Book: И только потом пожалели




Дональд УЭСТЛЕЙК

И ТОЛЬКО ПОТОМ ПОЖАЛЕЛИ


Если бы сумасшедший пришел в эту комнату с палкой в руке, то вызвал бы у нас чувство жалости. Но все же самым первым нашим побуждением было бы позаботиться о собственной безопасности. Сначала мы вышибли бы из него дух и только потом пожалели.

Сэмюэл Джонсон

Глава 1


Сумасшедший прильнул к склону холма, темнота служила хорошим укрытием. Он видел, как огни фар пересекали окутанную ночью низину – кругляши белого света. Только красная мигалка полицейской машины оставалась неподвижной. “Скорая помощь” уже отправилась восвояси, затор рассосался, но полицейская машина все еще оставалась на месте. Крутой склон холма скрывался под пушистой весенней травой. Внизу темнели громады деревьев, но здесь росла только трава. Мягкая и влажная почва.

Наступила ночь новолуния, и небо находилось в безраздельной власти звезд. Сумасшедший, прижавшийся к склону, больше напоминал небольшой холмик. Он вцепился пальцами в землю, внимательно разглядывая все вокруг. Рядом с ним валялся чемодан.

Там, внизу за деревьями, он видел зажженные фары стремительно мчащихся автомобилей. Сумасшедший ждал, когда уберется прочь и машина с красной мигалкой, ведь только тогда можно будет уйти. Но полицейские, казалось, решили остаться здесь навсегда.

И вот появились новые мигалки, словно образовавшиеся из света фар. Сумасшедший отпрянул, потерял равновесие и чуть не скатился по склону, но все же с ненавистью продолжал рассматривать вращающиеся красные огни. Еще три, и все остановились возле первого. Неясные тени людей скользили между ними, появился свет иного происхождения. Узкие лучики в темноте. Фонарики. Люди с фонариками направились к холму, тщательно все прочесывая. Они потерялись из виду, и только огоньки фонарей периодически появлялись, словно болотные духи, указывая на их ПРИСУТСТВИЕ. Они БЫЛИ.

Они приехали за ним.

Сумасшедший прижал к земле пылающий жаром лоб, упершись головой во влажный прохладный дерн. В душе оставалось только отчаяние, ведь он совсем недавно вырвался на свободу, и вот, до наступления полуночи, его снова собираются схватить. В наказание за побег они заставят его орать от боли, пропишут шокотерапию на каждый день – ежедневная смерть и возрождение, конвульсии и судороги под пристальным взглядом голубых глаз доктора Чакса. В действительности не было никакого доктора Чакса, но все они были Чаксами – у всех безжалостные голубые глаза и вкрадчиво-предательские голоса. И все они твердили во время пыток, что все делают только для его пользы. Именно поэтому сумасшедший и придумал такое имя – доктор Чакс. Оно было одно на всех.

Сквозь прохладный воздух до него доносились голоса. Горячий лоб охлаждался во влажном дерне. Голоса продолжали доноситься вместе со звуками движения людей, пробирающихся сквозь заросли к вершине холма.

Сумасшедший поднял голову. Он смотрел вперед, на черные переплетения деревьев. Его глаза слегка отсвечивали в свете звезд.

Он ни за что не вернется к доктору Чаксу. НИКОГДА.

Сумасшедший подогнул левую ногу, потом правую. Вытянул руки вперед. И пополз на четвереньках к вершине холма. Затем он поднялся и неуверенно шагнул вперед, рискуя скатиться вниз, к мелькающим фонарям среди деревьев. И вдруг вспомнил о чемодане, оставшемся сзади. Сумасшедший мотнул головой, ворча и гримасничая. Нужно возвращаться. Обойтись без чемодана невозможно.

Сумасшедший вернулся и схватил чемодан. Взглянул вниз и увидел, что лучи фонариков скачут совсем близко. Из глубины горла вырвалось рычание. (Он не разговаривал с докторами и другими пациентами, а с кем еще можно поговорить? Сумасшедший разговаривал сам с собой, но все больше молча, это был внутренний диалог, наружу прорывались только стоны и ворчанье. Такое бывает у людей, живущих в одиночестве. Это вовсе не являлось признаком сумасшествия, просто было следствием отчужденности.) Словно покалеченный паук, сумасшедший взбирался вверх по склону, волоча чемодан. Он пыхтел, стараясь двигаться как можно быстрее, но четыре года сидячей жизни в сумасшедшем доме мало способствовали хорошей физической форме.

Сумасшедший не замедлил движения, когда достиг рощи, он проталкивался сквозь деревья, хватаясь за стволы и кусты левой рукой. Чемодан волочился по земле, подскакивая на рытвинах. Местность вокруг уже не напоминала равнину, утыканная валунами и пересеченная толстыми корнями, она практически не давала возможности нормально идти. За спиной по-прежнему маячил доктор Чакс, заставляя сумасшедшего карабкаться вперед. Белый плащ диктора развевался подобно мантии, и Чаксу не мешал чемодан, ему не приходилось ползти на четвереньках. Но даже такие преимущества не позволяли ему схватить беглеца.

Левая рука сумасшедшего вцепилась в гладкий ствол дерева, он издал испуганный возглас и подтянул тело вперед, скребя ступнями по каменистой почве.

Забор, какой-то забор. Ничего не разобрать, очень темно. Но впереди было что-то серое, как будто за забором находилось поле.

У забора было две перекладины, одна в двух футах над землей, вторая на два фута выше первой. Сумасшедший протолкнул под нижней чемодан, затем сам протиснулся между перекладинами, встав в полный рост на другой стороне.

Теперь он стоял на гравии, рядом со стоянкой, где автомобилей сейчас не было. Неудивительно, сегодня в ночь с воскресенья на понедельник здесь и не должно было никого быть, полицейские и влюбленные приезжали сюда только на уик-энд.

Бегство стало смыслом его жизни, но не хватало дыхания, сильно кололо в боку. Сумасшедший прислонился к забору, пытаясь восстановить дыхание и избавиться от боли, прислушиваясь к шуму погони. Но преследователи остались далеко позади, обшаривая все трещины и кусты, даже света фонарей не было видно.

Когда боль поутихла и восстановилось дыхание, сумасшедший выпрямился и пошел прочь. Под ногами похрустывал гравий, когда безумец с чемоданом пробирался по темной дороге. Лишь слабый отсвет белой разметки подтверждал, что он идет правильно. Сумасшедший остановился на какое-то время, размышляя.

Скорее всего, нужно идти вверх. Но ОНИ только этого и ждут, а он их обманет. Он пойдет по дороге, но только вниз.

Сумасшедший уже не чувствовал необходимости в прежней поспешности. Он опередил преследователей и обвел их вокруг пальца. Теперь сумасшедший прогуливался вниз по дороге, придерживаясь двойной белой линии разметки. Главное – никакого встречного движения, дорога словно вымерла.

Он шел уже двадцать минут, когда наткнулся на дом с гаражом. В гараже мелькали световые блики, но, присмотревшись, можно было понять, что это всего лишь светящиеся часы, сам гараж закрыт. Все остальное вокруг погрузилось во тьму, даже большая вывеска не светилась.

Дом располагался за гаражом, старая бревенчатая развалюха с тускло пробивающимся сквозь окна первого этажа светом. Наверное, люди, жившие в доме, и являлись владельцами гаража.

Сумасшедший направился прямо к дому. Светящиеся часы показывали пять минут первого. Они слегка освещали сумасшедшего, когда он пробирался к дому. Теперь можно было рассмотреть и темный серый костюм, старый, измятый и бесформенный. Пиджак явно попал к нему с чужого плеча, на что указывали слишком короткие рукава. На голове – помятая шляпа, которая могла украсить собой любую мусорную свалку. Сумасшедший подобрал ее рядом с дорогой во время побега – она явно не соответствовала своими широкими полями последним требованиям моды, за что и была безжалостно выброшена. Чемодан, заставлявший хозяина, словно ядро каторжника, ковылять по дороге, оказался объемным и черным, стянутым кожаными ремешками. Чемодан – водителя, имевшего неосторожность подвезти случайного попутчика, шляпа – со свалки, костюм – из подвала сумасшедшего дома.

От дороги к дому вели неровные ступеньки из черепицы.

Сумасшедший оставил чемодан у крыльца и бесшумно поднялся на веранду, пробираясь к ближайшему окну. Он заглянул в дом и увидел старика, спавшего в кресле. Само кресло, особенно его чехол, представляло собой странное произведение искусства, украшенное белыми цветами. На старике была фланелевая рубаха с закатанными рукавами, серые рабочие брюки и черные шерстяные носки.

В комнате оказалось два источника света. Настольная лампа на цилиндрическом столе рядом со спящим и телевизор, в котором мелькала реклама.

Сумасшедший осмотрел комнату и убедился, что старик в доме один.

Сумасшедший съежился на веранде. Что же делать? Ему нужно укрытие, место, где можно переночевать. Но это должно быть помещение, куда не додумаются заглянуть ищейки. Таким местом мог стать этот дом.

Сумасшедший застонал, мотая головой. Настроение у него было самое отвратительное из-за людей, оказавшихся настолько испорченными, чтобы заставить его прибегнуть к подобным мерам.

Ах, если бы люди были хорошими, насколько прекрасной оказалась бы жизнь! Но доктор Чакс постриг всех под одну гребенку – лживые голоса и бесчеловечные голубые глаза. Они МОГУТ вести себя дружелюбно, вызывать симпатию – но это все вранье! Только повернись к ним спиной, и они сразу же тебя предадут.

Сумасшедший опустился на корточки и прислонился спиной к деревянной стене. Все, чего он хотел бы, так это постучать и сказать старику: “Простите меня, сэр. Я бы очень хотел остаться здесь до утра, если вы не возражаете”. А старик бы ответил: “Разумеется, разве все люди не братья?"

Но он никогда так не ответит.

А если бы и ответил, так только потому, что опознал непрошеного гостя, как тот шофер, и постарался бы при первой возможности позвонить доктору Чаксу.

Именно таковы все люди.

Шофер тоже хотел выглядеть хорошим, но на поверку все это оказалось враньем.

Сумасшедший брел по обочине шоссе. Он не пытался сам остановить машину, чтобы подъехать, так как знал, что это только привлечет внимание и закончится звонком в полицию о подозрительной личности, шляющейся возле дороги. Итак, сумасшедший просто брел по обочине в костюме и тапочках, единственной обуви, разрешенной в психушке, когда остановилась машина – старый восьмилетний “плимут”. И шофер сказал: “Хотите подкину до ближайшего города?"

Сумасшедший забрался в машину, хотя и заколебался на долю секунды, испугавшись, что водитель станет задавать вопросы типа:

"Куда вы направляетесь? Откуда вы?” Но сумасшедший считал себя умным и находчивым; надеялся, что сможет весьма убедительно соврать.

Этому его научила психушка. Его заперли там не потому, что он сошел с ума, – ему было прекрасно известно, что такое “сошел с ума”, это не имело никакого к нему отношения – он оказался там из-за того, что все люди врут на каждом шагу. Именно на таких вещах держится мир. Большая ложь, маленькая ложь. А он говорил только правду, и они сочли его безумным, засунули в психушку. И только там сумасшедший осознал цену хитрости – хитрецы могут всех дурачить, – научился лгать, но уйти ему все равно не позволили. Ярость вырывалась наружу, только когда его провоцировали, но они не хотели этого понять. И в психушке он научился обходиться без правды, без логики и справедливости.

Итак, вооруженный опытом, полученным в психушке, он сидел в “плимуте” рядом с шофером. Машина быстро преодолевала километры, и приятная музыка лилась из приемника. Водитель не задавал вопросов, просто рассказывал о себе.

Он оказался актером и направлялся на работу в летний театр. Труппа имела постоянный репертуар и собиралась дать этим летом одиннадцать представлений. Это была не самодеятельность, как заверил актер, он объяснил, что шоу-туры проводятся со знаменитыми актерами, устраиваются недельные гастроли в каждом театре и так далее. Но летний театр, куда направлялся шофер, выделялся из общего числа. Он существовал на постоянной основе и имел постоянную труппу, репетиции проводились по утрам, а сами представления – вечером.

Водитель принадлежал к людям, которые так любят свою работу, что ни на минуту не могут перестать о ней рассказывать. Они ехали уже три часа, а шофер все говорил и говорил о театре. Он поведал о том, как именно функционирует летний театр, о роли, которую ему довелось играть, перечислил всех актеров, которых знал, и рассказал все анекдоты о них. Временами шофер повторялся, но сумасшедший не возражал. Было по-настоящему приятно и интересно все это слушать. Когда-то он и сам подумывал о театральной карьере, но все это было в другой жизни.

По радио звучала музыка, разбавляя болтовню водителя, потом были новости, сводки погоды – все это действовало усыпляюще. Так все продолжалось до одиннадцатичасовых новостей, в которых рассказали о сумасшедшем и дали его подробное описание.

И сумасшедший понял, что водитель его узнал. Наверняка. Но шофер сразу же попытался его обмануть и сказал: “Ха! Такое описание подойдет любому, даже мне. Или тебе”.

Это было правдой. Водитель и сумасшедший были примерно одного возраста и похожей комплекции. Правда, различались цветом волос, но все-таки издалека их легко могли спутать. Водитель, может, и хорошо управлял автомобилем, но был никудышным актером. Все равно он никогда бы не прославился, даже если бы выжил. В голосе водителя явно сквозила фальшь, не скрывавшая его истинных намерений, когда он сказал: “Я проголодался, а ты как? Давай остановимся у закусочной и возьмем пару гамбургеров”.

Все они предатели. Но ему-то какое до этого дело? Ведь они подружились, поэтому должны были друг другу помогать. Почему водитель принял сторону доктора Чакса, не дав возможности сумасшедшему даже оправдаться?

Он настолько взбесился, что сделал большую глупость. Ему следовало подождать, пока они остановятся возле какой-нибудь закусочной, благо ночи были безлунными. Но предательство было настолько подлое, гнев настолько сильным, что ждать он просто не мог. Сумасшедший вцепился в горло водителя, “плимут” вильнул в сторону и врезался в дерево.

Но все же даже после такой глупости сумасшедший поступил вполне разумно. Он сразу же схватил бумажник и чемодан водителя и выскользнул из объятой пламенем машины. Сумасшедший рванулся прочь, во тьму, а пламя позади, словно ненасытная глотка, взметнулось и поглотило автомобиль. Потом раздался взрыв.

Но, должно быть, любитель совать нос в чужие дела заметил, как сумасшедший выскочил из машины и устремился по склону холма. Безумец рассчитывал отсидеться в кустах, пока не уедет полицейская машина, и только потом двинуться по обочине шоссе. Но длинноносый не дал ему такой возможности. Еще один союзник доктора Чакса.

И старик поступит точно так же, все они одним миром мазаны.

Сумасшедшему было неприятно делать то, что он должен был сделать. Но разве самосохранение не основной закон жизни? Нельзя позволить эмоциям взять вверх, допустить слабость, это вернет его к пыткам доктора Чакса.

Разве отец не говорил, что всегда и везде отличительная черта человека в том, что он делает только то, что ему необходимо?

Да, но все это так тяжело, так тяжело...

Тихо постанывая, сумасшедший сполз по ступеням веранды к чемодану и отстегнул один из кожаных ремешков. Полоска шириной в дюйм, крепкая черная кожа с квадратной латунной застежкой. Сумасшедший обернул ремешок вокруг левой руки и вернулся на веранду.

Дверь оказалась запертой. Оба окна тоже.

Скорбь сменилась раздражением, раздражение превратилось в злобу. Разве его задача так уж легка? Зачем делать ее еще сложнее?

Сумасшедший кружил вокруг дома подобно зимнему ветру, отыскивая хоть какую-нибудь щелочку, чтобы проникнуть внутрь. Наконец обнаружил, что маленькое окно на кухне первого этажа не заперто.

Пролезть через маленькое окошко оказалось нелегкой задачей – сразу за ним располагаясь мойка, широкая и глубокая старомодная мойка, о которую сумасшедший ушиб левый локоть. Безумец скрипнул зубами от боли и ужом прополз через мойку на пол, где, стоя на четвереньках, принялся растирать ушибленное место. Он как-то странно раскачивал головой, словно змея. Шляпа упала, и сумасшедший, отыскав ее, снова нахлобучил, прежде чем двинуться дальше. Наверное, он думал, что она служит ему маскировкой.

На кухне царила тьма. Сумасшедший двинулся через темный холл к сумрачной столовой, куда пробивался свет из гостиной.

Старик все еще спал. Телевизор тарахтел, какой-то мужчина брал у другого интервью, пристроившись в уютном кресле. Собеседники хохотали, им вторила невидимая толпа, и это был единственный источник звука в доме.

Сумасшедший на цыпочках пересек столовую. Персидский ковер гасил звуки, издаваемые шлепаньем его мягких тапочек. Безумец осторожно обогнул кресло и схватил старика за горло. Теперь он держал кожаный ремешок обеими руками, туго затягивая его вокруг шеи старика. Старик проснулся и попытался высвободиться, но у безумца было преимущество. Он прижимал спину жертвы к спинке кресла и все туже затягивал ремешок.



Через какое-то время старик затих.

Перед тем как уйти, сумасшедший выключил настольную лампу, так как ему не хотелось видеть лицо жертвы. Хотя ему уже не раз приходилось видеть лица задушенных людей, но это зрелище по-прежнему вызывало у него отвращение. Теперь только телевизор освещал комнату слабым голубым светом.

Сумасшедший осторожно пересек комнату, пытаясь найти выключатель и зажечь свет на лестнице. Это не должно привлечь внимания, жильцы наверху подумают, что старик направился в постель.

Он щелкнул выключателем, и свет залил ступеньки. Сумасшедший направился наверх и оказался в небольшом холле второго этажа.

Там было четыре двери – две закрыты, две открыты. Он внимательно их обследовал.

Одна из открытых дверей вела в ванную, другая в спальню с большой кроватью. Но кровать оказалась пустой.

Открыв запертую дверь справа, сумасшедший обнаружил спящую жену старика. Женщина проснулась, так же как и старик, но сильного сопротивления не оказала.

Левая дверь вела в детскую. Но колыбель была пустой.

Сумасшедший обрадовался. Как хорошо, что колыбелька пуста!

Вот и все обитатели – старик с женой, их сын или дочь с дражайшей половиной и внук. Молодая пара с ребенком, должно быть, пошли в гости. И это также обрадовало сумасшедшего.

Однако иногда ему казалось, что если задушить всех детей, то мир только облегченно вздохнет. Ведь тогда бы исчезла человеческая раса. Но один он не справится. И хотя сумасшедший пытался доказать себе, что дети по большому счету намного лучше взрослых – более честные, склонные оставить человека в покое, умеющие видеть правду, – но всегда находился контраргумент: все дети рано или поздно взрослеют.

Сумасшедший снова спустился на первый этаж. Свет на лестнице позволял ориентироваться в гостиной, его было достаточно, чтобы подойти к мертвецу, схватить его и потащить через комнату. Сумасшедший потащил жертву наверх, бросил ее рядом с женой, вышел и закрыл дверь. Потом вернулся, включил свет в гостиной, открыл дверь. Он сходил за чемоданом и снова вернулся. Потом задернул шторы, выключил телевизор и раскрыл чемодан. Теперь сумасшедший в безопасности – на всю ночь. И завтра можно будет спокойно воспользоваться содержимым чемодана. Рубашка, носки, туфли, брюки и серо-голубой костюм. Теперь сумасшедший мог нормально одеться, побриться, и после этого, пожалуй, у него будет весьма презентабельный вид.

Но куда же идти?

Он сидел на полу, скрестив ноги, напротив чемодана и хмурился все больше по мере того, как пытался найти ответ. Все его планы до сих пор касались только побега из сумасшедшего дома, а теперь совсем непонятно, чем можно заниматься на свободе.

Что можно сделать? Куда податься?

Сумасшедший не мог вернуться домой, не мог даже показаться поблизости. Где же найти безопасное место? Он достаточно помнил о той жизни, о мире счетов и документов. Если он собирался где-нибудь получить работу, то ему нужны были карточка социального страхования, рекомендации с прежнего места работы... Могли бы поинтересоваться даже его службой в армии...

Сумасшедший сидел на полу скрестив ноги и смотрел на чемодан, пытаясь придумать, что же делать дальше. Он мог надеяться только на себя, никто ему не поможет. Один против всего мира, ополчившегося на него, все хотят вернуть его к доктору Чаксу.

Вот если бы удалось покинуть страну, сбежать в Мексику или Канаду...

Сколько же у него денег?

Вытащив бумажник, взятый у водителя, сумасшедший обнаружил, что его содержимое составляет сорок три доллара. Так мало, всего сорок три, нужно больше...

А может, в доме есть какие-то деньги? Или порыться в карманах старика, найти ключи и извлечь деньги из кассы гаража?

Сумасшедший засунул сорок три доллара в бумажник и застыл, пристально его разглядывая.

А ведь в бумажнике не только деньги! В пластиковых карманах скрывались карточки, документы. Он извлек их все и пристально изучил каждую букву. Он повертел документы и карточки в руках, потом ухмыльнулся.

Теперь у него есть водительское удостоверение. И членская карточка Гильдии актеров.

И копия документа о демобилизации из армии.

И карточка социального страхования.

Сумасшедший еще долго изучал бумаги, потом бережно разложил их в ряд на полу, пристроив и бумажник поблизости. Потом открыл чемодан. Там оказалось только две вещи, представляющие интерес, – два больших бумажных конверта. В одном четыре письма – переписка между водителем и продюсером летнего театра. В другом – пачка фотографий мертвого водителя в актерских позах: скрещенные руки, голова драматически откинута назад, световые эффекты на заднем плане. С обратной стороны каждого снимка были приклеены краткие сведения из его актерской биографии.

Безумец улыбался и хохотал, кивал и нежно поглаживал фотографии. Теперь он понял, что должен делать дальше. Надо занять место убитого водителя. Он направится в летний театр, что даст ему надежное убежище до конца августа, а потом.., там будет видно.

Но возможно ли все это осуществить?

Сумасшедший запрокинул голову и приложил палец к подбородку. Сидя скрестив ноги посреди пожитков убитого, с блуждающей улыбкой на лице, он сейчас напоминал ребенка, нашедшего под рождественской елкой ожидаемый подарок от доброго волшебника и предвкушающего наслаждение любимой игрушкой.

Осуществимо ли все это?

Сумасшедший вспомнил все, что услышал от водителя. Это должен был быть его первый сезон в новом летнем театре. Он не знал никого из других приглашенных актеров, да и с продюсером только обменивался письмами.

Но там должна быть фотография. Одна из тех глянцевых фотографий с резюме на обратной стороне. Тот парень наверняка послал ее, когда предлагал театру свои услуги.

Безумец посасывал нижнюю губу и щурился на темный проем столовой. Сможет ли он быть настолько умным? Удастся ли ему преодолеть проблему фотографии?

Что, если сказать, будто это не та фотография?

– Знаете, я, должно быть, послал вам не тот снимок, – произнес сумасшедший, чуть улыбаясь. – Это портрет моего соседа по комнате. Мы с ним оба посылали свои фотографии в одно и то же время, и я, вероятно, по ошибке отправил вам его фото.

Могло ведь так случиться? Да, конечно, но поверят ли ему?

Что, если он пошлет побольше фотографий? Завтра утром он мог бы, попасть в ближайший город и пойти к фотографу. Фотограф сделает ему кучу снимков в том же стиле, что и фотографии мертвого водителя. Затем можно будет переклеить резюме на новые снимки и предложить один из них продюсеру взамен ошибочно посланного.

Если у него будут достоверно выглядящие фотографии и законные документы, разве им не придется поверить ему? Им и в голову не придет подозревать, будто он не тот, за кого себя выдает.

Если только они еще не знают, что водитель мертв.

А откуда им это знать? Летний театр располагается более чем в четырехстах милях отсюда, в другом штате. Дом погибшего находится в трехстах милях в противоположном направлении, и уже в третьем штате.

Кроме того, потребуется некоторое время, чтобы установить личность водителя. Автомобиль сгорел, а сумасшедший забрал все документы погибшего.

Но если он выдаст себя за покойного, тогда ему придется играть в театре, все лето участвовать в постановках. Сумеет ли он справиться с подобной задачей? У него не было никакого опыта в актерской профессии.

Но у него хорошая память, просто превосходная память. Его мысли отличались необыкновенной ясностью – за счет того что его мозг функционировал не полностью, действующие центры обладали более сконцентрированной силой. Безумец мог похвастаться великолепной, но недолговечной памятью. Он многое, забывал через месяц или два, причем забывал безвозвратно, в отличие от нормального человека, но последние события сумасшедший помнил намного лучше и с большим количеством мельчайших подробностей, чем обычный мужчина.

Так что ему нечего беспокоиться об исполнении ведущих ролей в пьесах. Смог же он запомнить многое из того, что водитель рассказал ему о себе.

Но сумеет ли он играть достаточно хорошо, чтобы одурачить их? Удастся ли ему убедить всех в том, что он актер?

А разве нельзя играть, просто будучи умным? Он ведь специально тренировал себя, чтобы быть умным. Несомненно, он оказался умнее водителя, потому что сразу же понял его намерения, а тот ни о чем не догадался, пока не стало слишком поздно.

Безумец кивнул сам себе. Ему следовало по крайней мере попробовать. В худшем случае они решат, что он плохой актер, и уволят его. Но ему не грозит никакая опасность, если только он не забудет, что нужно быть умным, лгать, заставлять их верить ему. Тогда он одурачит их.

Водитель говорил, что должен появиться в театре в среду. Сегодня ночь на понедельник. Значит, у него есть весь завтрашний день, чтобы сделать фотографии, обдумать свой план и прикинуть, могут ли возникнуть какие-нибудь проблемы.

Но сейчас следовало отказаться от первоначальной идеи. Он не может оставаться здесь до утра. Ему следует убраться отсюда как можно быстрее и к утру приехать в город, чтобы найти там фотографа.

Сумасшедший встал, закрыл чемодан и отнес его наверх. Он вошел в ванную, разделся, принял горячий душ, а затем снова оделся, но уже в костюм водителя. Рубашка и пиджак сидели на нем прекрасно, но брюки оказались слишком тесными в талии.

Безумец оставил пуговицу незастегнутой, прикрыв V-образное отверстие поясом. Туфли были великоваты, но это не проблема. Ему пришлось бы поломать голову, если бы они не налезли на него.

Умывшись, побрившись и одевшись, сумасшедший закрыл чемодан, поставил его в холле и направился в спальню, где лежали тела. Он нашел кольцо с ключами в правом кармане штанов старика и после этого отнес чемодан вниз по лестнице. Безумец поднял бумажник, убрал в него карточки и засунул в правый карман брюк. Затем он взглянул на ключи старика и радостно улыбнулся, узнав серебряный ключик с буквами “Д. М.” (“Дженерал моторе”). Ключ от машины. Продолжая улыбаться, сумасшедший покинул дом.

Он обнаружил машину, “шевроле”, выпущенный пять лет назад, припаркованную возле гаража. Безумец бросил чемодан на заднее сиденье и сел за руль.

"Шевроле” имел автоматическую коробку передач, и сумасшедший порадовался этому. Прошло уже очень много времени с тех пор, как он водил машину, и почти все эти навыки стерлись из памяти вместе с прочими давними воспоминаниями. Но с автоматической коробкой передач все будет в порядке.

Тем не менее поначалу безумец вел машину очень резко, и слава Богу, что на дороге не было других машин. Ему потребовалось минут десять, чтобы научиться пользоваться акселератором и тормозить, но в конце концов он справился с машиной.

Когда “шевроле” уже послушно катил по шоссе, сумасшедший вспомнил, что собирался взять деньги из кассы гаража. Он очень рассердился на себя за эту забывчивость и ударил кулаком по рулю. Но ему не хотелось возвращаться. Пока что хватит и сорока трех долларов. А когда они закончатся, можно будет раздобыть еще.

Узкая дорога довольно долго петляла среди холмов и наконец привела безумца в небольшой городок, где он обнаружил развилку, позволившую ему выбраться на шоссе, то самое, по которому он ехал вчера. Место, где он убил актера, осталось в пятнадцати милях позади.

Сумасшедший ехал всю ночь, он чувствовал себя слишком возбужденным, чтобы испытывать усталость, и в половине девятого утра прибыл в небольшой город. Он нашел там уже открытое фотоателье. Безумец вошел и спросил владельца, показывая ему одну из фотографий покойного:

– Вы можете сделать для меня несколько снимков в таком же стиле?

Фотограф взглянул на фотографию и ответил:

– Конечно. Вы актер?

– Да. Как быстро вы могли бы управиться с этим?

– Я думаю, что они будут готовы к четвергу.

– О нет. Сегодня утром.

– Сегодня утром? Послушайте, у меня слишком много срочных заказов вроде вашего. Приятель, я работаю здесь один, и я...

– Но они нужны мне сегодня утром.

Тогда фотограф хитро взглянул на посетителя. Сумасшедший заметил это и почувствовал прилив гнева, однако он заставил себя сохранять спокойствие. А хозяин фотоателье тем временем произнес:

– Приятель, если работа действительно срочная, она обойдется вам дороже.

– Сколько?

– Сколько копий вам нужно?

– Десять.

– Пятьдесят долларов.

– Хорошо, – согласился безумец, понимая, что ему придется убить фотографа. За его хитрость, недружелюбие, нежелание помочь ближнему бескорыстно, лишь по той простой причине, что все мы люди, живущие рядом друг с другом. Даже если бы у него хватило денег, чтобы расплатиться с фотографом, ему все равно нужно было бы убить его.

Сумасшедший принял позу мертвого актера с другого снимка, а фотограф установил точно такое же театральное освещение. Затем владелец ателье предложил ему вернуться через три часа, и он ушел, сытно позавтракал оладьями и кофе и вздремнул в машине, припаркованной на жилой стороне улицы. В одиннадцать часов его разбудил маленький мальчик, принявшийся колотить палкой по крылу “шевроле”. Сумасшедший выскочил из машины и отнял у мальчика палку. Он сжимал плечо ребенка левой рукой, а в правой держал палку, и в нем снова вырастал гнев, но тут безумец увидел двух женщин с тележками для покупок, не спеша идущих в его сторону, и подумал, что ему нельзя уехать, пока он не забрал свои фотографии, поэтому он позволил мальчику убежать.

Когда безумец вернулся в фотоателье, хозяин уже отпечатал снимки. Они оказались не такими хорошими, как у мертвого актера, но вполне терпимыми. Сумасшедший и фотограф были одни в ателье, так что, когда хозяин потребовал свои пятьдесят долларов, безумец прыгнул на него. Он забыл принести с собой камень или другое оружие, но ему удалось в самом начале схватки сломать локтевой сустав фотографа и тем самым лишить соперника силы, и с ним оказалось несложно справиться.

Сумасшедший вернулся к автомобилю и огляделся, но мальчишки нигде не было видно, а времени на его поиски уже не оставалось. Безумец сел в машину, убрал новые фотографии в чемодан, подъехав к автобусной станции, оставил “шевроле” на стоянке поодаль. Служитель дал ему желтую квитанцию с красными цифрами. Сумасшедший взял чемодан и квитанцию, перешел на другую сторону улицы, а затем квитанцию выбросил. Он знал о номерах машины, о том, как легко составить ее описание, и понимал, что дальше ехать на ней опасно.

Безумец купил билет до Картье-Айл, где находился летний театр. Ему пришлось ждать отправления четыре часа, поэтому он сдал чемодан в камеру хранения и отправился в кино. Сумасшедший поспал в кинотеатре и вернулся на автобусную станцию как раз вовремя, чтобы получить чемодан и подняться в автобус.


***


Мэл Дэниэлс приехал в Картье-Айл на дневном автобусе в четверг, опоздав на работу на двадцать четыре часа. Он побрился и привел себя в порядок, но его все еще тряс озноб и мучила жуткая головная боль. Мэл Дэниэлс и его фантастическое похмелье. Автобус скатился по главной улице к центру города и подъехал к стоянке перед автостанцией, являвшейся одновременно аптекой, закусочной и газетным киоском. Конец пути. Мэл и четверо других пассажиров, взвалив на себя багаж, вышли на освещенный солнцем тротуар. Мэл нес чемодан своего отца, оставшийся от туристического набора.

С минуту Дэниэлс стоял на тротуаре, искоса поглядывая по сторонам. В небе не было ни облачка. Солнце светило так, словно Мэл по ошибке очутился на Меркурии. Дэниэлс прикрыл глаза ладонью и поспешил в относительный сумрак станции.

Слева за прилавком табачного ларька стоял маленький лысый человек в белой куртке. Мэл подошел к нему и осведомился:

– Не могли бы вы сказать мне, где находится летний театр?

– На другой стороне озера.

– На другой стороне озера, – повторил Мэл. Дэниэлс поставил чемодан на пол и оперся на стеклянный прилавок.

– Как далеко отсюда? Сколько миль?

– Семь.

– Ого! А никакой автобус туда не ходит?

– Нет.

– Интересно, как же я доберусь туда? Похмелье лишило его чувства юмора. Так осужденный, глядя на повешенного, вряд ли способен думать о чем-то веселом.

– Не знаю, что вам и сказать, – отозвался маленький человечек. – Вы актер?

– Говорят.

– Что говорят?

– Говорят, что я актер.

– Остальные приехали вчера. Они отправили за ними фургон. Вы, наверное, могли бы позвонить. – Продавец кивнул на телефонные будки в глубине станции.

– Я уверен, что все будет в порядке. Благодарю вас. Мэл подхватил чемодан, дотащил его до телефонных будок, а там снова поставил на пол. На прибитом к стене куске провода висел телефонный справочник, маленький тонкий залатанный скрепками томик в синей обложке. После тех справочников, где Дэниэлс много лет искал телефонные номера в Манхэттене, эта маленькая синяя книжечка казалась нереальной. В его мыслях заплясали образы Рэя Брэдбери.

Мэл нашел номер телефона театра, вошел в будку и позвонил. Ответил молодой женский голос, и, когда Дэниэлс сообщил, кто он и где он, девушка (или женщина) проговорила:



– Ох, мы уже думали о вас. Подождите минутку.

– Что значит минута в моем положении?

– Все в порядке, – успокоила она и ушла.

Мэл ждал в телефонной будке, покрываясь потом, лихорадка и головная боль усилились, потому что теперь он стоял, а не сидел, потому что больше не дышал прохладным кондиционированным воздухом автобуса. Ему хотелось закурить, но он боялся зажать в губах сигарету, так как знал, каким окажется ее вкус.

Через некоторое время тот же голос вновь раздался в трубке и велел ему ждать на станции, пока кто-нибудь спустится, чтобы забрать его. Дэниэлс поблагодарил свою собеседницу, вышел из будки и направился к буфетной стойке.

Маленький человечек в белой куртке подошел к Мэлу и поинтересовался, что он будет заказывать. Дэниэлс попросил кофе, затем вдруг передумал и заказал кофе со льдом.

– Нет кофе со льдом. Чай со льдом, – ответил коротышка. Мэл собирался избавиться от этого по методу Хемингуэя – повторить все, что сказал маленький человечек, и спросить, когда швед приходил за обедом, – но у него не хватало сил. К тому же коротышка ничего не поймет и сочтет Мэла самоуверенным наглецом. Поэтому Дэниэлс согласился:

– Ладно, чай со льдом.

Чай со льдом помог ему даже больше, чем он ожидал, и Мэл рискнул съесть несколько маленьких сандвичей из крекеров с ореховым маслом. Через некоторое время Дэниэлс даже отважился закурить, и вкус сигареты оказался не хуже, чем обычно бывает, если выкурить ее перед завтраком.

Через двадцать минут после телефонного звонка к нему подошла девушка в белой рубашке, джинсах и тапочках и спросила:

– Мэл Дэниэлс?

– Более или менее.

– Пойдемте со мной.

Дэниэлс подхватил чемодан и вслед за девушкой вышел на улицу, залитую солнечными лучами. Светло-голубой фургон расположился в зоне “Парковка запрещена”. Они сели, и девушка повела “форд” на запад, в сторону озера. По дороге им встречались только дорогие машины: “кадиллаки”, “роллс-ройсы” или “континентали”.

– Мэри-Энн Маккендрик, – отрывисто сообщила девушка. – Это я.

– Приветствую вас. Вы уже знаете, кто я.

– Разумеется, знаю. Мистер Холдеман в бешенстве.

– Я уезжал. Я очень надолго уезжал.., уезжал... – Мэл прижал ладони к глазам. – Мне следовало привезти темные очки.

– Посмотрите, нет ли лишней пары в отделении для перчаток.

Он порылся в отделении и действительно нашел пару солнцезащитных насадок на очки. Дэниэлс нацепил их на нос и произнес:

– Инспектор вызывает.

Девушка улыбнулась и спросила:

– У вас есть оправдание тому, что вы опоздали?

– Честно говоря, нет.

– Прекрасно. Наилучшим выходом для вас было бы сказать ему правду.

– Дорогой мистер Холдеман. Он и сам когда-то был молод.

– Он все еще молод. – Девушка произнесла это, словно пытаясь защитить Холдемана.

Мэл попытался вопросительно взглянуть на нее, но у него упали очки. Неужели она охотится за господином Холдеманом, стараясь женить его на себе? Дэниэлс не мог сказать наверняка.

Да ладно, будут и другие Девушки.

Они уже выехали из города, но Мэл не увидел никакого озера. Оно, должно быть, расположено справа, но вдоль дороги с этой стороны тянется высокий забор, время от времени прерывающийся железными воротами, преграждающими въезд на частные дороги. Через изгородь Дэниэлс видел зеленые лужайки и ухоженные деревья. Здесь только частные владения, а их владельцы, конечно, ездят на дорогих автомобилях.

С другой стороны шоссе местность выглядела более дикой: поросший кустарником холм круто вздымался вверх сразу над дорогой, плавно переходя в горную цепь, окружавшую город и озеро.

Дэниэлс закрыл глаз, инстинкт подталкивал его поговорить со спутницей – ведь она была женщиной, и очень хорошенькой, – но у него не было сил. Едва шевеля губами, Мэл пробурчал:

– Напомните, чтобы я поговорил с вами завтра.

– Хорошо.

По тому, как звучал ее голос, Дэниэлс понял, что она снова улыбается.

– Я расскажу вам историю моей жизни.

– Это будет очень мило.

Оставшуюся часть пути они проехали молча, Мэри-Энн вела машину, а Мэл восстанавливал силы. Сквозь опущенные веки мир казался Дэниэлсу оранжевым; Мэл потихоньку расслаблял натянутые как канат нервы.

Дэниэлс открыл глаза, когда ровная поверхность асфальта под колесами “форда” сменилась дребезжащей грубостью гравия. Прямо перед ним возвышалось красное строение, более красное, чем любое из когда-либо виденных им зданий, оно было краснее пожарной машины, настолько ярко-красное, что казалось облицованным блестящим металлом. Красную стену украшали белые полосы и прорези, а огромные белые буквы на фасаде гласили:


ТЕАТР

КАРТЬЕ-АЙЛ


Серо-голубой гравий покрывал всю площадку между дорогой и строением и дорожку между строением и соседним домом. Дэниэлс сумел рассмотреть дом только после того, как его глаза немного привыкли к ярко-красному цвету здания театра. Дом оказался ветхим обиталищем какого-то фермера, трехэтажным, с выступающими эркерами. Его, похоже, не красили уже много лет, потому что обшитые дранкой стены стали серыми от времени и непогоды, приобретя оттенок плавника.

Перед зданием театра, весьма напоминавшим сарай, были припаркованы машины: красный “GMC”, выглядящий анемичным, поскольку его окружали старый черный запыленный “додж" – купе и белый “континенталь” с открывающимся верхом. Мэри-Энн Маккендрик остановила фургон возле трех машин и предложила:

– Оставьте чемодан здесь. Вам лучше пойти прямо к мистеру Холдеману.

– Как скажете,.

Дэниэлс положил очки в отделение для перчаток.

– Я буду жить там? – Мэл указал на дом.

– Угу.

– Мне следовало бы купить крест. Девушка явно была озадачена, это была прямолинейно мыслящая женщина, – Что? Почему?

– Я вам объясню, – заверил он. – Входит вампир, вы машете на него звездой Давида, а он смеется вам в лицо.

– О, я ничего не знаю об этом.

Действительно ли откуда-то вдруг словно пахнуло холодом? Или Мэл просто слишком чувствителен? “И почему это, – спросил Дэниэлс сам себя, – я всегда сообщаю людям о своем еврейском происхождении через минуту после знакомства?"

Мэл выбрал не лучшее время для самоанализа; его бедная голова разболелась еще сильнее. Кроме того, герр Холдеман ждал его.

Мэл выбрался из машины.

– Где я могу найти мистера Холдемана?

– Внутри. Контора справа.

– Увидимся позже.

Однако Дэниэлс был уверен, что не понравился девушке.

Мэл направился по гравию к входу в театр, который, похоже, перенесли сюда целиком со старого нефункционирующего кинотеатра и встроили в фасад этого сооружения, выглядевшего странно, архаично и несколько не правдоподобно. Подойдя ближе, Дэниэлс увидел свое отражение во всех восьми вытянувшихся в ряд стеклянных дверях.

Холл внутри выглядел очень небольшим и строгим, с покрытым красным ковром полом и окошком кассы. Из холла в театр вели только две двери, расположенные в начале и конце его задней стены. Пространство между дверями заполняли черно-белые фотографии актеров и актрис и сцен из спектаклей. Афиши на левой стене представляли репертуар этого сезона и участников постоянной труппы. Их было всего десять, шестеро мужчин и четыре женщины. Фамилия Мэла значилась третьей снизу, после нее шли имена двух девушек.

За окошком кассы расположилась ядреная пухлая блондинка, улыбнувшаяся Дэниэлсу так, что он оценил все преимущества своего пола. Мэл подошел к ней:

– Я ищу офис. Я – Мэл Дэниэлс.

– А вы гадкий мальчишка.

– Вы еще меня не знаете. Где контора?

– Через дверь и направо. Я – Сисси Уолкер.

– Вы мне не кажетесь похожей на маменькину дочку <Игра слов: имя Сисси (Sissy) созвучно слову “cissy” – “маменькина дочка”, “неженка” (англ.).>.

Блондинка хихикнула, безуспешно стараясь принять застенчивый вид.

Так что Мэри-Энн Маккендрик может катиться ко всем чертям.

Дэниэлс прошел через дверь и справа увидел еще одну дверь с надписью “Администрация”.

– Должно быть, сюда, – пробормотал Мэл, пытаясь придать бодрости самому себе, а затем вошел.

Комната вовсе не была маленькой, но настолько загроможденной мебелью, что помещение казалось очень тесным. Там стояли три больших обычных стола и два больших письменных, целый набор стульев, шкафы для хранения документов, еще там были корзины для бумаг и настенные вешалки, заполнявшие все оставшееся пространство. Везде, где возможно, громоздились бумаги и афиши.

Человек лет тридцати пяти, преждевременно облысевший, очень высокий и худой, выглядевший крайне измученным, одетый в голубую рубашку поло и серые брюки, с засунутым за ухо желтым карандашом, сидел за письменным столом и громко говорил по телефону. Кроме него, в конторе не было никого.

– Но мне необходим этот диван! – орал этот человек. – Мы заплатили за него, мистер Грегори... Я понимаю это, мистер Грегори, но...

Разговор и дальше продолжался в том же духе. Мэл снял со стула кипу программок, положил их на стол и сел. Человек, говорящий по телефону, не обратил ни малейшего внимания на его присутствие. Дэниэлс подождал несколько минут. Услышав лишь часть разговора, он пытался угадать содержание другой половины, затем закурил сигарету. Человек с трубкой мгновенно подвинул ему пепельницу. Мэл благодарно кивнул и устроился поудобнее в ожидании.

Наконец разговор закончился. Они вряд ли получат диван. Хозяин кабинета повесил трубку, взглянул на Мэла, покачал головой и пожаловался:

– Каждый год одно и то же. Я полагаю, вы Дэниэлс.

– Совершенно верно.

– Актеры – идиоты, Дэниэлс. – В голосе мужчины отсутствовали гнев или сарказм, в нем было лишь долгое страдание. – Я не знаю, почему я имею с вами дело. Один посылает мне по ошибке фотографию своего соседа по комнате, другой заявляется на день позже... Я просто не знаю...

– Я полагаю, вы – мистер Холдеман?

– Я полагаю, что да. Я больше ни в чем не уверен. Мэри-Энн уже устроила вас?

– Она велела мне сперва идти к вам.

– А! Хорошо... – Холдеман порылся в бумагах, беспорядочно наваленных на письменном столе. – Пока вы здесь... – Он выдвинул ящики стола. – Нужно заполнить несколько анкет. Подоходный налог, и... – Холдеман перестал выдвигать ящики. – Я не надеюсь, что у вас есть ручка.

– Они не позволят мне иметь острые предметы.

– Что? Ах да. Актеры ненормальные? Я не имею в виду вас, Мэл. Мэл?

– Мэл.

– Очень хорошо. Боб. Я говорю о себе. Я – Боб.

– Привет.

– М-м... Ну вот. Только сперва очистите себе место вон на том столе. Это не займет много времени.

Здесь были анкета для ведения учета в самом театре, анкета актерского профсоюза и анкета для налоговой декларации. Дэниэлс взял анкету для подсчета налогов в последнюю очередь и взглянул на Боба Холдемана:

– На этой анкете.., псевдоним или настоящее имя?

– Что? Подлинное имя.

– Это то, чего я боялся.

И Мэл тщательно вывел на бланке: Мэлвин Д. Блюм. Дэниэлс сразу вспомнил свой спор с отцом по поводу изменения фамилии.

– Папа, послушай. Ты можешь себе это представить? Огромные яркие афиши на Бродвее сообщают о новой звезде Мэле Блюме. Забудь об этом.

– А как насчет Шелли Бермана?

– Берман – это Берман, а Блюм – это Блюм.

– Мой сын стыдится своего происхождения, он...

– Почему стыдится? Слушай, ты знаешь, каково настоящее имя Кэри Гранта?

– Кэри Грант еврей?

– Нет, он англичанин. И его зовут Арчи Лич. Ты понимаешь, что я имею в виду. Дело не в происхождении, просто следует иметь благозвучное имя. Ты когда-нибудь слышал, чтобы человека на самом деле звали Рок Хадсон?

– Как я могу смотреть людям в глаза, если мой родной сын отказывается от собственного имени?

– Ради всего святого, это просто сценическое имя, все так делают.

– Шелли Берман...

После такого вы вполне можете возненавидеть Шелли Бермана.

Дэниэлс закончил возиться с последней анкетой и отнес их Холдеману, который старательно скреб по желтой бумаге для заметок огрызком карандаша. Боб взял анкеты и ручку, а затем попросил:

– Присядьте на минутку, Мэл. Дэниэлс сел.

Холдеман покрутил в руках обломок карандаша и, разглядывая его, осведомился:

– Это ваш первый сезон, не так ли?

– Совершенно верно.

– Ваш опыт... – Холдеман снова порылся в бумагах на столе. – Я не вижу здесь вашего резюме. Но вы участвовали в нескольких шоу вне Бродвея, верно?

– Да.

– Другого опыта у вас нет?

– Я ездил с армейским шоу. Я был в службе организации досуга войск.

– Да? – Холдеман выглядел удивленным. – Сколько вам лет?

– Двадцать один.

– Вы учились в колледже?

– Я учусь в колледже заочно.

– Ага. И насчет сценической карьеры планы у вас серьезные?

– Конечно.

Дэниэлс ответил легко, но кто знает? Он еще и сам не думал, насколько серьезно его решение, так зачем торопить события? Ему нравилось играть на сцене, и так он становился ближе к хорошеньким девушкам, поэтому, если бы удалось подобным занятием зарабатывать себе на жизнь, он совсем не был бы против.

Боб Холдеман все еще изучал огрызок карандаша. Наконец продюсер заговорил:

– Если вы такой же, как большинство молодых актеров, приезжающих сюда, вы не слишком заинтересуетесь этим театром и этим сезоном. Вы хотите двух вещей: весело провести время с девочками и получить карточку актерского профсоюза в конце сезона.

Холдеман, похоже, подводил итог их разговору, но вряд ли стоило с ним соглашаться. Мэл сидел молча и ждал.

– Я не обвиняю вас, Мэл. В вашем возрасте и вашем положении я испытывал бы то же самое. Но я хочу, чтобы вы заинтересовались этим театром и чтобы вы заинтересовались этим репертуаром. Я хочу абсолютной вашей преданности, Мэл, на ближайшие одиннадцать недель. У нас невероятно плотный график, новая пьеса – еженедельно. Вы получите главные роли только в четырех или пяти из них, но вы будете заняты во всех.

Вы будете рабочим сцены, может быть, встанете к софитам или займетесь реквизитом. Вам придется помогать устанавливать декорации, а затем разбирать их. Большую часть сезона вы будете работать семь дней в неделю по четырнадцать часов в день. Вы не сможете выполнять это и не протянете весь сезон, если не пошлете к черту все, что тут происходит. Мэл ухмыльнулся:

– Я думаю, я не смогу делать это за деньги. Холдеман улыбнулся в ответ:

– Я знаю, тридцать пять долларов в неделю не слишком роскошное вознаграждение за всю ту работу, что мы требуем от вас. Она не окупится даже карточкой актерского профсоюза. Единственное, что может убедить вас продолжать работу, это преданность этому театру и этому сезону. – Продюсер неожиданно замолчал и снова сел на стул, швырнув карандаш на письменный стол. – Жаль, что вы не приехали вчера. Такая речь производит больше впечатления, когда ее слушает вся труппа.

– Я понял, о чем вы говорите, – заверил Дэниэлс.

– Отлично. Вы полагаете, что сможете справиться с этой работой?

– Вас смущает мое опоздание?

Холдеман затряс головой и замахал руками, будто вопрос Мэла смутил его:

– Нет, нет, совсем нет. Все это в прошлом. Мой риторический вопрос всего лишь часть моей речи. Поверьте мне, Мэл, я вовсе не пытаюсь уговорить вас вернуться домой. Это всего лишь фрагмент моей речи. Если бы кто-нибудь вдруг прервал меня на этом самом месте и заявил: “Нет, я не думаю, что я сумею справиться с этой работой, вам лучше подыскать другого парня”, я даже не знаю, что бы я сделал. Вы же понимаете, я не смогу найти кого-то на ваше место теперь, когда сезон уже начался. Нью-Йорк сейчас полностью опустел.

– А!

Холдеман резко встал:

– Пойдемте, я вас познакомлю, и вы сможете устроиться в своей комнате.

– Хорошо. Спасибо.

Холдеман первым вышел из конторы. Театр был погружен в полумрак, лишь на сцене горело аварийное освещение. Где-то жужжала электрическая пила. Сцена была совершенно пуста, только у задней деревянной стены стояло несколько стульев.

Они прошли через зрительный зал и по боковой лесенке поднялись на сцену. Молодой человек в футболке и хлопчатобумажных брюках распотрошил софит и теперь разглядывал обломки, держа в руках отвертку. Холдеман представил его как Перри Кента, и Кент рассеянно кивнул.

– Перри работает у нас осветитетелем последние три года, – сообщил Холдеман. – Идемте сюда.

Они пересекли сцену и направились туда, откуда слышалось жужжание электропилы. Сцена оказалась большой – около тридцати футов в ширину и почти столько же в глубину, – с обширными кулисами. Рампа располагалась справа, колосники над ней. В левой части сцены кулиса была завалена помостами, задниками и странными предметами обстановки. Высоко над головами медленно покачивались занавесы.

Холдеман шел впереди, прокладывая путь через горы вещей, сваленные в левой части сцены, к двери в боковой стене. Продюсер открыл ее, и жужжание электрической пилы стало значительно громче. Однако, как только Мэл вошел внутрь, звук стих.

Комната была маленькая, с невероятно высоким потолком. Два высоко расположенных запыленных окошка почти не пропускали солнечный свет; комнату освещала лампочка без абажура, подвешенная к потолочной балке. Вдоль стен громоздились задники вперемешку со старыми декорациями: двадцатифутовый светло-зеленый задник рядом с восемнадцатифутовым темно-бордовым с фальшивым окном, позволяющим увидеть нарисованные горы, белый дверной проем с голубой дверью по соседству с узким десятифутовым, испещренным пятнами всех цветов радуги. Из одного угла торчали длинные сосновые доски.

На свободном пятачке посреди комнаты расположился потрепанный верстак, а на нем ручная электропила. Возле верстака стоял высокий толстый человек в очках с металлической оправой, одетый в голубую футболку и грязный белый комбинезон. Холдеман представил его как Арни Капоу, плотника и конструктора. Капоу пожал руку Мэла, его пожатие оказалось неожиданно мягким для такого крупного человека.

– Вы что-нибудь понимаете в размерах задников? – поинтересовался Арни.

– Немного.

– Тогда приходите поработать со мной, когда устроитесь. Хорошо, Боб?

– Если будет все в порядке с Ральфом.

– Да здравствует Ральф.

Капоу отвернулся и снова включил пилу. Ее жужжание сделало невозможной дальнейшую беседу.

Холдеман кивнул Мэлу, и они снова вышли на сцену.

– Арни не очень любит болтать, – извиняющимся тоном объяснил Холдеман, – но подождите, и вы увидите его работу.

Мэл пожал плечами. Вся эта прогулка была просто пустой тратой времени. Ты знакомишься с людьми, когда работаешь с ними, а не тогда, когда ходишь по их комнатам. Холдеман тратит на него время, потому что он опоздал, Холдеман из кожи вон лезет, чтобы показать Мэду, что все в порядке.

В задней части сцены Дэниэлс увидел двойную дверь. Холдеман открыл ее, и они вышли на улицу. Дверь оказалась грузовыми воротами, к ним вела трехфутовая ступенька. Мужчины спрыгнули с нее и пошли туда, где две девушки поливали задники из шланга и скребли их солдатскими щетками. Холдеман тут же пояснил:

– У нас нет постоянных декораций, поэтому мы используем водорастворимую краску “Кемтон”. Смываешь ее и можешь снова использовать задник.

– Почему бы просто не закрасить нарисованное?

– Вес. Вы удивились бы, если бы узнали, сколько могут весить пять или шесть слоев краски.

Холдеман познакомил его с девушками, но не назвал их полные имена. Рыженькая с детским личиком оказалась Линдой, а тощая брюнетка – Карен. Обе были мокрые насквозь, перемазанные мылом, выглядели они ужасно. Когда Холдеман представлял их, с них капала вода, а его слова девушки встретили истерическим смехом. Если Мэл правильно запомнил, именно их имена значились ниже его собственного на афише в вестибюле.

После этого мужчины обошли здание и очутились перед фасадом театра.

– Остальные в доме. Вы сможете забрать свои вещи по дороге.

– Хорошо.

– Не спорьте с Ральфом, когда увидите его, – осторожно предупредил Холдеман. – Он не самый тактичный человек в мире. Но он действительно первоклассный режиссер. Вы сможете многому у него научиться.

Фургон все еще стоял перед театром рядом с тремя другими машинами. Холдеман нахмурился, глядя на пыльный “додж”, и пробормотал себе под нос:

– Мэри-Энн еще здесь? – Затем он обернулся к Мэлу:

– Я присоединюсь к вам через пару минут.

Дэниэлс взял свой чемодан и направился ко входу, где стоял Холдеман, удерживая открытой одну из стеклянных дверей и засунув голову внутрь. Заглянув в холл поверх затылка Холдемана, Мэл заметил, что теперь за окошком кассы сидит Мэри-Энн Маккендрик, заменившая воздушную Сисси. Мэри-Энн, видимо, говорила что-то, но Дэниэлс стоял слишком далеко, чтобы ее услышать. Зато он разобрал ответ Холдемана:

– Все в порядке. Увидимся завтра. – Затем продюсер повернулся, увидел Мэла и кивнул:

– Очень хорошо. Вы взяли ваш чемодан? Да, я вижу. Прекрасно.

Они вместе направились по гравийной площадке к дому.

– Мэри-Энн местная? – поинтересовался Мэл.

– Да. Я думал, что она уже уехала, но она подменила Сисси на несколько минут.

Поднявшись по шаткому крылечку и войдя в дом, они попали в сумрачный холл, справа из-за закрытых дверей доносились голоса. Холдеман открыл эти двери, скользнувшие внутрь стены, и, заглянув в комнату, сказал:

– Прошу прощения, Ральф. Дэниэлс здесь. Его голос снова звучал виновато, как будто этот Ральф был работодателем, а Холдеман самым ничтожным разнорабочим.

– Как мило, – донесся до Мэла хриплый, скрипучий голос, переполненный сарказмом. – Нам следует встретить его барабанной дробью?

Дэниэлс поставил свой чемодан в холле и последовал за Холдеманом.

Они очутились в длинной комнате, образованной с помощью перегородок между столовой и гостиной и используемой теперь в качестве репетиционного зала. Складные стулья без всякого, порядка расположились на голом полу, а в дальнем конце комнаты осталось свободное пространство, где стояли видавший виды диван и старый кухонный стол.

Четверо мужчин сидели на складных стульях. Мужчина и женщина стояли возле дивана, держа в руках раскрытые пьесы. Еще один мужчина с сигарой во рту застыл в углу в противоположном конце комнаты.

– Ральф Шен, Мэл Дэниэлс, – представил Холдеман.

Ральфом Шеном оказался мужчина с сигарой. Среднего роста, но при этом очень толстый. Второй толстяк, встреченный .Мэлом за сегодняшний день. Но Арни Капоу относился к числу плотных, крепких толстяков, у него была фигура, похожая на бочку. А Ральф Шен напоминал мешок с жиром: мягкий, обвисший, с недовольным лицом и двойным подбородком, с пухлыми руками. Режиссер был одет в серый костюм, белую рубашку, ярко-красный галстук свободно болтался на его шее, а рубашка собралась складками на талии.

Шен двинулся вперед, вынув сигару изо рта:

– Вы Дэниэлс, верно?

Этот человек вызывал неприязнь всем своим видом. Он выглядел отталкивающе, его голос звучал отталкивающе. К тому же в данный момент он старался быть отталкивающим.

Больше всего в мире Мэлу хотелось сейчас ударить его в челюсть. Но Дэниэлс лишь ответил:

– Совершенно верно. Я Дэниэлс.

– Разве это не превосходно? Какой у вас опыт, Дэниэлс?

– Что?

– Опыт, опыт. У вас ведь есть ХОТЬ КАКОЙ-НИБУДЬ ОПЫТ, не так ли?

– Четыре внебродвейских шоу, если вы это имеете в виду.

– Сколько строк?

– Строк?

Шен скорчил гримаску:

– Мне всегда очень нравится, когда Человек быстро соображает. Я объясню вам помедленнее, Дэниэлс. – Режиссер поднял пухлую руку, выпрямил один палец и помахал им. – Первое шоу, в котором вы участвовали, Дэниэлс. Сколько строк у вас было?

– Две.

Шен выпрямил еще один палец:

– Второе шоу.

– Ни одной. Я был занят в трех массовых сценах.

– Массовых сценах! Внебродвейские шоу начинают дорожать. – Еще один палец. – Третье шоу.

– Пять строк.

– И четвертое шоу.

– Три строчки.

– И это все? Больше никакого опыта? Я имею в виду профессиональный опыт, Дэниэлс. Меня не интересует ваше участие в школьных спектаклях.

– Это все. Только четыре шоу.

– У вас хотя бы есть карточка актерского профсоюза, Дэниэлс?

– Нет.

– Тогда скажите мне, Дэниэлс. – Шен самодовольно ухмыльнулся, снова сунул в рот сигару и продолжил:

– Скажите мне, Дэниэлс, вы действительно думаете, что уже готовы к настоящему выходу на сцену?

– Но я не пытаюсь сделать никакого...

– Или я вас неверно оценил? Вы только что приехали из той части света, где пользуются другим календарем? Или вы живете по другую сторону демаркационной линии времени, Дэниэлс?

Мэл уже открыл рот, чтобы обозвать Шена жирным дождевым червем, только для того, чтобы успокоить свои нервы, но тут впервые вмешался Холдеман:

– Он ведь здесь, Ральф. Я думаю, мы можем позабыть старые обиды.

– Конечно. – Не вынимая изо рта сигары, Шен улыбнулся и покачал головой. – Я не могу дождаться вашего первого выхода, Дэниэлс. Подана реплика, наступает полная значения пауза, все на сцене устремили взгляды на дверь, откуда вы должны появиться, но где же вы?

– Я полагаю, продолжаю здесь слушать вас.

Холдеман снова поспешно вмешался, заглушая слова Мэла:

– Арни говорит, что он мог бы занять Мэла сегодня, если он вам не нужен, Ральф.

– Он мне нужен? Мне нужен! Выкиньте из головы вашу идею. Нет, мы пойдем вперед и выпустим наш первый спектакль без вашего участия, Дэниэлс. Стыдно. Я с нетерпением жду вашего появления на сцене.

Холдеман тронул Мэла за руку.

– Идемте со мной, – торопливо проговорил продюсер. – Вы сможете познакомиться с остальными позже.

Дэниэлс вслед за ним вышел в холл. Холдеман закрыл двойные двери и пояснил:

– Его лай хуже, чем его укусы, Мэл, это действительно так. Если вы боитесь, что он будет пренебрегать вами весь сезон, то не беспокойтесь, к завтрашнему утру он забудет обо всем.

– Великолепно.

– Мы все здесь не по доброй воле, Мэл. Не позволяйте Ральфу сесть вам на шею.

– Забудьте об этом.

Холдеман обеспокоенно улыбнулся:

– Поднимайтесь наверх и сами найдите комнату. Переоденьтесь в рабочую одежду, а затем отправляйтесь к Арни. Хорошо? Только запирайте двери. Мы все запираем наши комнаты. Никогда не знаешь, кто может войти в дом.

Мэл знал, что это значит, вероятно, случилось несколько мелких краж. И наверняка ворует кто-то из членов труппы, а не таинственный незнакомец, приходящий с улицы.

Дэниэлс начал размышлять о том, была ли его идея о работе в летнем театре так уж хороша.

Холдеман в последний раз ободряюще улыбнулся ему и вышел, Мэл взял чемодан и поднялся по лестнице. В холле второго этажа Дэниэлс увидел шесть дверей, пять из них были заперты. За шестой оказалась ванная. Поэтому Мэл поднялся на третий этаж.

Еще шесть дверей. Две первые были заперты, но третья открылась, когда Дэниэлс повернул ручку. Мэл вошел в комнату, оглянулся и обмер.

Сисси Уолкер лежала на кровати. На ней остались лишь белые носки и один рукав ее блузки. Другую ее одежду кто-то разодрал на кусочки, усеяв ею комнату. Ее руки и ноги были раскинуты в стороны, а пальцы изогнуты, словно когти хищника. Пятна крови виднелись на ее лице и на подушке, под ее головой. Мэл заметил лиловые и багровые пятна на шее девушки. Ее язык, толстый и сухой, вывалился из ее разбитого рта. Глаза Сисси, красные и застывшие, выделялись на ее лице словно окровавленные мраморные шарики. Луч солнечного света падал на грудь девушки.

Мэл шатаясь отвернулся, сделал два неуверенных шага, и его вырвало.


Глава 2


Сумасшедший забыл о женщинах.

Он забыл, каковы на ощупь их бедра, как округлы их ягодицы, как тяжелы и соблазнительны их груди. Он забыл, какую одежду они носят, как они ходят, как движутся их руки, какие у них шеи, какие мягкие у них губы и каково выражение их глаз. Он забыл звуки их шагов и то, как они улыбаются, забыл, как они поднимаются по лестнице, садятся в кресло или наклоняются над столом.

Вспомнив о женщинах, он сразу забыл, что надо быть умным.

Безумец осознал опасность только тогда, когда он прибыл в театр. В автобусе, конечно, были женщины, и много их было на улицах Картье-Айл, но тогда он был слишком поглощен своими планами, обдумывая, прикидывая или пытаясь найти ошибку в своих расчетах. Он не замечал их до тех пор, пока не устроился, пока Холдеман не поверил его идиотской истории о не правильной фотографии, пока сумасшедший не убедился, что никто его не подозревает. Только тогда его сознание пробудилось.

Все началось с Мэри-Энн Маккендрик. У нее было хорошенькое личико, но для него это было не главным. Безумца привлекало ее тело. Девушка носила тугие голубые джинсы, и сумасшедший мог представить ощущение грубой ткани на своей ладони, когда думал о том, как будет ласкать ее ноги. Его ладони становились влажными, когда безумец смотрел на девушку, наблюдая за ее движениями, представляя себе ее без джинсов, представляя самого себя рядом с ней. Он пытался представить также ее груди, но девушка носила белую мужскую рубашку, которая была слишком свободной, чтобы дать ему точные наблюдения.

Сумасшедший следил за девушкой в театре во время вступительной речи Холдемана, в среду после полудня. Холдеман и Ральф Шен стояли на сцене, а члены труппы расселись в первых рядах. Пятеро актеров, четыре актрисы, осветитель, помощник режиссера, плотник и Мэри-Энн Маккендрик. Мэри-Энн Маккендрик не была актрисой. Девушка была секретарем Холдемана, она занималась рекламой в театре, кроме того, она должна была выполнять функции помощника режиссера и держать суфлерский экземпляр пьесы во время репетиций.

Мэри-Энн много двигалась во время этого собрания в среду. Она раздавала всем анкеты для заполнения и шариковые ручки тем, у кого их не было. А во время речи девушка села на авансцене, и сумасшедший мог беспрепятственно разглядывать ее.

Холдеман говорил о том, как много им придется работать этим летом, какую преданность театру им придется проявить, если они надеются проработать здесь весь сезон, и во время всей речи продюсера безумец продолжал рассматривать Мэри-Энн Маккендрик. Затем выступил Ральф Шен, поведав им, что выражение “летний театр” часто относится к труппам с уровнем ниже любительского, но в ЕГО летнем театре им придется быть профессионалами. По его словам, трое ведущих актеров – Луин Кемпбелл, Ричард Лейн и Олден Марч – работали здесь в прошлые годы и были любимцами местной публики. Шен выразил надежду, что новые актеры окажут Луин, Дику и Олдену хорошую профессиональную поддержку. На меньшее Ральф не соглашался.

Пока Шен действовал всем на нервы, сумасшедший разглядывал Мэри-Энн. Сейчас безумец чувствовал себя комфортно и полагал, что здесь он в безопасности. У него была своя спальня и возможность заработать на хлеб. Он будет получать деньги каждую неделю. Сумасшедший нашел надежное убежище, обеспечил себя документами. Ему поверили. Теперь он мог расслабиться, посмотреть на Мэри-Энн Маккендрик и вспомнить о женщинах.

Причина, по которой его отправили в психушку, не имела никакого отношения к женщинам. Он убил двух человек, это были мужчины, работавшие вместе с ним.

Но четыре года в сумасшедшем доме изменили его. Привычки цивилизованного человека едва удерживались в нем, а после того как эта цивилизация в лице доктора Чакса и его шоковой терапии, строгой изоляции и санитаров с грубыми руками ополчилась на него, свою связь с этим миром безумец перестал ощущать.

Сумасшедший не видел ни одной причины, по которой он не мог бы получить то, что хотел.

Когда речи закончились, все направились в соседнюю комнату на поздний ленч. Ленч приготовила женщина по имени миссис Кенией. Женщина жила в Картье-Айл и приходила сюда во время сезона каждый день, чтобы готовить еду и убирать дом. Они все сели за длинный стол в комнате возле кухни, и миссис Кенион подала им ленч.

Все, кроме Мэри-Энн Маккендрик. Она тоже жила в Картье-Айл и не ела здесь вместе с остальной труппой. Поэтому сумасшедший с удовольствием оглядел стол, после отъезда девушки голод обострился.

За столом сидели четыре женщины. Луин Кемпбелл, ведущая актриса труппы, женщина лет тридцати пяти, неприступного вида и практически лишенная женственности. Безумец взглянул на нее и отвернулся. Не она.

У Линды Мэрчисон были ярко-рыжие волосы, но она выглядела как ребенок: с пустым, как у ребенка, лицом, по-детски тонкими руками и маленькими грудями. В ней ощущалась некая невинная сексуальность, но слишком слабая, чтобы привлечь его сейчас. Может быть, позже, когда будет удовлетворен первый болезненный приступ голода.

Карен Ликок не подошла ему по многим причинам. Она выглядела на двадцать с небольшим, но казалась еще более худой, чем Линда Мэрчисон: с худым лицом, тонким носом, тонкими губами, костлявая.

Взгляд безумца остановился на Сисси Уолкер.

Округлость. Округлость, но не полнота. Вообще никакой полноты. Только округлость и округлость. Должно быть, она очень мягкая на ощупь, мягкая и упругая. Она окутает его своим мускусным запахом, теплом и нежностью. Куда бы он ни положил свою ладонь, ее тут же примет округлость.

Сисси видела, что сумасшедший смотрит на нее, она вспыхнула, хихикнула и опустила глаза. А затем девушка искоса посмотрела на него и улыбнулась.

В этом доме имелось четырнадцать кроватей. Две размещались на этом этаже, в комнатах Холдемана и Шена. Шесть на втором этаже и шесть на третьем. Все женщины имели отдельные комнаты, и большинство актеров тоже. Плотник Арни Капоу жил на втором этаже с осветителем Перри Кентом, помощник режиссера Том Берне делил комнату на третьем этаже с Олденом Марчем, одним из ведущих актеров.

Четырнадцать кроватей. Десять комнат, в каждой из которых было лишь по одной кровати.

Десять комнат, в любой из которых он мог взять Сисси Уолкер и утолить свой голод. Четыре года, десять комнат, четырнадцать кроватей. Цифры прыгали в его мозгу, окружая его собственное лицо и лицо Сисси, которые рисовало воображение.

После ленча он уведет ее от всех, они пойдут в одну из десяти комнат.

Но после ленча не оказалось времени. После ленча все они занялись работой.

Ральф Шен объявил состав актеров первой пьесы там же и тогда же, над пустыми тарелками. Пьеса называлась “Веселая вдова из Виши” и была трагикомедией, ее действие происходило в военной Франции, в Виши, во времена республики Петена. Луин Кемпбелл играла вдову французского генерала, погибшего при первом немецком наступлении. Ричарду Лейну и Олдену Марчу достались роли двух политиков, борющихся за благосклонность вдовы. В пьесе было только три главные роли и пять маленьких. Таким образом, двое из десяти участников труппы не будут принимать участие в первом спектакле. Во-первых, роли не получит актер, который до сих пор не приехал, а во-вторых, Сисси Уолкер. Ей поручили работать в кассе, а также заботиться о реквизите.

Девушка ушла в кассу сразу после ленча. А сумасшедшему пришлось остаться вместе со всеми, пришлось пойти с ними в репетиционный зал и начать читку пьесы. Затем Арни Капоу увел всех мужчин труппы работать в театре. Они провели еле-, дующие семь часов опуская с колосников декорации, глядя на них, снимая их, раскатывая и откладывая к дальней стене сцены, передвигая их туда и сюда на колосниках, поднимая другие со склада под сценой. Сумасшедший и Перри Кент работали на колосниках, поднимая и опуская занавесы, отвязывая их и перевешивая грузы. Работа была долгой, тяжелой и напряженной, и безумец забыл обо всем. В те часы на колосниках он чувствовал себя почти счастливым: свободный человек, упражняющий свое тело (а это и называется работой), растягивающий свои мускулы, налегающий на веревки и работающий в молчаливом согласии с другими людьми. Когда во время редких перерывов сумасшедший и Перри спускались вниз на сцену, чтобы посидеть вместе с остальными и выкурить по сигарете, безумец успокаивался. Он забыл о беспокойстве, забыл о страхе. Они вместе разговаривали, вместе смеялись, и сумасшедший чувствовал себя одним из них.

Вот это и было его настоящее “я”. Он не то чудовище, вынужденное убить старика и старуху. Как он ненавидел это! Как он ненавидел мир, вынудивший его поступить так!

Если бы весь мир мог быть подобен этому братству. Люди, работающие вместе в согласии, без подозрения и страха. Без жестокости.

Безумец надеялся, что ему никогда не придется убивать никого из этих людей. Он всем сердцем на это надеялся.

Стрелки часов показывали уже час ночи, когда они наконец закончили работу и отправились все вместе в дом, чтобы перекусить перед сном прямо на кухне. Сумасшедший испытывал приятную усталость, немного хотелось спать. Кухня выглядела светлой и теплой, а лица вокруг него счастливыми и усталыми.

Как это было ХОРОШО! Безумец едва не заплакал от прелести происходящего. Сумасшедший так устал, что, когда они наконец поднялись в свои комнаты, он не смог даже подумать о Сисси Уолкер. Он только вошел в комнату, разделся, скользнул под чистые простыни и мгновенно заснул.

Утром в четверг безумец все еще испытывал восторг прошлого вечера. Он наслаждался дружеской атмосферой за завтраком и тем радушием, с которым остальные приняли его в свои ряды. Безумец смотрел на Сисси Уолкер и испытывал удовольствие от этого, но воспринимал ее лишь как приятного члена этой приятной компании. Вчерашний послеполуденный голод совершенно исчез.

Однако голод не спеша возвращался в течение дня. Утром мужчины работали с Арни Капоу, относя задники на улицу девушкам, чтобы те их отмыли, а затем вновь принося на сцену, где задники покрывали грунтовкой и поднимали наверх. Пока шла работа на повторном круге, безумец снова поднялся с Перри на колосники. Глядя вниз через переплетение канатов, сумасшедший наблюдал, как Мэри-Энн Маккендрик движется вокруг сцены, проверяя вместе с Арни список предметов обстановки. Сисси Уолкер дважды приносила им кофе. Она оказалась единственной девушкой, одетой в блузку и юбку, все остальные были в голубых джинсах. Глядя на сцену с колосников, безумец увидел Мэри-Энн Маккендрик, и голод проснулся в нем снова, разгораясь все сильнее.

Голод еще больше усилился после ленча. Ральф Шен начал тогда первую репетицию. Ему были не нужны Линда и Карен, поэтому они вернулись, чтобы опять работать с Арни, зато Шен потребовал присутствия всех мужчин.

Ральф раздал им всем экземпляры пьесы, сценической версии, опубликованной Сэмюэлем Френчем. После этого, пока все просто сидели вокруг, Шен сосредоточился на начальной сцене между Луин Кемпбелл и Ричардом Лейном.

Луин Кемпбелл играла веселую вдову, изысканную нимфоманку, славящуюся своими остроумными высказываниями. Даже на этой первой репетиции, читая по тетради, Луин раскрывала характер этой героини. Она надела белую блузку и черные брюки и выглядела очень внушительно, особенно в талии. Ее жесткое и несколько суровое лицо соответствовало роли, добавляя грубоватости характеру вдовы.

Сумасшедший наблюдал. Он смотрел на Луин, и образы снова начали кружиться в его мозгу. Теперь к ним добавился еще и образ Луин Кемпбелл, и безумец стал придумывать способы остаться с ней наедине. Его мозг рисовал целые цепочки страстных сцен с Луин, причем во всех случаях актриса оказывалась даже более похотливой, чем он сам.

Позднее сумасшедшему пришлось ответить на зов природы, оторвавший его от грез. На первом этаже отсутствовала ванная, поэтому безумец отправился наверх, на обратном пути он встретил Сисси Уолкер.

– Привет, – улыбнулась девушка. – Как дела с Ральфом? Сумасшедший уставился на нее, секунду или две он чувствовал себя совершенно неспособным произнести хотя бы один звук в ответ. Но ему необходимо было что-то сказать, прежде чем молчание стало бы неестественным.

– Все в порядке, – наконец пробормотал он и скорчил гримаску, недовольный банальностью фразы.

Сисси прошла мимо и, минуя его, покосилась на него уголком глаза. Безумец остановился, не дойдя до первого этажа шесть ступенек, но не смог придумать ничего подходящего.

Здесь требовался какой-то другой разум. Он научился быть умным, но только в одном случае, только когда нужно было обмануть. Но для того, чтобы говорить с женщинами, ему требовался совершенно другой склад ума.

Сумасшедший обернулся и посмотрел вслед Сисси. Ее ягодицы покачивались, когда она поднималась по лестнице, заставляя натягиваться свою юбку. Девушка надела мокасины и белые носки, но выше ее ноги оставались голыми. Глядя вверх, безумец видел ее ноги почти до бедер, они мелькали в разрезе развевающейся юбки. Сами же бедра скрывались в тени под юбкой.

Сисси была той, кто ему нужен. Не Луин Кемпбелл, и не Мэри-Энн Маккендрик, и не кто-нибудь еще. Сисси Уолкер подходила ему идеально.

Потому что она обладала таким круглым телом. И потому что она искоса смотрела на него за столом. И потому что она была страстной, сумасшедший не сомневался в этом. Такой же страстной, как он сам. Такой же страстной, как Луин Кемпбелл в его дневных грезах.

Безумец услышал, как девушка поднимается по ступенькам на третий этаж, и в следующую минуту он последовал за ней.

Ум. Умение. Ему следовало знать, что он скажет, когда войдет. Он должен быть готов произнести что-нибудь остроумное, забавное, пусть даже непристойное.

Как люди в “Веселой вдове из Виши”, они все время говорили друг другу остроумные и непристойные вещи и улыбались.

Лицо сумасшедшего застыло, он казался угрюмым, суровым, разгневанным и явно испуганным. Безумец остановился в холле второго этажа, пытаясь придать своему лицу более приятное выражение. Он растянул губы в гримасу, надеясь, что та будет похожа на улыбку. Сумасшедший сжал ладонями похолодевшие щеки.

Разве так можно? Ему придется умолять ее, ему придется заставить ее захотеть его. Он не может стоять молча с застывшим лицом.

Но безумец не мог придумать ни одной остроумной фразы для Сисси. И он не мог заставить расслабиться мускулы своего лица. Его руки сжимались в кулаки, и сумасшедший ударял одним кулаком о другой, сердясь на самого себя.

Ему придется ПРИДУМАТЬ. Он поднимется наверх, войдет в ее комнату. Она поднимет глаза и увидит его. Что она скажет?

Она спросит его, что он здесь делает.

Он ответит:

"Жизнь – это слишком скучная лестница, ведущая вниз”.

Сумасшедший шепотом повторил фразу:

"Жизнь – это слишком скучная лестница, ведущая вниз, – и затем:

– Я мог бы предложить интересное занятие”.

А Сисси спросит:

«Какое занятие?»

Он многозначительно посмотрит на ее груди:

"Приятное занятие”.

Что она скажет тогда?

Безумец не сумел придумать. Он совершенно не представлял себе, что ему скажет девушка.

Но, по крайней мере, он придумал начало, он нашел способ завязать беседу. Во время разговора он придумает, что сказать дальше. Главное – хорошо начать беседу.

Сумасшедший поднялся по лестнице на третий этаж.

Все двери, кроме одной, оказались закрыты. Безумец подошел к открытой двери и заглянул внутрь. Сисси сидела на кровати. Она снимала правую туфлю; ее правая нога лежала поверх левой, а юбка была задрана до бедер. Солнечный луч отражался от ее голых ног.

Девушка увидела, что сумасшедший стоит в дверях, и мгновенно вскочила, одергивая юбку. Сисси очень рассердилась:

– Какого дьявола вы тут делаете с вашим длинным и любопытным носом?

Начало оказалось не правильным, но сумасшедший попытался продолжать свою роль по сценарию. Он улыбнулся Сисси неуверенной беспокойной улыбкой и произнес:

– Жизнь – это слишком скучная лестница, ведущая вниз. Слова прозвучали так гладко, словно сумасшедший цитировал какую-то пьесу.

– Послушайте, уходите отсюда, – потребовала Сисси. – Или вы хотите, чтобы я сказала Бобу Холдеману?

Безумец вошел в комнату, вытянув руки перед собой в умоляющем жесте:

– Я только хочу быть вашим другом.

– Вы выбрали очень забавный способ подружиться. Девушка в одних белых носках подошла к шкафу и достала белые тапочки. Они сразу напомнили сумасшедшему о психушке и докторе Чаксе.

Он не мог больше сдерживаться. Безумец пересек комнату, потянулся к Сисси, коснулся ее рук, ощущая под своими пальцами теплую плоть.

– Сисси... Послушайте...

Девушка отшатнулась, скорее сердитая, чем напуганная, а он продолжал двигаться к ней. Сисси пыталась оттолкнуть его, но сумасшедший схватил ее за руки, не давая уйти.

– Будьте хорошей девочкой, Сисси, – попросил он, понижая голос до хриплого шепота. – Будьте хорошей девочкой.

– Убирайтесь! Оставьте меня. Вы ненормальный. Вы хотите, чтобы я закричала?

Крик. Приходят люди. Крики. Подозрение. Вопросы. Разоблачение. Доктор Чакс.

Ей нельзя позволить закричать.

Сумасшедший отвел правую руку назад, сжал ее в кулак и ударил девушку в лицо.

Глаза Сисси расширились, а затем она упала назад. Падая, девушка повернулась, так как его левая рука все еще сжимала ее руку. Но Сисси была еще в сознании, глаза ее широко открылись, а рот, красный теперь не только от помады, но и от крови, уже округлился для крика, и тогда сумасшедший снова ударил ее. Этот удар опрокинул ее на пол, а его по инерции бросило на тело девушки, и тогда Сисси стала извиваться под ним; ее тело было горячим и полным жизни. Девушка изгибалась и корчилась, пытаясь освободиться, но безумец не обращал внимания на ее движения, голод превратился в физическую боль, в абсолютную одержимость.

Ей следовало перестать бороться с ним. Ей следовало уступить и позволить ему утолить голод. Ей не следовало пытаться освободиться.

Его руки нащупали горло девушки. Пальцы сжались. Ее правое ухо оказалось около его рта, и его ноздри наполнились ее мускусным запахом.

– Не борись со мной, Сисси, – прошептал безумец. – Не заставляй меня причинять тебе боль. Перестань сопротивляться, и я отпущу твое горло.

Но Сисси продолжала бороться, она корчилась и металась, била его ногами, молотила руками, ее тело приподнималось и извивалось под ним. Если бы девушка была в туфлях, их каблуки выбивали бы на полу барабанную дробь, и, хотя они были на третьем этаже и ближайшие к ним люди находились двумя этажами ниже, кто-нибудь мог бы услышать шум и прийти посмотреть, для чего это барабанят по полу. Но на ногах девушки оставались лишь белые носки. Никто ничего не услышал.

Сумасшедший навалился на нее, его тело придавливало девушку к полу, руки плотно обхватили ее горло. Безумец умолял Сисси не сопротивляться, он снова и снова объяснял ей, что не хочет причинять ей вред, он упрашивал ее позволить взять то, что ему нужно, без борьбы.

И безумец видел, что постепенно его аргументы начали доходить до девушки. Ее судорожные движения ослабели, стали менее отчаянными, тогда он яростно зашептал ей, чего он хочет от нее, он обещал, что она получит удовольствие, и Сисси наконец поняла, что сумасшедший в самом деле не хочет причинить ей вред, девушка перестала бороться и молча лежала под ним.

Безумец удовлетворенно улыбнулся. Он чуть подвинулся, чтобы его правая рука смогла ласкать ее тело, и прошептал:

– Я очень рад, Сисси. Мы можем хорошо провести время. Я был очень одинок, Сисси. Но не здесь, на полу, здесь плохо. У тебя заболит спина. На кровати, Сисси. Нет, не двигайся. Я перенесу тебя на кровать, как невесту, Сисси.

Она была мертва. Сумасшедший знал, что она мертва, но он отказывался поверить в это. Она не умерла. Он мог слышать ее дыхание, он чувствовал биение ее сердца там, где его грудь касалась ее груди. Она просто напугана и боится пошевелиться.

Безумец убеждал ее, шептал ей снова и снова, что он не хочет повредить ей. Он подхватил ее на руки и осторожно перенес на кровать.

– Раздеть тебя? – спросил у девушки сумасшедший. Глаза девушки были открыты, но Сисси смотрела в потолок. Она не хочет глядеть на него.

Безумца внезапно захлестнул гнев. Она думает обмануть его. Она хочет напугать его. Она сделала вид, будто умерла. На самом деле она вообще не желает ложиться с ним в постель.

– Посмотрим! – Сумасшедший потянул юбку, разрывая ее по шву. – Посмотрим, как ты сможешь одурачить меня! Мы посмотрим на это!

Безумец рвал с нее одежду, раздирая юбку и блузку на кусочки, так что лишь один рукав блузки остался на руке девушки. Он зацепил пальцами изнутри ее бюстгальтер и дернул, материал треснул. Сумасшедший рвал ее одежду до тех пор, пока на девушке не остались только белые носки и рукав блузки. А затем он упал на нее.

Сисси не пошевелилась. Что он ни делал, как он ни пытался возбудить ее, она не двигалась. Она не хочет удовлетворить его. Безумец набросился на нее, проклиная и умоляя, но девушка не желала отвечать.

Когда все было кончено, сумасшедший внезапно понял, что она действительно мертва. Она мертва. Сисси была мертва все это время, с тех пор, как он поднял ее с пола.

Безумец сполз с нее, свалившись с кровати, с трудом встал и попятился. Его переполнял суеверный страх, сумасшедший почувствовал слабость, он весь дрожал. Он осквернил труп. Ее душа в это время находилась в футе от кровати и наблюдала за ним.

Сумасшедший оглядывал комнату, какие-то образы, фигуры и темные пятна плавали перед его глазами, но они исчезли прежде, чем он смог присмотреться повнимательнее. Безумец слышал вздохи и шепот, но ему не удавалось разобрать слова.

Сумасшедший, спотыкаясь, выбрался из комнаты и спустился по лестнице на второй этаж. Он слепо устремился вперед, без всякого плана или цели, но в холле второго этажа безумец заставил себя остановиться и постоять спокойно, он хотел все обдумать.

Сисси умерла. Остальное было уже не важно, оно уже не имело значения. Что же было важно? Сейчас девушка мертва, но он хотел понять, когда она умерла? Разве он не слышал ее дыхания, не ощущал биения ее сердца? Она умерла позже. Или она умерла во время. Или все же Сисси умерла до? Он не мог точно знать, когда девушка умерла, но и это было не важно, это тоже теперь не имело значения.

Так или иначе Сисси сама навлекла на себя беду.

Девушка выставила себя напоказ. Бросала на него косые взгляды. Улыбалась самым непристойным образом. Раскачивала перед ним своей задницей.

Она сама НАПРОСИЛАСЬ. Сначала давала авансы, а затем отвергла его. Как НЕПРИСТОЙНО! Сисси заслуживала смерти.

Но что сумасшедший должен делать сейчас? Рано или поздно они найдут ее тело. Что же ему делать?

Он может убежать. Он может снова убежать, как он убежал из психушки.

Но это НЕСПРАВЕДЛИВО. Он был здесь счастлив. Он был здесь в безопасности и доволен собой. Его окружали люди, которые ему нравились. Будет несправедливо, если ему придется бросить все это только потому, что какая-то глупая девчонка вынудила его убить ее.

Может ли он остаться?

У него есть алиби. Он был внизу в репетиционном зале. Да, он покидал зал на несколько минут, но так поступали и все остальные. Его могут начать подозревать, однако не больше, чем любого другого.

Да и почему они должны думать, что убийство совершено членом труппы. Входная дверь не заперта. Кто угодно мог войти, вообще кто угодно. Незнакомец, грабитель.

Он не должен полагаться на удачу. Если кто-нибудь свяжет убийство с ним, ему придется бежать. И тем не менее он решил рискнуть.

Сумасшедший поспешил в ванную, чтобы вымыть лицо и руки, привести в порядок свою одежду, взглянуть на себя в зеркало и убедиться, что не осталось ни малейших следов происшедшего. Следов не было. Безумец был чист. Он может спуститься по лестнице. Он может остаться здесь с этими людьми.

Безумец полюбил этих людей. Они приняли его, они были добры к нему.

Но почти сразу же сумасшедший погрустнел. Потому что все они любили Сисси Уолкер. Они будут огорчены, узнав, что она умерла. Они станут скучать по ней.

Его тоже опечалила смерть девушки. Потому что его новые друзья расстроятся. И потому еще, что она была просто глупой, но вовсе не плохой девушкой. В происшедшем Сисси виновата не больше, чем он. Просто девушка была слишком молода и глупа и не понимала, какое впечатление она производит на мужчин. А безумец слишком давно не видел женщин, он не сообразил, что Сисси даже не подозревала, какими многообещающими кажутся ее слова и движения.

Может ли это все испортить? Произошла ошибка, ни больше ни меньше, они оба ошиблись, и такой исход был неизбежен. Он не хотел убивать ее, он поднимался наверх не для того, чтобы убить ее. Он намеревался убить тех стариков, но он не собирался убивать Сисси Уолкер.

Сумасшедший хотел, чтобы они поняли это. Не доктор Чакс; у него нет объяснений для доктора Чакса. Его новые друзья; вот о ком он сейчас думал. Он хотел, чтобы они знали: он не собирался убивать ее. И не важно, что они поймут, кто убийца. На умывальнике лежал кусочек мыла. Сумасшедший взял его и написал на зеркале: “Я СОЖАЛЕЮ”.

Только два слова. Они поймут. Кроме того, ему не СЛЕДОВАЛО писать этого там, так как теперь они поймут, что он говорит искренне.

Сумасшедший положил мыло на умывальник, снова вытер руки полотенцем и вернулся в репетиционный зал. Он отсутствовал не более десяти минут.

Репетиция все еще продолжалась. Все смотрели на Луин и Дика. Никто не обратил внимания на безумца, когда он вошел и сел.

Через пять минут Ральф Шен перешел к другой сцене, где все они были заняты. Сумасшедший взял свой экземпляр пьесы, отправился с остальными в переднюю часть комнаты и отыграл вместе с ними всю сцену. Сцена оказалась короткой. Потом Ральф говорил с ними, критиковал их трактовку образов, хотя большинство из актеров просто читали реплики, даже не пытаясь сыграть их. После этого их прервал Боб Холдеман, он привел актера, опоздавшего на день. Перерыв получился коротким, а когда он закончился, Ральф заставил их снова пройти всю сцену.

Едва они начали читать, как раздались крики. До актеров донесся пронзительный мужской голос:

– На помощь! На помощь!

И послышался тяжелый топот, словно кто-то поспешно спускался с лестницы.


Глава 3


Эрик Сондгард вышел на работу всего за три дня до этого звонка из летнего театра. Джойс Равенфилд – дочь мэра, секретарь муниципалитета, единственный клерк – женщина, отвечавшая на все звонки городских департаментов, включая полицию, – эта самая Джойс Равенфилд позвонила в кабинет Эрика Сондгарда ровно в четыре часа тридцать шесть минут.

– Звонок из театра, Эрик, – сообщила Джойс. – Они говорят, что совершено убийство.

– Они еще не отсоединились? – Сондгард вообще не отреагировал на ужасное слово; на досуге ему следует подумать об этом.

– Я думаю, нет.

– Скажи им, чтобы ни к чему не прикасались. Позвони Майку, отправь его туда. Передай ему, чтобы он просто охранял место, но ничего не делал.

– Ладно.

– Найди Дейва. Он, возможно, на лодке. Скажи ему, пусть идет сюда и присматривает за конторой, пока я не вернусь.

– Будет сделано. Мне нужно разбудить мальчика? Джойс имела в виду Ларри Темпла, работавшего ночным патрульным и не рассчитывавшего, что его разбудят в ближайшие два или три часа.

– Нет, пусть спит, – ответил Сондгард. – Нам не понадобится большое количество народу.

– Хорошо. Что-нибудь еще?

– Да. Соединись с капитаном как его там, в воинских казармах. Тот, что внизу у Подножия четырнадцати...

– Капитан Гаррет.

– Точно. Я не знаю, почему я не могу запомнить его имя. Капитан Гаррет. Скажи ему, что мы получили сообщение об убийстве и я собираюсь проверить, что там стряслось. Если действительно что-нибудь серьезное, я позвоню ему с места происшествия.

– Зачем тебе понадобился капитан Гаррет, Эрик?

– Перестань, Джойс. Мы – патрульные полицейские. Даже если бы мы имели знания и опыт по расследованию уголовных преступлений, а у нас их нет, то нам понадобилось бы необходимое оборудование. Покойник был застрелен?

– Я не знаю, и...

– Предположим, что да. У нас нет оборудования для баллистической экспертизы. Мы не можем провести простейший парафиновый тест на руках подозреваемых. Я не уверен, что кто-нибудь из нас сумеет чисто снять с зеркала отпечатки пальцев.

– Мы попросим штат помочь нам со всей этой наукой, Эрик. Ведь штат для того и существует. Но мы не должны бежать к капитану Гаррету в ту же минуту, когда получили сообщение о преступлении. Ты всегда недооцениваешь себя, Эрик. Ты всегда...

– Не начинай анализировать меня, Джойс. Ты только понапрасну расстроишься.

– Хорошо, Эрик, – ответила женщина с преувеличенным смирением.


***


Сондгард повесил трубку, надел фуражку и вышел из кабинета. Внизу лестницы на боковой стене висело большое зеркало – тщетная попытка архитектора заставить маленький мраморный вестибюль выглядеть огромным мраморным залом. Сондгард взглянул на себя в зеркало. Худощавый человек в бледно-голубой форме и высоких черных ботинках.

– Казак, – прошептал Эрик своему отражению и почувствовал себя немного лучше. Дурацкая форма.

Майк, конечно, забрал патрульную машину. Джойс обнаружила его на стрельбище, палящим из револьвера. Сондгард направился к стоянке у боковой стены здания и сел в свой маленький черный “вольво”. Эрик выехал на Броад-авеню, а затем свернул налево к озеру.

Капитан Эрик Сондгард, сорок один год, человек со званиями. В июне, июле и августе носил звание капитана и руководил полицией Картье-Айл, состоящей из четырех человек. С сентября по май Сондгарда называли профессором (на самом деле адъюнкт-профессор), он преподавал классические языки и литературу в колледже Коннектикута.

– У вас как будто раздвоение личности, капитан и профессор, – сообщил сам себе Сондгард. – Наполовину вы гуманитарий, а на вторую половину казак. У вас внутри все перемешалось, профессор-капитан.

Сондгард говорил сам с собой. Вслух. Как только капитан понял это, он недовольно фыркнул и включил радио. В городке не было собственной станции, а передачи удаленных станций по пути сюда набирали уйму помех, отражаясь от множества горных склонов; но по крайней мере теперь в машине звучали хоть какие-то шумы, и в них явно присутствовал человеческий голос. Теперь Сондгард не чувствовал себя одиноко в машине, ему не придется больше говорить вслух с самим собой.

Капитан не всегда был таким. Но шесть лет брака подошли семь лет назад к своему логическому концу и завершились эмоциональным и глупо-сентиментальным разводом, полным горечи и взаимных обвинений; одним из побочных эффектов этого разрыва стала боязнь одиночества, постоянный страх, что он превратится в бормочущего отшельника, разведенного не только с женой, но и со всем миром.

Эта его работа в полиции тоже могла считаться своего рода побочным эффектом развода. Они с Дженис всегда проводили лето вместе в коттедже на озере Стеннер, но коттедж достался Дженис как часть имущества. Первое лето без него Сондгард провел в своей квартире в городе, и пребывание в это время года в одиночестве в той самой квартире, где Эрик так долго прожил с женой, едва не свело его с ума. Второе лето Сондгард работал советником в лагере, не потому, что ему были нужны деньги, а просто чтобы иметь какое-то занятие и общение с окружающими, – он ненавидел эту работу. Той же осенью через одного из своих студентов Эрик узнал о вакансии в полицейском участке Картье-Айл. Семья студента владела одним из домов на Черном озере, и благодаря им Сондгард получил эту работу. Он был изумлен, когда понял, что работа ему нравится, и теперь он уже пятое лето работает в Картье-Айл; возможно, он будет проводить здесь каждое лето до конца своих дней.

Картье-Айл был на самом деле странным городом; по крайней мере в то время года, когда его видел Сондгард. Зимой в маленьком городке мирно и спокойно жили тысяча семьсот человек, и Майк Томпкинс выполнял для них обязанности всего полицейского участка. Но летом Картье-Айл становился курортом, его население вырастало до пяти тысяч, а следовательно, увеличивалось и количество полицейских: сам Сондгард, Дейв Рэнд, житель Флориды, в другое время года ловивший рыбу на побережье полуострова и управлявший полицейским катером на Черном озере в летние месяцы, и один из студентов Сондгарда, каждый год новый, нанятый им в конце семестра. В этом году им оказался Ларри Темпл.

Работу в полиции в Картье-Айл в летнее время осложняли два фактора: во-первых, искусственные границы города и, во-вторых, люди, являвшиеся летними обитателями города.

Начать с того, что временные жители Картье-Айл были богаты.

Городок был не устроен для отдыха представителей среднего класса. Вокруг Черного озера не было ни сдаваемых внаем коттеджей, ни туристских домиков, ни агентств по прокату лодок. Черное озеро приобрело славу фешенебельного курорта в начале двадцатых годов, когда здесь построили первый большой особняк. И потом оно никогда не теряло ни своей популярности, ни атмосферы богатства. Озеро окружали частные владения: большие загородные дома с парками и окультуренным лесом, с персональными пляжами и высокими изгородями, охраняемыми одетыми в униформу парнями, раскатывающими на черных “бьюиках” и “меркыори”.

И весь город находился в юрисдикции Сондгарда. В результате политических маневров в начале двадцатых кольцо частных владений вокруг озера включили в официальные городские границы Картье-Айл. Тогдашние обитатели особняков согласились на этот шаг, потому что город помогал им удерживать чернь подальше от Черного озера, а отцы города одобрили эту идею, так как они смогли обложить налогами частные владения. Поскольку город сохранял свои налоговые ставки на весьма скромном уровне, а владельцы особняков обычно воздерживались от вмешательства в городские дела, соглашение это продолжало действовать к удовлетворению обеих сторон.

Но данное соглашение весьма осложняло жизнь капитану Эрику Сондгарду. Теперь вот убийство в летнем театре. Если бы город имел нормальные границы, считалось бы, что убийство произошло в семи милях от него, а стало быть, является проблемой графства или штата. Скорее штата, потому что структура его представляла собой доисторическую окаменелость вместе с шерифом, жившим в тридцати милях в Монетте и не покидавшим Монетту уже тридцать лет.

Проблем хватало и без этого убийства. Южный круг и Северный круг (так в этих краях называли два участка дороги, огибающие озеро) должны были патрулироваться городской полицией. Один или два утопленника, каждое лето обнаруживаемые в озере, становились проблемой города, хотя для поиска тел использовалось оборудование штата. Каждый прибывающий в город автобус встречали либо Майк Томпкинс, либо сам Сондгард, а дешевые автомобили с просроченными номерами они тщательно осматривали; единственный в городе мотель находился под постоянным наблюдением, потому что все эти деньги вокруг озера неизбежно привлекали воров.

Личностям, выглядевшим слишком подозрительно и не имевшим законных причин для пребывания в городе, предлагали собрать вещички и предупреждали, чтобы они и не помышляли о возвращении.

Периодически возникали проблемы и с самими частными владениями. Четыре года назад нервный охранник с дрожащим указательным пальцем трижды выстрелил в машину, двигавшуюся по одной из частных дорог, заподозрив, что в ней сидят грабители. Позже он клялся, что потребовал от водителя машины остановиться и выстрелил лишь после того, как водитель не выполнил его приказа. Однако в машине сидели двое студентов колледжа, нанятых на сезон летним театром и выискивавших уединенное местечко для объятий и поцелуев, ребята и не подозревали, что заехали на частную дорогу. Когда человек в форме закричал на них, мальчишка запаниковал и поехал дальше, пытаясь побыстрее убраться оттуда. Одна из пуль, выпущенных охранником, попала в голову парня, убив его на месте.

Так что у него были сложные и хлопотливые времена. И все же Сондгард был доволен. Работа представляла собой приятный контраст с малоподвижной жизнью в четырех стенах, которую он вел большую часть года, к тому же Сондгард, работая очень много, не оставлял себе времени на размышления о прошлом. Если бы еще его не изводила Джойс Равенфилд...

Впрочем, здесь речь уже о другом. Сондгард вздрогнул и заставил себя сосредоточиться на передаваемом по радио сообщении:

«Вне пределов, так как...»

И пока капитан Сондгард вел машину, профессор Сондгард морщился.

Ярко-красное здание театра засверкало сквозь деревья задолго до того, как Сондгард, в последний раз повернув, въехал на посыпанную гравием стоянку. Впереди через дорогу, на берегу озера, расположился бар “Черное озеро”, единственное коммерческое предприятие на всем побережье. На втором этаже бара находилось большое казино, и все знали об этом, но Сондгард понимал, что ему не следует вмешиваться. Его совесть не испытывала ни малейших уколов, его честность не страдала, поскольку в баре “Черное озеро” отнюдь не нищие избавлялись от последних грошей. Здесь играли богатые люди, кредит не предоставлялся никому, а стало быть, казино не причиняло никакого вреда. Единственным делом полиции здесь оставалось вылавливание время от времени подвыпивших водителей.

Сондгард припарковал “вольво” возле театра, отметив, что блестящий бело-голубой патрульный автомобиль уже на месте. Значит, Майк Томпкинс прибыл.

Капитан сначала отправился в театр и увидел за окошком кассы Мэри-Энн Маккендрик. Девушка выглядела напуганной, а ее глаза припухли, словно она плакала.

– Следующая дверь, мистер Сондгард, – проговорила Мэри-Энн. – В доме.

– Спасибо.

Сондгард вошел в дом и обнаружил Майка Томпкинса, стоявшего у двери в репитиционном зале. Человек двенадцать, если не больше, мужчин и женщин сидели в молчании на складных стульях. Никто из них не взглянул на капитана, но друг на друга они тоже не смотрели. Люди уставились в пол, в потолок или в окно и явно были потрясены.

Сондгард узнал некоторых из них. Боб Холдеман, продюсер театра. Луин Кемпбелл, Ричард Лейн и Олден Марч, игравшие здесь в прежние годы. Ральф Шен, режиссер. Арни Капоу, художник. Всех остальных капитан видел впервые.

Холдеман наконец встал:

– Привет, Эрик. Я рад, что ты здесь.

– Минутку, Боб. Майк?

Сондгард сделал знак Томпкинсу, чтобы тот вышел вместе с ним из комнаты.

Майк Томпкинс, носивший звание сержанта в полиции Картье-Айл, вымахал на шесть футов и пять дюймов, весил он почти двести шестьдесят фунтов, и при этом в нем не было ни грамма жира. Местный житель, родившийся и выросший в Картье-Айл, Майк покидал родной город дважды: в первый раз – чтобы учиться в футбольной школе при университете Среднего запада (Томпкинса тогда отчислили после второго семестра второго курса), а во-второй раз, когда вступил в морскую пехоту. Томпкинс провел на флоте двадцать лет, и эта служба нравилась ему больше, чем колледж или футбол. Майк демобилизовался в тридцать девять и вернулся домой вместе с женой – японкой Мей. Теперь в свои сорок четыре Томпкинс выглядел крепким и здоровым парнем, которому едва стукнуло тридцать. Именно Майк главным образом был ответственен за высокие счета на израсходованные боеприпасы, получаемые полицией ежегодно, так как большую часть времени он проводил на стрельбище. Майк пришел в полицию три года назад, когда прежний сержант Кроуфорд ушел на пенсию, и с тех пор кардинальным образом перекроил работу участка. Он и Мей разработали новую форму, усовершенствованный вариант формы морской пехоты, только светло-голубого цвета, а также Томпкинс уговорил мэра Равенфилда продать принадлежавший полиции “шевроле”, выпущенный семь лет назад, и купить новехонький бело-голубой восьмицилиндровый “форд” с мигалкой на крыше. Майк получал удовольствие от красивой формы, новой машины и возможности неограниченного использования боеприпасов на стрельбище, но обычно Томпкинс практически игнорировал саму работу. Вот и сейчас в присутствии Сондгарда Майк чувствовал себя абсолютно спокойным и ничуть этого не стыдился.

Капитан и сержант вышли в холл, и Сондгард плотно прикрыл дверь, прежде чем спросить:

– Вы узнали, что произошло? Томпкинс был единственным человеком в мире, знавшим Сондгарда и называвшим его капитаном.

– Да. Большая неприятность, капитан, настоящая неприятность.

– Это действительно убийство?

– Разумеется. Она наверху.

– Женщина?

– Девушка. Одна из местных актрис. Похоже на работу какого-нибудь сексуального маньяка.

Сондгард бросил взгляд в направлении лестницы. Должен ли он подняться наверх и посмотреть на тело? Капитан решил, что нет. Что он может там сделать?

– Вам стоит позвонить Джойс. Пусть она предупредит дока Уолиса.

– Я уже позвонил.

– Ладно. Тогда... – Сондгард снова посмотрел на лестницу. Оставалось ли что-то еще, что ему следовало сделать?

– Кто обнаружил труп?

– Парень по имени Мэл Дэниэлс. Актер.

– Отлично. Я полагаю, что именно с ним нужно поговорить в первую очередь.

– Вы хотите, чтобы я вызвал капитана Гаррета? Да, Сондгард хотел этого, очень хотел. Пусть капитан Гаррет сам поднимается по этой лестнице. Но Сондгард чуть смутился, вспомнив разговор с Джойс Равенфилд, и отказался:

– Пока нет. Давайте сперва соберем все факты.

– Хорошо, капитан.

Сондгард вернулся в репетиционный зал и осведомился у продюсера:

– Боб, здесь есть какое-нибудь место, которое я мог бы использовать для допросов?

Холдеман вскочил, всем своим видом выражая готовность помочь:

– Я считаю, что удобно на кухне. Мне кажется, что это лучшее место. Если только ты не хочешь перебраться в театр. Ты мог бы воспользоваться моим кабинетом.

– Нет, кухня вполне подойдет. Все в порядке. Боб. Я знаю, где это.

Сондгард оглядел комнату:

– Мэл Дэниэлс?

Парень с пепельно-бледным лицом неуверенно встал. Двадцать с небольшим, одет в мятые брюки и белую рубашку. Профессор Сондгард тут же отметил: шут в своей группе, учится поверхностно, не используя и половины своих способностей, периодически имеет проблемы в деканате из-за ограблений в масках, или противозаконных костров на главной площади города, или покраски известью статуи основателя школы. Капитан Сондгард обратился к актеру:

– Пройдите со мной, пожалуйста.

Капитан первым вышел в холл и предупредил Томпкинса:

– Когда придет док Уолис, пусть он сразу поднимется наверх. Остальных актеров держи здесь. Я буду вызывать их по одному.

– Ладно. Вам нужен магнитофон?

– Да. Хорошая идея.

Сондгард и Дэниэлс прошли в кухню и сели за кухонный стол лицом друг к другу. Капитан вынул сигареты и предложил одну Мэлу, актер благодарно взял ее.

– Слишком сильный шок, верно? – поинтересовался Сондгард.

– Только без бисирования. – Дэниэлс слабо улыбнулся и прикурил.

Вошел Майк с магнитофоном из патрульной машины, еще одним своим нововведением в местной полиции. Томпкинс любил технические новинки, любил машины, любил, чтобы его окружали вещи с моторами, шестернями, рычагами, жужжащие во время работы. Майк включил магнитофон в розетку, поставил чистую пятидюймовую катушку с лентой, установил скорость на три и три четверти дюйма в секунду, разместил микрофон на маленькой подставке посередине между сидящими за столом, а затем сообщил:

– Все готово, капитан.

– Спасибо, Майк.

Томпкинс вернулся на свой пост в коридоре, а Сондгард включил магнитофон. Чувствуя себя немного глупо, капитан объявил:

– Предварительный допрос об убийстве... А черт. – Сондгард снова выключил магнитофон. – Как ее звали?

– Сисси. Ага, Сисси. Я забыл ее фамилию.

– Минутку.

Капитан подошел к двери и позвал Майка:

– Как ее звали?

– Я не знаю.

– Спроси кого-нибудь.

Томпкинс открыл дверь репетиционного зала и задал вопрос, затем доложил Сондгарду:

– Сисси Уолкер.

– Сисси – это уменьшительное имя.

– Сейчас. – Сержант спросил еще раз и уточнил:

– Синтия, Синтия Уолкер.

Капитан вернулся к письменному столу, перемотал ленту на начало и снова произнес:

– Предварительный допрос об убийстве Синтии Уолкер. Шестнадцать часов пятьдесят семь минут, шестое июня. Первый свидетель Мэлвин... Правильно? Мэлвин?

– Да.

– Мэлвин Дэниэлс.

– На самом деле это мой псевдоним. Мэл Дэниэлс. Вы хотите знать мое настоящее имя?

Сондгард молча взглянул на него. Лента продолжала вращаться, где-то наверху лежала убитая девушка, а капитан сидел на кухне, принимая участие в каком-то фарсе. Все они бесконечно играли в эту идиотскую шутку с именами, длинную, бессмысленную и несмешную. Здесь было не место для Эрика Сондгарда. Ему следовало немедленно позвать Гаррета, и пусть Джойс говорит и думает все, что ей угодно.

Но Сондгард все еще сидел здесь и должен был продолжать:

– Хватит и псевдонима. – Все сойдет, лишь бы закончить комедию. – Это вы нашли ее, правильно?

– Да, сэр.

– Расскажите мне об этом.

– Мистер Холдеман сказал мне, чтобы я поднялся по лестнице наверх и выбрал комнату. На втором этаже все комнаты оказались заняты. Поэтому я поднялся на третий этаж. Я подергал двери, заглянул в ту, что была незаперта, потому что все остальные комнаты были уже заняты и заперты. А эта.., дверь открыта. Я вошел и увидел ее, затем мне стало плохо, потом я побежал вниз и позвал на помощь. Мистер Шен, он режиссер, поднялся наверх проверить, потому что я не смог бы снова вернуться туда, а затем он вызвал полицию.

– А когда вы в последний раз видели мисс Уолкер живой?

– Когда я приехал сюда, сегодня после полудня.

– Вы прибыли только после полудня?

– Я опоздал на день. Была вечеринка в мою честь и...

– Все нормально. В котором часу вы видели мисс Уолкер живой?

– Примерно без четверти четыре, я полагаю. Я приехал на автобусе в три, Мэри-Энн Маккендрик спустилась в город и подобрала меня около половины четвертого, может быть, двадцать пять минут четвертого. Потом мы ехали сюда, а уж затем я ее встретил.

– Мисс Уолкер.

– Совершенно верно.

– Значит, именно тогда вы единственный раз и видели ее живой?

– Да, сэр.

– И как она вела себя? Она выглядела напуганной или обеспокоенной чем-либо?

– Нет, сэр. Она.., в общем, она немного флиртовала со мной.

– Хорошо.

Сондгард сделал паузу, чтобы закурить сигарету и подумать, какой следующий вопрос ему нужно задать. Возможно, стоит составить точное расписание для каждого.

Был ли убийца одним из тех людей в репетиционном зале?

Нет, это просто смешно, Сондгард никогда в жизни не встречал убийцу. Капитан не мог себе представить, что убийца может выглядеть или разговаривать подобным образом. Как Сондгард может всерьез подозревать кого-либо? По его мнению, никто из них не был похож на убийцу.

Да и почему убийцей должен быть кто-то из членов театральной труппы. Кто-нибудь мог прийти сюда с улицы.

Однако расписание – это неплохая идея. Сондгарду будет что рассказать Гаррету, когда придет время.

Поэтому капитан предложил:

– Ладно, а сейчас я хотел бы получить полный отчет о ваших передвижениях сегодня днем, от того момента, когда вы увидели мисс Уолкер живой в три сорок пять, до тех пор, пока вы не обнаружили ее труп в.., во сколько?

– Четыре тридцать.

– Хорошо, в четыре тридцать. Да, кстати, где была мисс Уолкер, когда вы увидели ее впервые?

– В театре. В кассе.

– Это произошло в три сорок пять. Что вы делали потом? Дэниэлс подробно расписал следующие сорок пять минут. Так как Холдеман водил его по театру, представляя его остальным участникам труппы, то Мэл смог попутно предоставить частичную информацию о местонахождении почти всех, работающих в театре, в то или другое время в пределах этих сорока пяти минут. Сондгард слушал его и, хотя допрос записывался на магнитофон, помечал кое-что в своей записной книжке. Сондгард подумал, что записи могут пригодиться, когда он будет говорить с другими, поскольку они дадут ему возможность мгновенно свериться с расписанием Дэниэлса.

Когда Мэл закончил, у Сондгарда было записано:


"3.00 приб. в город.

3.25 подобран Мэри-Энн.

3.40 приб. в театр, встречает девушку в кассе, Сисси.

3.40 – 4.05 в кабинете Боба.

4.05 – 4.25 встречает Перри Кента и Арни Капоу, оба в театре, встречает двух девушек, Линду и Карен, моющих декорации позади театра.

4.25 встречает Ральфа Шена и других членов труппы в репетиционном зале. Не помнит, сколько человек там было.

4.30 находит тело. Никого не видел ни в холлах, ни на лестнице”.


Сондгард поблагодарил Дэниэлса за сотрудничество и попросил его:

– Скажите сержанту, что теперь я хочу видеть Боба Холдемана. И подождите в репетиционном зале, пожалуйста.

Потому что капитан Гаррет, возможно, захочет допросить всех еще раз. Сондгард не мог себе даже представить, сколько других очень важных вопросов ему следовало задать.

Вошел Холдеман и подтвердил показания Дэниэлса, так как он был вместе с парнем до трех сорока. Они с Мэлом расстались в холле первого этажа перед тем, как Дэниэлс нашел тело. Холдеман уже вернулся в свой кабинет, и Уилл Хенли, один из актеров, пришел за ним туда, когда Ральф Шен сходил наверх и обнаружил, что Сисси Уолкер действительно убита.

А про мертвую девушку Холдеман сообщил:

– Она была очень веселой, Эрик. Немного кокеткой, но она при этом ничего не имела в виду.

– Мог кто-нибудь неверно понять ее, решить, что она на самом деле имеет что-то в виду?

– Я не знаю. Мне она казалась совсем невинным, шаловливым ребенком. Ей ведь было всего девятнадцать, поэтому она была просто шаловливой. Я не думаю, что кто-то мог решить, будто девушка всерьез с ним флиртует. Она была просто... Я не знаю, как тебе объяснить, Эрик. Сисси была просто здоровой счастливой девушкой, очень веселой, как будто только что узнавшей, что значит быть женщиной. Я не удивлюсь, если окажется, что она была девственницей. Точнее, я удивлюсь, если она не окажется ею.

Холдеман не мог больше ничего добавить. Убитая девушка, как и остальные члены труппы, появилась здесь только вчера. Насколько Бобу было известно, никто в труппе не знал Сисси Уолкер раньше. Насколько ему было известно, никто не успел стать большим другом или большим врагом девушки за те двадцать четыре часа, что труппа провела здесь.

– Все члены труппы сейчас находятся в той же комнате? – осведомился Сондгард.

– Все, кроме Мэри-Энн; она сидит в кассе. И Тома Бернса. Ты помнишь его, он наш помощник режиссера. Я полагаю, что он в “Черном озере”. Я не видел его с утра.

Сондгард помнил Тома Бернса. Все знали, что Том не протрезвеет и через десять лет. Как помощник режиссера, Берне работал точно, грамотно и надежно, но в любую минуту, когда Том не был занят работой и не спал, Берне обязательно пил.

– Хорошо, – кивнул Сондгард. – Я поищу Тома позже. А сейчас, – капитан протянул продюсеру свою записную книжку и ручку, – составь мне список труппы этого года.

Холдеман подчинился. Вместе с ним в список вошли пятнадцать фамилий. Сондгард взглянул на перечень и покачал головой. Ему придется часами допрашивать всех этих людей. Капитан вздохнул и произнес:

– Ладно, теперь я поговорю с Арни.

Однако, вопреки опасениям Сондгарда, допросы не отняли у него очень много времени. Арни Капоу провел весь день после полудня в театре на складе декораций, а Перри Кент провел весь день после полудня на сцене, устанавливая свет. Ни один из них ничего не знал об убийстве. Ни один из них не мог в нем участвовать; у обоих имелось надежное алиби. В последующих допросах Сондгард выяснил, что дверь театра находилась перед глазами Мэри-Энн Маккендрик непрерывно между тремя сорока и четырьмя тридцатью, а задняя дверь была совсем рядом с двумя молодыми актрисами Линдой Мерчисон и Карен Ликок, отмывавшими декорации. Они никого не видели в течение часа, исключая Мэла Дэниэлса и Боба Холдемана.

После Арни и Перри Сондгард поговорил с Ральфом Шеном, выглядевшим в этом году еще толще, чем в прошлом. Шен после полудня оставался в репетиционном зале на первом этаже. Двери в холл были закрыты, так что любой мог пройти мимо незамеченным. Шен ручался за Луин Кемпбелл и Ричарда Лейна, которые были заняты большую часть репетиции, ни один из них ни разу не покидал комнату. Режиссер полагал, что остальные актеры время от времени выходили из репетиционного зала, но Шен не смог бы уточнить, кто и сколько раз.

Луин Кемпбелл и Ричард Лейн, допрошенные после Шена, просто подтвердили сказанное им и ничего не добавили.

Капитан вызвал еще одного актера, бывавшего здесь прежде, – Олдена Марча. Сондгард знал его, как знал и других, потому что вот уже несколько лет имел привычку допоздна задерживаться в театре по вечерам, после представления, чтобы выпить на кухне чашку кофе с Бобом, Ральфом и их актерами. В последние несколько лет эти вечера проходили в постоянных горячих спорах, касающихся актерского статуса: является ли актер художником или он просто интерпретатор автора пьесы, как музыкант является интерпретатором творчества композитора? Но разве некоторых музыкантов нельзя назвать художниками? Разве большинство признанных актеров не относятся к числу художников? А как насчет режиссеров? И так далее, и так далее.

Теперь Олден Марч вошел в кухню и оглянулся с печальной улыбкой:

– Не похоже на обычные наши посиделки, Эрик, но я тем не менее рад тебя видеть.

То, что Олден был гомосексуалистом, ни для кого не являлось секретом. Но Марч держал свои чувства при себе и никогда не пытался навязать их мужчинам другой ориентации, поэтому не возникало ни малейших проблем. Олден даже ухитрялся мирно делить комнату с Томом Бернсом, сочетавшим непрерывное пьянство с развратом, граничащим с сатириазисом, исключительно с особами противоположного пола.

Марч не выглядел откровенно женоподобным, у него не было псевдодевичьих движений, которые обычно свойственны гомосексуалистам. Напротив, Олден был очень мужественным и внешне, и по характеру, что не раз заставляло женщину предлагать всю себя в самоотверженной попытке наставить актера на истинный путь. Однако пока все миссионерки терпели неудачу.

Марч не мог ничего добавить к тому, что Сондгард уже знал. Олден провел послеполуденное время в репетиционном зале. Марч выходил из зала всего на пять минут между половиной третьего и тремя, и он смутно помнил, что другие тоже ненадолго покидали комнату, но Олден не мог бы точно сказать, кто, когда и сколько раз это делал.

После разговора с Олденом Сондгард сделал перерыв, чтобы просмотреть все, что ему удалось записать, и прикинуть, есть ли что-то важное, оставшееся им незамеченным. Пока капитан допросил восемь человек. У шестерых из них имелось алиби; Арни Капоу и Перри Кент были в театре, Ральф Шен, Луин Кемпбелл и Дик Лейн – в репетиционном зале. Боб Холдеман бродил с Мэлом Дэниэлсом. Дэниэлса вообще-то следовало исключить из числа подозреваемых, но Сондгард не спешил. Существовала крошечная возможность, что Мэл сам убил девушку, а затем устроил шоу с обнаружением ее тела. Но имел ли он достаточно времени? Холдеман расстался с ним, Дэниэлс поднялся наверх, бегом спустился обратно – и все это примерно за пять минут. Мог ли Мэл совершить убийство за пять минут? Вряд ли. Так что у Дэниэлса была возможность, однако почти невероятная.

То же самое относилось и к Олдену Марчу. Он вполне мог покинуть репетиционный зал часом позже того времени, что назвал сам. У него отсутствовало надежное алиби. Но Марч казался еще менее вероятным преступником, чем Дэниэлс, поскольку речь шла об убийстве на сексуальной почве.

Итак, Сондгард имел шесть невозможностей и две невероятности. Однако существовал еще шанс, что преступником не был ни один из членов труппы, что убийца пришел извне.

Что же, капитану стоит обдумать все беспристрастно. Допустим, что убийца – один из пятнадцати человек, перечисленных Бобом. Шестеро исключались, двое почти исключались. Оставалось семеро, четверо мужчин и три женщины. Раз речь идет о сексуальном убийстве, перечень следует сократить до четырех имен. Три актера и помощник режиссера. Кен Форрест, Уилл Хенли, Род Макги и Том Берне.

Сонгард решил остановиться. Капитан вызвал Линду Мерчисон и Карен Ликок, просто подтвердивших заявления других, а также сообщивших, что они не заметили незнакомцев, слонявшихся поблизости. Теперь оставались только Мэри-Энн Маккендрик и четверо мужчин.

Мэри-Энн Маккендрик.

В течение последних полутора часов она находилась в театре одна.

– Ты в своем уме? – вслух произнес Сондгард, раздражаясь все больше.

Каким надо быть идиотом, чтобы после убийства одной девушки позволить другой оставаться одной в пустом театре? Если бы капитан узнал, что кто-то другой поступил подобным образом, он счел бы этого человека просто слабоумным. – Кто-то должен здесь всем руководить. В том-то и заключалась проблема, что сейчас ОН САМ являлся человеком, руководящим людьми. Но капитан совершенно НЕ ОЩУЩАЛ себя руководящим кем-либо. Сондгард просто действовал как капитан полиции, который час или два может тешить свою гордость перед тем, как позвонить капитану Гаррету. Вот капитан Гаррет действительно руководил бы, просто пока он ничего не знал.

Сондгард поспешно подошел к двери и позвал:

– Майк! Беги в театр и попроси Мэри-Энн вернуться сюда. Ты знаешь, что она осталась там одна?

– Черт бы меня побрал! – Томпкинс вылетел из дома, его ботинки тяжело прогрохотали по крыльцу.

Сондгард в волнении остался стоять в дверях, боясь, что Майк сейчас вернется один и расскажет ему об очередном убийстве. Но когда передняя дверь снова распахнулась, Томпкинс вошел вместе с Мэри-Энн, и капитан с облегчением улыбнулся:

– Идите сюда, Мэри-Энн. Ты тоже, Майк. Сержант и девушка подошли к нему.

– Сядьте вон там за столом, Мэри-Энн, – попросил Сондгард. – Майк, иди в “Черное озеро” и посмотри, там ли Том Берне. Если там, пришли его сюда. Скажи ему, чтобы шел прямо ко мне, он мне нужен. А ты оставайся поблизости, узнай, находился ли он в баре неотлучно после полудня. Выясни все его передвижения между тремя тридцатью и четырьмя тридцатью.

– Хорошо.

Капитан вернулся к столу, сел и снова включил магнитофон. Первая пятидюймовая катушка уже закончилась, и он израсходовал половину одной стороны второй катушки. Джойс Равенфилд сможет вечером напечатать самые важные фрагменты разговоров. Ей не нужно перепечатывать всю запись, во всяком случае не сейчас.

У Сондгарда почти не было вопросов к девушке. Мэри-Энн просто подтвердила рассказ Мэла Дэниэлса, сообщила, что ни Перри Кент, ни Арни Капоу не покидали театр через главный вход, и заверила, что Боб Холдеман действительно вернулся в театр в четыре тридцать после того, как оставил Дэниэлса в доме.

Девушка добавила лишь один факт:

– Когда я привезла Мэла Дэниэлса из города, Сисси сидела в кассе. Она попросила меня ненадолго заменить ее. Она надела очень тесные туфли, и они ей мешали. Сисси хотела переобуться в тапочки.

– Это было в три сорок.

– Думаю, да. Где-то около того. Как раз когда я пришла туда с Мэлом Дэниэлсом.

– Значит, она вышла из театра в три сорок, чтобы пойти в дом. Она кого-нибудь видела на улице или говорила о том, что планирует встретиться с кем-то?

– Нет, она ничего не говорила. Только то, что хочет переобуться. И я вообще никого не видела на улице возле театра.

– Разве вы не встревожились из-за того, что она так долго не возвращалась?

Мэри-Энн беспокойно зашевелилась и явно смутилась.

– Не стоит плохо говорить о мертвых, – начала девушка немного заученно. – Но Сисси не казалась очень.., надежной. Честно говоря, я не слишком удивилась, когда она бросила меня почти на час.

– Хорошо. Спасибо, Мэри-Энн. Я бы хотел, чтобы вы немного подождали. Если хотите, можете позвонить вашей матери. Только подождите вместе с остальными в репетиционном зале.

– Кому-то нужно быть в кассе, чтобы отвечать на звонки.

– Пусть Боб туда пойдет. Или он может послать туда одного из мужчин, с которыми я уже поговорил. Но только не девушек.

– А! Да, я понимаю. Хорошо.

Едва девушка вышла из кухни, как вошел Том Берне. Тому не исполнилось и сорока, ростом он был пять футов и девять дюймов, несколько обрюзгший, с выступающим брюшком и сутулыми плечами. Его лицо имело нездоровый красный цвет, сухие песочно-коричневые волосы редели на макушке.

Том явно был пьян. Не больше, чем обычно, но и не меньше. Степень опьянения Бернса определялась по его медленной, осторожной походке, нетвердым движениям и речи и легкому туману во взгляде, который не давал Тому сконцентрироваться на чем-то, как это делает большинство людей.

– Лето! – заявил Берне, входя в кухню. – Официально началось лето, раз прибыл наш чиновник. Рад видеть тебя, Эрик.

– Чиновник сейчас при исполнении своих обязанностей. Том. Разве Майк не сказал тебе?

– Майк Томпкинс никогда и ничего мне не говорит. Только один раз, если мне не изменяет память, Майк Томпкинс говорил со мной, и я цитирую, цитирую... “Я хотел бы, чтобы ты попал на недельку в мою команду. Я сделал бы из тебя человека”. Конец цитаты. До этой угрозы и после нее Майк Томпкинс больше никогда не говорил со мной. Мне можно сесть?

– Конечно.

Берне опустился за стол так осторожно, словно усаживался на яйца.

– Он, правда, велел мне немедленно идти сюда и встретиться с тобой в кухне. Я пошел и нашел тебя.

– После обеда ты все время был в “Черном озере”, Том?

– Что это у тебя? Магнитофон?

– Да. Ты был?

Берне нахмурился, его подвижное лицо исказилось, видно, он искал нужное выражение.

– Это серьезно, Эрик? Это действительно что-то серьезное?

– Сегодня после обеда была убита девушка, Том.

– Убита? Боже праведный, Эрик! Одна из наших девушек? Кто?

– Ее звали Сисси Уолкер.

– Уолкер. Сисси Уолкер.

Берне еще больше искривил лицо. На сей раз чтобы изобразить сосредоточенность. Его лицо было похоже на лица из немых комедий, превращая все свои выражения в пародии на себя. Короткие, но густые усы Бернса, того же цвета сухого коричневого песка, как и его волосы, дополняли комический эффект.

– Сисси Уолкер, – повторил Том. – Как же это? Понимаешь, мы вместе только со вчерашнего дня, а у нас три новые девушки. Минутку. Пышная блондинка?

– Я не знаю. Я никогда ее не видел.

– Сисси... Конечно, это именно она. Фантастика, Эрик, совершенная фантастика. Картина Рубенса. Аппетитная. Бьющий через край избыток прелести. Задница как картинка, Эрик. Жемчужно-белые груди словно огромные белые подушки.

– Я сказал, что ее убили. Том.

– Ox! – Глаза Бернса расширились, а руки взлетели ко рту, словно для того, чтобы помешать сказать еще что-нибудь лишнее. – Я даже не подумал. О мой Бог, Эрик, что это за разговор! Эрик, честное слово, я даже не думал. Я выпалил не подумав. Ты же знаешь мой характер.

– Все в порядке, Том.

– Убита, Боже праведный! Кто бы мог воспринять подобную новость вот так сразу. Ты говоришь о девушке... А я видел ее только за завтраком сегодня утром. Ее в самом деле убили, Эрик?

– Действительно.

– Господи Иисусе, какая досада. Я имею в виду, Эрик, что.., ты знаешь, о чем я. Такая молодая девушка! Как обидно, какая потеря. Ох, мне лучше начать сначала!

Берне действительно казался более напряженным, чем когда-либо, потерявшим ориентацию, но Сондгард не понимал почему. Какие бы проблемы ни отравляли Бернсу жизнь, уже много лет он имел одно противоядие – это пьянство. Том оглушал себя спиртным, и ему никогда не приходилось воспринимать что-либо всерьез. Но теперь убийство девушки оказалось слишком сильным и жестоким ударом, чтобы его смягчило пьянство. Убийство вдруг обрушилось на Тома во всей своей реальности, а прошло уже немало лет с тех пор, как Бернсу пришлось столкнуться с реальностью последний раз.

Чтобы помочь ему успокоиться и получить возможность продолжить допрос, Сондгард повторил свой первый вопрос:

– Ты все время был в баре после полудня, Том?

– Да, конечно, ты меня знаешь. Я болтался там с утра, пришел сразу после завтрака. Немного понаблюдал за яхтами, снова поговорил с Генри, барменом в “Черном озере”.

– И у тебя нет никаких идей относительно этого убийства? Никто не мог рассердиться на девушку или сделать это.., ну...

– Слишком возбудившись? Эрик, любой, кто видел эту девушку, закипал как чайник. Я не видел ни одного парня, который не пустил бы слюни около нее, если ты это имеешь в виду.

– Да, именно это я и имею в виду. – Здесь кто-нибудь был? Ты об этом говоришь, Эрик?

– Я еще не знаю. Возможно.

– Как обидно, Эрик. Какая жуткая обида. Сондгард снова выключил магнитофон. Ему не о чем было спрашивать Бернса.

– Подожди немного с остальными в репетиционной комнате, ладно? И пришли сюда... – Капитан посмотрел в список, составленный Бобом Холдеманом. – Пришли Кена Форреста.

– Хорошо. Какая досада, Эрик. Тебе следовало бы познакомиться с ней.

Кен Форрест поспешно вошел в кухню. Сондгард решил, что ему лет двадцать пять, рост около шести футов, черные волосы подстрижены ежиком, на лице застыло угрюмое выражение.

Капитан указал на стул возле стола, и Форрест молча сел. Сондгард снова включил магнитофон и продиктовал:

– Предварительный допрос Кена Форреста. Полное имя – Кеннет?

– Да, сэр. – Актер говорил очень тихо, почти неслышно. Форрест внимательно смотрел на Сондгарда, ни на секунду не отводя взгляда.

– Говорите немного громче, пожалуйста.

– Извините, сэр. Да, меня зовут Кеннет.

– Ваш постоянный адрес?

– Нью-Йорк, Западная Пятнадцатая улица, 392, квартира 3Б.

– Это ваш первый сезон в театре, не так ли?

– Да, сэр.

– Не могли бы вы вкратце рассказать мне о себе? Понимаете, я еще не знаю вас. Большинство людей здесь я знаю, и я хочу познакомиться с остальными.

– Да, сэр. Вы полагаете, что это был один из нас.

– Да, я считаю, что это возможно.

– Вы просите краткую историю, сэр? Я родился в Линкольне, Небраска, и жил там до тех пор, пока мне не исполнилось девятнадцать. Затем я ушел в армию и провел там три года, в основном в Японии. После демобилизации я уехал в Нью-Йорк. Это было три года назад. Я сменил немало профессий, в основном канцелярских, и посещал актерский класс. Я сыграл маленькие роли в двух постановках вне Бродвея и участвовал в гастролях по стране с пьесой “Любовь среди падающих звезд”. Прошлым летом я ездил с “Килзвил плейере” в Мэн. Там я получил карточку актерского профсоюза. Собственно, ради этого я и поехал на гастроли.

– Почему вы не вернулись в театр в Мэне этим летом?

– В прошлом году они обанкротились, сэр.

– Ясно. У вас когда-либо были какие-нибудь проблемы с полицией? Я не имею в виду штрафы за не правильную парковку и тому подобное.

Губы Форреста раздвинулись в сдержанной улыбке.

– Штрафов за не правильную парковку тоже не было, сэр. У меня никогда не случались проблемы такого рода.

– Хорошо. Сегодня после полудня... Вы были в репетиционном зале, верно?

– Да, сэр.

– Вы выходили из комнаты хотя бы раз?

– Да, сэр. Я думаю, около трех я поднимался в ванную.

– Как долго вы там пробыли?

– Пять или десять минут.

– Это было около трех.

– Да, сэр. Прошу прощения, но я не могу указать время точнее.

– Все в порядке. Вы не заметили, покидал ли еще кто-нибудь комнату?

– О да, сэр. Вообще-то большинство из нас. Но если вы хотите знать, кто и когда конкретно выходил из репетиционного зала, я боюсь, что мало чем смогу помочь. В основном я следил за мистером Шеном. Режиссер – фигура жизненно важная для любого театрального предприятия. Он, и только он, определяет, будет ли спектакль хорошей постановкой с отлично играющими актерами, с высоким моральным духом в труппе или плохой постановкой с ужасно работающими актерами, которые вне сцены сражаются в противоборствующих группировках. Поэтому я наблюдал за мистером Шеном, чтобы понять, какое лето меня ожидает.

– Вот как? И что же вы решили?

– Я не уверен, что это будет очень хорошее лето. Это все, что Форрест мог предложить капитану. Сондгард задал ему еще несколько вопросов, но безрезультатно. Актер не видел поблизости чужих, он не видел, чтобы кто-то проявлял повышенный интерес к Сисси Уолкер, он не заметил никаких признаков страха в поведении девушки, когда в последний раз видел ее живой этим утром за завтраком.

Следующим стал Уилл Хенли. Актер оказался приземистым мужчиной, лет около тридцати, пять футов десять дюймов ростом, с тяжелым лицом, которое в равной мере подходило и для шекспировского Фальстафа, и для Каспера Гутмана из пьесы Хеммета. Хенли носил коричневые брюки и желтовато-коричневую рубашку поло, плотно облегающую крепкую грудь и выступающий живот. Актер сел, и Сондгард произнес обычную предварительную фразу, а затем спросил:

– Ваш постоянный адрес?

– Нью-Йорк, Западная Семьдесят вторая улица, 192.

– Это ваш первый сезон здесь?

– Если это будет сезон, то да.

В голосе Хенли слышалось глухое раздражение, сейчас он был скорее Гутманом, чем Фальстафом.

– Что вы имеете в виду?

– Это... Можно мне закурить?

– Пожалуйста.

Сондгард подождал, пока Хенли зажег сигарету. Капитан размышлял, было ли это обычной манерой поведения Хенли, или актер пытался быть задиристым, потому что перед ним сидел полицейский, или он действительно сожалел о том, что выбрал на лето именно эту работу.

Когда Хенли наконец закурил, но еще не успел ничего сказать, Сондгард повторил свой вопрос:

– Что вы имели в виду, когда сказали: “Если это будет сезон”?

– Мы собирались открыться через полторы недели. Если до тех пор вы не раскроете убийство, разве вы позволите нам открыться?

– А почему нет? Хенли пожал плечами.

– Ладно, – проговорил актер, словно ненадолго откладывая эту тему. – Что, если здесь произойдут еще убийства?

– А вы полагаете, что они могут произойти? Хенли кивнул в сторону репетиционного зала:

– Они так думают.

– Почему?

– Маньяк никогда не убивает один раз. Вы ведь думаете, что это один из нас, не так ли?

– Необязательно.

– Они думают, что так.

– А вы?

Актер снова пожал плечами, отметая еще одну тему.

– Кроме того, они говорят об отъезде отсюда.

– Другие актеры?

– Вся труппа. Никто не хочет быть следующим. Сондгард отметил, что начинает раздражаться. В словах Хенли чувствовался некий скрытый подтекст, намек, может, на то, что не стоит особо полагаться на Сондгарда в данной ситуации, или на то, что другие актеры слишком заняты сами собой. Сондгард постоянно напоминал себе о недостатке компетентности и опыта в подобных делах, но он не любил, когда подобные напоминания исходили от кого-то другого.

Капитану не удалось полностью скрыть свое раздражение, когда он произнес:

– Мы приложим все силы, чтобы никто не стал следующим. Для начала я хотел бы вернуться к допросу.

Как обычно, Хенли в ответ пожал плечами. Актер всем своим видом демонстрировал, что Сондгард не сможет его разочаровать, поскольку Хенли сразу не слишком полагался на капитана.

– Для начала, – предложил Сондгард, – я хотел бы, чтобы вы изложили мне свою краткую биографию. Где вы работали, где вы жили.

– Конечно.

Даже в этой короткой реплике звучало что-то оскорбительное. Хенли потянулся и стряхнул пепел с сигареты, затем откинулся на стуле и, уставившись в потолок, начал перечислять:

– Я родился в Бостоне, а рос в разных местах по всему миру. Мой отец – армейский офицер. Он хотел, чтобы я поступил в Вест-Пойнт, но с меня хватило детства, проведенного на военных базах. В день восемнадцатилетия я записался в армию и справился с этим. Мой отец так и не простил мне, что я пошел в армию добровольцем. Когда в двадцать один год я ушел из армии, то уехал в Лос-Анджелес. Я демобилизовался в Техасе, и мне было все равно, куда ехать, вот я и поехал в Лос-Анджелес. Я проболтался там около года, познакомился с несколькими актерами, заинтересовался их работой. Но там главной задачей их было получить собственную серию вестернов, а мне это слишком напоминало армию. Поэтому я поехал в Нью-Йорк. Я сыграл в четырех пьесах, все они шли вне Бродвея, и три маленькие телевизионные роли: одну из них в мыльной опере, один раз я сыграл в кино в массовой сцене, один раз я был занят в маленькой роли в рекламе. Я был одним из членов футбольной команды, которая носилась по полю и бросала друг в друга коробку с хлопьями. Позапрошлым летом я работал в театре “Тент” в Пилликоке, в Пенсильвании. В прошлом году я работал с труппой “Темные лошадки” в Эстес-Парке в Колорадо. А нынешним летом я оказался здесь.

– Вы никогда не работали в одном и том же театре больше одного сезона?

– А зачем мне это нужно? Каждый год новое место отдыха.

– Понятно. А чем вы зарабатываете на жизнь в Нью-Йорке, когда нигде не играете?

– Я занимаюсь страхованием безработных.

– Вы посещаете актерские классы?

– Нет. Подобные заведения – это фикция, искусственно созданные рабочие места для неудачников.

И снова скорее профессор Сондгард, а не капитан Сондгард изучал актера. Хенли представлял собой обычного обитателя университетских городков: высокомерный и самоуверенный, но быстро соображающий и способный сдержать свою хвастливость во время представления. Вначале такой тип полагается только на гибкость и приспособляемость молодости, но когда молодость уходит, он становится потерянным и ожесточенным.

Теперь, когда Сондгард разобрался в Хенли, капитан задал ему вопрос с меньшим раздражением:

– Сколько вам лет сейчас?

– Двадцать семь.

Значит, у него еще есть несколько лет до начала спада. И актер был, видно, готов к неудачам. Сондгард взглянул в свои записи и спросил:

– У вас были когда-нибудь проблемы с полицией? Помимо штрафов за не правильную парковку и тому подобного.

– Пьянка и нарушение общественного порядка один раз в Лос-Анджелесе, – беззаботно ответил Хенли. – Наша компания устроила вечеринку на пляже. Она получилась немного буйной.

– Это все?

– Да, все.

– Хорошо. Теперь о сегодняшнем дне. Вы были на репетиции.

– Если это можно так назвать. Сондгард приподнял бровь:

– Вам не понравилось?

– Любители, получающие зарплату.

– Но сегодня только первый день репетиций, не правда ли?

– Вам не нужно целый час обнюхивать протухшее яйцо, чтобы понять, что оно испорчено.

– Ладно, это не важно. Вы находились на репетиции. Вы хотя бы раз выходили из комнаты?

– Конечно. Пребывание там было просто выброшенным временем для большинства из нас. Кемпбелл и Лейн работали всю репетицию.

– Во сколько вы выходили?

– Около половины третьего.

– Как долго вы отсутствовали?

– Может быть, пятнадцать, может быть, двадцать минут. Я поднялся наверх и выкурил сигарету.

– Значит, вы вернулись в комнату примерно без четверти три.

– Весьма возможно.

– Хорошо, но не точно. Вы не помните, другие актеры выходили из репетиционного зала после полудня?

– Конечно. Все выходили рано или поздно. Пребывание там нельзя назвать очень воодушевляющим.

– Выходил ли кто-нибудь после того, как вы сделали перекур?

Хенли пожал плечами:

– Я не знаю, но полагаю, что да. Я не обратил внимания.

– Но вы также не были сосредоточены на репетиции. О чем же вы думали?

– О Нью-Йорке. Мне следовало остаться на лето в городе. – Внезапная улыбка Хенли оказалась открытой и приятной. – Я понял это еще до того, как девушка спровоцировала убийство.

– Спровоцировала?

– Вы никогда не видели ее живой, верно?

– Не видел.

– Она расставляла ловушки вокруг себя. Похоже, кто-то попался в капкан.

– Для вас она тоже ставила ловушки? На сей раз Хенли улыбнулся насмешливо:

– Я ношу брюки, а стало быть, она целила и в меня. Но это не означает, что я убил ее. У меня не было необходимости убивать ее.

– Хорошо, – произнес Сондгард, размышляя о том, что подумает Джойс, когда доберется до этого места в допросе. – Я полагаю, что это все. Пришлите сюда Макги, ладно?

– Конечно.

Хенли встал, и Сондгард понял, почему его пригласили на роль футбольного игрока в рекламе. Хотя актер был не слишком высок – около пяти футов восьми дюймов, – он выглядел мощным. В первый момент Хенли казался толстым, но это было не так. Уилл Хенли был очень крепким и, вероятно, очень сильным.

Хенли вышел из комнаты, а через минуту туда вошел Род Макги. Макги был полной противоположностью Хенли. Худой как щепка, гибкий, он словно излучал нервную энергию. Возникало ощущение, что, если прикоснуться к нему, ударит током. И если Уилл Хенли выглядел несколько старше своих двадцати семи, то Макги явно казался моложе, чем был на самом деле. Костлявое, некрасивое лицо с удивительно яркими карими глазами и возбужденный открытый взгляд подростка. На вид не старше девятнадцати или двадцати.

Макги пересек кухню и плюхнулся на стул:

– Это “Воллензек”?

Его быстрые пальцы постучали по крышке магнитофона.

– Да.

– Старый или одна из новых моделей?

– Я не знаю, сколько ему лет.

– Раньше, когда их выпускала немецкая компания, машины были лучше. Теперь они – дочерняя компания “Ревере”. Вы знали об этом?

– Нет. Род – сокращенное от чего? Роберт?

– Нет, меня звали Фредрик, затем это превратилось во Фреда, а уж затем в Рода.

– Хорошо. Прошу прощения. – Сондгард включил магнитофон и произнес:

– Предварительный допрос Фредрика Макги, известного как Род Макги. Сколько вам лет, Род?

– Двадцать шесть.

– Ваш постоянный адрес?

– Вам нужен адрес моих родственников или тот, где я живу в Нью-Йорке?

– Вы постоянно живете в Нью-Йорке?

– Да. Кармайн-стрит, 37-а.

– Вы когда-нибудь работали в этом театре раньше?

– Нет, никогда. Я приехал сюда только вчера. Я вообще впервые оказался в этой части страны. Мне здесь понравилось.

– Хорошо. Теперь, пожалуйста, расскажите мне коротко о себе. Где вы жили, кем работали, вашу театральную историю.

– Ох, минуточку. Вам нужны адреса?

– Нет, называйте только город и какой период вы там жили.

– Ладно. Для начала Олбани, штат Нью-Йорк. Я имею в виду, я там родился. И вырос там. Я работал неполный день, когда был ребенком... Вам это тоже нужно?

– Нет, не так подробно.

– Затем, когда я закончил школу, я поехал... Ох, вам нужно название школы?

– Нет, меня не очень интересует ваше детство.

– Тогда... Колледж?

– Вы учились в колледже?

– Да, сэр, конечно. Меркьюри-колледж, Меркьюри, штат Нью-Йорк. Драма и американская литература, объединенный главный предмет. Затем меня призвали в армию... Я имею в виду сразу после того, как я закончил колледж. Меня призвали, и я уехал в Техас для базовой подготовки, а потом в Нью-Джерси, а оттуда в Род-Айленд. Когда меня демобилизовали, я уехал в Нью-Йорк, чтобы брать уроки актерского мастерства. У меня была рекомендация от моего преподавателя драмы в Монекью к Джулу Кемпу. Это преподаватель. И с тех пор я занимался с ним.

– У вас были профессиональные актерские работы?

– Видите ли, Джул не любит, когда студенты этим занимаются, но у меня действительно была парочка таких работ. Я работал в шоу для детей по уик-эндам, в субботу и в воскресенье после полудня. Я был глупым рыцарем, я заблудился, съел отравленное яблоко и тому подобное. И несколько раз я работал на дневном телевидении; один раз я три недели участвовал в мыльной опере – я был армейским приятелем главного героя, он привел меня домой из лагеря и всякое такое, и я попал в массовку на телевидение. Я надел арабский костюм, и я встретил смерть, она заговорила со мной, а ответ был: “Встреча в Самарре”.

– Вы состоите в актерском профсоюзе?

– Да, конечно. Меня приняли два лета назад в Театре южного тира в Бингхемптоне, штат Нью-Йорк.

– Почему вы не поехали туда и этим летом?

– А... Понимаете, это не такой репертуарный театр, как здесь, а просто готовые шоу. В тот год, когда я там работал, у нас были Талалу Бенкхид, и Артур Тричер, и Виктор Зочу, и...

– Ладно, хватит. Как насчет прошлого лета?

– Ну, я оставался в Нью-Йорке прошлым летом. У меня была очень хорошая работа с компанией, производящей кремы для загара. “Бронзо”, так он назывался. Я ходил по большим и маленьким магазинам и демонстрировал этот крем для загара. Очень хороший крем, кстати.

– Вы еще работали где-нибудь в Нью-Йорке помимо ваших актерских занятий?

– Да, конечно. Я работал в компании по перевозке... Вы, наверное, знаете, перевозка мебели. Братья Скаппали. И я работал для городских властей каждый раз во время снегопада. Я убирал снег, понимаете? А еще я некоторое время работал в благотворительном учреждении на Восточной Пятой улице: я преподавал драматическое искусство группе детей, мы поставили “Наш городок”. Получилось очень хорошо.

– Хорошо, – улыбнулся Сондгард.

Контраст между Родом Макги и Уиллом Хенли оказался куда больше чисто физических различий. Перед капитаном стоял увлеченный парень, добровольный рабочий, тот, кто всегда участвует в колледже во всех комитетах по увеселениям, кто никогда не получил ни одной оценки выше “В”, но и ни одной ниже “С”, кто не задумываясь одалживает деньги и кто на вечеринке дома у профессора вскакивает с места, чтобы помочь профессорской жене с закусками. Не из какого-нибудь расчета, а просто в силу своего характера.

Сондгард задал следующий вопрос только ради протокола, капитан не сомневался, что услышит отрицательный ответ.

– Были ли у вас когда-нибудь проблемы с полицией? Исключая штраф за не правильную парковку и тому подобное.

– О нет. До сих пор нет. Я имею в виду... Я полагаю, что и сейчас не будет проблем, верно? Но я хочу сказать, что я никогда раньше не разговаривал с полицейским, если не считать вопросов о направлении движения и так далее.

– Хорошо. Теперь по поводу того, что вы делали после полудня. Вы все время находились в репетиционном зале, верно?

– Да, конечно. Послушайте, вы думаете, что мы сможем продолжить работу? Я имею в виду.., я знаю, что это звучит ужасно бессердечно, ведь Сисси только что умерла и все такое, вы понимаете, но мы все говорили там, и мы сомневались, знаете ли...

– Я полагаю, что театр будет работать. – Сондгард улыбнулся. – Шоу должно продолжаться, помните?

– Разумеется, я знаю. Но кое-кто из нас считает, что, возможно, ничего не получится. Я не знаю, я думаю, что это не важно.

– Минутку. – Сондгард вдруг обнаружил, что допрашивать Рода Макги тяжелее, чем других. Парень болтает без остановки, и потребуется кляп, чтобы заставить его замолчать. – Сегодня после полудня, – настаивал капитан. – Вы говорите, что все время находились в репетиционном зале.

– О, конечно. Мы начали в...

– Да, я знаю, когда вы начали.

Но, едва выговорив это, Сондгард почувствовал себя виноватым, он испугался, что его слова прозвучали слишком грубо. Род Макги явно дружелюбен и готов к сотрудничеству, и это неплохо, что он так старается быть методичным. Капитан произнес уже более мягко:

– Но меня интересует: провели ли вы все это время в репетиционном зале? Вы вообще не выходили в...

– Ах да, в ванную! – Эти слова буквально вылетели из молодого человека, и Макги снова загорелся:

– Да, конечно! Мне очень жаль, честное слово, я не понял, что вы имеете в виду. Да, конечно. Я два раза выходил в ванную.

– Во сколько?

– Вскоре после двух, я полагаю, и, может быть, в половине четвертого или без четверти четыре.

– Вы при этом никого не видели?

– Нет. Вы думаете, что это мог быть грабитель?

– Вполне вероятно.

– Кое-кто из наших говорит, что вы подозреваете одного из нас. Это была бы такая неприятность.

– Да, верно. Итак, вы, случайно, не заметили... Но Сондгарду не удалось закончить свой вопрос. В этот момент Майк просунул голову в дверь и позвал:

– Капитан, можно вас на минутку?

– Что? Ах да. Иду. – Капитан выключил магнитофон и обратился к Роду Макги:

– Я думаю, что это все. Благодарю вас за сотрудничество. Вернитесь, пожалуйста, к остальным. Скажите, что я приду через минуту.

– Конечно.

Макги встал. Молодой человек двинулся к магнитофону:

– Похоже, один из новейших.

Майк нетерпеливо топтался в дверях. Капитан заметил, что лицо Томпкинса напряженно застыло. Сондгард встал и поспешно направился к двери, говоря на ходу:

– В чем дело, Майк?

– Я хочу показать вам кое-что.

Сондгард и Томпкинс прошли через холл вслед за Макги. Актер вошел в репетиционный зал. У подножия лестницы стоял необычно бледный Том Берне.

– Том нашел это, – сообщил Майк, – остальные пока не знают.

– О чем?

– Ты должен увидеть своими глазами. Пошли, Том.

– Все к вашим услугам, – ответил Берне, но в его голосе звучало явное нежелание видеть это еще раз.

Трое мужчин поднялись наверх, и Томпкинс направился в ванную:

– Сюда, капитан.

Сондгард взглянул туда, куда указывал Майк. На зеркале над умывальником огромными детскими каракулями было написано: “Я СОЖАЛЕЮ”. Кривые, неровные буквы расползлись по всему зеркалу. “Ю” едва втиснулась у самого края зеркала из-за других букв, напиравших на нее. Писавший так сильно прижимал мыло к стеклу, что кусочки там и тут приклеились к буквам, выступая над ними словно протуберанцы, а крошки усеяли раковину. Сам кусочек мыла, совершенно деформированный, лежал в мыльнице на умывальнике.

Сондгард посмотрел на буквы и внезапно ощутил прилив жалости. Только человек больной, сбитый с толку мог нацарапать эти слова, и капитан не сомневался в их искренности. Написавший это человек, кем бы он ни был, порабощен болезнью, она овладела им, а он изнасиловал и убил. Затем, потрясенный, испытывающий ужас и раскаяние, он пришел сюда, чтобы взглянуть на собственное лицо в зеркале и написать на его поверхности мольбу о прощении.

Этот сумасшедший не был низким и коварным преступником, а был чувствительным, но очень больным безумцем. Сондгард вспомнил, как опрашивал людей, пытаясь понять их. Сейчас капитан мысленно нарисовал жалкий портрет бедного заблудшего человека, во второй раз потерявшего самого себя. Если бойня наверху была делом рук мистера Хайда, то надпись на зеркале воспринималась как вопль доктора Джекила. Именно Джекила сейчас пожалел капитан, Джекила, вынужденного делить одну телесную оболочку с Хайдом.

Но находилась ли эта парочка здесь, в доме? Сондгард извлек из своей памяти почти готовый портрет убийцы, созданный на основе его догадок раньше, и попробовал сопоставить его с портретом больного запутавшегося человеческого существа. Но капитан не мог найти совпадений между ними двумя, и только идиотская строчка из телевизионной передачи вертелась у него в голове: “Пусть настоящий сумасшедший сейчас встанет”.

Итак, пока нет ответа. Сондгарду придется поговорить с ними побольше, ему нужно узнать их получше. Обычно громкий голос Майка сейчас снизился до шепота:

– Вы хотите, чтобы я вызвал сейчас Гаррета, капитан?

Капитана Гаррета?

Нет, не в этот раз. Капитан Гаррет – охотник. А беднягу с больными мозгами не нужно ловить, его следует понять. Разве капитан Гаррет, прочитав жалобное послание на зеркале, поймет его скрытый смысл, как Сондгард?

– Может быть, на мыле остались отпечатки, – проговорил Томпкинс, обращаясь скорее к самому себе, чем к капитану.

Конечно. Гаррет тоже бы так подумал. Ключ к рукам человека, но не к его душе.

Это один из тех, кто ждал в комнате внизу. Сондгард теперь знал это наверняка, словно виновный подошел к нему и прошептал на ухо всю правду. После преступления, спустившись по лестнице, человек остановился здесь, чтобы смыть следы совершенного им. А зачем? Чтобы иметь пристойный вид, когда он вернется к актерам вниз. А кому он нацарапал свое послание? Своим коллегам, умоляя их о понимании. Чужак, пришедший неведомо откуда, не оставил бы здесь эту фразу. Либо послание нашли бы в комнате убитой девушки, либо оно пришло бы по почте – неровные заглавные буквы, вырезанные из газеты.

Убийца был здесь, в этом доме. Сондгард говорил с ним. Сондгард мог бы найти его.

– Капитан? Вы хотите, чтобы я позвонил мистеру Гаррету?

– Нет, – ответил Сондгард. – Пока нет. Мы попробуем справиться сами.


Глава 4


Снаружи психиатрическая лечебница выглядела вполне современно. Расположенная на вершине поросшего травой холма, больница открывала навстречу посетителю приятный фасад, административное здание из светлого кирпича с белыми колоннами с подъездной дорогой, выложенной по обеим сторонам белым известняком, которая прорезала тщательно выровненную подстриженную лужайку.

Позади административного располагались три других корпуса, все двухэтажные и соединенные крытыми переходами. Одно из этих зданий служило изолятором, где лечили физические недуги психических больных. В другом размещались небуйные пациенты, те, кто вел себя достаточно спокойно, чтобы им можно было позволить гулять во дворе; двери этого корпуса никогда не запирались, и кресла-качалки на веранде никогда не пустовали в такие теплые весенние дни. Только третье здание, самое удаленное, лучше всего спрятанное от взгляда случайного посетителя, действительно имело вид психиатрической лечебницы. Так или иначе кирпичи этого корпуса казались более грязными и темными. Окна были маленькие и перекрытые тяжелыми решетками, крепкая дверь всегда была заперта. По ночам зажигались прожектора по углам крыши, заливая стены и двор потоками слепящего света.

Стоя в своем кабинете в административном корпусе, доктор Эдвард Питерби смотрел из окна на это укрепленное здание. Именно оттуда ухитрился сбежать сумасшедший, прикончив по пути двух дюжих санитаров.

– У него очень развитый ум, – произнес доктор Питерби, все еще глядя в окно.

Позади него полицейские и журналисты ерзали на стульях, откашливались, перешептывались. Доктор кивнул на третий корпус:

– Никто никогда раньше не убегал оттуда. Мы могли бы сказать, что это невозможно. Но ему удалось. Обладая великолепным умом и способностью к решительным действиям, он сумел убежать.

Доктор Питерби наконец отвернулся от окна и взглянул на людей, заполнивших комнату.

– До болезни, – сообщил доктор, – его IQ достигал ста шестидесяти восьми. Его можно было отнести к разряду гениев. Экономические неурядицы вынудили его заняться работой, снизившей его IQ до ста двадцати. Вероятно, тут и кроется одна из причин его появления в больнице.

Питерби помолчал. Доктор считал свои слова очень важными, однако понимал, что собравшиеся здесь люди хотят услышать совсем о другом. Но Питерби хотел, чтобы они его поняли.

– Этот человек, – настаивал доктор, – гораздо больше заслуживает жалости, а не ненависти, хотя он убил по крайней мере пять человек.., насколько нам известно, двоих до того, как попал сюда, и еще троих по пути отсюда, если считать того молодого человека, которого убил подобранный им попутчик.

Один из полицейских откашлялся и сообщил:

– Мы считаем его, доктор. По времени совпадает, способ убийства тот же, описания других водителей подходят вашему парню.

– Ладно. – Питерби сел за стол, раскинул руки по теплому дереву.

Эта куча народа в кабинете несколько раздражала доктора; принесли дополнительные стулья, и все равно их не хватало. Питерби привык к теплу и тишине своего кабинета, а сейчас он был забит людьми; и злые лица полицейских и журналистов излучали холод. Доктор привык к сумраку и покою в своем кабинете, а сейчас пришлось включить люстру. Питерби никогда не пользовался ею, доктор зажигал только настольную лампу, даже ночью. И Питерби все время слышал легкий шум нетерпеливо ожидающей группы людей.

Доктор сложил чуть согнутые ладони, соединив вместе кончики пальцев, подумал, что это символизирует его желание уползти в маленькое темное место от всех окружающих его людей, и опустил руки.

– Ладно, – снова произнес Питерби. – У вас у всех есть фото Роберта Эллингтона; вы знаете, как он выглядит. Вы примерно знаете, что он натворил. Теперь, насколько я понимаю, вы хотите знать, каков он, что он за человек и что, по нашему мнению, он может еще сделать.

Доктор помолчал. Присутствующие ждали.

– Роберт Эллингтон, – продолжил Питерби, – как я уже сказал вам, очень умный человек. Он также исключительно хитрый человек, я вынужден с некоторым сожалением признать это. Он не был таким хитрым, когда пришел сюда. Мы старались вылечить его, когда он впервые оказался здесь, и, чтобы добиться этого, мы стремились заставить его понять самого себя и понять чудовищность того, что он совершил. Понять, что он вел себя самым ужасным и нечеловеческим образом. Он сопротивлялся нам, он и должен был так поступать. Если человек, попавший сюда, хочет сохранить себя как личность, то он и не может верить, что его действия были не правильными, чудовищными, нездоровыми. Когда он поступил к нам, то был буйным, но открытым человеком, полностью выплескивавшим себя, раскрывавшим себя сильнее, чем сам он того хотел. Но, пытаясь поставить зеркало перед ним, показать ему тайны его души, мы сами научили его, как уклоняться от откровенности в дальнейшем. Мы недооценили его, и не один раз, наверное, в результате он убежал.., но виноваты в этом мы сами, мы просто испортили все дело.

Опустив глаза, Питерби заметил, что снова сложил ладони вместе. Доктор сразу же развел пальцы, испытав внезапное раздражение, и прижал руки к столу. Глядя на них, Питерби пояснил:

– Нелегко признать такую ошибку. Это была ужасная ошибка. Методы, в разной мере приносившие пользу другим больным, причинили вред Роберту Эллингтону. Мы не приняли во внимание силу и приспособляемость его ума.

Доктор снова поднял голову, чтобы взглянуть на присутствующих.

– Это крайне важно. Приспособляемость его ума. Его способы защиты от нас были просто фантастическими. Он научился здесь превращаться в самых разных людей. До тех пор пока он вновь не стал буйным и нам не пришлось упрятать его в одиночку, он демонстрировал изумительную способность к мимикрии. Я мог бы дать вам послушать записи наших бесед того периода, и они потрясли бы вас. Он никогда не изображал одного человека дважды. Он выбирал одного из своих собратьев по несчастью и практически становился этим человеком. Его речь, его реакции, его оценки – все представляло собой почти копию оригинала. А его собственная личность проглядывала при этом, словно чье-то лицо сквозь грязное стекло. Вы видите, что он делал? У нас были отношения доктор – пациент, которых он не мог избежать, но он знал, что подобные отношения ведут к его разоблачению, а ему этого вовсе не хотелось. Поэтому он изменял взаимоотношения врача и пациента, становясь каким-то другим моим подопечным. Что бы я ни сказал ему, я слышал ответ другого человека, а если я умудрялся узнать что-то о том, другом пациенте, это никак не могло повредить Эллингтону.

Руки Питерби взлетели, лицо оживилось. Доктор почти забыл о вторжении в его кабинет.

– Вы понимаете невероятное значение того, что он придумал? Величайший ум, величайшая хитрость, огромный талант, он все подчинил выполнению своей задачи. Потенциал этого человека просто не поддается оценке. Вы и сами должны это понять. Он сумел вырваться из нашего строжайшим образом охраняемого здания. Один, не имея в кармане ни гроша. Его имя и приметы сообщили всей округе, и все же Эллингтон ухитрился скрыться от вас. Если бы мы смогли подобрать ключ к этому человеку, вырвать его из кабалы его болезни, раскрыть его потенциал, каким ценным открытием он стал бы для общества!

– Для начала нам нужно найти его самого, – заметил один из полицейских. – И в настоящий момент он не подарок для общества, а угроза для него.

– Да. Да, я знаю. Его нужно найти, прежде чем он еще больше навредит себе. Вы должны понимать, что он вполне способен снова совершить убийство. Чем обернулись для него три содеянных, я могу только гадать. Чем дольше он остается на свободе, тем труднее будет добиться его полного выздоровления. Все то время, пока Эллингтон находится вне больницы, он тратит на то, что ему потом придется вечно скрывать от самого себя; он создает стену между собой и своим “я” все толще и все выше.

– А попутно он убивает людей.

– Боже праведный, я прекрасно это знаю! Вы думаете, будто я игнорирую его убийства. Два человека мертвы здесь, я знал их обоих, знал много лет. Я мог бы сказать, что они были моими друзьями, если бы верил в возможность дружеских отношений между персоналом и теми, кто работает в палатах. Один из них, Дэвис, познакомил меня со своей женой, я встречал их детей. Конечно, случившееся ужасно, я осознаю это, как любой другой человек. Но случившееся ужасно в той же мере, что и наводнение или авиакатастрофа. Вы не ненавидите воду или самолет, а если и станете их ненавидеть, то просто совершите глупость, вы будете понапрасну выплескивать свои эмоции. Я понимаю, что тут ситуация несколько иная и Роберта Эллингтона едва ли можно воспринимать как стихийное бедствие, но...

– Скорее как посланца Сатаны, – хмыкнул кто-то из газетчиков.

– Прекрасно, – кивнул Питерби. – Ради Бога, коли вы хотите использовать подобную формулировку... Роберт Эллингтон одержим дьяволом, если вам угодно, а мы с вами священнослужители, пытающиеся изгнать этого дьявола. Вот только дьяволом в случае Эллингтона является его душевная болезнь. Однажды Роберт поправится, если мы действительно сумеем помочь ему, и тогда не меньше нас с вами будет потрясен и возмущен этими преступлениями. И, как мы с вами, будет убежден, что он не совершал их. Я знаю, что я не убивал тех людей. Вы знаете, что вы не убивали их. Если Эллингтон когда-нибудь поправится, он тоже станет утверждать, что он не убивал их. И он будет прав. Убивала болезнь, сидящая внутри него, а вовсе не он. Закон признает данный факт. Если Эллингтона схватят, его не осудят; он вернется сюда. Если он поправится, его освободят и все же его не осудят. Эллингтон станет свободным человеком.

Питерби не был уверен, что смог убедить сидевших в его кабинете людей. Но доктор знал, что ему НУЖНО убедить их. Им следует достаточно хорошо понять Роберта Эллингтона, чтобы пожалеть его, или хоть для того, чтобы не причинить его психике еще больше вреда, чем тот, что уже нанесен. И доктор предпринял еще одну попытку:

– Давайте, к примеру, представим, что один из сидящих здесь является переносчиком бубонной чумы. Давайте представим, что он не знает о своей болезни, что у него нет симптомов бубонной чумы. Вскоре те из нас, кто находился в контакте с этим человеком, заболеют и умрут. Наши смерти будут ужасны, и переносчик чумы станет их причиной. Мы, возможно, испугаемся его, поскольку он смертельно опасен. Мы, возможно, пожалеем его, поскольку в один прекрасный день смерть может обрушиться и на того, кто носит заразу в себе. Но если мы возненавидим его, если мы обвиним его, мы совершим величайшую несправедливость. Он болен, он носит внутри себя болезнь, но он не знает о ней. Так вот, то же самое происходит с Робертом Эллингтоном. Он болен. Он носит в себе психическую болезнь, смертельно опасную для людей, с которыми он вступает в контакт. Но Эллингтон не подозревает о ней. Не имеет значения, насколько сильно мы возмущены результатами его болезни, мы не можем ненавидеть его или обвинять.

– Кто вам сказал, что я его ненавижу? – возразил какой-то полицейский. – Я просто хочу поймать его.

– Да. Конечно. Мы все этого хотим. Очень хорошо. Прекрасно, что вы хотите знать, что он мог бы сейчас делать.

– Душит кого-нибудь, – брякнул один из журналистов.

– Прискорбная вероятность, – ответил ему доктор. – Но я полагаю, все мы уже отдаем отчет в случившемся и нет необходимости в напоминаниях.

Газетчик сидел с совершенно глупым видом. Его соседи заерзали на своих местах.

– Вы выяснили, – продолжал Питерби, – что Эллингтон сбежал с чемоданом, принадлежавшим молодому человеку, которого он убил на шоссе. Следовательно, Эллингтон сейчас имеет одежду, намного больше подходящую для внешнего мира, чем та, что была на нем, когда он покинул больницу. Возможно, он также украл у того же молодого человека деньги. Я мог бы предположить, что, обзаведясь одеждой и деньгами, Эллингтон теперь попытается раствориться в толпе. Я готов утверждать, что он максимально быстро направится сейчас в большой город, например в Нью-Йорк. Я также думаю, что Эллингтон применит на свободе способ защиты, не раз выручавший его в стенах больницы. То есть я считаю, что Эллингтон попытается стать кем-то другим. Он может выбрать человека, встреченного в поезде или ресторане, изучить его манеры и движения, речь и способ мышления, а также мимику своей жертвы. Эллингтон будет пытаться представить себя свободным человеком, и я полагаю, что он добьется этого, став одним из свободных людей, встреченных им в пути. Однако его мимикрия никогда не продолжалась долго;

Эллингтон превращался в нового больного здесь на каждом сеансе. Иногда, если какая-нибудь из его ролей доставляла ему особое удовольствие, а больше всего его забавляли роли слабоумных пациентов, Эллингтон выдерживал ее два или три сеанса. Но, как правило, он все же менялся от сеанса к сеансу; и я думаю, что его образ действий не изменится и во внешнем мире. Вероятно, каждый день он будет подыскивать нового человека, чтобы стать на него похожим. Поэтому и еще потому, что Эллингтон ощущает себя жертвой охоты, вряд ли он захочет долго оставаться на одном месте. Я мог бы предположить, что Эллингтон будет жить в отелях, меняя их ежедневно. Я не думаю, что он попытается найти работу, опасаясь обычных вопросов, задаваемых любым нанимателем; а поскольку Эллингтону понадобятся деньги на еду и крышу над головой, я с сожалением должен предупредить, что, на мой взгляд, он прибегнет к ограблению. У Эллингтона нет опыта в квартирных кражах, взламывании сейфов или в чем-нибудь подобном, так что, скорее всего, он будет заниматься грабежом одиночек, обхватывая их сзади за шею и пытаясь отобрать деньги.

– Итак, – горько произнес один из полицейских, – по-вашему, мы сможем обнаружить его убивающим людей в Центральном парке?

– Я очень боюсь, что вы найдете его занимающимся чем-то в этом роде.

– А как насчет сексуальных наклонностей, доктор? – поинтересовался какой-то газетчик. – Он сбежал отсюда довольно давно. Не решит ли он поискать потаскушку?

– Эллингтон не имел ничего общего с сексуальными преступлениями любого сорта. Я не могу сказать, сделает ли он такую попытку сейчас. Возможно, он позовет проститутку. Возможно, его страх разоблачения удержит его от желания вступать в близкие отношения с кем бы то ни было.

Журналист не унимался:

– Но так же возможно, что он захочет получить удовлетворение с помощью насилия. Вы ведь допускаете, что он применит насилие, чтобы получить деньги. Он ведь уже применял его много раз.

– Мне не хотелось бы, чтобы вы изображали Роберта Эллингтона в вашей газете как сексуального маньяка, – признался доктор Питерби. – Как я уже сказал, никогда раньше он не совершал преступлений на сексуальной почве, не имел сексуальной патологии и не демонстрировал насилия, основанного на сексе. Он болен, он психически неуравновешен. Поэтому нельзя с точностью предсказать, что он может сделать. Возможно, что он попытается кого-то изнасиловать, возможно также, что он предпримет попытку самоубийства. Хотя я считаю обе возможности маловероятными. Не забудьте, что, хотя его мозг болен, он все же остается очень умным и крайне хитрым человеком. Я не сомневаюсь, что Эллингтону по силам нацепить маску нормального человека на определенный период времени, причем люди, окружающие его, никогда не догадаются, что он не тот, кем кажется. Эллингтон вовсе не немой. Он может быть исключительно многословным, общительным, даже болтливым, если подобные качества являются чертами человека, под которого он маскируется. Однако и это имеет непосредственное отношение к только что обсуждавшемуся вопросу о сексе. Эллингтон способен говорить не умолкая только на темы, не вызывающие у него напряжения. Он не может выразить свое собственное мнение или свои чувства, изображая кого-то другого. Он также не может успешно имитировать сильные эмоции или твердые убеждения изображаемого им человека. Вообще, когда в игру вступают сильные эмоции, Эллингтон впадает в бессловесное состояние, пытаясь скрывать свое собственное “я” от самого себя.

– Доктор, относительно его пребывания в большом городе типа Нью-Йорка и кражи денег на жизнь, – вмешался полицейский. – Насколько вы уверены в своих словах?

– Как велика вероятность, что я ошибаюсь? – Доктор улыбнулся. – Весьма велика. Вы должны помнить, что мы имеем дело с психически больным человеком, и мы никогда не сможем быть твердо уверены в том, как поступит этот человек. Я ничуть не удивлюсь, если окажется, что в настоящий момент Роберт Эллингтон работает где-то на ферме, куда его наняли для выполнения разных поручений, обдумывает, как начать собственное дело, и ни в ком не вызывает подозрений. Хотя вероятность невелика, потому что, несмотря на свою болезнь, он умен. Я основываю мои догадки на следующем убеждении: Эллингтон оценит ситуацию, придет к выводу, что анонимность является для него наилучшим способом избежать повторной поимки, и затем решит, что анонимность куда легче сохранить в большом городе, а не в крошечном городишке или в деревне, где чужаки сразу бросаются в глаза. Я уверен, что Эллингтон скорее решится ограбить, чем поискать работу, именно по той же причине. Ведь он осознает, что его первейшей задачей остается анонимность, а раз так, Эллингтон не будет заниматься поисками постоянной работы. – Питерби развел руками:

– Пожалуй, мне больше нечего добавить.

Посетители поблагодарили его и пообещали держать в курсе событий, газетчики задали еще несколько вопросов в надежде на сенсацию, автоматически повышающую их заработки, затем кабинет медленно опустел.

Как только они ушли, доктор выключил лампу под потолком. Плотные занавески закрыли окна, заставив потускнеть солнечный свет, заливавший мир снаружи. Сейчас, в полдень, солнце перебралось уже на другую сторону здания, оставляя эту в тени. Питерби включил настольную лампу, создав маленький кружок теплого сияющего света вокруг стола. Доктор сел посреди этого теплого круга, поднял трубку телефона и позвонил кому-то, попросив вынести из кабинета стулья.


***


Мэл поселился в комнате размером семь на одиннадцать, с высотой потолка восемь футов; всего шестьсот шестнадцать кубических футов. Пол покрыт лаком, стены выкрашены в светло-зеленый цвет, потолок – в грязно-белый. В этой коробке умещалась кровать с белыми металлическими спинками, маленький туалетный столик, покрытый черной эмалью, маленький стол цвета орехового дерева с зеленой промокательной бумагой, которая указывала, что это письменный стол, два деревянных стула, исцарапанный черный прикроватный столик на шатких ножках и черная металлическая корзина для мусора с огромной розовой переводной картинкой на боку. Маленький зеленый прямоугольный коврик лежал на полу слева от кровати, на дверце стенного шкафа висело зеркало, отражавшее все, что находилось в комнате.

Если не считать зеркала, тут было три источника света: лампа под потолком, по форме напоминавшая блюдце, настольная лампа с гусиной шеей на письменном столе и лампа с корпусом из темно-розового фарфора на прикроватном столике. Все три горели сейчас, шестьсот шестнадцать кубических футов тонули в ярком электрическом свете.

Было девять пятнадцать вечера. Мэл безучастно лежал на кровати, глядя в потолок.

Полицейский Сондгард завершил индивидуальные беседы около семи. Затем он собрал всех и разговаривал со всеми вместе. Капитан поблагодарил их за помощь и спросил, будут ли они и дальше сотрудничать с ним. Сондгард хотел от них совсем немногого. Во-первых, если кто-нибудь вспомнит какие-нибудь факты, которые могут помочь в расследовании, пусть он или она немедленно свяжутся с капитаном Сондгардом. И во-вторых, никто из них не должен покидать Картье-Айл, пока не получит разрешения.

Затем последовал молчаливый, полный неловкости обед, во время которого все они просто поглощали пищу. Некоторое время они слышали, как Сондгард в холле говорит с доктором, осматривавшим Сисси Уолкер, позже приехала “скорая помощь”, чтобы увезти Сисси, и тогда дом наполнили громкие голоса людей, поднимающихся и спускающихся по лестнице.

Мэл провел за столом десять или пятнадцать минут, но практически ничего не съел, он закончил обед и поднялся наверх. Дверь комнаты Сисси была открыта, и, хотя Дэниэлс пытался отвести взгляд, он не смог удержаться и заглянул туда. Девушку, конечно, уже увезли. Второй полицейский, его звали Майк, разложил на кровати сумку с инструментами и посыпал порошком все возможные места в поисках отпечатков пальцев. Чемодан Мэла тоже стоял здесь, сразу за дверью, там, где Дэниэлс уронил его, тогда он забыл о нем.

Мэл подошел к двери и нерешительно проговорил:

– Прошу прощения...

Флегматичный, бесстрастный полицейский повернулся к нему.

– Это мой чемодан.

– Да? Как он здесь оказался?

– Я уронил его, когда я.., нашел ее.

– Ах да, конечно. Вы Дэниэлс. Зайдите и возьмите его.

– Спасибо.

Мэл забрал чемодан, потом нашел пустую комнату, где он тотчас улегся на кровать и стал смотреть в потолок. Наискосок через холл полицейский по имени Майк все еще искал или уже не искал отпечатки пальцев. Дэниэлс закрыл свою дверь и не услышал, ушел ли полицейский. Где-то в доме другие члены труппы тоже сидели и ждали чего-то, как ждал сейчас Мэл.

Они не станут больше работать сегодня вечером, в этом Дэниэлс не сомневался. Да и будут ли они вообще работать вместе здесь этим летом? Они все останутся здесь, по крайней мере на некоторое время, но только потому, что им не разрешают уехать. Если этот сезон не откроют, значит, этой осенью Мэл не получит карточку актерского профсоюза. Слишком поздно перебираться в какой-нибудь другой театр. Происшедшее отбросило Дэниэлса на целый год назад.

И, обдумывая свое положение, Мэл внезапно увидел на белом потолке словно цветной слайд, спроецированный из невидимого проектора: комната Сисси Уолкер, какой он видел ее сегодня после полудня, и сама Сисси, мертвая, лежащая на постели. Дэниэлс закрыл глаза, и слайд переместился на внутреннюю поверхность его век.

Стук в дверь напугал Мэла так, что он подскочил на кровати:

– Кто там?

Мэл задал вопрос намного громче, чем было нужно.

– Боб, – послышался приглушенный голос. – Боб Холдеман.

– Ох... Входите. – Дэниэлс направился через комнату, чтобы открыть дверь, но та распахнулась прежде, чем Мэл добрался до нее, и Холдеман вошел в комнату.

– Вы немного напугали меня, – признался Дэниэлс. – Стук в дверь...

– Я прошу прощения. Я знаю, мы все здесь нервничаем сегодня.

– Садитесь. – Сам Мэл пристроился на краешке кровати. – Я хотел бы, чтобы у меня тут было радио. Телевизор тоже неплохо, но я бы согласился и на радио.

– Кое-кто из ребят отправился в бар, – сообщил Холдеман. – Вы тоже можете пойти туда, если хотите.

– Я думаю, что хочу. А вы пойдете?

– Нет, я не могу. У меня еще есть работа. Я вот зачем пришел к вам... Я думаю, что завтра утром сюда нагрянут репортеры. Я предпочел бы, чтобы вы не говорили с ними, Мэл. Я всех прошу об этом; если журналист подойдет к вам, отсылайте его ко мне. Я полагаю, что больше всего они станут увиваться вокруг вас, поскольку именно вы нашли те.., да, нашли тело. Я считаю, что это единственный способ... Это все, чего я хочу... Просто отсылайте их ко мне.

– Конечно.

– На первый взгляд, – проговорил Холдеман, – случившееся здесь выглядит как реклама для театра. Это принесет нам дополнительный доход, вы же понимаете, за счет любопытства тех людей, которых всегда привлекают подобные события. Но... Я думаю, что это не станет хорошей рекламой. Конечно, дело достаточно сенсационное, и если покажется, что мы пытаемся заработать на нем... Да, мы привлечем любопытство, разумеется, тех людей, кто придет один раз и никогда не появится здесь снова. Но одновременно, я считаю, мы оттолкнем публику, в чьей поддержке мы нуждаемся в течение всего сезона, и следующего тоже, и так далее. Я хочу сказать, что будет очень трудно убедить их, что мы не пытаемся зарабатывать на Сисси. Подобное дело, вы же знаете, обязательно привлечет внимание газет, они воспримут его как сенсацию. Но я бы хотел... Я бы хотел ограничить шум до минимума, и вот почему я прошу, чтобы никто не говорил с репортерами, а просто отсылал их ко мне. Потому что у вас могут быть самые лучшие намерения, но вы никогда не знаете, как сказанное вами будет выглядеть в печати или как они перекрутят ваши слова. Итак, если бы вы сделали это для меня, я был бы очень вам признателен.

– Значит, мы будем играть весь сезон?

– Я не уверен. Но я, конечно, надеюсь, что будем. Вложены деньги, не только мои, но и многих людей тоже, и к тому же существует история этого театра, одиннадцать сезонов подряд мы ни разу не отменяли ни одного спектакля. Но сейчас я не уверен, состоится ли сезон. Нам всем придется остаться здесь, хотя бы на некоторое время, и я хочу поговорить с Эриком Сондгардом и услышать, что он думает по этому поводу, и постараться оповестить всех о результате беседы максимально скоро. – Холдеман встал. – Увидимся позже, Мэл. И конечно, вы понимаете, как сильно я сожалею о случившемся.

– Да, конечно.

Мэл снова удивился тому, как часто он извиняется. Продюсер всегда за что-то просил прощения, в чем он вовсе не был виноват и над чем совершенно не имел власти, например за Ральфа Шена. Или за убийство. Этот человек совершенно не соответствовал представлениям Дэниэлса о продюсере летнего театра.

Холдеман вышел, продолжая бормотать извинения, и Мэл снова остался один в своей комнатушке. Дэниэлс не раздевался, он лишь снял туфли, когда поднялся сюда после обеда, теперь Мэл снова надел их. Все, что угодно, лишь бы не одиночное заключение в этой коробке, с неожиданными и непрошеными проекциями слайдов на потолке.

Изнутри в замочной скважине торчал старомодный ключ. Мэл вытащил его, выключил свет и запер за собой дверь. Он заметил, что дверь в комнату Сисси Уолкер закрыли. Все двери на этом этаже были закрыты, что превратило квадратный холл в еще одну коробку. Ящик фокусника с бесконечными дверями. Или один их этих похожих на лабиринты китайских домов в Сакс-Ромер.

Дэниэлс спустился вниз и вышел на улицу. Стояла ясная и прохладная ночь; на черном бархате неба сверкали звезды. Тонкий серпик луны висел высоко над озером.

Покинутый Мэлом дом громоздился за его спиной темной бесформенной массой. Свет горел только в одном из окон второго этажа и в холле на первом этаже, однако весь фасад дома оставался темным. Ночь лишила стоявшее по соседству здание театра его яркого красного цвета, и оно вновь превратилось в обычный массивный, молчаливый и темный амбар.

Внизу за дорогой Дэниэлс заметил лишь одно светлое пятно. Длинное двухэтажное здание, покрытое штукатуркой, купалось в ярком свете. Разноцветные лучи лились из всех окон. Большую и почти пустую автостоянку освещали прожектора. Ярко-красная неоновая вывеска на фасаде здания гласила:


ЧЕРНОЕ ОЗЕРО

Обеды

Танцы

Бар


Мэл повернул в этом направлении, сунув руки в карманы. Его плечи высоко поднялись, как будто, пытались защитить заднюю часть шеи от темноты. Дэниэлс успокоился только тогда, когда вошел в облако света, окружавшее бар. Вытащив руки из карманов, Мэл пересек асфальтированную дорожку и поднялся на веранду.

Фасад бара напоминал дом плантатора с его колоннами, верандой и белой дверью. Но внутри иллюзия исчезла; интерьер бара ничуть не отличался от любого другого подобного заведения в Соединенных Штатах. В центре комнаты располагалась стойка бара в форме подковы, вдоль стен тянулись кабинки. Обычная реклама пива и виски со всеми ее сверкающими огнями и движущимися частями заполняла заднюю часть стойки посреди кассовых аппаратов и рядов бутылок. Большая часть света исходила именно от рекламных щитов, к ней лишь слегка добавлялся отсвет цветных флуоресцентных трубок, спрятанных в желобе, окаймлявшем стену высоко под потолком. Разумеется, на стенах висели сцены охоты на лис. А поддельные газовые лампы, выступавшие из стены над каждой кабинкой, демонстрировали всем и каждому слово “Schiltr”, написанное на их основаниях.

В задней стене по обе стороны от стойки бара Дэниэлс увидел широкие арки, ведущие в столовую. Там стояли обычные квадратные столы с белыми скатертями, накрытые на четверых. А справа, полуприкрытая бордовыми занавесками, находилась широкая, застеленная ковром лестница на второй этаж.

Бар был почти пуст. Работал только один бармен, официантки отсутствовали; сезон в городке еще не наступил. Двое мужчин сидели рядом у стойки и говорили обо всем сразу, поедая орехи кешью и запивая их пивом. Мужчина и женщина – он цветущий и явно состоятельный, она ухоженная и дорого одетая – сидели друг напротив друга в кабинке слева. И наконец, четверо членов труппы расположились в кабинке справа. Дэниэлс узнал Тома Бернса, помощника режиссера, которого Мэл впервые увидел только за обедом, и трех актеров – Кена Форреста, Уилла Хенли и Рода Макги, все они, как и Мэл, впервые появились здесь в этом году.

Дэниэлс подошел к их столу и поинтересовался:

– Пятого примете или вам уже ничего не нужно, кроме пива?

Берне поднял голову и широко улыбнулся:

– Ух ты, болтун! Бери себе стул. Присоединяйся к нашим поминкам.

– Уже иду.

Мэл подошел к стойке и взял себе пива. Поскольку в кабинке удобно могли устроиться только четверо, Дэниэлс прихватил стул и отнес его к столу.

Макги, худой, энергичный и неунывающий, говорил в этот момент:

– Что вы думаете об этом полицейском? Как там его зовут?.. Сондгарде. Что вы о нем думаете?

– Исключительно способный человек, – начал Том Берне, но большой и угрюмый Уилл Хенли перебил его:

– Я о нем ничего не думаю. Он ни черта не понимает, если вас интересует мое мнение.

– Я знаю Эрика много лет, – продолжал Берне, – и я думаю, что он еще вас удивит.

– Он учитель, – заметил Кен Форрест. Он говорил очень тихо, почти застенчиво.

– Учитель? – переспросил Мэл. – Какой учитель?

– Английского, – ответил Берне. – Я не вспомню сейчас название колледжа. Чья очередь идти за закусками?

– Ваша, – отозвался Хенли. Но Род Макги уже вскочил:

– Нет, моя. Пять пива. Вы готовы, Мэл?

– Почти.

Макги поспешил к стойке, а Дэниэлс повернулся к Форресту:

– Вы хотите сказать, что он не все время работает в полиции?

– Да, он учитель.

– Он работает здесь только летом, – пояснил Берне.

– Прекрасно, – с сарказмом в голосе проговорил Хенли. – Полицейский на полставки. Боже праведный, он дилетант. Вы в самом деле надеетесь, что он поймает хитрого убийцу?

– Хитрого? – повторил Форрест. Он по-прежнему говорил очень тихо, как застенчивый человек, неуверенный, что его примут в общую беседу.

– Конечно хитрого! – тут же заглушил Форреста Хенли. – Он намного хитрее и умнее, чем наш учитель английского.

Форрест поглубже забился в угол и принялся изучать свою опустевшую пивную кружку. Мэл решительно принял сторону Форреста:

– Мне он не кажется таким уж умным и хитрым. Он действовал как животное. Его поступки нельзя назвать разумными.

– Почему нет? Хитрый, как лисица, вы же слышали уже. Хенли говорил очень агрессивно; он резко перегнулся через стол и, нахмурившись, продолжил:

– Полный дом народу... Я не помню, сколько нас всего? Десять? И этот парень входит, убивает кого-то прямо у нас под носом, уходит обратно и не оставляет нам ни малейшего намека на то, кто он и откуда он пришел. И вы не назовете это умом и хитростью?

– Значит, вы думаете, что это был кто-то со стороны? – уточнил Дэниэлс.

– Я не знаю. Да и какая разница? Может, один из нас? В этом случае он еще умнее. Он ухитрился незаметно выйти, совершить убийство, вернуться, и никто из нас ни в чем его не заподозрил. Взгляните правде в глаза, этот парень не глуп. Я не хочу сказать, что этот капитан – как там его?.. – глуп. Я могу лишь утверждать, что этот убийца знает свое дело, а капитан – как там его? – не знает своего. Возможно, он величайший учитель английского в мире, но, работая полицейским, он остается лишь хорошим учителем английского. "Вот все, что я хочу сказать.

Макги вернулся с очередной порцией пива, и мужчины сменили тему. Некоторое время они обсуждали вероятность того, что сезон этим летом все же состоится. Боб Холдеман сказал им всем, что он надеется на это, но пока не вполне уверен.

Их мнения разошлись. Берне считал, что сезон состоится, но полагал, что открытие будет отложено, возможно, на неделю. Хенли очень громко заявил, что сезон не состоится, что, едва все выяснится, большинство из них захотят одного – убраться отсюда подальше, и чем быстрее, тем лучше, а стало быть, в Картье-Айл просто не останется желающих играть в театре. Кен Форрест совершенно спокойно сказал, что, по его мнению, шоу состоится, но не стал развивать свою мысль. Макги объявил, что готов остаться, если Холдеман решит продолжать сезон, но он вовсе не уверен, что Холдеман захочет этого, Холдеман казался ему прекрасным, чутким парнем, и, возможно, такому человеку идея начать сезон и играть спектакли в данных обстоятельствах покажется неудачной.

У Дэниэлса еще не было твердого мнения, поэтому он промолчал. На самом деле Мэла занимало сейчас совсем другое. В первый раз Мэл вдруг понял, что убийцей являлся один из членов труппы, даже один из тех, кто сейчас сидел за столом. Дэниэлс смотрел на них по-новому, изучая их лица и пытаясь решить, не является ли чье-то лицо всего лишь маской, скрывающей убийцу.

Том Берне? Этот человек просто пьяница, об этом можно догадаться, бросив на него беглый взгляд. Берне крайне беззаботно относился к жизни. Возможно, убийство Сисси Уолкер было спровоцировано алкоголем? Не пытался ли пьяный Том изнасиловать девушку? Может, он получил отпор и в пьяном гневе убил Сисси?

Или Уилл Хенли. Он был самым большим и самым сильным среди них; Уилл мог легко избить и задушить девушку, не оставив ей ни малейшего шанса убежать или позвать на помощь. И он восхищался умом убийцы; или это просто высокомерие?

Не являлся ли он сам “умным и хитрым” убийцей, издевающимся над ними?

Или Кен Форрест. Молчаливый, углубленный в себя, странно невыразительный. Разве не может стать убийцей человек, удерживающий внутри себя свои эмоции, накапливающий их. Ведь если не сбросить пар, можно внезапно взорваться как паровой котел?

Или Род Макги. Неунывающий, дружелюбный, приятный. Может быть, это просто защитная маска, скрывающая темную личность?

Тема летнего сезона иссякла, мужчины перешли к историям из своих жизней, рассказывая лишь наполовину правдивые вещи о прежних ролях в театре, службе в армии, учебе в школе, и Мэл на некоторое время оставил жуткие размышления. Дэниэлс рассказал приукрашенную версию своей встречи с WAF <WAF – женская вспомогательная служба, созданная в 1948 году в структуре ВВС США> во время поездки с шоу от службы организации досуга войск, и по мере продолжения истории Мэл чувствовал, как отупение, охватившее его после шока, проходит впервые с тех пор, как он вошел в комнату мертвой девушки сегодня после полудня. Вернулось его обычное радостное возбуждение, и, когда Дэниэлс умудрился посреди лживой от начала и до конца истории о девушке-гитаристке из Куинса сообщить всем присутствующим о своем еврейском происхождении, он понял, что снова стал самим собой.

Постепенно беседа становилась все более оживленной. Всем им необходимо было отвлечься, сделать что-то, чтобы рассеять чары тяготевшего над ними убийства, и вот теперь им удалось не думать о нем. От воспоминаний мужчины перешли к анекдотам, словно на подбор оказавшимся скабрезными. Парни так громко смеялись и так часто перебивали друг друга, что даже самые непристойные шутки удавалось расслышать с трудом. Среди общего веселья, слегка напоминавшего истерику, Уилл Хенли оттаял и стал очень дружелюбным. Форрест вылез из своей скорлупы и начал заразительно смеяться, причем с каждым стаканом вина все сильнее. А Род Макги наконец почувствовал себя в компании более уверенно и перестал смотреть так, словно хочет вскочить с места и броситься чистить им ботинки. Что касается Бернса, то его глаза светились все ярче, нос все больше краснел, а речь становилась все более невнятной.

Мужчины покинули бар в четверть второго только потому, что на их уходе настаивал бармен. Том Берне попытался произнести цитату из Шекспира, но, удалось ему это или нет, никто не узнал, поскольку к этому моменту речь его стала почти совсем неразборчивой.

Уилл Хенли затянул песню, пока они шли в темноте к театру. Он заорал “На макушке старого курилки”, все подхватили. Мэл взял на себя роль суфлера, выкрикивая строчки, прежде чем их споет кто-то другой. Он страстно желал вспомнить пародию старого Стена Фриберга, чтобы спеть несколько его строчек.

Мужчины пересекли дорогу, выписывая по ней зигзаги и распевая песни, обнимая друг друга за плечи и талии. В доме неподалеку вспыхнули огни, в окнах появились головы, но парни не обратили на них внимания. Им нужно было расслабиться, убийце и четверым невольным участникам его драмы; какое им было: дело до неодобрительных взглядов из окон? Они растормошили друг друга, а остальное пусть идет к черту.

Именно Макги заставил их утихомириться, когда они добрались до своего крыльца. Они тут же перешли от воплей к комическому молчанию, на цыпочках передвигаясь по дому, хихикая, шикая друг на друга, спотыкаясь на лестнице. Олден Марч встретил их на площадке второго этажа с гримасой на лице, упершись руками в бока.

– Постыдились бы, – укорил он громким шепотом. – В такое время...

Они заставили его замолчать и, пошатываясь, последовали дальше. Мэлу, Роду и Уиллу пришлось выдержать дополнительное испытание – подъем на третий этаж. Там они крайне саркастически пожелали друг другу спокойной ночи. Дэниэлс открыл свою дверь без особого труда, включил свет и вошел в комнату. Мэл захлопнул дверь, сбросил одежду, раскидал ее по комнате, выключил свет и улегся.

Тремя минутами позже Дэниэлс поспешно вскочил и запер дверь.


Глава 5


Безумец лежал в темноте напуганный и возбужденный, сжимая руки и широко улыбаясь. Его комната была почти такой же, как у Дэниэлса, и сейчас тоже погружена во тьму. Сумасшедший закрыл дверь, но не запер, поскольку у него было меньше всего оснований для страха сегодня ночью. Меньше, чем у любого из них. У кого-то под дверью виднелась полоска света.

У него было меньше всего оснований для страха, но сумасшедший все же боялся, и боялся того же, чего и остальные. Он боялся безумца, боялся самого себя. Торжествующий и напуганный.

Торжествующий, потому что сегодня вечером ему все удалось. Решающее испытание, РЕШАЮЩЕЕ испытание, сидеть с ними со всеми, участвовать в общей беседе и не вызывать подозрений. Но также и напуганный, потому что в своем успехе сумасшедший потерял самого себя, а сейчас это было опаснее, чем когда-либо ранее.

С ним уже случалось такое раньше, когда безумец дурачил доктора Чакса, заставляя поверить, что он не Эллингтон, а один из других больных. Иногда в своем старании убедить доктора сумасшедший терял контакт с самим собой, истинное “я” и придуманное “я” смешивались, и некоторое время безумец не контролировал себя. В такие моменты только маленькая часть его самого (сумасшедший представлял ее скорчившейся на полу в темном углу), лишь одна маленькая часть сохраняла остатки самосознания, могла все еще разделять фантазию и реальность, тогда как остальная часть его полностью подчинялась власти другого существа. Тогда практически все в безумце, кроме той самой маленькой части, действительно ВЕРИЛО, что он является этим другим существом. Такое происходило нечасто и никогда не продолжалось долго, поэтому сумасшедший не слишком боялся этих состояний.

Но сегодня безумец забеспокоился. В больнице подобное было опасно, однако здесь это вызывало тревогу. Здесь ему НЕОБХОДИМО держать себя под контролем непрерывно. Когда это случилось сегодня вечером за столом в баре “Черное озеро”, сохранивший самосознание кусочек его “я” испугался того, что другая личность поскользнется, скажет что-нибудь не то и все испортит.

Но все обошлось без срыва и провала, и поэтому его радость заглушала страх. Они приняли его. Они не возражали, чтобы он присоединился к их компании, участвовал в их беседе, их веселье, их пении.

И безумец ощущал удовлетворение. Когда пришла его очередь рассказывать истории и анекдоты, сумасшедший справился не хуже других. Разве важно, что все это происходило без его участия, являлось действиями другой личности, не контролируемой им? Главное заключалось в том, что его не только приняли, но и дали возможность почувствовать себя своим, стать одним из них.

И сегодня днем с этим учителем-полицейским тоже все прошло хорошо. Неужели в мозгах учителя-полицейского могли зародиться хоть малейшие подозрения, что сумасшедший не тот, за кого себя выдает? (Кое-что из сообщенного им Сондгарду было настоящими цитатами из рассказов мертвого актера, чье место занял безумец, так же, как и некоторые истории, рассказанные им сегодня вечером. Но другая личность... И это было странно – другая личность не полностью совпадала с образом мертвого актера. В первый раз он стал слиянием, компиляцией образов из его прошлого, и мертвый актер был лишь одним из множества компонентов. Может быть, именно поэтому вторая личность так легко справилась с ситуацией сегодня вечером; новое “я” представляло собой куда более сложное создание, чем все предыдущие творения сумасшедшего.) Обдумывая дневную беседу с капитаном Сондгардом и вечернее веселье с членами труппы вечером, безумец улыбался, едва удерживаясь от громкого смеха. Все шло так ХОРОШО!

Сумасшедший не мог сейчас лежать, ему не хотелось оставаться неподвижным. Безумец вскочил и стал в темноте расхаживать по комнате, босиком, потирая руки и бормоча себе под нос, как обычно, когда разговаривал сам с собой. Его тело казалось наэлектризованным; он ощутил огромный прилив энергии. Сумасшедший чувствовал себя сильным, очень сильным, более сильным, чем когда-либо.

В комнате ему было тесно. Безумец чувствовал здесь себя как в заточении, ему хотелось вырваться из него. Сумасшедший крался по комнате, в темноте ощупывая стены, проводил нервными руками по мебели. Он всматривался в темноту и улыбался, губы его шевелились, пока безумец говорил сам с собой:

"Они никогда не узнают, они никогда не заподозрят. Меня нельзя удержать. Я не смогу отвечать на вопросы. Я слишком умный сейчас, мне никогда больше не придется поступать так, как с теми стариком и старухой. Я очень силен сейчас и становлюсь все сильнее и сильнее. Ничто не может удержать меня сейчас, ничто не может остановить меня. Я могу быть свободным, я могу быть независимым от доктора Чакса. Сейчас я могу быть свободным от жестокости, я могу держаться на расстоянии от всего этого. Меня никогда больше не схватят, потому что я слишком сильный теперь. Злые и жестокие впредь не смогут подойти ко мне, потому что теперь я легко узнаю их. И если мне придется убивать, если они вынудят меня, я смогу быть умным. Раньше я ничего не знал, вот почему они поймали меня. Я не старался прятаться или хитрить, я делал то, что хотел, в открытую. Я тогда не понимал мира, я не понимал, как они живут вместе, как зло защищает их. Я делал то, что было нужно, в открытую, и другие злые люди мстили мне, запирали меня и пытались подчинить своей воле с помощью шокотерапии. Но больше такого не случится. Если меня заставят снова делать это, если мне придется это сделать, теперь я знаю, как надо действовать, теперь я могу не давать им ни малейшего повода думать, что это моих рук дело. Я могу ездить по всему миру, я могу ходить куда угодно и делать все, что хочу, и они никогда даже не заподозрят меня. Если я захочу, я могу надеть маску, я могу выйти ночью, чтобы совершить то, что захочу. Они никогда не найдут меня, они никогда даже не остановят меня, и они никогда больше не встретятся со мной. Я слишком силен для них, я слишком умен для них теперь”.

Ничего из этого безумец не облек в слова. Сумасшедший произносил свою речь мысленно, его губы двигались, а из горла выходили тихие короткие звуки, очень приглушенные, слишком невнятные, чтобы их мог услышать кто-нибудь.

Безумец ходил по комнате минут десять или больше, трогая стены и мебель, улыбаясь в темноте, вновь и вновь рассказывая себе одно и то же, оценивая свою роль, сыгранную в баре сегодня вечером, убеждая себя, что он вне подозрений и никогда не окажется под подозрением. Сумасшедший провел не менее десяти минут в хождении и бормотании, а потом комната стала слишком мала для него, ему стало трудно дышать здесь, на него давили эти стены.

Сумасшедший снова оделся. Его движения были неуверенными из-за темноты и возбуждения, а еще потому, что безумец выпил вечером многовато пива. Прошло уже больше четырех лет с тех пор, как он последний раз пил спиртное, и, вероятно, в этом тоже заключалась причина того, что другая личность сегодня взяла над ним верх так легко. Сумасшедший не был пьян, но его мозг все же испытывал влияние алкоголя.

Безумец не стал включать свет. Одевшись, он выскочил из комнаты и запер за собой дверь. Двадцатипятисвечовая лампочка на стене слабо освещала холл. Сумасшедший пробрался по ступенькам, стараясь, чтобы его не заметили. Люди могли бы удивиться, что он решил выйти на улицу в третьем часу ночи, но безумец действительно должен был выйти. Ему нужно было немного погулять на свежем воздухе, там, где над его головой оставалось бы только небо. Он должен сейчас иметь возможность пробежаться, если ему захочется, или засмеяться вслух.

Выходя, сумасшедший оставил входную дверь открытой, потому что у него не было ключа. Безумец молча спустился с крыльца и пошел по гравию к дороге. Там он повернул направо, в другую сторону от бара “Черное озеро”, в направлении города.

По мере того как сумасшедший удалялся от театра, чувство радости росло в нем. Свобода была прекрасна! Безумец размахивал руками, раскинув их в стороны и шевеля кончиками пальцев. НИЧТО не ограничивало его, ничто. Сумасшедший подпрыгивал, делая несколько быстрых шагов, дурачился, танцевал посреди дороги. Укрытый ночью, защищенный своим умом, поддерживаемый своей силой, безумец наслаждался своей свободой, заработанной им свободой, дававшей ему так много удовольствия.

Никаких стен! Никаких “медсестер” с тяжелыми руками и угрюмыми лицами! Никаких замков и шлагбаумов! Никаких вопросов! Никакого “лечения”! Никаких приказов, правил, ограничений.

Свобода!

Сумасшедший громко засмеялся, потом закричал. Он резвился на дороге, танцевал, подпрыгивал, переполненный дикой радостью, которую испытывает любое существо, вырвавшееся на волю после долгого сидения в клетке.

Безумец поднял голову и заорал песню собственного сочинения:


Не обдурите больше – хоть раньше могли,

Но теперь я на что-нибудь годен.

Не вернете в ваш крошечный темный мирок,

Я свободен, свободен, свободен!

Я хочу танцевать, от восторга визжать,

Распахнуть всюду окна и двери,

Не удержит никто – я смогу убежать,

Если смог в свои силы поверить.

Доктора Чакса больше не будет,

Больше не будет страха и боли.

Им ни к чему меня не принудить,

Я буду хитрей – я на воле, на воле.

Доктора Чакса больше не будет,

Я скользкий как угорь, свободный как птица.

Меня не найдут, не поймают, не скрутят,

Меня не заставят страдать и таиться!


Но внезапно сумасшедший остановился. Два перекрывающих друг друга образа возникли в его мозгу, образуя не замеченную им прежде параллель. Два накладывающихся друг на друга образа. Кабинет доктора Чакса. Кухня, где капитан Сондгард допрашивал их всех. Образы перекрывались, как на фотографии с двойной экспозицией, соединяясь и сливаясь в один образ только там, где в обоих присутствовало движение. В кабинете доктора Чакса – вспоминал ли сумасшедший доктора Рида, доктора Сэмюэлсона или доктора Питерби, во всех кабинетах, так сильно отличавшихся друг от друга, – была неподвижность. Сондгард задавал свои вопросы в кухне, где тоже не было никакого движения. Но что-то там все-таки двигалось. Вращение двух колесиков: одно вращается быстрее другого, лента проходит через утробу маленькой машинки, съедая чьи-то слова. Безумец вспомнил магнитофон, который был у капитана Сондгарда. Почему-то его испугала эта машинка, но затем он забыл об этом, успокоенный тем, что полицейский ничего не разглядел сквозь его маску.

Но теперь все вернулось. Доктор Чакс в его памяти существовал в полной неподвижности; но теперь рядом с ним это неравномерное движение магнитофона: два колесика, никогда не вращающиеся с одинаковой скоростью. И капитан Сондгард тоже существовал в неподвижности, которую нарушала лишь эта машина.

Знак? Знамение? Предостережение?

Должен ли сумасшедший сделать вывод, исходя из этого, что капитан Сондгард представляет для него опасность? Возможно ли, что капитан Сондгард непосредственно связан с доктором Чаксом? Или, МОЖЕТ, ОН БЫЛ САМИМ ДОКТОРОМ ЧАКСОМ, надевшим маску, играющим в одну из своих жестоких игр, пытающимся обмануть его и загнать в капкан, прекрасно знающим, что на самом деле он – Роберт Эллингтон?

Безумец застыл посреди дороги, радость и самоуверенность покинули его. Сумасшедший тряс головой и стонал в отчаянье, как тогда перед домом, в котором ему пришлось убить двух стариков. Теперь, когда все было устроено, когда он решил, что ему никогда больше не придется убивать (сумасшедший помнил Сисси Уолкер, но только смутно, отдаленно и теоретически, без ясного осознания подробностей и причин, хотя инстинкт подсказывал ему, что причины были вескими), теперь, теперь, теперь, когда он ощутил себя свободным, неужели придется все начинать сначала?

Безумец не мог себе позволить упустить такой шанс. Он не собирался возвращаться в больницу, не собирался попадать им в лапы. Ему нельзя упускать такой шанс, ему придется действовать, если возникнет опасность.

На этот раз он должен навсегда покончить с доктором Чаксом. На этот раз он должен убить доктора Чакса и положить конец всему.

Сумасшедший смотрел на дорогу. Где сейчас доктор Чакс, называющий себя Сондгардом? В какой темной щели он прячется, потирая руки в тусклом свете настольной лампы, планируя свои действия на следующий день?

Если бы безумец мог это знать. Если бы только Эллингтон знал, где найти этого капитана Сондгарда сегодня вечером, он закончил бы дело прямо сейчас, обретя безопасность сразу и навсегда.

Завтра. Значит, это придется сделать завтра. Ему придется быть хитрым, осмотрительным и осторожным. Никто не должен заподозрить. Каким-то образом ему придется, не возбуждая никаких подозрений, найти логово капитана Сондгарда. А потом ночью сумасшедший сможет покончить с ним.

Завтра ночью.

Эта мысль успокоила безумца, но не вернула ему хорошего настроения. Тем не менее сумасшедший не повернул обратно к дому, а продолжил свой путь по дороге в направлении города. Теперь безумец шел намного медленнее, угрюмо глядя на дорогу перед собой.

Сумасшедший поднял голову и увидел ворота. Высокие, широкие, железные, с толстыми вертикальными брусьями и изящным железным орнаментом в стиле рококо. Огромный тяжелый замок скреплял две створки посередине, и с каждой стороны ворота примыкали к квадратным кирпичным столбам с бетонными козырьками.

Безумец, хмурясь, смотрел на ворота, потом взглянул на дорогу, в одну и в другую сторону.

Его загнали в угол.

До сих пор сумасшедший этого не замечал или не обращал на это внимания. Вдоль всей левой стороны дороги тянулся забор. Высокое проволочное заграждение, все это они придумали только для того, чтобы задержать его. Здесь и забор, и кирпич, и бетон, и железо, и огромный тяжелый замок.

Этого не может быть. Безумец глухо зарычал; его плечи поднялись, а руки сжались в кулаки. Он был СВОБОДЕН сейчас, этого не может быть! Будь прокляты они все, будь прокляты их черные души, они никогда не оставят его в покое!

Все в порядке. ВСЕ В ПОРЯДКЕ. Он примет вызов. Они поймут, с каким человеком имеют дело. Они узнают, что он думает об их попытке вести военные действия.

Сумасшедший подошел к воротам и вцепился в железные брусья. Они оказались холодными и грубыми на ощупь, немного влажными от ночной сырости. Позади них в глубоком мраке петляла среди деревьев узкая дорога. Кромешная тьма.

Безумец начал карабкаться. Орнамент на воротах помогал ему, но наверху сумасшедший удвоил осторожность, потому что вертикальные брусья заканчивались острыми наконечниками. Безумец аккуратно перелез через них, нашел опору для ног на орнаменте с другой стороны и спустился на землю.

Это чересчур просто для него. И они думали, что железные ворота остановят его? Он был СВОБОДЕН сейчас, и осознание своей свободы придавало ему силы.

Сумасшедший отвернулся от ворот и пошел по дороге. Безумец не успел сделать и полдюжины шагов, когда яркий свет ослепил его и хриплый голос произнес:

– – Эй ты, стой где стоишь.

Шок, изумление, слепящий свет, внезапный страх – все соединилось в мыслях сумасшедшего, и он автоматически отпрыгнул в сторону. Второе “я” победило мгновенно, и крошечный остаток Роберта Эллингтона скорчился в своем темном углу. Пусть другая личность заботится о происходящем.

Но это второе “я” оказалось совсем не таким, которого ждал безумец. Это не был тот сложный характер, который одолел всех сегодня вечером в баре. Сумасшедший ощутил присутствие другого существа, какого-то темного создания, с трудом вспоминаемого им. Таким безумец был давным-давно, в почти забытые времена, до того, как попал в психиатрическую лечебницу. Сломленное и покоренное лечением доктора Чакса, это “я” долго пряталось где-то в глубине личности Эллингтона.

С обретением свободы оно начало медленно проявлять себя. Убийства, вынужденно совершенные безумцем, придали сил этому страшному “я”, а внезапное удивление, шок и слепота заставили выйти наружу.

Осталась только маленькая искорка самосознания, кусочек настоящего Эллингтона боролся за возвращение контроля над телом. Это “я”, это создание не может быть частью Роберта Эллингтона! Бездумное животное, давящее своими ужасными воспоминаниями, испускающее зловонные испарения и смердящее, оно не могло быть его частью, не могло быть чем-то, что сумасшедший носил в себе все это время.

Испытывая отвращение, не веря, не желая верить, знать и помнить, последний съежившийся клочок его самосознания погрузился во тьму.

Фонарь горел впереди, справа. Безумец повернул в ту сторону и двинулся вперед.

Голос позади слепящего света стал громче:

– Стой где стоишь! Вернись! Я предупреждаю тебя, что у меня есть оружие.

Сумасшедший прыгнул. Единственная пуля пролетела высоко над его спиной, а затем и оружие, и фонарь с грохотом упали на дорожку, причем фонарь погас от удара.

Теперь темнота стала полной, но безумцу и не нужно было ничего видеть. Его руки сжались, нащупали одежду, нашли голое запястье. Тяжелый кулак ударил сумасшедшего в плечо, в голову. Руки безумца снова двинулись, сдавили и опять поднялись. Раздался сухой, приглушенный хруст, и охранник закричал. Рука сумасшедшего наткнулась на его лицо и вдавилась в него, заглушая крик.

Охранник умер задолго до того, как безумец закончил свое дело. Сумасшедший ломал, рвал, давил. В ночной тишине звуки казались тихими, чавкающими и тяжелыми.

Наконец сумасшедший встал. Его руки до локтя были липкими. Лицо покрыто пятнами. Сильный отвратительный запах бил в ноздри.

Безумец направился к дороге.

Наконец Эллингтон добрался до длинного и широкого дома, выстроенного на самом берегу озера. Его окружали ровные лужайки и укрывала тьма.

Сумасшедший обошел дом, не решаясь войти. В его мозгу сейчас отсутствовали ясные мысли, были только впечатления.

Впечатление опасности. Впечатление, что охранник пытался помешать ему войти сюда, а значит, здесь есть что-то ценное для него. Но самым сильным оставалось ощущение опасности.

Дом казался опасным. Он выглядел таким широким, таким приземистым. Рядом располагался большой гараж, а следом, у самого озера, – эллинг. Все постройки буквально излучали опасность. Безумец блуждал вокруг дома, то приближаясь к нему, то удаляясь. Если бы сумасшедший сейчас встретил кого-нибудь, он убил бы снова. Что-то удерживало Эллингтона снаружи дома.

Ощущение опасности, физическая усталость, теперешнее бездействие после вспышки энергии несколько минут назад – все это соединилось, чтобы ослабить личность, контролировавшую сейчас безумца, ослабить и заставить забеспокоиться. Медленно, неохотно второе “я” отказывалось от своей власти над ним, но не полностью. Оно не желало больше прятаться где-то глубоко теперь, когда сумасшедший дал ему ощутить вкус свободы.

Самосознание возвращалось к безумцу медленно и постепенно. Эллингтон чувствовал себя одурманенным, он не мог мыслить ясно. Он почти не помнил, что делал последние тридцать минут, помнил только, что покрыт кровью. Только этот факт был совершенно очевиден его больному мозгу.

Безумец ощущал себя заблудившимся, маленьким и одиноким. Он стоял на берегу, перед ним лежало темное спокойное озеро, за его спиной виднелись лужайки, длинный дом и постройки темными грудами поднимались слева. Сумасшедший казался рядом с ними маленьким, слишком маленьким, чтобы правильно их оценить. Голый, выставленный на обозрение, рядом с черной, такой тихой гладью озера и лужайками вокруг него, Эллингтон воспринимал себя как насекомое, бесконечно малое и хрупкое, способное сломать собственные кости при неосторожном вдохе. Безумец мог сейчас развернуться и побежать, помчаться с дикой скоростью, выбрасывая короткие ноги вперед, взмахивая маленькими руками, и бежать прямо, не сворачивая, по гладкой поверхности земного шара до тех пор, пока не умрет. Покрытое им расстояние будет слишком мало, чтобы его смогли измерить самые тонкие и самые точные инструменты.

Сумасшедший поднял голову. Над ним не было ничего. Ничего.., ничего, тающее словно безнадежный крик и исчезающее в пустоте. А высоко над всем этим, за миллионы его собственных карликовых росточков от него, так далеко, что это невозможно себе представить, сияли холодные звезды, маленькие белые огоньки.

Безумец опустился на землю. Он сидел на самом краю лужайки перед озером, где земля была холодной и сырой. Его пальцы бездумно скребли землю. Слезы текли по его лицу, размазывая кровь на щеках. Мрачное отчаяние словно туман накрыло его. Мысли сумасшедшего стали смутными и беспокойными, их нарушали какие-то цветные пятна, едва понятные образы, неприятные ощущения, неясные предположения. Его голова раскачивалась то вперед, то назад, слезы, смешанные с кровью, стекали на землю. Сожаления и страстные желания наполняли его потрясенный мозг.

Безумец не мог больше верить в свои ум, силу и власть. Он не мог больше верить в неизбежность своего успеха, бесконечность своей свободы.

Из путаницы и отчаяния постепенно вырастала новая идея. Он продолжит, он выживет, но не потому, что он уверен в своем неминуемом триумфе. Он выживет потому, что это его роль, потому что именно ее ему нужно сыграть. Даже если поражение кажется очевидным, он пойдет до конца. Потому что ничего больше ему не остается.

Теперь он будет бороться еще упорнее. Его уверенность осталась непоколебимой. Лишь одно изменение произошло в нем, вызванное утратой чего-то внутри его “я”. Он знал, что никогда больше ему не удастся испытать такое торжество, которое подымало его как на крыльях несколько часов назад. Никогда больше он не будет резвиться на ночной дороге.

Сумасшедший снова встал, чуть пошатываясь, пытаясь одновременно отдавать приказы своему телу и удерживать равновесие. Его мысли несколько прояснились, и он обрел способность думать о ближайшем будущем.

Ему еще нужно кое-что сделать. Сондгард-Чакс неясно маячил впереди. Но это будет не скоро, завтра или позже. Неотложная проблема – пережить ночь.

Он должен привести себя в порядок. И он должен вернуться в дом. И он должен замести все следы, возможно оставленные им и способные привести Сондгарда-Чакса прямо к его двери.

Безумец двинулся вперед. Он вошел в озеро полностью одетым так далеко, чтобы вода дошла ему до груди. Затем Эллингтон наклонился вперед и погрузил голову в холодную воду. Безумец тер лицо и руки, вытирал ладони об одежду, пытаясь смыть кровь. Наконец, весь дрожа, сумасшедший выбрался на берег.

Его одежда тяжело повисла на нем. Ботинки промокли насквозь. Но его лицо было спокойным, а мысли ясными. Безумец отправился домой.

Оказалось намного тяжелее перелезать через ворота в мокрой и тяжелой одежде, но сумасшедший сделал это. Он тяжело упал на другой стороне и ушиб плечо. Он с трудом поднялся и пошел по дороге, на ходу потирая плечо. Сейчас безумец шел угрюмо, медленно, без всяких следов своего прежнего энтузиазма.

Когда сумасшедший вернулся, дом по-прежнему оставался погруженным во тьму, горела только лампа в холле. Безумец еще на улице снял ботинки, связал вместе мокрые шнурки и повесил их себе на шею. Затем он вошел внутрь, тщательно заперев за собой дверь.

Сумасшедший уже собирался подняться наверх, когда вдруг взглянул в дальний конец холла, где располагалась кухня, и понял, что очень хочет есть. Безумец редко испытывал острый голод, но сейчас грызущая пустота терзала его желудок. Сейчас он почувствовал такой аппетит, что у него задрожали руки.

Сумасшедший пересек холл и вошел в темную кухню. Эллингтон не стал включать большую круглую флуоресцентную лампу на потолке, а зажег маленькую лампочку над раковиной. Безумец открыл дверцу холодильника и обнаружил бутылку молока, буханку хлеба и банку малинового джема. Сумасшедший сел за стол, сделал себе сандвич и налил молока.

Эллингтон съел два сандвича и выпил целую кварту молока, прежде чем избавился от пустоты в желудке. Потом сумасшедший побыл там еще некоторое время, глядя на противоположную стену.

Как раз там сидел во время их беседы Сондгард-Чакс. А сумасшедший, расположившись напротив, отвечал на вопросы. Магнитофон с его крутящимися катушками стоял там, справа.

Погруженный в свои мысли, все еще задумчиво глядя перед собой, безумец протянул левую руку, взял банку с малиновым джемом и опрокинул ее. Джем вытекал, шлепаясь на кухонный стол, медленно, большими каплями. Правой рукой сумасшедший нащупал нож, использованный им для приготовления сандвича (он по-прежнему не отдавал себе отчета в том, что делал), и выскоблил им остатки джема из банки на стол.

После этого Эллингтон встал. Он помыл пустую бутылку из-под молока, тарелку, на которой делал сандвичи, опустевшую жестянку. Безумец поставил вымытое на сушилку и вернулся к столу.

Теперь он принялся размазывать джем по столу. Вначале сумасшедший использовал нож, размазывая джем так, словно наносил его на хлеб. Через минуту Эллингтон отложил нож и стал действовать пальцами. Его руки медленно растирали и размазывали джем. Закончив, безумец выпрямился и посмотрел на стол. Его одежда оставалась влажной и бесформенной, ботинки висели на шее, руки были испачканы джемом.

Стол сейчас напоминал огромную открытую рану, красную и неровную. Сумасшедший рассматривал ее, но, казалось, не видел. Его взгляд был отсутствующим, глаза словно покрытыми пленкой. Эллингтон продолжал смотреть в пространство перед собой, задумавшись о чем-то.

Безумец погрузил руки в открытую рану. Его пальцы машинально чертили полосы и неясные узоры, будто рисуя картину. Эллингтон несколько минут водил руками по джему, затем вдруг отвернулся и направился к раковине. Сумасшедший вымыл нож, потом руки, потом вентили, там, где он касался их и перепачкал джемом.

Только перед тем, как выключить свет, безумец снова взглянул на стол. Зачем он это сделал? Сумасшедший смотрел на стол, но не видел никакого смысла в своем поступке.

Эллингтон выключил свет и поднялся наверх.


Глава 6


Сондгард стоял, прислонившись спиной к стене. Перед ним гримасничал горбун собора Парижской Богоматери, смеясь, поднимая свои кривые руки, чтобы дать Сондгарду понять, что хочет задушить его.

– Почему ты делаешь это? – спросил Сондгард. Но ответ горбуна утонул в колокольном звоне. Внезапно разгневавшись, горбун бросился вперед и закричал:

– Это мои колокола.

Звон прекратился, и озадаченный Сондгард проговорил:

– Я думал, что ты глухонемой.

И снова зазвонили колокола.

"Похоже, они зовут меня”, – подумал капитан, удивляясь, что кто-то смог узнать о его пребывании здесь. Сондгард резко сел, телефон продолжал звонить.

Капитан потер лицо.

– Сон, – пробормотал Сондгард.

Он только что видел сон, но не мог вспомнить, какой именно. Что-то о каменной стене.

Телефон сделал глубокий вдох и снова зазвонил. Аппарат стоял в гостиной, поэтому Сондгарду пришлось вылезти из постели, сунуть ноги в шлепанцы и выскочить из спальни. Капитан пересек гостиную, схватил трубку и неразборчиво произнес:

– Алло!

Голос Джойс Равенфилд звучал испуганно:

– Эрик, ты можешь спуститься сюда? Прямо сейчас.

– Который час?

– Десять минут седьмого.

Сондгард закрыл глаза и потер лоб. Он лег около двух, без всякого результата прослушав записи вчерашних допросов.

– Ты где?

– В кабинете. Нет, подожди, не приходи сюда. Извини, Эрик, я немного взволнована. Одну минутку.

– Конечно.

Сондгард нисколько не возражал. Ему самому нужна была эта минута. Капитан упал на диван и постарался подумать. Сейчас десять минут седьмого, и Джойс звонит ему по телефону.

И у нее очень взволнованный голос.

Так не бывает. Джойс никогда не теряла душевного равновесия. Сондгард считал Джойс самой энергичной женщиной в мире.

Если Джойс потрясена...

– В чем дело? – спросил капитан, вдруг стряхнув с себя остатки сна.

– Произошло еще одно. Мне позвонил Ларри Темпл. Ларри был студентом колледжа, он работал патрульным в Картье-Айл этим летом и занимался ночным патрулированием.

– Еще одно что? Джойс? Ты имеешь в виду, еще одно убийство?

– Извини, Эрик, это так глупо.

Капитану показалось, что Джойс сейчас заплачет.

– Зачем я ехала сюда? Я потратила уйму времени. Я даже не подумала, я прыгнула в машину... Должно быть, сейчас уже двадцать минут.

– Успокойся, Джойс, успокойся.

– Я пытаюсь успокоиться! Ларри позвонил мне, потому что он еще не знает твоего номера телефона, а мой он нашел в справочнике. Я пообещала ему, что позвоню тебе немедленно, а вместо этого я оделась и приехала сюда. Я не знаю, что со мной стряслось.

– Еще одна девушка, Джойс? Бога ради, скажи мне.

– Нет, не девушка. Ты знаешь усадьбу Лаундеса? Там один из охранников. Они нашли его сегодня утром, связались с Ларри, а он позвонил мне. А я как идиотка...

– Все в порядке, успокойся. Ларри еще там?

– Да, я... Да.

– Хорошо. Позвони доктору Уолшу. И Майку. Скажи Майку... Скажи, что пока ему не нужно приезжать, но пусть будет наготове. И позвони Дейву и скажи ему, чтобы он вылез сегодня из этой чертовой лодки и слушал рацию, просто на всякий случай.

Сондгард говорил о Дейве Рэнде, жителе Флориды. Летом он работал здесь на полицейском катере.

– Ладно, Эрик, – произнесла Джойс. – И.., ты хочешь, чтобы я позвонила Гаррету.

Сондгард прижал ладонь ко лбу. Капитан чувствовал приближение приступа головной боли. Телефонная трубка тихо посвистывала у его уха, наконец Сондгард спросил:

– А по-твоему, я должен это сделать?

– Я не знаю, Эрик. Я, честное слово, не знаю.

Капитан потряс головой, что означало, что он тоже не знает.

– Мы подождем, – сообщил он. – Мы подождем и посмотрим.

– Хорошо, Эрик, я останусь в кабинете, если понадобится, звони мне.

– Отлично. Позвони Ларри, скажи ему, что я еду.

– Ладно.

Сондгард положил трубку и резко встал. Теперь капитан проснулся, но головная боль становилась все сильнее и сильнее. Сондгард побрел через гостиную в ванную, выпил там две таблетки аспирина. Затем капитан сорвал с себя пижаму и быстро принял холодный душ. У Сондгарда было худое, сильное тело, остававшееся стройным, с сильными мышцами всю его жизнь, несмотря на его сидячую основную профессию. Только летом у капитана хватало времени на упражнения.

Выскочив из душа раньше, чем через три секунды, Сондгард поспешно вытерся, голым пробежал в спальню, оделся. Четыре комнаты его квартиры – гостиная, спальня, ванная, кухня – образовывали четыре четверти квадрата, все комнаты соединялись гостиной, но ни одна из трех не сообщалась с другой. Это на редкость неудобное жилище, занимавшее второй этаж очаровательного белого обшитого досками дома на Ист-Робин-роуд, он снимал у миссис Флинн, вдовы, владевшей домом и жившей на первом этаже. Единственный вход в квартиру был с наружной лестницы позади кухни. Всякому человеку, пришедшему в дом, надо было вначале пройти через кухню, огибая стол, и лишь затем посетитель попадал в гостиную. Спальня располагалась справа, а ванная втиснулась в оставшийся угол в задней части дома, рядом с кухней.

Подобное расположение комнат, хотя и весьма неразумное, образовывало заполненную светом квартиру. Каждая комната – даже ванная – имела окна на двух стенах. Свет лился отовсюду, сиял на пушистом мохере и облупленном лаке, которые были вкладом миссис Флинн в обстановку квартиры, и на нескольких простых чистых предметах, добавленных Сондгардом позже. Это прежде всего его кожаное кресло темно-красного цвета с удобной скамеечкой для ног. Маленький столик с встроенными увлажнителем и подставкой для трубок, которые капитан курил только тогда, когда читал или слушал музыку. На длинной стене висела картина, написанная его приятелем по колледжу: искривленное дерево на скале в океане на фоне грозовых облаков.

Этим ранним утром тусклый свет заливал передние комнаты. Дом стоял фасадом на запад, поэтому в спальне и гостиной солнце появится только к полудню. Сондгард закончил одеваться, поправил форму (капитан ненавидел ее, но давно уже смирился с ней, приняв как неотъемлемую часть работы) и поспешил через кухню, освещенную лучами восходящего солнца, на наружную деревянную лестницу, перила которой стали влажными от утренней росы.

Его “вольво” стоял на широкой части подъездной дорожки возле гаража. Капитан убрал брезент под сиденье и вытер влагу с ветрового стекла, затем сел в машину и задним ходом выехал на улицу. Там Сондгард повернул направо и, проехав два с половиной квартала по Броад-авеню, снова свернул направо.

Броад-авеню была пуста. Часы показывали шесть двадцать утра. Солнце светило капитану в спину, заставляло сверкать дорогу, отбрасывало длинные тени изредка встречавшихся невзрачных деревьев, не давало возможности понять, какого цвета огни светофора. Сондгард не мог с уверенностью утверждать, что проехал оба перекрестка на зеленый свет. Капитан свернул на Южный круг и поехал вокруг озера к усадьбе Лаундеса, расположенной в пяти милях от города и в двух милях от летнего театра.

Сондгард прибыл к въезду в усадьбу в шесть тридцать и сразу же увидел бело-голубой патрульный автомобиль за открытыми сейчас воротами. Рядом стоял черный “меркьюри”. Капитан въехал в ворота, оставил машину возле двух других и направился к группе людей, стоявшей у дороги.

Среди них был и Ларри Темпл, выглядевший очень молодым и хрупким в бравой голубой форме. Рядом с ним стояли двое мужчин постарше и покрепче в темно-серой униформе со значками на левой стороне груди. Подойдя ближе, капитан заметил на значках номера и окружавшие их надписи “Трансконтинентальное агентство охраны”.

Мужчины увидели подходившего Сондгарда. Один из охранников сделал шаг вперед:

– Вы капитан, не так ли?

– Совершенно верно. Прошу прощения, что я не появился здесь раньше, но меня известили только двадцать минут назад.

– Тогда вы показали неплохое время. Пойдемте туда, и вы посмотрите на это.

Это было ужасно. На земле лежала точно такая же униформа, как и та, в которую были одеты два охранника. Но только эта была вся в грязи, в пятнах и изодранная, а внутри нее капитан увидел разодранные части человеческого тела.

– Эдвард Креншоу, – произнес охранник. – Так его звали. Я уже предупредил наш офис.

– Опознание... – начал Сондгард, но ему пришлось замолчать.

Капитан отвернулся и судорожно сглотнул, очень довольный тем, что не успел позавтракать, выходя из дома. Его рот наполнился отвратительного вкуса слюной; слава Богу, больше ничем. Через секунду Сондгард попробовал еще раз:

– Опознание будет нелегким делом.

– Да, лицо, я понимаю. Я узнал его не по лицу. Последние два пальца на левой руке, видите? Их нет. Оторвало во время войны.

– А... Да, я вижу.

Капитан отошел от тела, направляясь к двум другим мужчинам, а охранник последовал за ним, говоря на ходу:

– Сначала я решил, что на него напало какое-то животное. Я не знаю, кто здесь водится, может, горный лев или медведь, я не знаю. Я решил, что, вероятно, это натворил хищник, но потом понял, что не прав. Нет укусов. Он разорван на части, но совершенно не искусан. Так что я считаю, что это сделал человек.

– Да, – согласился Сондгард.

– Это изнасилование с убийством вчера в театре... Вы полагаете, что существует связь?

– Я думаю, что да. И все было как раз наоборот. Охранник выглядел озадаченным.

– Что было как раз наоборот?

– Не изнасилование с убийством. А убийство с изнасилованием. Он сначала убил ее.

– Боже праведный! – Охранник обернулся к телу, качая головой. – Это не личная месть. Эдди никогда не выходил из усадьбы. Никто здесь не знал его, кроме меня и Фрэнка. Да, кстати. Я Гарри Даунз, а это Фрэнк Рейли.

– Эрик Сондгард.

Мужчины пожали друг другу руки.

– Я не знаю, правильно ли я поступил, доктор Сондгард, – начал Ларри Темпл.

Ларри еще не привык к его новому званию и по-прежнему обращался к Сондгарду как студент к профессору, а не как патрульный к своему капитану.

– Я не знал вашего номера, и его нет в справочнике, а мисс Равенфилд была единственной, о ком я вспомнил.

– Ты все сделал прекрасно, Ларри. – Сондгард подумал, что ему действительно стоит внести свой номер в телефонную книгу. Компания не печатала номера приезжих, чьи телефоны функционировали только три летних месяца в году, если только они не платили дополнительный взнос. Сондгард всегда считал, что ему не стоит тратить эту сумму, так как все, кто мог бы позвонить ему, уже знали его номер или могли связаться с ним через офис. Но теперь капитан уже не был уверен в своей правоте. Сегодня днем он поговорит с мэром Уолтером Равенфилдом; возможно, Сондгард сможет убедить его возложить уплату взноса на городские власти в качестве необходимых полицейских расходов.

А общительный охранник Гарри Даунз продолжал говорить:

– Эдди выстрелил один раз, но я не знаю, попал ли он в того парня. Здесь повсюду кровь, но, возможно, это только кровь Эдди.

– Никто не слышал выстрела?

– Нет. Фрэнк большую часть ночи провел в машине, охраняя владения с другой стороны дороги, вон там. У нас там больше всего проблем с грабителями и детьми, готовыми поднять шум. Они знают, как можно войти здесь с этой стороны дороги к озеру, но они считают, что за той стороной вообще никто к приглядывает всю ночь. Поэтому Эдди на своих двоих следил за воротами здесь, а Фрэнк в машине оставался на другой стороне дороги, я же вернулся в дом, чтобы поспать.

– Когда вы обнаружили его?

– Фрэнк нашел его около половины шестого. Верно, Фрэнк? В пять тридцать?

– В пять тридцать две, – ответил Фрэнк. Он прикуривал сигарету, держа спичку в сложенных ладонях, хотя дул легчайший ветерок.

– Вначале он пошел к дому и позвал меня. В первую очередь мы обошли дом, но никого вокруг не было, ничего не пропало, окна и двери были не взломаны, поэтому мы вернулись, осмотрели Эдди, потом Фрэнк взял “меркьюри”, нашел вашего парня и привез его сюда.

– Это было ровно в пять сорок, – продолжил рассказ охранника Ларри.

Темпл казался очень довольным, что может назвать точное время, и немного смущенным, поскольку остальные могли подумать, будто он строит из себя невесть что.

– Я поехал сюда за “меркьюри”, – сообщил Ларри, – увидел тело и попросил разрешения воспользоваться телефоном. Я пошел в дом и позвонил мисс Равенфилд, а потом я вернулся сюда и стал ждать. Она вызвала меня по рации совсем недавно и сообщила, что вы уже выезжаете.

– Доктор Уолш тоже скоро будет здесь. – Сондгард обернулся к двум охранникам и обратился к молчаливому Фрэнку:

– Вы вообще никого не видели сегодня ночью? Ни за дорогой, ни еще где-то?

Фрэнк покачал головой:

– Никого. И я бодрствовал. Я не сплю в машине в лесу. Только одно... Я думаю, я слышал, как кто-то пел. Я остановился и вышел из машины, чтобы осмотреться. Но звука не было. Может, кто-то на дороге, может, радио в машине.

– Когда это было?

– Где-нибудь около трех, я полагаю. Я не обратил особого внимания. Этот звук не предвещал покушения на усадьбу.

– Пел. – Сондгард оглянулся на тело и побыстрее отвел глаза. – Ворота были закрыты, когда вы вернулись и нашли его?

– Закрыты. Тот, кто это сделал, перелез через них. Гарри, второй охранник, добавил:

– Я осмотрел все вокруг. Следов шин нет. Никто не проезжал по дороге вчера вечером.

– Видимо, он пришел пешком. И он не спускался к дому?

– Я не знаю, спускался он или нет. Он не входил, вот все, что я знаю. Даже не пытался.

– Окна и двери заперты?

– Не сомневайтесь, – заверил Гарри. – Я проверяю их каждый вечер, прежде чем лечь.

Сондгард посмотрел на ворота, затем на тело и наконец на частную дорогу, ведущую к дому и озеру.

– Он перелез через ограду. Он убил. Затем развернулся и снова перелез через ограду.

– Он или новичок, или сумасшедший, – заявил Гарри. – Вы видели, что он сделал с Эдди.

– Сумасшедший, – ответил Сондгард, не любивший это слово, но употребивший его, потому что оно было подходящим.

Зазвонил телефон. Капитан замолчал и оглянулся на заросли, он казался совершенно озадаченным.

– Извините, – произнес Гарри и вразвалку направился к “меркьюри”.

Охранник открыл дверцу со стороны водителя, полез внутрь и достал из-под приборного щитка телефонную трубку.

– Даунз здесь, – произнес охранник и стал слушать. – Хорошо. Мы придем прямо туда. – Даунз убрал трубку и обернулся к Сондгарду:

– Вы хотите пройти вниз? Там сам старый мистер Лаундес. Он что-то нашел.

– Конечно. Ларри, подожди здесь доктора Уолша. Я сейчас вернусь.

Ларри неохотно кивнул. Было совершенно ясно, что ему очень не нравится идея разделить их отряд на две группы. Ему, едва исполнилось двадцать, младшекурсник, один из “особенных” Сондгарда, тех иногда появляющихся студентов, которые производят впечатление, что они все хотят знать и верят, будто их преподаватели знают именно то, что они хотят знать.;

Темпл приехал сюда, считая, что станет на лето полицейским, регулирующим дорожное движение, да и Сондгард ожидал того же. Капитан отдал ему ночные дежурства, потому что такое патрулирование было намного проще и спокойнее, чем дневное, а еще потому, что рассчитывал, что Ларри найдет в этой работе романтическое удовольствие. Ни один из них не предполагал, что мальчишке придется увидеть зверски убитого человека. Ларри держался намного лучше, чем ожидал Сондгард. Отчасти, подумал капитан, Темпл чувствует себя уверенно из-за присутствия Фрэнка и Гарри. Парни явно выглядели профессионалами, и мальчик готов был отдать все на свете, лишь бы не показаться им молодым и бесполезным.

Сондгард и Гарри сели в машину, Даунз вел ее, и, пока они спускались по дороге, капитан показал на телефон:

– Техническая новинка.

– Прямая связь с домом. Это уоки-токи, только усовершенствованный. Так что они могут звонить нам, если мы на патрулировании, а в доме что-то случилось. Кто-то пытается вломиться в дом, например.

– Что нашел мистер Лаундес?

– Какую-то надпись внизу у озера.

– Надпись?

Но Гарри больше ничего не знал, и оставшуюся часть пути они проехали молча. Даунз остановил машину в конце дороги перед гаражом, мужчины обошли его и стали спускаться к озеру.

Эверетт Лаундес стоял там, у самой кромки воды. Высокий худощавый старик, одетый в вельветовые брюки и большой серый вязаный свитер. Пышная грива седых волос сверкала на солнце, встававшем за озером. Увидев, что мужчины приближаются, Лаундес отправился им навстречу:

– Эрик Сондгард! Рад снова видеть вас.

– Я тоже рад, мистер Лаундес.

Они пожали друг другу руки, и старик заметил:

– Хотя обстоятельства для новой встречи не из лучших.

Идемте.

Все трое спустились к воде. В нескольких футах от озера лужайка кончалась, а земля там была темной и влажной.

– Вам придется встать под правильным углом, чтобы вообще разглядеть это. Я заметил ее, только спустившись сюда. Вон там.

Видите?

Сондгард увидел. Три слова, одно под другим, нацарапанные в грязи неровными кривыми буквами, часть букв была даже не дописана до конца.


РОБЕРТ

РОБЕРТ

РОБЕРТ


– Значит, он действительно подходил к дому, – заметил капитан.

– Но не заходил внутрь, – уточнил Лаундес. – Мы в этом совершенно уверены.

– Он оставляет записки, – задумчиво проговорил Сондгард. – Это уже вторая.

– Вы полагаете, что речь идет об одном и том же человеке?

О том, кто убил вчера девушку?

– Я почти уверен в этом.

– И вы говорите, что он уже оставил одну записку. Но это трудно назвать запиской, не так ли?

– Первую тоже. Мылом на зеркале. “Я сожалею”.

– Вы думаете, что он один из тех типов, которые действительно хотят, чтобы их поймали? – поинтересовался Гарри. – Ну, вы знаете... “Остановите меня, пока я не совершил еще одно убийство”.

– Может быть. Он не в своем уме, вот и все, что я в настоящий момент знаю наверняка. Поэтому я не могу понять, что означают его записки.

– Вы полагаете, что это его собственное имя? – осведомился Лаундес.

– Думаю, что да. Убитого звали Эдди, верно?

Даунз кивнул:

– Правильно.

– Ив нашем доме нет никого по имени Роберт, – добавил Лаундес.

Сондгард отвернулся от озера и посмотрел на дорогу. Капитан хмурился, пытаясь понять.

– Он перелез через ворота. Я не думаю, что он лез сюда, чтобы убить Эдди. Он даже не подозревал, что Эдди тут. Не заметил его. А если бы он заметил Эдди, тогда Эдди должен был бы заметить его.

– Эдди не позволил бы ему перелезать через ворота, – подтвердил Даунз. – А их просто так не перепрыгнешь.

– Совершенно верно. Итак, он перелез и пошел по дороге, вот тут-то Эдди его и обнаружил. Они бросились друг на друга, он убил Эдди, а затем продолжил свой путь сюда. Он не пытался войти в дом, или... А как насчет гаража? Или эллинга?

– Мы проверили их, – сообщил Гарри. – Прошлой ночью они оба были заперты. Сегодня утром мы нашли их запертыми.

– Хорошо. Значит, он спустился сюда, прошел до самого берега. Здесь он сел, как я полагаю, или встал на колени. И написал на земле это имя. Возможно, свое собственное имя. Но может, и нет. Как бы то ни было, после этого он встал и ушел.

– Вы знаете, – заметил Лаундес. – Я, может быть, сейчас скажу странную вещь, учитывая, что бедный Эдди Креншоу едва успел остыть, но мне кажется, что я испытываю жалость к этому человеку. Я почти смог увидеть его сейчас, когда вы описывали его передвижения, и он на самом деле печальный и отчаявшийся человек.

– А также он крайне опасен, – добавил Даунз.

– Я признаю это.

– Я знаю, что вы имеете в виду, – ответил капитан. – У меня было точно такое же ощущение.

Сондгард снова оглянулся на дорогу и увидел, что к дому приближается бело-голубая патрульная машина. – Это еще что?

Капитан полез вверх по склону. Лаундес и Даунз последовали за ним.

Сондгард добрался до края дороги в тот момент, когда Ларри остановил свой “форд”. Его лицо побледнело еще больше, а глаза раскрылись еще шире. Темпл изогнулся, чтобы крикнуть через дальнее от себя окошко:

– Доктор Сондгард! Они хотят, чтобы вы немедленно приехали.

– Кто? Доктор Уолш там?

– Да, сэр, но случилось кое-что еще. Кое-что еще произошло в театре.


***


Мэл не мог больше спать.

Он проснулся, приподнял тяжелые веки и обвел комнату затуманенным взглядом: судя по освещенности комнаты, было еще очень рано. Не так уж много времени прошло с тех пор, как Мэл после часу ночи лег вчера спать. Если он хочет быть в форме сегодня, ему следует поспать еще.

Но ему не удалось. Вначале любопытство заставило его вновь открыть глаза, чтобы узнать, который час. Затем Дэниэлсу пришлось порыться на ночном столике в поисках своих часов, из-за чего Мэл совсем проснулся. Его глаза болели от дневного света, но веки уже совсем открылись; судя по всему, заснуть опять будет трудно. Наконец Дэниэлс обнаружил свои часы, они показывали двадцать минут седьмого.

Пять часов сна. Невозможно.

Мэл со стоном упал на кровать. Он ДОЛЖЕН снова заснуть.

Но тут напомнило о себе пиво, выпитое вчера вечером, Дэниэлсу пришлось встать и отправиться в ванную. Пол казался ледяным его босым ступням, ключ не желал открывать дверь, кафельные плитки в ванной были еще холоднее. К тому времени, когда Мэл вернулся в постель, он уже понял безнадежность своей попытки, но все же постарался заснуть.

Дэниэлс никак не мог найти удобную позу, он ворочался, крутился, мял простыни, натягивал одеяло до подбородка, подгибал колени, но ничто не помогало. Нижняя простыня сбилась в твердые складки под его ребрами, а верхняя простыня и одеяло свисали то на одну, то на другую сторону постели, казались короткими и давили на ступни.

А еще Дэниэлс проголодался.

Наконец Мэлу пришлось встать. Дэниэлс отбросил постылые простыню и одеяло и сел. Он снова взял часы, надел их на запястье и взглянул на них, абсолютно убежденный, что проснулся, как минимум, полчаса тому назад – он ведь так долго пытался заснуть! – но стрелки показывали двадцать пять минут седьмого. Прошло всего пять минут.

Мэл встал с постели, оделся, потянулся за сигаретами и сунул одну в рот. У него появилось предчувствие, что вкус ее будет гадким, и он убрал сигарету в пачку. Дэниэлс сгреб полотенце, направился через холл в ванную, вымыл лицо и руки, а затем вернулся и закончил одеваться, отыскав чистую рубашку.

Мэл спускался вниз, собираясь пойти на кухню, чтобы приготовить себе чашку кофе, но к тому времени, когда Дэниэлс добрался до первого этажа, у него появились мысли получше. В его нынешнем состоянии не стоит связываться с печками и хрупкими тарелками. Может быть, бар за дорогой уже открылся, или, на худой конец, там найдется кто-то, готовый сделать ему чашку кофе.

Мэл отпер входную дверь и вышел на улицу, вдыхая холодный сырой воздух. Желто-оранжевое солнце футов на шесть поднялось над горизонтом, оно было прямо на уровне глаз Дэниэлса и мгновенно ослепило молодого человека. Мэл зажмурился, посмотрел направо и увидел три машины, припаркованные перед театром. Белый “континенталь”, принадлежащий, как теперь выяснил Дэниэлс, Луин Кемпбелл, которая играла здесь ради удовольствия владеть им, а вовсе не ради денег, и красный “GMC” Боба Холдемана. Но маленький старый пыльный “додж” – собственность Мэри-Энн Маккендрик – тоже стоял здесь. Какого черта она тут делает в такую рань?

Мэл решил пойти и разузнать.

Дэниэлс спустился с крыльца и по хрустящему под ногами гравию направился к театру. Но все двери оказались запертыми. Восемь дверей, восемь стеклянных дверей, выстроившихся в ряд. Мэл проверил каждую, одну за другой, и все они оказались запертыми.

Мэри-Энн оставила свою машину здесь? Девушка вернулась домой без нее?

Это было глупо. Дэниэлс постучал в ближайшую стеклянную дверь. Затем он сильнее поколотил в нее. Наконец Мэл увидел, как одна из внутренних дверей приоткрылась, и Мэри-Энн собственной персоной направилась к нему через вестибюль. Девушка узнала его, она подошла ближе и, стоя по другую сторону стеклянной двери, спросила:

– Что вы хотите?

Ее голос звучал приглушенно и отстраненно.

Мэл просто смотрел на нее. Дэниэлс не знал, как ответить на ее вопрос в пяти или шести словах, а больше пяти-шести слов и не скажешь, если беседа происходит через запертую стеклянную дверь. Мэри-Энн ждала, Мэл тоже ждал. Но наконец молодой человек сумел облечь свои мысли в наиболее простую форму и закричал через дверь:

– Я хочу чашку кофе.

Мэри-Энн удивилась, но прокричала через стекло:

– У меня нет кофе.

– Послушайте, может быть, они, – Дэниэлс повернул голову и указал на бар, – открывают в это время и...

Это была плохая мысль. Мэл с несчастным видом посмотрел на девушку через стекло.

– Мы действительно должны все время кричать через эту дверь?

– Кофе на кухне! – закричала Мэри-Энн и повернулась, чтобы уйти.

– Будь он проклят!

Девушка удивленно обернулась:

– Что с вами происходит?

– Послушайте! – закричал он. – Вам не следует запирать эту чертову дверь. Нет необходимости, потому что... Ради всего святого, я не убивал ее!

– Я не сказала, что вы это сделали! Этот капитан объяснил мне, я не мог убить ее. По времени не получается...

– Просто чудесно для вас! – Мэри-Энн пыталась кричать с сарказмом. – Но мне нужно работать.

– В шесть утра?

Девушка подошла вплотную к двери и внимательно посмотрела на Мэла:

– Вы пьяны?

– Нет! У меня похмелье!

Больше Дэниэлс ничего не смог сделать. Ему показалось, что его голова развалилась на две части и обжигающий солнечный свет проник внутрь. Мэл поднял лицо вверх, положил ладонь на лоб и пошел прочь.

– Не важно, – пробормотал Дэниэлс слишком тихо, чтобы девушка не могла услышать его. – Просто не обращай внимания.

За его спиной послышалась серия щелчков, и Мэри-Энн распахнула дверь. Когда Мэл обернулся, девушка стояла в дверях и, улыбаясь, смотрела на него.

– Каждый раз, когда я вас вижу, у вас похмелье, – сообщила Мэри-Энн. – Или у вас похмелье бывает каждый день?

– Кроме Великого поста.

– Вы хотите, чтобы кто-нибудь приготовил вам чашку кофе?

– Я не знал, когда миссис – как там ее зовут?.. – приходит готовить завтрак, а если бы я попытался сделать это самостоятельно, то, боюсь, взорвал бы дом.

– Она вообще не придет. Она звонила вчера вечером. Убийство напугало ее. Она вернется, когда изверга поймают, но не раньше. Это она так сказала – изверга.

– Слово не хуже других.

– Это верно; вы же видели ее. Поэтому я считаю, вполне естественно, что у вас сегодня похмелье.

– Благодарю вас.

Мэл потянулся за сигаретой, но опять передумал. Сперва кофе. Затем ему в голову пришла еще одна мысль:

– Вы в самом деле работаете в шесть утра?

– Сейчас не шесть утра, а больше половины седьмого. Да, я действительно работаю. Точнее, работала до тех пор, пока вы не появились.

– И вы всегда работаете в шесть утра?

– В шесть тридцать. Нет, не всегда. Но накопилось много работы, и я думаю, что у меня не будет времени поработать днем. – Мэри-Энн засмеялась и похлопала его по руке:

– Пойдемте. Я приготовлю вам кофе.

Они направились к дому, и по пути Дэниэлс поинтересовался:

– Кстати, а что вы здесь делаете? Я имею в виду, что я знаю, чем вы занимаетесь: реклама, ассистент режиссера и все такое, но как вы здесь оказались? Вы хотите быть актрисой?

– Нет, еще глупее.

Сейчас девушка казалась менее уверенной в себе, более молодой и застенчивой.

Так как Мэри-Энн не продолжала, Мэл подбодрил ее:

– Кем же тогда?

– Режиссером.

Девушка произнесла это так тихо, запинаясь, что Дэниэлс едва смог расслышать ее слова. Как только Мэри-Энн выговорила это, она словно обрела силы, слова полились из нее потоком:

– Я хочу быть режиссером, Мэл. Я знаю, считается, что женщинам не следует даже думать об этом, но именно этого я хочу.

У меня так много идей, задумок, которые я хочу осуществить... У меня дома есть пьесы, сотни пьес, полные постановочных замечаний, расписывающих каждый поворот, каждый шаг. У меня есть распределение ролей... Вы бы не поверили в некоторые из моих замыслов, я хотела бы поставить такие вещи, пригласить таких людей! И фильмы!

Они стояли сейчас на крыльце, но не приближались к кухне. Мэри-Энн замерла перед дверью, ее лицо оживилось, слова стали быстрыми, выразительными, руки непрерывно двигались, пока девушка говорила:

– Есть так много вещей, никем не испробованных. Я иду в кино, я вижу какую-то сцену и говорю себе: “Почему бы им не сделать это вот так? Почему бы им не поставить камеру здесь и здесь, почему бы им не поставить такую-то декорацию?.. Ох, я не знаю, просто.., просто я вижу все совершенно иначе! И когда я вижу, как работает Ральф... Он ужасно хороший режиссер, Мэл, он правда очень хороший, но я смотрю на него и думаю: “Почему у него актеры не делают это и это? Почему не...” Вы знаете, кто мой идеал? Марго Джонс, вот кто. Иметь свой собственный театр, мой собственный театр, быть режиссером, находить новые пьесы, новые способы ставить их, новые.., новые.., новые подходы. Я делаю все это мысленно. Я все больше узнаю каждый день, и я не брезгую тем, чем занимаюсь. Я буду делать рекламу, готовить кофе или выполнять обязанности суфлера. Я не переживаю, потому что таким образом я... Я просто становлюсь ближе и продолжаю учиться. Понимаете?

Было еще слишком раннее утро, чтобы Мэл смог вполне понять то, что говорила Мэри-Энн, но Дэниэлс почувствовал силу ее желания. Молодой человек отреагировал так, как всегда реагировал на беззаветную страсть, немного завидуя и сожалея, потому что такое пламя редко горит долго в нашем мире, не испытывающем потребности в подобном тепле. Его голос стал более серьезным и сочувствующим, чем сам Дэниэлс мог ожидать, когда он посоветовал:

– Тогда вам следует поехать в Нью-Йорк. Здесь вы ничего не добьетесь.

– Марго Джонс не работала в Нью-Йорке, она работала в Далласе.

– Иногда она работала и в Нью-Йорке, а Картье-Айл не Даллас.

Совершенно неожиданно девушка поникла, словно вдруг уже испытав вкус поражения.

– Я знаю, – проговорила Мэри-Энн. – Но я трусиха. Мне двадцать два; если я собираюсь вообще начинать, мне надо этим заняться сейчас. Но вы не можете себе представить, Мэл, как меня пугает Нью-Йорк. Сидя здесь, я могу заставить себя поверить, что я все еще учусь, все еще накапливаю знания, все еще готовлюсь к моему большому дню. Но поехать в Нью-Йорк... Я ведь никого там не знаю, я бы не знала, с чего начать и что сделать. Если бы я хотела быть актрисой, я могла бы начать с маленьких ролей и расти постепенно. Но не существует маленьких ролей для режиссеров, их просто не существует.

– Вы когда-нибудь что-нибудь ставили?

– Ах, ничего, ничего. – Девушка раздраженно затрясла головой. – Только в школе, и еще маленькие постановки в церкви, а иногда делала здесь кое-какие сцены за Ральфа, вот и все.

– Ну что ж, вы встречали здесь людей, людей из Нью-Йорка. Разве вы не можете познакомиться с кем-то, с теми людьми, кто сможет помочь вам, когда вы приедете в Нью-Йорк, кто представит вас кому-то еще, имеющему возможность помочь вам?

– Я не знаю, я думаю... – Девушка покачала головой. – Я просто трусиха, и ничего больше. Я не знаю, решусь ли я когда-нибудь продолжить или нет. Возможно, я просто организую маленький театр в Картье-Айл на зимний сезон, а летом буду продолжать заниматься рекламой для этого театра; и умру семидесятитрехлетней городской сумасшедшей. Пойдемте, я приготовлю вам кофе.

Мэри-Энн открыла дверь и направилась через холл к кухне.

Мэл последовал за ней со словами:

– Послушайте, почему бы не...

– Нет, не нужно. Я не хочу больше говорить об этом. Во всяком случае, не сейчас.

– Попозже?

– Да-да, попозже.

Они толкнули тяжелую дверь, вошли в кухню и одновременно заметили это.

Кухонный стол. Покрытый красной массой, отвратительно красной бугорчатой липкой массой. Словно кто-то нарезал на маленькие кусочки сырое мясо и полил его кровью, а вся эта мешанина уже наполовину свернулась и покрылась струпьями.

И нацарапанные на ней кривые скачущие линии, узкие линии, позволяющие увидеть крышку стола; линии складывались в слова: “ЭТО СДЕЛАЛ БОББИ”.

Мэри-Энн отступила к стене, глядя на это широко открытыми глазами, прижав ладонь ко рту. Ее голос звучал очень слабо и испуганно, когда она проговорила:

– Вам лучше позвонить в полицию, Мэл. Вам лучше поспешить и позвонить в полицию.


Глава 7


Сондгард сидел на кухонном стуле, скрестив руки перед грудью и с разочарованием и сожалением изучал послание. Сначала “РОБЕРТ РОБЕРТ РОБЕРТ”, теперь “ЭТО СДЕЛАЛ БОББИ”. А до них “Я СОЖАЛЕЮ”.

– Он хочет, чтобы его поймали, – пробормотал себе под нос Сондгард.

Этого хотела обезумевшая часть его личности. Бедное создание, вызывающее жалость. Впадающее в ярость чудовище хотело, чтобы его поймали. Он хотел, чтобы его остановили, он хотел, чтобы его наказали, он хотел, чтобы его забрали туда, где он никому не сможет причинить вреда. Он не мог заставить себя подойти к первому попавшемуся полицейскому и сдаться, поэтому он нашел другой выход. Он оставлял послания. Он позволял всему миру узнать, что он сожалеет о совершаемом им, что он не хочет совершать это, что он ждет, чтобы ему помешали делать это вновь, и, наконец, он сообщает всему миру свое имя. Роберт, Бобби.

Существует только один Роберт, связанный с летним театром, его продюсер Роберт Холдеман. Но Холдемана всегда звали Боб и никогда Робертом или Бобби. Холдеман, Сондгард не сомневался в этом, думал о себе как о Бобе, но ни в коем случае как о Роберте, ил и Бобби.

Кроме того, Холдеман НЕ МОГ совершить это. По крайней мере, продюсер не мог совершить первое преступление, убийство Сисси Уолкер. Его передвижения по театру были проверены, и на Холдемана не падала даже тень подозрения.

Он хочет, чтобы его поймали. Сондгард повторял себе эту фразу снова и снова. Он хочет, чтобы его поймали. Он оставляет нам ключи, он старается, чтобы мы его узнали. Но мы слишком глупы и не можем его понять.

Он позволил им узнать совсем немного, дал всего лишь несколько фактов. Они смогли узнать наверняка, что Сисси Уолкер и Эдди Креншоу убил один и тот же человек. Они смогли узнать наверняка, что неизвестный им человек – один из тех, кто живет в этом доме. После того как он оставил свое имя в грязи возле дома Лаундеса, он вернулся сюда и написал еще одну записку, чтобы не возникло ошибки. Он был здесь, он убил их обоих, его имя Бобби.

Или, по крайней мере, имя Бобби каким-то образом связано с ним, может так или иначе привести к нему. Потому что его не могут на самом деле звать Бобби. Сондгард составил маленький список подозреваемых, но ни одного из них не звали Бобби.

Капитан мысленно просмотрел список. Он состоял всего из четырех фамилий: Том Берне, Кен Форрест, Уилл Хенли, Род Макги.

Том Берне? Был когда-то Бобби Берне, шотландский поэт.

Может быть, предполагалось, что имя приведет к фамилии, а фамилия к другому Бернсу с другим именем? Цепочка казалась сложной и запутанной, но, возможно, именно так и работает больной ум? Сондгард не мог бы ответить.

Хорошо, а как насчет остальных? Кен Форрест. Никакой связи с именем Роберт или Бобби. Даже заглавные буквы не совпадают. Нет ни одного известного человека, которого бы звали Роберт Форрест. То же самое касается и Уилла Хенли, не совпадают заглавные буквы, а имя Роберт Хенли не выглядит знакомым. А Род Макги? Макги сказал, что его имя является сокращением от Фредрика, но, может быть, на самом деле оно происходит от Роберта? Тут, во всяком случае, одинаковые заглавные буквы в именах.

Сондгард недовольно раздраженно покачал головой. Это было хуже, чем двойной кроссворд. Хуже, чем “Поминки по Финнегану” без подстрочника. Хуже, чем детективные романы, выпускаемые каждое лето его друзьями-профессорами (но не его друзьями-полицейскими), где ключевой момент, приводящий к развязке, всегда связан со специальностью автора: это или перевернутый печатный лист в первом издании “De cititate Dei” Гутенберга, или неверное написание курдского слова “птица”, или надпись на вазе династии Минь, или следы странных минералов, вкрапленных в рукоятку малайского кинжала.

Бобби. Бобби. Это имя или прозвище. А еще жаргонное название английского полицейского. А выражение “одетый в короткие носки” использовали тинейджеры. Слово “боб” в словаре жаргона Деймона Раньона значилось синонимом “доллара”. Но что тогда? Ни один из подозреваемых не был полицейским, англичанином и тому подобное. Никто из них не являлся тинейджером. Ничье имя не было синонимом слова “доллар”.

Нет, тут не просто игра слов. Нацарапанное на столе “Бобби” – это ИМЯ, подтвержденное именем Роберт из предыдущего сообщения. Убийца оставлял ключ к самому себе, дважды открыв им свое имя. Так или иначе должна существовать возможность связать воедино это имя и убийцу.

Может быть, Сондгарду довелось столкнуться со случаем раздвоения личности? Как в “Трех ликах Евы”, где различные персонажи действовали совершенно независимо один от другого и даже брали себе разные имена. Может быть, один из этих четверых также страдает раздвоением личности, имеет второе “я”, время от времени захватывающее контроль над организмом, склонное убивать и придумавшее для себя имя Роберт или Бобби?

Если так, то перед капитаном тупик. Абсолютно невозможно угадать, кто из этих четверых прячет внутри себя вторую личность. Если бы между двумя “я” существовало полное разделение, “нормальная” личность не имела бы никаких воспоминаний о том, что сотворила вторая, скорее всего, “нормальная” личность знала бы только, что возникает пробел в памяти всякий раз, когда происходят убийства. Возможно, “нормальное” “я” даже не осознает длительность этих пробелов. Сам убийца, ожидавший вместе с другими в репетиционном зале, мог не подозревать, что именно он и является объектом охоты.

Сондгард вспомнил, что, увидев ту первую записку, нацарапанную на зеркале в ванной комнате, он подумал, что имеет дело с Джекилом и Хайдом, человеком, чей рассудок запутан, и в этой путанице Хайду – дьявольской части личности – удается одерживать верх. А сейчас капитан сомневался. Действительно ли перед ним была ситуация Джекила и Хайда, то есть двух различных личностей, действующих в одном теле.

Но как найти Хайда, если Джекил даже не подозревает о его существовании?

Вчера Сондгард, конечно, провел положенные опросы практически всех работающих в театре, просто чтобы соблюсти процедуру. Если Хайд уже действовал раньше, то некоторые полицейские подразделения могли прежде сталкиваться с Джекилом.

Но вполне возможно, что Хайд стал опасен совсем недавно и ранее преступлений не совершал. Или, может быть, этот Хайд натворил дел в Нью-Йорке (ведь все его подозреваемые оттуда), но еще не разыскивается полицией города. Нью-Йорк очень велик, уровень преступности так высок, что неизбежно огромное количество преступлений остается нераскрытым. Кроме того, Хайд мог действовать в Нью-Йорке таким образом, что Джекил не привлек внимания тамошней полиции.

Все его подозреваемые сообщили ему, что раньше у них не ; возникало проблем со служителями закона, и Сондгард принял на веру их заявления. Их слишком легко можно было проверить. Если только Джекил вовлекался хоть в одно преступление, даже в качестве свидетеля, он сообщил бы об этом и имел бы на всякий случай заготовленную историю. Солгать там, где истину так легко выяснить, – означает навлечь на себя лишние подозрения.

Тогда речь шла бы о Джекиле, знавшем о существовании и действиях Хайда, необязательно являвшихся реальными. Но если Джекил не знал о Хайде, у него не было причины лгать, потому что он и не предполагал, будто ему необходимо что-то скрывать. К тому же, мрачно подумал капитан, кто сказал, что здесь вообще мы имеем дело с ситуацией Джекила и Хайда? Есть более простой вариант: существует только одна личность, являющаяся убийцей. Личность, способная демонстрировать миру свое лишенное стыда лицо, а затем отворачиваться и совершать зверские убийства.

Значит, нужно выяснить, подвергался ли кто-нибудь из этих четверых психиатрическому лечению. Сондгард может направить запрос в полицейские департаменты их родных городов, а также все в тот же департамент полиции Нью-Йорка. В отношении Уилла Хенли такая проверка может стать затруднительной. Хенли является сыном военного, а значит, воспитывался по всей стране. Если бы у Хенли обнаружили какие-либо психические нарушения, его отец, скорее всего, отвел бы его к военному психиатру, стало быть, Сондгарду нужно будет послать запрос также и в армию.

Но все эти процедуры отняли бы время, время, время! А убийца не давал им времени. Он не принадлежит к числу старомодных, медленно работающих маньяков-убийц, совершающих убийства раз в месяц, когда на небе полная луна или когда у их жен завершается менструальный цикл; маньяк убил дважды за два дня. И если не считать жестокости обоих убийств, других сходств между ними не было. Первое представляло собой убийство на сексуальной почве, девушку задушили, все произошло при дневном свете. Второе – убийство человека средних лет, причем жертву буквально разорвали на куски, и преступление совершено ночью. В первом случае мотивом являлся секс; но во втором, похоже, мотив отсутствовал вовсе.

– Если бы мы могли понять, почему он перелез через ворота, – пробормотал себе под нос капитан, – мы бы поймали его. У него должна была быть причина, независимо от того, насколько она сумасшедшая и невероятная. Он должен был иметь причину, и, если бы мы смогли только понять ее, мы бы...

Сондгард разговаривал сам с собой.

Капитан вздохнул и решительно встал со стула. Разговаривать с самим собой. Ему следовало прекратить это, или его самого посадят в психушку.

Разговаривать с самим собой. А на следующем этапе он начнет вырезать бумажных кукол.

Бумажные куклы. Что, если?..

Нет, не обязательно бумажных кукол. Но НЕЧТО. Может быть, нечто, оставленное Хайд ом позади.

Сондгард принял решение и вышел из кухни. Ларри Темпл и Майк Томпкинс стояли в холле. Ларри казался бледным и потрясенным, поскольку все наложилось на его утренние впечатления и недосып, а Майк выглядел еще глупее, чем обычно, из-за вчерашнего фиаско с отпечатками пальцев.

Они почти получили его, один отпечаток. И Майк упустил его.

Дело в том, что убийца совершенно не пытался уничтожить отпечатки пальцев. Он не надел перчатки и не протер ни одну поверхность перед уходом. Возможно, это тоже свидетельствовало о его желании быть пойманным и остановленным. Но он испытывал возбуждение, напряжение, волнение, когда убивал Сисси Уолкер, и его пальцы дрожали. Смазанные отпечатки пальцев оказались повсюду, но ни один из них не годился. Только один отпечаток обещал неплохую возможность: оттиск большого пальца на куске мыла, которым убийца писал на зеркале. Мыло было светло-зеленым, и Майк слегка присыпал его черным порошком, когда обнаружил отпечаток и понял, что тот весьма хорош, хотя они не могли быть полностью уверены, пока не увеличили снимок. Но затем Майк поднял кусок, чтобы сфотографировать его, мыло выскользнуло, как всегда поступает, мыло, Томпкинс не задумываясь нагнулся за ним и схватил.

Это могло случиться со всяким. Сондгард так и сказал ему, и был искренен в своих словах, хотя он не смог полностью скрыть своего разочарования. Но Майк был не в состоянии принять утешений.

– Разве один из людей Гаррета потерял бы его подобным образом? – спросил Томпкинс'.

Нет, вероятно, нет. Сондгард не мог ничего возразить.

Даже если ни один из людей Гаррета не потерял бы отпечаток, Майку не следовало так уж себя корить и взваливать весь позор на собственные плечи. За это ответственен и Сондгард, позор всецело должен лечь на ЕГО плечи, так как именно он, капитан Сондгард, принял решение не приглашать Гаррета.

Если бы капитан позвонил Гаррету сразу же, как только узнал о серьезности преступления, возможно, Гаррет раскрыл бы убийство вчера вечером? Может, тогда Эдди Креншоу остался бы в живых?

Нет, не в данных обстоятельствах. Даже Шерлок Холмс едва ли смог бы так быстро найти нужного человека и быть достаточно уверенным, чтобы арестовать его.

Если забыть только, что Гаррет, вероятно, получил бы отпечаток.

Если отпечаток годился для использования. Он ведь мог оказаться столь же плохим, как и остальные, найденные Майком. Томпкинс сфотографировал пять разных отпечатков, но, когда увеличили снимки, ни один из них не стоил и ломаного гроша. Так что вполне возможно, что и оттиск большого пальца на куске мыла стоил не больше. Но они уже не смогут узнать это наверняка, вот почему Майк выглядел глуповато-застенчивым сегодня утром. Сондгард никогда не узнает, винит ли Томпкинс себя в смерти Креншоу или нет.

Они должны поймать его. Они должны поймать его быстро, прежде чем он повесит еще убийства на совесть Сондгарда.

Как насчет Гаррета теперь? Почему бы не позвать его? Отчасти Сондгард был бы рад его вмешательству и был бы более чем счастлив возложить всю ответственность на Гаррета, но, с другой стороны, капитан не смог бы этого сделать. Во-первых, ему мешала гордость, следовало это признать, во-вторых, трудно было бы объяснить Гаррету, почему его позвали слишком поздно, будто для того, чтобы исправить плохо сделанную работу, в-третьих, добавлялось и упрямство Сондгарда и его убежденность, что он подготовлен лучше Гаррета, чтобы поймать именно этого убийцу. Ведь именно этого конкретного убийцу нельзя ловить по отпечаткам пальцев или данным анализов, его можно поймать, только поняв человеческую природу.

Сондгард твердо верил в это и не собирался отказываться от своей точки зрения.

Капитан спустился в холл и спросил:

– Что-нибудь слышно от них? Майк покачал головой:

– Ни звука.

– Им еще не говорили о Креншоу, верно?

– Нет. Они думают, что проблема в кухонном столе.

– Хорошо. Все в порядке. Я сейчас вернусь.

Сондгард отодвинул дверь и вошел в репетиционный зал, снова закрыв ее за собой. Пятнадцать человек сидели на складных стульях, они повернули головы к капитану, их лица выражали любопытство и обеспокоенность. Одиннадцать мужчин и четыре женщины. Один из четверых среди этих одиннадцати был убийцей. Любой член труппы может оказаться его следующей жертвой.

Сондгард прошел в дальнюю часть комнаты, к столу и дивану, на которых при нормальных обстоятельствах эти люди сейчас репетировали бы первую пьесу своего сезона. Точнее, может быть, не прямо сейчас, поскольку часы едва пробили восемь утра. На многих лицах остались следы слишком короткого сна и слишком резкого пробуждения. Никто из них еще не завтракал, кое-кто обошелся чашкой кофе.

Сондгард прибыл сюда с Ларри Темплом, попросив Джойс связаться с Дейвом Рэндом и отправить его на место второго убийства. Доктор Уолш уже был там, вскоре должна была появиться “скорая помощь”, а также криминалисты штата. Последние имели ряд преимуществ перед капитаном Гарретом: в городе не было собственной криминалистической лаборатории, в таких серьезных случаях автоматически использовались специалисты и оборудование лаборатории штата, производившие любые криминалистические исследования; в то же время капитан Гаррет из уголовно-следственного отдела полиции штата не мог участвовать в расследовании до тех пор, пока его не пригласит Сондгард. (Какая жалость, подумал Сондгард, что техническая помощь штата не распространяется и на взятие отпечатков, ведь даже такой город, как Картье-Айл, мог себе позволить иметь порошок и фотоаппарат; а Майк Томпкинс к тому же прошел курс дактилоскопии в полицейской академии штата.).

Как бы то ни было, капитан и Ларри Темпл приехали сюда прямо из усадьбы Лаундеса, оставив “вольво” Сондгарда за воротами, где произошло убийство. Сондгард осмотрел месиво на кухонном столе, опросил Мэла Дэниэлса и Мэри-Энн, записал их показания, а затем потребовал их разбудить остальных. Членам труппы дали время умыться и одеться, потом собрали их в репетиционном зале. Все они уже знали о том, что нашли на кухонном столе, но никто из них (кроме убийцы) не подозревал об убийстве Эдди Креншоу.

Капитан заставил их ждать в репетиционном зале, пока сам он мрачно рассматривал кухонный стол, не из каких-то психологических соображений, а потому что не был твердо уверен в том, что собирается сказать им или спросить у них. Но сейчас, когда члены труппы сидели перед ним, в голове капитана внезапно возникли кое-какие идеи.

Но все по порядку. Сондгард начал со слов:

– Вы все знаете, что произошло. Сегодня ночью кто-то размазал джем по кухонному столу и написал: “Это сделал Бобби” на этой мешанине. Мы можем только предположить, что это значит. Некий человек по имени Бобби и есть убийца Сисси Уолкер. Мы также допускаем, что это тот же человек, который оставил нам сообщение. Можем ли мы ошибиться? Один и тот же человек убил Сисси Уолкер и затем оставил нам сообщение? Или здесь есть кто-то еще, знающий убийцу или думающий, что обладает доказательствами его вины, кто оставил нам сообщение, потому что боится обвинить преступника открыто? Если так, если кто-то из вас и есть человек, оставивший сообщение, но не тот человек, кто убил Сисси Уолкер, то вы не помогли нам. На самом деле вы запутали нас. Поэтому я прошу вас выйти сюда и пояснить свои намеки. Если вы предпочитаете не обнаруживать себя перед всеми, я пробуду здесь до конца дня и вы сможете прийти ко мне в любое время.

Ответом капитану было молчание да еще беспокойное ерзанье и шарканье ног. Сондгард сделал глубокий вдох и перешел ко второму вопросу:

– Между тем мы решили, что в доме необходимо произвести тщательный обыск. Это означает, конечно, обыск всех ваших комнат и ваших вещей. Если нужно, я могу обратиться к судье и получить ордер на обыск, на это просто потребуется время, а мне не хотелось бы его тратить. Поэтому я хотел бы получить просто ваше разрешение. Кто-нибудь возражает против обыска его комнаты и его вещей? Я обещаю вам соблюдение полного порядка и сохранность ваших вещей. Снова только тишина.

– Итак, вы даете мне свое разрешение, верно? Никто не возражает?

Лица оживились, люди с любопытством смотрели друг на друга: не возразит ли кто-нибудь? Ведь кто же еще, кроме убийцы, станет возражать? Но никто не произнес ни слова.

– Хорошо, – подвел итог Сондгард. – Теперь еще один вопрос.

Капитан помедлил, так как то, что он планировал сделать сейчас, было опасно, могло привести к самым неожиданным последствиям. Если, конечно, не сработает должным образом. У Сондгарда не было времени обдумать свою идею заранее, поскольку она пришла ему в голову только тогда, когда он встал перед членами труппы.

Ну что же, пан или пропал.

– Есть еще один вопрос, – проговорил капитан. – У нас есть, как мы полагаем, один хороший отпечаток пальца. Это снимок большого пальца правой руки, мы получили его с куска мыла, использованного убийцей, когда он писал “Я сожалею” на зеркале. Мы сфотографировали отпечаток и отослали его в столицу штата для увеличения и копирования. В настоящее время мы еще не можем быть полностью уверены в том, что убийца Сисси Уолкер один из тех, кто живет в этом доме; поэтому мы просим, чтобы отпечаток большого пальца просто проверили, как обычно, в архивах ФБР в Вашингтоне. Хотя теперь, после того, что случилось сегодня ночью, сомнений почти нет. Поэтому я позвонил в полицию штата и попросил их о помощи. Они будут здесь в три часа дня, криминалисты и оборудование, для того чтобы взять отпечатки пальцев у всех, живущих в этом доме. Все, что нам нужно будет сделать потом, – просто сравнить наш отпечаток большого пальца с отпечатками, которые мы возьмем у вас сегодня. Итак, я могу заверить вас в следующем: дело будет завершено сегодня после полудня. Но до тех пор никто из вас не имеет права покидать этот дом без моего личного разрешения.

Капитан помолчал, обдумывая свои слова и готовясь произнести следующие. Очевидным проколом в его маленькой лжи было объявление об обыске дома. Если у полиции есть такая важная улика и они так или иначе рассчитывают добраться до убийцы в три часа дня, то зачем эти хлопоты с обыском? Подобный вопрос должен был возникнуть у убийцы, и на него придется дать ответ прямо сейчас. Кроме того, на случай, если ловушка не сработает, Сондгарду было бы хорошо оставить для себя лазейку. Таким образом, капитан собирался одним ударом убить двух зайцев.

– Я сказал вам, что надеюсь закончить дело сегодня после полудня. Но пока мы не можем быть полностью уверены в этом. Я не знаю, понимаете ли вы что-нибудь в отпечатках пальцев и в том, как их идентифицируют, но должен сказать, они куда менее полезны и гораздо реже используются, чем вы могли бы себе представить по детективным романам. Собственно говоря, убийца оставил отпечатки повсюду в комнате Сисси Уолкер, но все они смазаны, все, исключая отпечаток на куске мыла. Он выглядит неплохим, если смотреть на него невооруженным глазом. И он выглядит неплохим на маленьком негативе. Он также выглядит неплохо на контактном снимке с этого негатива. Но мы не можем сказать, будет ли он хорошим или нет, до тех пор, пока мы не получим ответ из штата, до тех пор, пока не будет сделано увеличение. Сейчас, я сказал бы, шансы девяносто к десяти, что это хороший отпечаток и что нам ничего больше не понадобится. Но я все же должен признать, что есть один шанс из десяти, что это не будет хороший отпечаток. Вот почему я предлагаю считать пока, что у нас вообще нет отпечатка. Мы имеем дело с сумасшедшим, и я не хочу зря тратить время, я не хочу сидеть весь день в ожидании одной улики. Пусть даже это будет решающая улика, как мы рассчитываем.

Капитан снова сделал паузу, снова обдумал то, что только что сказал. Ему показалось, что все получилось хорошо, и Сондгард был несколько удивлен своей способностью лгать, импровизируя на ходу. Может быть, он выбрал не ту профессию, может быть, ему следовало стать адвокатом или политиком; он мог бы вести телевизионные дебаты с лучшими из них.

Сондгард испытывал удовлетворение от своей лжи. В ней была убедительность. Капитан заполнил свою ложь таким количеством подробностей и фактов, переплетающихся с истиной, что он не мог себе представить, чтобы кто-то не поверил ему.

Его выдумка должна сработать.

Если она сработает, кто-то попытается убежать, прежде чем наступит три часа дня.

Если она не сработает, Сондгард останется ни с чем. Затем капитан снова вспомнил “Три лика Евы”, свою теорию “Джекила и Хайда”. Что, если сейчас именно Джекил контролирует личность, он ведь помешает действовать Хайду? Джекил может даже не подозревать, что существует ПРИЧИНА для побега.

Но разве эти другие личности не вступают в контакт с главной? Насколько капитан помнил “Лики”, первичное “я” ничего не знало о втором и третьем лицах. Но они в самом деле знали о первом и сохраняли некоторую долю сознания, когда Еву контролировала главная личность.

Это все не имеет значения. Может быть, убийца был “Джекилом и Хайдом”, может, нет. Может быть, он знал, что происходит, может быть, не знал. Но в данный момент это в самом деле не важно; Сондгард уже взял все на себя.

– Вот и все пока, – подвел итог капитан. – Сейчас, как я понимаю, вы все хотите позавтракать. Миссис Кенион не будет работать здесь некоторое время, и я думаю, что никто из вас не отважится обвинить ее; так что вам придется самим побеспокоиться о себе. Мы уже сделали фотографии кухонного стола, мы вообще закончили нашу работу там, поэтому вы можете снова получить кухню в свое распоряжение. Я полагаю, что девушки сейчас могут пойти и приготовить для всех завтрак. Если у вас что-нибудь останется, я мог бы поесть вместе с вами.

Мэри-Энн Маккендрик заговорила первой, чтобы прервать молчание аудитории:

– И мы можем очистить стол?

– Да, разумеется.

Затем в разговор вступил Берне:

– А как насчет мужчин? Вы хотите, чтобы мы остались здесь?

– Всего на несколько минут. Мне нужно задать несколько вопросов кое-кому из вас.

Сондгард еще некоторое время стоял перед ними, хотя ему уже нечего было сказать, и, пока капитан оставался там, никто не двигался с места. Тогда Сондгард повернулся и направился к двери, как бы рассеивая чары, четыре женщины тут же встали и последовали за ним. Они пошли через холл к кухне, а капитан подошел к Майку:

– Что там?

– Внештатный корреспондент “Трансуорлд пресс”. Что мы будем делать?

– Попроси его немного подождать. – Сондгард вернулся, вновь открыл дверь репетиционного зала и, не прислушиваясь к тихому жужжанию голосов, наполнявшему комнату, позвал:

– Боб, ты не мог бы на минутку выйти сюда? Холдеман встал и поспешно пересек зал. Едва продюсер вышел в холл, капитан закрыл дверь и сообщил:

– Боб, наш первый репортер на пороге. Ты хочешь поговорить с ним?

– Если можно, то да.

– Можно. Но я не хочу, чтобы еще кто-нибудь из членов труппы беседовал с ним.., или с любым другим репортером.

– Я уже предупредил их.

– Отлично. И еще одно. Я не хочу, чтобы ему рассказали о том, чего мы добились в нашем расследовании. Отпечаток пальца, обыск дома и тому подобное. Ты можешь все рассказать ему об убийстве, назвать имена членов труппы и так далее, но результаты расследования разглашению не подлежат.

– Конечно, Эрик. Как скажешь.

– Прекрасно. Я полагаю, он захочет получить заявление от меня, так что я пойду поговорю с ним сейчас, а затем он будет в твоем распоряжении. Да, кстати. Наше убеждение, что убийцей наверняка является кто-то из артистов труппы, также не подлежит разглашению. Для прессы убийца может быть или одним из труппы, или одним из жителей города, или кем-то, просто проезжавшим мимо.

Холдеман кивнул. Выражение его лица стало серьезным и встревоженным; Сондгард видел, что продюсер собрал все свои силы, чтобы сделать все как следует.

Капитан оставил его в холле и вышел на крыльцо, чтобы поговорить с репортером, плотным рыжеволосым мужчиной с новеньким фотоаппаратом.

– Вы можете снимать здания и все, что вокруг них, – без всякой преамбулы сообщил Сондгард. – Но снимки подозреваемых делать нельзя.

Репортер, казалось, был захвачен врасплох. Он явно ожидал более вежливого тона или, по крайней мере, вступительного приветствия.

– В связи с чем? – поинтересовался корреспондент.

– Так как расследование еще продолжается, я не хочу, чтобы вы вступали в контакт с кем бы то ни было из труппы, кроме продюсера. Через минуту он выйдет, чтобы кратко побеседовать с вами.

Репортер пожал плечами:

– Я не нахал, мистер. Я возьму все, что вы мне дадите, и поблагодарю вас.

– Хорошо.

Сондгард немного расслабился. Капитан испытал слишком сильное нервное напряжение несколько минут назад из-за своего маленького блефа и поэтому вел себя с репортером более грубо, чем собирался.

– Я вовсе не имею в виду, что оторву вам голову, – уточнил Сондгард. – Просто дело еще не закончено, а я не хотел бы, чтобы в нем появилось больше проблем, чем я смогу контролировать.

– У вас есть какие-нибудь версии?

– Конечно. Мы работаем над ними.

– Но ничего для публикации?

– Пока нет.

– Могу я узнать ваше имя, сэр?

– Эрик Сондгард. Капитан Эрик Сондгард, департамент полиции Картье-Айл.

– Насколько я понимаю, это только ваша летняя работа, капитан, а в остальную часть года вы школьный учитель. Верно?

– Именно так. Но сейчас у меня нет времени на интервью. Я вышел сюда главным образом для того, чтобы задать вам вопрос. Он может показаться вам очень странным, но я хотел бы, чтобы вы ответили на него.

– Я постараюсь.

– Прекрасно. Итак, о чем вы собираетесь писать в своем репортаже?

Репортер нахмурился:

– Повторите еще раз.

– Над каким делом я работаю?

– Ну... Убийства.

– Убийства?

– Да... – Корреспондент находился в явном замешательстве. – Убийство актрисы вчера и охранника сегодня ночью.

Именно это Сондгард хотел узнать; рыжеволосый человек уже слышал о втором убийстве.

– Как важную часть расследования, я держу информацию о втором убийстве в тайне от людей, находящихся в этом доме, в том числе и от продюсера труппы. Я хотел бы, чтобы вы не упоминали при нем о втором убийстве. Говорите с ним исключительно о первом. Понятно?

– Нет, – признался репортер, – но я сделаю, как вы хотите.

– Отлично. Когда вы закончите разговор с ним, дайте мне знать, и вы сможете поговорить с офицером Темплом, первым полицейским, появившимся на месте второго убийства. Он предоставит вам всю необходимую информацию по этому поводу.

– Достаточно справедливо.

– Очень хорошо.

Сондгард повернулся к двери, но корреспондент окликнул его и, когда капитан снова взглянул на репортера, поинтересовался:

– Я здесь первый репортер, правильно?

– Да, вы первый.

– Я могу оказать вам услугу, капитан Сондгард, если вы в свою очередь ответите мне тем же.

– Например?

– Назначьте меня ответственным за связь с прессой. Я получу все факты от людей, с которыми вы мне позволите говорить, а любые другие корреспонденты, появившиеся здесь, смогут побеседовать со мной. Я не позволю им досаждать вам.

– Это было бы неплохо. А что я должен сделать взамен?

– Дайте мне право первого слова, когда вы поймаете его.

– Я не уверен, что это так легко будет сделать.

– Нет ничего проще, если я буду ответственным за связь с прессой. Только позвольте мне десять минут владеть информацией в одиночку. Это все, что мне нужно, чтобы связаться с моей конторой и позволить “Трансуорлд пресс” первой сообщить новость.

– Это законно?

– Немного неэтично, но законно. А потом... Какое отношение это имеет к вам? Все сделаю я – человек, занимающийся информацией. Вы дадите мне информацию для распространения, а я задержал ее на десять минут. Все, о чем я вас прошу, – вы просто не обращайте внимания на то, как долго я распространял информацию. Хорошо?

Сондгард задумался. Предложение казалось справедливым: услуга за услугу. И этот рыжеволосый человек был первым прибывшим репортером. Опять же капитан будет чувствовать себя спокойнее, зная, что кто-то другой занимается укрощением оравы журналистов.

Сондгард кивнул:

– Договорились. Как вас зовут?

– А разве ваш офицер не сказал вам? Я дал ему свою карточку. Я Гарри Эдварде.

– Гарри Эдварде. Хорошо. Продюсера зовут Боб Холдеман. Он выйдет к вам через минуту. Вы можете поговорить с ним в его кабинете вон там в театре.

– Спасибо.

Капитан зашел в дом и обратился к Холдеману:

– Он в твоем полном распоряжении. Его имя Гарри Эдварде.

– Ладно. Да, Эрик, относительно этого происшествия на кухне... “Это сделал Бобби”... Я могу говорить об этом?

– Да, я думаю, можешь. Просто опиши факты, и все. Ах да, это напомнило мне кое-что, о чем я забыл. Я выйду с тобой.

Они вышли на крыльцо, и Сондгард представил репортера и продюсера друг другу, а затем добавил:

– Вы говорите с Бобби только потому, что он один из тех, кого мы полностью исключили из числа подозреваемых. Его алиби абсолютно надежно.

– Рад это слышать, – отозвался Эдварде и ухмыльнулся:

– Я не знаю, как бы я себя чувствовал, отправившись в пустой театр с одним из ваших подозреваемых.

– Вам не следует беспокоиться. Сондгард вернулся внутрь:

– Ларри, иди сюда на секундочку. Темпл подошел, он казался еще более бледным и измученным.

– Я хотел бы, чтобы ты побыл здесь еще немного, – произнес капитан. – Когда репортер закончит с Бобом Холдеманом, он поговорит с тобой о втором убийстве. Сообщи ему все, что он хочет знать, но ни слова о расследовании. Договорились?

– Конечно, доктор Сондгард.

– Тебе лучше посидеть где-нибудь, пока он не доберется до тебя. У тебя такой вид, будто ты сейчас упадешь.

– Я в порядке.

– Я вижу. Майк, пойдем со мной.

– Куда мы идем?

– Обыскивать комнаты. Мы обшарим этот дом метр за метром.

– Что мы ищем?

– Я не знаю. Что может быть в комнате у сумасшедшего? Вырезанные из бумаги куклы? Наполеоновская треуголка? Может быть, себе он тоже пишет записки.

– Ладно. Мы можем попытаться.

– Именно так я и подумал.

Сондгард сделал два шага вверх по лестнице, а затем выругался:

– Ах, черт! Все двери заперты. Подожди секунду. Капитан поспешил на улицу и увидел, как Холдеман и Эдварде входят в театр. Сондгард закричал, и они подождали, пока он мчался к ним по гравию.

– Боб, у тебя есть общий ключ? – поинтересовался капитан. – Один для всех внутренних дверей?

– Вы делаете обыск? – ухватился за его слова Эдварде. – Что вы ищете?

– Пока нет, – ответил ему Сондгард. – Не волнуйтесь, я выполню свои обязательства в нашей сделке. Есть, Боб?

– Да, конечно. В кабинете. Идем.

Они вошли в театр, и Холдеман извлек отмычку из ящика своего письменного стола. Сондгард вернулся в дом и в сопровождении Майка поднялся наверх, чтобы начать обыск. Ларри Темпл сидел на нижней ступеньке, прикрыв глаза.


Глава 8


После того как Сондгард-Чакс вышел из комнаты, все, кроме сумасшедшего, заговорили одновременно. Безумец же обмяк на складном стуле, он жевал внутреннюю сторону своей щеки и пытался думать.

Ему необходимо было многое обдумать. Сондгард-Чакс наступал на него. Сондгард-Чакс атаковал его отовсюду, оставляя слишком мало возможностей для защиты.

Обыск. Об этом стоило подумать. Сумасшедший представил себе свою комнату наверху, пытаясь вспомнить что-нибудь, что может помочь Сондгарду-Чаксу.

Не мебель. Мебель принадлежала не ему, она досталась ему вместе с комнатой. Все уже стояло там, когда он поселился там позавчера.

Не одежда и не чемодан. Все это являлось собственностью убитого им водителя; ни одна вещь не могла привести к Роберту Эллингтону.

А что еще было в комнате? Ничего. Впрочем, нет. Его экземпляр пьесы, которую они собирались репетировать, с подчеркнутыми для него репликами. Но пьеса им тоже не поможет.

Там оставалась одежда, которая была на нем вчера вечером. Например, туфли по-прежнему оставались мокрыми. Но туфли стояли на самом дне шкафа, а он был сейчас в новых сухих. Так что у Сондгарда-Чакса нет особых шансов найти те туфли. Скорее всего, он просто откроет шкаф, посмотрит внутрь, увидит висящую на плечиках одежду, туфли на дне его, вот и все. У него вообще нет оснований прикасаться к туфлям.

А даже если он прикоснется, что такого? Его туфли оказались влажными. Он мог бы придумать историю, чтобы объяснить это. Он... Он...

Он принял душ. Прошлой ночью он с компанией вернулся домой пьяным и вместо того, чтобы сразу же лечь спать, принял душ, но он был так пьян, что полез под воду, не сняв ботинок. Затем он снял с себя все сразу. Очень просто.

Такая история объясняла и то, почему мокрая остальная одежда. Он запихнул влажные рубашку, нижнее белье и носки в корзину для грязного белья. Мокрые брюки висели в дальнем углу шкафа. На одежде отсутствовали пятна крови, так что им придется принять его объяснения. А вокруг полно людей, готовых подтвердить, что они и в самом деле слишком много выпили вчера вечером.

Ничего они не найдут. В его комнате можно найти только мокрую одежду, но Сондгард-Чакс, вероятно, даже не заметит ее, а даже если и обнаружит, сумасшедший может представить ему разумное объяснение; так что в конце концов обыск ничего им не даст. Сондгард-Чакс просто зря потратит время, вот и все.

Но существует еще отпечаток пальца. Это было глупо. Он даже не подумал об отпечатках, вообще ни разу не подумал. Конечно, Сондгард-Чакс сказал, что отпечаток, возможно, окажется плохим, но вероятность такого исхода невелика.

История с отпечатком пальца выглядела глупой. Он поступил неразумно. Зачем он это сделал? Не было никаких причин писать ту записку на зеркале, сумасшедший едва ли смог бы вспомнить, почему он захотел написать ее. Даже если забыть об отпечатках, идея была глупой. Безумец обнаружил, что он слишком многое забыл, многие вещи, известные ему раньше, до психиатрической лечебницы. Безумец должен был вести себя очень осторожно, пока он учился всему заново.

Но что же делать с отпечатком пальца? Конечно, они наблюдали за домом, поэтому вряд ли разумно и безопасно пытаться убежать прямо сейчас. Если что-нибудь прояснится с его отпечатком, сумасшедший даже не узнает об этом.

Девять шансов к одному. Так сказал Сондгард-Чакс.

Но верно ли это? Может быть, не девять шансов к одному? Может быть, ОДИН шанс к одному? Может, Сондгард просто НАДЕЯЛСЯ, что отпечаток будет хорошим, и пытался блефовать, чтобы вынудить безумца бежать?

Зачем еще ему нужен обыск? Если у него девять шансов к одному, для чего ему тратить столько времени и энергии на обыск?

Сондгард признался, ПРИЗНАЛСЯ, что они не могут быть уверены в отпечатке, пока не получат увеличенный снимок. Так откуда ему знать о девяти шансах к одному?

Не важно. Единственное, что оставалось сумасшедшему, – надежда. Надеяться, что Сондгард-Чакс неверно оценил свои шансы, надеяться, что шансы вообще обернутся не в пользу доктора Чакса. Безумец видел только один способ справиться с нависшей угрозой. Не двигаться с места до трех часов. Но если люди из столицы штата действительно приедут в три часа и начнут брать у всех отпечатки пальцев, это будет означать, что увеличенный снимок получился хорошим, и тогда сумасшедший сможет сбежать прежде, чем подойдет его очередь проверять отпечатки. Наверняка здесь будет большая толчея, неминуемая путаница, когда приедут эти криминалисты штата. Безумец мог бы выбраться через боковое окно второго этажа, спрыгнуть на землю и убежать.

Итак, сумасшедший обдумал этот вопрос. Обыск не является настоящей проблемой. Что касается отпечатка пальца, пока следует ждать и наблюдать. Но оставался и третий вопрос, который нуждался в обдумывании, и он-то казался самым трудным из всех.

"ЭТО СДЕЛАЛ БОББИ”.

Кто это написал? Кто спустился вниз после того, как сумасшедший уже лег, и написал это на джеме, размазанном по столу? Кто в этой труппе знал его тайну? Кто-то. КТО-ТО! Кто-то знал, что именно он убил их; и этот кто-то, трусливый кто-то знал его настоящее имя!

Было ли это возможно? Сумасшедший НИКОГО не знал из этих людей, никогда не встречал их до среды. Так откуда один из них смог так много узнать о нем?

Безумец не сам написал эти слова, он НЕ СМОГ бы. Сумасшедший мысленно вернулся к прошлой ночи и вспомнил, как дважды рисовал бессмысленные линии, процарапывал их пальцами. Но он ничего НЕ ПИСАЛ, ни разу. Первый раз у озера, прежде чем безумец вошел в воду, чтобы смыть кровь. А второй раз в кухне, после того, как размазал джем по столу. Но сумасшедший ничего НЕ НАПИСАЛ. У него не было ПРИЧИН делать это.

(Безумец не спрашивал себя, зачем размазывал джем по столу; он вообще не задумывался над этим вопросом.) Кто-то знал. Таков был единственный ответ. Как-то, каким-то образом кто-то узнал.

Но зачем поступать так бессмысленно? Или скажи Сондгарду-Чаксу, или молчи; но не намекай. В чем заключалась его цель?

Напугать его? Может, этот кто-то еще и был агентом доктора Чакса, кто-то другой, а не Сондгард? Как такое возможно? Или это еще один их бессмысленный и бесполезный тест? Нарисуйте мужчину и женщину. На что похожа черная клякса? Когда я произнесу слово, вы скажете следующее слово, которое придет вам в голову. Прочтите эту историю, а затем расскажите мне ее. (Ковбой приехал в город и купил городской костюм. Его собака не узнала его и пыталась нападать на него до тех пор, пока он не снял костюм и не надел снова обычную одежду. “Там был ковбой и большая-пребольшая собака, похожая на волка. Ее звали Волк. Ковбой и Волк приехали в центр города в супермаркет, где в окне стоял Санта-Клаус, кивал, махал рукой...” И в мгновение ока рассказ превращался в историю нападения собаки на механического Санта-Клауса.) Но почему Сондгард-Чакс ничего не сказал о другом убийстве, о том, что произошло сегодня ночью? Сумасшедший снова пытался быть умным, не было ли это чем-то большим, чем ум? Должно быть, они до сих пор не нашли его.

Даже если он блефовал, Сондгард-Чакс выглядел опасным.

Если Сондгард был агентом доктора Чакса... Но это не объясняет “ЭТО СДЕЛАЛ БОББИ”. Единственным объяснением для “ЭТО СДЕЛАЛ БОББИ” служило бы допущение, что на самом деле агент доктора Чакса был где-то поблизости, все время наблюдая за сумасшедшим.

Сондгард все время преследовал его, загоняя в угол. А теперь еще кто-то неизвестный наблюдал за ним.

Кто? Как мог безумец заниматься Сондгардом, если ему приходилось думать о ком-то еще? Ему следовало выяснить, кто это.

Сумасшедший вгляделся в лица окружающих. Ральф Шен? Человек со злым лицом, конечно, достаточно жестокий, чтобы быть одним из них. Но режиссер был слишком прямолинеен, он не принадлежал к людям, способным искусственно создавать себе трудности. Не Шен.

Не Олден Марч; он слишком слаб. И судя по всему, актер скорей бы выступил в оппозиции к доктору Чаксу, чем стал его союзником.

Не Арни Капоу и не Перри Кент, оба они были только теми, кем казались, и ничего больше.

Том Берне? Нет, слишком циничен; доктор Чакс и его агенты всегда казались надменно и самодовольно искренними, лишенными всякого чувства юмора.

Тогда актер? Сумасшедший изучал лица, и его взгляд остановился на Мэле Дэниэлсе.

Мэл Дэниэлс.

Актер был очень молод, моложе, чем сам безумец, но что это могло значить? Возможно, они нарочно выбрали такого молодого, чтобы усыпить подозрения сумасшедшего.

Мэл Дэниэлс приехал сюда на целые сутки позже остальных, как будто они не знали, куда послать его до тех пор, пока безумец сам не объявился здесь.

И именно Мэл Дэниэлс “обнаружил” тело Сисси Уолкер.

Да! Да! И именно Мэл Дэниэлс “обнаружил” надпись на кухонном столе!

ПОСЛЕ ТОГО КАК САМ ЕЕ НАПИСАЛ!

Как все сошлось. Поздний приезд, это “везение” обнаруживать все, что важно. Сумасшедший кивнул сам себе, вспоминая прошлый вечер; Дэниэлс смотрел на него, пока они оба сидели со всей компанией в баре. Дэниэлс прощупывал его, задавал вопросы о рассказанной им истории, заставлял напрягать память, чтобы вспомнить то, что ему говорил мертвый актер.

Дэниэлс ИГРАЛ с ним! Проверял его “реакции”, как они всегда делали, грязные твари! И проверил его реакцию снова сегодня утром своим откровенным намеком. ЭТО СДЕЛАЛ БОББИ. Крайне ядовитый намек.

Итак, это о ДЭНИЭЛСЕ ему следует беспокоиться, о Дэниэлсе, а вовсе не о Сондгарде, находящемся на одном уровне с доктором Чаксом.

Что ж, им обоим придется умереть. Дэниэлсу-Чаксу за то, что он сделал, и за то, что он еще может сделать, а Сондгарду потому, что подошел слишком близко.

И чем раньше, тем лучше.

Карен Ликок, худая девушка, подошла к двери сказать им, что завтрак готов. Все они отправились в комнату, соседнюю с кухней, в которой стоял длинный стол, – настоящий кухонный стол, где обнаружили послание, оказался слишком мал, чтобы вместить их всех сразу. И сумасшедший присоединился. Безумец сделал несколько открытий в процессе своих размышлений и пришел к определенным решениям. В результате его аппетит стал очень хорошим. Сумасшедший взял для начала оладьи и приступил к еде.

Сондгард вошел через несколько минут после того, как они начали завтракать, и сел на оставленное для него место, посередине стола, по другую сторону от сумасшедшего. По суровому и усталому лицу капитана безумец понял, что Сондгард ничего не нашел. Даже мокрой одежды. Сумасшедший наблюдал за своим преследователем – своими ДВУМЯ преследователями, – наблюдал за ними пристально, но открыто, пока приканчивал первые оладьи и подкладывал на свою тарелку следующие.

Сондгард ел медленно, мрачно, он едва справлялся с завтраком, просто механически отправляя в рот порции пищи через нечастые, но регулярные интервалы. Лицо его становилось угрюмым; он явно не чувствовал вкуса еды, но тщательно старался делать вид, будто все в порядке.

Сумасшедший испытывал удовольствие. Сондгард БЛЕФОВАЛ насчет отпечатка пальца. Шансы отнюдь не равнялись девяноста к десяти. Вероятно, они составляли пятьдесят на пятьдесят, а может, и того хуже. Так или иначе одна лишь неудача с обыском не могла так сильно расстроить полицейского.

Но Дэниэлс, теперь Дэниэлс. Тот ел с аппетитом, проглатывал одну чашку кофе за другой и расправлялся со своими оладьями быстрее, чем сам сумасшедший, все это время Дэниэлс разговаривал с Мэри-Энн, сидевшей справа от него. Разговаривая, Мэл размахивал ножом и вилкой, а Мэри-Энн иногда смеялась над тем, что он говорил, мельком она взглянула на безумца, все еще продолжая смеяться, и сумасшедший сразу все понял.

Девушка смеялась над НИМ!

Дэниэлс РАССКАЗЫВАЛ ей о нем! Об “эксперименте”, “исследовании” и о его болезненных “реакциях”.

Сумасшедший сжал нож и вилку, кусочки пищи из его рта упали на стол. Безумец с усилием сдержал себя, заставил себя усидеть на месте, не позволил себе вскочить, обежать вокруг стола и разорвать глотки им обоим. Такой поступок выглядел бы глупо, сумасшедший уж один раз позволил себе сотворить такое, незадолго до того, как его отправили бы в психиатрическую лечебницу. Это случилось потому, что он подчинялся своим импульсивным желаниям, не задумываясь о последствиях, которые и привели его в психушку в первый раз. Безумец многому научился с тех пор и решил теперь использовать свои познания.

Не поддавайся своим импульсам, не обращая внимания на последствия.

Жди.

Следуй своим импульсам только тогда, когда ты уверен, что ПОСЛЕДСТВИЙ НЕ БУДЕТ.

Планируй.

Действуй.

Всегда слушайся своих импульсов; не позволяй им заставлять тебя быть неискренним с самим собой.

Но будь умным.

Итак, сейчас не время. Безумец не мог избавиться от них в настоящий момент, и не важно, насколько сильно он этого хотел. Не имеет значения, как больно ударяет ему в уши идиотский смех девушки, не важно, насколько злобные комментарии шептал сейчас Дэниэлс Мэл.

Подумать только, однажды безумец хотел подружиться с этой девушкой!

Сумасшедший отвлекся от созерцания Дэниэлса-Чакса и Мэри-Энн, прислушиваясь к беседе, начавшейся на другом конце стола. Арни Капоу о чем-то спросил Сондгарда, кажется, о том, обязательно ли убийцей должен быть один из присутствующих сейчас за столом, и капитан ответил ему:

– В этом нет больше никаких сомнений, Арни. После сегодняшней ночи уже никаких. Дом был надежно заперт. Послание на столе наверняка оставил кто-то из живущих здесь.

– Я подумал, – вмешался Том Берне, – вы же говорили, что кто-нибудь другой мог сделать это, а не убийца. Кто-нибудь, кому о чем-то известно.

– Такое возможно, – признал Сондгард. – Но я так не думаю.

"Я мог бы сказать тебе, – подумал сумасшедший. – Ты был бы удивлен. Дэниэлс-Чакс написал послание”. Безумец почувствовал, как его буквально распирает от желания заговорить и увидеть выражения их лиц, когда он поведает им, что ему известно и как он об этом узнал. Но сумасшедший постарался подавить свою потребность, осознав саму природу потребности. Она была разрушительной, это та самая потребность, что заставляет человека, выглядывающего из окна на верхних этажах или перегибающегося через перила высокого моста, вдруг захотеть спрыгнуть. Его желание становилось его врагом, а не частью его истинного “я”, и, стало быть, его можно и нужно проигнорировать.

Однако безумец должен был сказать что-нибудь. Потребность говорить еще была сильна в нем. Сумасшедший поискал безопасную тему и наконец спросил:

– Но разве он не убежал бы до сих пор?

Сондгард повернул голову и взглянул на безумца. Сумасшедший подумал, что движения капитана напоминают движения змеи, собирающейся ужалить. Его глаза были холодными, их голубизну испещряли серые пятнышки. Можно подумать, что он – сама Смерть.

– Я не думаю, что он убежал бы, – ответил Сондгард. – Он полагает, что находится в безопасности, потому что мы еще не поймали его.

– Но он попробует теперь, не так ли? – вставил Ральф Шен. – Он должен скрыться прежде, чем прибудет этот отпечаток. Лицо капитана, выражавшее смерть, чуть передернулось.

– Он может попробовать. С другой стороны, я уже сказал тогда... Есть небольшой шанс, что отпечаток окажется неудачным, и преступник, возможно, решил пойти ва-банк и не трогаться с места. Я надеюсь, что он принял именно такое решение. Я бы не хотел, чтобы он вырвался на свободу. Если он рискнет и останется, я уверен, что мы закончим дело сегодня после полудня.

У Сондгарда был низкий голос, но в нем иногда звучали слабые дискантные ноты, как у некоторых дикторов по радио. Кое у кого из докторов Чаксов были такие же голоса и такие же лица.

Завтрак заканчивался. Они все еще задавали вопросы Сондгарду, а он отвечал каждому все так же медленно и осторожно; его худая, костлявая голова поворачивалась, чтобы капитан мог взглянуть на спрашивавшего, его глаза с серыми пятнышками изучали каждое лицо с угрюмым вниманием.

"Он опасен, – подумал сумасшедший. – Я должен разобраться и с ним тоже. Сначала Дэниэлс-Чакс и его сука. Затем Сондгард”.

Совершенно неожиданно заговорил Дэниэлс:

– Капитан Сондгард, можно мне и Мэри-Энн уйти на некоторое время?

Безумец отметил про себя, что капитану не понравился вопрос. Сондгард помолчал, но потом кивнул и ответил:

– Можно. Куда вы идете? В город?

– Нет, покататься на лодке.

– Хорошо. Но... – Голова капитана качнулась, и Сондгард внимательно взглянул на остальных. – Но если кто-нибудь еще захочет получить разрешение на некоторое время покинуть дом, пожалуйста, не просите меня об этом здесь. Я останусь тут на некоторое время, вы сможете обратиться ко мне наедине.

«Он не хочет отказывать мне перед всеми, – подумал сумасшедший. – Не означает ли это, что Сондгард все знает?»

А теперь Дэниэлс собирался уйти из дома за пределы досягаемости. ТРУС? Дэниэлс, должно быть, знает, что его видят насквозь, что безумец готов покончить с ним. И сейчас Мэл, вероятно, боится. Он, должно быть, напуган так, как они всегда пугались, когда становилось слишком поздно. Значит, сумасшедший тоже возьмет с собой какую-нибудь дурочку и ускользнет из дома. И Сондгард позволит ему! Разве ЭТО не доказывает, что они равны?

Безумец чувствовал растущее в нем смятение. Оно густело словно туман, просачивающийся через щель в деревянном полу. Кто являлся здесь его врагами, кто из этих людей? Сколько их? И как много они знают? До какой степени они равны друг другу?

Являлся ли Дэниэлс на самом деле агентом, или им был кто-то другой, кто-то, о ком сумасшедший даже не думал?

Может, Сондгард знает правду и скрывал ее, чтобы помочь эксперименту доктора Чакса? Или он в самом деле находился в затруднительном положении, ожидая отпечатка пальца, который может оказаться недостаточно хорошим?

Работали ли Сондгард и Дэниэлс вместе, или у старины Сондгарда вообще не было никакой связи с доктором Чаксом, или он сотрудничал с агентом доктора Чакса, не с Дэниэлсом, а с тем, кого безумец еще не смог разоблачить?

Возникало слишком много вопросов, слишком много неясностей. Сондгард ничего не сказал о втором убийстве; может быть, капитан обнаружил его мокрую одежду, но ничего не говорит об этом. Нет способа угадать, будет ли отпечаток пальца опасным. Нет способа узнать, как много Дэниэлс-Чакс рассказал Мэри-Энн Маккендрик, и действительно ли он что-то рассказал ей, и не поставил ли он в известность других людей?

Сам доктор Чакс сейчас мог находиться вне дома, в эту самую минуту он, возможно, смотрел телевизор, ожидая завершения эксперимента. В психиатрической лечебнице у них были окна, открываемые в одну сторону, этого никто не скрывал. А здесь они могли устроить и телевизионное слежение крошечными камерами, спрятанными в осветительных приборах или внутри стен.

Сумасшедший поднял глаза на лампу, висевшую над столом, и подумал: “Я смотрю сейчас в глаза доктору Чаксу? А он смотрит сейчас вниз прямо на меня и улыбается?"

Слишком много неясностей, слишком много неясностей.

Внутри него снова зашевелилось это существо, это создание, этот зверь. Второе “я”, одолевшее его и убившее человека с фонарем. У сумасшедшего сохранились лишь очень слабые и отдаленные воспоминания о нем из прежних времен. Но в эти секунды оно снова задвигалось в нем, зашевелилось, стало подниматься, растягиваясь во все стороны, стремясь обрести контроль.

Напуганный безумец беспокойно дернулся. Он не может потерять власть над собой именно сейчас, безмозглое существо внутри него испортит всю игру, оно сделает что-нибудь очень глупое. У этого существа отсутствовал ум, оно подчинялось только своей секундной ярости. Если сумасшедший сейчас потеряет над собой контроль, он потеряет все.

"Только до трех часов, – подумал безумец. – Мне нужно сохранить власть хотя бы до трех часов. Затем я все узнаю об отпечатке и пойму, что делать дальше, пусть тогда оно снова овладеет мной. Но мне придется приложить все усилия до трех часов, или я натворю что-нибудь”.

Что-нибудь.


***


Это была уродливая гребная шлюпка. Во-первых, старая, во-вторых, окрашенная с точки зрения художества, а не здравого смысла. Белая краска покрывала шлюпку изнутри и снаружи толстым неровным слоем, напоминая Мэлу о деревянных панелях в старой и жалкой квартирке его в Манхэттене: их красили много раз, нанося краску слой за слоем, пока панели не испещрили пятна и вздувшиеся пузыри. Шлюпка выглядела так же, а от ее белизны слепило глаза.

И этот красный цвет. Ненормальному, красившему эту шлюпку, досталась, видно, банка красной краски, а парень явно относился к числу тех, кто ничему не позволяет пропасть даром. Поэтому шлюпка была со всех сторон окрашена толстым слоем неровной, вздувшейся пузырями краски, и поверх белого ненормальный нанес два или три слоя красной краски. Верхняя часть бортов лодки и сиденья тоже были красными. Досталось и веслам.

Это была очень некрасивая гребная шлюпка. Но она оказалась единственно доступной.

– Она принадлежала людям, владевшим этим домом и амбаром раньше, – объяснила Мэри-Энн. – Мы в некотором роде унаследовали ее.

– Я не представляю, зачем вы держите ее.

– Она плавает, это ее основное достоинство. Они стояли на узком коротком деревянном причале, выступавшем далеко в воду от края берега, принадлежавшего бару “Черное озеро”. Позади них слева расположилась асфальтированная стоянка бара, а справа – площадка, заросшая карликовым кустарником, примыкающая к ближайшей рощице. За стоянкой и площадкой петляла дорога, а за дорогой возвышались сверкающий театр и ветхий дом.

Внезапно Мэлу в голову пришла идея, и он тут же ее озвучил:

– Они покрасили лодку тем, что осталось от ремонта дома.

– Я покрасила.

– Вы?

Девушка опустила глаза на лодку и грустно улыбнулась:

– Не самая лучшая работа, верно?

– Лучше бы вы покрасили дом.

– Довольно убого, да? – Мэри-Энн повернулась и взглянула на дом:

– Так или иначе теперь он выглядит еще более уродливо, чем раньше. Он стал похож на дом, населенный призраками.

– Точно. Залезайте.

Дэниэлс поддержал Мэри-Энн за руку, когда девушка осторожно спускалась в лодку, затем передал ей сумку с ленчем, собранным ими перед уходом. Мэри-Энн поставила ее (дно было сухим), после этого села на корме. Мэл отвязал конец веревки, бросил его в лодку и спустился так, чтобы оказаться между двумя веслами. Дэниэлс оттолкнул лодку от пирса, и Мэри-Энн, взглянув через плечо на дом, проговорила:

– Боб собирался покрасить дом этим летом. Он надеялся, что заработает достаточно денег. Но вполне возможно, что сезон у нас вообще не состоится.

– Что вы думаете о Сондгарде и этом его отпечатке пальца? Девушка покачала головой:

– Я полагаю, что он блефует. А вы?

– Надеюсь, что нет. Но у меня тоже возникла подобная идея.

– Вы себе можете представить, что это будет продолжаться и продолжаться? Все лето. Мы не смогли бы работать, мы не смогли бы поставить ни одного спектакля. Но никому бы не позволили уехать. Все лето просто сидеть кружком в этом мрачном доме, когда нечего делать и некуда идти.

– Да уж, превосходно. Давайте сменим тему. Если вы хотите поговорить о доме, то расскажите мне, откуда он вообще взялся? Вокруг, похоже, живут настоящие богачи.

– Я знаю. – Мэри-Энн снова улыбнулась, но теперь немного по-девчоночьи. – Это был старый дом Эггстромов. Многие годы он стоял здесь как бельмо в глазу.

– Он и сейчас так выглядит.

– Вам следовало бы увидеть его в те годы, когда я была маленькой девочкой, до того, как Эггстромы забросили его. Амбар выглядел еще хуже, чем дом. И они замусорили весь двор, не было ни одного свободного дюйма. Люди все время писали на них жалобы и тому подобное.

– Как же они ухитрились поселиться здесь?

– Они просто первыми сюда приехали. Когда они появились здесь, на озере еще вообще ничего не было. Центр города на той стороне, конечно, был, но больше ничего. Их дому больше пятидесяти лет.

– Ну, на двести он и не выглядит.

– Это первый дом, построенный на этом конце озера. Северный круг представлял собой тогда грязную дорогу, ее называли дорогой Эггстрома, потому что единственным жилищем здесь была ферма Эггстрома. Затем, когда появились все эти усадьбы, многие люди хотели купить эту ферму, просто для того, чтобы снести дом и амбар, но Эггстромы не продавали. А когда старик умер, его сын продал все Бобу, и тот организовал театр. Теперь дом перестал быть пугающим, он просто причудливый.

– Я не стал бы этим утешаться. Куда я гребу, кстати?

– Куда хотите. Это была ваша идея. Дэниэлс обернулся через плечо:

– Вон там островок. Это частная собственность?

– Нет, он никому не принадлежит. Никто там не живет.

– Почему нет? Эти обитатели усадеб гоняются за спокойствием, строят ограды и тому подобное, им следовало поселиться на острове.

– Я думаю, он слишком мал и к тому же большая его часть заболочена. Вряд ли кто-нибудь захочет оказаться на острове во время шторма.

Мэл взглянул на небо, но стояла хорошая погода без всяких признаков грядущего дождя. Солнце сияло на бледно-голубом, без единого облачка небе.

Дэниэлс греб не слишком усердно. Он не слишком спешил попасть на остров или еще куда-нибудь. Молодой человек стремился остаться наедине с Мэри-Энн, и он уже достиг своей цели. Сегодня утром за завтраком они впервые заговорили как друзья, лед сломался после того, как девушка доверила ему свое тайное желание, а потом они вместе совершили малоприятное открытие. Во время беседы за завтраком обычный интерес, уже испытываемый Дэниэлсом к Мэри-Энн как к привлекательной девушке, усилился, и Мэл изощрял свою фантазию, стараясь придумать подходящий повод для того, чтобы скрыться в какой-нибудь укромный уголок вместе с ней. Тут ему и пришла идея поездки на лодке по озеру. Но найдется ли лодка для осуществления его плана? Мэл спросил Мэри-Энн, девушка ответила, что в театре, конечно, есть лодка, маленькая гребная шлюпка, которой может пользоваться любой член труппы. А не хочет ли Мэри-Энн отправиться на прогулку на лодке, увидеть, какой прекрасный сегодня день, и так далее? Они могут воспользоваться возможностью сменить мрачную и угрожающую атмосферу дома, Мэри-Энн сможет стать его гидом по красивым уголкам, которые, конечно, есть на Черном озере. Он говорил еще что-то в этом роде. Девушка ответила, что будет счастлива.

Единственный вопрос, вертевшийся в мозгу Дэниэлса, заключался в следующем: какова была главная цель Мэри-Энн – сбежать из дома или сбежать в компании Мэла? Вопрос не давал молодому человеку покоя, но он не мог найти ответа.

День действительно выдался чудесный. Бледно-голубое небо над головой, темно-синяя вода озера вокруг, пышная зелень прекрасных лесов, окаймлявших озеро, более темная зелень гор, окружавших эту узкую долину, и еще более темные и слабые контуры гор вдали, приобретавшие на горизонте приглушенный туманом пурпурный цвет.

Вдали от них, в направлении другого края озера, Дэниэлс видел много маленьких парусных суденышек и катамаранов с разноцветными парусами. Как раз сейчас один из корабликов с ярко-оранжевым парусом проплывал перед другим с ярко-пурпурным парусом, создавая неописуемо прекрасное зрелище для Мэла и девушки. На некоторых катамаранах раздувались красные, голубые и желтые паруса, а на двух шлюпах, имевших величественный вид по сравнению с ними, были только белые паруса. Яркие пятна катамаранов на темно-голубой воде, окаймленной темной зеленью берегов слева и справа, заставили Дэниэлса подумать о столе для игры в бильярд. Тот выглядел не менее красиво.

Мэл поделился своими наблюдениями с Мэри-Энн, но девушка ничего не поняла:

– Стол для пула?

– Конечно.

Дэниэлс ненадолго поднял весла, и маленькая лодка мягко закачалась на воде. Мэл прикрыл глаза ладонью от солнца и взглянул на катамаран:

– Точь-в-точь бильярдный стол, – заверил Дэниэлс.

– Боже праведный, – проговорила девушка. – Стол для пула. У вас развито поэтическое воображение.

– Вы просто никогда не видели бильярдных столов, – объяснил Дэниэлс, чувствуя раздражение, потому что такое непонимание роняло девушку в его глазах, Мэл испугался, что их прогулка приведет к разрыву.

– Скажите честно, Мэл, – попросила Мэри-Энн. – Разве вы хоть раз в жизни смотрели на стол для пула с мыслью: “Он напоминает мне озеро”?

– Конечно нет, я никогда раньше не видел ничего подобного...

– Не совпадает даже цвет. Бильярдные столы зеленые, а озеро голубое.

– Забудьте об этом, – не выдержал Дэниэлс. – Не обращайте внимания, забудьте о моих словах.

– И кроме того, бильярдные столы покрыты копотью и они... – Мэри-Энн резко замолчала, прижав ладонь ко рту, ее глаза расширились.

Девушка смотрела так на Мэла несколько секунд, пока он пытался понять, что с ней стряслось, затем Мэри-Энн медленно отняла руку от лица, покачала головой и проговорила:

– Мне очень жаль, Мэл. Мне правда очень жаль.

– Ну.., конечно. Все в порядке.

– Я всегда так делаю, всегда. Мой брат называет меня Люси – Мисс Сплетница года. Вы знаете, из “Маленьких людей”.

Дэниэлс обнаружил, что улыбается, его раздражение растаяло.

– Итак, это не похоже на бильярдный стол, – подвел итог Мэл. – Может быть, это чисто мужское представление о вещах.

– Нет, я поняла, что вы имеете в виду: разноцветные паруса и все такое. Но просто я всегда так делаю. Я часто начинаю командовать и придираться.

– В вас сидит режиссер. Мэри-Энн с трудом улыбнулась:

– Возможно, и так.

– Скажите мне кое-что, – начал Дэниэлс, чувствуя, что пора уводить беседу от бильярдных столов.

– Ладно, что сказать?

– Когда вы собираетесь в Нью-Йорк?

– Я не знаю, Мэл. Как-нибудь.

– Почему не нынешней осенью? Сразу после того, как закончится сезон.

– Если сезон состоится.

– Забудьте об этом на время. Этой осенью. Хорошо?

– Я не знаю, Мэл.

– Примите же решение. Может быть, сейчас рано, пока все происшедшее висит у нас над головой, но, когда все разъяснится и мы снова станем летним театром, скажите всем, всей труппе. Скажите им: “Я собираюсь в Нью-Йорк нынешней осенью. Если вы сможете дать мне несколько рекомендаций или найти для меня какую-нибудь работу, я была бы вам очень признательна”. Сделайте это, хорошо?

Девушка нахмурилась, пожевала нижнюю губу и посмотрела на воду, бежавшую за бортом лодки.

– Я не знаю, Мэл, – наконец проговорила Мэри-Энн.

– Если вы объявите о своем решении сейчас, вам придется поехать.

– Я знаю.

– И эти люди помогут вам, если это в их силах. Я очень хотел бы сам помочь вам. Я имею в виду, что я постараюсь. Но посмотрите на меня, я ведь тоже только начинаю. Я и сам воспользовался несколькими связями.

Мэри-Энн посмотрела на него и снова улыбнулась:

– Нужно обладать смелостью, чтобы сделать то, что вы сделали. Уехать из дома, начать все с нуля. Я не уверена, что смогла бы.

– Вы обдумайте это.

– Конечно.

Мэл опустил весла и снова начал грести, потом оглянулся через плечо:

– Кстати, где этот чертов остров?

– Прямо перед нами. Я буду вам подсказывать.

– Отлично.

Дэниэлс посмотрел мимо Мэри-Энн назад, на оставшееся позади пространство.

– Уже нельзя видеть театр, – заметил Мэл, – или дом. Девушка повернулась на сиденье, чтобы взглянуть в том же направлении.

– Я очень рада, – призналась она.

– Я не меньше.

Дэниэлс продолжал грести, затем извлек весла из воды и приподнял их повыше для просушки.

– Я хочу заключить договор, – предложил молодой человек.

– Какой?

– С глаз долой – из сердца вон. До конца дня больше никакого театра, никакого дома и никакого маньяка.

– Превосходно.

Они улыбнулись друг другу, и Дэниэлс направился к острову.


Глава 9


После завтрака Сондгард отправился отдавать распоряжения на тот случай, если убийца действительно клюнет на удочку и попытается убежать до наступления трех часов. Капитан был сейчас совершенно уверен, что его план не сработал; его намеки на то, что у полиции нет стопроцентной уверенности в качестве отпечатка, привели к тому, что снизилась острота угрозы. Но у Сондгарда не было другого выхода. Капитан ДОЛЖЕН был оставить себе лазейку, потому что, черт побери, отпечаток ОТСУТСТВОВАЛ. Но, прикрывая себя, Сондгард резко снизил эффективность плана, так что вся его идея казалась теперь пустой тратой времени.

Арни Капоу еще больше испортил дело, спросив за завтраком, действительно ли капитан полагает, что сумасшедший попытается бежать. Если бы Сондгард ответил утвердительно, он поддержал бы уверенность сумасшедшего, что все пути к бегству перекрыты и ему лучше остаться на месте и выяснить, окажется ли отпечаток угрозой для него или нет. Если бы капитан ответил отрицательно, его хитрость стала бы очевидна всем вокруг. Поэтому Сондгард постарался не говорить ни да, ни нет, но он не тешил себя надеждой, что ЭТО сработает.

Однако оставался шанс (крошечный, но все же оставался), что убийца попытается убежать. Сондгарду пришлось поразмышлять над этой возможностью, и, когда капитан убедился, что все выходы перекрыты, он задумался над тем, как создать иллюзию, что один или больше путей НЕ заблокированы.

Ему предстояло немало хлопот. Для начала у капитана просто не хватало людей. Департамент полиции Картье-Айл в полном составе, вместе со своим начальником, насчитывал четыре человека. Один из них, Ларри Темпл, едва стоял на ногах, ему явно следовало дать отдохнуть и отправить домой до того, как он свалится; стало быть, остается трое. Даже если забросить все другие дела – то есть контроль дорожного движения и общее наблюдение, – Сондгард все равно располагал тремя полицейскими, включая самого себя. А дом, как и большинство домов, имел четыре стороны. Итак, капитан остро нуждался еще в одном человеке.

Кроме того, у самого Сондгарда было много дел, он не мог ограничить свои передвижения, взяв на себя обязанности охранника. Это сокращало его отряд до двух человек.

Но конечно, оставался еще капитан Гаррет. У капитана Гаррета было столько людей, что он не помнил их всех по именам. Капитан Гаррет мог бы оцепить дом, привезти прожекторы и мегафоны, допросить с пристрастием подозреваемых, найти улики...

Нет. Было слишком много оснований не приглашать капитана Гаррета для участия в этом деле, и не самым ничтожным из них являлось смущение Сондгарда, неминуемое при описании его слабой попытки переиграть убийцу. Она провалилась. Как только убийца будет пойман, Сондгард сможет рассказать капитану Гаррету всю историю целиком, но не сейчас. Его ошибки, просчеты и медлительность утратят свою актуальность к тому времени, когда убийца будет надежно упрятан за решетку. Однако в настоящий момент промахи его казались слишком существенными; Сондгард не хотел, чтобы на сцене появился профессионал, который отнесется к нему пренебрежительно.

Капитан убеждал себя, что ему следует забыть о личных чувствах, чтобы действовать на основе логики, а не эмоций, но Сондгарду не удавалось справиться с собой. Главный его аргумент, что это дело предназначено для психолога, а не для детектива, теперь потерял свое значение; Сондгарда сейчас поддерживала только угрюмая решимость, нежелание показаться полным идиотом.

Итак, капитан мог полагаться только на самого себя и на свой немногочисленный отряд, состоящий из бывшего военного моряка, больше любившего свою форму, чем свою работу, студента колледжа двадцати одного года от роду, готового заснуть в любую секунду, и человека, в последние двадцать лет не думавшего ни о чем, кроме лодок.

И конечно, полный дом заинтересованных участников, четырнадцать из которых являлись его добровольными союзниками и лишь один противостоял всей толпе.

Сондгарду следовало придумать, что он сможет предпринять исходя из имеющихся у него ресурсов. Надо еще и еще раз обдумать все заново и понять, что ему следует делать.

Вначале Сондгард поговорил с Луин Кемпбелл, имевшей собственный автомобиль, белый “континенталь” с откидным верхом, припаркованный перед театром. Капитан спросил ее, не может ли Луин сделать ему одолжение и отвезти домой Ларри Темпла, так как сейчас ни сам Сондгард, ни Майк Томпкинс не располагают для этого временем.

– С удовольствием, – ответила актриса и одарила капитана довольно суровой и холодной улыбкой. – Если ты тоже окажешь мне услугу.

– Если я смогу.

– Позволь мне задержаться на некоторое время в городе и сделать кое-какие покупки. – Улыбка стала насмешливой. – Скажем, до трех часов?

Сондгард улыбнулся в ответ, хотя ему пришлось сделать над собой усилие:

– Прекрасно. Твое время в твоем распоряжении.

– Благослови тебя Бог, Эрик.

Луин ушла, прихватив с собой Ларри Темпла, скорее спящего, чем бодрствующего, а Сондгард позвонил в контору, чтобы поговорить с Джойс:

– Ты можешь связаться с Дейвом?

– Я сказала ему все, что ты просил, насчет того, чтобы он вылез из лодки и сидел рядом с телефоном. Он обещал быть дома.

– Отлично. Позвони ему и скажи, чтобы он ехал сюда, но не надевал форму. Он должен поставить машину перед театром и ждать, рано или поздно я увижу его там, выйду и поговорю с ним.

– Ладно. Я скажу.

Но мозг Сондгарда продолжал работать, корректируя и редактируя его планы даже тогда, когда капитан уже начал их осуществлять.

– Нет, постой. Я не выйду. Он должен припарковаться перед театром так, чтобы видеть и переднюю и правую стены здания. Пусть он просто сидит там и наблюдает за домом. Если кто-нибудь будет выходить из дома, я выйду с ним на крыльцо, с любым человеком, покидающим дом. Если кто-нибудь выйдет из дома, а я не буду сопровождать его до крыльца, Дейв должен три раза нажать на сигнал и не дать парню сбежать. Ему следует вести себя крайне осторожно, потому что он может столкнуться с человеком, уже совершившим два убийства.

– Хорошо, я поняла. Как дела, Эрик?

– Паршиво.

– Выражение поддержки с моего конца телефонного провода поможет тебе хоть немного?

– Оно помогло бы, если бы я не знал, что ты предвзятый сторонник.

– Вот что я называю эгоизмом. Позвони мне, когда поймаешь его, Эрик.

– Обязательно.

Теперь Боб Холдеман. Сондгард подошел к нему и сказал:

– Я хочу поговорить с тобой с глазу на глаз, Боб.

– У меня в комнате. Идем.

Комната Холдемана располагалась на первом этаже, за репетиционным залом. Сондгард сел на единственный стул, а Холдеман устроился на краешке кровати. Шторы здесь оставались опущенными, постель разобранной, поэтому у капитана невольно возникло впечатление, что он находится в комнате тяжелобольного.

– У меня есть новости для тебя. Боб, и еще я хочу попросить тебя об услуге.

– Все что хочешь, Эрик, что твоей душе угодно.

– Отлично. Вначале новости. Первая новость: наш сумасшедший за прошедшую ночь не только написал свое послание на кухонном столе. Он натворил также и других дел. Я совершенно уверен; что эта записка не относится к убийству Сисси Уолкер, а касается второго убийства.

– Второго убийства?

– Ты знаешь усадьбу Лаундеса? Кто-то перелез вчера ночью через забор и забил до смерти одного из охранников.

– Эрик!

– Секундочку, я еще не кончил. Затем он спустился к озеру, прямо за домом Лаундесов, и три раза нацарапал в грязи имя Роберт. Затем он развернулся и отправился домой. Он не вошел в дом, он больше ничего не делал. Все, что он совершил, – перелез через ворота, убил человека, три раза написал свое имя и пошел домой.

– Роберт, – задумчиво повторил Холдеман. – А здесь в своем послании он написал Бобби. Он пытается повесить все на меня, Эрик?

– Я так не думаю. Это у него не получится, и ему следовало бы это знать. Мы имеем дело с лунатиком, Боб, вот почему следствие идет так туго. Нет никаких предположений о том, что он имеет в виду или почему он что-то делает. Я по-прежнему уверен, что, если бы я только смог понять, почему он перелез через ворота в усадьбе, я оказался бы намного ближе к разгадке, чем сейчас.

– Но ты близко, верно? В три часа...

– Это моя последняя новость. Нет никаких отпечатков пальцев.

Холдеман озадаченно заморгал:

– То есть как?

– Отпечаток был, или, лучше сказать, мог бы быть. Но мы его не фотографировали. Майк совершил ошибку. Это не его вина, такие вещи всегда могут случиться. Я блефую, Боб. Я пытаюсь напугать нашего убийцу и заставить его сбежать.

– Что, если это не сработает?

Холдеман сильно побледнел; новости явно подействовали на него, и сейчас продюсер чувствовал себя потерянным – он так надеялся на этот отпечаток пальца. Если бы убийца так же безоглядно поверил в рассказ Сондгарда.

– Я начну волноваться об этом в три часа, – пояснил капитан, откидываясь на спинку стула. – Обе новости в настоящий момент являются конфиденциальными. Отпечаток пальца, само собой разумеется. И второе убийство. В этом доме только ты, я и Майк знаем об этом, не считая, конечно, самого убийцы. Я, возможно, воспользуюсь этим, хотя, честно говоря, пока не представляю каким образом.

Холдеман кивнул. Его пальцы терлись друг о друга с сухим звуком. Наконец продюсер произнес:

– Ты говорил еще об услуге.

– Да. Я обеспечиваю прикрытие дома снаружи, но я желал бы избежать любых неожиданностей внутри. Я хочу, чтобы ты и еще два-три человека помогли мне присматривать за нашими подозреваемыми.

– Конечно.

– Я ограничил их число до четырех человек. Я не хочу, чтобы наш убийца поверил, что из дома сбежать невозможно, поэтому мне вовсе не требуется, чтобы кто-то следовал за каждым подозреваемым, куда бы тот ни направился. Просто приглядывайте за дверями и лестничными клетками, а также за лестницей, ведущей в подвал. Если вы заметите, как кто-то пытается удрать, не пытайтесь его остановить, просто подойдите и скажите мне. Вы должны предупредить меня о попытке побега как можно раньше, ведь Майк и Дейв не узнают о ней до тех пор, пока преступник не покинет дом.

– Хорошо, Эрик.

– Арни мог бы помочь нам. И Перри Кент.

– А Ральф?

– Я предпочел бы, чтобы Ральф, как обычно, занимался своим делом. Начинайте репетицию.

– Ладно. Как насчет Тома Бернса?

– Он один из моих подозреваемых.

– Том! Боже праведный, Эрик!

– Я руководствуюсь только составленным расписанием. Боб, и тем, что вы все мне рассказали. Мои расчеты исключает тебя, Дэниэлса, Арни, Перри, Ральфа, Дика и Олдена. Ну и женщины, конечно, тоже исключаются. Остаются четверо, и, сказать по правде, ни один из них не выглядит подозрительным. Но Том Берне – один из четверых. Он пьяница, он пьет уже много лет, а это означает, что ты не можешь сказать точно, когда он сотворит или не сотворит что-либо. Он испытывал влечение к Сисси Уолкер. На кухонном столе было написано Бобби. И если Том страдает от умопомешательства в стиле Джекила и Хайда...

– Это всего лишь рассказ, Эрик!

– “Три лика Евы” не просто рассказ. Если у Тома произошло раздвоение личности, вызванное его пьянством, тогда его вторая половина вполне могла назвать себя Бобби Бернсом.

– Это нереально. Извини, Эрик, но я в это не верю.

– Все нереально, Боб. Убийства, послания – все это работа больного ума. Совершенно очевидно, что, кем бы он ни был, он способен выглядеть нормальным. Итак, им может оказаться любой из четверых, и с равным успехом это может быть Том.

Холдеман с сомнением покачал головой:

– Думаю, ты прав, но только я не могу представить себе Тома убийцей или маньяком.

– Ладно, я тоже не могу. Я также не могу себе представить убийцей ни одного из трех оставшихся. Кен Форрест, Уилл Хенли и Род Макги.

Холдеман задумчиво посмотрел на него, вслушиваясь в имена, затем покачал головой:

– И это все, Эрик? Мы никого не забыли? Я просто не могу... Эти три парня... Они все нормальные, Эрик. Я говорил со всеми тремя.

– Я тоже.

– Если преступником является один из этих четверых... Я не представляю, как ты схватишь его. Я не могу даже представить себе, что кто-то из них делает подобные вещи. Тебе нужно доказать, Эрик, тебе придется.

– Я справлюсь.

– М-м. – Холдеман обдумал его ответ, затем спросил:

– Это обязательно кто-нибудь из членов труппы? Да, я знаю, обязательно, мы уже обсуждали.

– Да. – Сондгард встал. – Ладно, у меня еще много дел.

– Что я могу рассказать Арни и Перри?

– Назови им подозреваемых, и только. – – Хорошо.

– И им следует хранить полученные сведения при себе.

– Ты их знаешь. Если один из них произнесет десять слов в неделю, мы считаем это чудом.

– Я знаю.

После ухода от Холдемана Сондгард отправился к Майку, все еще наблюдавшему за передней дверью, и приказал ему занять новый пост позади дома так, чтобы он мог видеть заднюю и правую стены. И если Майк услышит, как Дейв Рэнд трижды нажимает на сигнал, ему следует мчаться к передней двери как можно быстрее. Если он ввяжется в какую-нибудь стычку, ему следует сделать один выстрел, но не стрелять ни в одного человека, не задав ему предварительно вопросов.

Капитану понадобилось некоторое время, чтобы уладить все вопросы. У него возникло неприятное ощущение, что к настоящему моменту целая орава уже могла выбраться из дома наружу, поэтому Сондгард прошел по всему дому, пересчитав членов труппы по головам, и успокоился, обнаружив, что все они на месте. Капитан вышел на крыльцо, чтобы подождать прибытия Дейва Рэнда и понаблюдать.

Когда появился Дейв, Сондгард помахал ему рукой, спустился с крыльца и направился к театру. Но капитан не остановился поговорить с Рэндом, а прошел мимо него в здание.

Репортер Гарри Эдварде удобно расположился в кабинете Боба Холдемана, восседая за его письменным столом и разговаривая по телефону. Здесь же находились еще три человека, сидевшие на столах и единственном оставшемся стуле. По тому, как они бросились на него, когда он вошел в комнату, капитан понял, что они тоже репортеры. Сондгард поспешно отмахнулся:

– Мне нечего сказать. Не сейчас, не сейчас. Капитан подошел к Эдвардсу, тот поспешно закончил разговор и повесил трубку.

– Я надеюсь, вы делаете звонки не за счет театра, – заметил Сондгард.

– Конечно нет. Я работаю в серьезной компании.

– Это вы так говорите, – вставил один из репортеров. Капитан решил пошутить, прежде чем начать разговор, и поинтересовался:

– Значит, пока приехали только эти трое.

– Пока все, – подтвердил Эдварде, – но будет больше.

– Хорошо. Передайте всем следующее. Все репортеры должны оставаться здесь в театре. Я не хочу, чтобы кто-нибудь из них слонялся вокруг дома и заглядывал в окна. Мои люди наблюдают за домом, и не все они смогут отличить подозреваемого от репортера, так что может случиться некоторая путаница. Репортер по ошибке может даже схлопотать пулю, а мне потом придется приносить публичные извинения. Поэтому держите их здесь, хорошо? Эдварде громко засмеялся:

– Вы мне нравитесь, профессор. Ваше слово – закон.

– Прекрасно.

Сондгард снова вышел, обратив внимание на то, чего он не заметил, входя в театр: Гарри Эдварде прикрепил к одной из стеклянных дверей табличку: “Пресс-информация. Внутри, направо”.

Капитан поблагодарил Бога за Гарри Эдвардса. Он снова кивнул Дейву, крупному светловолосому мужчине с красным лицом, выглядевшему на суше неуклюже и громоздко, потом вернулся в дом, чтобы заняться наблюдением.


***


– Который час? Мэл взглянул на часы:

– Половина второго.

Мэри-Энн грустно посмотрела на воду.

– Полтора часа, – проговорила девушка.

– Мы не собирались вспоминать об этом, – напомнил ей Дэниэлс. Молодой человек вытянул руку:

– Взгляни-ка туда. Где театр? Ты можешь его видеть?

– Нет.

– Ничего нет, кроме бильярдных шаров. Посмотри, вот тот оранжевый движется к бару. Что означает оранжевый? Пятерку, верно?

– Я не знаю. – Ее голос дрожал, Мэри-Энн слушала Мэла рассеянно, думая о другом. Дэниэлс встал:

– Пойдем. Мы хотели обследовать остров.

– Ладно. Только я думаю, нам лучше снять обувь, – девушка повернулась спиной к озеру и посмотрела в глубь острова, – он довольно болотистый.

– А как насчет змей?

– Парень, ты слишком весел. – Мэри-Энн улыбнулась, вновь обретя свое чувство юмора, и покачала головой:

– Змей нет. И кроликов, белок и прочей живности тоже нет. ,Мы одни пользуемся этим местом, если не считать детей.

– Дети приплывают сюда?

– Иногда. Я тоже изредка плавала сюда, когда была маленькой девочкой. На той стороне острова стоит старый полуразрушенный домишко, если он еще цел, конечно. Мы играли там в дочки-матери, а мальчишки в войну. Те, кто был внутри строения, изображали японцев, а те, кто снаружи, военных моряков.

– Давай посмотрим на этот домик.

– Я даже не уверена, что он еще там. Идем, мы вначале обойдем остров вокруг, а затем посмотрим все, что посередине.

Мэл автоматически взял ее за руку, и они отправились в путь по краю воды. Нигде на острове не было настоящего пляжа, воды озера медленно съедали островок, поэтому в том месте, где земля встречалась с водой, образовывался обычно крутой обрыв в фут или два, а затем густой слой грязи среди каких-то сорняков и кустов, растущих у самой воды. Из-за этого молодым людям приходилось двигаться медленно, держась чуть в стороне от берега.

Они потратили немало времени на дорогу сюда, и теперь солнце поднялось уже очень высоко и начало припекать. Наконец им удалось найти одно из немногих мест, где земля плавно спускалась к воде, образуя маленькую, поросшую травой полянку, окруженную кустами, там-то они и расположились. Поблизости росли и деревья, они оказались кривыми и чахлыми, но достаточно большими, чтобы предложить немного тени. Молодые люди немного посидели под ними, дружелюбно и беспорядочно разговаривая, рассказывая друг другу истории из своей прошлой жизни, чтобы лучше узнать друг друга. Около часу дня они съели ленч, еще немного отдохнули и наконец снова двинулись в путь.

Мэл не чувствовал полной уверенности в себе. Мэри-Энн казалась открытой, честной, дружески настроенной, она не возражала против того, что они здесь наедине, но Дэниэлс не мог понять, что это означает. Девушка нравилась ему все больше и больше, и Мэл боялся сделать что-нибудь не так, быть неверно истолкованным, он не хотел нечаянно оттолкнуть ее от себя.

Поэтому Дэниэлс боялся поцеловать ее. Мэл думал об этом постоянно с тех пор, как они высадились на остров, но пока он ни на дюйм не продвинулся в этом направлении.

Молодой человек спорил сам с собой, убеждая себя, что после того, как Мэри-Энн УЖЕ ПРИЕХАЛА сюда вместе с ним, при подобных обстоятельствах она должна была ОЖИДАТЬ, что Дэниэлс поцелует ее, разве нет? Но один Господь знает, что творится в головах у девушек. Вполне возможно, что Мэри-Энн вовсе не ждет его поцелуя. Может быть, девушка воспринимает его как брата.

С другой стороны, что, если он НЕ попытается поцеловать ее и она тщетно будет весь день ждать, пока Мэл сделает первый ход? Не получится ли еще хуже? Если Мэри-Энн хотела, чтобы молодой человек поцеловал ее, а он не поцелует, не оттолкнет ли это девушку точно так же, как если бы Дэниэлс попытался поцеловать ее против ее желания?

Возникла настоящая проблема.

Но, черт побери, это не всегда было для него проблемой. Мэл получил свою порцию девушек, слава Богу. Не все рассказанные им вчера в баре истории были выдуманы. Дэниэлс превосходно разбирался в подобных вещах и с тех пор, как поселился в Нью-Йорке, немало ночей провел в чужих постелях. Так почему вдруг ни с того ни с сего возникла такая проблема?

Мэл вспоминал свои былые победы, идя вдоль берега и держа за руку девушку, которая ему очень нравилась. Дэниэлс пытался вспомнить, что он делал тогда, в тех ситуациях. Но эта девушка отличалась от прочих, а может, иной была ситуация.

Да уж, ситуация точно покажется иной, если вспомнить о висящей у них над головами угрозе. Но до некоторой степени сейчас они избавлены от этого ужаса, пусть даже временно, а значит, Мэлу будет проще уравновесить ситуацию.

Проанализировав все, Мэл решил, что разница была совсем в другом, на сей раз Дэниэлс волновался. Мэл знает эту девушку всего двадцать четыре часа, но это не имеет значения. Легко быть преуспевающим артистом, если ты не обращаешь внимания на девушек; просто иди вперед и пробуй. Если она пойдет с тобой, ты выиграл. А если она ударит тебя по лицу и полная возмущения уйдет прочь, считай, что случилась маленькая неудача.

Но ТЕПЕРЬ все иначе. На сей раз это будет большая неудача.

Дэниэлс непрерывно обдумывал свои действия, пока молодые люди шли вдоль острова; несмотря на неспешность их продвижения, путь оказался недолгим. Островок не отличался большими размерами, всего пятьдесят ярдов на тридцать, и, прежде чем Мэл успел разобраться в себе, они уже вернулись на то место, откуда начинали свой путь. Бело-красная шлюпка покачивалась на конце веревки, а оранжевый катамаран по-прежнему менял галсы, двигаясь по направлению к бару.

– С меня пока достаточно, – проговорила Мэри-Энн. – Давай сядем и чуть-чуть отдохнем.

– Хорошо.

Дэниэлс сел рядом с ней и внезапно понял, что ему нечего сказать. До сих пор Мэл прекрасно справлялся с непринужденными беседами (гораздо лучше, чем со многими другими вещами), но сейчас молодой человек вдруг понял, что из его памяти вылетели все слова сразу. Может быть, из-за того, что Мэл осознал во время прогулки по острову: маленькая неудача против большой неудачи. Какова бы ни была причина, Дэниэлс не мог выдавить из себя ни одной фразы.

Поэтому он поцеловал Мэри-Энн.

Именно так. От отчаяния, а не из-за чего-то другого, просто молчание становилось неловким. Не придумав ничего лучшего, Мэл поцеловал девушку.

Поцелуй получился коротким и не слишком страстным. Затем Дэниэлс чуть отодвинулся, глядя на Мэри-Энн, прислушиваясь к глухим ударам в ее груди и раздумывая о реакции девушки.

Мэри-Энн улыбнулась:

– Я думала, что ты никогда этого не сделаешь.


Глава 10


Четверть третьего, но ничего не происходит. Сондгард расхаживал по дому взад и вперед, от, входной двери к кухне, а от кухни к входной двери. Из-за закрытой двери репетиционного зала доносились звуки; Ральф Шен работал с Диком Лейном и Олденом Марчем, им предстояло сыграть вдвоем три сцены. Шен не мог работать с остальными, потому что Луин Кемпбелл была занята в слишком большом количестве сцен, а Ральф не хотел, чтобы кто-нибудь за нее читал реплики. Шен привел какое-то мистическое режиссерское обоснование своего упрямства. Поскольку исполнители уже присутствовали на предыдущих репетициях, Сондгард не стал с ним спорить. Но из-за упрямства Шена все четверо подозреваемых могли свободно расхаживать по дому.

С другой стороны, возможно, так лучше. Ничто не отвлечет мысли убийцы. Он ДОЛЖЕН подумать о приближающейся роковой минуте. У него есть время и возможность поволноваться.

Но часы показывали уже четверть третьего, а ничего не происходило. Сондгард подумал, что пора немного усилить давление. Для этого капитан прекратил свое хождение по холлу и отправился на поиски подозреваемых.

Для начала Сондгард обнаружил Тома Бернса сидящим за длинным столом в столовой, перед ним стояли бутылка и стакан. Том пил не спеша, с наслаждением потягивая выпивку, чертил карандашом на листе бумаги какие-то автомобили. Берне поднял голову, когда капитан вошел в столовую, и дружелюбно помахал рукой:

– Привет, сыщик. Возьми себе стакан.

– Нет, спасибо.

Два часа назад все они сидели в этой комнате за ленчем, прошедшим столь же спокойно, как и завтрак, даже еще более мирно. Теперь капитан нервничал. Сондгард, вздохнув, сел напротив Тома и поинтересовался:

– Ты давно знаешь Эдди Креншоу?

– Эдди.., как?

– Креншоу. Ты помнишь, такой худой парень, у него нет нескольких пальцев.

Берне нахмурился, пытаясь сосредоточиться. Как всегда, его подвижное лицо преувеличивало гримасы, делая их почти нереальными. Может, его гримасы и были ненормальными? Не так-то просто сказать, как выглядит лицо маньяка.

Наконец Том покачал головой:

– Я вообще не знаю этого парня. Креншоу? Без пальцев? Что за странное описание.

– Он приятель Эверетта Лаундеса.

– Того парня, что владеет усадьбой недалеко отсюда?

– Именно его.

– Я его встречал разок, но я не знаю никого из его приятелей. Мы как-то одалживали у него канделябр.

– Что?

Берне засмеялся:

– Да, точно. Канделябр. Помнишь, три сезона назад. “Яблочное семечко”. Ты ее видел, не так ли?

– Что-то знакомое.

– В общем, там был нужен канделябр. Помнишь, в этой пьесе вся семья непрерывно говорит о канделябре? Сондгард медленно кивнул:

– Кажется, я что-то припоминаю.

– Так вот, у этого парня, у Лаундеса, в подвале завалялся лишний канделябр, и он одолжил его нам. Весил он не меньше тонны. Нам пришлось одолжить у Андерсона грузовик, потому что канделябр не помещался в фургон.

– И это был единственный раз, когда ты встречался с Лаундесом?

– Я полагаю, иногда он приходил на представления, но я не вспомню точно.

– Хорошо. – Капитан потер лоб ладонью. – Подумать только, – проговорил он. – Три убийства. Я сам едва могу поверить в такое.

Берне испуганно взглянул на Сондгарда:

– Три? Я знаю только об одном.

Капитан поднял на него глаза, моргая в притворной растерянности:

– Разве я сказал три? Я надеюсь, что это не станет дурным предзнаменованием.

– Эрик, Боже праведный, ты что, пытаешься хитрить со мной?

– Я ни с кем не смог бы хитрить сейчас, Том. Я слишком устал. Я только хочу, чтобы побыстрее наступили три часа.

– Ты и правда думаешь, что я мог прикончить бедную Сисси Уолкер?

– Кто может знать, кто на что способен? – Сондгард встал. – Я собираюсь вздремнуть на кровати Боба. Увидимся позже.

– Всего хорошего, сыщик.

Когда капитан покидал кухню, Берне наливал себе еще одну порцию.

Сработало ли это? Сондгард не мог себе представить, но он решил попытать счастья сейчас. Капитан хотел проделать с каждым из четверых одну и ту же процедуру, рассчитывая уловить хоть какую-то реакцию на имя, описание Эдди Креншоу или “ошибку” в числе убийств. Или, на худой конец, просто напугать убийцу, убедить его, что капитан приближается к развязке.

Сондгард вышел в холл и стал подниматься по лестнице, надеясь встретить одного из троих; тут он увидел, что навстречу спускается Кен Форрест.

– Ах, это вы! – воскликнул капитан. – Я вас искал.

– Меня?

В глазах Форреста Сондгард не заметил ни страха, ни ощущения вины. Наоборот, Кен улыбался, всем своим видом выражая готовность помочь.

– Я хотел узнать, как давно вы знаете Эдди Креншоу.

– Кого? – Форрест взглянул на лестницу, словно ожидая обнаружить там кого-то по имени Эдди Креншоу. – Здесь такого человека нет, так ведь?

– Нет, он друг Эверетта Лаундеса. У него не хватает пальцев на руке.

Если озадаченная улыбка Форреста была фальшивой, его следовало считать лучшим актером труппы.

– Я просто не понимаю, о чем вы говорите.

– Вы не знаете Эверетта Лаундеса?

– Тьфу, не знаю, а может быть, и знаю. – Кен совершенно по-детски почесал голову; сегодня Форрест казался более общительным, чем вчера, возможно, потому, что молодой человек пробыл здесь какое-то время и уже начал осваиваться. – Я его должен знать по Нью-Йорку?

– Нет, вряд ли. – Сондгард удержался от улыбки; поскольку Форрест все же может оказаться убийцей, следует продолжать игру. – Ладно, не обращайте на меня внимания, я просто устал. Может быть, это не вы знакомы с Эдди Креншоу. Может быть, это Род Макги знает его, а я просто все перепутал. После трех уб...

Но Кен не дал капитану закончить:

– Вы шутите, капитан Сондгард?

На его лице снова появилась озадаченная улыбка.

Сондгард поднял брови:

– Шучу по поводу чего?

– Что вы имеете в виду, говоря, что, может быть, Род Макги знает его?

– Но...

Глядя на капитана совершенно искренне и озадаченно, Форрест похлопал себя по груди и заявил:

– Бога ради, капитан Сондгард, я и есть Род Макги.


***


Едва произнеся это, сумасшедший понял, что совершил ошибку. В течение одной ужасной секунды головокружения безумец чувствовал себя совершенно потерянным, ввергнутым в какой-то водоворот, беспомощным и ничего не понимающим, как ребенок, он даже потерял равновесие на ступеньках и начал неуклюже падать вниз...

И тогда все вдруг вернулось. Он все вспомнил. Кем он был. Где он был. Как он попал сюда, и что случилось с ним здесь, и какие события привели к этой непоправимой ошибке.

То существо снова овладело им после ленча. Оно медленно, росло все утро, набираясь силы от его увеличивающейся паники по мере приближения трех часов. В нем крепло убеждение, что Дэниэлс все знает, что именно Мэл является агентом доктора Чакса, что Сондгарду тоже все известно, что доктор Чакс установил три часа как время конца эксперимента и что ровно в три : они все вместе накинутся на него: доктор Чакс, Дэниэлс, Сондгард, полиция штата, все они, весь мир.

Теперь он почти с благодарностью сдался, отрекся от своего тела, и это второе “я” овладело им, грубое, прагматичное, безумное.

Вот он пришел за ним, агент Чакса.

Воспоминания хлынули в мозг сумасшедшего. Лицо Сондгарда медленно бледнело, потому что капитан постепенно осознавал происшедшее. Сондгард сделал шаг назад и открыл рот, собираясь закричать.

Безумец ПРЫГНУЛ!

Удар! Удар! Закрыть его серые в пятнышках глаза и бежать!

Сумасшедший перепрыгнул через упавшего Сондгарда, бросился к двери и выскочил из дома. Загудел сигнал машины, еще раз и еще. Послышались крики. Свора настигала его.

Безумец мчался изо всех сил, выпрямившись как железный прут, и озеро почти мгновенно оказалось перед ним. Теперь оно сверкало на солнце. Сумасшедший продолжал свой бег, брызги воды разлетались от его ног, наконец он оказался слишком глубоко в воде, он уже не мог бежать, тогда безумец поплыл.

Позади него снова загудел сигнал, а затем раздался жуткий треск выстрелов. Пистолеты, револьверы. Пули.

Сумасшедший плыл под водой, прячась в холодной глубине, отталкиваясь, прокладывая себе путь сквозь воду, все дальше и дальше от берега, пока его легкие не заполнились огнем и ему не пришлось вновь появиться на поверхности.

Безумец не оглядывался. Он вынырнул лишь на мгновение, только для того, чтобы выдохнуть из легких мертвый обжигающий газ и наполнить их свежим холодным воздухом. Он заметил оранжевую вспышку впереди и снова нырнул.

В сторону оранжевой вспышки. Среди уныния голубого и зеленого виднелось лишь одно оранжевое пятно. Не задавая себе вопросов, просто приняв решение, он двигался вперед, продирался вперед, сумасшедший рвался сквозь желто-зеленую воду туда, где он видел оранжевую вспышку.

Безумец снова появился на поверхности, чтобы сделать вдох; пятно стало ближе, и теперь сумасшедший понял, что это парус. Безумец уже отплыл далеко от берега и приближался к маленькой лодочке с оранжевым парусом. Сумасшедший снова нырнул.

На сей раз перед тем, как вынырнуть, безумец разглядел волнообразно движущееся впереди и над ним изогнутое дно лодки. Стискивая рот, жаждущий глотка свежего воздуха, сумасшедший замолотил руками и ногами, нырнул под лодку и появился на поверхности с другой ее стороны.

Его рука взлетела вверх и ухватилась за борт лодки. За ней последовала вторая рука. Безумец вытолкнул себя наверх и перевалился через борт. Он упал на загорелую парочку, спавшую в обнимку и в чем мать родила на светло-розовом одеяле.

Не было ни вопросов, ни раздумий. Они сейчас придут в себя от своего дневного сна и, поняв все, начнут шуметь, они расскажут докторам Чаксам, где прячется их жертва. Сумасшедший ударил девушку правым кулаком дважды; сильные страшные удары в лицо, ее только что открывшиеся глаза затуманились и закрылись вновь. Левая рука безумца уже сжимала горло мужчины, она словно действовала сама по себе. На помощь пришла вторая рука.

Мужчина бился на дне лодки как гигантская рыба, его пальцы цеплялись за руки, сжимавшие горло. Но сумасшедший давил, давил, давил, и постепенно огромная рыба умерла.

А девушка была без сознания. Она еще не пришла в себя, не боролась. И безумец не испытывал желания, глядя на нее, ее нагота ничего не значила для него. После того раза, когда все произошло так не правильно, эти желания больше не возвращались к нему. Сумасшедший слишком долго находился вдали от других человеческих существ, чтобы у него оставался инстинкт продолжения человеческого рода.

Осторожно двигаясь, стараясь как можно меньше показываться над леером лодки, безумец перевалил тела через борт и медленно опустил в воду. Тела погрузились в желто-зеленую глубину, поплыли вниз, руки их делали прощальные взмахи, светлые волосы девушки покачивались вокруг ее головы. Скоро оба тела исчезли в глубине.

Один. В безопасности. В новом убежище. Сумасшедший огляделся. Он увидел наполовину заполненный термос с рисунком в клетку. Безумец выпил из него и почувствовал вкус сладкого лимонада. Еще здесь была одежда, его и ее, разбросанная по дну лодки, словно они раздевались в большой спешке и рассеянности.

Его собственная одежда снова промокла насквозь. Безумец сбросил ее и выкинул через борт. Эта одежда может выдать его сейчас, как та, что была на нем во время его побега из психиатрической лечебницы. Сумасшедший не мог больше быть Кеном Форрестом, а попытка стать Родом Макги с самого начала оказалась неудачной.

Безумец не хотел, чтобы то существо снова взяло над ним верх. Оно было опасным, оно не умело планировать, оно делало глупые и бессмысленные вещи.

Сумасшедший померил одежду мужчины, его ботинки оказались ему малы. Брюки подходили в талии, но были очень коротки. Рубашка тоже оказалась тесной. Значит, безумец сможет надеть только брюки.

Сумасшедший приподнялся над бортом, оглядываясь на сверкающий красный театр. Отправили ли за ним погоню? Безумец никого не видел. Но эта маленькая лодочка с оранжевым парусом не сможет стать его убежищем надолго. Ему придется найти укрытие на длительный срок, по крайней мере до ночи. Под покровом темноты сумасшедший снова будет иметь возможность бежать. С новым именем и новыми документами. Мертвого мужчину, судя по документам в его бумажнике, звали Фрэнк Марканжело.

Безумец, ставший теперь Фрэнком Марканжело, высунулся над леером, выглядывая убежище. Берег был темным и зеленым. Он весь покрыт частными владениями, патрулируемыми охранниками с оружием и машинами.

Сумасшедший увидел остров.


***


Сондгард стоял в дверях, глядя на тело Рода Макги, распростертое поперек кровати.

– Все правильно, – проговорил капитан. – Все правильно. Под правым глазом Сондгарда красовалась глубокая царапина, как раз там, где Кен Форрест задел его ногтями, пытаясь выдавить ему глаза. Затылок тупо болел от удара об пол – Сондгард упал, потеряв равновесие.

Лицо капитана стало пепельно-бледным, глаза холодными и суровыми. Черты лица казались более резкими и тонкими, чем прежде. Сондгард сам виноват в случившемся. Он спровоцировал события. Его план сработал, он вспугнул сумасшедшего, но КАКОЙ ЦЕНОЙ.

Все в порядке. Такое случилось в последний раз. Больше не повторится. Бешеная собака бегает на свободе в его округе, безумца нужно уничтожить как бешеную собаку, а уж потом пожалеть его.

Сондгард отвернулся и поспешно спустился вниз. Майк Томпкинс сидел за рулем своей прекрасной машины, в нетерпении нажимая на газ. Дейв Рэнд уже уехал вперед, чтобы подготовить катер. Джойс Равенфилд предупредили, и она, вероятно, уже вызвала капитана Гаррета. До захода солнца весь район будет оцеплен. Обыщут каждый уголок. Бешеной собаке больше не придется самой выбирать свой путь. Теперь ее будет гнать и преследовать неуклюжий глупый эгоистичный полицейский с неполной занятостью.

Сондгард сел в машину, Майк быстро развернулся, а затем выехал на дорогу.

– Что вы нашли?

– Макги мертв.

– Боже праведный!

– Заткнись и веди машину.

Сондгард не испытывал сейчас большой любви к Майку Томпкинсу. Капитан был близок к тому, чтобы возненавидеть его, отчасти потому, что он был близок к тому, чтобы возненавидеть самого себя, а следовательно, был близок к тому, чтобы возненавидеть весь мир. А еще потому, что Майк всегда лаял, но никогда не кусал. Томпкинс ездил учиться брать отпечатки пальцев, но когда Майк взял единственный действительно ВАЖНЫЙ отпечаток в своей жизни, он испортил его своими большими неуклюжими руками. Майк проводил целые часы, стреляя по мишени на стрельбище, но когда единственный раз в его жизни ему показали ВАЖНУЮ цель – ныряющую удаляющуюся голову этой бешеной собаки, – Томпкинс промахнулся. Хвастливый, тупоголовый, здоровенный идиот, наряженный в форму.

"Он почти так же плох, – подумал Сондгард, – как и я сам”.

Они ехали молча. По крайней мере, Майк вел машину как человек, умеющий это делать. Завывала сирена, машина на огромной скорости делала виражи, стрелка спидометра хоть и дрожала, но ни разу не опустилась ниже восьмидесяти.

Они влетели в город, пересекли замерший перекресток на Броад-авеню, выехали на Северный круг, и тут Майк сделал неверный поворот на двух колесах. Машина задрожала, остановившись в футе от пирса, где Дейв Рэнд уже заводил мотор катера.

Посудина была не новой, но Дейв покрасил ее и содержал в идеальном порядке. По местным законам, передвижение по озеру разрешалось только моторным судам. Сондгард и Майк выбежали на пирс и прыгнули в катер, а Дейв, стоя у руля, крикнул им, чтобы отвязали концы.

После безумной посадки на катер следующие полтора часа тянулись медленно, они оттягивали развязку. Дейв отвел катер к дальнему берегу озера, где сумасшедший вошел в воду, и они осмотрели озеро очень тщательно, отыскивая берег в бинокль, изучая поверхность. Мужчины даже не думали об острове, он находился слишком далеко, чтобы человек мог доплыть до него.

В четыре часа на их краю озера появились первые машины полиции штата, и Сондгард увидел в бинокль капитана Гаррета, стоящего у кромки воды возле бара “Черное озеро” и машущего ему рукой. Капитан повернулся к Дейву:

– Поехали к берегу.

Они не смогли бы причалить к короткому пирсу, где стояла гребная шлюпка, принадлежащая театру, но существовал более длинный пирс позади самого бара. Дейв подогнал к нему катер, а Сондгард и Майк бросили концы двум одетым в форму полицейским, и те держали их, пока капитан Гаррет не оказался на борту.

Он выглядел грубовато-добродушным. Это был сердечный человек, с веселым характером, его всегда окружала аура фантастического терпения и компетентности. Гаррет пожал руку Сондгард а и заметил:

– У вас были не лучшие дни, верно, Эрик?

– Хотите услышать все сейчас?

– Если можно.

Сондгард быстро сообщил суть происшедшего, изложив в общих чертах, что сделал сумасшедший и что он сам предпринял в ответ, тщательно перечислив собственные просчеты. Но Гаррет великодушно успокоил его:

– Не надо посыпать голову пеплом, Эрик. Вы действовали против душевнобольного. Нормальный убийца – это тот, кто убивает, имея причину, вы почти всегда можете выследить любого из таких парней. Но сумасшедший – совсем другое дело. Я думаю, что вы действовали прекрасно. Вы вычислили его за один день. Лучшего нельзя и желать.

– Умерли два человека, которые не должны были погибнуть.

– Вы думаете о том отпечатке пальца? Бог с вами, не следует возлагать столько надежд на один-единственный отпечаток на куске мыла. Лучше послушайте меня, я в этом кое-что понимаю. Поверьте мне, Эрик, досадная случайность с кусочком мыла могла произойти с кем угодно. К тому же вполне возможно, что отпечаток не стоил ломаного гроша. Мыло слишком мягкое, оно размазывает линии.

– Род Макги мертв, – горько произнес Сондгард.

– Этого парня, возможно, все равно убили бы. Его или кого-нибудь другого. Он был убит, потому что вы вспугнули вашего Форреста. Но если бы вы не вспугнули его, сколько еще человек он убил бы? Может быть, этого же Рода Макги и еще кучу народу. Не взваливайте вину на себя, Эрик, вы все сделали правильно. Я не представляю, что я бы мог сделать иначе. А у вас было одно или два превосходных действия, они бы мне даже и в голову не пришли.

Сондгард не дал себя убедить, но он перестал спорить, потому что они тратили время. Они договорились, что капитан Гаррет займется поисками на берегу, а Сондгард останется на катере. Форрест наверняка к этому времени уже добрался до суши, но он может попытаться снова броситься в воду, если люди капитана Гаррета окажутся слишком близко.

Они уделили несколько минут налаживанию радиосвязи между катером, одной из машин полиции штата, через ближайшую полицейскую подстанцию, и Джойс Равенфилд в ее кабинете. Затем капитан Гаррет сошел на берег, и они снова отплыли на середину озера.

Четыре часа. Четыре пятнадцать. Четыре тридцать.

Уголком глаза Сондгард отметил цветную вспышку. Вспышка цвета, раздражение. Капитан продолжал старательно смотреть на береговую линию и воду возле нее, а это пятно оранжевого цвета отвлекало его. Внезапно Сондгард понял все.

Оранжевый. Он видел ярко-оранжевый парус позади ныряющей головы сумасшедшего, когда Майк стрелял и промахнулся. И теперь снова ярко-оранжевый парус...

Сондгард повернулся и, прищурившись, стал рассматривать парус. Он двигался вниз к острову. Остановился там. У острова.

Это могло ничего не значить. Кто-то сошел с парусника и отдыхает на острове.

Но сумасшедший исчез. А этот оранжевый парус уже появлялся на их стороне озера.

Капитан помедлил. Больше никаких глупостей, он не может больше ошибаться. Сондгард повернулся к Дейву:

– Правь к острову. Давай посмотрим на него.


***


Домик состоял из одной комнаты и был очень стар. Половина крыши сгнила, часть стены обрушилась, если здесь и существовал когда-либо пол, то теперь он полностью отсутствовал. Окна представляли собой пустые прямоугольники в еще стоящих стенах, а в дверном проеме не было самой двери.

Мэл вошел внутрь, огляделся и произнес:

– Очаровательно.

– Я надеялась, что тебе понравится, – сообщила Мэри-Энн. – Слуги сегодня отпущены, так что нам самим придется заниматься хозяйством.

– В таких условиях.., кто может пожаловаться. Оба они чувствовали себя очень взволнованными и совершенно не замечали, как бегут стрелки часов. Они потратили очень много времени на объятия и поцелуи и очень мало на разговоры и остановились только тогда, когда им обоим стало ясно, что в следующую минуту они должны оторваться друг от друга или заняться любовью. Чары рассеялись, молодые люди вели себя друг с другом нервно, как-то истерически, слишком много смеялись, осторожно прикасались друг к другу и пытались убедить самих себя, что они очень спокойны.

Они снова отправились плавать, рассчитывая на охлаждающее действие воды, а затем некоторое время лежали на земле, курили и лениво разговаривали. Они опять говорили о будущем Мэри-Энн, и на сей раз девушка согласилась приехать в Нью-Йорк этой осенью. Мэл обещал представить ее всем, кого он знает, потому что одному Богу известно, кто может помочь Мэри-Энн найти работу. Они поговорили об этом и решили, что Мэри-Энн должна попросить Боба Холдемана доверить ей какие-нибудь роли в пьесах этим летом, чтобы девушка могла претендовать на членство в актерском профсоюзе. А уж потом она попытается заняться режиссурой, когда приедет в Нью-Йорк. Мэри-Энн не следует рассчитывать на то, что, приехав туда, она сможет получить работу именно как режиссер. Но если бы девушка научилась играть хотя бы просто пристойно, она, возможно, нашла бы какую-то работу, познакомилась с новыми людьми. А там кто знает?

Солнце пересекло точку зенита и начало медленно скатываться к закату, так что сейчас оно светило в глаза молодым людям, ослепляя и обжигая своими лучами, и наконец заставило их сменить место.

– Я все еще не показала тебе домик, – напомнила Мэри-Энн.

– Ладно, я готов, – отозвался Мэл. – Пошли. Они пробрались сквозь кустарник, чувствуя влажную болотистую землю под своими голыми ногами, и вошли в домик. Там они продолжили свою незамысловатую игру, развили ее, стали изображать Синтию и Реджинальда из английской сентиментальной комедии, пили воображаемый чай из воображаемых чашек, рассказывали друг другу, как сильно они скучали, пока она была миссионером на Цейлоне, а он находился со своим полком в Индии. Но вдруг чей-то голос произнес:

– Доктор Чакс.

Молодые люди обернулись, и Мэл удивленно улыбнулся:

– Кен! Что ты здесь делаешь?

Сумасшедший вошел в комнату, держа в руке дубинку.


***


Чакс.

Сумасшедший приплыл на остров. Отполз от маленькой лодки с оранжевым парусом, немного отдохнул на влажной земле, измученный непривычными усилиями по управлению маленьким парусником на открытой воде, а еще больше измученный беспорядком, царящим в его голове.

Чакс.

Обе части его личности активизировались сейчас, все в нем перепуталось и перемешалось. Он уже не знал, кто он. Он совсем потерялся. Все смешалось, все его “я” говорили одновременно, все смертельно боялись конца.

Чакс.

Сияло солнце, грея его тело, высушивая пот, непрерывно стекавший на его горящий лоб, заволакивая его глаза оранжевой дымкой. В очередной раз сейчас он был один и беззащитен; яркий солнечный свет слепил его, указывая на него всем его врагам, и ровная спокойная вода окружала со всех сторон. На этот раз ему некуда бежать, остается только ждать, пока враги не подберутся поближе.

Чакс.

Сумасшедший встал и двинулся вперед. Без цели, без направления, без смысла, ведомый лишь боязнью преследования и жуткими криками, разрывающими его голову изнутри. Безумец обходил остров по периметру и наткнулся на маленькую, поросшую травой полянку у воды и сверкающую белую гребную шлюпку с красными бортами, привязанную толстой веревкой.

На острове кто-то есть. Где-то на острове. Кто-то был здесь на острове. Но кто здесь еще может быть, кроме Чакса? Он должен иметь штаб-квартиру, он должен иметь тайное убежище, скрытое ото всех место, откуда посылает свои приказы, некое место, где он может смотреть на экраны телевизоров, руководить преследованием, пытками и экспериментами над Робертом Эллингтоном. Робертом Эллингтоном, которого он выбрал на роль своей жертвы, подопытного кролика, своего оппонента.

Чакс.

Он должен быть здесь, и именно здесь сумасшедший найдет его. Найдет его, отыщет вход в его подземное убежище, его нору, его пещеру, и уничтожит его раз и навсегда в его собственной крепости. А если уничтожить мозг, то смогут ли существовать конечности? Наступит конец преследованиям, охотникам придется прекратить его поиски.

Чакс.

Сумасшедший пробирался в глубь острова, двигаясь теперь на четвереньках, разыскивая тайный вход. Безумец подошел к чахлому скрюченному дереву и отломил от него сухую ветку, чтобы использовать ее в качестве дубинки. Затем сумасшедший снова отправился на поиски своего врага.

Чакс.

Наконец безумец услышал голоса и понял, что был прав. Наконец-то он достиг успеха, наконец-то одержал победу, наконец-то он обретет вечный покой! Сумасшедший двигался в направлении звуков, низко склонившись к земле, не желая выдавать себя, не желая, чтобы враг узнал, насколько близко он уже подобрался. Скоро он окажется еще ближе.

Чакс.

Перед ним возникло хитро замаскированное строение. Безумец подкрался к нему, его потное лицо было покрыто грязью, его руки стали черными от передвижения на четвереньках, голые ступни потемнели от глины, а слишком тесные брюки пропитались водой.

Чакс.

Безумец добрался до угла строения, обогнул его, увидел впереди окно и проскользнул к нему.

Чакс.

И остановился под окном, поднял голову и посмотрел на тех, кто внутри.

Чакс.

Он увидел Дэниэлса-Чакса, про которого он с самого начала знал, что тот является врагом.

Чакс.

Он двинулся дальше к дверному проему и выпрямился, сжимая в руке дубинку.

Чакс.

Он вошел, назвав его по имени.

Чакс.

И испуганный Чакс упал.

Чакс.

Слезы в его глазах.

Чакс.

Страх в глазах женщины.

Чакс.

Поднятая дубинка.

Чакс.

И в проеме окна появляется Сондгард-Чакс, держа в руке пистолет.

Голова сумасшедшего судорожно задвигалась, он закричал и забормотал что-то, не зная, что предпринять, как убить того, другого, как избавиться от него.

А Сондгард-Чакс в окне произнес:

– Я должен сделать только одно. Мне придется поступить именно так. Вот и все.

И выстрел принес ему забвение.


***


– Благодарю вас, – произнес доктор Эдвард Питерби и повесил трубку.

Кончики его пальцев соединились, образовав маленький шалашик, доктор посмотрел из небольшого теплого освещенного пространства вокруг стола в темноту самого удаленного угла комнаты.

Стояла ночь. За занавешенным окном была темнота, если не считать слепящего света прожекторов, освещающих корпус для тяжелых больных. Но здесь, в кабинете, мирно соседствовали мягкий свет от настольной лампы, отражавшийся в темном полированном дереве крышки стола, и уютная темнота дальних углов.

"Нам приходится проделывать такой длинный путь, – печально подумал доктор Питерби. – Получать так много знаний. А они так мало понимают нашу работу, то, что мы пытаемся здесь делать. Они совсем не стараются помогать нам Знания в области психиатрии у них на уровне средних веков. Они смотрят на душевнобольного и видят только опасность и злобу. Они не замечают потенциала, запертого внутри больного ума. Не видят возможностей освобождения этого потенциала, излечения больного рассудка, возвращения миру здорового гражданина.

Непрофессионал видит только опасность и думает только об убийстве.

Они не должны были убивать Роберта Эллингтона. Этот человек обладал огромным потенциалом, блестящим умом, великими талантами. Избавиться от такого человека, выбросить его как мусор, принести его в жертву общему невежеству было преступлением. Застрелен каким-то невежественным животным, а кто из них двоих, убийца или убитый, обладал более высоким потенциалом ума?"

Доктор Питерби заметил, что опять сделал шалашик из своих пальцев, но на сей раз не стал поспешно разводить руки. Сейчас он не задумался об этом. Теперь доктор мог бы признать, что да, он хотел бы скрыться от всего мира, спрятаться от него. От мира, так несправедливо обошедшегося с одним из самых ценных его созданий – Робертом Эллингтоном Доктор Питерби испытывал глубокую печаль.


home | my bookshelf | | И только потом пожалели |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 4
Средний рейтинг 3.5 из 5



Оцените эту книгу