вы, надеюсь, ничего не имеете против?

Секретарь среагировал мгновенно и профессионально.

– Давайте составим программу, – сказал он и взял лист бумаги. – Посещение форелевого хозяйства с обедом. Посещение дачи Сталина на озере Рица. Концерт органной музыки. Экскурсия в Новоафонскую пещеру – естественно, без посторонних, в сопровождении директора… Да, еще не забыть бы посещение дома колхозника…

– А это зачем? – спросил я по наивности.

– Мы всех больших гостей туда водим, не волнуйтесь.

Я встретился с мужем Пономаревой и предложил эту программу. Реакция Ольги Гришиной была скептической, но скука победила этикет, и она соблаговолила согласиться.

На следующий день огромная правительственная «Чайка» привезла нас любоваться форелевым хозяйством. Вокруг не было ни одной живой души, только рыбы.

Все могло бы провалиться с самого начала. Мы въехали на территорию хозяйства и оказались совершенно одни. Администрация района задержалась в пути. Еще несколько минут, и Гришина могла бы вспылить. Положение спасли мои познания из жизни рыб. Я стал рассказывать о форели, форелевых рыбах мира, о нагульных прудах и о том, что в отличие от черной икры, для добычи которой рыбу убивают, красную икру можно получать доением рыбы, как коровы.

Через пятнадцать минут в ворота въехали две черные «Волги». Появились мой знакомый партийный секретарь, начальник районного КГБ, заведующий отделом райкома и директор хозяйства. Началась новая экскурсия, которую проводил директор. Потом все закончилось свежей жареной рыбой, которую нам тут же приготовили, и мы обедали в беседке, нависшей над горной рекой.

Дальше – больше. Эти поездки казались мне тогда чем-то фантастическим, а точнее, по-настоящему коммунистическим, так как они были абсолютно бесплатными и соответствовали любым, самым серьезным человеческим потребностям и капризам Гришиной.

Ей же иногда вдруг все надоедало. Тогда приходилось сворачивать программу из-за неожиданной головной боли княгини, не доедать обеды и срочно возвращаться домой. Разумеется, со мной расставались перед воротами дачи, куда я так ни разу и не попал.

Особым событием, как было обещано, явилось посещение показательного дома колхозника. Окруженный виноградным садом и мандариновыми деревьями, дом был, мягко говоря, не совсем обычный для колхозника: огромный, красивый…

Колхозная семья дня два готовилась к приему гостей: были зарезаны всевозможные домашние животные и птицы – от теленка и поросенка до индейки, кур и перепелок. Накрытый стол ломился от яств и вина.

За стол сели Гришина и Пономарева с мужьями, а также я, партийный секретарь и начальник КГБ района. Самих хозяев дома в комнату, где был накрыт стол, разумеется, не пустили. Только женщины в национальных одеждах периодически входили туда, чтобы поменять тарелки и внести новые блюда.

Они появлялись довольно часто, и попробовать все мы были просто не в состоянии. Я думаю, что после нашего отъезда Деревня питалась остатками этого обеда еще неделю.

Запомнилось мне особенно одно блюдо. Это был зарезанный за час до подачи на стол молодой козленок, сваренный в бульоне с травами, сервированный изысканными кавказскими овощами и приправами, с домашним красным вином.

Поднимались тосты, один из которых, особенно забавный, был произнесен в мою честь начальником КГБ района. Конечно, он навел обо мне справки – но, видно, не получив из своих центральных органов никакой убедительной информации, так и не понял, как же я сопровождаю таких гостей и в каком я звании. Тогда он пришел к выводу, что я совершенно засекречен, и зауважал меня персонально.

Он шепотом спросил у моего приятеля: – Кем работает Артем Михайлович? – и потом произнес тост: – Хочу выпить за уважаемого Артема Михайловича, благодаря которому мы можем принимать таких гостей! Мы надеемся и в будущем на то, что к нам будут приезжать вместе с Артемом Михайловичем разные уважаемые люди! Мы всегда рады гостям! Я хочу выпить за здоровье Артема Михайловича, который такой молодой, но уже не просто инженер, а ведущий инженер!

Из уст начальника КГБ последние слова прозвучали так, будто он присвоил мне звание не меньше полковника КГБ, в чем он сам, конечно, не сомневался.

Разговоры с Гришиной во время этих встреч ставили меня в неловкое положение и заставляли о многом задуматься.

– Мы наконец получили новый холодильник, – сказала мне как-то Гришина. – И пришлось ждать его целую неделю.

– Наверное, финский, «Розенлев», – вставил я, желая блеснуть осведомленностью о самых модных тогда покупках.

– Нет, холодильник марки «Филипс», спецзаказ, прямо с фирмы, – сказала Ольга. – Мы собираем всю кухню только этой марки: мебель, кухонный телевизор, видеомагнитофон, печки всякие… Иногда это обходится так дорого. К примеру, за холодильник мы заплатили три тысячи!

– Рублей? – поинтересовался я с ужасом.

– Долларов, конечно, – ответила Гришина.

Что такое доллары, я вообще не знал. Слышал, что так называлась враждебная нам капиталистическая валюта, за которую сажали в тюрьму.

В другой раз я, набравшись наглости, попросил Гришину помочь мне купить в их специальном, как мне казалось, закрытом для общей публики магазине такой же костюм, который был на ее муже.

Ответ оказался неожиданным и очень поучительным.

– Знаете, Артем, – сказала Гришина, – я уже лет двадцать не была ни в одном магазине в Союзе. У нас есть специальная трехсотая секция на Кутузовском проспекте. Там нам дают разные западные каталоги. Я их листаю и, если что-нибудь понравится, просто подчеркиваю. А через несколько дней мне все это приносят…

Я понял, что мы с Гришиной живем на разных планетах и больше мне не стоит задавать таких вопросов.

Самым главным результатом встречи в Пицунде было то, что я приобрел блат. Конечно, не в виде знакомства с самой Гришиной – она с тех пор не общалась со мной ни разу даже по телефону, и больше я никогда ее не видел.

Блат мне достался в лице партийного секретаря Пицунды. С тех пор я много лет пользовался возможностью просто позвонить ему и пристроить множество своих друзей с семьями на отдых в летние месяцы, когда путевки нельзя было купить ни за какие деньги. Мой блат действовал безотказно, поскольку я был в его глазах молодым, но уже ведущим инженером.

История карьеры самой Гришиной была также показательной. Она в двадцать восемь лет защитила докторскую диссертацию, ее работа получила сразу же премию Ленинского комсомола, а сама Гришина – должность заведующей кафедрой английского языка филологического факультета МГУ.

По ходу дела Ольга несколько раз выходила замуж, разводилась и родила троих детей – все это в небольших перерывах между научной деятельностью. Ее третий муж, Александров, будучи до брака мелким сотрудником Министерства иностранных дел, тут же стал начальником отдела МИДа и был направлен в Англию вторым секретарем посольства.

Гришиной пришлось на время освободить место завкафедрой. Чтобы она смогла вновь его занять по возвращении из Англии, на должность была возвращена пожилая профессорша, занимавшая это место раньше. Так сохранялось блатное место…

Да, а муж Пономаревой по возвращении в Москву сделал единственный звонок директору одного химического предприятия – и я был тут же назначен на должность заведующего отделом!


* * *


Должность заведующего отделом позволила мне в тридцать лет сделать карьеру. Я через два года успешно защитил кандидатскую диссертацию и начал получать очень приличную по тем временам заработную плату.

Я продолжал дружить с мужем Пономаревой, который сам делал карьеру и вскоре стал работать начальником управления Госплана СССР.

Моему дальнейшему продвижению сильно мешал тот факт, что я не был членом коммунистической партии. Работая в научном химическом институте, я стоял в очереди на прием в коммунистическую партию, но был в этой очереди за №92. А за год по разнарядке принимали не больше пяти человек!

Однако в 1985 году мне удалось достичь в советской системе довольно высокой номенклатурной должности, выше которой, наверное, вообще нельзя было подняться нечлену КПСС. Меня друзья по блату рекомендовали на должность главного инженера Управления капитального строительства Моссовета. Должность позволяла получать обкомовские продуктовые пайки, покупать товары в магазинах, еще не открытых для публики, прямо в день их сдачи госкомиссии, и иметь реальный шанс получить бесплатно шикарную квартиру в центре Москвы.

Правда, за эти блага мне пришлось отвечать за техническое снабжение более тысячи объектов, одновременно строящихся в Москве, – от новых дорог до дач членов Политбюро и иностранных представительств.

Строители никогда не выполняли планов или сдавали объекты с ужасающими недоделками. Всю вину при этом они сваливали, конечно, на несвоевременность снабжения и недостаток фондов. Крайними всегда оказывалось наше управление и лично я.

Чтобы не сесть в тюрьму, надо было постоянно выкручиваться. Я это делал постоянно и очень благодарен той работе, потому что приобрел опыт предпринимательства на грани фола.

В самых трудных ситуациях меня поддерживала дружеская фраза, произнесенная одним из моих учителей – это был человек, который занимал очень высокий пост.

Однажды он сказал мне:

– В России можно решить любые вопросы, надо только захотеть. Можно даже пробить разрешение на строительство жилого дома на Красной площади в Москве! Если очень захотеть!

Это действительно было так.

Надо сказать, что коррумпированность чиновников тогда была на очень низком уровне. Взятки предлагались в лучшем случае в виде подарков. Чаще всего общение с чиновниками происходило по формуле «вы мне – я вам». Все тот же блат, которым можно будет воспользоваться в дальнейшем, когда понадобится.

Моя должность предполагала широкое использование блата. Я мог по-разному отнестись к строящимся объектам: выделить из фондов необходимые материалы и продукцию или, наоборот, завернуть ее на другой объект.

Кроме того, у меня была красная книжка с гербом, магическим словом «Моссовет» и лаконичной записью «Главный инженер» внутри. Это оказывало блестящее действие, особенно на периферии, так как многие считали меня самым главным из всех инженеров в Москве и окружали всяческими почестями. К трапу самолета подгонялись черные «Волги», меня встречали и размещали в номерах люкс лучших закрытых гостиниц. Для коммунистической элиты, а стоило такое проживание и питание в них сущие копейки из-за специальных дотаций.

Все владельцы красных книжек очень любили такие командировки, и я не был исключением.

Существовала продуманная система встреч и ведения переговоров с периферийными начальниками, дававшая в большинстве случаев нужные результаты.

Вначале из Москвы отправлялась телеграмма со специальным грифом – «Правительственная». В ней сообщалось, что едет главный инженер из Моссовета для решения государственных проблем. Бланки для таких телеграмм всегда лежали в моем столе.

По приезде я всегда вспоминал историю с Гришиной. Меня встречали представители местной администрации, я тут же сообщал, что необходима встреча с первым или вторым секретарем горкома партии, а он уже вызывал в кабинет директора предприятия, продукцию которого мне надо было получить для снабжения московских строек.

Дальше разговор состоял из заученных, абсолютно стереотипных фраз, действовавших на местных чиновников просто магически.

– Вам не надо объяснять, что Москва – столица нашей Родины и только одна в СССР? – начинал я разговор. – По постановлению Политбюро и личному приказу товарища Гришина нужно построить такой-то объект. Фондов у нас нет, поскольку задание срочное, сверхплановое, с красной полосой, но мы вместе с вами не имеем права его не выполнить! Оно находится под личным контролем…

– Ничем не можем помочь, – пытался возразить директор. – Мы и плановых заданий выполнить не можем, не хватает материалов, заказчики днем и ночью сидят на заводе, требуют по законным фондам…

– Минуточку, – перебивал я директора. – Как ваша фамилия? Вы давно в партии? Я думаю, вы не совсем поняли, зачем я приехал! Кто у вас там первый на очереди для отгрузки продукции – Казахстан или Минск? Вы захватили с собой документы?

Местный партийный секретарь хранил коммунистическое молчание, и директор тщетно ждал от него поддержки.

– А вы получили телеграмму? – спрашивал я секретаря, будто и не понимая, что иначе бы не сидел в этом кабинете.

– Да, конечно, надо бы помочь Москве, – наконец выдавливал из себя секретарь…

Дело было сделано. Уже загруженные вагоны разгружались или просто переадресовывались в Москву. Я уезжал после роскошного обеда с секретарем и директором, происходившего обычно в закрытом зале лучшего ресторана, куда входят с черного хода. В итоге все были довольны, кроме, разумеется, директора завода из Казахстана или Минска, у которого из-за меня срывался план и конфисковывалась законно принадлежавшая ему продукция.

Я никогда не был по природе зверем, но мне приходилось играть по правилам, которые диктовала система.

Некоторые истории тех лет остались в памяти на все мои последующие жизни. Когда была сдача Старого Арбата – первой пешеходной улицы в Москве, одного из моих объектов, – нужно было повесить большое количество шаров-фонарей. Высшее руководство решило, что фонари должны быть сделаны под старинное русское стекло золотистого цвета.

Мне нашли на Царицынском стекольном заводе стеклодува Витю, который сказал, что знает секрет этого стекла от отца и деда. Витя согласился изготовить требуемые пятьсот фонарей, но поставил очень конкретные условия.

– Работать я буду только по субботам, воскресеньям и праздникам, – заявил он. – В выходные дни двойная оплата труда, по праздникам – тройная. И еще чтоб после каждой смены лично от начальства я получал бутылку водки…

Все его условия пришлось принять безоговорочно: Витя сроду не был партийным, а разговоры о Москве – столице нашей Родины, его волновали гораздо меньше, чем регулярная выпивка.

Витя тут же приступил к работе: он изготавливал тридцать шаров за смену, после чего вдрызг напивался. Я молил Бога, чтобы Витя не сломал ногу, не стал дебоширить и не попал в вытрезвитель…

Шары вывозились со стекольного завода грузовиками,

по десять-двенадцать штук за рейс. И вот за день до сдачи меня вызвал начальник объединения. Он нервно ходил из угла в угол, чего раньше за ним не замечалось, – и я сразу понял, что произошло ЧП.

– Завтра в девять утра товарищ Гришин будет лично разрезать ленточку, открывая пешеходный Арбат, – мрачно сказал шеф. – Я не знаю, умышленно или случайно вы сорвали выполнение задания, этим займутся в КГБ. Однако вашу дальнейшую судьбу предсказать нетрудно прямо сейчас, поскольку именно вы отвечали за снабжение Арбата, а не я.

Оказалось, именно в том месте, где Гришин должен был разрезать ленточку, у ресторана «Прага», не хватает двенадцати шаров…

Было шесть часов вечера, я звоню на Царицынский завод: все ушли, Витя в запое. И тут мне повезло: случайно я поймал девушку-учетчицу, которая уже собиралась домой.

Выслушав мою беду, она предложила продиктовать по документам, кто и когда забирал шары. У меня появилась какая-то надежда – ведь заказ был на 500 шаров, а требовалось только 460. Не могли же строители разбить столько шаров!

Эта девочка оказалась очень аккуратной: она записывала в своих тетрадках не только номера автомашин, вывозивших шары, но даже фамилии водителей.

Учетчица стала мне их диктовать – и вдруг обнаруживается несколько чужих машин, которые вывезли пятьдесят шаров неизвестно куда!

Я срочно связался с начальником объединения, он поставил на ноги московское ГАИ. В восемь вечера была вычислена организация, похитившая шары, – «Мосгорсвет»!

Все стало ясно: они отвечали за работу светильников и, видимо, решили, что шарики будут бить камнями или пойдут трещины от погоды, рано или поздно их придется менять – вот и надо под шумок умыкнуть некую заначку про запас.

Назавтра была суббота, начальника «Мосгорсвета» дома не оказалось. Он уехал на именины к тете в Тульскую область.

Через полчаса мой сотрудник уже мчался в автомашине с правительственным сигналом-кукушкой в деревню к тете начальника… Поздней ночью они возвратились с ним в Москву.

В шесть утра недостающие шары со склада «Мосгорсвета» под моим личным наблюдением были погружены на грузовик. В семь часов утра строители приступили к их установке. В восемь тридцать благополучно закончили.

А в девять Гришин разрезал ленточку и открыл реконструированный Старый Арбат!

Другая история тоже могла окончиться для меня весьма печально. По долгу службы каждое утро я должен был подписывать до пятидесяти писем, подготовленных сотрудниками отделов. Письма были стандартными, и я никогда в них не вчитывался, доверяя в целом сотрудникам управления, проработавшим там десятки лет.

И вот как раз перед Новым годом, 29 декабря, меня срочно вызвали к начальнику объединения, в кабинете которого находился сам начальник главка и два полковника КГБ.

Все сидели очень довольные, улыбались, шеф показал мне какую-то бумажку и спрашивает:

– Артем Михайлович, это ваша подпись?

– Наверное, моя, – говорю. – А в чем дело?

Начальник объединения, видимо, ждал, что я буду отказываться, и, поскольку этого не произошло, он обрадовался еще больше.

– Ну вот мы и нашли, кто виноват! – сказал один из полковников. – Вы прочтите письмо, товарищ Тарасов, и поедем на Лубянку…

Письмо было подготовлено кем-то из сотрудников отдела и содержало просьбу подписать акт о приемке объекта «Наука» условно, без аккумулятора, который будет поставлен позднее. Под таким названием обычно шли стройки, затеянные КГБ.

– Как вы понимаете, аккумулятор не поставлен и сдача объекта государственной комиссии сорвана по вашей вине.

– Мне надо прежде разобраться, – сказал я горбачевскую фразу, входившую в моду. – Четвертый квартал не закончился! До конца года есть еще два дня.

– Не уверен, что этого будет достаточно! – включился другой полковник.

– Посмотрим! – сказал я и выбежал из кабинета.

Дело оказалось еще сложнее, чем я предполагал. Требовался не простой аккумулятор, а танковый, выпускаемый на строго засекреченном военном заводе. Под такие аккумуляторы выдавались специальные фонды с грифом «Секретно». Проходили эти фонды через первые отделы предприятий, которые были в каждом учреждении и представляли низовую структуру КГБ на местах.

В нашем первом отделе работал чекист, с которым мне довелось несколько раз выпивать. Он относился ко мне с симпатией и, поскольку имел родственников в верхнем эшелоне КГБ, согласился узнать координаты директора завода, производящего танковые аккумуляторы. Фондов на их поставку, конечно, не было, и в конце года их просто негде было достать.

Я позвонил директору в Ульяновск. Через два дня начинались новогодние праздники, и на военном заводе все же несколько часов пили.

– Ничем не могу помочь, – сказал директор. – Вы же сами прекрасно знаете, что без фондов я отгрузить ничего не имею права! Под трибунал попаду!

– Ну что же мне делать – прилететь к вам ночью?

– Да что толку? Вас все равно не пустят в зону, а мне встречаться вне предприятия не положено…

Но, видимо, по моему упавшему голосу директор понял, что этот вопрос был для меня вопросом жизни и смерти. И говорит:

– Ладно, вы не отчаивайтесь. Тут у нас есть старый снабженец Рабинович, он что-нибудь придумает! Я сейчас с ним переговорю и вам перезвоню.

Я понимал, что шансов очень мало. Ведь любые советские предприятия не могли просто так продать даже никому не нужную продукцию. Были специальные организации, подчиненные Госснабу. Туда нужно было заранее сообщить, что у вас имеются излишки продукции и вы просите их помощи, чтобы куда-нибудь их сбыть. Как правило, на такие просьбы никто не реагировал: сотрудники и так получили зарплату, и лишняя работа была им абсолютно ни к чему. А на предприятиях образовывались залежи невывезенной продукции и неиспользованных материальных ценностей, которые назывались неликвидами.

Я знал, к примеру, что на складе нашего управления несколько лет хранился чуть ли не вагон с хрустальными стаканами, которые были заказаны кем-то, видимо, для так и не построенного дома отдыха или огромного ресторана.

Впрочем, стаканы – это так, мелочи. В свое время меня потрясла история о том, как по контракту с ФРГ было закуплено оборудование для строительства нового завода.

Пять лет заводы в ФРГ изготавливали заказ, и в конце концов из-за границы пришли железнодорожные составы с конвейерными линиями, станками и медеплавильным оборудованием на 90 миллионов долларов США. О контракте просто забыли. Оказалось, что строить завод передумали, сотрудник, который подписал контракт, ушел на пенсию три года назад, а деньги были перечислены вперед. Тогда наш начальник отдал приказ: все, что можно, разрезать на металлолом, остальное закопать…

Директор военного завода не обманул и позвонил через полчаса.

– Рабинович, кажется, нашел выход, как вас выручить! – сообщил он.

Я не поверил своим ушам.

– Есть одна госснабовская инструкция, которая позволяет меняться предприятиям друг с другом однотипной продукцией. Так вот: если вышлите мне аккумулятор для «Волги», я вам взамен хоть вагон танковых отгружу!

– Спасибо! – закричал я. – Только мне нужен всего один аккумулятор, и только самолетом. Даю честное слово, что завтра же отошлю тоже самолетом волговский!

Я тут же рванул в наше автохозяйство и за бутылку водки приобрел аккумулятор. Потом поехал на объект, встретил какого-то полупьяного рабочего. Говорю ему:

– Выйдете завтра в смену – я вам всем моссоветовские пайки к Новому году сделаю!

Утром 30 декабря встречаю транспортный военный самолет с огромным танковым аккумулятором.

К вечеру аккумулятор опускают в шахту. Утром 31 декабря подсоединяют провода, проводят бетонирование шахты, в восемь вечера вытаскиваю полупьяных кагэбэшных полковников, и они подписывают окончательный акт о сдаче объекта «Наука» за четыре часа до Нового года!


Зачем мне это было надо? Не лучше ли все бросить и снова уйти в научно-исследовательский институт? Я был кандидатом технических наук и мог засесть за докторскую диссертацию, руководить небольшой лабораторией.

Но только в Моссовете у меня был шанс вступить в члены КПСС, и уже с такого трамплина я мог рассчитывать на серьезную карьеру. Может быть, даже пошлют на работу за границу завхозом какого-нибудь посольства. А это был доступ к чекам магазинов «Березка», в которых избранные члены советского общества могли беспрепятственно купить любой заграничный дефицит.

Но, кроме перспективы, в моей нынешней работе были и другие преимущества. Я мог телефонным звонком решить любые проблемы: устроить друзей в гостиницу, получить билеты в театр, взять продукты из специального магазина, оформить путевки в закрытые для простой публики дома отдыха Госплана и Госснаба…

«А если меня посадят в тюрьму? – иногда думал я. Или выгонят с „волчьим билетом“? Сорвем строительство какого-нибудь важного объекта – отвечать придется мне… И сама работа словно сумасшедший дом! Но ведь скоро достроят прекрасные жилые дома в самом центре Москвы, и если я останусь на этой должности, то смогу получить бесплатную шикарную квартиру…»

Я терзался сомнениями о своей будущей жизни, взвешивал все «за» и «против», но не находил однозначного ответа.

Тем временем Горбачев заговорил о новой эре. Страна вступала в ускорение и в эпоху перестройки. Я принял решение и вскоре подал заявление об уходе с работы из Моссовета по собственному желанию…


* * *


В определенном смысле в поведении Горбачева не было абсолютно ничего нового. Каждый партийный лидер, приходя к власти, первым делом критиковал предыдущего и объявлял об изменениях, которые ждут страну.

Хрущев, развенчавший политику Сталина, провозгласил соревнование с Америкой. В то время всюду висели лозунги типа: «Догоним и перегоним Америку по мясу и молоку». И действительно, по мясу догнали и перегнали, но при этом лишились поголовья скота, который сплошь порезали!

Доить стало некого и поэтому молоко пришлось забыть.

Хрущев обещал коммунизм через двадцать лет. Время прошло – увы, ничего похожего не построили. При коммунизме жили только высшие партийные чины.

Брежнев, осудивший волюнтаризм Хрущева, объявил о строительстве развитого социализма. Боролся с проявлениями капитализма в Чехословакии, ввел войска в Афганистан, чем и запомнился.

Андропов объявил, что все недостатки у нас из-за падения трудовой дисциплины, допущенного прежним руководством. Воодушевленные своим бывшим начальником, сотрудники КГБ организовывали облавы в банях и магазинах. Забирали всех, кто находился в рабочее время не на месте, а потом с каждым разбирались, увольняли с работы…

Черненко выявил, что вся беда в непомерно раздутых штатах научных сотрудников. Пошла кампания по закрытию отраслевых научно-исследовательских институтов, по сокращению научных кадров и ассигнований.

Горбачев начал с критики застойного периода и борьбы с пьянством. Вырубили виноградники, нанесли огромный урон экономике… Эти два слова – ускорение и перестройка – на самом деле не имели никакого смысла, но обсуждались на каждом углу.

Тогда был очень популярен такой анекдот:

«Крупный начальник, передавая дела своему преемнику, вместе с другими бумагами вручает три запечатанных письма. И говорит: когда станет очень трудно, распечатайте их по очереди – это вам поможет. Новый начальник начал работать.

Дела шли исключительно плохо, он вспомнил про письма и распечатал первое. Там было написано: «Начните кампанию по критике предыдущего руководства за совершенные ошибки!»

Со следующего дня работа пошла прекрасно. Все критиковали за старые ошибки бывшее руководство, вскрывали недостатки, ругали прошлое. И так целый год…

Однако кампания по критике как-то сама по себе угасла. Предприятие работало все хуже и хуже – и начальник вспомнил о втором письме. Там было сказано: «Начните кампанию по коренной реорганизации предприятия «.

Со следующего дня работа опять пошла прекрасно. Все занимались составлением планов по реконструкции и реорганизации. Увольняли и принимали новых работников, сливали вместе и разделяли отделы и управления… Год прошел, как один день, – все были заняты делом и очень довольны.

Но когда все было реорганизовано и перестроено, выяснилось, что предприятие заработало еще хуже, чем раньше. Начальник снова попал под критику, его стали вызывать на ковер. И пришлось открывать последнее, третье письмо.

Все еще надеясь на лучшее, начальник распечатал конверт, достал сложенный вдвое листок бумаги, развернул и прочитал: «Пишите три письма!»»

Вспоминая то время, я пытаюсь понять удивительный феномен: как при всем этом страна умудрялась развиваться, никто не голодал и не тревожился за свое будущее. Более того: расцветали искусство и наука, мы были великой державой, контролировали половину мира, богатства страны были неисчислимы…

Понятно, что не следует верить советской статистике. Но возьмем один американский анализ, подготовленный, очевидно, при непосредственном участии ЦРУ.

Прирост национального продукта в СССР за 1985 год составлял 2,5 процента. Соответствующий показатель в США за тот же год – 2,7 процента, а в европейских странах – всего два процента! Согласитесь, не самые плохие для СССР цифры…

Объяснение в том, что система работала. Какой бы плохой она ни была, как бы ни нуждалась в усовершенствовании, но она все же действовала. Все механизмы в ней были настолько переплетены, что могли существовать только в едином целом.

Этого, как выяснилось, не понимал Горбачев. Обладая завидным здоровьем и молодостью, воодушевленный всенародной, а потом и всемирной поддержкой, опьяненный властью и своим успехом, он стал ломать систему изнутри.

Нельзя перестроить дом, не имея чертежей и не понимая, как он будет выглядеть.

Горбачев начал ломать дом под названием «экономика СССР», даже не выселив из него жильцов. Его больше всего интересовали внешние эффекты, производимые начатым строительством. И поскольку аппараты власти, которыми он управлял, привыкли беспрекословно подчиняться и выполнять любые указания сверху, все это «строительство с крыши» очень быстро превратилось в кампанию под девизом: «Круши что попало, дальше разберемся!»

Первый серьезный удар по системе был сделан, когда сотни министерств и ведомств были сокращены и обескровлены. Даже Сталин не позволял себе таких экспериментов: то, что строилось десятилетиями, перестало существовать в один день.

Это привело к нарушению деятельности всего народного хозяйства. Простой пример: какому-нибудь директору предприятия понадобились фонды на болты. Раньше он обращался в Госснаб, где сидел конкретный человек, чиновник Петр Петрович, который занимался болтами. Он знал о болтах абсолютно все: где, кто и сколько их производит, кому и сколько их выделено, как их доставляют и в какой упаковке, знал цены, виды, размеры…

И вдруг выясняется, что Петр Петрович больше не работает. Он уволен, так как его отдел слили еще с двумя подобными.

– Кто же теперь занимается болтами? – спрашивает директор.

– А никто! – отвечают ему чиновники в Госснабе.

– И что же делать?

– Мы сами не знаем! Говорят, в следующем месяце нас тоже сольют с другим управлением, и мы ищем работу. Поэтому ваши проблемы нас совершенно не интересуют…

Обрубив только одну вертикаль в системе, разрушали множество других. Перебои со снабжением – от туалетной бумаги и сигарет до продуктов питания и одежды – стали первым признаком нарушения работы системы.

ЦК КПСС и правительство, столкнувшись с недовольством людей, проводивших большую часть времени в очередях, пытались объяснить случившееся чем угодно, только не реальными причинами. Не потому, что их скрывали, – скорее всего они просто не понимали, что делают.

Объяснения были, например, такими: нам досталось сталинско-брежневское наследие, мы много помогаем социалистическим странам, у нас огромный бюрократический аппарат, мы тратим очень большие деньги на оборону и на поддержку убыточных предприятий… А у населения очень много наличных денег, и спрос вдруг отчего-то стал очень быстро опережать производство…

Все это было правдой, но вовсе не причиной появившихся сбоев системы. Дело в другом: стало рушиться само здание.

Огромной ошибкой Горбачева оказалась, как ни странно, не ко времени объявленная гласность. Разрешили говорить вслух то, что раньше никто не говорил даже под пыткой! И выпущенный из бутылки джинн гласности начал превращать в хаос все вокруг.

Сначала подхватили идею развенчания сталинского и брежневского периодов. Она была удобной для руководства – дескать, не мы же виноваты, все это нам досталось… Но очень скоро под сомнение была поставлена сама идея построения социализма.

Обсуждение слишком большой помощи странам соцлагеря привело к его уничтожению. Критика бюрократического аппарата ускорила развал экономики…


* * *


…Я «умер» и вновь родился в 1987 году, через полтора года после начала перестройки. «Смерть» моя была безболезненной и тихой и случилась в научно-исследовательском институте, куда я временно ушел работать, уволившись в 1986 году из Моссовета.

Мы изучали множество абстрактных научных проблем, даже не задумываясь о последствиях осуществляемой горе-реформы. Жить все еще было относительно легко…

История не сохранила имя человека, который посоветовал Рыжкову разрешить создание производственных кооперативов. Вряд ли он дошел до этого самостоятельно. Однако в 1986-1987 годах вышли постановления правительства, разрешавшие заниматься четырьмя видами кооперативной деятельности: переработкой вторичного сырья, организацией общественного питания, производством товаров народного потребления и бытовым обслуживанием населения.

Никто не мог и предположить, что кооперативы станут прообразом будущих частных предприятий и очень быстро выйдут из-под контроля системы. А потом начнут уничтожать систему и, борясь за собственное выживание, породят на свет организованную преступность, коррупцию, ускорят развал промышленности, создадут фундамент приватизации страны…

Постановления Рыжкова многие не восприняли серьезно. Люди привыкли работать за твердую заработную плату, которая никак не зависела от количества и качества их труда.

Никто не понимал значения таких слов, как «прибыль», «рынок» или «частная собственность». А такие слова, как «предпринимательство», «коммерческое посредничество» и «валюта» ассоциировались в основном с Уголовным кодексом.

За коммерческое посредничество давали три года лишения свободы с конфискацией имущества, за предпринимательство – пять лет с конфискацией. А если в кармане находили больше двадцати долларов, можно было получить двенадцать лет тюрьмы…

Поскольку бизнес в СССР тоже ассоциировался с незаконными доходами и спекуляцией, он считался преступлением, а любая деятельность вне государственного предприятия называлась «теневой экономикой». Новые постановления о кооперации в первую очередь взволновали людей из этой самой теневой экономики.

Это были настоящие предприниматели, которых советское общество сделало преступниками. Они умудрялись, рискуя свободой, создавать буквально на пустом месте подпольные предприятия, налаживать выпуск продукции и ее сбыт, получать прибыль и снова вкладывать наличные деньги в производство…

Их преследовали, арестовывали, конфисковывали все нажитое имущество и сажали в тюрьмы. А когда они выходили из тюрем, то снова принимались за свое дело…

При Сталине истребили интеллигенцию и крестьянство. Хрущев, Брежнев и Андропов истребляли предпринимателей. Горбачев сначала разрешил свободную рыночную экономику, но тут же, испугавшись, захотел поставить ее на колени и сделать управляемой. Это привело к краху наших надежд и огромной эмиграции самых талантливых, честных и предприимчивых людей, последствия которой невосполнимой утратой легли на плечи экономики России.

Поскольку я не принадлежал к числу теневых предпринимателей, вышедшие постановления о кооперативах меня также абсолютно не волновали. Я продолжал работать в научно-исследовательском институте, думая о будущей докторской диссертации, и жил как все, от зарплаты до зарплаты.

Однако среди моих знакомых были люди, занимавшиеся мелким бизнесом и постоянно находившиеся в конфликте с законом. И вот однажды ко мне пришел Малжабов, предложил заняться бизнесом, и мы открыли брачный кооператив «Прогресс», с которого и началась моя вторая жизнь…

Глава 4.

Денежные мешки под глазами

После моей «смерти» в 1987 году закончилась моя праведная жизнь кандидата технических наук и законопослушного гражданина – строителя социализма. Судьба вытолкнула меня за грань советской действительности в пучину авантюризма и полной непредсказуемости.

Мне помогли «умереть» люди, занимавшиеся мелким нелегальным бизнесом и постоянно находившиеся в конфликте с законом. Один из них, некий Малжабов, официально не работавший и живший за счет вольных заработков от фарцовки до мелкого мошенничества, неожиданно приехал ко мне домой и с выражением зачитал только что вышедшее постановление о кооперативах.

– Ну и что все это означает? – без особого интереса спросил я.

– Сам до конца не понимаю, – ответил он. – Получается, теперь можно открыть собственное предприятие со счетом в банке, печатью, и никто за это не арестует. По крайней мере сначала…

– А зачем тебе счет в банке и печать?

Малжабов разволновался еще больше:

– О чем ты говоришь! Ведь тогда можно делать деньги легальным путем…

Я действительно этого не понимал. Как их делать? Моя зарплата заканчивалась так же, как и у многих, – заниманием десятки у друзей до следующей получки.

– А давай попробуем вместе! – предложил Малжабов.

– По-моему, это просто потеря времени, – сказал я. – Ну давай, разве что от скуки…

И уже на следующий день мы начали готовить устав будущего кооператива «Прогресс». Мы не очень хорошо представляли, чем он будет заниматься, хотя отдельные направления отбросили сразу: мы не умели готовить еду и решили с этим не связываться. Нам хотелось выпускать какую-нибудь продукцию, но для этого не было ни денег, ни станков, ни сырья… В итоге мы решили заняться бытовым обслуживанием населения. Тем более что за коммерческое посредничество, в котором нас могли обвинить потом, давали всего три года тюрьмы, меньше, чем за предпринимательство (пять лет с конфискацией имущества), что означало для нас наименьший риск…

В постановлении указывалось, что любой кооператив обязан подсоединиться к госпредприятию, которое занимается аналогичной деятельностью, и оно будет его контролировать. Мы выбрали объединение с лирическим названием «Мосгорремэлектробытприбор», занимавшееся починкой электрических бытовых приборов – от утюгов до холодильников. Там мы взяли в аренду помещение прогорающей мастерской по ремонту стиральных машин.

На первом общем собрании членов кооператива мы приписали в его состав двух несуществующих лиц: чтобы зарегистрироваться, нужно было иметь не менее трех членов кооператива, у нас получилось даже четыре.

Председателем временно выбрали Малжабова.

– Пока не найдем на это место человека, готового в будущем сидеть в тюрьме, – сказал он со знанием дела.

Человек требовался специфический, желательно со справкой из психдиспансера, чтобы легче было оправдываться. То, что придется за все отвечать, Малжабову было ясно с самого начала. Это я не понимал, куда влез. Я не думал, что эта игра затянется для меня на всю мою новую жизнь. Тогда я согласился быть официальным заместителем председателя кооператива «Прогресс».

Был апрель 1987 года. Наш кооператив стал десятым в городе Москве и, наверное, двадцатым во всем СССР.


* * *


При уборке помещения арендованной мастерской мы случайно обнаружили старую рижскую газетку – кажется, она называлась «Ригас Балтс» – с объявлениями желающих найти спутника жизни. В Москве ничего подобного тогда не было, и мы решили открыть кооперативное брачное бюро знакомств.

Тем более что у меня был приятель, врач-психотерапевт, который на дому нелегально занимался лечением психозов, в том числе и на почве неустроенности личной жизни. Его не сажали за предпринимательство только потому, что он был женат на дочери московского прокурора, что также очень приветствовалось в нашей новой организации.

Врач пришел к нам в кооператив, имея собственную теорию, как женить людей эффективно и качественно. Эта теория до сих пор кажется мне весьма успешной и нигде в мире не реализованной.

По его мнению, беда всех известных доселе способов знакомства заключалась в том, что каждый человек обладает воображением, а оно уводит его далеко от реальности.

Например, мужчина читает объявление, где описана внешность девушки, черты ее характера и тому подобное. Потом они начинают переписываться, и созданный воображением образ той самой единственной утверждается в его сознании окончательно.

А при встрече возникает конфликт воображения и реальности. Пусть даже девушка окажется лучше, чем в описаниях. Но ведь она будет совершенно другой! Не той, какую он успел придумать и жаждал встретить. Вот вам и крах всех надежд!

Не годятся для предварительного просмотра фотографии и видеосъемка, так как и при этом тоже создается образ, не соответствующий действительности. Претендент видит именно то, что создает его воображение.

Способ, предложенный моим приятелем, был очень прост и потому гениален.

В заполняемых анкетах категорически запрещалось писать характеристики той или того, кого жаждал встретить клиент. Только ответы на вопросы о самом себе. На основе этих данных вручную или с помощью компьютера подбирались группы из десяти-двенадцати женщин и мужчин, которые в принципе по своим показателям могли заинтересовать друг друга. Они должны были подходить друг другу по возрасту, образованию, по увлечениям, физическим характеристикам, происхождению своих семей и т.д.

Далее группа собиралась в квартире у психотерапевта, но никто не был приглашен ради какого-то конкретного человека. Встреча называлась условно «марафон» и продолжалась 24 часа! С группой работал сам психотерапевт, попеременно чередуясь с двумя своими коллегами. Люди во время «марафона» шутили, пели песни и танцевали, готовили еду, разговаривали все вместе и отдельно по парам, ближе к утру откровенничали и рассказывали истории своей жизни. Только ведущие знали некоторые данные обо всех и работали так, чтобы выделить наилучшие качества каждого из собравшихся. После такого мероприятия домой многие уходили парами и у большинства складывались длительные отношения, а затем заключались и браки.

Вскоре в «Московской правде» была опубликована статья о начале деятельности нашего кооператива и два объявления. В первом мы рекомендовали воспользоваться услугами самого уникального в мире брачного бюро «Прогресс», работающего с большими гарантиями по строго научному методу. А в другом приглашались на работу специалисты, желающие приложить свои знания и умения на новом поприще…


* * *


И вот наступил день открытия нашего бюро в преобразованной мастерской по ремонту стиральных машин «Мосгорремэлектробытприбора», которую вымыли, слегка побелили и украсили вывеской «Кооператив „Прогресс“». В восемь утра все были на местах. Нам казалось, что число желающих вряд ли превысит человек двадцать, а их оказалось в первый же день около восьмисот!

Среди первых посетителей были самые разные люди: от старых дев до подростков, от профессоров философии до сексуальных маньяков с ярко выраженными наклонностями. Мы срочно созвонились со всеми друзьями, кто был способен примчаться в мастерскую и нам помогать. Однако к концу рабочего дня мы смогли принять только человек триста, остальные ушли разочарованные. Регистрация в бюро стоила двадцать пять рублей с человека.

Когда Малжабов подсчитал дневную выручку, мы были поражены: больше семи тысяч рублей за день! Таких денег никто из нас, кроме председателя, никогда в жизни не видел.

Поскольку терять клиентов нам показалось неразумным, ночью мы придумали «брачный конвейер». Со следующего дня посетителей встречали у входа и сразу провожали к кассе, рассказывая по дороге, что после уплаты аванса ими займутся профессионалы и успех будет практически гарантирован.

Потом им давали анкеты и объясняли, что заполнять их надо дома, не спеша. А когда мы получим присланную по почте анкету, то сразу вышлем клиенту приглашение для личной встречи и беседы со специалистами.

Чтобы не терять времени, мы просто ставили штамп «оплачено» на бланке квитанции с копиркой. И выстроившаяся в контору очередь двигалась, как при посещении Мавзолея, практически без задержки!

Судя по потоку наших клиентов, все проблемы общества словно сосредоточились только в неустроенности личной жизни. Народ прибывал и прибывал, и на второй день нам реально удалось обслужить больше тысячи посетителей.

Как люди отдавали двадцать пять рублей за бумажку со штампом «оплачено», остается для меня загадкой до сих пор. Ведь для многих это была сумма, составлявшая больше 20 процентов от их месячного заработка! Но это были наши, советские люди, будущие клиенты финансовых пирамид.

Малжабов тут же взял на должности личных секретарей председателя кооператива «Прогресс» двух очень симпатичных девушек, установив им умопомрачительные оклады – по тысяче рублей в месяц. Также был взят телохранитель, который стал носить следом за Малжабовым его толстый портфель с деньгами и бумагами.

На четвертый день работы наша выручка составляла около пятидесяти тысяч рублей – и председатель назначил собрание кооператива. Перед самым собранием я заглянул к нему в кабинет, наскоро переделанный из бывшего склада готовой продукции, где Малжабов все еще принимал какого-то претендента на работу. Он холодно ответил, что занят и просит немедленно закрыть дверь с другой стороны.

Как только посетитель удалился, секретарша пригласила меня войти. Я не узнал Малжабова – казалось, он стал выше своих метра пятидесяти с кепкой как минимум в полтора раза. Лицо его было красным, маленькие злые глаза горели…

– Какое право ты имеешь прерывать мою беседу и заходить без вызова в кабинет? – набросился он на меня. – Ты понимаешь, что этим подрываешь мой авторитет в глазах незнакомых людей и простых сотрудников кооператива?

– Ты что, обалдел? Мы же друзья, мы вместе делаем одно дело…

– Здесь я начальник! Я создал этот кооператив и пригласил тебя в нем работать. Если что-то не устраивает, можешь уходить, нужды большой нет. А все вопросы задашь после собрания. Иди и скажи, что я выйду к людям через пять минут!

Тут уж обалдел я. Такого преображения личности я в своей жизни не видел никогда. Примерно в том же духе Малжабов повел себя на собрании. Он говорил о дисциплине на работе, об особых маршрутах движения по двум комнатам, о недопустимости посторонних разговоров, в том числе по служебному телефону, о должном уважении к председателю, которого, увы, не хватает в нашем коллективе.


* * *


Диагноз моего приятеля-врача был однозначен: мания величия! Обсуждая с ним ночью сложившуюся ситуацию, мы решили, что бросать начатое дело жаль, а значит, председателя придется терпеть. Вспомнили упоминание о психе на эту должность, и врач решил такого кандидата срочно подобрать, чтобы заменить Малжабова. Но теперь былая идея казалась нереальной. Может, потом удастся легально переизбрать его на общем собрании кооператива? Врач предсказывал всеобщее восстание против Малжабова в самое ближайшее время. Он проконсультировал меня, как нужно вести себя с пациентами, страдающими такой болезнью, и мы разошлись.

Слух о кооперативе «Прогресс» продолжал распространяться по Москве и даже достиг провинции: у нас появились визитеры, специально приехавшие за сотни километров.

Среди посетителей были очень интересные люди. Мне запомнился молодой мужчина, похожий на Клинта Иствуда, только красивей. Он объяснил, что работает в Канаде, находясь в загранкомандировке, и посещает Советский Союз крайне редко. Ему не хватает времени подыскать невесту. А жениться нужно как можно быстрее, иначе его могут отозвать из заграничной командировки. Ведь по негласным советским законам в загранкомандировках могли работать только женатые мужчины и незамужние женщины.

Он предложил заплатить валютой, но я тогда даже не представлял, зачем она вообще может нам понадобиться, и вместо долларов попросил обычную плату – двадцать пять рублей.

Вскоре появилась очень колоритная дама с двадцатилетней красавицей дочерью, которая ужасно стеснялась. Зато мама вела себя прямолинейно. Судя по количеству золотых колец на толстых, сосисочнообразных пальцах рук, она работала директором крупного областного продмага.

– Какие двадцать пять рублей! – сразу возмутилась эта дама. – Вы же понимаете, моей дочери нужно остаться в Москве после института. Сколько бы это ни стоило… Нам требуется муж с квартирой, которую он нам оставит сразу после развода. Так что, пожалуйста, обслужите по первому классу!

– А в Канаде квартира не нужна? – поинтересовался я.

Дама не поняла, что я спрашивал вполне серьезно, и восприняла это как прямой намек. Она расстегнула сумочку и выложила на стол толстый пакет с деньгами.

Мне стало еще более неудобно, чем ее дочери. В смущении я толкал пакет в ее сторону, а она настойчиво пихала его обратно… Наконец я сказал:

– Хорошо, внесите деньги в кассу, мы их используем в кооперативе. Раз вы хотите платить больше, это не возбраняется!

– А, – сказала мамаша, – общий котел! Знакомая система.

Так я заработал для кооператива сразу пятьсот рублей, одним ударом.

При этом, разумеется, мысль уволиться с основной работы в НИИ у меня даже не возникала. Будучи советским человеком, я не мог предположить, как можно обходиться без твердой зарплаты. Тем более что на службе я мог бывать очень редко, выписывая себе библиотечные дни и разные местные командировки…


* * *


На шестой день работы выручка достигла более семидесяти тысяч рублей. Автомобиль «Волга», предел мечтаний советского человека, стоил тогда около восьми тысяч! Если измерять по «Волгам», мы достигли уровня среднего цеховика или товароведа гастронома, и это меньше чем за неделю. Но утром неожиданно раздался звонок из Моссовета: сам начальник управления приказал приостановить деятельность кооператива и срочно приехать к нему на переговоры.

Поскольку Малжабов не представлял, чем все это может кончиться, он грубо отшил начальника по телефону и заявил, что приедет, когда работы станет поменьше.

А посетителей стало еще больше: это была суббота.

К вечеру Малжабов уволил своего телохранителя, который что-то ему не так сказал. Уходя, телохранитель стукнул Малжабова кулаком по голове. Все очень развеселились, и я понял, что предсказанный врачом бунт назревает быстрее, чем предполагалось.

В воскресенье мы подсчитали наличность, и всем стало страшно. О такой сумме мы слышали только в фильмах про грабителей банков: у нас было больше ста тысяч рублей! И если я получал в институте триста рублей в месяц, как кандидат наук, нетрудно подсчитать, что это была моя зарплата почти за двадцать восемь лет…

– Как будем решать вопрос с Моссоветом? – спросил я у Малжабова.

– А что нам Моссовет, мы фирма независимая, – отмахнулся он. – Пусть только попробуют с нами что-нибудь сделать! У нас своя печать есть…

Я понимал, как Малжабов сильно ошибается с Моссоветом, сам ведь недавно там работал исполняющим обязанности главного инженера управления! Но врач пояснил мне, что указывать на ошибки человеку с манией величия все равно что плевать против очень сильного ветра. Поэтому я промолчал…

В понедельник к открытию кооператива пришли сотрудники районной милиции, и двери «Прогресса» были опечатаны. Пришлось оставить двух человек дежурить у дверей, чтобы отправлять клиентов домой, а мы с Малжабовым поехали в Моссовет, на переговоры с чиновником, назовем его Громин, который скоро сыграл большую роль в моей новой жизни…

Не успели мы отрекомендоваться, как Громин, посмотрев на нас исподлобья, заявил:

– Я вообще не собираюсь с вами разговаривать. Вас вызывали в пятницу, а сегодня понедельник, так что можете идти. Ваш вопрос будет рассмотрен на заседании комиссии по кооперативной деятельности Моссовета, и заверяю вас – решен отрицательно. Кто там, следующий…

– Я вас засужу. Вы не имеете права! – заорал Малжабов. – Вы с кем так разговариваете? Со мной?

Это был наш конец.

Я бы мог спокойно поговорить с Громиным на самом изысканном бюрократическом моссоветовском языке и решить любые проблемы. Но, увы, в присутствии председателя разговаривать посторонним запрещалось…


* * *


На следующий день решением комиссии Моссовета кооператив «Прогресс» был признан нарушителем принципов социалистической кооперативной деятельности, аморальным по содержанию и опасным для общества по форме. Нас также обвинили в попытке сводничества и создания системы заключения фиктивных браков ради прописки в Москве.

Поэтому комиссия предложила передать дело о кооперативе «Прогресс» в следственные органы для возбуждения уголовного дела по фактам мошенничества и поборов у населения в особо крупных размерах. Нам всем грозило лишение свободы или по крайней мере условный срок и штраф.

В постановлении комиссии было также сказано, что «Прогресс» должен возвратить обратно все деньги, полученные от граждан.

Тут же в газете «Московская правда», которая семь дней назад восхваляла наше блестящее начинание в кооперативной Деятельности, появилась статья, объявившая нас преступниками, которым нельзя позволить уйти от ответа…

Мы с приятелем-психотерапевтом решили воспользоваться его родственными связями, чтобы остаться на свободе. Родственник-прокурор сказал, что дело заведено не будет, если все полученные деньги мы действительно возвратим.

Пришлось заняться этой малоприятной работой. Малжабов струсил и деньги отдал. Мы сидели, часами разбирая адреса наших посетителей на заполненных корявым почерком квитанциях. А потом запечатывали конверты с двадцатипятирублевками и отправляли их по почте. Все новые и новые клиенты продолжали стучаться в закрытые двери мастерской, теряя, быть может, последнюю в жизни надежду найти суженого…

На Малжабова в кооперативе уже никто внимания не обращал. Он говорил о каких-то протестах, о желании нанять адвокатов и идти в суд. Но все понимали: этого просто не может быть! В то время в СССР нельзя было подать в суд на официальные инстанции, тем более на Моссовет, который, скорее всего, сам назначал и снимал с работы народных судей и прокуроров в Москве.

Я больше никогда не встречал Малжабова. Слышал, что потом, через два-три года, он все же попал в тюрьму за то, что организовал похищение какого-то австралийского бизнесмена в аэропорту Шереметьево с целью вымогательства денег. Мне рассказывал об этом покойный московский авторитет Отари Квантришвили, с которым Малжабов тесно работал, примкнув к его группе «XXI век».

Сам Отарик был личностью незаурядной и обладал фантастической способностью втягивать людей в интриги, сталкивать лбами, оставаясь при этом в стороне, чтобы потом помогать в их же разборках с выгодой для себя.

Понимая, что Малжабов обезумел от неудовлетворенной страсти руководить, он свел его с одним вором, только что освободившимся из заключения, который просто не выносил, когда им помыкали. В результате вор кричал: я его убью! Малжабов умолял: спаси меня от него! И Отарик возился с ними, пока они оба не сели в тюрьму. Сам же он, конечно, остался совершенно ни при чем и на свободе.


* * *


В тот момент я еще мог выйти живым из «реанимации» и снова остаться простым работником научно-исследовательского института, откуда я все еще не уволился. Но неожиданно меня пригласил зайти начальник объединения «Мосгорремэлектробытприбор», тот самый, что пригрел наш почивший в вечности кооператив «Прогресс». Я был уверен, что с моей кооперативной деятельностью покончено навсегда, но все же согласился на эту встречу.

«Кто знает, может, у меня когда-нибудь возникнут проблемы с ремонтом холодильника или утюга, – подумал я. – И тогда я смогу обратиться прямо к начальнику! Надо бы пойти».

Сергей Захарович, начальник бытового ремонта в Москве, оказалось, давно думал о том, как уменьшить воровство в своей организации. Традиционные методы не годились, и он замыслил воспользоваться постановлением о кооперативном движении, чтобы проделать это самым нетрадиционным путем: раздать собственность персоналу, чтобы воровать им пришлось у самих же себя. Таким образом, он, пожалуй, первым в СССР придумал российскую приватизацию.

Он решил, что я гожусь для того, чтобы организовать новый кооператив, без ненавистного Малжабова, с целью испытать идею преобразования бытового хозяйства Москвы на новый лад.

– Вот берите себе в аренду склад прямо с запчастями, – предложил он. – Разработайте прейскурант цен и займитесь ремонтом какой-нибудь бытовой техники. А если вас посадят, – продолжал он, – то я учту ваши ошибки и скорректирую эксперимент.

Затем он назвал мне очень впечатляющие цифры, из которых следовало, что на одном среднем заказе на ремонт бытовой техники обычно воруется два рубля. Если учесть, что советская бытовая техника была очень ненадежной и за день по Москве выполняли до тридцати тысяч заказов, то в год сумма украденного достигала почти двадцати двух миллионов рублей – огромные деньги! А если считать стоимость похищенных запчастей, можно смело умножить эту цифру на два… И в это опасное хозяйство пригласил меня влезть сам главный начальник, чтобы посмотреть, что из этого получится!

Мне еще снились влет заработанные «Волги», да и просто было любопытно нормально организовать дело, а не так, как Малжабов в «Прогрессе». Кроме того, легкость, с которой мы заработали сто тысяч рублей, покорила мое воображение, и мне казалось, что повторить успех будет так же просто.

Уже на следующий день, написав устав, я появился в Моссовете, чтобы зарегистрировать новый кооператив под названием «Техника». Но меня ждала большая неприятность. Тот самый главный чиновник Громин за считанные недели проявил удивительную прыть и пробил постановление, согласно которому теперь для регистрации любого кооператива нужно было получить его личную подпись и согласовать с ним текст устава. А поскольку типовых уставов еще не существовало, он практически мог делать все, что угодно. Претенденты на открытие кооперативов, которых с каждым днем становилось все больше и больше, попадали в полную зависимость от настроения Громина и в его безраздельное пользование.

Теперь у его кабинета люди простаивали часами и днями, тщетно дожидаясь приема. Мне пришлось особенно трудно: узнав меня, Громин приказал мне больше никогда не появляться, так как ни за что, ни при каких обстоятельствах, устав он мне не подпишет и прошлых пререканий с собой не простит.


* * *


Хотите верьте, хотите нет, я провел у дверей его кабинета три месяца, ежедневно по пять-шесть часов в день! Для этого мне пришлось бросить работу, и обратной дороги у меня уже не было. Постепенно Громин стал со мной здороваться и привыкать к моему постоянному присутствию, как к мебели. Он иногда со мной даже разговаривал, и я чувствовал, что становлюсь к нему все ближе. Однажды я подвез его домой на своем стареньком жигуленке. Потом еще раз домой и утром из дома на работу в Моссовет.

Скоро у него вошло в привычку, что я за ним заезжаю и отвожу на работу и с работы. А мое терпение было безграничным – это у меня с детства, благодаря рыбной ловле, которая навсегда осталась главным моим увлечением. «Клев» Громина уже ощущался, только бы не пропустить подсечку…

Привозя Громина на работу, я интересовался, когда же он посмотрит мой устав, и он говорил, что обязательно посмотрит. Но, держа меня за личного шофера, вовсе не спешил это делать.

Вскоре мы стали большими «приятелями»: я в роли добропорядочного слуги при бессовестном господине. Громин нагружал меня разработкой инструкций и форм. Действительно, чего просиживать целый день без дела? Я покорно их писал, сидя в его кабинете, а потом и в огромном зале, потому что кабинета для такого количества посетителей уже не хватало.

Теперь он откладывал рассмотрение моего устава по дружбе: дескать, ну что ты торопишься, мы же друзья, конечно, я сразу же посмотрю, как освобожусь!

Громин стал приглашать меня с собой после работы на проверку уже действующих кооперативов. Он очень любил проверять кафе и всевозможные закусочные. Как правило, мы приезжали без звонка, кооператор выбегал к нам с таким же волнением, как и к ОБХСС (Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности).

Громин интересовался, не продается ли спиртное из-под полы, и кто разрешил варить кофе, и где вы берете сахар, и вообще, надо бы поставить вопрос о вашем закрытии…

Кооператор дрожал как осенний лист, проклиная момент, когда родился на свет.

Впрочем, обычно все заканчивалось мирно: нас кормили, на дорогу снабжали продуктами. Я завозил своего друга-кровопийцу домой и засыпал с надеждой, что завтра все будет по-другому…

И наконец чудо произошло. По истечении третьего месяца Громин подписал мне устав! Он подмахнул одну фразу, которая сыграла огромную роль в моей будущей судьбе. Она звучала в моем уставе так: «Разрешается любая деятельность, не противоречащая советскому законодательству». Это был пик! Триумф! Это была запредельная формулировка в СССР.

Такие формулировки я видел в жизни всего два раза. Другая была выдана депутату Верховного Совета СССР Михаилу Бочарову лично Горбачевым: «Разрешаю частную собственность на средства производства в кооперативе „Бутек“». Это прямо противоречило главному принципу социализма по Карлу Марксу, где разрешалась исключительно общественная собственность на средства производства. Но чего там церемониться с Марксом! Начиналась «перестройка» из застоя в хаос.

Однако это случилось через год. А тогда я перестал на время появляться у Громина, и он тут же пересел на другую машину и стал эксплуатировать нового добровольного кандидата в кооператоры. Схема взятия в рабство желающих была прекрасно на мне отработана.


* * *


Однажды в детстве отец рассказал мне историю, которая в какой-то степени определила мой характер.

«Где-то на Востоке у богатого хозяина было два работника, занимавшихся одинаковым делом, но одному из них хозяин платил в два раза меньше. И однажды тот не выдержал и спросил хозяина:

– Почему же я получаю в два раза меньше?

– Попробую объяснить тебе на примере, – отвечал хозяин. – Вон, видишь, в пустыне идет караван? Узнай, куда он направляется!

И работник побежал. Узнав, куда идет караван, он вернулся и говорит:

– Этот караван идет в Дербент.

– А что везет этот караван? – спрашивает его хозяин.

– Сейчас узнаю, – сказал работник и опять побежал. Вскоре возвращается: – Этот караван нагружен хлопком и тканями.

– А кто главный караванщик, как его зовут и откуда он родом?

И работник побежал в третий раз. Когда он вернулся, хозяин вызвал второго работника и попросил его узнать, куда идет караван. Работник очень скоро вернулся и говорит:

– Этот караван идет в Дербент, нагружен он тканями, караванного сопровождающего зовут Ахмед, его жену зовут Зульфия, он заключил еще много сделок и в следующем месяце караван пойдет по той же дороге…»

Эта притча серьезно повлияла на мою жизнь: я как-то сам по себе превратился в работника второго типа. Только мне никто не платил вдвое, хотя занятие кооперацией занимало у меня ровно 20 часов в сутки…

И вот в том же помещении, где находился неудачливый кооператив «Прогресс», открылась мастерская по ремонту импортной бытовой аппаратуры (магнитофонов, телевизоров и даже видеомагнитофонов) под названием «Кооператив „Техника“».

Тогда эта деятельность была полной монополией государства. Во всей Москве работала только одна мастерская по ремонту, куда привозили огромное количество сломанной импортной аппаратуры. Ее забирали чуть ли не на полгода, заказывали за рубежом запчасти, каким-то образом через Внешторг получали их прямо из Японии, продавали с огромными рублевыми наценками, а часто вообще отказывались брать технику в ремонт… Очереди туда стояли огромные, была предварительная запись, и люди ждали месяцами.

Я быстро нашел крупных специалистов в этой сфере среди научных работников институтов электронной промышленности, и они стали ремонтировать японскую технику вообще без запчастей! В этом было наше «ноу-хау». Ребята умудрялись на советских транзисторах собирать схемы, которые заменяли японские детали. Советские транзисторы и микросхемы превышали все допустимые размеры и не влезали в японские телевизоры и магнитофоны. Но мои умельцы умудрялись протискивать их в пластмассовые корпуса аппаратуры вместе с кучей проводов… Самое интересное, что после этого техника работала!

Все это продолжалось чуть больше месяца, пока некоторые, впрочем всегда довольные ремонтом, клиенты случайно не обнаружили, что в их дорогих японских аппаратах намешано и напаяно что-то такое совершенно жуткое. Хотя качество работы при этом мы гарантировали. Вы можете представить, что клиентура у нас была соответствующая: дипломаты, работники зарубежных представительств, спекулянты и владельцы недоступных нам «чеков Внешпосылторга», отовариваемых в специальных, закрытых для простого народа магазинах фирмы «Березка».

Клиенты начали жаловаться: мол, наши детали были похищены и заменены кучей российских, а мы на это разрешения не давали! Вскоре дело было передано в Московскую прокуратуру…


* * *


Наша «Техника» могла бесславно развалиться, как и предыдущий «Прогресс», если бы мы не развивали параллельно еще одно дело, которое в этот момент вдруг и «выстрелило».

Ко мне прибыла делегация из Армении, с завода по производству систем вычислительной техники и программного обеспечения Госкомитета по вычислительной технике СССР. И они говорят:

– Артем, мы слышали, что программисты из вычислительного центра Академии наук уже делают к персональным компьютерам русскоязычные программы. Есть там такой Евгений Веселов, который придумал «Лексикон»… Если он передаст нам права на программу, мы могли бы ее записать на гибких дисках и продавать предприятиям по безналичному расчету. А расплатимся с ним через твой кооператив. Ты же можешь его зачислить на работу?

Я за эту идею очень схватился. Поехал, нашел Веселова, познакомился с очень серьезными программистами, которые делали прекрасные программы в Академии наук и получали по 120-130 рублей в месяц как младшие научные сотрудники.

– Хотите подработать? – спросил я их.

– Да!!! – хором ответили программисты.

Первая же продажа «Лексикона» привела к тому, что армянское предприятие перечислило около двухсот тысяч рублей прямо на счет нашего кооператива в банк!

Веселову я тогда выдал заработную плату – тридцать пять тысяч рублей наличными. Он не видел таких сумм никогда в жизни. Я приехал к нему домой. Он жил с женой и ребенком в крохотной, по-моему, однокомнатной квартирке где-то в районе новостройки Строгино или еще дальше. Когда я выложил перед ним перевязанные пачки денег, Веселов «провалился» в затяжной шок. Я помню, как он стал нервно прохаживаться по комнате и пытался куда-то пристроить эти пачки: открыл холодильник, потом передумал, залез на антресоли, но и там место показалось ненадежным. Долго шуршал в ванной комнате, совмещенной с туалетом, но опять вышел с деньгами в руках.

Сейчас Женя Веселов – один из самых известных программистов мира, заместитель руководителя компьютерной фирмы с оборотом в сотни миллионов долларов и выполняет заказы американских компаний «Майкрософт» и Ай-би-эм. уверен, что тогдашнее потрясение он вряд ли когда-нибудь забудет.

Такие же зарплаты я стал выдавать другим программистам. Мы поставили дело на поток, и это принесло нам первый миллион рублей чистой прибыли.

Были у меня два знаменательных знакомства в то время, с двумя моими будущими компаньонами по кооперативу. Их звали Анатолий Писаренко и Владимир Яковлев.

Толик тоже занимался научной работой, и не где-нибудь, а в Институте криминалистики Минюста СССР! Но он, в отличие от меня, всю жизнь умудрялся зарабатывать на стороне, как это тогда называлось: «делать левые деньги». Толя от рождения имел такую жилку – левачить и поэтому зарабатывал буквально на всем, начиная от производства противоугонных устройств, которые он мастерил на дому и продавал автомобилистам, и кончая ремонтом утюгов и кранов соседям по подъезду.

Писаренко пришел ко мне с идеями, как извлечь деньги непосредственно из Минюста СССР. Мне это очень понравилось. Он предложил оснащать суды Москвы электроникой и компьютерной техникой. А поскольку безналичные деньги тратились госучреждениями безо всякого счета, можно было зарабатывать столько, сколько подпишут. Да и к Министерству юстиции мы становились ближе, что в будущем могло пригодиться.

Мы решили начать с того, чтобы установить в каждом суде информационную систему для клиентов. Суды были переполнены, и клиенты жутко досаждали судьям множеством вопросов. Наша система была призвана судей разгрузить. Пройдясь по комиссионным магазинам, мы скупили игровые компьютеры фирмы «Атари», подсоединили к обычным телевизорам, сделали свои программки и выставили во всех судах. Теперь каждый посетитель мог простым нажатием кнопки получить информацию: в каком кабинете рассматривается его случай, кто судья, когда и какое решение было принято и т.д. и т.п. Московские суды оплатили нам и покупку компьютеров, и разработку программ, и позволили легально получить значительную прибыль на этой операции.

Потом у нас появилось еще несколько идей. К примеру, установить в соседних с залом суда помещениях телекамеры и показывать спиной свидетелей, если они не хотели, чтобы криминальные элементы видели их в лицо. Мы сделали и это. Затем внедрили еще одну интересную новинку. По закону, когда судья удаляется с заседателями в отдельную комнату для принятия решения, там должны быть отключены телефоны и вообще все средства коммуникации с внешним миром.

Конечно, на практике все было иначе: существовало «телефонное право», и судьи подчинялись прямым звонкам из горкомов и обкомов. Тогда мы предложили систему, при которой, как только судья заходил в комнату и поворачивал ключ, автоматически отключалась любая связь внешнего мира с помещением. Теперь для судей наступала полная демократия, так как дозвониться до них было невозможно. Правда, потом они очень просили дубликаты ключей…


* * *


В начале деятельности в августе 1987 года членов кооператива «Техника» было всего трое… Первые серьезные деньги пришли в сентябре. А через год в «Технике» уже работало больше тысячи человек! Народ просто валил к нам со своими идеями и предложениями, а мы вкладывали деньги, открывали офисы и мастерские. От изложения идеи до ее внедрения у нас уходило от нескольких часов до нескольких дней.

Мы открывали все новые и новые направления. К примеру, мой приятель Игорь Малышков придумал очень простой бизнес. В то время в международном аэропорту Шереметьево складывалась тяжелейшая проблема с носильщиками: они не знали ни слова по-английски, грубили, им перестали платить зарплату, и назревала забастовка. Наличность носильщики вообще не сдавали, а тележки все время ломались и куда-то исчезали.

Мы договорились с аэропортом Шереметьево, что организуем альтернативную частную кооперативную службу носильщиков. Так появились знаменитые тележки фирмы «Ариса» кооператива «Техника». Ребята брали за перевозку багажа один рубль, или один доллар, или один франк – неважно, что именно. То, что платил клиент. Возить тележки стали кандидаты наук и люди с консерваторским образованием. Как только служба стала частной, воровать прежним государственным грузчикам стало невозможно, и, не выдержав конкуренции, они уволились.

Я помню удивленные глаза пассажиров, которые заранее были готовы к ругани и наглости персонала, – и вдруг интеллигентная речь и лица совсем не после попойки! Грузчики «Арисы» разговаривали на нескольких языках и походя спрашивали прибывающих о выборах в Англии или о здоровье Миттерана. Всю валюту мы абсолютно честно сдавали во Внешторгбанк, единственную организацию, которой разрешалось принимать валюту. К нашей большой радости, в обмен мы получали рубли в перерасчете 0,62 копейки за один доллар. Как это было мило!

Когда Малышков стал зарабатывать большие деньги, он открыл бюро по прокату автомобилей в аэропорту Шереметьево. И уже через два года у нас в прокате было семьдесят «Мерседесов»! В какой-то газете тогда написали, что кооператив «Техника» имел больше «Мерседесов», чем посольство и торгпредство Германии в Москве, вместе взятые! Это была огромная служба, включавшая стоянки, автопарк, машинопрокат и специальные автобусы в аэропорту для летчиков и стюардесс. Иногда у команды «боинга», составлявшей двадцать пять человек, оставалось пять-шесть часов до вылета. Мы возили их в гостиницу принять душ, потом делали краткую экскурсию по городу и доставляли обратно прямо к трапу самолета.


* * *


Еще один приятель, компьютерщик Рубен Лачинов, тоже организовал очень интересное дело. Нашим партнером стала Московская городская телефонная станция. Директор службы «09» разрешила нам тогда использовать территорию техникума, вместе с самими телефонистками, которых готовил техникум, в свободное от учебы время. Для службы Рубена под названием «Каисса» там установили несколько серийных номеров телефонов, по которым девушки могли отвечать одновременно на десятки звонков по одной линии.

И мы объявили в газетах: пользуйтесь услугами службы помощи по городу Москве 24 часа в сутки! Это был самый настоящий прообраз будущих служб спасения, только с гораздо более широкой сферой деятельности. Если с кем-то что-либо произошло, если что-то срочно понадобилось, надо было просто позвонить по телефону помощи, и мы ее оказывали!

Вначале были простые звонки типа: «Куда мне пойти покушать, порекомендуйте хороший ресторан». Потом пошли более интересные предложения: например, забрать ребенка из детского садика. Пришлось заключить договоры с таксомоторными парками Москвы. Мы раздали нашим таксистам специальные фирменные кепки, и таксист ехал по указанному адресу, брал ребенка и привозил из садика домой. Кроме того, он ездил на рынок за продуктами, или стоял в очереди, чтобы отправить посылку на почте, или получить из прачечной белье…

Бывали и курьезы. Как-то звонит в четыре утра человек: срочно нужна пачка сигарет – готов заплатить пятьдесят долларов! Служба тут же связалась с водителем дежурной машины, в которой был установлен телефон, и пачка сигарет была доставлена в течение двенадцати минут.

В конце концов эта служба тоже вышла на валюту. Рубен отобрал девушек-телефонисток, которые отвечали по-английски, взял на дежурство переводчиков с французского, испанского, итальянского языков. И мы стали продавать на международных линиях «Аэрофлота» и в Шереметьеве так называемые «Карточки страхования и помощи в Москве» для иностранцев.

Клиент, который покупал карточку, имел право круглосуточно позвонить в нашу службу с гарантией, что ему ответят на родном языке и помогут. Один звонок стоил доллар, а за карточку платили пятнадцать долларов вперед.

Очень часто были такие звонки от иностранцев: я заблудился, не знаю, как найти свою гостиницу, не помню, как называется улица, потерялся в Москве.

И мы высылали машину, брали этого иностранца, доставляли его по адресу.

Был забавный случай, когда иностранец уехал с русской проституткой к ней домой. И как только он разделся, в квартиру вошли три амбала. Они его не тронули, но он сам, спешно одеваясь, оставил бумажник, где были паспорт, деньги, а главное, адрес гостиницы.

Чудом наша карточка «Каисса» оказалась в кармане его брюк. Бедный иностранец еле-еле добрался до автомата, позвонил нам и говорит: я совсем один, не знаю, где нахожусь, меня привезли на такси, могу только очень примерно описать дом. Но он так похож на все ваши остальные дома! Боже мой! Он описанию не поддается!

Он читал дрожащим голосом по слогам русские буквы вывесок, а наши девочки пытались догадаться, где же он находится. Потом мы стали вычислять эту проститутку по описанию клиента и нашли ее, на счастье, очень быстро, так как она к тому времени вернулась на рабочее место, то есть стояла там, где он ее снял, у гостиницы «Националь». Это был целый детектив: мы с ней встретились, она нам вернула все документы и кредитные карточки. А дрожавшего иностранца мы вытащили из телефонной будки через сорок восемь минут после звонка в службу. В результате он заплатил двести долларов и был абсолютно счастлив.


* * *


Потом к нам пришел очень опытный строитель. И вскоре строительная бригада кооператива «Техника» под названием «Кузнец» начала строить чуть ли не особняки для членов правительства и директоров гастрономов. Например, мы полностью отремонтировали здание болгарского посольства в Москве. Посольство специально заказало эту работу кооперативу, не желая иметь дело с госструктурами. Они больше доверяли нам, частникам, и справедливо были уверены, что мы не поставим «жучки».

К нам несли самые разные проекты. Как-то пришел человек, который изобрел оригинальный метод тренировки памяти. Он действительно продемонстрировал этот метод. Десятилетняя девочка, потренировавшись у него полгода, могла просто пролистать огромный каталог с товарами и по памяти в деталях воспроизвести любую его страницу!

Он учил людей вспоминать и вытягивать из подсознательной памяти моменты прожитой жизни буквально по дням! Представьте себе, что его ученики вспоминали по часам любой день из своей жизни, скажем, десять лет назад! Это казалось невероятным, но было реальностью. Мы тут же открыли для него специальное отделение.

Тогда же вместе с первыми коллегами появился и Володя Яковлев. Он заявил, что не желает связываться с организацией собственного кооператива и готов встать под нашу эгиду. Молодой парень производил совершенно незаурядное впечатление. Обладая утонченной внешностью, прекрасным воспитанием и университетским образованием, он к тому же был сыном самого Егора Яковлева, главного редактора газеты «Московские новости», которой покровительствовал лично Горбачев. Володя с порога сделал нам совершенно непостижимое в то время предложение.

– Я буду торговать информацией, – сказал он. – Это товар будущего!

Так при кооперативе «Техника» образовалась служба «Факт», которую возглавил Володя Яковлев. Потом из нее вы рос «Интерфакт», а уже потом появились газета «Коммерсантъ», издательский дом и множество периодических изданий, без которых само развитие свободного рынка и предпринимательства в России, как, впрочем, и свободы слова, было бы не столь быстротечным.

Мы брались тогда за все, пытаясь объять необъятное: начиная от переработки торфа и кончая кирпичом размером три метра на два, из которого потом был построен экспериментальный дом в Ленинграде, со стенами, превосходящими по прочности обычную кирпичную кладку в сто раз.

Состояние кооператива «Техника» бурно росло. Мы не заботились о личном благополучии и практически все деньги запускали в новые производства и проекты. Было безумно интересно жить, каждый день приносил новые и новые увлечения. Мы жалели только об одном: почему в сутках было так мало времени и что приходится иногда спать.

Рассказать на страницах книги обо всех двадцати трех направлениях деятельности кооператива «Техника» было бы сейчас очень трудно и для меня, и для читателя. Но об одном, главном из них по величине принесенного дохода, умолчать не могу.

Мы, конечно, продолжали очень активно заниматься компьютерами. Я уже говорил, что судьба свела меня с блестящими программистами, которые сейчас входят в списки лучших в мире. Кроме Веселова, я познакомился с Антоном Чижовым – настоящим компьютерным гением. Тогда Антон был еще совсем молодым парнем, работал в Главном вычислительном центре Академии наук и получал зарплату сто двадцать рублей.

Но то, что он умудрялся делать уже тогда, было просто фантастичным.

Антон взламывал любые сверхзащищенные компьютерные программы – да что там программы! Он взломал ДОС – дисковую операционную систему компьютера, которая принесла ее создателю, Биллу Гейтсу – владельцу «Майкрософта», миллиарды долларов. И когда Антон залез в нее, он тут же ее русифицировал, то есть все английские слова и команды переписал на русский язык. Пусть знают наших, мы не только блоху подковать умеем, но и Билла Гейтса в придачу!

По ходу дела обнаружилось, что во всех персональных компьютерах, прошедших через руки Антона в России, при их включении стала появляться странная надпись прямо из дисковой памяти машины: «С приветом, Антон». Компьютеры фирмы Ай-би-эм стали понимать русский и кириллицу не хуже родного английского языка, заложенного в них еще при сборке на уровне микропроцессорной памяти.

Когда об этом узнали в Ай-би-эм, они, разумеется, страшно заволновались. Антона долго вычисляли, были задействованы ресурсы американской разведки ЦРУ. Производители настаивали на том, что расшифровать закодированную в микрокоды систему могут только секретные и не известные никому советские институты, которые должны были иметь самые современные технические возможности и техническую базу, подпадающую под глухое эмбарго на завоз в СССР. То, что это был целенаправленный промышленный шпионаж с огромными затратами, под эгидой КГБ, фирмы не сомневались. А все сотворил один человек, в домашних условиях, с паяльником в руках!

Наконец наш кооператив запеленговали американские спецслужбы. Неожиданно к нам приехала делегация из нескольких человек с явно военной выправкой, но одетых в штатское. Они представились специалистами из фирмы Ай-би-эм на уровне вице-президентов и предложили сотрудничество. Мы обрадовались необычайно и спросили, могли бы они нам поставлять компьютерную технику на рубли.

– Мы можем для вас все. Даже бесплатно, – сказали агенты. – Только взамен покажите нам ваши секретные лаборатории, в которых осуществляется перекодирование памяти персональных компьютеров фирмы Ай-би-эм. Хоть одним глазком бы взглянуть!

И мы показали все, что имели: Антона Чижова собственной персоной с паяльником в руке.

Антон говорит: «Господа! Да у меня никаких секретов нет, я с удовольствием все вам объясню и расскажу…»

Лекция Чижова продолжалась час, и американцы слушали ее буквально с открытыми ртами. Потом они подошли к Антону и говорят:

– Мы просто не знаем, как вас отблагодарить, возьмите, пожалуйста, чек на двадцать тысяч долларов. Антон тогда очень испугался:

– Да вы что, какие доллары, у нас же за это статья!

Кто не помнит, тогда, в 1988 году, за найденные в кармане двенадцать долларов могли дать до десяти лет тюрьмы. Превозмогая страх, он все же произнес:

– Долларов мне не надо! Вы не могли бы выполнить мою мечту?

– ???

– Вы не могли бы подписать меня на журнал «Байт» на целый год?

Я думаю, что американцы во все это просто не поверили. Решили, что их разыгрывают или что это очень хитрая дезинформация.

Только потом, спустя годы, когда Антон Чижов стал консультировать и Ай-би-эм, и «Майкрософт», а созданный им вместе с другими моими ребятами из компании «Параграф» проект был продан фирме в Силиконовой Долине США за пятьдесят миллионов долларов, они поняли, с кем имели дело. Чижов никогда не уезжал из России и живет в ней до сих пор. Он привязан к своему гнезду, как аист, который всю жизнь туда возвращается.

А тогда щедрые американцы оформили ему подписку на журнал «Байт»! Вот такая у меня подобралась профессиональная команда в кооперативе «Техника»!

Направление деятельности «Техники», в результате которой наши доходы стали расти в какой-то фантастической прогрессии, мы придумали вместе с Анатолием Писаренко, сидя у него на кухне и попивая чай. Мало создавать прекрасные компьютерные программы, надо было организовать их сбыт. Конечно, миллион рублей на нашем счете, полученный от армянских партнеров, сильно впечатлял, но казался совершенно недостаточным для всех наших проектов. Тогда впервые мы поняли, что рынок сбыта продукции можно искусственно создать своими руками.

К нам в то время обратилась известная французская фирма «Бюль», производящая компьютеры. Французы очень активно пытались выйти на вьетнамский рынок, а там нужна была аммиачная селитра и фосфатные удобрения для сельского хозяйства. «Бюль» предложила нам купить удобрения за рубли, отгрузить во Вьетнам, а за это расплатиться с нами компьютерами по бартеру. Это и натолкнуло нас на идею.

Мы поняли, что если завезти в СССР огромное количество персональных компьютеров, сбыту наших русскоязычных отечественных программ не будет конца. А схема получения компьютеров по бартеру без валютных затрат сама собой образовалась на сделке с французами.

Мы немедленно вышли на Руставский завод в Грузии по производству аммиачной селитры и на Воскресенский комбинат по производству кормовых фосфатов. Ни тот, ни другой свою продукцию никуда не экспортировали по вполне понятным причинам. К примеру, так называемые кормовые фосфаты содержали обыкновенный мышьяк. И если бы какая-нибудь корова их нечаянно съела, то немедленно бы отравилась. Кому они предназначались в корм, никто не понимал: ни производители, ни потребители.

До сих пор удивляюсь: куда эти заводы сбывали свои удобрения? Скорее всего, их зарывали в землю где-то неподалеку… А завод продолжал работу, так как увольнять людей строго запрещалось, заработную плату выдавали централизованно, вне зависимости от качества продукции и прибыли.

Аммиачная селитра обошлась нам в пятьдесят тысяч рублей. «Бюль» заплатила триста пятьдесят тысяч долларов компьютерами, оценив каждый в пятьсот долларов. Мы получили от «Бюля» семьсот компьютеров. Если эту цифру умножить на пятьдесят тысяч рублей, которые стоил один компьютер в СССР, выходило три с половиной миллиона с одной сделки! Да за такие деньги мы практически бесплатно стали оснащать привезенные компьютеры и «Лексиконом», и «Лотосом», который только что «научил» русскому языку Чижов, и еще кучей программ для работы с бухгалтерией, кадрами, финансами и т.д.

К концу года мы поняли, что такой двухходовой бизнес – это золотое дно, и начали по всей территории России искать, что еще можно продать с такой фантастической прибылью.

Вели поиск и зарубежных потребителей. Вскоре нашли новых покупателей на фосфаты в Австралии, куда продукцию стали вывозить через порт Находка. У покупателя вроде бы имелась технология извлечения из советских удобрений чистого металлического мышьяка. После проведения тестов и испытаний мы получили от них заказ на сто пятьдесят тысяч тонн, и у нас уже было достаточно рублей, чтобы это количество элементарно выкупить у завода.

Потом отличился наш минский филиал – группа технологов по металлу. Они придумали, как извлекать металлы из сливов гальванических производств заводов тяжелого машиностроения в Белоруссии. Установили системы электролиза на сливах заводских труб, прямо перед отстойниками, и стали получать чистую медь, свинец, цинк…

Кроме того, минчане занялись порошковой металлургией. Несмотря на все постановления партии и правительства, она в СССР так и не прижилась. Но производство самих порошков для нереализованной порошковой металлургии уже запустили по решению Госплана СССР на полную мощность и производили тысячами тонн.

И мы нашли на Урале буквально завалы порошка из титана, меди и других ценных металлов. Все это числилось в неликвидах и никому не было нужно. Оказалось, что это вполне экспортный товар: например, порошком из нашего алюминия на Западе напыляли внутренние поверхности компьютеров, а из порошка меди делали какую-то уникальную краску. Сплавлять обратно порошки металлов в слитки было невыгодно: терялось много металла, но за рубежом, конечно, могли и это делать. В общем, неликвидный в СССР товар имел большой спрос на Западе.

Мы покупали порошок на заводах Урала очень дешево, как неликвидную продукцию, а продавали по цене реального металла. Покупатели на Западе были счастливы, потому что делать порошок из металла было так же дорого и невыгодно, как и обратный процесс. Прибыль от этого бизнеса была просто уникальной.

Помню, мы ввезли целый машиностроительный завод по производству газовых горелок, чтобы самим наплавлять поверхности порошком. И тот завод обошелся нам всего в пятьсот долларов!

Не верите? Считайте сами. Схема была чрезвычайно проста. Вы берете пятьсот долларов, покупаете компьютер, привозите его в Россию и продаете за пятьдесят тысяч рублей. Так? На эти деньги приобретаете пятьдесят тонн алюминия в порошке, который продаете по тысяче двести долларов за тонну, получая шестьдесят тысяч долларов прибыли. На них покупаете компьютеры, привозите их в Москву и после продажи получаете миллион пятьсот тысяч рублей. На него вы покупаете шесть тысяч тонн алюминия… Дальше рассказывать?

Эти операции в два-три хода занимали несколько недель, причем работали параллельно десятки групп: одни грузили селитру, другие – фосфор, отходы кабельной промышленности, макулатуру, металлолом, третьи – порошок… Деньги на любой машиностроительный завод можно было набрать за несколько месяцев, начав с вложения пятисот долларов США!

На нас обрушился поток валюты, которую мы превращали в товары, и он рос совершенно неимоверно, как снежный ком.


* * *


Конечно, нам было довольно просто работать. Ошибочные действия, которые предпринимало нерадивое правительство Горбачева, привели к тому, что предприятия потеряли связи с поставщиками и с потребителями.

Поэтому, когда мы приходили на завод что-либо купить, на нас смотрели как на избавителей. Никаких взяток никто не просил. Наоборот, директора были готовы в ножки кланяться, чтобы мы увезли скопившиеся в огромных количествах товары и продукты, которые мы потом легко превращали в валюту, ее – прямо в компьютеры, которые привозили в СССР, не нарушая валютных статей Уголовного кодекса и не открывая валютных счетов за границей.

Помню несколько историй. Директор Кременчугского нефтеперерабатывающего завода жаловался, что ему приходится сливать мазут прямо в ямы. Эти ямы заводчане выкапывали в соседнем лесу. Была теплая зима, и от мазута отказались его обычные потребители. Не держать же ненужный продукт в емкостях, предназначенных под бензин! За полгода он успел вылить около миллиона тонн, что составляло, как мы сразу подсчитали, около девяноста миллионов долларов! И все потому, что сам завод не имел права продать мазут за рубеж. Такая была система. А для Внешторга этот продукт был внеплановым. Кто же будет его продавать за границу и заниматься работой вне плана? За это дополнительной зарплаты не платили.

А вот другой пример страшной бесхозяйственности тех лет. Мы нашли под Москвой завод, который делал специальные подшипники для Белорусского тракторного завода. А в Белоруссии остановили производство этих тракторов и перешли на новые модели уже несколько лет назад.

Подшипники стали никому не нужны. Но завод упорно продолжал их делать, там работало несколько тысяч человек, которых нельзя было уволить. Подшипники упаковывали в ящики, складывали в вагоны, отправляли в Белоруссию. Поезд заворачивали с тракторного завода на металлоплавильный, и все ящики там разгружали. Потом подшипники шли под пресс и снова переплавлялись в сталь. А сталь снова поступала на завод под Москвой – на новые подшипники…

У нас были специальные гонцы, которых мы отправили по всей России. Как только они находили товар, который можно экспортировать, то моментально открывали там отделение кооператива «Техника» и начинали работать – как ни странно, в том числе и на благо этого завода…

Уникальность ситуации была в том, что зарабатывать можно было на чем угодно. Около 1200 процентов годовых давала нам одна сделка. А в работе одновременно находилось до семидесяти контрактов!

Конечно, это был настоящий золотой век, Клондайк, золотая лихорадка! Тогда в СССР никто и не думал оставлять доллары за границей. Да зачем они были нужны, эти доллары? Хождения они в Москве не имели, а обменять их на рубли в таком количестве кооперативу никто бы и не позволил. Если бы мы начали оставлять доллары за границей, то к январю 1989 года на счете кооператива «Техника» могло скопиться как минимум сто пятьдесят миллионов долларов!

Но зарубежных счетов у нас не было, и поэтому миллионы рублей накапливались в Мосжилсоцбанке, что в Столешниковом переулке в Москве. Деньги превратились для нас в промежуточные бумажки, способствовавшие ввозу компьютеров в СССР. Дошло до того, что мы стали отдавать компьютеры в кредит, чтобы все расширять и расширять рынок потребителей своих программ.

Многие работники «Техники» в короткий срок стали очень богатыми людьми, получая в среднем по пятнадцать-семнадцать тысяч рублей в месяц, то есть раз в тридцать больше любого министра! Причем их зарплата росла в соответствии с ростом прибыли.

Истратить больше денег в то время было практически нереально: «Мерседес» на черном рынке стоил двенадцать тысяч рублей, а прекрасный дом с садом под Москвой – двадцать пять тысяч…

Я же сам, как, впрочем, и мои заместители, вообще не получал зарплату! Бухгалтер выписывала нам какие-то деньги, мы платили все налоги, а потом оставляли заработок в кооперативе на непредвиденные расходы как наличку в сейфе.

Кстати, так называемые бартерные сделки были чрезвычайно выгодны и западным партнерам. На них они тоже зарабатывали бешеные деньги.

Допустим, мы вывозили металл. Конечно, его брал посредник, продавал и получал компьютеры на консигнацию, то есть без оплаты. Фактически, продав наш металл, допустим, за миллион долларов, он держал этот миллион на своем счете, наворачивая проценты, играя с ним на биржах до ста двадцати дней, в течение которых он должен был расплатиться за компьютеры.

То есть когда посредник называл нам цену металла в компьютерах, он фактически платил за них около 70-80 процентов от названной цены! Остальное компенсировал за счет игры с деньгами за наш проданный металл. И поэтому заработки наших покупателей тоже были огромными.

И вдруг все это кончилось. Наша империя рухнула в январе 1989-го, абсолютно неожиданно. Произошла история, которая чудом не подвела меня под высшую меру наказания. По статье 93 часть 3 УК СССР за хищение государственной собственности в особо крупных размерах тогда давали расстрел…

Глава 5.

Девяносто тысяч партийных взносов

Знаменитый пародист Александр Иванов посвятил мне как-то эпиграмму:

Мы – дети призрачной эпохи,

И жизнь берет нас в оборот.

С миллионером шутки плохи?

У них… У нас наоборот!

Был конец января 1989 года. Мы все еще продолжали обслуживать Минюст СССР, и это приносило двойную выгоду: во-первых, мы регулярно получали хорошие деньги за работу, а во-вторых, заранее знали, что там творится, какие документы готовятся. Но однажды ко мне подходит Толик Писаренко, совершенно бледный, и говорит:

– Артем, я читал проект нового постановления о кооперации, которое выйдет в феврале. Там такое… – И протягивает мне текст будущего постановления.

Во-первых, планировали ввести строгий лимит по заработной плате, определяемый в процентном исчислении от прибыли кооператива. Во-вторых, кооперативам решили запретить работать с наличными деньгами, установив очень смешной лимит: до ста рублей в день на писчебумажные изделия и скрепки. Остальные средства должны были храниться исключительно на счете в государственном банке и ни под каким предлогом кооператорам на руки не выдаваться.

А весь наш многомиллионный бизнес строился только на живых деньгах – по безналу никто с кооперацией иметь дела не хотел. Мы за все платили наличными: за железнодорожный транспорт, грузчикам в порту, охранникам грузов, упаковщикам и экспедиторам, коммивояжерам и агентам по поиску товаров, за билеты и проживание в гостиницах и т.д. и т.п. Имея на счетах кооператива «Техника» больше ста миллионов рублей, мы прекрасно понимали: только для того, чтобы удержаться на том же уровне, фирма должна тратить в год не менее десяти миллионов рублей наличными. А ведь мы планировали увеличить оборот за 1989 год в три раза! И вот такой облом, о котором мы узнаем только в январе…

Мы с Толиком и моим бухгалтером начали думать, что делать. Первая мысль была такой: взять пятьсот человек (а тогда в кооперативе было уже больше тысячи сотрудников), каждому выписать по двадцать тысяч зарплату. А потом собрать эти десять миллионов, положить в сейф и закрыть нашу потребность в наличности на весь год! Добровольная сдача денег членами кооператива на нужды производства могла быть даже оформлена решением общего собрания.

Но наши юристы сразу сказали:

– Вы сами не понимаете, что предлагаете, Артем Михайлович! Если из пятисот человек трое напишут заявления в ОБХСС, что им выдали по двадцать тысяч, а оставили по тысяче, и предположат, что оставшиеся средства поделили между собой хозяева, – это конец. Это тюрьма, и лет так на десять вам светит!

Я говорю:

– Ну хорошо, скажите тогда, как нам извлечь наличные деньги из собственной прибыли?

Они сказали:

– Выписывайте себе любую зарплату в соответствии с законом о кооперации. Ведь в законе нет никакого лимита по зарплате!

Отойдя от первого шока, вызванного таким предложением, я выписал себе за январь зарплату – три миллиона рублей, три миллиона рублей Толику Писаренко, миллион моему второму заму и, чтобы бухгалтер не сопротивлялась и на нас потом ничего не сваливала, целых семьсот пятьдесят тысяч рублей главному бухгалтеру. При этом по выражению ее лица было понятно, что она в тот момент была готова повеситься от ужаса на первом подходящем крючке.

Мы рассчитали, что выписанных денег хватит на поддержание и раскрутку наших договоров минимум на полгода. С учетом всех налогов и отчислений, которые составляли почти два с половиной миллиона, нам оставалось больше пяти. «Пройдет эксперимент, а там посмотрим!» – решили мы.

Теперь надо было как-то документально подтвердить, что это действительно зарплата и она действительно выдается за январь 1989 года, до выхода новых постановлений. Ведь раз уж наличность решили так резко ограничить, в феврале могли быть изменения и по зарплатам.

И мы додумались получить соответствующее подтверждение прямо от КПСС! Наш пламенный коммунист Толя Писаренко, единственный член партии в администрации кооператива, был послан сдавать партийные взносы прямо в его родной НИИ криминалистики Минюста СССР, где он все еще продолжал числиться научным сотрудником. Посчитав, что с трех миллионов взносы составят девяносто тысяч рублей, мы опустошили кассу в сейфе головного офиса и еще скинулись, добавив свои.

Писаренко пришел к секретарю парторганизации с деньгами, завернутыми в газету «Правда», и говорит:

– Зарплату нам еще не выдали, но уже выписали. И я спешу как честный коммунист сдать взносы!

Когда Толик развернул газетку и выложил пачки денег на стол, секретаря чуть столбняк не хватил. Но тут же сработал партийный рефлекс: обеими руками он сгреб пачки под себя, придавив всем телом, а затем, не меняя позы, одним движением переместил их в ящик стола. Он оставался в этом не самом удобном положении, расписываясь в партбилете Писаренко о получении девяноста тысяч рублей…

Так у нас появилось документальное подтверждение, что Толик сдал партвзносы от январской зарплаты: запись в партийном билете с указанием суммы взноса и даты ее получения. Это было неопровержимым доказательством того, что наличные деньги мы получили в январе – до введения ограничений а не в феврале, когда планировалось внести изменения в Закон о кооперации.


* * *


После того как Писаренко ушел, секретарь парткома сразу позвонил наверх. Первым секретарем московского горкома тогда был Зайков, и, когда ему доложили о чудовищных взносах, он немедленно связался с ЦК КПСС. Там тоже не знали, что с этим делать, но информацию не скрыли, а передали лично Михаилу Сергеевичу Горбачеву.

А Горбачев в это время был на Украине и высказываться в наш адрес пока не спешил. Может быть, в его свите просто не оказалось нужных советников, которые могли бы ему все объяснить…

Тем не менее московский горком, конечно, должен был как-то реагировать, и немедленно. Поэтому на следующий день к нам заявилась комиссия в составе представителей КРУ (Контрольно-ревизионное управление) Минфина СССР, а также ревизоров горкома, райкома, сотрудников местных правоохранительных органов и КГБ – все со срочной внеплановой финансовой проверкой.

В то время аббревиатура КРУ расшифровывалась в народе как «конец руководителя учреждения». С командой проверяющих у нас появился некий господин Протасов, который считался одним из зубров КРУ и главным ее палачом.

Тут надо сделать небольшое лирическое отступление. Во время расцвета «Техники» у нас было одно чувство, которое не покидало ни днем ни ночью: так много зарабатывать люди не имеют права, значит, мы воруем деньги, мы преступники, нас вот-вот расстреляют… С этими малоприятными мыслями люди ложились спать, с ними вставали и тут же бросались читать Закон о кооперации, в котором значилось черным по белому: зарплата кооператора не лимитируется, ее размер определяет общее собрание, а деньги после уплаты налогов принадлежат тем, кто их заработал. При этом никаких финансовых проверок от государственных органов в кооперативах не должно было проводиться. Нас могли проверять только органы предприятия, которое учредило кооператив «Техника».

Постоянное ощущение себя криминальной личностью не покидало никого и никогда. Я тоже жил с ним, при этом чувствуя еще и свою ответственность за судьбы сотен моих товарищей. Это был страшный моральный гнет… Однако мы понимали, что все делаем легально, по закону и у нас прекрасный бухгалтер. Даже взятки, которые мы платили при организации торговли, всегда оформляли как работу по совместительству и консультации.

По действующему закону всем кооперативам был разрешен облегченный вариант ведения бухгалтерии. Всего две тетради: в одной – доходы, в другой – расходы. Наш бухгалтер на эту «провокацию со стороны государства» не попалась с самого начала. Она вела бухгалтерию «Техники» как огромного международного предприятия. Были заведены личные учетные карточки каждого работника, учитывались приходы, доходы, дебет, кредит, показатели рентабельности, уровень доходности, плановые показатели прибыли и т.д. и т.п., что совсем по инструкциям не требовалось, но что тут же затребовали члены комиссии.

Постепенно наша бухгалтерия обросла огромной документацией: у нас работало то ли десять, то ли двенадцать бухгалтеров и шестнадцать юристов, которые занимались анализом контрактов.

Как я понимаю теперь нашего бухгалтера, она делала это вовсе не потому, что была так профессионально обучена и гордилась своей квалификацией. Просто бухгалтер, как и я, не могла спать по ночам, думая, что мы воруем деньги, и пыталась подручными средствами определить, хотя бы для себя, в чем же это воровство заключается.

Чтобы себя обезопасить, она делала двойные, тройные, какие-то совершенно сумасшедшие финансовые самопроверки, аудит чуть ли не каждые полмесяца… Все было в идеальном порядке. Мы предъявили комиссии два огромных чемодана бумаг, которые были выложены на столе пачками, по двести листов.

Члены комиссии были потрясены. Они ожидали увидеть привычные две тетрадки, и тогда бы нам был конец сразу, в первую же минуту! Скорее всего, наручники для меня и заместителей находились у сопровождавших комиссию «людей в штатском» прямо в дипломатах.

Увидев документы, они так зловеще говорят:

– Будем снимать кассу!

А бухгалтер отвечает:

– Пожалуйста, у нас касса в десяти районах Москвы, и в ней находится девятьсот пятьдесят девять тысяч восемьсот тридцать семь рублей и шестнадцать копеек наличными!

Наезд на все наши отделения был практически одновременным. В нем участвовали элитные подразделения УВД Москвы. Все наши сейфы были моментально опечатаны и одновременно вскрыты, деньги сложены – и сумма сошлась копейка в копейку! Члены комиссии говорят: «Ну мы это в протокол вносить не будем, потому что этого просто не может быть! Никто нам не поверит!»


Проверка продолжалась уже несколько дней. Реакции Горбачева на эти события все не было, и поэтому горком никаких конкретных указаний не давал. Комиссия начала нервничать, не понимая, что в конечном итоге от нее ждут.

На четвертый или на пятый день Протасов распорядился печатать положительный акт, тем более что по закону КРУ вообще не имело права проверять кооператив, как негосударственную структуру. Помните «Мосгорремэлетробытприбор», с которого все началось? Это его обязанностью было следить за нами и проверять. Правда, на тот момент мы превосходили все московское бытовое обслуживание по обороту раза в два, а может, еще и больше…

Наконец Михаил Сергеевич, встречаясь в Киеве с трудящимися, высказался. Его выступление показали в программе «Время» по Центральному телевидению:

– Тут один кооператор продал какие-то фосфаты, привез компьютеры и загнал их по сумасшедшей цене, – заявил Горбачев. – Есть в нашей стране умники, которые пользуются моментом… Но это дело мы так не оставим! Капитализм у нас развели! Не получится!

На следующий день приходит Протасов, лицо у него абсолютно каменное, и здоровается он со мной едва заметным кивком… А до этого мы уже были как бы друзья, вместе пили чай, и он восхищался работой нашего бухгалтера, и огромным количеством финансовых документов, и нашими оборотами…

Комиссия успела напечатать четыре листа положительного акта, пятый, недопечатанный, так и оставался в пишущей машинке. И вот Протасов молча вытаскивает его, потом берет остальные, аккуратно складывает, рвет на мелкие кусочки, кидает в урну и говорит:

– Мы начинаем проверять «Технику» с нуля!

Первым делом нам заморозили счет в Мосжилсоцбанке. Его председатель, не основываясь ни на каких законах, просто взял и распорядился. Сработало обычное советское «телефонное право»…

Естественно, мы уже не могли получать наличные деньги – ни для зарплаты, ни для чего-либо другого. У нас сорвалось больше пятидесяти крупных внешнеторговых сделок, и последствия были катастрофическими. За считанные недели мы превратились из миллионеров в банкротов.

Представьте: где-то на станции под Ростовом остановили состав с аммиачной селитрой из Рустави, посланный на отгрузку в Новороссийский порт. На другой станции под Хабаровском остановлены фосфаты, которые не доехали до Находки. А там уже все завалено мешками с нашими фосфатами: мы отгрузили сто тысяч тонн, это был огромный контракт. И у нас нет денег, чтобы платить докерам, а они почему-то отказываются работать без денег…

Разумеется, нам тут же стали выставлять штрафы, которые потоком шли в арбитраж. Самыми страшными были международные. Например, у нас две недели простоял в Новороссийском порту корабль, который должен был увезти в Испанию металлические порошки. В результате он ушел с одной десятой груза на борту, то есть практически пустой. С нас взяли деньги за недогруженный корабль и еще специальный штраф – пятьдесят тысяч долларов в день за эти две недели простоя.

Мы сразу же понесли колоссальные убытки. А валюты у нас не было вообще, и расплачиваться по международным счетам было просто нечем…


* * *


И тогда я как-то интуитивно почувствовал: если эту историю не вынести на публику, мы наверняка будем уничтожены! Я обратился к журналисту «Московских новостей» Геннадию Жаворонкову. Это был очень известный человек, соратник Сахарова, диссидент, заместитель Егора Яковлева в газете «Московские новости», которая выходила на русском и английском языках.

Жаворонков взял у меня интервью, которое начиналось так: «В редакцию пришел человек и заявил открыто: смотрите на меня, я первый легальный советский миллионер…»

И когда интервью было напечатано, оно неожиданно вызвало огромный резонанс во всей стране и даже в мире. Прежде всего были потрясены директора крупных заводов. Они стали задумываться над очень простыми истинами: благодаря своему труду и самоотдаче они вместе с рабочими заводов принесли государству огромную прибыль. Почему же, в таком случае, их заработная плата составляет такую мизерную величину?

Централизованная государственная система, обирая людей и не давая им возможности зарабатывать деньги, сама распоряжалась этими средствами по бесконтрольному усмотрению своих административных аппаратов ЦК КПСС, министерств и ведомств – от финансирования строительства БАМа до проекта поворота сибирских рек, чудом избежавшего реализации.

Если Тарасов смог заработать, чем мы хуже? Эта мысль проникла во многие головы россиян.

После публикации статьи меня впервые пригласили на телевидение выступить в программе «Взгляд». Позвонил ведущий Политковский и говорит:

– Мы хотим взять интервью, пожалуйста, приходите с человеком, который заплатил партийные взносы в девяносто тысяч рублей.

Когда Толя Писаренко узнал, что завтра нам надо быть на телевидении, он пришел в ужас:

– Ты что, с ума сошел – у меня дети в школе учатся! Как я могу появиться на экране телевизора с такими делами? Нет, ни в коем случае! Застрелюсь, но не пойду!

Я говорю:

– Толик, а что мне делать? Я уже дал согласие и чувствую, что нам необходимо срочно вылезти на экран.

Это действительно была чистая интуиция: в то время в СССР еще не существовало такого понятия, как общественное мнение. Оно формировалось в ЦК КПСС, обкомах, горкомах, райкомах и прочих комах и просто спускалось сверху вниз. А я решил поднять общественность, тогда это была совершенно революционная идея!

Уговорить Писаренко так и не удалось. В конце концов он кинул мне свой партбилет и в сердцах проговорил:

– Делай с ним что хочешь, я никуда не пойду! Можешь его показывать, только мою фотографию пальцем прижми!

Я взял партбилет Писаренко и пошел во «Взгляд». Они мне говорят:

– Давайте мы вас посадим спиной к зрителям.

– Зачем? – спрашиваю.

– Ну, это такой оригинальный ход, вам не обязательно показывать свое лицо телезрителям…

Началась передача… Политковский демонстрирует партбилет и говорит:

– Вот, смотрите, девяносто тысяч рублей принято! Этих кооператоров, которые получили по три миллиона, на самом деле двое. Но человек, который заплатил взносы, не пришел на передачу, он испугался и просто передал свой партбилет, а передо мной, спиной к вам, сидит другой кооператор. Вот пусть и расскажет, как он, спекулянт такого масштаба, сумел наворовать столько денег! У нас доктор наук получает триста рублей, мы, ведущие передачи, получаем по сто восемьдесят в месяц, а у вас три миллиона зарплата! И вообще, могу я вас называть по имени или этого делать нельзя? Давайте я лучше не буду…

Вот такую игру затеял Политковский. И тут я вдруг разворачиваю стул к камере и заявляю:

– Да не скрываю я свое лицо, и зовут меня Артем Тарасов!

Это произвело сильное впечатление, потому что все поняли: сценарием такое явно не было предусмотрено. И я «выиграл» это интервью. Я рассказал, к примеру, про наш минский филиал, который очищает стоки вод, получая металл. К тому времени мы уже производили новую продукцию из этого металла – пенометалл стоимостью сотни тысяч долларов, и я продемонстрировал принесенный с собой образец…

Я рассказал, как мы продаем кормовые фосфаты, которые никто не берет из-за наличия в них мышьяка, и привозим на эти деньги компьютеры. Я объяснил, что мы не спекулируем ими, а продаем программно-аппаратные комплексы, сделанные руками наших уникальных программистов, и аналогов этому продукту нет нигде в мире. И потребителями этих комплексов являются советские предприятия – от медицинских центров по лечению рака и болезней сердца до Института космических исследований….

А закончил я передачу шоковым заявлением, которое сделал неожиданно даже для самого себя:

– Сейчас наш кооператив подвергается проверке КРУ Минфина по поручению министра товарища Гостева, – сказал я. – Нас сегодня подводят под то, что мы преступники, и во время этой передачи вы тоже обращались ко мне, как к спекулянту. Так вот: я хочу, чтобы состоялся публичный, открытый судебный процесс, на котором должны доказать, что я преступник! Если докажут – мне положено либо пятнадцать лет тюрьмы, либо расстрел! Но если на процессе выяснится, что мы заработали все деньги честно, тогда министр Гостев должен быть уволен с работы с формулировкой «за несоответствие занимаемой должности»…

Публично сказать такое о министре СССР до сих пор не отваживался никто. Когда я ночью уезжал с передачи, Политковский был в панике. Он считал, что передачу «Взгляд» закроют немедленно, на следующий же день!


* * *


В три часа ночи Политковского разбудили и, сославшись на указание премьер-министра Николая Рыжкова, потребовали немедленно ехать на студию, чтобы переписать мое выступление на кассеты и передать в правительство СССР и в ЦК КПСС. Никто из руководства страны, естественно, программу не смотрел, поскольку «Взгляд» выходил в эфир очень поздно. Но кого-то из них явно разбудили и доложили прямо ночью…

Интересно, что последние, самые резкие мои заявления в эфире на видеомагнитофон почему-то не записались. Может, пленка кончилась или режиссеры от волнения не успели ничего сделать. Но вполне вероятно, что взглядовцы специально затерли последний кусок про министра Гостева. Так что в Кремль попало далеко не все…

Уже на следующий день от меня отвернулось множество людей. Со мной перестали общаться в Моссовете: Громину я звонил по десять раз, но он не подходил к телефону. О том, что кто-нибудь поддержит в Моссовете, и думать было смешно. В одно мгновение я стал каким-то политическим прокаженным…

А дальше посыпались письма. По-моему, за несколько недель их было получено несколько десятков тысяч. Пришлось создать во «Взгляде» специальную команду, которая сортировала письма на «за» и «против».

В итоге оказалось, что сомневающихся просто нет! Было два огромных мешка, по весу практически одинаковых. В письмах из первого мешка требовали немедленно расстрелять товарища Тарасова без суда и следствия, чуть ли не на Лобном месте, прямо на Красной площади! Авторы писем из второго мешка утверждали, что товарища Тарасова нужно было немедленно поставить вместо Николая Рыжкова – председателем Совета Министров…

Передачу обсуждали везде: в трамваях, в поездах, на кухнях, в рабочих коллективах. Общественное мнение разделилось ровно пополам, и это тоже случилось впервые в истории СССР!

Нас тут же стали осаждать толпы иностранных корреспондентов. Появилось Ассошиэйтед Пресс, агентство «Асахи», какие-то английские, американские издательства, японские газеты – в общем, тихий ужас! Французский канал «Антенн-2» немедленно стал снимать обо мне фильм…

Журналисты караулили меня везде, с утра до вечера. Проверяющие, видя такой поток иностранных средств массовой информации, пробегали мимо камер и фотоаппаратов в наш офис, прикрывая лица воротниками и газетами, и запирались там на ключ. А я завелся и стал давать интервью, тем более что делать особенно было нечего. Кооператив уже давно не работал, мы практически самораспустились…


* * *


Неожиданно со мной захотели встретиться некоторые очень высокопоставленные лица. Даже в Кремль пригласили, к члену ЦК, курировавшему внешнюю торговлю. Он занимал такой же кабинет, как и сам Горбачев, только этажом пониже.

К этой встрече я подготовил огромное количество бумаг, где показывал всю выгодность для страны игры на разнице цен. Более того, я привел уникальную информацию, добытую нами в разных регионах СССР. Там были адреса заводов, наименования продуктов и ценнейших отходов производств, никому здесь не нужных, но их можно было вывезти за границу, а в обмен получить товары, по нашим приблизительным расчетам, на три миллиарда долларов! Причем товары эти никто в России не производил, и все они назывались популярным тогда словом «дефицит».

Когда я вошел в кабинет, этот человек поднял на меня пустые, бесцветные глаза и сказал:

– Так это ты тот самый Тарасов, из-за которого нам придется запрещать внешнеторговую деятельность всем кооперативам? Ну и наворотил же ты дел!

Я понял, что говорить нам не о чем и просто выслушал в течение пяти минут его нотацию. Все это делалось для галочки, на всякий случай. Если бы Горбачев спросил о Тарасове, этот деятель сразу бы отрапортовал: а я его вызывал и пропесочил!

И действительно, через несколько дней вышло постановление, запрещающее кооперативам внешнеэкономическую деятельность. Кроме того, там был огромный список всяких других запрещений: лимит на зарплату, на содержание денег в кассе, резкое ужесточение отчетности, введение лицензий и ограничений на множество видов деятельности…

Это был страшной силы откат от курса развития кооперативного движения и свободного предпринимательства. Кроме того, эти запреты полностью противоречили Закону о кооперации. Печально, но факт: все они возникли на примере нашего кооператива «Техника».

И меня возненавидели свои же кооператоры!

– Зачем он высунулся! – говорили они. – Воровал бы себе и дальше по-тихому, как мы!

– Так научили бы воровать сначала! – отвечал я им. – Я этого делать просто не умею…


* * *


Другой вызов на ковер был еще более примечательным. Прямо из офиса через несколько дней после программы «Взгляд» меня доставили на Петровку, 38, к начальнику УВД Москвы генералу Богданову.

«Ну вот и все! – подумал я, проходя через ворота Петровки. – Отсюда мне уже не выйти…»

Но Богданов только мельком на меня взглянул и приказал:

– Срочно выезжаем! В машине все объясню!

Оказалось, едем мы на Октябрьскую площадь, в МВД СССР. А по дороге Богданов говорит:

– Понимаешь, какая история вышла… Горбачев спросил о тебе, а наш министр возьми и ляпни: а что, я Тарасова вызывал, общался… Теперь вот надо срочно исправлять положение. Так что едем прямо к Бакатину – знакомиться!

Через несколько минут я был уже в кабинете министра внутренних дел СССР. Бакатин нажал селекторную кнопку:

– Два чая с печеньем и никого со мной не соединять!

Мы проговорили с ним часа полтора, не меньше. Он оказался вполне разумным и нормальным человеком. Даже посетовал мне на свою нынешнюю должность…

– Пришлось уступить просьбе Горбачева и занять этот пост… А я и ведь никогда в милиции не работал, потому все эти люди в погонах меня ненавидят! И денег в министерстве нет вообще – ни на экипировку, ни на новую технику… Ты можешь посоветовать, где их добыть?

– А в чем проблема! – отвечаю. – У вас же лагеря, лесоповал – отдайте древесину! Даже не надо бревна: только стружку и опилки! И я вам взамен поставлю завод по изготовлению бронежилетов облегченной конструкции. Или что вам нужно? Французский завод, выпускающий подслушивающие устройства и мини-телекамеры, подойдет?

– Вот это идея! – заволновался Бакатин. – Как только у тебя все закончится, обязательно приходи, я тебе весь лес отдам!

– А у меня закончится? Может, я бригадиром туда поеду?

– Не волнуйся! У тебя в Политбюро большая поддержка образовалась: Александр Яковлев, Чебриков, даже Лигачев на твоей стороне… Вот только Рыжков злобствует. А Михаил Сергеевич просто не знает, что с тобой делать…


– Пусть берет к себе в советники!

Бакатин рассмеялся.

– Ну хорошо, а чем я могу тебе помочь?


– Направьте мне проверку ОБХСС! Чтобы параллельно с Минфином меня проверили, – попросил я.

– Запросто!

Бакатин тут же вызвал генерала – начальника отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности.

– Это Тарасов – слышали историю про партвзносы? – говорит Бакатин. – Так вот: завтра начнете проверку его кооператива «Техника» – и чтобы было подробное заключение. На все вам отводится два дня. Ясно?

Генерал взял под козырек, и через два дня у нас был протокол проверки кооператива «Техника» от ОБХСС СССР. В нем говорилось, что никаких нарушений законности не обнаружено и воровства тоже. Этот протокол в дальнейшем сыграл свою положительную роль в спасении моей жизни….


* * *


А комиссия КРУ Минфина продолжала работать. Наконец после шести с половиной месяцев проверки появился акт примерно на тридцати страницах. Там было написано, что кооператив занимался неуставной деятельностью, нарушил правила внешней торговли, инвестировал деньги в сомнительные проекты… И хотя нас не уличили в прямом воровстве, но за обнаруженные нарушения «Техника» подлежала немедленному закрытию, а дело кооператива – передаче в Прокуратуру СССР.

Когда нам разморозили счет, выяснилось, что вместо семидесяти пяти миллионов рублей, которые были к началу проверки, на нас висит долг в двадцать пять миллионов. Все деньги были конфискованы судами на выплату кредиторам и за не поставленные компьютеры. И еще оставалась добрая сотня арбитражных исков…

Комиссия КРУ только что не написала в акте прямым текстом, что меня нужно брать и расстреливать. Протасов прекрасно понимал: после первого же проигранного арбитража, где будет установлено, что я не выполнил обязательств и израсходовал государственные деньги заказчиков, меня немедленно арестуют. И светит мне «вышка» за хищение госсобственности в особо крупных размерах… Это была простая и надежная схема моей ликвидации. Так, очевидно, Протасова и сориентировали в Министерстве финансов – возможно, даже лично министр Гостев…

К тому времени я уже остался фактически один: Писаренко ушел два месяца назад, последней из «Техники» уволилась бухгалтер… Мне ничего не оставалось делать, как обжаловать этот документ и подать арбитражный иск к Минфину СССР. Я потребовал компенсации за незаконно замороженные счета и нанесение убытков из-за остановки работы кооператива. В успех дела верилось, мягко говоря, с трудом, но я смотрел на этот иск в основном как на возможность потянуть время перед моим арестом…

Но случился невероятный прецедент. Впервые в советской истории какой-то «лавочник, колбасник, кооператор» осмелился подать в суд на Министерство финансов СССР!

Поскольку главный арбитр СССР от греха подальше сбежал в отпуск в Сочи или Ялту, рассмотрение дела было поручено его заместителю Валерию Гребенникову – человеку молодому: и очень активному. Он сразу пригласил на допрос и меня, и самого Протасова из КРУ Минфина.

Едва войдя в кабинет, Протасов, красный от негодования, начал возмущаться:

– Разве вам не даны четкие указания закончить к черту эту бодягу? На каком основании вы отрываете меня от работы? Я – главный ревизор КРУ Минфина СССР! А кто этот ваш Тарасов? Какой еще допрос вы мне собираетесь учинять?

И тут Гребенников совершенно спокойно говорит:

– Вы находитесь в кабинете заместителя главного арбитра Советского Союза, и вопросы здесь имеет право задавать только один человек – я сам! Еще раз повысите голос – я вызову охрану! Вам ясно? Садитесь!

Он продержал нас с усмиренным Протасовым два с половиной часа, досконально выясняя, что, как и на каком основании проверяла его комиссия. Требовал предъявить письменные доказательства и поручения, которых у Протасова просто не было. До меня дело так и не дошло: я сидел, совершенно обалдевший, и слушал этот допрос…

В результате через неделю Гребенников вынес такое решение: деятельность кооператива «Техника» остановлена незаконно, и Минфин СССР должен вернуть кооперативу сто миллионов рублей нанесенного убытка! Получив этот фантастический документ на руки, я разом перестал бояться ареста и грядущего расстрела.

Даже то, что вскоре дело направили в арбитраж на пересмотр, не убавило моего оптимизма. Уже впоследствии я видел у Гребенникова жалобу, которую Протасов с Гостевым адресовали лично Рыжкову. Там стояла резолюция первого зама председателя Совета Министров Воронина: «Решение арбитражного суда – пересмотреть! Разобраться в деле детальней!»

Но надо же такому случиться: в день, когда снова должно было разбираться мое дело, главный арбитр опять слегка приболел от греха подальше, и оно опять попало Гребенникову. И тот оставил решение арбитража в силе!

Теперь я мог с чистой совестью перевести все предъявленные иски кооперативу «Техника» прямо на Минфин СССР. Это он нанес убытки, а не мой кооператив! С него и получайте ваши двадцать пять миллионов! И под расстрел его, если надо, за нанесение убытков государству в особо крупных размерах! Ох, это было настоящее торжество!


* * *


После разрушения «Техники» мое финансовое положение стало сложным. У меня оставалось около тридцати тысяч подотчетных денег, списанных решением арбитража. Конечно, это была приличная сумма, учитывая, что средняя зарплата граждан по-прежнему составляла около ста рублей в месяц.

Эти деньги лежали у меня дома в чемодане, я их переносил с места на место, от одного товарища к другому, потому что боялся обыска. Мне казалось, что если бы эти тысячи нашли и написали, что у меня обнаружена такая астрономическая сумма дома, мне был бы конец…

Когда меня неожиданно выбрали вице-президентом Союза кооператоров СССР, я стал выдавать этими деньгами зарплату своим сотрудникам. И к сентябрю 89-го года весь мой капитал составлял около десяти тысяч рублей. Доллар тогда стоил на рынке пять рублей – получается, что у меня было всего две тысячи долларов. И тем не менее я уже через несколько месяцев снова стал миллионером и был принят в члены YPO – элитарного Всемирного клуба молодых миллионеров!

Мы создали внешнеэкономическую ассоциацию «Исток», вновь отгрузили неликвиды за границу и завезли товары народного потребления. Я рассчитался с большинством кредиторов, мы ввезли десятки компьютеров по старой схеме и заработали несколько миллионов рублей. Банк «Столичный» нам дал кредит, который мы превратили в валюту, выкупив по государственной цене доллары у внешнеторговой организации, которой не хватало рублей, чтобы выплатить заработную плату своим сотрудникам. Ассоциация «Исток» формально давала возможность получения лицензий на экспорт отдельных товаров. Этим мы пользовались и вновь стали подниматься.

А история с членством в клубе миллионеров мира началась с того, что Горбачев вдруг решил пообщаться в Колонном зале с деловыми кругами страны. Президент Союза кооператоров академик Тихонов подал на меня заявку – для выступления на этой встрече с докладом.

– Ты им вмажь там по первое число! – напутствовал меня Тихонов.

Я не возражал и за несколько дней подготовил большой доклад по советской кооперации: как обстоят дела в республиках, как нас давят чиновники, как трудно пробивает себе дорогу рынок, как удушают кооперацию постановления правительства, нарушающие законы СССР…

Вдруг за день до выступления в Союз кооператоров звонят организаторы мероприятия и заявляют: Тарасова в зал пускать не разрешено! Настроение, конечно, у меня испортилось, но, поскольку все дела были уже отменены, я решил поехать в МГУ на встречу с иностранными бизнесменами. Внимательно рассмотрев список приглашенных, я просто не поверил своим глазам: президент концерна «Крайслер», президент банка «Американ Экспресс», президент «Мэрил Линч»…

Зал был битком набит студентами, а на сцене какой-то неизвестный тип вещал о кооперации. Ровно через пять минут мне стало понятно, что он, будучи человеком с погонами под штатским пиджаком, абсолютно не понимает, о чем говорит. А вопросы из зала окончательно поставили лжекооператора в тупик.

– Скажите, пожалуйста, какую прибыль вы получили за этот год? – спросили его.

Чему он очень удивился:

– Прибыль? Как это – прибыль?

Тогда я встал и спросил:

– Уважаемый, а кто вы такой, собственно, и какое отношение имеете к кооперации?

Этот человек невнятно ответил, что состоит в каком-то закрытом кооперативе при военной академии…

Тогда я попросил слова. Организаторы, узнав, что я вице-президент Союза кооператоров СССР, согласились, и я прочитал доклад, который готовил для Колонного зала, вспоминая тихоновское напутствие: «Ты им вмажь…»

А для концовки я уже на ходу придумал одну метафору – специально для иностранцев.

– Знаете, чем ваш бизнес отличается от нашего? – спросил я. – Объясняю! Ваш – это когда бизнесмен едет в лимузине по хорошей дороге, где вокруг расставлены знаки. Он знает, что если знак указывает поворот налево или направо, надо так сделать, и все будет в порядке. Если бизнесмен проголодался, он может остановиться, перекусить и отдохнуть в придорожной гостинице. А наш кооперативный советский бизнес – это когда человек бежит по минному полю, и поскольку никаких знаков нет, то рискует в любой момент подорваться на мине… Вот и вся разница! Почти то же самое, не так ли, господа?

Короче, мое выступление произвело впечатление. И когда я закончил, ко мне подсел познакомиться американец по имени Джим. Он сказал:

– Слушай, давай уедем куда-нибудь отсюда, я тут уже все понял! Давай я сейчас возьму моего друга, и ты нас куда-нибудь отвезешь на ланч!

– Нет проблем, – говорю, – я вам сейчас кооперативное кафе покажу!

Я поймал такси и повез их в закусочную «Аист». Когда-то мы помогали ее организовать, и директором там работал Коля, мой приятель. Он лично взялся накрывать на стол…

Американцы уже провели несколько дней в России, они видели, что у нас творится. Был 1990-й, голодный год. Пустые полки в магазинах, огромные очереди за жуткими сосисками в целлофане и деревянными пельменями в картонных коробках… А тут на столе мгновенно возникли жареный поросенок, жареная форель, свежие овощи, икра черная, икра красная, осетрина… Американцы были просто шокированы таким изобилием!

Пока мы все это ели, я рассказывал им про кооператив «Техника», про мои взлеты и падения. Упомянул, между прочим, что являюсь первым советским легальным миллионером…

И вдруг Джим говорит:

– А ты бы не мог показать выписки со счетов? Ну, хотя бы за прошлый год или за нынешний…

Ну, думаю, у парня крыша поехала от водки и поросенка с икрой! Какие выписки! Из ЦРУ он, что ли, родимый?

Джим продолжал настаивать, и, несмотря на явную странность его просьбы, я позвонил в офис, который находился совсем рядом. Вскоре мне привезли выписку прошлого года со счетов кооператива «Техника» и со счета нашего нового внешнеэкономического объединения «Исток».

Американец достал из кармана калькулятор, умножил миллионы рублей «Техники» на 0,62 копейки по официальному курсу – и получилось, что у нас на счету было больше ста миллионов долларов!

Тут он меня радостно хватает за рукав и кричит:

– Ты же наш! Билли, ты представляешь – он наш!

Я говорю:

– Секундочку, господа, не понял! Как это ваш? Я не ваш, а советский гражданин!

– А о YPO ты ничего не слышал? Это Young Presidents Organization – Клуб молодых миллионеров! – объясняет Джим. – Я его президент и буду тебя лично рекомендовать на следующем конгрессе. Ты нам по всем параметрам подходишь! Подумать только, члена YPO найти в СССР, да все наши с ума сойдут! Ты будешь первым и у себя, и у нас!

В моей жизни было очень много заманчивых предложений, которые ничем не заканчивались, и я был уверен, что это одно из них.

– Ну ладно, – говорю, – принимай меня куда хочешь! Я согласен, только давай еще выпьем, поедим, а потом сразу можно принимать.

Короче, отнесся я к этому абсолютно несерьезно.


* * *


Джим взял мои координаты и уехал. Прошел месяц, другой, я уже забыл о его существовании. И вдруг в Союз кооператоров СССР приносят пакет: меня приглашают в конце февраля 1990 года прибыть в Сидней на конгресс YPO! Поскольку дело было в январе, я закинул приглашение подальше, в кипу бумаг на столе, и благополучно перестал о нем думать.

Тем более что времена были не из легких: надвигались выборы в Верховный Совет РСФСР, и я решил принять в них участие. Целыми днями я выступал в коллективах, агитировал, колесил по Москве, очень уставал. В итоге все мои друзья стали мне советовать куда-нибудь вырваться, хотя бы на несколько дней.

Я наткнулся на приглашение Джима, когда до вылета на конгресс оставалось дней семь, и решил заехать в австралийское посольство за визой. Наивный человек! Я почему-то был уверен, что визу можно получить сразу, в один день. Правда, до этого я за границей, кроме Китая, никогда не был.

У посольства Австралии стояла огромная очередь жаждущих уехать в иммиграцию людей. При виде этого зрелища мне расхотелось даже выходить из машины, и я решил просто ехать дальше. Но мой водитель неожиданно проявил настойчивость: взял у меня приглашение и пошел поговорить с милиционером у посольской будки. Тот куда-то позвонил – и вдруг из ворот посольства выбежали три человека, растерянно озираясь по сторонам. Как выяснилось позже, это были второй секретарь посольства и сам консул Австралии в СССР вместе с переводчиком!

Меня тут же провели вовнутрь. Консул, улыбаясь во весь рот, поинтересовался, есть ли у меня с собой фотографии, потом забрал мой паспорт и ушел куда-то. Через минут пять вернулся и протянул мне паспорт – уже вместе с визой.

– Вы что, так сразу ее поставили? – удивился я. – А как же анкеты? Надо что-то заполнять…

– Ничего не надо! Все в порядке. Если хотите, мы вам поможем с билетом в Австралию, а то на конгресс не успеете!

Я был очень удивлен, но так и не понял еще, куда меня приглашали. Покупая билет, совсем забыл, что по пути в Австралию время прибавляется, и в итоге прибыл в Сидней на день позже намеченной даты. Выхожу в аэропорт – никого нет, а я даже не знаю, в какую гостиницу ехать!

Увидев у стены знакомую табличку «YPO-1990», я встал рядом и несколько раз пытался заговорить на своем ломаном английском с проходившими мимо служащими аэропорта. Наконец на меня обратил внимание мужчина в форме австралийской авиакомпании Qantas. Я показываю ему на табличку, потом на себя и говорю:

– Я приехал сюда! Понял?

Он внимательно посмотрел на меня, на мои потрепанные джинсы и ответил:

– Да брось ты, не морочь мне голову! Тебя сюда никто пригласить не мог! Знал бы ты, парень, что здесь делалось вчера во время прилета делегатов! Все было оцеплено полицией, армейские части в полной боевой готовности – полный дурдом. Ведь столько миллионеров сразу и в одном месте собралось…

Наконец после долгих убеждений он привел какую-то женщину, которая тоже очень подозрительно на меня посмотрела, но согласилась куда-то позвонить. И сразу после звонка отношение ко мне вдруг резко изменилось как по волшебству! Вежливо расшаркиваясь, меня пригласили в зал VIP.

– Ждите, сейчас за вами приедут, – сладко улыбаясь, сказала женщина, которую еще минуту назад представить улыбающейся было просто невозможно.

– Кофе, шампанского, бутерброды не желаете?

«Вот это сервис! – подумал я. – Все же Австралия!»


* * *


Кое-что стало проясняться в моей голове, когда за мной приехал шикарный, блестящий старинный «Роллс-Ройс» бордового цвета. Водитель в ливрее с золотыми манжетами распахнул двери, и меня отвезли в роскошную пятизвездочную гостиницу «Плаза», располагавшуюся прямо напротив залива.

Глядя из окна номера на знаменитое здание Австралийского оперного театра и мост «Харбор Бридж», я почему-то вспомнил известный фильм про агента 007…

Вскоре появился Джим.

Артем, как же так, ведь тебя должны были вчера предъявлять на открытии! Ну ничего, сделаем это позже. А сегодня нужно через три часа быть на званом обеде. У тебя есть с собой «блэк тай»? Он поглажен?

По простоте душевной я перевел «блэк тай» с английского как «черный галстук».

– Нет, но я его куплю.

– Где?

– Ну, внизу. В киоске…

– В каком киоске? Ты что!

Джим моментально вызвал лимузин, и я отправился брать костюм напрокат. «Блэк тай» оказался смокингом с блестящими лацканами и кучей дополнительных аксессуаров. К нему полагались специальные лакированные туфли, золотые запонки, бабочка, вставные пуговицы в прорези на рубашке и шелковый пояс с застежкой сзади…

Перед обедом состоялась короткая встреча в роскошном зале, после которой был небольшой оперный концерт. Открывая встречу, Джим обратился к собравшимся:

– Ваше высочество, ваше превосходительство, уважаемые дамы и господа!

Оказалось, что в зале присутствовало несколько особ из королевских семей, включая английскую принцессу, а также послы, министры и прочие очень важные гости…

– Сегодня у нас знаменательное событие, – объявил Джим. – Мы принимаем в члены YPO первого представителя Советского Союза, моего друга Артема Тарасова. Он – первый советский миллионер. Прошу на сцену!

На негнущихся ногах я поднялся на сцену, и меня тут же усадили перед журнальным столиком, напротив которого стояло свободное кресло.

– Инаугурация Артема Тарасова состоится в день закрытия конгресса. А сейчас я приглашаю на сцену для беседы об СССР нашего гостя, господина Белоногова, посла СССР в ООН!

Полноватый человек в очках уселся напротив меня за столиком на сцене. Нам поставили микрофоны. Белоногов поприветствовал присутствующих, а потом заявил:

– Для меня все это выглядит очень странно. Не понимаю, как этот господин Тарасов вообще здесь оказался. В нашем социалистическом обществе кооперативы – не крупный бизнес, а просто мелкие лавочки, мастерские и кафе. В СССР плановое хозяйство, и роль кооперативов в обществе абсолютно незначительна…

После таких слов я немедленно пришел в себя – меня это задело за живое. Забыв о зале и даже о том, что нахожусь в Сиднее, а не в Москве, я ляпнул в ответ Белоногову то, что просто не укладывалось ни в какие международные нормы.

– Уважаемые господа! – сказал я на ломаном английском. – Это неправда, и господин Белоногов только что вас обманул. Он высказал вам официальное мнение нашего правительства о кооперативах. Но его можно простить – ведь он посол, а посол не может иметь собственного мнения, которое бы отличалось от официального, государственного…

В зале повисла гробовая тишина. Белоногов вспотел, и на его лице выступили розоватые пятна. А через несколько секунд оцепенения шквал аплодисментов буквально взорвал воздух!

Посол вскочил со своего места и закричал:

– Вот вам пример нашей перестройки! Если бы Тарасов сказал такое несколько лет назад, то никогда бы обратно в СССР не вернулся!

Эта встреча сразу сблизила меня с окружающими. Ко мне подходили, знакомились, хлопали по плечу, поздравляли с членством в YPO… Я впервые увидел этих людей, многие из которых потом стали моими друзьями, людей, на которых держится мир. Воротилы бизнеса, удачливые люди и просто отличные парни!


* * *


В Клубе молодых миллионеров состоит больше семи тысяч членов из 71 страны мира. Жаль, конечно, но о YPO многое писать просто нельзя: это очень закрытая организация, которая не любит публичности. Попасть туда могут только бизнесмены до сорока лет, являющиеся президентами собственных компаний с оборотом не менее ста миллионов долларов в год. Кроме того, нужна еще персональная рекомендация…

В июле 1990 года мне как раз должно было исполниться сорок лет, у «Техники» еще совсем недавно было больше ста миллионов рублей. А за существовавший тогда официальный курс обмена валюты в СССР спасибо родному Минфину. Тут они мне очень помогли.

В день закрытия конгресса мне вручили заветный диплом – специальную доску из слоновой кости, на которой золотом было написано мое имя и дата вступления в YPO.

Потом я не раз бывал на таких встречах. Сначала некоторые миллионеры относились ко мне с опаской, но после каких-то ситуаций настороженность улетучивалась как дым.

К примеру, в поездке по Атлантическому океану, когда YPO снял корабль Queen Elizabeth II, мне удалось поймать рыбу прямо с кормы лайнера, что вызвало много обсуждений и комментариев.

Рыбу зажарили на камбузе, и мы тут же съели ее с господином Мосбакером, министром торговли США. А Джордж Буш-младший есть мою рыбу решительно отказался и наблюдал за трапезой издалека…

Кстати, в том, что нынешний американский президент вначале отнесся к России не очень дружелюбно, косвенно есть доля и моей вины.

Когда в начале 91-го года я был вынужден бежать из родной страны, Джордж Буш, будучи еще простым техасским бизнесменом, вдруг заявился в Москву. Как мне потом рассказывали, в той поездке он пережил много разочарований.

Во-первых, багаж Буша пропал в аэропорту Шереметьево. Во-вторых, его «кинул» какой-то российский партнер: мало того, что не встретил, но еще и украл большие деньги, вложенные Бушем, что выяснилось тут же.

В гостинице, куда поселили будущего президента, ночью жужжали комары. Поэтому Буш пытался спать не гася свет и периодически вскакивал с постели, чтобы погонять насекомых полотенцем по комнатам…

На следующее утро несчастный и невыспавшийся Буш первым делом нашел мою визитку и позвонил по телефону в Союз кооператоров СССР, чтобы воспользоваться моей помощью. Но я был уже в Ницце, а трубку поднял академик Тихонов…

Об их разговоре я узнал позже, позвонив Тихонову из Ниццы, и немало повеселился. Надо сказать, что президент Союза кооператоров академик Тихонов прошел сложную жизненную школу, даже сидел в тюрьме, если не ошибаюсь, и поэтому любил иногда использовать ненормативную лексику. Дословно то, что сказал Тихонов, я привести не могу, но примерный текст был такой.

– Знаешь, Артем, после твоего отъезда над тобой так издеваются – дальше некуда! – с обидой заявил он. – Вот буквально вчера: звонит какой-то хрен и на ломаном английском языке спрашивает тебя к телефону. Я говорю: нет его! А вы кто? И представляешь, он мне отвечает: Джордж Буш! Ах ты, Буш, говорю, твою мать! Ну и уе…ай в свою Америку!

Так нынешний президент США в первый раз съездил в СССР.


* * *


Помню забавный случай, происшедший на острове Бали в Индонезии. В тот раз обстановка была напряженная – уж очень элитарная публика собралась! Среди гостей были два бывших президента США Джеральд Форд и Джимми Картер, даже далай-лама приехал из Тибета.

Ждали и Горбачева, тогда уже два года как свергнутого со своего поста. Он запросил за визит астрономическую сумму – сто тысяч долларов США. Это при том, что остальные гости прибыли за свой счет! Члены YPO просто не могли понять с какой стати Горбачеву нужно платить, и отказались от его визита.

Вообще Клуб молодых миллионеров пользуется уважением государственных деятелей всего мира по многим причинам. Одна из основных – реальный капитал, который суммарно контролируют члены YPO. Более 2,6 триллиона долларов США – третье место в мире после валового национального продукта США и Японии! И примерно в шесть с половиной раз больше всероссийского валового продукта!

Так вот: остров Бали, роскошный отель, только погода не очень – стояла ужасная жара… Все дамы, разумеется, в шикарных вечерних туалетах, мужчины в белых смокингах. Обед накрыт прямо в парке перед отелем, вокруг бассейна со светящейся голубой водой…

Прохаживаясь вдоль бассейна, я остановился около одной незнакомой мне пары. Как оказалось впоследствии, это были Джон и Мари Ротшильды – да-да, из тех самых Ротшильдов…

– Какая духота! – говорит Мари мужу.

– Да! Вот бы сейчас искупаться! – почти машинально отвечаю я, вмешиваясь в разговор.

И тут эта блестящая дама поворачивает в мою сторону голову, увешанную бриллиантами, как новогодняя елка блеском и гирляндами, и говорит:

– Отказать мужчине в его желании – не в моих правилах! Такого еще никогда не было!

Хватает меня под руку и тащит прямо к пластмассовой горке в углу бассейна! Мы поднимаемся наверх, она задирает платье – и съезжает вниз, в бассейн! И я следом – как был, в лакированных туфлях и смокинге, – с шумом и брызгами падаю в воду!

Что самое невероятное, процедура нам обоим понравилась. Мы снова забрались на горку и под восторженные крики и аплодисменты съехали вниз на животиках головой вперед.

После этой процедуры напряженность, возникшая после демонстративного отказа Горбачеву, исчезла. Я опять стал своим, и очередная гора визитных карточек заполнила мой портфель.

Хотя эти карточки особо и не нужны. Всем членам YPO каждый год присылают по почте специальный каталог с фотографиями и реквизитами молодых миллионеров. Можно кому угодно позвонить прямо домой и обратиться с любой просьбой. Ведь мы одной крови, жители капиталистических джунглей – «хищники», то есть те, кто сам добился успеха и богатства, и «травоядные», которым богатство и связи достались по наследству.

Когда мне пришлось эмигрировать, то, посещая десятки стран, мы с женой практически не останавливались в отелях, а гостили у моих друзей. Мы жили на уникальных виллах с тропическими садами, в апартаментах по тридцать комнат, в особняках на пляжах, где океанские волны плескались прямо у порога…

Многие члены YPO живо интересовались Россией, и я очень ответственно относился к консультациям, всячески предостерегая их от участия в сомнительных проектах. И сейчас я могу гордиться тем, что среди тысяч иностранцев, потерявших в России свои вложения, нет ни одного человека, которого бы эта участь постигла с моей помощью.


* * *


Вернувшись из Сиднея, я уже знал, что меня выбрали депутатом РСФСР от Тимирязевского округа. Среди прочих мне удалось победить одного важного деятеля из Моссовета, господина Жарова, активно выступавшего за то, чтобы пересажать всех кооператоров за решетку…

Первый съезд народных депутатов России, проходивший в Кремле, являл собой абсолютно неуправляемую массу разношерстного народа. Депутаты стремились любой ценой попасть на трибуну, при этом выступающих вообще не слушали: все кричали, махали руками и выкрикивали прямо из зала какие-то лозунги и призывы.

На съезд приехал Горбачев. Они с Лукьяновым сидели в ложе Кремлевского дворца, созерцая сверху все происходящее. В перерыве Горбачев побеседовал с депутатами и даже рассказал анекдот про самого себя, который действительно оказался смешным:

«У американского президента есть сто телохранителей, один из них террорист, но он не знает кто. У французского президента есть сто любовниц, одна больна СПИДом, но он не знает какая. А у Горбачева есть сто экономических советников, один из них умный, но он не знает, кто именно…»

Половина депутатов была избрана по спискам: от партийных организаций КПСС, профсоюзов, от Академии наук и т.д. Это была абсолютно послушная Кремлю масса, которая голосовала всегда за то, что требовалось власти.

Другая половина (или чуть меньше) состояла из нас, людей случайных и довольно независимых. Тогда в депутаты выбрали и ведущих программы «Взгляд», и многих известных деятелей культуры…

Из независимых почти все были за Ельцина: он резко выступал в пику Кремлю, и этого нам казалось достаточно. Был такой забавный момент.

Подходит ко мне познакомиться Александр Коржаков и говорит:

– Артем, у нас к тебе большая просьба! Ельцин везде ходит без охраны, а его надо охранять. Но у меня нет ни оружия, ни людей! Мне срочно нужен пистолет или, еще лучше, автомат…

А мне тогда нелегально привезли из Италии газовый пистолет, заряженный пулями с каким-то неизвестным паралитическим газом. Я отдал это «грозное» оружие Коржакову, он очень меня благодарил и в последствии возвратил мне пистолет.

Вскоре от нашего кооператива «Исток» к Ельцину были приставлены для охраны несколько молодых парней. Ночью они дежурили у подъезда его дома, спали в машине, а с утра ездили повсюду хвостом за его «Москвичом». Так с моей легкой руки начиналась история скандально знаменитой службы безопасности президента России.

Во время съезда мы очень старались, чтобы Ельцина избрали председателем Верховного Совета, и обрабатывали буквально каждого депутата. Тогда им еще не предоставлялось никакого жилья, только номера в гостинице «Россия». Мы, москвичи, были хозяевами положения: водили их по ресторанам, музеям, помогали в свободное время чем-то заняться и заодно агитировали, чтобы они голосовали за Ельцина, lf;t против установок своей партии и организаций.

Кстати, к разочарованию многих, в буфете Кремлевского дворца цэковских пайков не обнаружилось: видимо, администрация Горбачева решила оградить российских депутатов от излишеств, ограничив их рацион стандартными сосисками. Это обстоятельство тоже было нами использовано. В день голосования я закупил в «Березке» семь ящиков баночного пива и привез их на своем «Мерседесе» прямо до кремлевского подъезда. Потрясенные милиционеры не задали ни одного вопроса, поскольку никогда не видели такой роскошной машины в Кремле.

Мы поставили ящики при входе в буфет и спрашивали: за кого голосуешь? Если за Ельцина – тогда банка пива бесплатно!

Об этом написали все газеты…

Ельцина избрали с минимальным преимуществом, как и Хасбулатова, который тоже просил нашей помощи, покуривая свою трубку в коридоре съезда. В итоге он вообще прошел тремя голосами – моим и ведущих телепередачи «Взгляд» – Мукусева и Политковского!

Как-то подошел ко мне депутат Тихомиров, известный всей стране тележурналист, и говорит:

– Слушай, у тебя нет кандидатуры на пост главного арбитражного судьи? Нам срочно человек нужен!

– Конечно, есть! – отвечаю.

Мы с Тихомировым тут же помчались к Гребенникову, который, увидев меня, удивился:

– Что, Артем Михайлович, опять наехали?

– Нет, на этот раз я по своей инициативе… Не хотите стать главным арбитром России?

– Вы это серьезно?

– Тогда завтра готовьтесь к выступлению на съезде! – подключился Тихомиров. – Мы всячески вас поддержим, поскольку Тарасову полностью доверяем…

На выборах премьер-министра я голосовал за Михаила Бочарова, известного, в частности, тем, что его полугосударственное предприятие «Бутек» получило поддержку даже Горбачева. Я уже упоминал о письме Горбачева, разрешившего в концерне «Бутек» частную собственность на средства производства.

Бочаров на съезде предложил программу «500 дней». В ней предусматривалась полная приватизация всей собственности России, отпуск цен, расформирование монополий, введение легальных валютных операций и многие другие преобразования из серии «шоковой терапии». Эта программа была зачитана им с трибуны и получила большую поддержку всех демократов, настроенных ломать все и сразу…

Но назавтра Ельцин поддержал на пост премьера кандидатуру своего партнера по теннисному корту, Ивана Силаева! Такого финта от председателя Верховного Совета никто не ожидал. Все гадали, что такое могло произойти за один день – ведь Бочаров вместе с Николаем Травкиным были самыми приближенными к Ельцину людьми, фактически протолкнувшими его во власть…

Причина выяснилась гораздо позже. Неизвестный научный сотрудник по имени Григорий Явлинский, услышав по телевидению о программе «500 дней», распознал в ней собственную научную работу, называвшуюся «400 дней». Бочаров просто слегка ее видоизменил, накинув сотню дней для большей солидности…

Явлинский каким-то образом срочно вышел на Ельцина, представив доказательства своего авторства. Очевидно, после этого Ельцин спросил у Бочарова, действительно ли это его программа, и получил утвердительный ответ… Так Бочаров потерял свое место под солнцем, а в премьеры неожиданно проскочил Иван Силаев.


* * *


Назначение Силаева я воспринял в штыки. Ведь он был председателем Комитета по тяжелому машиностроению ЦК КПСС, членом Президиума Совета Министров и имел еще кучу ненавистных мне титулов советской власти. Старый управленец, чего от него можно ждать?

Разумеется, я сразу стал очень резко выступать против него.

– Это издевательство, – говорил я на встрече промышленников у Аркадия Вольского. – Нам снова навязали человека, который будет работать абсолютно по-советски! Никому не дадут самостоятельности, опять распределят планы и заказы, потом отнимут деньги…

И вот звонок: «Силаев просит вас зайти!» Было ясно, что он разгневан и собирается меня пропесочить. Но уж бояться его я совсем не собирался!

Все оказалось совершенно по-другому. Силаев сразу сказал:

– Артем Михайлович, мне шестьдесят лет, и я уверен, что они прошли впустую! Я абсолютно поддерживаю свободное предпринимательство, кооперативы и вообще систему, которая позволит раскрепостить наше закабаленное народное хозяйство! Мне осталось лет пять активной жизни, и я хочу прожить их совсем по-другому, поменяв старые взгляды и принципы!

Я слушал откровения премьера и не верил своим ушам.

– Вы мне очень нужны, – продолжал Силаев. – Ведь Горбачев и его команда делают все, чтобы Ельцин провалился. И чем больше тот выступает, тем меньше денег мы будем иметь от советского правительства. Мы уже попали в страшные финансовые условия…

Я честно признался, что такого разговора не ожидал. Силаев был очень убедителен и говорил с неподдельной искренностью.

– А знаете, Иван Степанович, я тут несколько дней назад выступил против вас. Это скоро покажут по телевидению…

Силаев только рукой махнул: да знаю, выступил – ну и бог с ним, не важно!

– А я еще дал интервью нашей газете «Коммерсанта» – тоже против вас…

– Дал – и ладно! – говорит Силаев. – Я бы тоже так реагировал, если бы такой человек вдруг стал премьер-министром новой демократической России… Артем Михайлович, я бы хотел, чтобы вы у нас в правительстве чем-нибудь занялись. Давайте создадим инновационный совет при Совете Министров. Есть у нас один депутат, который будет его директором, а вы возьмите это дело под свою опеку. Я вам раздобуду миллиард рублей: соберите изобретения, которые не внедрены, и финансируйте их. Ведь потеряем мы умы российские! Убегут все за границу – и никогда России их не вернуть!

В принципе я прекрасно понимал, что инновации – самое ценное, что есть в стране. Но мне даже в голову не приходило смотреть на это с позиции бизнесмена: о, мы сейчас сделаем на инновациях бешеные деньги! А в то время масса иностранных эмиссаров была уже заслана в Россию на охоту за отечественными технологиями и изобретениями…


* * *


Первое российское правительство формировалось довольно оригинально. Сначала у Силаева появились его старые знакомые из аппаратных структур, которые образовали некий узкий совет вокруг премьера.

Основными делами ведала одна очень красивая молодая дама, которая была рядом с Иваном Степановичем едва ли не с самого ее детства. Ей позволялось в любое время входить в кабинет премьера без стука, и она тут же получила должность руководителя канцелярии.

Любой из претендентов на министерский пост должен был пройти личные собеседования со всеми членами этого неформального совета при премьере. И разумеется, все начиналось именно с начальника канцелярии. Если дама оказывалась неудовлетворенной беседой, дальнейших шансов у претендента практически не было.

У меня с ней установились приятельские отношения. И однажды она предложила где-нибудь вместе отобедать. Я понимал, что это было признаком чего-то важного – любовным приключением тут и не пахло.

Мы отправились в только что построенный клуб бизнесменов Владимира Семаго на Таганке, где был югославский Ресторан. Я старался быть галантным, шутил, иногда удачно, и угощал красавицу самыми дорогими винами. Изредка она задавала вопросы о моей жизни в легкой, ненавязчивой манере… В итоге мы расстались, вполне довольные друг другом.

А на следующий день она звонит мне в офис: «Артем, срочно приходи! У Ивана Степановича к тебе конфиденциальный разговор!»

Это была третья или четвертая наша встреча. Премьер был в кабинете один.

– Артем Михайлович, я вызвал вас по очень важному делу. Хочу назначить вас министром внешнеэкономических связей России.

– Ни за что на свете! – немедленно ответил я.

Силаев очень изумился:

– Впервые вижу человека, который отказывается от поста министра… Вы что?!

– Не хочу и не пойду! – отвечаю я. – Вы только представьте: три года я работал самостоятельно, ни перед кем не отчитывался. Я сам себе хозяин: хочу – иду на работу, хочу – сплю… Заработки у меня раз в десять больше, чем у любого министра. Да я уже просто не в состоянии после такой жизни вдруг стать министром! Другое дело – рекомендовать кого-нибудь могу…

– Вот это да! Ну ладно, рекомендуйте! – говорит Силаев.

Так я сделал доброе дело своему знакомому Хвостову, бывшему советскому резиденту в Англии, который потом стал директором Центра международной торговли на Красной Пресне и поддерживал наш кооператив «Техника».

Хвостов не прошел на место министра по внешнеэкономическим связям, поскольку туда направил своего человека сам Ельцин. Но, так как собеседование с советом было пройдено успешно, Хвостова назначили министром торговли России…

А мне самому действительно не нужны были никакие портфели. Я и так пользовался в стране огромной популярностью. В какую бы республику я ни приезжал, везде меня принимали с одинаковой роскошью и всевозможными почестями.

Помню, как в Республике Коми меня познакомили с Вадимом Тумановым и его бывшими соратниками из артели «Печора», отсидевшими годы в тюрьме за предпринимательство. Они остались там после отсидки и построили в тайге настоящие города и автомобильные трассы. Такая была прекрасная поездка – с сауной, великолепной охотой, рыбалкой на заповедных таежных реках…

Или вояж в Белоруссию: там тоже дали сопровождающего егеря, устроили отличную рыбалку, ведь все знали, что я заядлый рыбак.

Я чувствовал, что нахожусь у власти, и этого было вполне достаточно для удовлетворения моего честолюбия. А что касается денег – тогда, в эпоху становления первого правительства России, никто не смотрел на пост министра как на уникальную кормушку, способную создать финансовое благополучие на всю оставшуюся жизнь. Наоборот, работа министра казалась отчаянно трудным и ответственным делом, требующим полной отдачи. Сейчас, я понимаю, это звучит просто забавно…

Глава 6.

Несчастье не в деньгах, а в их количестве

Неплохой выдался денек: сначала я ввязался в авантюру государственного масштаба, а потом на меня наехала мафия! Впрочем, похожих дней в моей жизни потом было немало…

Меня нашли на какой-то международной выставке. Я мог быть где угодно, поэтому очень удивился, когда увидел своего помощника.

– Артем Михайлович! Что-то случилось… Вас срочно вызывают к премьер-министру! На час дня. Мы с ног сбились, чтобы вас найти!

Была половина первого. До Белого дома мы домчались за десять минут… Кроме премьера России Ивана Силаева в кабинете находились его первый заместитель Юрий Скоков, министр сельского хозяйства Анатолий Кулик и еще несколько чиновников. Сам Силаев выглядел ужасно. Его лицо было абсолютно белым, под цвет пышной копны седых волос. Он ходил по кабинету, время от времени хватаясь руками за голову.

– Артем Михайлович! Слушай, беда: Кремль решил свалить наше правительство! Первое правительство суверенной России. Нас просто подставили, как дураков!

Так я впервые услышал о программе «Урожай-90». Тогда, в середине 90-го года, в стране были только государственные продуктовые магазины с нарушенной системой поставок продуктов. Даже в Москве любые продовольственные товары доставались людям, простоявшим огромные очереди. Не говоря уже о периферии, где продовольственные товары из сети государственных магазинов просто исчезли. Качественные продукты продавались только на колхозных рынках или «из-под полы», с черного хода в магазины за переплату или по блату. А импорта продовольствия в Россию практически не было.

Я не помню точно, кто был автором программы «Чеки „Урожай-90“», по-моему, сам министр сельского хозяйства России Кулик. Но суть программы заключалась в том, чтобы найти способ предотвратить уход на колхозные рынки произведенного в России продовольствия. Как и чем стимулировать сельских производителей продавать продукты государству по низким закупочным ценам? Надо было как-то заинтересовать производителей пополнять закрома государства, а не гнаться за прибылью на рынке. Другого способа кормить городское население и поставлять продукты в магазины не было. Все магазины оставались собственностью государства и зависели только от централизованных поставок продовольствия.

Вот и придумали способ поощрения за проданное стране продовольствие: тем, кто продавал сельхозпродукцию за государственную цену, стали выдавать специальные чеки «Урожай-90». Владельцу таких чеков предоставлялось право отовариться в специальных магазинах самыми дефицитными товарами народного потребления: одеждой, обувью, телевизорами, швейными машинами, видеомагнитофонами и т.д. Заметьте – предоставлялось только право, но не сами деньги на эти покупки. Это обстоятельство важно запомнить для дальнейшего понимания ситуации.

Поскольку таких промышленных товаров в стране тоже не было, их надо было срочно привезти из-за границы. И Горбачев лично пообещал Силаеву, только что назначенному премьером, выделить миллиард долларов для закупки дефицита за рубежом централизованно для поощрения российских сельских работников.

На основании этих решений были изготовлены сотни тысяч, а может и миллионы, чеков «Урожай-90», которые стали раздавать в сельскохозяйственных районах России во всех закупочных пунктах продовольствия.

И вот сегодня, почти через девять месяцев с начала реализации программы, вдруг пришло известие из Кремля: Горбачев передумал и никаких денег Россия на эти цели не получит!

Но этим неприятности не ограничивались. Поскольку сами чеки были отпечатаны плохо и практически не защищены от подделок, где-то в Ростове их начали подделывать и штамповать в огромных количествах. Милиция задержала колонну грузовиков, доверху груженных поддельными чеками «Урожай-90», и это была только капля из моря напечатанных подделок! Фактически чеки, как настоящие, так и фальшивые, уже были на руках миллионов возмущенных граждан, а обещанных им товаров в специальных (закрытых) отделах магазинов так и не появилось. Назревал бунт, который, возможно (здесь я склонен был верить премьер-министру Силаеву) по задумке Кремля, должен был быть направлен против Ельцина и его нового правительства России.

– Мы решили обратиться к вам, российским кооператорам. Это единственный выход! Валюты у России нет. Но вы умеете ввозить товары без прямых закупок. Сформулируйте, что вам нужно от правительства, чтобы срочно привезти из-за границы товаров на миллиард долларов? – спросил меня Силаев.

– Нам многое понадобится! Лицензии на экспорт сырья и фонды на это сырье, чтобы превратить это в валюту и организовать бартер. Разрешение советской таможни на вывоз и ввоз… Нужны еще деньги – я имею в виду рубли, на которые мы сначала выкупим сырье у государства в долг, а потом возвратим. Нужен транспорт, который обеспечил бы перевозку экспорта и импорта. Да много еще чего понадобится! Я не могу сразу ответить.

– Готовьте постановление правительства, Артем Михайлович, я вам тут же все подпишу!

Потом состоялось расширенное совещание, на котором присутствовали известные тогда в России неправительственные организации и кооперативы: «Ант», фонд «Возрождение» Инкомбанк, «Менатеп» и многие другие, представленные банкиром Виноградовым, молодым начинающим бизнесменом Михаилом Ходорковским и знаменитым уже после дела о попытке экспорта советских танков Ряшенцевым из «Анта».

Я подготовил постановление правительства об участии кооперативов и негосударственных структур в программе «Урожай-90». Оно действительно было подписано в течение недели. И я искренне думал, что если там будет сказано выдать, разрешить, обеспечить, то это все будет выполнено. Какая наивность! Постановления России на службы, подчиненные СССР, в то время не действовали! Суверенитет России был тогда даже не провозглашен. Поэтому советская таможня, советская система транспорта и советские банки в открытую насмехались над формулировками, которые я включил в постановление. И, конечно, ничего из написанного нам не дали!

Я и не подозревал, что влезаю в программу, которая в последующие годы позволит представителям российской власти публично красть из своего же бюджета десятки миллиардов долларов США, а меня лично подведет под уголовное преследование, растянувшееся на долгих десять лет…


* * *


Я был в то время генеральным директором негосударственной внешнеэкономической ассоциации «Исток». Нашу новую структуру мы организовали вместе с Владимиром Павличенко в середине 1989 года, когда дело кооператива «Техника» еще ждало своего рассмотрения в арбитражном суде.

Павличенко был человеком абсолютно не из моего круга, и наши биографии разительно отличались друг от друга, как, впрочем, и все остальное – от понятий и моральных принципов внешнего вида. Я мало о нем знал. Но выбирать партнеров после того, как из кооператива «Техника» все сотрудники практически сбежали и сам он распущен, было просто не из кого.

По непроверенной информации, которую я получил позже, до знакомства со мной Павличенко спекулировал антиквариатом а также перепродавал автомашины, занимался валютой, фарцовкой и даже «ломкой» купюр у магазинов «Березка». К тому же, как мне рассказали потом, он был стукачом по кличке Песик, работавшим на Петровку, 38.

Тех, кого сдавал органам Павличенко, арестовывали, а ему самому всегда удавалось уходить от преследования милиции. К моменту нашей встречи он ни от кого не скрывался, имел прекрасную машину «Фольксваген-Пассат», что для Москвы считалось очень престижным.

Павличенко обладал по-настоящему собачьим чутьем. Только этим можно объяснить, что в самое тяжелое для меня время, когда крах казался неотвратимым, он забросил свой собственный доходный промысел и прибился ко мне. Когда мы зарегистрировали «Исток», я стал генеральным директором, а Павличенко – моим заместителем.

А «Исток» рос как на дрожжах. Вскоре мы уже крутили большие дела с заграницей. Надо сказать, что тогда еще вся внешняя торговля, а значит, и почти вся валюта оставалась в ведении двух советских организаций: Министерства внешней торговли СССР и загадочного ведомства ГКС. У этих организаций были сотни объединений, которые сами себе выдавали лицензии на экспорт сырья и импорт продукции. По многим контрактам они договаривались об отсрочках платежей. Эти долговые обязательства и составили в будущем огромные международные долги Советского Союза и России перед западными кредиторами.

Когда возникли перебои с зарплатой, обычные министерства потихоньку стали интересоваться внешней торговлей. До этого, например, Министерство по производству минеральных удобрений, производя на своих заводах продукции на полтора миллиарда долларов в год, этих валютных средств и в глаза не видело. Кто покупал удобрения на Западе? Почем покупал? – этого знать не знал даже сам министр по производству удобрений.

А валюты в стране не хватало все больше. И не надо было быть министром, чтобы понимать, насколько бездарно она тратилась. Только на поддержку братского кубинского режима Фиделя Кастро, например, ежегодно из бюджета СССР выделялось 365 миллионов долларов – по миллиону долларов в день!

Конечно, министр, как умный человек, все это прекрасно понимал. Поэтому он сам нашел меня, пригласил и говорит:

– Артем Михайлович, помогай! Давай будем продавать минеральные удобрения через вашу внешнеэкономическую ассоциацию «Исток»!

– Хорошо, – отвечаю, – но для этого, во-первых, надо иметь начальную валюту, которой у нас нет. И во-вторых, вы должны открыть свое представительство за рубежом, чтобы иметь прямые заказы. Ведь никто и никогда нам координаты покупателей из государственных внешторгов не раскроет. Их придется искать самим.

Министр обрадовался:

– Вот-вот, это то, что нужно! А валюты у меня много, может, вы у меня ее купите?

Я удивился:

– Как это?

– Очень просто, – говорит. – Мое министерство имеет право на распоряжение небольшой частью валютной выручки. У нас официальный курс – рубль двадцать пять копеек за доллар. Вы мне дадите по три рубля, и я вам продам, ну, допустим, миллиона три долларов.

В самом деле, если можно продать кооперативу удобрения, почему нельзя продать валюту? И мы купили у Министерства по производству минеральных удобрений три миллиона долларов за девять миллионов рублей.

Внешнеэкономическая ассоциация «Исток» была новой, поистине уникальной формой кооперативной деятельности. Как ни странно, ее придумал автор «Семнадцати мгновений

весны», писатель Юлиан Семенов. Он пробил такую ассоциацию в начале для себя. Мы пошли по его стопам вместе с российским отделением издательства журнала «Бурда-моден».

Идея Семенова была проста и гениальна: внешнеэкономической ассоциации в отличие от обычного кооператива позволялась внешнеторговая деятельность! Главное, чтобы в ее состав входили предприятия, продукцию которых вы собирались экспортировать.

Получалось, что нам предоставили права, о которых не могли даже мечтать ни министерства, ни сами предприятия-производители! Это было гениальным проявлением лоббизма, организованного Юлианом Семеновым. Разумеется, мы моментально приняли в ассоциацию «Исток» десятки самых разных предприятий – от нефтеперерабатывающих заводов до объединений по производству алюминия и минеральных удобрений. И на всю их продукцию нам полагались разрешения и лицензии на экспорт! Заметьте, настоящие, действующие лицензии Советского Союза, а не России. По законодательному праву Советского Союза!

Так издательство «Бурда-моден» одно время вообще было в числе главных экспортеров меди и металлургической продукции из СССР. Еще бы – журнал выписывала сама Раиса Максимовна Горбачева и лично ему покровительствовала. Это был настоящий рай вседозволенности, который закончился только через год.

Пока же, купив у Минудобрений три миллиона долларов, Павличенко был послан в Ниццу и в Монте-Карло, где он открыл счета в банке «Париба Монако» и офис для ассоциации «Исток» как представителя Министерства по производству минеральных удобрений. Поскольку российским фирмам не разрешалось иметь западный счет, мы пошли самым простым путем: купили французскую компанию, которую тут же переименовали в «Исток», и поставили директорами двух французов.

Теперь мы могли получать деньги во Франции, вертеть ими как угодно, и никаких разрешений ни от кого нам больше не требовалось! Ведь деньги шли на французскую фирму с названием «Исток».

Вскоре мы завезли в Россию огромное количество ширпотреба: магнитофонные кассеты, компьютерные диски, дисководы… Тогда все это было жутким дефицитом и давало огромную прибыль. Мы покупали кассеты по двадцать центов за штуку, а продавали по тридцать рублей – это вместо шестидесяти копеек, которые они нам стоили по курсу покупки валюты у Минудобрений. А в государственных магазинах или у фарцовщиков цены были и того выше – по пятьдесят рублей за кассету.

Мы снова стали торговать компьютерами, впервые в Россию привезли цветные копировальные машины, которые только-только появились на западном рынке. За эти чудеса техники нам переводили по безналу сумасшедшие деньги – по нескольку сотен тысяч рублей и больше. А на Западе мы платили за них оптом от тысячи долларов. Конечно, это были потрясающе прибыльные операции!

Очень скоро мы открыли еще одну внешнеэкономическую ассоциацию – «Биту». Это была первая в Москве частная валютная аптека, где на рубли продавались валютные лекарства. Раньше больные, у которых не было нужных лекарств, могли либо пытаться попасть в кремлевскую аптеку, что для обычного человека являлось делом почти невозможным, либо просто умирать. Теперь они могли пойти в «Биту» и дорого, но купить любое импортное лекарство. В том числе и по специальному заказу прямо из Франции.

Аптека обошлась нам в пятьсот тысяч долларов. Об этом нашем новом детище написали тогда все центральные газеты, а символическую ленточку во время открытия аптеки перерезал новый мэр Москвы Гавриил Попов…


* * *


Попав первый раз за границу, Павличенко тут же вошел в контакт с владельцем банка «Париба Монако», и банкир через несколько недель выдал ему пластиковую кредитную карточку Master Card.

В одном надо отдать должное моему заму: он устраивался в жизни очень быстро и с большим размахом, чего я в силу своего характера никогда не умел делать. Для меня деньги были побочным результатом выполненной работы, для него – смыслом существования. Это был абсолютно типичный представитель нарождающегося класса новых русских, о которых потом сложили столько анекдотов.

Не забывайте: шел только 1990 год! Никому и в страшном сне не мог тогда присниться скорый распад СССР и конец эры «строителей коммунизма». Богатые люди, теневики, опасаясь арестов и конфискаций, всячески скрывали свои миллионы, действуя по примеру незабвенного Александра Ивановича Корейко из «Золотого теленка».

А Павличенко был совсем другим. Признаки нового русского так и выпирали из него на каждом шагу. Помню, мы зашли с ним в какой-то ювелирный магазин в Монако, и он вдруг решил купить себе часы за сто восемьдесят тысяч долларов. Я говорю:

– Ну зачем они тебе? На эти деньги в Союзе можно содержать огромный офис!

– Нужно! – отвечает. – Я так хочу, что просто умираю! Они же такие дорогие!

Он купил «Блан Пэйн», знаменитые швейцарские часы, причем выбрал модель, выпускавшуюся в количестве десяти штук в год, ручной сборки! В паспорте было написано, что часы вечные, непромокаемые и антиударные. Разумеется, первое, что дальше сделал Павличенко, – пошел в них купаться. И когда он несколько раз нырнул в часах за сто восемьдесят тысяч долларов, стекло изнутри чуть запотело.

Павличенко тут же понес часы назад.

– Как это так! – возмущался он. – Что вы мне туфту подсунули, в натуре?!!

Часы немедленно забрали, а через полгода в Москву приехал представитель фирмы с новыми часами и целым кейсом дорогого французского шампанского для Павличенко.

В дополнение к часам Павличенко купил в Ницце роскошный БМВ, объяснив мне, что это лицо нашей фирмы и что он мечтал о такой машине всю сознательную жизнь. Вскоре появилась и частная вилла, записанная на «Исток», в которой поселилась его семья…

А я был от всего этого очень далек. Какая разница, что за часы на руке? Тем более что мои электронные идут вполне нормально и меня устраивают! Павличенко как-то буквально силой затащил меня в магазин и заставил купить «Ролекс» с золотым браслетом за двадцать семь тысяч долларов. И до сих пор эта вещь у меня одна из самых дорогостоящих.

Поскольку деньги лежали во французском «Истоке» и были абсолютно неподотчетны, мы могли делать с ними все, что угодно: покупать виллы, машины, яхты. И когда на нашем счете появилось много миллионов долларов, Павличенко свой шанс не упустил…


* * *


Конечно, некоторые атрибуты западной красивой жизни не могли не произвести на меня должного впечатления. Незабываемой оказалась моя первая поездка в Англию – я отправился туда для встречи с фирмой «Марк Рич», которая хотела закупить у нас мазут. Ее хозяин, миллиардер Жан Марк Рич, жил в Швейцарии, скрываясь от американского суда за неуплату налогов. Лично я никогда его не видел, хотя потом и у нас, и за рубежом часто писали, что мы с Ричем чуть ли не закадычные друзья.

Люди Рича, которые занимались покупкой нефти и нефтепродуктов, сразу сообразили: наконец-то появилась замечательная лазейка, с помощью которой можно торговать в обход государства, а значит, вне всяких лимитов и отчетности! Поэтому они решили меня хорошенько обработать, чтобы клиент номер один не ушел на сторону…

Меня поселили в люксе престижной гостиницы «Меридиан» на Пикадилли. Арендовали яхту с оркестром и роскошным угощением, которая плавала по Темзе. Сняли несколько ночных клубов, где мне предлагали взять любую танцовщицу в номер: все уже было оплачено за счет фирмы…

Конечно, это очень подействовало на мою неокрепшую советскую психику, и вскоре я безоговорочно считал «Марк Рич» самой лучшей зарубежной фирмой всех стран и народов. Несколько дней я очень вкусно ел, пил, путешествовал, рыбачил на корабле, слушал оркестр, игравший в мою честь, и в итоге, конечно, контракт подписал.

Кроме того, вернувшись в Москву, я познакомил представителей Рича с товарищем Челинским, тогдашним министром хлебной промышленности России, и вскоре фирма «Марк Рич» уже меняла по бартеру российские нефтепродукты на аргентинское зерно, получая на этих операциях миллиардные прибыли.

«Исток» тоже процветал: у нас работало триста человек, оборот компании приближался к пятнадцати миллионам долларов, и это еще без огромного мазутного контракта, который тянул миллионов на тридцать-тридцать пять и был подписан с «Марк Рич».

Я по-прежнему не чувствовал себя миллионером и относился к этому абсолютно спокойно. И так же спокойно перестал ждать компенсации от Министерства финансов СССР в сто миллионов рублей, выигранных в арбитраже кооперативом «Техника». Вскоре мой старый кооператив просто прекратил свое существование, отдав все долги и медленно почив на своих увядших лаврах.


* * *


Очень солидным моральным капиталом были мои приятельские отношения со многими высокопоставленными персонами из демократов, которые пришли к власти. Я подружился с Гавриилом Поповым и покойным ныне Анатолием Собчаком. Отношения с премьером Силаевым, особенно после того, как я отказался стать министром внешнеэкономических связей России, тоже переросли в бескорыстную дружбу.

Бурбулис пригласил меня и Явлинского экспертами в неформальный совет при президенте Ельцине: мы встречались в его кабинете по воскресеньям и за рюмкой армянского коньяка свободно обсуждали многие важные вопросы…

При этом у меня даже не возникало мысли использовать свои связи для получения какой-то личной выгоды. Тогда мы все были просто единомышленниками и у нас был общий враг – советская система. Мы мечтали изменить ее, чтобы люди стали жить лучше. Вот именно так это и было, хотите – верьте, хотите – нет.

Помню поездку в Ленинград, где в Мариинском дворце меня встретил озабоченный Анатолий Собчак.

– Переезжай к нам! – с запалом сказал он. – Я тебя приглашаю стать председателем Ленгорисполкома и моим первым замом! Ты ведь потомственный петербуржец! Выделим квартиру сразу. Ну что, согласен?

Мне, конечно, польстило это предложение. Интересно, как это Собчак запомнил, что корни моих предков из Питера? Я очень давно и мимоходом об этом ему рассказал, когда мы куда-то летели в самолете…

Тем не менее я отказался и от этого предложения, потому что просто не мог больше представить себя на любой государственной службе. Нужна ли свободной птице клетка, пусть даже золотая?

Было в ту пору еще одно очень заманчивое предложение, которое я тоже отклонил. И последствия этого шага для Москвы даже трудно переоценить!

Гавриил Попов, только что назначенный Ельциным мэром столицы, вдруг попросил срочно приехать к нему домой. Он жил тогда в правом крыле здания Университета имени Ломоносова на Воробьевых горах. Представьте себе старомодную московскую коммуналку с интеллигентными жильцами: очень узкий коридор, три комнаты подряд, в воздухе специфический запах от давно не протираемых переплетов книг. А в комнате мэра обшарпанный диван, на котором мы едва разместились, древний стол, заваленный бумагами, и чай, поданный в разноцветных чашках без блюдец.

Попов торжественно заявил, что принимает дела в Моссовете и хочет, чтобы я стал его правой рукой, первым заместителем и председателем Мосгорисполкома…

Я понимал, почему предложения сыплются ко мне со всех сторон. Во-первых, все города, и в том числе Москва, остались практически без валюты, а меня считали одним из немногих, кто умеет ее зарабатывать в России. Что, в общем, соответствовало истине.

Во-вторых, я был народным депутатом, единственным из нарождавшегося класса предпринимателей. Ну и, конечно, срабатывала запись в моей анкете о работе главным инженером управления Моссовета с дипломом кандидата наук на руках.

Тогда я в очередной раз отказался от поста. Попов удивился и попросил кого-нибудь ему порекомендовать в заместители.

В моей голове сразу мелькнули две фамилии: Николай Гончар, бывший председатель исполкома Бауманского района Москвы, приютивший когда-то Союз кооператоров СССР, и Юрий Михайлович Лужков, еще работавший в то время в Моссовете.

– А кто они такие, эти люди? – спросил меня Попов.

– Ну, опытные управленцы, хорошие хозяйственники! Я их лично знаю, и много лет.

– А кто из них лучше? Можно ли мне с ними познакомиться?

Я не мог сразу ответить, кто из них лучше. А про себя решил так: кто из них меня более радушно встретит, того и порекомендую!

Лужков, который долго был в опале у бывшего председателя Моссовета Сайкина, управлял тогда Мосплодовощпромом, что являлось делом абсолютно неблагодарным. Как плодов, так и овощей в Москве хронически не хватало, поэтому Лужкову от Сайкина все время доставалось. А он, как говорится, спускал всех собак на подчиненных. Даже от работы с кооперативами в Москве Лужкова в то время отстранили и передали эту деятельность ненавистному всем человеку по фамилии Жаров, который поставил целью прикрыть как можно больше кооперативов, разрешенных в свое время Лужковым. Я даже выдвинулся на выборы в народные депутаты России по тому же округу, что и Жаров. И когда выступал перед избирателями, честно заявлял: пусть меня и не выберут депутатом, но я сделаю все, чтобы отнять голоса у Жарова! А в итоге так случилось, что я победил.

В те дни после увольнения Сайкина Юрий Михайлович Лужков просто дорабатывал, озабоченный необходимостью искать новое место службы… Судить о его настроении можно было уже по поведению секретарши, которая очень нервничала.

Узнав, что я не записан на прием, она с раздражением произнесла:

– Раз не назначено, он вас не примет, и не надейтесь! Я даже докладывать ему не буду! Он это запрещает делать и сильно ругается. И кроме того, у Юрия Михайловича сейчас начнется совещание с «Пепси-Колой», так что у вас вообще нет никаких шансов с ним поговорить!

Я потоптался в приемной и уже решил ехать к Гончару. Вдруг отворилась дверь кабинета и появился Лужков. Увидев меня, он пришел в неописуемый восторг:

– Дорогой Артем! Как я рад тебя видеть! Да я тобой просто горжусь! Заходи, пожалуйста!

Конечно, после такой встречи я тут же выложил Лужкову, что приехал не просто повидаться, а по очень важному делу.

– Куда вы пойдете работать, Юрий Михайлович? – спросил я.

– Да не решил еще. Знаешь, мне звонили тут из «КБ Химавтоматика», просят вернуться туда генеральным директором. Я, наверное, соглашусь…

– А председателем Мосгорисполкома и заместителем мэра поработать не хотите? – спрашиваю.

После небольшой паузы Лужков нажал кнопку селектора.

– Со мной никого не соединять! Совещание отменяется! – провозгласил он секретарше…

Мы прошли в подсобную комнату и расположились там для приватной беседы. Попивая чай, я подробно рассказал ему историю о встрече с Поповым – причем Лужков все больше возбуждался, представляя открывающуюся перспективу:

– Я справлюсь, Артем! Честно говорю: я справлюсь с этой должностью!

– Да я и не сомневаюсь, Юрий Михайлович! – говорю я. – Кто-то ведь должен Москву поднимать!

Вот так и произошло это поистине историческое для Москвы событие. Я позвонил Попову, и он назначил встречу для знакомства с Юрием Михайловичем. Лужков Попову понравился, и тот согласовал его кандидатуру у Ельцина.

Став председателем Мосгорисполкома, Лужков предложил мне должность председателя Совета по внешнеэкономической деятельности Москвы, куда вошли все тогдашние управители города: Ресин – начальник строительства, Малышков – начальник питания и торговли, Орджоникидзе – заместитель Лужкова по международным связям и даже сам Митичкин – руководитель всей столичной недвижимости…

Я согласился там работать исключительно на общественных началах – никаких дивидендов мне эта должность не приносила. И никаких финансов тоже. Или скажем честнее: не успела принести. Это чуть позже бизнесмены стали покупать благосклонность городских властей за бешеные деньги. Я же начинал на голом энтузиазме.


* * *


Новый, 1991 год я встречал вместе с Лужковым на даче у Павличенко. По тогдашним российским стандартам дача моего зама казалась чем-то уникальным: это был роскошный и величественный трехэтажный особняк! В главном зале отсутствовала такая важная деталь, как потолок, и, соответственно, высота зала была с трехэтажный дом. Просто как в церкви! Кругами шли галереи, каждая из которых имела выходы в свои комнаты, там было семь или восемь спален. Внизу, в подвале, находились устрашающих размеров бассейн и сауна. И конечно, везде мрамор, гранит, карельская береза…

Павличенко купил особняк всего за двадцать пять тысяч долларов у только что выехавших из России эмигрантов, уплатив им за рубежом со счетов французского «Истока». А располагалось все это великолепие на большом участке земли, всего в десяти километрах от Московской кольцевой автодороги.

Поначалу я, как и все простые советские люди привыкший к малометражному укладу жизни, очень удивлялся:

– Володя, куда тебе столько площади? Это же просто сумасшествие! Что у тебя будет в этих комнатах и спальнях?

– Это же лицо фирмы! – невозмутимо отвечал Павличенко. – Вон, смотри: твой дом тоже строится через дорогу!

Действительно, рядом возводилась такая же роскошная вилла той же командой турецких строителей: они запросили уже сорок тысяч долларов, но и эта сумма была для нас сущим пустяком.

– Как ты не поймешь, это просто необходимо! – сокрушался Павличенко. – Разве можно жить без дачи?

Осмотрев особняк, Лужков пришел в полный восторг. Он прибыл вместе с молодой женой Леной Батуриной, которую я прекрасно знал. Мы дружили еще с начала эпохи кооперации, и я даже ухаживал за ее подругой.

Кроме того, с Лужковым приехал его близкий друг – знаменитый полярник, Герой Советского Союза Артур Чилингаров.

А со мной был годовалый сын Филипп, который ползал по полу между безумно дорогими вазами и уникальным антиквариатом…

Мы прекрасно отметили Новый год в узком дружеском кругу: со стрельбой в воздух из павличенковских коллекционных ружей, с посиделками вокруг роскошного камина, с непременным «Голубым огоньком» и грандиозными планами обустройства Москвы…

Павличенко подарил Лужкову незарегистрированную винтовку, привезенную из Франции: то ли от избытка чувств, то ли просто боялся, что ее могут конфисковать. Лужков был очень доволен – он, как заядлый охотник, винтовку сразу оценил…


* * *


Говорят: как встретишь Новый год, так его и проведешь. Но ко мне это, очевидно, не относится. Уже зима оказалась для меня такой жаркой, что дальше некуда.

Конфронтация между Горбачевым и Ельциным достигала апогея. Ельцин начал публично заявлять о том, что Горбачеву пора в отставку. И в этот момент окончательно стало ясно, что советское правительство категорически против не только развития кооперации, но и самостоятельности России. Из ближайшего окружения Горбачева на кооперацию двинулась мощная машина государственного подавления. После истории с кооперативом «Ант», попытавшимся продать за рубеж разукомплектованные танки, в одном только Краснодарском крае по личному указанию первого секретаря крайкома партии Полозкова закрывали по триста кооперативов в день!

Приезжали омоновцы в камуфляже, людей укладывали на землю, вывозили сейфы, замораживали счета – в общем, творился полный произвол и беспредел!

Я все резче и резче стал выступать с критикой советского режима, понимая, что Горбачев с его новым премьер-министром Павловым уже начали делать деньги. Предчувствуя окончательный кризис своей власти, они стали перебрасывать валюту и золото из запаса страны на секретные счета КПСС за рубежом.

Например, Примаков признался тогда одному из наших общих знакомых: у каждого в администрации Горбачева, в ЦК и у меня лично есть пистолет с одним патроном. Так, на всякий случай…

И действительно, когда через год советская власть рухнула, случилась целая серия загадочных самоубийств: исчезли люди, которые знали доподлинно, чем занимались Горбачев и Павлов в начале девяностых годов.

Например, только за 90-й год из СССР было вывезено и спрятано за границей 234 тонны золота – это точная цифра! А назвал ее публично сам премьер-министр Павлов!

Было это так. Однажды, выступая на телевидении, я сказал:

– Ходят слухи, что советское правительство продает золото за границу. И уже вывезено 200 тонн! Как же так? Это ведь не собственность ЦК КПСС или правительства, а достояние всех советских республик и их жителей! Кто дал правительству такое право и почему молчат официальные лица?

Можно представить, как нервничали тогда руководители СССР, ведь прямо на следующий день было показано интервью Павлова, в котором он персонально отвечал мне!

– Тут депутат Тарасов заявил, что мы вывезли 200 тонн золота! – вещал Павлов, глядя на меня с экрана телевизора. – Так вот, товарищ Тарасов: не 200 тонн, а 234 тонны мы продали за границу! А на вырученные деньги приобрели зерно продукции машиностроения, пестицидов, необходимых сельскому хозяйству, столько-то и столько-то тонн…

Я уже не помню точные цифры, названные Павловым но когда я подсчитал стоимость потраченных денег, у меня получилось что-то около 1,5 миллиарда долларов. А стоимость 234 тонн золота на рынке – 2,8 миллиарда. То есть 1,3 миллиарда долларов не хватало!

Я тут же помчался на программу «Взгляд», которую вел мой приятель Влад Листьев, и в прямом эфире поставил вопрос ребром:

– За вывезенное золото товарищ Павлов отчитался перед народом только на 1,5 миллиарда долларов. А куда вы дели еще 1,3 миллиарда, товарищ Павлов?

Как же они меня ненавидели в ЦК КПСС! Теперь я могу себе это представить, а тогда я об этом как-то не задумывался и никакого страха за свою жизнь не испытывал…

Другое мое шокирующее выступление вызвало ненависть не только союзного руководства, но и высших чинов КГБ во главе с Крючковым. В интервью «Коммерсанту» я заявил:

– Скажите, а зачем в КГБ так много сотрудников? Чем они там занимаются? Шпионов теперь в СССР больше не ловят. Всю информацию можно получить и так: сами понимаете, у нас гласность… Диссидентов тоже нет, говори что хочешь… Мне кажется, что сотрудники КГБ просто маются от безделья! А ведь среди них есть образованные люди, молодые, знающие иностранные языки и зарубежную жизнь. Если их обучить на курсах менеджеров – это же будут управленцы новой формации, которые так нужны России! Союз кооператоров готов взять над КГБ шефство и спонсировать необходимое обучение…

Вскоре появилась ответная статья председателя КГБ Москвы. Он высказался в том смысле, что разные воры и толстосумы, ограбившие государство, такие как Тарасов, имеют еще наглость выступать и давать советы! А в это время доблестные сотрудники КГБ несут свою неусыпную вахту по охране советского общества от иностранных и внутренних врагов…

Еще через несколько дней я получил из КГБ конфиденциальное письмо, под которым стояла масса подписей: лейтенанты, майоры и даже полковники.

«Уважаемый Артем Михайлович, после вашего выступления мы провели общее собрание и все как один признали ее совершенно правильной, – писали мне чекисты. – Нам действительно нечем заниматься, мы получаем зарплату зря. Пожалуйста, пробивайте вашу программу, мы готовы ехать учиться на менеджеров!»

Интересно, сколько же тогда появилось людей, которые хотели моей быстрой смерти и готовы были сами меня уничтожить? Теперь об этом можно только гадать.

Хотя объективно понять их чувства тоже было можно. Советская система трещала по швам, рушилась на глазах. Большие начальники, прошедшие славный путь от инструкторов райкомов комсомола до верхушки ЦК, были вынуждены выслушивать оскорбительные выступления какого-то выскочки, кооператора и наглеца! И где – в их собственной стране, где еще вчера у них были неограниченная власть и беспредельные возможности!


* * *


Михаила Горбачева я окончательно достал выступлением о Курильских островах. В январе 91-го года президент СССР встретился в Москве с лидером японской правящей партии, и на апрель был запланирован его ответный визит в Японию. И тут мне пришло в голову, что в условиях острого дефицита валюты Горбачев может пойти на то, чтобы сдать японцам Курильские острова.

На эту мысль меня навело общение с советником японского посольства в Москве, которого звали Агава-сан. Это был крайне забавный японец, который регулярно приезжал ко мне в Союз кооператоров и приглашал в японский ресторан. Во время обеда Агава-сан задавал десятки самых разных вопросов, а два его помощника, сидевшие рядом, ничего не ели и только строчили авторучками, тщательно фиксируя каждое мое слово. Почему они не пользовались диктофонами, абсолютно непонятно.

Сам Агава-сан высказывался крайне редко и на все мои вопросы говорил одно и то же:

– Я простой экономический советник. Никаких деловых контактов не устанавливаю. Меня не интересует никакой конкретный бизнес. Просто нужно ваше мнение узнать…

Мне это казалось очень странным. Зачем японцам мое мнение? Тоже, нашли эксперта! И я гнул свою линию, стараясь затянуть его в какие-то совместные проекты или хотя бы получить помощь в контактах с японскими фирмами. Но все мои попытки окончились полным крахом.

Впоследствии Агаву-сан повысили в должности, назначив послом Японии, по-моему, в Южной Корее. Перед отъездом он пригласил всех, чье мнение регулярно выслушивал, в первый кооперативный ресторан Андрея Федорова. Кого же там только не было – от официальных лиц из ЦК КПСС до заслуженных артистов и журналистов…

– Спасибо вам всем! – прочувствованно сказал Агава-сан. – Именно благодаря вашему мнению Япония лучше узнала Россию!

На этом его блестящее выступление было окончено… Так вот, перед ответным вояжем Горбачева я вдруг вспомнил, как Агава-сан однажды сказал мне:

– В Японии есть такая поговорка: нельзя дружить с соседом, если его солдаты ходят у тебя в саду. Это про Курильские острова. Никакие совместные проекты в нашем саду неуместны! Вот если бы вы вернули нам острова, тогда японские бизнесмены немедленно бы вложили в Приморский край двести миллиардов долларов инвестиций!

«Уж не за этими ли миллиардами собрался Горбачев в Японию?» – подумал я. Это меня не устраивало уже потому, что часть денег до России просто бы не дошла, а другую наверняка бы направили на борьбу с кооперацией и укрепление госсектора в экономике.

Кроме того, в некоторых японских газетах вполне откровенно писали: мол, в середине следующего века ни один японец работать вообще не будет – за него это будут делать другие! То ли машины и роботы, то ли русские в Приморском крае – понимай, как хочешь! Такая откровенно фашистская идеология мне тоже очень не нравилась.

И я решился на очень резкое интервью сразу многим газетам, и японским в том числе. Выступил в Моссовете, где это стало настоящей сенсацией, ведь я был руководителем Совета по внешнеэкономической деятельности!

Чуть позже мне дали слово в Верховном Совете России, и я с трибуны в прямом эфире повторил свое предположение о том, что Горбачев намерен вернуть японцам острова за обещанные инвестиции и валюту.

Тут уж разразился грандиозный скандал! Горбачев пришел в неописуемую ярость: то ли я действительно угадал его секретные планы, то ли это просто переполнило чашу его терпения. Ведь на Курилах немедленно начались демонстрации под лозунгом «Не отдадим родную землю!».

А я, кроме прочего, еще сказал, что этот вопрос не может решаться закулисно, потому что Курильские острова – это российская территория, а вовсе не территория ЦК КПСС. И если кому решать – так это Ельцину и российскому парламенту! То есть было подброшено большое сухое полено в огонь конфронтации между Горбачевым и Ельциным…

Михаил Сергеевич где-то очень резко высказался обо мне – скорее всего, на Политбюро, и министр внутренних дел СССР генерал Пуго вместе с главой КГБ Крючковым восприняли слова Горбачева как прямое указание незамедлительно предпринять меры против меня.


* * *


Сначала произошел налет ОМОНа на нашу службу «Ариса» в аэропорту Шереметьево. Двенадцать вооруженных автоматическим оружием громил в масках ворвались в офис, положили на пол всех – женщин и посетителей, опечатали сейфы, конфисковали валюту и все наши бумаги. Правда, никого особенно не били, поскольку офис находился за тоненькой перегородкой прямо в зале отлета аэропорта, все действо происходило на глазах испуганных пассажиров и провожающих.

Для такого налета нужен был повод, хотя бы формальный. Им послужила совершенно не касающаяся меня лично история. Несколько месяцев назад в Литве была схвачена банда рэкетиров, которая выбивала деньги из какого-то бизнесмена. У одного из членов банды нашли тогда удостоверение службы «Ариса» объединения «Исток».

Вымогатели были арестованы и сидели в тюрьме. И вот по ордеру литовской прокуратуры был произведен обыск, как говорится, по горячим следам, всего-то через два с половиной месяца после ареста всех подозреваемых! Воистину оперативная работа…

Кто-то сумел позвонить в центральный офис и предупредил нас о налете. Наученный прошлым опытом, я отреагировал практически молниеносно: тут же был отпечатан приказ об уходе всего персонала головного офиса в отпуск. Все спешно разошлись по домам, я закрыл офис и повесил копию приказа прямо на входной двери, которая по надежности ничуть не уступала самым выдающимся зарубежным образцам.

Как мне сообщил оставленный рядом с офисом наблюдатель, машины с вооруженными омоновцами подъехали через десять минут после моего ухода. Я сидел в доме напротив, на втором этаже у своих знакомых, пил чай и мог через окно наблюдать происходящее. Сначала они довольно долго вертели в руках приказ об отпуске сотрудников, потом была сделана неудачная попытка штурма. Стальная дверь свою репутацию оправдала полностью.

Больше в тот день офис не штурмовали, но установили круглосуточное дежурство напротив его дверей. Была ранняя весна, и ночами, чтобы не замерзнуть, сидящие в машинах оставляли моторы заведенными – к общей «радости» жильцов окрестных домов, которым приходилось спать под непрекращающийся шум моторов…

Я был совершенно спокоен и первым делом отправил письмо Ельцину уже на следующий день меня вызвали на заседание Верховного Совета.

– Артем Михайлович, не волнуйтесь, мы вас в обиду не дадим, – заявил Ельцин с трибуны. – Я беру это дело под свой личный контроль!

Тем не менее было ясно: идти в офис ни в коем случае нельзя. Конечно, милиция могла выломать даже нашу уникальную дверь, но устраивать обыск в отсутствие всех сотрудников – это было уже слишком!

Вскоре кто-то из осаждавших сообразил позвонить в Союз кооператоров. По случайности трубку взял мой помощник, который ничего не знал о происшедшем и непосредственного отношения к «Истоку» не имел. Поэтому сделанное ему предложение срочно встретиться у офиса «Истока» не вызвало у него никаких подозрений…

Когда мой помощник подъехал, ему тут же надели на руки наручники, взломали дверь ломами и автогеном, завели в офис – и начался обыск. Я узнал о происходящем, будучи в Верховном Совете, и попросил троих своих приятелей-депутатов поехать со мной, чтобы воочию увидеть это беззаконие. (Кстати, одним из этих приятелей был Евгений Наздратенко, будущий губернатор Приморского края.)

Согласно закону о депутатской неприкосновенности милиция не имела права обыскивать рабочее место народного депутата. Все знали, что именно в «Истоке» был мой офис, и даже табличка соответствующая висела.

Я вместе с депутатами вошел в самый разгар обыска. Понятно, что никакие слова о том, что это незаконно, никого не остановили. Мне предъявили постановление на обыск все той же литовской прокуратуры и, кроме того, выписку из решения Краснопресненского исполкома, где мне предоставлялось другое помещение для кабинета, которым я никогда не воспользовался… Милиционеры увезли наши опечатанные сейфы, массу документов, выдернули из компьютеров все жесткие диски. А сама опись конфискованного была просто потрясающей: «Вывозится восемьсот тридцать исписанных листов» – значилось в описи… Кем исписанных, зачем, на какую тему – да какая разница!

В тот же день милиция ворвалась на наш торговый склад где было огромное количество кассет и других товаров. Тут же пригласили телевидение и начали все это снимать. Причем следователь положил среди кассет свой пистолет и красиво расставил две иконы, которые взялись неизвестно откуда.

Я потом видел эти кадры: сначала показали общую панораму, а затем крупно горы кассет и пистолет. И лаконичный комментарий за кадром: «Вы видите хранилище ценностей кооператива „Исток“. Откуда у них столько товаров, которых нет в продаже в наших магазинах?»

Я поехал на телевидение, чтобы выступить в популярной вечерней программе в прямом эфире, – уже не помню, как она называлась. Телевизионщики говорят: «Хорошо, но чтобы нам уложиться во времени, давайте сделаем это в записи, а в эфир пустим без монтажа!»

Пришлось согласиться. А через полчаса после интервью выходит ко мне Татьяна Миткова, которая со мной и беседовала и, смущаясь, просит:

– Вы не могли бы поговорить с нашим главным редактором? Тут кое-какие трудности возникают…

Конечно, разговор с телевизионным начальством ничего не дал, пленка в эфир так и не пошла. И я понял, что происходит нечто совсем нешуточное…

Нервное напряжение росло с каждым днем. К тому же у меня начались проблемы в семье с мамой моего ребенка. Я приходил домой – и абсолютно не мог там расслабиться. Эта женщина постоянно создавала дополнительное напряжение. В какой-то момент я сорвался, ушел из дома и обосновался на даче у Павличенко, который сразу после взлома нашего офиса сам переехал и перевез семью на подпольную квартиру.

Все-таки у меня был иммунитет народного депутата РСФСР, а Павличенко вообще могли забрать в любой момент! Тем более что милицейское начальство наверняка торопило следователей с расправой.

Тем временем арестовали даже моего телохранителя. Это был совсем еще мальчишка, воин-афганец, который служил там инструктором и сам был майором МВД. Его поместили в общую камеру с зэками, которые надругались над ним и потом избивали каждый день и каждую ночь.


* * *


Мы собрались на подпольной квартире и стали думать, что предпринять. У Павличенко стояла виза во Францию. В итоге решили срочно вывезти его за границу.

Очевидно, ордера на арест Павличенко все еще не было, да никто и не предполагал, что он может скрыться во Франции. Поэтому отъезд прошел безо всяких проблем: мы быстро купили ему билет через нашу службу, знакомый таможенник отштамповал паспорт, наша шереметьевская бригада грузчиков легко протащила его сквозь все кордоны без очередей, и Павличенко улетел.

Поскольку жить на его даче было опасно, я перебрался сначала к одним друзьям, потом к другим. И тем не менее продолжал появляться в публичных местах, рассудив, что на людях со мной ничего не сделают. То есть я присутствовал на съезде московских кооператоров, работал в парламенте, а вечера просиживал на конспиративных квартирах.

У меня имелись свои очень ценные источники информации. Одним из них был сотрудник «Истока» Григорий Петрович Катаев, который в определенные моменты моей жизни не раз играл существенную роль.

Катаев появился у нас в середине 90-го года. Помню, как он пришел ко мне в кабинет и с порога заявил:

– Артем Михайлович, я генерал КГБ, вот мое удостоверение!

– Очень хорошо, – говорю. – И что дальше?

– Я руководил самым дрянным подразделением в КГБ, какое только может быть: мы ловили антисоветчиков, – невозмутимо сказал Катаев. – Мы следили за людьми, делали страшные вещи. Я морально ущербный человек, очень многим людям сломал жизнь… А сейчас уволился. Прочитав вашу статью, решил обратиться к вам: меня не устраивает пенсия в четыреста рублей, я хочу зарабатывать деньги! Мне только пятьдесят два года. Возьмите меня на работу!

Узнав об этом визите, Павличенко жутко испугался:

– Мы пропали, это конец!

– Если бы это был конец, он не пришел бы в открытую, а что-нибудь наврал! – ответил я.

И взял генерала на работу, несмотря на все протесты Павличенко.

Сначала Григорий Петрович подвергся со стороны большинства сотрудников «Истока» страшному издевательству. Когда он входил, все закрывали бумаги руками или прятали их в стол. С ним общались очень вежливо, но только односложными фразами. А он все это выдерживал с абсолютным хладнокровием.

Вскоре я послал его в Одессу договориться об отгрузке мазута. Катаев при увольнении умудрился какое-то время не сдавать свое удостоверение. Поэтому в командировках он мог решать любые вопросы. Например, запросто зайти в кабинет к начальнику Одесского порта.

– Надо отгрузить мазут? Будет сделано! – вставал начальник по стойке «смирно». – Надо зафрахтовать танкер? Нет проблем! Загружать без очереди? Пожалуйста, мы же все понимаем! Будет сделано, товарищ генерал!

Так что Григорий Петрович оказался очень полезным человеком. Помимо прочего, он еще и дружил с Бобковым – тоже генералом КГБ, заместителем Крючкова, впоследствии начальником службы безопасности Гусинского.

Бобков щедро снабжал друга информацией, которая касалась нашего кооператива. Как-то в конце января Григорий Петрович неожиданно явился ко мне и говорит:

– Удирай! Я тебе не могу больше ничего сказать, но знаю: ни тебе, ни «Истоку» работать больше не дадут. Все деньги, которые поступят на счет, конфискуют, а ты окажешься в тюрьме! Или еще хуже…

Это был для меня первый серьезный сигнал. Второй последовал почти сразу. Поскольку я все еще был председателем Совета по внешнеэкономической деятельности, то как-то позвонил Гавриилу Попову:

– Не может ли Москва мне чем-то помочь?

Попов ушел в кусты. Он панически боялся любых конфликтов.

Тогда я поехал напрямую к генералу Богданову, начальнику Петровки, 38, который когда-то возил меня к Бакатину. К сожалению, самого министра МВД СССР Бакатина тогда уже сняли с работы и его место занимал Пуго.

– Я к вам обращаюсь как депутат Верховного Совета РСФСР, как председатель Совета по внешнеэкономической деятельности Москвы! – сказал я Богданову. – Может меня Петровка хоть как-то защитить от произвола?

Богданов оглянулся, хотя в кабинете, кроме нас, никого не было, и тихо произнес:

– Ты же знаешь, Артем Михайлович, я лично к тебе очень хорошо отношусь. Но ничего не могу поделать – есть очень четкие указания.

– Откуда?

– С самого верху! – Богданов так закатил глаза, что стали видны белки.

И было третье предупреждение, самое конкретное и страшное. После очередного съезда кооператоров ко мне в вестибюле гостиницы «Измайловская» подошел парень, который учился со мной в Горном институте на курс младше. Мы с ним не были друзьями, может, пару раз играли в преферанс, не более того.

– Вы меня помните? Меня зовут Андрей Гальперин, я теперь оперуполномоченный с Петровки, 38. И сейчас очень рискую, разговаривая с вами. Я специально приехал, чтобы предупредить: вас решили устранить… как бы это сказать… физически.

– Как это устранить? – изумился я.

– За ваше убийство заплачено двенадцать тысяч рублей Исаеву. Это авторитет, подольский вор в законе. Он сейчас в Москве, остановился вот по этому адресу. Я вам советую немедленно скрыться!

И протягивает мне бумажку с адресом Исаева в Москве…

Тогда эта история показалась мне абсолютным бредом.

«Как это убить? За что? – думал я. – Не может такого быть в России!»

Я действительно не представлял себе, что мог стать первым бизнесменом и политиком, которого заказали менты. Первым – в том длинном, очень длинном списке убиенных в последующие годы…

Как сказал Андрей, посредником между Исаевым и ментами выступил следователь – тот самый, что положил свой пистолет во время обыска и съемок в «Истоке».

– Я заслан в банду под прикрытием, – продолжал Гальперин, – поэтому знаю обо всем изнутри. И поскольку я вас очень уважаю, еще с института, а моя жена в вас просто влюблена по телевизору… Я должен был вас предупредить!

Андрей повернулся и быстро ушел. Больше я его никогда не видел. В правдивости его слов я убедился, как ни странно, только через два с половиной года.

Я уже был в эмиграции, в Лондоне, и ко мне наведался мой старый депутатский товарищ Аркаша Мурашов, ставший первым штатским начальником Петровки, 38.

Мы сидели с ним в маленьком итальянском ресторанчике и беседовали о Москве, в которой я так долго не был. И вот я говорю Мурашову:

– Слушай, а ведь у тебя там, на Петровке работает прекрасный парень! Мы с ним вместе учились в Горном институте. Ты бы не мог его продвинуть по служебной лестнице? Он бы стал тебе настоящим помощником.

– А как его зовут?

– Гальперин, Андрей.

Возникла долгая пауза.

– Мы помогаем его семье. Его же убили почти год назад…

И Аркадий рассказал ужасную историю, как Гальперин, внедренный в подольскую банду, вдруг исчез и на связь больше не выходил.

– Мы уже записали его в предатели. Думали, он переметнулся к бандитам. А потом взяли часть банды. Исаев при задержании взорвал гранату, погибли двое наших, но и он тоже подорвался. Тогда и выяснилось, что Андрея кто-то сдал. И, конечно, его тут же убили. Сначала сам Исаев душил его солдатским ремнем, а потом Андрея, еще живого, повезли закапывать в лес. А что, он с тобой был дружен?

– Нет. Он просто однажды спас мне жизнь. – Мы молча выпили за упокой души Андрея.

– Я знаю, кто его сдал: тот следователь! – воскликнул я.

Но все это происходило уже в безопасной Англии. А в те дни в Москве мы сразу проверили указанный Андреем адрес. Там действительно жил уголовник Исаев и, по-видимому, планировал мое убийство. Все совпало. Причем соседи утверждали, что в квартире часто появляется милиция и вообще она считается ментовской…

А еще через день после разговора с Гальпериным была взломана моя бывшая квартира, где жила Лена с моим полуторагодовалым сыном Филиппом. Слава богу, их самих в это время не было дома. Когда приехали следователи с Петровки, они были очень удивлены: грабители украли дорогую шубу, однако на телевизоре спокойно лежала пачка денег, около трех тысяч рублей, которую они в упор не заметили. Были перевернуты чемоданы, унесены бумаги, фотографии, а драгоценности почему-то остались на месте.

– Это больше похоже на обыск, чем на ограбление, – признали следователи.

На самом деле на ограбление это было совсем не похоже.


* * *


Я понимал, что круг преследования сужается и деваться мне в России больше некуда. Поскольку у меня тоже стояла французская виза, я решил ехать к Павличенко в Ниццу. Взял с собой портфель, позвонил на телевидение и в сопровождении съемочной группы «Взгляда» отправился в Шереметьево.

Я был абсолютно уверен, что покидаю Россию на две-три недели, не больше. Мне и в голову не приходило, что уезжаю я на целых четыре года и уже никогда больше не увижу многих дорогих мне людей, а также оставленных личных вещей.

Пропали мои прекрасные альбомы с почтовыми марками, на которых были изображены рыбы, – я собирал их еще с институтской скамьи. Исчезли рукописи так и не напечатанных рассказов, романов и киносценариев, даже сейчас я часто вспоминаю о них. Ведь для чего-то было мне дано вдохновение столько написать?

Наконец, исчезли альбомы с сотнями фотографий моих родителей и меня самого в детстве. Мой отец был фотографом, и этих альбомов в семье хранилось великое множество. Вместе со всеми вещами они остались в гараже на даче Павличенко, а потом, скорее всего, были просто выброшены на свалку…

Хорошо еще, что мои основные документы: военный билет, паспорт, диплом кандидата наук чудом оказались у моей секретарши дома. Впрочем, не таким уж чудом – ведь она через несколько лет стала моей женой в Англии…

Но главная потеря: я оставил в России свой бизнес и саму Россию, которые были для меня подлинным смыслом всей жизни.


Напоследок мне удалось выступить на встрече Союза промышленников и предпринимателей, организованной Аркадием Вольским в Кремле. Горбачев тоже туда пожаловал и, разумеется, сел на сцене в президиум. Я записался на выступление заранее и не дать мне слова Вольский не мог. Но зато в его власти было как следует потянуть время. И он тянул.

Выступавшие директора фабрик и заводов из глубинки все время обращались к президенту СССР, жалуясь на отсутствие денег, отток лучших специалистов в кооперативы и проблемы со сбытом продукции.

Горбачеву все это очень не нравилось. Выглядел он просто ужасно: нервничал, сердился, дергался. Наконец президент встал и, не попрощавшись, ушел.

Неудивительно, что тут же дали слово мне. А у меня возникло удивительное ощущение, которое можно назвать моментом истины.

– Я внимательно слушал выступления директоров. Все спрашивают: как дальше жить? Могу ответить! Все ваши невнятности – только частности. А проблема в том, что самостоятельность предприятий липовая, нет ее на самом деле! Поэтому, как бы вы ни старались, вам не дадут сделать дело по-настоящему хорошо. Возьмите, например, мою историю: недавно разрушена уже третья компания, созданная моими руками и головой, моей энергией. Допустим, я начну создавать новое предприятие: оно непременно будет совместным, и знаете, кого я приглашу в партнеры? ЦК КПСС! Это единственный выход, чтобы добиться успеха в СССР! И пусть кто-нибудь со мной поспорит!

В зале воцарилась абсолютная тишина.

– А если я прав, чего же вы хотите? Наша страна идет к бюрократическому и партийному капитализму. И рано или поздно вы все будете батрачить на власть! Но, наверное, уже без меня…

Я ушел со сцены под гробовое молчание зала. До сих пор мне жаль, что меня не услышал Горбачев и что мои слова, увы, оказались пророческими.


* * *


Все, кто надо, уже знали о моем отъезде. Было очень смешно, когда в аэропорту ко мне подошел местный милиционер и говорит:

– Артем Михайлович, вы во Францию? Очень хорошо!

Мои враги мечтали от меня избавиться, но из-за депутатского иммунитета и игры Горбачева в демократию просто так арестовать не могли. Поэтому из двух способов разобраться со мной: физически устранить или выдворить из страны, наверное, сошлись на втором. Благо, у КГБ был накоплен огромный опыт по выдавливанию неугодных и последующей слежке за ними за рубежом.

А в это время произошло еще одно знаменательное событие. Обиженный Горбачев подал на меня в суд «за оскорбление чести и достоинства президента». Генеральному прокурору в Трубникову было поручено выступить в российском Верховном Совете и потребовать снятия с меня депутатской неприкосновенности, чтобы привлечь к суду.

Трубников был исполнительным товарищем и таких выступлений сделал аж целых три. Но каждый раз голосование было в мою пользу! Я тут же узнавал об этом, поскольку в Лондоне ловил и слушал радиостанцию «Свобода» перед сном.

Конечно, российские депутаты заботились прежде всего о себе. Все прекрасно понимали, что подобная история может произойти практически с каждым. Поэтому создавать прецедент со снятием депутатского иммунитета очень не хотелось…

За границей у меня началась совершенно иная жизнь. Я чувствовал себя ребенком, который внезапно попал во взрослый мир, минуя детство. И до сих пор я бесконечно теряюсь в кругу английских друзей, когда они начинают петь свои песни, такие же известные и любимые здесь, как «Подмосковные вечера» в России. Или когда они начинают говорить о творчестве Теккерея и читать вслух его стихи. Только и остается вспоминать Пушкина, который, как оказалось, в Англии вовсе не считается великим поэтом, и поговорить о нем практически не с кем.

Увы, у меня отсутствовал целый пласт культуры – и я уже никогда не смог его восполнить, поскольку даже не представляю, с чего начать: с рождественских детских песенок, этикетных тонкостей или, может, с детальной истории английского королевского двора…

4. Берегитесь лжепророков, приходящих в овечьей шкуре

Глава 7.

От судьбы не уйдешь. Но можно убежать

До конца августа 1991 года с момента моего отъезда в январе за мной неустанно следили специальные агенты СССР за границей. Слежка была открытой и наглой, без тени стеснения или намерения укрыться. Мне давали понять, что никаких вариантов исчезнуть из их поля зрения быть не может. Задействовали не только агентурные сети КГБ, но, как я узнал позже, и представителей военной разведки ГРУ СССР.

Я улетел в Ниццу, где меня встретил Павличенко. У него еще не было виллы, он жил на снятой квартире, и к нему вот-вот должна была приехать жена с двумя детьми.

Я остановился у него. Хотя квартира, машина и все остальное числилось за «Истоком», Павличенко, оценив ситуацию, моментально взял все бразды правления на себя. Прежде всего он овладел финансами: держал у себя пластиковую карточку «Истока» на свое имя, а мне такую сделать отказывался, говоря:

– Ну зачем тебе карта? У нас есть одна на двоих! Скажи, что тебе надо, и мы сразу все купим…

Он ездил на БМВ, а у меня с собой не было ни прав, ни своей машины.

Директорами французского «Истока» были его французские друзья, которых он назначил и которым платил зарплату.

Словом, моя жизнь во Франции оказалась под полным контролем.

Мне пришлось с первых дней включиться в активную работу. В компании «Марк Рич», естественно, узнали, что мы в бегах, и поэтому немедленно остановили все платежи по контракту. А я пытался выбить у них наши деньги. Моя деятельность была достаточно успешной, и деньги с огромным трудом, но все-таки попадали на французский счет «Истока». Хотя потребовалось посылать телеграммы с жалобой на действия английского офиса в Швейцарию, на имя самого Марка Рича. И только его личное вмешательство обеспечивало финансирование контракта по отгрузке.

Мы отгрузили двести тысяч тонн мазута и получили двадцать три с лишним миллиона долларов. Из них девять миллионов были недосягаемы, а еще три пришлось вернуть министру минеральных удобрений, к которому нагрянула проверка, и надо было его просто спасать от последствий той сделки по продаже долларов на рубли.

Он пришел ко мне незадолго до моего отлета из России и сказал:

– Артем, за мной следит КГБ, я попал в страшную историю, я в жутком состоянии. Мне нужно вернуть те три миллиона, проданные тебе. Они нужны мне обратно, и они нужны мне сегодня…

Я позвонил Павличенко в Монако и дал указание перевести три миллиона и спасти министра.

Но в итоге у нас с Павличенко в банке «Париба Монако» оставалось довольно много денег. И контракты с Марком Ричем продолжали действовать. Из России регулярно уходили танкеры, груженые нефтепродуктами.

Когда мы уехали, преследовать «Исток» стало незачем. Ему вернули изъятые бумаги и вещи, хотя, конечно, многие документы бесследно исчезли, например, наше «Положение об „Истоке“», по которому мы работали. Кроме того, из компьютеров были выломаны жесткие диски, со множеством писем и контрактов. Они вернулись полностью очищенные от информации.

«Исток» снова стал работать, и руководить им в Москве остался Ефим Поздняк, один из моих заместителей.

Да, еще важный момент в этой истории. Перед отъездом меня неожиданно вызвал генерал КГБ Стерлигов (который был, наверное, дальним родственником предпринимателя Германа Стерлигова, занимал в правительстве Силаева пост начальника хозяйственного управления и визировал российские лицензии на экспорт) и сказал:

– Артем Михалыч, я знаю, что с тобой творится, ты, конечно, вылезешь, мы тебя в обиду не дадим… Но верни мне все лицензии по программе «Урожай-90», на которых стоит моя виза.

Я все ему принес. Стерлигов порвал их на моих глазах. Но, видимо, у Поздняка остались какие-то копии этих лицензий, в том числе на нефтепродукты.

Уже в марте перед «Истоком» встала дилемма, о которой мы узнали в Ницце: продолжать ли «Истоку» участвовать в программе «Урожай» или нет?

Я знал, что генеральный прокурор СССР обратился с просьбой о снятии с меня иммунитета. Я видел, что в Ницце за Павличенко и за мной постоянно следят. И я понимал, что все это наверняка добром не кончится.

А Поздняк настаивал, чтобы мы продолжали программу – ему удалось перерегистрировать какие-то советские лицензии на российские или наоборот. Кроме того, министр сельского хозяйства Кулик, видя, что его положение становится все хуже и хуже, начал предлагать Поздняку реальные фонды – мазут, дизельное топливо, нефть…

– Вы получили деньги, срочно покупайте на них товары народного потребления и высылайте их в Россию! – требовал Поздняк.

Павличенко совсем этого не хотел: даже кратковременная задержка миллионов долларов на счетах давала большой процент прибыли. Эти проценты тогда вообще никого, кроме нас, не интересовали, а со ста миллионов долларов можно было получить десять процентов годовых непосредственно от банка.

Я был уставшим, замученным, психологически подавленным, да еще в полной финансовой зависимости от Павличенко…

И поэтому предложил ему:

– Давай сделаем расчет по мазутному контракту. Определим чистую прибыль, которую поделим пополам. И я ухожу, оставляя тебе «Исток», «Биту», всю деятельность в России, все имущество! Я хочу вообще уехать из Франции и жить в другой стране…

Павличенко быстро все прикинул, глазки у него забегали, и он сказал: «О’кей!» Когда мы все подсчитали, оказалось, что мне причитается пять миллионов. Забрать их как прибыль я не мог. Но, продолжая оставаться генеральным директором «Истока», я оформил эти пять миллионов долларов как инвестиции, и это решение я имел право принять самостоятельно, как генеральный директор.

Я написал протокол о том, что инвестирую пять миллионов в офшорную компанию, и ушел. На солидные проценты из этих денег я смог очень прилично жить, уехать из Франции и перебраться в Швейцарию…

А Павличенко стал выполнять программу «Урожай». Он закупил какую-то некачественную обувь и послал ее в Россию. Потом меня многие годы обвиняли и в этом, хотя я вообще ничего не знал об этой торговой сделке…

При расставании Павличенко поставил мне единственное условие.

– Уходишь – уходи, мы с тобой не имеем друг к другу претензий, – сказал он. – Но давай не будем сообщать в России, что ты ушел, – это сразу остановит всю работу. Я скажу, что ты просто перестал выходить на контакт.

– Да делай, что хочешь – ответил я.

Когда Поздняк в мае понял, что я уже ни в чем не участвую, а Павличенко взял бразды правления в свои руки, он прекратил отправлять деньги во французский «Исток», открыл свой собственный счет в Швеции и стал дальше проводить операции через него.

Поздняк умудрился завезти товаров в Россию на семьдесят два миллиона долларов, он не выполнил стомиллионное обязательство «Истока» в программе «Урожай-90» только потому, что в ноябре 91-го года после путча все выданные ранее российские лицензии были остановлены. Если бы Поздняку дали доработать до декабря, он выполнил бы нашу часть программы «Урожай-90», положенную «Истоку».

Но когда Гайдар пришел к власти и стал новым премьер-министром России, ему срочно понадобились громкие скандалы. Надо было искать крайних, чтобы на них свалить вину за тяжелейшее экономическое положение России.

Конечно, он вцепился в историю с «Истоком» и создал комиссию по расследованию выполнения программы «Урожай-90», тем более что меня лично он боялся, а мои рецепты реформирования экономики абсолютно не воспринимал. Эта комиссия написала отчет – он существует в уголовном деле, где было сказано: «Из 38 организаций, участвовавших в выполнении программы „Урожай-90“, только „Исток“ выполнил свои обязательства».

Таким образом, создать криминальную историю не получилось. И только потом, став депутатом Госдумы, я понял, почему эта история стала преподноситься как одно из самых громких преступлений в России.

Когда ко мне в руки попал проект бюджета России на 1994 год, я с удивлением обнаружил там строку о выделении пятисот миллионов рублей на погашение долгов по чекам «Урожай-90».

О каких долгах могла идти речь, когда чеки «Урожай-90» раздавали бесплатно? Они не были приравнены к деньгам, а давали лишь право отовариваться дефицитом, но за свои же собственные деньги! То есть никаких реальных убытков населению чеки «Урожай-90» не принесли!!! А тут на погашение убытков по программе выделялась такая сумма!

Я заинтересовался этим фактом откровенного воровства денег из бюджета России на оплату несуществующих долгов. Посмотрел бюджет 1993 года – там тоже было выделено пятьсот миллионов на погашение долгов, а в бюджете 1992 года – около миллиарда!

Вот так из года в год отдельной строкой шло выделение крупных сумм из бюджета, что, по сути, было очевидным отмыванием денег, которые благополучно уходили в чьи-то карманы.

Я выступил в Думе, и в бюджете 1995 года эту строчку исключили. Но после того, как меня не избрали в Госдуму в 1996 году, продолжилось выделение миллиардных сумм на погашение по долгам программы «Урожай-90» и, конечно, параллельно продолжилось расследование по уголовному делу «Истока»…

Куда шли эти деньги? На предвыборные кампании, на какие-то левые расходы? Это было прямое воровство средств из государственного бюджета. И для того, чтобы безнаказанно красть, им нужно было только одно – бесконечное уголовное дело. Чтобы объявить: «Идет уголовное дело по чекам „Урожая“, и, чтобы компенсировать потери колхозников, мы выделяем деньги…»

Сумма, которая была выплачена за все эти годы, начиная с Гайдара и кончая Черномырдиным, – пять-шесть миллиардов рублей, то есть порядка одного миллиарда долларов.

Эти деньги продолжали списывать и дальше. Если посмотреть бюджеты 1998 и 1999 годов, я уверен, вы найдете и там выделенные средства на погашение несуществующих убытков от программы «Урожай-90»…

На самом деле, о крупных аферах, которые произошли в период с 1991 года, можно рассказывать очень долго – я знаю многих участников и конкретные суммы. Эти аферы периода накопления начального капитала происходили во всех странах, но по масштабам Россия, конечно, была вне конкуренции…

Распрощавшись с Павличенко, я нелегально переехал в Швейцарию. Визы у меня не было, но я положил пять миллионов в швейцарский банк, менеджер которого жила в маленьком французском пригороде, а работала в Женеве. Так, кстати, там делают очень многие: во Франции недвижимость в два раза дешевле. Банкирша каждый день ездила туда и обратно, и, конечно, ее машину не проверяли. Она съездила за мной во Францию, посадила в машину, и я нелегально въехал в Швейцарию, имея российский паспорт с французской визой.

Она привезла меня в Женеву, и буквально через несколько дней я обнаружил, что за мной следят и здесь.

Помню, в резиденции Монблан, в которой я поселился, спускаюсь как-то на лифте, а в холле стоят двое русских и разговаривают: «Слушай, сегодня в Женеве хорошая погода, а вчера был дождь…» Ну что, думаю, бывает, хотя в то время русских за границей было мало. Возвращаюсь через некоторое время, на том же месте стоят двое других русских, и один говорит другому: «Ты знаешь, сегодня солнце, а вчера ведь шел дождь…»

Было одновременно очень страшно и забавно. Я выглянул из окна: смотрю, стоит машина с заведенным мотором, два человека сидят впереди. Потом она уехала, зато появилась другая, встала аккуратно на то же место, и опять два человека спереди сидят и мотор не глушат.

Я взял спиннинг, спустился, а тут мини-автобус подъехал, вышло еще несколько русских. Агентурная сеть! Я пошел с этой удочкой мимо них в магазин, купил себе парик, вышел на набережную. По городу за мной не следили. Тогда я поехал на вокзал, сел в поезд и уехал в город Фрибург в предгорьях Швейцарских Альп!

Поселился там в пятизвездочной гостинице, стал ходить на рыбалку – я же большой любитель этого занятия. Где-то на третий день захожу в лифт. Следом за мной – какой-то человек. И вдруг он обращается ко мне на «ты» и спрашивает по-русски: «Ну что, рыбу сегодня поймал?»

Девушка, которая работала в баре гостиницы, вызвала ночью такси, и я в чем был прыгнул в машину и уехал в другой город – Монтро, оставив ей сумму рассчитаться с гостиницей. Как в детективе или в фильме про Джеймса Бонда.

Таких историй со мной в Швейцарии было великое множество. Агенты КГБ мне всячески давали понять: нигде тебе от нас не укрыться. Когда поступит приказ, мы тебя сразу же арестуем.

Сделать это в Швейцарии было крайне просто: подкинуть мне в гостиничный номер пистолет или наркотики, а затем заявить анонимно в полицию. Меня тут же бы взяли, а потом появилась бы нужная шумиха: народный депутат России, сбежав из страны, пойман с поличным за хранение наркотиков и незаконного оружия. Да и из подброшенного оружия могли кого-то накануне убить… Русского эмигранта, например.

Но мне надо было что-то делать с документами. Нелегально оставаться в Швейцарии было весьма опасно. Один швейцарский адвокат состыковал меня с английской фирмой-посредником, которая продавала гражданство в странах, где существовали программы натурализации для привлечения инвесторов. Желающим получить гражданство надо было просто внести определенную сумму денег на государственный счет такой страны, и претенденту выдавали паспорт.

Я выбрал Доминиканскую Республику: размер инвестиций там был двадцать пять тысяч долларов. Приехал специальный представитель и привез паспорта мне и заодно Елене, моей секретарше, которую я решил вывезти из России.

Когда я уехал, Лена ушла с работы и жила на те деньги, которые я ей оставил. Друзья помогли ей получить визу в Швейцарию, чтобы она могла приехать ко мне…

А я думал, что делать дальше. В конечном итоге все мысли сводились к одной: я устал, я не хочу ничего делать, потому что абсолютно уверен, что Ельцину и российскому парламенту осталось доживать какие-то считанные дни…

Мне хотелось одного – забыть обо всем, уйти на пенсию и заняться хозяйством где-нибудь в Аргентине или Парагвае.

При этом я нисколько не сомневался, что не сегодня-завтра иммунитет будет с меня снят, меня арестуют здесь на следующий день, а потом посадят в «опечатанный» вагон и депортируют из страны.

Я ждал очень серьезных провокаций.

Но все же Бог миловал, и мне ничего не подбросили и даже не сообщили швейцарским властям, что я нелегально нахожусь в их стране. Теперь я понимаю, что так и было задумано. Все, что им было нужно, – знать, где я нахожусь, чтобы не упустить случая.

Они ждали момента, который был совершенно четко определен: 19 августа 1991 года. Они были уверены в успехе переворота. И тогда я был бы немедленно арестован. Мне потом говорили люди – защитники Белого дома во время путча, которые видели списки для немедленного ареста.

Моя фамилия стояла то ли восьмой, то ли девятой – после Ельцина, Силаева, Лужкова, Бочарова и еще нескольких человек…

Я был им нужен как знаковая фигура, чтобы судить в моем лице кооперацию в России как явление. Меня забрали бы как международного спекулянта, привезли в Москву и судили в закрытом процессе. Приписали бы, наверное, не только криминал в Швейцарии, но и участие в рэкете, а может, и шпионаж в пользу американского империализма.

И был бы желанный для Горбачева процесс «Об оскорблении чести и достоинства президента СССР», который бы я тоже проиграл.

Я абсолютно до сих пор уверен в том, что если бы государственный переворот в августе 1991 года удался, Горбачев через недельку вернулся бы из Фороса. Конечно, он был в курсе событий и в последний момент просто «кинул» своих подельников, отрекшись от них. Сам же переворот был сделан этими людьми также глупо и бездарно, как они прежде руководили страной.

Когда я смотрел по телевизору на дрожащие руки Янаева, якобы организатора переворота, то понимал, что он был всего лишь пешкой, которой Горбачев по недоразумению поручил заняться переворотом…

Но пока еще шел июнь 1991 года, и я мотался по городам Швейцарии, уходя на какое-то мгновение от слежки, которая сразу же возобновлялась. Швейцария сама по себе полицейское государство, уступающее в этом разве что Франции. Это не то место в мире, где можно от кого-либо укрыться. Только с деньгами Марка Рича это было бы возможно. Но моих скромных капиталов для этого явно не хватало.

Я ни с кем не выходил на контакт, и моя жизнь превратилась в постоянное слушание радио «Свобода» – психологически я не мог оторваться от России.

Даже когда в российских газетах появились сообщения о том, что я ранен в голову в Швейцарии, явно спровоцированные КГБ, я никак на это не отреагировал. Я действительно просто для всех исчез. Я не звонил ни Тихонову, ни Лене, потому что знал: их всех прослушивали.


* * *


Наконец Лена приехала. Ее встречал мой швейцарский адвокат. Первым делом пришлось выкинуть оба ее чемодана: там могли быть поставлены «жучки». Горными дорогами ее провезли во Фрибург, где я вновь находился, причем Лена даже не знала, кто и куда ее везет…

Так мое одиночество закончилось. Я был свободен, у меня были деньги – чуть меньше шести миллионов долларов. Я знал, что могу доказать в любом суде, что это деньги мои, они – прибыль частной французской компании «Исток», законно инвестированная в акции. И главное – я был наконец с Леной вместе, нормальная парочка из двух граждан Доминиканской Республики, которым разрешалось жить в Швейцарии безо всяких виз.

Лена до этого никогда не выезжала за границу. Тем не менее она оказалась гораздо более подготовленной к эмиграции, чем я. Она долгие годы читала заграничные модные журналы, хорошо знала английский язык и всегда была настроена к СССР по-диссидентски. Она всегда мечтала выйти замуж за кого-нибудь, кто работает за границей, а лучше за иностранца и уехать из Советского Союза. И для нее это была просто сказка, которая, как и положено, закончилась венским балом. Мы поехали в Вену, на очередной конгресс молодых миллионеров. И там во дворце нас принимал сам канцлер Отто Шульц!

А потом мы полетели в Лондон погостить у моего друга по Клубу молодых миллионеров, лорда Дэвида Беркера. Он рассказал мне, что, когда в газетах появилась информация, что меня преследуют, многие члены YPO договорились и стали каждый день звонить по телефону не только Лене, но и в разные правительственные организации, включая КГБ и МВД, – чтобы создалось впечатление, будто вся заграница интересуется Тарасовым. И если бы меня арестовали, на Западе, безусловно, профинансировали большую кампанию по моему освобождению. Мне, конечно, это было очень приятно слышать…

Однако нужно было решать, что делать дальше. Я позвонил еще одному своему другу, очень крупному фермеру из Аргентины, и он сказал, что мы можем приехать к нему на постоянное местожительство в Аргентину и что он будет нам очень рад.

Мы уже купили билеты, но жена Дэвида, которая подружилась с Леной, начала нас отговаривать. Она была недавно в Буэнос-Айресе и расписывала все в черных красках: мол, это страшное место, там у женщин сумочки вырывают прямо на улице…

В результате Лена заявила, что хочет не в Аргентину, а в любую цивилизованную страну. И мы стали думать, где взять такую цивилизованную страну, в которой бы меня не трогали.

К примеру, Франция была исключена: там оставался Павличенко, его «вели». И вообще официально я из Франции не уезжал, поэтому мог быть арестован за нарушение границы.

Тогда мы решили начать со Штатов. Поехали в посольство США в Лондоне, и, когда я сказал, что являюсь членом YPO, нам с Леной немедленно поставили многократные визы на десять лет вперед.

Это было замечательное путешествие! В Сан-Диего нас ждал мой друг Даг Манчестер. Мы поехали в Сан-Франциско, потом посетили Колорадо, Канзас, Флориду…

Вся Америка была перед нами, потому что в каждом штате, в каждом городе я мог набрать домашний телефон из своего каталога и позвонить еще одному члену Клуба молодых миллионеров. Все были к нашим услугам и счастливы с нами повидаться.

Наша поездка продолжалась до 19 августа – дня, когда случилась попытка переворота в России. Во мне неожиданно проснулись настолько сильные патриотические чувства, что я сказал Лене:

– Нам надо срочно все бросать и ехать в Европу! Купим большой дом – комнат на тридцать-сорок, чтобы принять беженцев, моих друзей с семьями…

Мы тут же рванули на юг Испании, сняли там самую большую виллу. И я договорился об аренде огромного трехэтажного дома неподалеку.

Испания в то время готовилась стать европейской Калифорнией и была застроена огромным количеством домов. Все они пустовали, ожидая будущих туристов. Поэтому их можно было снять очень дешево. Например, наша вилла – пять комнат с бассейном на самом берегу моря – стоила всего тысячу восемьсот долларов в месяц!

В те дни я круглосуточно смотрел телевизор и слушал радио, даже засыпал с наушниками. Уже потом я понял, что Горбачев сыграл огромную роль в этом перевороте, но сам остался чистым и в стороне.

И когда показали исторические кадры, как бедный, бледный, несчастный, закутанный в одеяло президент вернулся в Москву и заявил, что мы теперь будем делать новый Союз, я понял, что это конец и мне нельзя возвращаться в Москву ни в коем случае.

Я решил каким-то образом заявить свою позицию и отправил Ельцину письмо. Во-первых, я передавал ему замороженные девять миллионов долларов, оставшиеся в России на счетах «Истока». Просил разморозить их во Внешэкономбанке и использовать на строительство новой, независимой России.

Во-вторых, я попросил вывести меня из состава депутатского корпуса, поскольку искренне считал, что не имею морального права занимать место, на котором должен быть человек, защищавший Белый дом.

Я призвал последовать моему примеру всех депутатов, которых в этот момент в Белом доме не оказалось. Кроме того, я послал свой депутатский билет и значок. И в заключение написал: для меня возвращение в Россию невозможно, пока Горбачев является президентом Советского Союза. Он испортил мою судьбу и судьбы многих моих друзей…

Когда Ельцину доложили об этом письме, он сказал:

– Давайте не будем выносить сор из избы. Передайте Артему Михайловичу, что до конца года ничего рассматриваться не будет…

А потом вдруг выступил мой заместитель по «Истоку» с сенсационным заявлением: письмо написано не рукой Тарасова! И вообще есть сведения, что Тарасов убит спецслужбами в Швейцарии.

Кто пустил этот слух, не знаю. Филатов и Старовойтова сделали официальный запрос французскому и швейцарскому правительствам. Французы ответили, что Тарасов скрывается на территории их страны и официально никуда не выезжал.

Швейцарское правительство дало такой ответ: в принципе у нас один Тарасов регистрировался, но он доминиканец, а о русском Тарасове мы ничего не знаем.

А я в это время загорал в Испании…

Казалось бы, все прекрасно – мы решили просто отдохнуть на вилле, наслаждаясь природой и спокойствием. Море, солнце, рыбалка… Первую неделю мы были очень довольны.

Но скоро я понял, как трудно человеку без работы. Мы просыпались часов в девять утра, а в одиннадцать солнце уже палило страшным образом, начиналась сиеста. Все кругом вымирало! Люди расходились по домам, закрывались магазины, лавочки, ларьки… Лежать на солнце было невозможно, сидеть в тени на пляже жутко утомительно. И что делать?

Лена вышивала гобелены, а я брал удочку и шел ловить рыбу куда-нибудь под мост, в глубокую тень. И так каждый день!

Вечером мы отправлялись за покупками. Восторг перед западными магазинами быстро исчез, а вместе с ним и желание что-либо покупать. Но мы жили в маленьком курортном городке Марбела, и пойти там было просто некуда. Возвращались домой и смотрели телевизор, не понимая ни одного слова по-испански… Так мы прожили месяц. Устали до тошноты. Потом отправились в Италию, а затем обратно в Гибралтар. И в итоге опять приехали в Англию к Дэвиду Беркеру. И там остались жить.


* * *


Вообще мое положение в Лондоне было достаточно уникальным. Это сегодня русская община в Англии перевалила за двести тысяч. А тогда нас насчитывалось всего несколько тысяч человек, включая официальных представителей посольства и торгпредства, которые всегда жили очень обособленно – сидели на работе от звонка до звонка, а потом, постоянно опасаясь чего-то, возвращались домой.

Поэтому, когда я брал такси и кэбмен узнавал, что я русский, у него был настоящий шок: ведь он никогда в жизни не видел живого русского!

Бывали случаи, когда таксисты не брали с меня денег только потому, что мы поговорили о России. Первый же вопрос был о Горбачеве: а где он, а что с ним случилось, мы его так любим…

Впрочем, мной интересовались не только кэбмены, но и финансовые магнаты. Меня пригласили на работу в фирму «Дюпон», я познакомился с Эдмондом Ротшильдом и стал консультантом «Ротшильд банка» – мне платили за консультации от трехсот фунтов стерлингов до нескольких тысяч. И я увеличил свое состояние за очень короткое время.

Ко мне обратились представители «Соломон бразерс» и «Ферст Бостон банк»: они решили создать рынок российских ценных бумаг и хотели узнать мое мнение, с каких компаний начинать.

Я им посоветовал выбрать ЛУКОЙЛ, который имел огромные инвестиции в мексиканскую недвижимость и счета по всему свету.

Самому ЛУКОЙЛу это было очень выгодно: он получал реальные доллары из воздуха и мог рассчитаться с клиентами, которым задолжал, не поставив обещанную нефть.

Первый размер эмиссии акций ЛУКОЙЛа составил около трехсот миллионов долларов, а число покупателей выросло за два месяца с двух до шестидесяти. И среди них были не только банки, но и частные лица.

Так на моих глазах начал создаваться рынок российских ценных бумаг за рубежом.

Он сразу оказался кормушкой для многих крупных чиновников в России. Как только они выходили в отставку, к ним бросались инвестиционные банки и предлагали создать фонд, который потом получал зеленую улицу на покупку всевозможных акций и появившихся позже различных государственных обязательств. Эти люди были в то время нарасхват. «Варбург» – огромный банк – создал свой фонд с гендиректором Российской инвестиционной компании Петровым, доверенным лицом Ельцина; «Морган Гренфильд» и «Миис Пирсон» – с Нечаевым, бывшим министром финансов. Мне тоже предлагали создать инвестиционный фонд, но я напрочь не верил в эти ценные бумаги. Я чувствовал, что эта торговля как появилась, так может и рухнуть, люди за рубежом в конце концов поймут, что акции в России ничем не обеспечены.

И, как ни странно, это был мой просчет. Потому что к середине 93-го года фонды, ориентированные на российский рынок, стали расти динамичнее всех остальных в мире. И тот, кто вовремя сориентировался, заработал очень много денег…


* * *


Конечно, общением с иностранцами я не ограничивался. Очень многие бизнесмены и политики приезжали ко мне из России. Я начал восстанавливать свои старые связи. Позвонил Лужкову, и тот сказал: «Артем, как хорошо, что ты объявился, мы у тебя в Англии будем на Рождество!»

И действительно, вскоре появился Лужков в сопровождении двух незнакомых мне людей – Владимира Гусинского и Александра Хаита. Они в то время еще только притирались к московскому правительству. Гусинский недавно открыл «Мост-банк» и приехал в Лондон, чтобы установить корреспондентские связи с банком «Барклаиз» и положить пять миллионов долларов – это были все его накопления…

Гусинский мне не понравился с самого начала. Первым делом он сообщил, что был в комиссии, которая проверяла «Исток».

– И как? – спрашиваю.

– О, мы много всего накопали! Достаточно для уголовного дела, – радостно заявил он.

В то время Лужков его ни во что не ставил и даже этого не скрывал. Он говорил:

– Артем, ты мне нужен в Москве, собирайся и поехали! Я абсолютно с тобой согласен, что самый главный подлец в этой истории – Горбачев. Но сейчас мы получили полную свободу, я тебя, если хочешь, назначу одним из министров в московском правительстве. А то видишь, с какой сволочью мне приходится сейчас иметь дело, – и показал рукой на Гусинского…

Гусинский эту пилюлю съел. Но не забыл об оскорблении никогда.

Я принял Лужкова очень тепло – и, как ни странно, это мне сильно повредило в наших будущих отношениях. У Гусинского вся программа визита мэра Москвы была расписана. Он привез Лужкова за свои деньги и хотел использовать его присутствие самым выгодным для себя образом.

А я предложил Лужкову контрпрограмму – с походами в театры, клубы, на собачьи бега… Конечно, Лужкову это понравилось гораздо больше.

Поэтому он приезжал на какую-то назначенную Гусинским встречу, например в юридическую фирму «Berwin Leiton», делал пятиминутный доклад, после чего говорил: вот Гусинский и Хаит остаются, а мы, извините, опаздываем в театр!

И мы вместе с Лужковым, его женой Леной Батуриной, с Ресиным и его женой Мартой отправлялись на очередное культурное мероприятие.

Конечно, Гусинский был очень всем этим обозлен и недоволен, хотя никак свои эмоции внешне не проявлял. Более того, он начал меня уговаривать стать представителем «Моста» в Англии. Спрашивал совета: стоит ли купить недвижимость в центре Лондона? Я говорю: «Конечно, это здорово!»

В результате он купил в районе Челси большой дом – и не прогадал. Квартиры стоили тогда около двухсот тысяч фунтов, а уже через год их можно было продать за четыреста тысяч…

Гусинский тоже приехал в Англию вместе со своей женой Леной, которая была беременна. Он ее оставил в Лондоне, и мы с моей Леной всячески ухаживали за женой Гусинского, чтобы как-то ее поддержать и чтобы ее роды прошли нормально…

А вскоре ко мне в гости приехал Аркадий Мурашов – начальник московской милиции. Мы с ним пошли в ресторан, выпили. Он рассказал, что Петровка, 38, все еще ведет дело по «Истоку» и что он ничем здесь помочь не может…

– Я все понимаю, Аркаша, конечно, – соглашался я.

– Ты не представляешь, как мне сложно! – сокрушался Мурашов. – Взрослые мужики, генералы стоят по стойке «смирно», отдают честь… Мне уже предлагали чин генерала, я отказался – решил остаться абсолютно штатским.

Меня удивило, что Мурашов как-то очень настойчиво расспрашивал меня о Лужкове: с кем он был, что говорил. Мне и в голову не приходило, что между ними уже пробежала черная кошка и что вскоре наши отношения с Лужковым тоже будут прерваны.

Глава 8.

Суета с у.е.

Я с самого начала советовал своему приятелю М. не лезть в это дело. Но я был в Лондоне, а переговоры велись в Москве. Что я мог доказать по телефону? Тем более что контракт, предложенный знаменитым швейцарским банком UBS, выглядел очень заманчиво. Еще бы: ведь он гарантировал получение двухсот процентов годовых, если вклад будет не меньше десяти миллионов долларов.

Приятель послал мне проект контракта по факсу, и после внимательного изучения я так и не нашел, к чему придраться. Текст был составлен опытными юристами, все гарантии и штрафы четко прописаны. Да и вообще – как можно усомниться в авторитете банка UBS! И только интуиция подсказывала мне, что дело нечистое. Нет таких годовых процентов в капиталистическом мире. Это же не Россия!

Однако М. не стал прислушиваться к моим интуитивным сомнениям и вылетел в Цюрих. В аэропорту их встретил сам вице-президент банка на шикарном и редком для Швейцарии «Роллс-Ройсе». Их отвезли в фешенебельный Dolder Grand Hotel, где за счет банка были сняты два пятикомнатных президентских люкса.

На следующий день наших бизнесменов доставили в банк, где у служебного подъезда их уже ждали несколько высокопоставленных служащих. В совещании в огромном овальном зале UBS на третьем этаже приняли участие еще несколько человек: юристы и топ-менеджеры банка. Вскоре контракт был ратифицирован сторонами и готов к подписанию. Нужно было внести в текст только небольшие коррективы. После бутылочки коллекционного шампанского гостям предложили немного прогуляться по городу, разумеется, в сопровождении русскоязычного переводчика, который со вчерашнего дня неотступно следовал за ними.

Но поскольку мой приятель М. довольно прилично говорил по-английски, то отпустил переводчика пообедать. С ним договорились встретиться у банка через тридцать минут. А сам М. заглянул в «Картье», чтобы купить очередные часы с бриллиантами, да на счастье вспомнил, что забыл на стуле в овальном зале свою папку с кредитными карточками и документами.

Поскольку банк располагался неподалеку, логично было возвратиться. На этот раз бизнесмены собрались зайти в банк через его центральный вход…

– Мы тут недавно были, на третьем этаже, – сказал М. охраннику, протягивая визитку члена правления UBS. – И я забыл папку в зале для переговоров.

– Одну минуту! – бодро ответил тот. – На третьем этаже у нас вычислительный центр. Вы не перепутали этаж? Туда посторонних не пускают! Подождите.

Через считанные секунды появился начальник отдела безопасности банка с двумя вооруженными охранниками. Он повертел в руках визитные карточки членов правления UBS и сказал:

– У нас в банке господа с такими фамилиями не работают!

– Но мы туда поднимались на третий этаж! – настаивал возмущенный М. – Через ваш служебный вход! С улицы, там, за углом!

– В нашем банке только один вход, – терпеливо объяснял начальник охраны. – А за углом – это уже не наше здание…

– Но как же моя папка? – удивился М. – И контракт у нас готов. Уже и счет для перевода денег в UBS мне дали! Я даже инструкцию о переводе денег подготовил…

Из всех аргументов реальным оказался только один – по поводу счета в банке UBS, куда завтра должны были поступить десять миллионов долларов. Счет был открыт на оффшорную компанию, владельца которой так и не нашли. Эта компания арендовала помещение в соседнем доме, примыкающем к банку UBS. В соседнем подъезде арестовали только двоих, а остальные члены фиктивного банка скрылись. М. и его товарища тоже забрали в изолятор и после долгих допросов и суток, проведенных под арестом, возвратили папку с документами, которая спасла им жизнь.

А от масштабов размаха оффшорной компании просто дух захватывало: ведь за полгода с небольшим эти аферисты успели нагреть десяток новых русских напополам со старыми арабами. Сделка с М. планировалась чуть ли не последней, перед тем как закрыть лавочку и смыться с более чем солидным капиталом «обманутых вкладчиков».

Вскоре по этому делу арестовали еще несколько человек, но основная команда, кем-то предупрежденная, благополучно смылась…

– Что тебе сказать? Не пользуйся в будущем служебными входами! – посоветовал я М. по телефону.


* * *


О международных аферистах я мог бы написать не одну книгу, ведь опыт общения с ними у меня просто огромный, еще с советских времен. Как только у нас разрешили предпринимательскую деятельность, в страну хлынул поток сомнительных личностей из-за рубежа. В основном это были полунищие искатели приключений – что-то вроде пионеров Клондайка. Но любой иностранец, у которого было в кармане больше ста долларов, мог спокойно представляться английским миллионером, и ему верили, и вели переговоры на самом высоком уровне, и подписывали контракты…

К примеру, один такой герой умудрился за месяц пребывания в России подписать восемьдесят протоколов о создании совместных предприятий. Причем его партнерами стали завод «Энергия», московский ЗИЛ и даже хозяйственное управление Кремля!

Распорядиться этими бумагами можно было по-разному. Например, утверждать за границей: смотрите, кто я, сколько людей я представляю в Советском Союзе, – и под это собирать деньги.

Или другой вариант: все данные просто передавались в ЦРУ. Ведь во время знакомства с предприятиями их директора запросто открывали иностранцам самые секретные технологии…

Заграничные гости обычно обращались прямо в городской муниципалитет или в горком КПСС, откуда получали направления на предприятия и в преуспевающие кооперативы. Естественно, мой друг Громин, отвечавший в Моссовете за кооперацию, рекомендовал иностранцам посетить мой кооператив «Техника». Особую положительную роль играло и то, что мы сняли офис в Международном выставочном комплексе на Красной Пресне в Москве.

Таким образом я и познакомился с миллионером из Австрии по имени Франц Шварц. Он предложил поставить нам в СССР очень интересную вычислительную технику, компьютерные тренажеры, которые могли обучить человека всему – от вождения самолета до управления макроэкономикой.

Мы закупили эти машины, и они понравились всем: качество прекрасное, австрийская сборка, по словам Франца, произведенная на его собственных заводах. А вскоре Франц пришел в наш офис и говорит:

– Слушайте, я нашел прекрасный бизнес! Купите мне партию «КамАЗов» – и я даю гарантию, что каждый такой грузовик обменяю на десять персональных компьютеров!

Мы быстро прикинули: один компьютер стоил пятьдесят тысяч рублей, а «КамАЗ» по специальной розничной цене для кооперативов – семьдесят тысяч. То есть за семьдесят тысяч рублей можно было купить десять компьютеров и, продав их, получить пятьсот тысяч! Это же четыреста тридцать тысяч рублей чистой прибыли!

Бизнес казался настолько привлекательным, что я бросил все и поехал в Набережные Челны – покупать штук семьдесят «КамАЗов». Задача оказалась непростой, хотя бы потому, что ни денег на покупку грузовиков, ни фондов на эти машины у нас просто не было…

Франц вел себя очень интересно. Он уверял нас в том, что настоящие бизнесмены не подписывают контрактов! Это какая-то чушь, бумажка! Рукопожатие бизнесмена – вот стопроцентная гарантия… И мы ему верили – у него был частный самолет, респектабельная внешность и русская красавица жена. Что еще нужно для полного доверия между партнерами?

Вскоре Франц привез нам в качестве образцов пять компьютеров. Мы поставили их в офисе, снабдили компьютерными программами наших умельцев, Чижова и Веселова, – и эти компьютеры сразу стали пользоваться колоссальным успехом.

У нас появилось множество клиентов, и еще каких! Институт космических исследований, Институт биохимии, Институт онкологии, крупные военные «почтовые ящики» – всем требовались компьютеры. Валюты у наших клиентов, конечно, не было, зато рублей сколько нужно и даже больше.

И тогда мы пошли на совершенно дикий способ, который мог привести нас в тюрьму и к расстрелу, – мы стали брать авансом деньги под будущие поставки компьютеров. Причем если мы и старались брать поменьше – тысяч десять-двадцать, предприятия страшно этому противились, желая перечислить деньги все и сразу.

Во-первых, это давало им уверенность в получении желанных компьютеров. А во-вторых, они получили бы на следующий год дополнительные деньги от Госплана, истратив средства бюджета этого года. Был тогда такой парадокс: чем больше предприятие истратит денег, тем больше можно было заказать на следующий год из бюджета. Это и называлось плановой централизованной системой управления государством. Я знал директоров заводов, которые в конце года, чтобы выполнить план расходования средств, закупали все, что только попадалось им под горячую руку. Так, Щелковский химический завод в Тульской области зачем-то приобрел доильные аппараты.

Но недосягаемой вершиной этой деятельности для меня остается приобретение заводом «Серп и Молот» в качестве подсобного хозяйства целого острова в африканской республике Острова Зеленого Мыса. Все хорошо, но одну мелочь в спешке приобретения не учли – на острове не оказалось пресной воды. Тем не менее долгие годы он числился на балансе «Серпа и Молота» – как заграничная база отдыха для рабочих.


* * *


Собрав деньги, я вновь полетел в Набережные Челны и очень скоро стал на заводе по производству грузовых автомобилей «КамАЗ» своим. Мне выписали пропуск, и я расхаживал по цехам, здороваясь за руку с инженерами и начальниками цехов.

В цехе ширпотреба мое внимание привлекли алюминиевые кастрюли для приготовления индеек и гусей. Их выпускали тысячами в день, но, поскольку такого количества гусей и индеек в Набережных Челнах отроду не водилось, сбыта у этой продукции не было вообще. Одна гусятница весила три килограмма и состояла из чистого алюминия. При этом в рознице она стоила всего три рубля.

«Если купить тысячу гусятниц за три тысячи рублей, получится три тонны чистого алюминия, – прикидывал я. – Переплавлять их обратно в металл не надо, можно просто экспортировать как изделия. А за границей три тонны алюминия стоят четыре тысячи восемьсот долларов – или целых шесть компьютеров. Продав в России шесть компьютеров, можно купить уже сто тысяч гусятниц и получить тридцать миллионов рублей чистой прибыли!»

От бизнеса с гусятницами меня отвлекла только встреча с генеральным директором КамАЗа. Мне удалось произвести на него хорошее впечатление, и вскоре семьдесят два грузовика, купленные на кредитные деньги предприятий, были отправлены в черноморский порт Ильичевск. Весь порт был забит новенькими грузовиками марки «КамАЗ»! О, это было незабываемое зрелище, смотри хоть с земли, хоть с вертолета!

Довольный, я примчался к Францу с фотографиями этой грандиозной картины. А он мне вдруг заявляет:

– Все в порядке: компьютеры для вас уже собираются на австрийском заводе. Одна проблема: у этих грузовиков маленькие борта, которые мешают использовать их для перевозки зерна. А мы отправим их не в Австрию, а в Марокко и в Египет возить зерно!

Я снова поехал к генеральному директору КамАЗа и закупил дополнительные борта, которые наращивались на каждый грузовик. Увидев это, Франц сказал:

– Я узнал, что в Ставрополе выпускаются прицепы к этим грузовикам. Хорошо бы к каждому «КамАЗу» еще купить прицеп! И тогда – все, немедленно начинаем выполнение сделки.

Один прицеп стоил дополнительно еще десять тысяч рублей. Мы помчались в Ставрополь и договорились об их сверхплановом производстве, хотя я уже чувствовал: происходит что-то не то.

«Разве в Египте и в Марокко растет зерно? – сомнения мучили меня по ночам. – Да бог его знает! Я ведь за границей еще никогда не бывал, тем более в Северной Африке. Однако, судя по карте, там должна находиться пустыня Сахара, неужели там научились выращивать урожай?»

Слава богу, мы не успели оплатить прицепы из Ставрополя. Потому что очень скоро Франц Шварц просто-напросто исчез! Месяц, полтора его телефон молчит, грузовики в порту, ничего не происходит, порт выставляет штрафы и умоляет убрать куда-нибудь грузовики – жуткая ситуация!


* * *


Организации, которые перевели нам деньги, стали требовать компьютеры. К ноябрю 1988 года мы были должны пять миллионов рублей – деньги по тем временам огромные, больше пяти миллионов долларов США! А мы сидели и ждали Франца, не веря, что он может сделать такую подлость.

И тут нам фантастически повезло: французская фирма «Бюль» предложила поменять свои компьютеры на аммиачную селитру и фосфатные удобрения, которые должны были отправиться в славный город Хошимин, где французы вели активный бизнес с вьетнамцами.

Мы начали сделку, заплатив только пятьдесят тысяч рублей, и очень скоро получили семьсот компьютеров, то есть не только отбили долги и покрыли стоимость «КамАЗов», но и заработали почти двадцать пять миллионов рублей чистой прибыли!

Но, главное, благодаря этим операциям мы испытали на практике уникальный бизнес, основанный на разнице внутренних и внешних цен. Эта идея родилась у меня еще в тот момент, когда я увидел камазовские гусятницы. И вскоре кооператив «Техника» уже заработал колоссальные деньги и стал ворочать десятками миллионов рублей и долларов.

Прослышав о таких успехах, Франц Шварц опять возник на нашем горизонте. Он появился как ни в чем не бывало, объяснив, что та сделка сорвалась, потому что покупатели неожиданно взяли другие грузовики, а у «КамАЗов» была проблема с поставкой запасных частей. Ну бывает – испугались арабы обслуживания советских грузовиков и все такое. А свое исчезновение Франц объяснил очень романтично: дескать, потерпел крушение на собственном самолете в лесах Амазонии, где очень долго его не могли найти, а потом лежал без сознания в госпитале города Манаус.

Я категорически отказался иметь дело со Шварцем, а мой заместитель Толик не хотел и не мог простить австрийца и собрался Францу отомстить. Он сообщил мне, что разработал оригинальный план мести, который и был вскоре осуществлен.

Первым делом Толик встретился со Шварцем наедине и предложил:

– Слушай, Тарасов так тебе и не поверил! А я верю! Черт с ними, с этими грузовиками, забудем! Тебе случайно лес не нужен? У нас сейчас в Новороссийском порту застряли сотни тысяч кубометров леса, и мы готовы поменять его на компьютеры. Давай провернем это дело без Тарасова. Он так на тебя разозлился…

Никакого леса, конечно, у нас и в помине не было. Франц подумал и говорит:

– Неужели так много? Экспортный лес? Я хочу немедленно его посмотреть!

Толик согласился, они назначили дату… За несколько дней до нее в славный город Новороссийск срочно вылетел наш человек. У него в порту было очень много знакомых. Он поставил по бутылке водки всем участникам операции: вахтерам, крановщикам, докерам, которые должны были выходить в нужную смену, и всех попросил: когда приедет иностранец и будет спрашивать, чей лес, – отвечайте: лес кооператива «Техника»!

Франц прибыл в Новороссийск вместе со своей русской красавицей женой, которую он захватил в качестве переводчицы. Наш человек встретил их как работник порта. И представление началось! Вахтерша, получившая четкие указания, сказала, широко улыбаясь:

– Ах, это вы – товарищ из кооператива «Техника»? Пожалуйста, проходите, здесь же все ваше!

Потом Франц отводил в сторону докеров, интересуясь, чей это лес, и все дружно отвечали: кооператива «Техника». Потом они с женой расспрашивали заместителя начальника порта – нашего хорошего приятеля.

Тот сказал:

– Ну когда вы заберете в конце концов ваш лес, сколько можно его держать! Передайте там, в Москве, Тарасову, что порт практически завален вашим лесом!

Короче говоря, блефовали, играли все! И, как ни странно, никто не сорвался, план Толика удался на сто процентов.

Когда Франц увидел количество и качество леса, он тут же схватил самолет, помчался в Европу и стал этот лес продавать. Причем мы его снабдили огромным количеством липовых документов, но оформленных по всем правилам международных контрактов по торговле лесом. Нам помогли профессионалы из внешнеторгового объединения «Техснабэкспорт», выдав необходимую документацию.

Толик мне говорил:

– Только не вмешивайся, пожалуйста, я хочу этого человека разорить! И я его разорю за то, что он с нами сделал.

Франц заказал в счет будущей оплаты леса огромное количество самых дешевых компьютеров в Южной Корее и где-то на юге Китая, взял кредиты в банках на несколько миллионов долларов. Для этого ему пришлось заложить часть своего имущества, а заодно и совместное имущество партнеров по бизнесу в других странах. Кроме того, он продал авансом большую часть леса какой-то фирме, открыл специальные аккредитивы на сумму закупки, зафрахтовал гигантский сухогруз…

Когда он приехал в Москву и сообщил, что компьютеры уже есть и корабль «дал нотис» на погрузку в порту, Толик ему говорит:

– Есть одна загвоздка, Франц! Знаешь, все равно придется ехать к Тарасову, потому что его подпись должна быть под контрактом. Иначе лес не вывезти!

Приехали ко мне домой Толик и Франц с женой-переводчицей. Они привезли огромную бутылку коньяка, и Франц сказал:

– Брось ты, Артем, забудь об этих грузовиках! Это такая чепуха, а вот лесной контракт – это да! Это серьезно! Смотри, сколько я всего провернул за границей для его исполнения!

При этом Толик играл на стороне Франца. В его роль входило «убедить» меня в необходимости сделки с лесом. Он меня уговаривал, а я вел себя как известный лесопромышленник.

– Артем, наконец-то мы нашли покупателя, у нас есть бумага с завода в Корее, который запустил линию по производству компьютеров с русской клавиатурой. Специально для нас! – объяснял он мне. – Ты же знаешь, как в порту с нашим лесом мучаются. Какие штрафы мы платим ежемесячно!

И тогда я выдал одну, заранее заготовленную фразу:

– Хорошо, Франц! Я подпишу вам контракт, но только с единственной припиской: весь лес будет вывозиться на наших «КамАЗах»!

И тут австриец все понял. Франц побелел как полотно, встал и молча ушел. Потом мы узнали, что он числится в розыске Интерпола и ему закрыт въезд не только в Австрию, но и еще в целый ряд стран, где остались его кредиторы.

Это было жестоко, но справедливо! Так мы привыкали к «черной» стороне капиталистического бизнеса…


* * *


К нашему удивлению, Шварц появился еще раз уже в середине 89-го года. Это был для нас ужасный период: работу кооператива «Техника» власти практически остановили, все наши банковские счета заморожены, мы должны разным фирмам и предприятиям массу денег и компьютеров…

Франц объявляет:

– Господа, счет один: один! Больше я обманывать вас не собираюсь! Я навел справки и знаю, как вам сложно. Сколько вам надо компьютеров?

Тогда нас спасало хотя бы штук сорок. И он предложил один компьютер за тонну жидкости против замерзания масла для автомобильных двигателей под названием «тоссол».

Это было очень выгодное предложение: тонна тоссола стоила всего пятьсот рублей, такие деньги мы вполне могли собрать.

Я спрашиваю:

– Франц, а ты нас не обманываешь?

– Не обманываю! Готов даже вперед привезти компьютеры, а потом уже вы отгрузите тоссол!

И действительно, через неделю Франц привозит все сорок компьютеров.

– Вот, смотрите, как я вам доверяю, – говорит. – Ведь мы столько вместе прошли!..

Мы рванули на Могилевский завод, где производили тоссол, организовали третью смену, оплатили сырье, электричество и продукцию и честно уже через две недели отгрузили Францу необходимые тонны продукта.

Так бы все и закончилось, если бы наш бухгалтер вдруг не захотела выяснить какие-то детали оплаты контракта. Она позвонила в компанию, которая отгружала компьютеры, и говорит:

– Здравствуйте, вас беспокоят из кооператива «Техника», нам нужно уточнить накладные… Ваш представитель Франц Шварц нам дал такие номера…

А ей отвечают:

– Все правильно, только это не наш, а ваш представитель Франц Шварц! И кроме тех накладных, которые вы продиктовали, где еще десять?

Оказалось, что Франц еще в начале знакомства украл у нас чистый бланк удостоверения члена кооператива. Вклеил туда свою фотографию, поставил печать и написал себе должность – заместитель председателя кооператива «Техника»…

С этим документом он поехал на завод, которому нужен был тоссол, и договорился, что за каждую тонну получит по пять компьютеров! Потом приехал в Россию и сказал, что за каждую тонну даст нам всего один компьютер. Все были рады: завод получил тоссол, мы получили компьютеры, а Франц снова обдурил нас на четыре компьютера с каждой тонны! Аж на 160 штук, или на восемь миллионов рублей!

Вполне возможно, компьютеры были те самые, которые он заказал под наш лес…

…А последний раз я услышал о Шварце уже в 1991 году, когда Лужков назначил меня председателем Совета по внешнеэкономической деятельности Москвы.

Среди огромного количества контрактов и предложений, которые поступали в комиссию, мне в руки попал колоссальный проект. Он очень сильно лоббировался тогда одним из заместителей мэра Москвы.

Некая фирма предлагала инвестировать двадцать миллионов долларов в открытие сети кафе быстрого питания. Фирма обещала работать только на рубли, используя их на внутреннем рынке. Никаких гарантий в обмен на двадцать миллионов долларов вообще не требовалось. Все оборудование вместе с ремонтом помещений и обучением персонала фирма поставляла вперед за свой счет!

Это блестящее предложение сопровождалось письмом на имя Лужкова и его резолюцией в правом углу: «Поддержать!» Письмо было отпечатано на роскошном золотом бланке, а внизу красовалась подпись: президент компании Франц Шварц.

Мне стало очень смешно. Я остановил контракт, но уверен, что не лишил при этом Москву сети кафе, а, наверное, спас еще несколько десятков миллионов для столицы и ее авторитет.


* * *


Благодаря другому международному аферисту я буквально чудом избежал гибели и, кроме того, заочно стал заклятым врагом господина Гайдара, в то время премьер-министра России.

Эта история началась в 1991 году, когда миллиардер Мохам Мурджани познакомил меня с ливанцем по имени Адель Нассиф, которого рекомендовал как своего друга.

Адель принес тогда множество оригинальных идей, которые в случае реализации могли принести фантастические доходы. К примеру, он раскопал, что где-то в Анголе есть огромный рудник бокситов, на разработку которого у Советского Союза имелась многолетняя концессия. Раньше там жили больше тысячи российских рабочих, были даже построены железная дорога до моря и портовый терминал для загрузки кораблей бокситами. В 91-м, когда СССР рухнул, все уехали и рудник просто бросили, а Россия этим даже не заинтересовалась.

В ходе нашей проверки выяснилось, что про рудник действительно забыли – он вообще нигде не числился! Появился иностранный покупатель, который готов был заплатить сто миллионов долларов за право распоряжаться концессией СССР и давал еще десять процентов нам за посредничество.

Увы, поскольку ни в одном российском министерстве или ведомстве об этом руднике ничего не слышали, мы попросту не смогли раздобыть необходимые бумаги. Кто-то выбросил целый рудник, как вышедшую из хождения мелкую денежную купюру. Подумаешь, сто миллионов долларов! Тогда, после распада советской империи, это было в порядке вещей. Огромное количество собственности, принадлежавшей бывшему СССР, осталось за рубежом бесхозным…

Еще одна идея Нассифа впоследствии была неоднократно реализована. Он выяснил, что у России огромное количество разрешений на ловлю рыбы во всех морях и океанах. Но никто тогда рыбу не ловил: российскому флоту катастрофически не хватало валюты для оплаты рейсов, и он простаивал в портах, а частично начинал распродаваться за долги.

Те же голландцы были готовы платить миллионы, чтобы ловить рыбу там, где этого не делала Россия. И всего-то требовалось получить разрешение повесить какому-нибудь голландскому или норвежскому сейнеру российский флаг на время ловли рыбы.

Для осуществления таких проектов нам срочно нужен был выход на новую российскую власть, на правительство Гайдара.

Как выяснилось впоследствии, Адель Нассиф сам был крупным международным аферистом. Он обманул меня на пять миллионов долларов, но эта история настолько серьезно повлияла на мою жизнь, что о ней надо рассказывать отдельно…

А в тот момент Адель просто входил в мое доверие. Мне очень недоставало опыта ведения дел за границей, не хватало образования, и, кроме того, мне по-настоящему нравились его масштабные идеи.

Вскоре мы с Аделем открыли совместные компании и общий офис в центре Лондона. Его опыт ведения бизнеса и гарвардское образование великолепно сочетались с моим уникальным опытом предпринимателя в России. У меня оставались очень серьезные связи в правительстве и в Верховном Совете, ведь я уехал, будучи народным депутатом России, а мои соратники стали приближенными Ельцина. Я мог запросто позвонить Бурбулису, Хасбулатову, Филатову, Шахраю, Скокову, Лужкову и многим министрам… Меня все знали и прекрасно ко мне относились. «Паблисити» играло на меня и только позже превратилось из блага в тяжелейший гнет.

Однажды неугомонный Адель предложил нам стать посредниками в одном очень щекотливом международном деле и хорошо заработать на ливийском лидере, на самом Муамаре аль-Каддафи.

Тогда в ООН рассматривался вопрос о выдаче Ливией мировому сообществу двух террористов, которые взорвали пассажирский «боинг» над Шотландией. Американцы и англичане настаивали на суде в Великобритании и ужесточении международных санкций ООН по отношению к Ливии. А Каддафи настаивал на том, что выдаст их только для суда в третьей стране.

От нас требовалось ни много, ни мало организовать голосование России в ООН против позиции американцев и англичан! Тогда Ливия в благодарность соглашалась, во-первых, возвратить свои долги России в размере 247 миллионов долларов поставками ливийской нефти. Во-вторых, предоставить России самые благоприятные права на торговлю и несколько сот миллионов долларов кредитов. А мы с Аделем могли получить от Каддафи двадцать миллионов долларов наличными за посредничество!

С этим предложением надо было выходить непосредственно на премьер-министра Гайдара. Мне подсказали, что есть один бизнесмен, некий Алексей, который устраивает с ним встречи, являясь то ли его однокашником по университету, то ли другом детства. Вскоре Алексей позвонил мне по телефону, прилетел в Лондон и, выслушав предложение, тут же отбыл в Москву.

Через несколько дней мы встретились в маленьком городке на границе Франции и Швейцарии. Алексей заявил, что Гайдар очень заинтересовался нашим предложением и стоить это будет совсем не дорого: два миллиона нужно дать министру иностранных дел Козыреву, а шесть миллионов самому Гайдару.

Алексей назвал нам номер счета одного парижского банка, куда надо было перечислить деньги. Как только они придут, Россия моментально выступит в поддержку Ливии в ООН!

Мы с Аделем немедленно выехали в Женеву, чтобы встретиться с полномочным представителем Каддафи. В его офисе нас встретила толпа телохранителей с автоматами наперевес, и я слегка занервничал.

Ливиец был похож на «отца» мировой мафии: грузный, волосатый, с бычьей шеей и мешками под глазами. Его кабинет отличался неправдоподобной роскошью и казался иллюстрацией к сказкам Шахерезады.

– Прежде чем докладывать шефу, я хочу убедиться, что это не обман! – сказал он. – Давайте сделаем так: мы пошлем в Москву нашего официального представителя. И пусть его примет Гайдар! Мне не надо, чтобы он обсуждал с ним сделку – пускай просто примет, этого достаточно, и тогда я доложу Каддафи… А с деньгами проблем нет. Как и договорились – двадцать миллионов передам тут же. Прямо здесь, в этом кабинете!

Звоню Алексею.

– Пожалуйста, пусть прилетает! – говорит он.

И представитель Ливии вместе с Аделем полетели к Гайдару. В аэропорту Шереметьево их провели через VIP-зал и сразу повезли в Белый дом.

В приемной премьера скопилось огромное количество людей, никого не принимали. Но Алексей что-то шепнул секретарше – и через минуту из своего кабинета вышел сияющий и лоснящийся Гайдар, пожал ливийцу руку и повел к себе…

А дальше произошел примерно такой разговор. «Мы с Ливией друзья и прекрасно к вам относимся, – заявил Гайдар арабу. – И ваши долги нас очень интересуют. Если вы нашли способ их отдать – прекрасно! Я поддерживаю все ваши идеи и начинания!»

После этой «исторической» встречи ливиец с Аделем отправились отдыхать в гостиницу «Метрополь». Только я повесил трубку, выслушав восторженный рассказ Аделя, как позвонил Алексей.

– Я по поводу нашего дела. Цены изменились! К. надо заплатить не две единицы, а три. А сам Г. запросил не шесть, а пятнадцать…

Что было делать? Нам предлагали двадцать миллионов, если отдать восемнадцать, нам с Аделем все равно оставалось по миллиону долларов прибыли, что вполне устраивало.

– Тогда срочно переводите деньги! – говорит Алексей. – Мы ждем!

Я перезвонил Аделю в «Метрополь» и сказал, что цена изменилась, но она все еще укладывается в то, что нам обещано…

Тот говорит:

– Ерунда, нам уже премию обещали – еще десять! Мы завтра вылетаем в Ливию, туда же подтянется наш друг из Женевы – хочет все доложить лично Каддафи!

По шесть миллионов со сделки – да это просто чудо! В этот момент я был готов забыть все идиотские реформы Гайдара, с которыми не соглашался с первых же дней. Но это только в этот момент.

Однако голосование в ООН неожиданно перенесли на день раньше. И на следующее утро я включаю телевизор и слышу: «Россия поддержала позицию Европейского сообщества и США и проголосовала против предложения Ливии в ООН».

В это время Адель с ливийцем как раз направлялись в аэропорт – лететь к Каддафи…

Ай да Гайдар! Ай да сукин сын!

Наши жизни спасло только то, что Каддафи не успели сообщить о результатах переговоров в Москве и деньги не были отправлены в Париж. Иначе мы были бы немедленно уничтожены. Кто бы тогда поверил, что аферисты не мы, а представители российского правительства, которые решили взять «на лапу», а обещания не выполнить? И кому бы мы это объясняли?

Мог, конечно, аферистом оказаться всего лишь посредник Алексей. И тогда я неоправданно упоминаю Гайдара! Но уж очень показательной была та встреча в Белом доме без всяких протоколов и отсрочек: «Я поддерживаю все ваши идеи и начинания…»

Да и жизнь доказала обратное.

Не будучи лично знаком с Гайдаром, я вдруг стал его личным недругом. Неудивительно, что очень скоро он натравил на меня знаменитое сыскное агентство «Кролл». Оно было нанято правительством России для поисков миллионов долларов ЦК КПСС, вывезенных за рубеж.


* * *


Эпоха преуспевания западных аферистов в России проскользнула достаточно быстро. Уже к началу 93-го никто не принимал всех поголовно иностранцев за миллионеров и не создавал с ними дутых предприятий: все требовали гарантий банков, проверок этих гарантий, обеспечения обязательств и так далее…

Но когда наши люди выезжали на Запад, там по-прежнему их поджидали изысканные способы обмана и тысячи манипуляторов-иностранцев, готовых мать родную продать за несколько десятков долларов.

Попался на такую масштабную аферу и один из моих друзей. Ее раскручивали среди очень богатых мусульман, думаю, что в списке обманутых оказалось немало эмиратских шейхов, султанов и королей…

На моего друга – назовем его Ильяс – вышли некие посредники, которые поделились сенсационной информацией: в Иране найден уникальный клад с сокровищами императора Дария III! Это был правитель Персидской империи, который завоевал почти всю Среднюю Азию, Египет и Ближний Восток, а потом был разбит Александром Македонским. Из личных вещей Дария III до наших дней практически ничего не дошло. К примеру, в Британском музее хранятся только две тарелки той эпохи да несколько монет…

А тут якобы случайно найдены несметные сокровища! Какие-то иранцы контрабандой вывозят по нескольку статуэток и драгоценностей в Париж и там под покровом глубочайшей секретности продают их по двести-триста тысяч долларов – при настоящей цене в миллионы долларов! Есть уникальная возможность выкупить весь клад! Целиком!

Посредники привезли Ильясу пять статуэток, несколько старинных свитков и десятки золотых монет. К изделиям прилагался металловедческий анализ Кембриджского университета, где было сказано: серебряный сплав, из которого сделаны статуэтки, соответствует тому, что использовался в период Дария III.

Кроме того, прилагались закладные расписки очень уважаемого голландского банка о том, что банк принял на хранение статуэтки и изделия из драгоценных металлов и камней эпохи Дария III, с оценочной стоимостью сто миллионов долларов США…

Думаете, сложно получить такую бумагу? Да проще простого! Снимите ячейку для хранения ценностей в банке, составьте их опись, оцените в любую сумму, какая вам взбредет в голову, – и банк немедленно выдаст вам сохранную расписку с вашей описью и оценкой. Он ведь ничем не рискует: даже если содержимое сейфа каким-то невероятным образом исчезнет, от вас потребуется страховка, а если ее нет, так и ответственности банка тоже нет. Он просто выдал вам опись имущества в сейфе, оцененного вами и с ваших слов.

На моего друга и сами изделия, и предъявленные бумаги произвели очень сильное впечатление. А тут еще появляется американский «коллекционер», который, увидев одну из статуэток, предложил за нее три миллиона долларов наличными! (Разумеется, коллекционер был подставной.)

Но иранцы очень советовали Ильясу не продавать образцы. Вот когда будет вывезена из Ирана большая часть клада, тогда можно будет все это выставить и продать во много раз дороже. Поэтому американскому покупателю Ильяс, к радости обманщиков, продать статуэтку отказался. Это означало, что крупный клиент клюнул…

Ильяс оплатил миллион двести тысяч долларов за небольшую партию статуэток и положил их в бельгийский банк, оценив в тридцать пять миллионов долларов. Кроме того, он послал своего человека из России в Иран. Там его сначала долго водили по горным тропам, потом везли куда-то с завязанными глазами на лошадях и, наконец, доставили в пещеру, где при свете костра перед ним была разложена куча уникальных изделий и монет из сокровища Дария III, уже готовых к транспортировке в Париж или Брюссель…

Услышав красочный рассказ своего посланца о посещении Ирана, Ильяс пришел в неописуемый восторг. Надо срочно искать партнеров, которые вложат несколько десятков миллионов долларов, выгрести у иранцев весь клад и открыть в Ницце или Монте-Карло частный музей с экспозицией сокровищ Дария III. В музей, разумеется, хлынут толпы народу. Часть сокровищ можно будет продать через аукционы и напрямую богатым шейхам! И можно жить припеваючи и больше ничем никогда не заниматься!

Я попытался охладить пыл моего приятеля, но его увлеченность, подогретая кавказским темпераментом, брала свое. Он не просто верил в эти планы – он жил уже полгода этой иллюзорной мечтой и во сне и наяву.

Конечно, я не раз советовал отдать изделия для тщательного изучения и сделать хотя бы экспертизу на возраст. Все было тщетно, пока однажды я не предложил просто обратиться в аукцион «Кристис».

Сначала Ильяс отверг эту идею как крайне опасную. Ведь это же национальное достояние государства Иран, которое вывезено контрабандой! Как мы объясним в Лондоне происхождение таких вещей?

– Да очень просто! – убеждал я. – Скажу, что я вывез их из России. А то, что в СССР могли попасть любые ценности, например, после изгнания шаха, это всем ясно и объяснять никому не потребуется.

Наконец Ильяс сдался, мы взяли одну серебряную статуэтку и поехали в «Кристис». Надо признать, выглядела она впечатляюще: изящная женская фигурка очень тонкой работы, сделанная из серебра, покрытого зеленоватой патиной от времени. Серебро ведь практически не окисляется, а тут за столько лет, наверное, окислилось!

Эксперт «Кристис» покрутил статуэтку в руках и говорит:

– Знаете, мы таких вещей никогда не видели! Пожалуйста, сходите в Британский музей к господину Саймону Смиту, который является ведущим специалистом по эпохе Дария. Но учтите: если вещь подлинная, мы ее на аукцион взять все равно не сможем. Это уникальная историческая ценность, и она должна быть в музее!

Ильяс был на седьмом небе от счастья. И мы отправились в Британский музей.

Господин Смит принял нас в библиотеке. Он отлучился со статуэткой буквально на минуту, а вернувшись, заявил:

– Значит, так, объясняю! Увы, это не может быть статуэткой эпохи Дария III! Вот по какому признаку. Мне помогли расшифровать древнюю надпись на языке фарси. Посмотрите, что здесь написано! «Коллекция Дария III»!

– Ну и что? – спросили мы в один голос. – Это же подтверждает подлинность!

– А вы знаете, что за такую надпись в эпоху Дария III сразу голову рубили! Потому что он именовался не иначе, как великий император, владелец земель таких и таких-то, сын такого-то, внук такого-то… Если бы мастер не упомянул хотя бы один титул Дария III, его бы сразу казнили за неуважение к царю, – говорит Смит. – И вообще мне каждый месяц по нескольку аналогичных изделий приносят. Сделаны они, конечно, очень неплохо, тщательно, видно, по старинным описаниям, и металл и драгоценные камни настоящие, но ценность эти статуэтки имеют чисто сувенирную. Вам официальное заключение написать?

На самом деле мой друг еще хорошо отделался – ведь он купил всего лишь образцы! Наверняка у этих иранцев была крупная организация, имевшая подпольные цеха где-нибудь в Париже или в Марселе. И множество «кладов» осело в частных коллекциях разных шейхов и просто доверчивых миллионеров, которые не догадались обратиться к господину Смиту из Британского музея – ведущему специалисту по эпохе царя Дария…


* * *


Еще с одной аферой мне пришлось столкнуться несколькими годами раньше. Тогда Дудаев только начинал конфликтовать с теми в России, кто привел его к власти. И вот в Лондон приехал из Чечни Усман Имаев – человек очень неординарный, автор чеченской конституции, министр юстиции, а впоследствии в разные годы генеральный прокурор Чечни и председатель Центробанка.

Не знаю, жив ли Усман сейчас, скорее всего, нет. По словам его отца, однажды за Усманом подъехала машина, он сел в нее как был, в рубашке и домашних тапочках, и с тех пор его больше никто не видел…

Имаев прошел военную и, видимо, кагэбэшную школу, работал в Анголе, знал в совершенстве несколько языков. Он был глубоко верующим мусульманином и молился пять раз в день, раскладывая свой коврик иногда в самых неподходящих местах: прерывал переговоры, извинялся и уходил молиться в другую комнату…

И еще: Усман был кристально честным человеком – качество, весьма редкое в наши дни. Ему можно было доверить любую сумму денег. Я бы так не говорил, если бы сам в этом не убедился. К примеру, тогда в Лондоне я помог Усману получить чек на предъявителя в размере восьми миллионов долларов от знаменитой английской фирмы «Томас Де ля Ру». Дело в том, что Чечня заказала им напечатать национальные деньги, отчеканить монеты, медали, выпустить почтовые марки и даже лотерейные билеты и заплатила за все вперед. Но российские дипломаты, узнав об этом заказе, заявили англичанам протест. Фирма стала тянуть время, а потом вообще решила взять половину денег за дизайн, остальное вернуть и от самого заказа отказаться…

Я предложил не паниковать и получить от «Де ля Ру» весь аванс, а не половину! Пришлось обратиться за помощью к прессе. В интервью газете «Санди Таймс», которое я ему организовал, Имаев обвинил фирму в нарушении контракта, что привело к волнениям в Чечне, которые вспыхнули из-за невыплаты пенсий и зарплат. А чем платить, если заказ не выполнен и национальные деньги не напечатаны?

На следующий после выхода газеты день нам принесли чек на полную сумму в восемь миллионов долларов на предъявителя. Усман положил его в карман и повез обратно в Чечню. Дудаев взял чек в руки, покрутил его и отдал обратно Усману. Давай, мол, придумай, как его положить за границей в банк, и вообще я тебе доверяю, делай с ним то, что считаешь нужным для республики!

И вот однажды Усман Имаев звонит мне из Женевы:

– Артем, ты нужен нам как эксперт! Я тебя очень прошу: срочно вылетай сюда! Ты можешь помочь нашей республике. И сам заработаешь огромное состояние!

Даже уважая Усмана, я ради него в Женеву бы не полетел, но так совпало, что мне и самому надо было в Швейцарию.

При встрече Усман показывает мне протокол, который Дудаев подписал с каким-то шейхом из Абу-Даби. Там сказано, что шейх является посредником в выдаче Дудаеву через ЦРУ и банковскую американскую систему «Федерал резерв» трех миллиардов долларов на поддержание Чеченской республики. Тогда еще не было войны с Россией, и Дудаева поддерживало правительство Ельцина. Поэтому ввязываться в это дело я не побоялся. По контракту деньги начнут поступать в Чечню уже через десять дней после его подписания, десятью равными траншами, каждый по триста миллионов долларов. А в погашение этого кредита закладывается якобы будущая чеченская нефть, которая будет продаваться на пять процентов дешевле мировой цены американцам. Шейх Абу-Даби выступает гарантом сделки и ее посредником.

Целью визита Имаева была подготовка и подписание этого контракта. Из Чечни с ним приехали министры и прочие официальные деятели республики. Усман был очень доволен. Он говорил восторженно:

– О Аллах! Какое счастье, Артем, мы наконец-то становимся на ноги! И ты будь с нами, мы всю работу оплатим. Кроме того, я гарантирую тебе личную благодарность от Дудаева и его поддержку. Он передал письмо о назначении тебя представителем Чеченской республики в Англии!

– А как Москва прореагирует на эти планы? – спрашиваю я.

– При чем тут Москва? Да мы ничего этим контрактом не нарушаем! Я же министр юстиции! Мы как республика в составе России имеем право распорядиться прямыми инвестициями и готовы оплатить все налоги в Центр! А на эти деньги Джохар решил построить новую столицу Чечни. Вот твоей фирме и отдадим этот контракт на строительство новой столицы республики Ичкерия!

Сам шейх-посредник тоже прилетел в Женеву. Он принял нас в роскошном пентхаусе гостиницы «Бури Важ». Там же находились представители швейцарской инвестиционной компании «Интерфинанс», которая должна была проводить операции с деньгами через «Ферст Бостон банк»… Короче говоря, выглядело все чрезвычайно респектабельно.

Нас повезли в шикарный замок в предместье Женевы, возвышавшийся над абсолютно отвесной скалой. Открывавшийся из окон вид на долину и Женевское озеро в голубой дымке был поистине изумителен. Захватывало дух, хотелось взлететь над такой красотой и парить в небе…

Однако вместо этого мне пришлось изучать текст договора на тридцати листах, подготовленного целой армией клерков. Первые сомнения возникли, когда я прочел об участии в сделке американской системы «Федерал резерв». Ведь это американская государственная организация, которая гарантирует американским вкладчикам банков федерального значения – а их около трехсот – возврат вкладов до трехсот тысяч долларов в случае банкротства банков. И больше ни во что не влезает и ни в чем не участвует. А здесь они почему-то являются фигурантами договора…

Я переслал договор по факсу моему женевскому адвокату и попросил срочно им заняться. Пока мы пировали на террасе замка и любовались Женевским озером, мой адвокат нашел еще один очень интересный пункт, который гласил: «Деньги по договору начнут перечисляться на указанные получателем счета только после того, как чеченская сторона предоставит международные гарантии выполнения своих обязательств».

Адвокат высказал сомнения в возможности предоставления таких гарантий Чечней. И я зацепился за этот пункт: в каком виде и какие международные гарантии вам нужны?

Тут произошла удивительная вещь. Представители шейха на вопрос не отвечали, пытаясь по-всякому увильнуть: ну, вы, дескать, не волнуйтесь, с Дудаевым обо всем уже договорились, это же простая формальность, вы же видите его подпись!

Я не сдавался, чеченская делегация встала на мою сторону. И вскоре выяснилось, что Дудаев подписал протокол, просто не понимая, что он на самом деле подписывает!

А механизм этой международной аферы был чрезвычайно прост. Мы сидели с Усманом в гостинице после того, как он переговорил с Дудаевым по телефону и выяснил, что ни о каких гарантиях речи при подписании протокола не было. Я спрашиваю Усмана:

– Сколько денег вы уже потратили на этого шейха и на переговоры?

– Пустяки! Какие деньги? – отвечал Усман. – Ну, возможно, тысяч сто пятьдесят-двести ушло. Но ведь тут счет идет на миллиарды!

– А на что конкретно вы истратили эти двести тысяч?

– Ну, они просили оплатить услуги международных юристов и консультантов, их поездки в Чечню, транспорт… Депозиты сделали на непредвиденные расходы… Еще они просили перечислить в «Федерал резерв» тысяч пятьсот, чтобы показать серьезность наших намерений. Но мы вроде еще не перечисляли. А может быть, уже перечислили?

– Вот, Усман, для этого все и было затеяно! – сказал я.

– Не может быть! Как это так?

Потом, когда деятелей из компании «Интерфинанс» благополучно арестовала швейцарская полиция, оказалось, что больше десяти российских регионов и республик секретно подписали с ними аналогичные протоколы и оплатили «мелкие» расходы на подготовку договоров. По-моему, там упоминались Бурятия, Башкирия, Татарстан…

Кто-то эти двести-триста тысяч переводил на персональные счета мнимого шейха, оказавшегося впоследствии выходцем из Ливана, кто-то просто давал наличными. В итоге за очень короткое время фирма заработала порядка трех миллионов долларов. Этого было вполне достаточно, чтобы снять апартаменты в роскошной гостинице на липового шейха из Абу-Даби и арендовать замок для приема дорогих гостей. Да еще кое-что и сверху оставалось, как вы понимаете. Бизнес такой!


* * *


А вот еще похожая история о том, как мой убитый в России друг – Хамид Садеков открывал банк на острове Джерси. Однажды он звонит мне, такой радостный: «Артем, представляешь, наша фирма „Роснефтегаз“ буквально за копейки открывает международный банк на острове Джерси!»

Я, конечно, очень удивился. Ведь остров Джерси – это элитная международная оффшорная зона, рядом с берегами Англии. Многие англичане летают туда на работу, так как самолетом до острова тридцать минут и никакие визы не нужны.

На Джерси шестьдесят банков, контролирующих капитал в сто пятьдесят миллиардов английских фунтов стерлингов. А чтобы стать местным жителем, нужно иметь личный капитал в десять миллионов долларов, вложенный в один из местных банков, а также обязательно купить дом и обзавестись хозяйством…

– Хамид, а как вам это удалось? – поинтересовался я.

– Ну, в два этапа, – объясняет он. – Сначала перечислили восемьсот тысяч долларов и создали инвестиционную компанию. За год мы должны еще перечислить десять миллионов – там, на Джерси, такие требования! И компания плавно перерастет в банк…

Для меня все это уже прозвучало подозрительно. Я поймал себя на мысли, что стал очень осторожным. Звоню на Джерси (так, для профилактики!) в одну консалтинговую фирму. И мне там сообщают:

– Последний банк, который появился на нашем острове, американский «Сити-банк», и было это в 1907 году. С тех пор на Джерси ни новых банков, ни филиалов не регистрируют потому что остров очень маленький. А банков у нас и так достаточно!

Оказалось, на Джерси нашлись два ловких деятеля, которые предложили эту схему открытия банков нескольким крупнейшим российским предприятиям. И практически все тут же согласились: ведь схема очень простая, доступная и понятная!

На полученные деньги эти умельцы открыли маленький офис. (А зачем тратиться на большой?) Назначили себе неплохие оклады – по миллиону долларов в год. И, кроме того, разместили под проценты средства, которые пришли им на счет. После чего им было нужно только делать вид, будто они готовят документы для регистрации будущих банков! Согласитесь, работа не пыльная.

А получив миллионов двадцать-тридцать, можно просто поменять место жительства с острова Джерси, где климат не очень хорош, на какой-нибудь островок в Карибском море… И ищи тогда ветра в поле!..


* * *


Разговор о международных аферистах был бы неполным без упоминания целой страны, прочно завоевавшей себе репутацию вотчины обмана и поборов. Только не волнуйтесь сразу, это совсем не Россия – речь пойдет о Нигерии.

Индустрия обмана приобрела там колоссальные масштабы. Сегодня любая серьезная фирма предпочитает не иметь с нигерийцами никаких дел. И тем не менее каждый день в Нигерии происходят самые разные аферы.

Классическая нигерийская схема такова. Сначала мошенники проводят рутинную работу по поиску клиента. Вы не получали писем от нигерийского королевского дома? Возможно, скоро получите. Ведь по почте и по Интернету такие письма рассылаются сотнями тысяч. В них описываются душещипательные истории о том, как члены королевской семьи, обеспокоенные размещением своих капиталов, ищут честных партнеров, чтобы использовать их счета для перевода денег за границу.

Разумеется, вашу фирму они выбрали не случайно, а по совету известных международных консультантов, тщательно изучив историю вашего успешного бизнеса.

Все, что от вас требуется, – указать реквизиты вашего банковского счета, получить несколько миллионов долларов и честно оставить себе десять-двадцать процентов за оказанную помощь.

Главная задача таких писем – просто вступить в диалог. И если клиент ответил, тогда наступает вторая фаза работы – действительное изучение клиента и его материальных возможностей. Обладая огромным опытом, нигерийские аферисты делают это чрезвычайно быстро и профессионально.

Если клиент не очень богат, его обычно раскручивают на представительские расходы, подарки, небольшие взятки, и, как правило, до серьезных обманов дело не доходит. Но если попался богатый новый русский, тогда начинается настоящая работа. И третья стадия всегда отличается изысканностью, завидной фантазией и эффективностью.

Например, на вашу фирму приходит официальное приглашение посетить Нигерию – да не от кого-то там, а от самого министра финансов или даже принца нигерийского, не меньше! Приглашение выглядит очень внушительно и может быть доставлено международной курьерской почтой. А может и курьером нигерийского посольства в Москве! Также к нему прилагаются описания нигерийской столицы и подтверждение, что на ваше имя в столице Нигерии заказан номер люкс в самой престижной гостинице. Вы можете туда перезвонить, и вам с радостью подтвердят ваш заказ. В самых престижных вариантах к приглашению также приложены оплаченные авиабилеты – в оба конца и непременно первым классом.

Словом, вы созрели для посещения Нигерии, воспользовавшись приглашением королевской семьи или президентской администрации. В аэропорту Лагоса вас встретят на огромном лимузине, прямо у трапа самолета. С первых же минут вы почувствуете, что такое настоящее нигерийское гостеприимство…

Вас сажают в лимузин вместе с самим принцем, и вы выезжаете за ворота аэродрома. Для избранных клиентов может иметь место и сопровождающий кортеж мотоциклистов. Попивая коктейль на заднем сиденье лимузина, покрытом леопардовой шкурой, вы плавно направляетесь по шоссе в сторону города.

Но ваш лимузин остановят через несколько километров, в пустынном месте. Человек в полицейской форме потребует предъявить документы. И, просмотрев ваш паспорт, полицейский обязательно обратит внимание на то, что у вас нет штампа о въезде в Нигерию.

– Как это так! – возмутитесь вы. – Меня же встретили прямо у трапа самолета, и я передал им паспорт…

– Возможно. Но налицо факт: незаконное пересечение границы Нигерии, за которое полагается пять лет тюрьмы!

Дальше происходит самое интересное. Полиция обращается к встретившим вас хозяевам с вопросом: знают ли они, кто вы такой вообще? И получает шокирующий вас ответ: «Конечно, нет! Этот человек просто попросил довезти его до Лагоса, а больше нам о нем ничего не известно!»

Декорации меняются. Вас тут же пересадят в наручниках из лимузина в полицейскую машину и доставят в камеру предварительного заключения. На все требования связаться с консулом или послом вы получите только недвусмысленные улыбки в ответ. Что ты, мол, теперь дергаешься? Неужели не понятно, что ты, дорогой клиент, уже попал!

К вечеру прямо в камеру принесут факс и предложат отослать инструкцию в ваш банк о переводе денег на нигерийский счет. На всю операцию вам выделят не больше трех дней, а запрошенная сумма будет как раз соответствовать имеющимся у вас финансовым ресурсам.

Конечно, вам еще раз разъяснят, что спасти вас от тюрьмы не сможет ни один консул. А будете выступать, могут обвинить еще и в шпионаже, за который в солнечной Нигерии просто дают расстрел…


* * *


Меня тоже пытались «кидать», и неоднократно. Вспоминается, например, случай, который произошел с моим тезкой, небезызвестным Артемом Атальянцем. Я никогда в жизни с ним не виделся, но зато слышал о нем множество детективных историй, связанных с огромными деньгами, конфликтами с руководителями Краснодарского края и города Сочи, преследованиями, арестами…

Артем где-то достал мой лондонский номер и сам позвонил.

– Ты, конечно, меня знаешь! – без вступлений начал разговор Атальянц. – Я теперь советник по внешнеэкономическим вопросам премьер-министра Армении! А к тебе обращаюсь как к бизнесмену, поскольку знаю тебя по прессе, слежу за твоими успехами… Мне надо срочно перезанять пять миллионов долларов. Если дашь – через две недели верну десять! Ну что, интересно?

Я говорю:

– Ты скажи конкретно, в чем дело?

– Да это нельзя обсуждать по телефону, прилетай срочно в Париж!

– Нет. Не полечу я в Париж, не зная, о чем речь!

– Хорошо, тогда я тебе пошлю своего секретаря прямо в аэропорт Лондона Гатвик. Он тебе кое-что покажет, а потом мы созвонимся. Я уверен, что тебя это заинтересует!

Доехать до аэропорта особого труда не составляло. Пять миллионов долларов за две недели, ничего не делая, – это действительно приятно. Хотя, конечно, такого вне пределов России не бывает. Это я понимал очень хорошо.

И вот секретарь Атальянца, симпатичная женщина средних лет, показала мне копию очень интересного документа. Это была гарантийная расписка, своеобразный вексель, выданный госдепартаментом США диктатору Мануэлю Норьеге на сумму пятьдесят пять миллиардов долларов! Причем все было на месте: и печать госдепартамента, и подписи…

Об истории Панамы я имел самое смутное представление, и секретарю Атальянца пришлось восполнять этот пробел. Оказывается, Норьега узурпировал власть в Панаме и в 1989 году просто объявил войну США. Тогда американцы ввели двадцать шесть тысяч солдат на территорию Панамы, а Норьегу переправили во Флориду, где местный суд приговорил его к сорока годам тюрьмы по статье «отмывание денег».

– Вы понимаете, насколько американцы заинтересованы вернуть эту бумагу и уничтожить? – терпеливо объясняла мне дама. – А у нас есть подлинник, который мы храним в испанском отделении «Дойче банка». Господину Атальянцу американское правительство и «Федерал резерв» (опять!) предложили за него выкуп – два миллиарда долларов. Поскольку эти деньги должны пойти на укрепление экономики Армении, то на эту операцию есть личное поручение премьер-министра. (Разумеется, оно тут же было предъявлено.)

Дама внимательно смотрела на меня, пытаясь уловить степень моей заинтересованности и оценить произведенное впечатление.

– А при чем здесь пять миллионов? – спрашиваю я.

– Понимаете, проблема в том, что дело нужно провернуть очень быстро, а юристы требуют большие деньги, и как раз не хватает пяти миллионов на оплату их услуг. Господин Атальянц уже столько вложил в это дело собственных средств, что у нас просто больше нет. А без выплаты аванса юристы не хотят завершить работу.

Уловив в моем взгляде сомнение, дама, как заправский фокусник, одним движением вытащила из портфеля еще один документ, который должен был все прояснить. Это была бумага «Дойче банка», в которой подтверждалось: в банке на ответственном хранении находится сертификат, выданный на имя Мануэля Норьеги, на пятьдесят пять миллиардов долларов США, с печатями такими-то и подписями такими-то… Словом, полное описание предмета хранения…

А в качестве финального аккорда мне торжественно вручили телефон испанского отделения «Дойче банка», куда я мог собственноручно позвонить и убедиться во всем сам.

– Вы с ними непременно свяжитесь и назовите фамилию Атальянца! Они вам письменно подтвердят, что подлинник этого документа находится на ответственном хранении в их банке.

Дама очаровательно улыбнулась мне на прощание и улетела в Париж.

Не перезвонить Атальянцу было бы не вежливо.

– Прекрасное предложение! – сказал я Атальянцу. – Только действовать мы будем так. Эти пять миллионов ведь нужны адвокатам? Значит, я кладу их в Лондоне на счет любой международной адвокатской фирмы, и она дает твоим адвокатам стопроцентную гарантию, что как только сделка совершится и деньги в размере десяти миллионов придут на мой счет, можно будет сразу забрать эти пять миллионов и оплатить все их расходы. Так твои адвокаты получат полную гарантию, а ты станешь миллиардером! Идет?

Атальянц тут же согласился и, конечно, больше не перезванивал. В моем случае ему не повезло: как получают из банков бумаги с описями сданных на хранение вещей, я уже проходил совсем недавно, на примере сокровищ Дария…


* * *


Вообще-то провести четкую грань между удачной коммерческой операцией и аферой бывает очень трудно. А иногда просто невозможно, особенно если речь идет о всемирно известных бизнесменах…

К примеру, был ли аферистом Арман Хаммер? Ведь он, играя в политику, буквально за бесценок увозил художественные ценности из России на сотни миллионов долларов…

Многие называют аферистом швейцарского миллиардера Марка Рича, но это не так. Рич – очень талантливый коммерсант, который заработал огромные деньги. Но нет ни одного контракта, который бы он заключил и не оплатил, во всяком случае, я о таком не слышал. К нему никогда не было претензий или судебных исков… Но он уходил от налогов, и за это его преследовали власти США.

А тот же Сорос – всегда ли он честно играл? Наверное, нет. Мы с ним не раз встречались в Москве в офисе его фонда и обедали вместе.

Однажды, когда мы сидели с ним в ресторане «Пекин» на площади Маяковского в Москве, Сорос говорит:

– Артем, бросайте ваши дела и становитесь генеральным директором моего фонда!

– Не могу – у меня ведь столько проектов! – не задумываясь, отказался я. – Мы же строим в России свободное рыночное общество, как можно бросить все это? Хотите, я вам директора подберу? Умного человека и с гарантией, что не из КГБ!

Я и не подозревал тогда, что до моего бегства из России оставалось всего несколько недель. Мой институтский друг стал по моей рекомендации работать с Соросом в Москве…

Я персонально знаком с несколькими миллиардерами, которые запросто могут манипулировать рынками – по самым ключевым позициям, где серьезных игроков не так много.

Возьмем, к примеру, ту же нефть, кормушку российскую, – ведь цена, которая называется мировой, формируется на основе поведения пяти-шести ведущих нефтяных корпораций. Если они договорились, то цена выставляется как сегодняшняя мировая. И спекулятивные контракты на биржах торгуются по этим корпоративным решениям, и премии за качество нефти они также определяют.

То же происходит и с платиной, и со многими другими позициями. И хотя за рубежом любое манипулирование рынком, любая монополия подсудны, все великие бизнесмены – это люди, работающие на грани фола. Однако в отличие от аферистов – никогда ее не переступая…

А те, кто за гранью? В Англии этот вопрос решают так: если ущерб от незаконной сделки больше пяти миллионов фунтов – все, это уже крупная афера, и ею занимается так называемый «Офис серьезного обмана», специальная служба, которой даны огромные полномочия. Они арестовывают без санкции прокурора, они имеют право обыскать вашу квартиру, офис, конфисковать документы…

Но если вы потеряли 4 миллиона 999 фунтов – все, пиши пропало! Тогда доказать, что вы стали жертвой не коммерческой сделки, а аферы, удастся с огромным трудом, а деньги даже через суд вы никогда не вернете!

Вот так: надо просто знать, сколько воровать можно, а сколько уже нельзя…

Однако сомневаться в серьезности работы «Офиса» не приходится. К примеру, недавно они привезли в Англию знаменитого грабителя почтового поезда, который пятьдесят лет скрывался в Аргентине. Тогда он взял всего два миллиона фунтов стерлингов наличными, но в пересчете на сегодняшний день сумма получилась достаточной, чтобы им занялся «Офис». Его разыскивали пятьдесят лет! И смогли нелегально вывезти из Аргентины в Англию!

Кстати, есть страны, которые не выдают крупных воров, в том числе Аргентина. Все знают, что мэр города Ниццы, который в 1990 году сбежал с городским бюджетом в десять миллионов долларов, спокойно живет в Буэнос-Айресе. И адрес его известен, и полиция Франции знает, что он там, а сделать ничего не могут – его не выдают. Недавно в России убедились, что такими же странами «невыдачи» являются Испания, Англия и Греция…


* * *


Если уж на то пошло, даже в случае с господином Мавроди и российской пирамидой «МММ» есть некоторые спорные вопросы. Все считают, что Мавроди – классический аферист. Но какие российские законы, действовавшие тогда, он нарушил? Ни разу не слышал, чтобы его в этом уличили. В том-то и дело, что он действовал по закону! И когда в Думе было голосование о снятии с него неприкосновенности, я единственный из четырехсот депутатов за это не проголосовал.

Поскольку Мавроди работал с банком «Столичный», я знал, что в 95-м году он вышел по оборотам на второе место после «Сникерса». Мавроди получал примерно пять миллионов долларов в день, а «Сникерс» – пять с половиной…

Позже один из его ближайших сподвижников рассказал мне забавный случай. Однажды у ворот центрального офиса «МММ» на Варшавке несколько дней простояли грузовики. Им почему-то не разрешали заехать, а может, просто забыли. Шоферам было все равно, потому что им оплачивался простой и командировочные. Они бросили машины и благополучно пили пиво в баре.

Грузовики были сверху небрежно прикрыты брезентом. Один из сотрудников фирмы, проходя мимо, заглянул в кузов грузовика, а там снизу доверху все забито пачками наличных денег…

Этот же бизнесмен рассказывал мне, что Мавроди хотел поработать еще год-два, собрать как можно больше долларов и рублей и перекинуть эту систему на страны Европейского содружества. У него уже были заготовлены технологии, которые он собирался осуществить в Польше, Восточной Германии, Болгарии… Тогда это была бы масштабная международная организация. А собранные деньги можно было вложить действительно во что-то ценное – выкупить какой-то сектор экономики России. То, что потом за бесценок перешло в частные руки олигархов.

Но в один прекрасный день выступил Черномырдин и сказал: граждане, это липовый фонд, это пирамида. Не вкладывайте туда деньги, покупайте лучше ГКО!

Все тут же бросились забирать свои вклады из «МММ», а такое ни один банк не выдержит! Даже если в Сбербанк за один день придет всего пятнадцать процентов вкладчиков и потребует вернуть деньги назад, он немедленно лопнет: ведь денег как таковых в наличии нет! Поэтому вполне естественно, что пирамида Мавроди рухнула.

И уверяю вас: если бы дело происходило в Англии, Мавроди мог бы предъявить Черномырдину и правительству России иск за нанесение финансового ущерба его фирме. И более того: суд принял бы решение в его пользу и обязал правительство компенсировать все убытки!

А что выиграл от краха «МММ» Черномырдин? Быстренько стал по примеру Мавроди владельцем двадцати с лишним процентов акций государственной компании «Газпром». Потом раскрутили и собственную государственную пирамиду – ГКО, которая рухнула в 1998 году, приведя страну к дефолту – так, что мало никому не показалось…


* * *


Когда государство прокручивает бюджетные средства и международную валютную помощь через подставные фирмы типа «Финако» на том же оффшорном острове Джерси – это афера или бизнес? Или когда оно выкупает через подставных лиц свои долги у стран, чтобы не платить всю жизнь по ним проценты? Конечно, это не вполне легально, но такая практика давно существует…

Мой знакомый Игорь С. – один из самых крупных специалистов по проблеме международных долгов. В восьмидесятых годах, будучи сотрудником Внешэкономбанка в Нью-Йорке, он оттуда сбежал и превратился в невозвращенца. Затем успешно окончил Гарвард и стал работать вице-президентом чикагского «Континентал-банка». А это был один из тех банков, которые специализировались на покупке «мусора» – к примеру, долгов Сенегала, которые стоили один пенс за доллар, но в будущем могли подрасти. К этой же категории относились и российские долги.

Игорь переехал в Лондон, где мы и познакомились. Конечно, он профессионал очень высокого класса. Он дал мне подержать в руках долг СССР на сумму сто двадцать миллионов долларов США! Это было письмо, написанное на бланке Министерства тяжелого машиностроения в адрес премьер-министра СССР Косыгина. В нем министр просил разрешить поставку из Германии какого-то оборудования для завода с отсрочкой платежей на сумму сто двадцать миллионов долларов. И в углу стояла резолюция Косыгина, превратившая эту бумажку в официальный долг государства: «Разрешаю!»

Однажды Игорь рассказал мне поучительную историю – как страна Болгария в течение нескольких лет практически ликвидировала свой внешний долг, доставшийся в наследство после периода строительства социализма. Выкупила и уничтожила все расписки!

Началось с того, что в Женеве поселился некий богатый араб со своей семьей: женой-болгаркой и огромным количеством детей. Вскоре стало известно, что он покупает болгарские долги. А параллельно с этим усиленно распространялись слухи, что болгарская экономика близка к полному краху. Это снижало стоимость болгарских долгов на вторичном рынке в десятки раз!

Вскоре этот араб превратился в эксклюзивного покупателя болгарских долгов в мире, причем он очень умело торговался, и люди были вынуждены сами сбавлять цену. И так, манипулируя, безусловно, казной самой Болгарии, он очень быстро и за бесценок выкупил огромную долю долгов страны!

Я предлагал российскому правительству то же самое: обращался к Федорову, когда он был министром финансов России, писал Филатову, чтобы тот доложил Ельцину, и даже лично вложил соответствующее письмо в руки Евгения Примакова, когда он посетил посольство России в Лондоне в качестве премьер-министра!

В самом деле, моя судьба удивительно подходила для такой манипуляции – мне бы, конечно, поверили банки и кредиторы России. Патриот, миллионер, не замешан в работе ни с одним правительством, преследуемый официальными властями страны и живущий в изгнании, скупает долги для будущего инвестирования обратно в свою Родину. Легенда была достаточно убедительной, и, конечно, ее бы приняли за правду. Все, что для этого было надо – дать мне возможность и право за бесценок скупать долги на деньги из бюджета страны! Как вы знаете, на обслуживание долгов и выплату процентов по ним Россия ежегодно тратит до десяти процентов от их размера – миллиарды и миллиарды долларов! А я предлагал за эти десять процентов выкупить долги и уничтожить их навсегда, освободив себя от годовых выплат!

Экономический эффект оказался бы огромным. Ведь в свое время российские долги стоили на вторичном рынке меньше девяти центов за доллар! Вот и спасли бы страну от гнета финансовых обязательств, и не пришлось бы поколениям наших детей и внуков расхлебывать то, что заварили их отцы и деды…

Сегодня цена на российские долги держится на среднем уровне. Но искусственно сбить ее, конечно, очень легко. Лет восемь назад в правительстве России буквально на неделю появился один министр: то ли экономики, то ли финансов. Уже не помню его имени, зато прекрасно помню сам скандал! Министр тогда заявил: «А мы долги платить не будем! Мы страна новая и за старые грехи не отвечаем!»

Через несколько месяцев его тихо убрали, но цены на российские долги в тот момент грандиозно рухнули! Наверняка у министра был заряжен большой капитал, и, значит, в этой жизни ему больше уже ничего не понадобится.

Но беда России в том, что в этот момент не нашлось никого, чтобы окончательно выкупить долги страны, оплачивая покупку из того же самого бюджета на острове Джерси, заложенного в компанию «Финако» Центральным банком России…

А теперь мы платим за сто восемьдесят четыре миллиарда долларов внешних обязательств России по пятнадцать-семнадцать миллиардов долларов каждый год, и конца этим платежам в историческом будущем страны не видно!

Глава 9.

Коварно-денежные отношения

В начале 1997 года я однажды подумал: «Все, моя жизнь заканчивается! Из этой истории мне уже не выбраться никогда…»

Положение было отчаянным: мой бизнес разрушен, компания фактически на грани закрытия, у меня нет никакого занятия… Когда я стал считать, сколько потерял за пять лет, то просто ужаснулся: вышло что-то около тринадцати миллионов долларов! Пять украл мой компаньон Адель Нассиф, который оказался первоклассным международным аферистом. Три ушло на адвокатов, восемь – просто на жизнь, на поездки в Москву, на инвестиции, наконец… В том же «Русском лото» долгое время считалось, что у меня 25 процентов – я вложил туда собственные деньги, но в итоге меня оттуда вычеркнули абсолютно без средств…

Нет, я не в обиде, Малик – единоличный хозяин «Русского лото», тот самый, что спас мне жизнь, отбил от бандитов. Поэтому будем считать, что это моя плата за его помощь.

И параллельно со всеми неудачами, второй эмиграцией из России оставался страшный напряг с газетой «Вашингтон пост», объявившей меня криминальной личностью и «крестным отцом» российской мафии за рубежом. Естественно, появились подставные свидетели, которых подкупили адвокаты газеты в самой России, и по их заказу было снова возобновлено уголовное дело по контрабанде мазута, якобы по новым открывшимся обстоятельствам.

Дошло до того, что опять в Лондоне за мной установили слежку, у дома и у офиса появились посольские автомашины с постоянно работающими моторами…

Ко всему прочему начались мои ужасные проигрыши в казино…

А Лена не подозревала о глубине кризиса и постигших меня бедах. Она продолжала вести обычную жизнь жены миллионера, покупая всякие юбочки и кофточки по тысячи фунтов. Это было просто страшно: счета приходили по двадцать пять-тридцать тысяч фунтов в месяц от «Хэрродса», «Гуччи», «Лауры Ашли» и тому подобных. При этом капитал стремительно убывал…

Кроме того, Лена присмотрела «небольшой», типичный домик для новых русских в центре Лондона: пять этажей, комнат черт знает сколько, сад с оранжереей, и все это для нас двоих! Но, конечно, с расчетом, что мы будем здесь рожать детей, принимать несколько раз в неделю шумные компании гостей и устраивать коктейли для знаменитостей… Этот особняк стоил два с половиной миллиона фунтов, и я, поддавшись давлению, внес девяносто тысяч фунтов аванса, которые потом так и пропали…

И вот в один момент что-то во мне сломалось. Я написал жене записку о том, что мне необходимо сейчас побыть одному, что я не знаю, когда вернусь – завтра, послезавтра или через несколько лет. Но я позвоню, обязательно, когда-нибудь позвоню…

Взял билет, портфель, удочки – и улетел в никуда…


* * *


Да, перевидал я на своем веку огромное количество разных аферистов и спас друзьям и партнерам немало миллионов долларов. И тем не менее я сам попал в лапы международного афериста! В 1992 году богатый араб Адель Нассиф стал моим ближайшим компаньоном.

Однажды Нассиф говорит мне:

– Артем, в Пенсильвании продается банк «Доуфин». Вот фотографии трех его отделений, вот прекрасная статистика и отчетность за 1991 год… Владелец этого банка – мой приятель, у него рак, и все, что он хочет получить за банк, это свой капитал, который составляет всего десять миллионов долларов. Давай вложимся по пять миллионов и получим банк в Америке с сорока шестью миллионами оборотных средств и постоянной клиентурой вкладчиков! А потом начнем давать кредиты российским компаниям под внешнюю торговлю и заработаем на этом целое состояние. Поскольку все выглядело очень красиво, я согласился. В швейцарском банке, где я имел (и продолжаю иметь) высокий рейтинг и авторитет, я занял под залог собственных средств и своей репутации пять миллионов долларов и перевел их на имя вице-президента Национального банка Парижа Banque National de Paris.

Я передал Аделю Нассифу право управлять совместным со мной счетом, на котором мы должны были собрать необходимую сумму для покупки банка. По пять миллионов с каждой из сторон. В ответ я получил от него следующую, заверенную нотариусом расписку:

«Я, Аделъ Нассиф, получая право на трастовое управление общими деньгами на покупку банка в США, обязуюсь ежемесячно перечислять господину А. Тарасову причитающиеся от его части суммы проценты. В случае несовершения сделки или моей неожиданной смерти настоящая расписка будет являться инструкцией для банка о немедленном возврате на счет, указанный А. Тарасовым, суммы в пять миллионов долларов». И подпись – Адель Нассиф.

Трастовые договоры в Англии – это отработанная веками схема выстраивания деловых взаимоотношений. Такая расписка, как я выяснил у юристов, является безусловным документом для любого суда на возврат вложенных средств. В качестве гарантии под такую расписку попадают все личное имущество и деньги подписавшего. Казалось, что мне совершенно не о чем волноваться.

Адель Нассиф жил в доме на «Сент Джон Вудз» – в фешенебельном районе Лондона. Этот дом представлял собой особняк с восемнадцатью комнатами, крытым бассейном олимпийского размера, оранжереями и мраморными скульптурами, расставленными по аллеям частного парка, на манер Летнего сада в Петербурге. По ориентировочной оценке, стоимость этого особняка составляла более двадцати пяти миллионов фунтов стерлингов. Кроме того, Адель Нассиф имел контрольные пакеты акций нескольких крупнейших предприятиях Ливана, и, несмотря на то что война в этом регионе достаточно сильно повлияла на бизнес, недвижимость оставалась в цене, а богатые районы Бейрута – неразрушенными.

Управлять трастом должен был Адель Нассиф еще и потому, что из нас двоих он был наиболее грамотным, а кроме того, действовать с покупкой банка надо было очень оперативно. Хозяин умирал от рака. Мой же паспорт гражданина Доминиканской Республики находился на регистрации для получения резидентства в министерстве внутренних дел Великобритании, поэтому я был практически невыездным, и тянулось это уже семь месяцев.

Переведя пять миллионов долларов в BNP, я получил выписку со счета с подтверждением того, что со стороны Аделя Нассифа также поступили пять миллионов долларов в общий финансовый котел. На встречу со мной в Лондон прилетела китаянка Мэй Нгуэн – вице-президент банка BNP для личного знакомства. Все двигалось как по маслу.

Мы наняли крупную международную аудиторскую фирму для проверки документов и состояния покупаемого банка в Америке, и они незамедлительно приступили к работе.

Наконец мой паспорт вернулся из офиса министерства, мне выдали временное разрешение на жительство в Англии сроком на один год, и я получил полную свободу перемещения по всему миру. Чувствовалась потребность в новых экономических знаниях, и первое, что я сделал, – это поступил в аспирантуру Пенсильванского университета США – ведущей финансовой школы мира Wharton School.

Меня вызвали в Филадельфию на первую сессию, и я отправился за океан. По пути заехал в Вашингтон к своему другу Джиму Джеймсону, тому самому, который рекомендовал меня в Клуб молодых миллионеров и который в это время занял пост министра торговли США. Он очень тепло меня встретил.

– Джим, прекрасная новость! Я покупаю банк «Доуфин» в Америке! Да не просто частный банк, – продолжал я, – а банк, входящий в систему «Федерал резерв» США! Такая удача!

– Одну минутку, – сказал Джим и набрал номер телефона. – Йес, мне нужна полная финансовая справка о состоянии банка «Доуфин». Да, немедленно в кабинет!

– Куда ты звонил, Джим? – спросил я.

– Как куда? Конечно, в ФБР, – ответил мой друг.

Через пять минут ему принесли полный отчет о банке «Доуфин».

Оказалось, что банков с таким названием в США целых два. Один из них – «Доуфин нэйшенл Банк» – огромный банк, оперировавший в двадцати штатах, действительно член Федеральной резервной системы США, обладавший миллиардным капиталом. Это, конечно, не тот. А тот, что мы хотели купить, – маленький банк с тремя отделениями в одном из штатов и на сегодняшний момент – полный банкрот! В информации также говорилось, что банк даже не имеет недвижимости, а для его отделений она арендуется; за один прошлый год падение акций и утечка капитала из банка просто катастрофические. Владелец банка в бегах и скрывается от преследования полиции, имя его жены – такое-то, имя его любовницы такое-то, он имеет собаку с такой-то кличкой… В общем, информация из ФБР была, прямо скажем, более чем подробна!

Джим говорит:

– Ты что, с ума сошел? Ведь все долги этого банка перейдут на тебя…

Это была страшная новость. Я был уверен, что Адель об этом также ничего не знает. Тут же позвонил ему и говорю:

– Адель, надо срочно сворачиваться! «Доуфин банк» разорился!

– Ладно, – отвечает он, – а что ты так волнуешься? Деньги твои целы. Позвони в BNP, тебе вице-президент это подтвердит. Очень хорошо, что ты все это разузнал!

Я срочно связался с банком BNP, и мне подтвердили, что мои пять миллионов лежат на счете и на них капают проценты…

Тогда я не мог предположить, что попал в чудовищную аферу. Разве можно было подумать, что Адель Нассиф прекрасно знает вице-президента банка китаянку Мэй Игуэн, дружит со скрывающимся в Европе владельцем банка «Доуфин» и все они сговорились украсть мои деньги и давно уже поделили их между собой!

В полной уверенности, что все в порядке, я отучился месяц в Пенсильвании и с чувством радости, что удалось избежать катастрофы, вернулся в Лондон.

Адель Нассиф, улыбаясь, встретил меня в аэропорту на своем новом «Остин Мартине», на самом престижном автомобиле Великобритании. Отдохнув после перелета, я на следующий день был в нашем совместном офисе и спросил у Нассифа:

– Как насчет моих денег, Адель, они уже вернулись обратно?

– Наверное, – ответил Нассиф без тени смущения. – Проверь сам.

Дальше мы продолжали говорить о новых планах и бизнесе. Он вел себя абсолютно спокойно, как будто вообще ничего не произошло. Когда мне сообщили, что деньги не поступали, Нассиф сделал вид, что выясняет обстановку в BNP и, посмотрев на меня «невинными» глазами, сообщил:

– Представь! Они действительно еще не перевели деньги. Но это формальность: им нужна моя подлинная подпись о закрытии траста. По факсу они инструкцию не приняли. Надо мне туда полететь и лично поставить подпись. Я все сделаю на этой неделе. Не волнуйся!

А чего мне было волноваться? Партнер никуда не убежал. Каждый день он приходит в наш общий офис, наши кабинеты рядом. У нас одна на двоих секретарша и много совместных планов на будущее. Кроме того, вице-президент банка BNP подтвердила слова Нассифа и то, что деньги по-прежнему на счету.

И потянулись дни, недели и месяцы. Сначала Адель не мог выбраться из Лондона, так как его держали домашние заботы. Потом он сообщил мне, что его отец в Ливане заболел и он должен срочно лететь в Бейрут на целый месяц, чтобы лечить отца. Когда он возвратился обратно, то был вынужден заняться ремонтом квартиры, купленной специально для дочери, и все никак не хватало времени на вылет. Я периодически получал информацию о том, что деньги на месте в BNP, и вроде волноваться было не о чем. Банк, выдавший мне кредит, не торопил меня с возвратом, а проценты, набегавшие на вложенный капитал, перекрывали проценты по долгу. Но, конечно, со временем в моей душе зародилось сомнение, которое с каждым днем становилось все тягостнее.

Так прошло несколько месяцев. Наконец я не выдержал и поставил вопрос прямо о немедленном возврате моих денег. И тут выяснилось, что мгновенно все мои деньги – пять миллионов долларов – исчезли со счета BNP!

Все объяснялось очень просто. Оказывается, когда деньги были положены на общий счет в BNP, Адель Нассиф вылетел на место и под залог всей суммы взял банковскую гарантию. Перейдя дорогу, в другом банке – под залог этой банковской гарантии – он взял примерно такую же сумму денег, а в третьем банке – под залог этой суммы – взял новую банковскую гарантию, которую разместил в четвертом банке… Но тут, как вы понимаете, следы этих денег терялись… Такие операции называются «кросс-гаранти», и проследить цепочку по всем банкам нельзя, потому что банки хранят в секрете информацию о своих вкладчиках и движении капитала. Обязать их открыть информацию по счетам может только Верховный суд страны, в данном случае – Швейцарии.

Пока первая гарантия не захлопнулась, банк BNP все время подтверждал мне, что деньги на месте, а по истечении года они исчезли в одну минуту на покрытие обязательств по гарантии банка.

Адель практически перестал появляться в офисе. Я безрезультатно ловил его у ворот его дома. В офисе, открыв сейф, я обнаружил еще более ужасную вещь, чем потеря моих миллионов…

Дело в том, что за год совместной работы мы с Аделем помогали в осуществлении множества крупных российских контрактов. Всем экспортерам мы открыли оффшорные компании, счета в банках Великобритании и получили на эти компании акции на предъявителя, которые хранились в нашем сейфе. Общая сумма капиталов, содержащихся на счетах этих чужих оффшорных компаний, превышала сто миллионов долларов.

Но когда я открыл сейф, акций компаний, отданных нам на хранение моими друзьями, там не оказалось! Они были украдены Аделем Нассифом, увезены за границу и положены в собственный сейф, очевидно, все в том же банке BNP.

Надо было срочно действовать, чтобы спасти деньги друзей и, понятно, свою жизнь и, возможно, жизнь моего сына в России, которые были единственными гарантиями с моей стороны сохранности чужих капиталов.

Первым делом я бросился в банк, где были открыты все счета оффшорных компаний. Там банкир – мой друг, выслушав историю с Нассифом, казалось, не очень удивился – человек он был опытный в подобных делах с арабами. Он искренне посочувствовал мне и еще раз подтвердил самое худшее: предъявитель акций оффшорных компаний является их фактическим владельцем и может распорядиться капиталом по своему усмотрению. Даже если кто-то потерял такую безымянную акцию на предъявителя на улице, а ее нашел бомж, он становится владельцем оффшорной компании, и никто не сможет доказать, что это не так.

Положение спасало два момента: во-первых, Адель Нассиф еще не обращался в банк со своими претензиями на владение капиталом, а во-вторых, под всеми счетами, которые я помогал открывать моим друзьям, стояла моя подпись как одного из директоров. То есть я мог распоряжаться кредитами как человек, обладавший правом финансовой подписи!

К моей неописуемой радости, я немедленно воспользовался этим правом и перевел все деньги со всех компаний (более ста миллионов долларов США) на свой личный счет!

И буквально на следующий день адвокаты Аделя Нассифа предъявили банку свои права на владение акциями всех компаний, дали инструкцию о лишении всех других права подписи под этими счетами и указание заморозить счета. Банкир с улыбкой все это выполнил: на счетах более двадцати компаний был абсолютный ноль.

Из России спешно вылетела команда моих друзей, которым я возвратил спасенные от жулика деньги в тот же день приезда.

Сначала мы хотели нанять громил, чтобы избить Аделя Нассифа до полусмерти! Но это ничего, кроме морального удовлетворения, нам бы не дало. У него по-прежнему находились акции компаний, которые участвовали в десятках контрактов с иностранными партнерами, и переписать контракты в одночасье было просто невозможно. По этим контрактам грузили нефть, алюминий, покупали товары народного потребления и производили множество коммерческих операций, которые нельзя было остановить.

Я придумал операцию, облегчившую нашу участь. Сев за компьютер, я написал письмо, адресуя его председателю КГБ генералу Крючкову! Был февраль 1993 года, и, конечно, Крючков уже давно не работал в КГБ, да и самого КГБ больше в России не было, но мой психологический расчет сработал.

В «доносе» я писал: «Адель Нассиф – мой бывший партнер, родом из Ливана, финансирующий организацию „Алъ-Каида“ и участвующий в незаконной торговле оружием, украл акции на предъявителя, которые на самом деле принадлежат организациям КГБ». Я также просил «принять срочные оперативные меры и через секретную агентурную сеть КГБ воздействовать на Аделя Нассифа и его семью, чтобы вынудить его вернуть акции». Далее указывались все адреса Аделя Нассифа и его семьи, телефоны, номера автомашин.

Написав такую чудовищную галиматью, я попросил секретаршу, якобы по ее собственной инициативе, перевести текст на английский язык и сообщить о нем Аделю. Как будто секретарша просто заволновалась о своей судьбе, а записка была случайно обнаружена ею в офисе.

И моя «утка» сработала! За рубежом практически все боялись КГБ. Такая боязнь была на генном уровне создана годами «холодной войны», показом фильмов о жестокостях чекистов и историями о шпионах и их деятельности за рубежом.

Прочитав фальшивку, Адель пришел в неописуемый ужас! Он побежал к своим адвокатам и сделал письменное заявление. В нем он указал, что акции, принадлежавшие чужим компаниям, он просто увез на хранение в Швейцарию, так как боялся нелояльности своего партнера, то есть меня, который предъявляет к нему необоснованные финансовые претензии! Как бы боялся того, что я сам украду эти акции, и поэтому спас их для России!

Этот поразительный документ был послан нам из адвокатского бюро Berwin Leiton, обслуживающего Аделя.

Теперь нам оставалось только организовать встречу между адвокатскими командами сторон в моем присутствии, а также в присутствии прилетевших из России друзей и, естественно, Аделя Нассифа. На той встрече Адель Нассиф, поняв, что его провели, запросил сто тысяч долларов за возврат акций и их хранение в Швейцарии, чем окончательно продемонстрировал свое истинное лицо моим друзьям и, думаю, отвел их возможные подозрения в моей нечистоплотности. Я же понимал, что из России все это могло выглядеть иначе!

Удержав за рукава моих друзей, которые были готовы отлупить как следует Аделя Нассифа прямо на месте, в адвокатской конторе, мои адвокаты спокойно выслушали требование противоположной стороны и заявили следующее: «Мы предлагаем вам срочно возвратить похищенное имущество, так как располагаем письменным признанием того, что акции не принадлежат вашему клиенту. Если это не будет сделано немедленно, то мы не просто подадим в суд на возвращение украденного, но и заявим в контрольный Офис по проверке действий адвокатов Лондона о покрывательстве вора со стороны адвокатской фирмы Berwin Leiton и соучастии вашей фирмы в преступлении».

Это окончательно добило Аделя, и он отдал акции. Ну, конечно, он уже знал, что на счетах компаний не было никаких средств!

На следующий день Нассиф как ни в чем не бывало появился в нашем офисе. Такого хамства я выдержать уже не смог. До сих пор удивляюсь, что все-таки остановило меня в последний момент от того, чтобы избить наглеца на глазах сотрудников. Но удержаться от слов в его адрес я не сумел! Я сказал ему, что он не человек, а животное, скотина, червяк, которого надо просто давить. Я сказал, что его предательство так ему с рук не сойдет и что он «Dead man». Последнее значит по-английски: «Я тебе убью» или «Ты больше не жилец!». И оказалось, что это выражение на юридическом языке трактуется как прямая угроза убийства!

Меня арестовали через три дня. Двое полицейских заломили мне руки за спину и надели наручники прямо на выходе из офиса. Потом меня посадили в подъехавший полицейский автобус с зарешеченными окнами и отвезли прямо в Скотленд-Ярд.

Там мне дали позвонить, и через полчаса начался допрос. В маленькой комнатке, куда приехал вызванный мой адвокат, мне сообщили, что все мои ответы будут записаны на магнитофон и любое сказанное слово может быть использовано в суде как доказательство моей вины. Мне грозило несколько лет английской тюрьмы.

В комнату для допроса зашел улыбающийся полицейский в чине полковника и вдруг заговорил со мной на чистейшем русском языке. Он представился как специалист по российской мафии и сообщил, что, если я предпочитаю, допрос может проводиться на русском языке. Я согласился, еще не до конца представляя, что со мной происходит.

Английский полковник сообщил мне, что на меня поступило заявление от господина Аделя Нассифа о том, что я публично угрожал ему убийством. К заявлению были приложены магнитофонная пленка с моими угрозами, тайно записанная Аделем в офисе, и еще два заявления от сотрудников из моего офиса, которые дали свидетельские показания, что слышали, как я угрожал господину Нассифу убийством.

Далее начались вопросы обо мне, о моей семье, о моей деятельности, о совместном бизнесе с Аделем Нассифом и т.д. Мой адвокат настаивал на том, чтобы я не отвечал, но я его не послушался и, наоборот, возмущенный происходящим, отвечал на все вопросы полковника на русском языке. Он переводил мои ответы на английский, и все мной сказанное фиксировал на бумаге другой полицейский.

Отвечая на не относящиеся к делу вопросы, я лихорадочно готовился к ответу на самый главный вопрос: признаете ли вы то, что угрожали убийством Аделю Нассифу в присутствии сотрудников офиса три дня назад? И когда этот прямой вопрос прозвучал – я был уже готов и быстро ответил:

– Нет! Не признаю и полностью отрицаю!

– Как же так? – удивился полковник. – Вот же запись вашего голоса и свидетельские показания!

Мне прокрутили запись, но, наверное, сработала моя давняя тренировка в находчивости, которую я получил еще в институте, играя в КВН. Я был уже готов выкрутиться из создавшегося положения и особым способом прокомментировать записанное на пленке!

– Я ему не угрожал! – сказал я. – Это попытка Аделя Нассифа меня оговорить, чтобы не отдавать украденные деньги и избежать суда.

Полковник недоуменно на меня уставился.

– Но вы признаете, что записанное на пленке сказали именно ВЫ?

– Да, признаю! – ответил я. – Но я ведь что сказал: «You are dead man!» Уж не знаю, как это может быть воспринято, но я имел в виду только одно – что Адель Нассиф для меня больше не партнер! «Ты конченый человек!» – дословно перевел я.

Возникла пауза. Полковника слегка передернуло. Он схватил лежащий рядом большой словарь англо-русского языка и прочитал: «Dead – мертвый, смерть, КОНЧИНА!» Получалось, что я мог быть прав: «конченый человек» вполне могло быть переведено на английский язык как «Dead man»! Поэтому никакой угрозы в констатации факта окончания наших отношений в моих словах не подразумевалось.

Мой адвокат был в полнейшем восторге, когда полковник перевел на английский язык все то, о чем только что шла речь! Он моментально воскликнул:

– Если у вас нет больше претензий и других вопросов к моему клиенту, прошу вас больше нас не задерживать!

Мы вышли из Скотленд-Ярда, и мой адвокат, взглянув на меня с большим интересом, сказал:

– А я ведь действительно подумал, что вы угрожали убийством Аделю Нассифу! Вот что значат языковые барьеры!

– Именно, – согласился я. – Разные языки и разные понятия!

Если бы в тот момент мне на глаза попался Адель Нассиф, я бы, наверное, убил его сразу и не задумываясь! Но мой английский адвокат был удовлетворен моей безупречной порядочностью джентльмена!


* * *


Когда у вас кто-нибудь украдет пять миллионов долларов, спокойный сон пропадает. Это я испытал на себе. Прежде чем заснуть, вы начинаете считать, сколько эти пять миллионов составляют, например, в «Мерседесах» или в катерах на Средиземном море. Сколько лет вы могли бы на эти деньги просто жить, ничего не делая, или какую благотворительную помощь вы могли бы оказать людям достойным, если бы не эта сволочь и деньги остались бы в ваших руках! Такие подсчеты могут свести с ума или толкнуть на преступления.

Один из моих близких людей в России, узнав об этой истории, просто спросил:

– Как ты смог после этого выжить?

Мои неприятности, впрочем, продолжались. Через день меня не впустили в собственный офис! Специальный человек представился как «внесудебный исполнитель» и предложил мне в течение получаса покинуть помещение, захватив с собой личные вещи! Оказалось, что договор об аренде офиса был оформлен на нашу общую с Аделем Нассифом компанию и подпись там стояла Аделя. Он расторг договор и переписал его на новую компанию, уже принадлежащую ему одному. Мне же предложили срочно освободить помещение чужого офиса или в дело вмешается Скотленд-Ярд! Поводов для убийства Аделя накапливалось все больше и больше!


В это же время я получил еще один тяжелейший удар. Ко мне приехал журналист из газеты «Вашингтон пост» – молодой парень, говорящий по-русски. Он сказал, что работает в Москве штатным корреспондентом газеты и получил задание от редакции написать обо мне большую положительную статью, с фотографиями и описанием моей деятельности за границей.

Конечно, мне было приятно такое внимание со стороны столь престижной в мире газеты, и я согласился на интервью.

Я подробно рассказал о моих взглядах на российскую экономику, об ошибках Гайдара, которые могут привести Россию к тяжелым экономическим последствиям. Я говорил о новом классе предпринимателей, которым в России не дают возможности легальной деятельности, и им приходится придумывать всякие способы ухода от уплаты налогов. Мы обсудили примеры того, что для отдельных видов бизнеса налоги в России составляли более ста процентов. И этот дурацкий парадокс действительно душил любую инициативу людей.

Меня даже не насторожил тот факт, что корреспондент не пользовался магнитофоном во время интервью. Он кивал, что-то записывал в книжку, улыбался, периодически вскидывая взор в мою сторону. Потом был вызван штатный фотограф из представительства газеты в Лондоне, и мы пошли в парк, чтобы сделать фотографии. Меня снимали сидящим на скамейке, кормящим голубей и гуляющим по аллеям парка. Все оплачивала редакция газеты «Вашингтон пост».

Вскоре статья вышла в свет и оказалась для меня совершенно убийственной! В начале ее с большой издевкой говорилось, что в самых дорогих кварталах Лондона, где когда-то жил лорд Байрон, в самых роскошных апартаментах ныне обитает новый русский Артем Тарасов, который контролирует неимоверные капиталы, вывезенные его сообщниками за рубеж. О том, что я абсолютно криминальная личность, преступник, сбежавший от уголовного преследования в Лондон и держащий воровской общак.

Потом приводилось множество фактов, никак не связанных со мной: о вывозе капитала, о грабежах, о расстройстве финансовой системы России, об ошибках и воровстве в правительстве России.

А в конце статьи опять возникал я в качестве крестного отца мафии:

«Тарасов купил банк в Монако и складывает туда деньги, вывозимые нечестным путем. В то время как руководство России просит в долг деньги на Западе, оно свои собственные капиталы с помощью таких личностей, как Тарасов, прячет от населения за рубежом!»

Примерно так оканчивалась эта статья в газете.

Ее моментально перепечатали многие газеты, прежде всего «Геральд трибюн» и «Новое русское слово» в Нью-Йорке, а потом и наша «Комсомольская правда»…

У меня случился нервный срыв.

От всего этого можно было сойти с ума! В Королевский суд Великобритании я подал два исковых заявления, не связанных между собой: на Аделя Нассифа, укравшего пять миллионов долларов, и на газету «Вашингтон пост» за клевету.

Выкинутый из офиса, я переехал в маленькую комнатку несколькими этажами ниже, перенес туда свой компьютер и какие-то файлы, но огромное количество документации было для меня потеряно и потом использовалось против меня в суде. Например, подписанные мной, но так и не реализованные договоры с Республикой Коми – как доказательство того, что я похищал государственные деньги.

В эти трагические дни жизнь свела меня с Виталием Козликиным, который в будущем стал моим ближайшим соратником. Он работал в «Санди тайме» и приехал брать у меня интервью.

Что и говорить, я сразу стал интересным человеком – живет в Англии такой крутой бандит, причем абсолютно легально! Кстати, мои документы, предоставлявшие мне право на постоянное жительство в Лондоне, все еще находились в тот период в министерстве внутренних дел, и меня в любой момент могли выслать хоть в Россию, хоть в Доминиканскую Республику.

Меня стали активно травить и в России. Заместитель генерального прокурора России Макаров во время очередного выступления вдруг назвал меня преступником и заявил, что я должен быть немедленно выдан России и арестован.

Главный редактор «Независимой газеты» Третьяков опубликовал статью, в которой сообщил: украденные на программе «Урожай» тридцать миллионов долларов Тарасов держит в своем банке в Монако на собственном счету. Упоминался при этом и банк «Париба Монако», где никаких счетов у меня не было, и, конечно, этот банк никак не мог быть моей собственностью! Связываться с газетами в России мне не хотелось, и поэтому я послал в «Независимую» опровержение, которое, к чести редактора, было опубликовано. Оно представляло собой инструкцию, адресованную в банк «Париба Монако»: «Предъявителю настоящего распоряжения господину Третьякову прошу немедленно выдать на руки тридцать миллионов долларов наличными». И моя подпись. Я думаю, что шутка была понята правильно и Третьяков все же туда не обращался!

Адвокаты на Западе – это реальная сила, которая привела к разорению бесчисленное количество людей! Увы, я этого не знал. Оплата адвокатов в день стала такой, что каждая отсрочка судебного заседания наносила мне огромные убытки. А Адель Нассиф явно тянул время до начала суда. Это была простая тактика: своим адвокатам он платил моими же украденными деньгами, а я вынужден был расплачиваться остатками своего капитала. Он решил взять меня финансовым измором.

Система судопроизводства в Англии очень отличается от других стран. В Великобритании, например, не существует никакого свода законов и просто нет никакого Уголовного кодекса. Там действует так называемое прецедентное право, когда обе стороны представляют в суд в качестве доказательства своей вины или ее отсутствия ссылки на аналогичные процессы, когда-то уже состоявшиеся до этого случая. Причем эти ссылки приводятся на процессы, которые были в Англии, например, в 1750 году или даже раньше, затем позже, в конце XIX и в начале XX века, и так до наших дней. Каждая из сторон приносит в суд огромное количество томов, в которых собраны описания всех этих процессов, и в них делаются закладки в тех местах текста, которые, по мнению каждой из сторон, могут повлиять на мнение судьи и привлечь его на свою сторону.

Наверное, по этой причине в Англии каждым случаем занимаются два совершенно разных типа адвокатов, которым платят независимо друг от друга. Одни адвокаты – «Solisitors» – готовят вашу историю и ведут переписку с адвокатами другой стороны. Другой тип адвоката – «Baristers» – готовит ссылки на аналогичные исторические процессы и выступают в суде. Таким образом, сумма гонорара всегда удваивается, а поскольку среднее время делопроизводства и рассмотрения случая в суде Великобритании достигает нескольких лет, каждый обратившийся в суд рискует не только проиграть процесс, но и потерять все свое состояние в конце рассмотрения дела. В решении английского суда чаще всего указывается, какая из сторон должна покрыть судебные издержки другой стороны, что, впрочем, чаще всего не исполняется вполне легальным способом.

Наконец состоялся первый суд. Сторона Аделя Нассифа не могла отрицать факта присвоения денег и совсем не пыталась оспорить это на суде. Их позиция состояла из двух простых моментов: во-первых, говорили они, Тарасов – обыкновенный международный преступник, находится в розыске, и поэтому деньги эти не его, а нелегально вывезенные за границу. А во-вторых, деньги, перечисленные на покупку банка, были просто истрачены господином Аделем Нассифом как наемным работником на подготовку и осуществление сделки. Теперь их просто нет, так что и возвращать нечего!

Первое обвинение в том, что я преступник, легко доказывалось представлением в суд статьи из газеты «Вашингтон пост», авторитет которой сомнений не вызывал. А второй факт, о трате денег, также подтверждался показаниями сотрудников офиса о том, что Адель Нассиф работал на меня в офисе и это вполне могла быть его зарплата за два года.

На первое обвинение мой барристер нашел несколько случаев, когда один преступник воровал у другого преступника деньги, и тот, кто первым обращался в суд, был признан потерпевшим и деньги суд возвращал. На второе обвинение, конечно, была предъявлена собственноручная записка Аделя Нассифа о хранении денег в трасте, что являлось стопроцентным доказательством принадлежности денег. Нарушение договора траста в Англии грозило лишением свободы до двадцати лет!

Адвокатам Аделя Нассифа предоставлялись две возможности: признать нашу правоту и отдать деньги, в противном случае их клиент мог быть арестован в зале суда за нарушение траста и ему грозило лишение свободы. Поэтому, к моей неописуемой радости, сторона Аделя Нассифа признала себя побежденной, и я выиграл процесс!

Наивный человек! Я думал, что все закончилось. Прямо завтра мне вернут деньги, заплатят за эти годы все проценты по счетам и дадут компенсацию в полтора миллиона долларов, истраченных на адвокатов!

Эти часы радости все же приятно вспоминать! Однако радость закончилась уже через сутки. На следующий день адвокаты Аделя Нассифа подали в суд бумаги о признании своего подзащитного полным банкротом! Не зря все же Адель ездил по странам и готовил свое отступление в банкротство! Никакой собственности у него не оказалось: все было переписано на имя жены, тещи, братьев и других членов семьи. Даже автомобиль, на котором ездил, он взял, оказывается, по доверенности у тестя. Счетов на имя Аделя Нассифа ни в одном из банков также не имелось, он пользовался кредитной карточкой жены, даже счета в магазинах за последние годы при покупке его личных и домашних вещей, которые были предъявлены суду, были оплачены женой и другими родственниками Аделя.

Суд постановил признать Аделя Нассифа банкротом, запретить ему заниматься предпринимательством и иметь собственный бизнес на территории Великобритании сроком на три года, а также ограничить его личные траты в месяц суммой триста фунтов стерлингов. Присматривать за этим назначили специального судебного наблюдателя, который имел право в любое время дня и ночи побеспокоить Аделя и потребовать у него отчет о тратах. Одну вещь у Аделя Нассифа конфисковали – золотые часы «Ролекс», на которые у него не осталось чека, и они были признаны фактической его собственностью. Так свершилось правосудие!

Единственной возможностью попытаться предпринять хоть какие-то меры против Нассифа в Лондоне была попытка обратиться в «Офис серьезного обмана».

В «Офисе» приняли меня с большим интересом как будущего потенциального подследственного, учитывая мою биографию, опубликованную недавно в «Вашингтон пост». Однако помочь разобраться с Аделем Нассифом – отказались.

– Понимаете, – сказали мне сочувственно, – ведь он украл у вас только пять миллионов долларов, что меньше пяти миллионов фунтов стерлингов по курсу обмена. Значит, мы не имеем права заниматься этим делом, так как оно недотягивает до определения «серьезный обман» тысяч на пятьсот. Наверное, ваш вор знал эту ситуацию и поэтому все правильно рассчитал. Иначе мы бы арестовали его немедленно. Сходите в Скотленд-Ярд – это по их части!

В Скотленд-Ярде дело приняли к производству и тихонько закончили как бесперспективное лет этак через пять…

Адель Нассиф продолжал спокойно жить в Лондоне и заниматься своими делами. Он, правда, нанял множество телохранителей, чуть ли не из ливанской террористической организации ХАМАС. Теперь ходить не оглядываясь стало для него очень трудным занятием. Сообщения из России о заказных убийствах все больше и больше тревожили его ранимую душу. Я уверен, что воображение рисовало Аделю Нассифу множество картин его неестественной смерти. Хоть эту моральную кару он заслужил.

Примерно через год наступил момент, когда Аделя стала тяготить такая жизнь. Однажды он случайно встретил в магазине человека, который работал со мной, немедленно бросился на улицу и стал звать телохранителей, выбежавших из машины.

В апреле 1994 года он сам предложил вернуть часть денег, чтобы досрочно закончить дело о банкротстве и обрести менее нервозную жизнь.

Сначала Адель через посредника в лице своего тестя предложил мне триста тысяч фунтов. Я отказался и передал ему, что скоро он выплатит все. Хотя, конечно, оснований у меня для такой уверенности не было. Потом он предложил полтора миллиона… И я этому искренне обрадовался! Хотя бы вернуть гонорары за услуги юристов! Ведь мой второй судебный процесс против газеты «Вашингтон пост» все еще рассматривался и до суда ему было далеко. А следовательно, траты росли каждый день.

Адвокаты Аделя принесли мне на подпись бумагу, в которой я соглашался на компенсацию в полтора миллиона фунтов стерлингов и досрочное прекращение банкротства Аделя Нассифа. Не видя возможности ни для какого подвоха, я подписал бумагу в присутствии нотариуса.

Но вскоре оказалось, что Адель Нассиф должен не только мне, а множеству кредиторов, которые были перечислены в огромном списке! Всего сорок человек! Среди них, разумеется, значились: его брат, тесть, дядя с тетей, племянники и родственники со стороны жены! Со всеми с ними он, оказалось, заключил задним числом договоры о ссудах, займах и материальной помощи, которые якобы брал и обещал вернуть!

В этом списке были и реальные фирмы, которым Адель был должен: к примеру, он надул несколько адвокатских контор, не заплатив им за работу по обслуживанию нашего судебного процесса, ту же всемирно известную адвокатскую фирму Berwin Leiton на сто тысяч долларов!

И хотя я был главным кредитором, из этих полутора миллионов по закону мне полагалась только меньше половины. Остальные деньги распределялись между этой группой, то есть фактически оставались в семье Аделя Нассифа. А бумагу-то я уже подписал! Это был еще один урок подлости в моей жизни.

В итоге он отдал мне шестьсот тысяч долларов, при этом выплачивая их порциями в течение полугода. Так закончилась история с Аделем Нассифом или история моей глупости, что одно и то же.


* * *


Процесс против газеты «Вашингтон пост» продолжался. Уже прошли годы моей работы в Государственной думе России с 1993 по 1995 год. Я сменил в Англии адвокатов на менее дорогих и более профессиональных в судебных делах о клевете. Мне пришлось также взять известного в России адвоката Б. А. Кузнецова, который имел репутацию совершенно неудержимого человека, побеждавшего во множестве процессов. Мы успели вместе с Кузнецовым проиграть политическое дело в Верховном суде о восстановлении меня в списках кандидатов на выборах президента. Я успел вторично эмигрировать из России в конце 1996 года, когда узнал от журналистки Ниточкиной о готовящемся аресте, а дата суда с газетой «Вашингтон пост» все время откладывалась и не назначалась!

Тем временем адвокат Кузнецов подал в суд на газету «Комсомольская правда», которая перепечатала статью из «Вашингтон пост», и выиграл процесс! Суд признал статью действительно клеветнической, так как доказательств моей вины или участия в каком-либо преступлении не было. Потому все обвинения были голословны и, оказывается, «Комсомолка» не имела права просто перепечатать их без ознакомления с доказательствами! Компенсацию, на которую мы претендовали, размером в один рубль, честно выплатили и опубликовали опровержение.

Перенос дела в Англии происходил потому, что адвокаты «Вашингтон пост» из компании под названием «Инносент», что в переводе означает «Невинность», вылетели в Россию для сбора доказательств по делу. На самом деле они просто скупали за взятки свидетелей, которые могли им помочь выиграть у меня совершенно безнадежное дело. Ведь помните, в статье утверждалось, что я купил банк в Монако, где и держу все украденные в России деньги. Мы просто просили их предоставить название и адрес этого банка. А поскольку такого не существовало в природе, дело было для них проигрышным.

В английском суде нельзя заранее назвать сумму денег, на которую вы претендуете за моральный ущерб. Это прерогатива самого суда. Что, с одной стороны, не так уж плохо, с учетом прецедентов по аналогичным делам, в которых проигравшие стороны выплачивали многомиллионные компенсации.

Адвокаты агентства «Инносент» денег на подкуп свидетелей в России не жалели. Они останавливали в коридорах Думы депутатов и предлагали за деньги подписать против меня бумагу, в которой утверждалось, что я преступник. Нарвались с этим на мою подругу – Галину Старовойтову, которая не просто послала их подальше, но и, наоборот, написала показания в суд в мою защиту, сообщив о попытке ее подкупа! Некоторые депутаты, естественно, бумаги подписывали! Но это все было бы еще ничего, а вот то, что адвокатам газеты удалось подкупить несколько официальных лиц: полковников МВД и даже представителя Интерпола в России, – это уже было делом серьезным. Они также заплатили за возобновление моего уголовного дела в России. Помните, все та же история с контрабандой мазута в 1989 году!

Полковники дали одинаковые показания, как под копирку, нарушив тем самым множество российских законов. Во-первых, тайну следствия, во-вторых, уж они-то как раз и не имели права называть меня преступником до решения суда из-за своих должностных обязанностей.

В дальнейшем – по признанию самой адвокатской конторы «Инносент» – для добывания этих показаний было истрачено в России два с половиной миллиона долларов, которые заплатила газета «Вашингтон пост»!

Я очень сильно нервничал! Слежка в Англии, очевидно, организованная после обращения подкупленного представителя Интерпола в Москве, окончательно выбивала меня из колеи. Мои адвокаты абсолютно обнаглели и требовали гонорары по двадцать-тридцать тысяч фунтов стерлингов в неделю! Моя репутация в мире бизнеса была подорвана. Меня перестали приглашать на встречи Клуба молодых миллионеров, были разорваны сделки и контракты. В Лондоне со мной предпочитали не общаться депутаты английского парламента, которые еще совсем недавно пили водку и встречались со мной в клубах. Но, конечно, не все из них.

Все же настоящие друзья отреагировали на статью вполне спокойно. Я помню, как позвонил Джиму Джеймсону, имя которого также упоминалось в статье. Там было написано, что журналист созвонился с Джимом Джеймсоном и тот ответил ему на вопросы о знакомстве со мной. Бывший министр торговли США назвал меня своим другом и пионером капитализма в России, таким же первопроходцем, какими были первые поселенцы в Америке. И даже героем России. Все это описывалось в издевательском тоне: смотрите, мол, как недальновиден американский министр!

Когда я позвонил, Джим еще не читал статью или, по крайней мере, мне об этом не сказал! Я объяснил ему по телефону, что подаю на газету в суд, что там все ложь и я очень прошу нормально на все это отреагировать. Джим выслушал меня и вдруг спросил:

– Ты посмотрел внимательно, твоя фамилия в статье правильно написана?

– Да, а при чем тут это?

– Нет, ты мне скажи, там правильно твоя фамилия указана, они не наврали в буквах или в имени?

– Да нет, Джим! Так и написано – Артем Тарасов!

– Ну, тогда я тебя поздравляю с большой удачей! – сказал Джим. – Попасть на страницы газеты «Вашингтон пост», да еще на целый разворот, – это огромная удача! Поздравляю! Абсолютно никакой роли не играет, что они о тебе написали! Главное, чтобы правильно была напечатана твоя фамилия! Прими мои поздравления!

Адвокат Кузнецов, получив от меня копии письменных (под копирку) показаний наших российских полковников в суд Великобритании, очень обрадовался!

– Теперь я их сделаю! – сказал он мне по телефону. – Не только твое дело закроют, но и погон своих лишатся, сволочи! Я подаю на них в суд от твоего имени и по твоей доверенности! Будет решение российского суда об их ответственности за клевету, и тогда ничего не стоит выиграть дело и в Лондоне!

Это показалось мне обнадеживающим. Дело в том, что в английском суде показание полковника милиции могло быть расценено как показание, сделанное, например, полковником Скотленд-Ярда! В силу своего служебного положения врать в суде полковник полиции просто не может! Так же могли бы отнестись и к показаниям милиционеров. Доказать же, что им дали взятки, у меня возможности не было. Да в это просто мог не поверить английский суд: как это можно дать взятку милиционеру, то есть полицейскому? Разве такое в принципе возможно?

Кузнецов подал в суд на полковников МВД за клевету, на следователя, ведущего мое уголовное дело в России, и на представителя Интерпола в Москве!

После этого и началась за мной слежка в Лондоне. Полковники действительно испугались остаться без погон, поэтому просто сам факт моего существования на земле представлял для них реальную угрозу. Если бы со мной, например, произошел несчастный случай в Англии, всем бы стало легче! Я понимал, что такой случай можно и подготовить!

Поэтому однажды я собрал портфель, удочки, написал записку жене и улетел из Англии, никого не поставив об этом в известность.


* * *


Сначала я попал в Амстердам: пошлялся там по кварталу «красных фонарей», посмотрел местный филиал Музея мадам Тюссо, Музей марихуаны, половил рыбу в каналах… Потом меня потянуло в Данию, и я отправился в Копенгаген, в котором никогда раньше не бывал. Пожил там, полюбовался на памятник Русалочке на камне, посетил парк Тиволи, попил пиво на набережной залива. Потом была Швейцария, откуда я почему-то махнул аж в Таиланд.

А через две недели избыточной экзотики в Таиланде я отправился в Канаду. Вначале в Ванкувер, где ловил лососей в озере. На неделю слетал из Ванкувера в форт Святого Джона на границе Канады и Аляски. Там клевали огромные судаки и северные щуки.

Далее я направился в Торонто, где поселился на самой длинной улице в мире Young Street, протянувшейся на 250 километров! Я жил на этой улице по адресу дом 1. Вставал каждое утро и шел по ней пешком. Заходил в магазинчики, маленькие кафе, кинотеатры. Погода летом в Торонто стояла просто замечательная, и мой маршрут каждый день все удлинялся. Сначала я проходил три километра и возвращался на такси, потом хватало сил идти в обе стороны, потом пять километров, потом семь, десять!

Как-то наткнулся на объявление о пересадке волос, чтобы ликвидировать лысину. Воспользовался их услугами. Засеяв лысину фолликулами волос с задней части головы, поехал ждать новую поросль в маленький и уютный город на озерах в тридцати километрах от Торонто. Оказалось, что там родина моего с детства любимого писателя Стивена Ликока. Каждый день я пил чай в его домике-музее на озере, который он когда-то построил своими руками, сидел на его терраске, читал местные газеты. Мне нравилась моя новая жизнь.

Ночами я играл в огромном индейском казино в местной резервации, а ранним утром брал катер и ловил рыбу в потрясающих озерах. Клевали и ловились огромные басы – большеротые окуни, которые не водятся в России. Попадались и рыбы под названием «гарпия», обладавшие восхитительными вкусовыми качествами. Мне готовили их в местном ресторанчике, подавая вместе с жареной картошкой фри.

Я не звонил ни домой, ни в офис, и никто не знал, где я нахожусь, просто исчез человек – и все! Для жены, конечно, это был большой стресс, который, как ни странно, пошел ей на пользу. Она вскоре начала понимать, что такого размера дом ей просто не нужен, что и пяти комнат на двоих вполне хватит. В магазинах, куда Лена привыкла ежедневно ходить, она вдруг обратила внимание, что цены абсолютно несуразные и не соответствуют реальности жизни!

Она решила заняться чем-то полезным, так как деньги, оставленные мной на общем счете, могли ведь и закончиться, а я мог бы так и пропасть невесть где! Жена окончила курсы мозаики, попыталась реализовать тысячи любительских фотографий, сделанных ею во время наших путешествий по всему миру. Купила себе автомашину «Ауди-4» и сдала экзамены на вождение, получив английские права. В общем, Лена очень стойко перенесла этот период, излечившись от многих своих пороков. Ну, если быть точным, не излечившись, а отказавшись от них.

Поймав несколько удивительных рыб в знаменитой реке Ниагаре – окуней зеленого цвета с красными глазами, я вернулся в Торонто и вскоре окончил там двухмесячные курсы пользователей Интернета. У меня с собой был портативный компьютер, я впервые вышел в Интернет самостоятельно – и это меня страшно увлекло! У меня завязались какие-то разговоры в чатах, знакомства, и это стало настоящим спасением от одиночества, которое все-таки начинало меня одолевать. Ведь я уже начал разговаривать сам с собой. Жил практически один, знакомых рядом не имел, поскольку постоянно менял адреса, все мое общение ограничивалось время от времени проститутками или дилерами в казино…

Я был человеком без прошлого, и в Торонто даже с трудом снял квартиру. Потому что меня спросили: «Откуда вы? Кто вы? Что вы?» А я просто не знал, что отвечать. Никаких рекомендаций у меня не было, и даже домашнего адреса я назвать не мог.

Идти по самой длинной улице мира можно было всю жизнь. Я продолжал ходить по ней ежедневно, а возвращаясь домой, просиживал в Интернете. Через поиск в Интернете нашел своего старого друга, который переехал в Америку и стал там признанным ученым, специалистом по диагностике рака молочной железы. Я списался с ним по e-mail и даже сделал ему вебсайт, проведя серьезную дизайнерскую работу…

Я уехал в начале июля, а первый раз позвонил в офис в Лондон только в конце сентября. И я узнал от Виталия Козликина, оставшегося в офисе в Лондоне, потрясающую историю: мои адвокаты от меня отказались, поскольку боялись, что им не заплатят! Этим воспользовались адвокаты «Вашингтон пост» и предъявили мне встречный иск о том, что я организовал травлю и давление на свидетелей в Москве!

Причем главным их аргументом стало то, что я подал в суд за клевету на милицейских полковников, купленных «Вашингтон пост». А оказалось, что по правилам английского суда если кто-то из участников процесса оказывает давление на свидетелей, то моментально проигрывает сам процесс!

В своем иске адвокаты «Вашингтон пост» требовали не только признания статьи правдивой, но и компенсации их собственных затрат за последние четыре года в сумме двух с половиной миллионов долларов!

Я позвонил своему бывшему адвокату и поинтересовался: в каком состоянии дело?

– Не знаю, я от вас давно отказался! – ответил он. Я ему говорю:

– Напишите письмо, что вы снова возвращаетесь в дело! Он отвечает:

– Хорошо, если переведете деньги вперед! Это будет вам стоить, ну, скажем, тридцать тысяч фунтов стерлингов!

– Ладно. Сегодня же переведу! А что дальше? Не будет ли суда без нашего ведома?

– Если мы вернемся в дело, нам дадут ознакомиться с их претензиями до суда!

Я перевел деньги адвокатам и позвонил Лене.

Был очень спокойный разговор. Она сказала, что не понимала, насколько серьезными были мои проблемы. И в принципе ни в чем меня не обвиняет. Предложила приехать ко мне в Канаду, и я согласился, потому что возвращаться в Англию мне уже не хотелось. Я привык и стал уже таким местным торонтовским парнем. Осталось согласовать дату ее приезда.

Через два дня я опять позвонил адвокату в Лондон.

– Ваши деньги получены, – сказал он. – И мы отправили письмо адвокатам в компанию «Инносент». Теперь они извещены, что мы продолжаем тяжбу.

– А они не смогут без вашего ведома выйти на суд и выиграть дело? – спросил я снова.

– Ну что вы, конечно, нет! – уверил меня адвокат. – По правилам юриспруденции теперь каждый шаг должен быть официально согласован между обеими сторонами!

Но меня почему-то это заявление не успокоило. Я продолжал волноваться. И мое предчувствие меня не обмануло!

Еще через пару дней я снова позвонил адвокатам в Лондон. В Торонто было утро, а в Лондоне – уже около шести часов вечера.

– Знаете, вы оказались правы! Мы только что узнали от наших знакомых клерков в суде, что на завтра на девять часов утра назначено слушание по вашему делу и иску к вам газеты «Вашингтон пост».

– Ну пойдите туда завтра и попытайтесь что-то сделать!

– Мы не можем! – ответил адвокат. – Где мы сейчас найдем барристера, я ведь солиситор – я не имею права выступать в суде. Нужен барристер, а рабочее время уже закончилось! Да и кто согласится выйти в суд, детально не ознакомившись с вашим делом?

У меня мелькнула ужасная мысль: уж не подкуплен ли мой английский адвокат, который специально поставил меня в такое положение? Но я отбросил это соображение. Нужно было действовать.

– Давайте проиграем процесс, – продолжал мой адвокат, – а потом подадим апелляцию в вышестоящую инстанцию!

– Вы с ума сошли! – закричал я, поняв, куда меня желает втянуть адвокат. – Немедленно ищите барристера и предлагайте ему выступить в суде. Пусть просто скажет, что суд происходит без нашего ведома и мы просим дать нам время. Я вылетаю в Англию завтра!

– Да, я, конечно, поищу, но это будет вам стоить…

– Сколько будет стоить, пусть столько и стоит! – закричал я в трубку, прибавив несколько коротких слов по-русски.

Я понимал, что если газета «Вашингтон пост» завтра выиграет процесс и мне присудят платить ей два с половиной миллиона долларов – мне конец. Меня действительно тогда арестуют в любой стране мира по запросу суда и газеты к Интерполу. Появится статья с подробным разоблачением меня как международного преступника, желавшего ввести в заблуждение английское правосудие! В России основным доказательством моей вины будет предъявлено решение английского суда. Я стану персоной нон грата в Англии, а скорее всего, во всей Европе, не говоря уже об Америке. Какая там апелляция!

Мой адвокат Себастьян вообще был неприятный человек. Оказывается, как только я уехал, он сразу предложил свои услуги моей жене: давайте разыщем его, вы разведетесь и получите половину его состояния! Но Лена сказала: «Да вроде меня муж не оставил, в письме написано, что он должен побыть один и по мере возможности позвонит и приедет обратно…»

Он назвал по телефону второй раз сумму в тридцать тысяч фунтов стерлингов, и я согласился.

А назавтра дело происходило так. Когда адвокаты «Вашингтон пост» предъявили копию моего иска к полковникам, судья сказал: «Дело абсолютно ясное, это давление на свидетелей!» В этот момент встал молодой барристер, которого успел нанять мой адвокат, и говорит: «Понимаете, меня только вчера наняли, я и сути дела не знаю… Но одно я знаю твердо: адвокаты Тарасова не были поставлены в известность. Этот процесс организован одной стороной, истцом, без ведома ответчика…»

И тут произошло настоящее чудо! Английский судья поднял свои бесцветные английские глаза и сказал:

– Ах, это вы, американцы, приехали сюда, чтобы подрывать нашу английскую систему правосудия? Да вы знаете, где находитесь? В английском суде, которому на тысячу лет больше, чем всей вашей Америке! Это вам не штат Нью-Йорк! Даю месяц на переговоры и на то, чтобы ответчик написал объяснение! И вы только попробуйте сделать еще раз нечто подобное, так полетите отсюда кубарем! Да я вас лицензии лишу прямо здесь же! Да я вас под арест отдам немедленно за попытку обмана суда!

Вот так из победителей в одну минуту адвокаты «Инносент» превратились в побежденных!

Узнав обо всем, что произошло на суде, я срочно рванул в Лондон. Пришел домой…

Жена выглядела очень хорошо и была абсолютно спокойна. Первым делом я попросил ее не спрашивать о том, что случилось, а поговорить обо всем в другой раз. Она с готовностью согласилась, и мы так об этом моем путешествии никогда и не говорили…

Для удовлетворения английского суда пришлось забрать исковое заявление против милицейских полковников в России. Адвокат Кузнецов письменно взял «вину» на себя. Дескать, это он сам, по своей инициативе подал в суд на полковников, без ведома своего клиента, и приносит извинения мне и английскому суду.

Обстановка в России разрядилась. Полковники вздохнули с облегчением, теперь никто не будет докапываться, почему они давали такие показания и сколько за это получили.

А вскоре было заключено мировое соглашение, по которому в «Вашингтон пост» и в «Геральд трибюн» появились опровержения. Конечно, я не получил никакой денежной компенсации, но это была победа! Это была невероятная, колоссальная победа – через четыре года добиться того, чтобы газеты опубликовали опровержение собственной статьи! Я разослал его копии по многим адресам.

Вернувшись в Лондон, вновь активно занялся бизнесом. Моментально поставил в офисе и дома Интернет. В Москве не стало заказчиков на продолжение моего уголовного дела, и его закрыли по истечении давности лет, так и не добившись от меня никакой взятки.

Вскоре я увлекся игрой на бирже по Интернету. В этом, очевидно, положительную роль сыграли моя интуиция и навыки игрока в казино. Я стал проводить одну операцию за другой, и каждая оказывалась успешней предыдущей. Мой капитал рос невероятными темпами. Иногда за один месяц я получал до ста процентов прибыли! К концу первого года игры на бирже мой результат составлял более тысячи процентов годовых! Оставалось только жалеть, почему я начал играть не на все свои деньги сразу, а на выделенную и совсем небольшую сумму. На второй год я перекрыл собственный рекорд, сыграв с прибылью в 1200 процентов, за что был выдвинут Чикагской биржей на премию как лучший иностранный брокер года!

Я долго думал, почему мне так удивительно повезло: я не исчез, не умер, не сошел с ума, не проиграл дела в суде, но вернулся и преодолел весь этот кошмар. Мне приходило в голову единственное, весьма банальное объяснение: это – судьба.

5. Не создавай себе кумиров и не служи им

Глава 10.

Звезда пленительна отчасти

Политики – люди особенные. Они и актеры, и бизнесмены, и короли, и шуты одновременно. Но, как правило, люди умные.

Владимир Вольфович Жириновский – очень яркий представитель этой касты, объединивший в себе все перечисленные свойства политиков. Общаясь с ним в Думе и за ее пределами, я очень скоро понял, что он существует в двух образах. Первый – его реальная личность, в которой он пребывает вне публичного пространства: когда неформально общается с друзьями, проводит переговоры по бизнесу и, очевидно, дома, в кругу семьи, без посторонних лиц и соратников. Второй – это роль вождя, которую Жириновский играет на публике.

Помню, однажды, в первые дни работы Думы, Владимир Вольфович в сопровождении огромного количества репортеров шел по коридору. Было достаточно шумно, а я стоял метрах в пятнадцати от его пути. Рядом с ним в толпе двигался один из его заместителей по партии, бизнесмен и предприниматель, с которым я был знаком еще до выборов. Он обещал представить меня лично Жириновскому, остановился рядом со мной. И окликнул Вольфовича вполголоса, скорее даже просто тихо произнес его имя.

И вдруг Жириновский моментально остановился и, расталкивая ничего не слышавших репортеров, быстро преодолел разделявшее нас расстояние. Хороший актер должен обладать боковым зрением и моментально реагировать на реплики партнера. Это и было нам продемонстрировано.

– Познакомьтесь, Артем Тарасов! – представил меня заместитель Жириновского.

– А, я тебя помню! Встречались в 90-м году, – вождь пожал мне руку. – Ну что! – продолжал он. – Ты за свободный рынок, и мы за это. Ты против коммунистов, и нам с ними не по пути. Мы с тобой не враги.

Это было сказано так, что у меня с языка чуть было не слетели слова благодарности.

Исполнение роли вождя, которую играл Владимир Вольфович, очень ярко проявилось в конфликтном эпизоде с Марком Горячевым. Тогда Жириновский пришел в столовую Думы вместе с соратниками по партии и кучей телохранителей. Туда же вошли два оператора с телекамерами на плечах и журналисты. Жириновский направился к столику, за которым всегда обедал. А там сидел Марк Горячев, молодой депутат из Ленинградской области и известный бизнесмен, доедавший свою сосиску.

– Так! Этот столик зарезервирован за ЛДПР. Быстро его освободите! Пересаживайтесь немедленно! – приказал Жириновский.

Марк Горячев молча поднял на него глаза, встал и двинул со всей силы кулаком в лицо…

И тут для непосвященных произошло нечто совершенно странное.

Что делает нормальный человек в ситуациях, когда его кто-то ударит? Обычно резко высказывает свое возмущение и пытается дать сдачи, если чувствует себя достаточно смелым. Реакция пугливого человека: схватиться за нос и убежать.

Но если вы находитесь на сцене и играете роль в спектакле, тогда ваше поведение может быть каким угодно, таким, как написано в пьесе. А сам человек – актер – может реагировать абсолютно спокойно, ведь ударили не его, а персонаж, роль которого он исполняет!

Жириновский в этот момент был целиком в своей роли. Он молча, без тени реакции, достал платок, в полной тишине вытер нос и сел за соседний стол. Такое неожиданное поведение вызвало шок у всех наблюдателей и у самого Марка Горячева, ожидавшего всего, чего угодно, но не такого…

У меня как-то состоялся мимолетный, но очень забавный разговор с Жириновским на публике перед телекамерами и журналистами. Он опять шел по коридору в сопровождении толпы. Увидев меня, остановился, пожал руку и спрашивает:

– Ты говоришь по-английски?

– Так уж случилось, – ответил я.

– Когда я приду к власти, будешь послом России в Англии! – громко заявил Владимир Вольфович. – Вот! – Он обернулся к публике: – Назначу Тарасова, а нашего министра иностранных дел, который развалил внешнюю политику России, гнать в три шеи, немедленно!

– Спасибо, – ответил я. – Буду обязательно!

Самое интересное мое общение с Владимиром Вольфовичем состоялось уже в 1999 году, в Англии. Мы как-то привыкли в офисе к работающему весь день телевизору. Обычно мы смотрели финансовые новости по HSBC или Bloomberg, а тут включили ВВС1. И на экране появился Владимир Вольфович, который в эфире отвечал на вопросы, находясь в Эдинбурге в Шотландии.

Мой менеджер Виталий Козликин говорит:

– Артем Михайлович, у вас есть прекрасный шанс повстречаться с вашим приятелем! Они же полетят в Москву через Лондон. Давайте, я найду, где остановился Жириновский, и вас с ним соединю.

Я не возражал. Виталий, имевший большой опыт, приобретенный во время работы журналистом «Санди таймс», через свои каналы очень быстро выяснил, в какой гостинице Эдинбурга поселились гости из Москвы, связался по телефону с номером Жириновского. Трубку взял его сын, Лебедев, и я, представившись, спросил о возможности встретиться с Владимиром Вольфовичем в Лондоне на их обратном пути. Через несколько минут сын перезвонил и сказал, что в Москву они летят завтра рейсом «Аэрофлота» и будут меня ждать в десять часов утра в пабе «Шерлок Холмс» рядом с Трафальгарской площадью.

Когда он уже повесил трубку, я сообразил, что встреча не может состояться. Последний рейс «Аэрофлота» улетает в двенадцать часов дня! Чтобы в это время суток добраться до аэропорта Хитроу из центра Лондона, понадобится около часа, а из Эдинбурга они прилетят в аэропорт только около 9.20 утра, и нужен час, чтобы доехать в центр Лондона.

Поэтому на следующее утро я решил в паб не ходить. И тут раздался звонок. Со мной снова связался сын Жириновского и сообщил, что они уже едут в Лондон из аэропорта! Было около десяти часов утра, я жил недалеко от назначенного места, быстро собрался и вскоре был в пабе. Еще через десять-пятнадцать минут зашел Жириновский. Он устал от напряженной роли, которую играл все эти дни, и поэтому был совершенно естественный. Это был нормальный, умный и обаятельный человек, который вот так запросто приехал в Лондон на несколько минут, чтобы повидаться со старым знакомым. Мы заказали по кружке пива, а рядом находился очень взволнованный, как выяснилось позже, третий секретарь посольства России в Лондоне, который по статусу встречал вице-спикера российского парламента Жириновского. Он беспрестанно теребил какую-то сумочку и все время пытался вразумить своего гостя по поводу того, что надо бы срочно ехать обратно, в Хитроу, иначе опоздаем на самолет!

– Действительно, – сказал я. – Владимир Вольфович, у вас практически нет времени. Уже без пятнадцати одиннадцать!

И тут на утомленном лице Жириновского вновь на секунду появилась маска вождя:

– А я уже зарегистрировался! И багаж сдали. Пусть попробуют улететь без меня! У меня виза кончается сегодня! Пусть только попробуют! Я этот «Аэрофлот» тогда…

Мы спокойно допили пиво, и Жириновский захотел непременно сфотографироваться на память. На поиски подходящего места для снимка ушло еще минут десять. Я видел, как холодный пот струился по лицу секретаря посольства, что вызывало невольную улыбку. В конце концов, мы сфотографировались на фоне знаменитого английского льва на Трафальгарской площади. Тепло попрощались, и посольская машина рванула с места с максимально возможным ускорением….


* * *


После той драки в буфете Думы Марк Горячев стал очень знаменит среди депутатов, и так получилось, что мы достаточно тесно подружились.

Марк строил свою жизнь, как страницу будущей истории России, создавая собственный образ в качестве самого перспективного предпринимателя и героического труженика страны. Он уже в 1994 году тратил очень большие деньги на свое паблисити. Добился даже встречи с папой римским, умудрился с ним сфотографироваться, и всюду, куда только можно, рассылал эту фотографию как визитную карточку своей популярности в мире.

Как-то Марк меня спросил:

– Слушай, а нельзя ли устроить мне встречу с Маргарет Тэтчер? Она так популярна в России. Мне надо с ней сфотографироваться.

– Хорошо, – сказал я. – Попробую узнать.

Я был знаком с Маргарет Тэтчер. Одно время мой друг из Консервативной партии Англии стал приглашать меня на вечерние ужины в политический клуб Консервативной партии на улице Сент-Джеймс. Эти ужины каждый раз действительно были событием примечательным, и там я постепенно вошел в аристократические круги Лондона. Вечера в клубе всегда посвящались какой-либо теме. Одну из них – «Россия сегодня и завтра» – мне пришлось подготовить и провести самому. Как-то я приводил в клуб министра транспорта Казахстана, и речь тогда шла о Казахстане и СНГ. Там выступал, например, занимавший пост министра обороны Великобритании сэр Робертсон на тему «Политика и военное вмешательство в современном мире» еще задолго до того, как он стал руководителем НАТО. Каждый раз был главный докладчик, освещающий тему встречи. А однажды такой вечер «О женщинах вообще и женщинах в политике» вела Маргарет Тэтчер.

Забавно, что это случилось в скором времени после того, как баронесса Тэтчер добилась, чтобы ее приняли в элитарный мужской клуб Лондона на Пэлл-Мэлл-стрит, где целых триста пятьдесят лет существования клуба не было ни одной женщины. Я помню карикатуру, появившуюся на эту тему в газете: в мужском туалете у писсуара стоит спиной Маргарет Тэтчер, задрав юбку.

А ведь и правда, в английских клубах на Пэлл-Мэлл нет женских туалетов. Маргарет, став членом клуба, начала ежедневно его посещать: молча входила в здание (кажется, даже швейцары с ней не здоровались), поднималась в библиотеку, прочитывала свежие газеты и уезжала. Особенно негодовал по этому поводу сэр Уинстон Черчилль, внук знаменитого премьер-министра Англии Уинстона Черчилля.

Мне дали телефон Маргарет Тэтчер в клубе, и я связался с ее референтом. Объяснил суть вопроса и сразу же получил прямой и обескураживающий ответ:

– Вы говорите, частное фото? Нет проблем – десять минут беседы и фотография вам обойдутся в десять тысяч фунтов стерлингов, которые вы должны направить в благотворительный фонд Маргарет Тэтчер.

Я сразу вспомнил, что встреча с Черномырдиным стоила пятьдесят тысяч долларов, но вся разница в том, что деньги от встречи с Тэтчер попадали в фонд борьбы с раковыми заболеваниями, а в российском случае отдавались черным налом.

Горячев с радостью принял предложение, и скоро его совместная с Тэтчер фотография была опубликована многими российскими газетами. Позже я видел аналогичную фотографию Тэтчер рядом с Масхадовым.

Своими неуемными публичными акциями Марк Горячев вогнал себя в страшные долги. Он был должен несколько миллиардов рублей и около пяти миллионов долларов разным банкам и бизнесменам. Он проживал на эти деньги, занимал еще и еще и тем самым находился буквально на грани выживания: его в любой момент могли убить. Наверное, только публичность Горячева и спасала. Кредиторы терпели его долги, ожидая от Марка большой карьеры в будущем, а значит, дивидендов от власти. Да он и тогда уже многое мог: устроить приватную встречу с тем же Чубайсом, с которым у них был, кажется, совместный бизнес.

Но впоследствии, когда Марк не сумел переизбраться в депутаты Думы в 1996 году, он просто исчез. Очень долго никто не знал, что с ним случилось, но вроде бы через год появилась статья, что его разложившееся тело нашли где-то на болоте в Ленинградской области.


* * *


В конце января 1995 года Марк Горячев пригласил меня поехать с ним в Давос на Всемирный экономический форум. С каждого желающего тогда брали по семнадцать тысяч долларов. И, кроме того, нужно было еще отдельно оплачивать гостиницу, питание и участие во всевозможных тусовках, каждая из которых имела свою специальную цену. Давос так устроен. Политиков на уровне президентов и премьер-министров разных стран приглашают бесплатно. Бесплатно туда ездят и политики поменьше рангом, но умеющие говорить и обладающие определенной мировой известностью. Остальная публика, а это бизнесмены из разных стран, которые хотели бы выпить за одним столом со своим премьер-министром, платит требуемые деньги, что покрывает затраты на приглашенных, оставляя совсем неплохой навар организаторам форума.

Удовольствие это не из дешевых. Неудивительно, что российская делегация была самой многочисленной. Причем многие ездили в Давос постоянно. Например, Гусинский в одном пятизвездочном отеле снимал номер целый год, чтобы иметь гарантированное место на неделю в Давосе.

А нас поселили в очень неважной гостинице – максимум три звезды. При этом почему-то брали четыреста долларов в сутки за номер.

Россию представляли Немцов, Явлинский, Борис Федоров, Виноградов, Смоленский, Ходорковский, Хакамада, Иван Кивелиди и еще множество известных людей. Ни Ельцин, ни Черномырдин не приехали: в тот момент началась война в Чечне. Как раз в это время шли страшные бомбежки Грозного.

Мы слушали передачи радиостанции «Свобода» об агрессии в Чечне, и эта ситуация вызвала очень серьезную напряженность по отношению к российской делегации со стороны остальных участников форума.

Тогда под впечатлением передач радиостанции «Свобода» я решил выступить против агрессии России в Чечне. В последний день должен был состояться заключительный гала-концерт, главным дирижером которого был господин Канделаки, известный музыкант, в свое время уехавший из России и живший в Австрии.

Я договорился с ним, что в начале концерта выйду на сцену, завяжу зеленую ленту вокруг своей головы, надену красную перчатку на руку и попрошу весь зал встать и минутой молчания почтить память мирных жителей, погибших в Чечне в результате агрессии Ельцина.

На меня набросилась буквально вся наша делегация. «Что ты делаешь, – возмущенно говорили мне, – после твоей выходки нас вообще больше никогда не пригласят! И в Россию не пустят!»

Все были в ужасной панике. Марк Горячев – единственный выразил готовность стать на сцене рядом со мной с такой же повязкой на голове. Он отправился уточнять детали и, вернувшись в отель, отказался меня поддержать! Причины у него были самые весомые. Во-первых, основные делегации разъезжаются накануне, и в зале не будет первых лиц государств, во-вторых, что главное, там не будет телевидения, и мир не узнает об этом поступке.

Ну что же. Я решил один не рисковать. Тем более метать бисер перед такими зрителями, как Гусинский, мне и вовсе не хотелось.

Вообще было очень занимательно наблюдать за тем, что делали наши делегаты в Давосе. Они существовали сами по себе, как будто форума и вовсе не было, а все приехали просто тусоваться на заснеженный швейцарский курорт и заодно слегка покататься на лыжах. Жили в одной гостинице, ели в одном ресторане, ходили вместе или группами, вечерами пили в баре гостиницы.

Такая встреча вполне могла происходить в Подмосковье, и незачем было ехать так далеко и так задорого!

Многие члены делегации за все время пребывания не вышли за пределы гостиницы. При этом они платили за все по полной программе, не просыхали от алкоголя и были очень довольны поездкой…

А я посещал семинары, посвященные инвестиционным фондам, встречался со многими бизнесменами и политиками.

Был, например, на незабываемом обеде, который давала китайская делегация во главе с премьером. Тогда китайцы впервые приехали в Давос после сорокалетнего перерыва.

Председатель форума очень долго представлял премьера: «Нам оказана большая честь, такой высокопоставленный человек приехал сюда, мы так рады, что Китай присоединился к нашему форуму, надеемся на сотрудничество в рамках деловых и политических связей и т.д. и т.п.». Словом, получилась очень длинная речь.

Потом слово дали китайцу, который сказал:

– Меня предупредили, что в Давосе, особенно перед обедом, надо говорить очень коротко. Поэтому: приятного аппетита!

И сел на место.

В зале, конечно, поднялся шум: скажите хоть что-нибудь, просим, просим!

Тогда он снова подошел к микрофону и спросил:

– Вы, наверное, хотите знать, сколько у Китая золота?

Голоса из зала: «Да, конечно! Хотим!»

– Много! – ответил премьер-министр и сел на место.

Председатель не унимался и сказал:

– Конечно, Китай – еще закрытая для нас цивилизация. Мы ждали какого-то выступления, рассказа о положении в стране. А вы так скромно. Или скрытно. Даже на визитной карточке премьера нет ни телефона, ни адреса! Просто имя и должность. И про золотой запас вы ничего конкретного не сказали и почему-то выступать отказываетесь…

Премьер встал, медленно пошел к продолжавшему в том же духе председателю, взял из его рук микрофон и сказал:

– Хорошо, я дам вам свои телефоны!

Все развеселились, и обед получился очень раскрепощенный.

Мне запомнилась и пресс-конференция, которую давали Григорий Явлинский и Борис Федоров. Это было зрелище не для слабонервных! Когда эти люди отвечали на вопросы журналистов, я понял, что у многих в России просто слегка поехала «крыша».

Они говорили с таким пафосом, с такой важностью, что казалось, будто единственная вещь, которой не хватало в тот момент, – это два зеркала перед выступавшими, чтобы они могли бы еще и любоваться своими отражениями.

Эти люди говорили примерно так: «Моя страна и мой народ хотят этого или не хотят этого… Мы не позволим нашей стране сделать то-то и то-то. Люди этого не поймут, и поэтому мы не одобряем».

Сути выступлений за этой фразеологией я абсолютно не помню. Создалось ощущение, что эти деятели ложились спать ночью и вставали утром, воображая себя по меньшей мере президентами России! А между собой они постоянно препирались, выясняя, кто сделал больше хорошего для страны и кто важнее для России.

Это был вечер абсурда.

Конечно, иностранные гости недоумевали, и один из западных журналистов, прочитав на моем значке, что я из России, спросил:

– Простите, я опоздал к началу конференции, а кто эти люди в России, какие они занимают посты?

– Они оба президенты России, – ответил я.

И вдруг иностранец засмеялся.

– У нас в Боливии тоже таких много, – сказал он.

Мне же было очень неудобно…

Еще один некоронованный царь России – Чубайс – приехал на форум с опозданием и вел себя точно так же. Образовалось три президента России, не считая моего приятеля Марка Горячева, который просто строил себе платформу для будущей победы на президентских выборах. Ну, пусть не на следующих, значит, через раз!

Он привез с собой в Давос целую съемочную группу с телевидения, полностью оплатив им дорогу и проживание. Группа снимала документальный сериал о Марке Горячеве и его политических встречах. Марк гордо прохаживался по заснеженным улицам Давоса, заходил в магазинчики и кафе, и все это фиксировалось на пленке для будущей истории России…


* * *


А что происходило тогда в России? Именно в 95-м году случился тот ошеломляющий скандал – когда госсобственность на огромные суммы была заложена коммерческим банкам. Начинались миллиардные аферы с залоговыми аукционами.

Помню, председатель Госкомимущества Кох выступал в парламенте, и я задал ему прямой вопрос с места:

– С какой целью вы за девять миллиардов закладываете собственность, которая по всем международным стандартам оценивается в пятьдесят миллиардов? Скорее всего, вы ее не выкупите обратно, а значит, собственником «Норильского никеля», ЮКОСа станут частные компании. Ведь это достояние России, которое можно использовать по-другому! В чем дело?

Кох не моргнув глазом ответил:

– Знаете, Артем Михайлович, нам не хватает девяти миллиардов, чтобы закрыть дыру в бюджете текущего года. Это способ, который мы нашли!

Это было ужасно. Шла осень, и год заканчивался. Таким образом нашли деньги, чтобы закрыть дыры, а что потом? В следующем году? Об этом никто не думал, скорее всего, думали о другом – огромная государственная собственность распределялась за бесценок среди будущих олигархов, которые откровенно контролировали власть!

Не сомневаюсь, Кох сам на этом заработал, и немало. Все эти люди, начиная еще с Гайдара, были ориентированы на личное обогащение. И Чубайс – тоже неглупый человек, и тоже не бессребреник… А семья Ельцина, которую подключили к этому процессу властвующие бизнесмены, очень скоро превратилась из получателей процентов в главную силу обогащения за счет государства. Но это случилось уже позже. После второй победы дяди Бори и его трансформации из президента в самодержца российского.

Было время, когда Ельцин запретил строить теннисный корт на своей даче, потому что у соседа такого корта не было. Но вскоре его семья и ближайшее окружение почувствовали вкус к большим деньгам. А для этого надо было переходить от получения денег у бизнесменов в виде благодарности за разного рода содействия к прямому контролю и владению бизнесом целиком. Аппетит приходит во время еды, а стол, который стали накрывать для власти бизнесмены, ломился от яств.

Надо сказать, что в моменты проблеска сознания Ельцин не раз пытался изменить ситуацию. Так, он однажды взял и назначил первым вице-премьером Бориса Немцова – в пику Черномырдину, человеку отнюдь не бескорыстному.

Немцов с самого начала карьеры сделал ставку на полную, кристальную честность. Это было его позицией, хотя и неприятной. Она лишала многих возможных благ в жизни, но в то же время полностью защищала его от обвинения в превышении полномочий или получении взяток. Поэтому, попав в правительство, он с чистой совестью выступил против сложившейся системы поборов, не боясь «отката» в