Book: Око за око



Око за око

Гарри Тeртлдав

Око за око

(Мировая война — 3)

Глава 1

С тех пор как атакующий флот Расы прибыл на Тосев-3, адмирал Атвар множество раз собирал капитанов кораблей. Лишь немногие из этих заседаний прошли спокойно; тосевиты оказались гораздо более многочисленными и технически подготовленными, чем рассчитывала Раса, когда флот вторжения покидал Родину. Однако Атвару и в голову не приходило, что ему придется проводить такое совещание.

Повернув один глазной бугорок, он следил за тем, как старшие офицеры входят в огромный зал флагманского корабля «127-й Император Хетто». Другим глазным бугорком он просматривал на экране компьютера снимки и документы, которые собирался представить офицерам.

Кирел, капитан «127-го Императора Хетто» и его преданный сторонник, стоял рядом с ним на возвышении.

— Будет нелегко придать приятный запах тому, что произошло в СССР, — прошептал, обращаясь к нему, Атвар.

Один из глазных бугорков Кирела повернулся к голограмме огромной тучи, поднявшейся над ядерным взрывом, который остановил — точнее, обратил в пыль — наступление Расы на Москву.

— Благородный адмирал, такой запах никак нельзя назвать приятным, — ответил Кирел. — Мы знали, что Большие Уроды проводят ядерные исследования, но не ожидали такой прыти от их маленьких империй и не-империй — а в особенности от СССР. И уж тем более не предполагали, что они сумеют так быстро взорвать атомную бомбу.

— Особенно СССР, — со вздохом согласился Атвар.

Союз Советских Социалистических Республик вызывал дрожь у всякого думающего представителя Расы. Всего несколько десятков лет назад его народ не просто сверг своего императора, они уничтожили самого императора и всю его семью. Никто на Родине не мог себе представить, что такое чудовищное преступление возможно. Императоры правили Расой на протяжении сотен тысяч лет. Однако среди Больших Уродов подобные ужасы случались достаточно часто.

Герметичные двери с легким шипением закрылись. Значит, собрались все командиры кораблей. Атвар это прекрасно понимал, но ему не хотелось начинать встречу. В конце концов Кирел не выдержал и прошептал:

— Благородный адмирал…

— Да, да, — прошипел в ответ Атвар, повернулся к стоявшим на возвышении микрофонам и произнес: — Капитаны, я уверен, что вам известна причина, по которой сегодня я собрал вас здесь.

Он нажал на кнопку. Перед ним мгновенно возникли два изображения. Ослепительная вспышка света к северо-востоку от советского города Калуга — изображение, полученное со спутника. И фотография взрыва атомной бомбы.

Капитаны кораблей, несомненно, десятки раз видели эти снимки. Тем не менее из каждого горла вырвалось полное ярости и боли шипение. Обрубки хвостов некоторых самцов начали так сильно вибрировать, что они не смогли усидеть на своих местах — им пришлось встать. И только немного успокоившись, они сумели сесть снова.

— Капитаны, нам нанесен тяжелый удар, — начал Атвар. — Взрыв уничтожил множество храбрых самцов. Мы потеряли большое количество танков и другого военного оборудования, которое не имеем возможности заменить. Наша война против Больших Уродов перешла в новую фазу. Мы не знаем, как будут развиваться события дальше.

Для Расы такие слова звучали особенно зловеще. Тщательное планирование, когда учитываются любые случайности, — закон не только для большинства самцов, но и для недавно вылупившихся детенышей. Тысячу шестьсот лет назад (То-сев-3 вращается вокруг своей звезды в два раза медленнее) Раса послала на далекую планету зонд, решила, что этот мир подходит для колонизации, и приступила к тщательной подготовке кампании. За прошедшее время мало что изменилось в состоящей из трех планет Империи Расы.

Между тем Большие Уроды успели пересесть с вьючных животных на реактивные самолеты, научились запускать ракеты ближнего радиуса действия, изобрели радио… а теперь еще и атомное оружие. Ученые Расы потратили бы тысячелетия на объяснение причин столь стремительного прогресса. Ни народ Расы, ни его вассалы никогда ничего не делали наспех. Изменения начинались только после длительной и тщательной подготовки, короткими, выверенными шажками.

К сожалению, Атвар не имел возможности изучать Больших Уродов на протяжении целого тысячелетия. Обстоятельства вынуждали его жить, подчиняясь другой временной шкале — ему приходилось действовать, руководствуясь противоестественной философией: сначала делай, а уж потом разбирайся, что к чему.

— В этой мрачной историй меня утешает только одно.

— Разрешите обратиться, благородный адмирал? — спросил самец, сидевший в передней части зала: Страха, капитан «206-го Императора Йоуэра», следующий по старшинству после Кирела.

Он с самого начала выступал против политики Атвара. Адмирал считал, что Страха слишком опрометчив и импульсивен, иногда Атвару даже казалось, что он вполне мог бы вылупиться Большим Уродом. Однако на таких встречах следовало выслушивать все мнения.

— Говорите, — устало произнес Атвар.

— Благородный адмирал… — Страха обращался к нему, используя полный титул, но в его голосе не прозвучало и тени почтения. — Благородный адмирал, как вы можете находить утешение в столь чудовищном поражении?

Некоторые капитаны начали с беспокойством переглядываться, поражаясь неуважительному обращению Страхи; самцы Расы вне зависимости от их собственного чина обязаны всегда выказывать — и чувствовать! — уважение к своим командирам. Однако сейчас многие офицеры — и не только из фракции Страхи — казалось, соглашались с мятежным капитаном.

— Вот что меня утешает, капитан, — ответил Атвар. Он указал чин Страхи, чтобы напомнить ему: знай свое место. — Анализ показывает, что плутоний, который СССР использовал для создания своей бомбы, украден из наших запасов во время рейда тосевитов прошлой осенью. Большие Уроды могут создать атомную бомбу, если у них имеется радиоактивный материал, но у нас нет никаких оснований считать, что они в состоянии производить его самостоятельно.

— Слабое утешение для тысяч самцов, погибших из-за того, что вы не смогли предвидеть такого поворота событий, — презрительно бросил Страха.

— Капитан, вы забываетесь! — вскричал стоявший рядом с Атваром Кирел; иногда те, кто ниже рангом, более остро реагировали на нарушение субординации.

— Клянусь Императором, это не так, — выкрикнул Страха в ответ.

При упоминании сюзерена он опустил оба глазных бугорка и теперь смотрел в пол. Его примеру последовали все остальные самцы, включая Атвара. Офицеры шумели все сильнее. Кирел был совершенно прав: с точки зрения уважающих себя, степенных офицеров выступление Страхи являлось нарушением всех правил приличия.

Однако Страха никогда не отличался степенностью.

— А кто, благородный адмирал, возглавлял рейд, во время которого мы потеряли радиоактивные материалы? — резко спросил Страха.

В животе у Атвара все сжалось. Теперь он понял, как намерен атаковать Страха, но понимание не принесло ему утешения. Атвар еще раз попытался заставить замолчать мятежного капитана.

— Это не имеет ни малейшего отношения к тому вопросу, который мы сейчас обсуждаем.

Многие самцы, быть может большинство, подчинились бы ему, но только не Страха.

— Не могу с вами согласиться, благородный адмирал! — вскричал он. — Разве Большими Уродами не командовал самец по имени Скорцени?

Имя врага Расы Страха произнес с таким шипением, что оно вполне могло принадлежать одному из самцов. Однако оно привлекло внимание собравшихся офицеров совсем по другой причине. Самец по имени Скорцени постоянно наносил Расе урон с того самого момента, как атакующий флот высадился на Тосев-3. И…

Страха не унимался — Атвар видел, что подчиненный хорошо подготовился к совещанию.

— Благородный адмирал, на нашей прошлой встрече вы не только обещали нам, что в ближайшем времени мы войдем в Москву, но дали слово, что Скорцени настигнет наше возмездие. Удалось ли вам выполнить свое обещание?

Нескрываемый сарказм в словах Страха вызвал шумную реакцию остальных капитанов. Самцы начали громко спорить друг с другом. Несмотря на шум, голос Атвара оставался спокойным:

— Капитан, вам прекрасно известно, что нас постигла неудача. Уверяю вас, меня она огорчила не меньше вашего.

Однако ответ Атвара не успокоил офицеров. И в первую очередь Страху, который заявил:

— Мы не только не вошли в Москву, но и потеряли крупный отряд. Не только упустили Скорцени, но и оставили город Сплит. Мало того — теперь Хорватия еще теснее связана с Дойчландом, а сам Скорцени хвалится о своих подвигах на всех частотах. Уважаемые капитаны, я считаю, что наши планы были недостаточно продуманными.

Чудовищно! Лучше бы он заявил, что Атвар получает взятки от Больших Уродов. Нет ничего страшнее, чем обвинить самца Расы в плохом планировании. Атвар не мог ответить Страхе, как он того заслуживал, поскольку план действий в Сплите разработал оперативник по имени Дрефсаб, возможно, лучший разведчик флота. К сожалению, в последнее время он пристрастился к тосевитскому зелью, называемому имбирь, которое, судя по всему, затуманивало его разум.

— Наш опыт на Тосев-3 показывает, что здесь планы, составленные на Родине, работают не так успешно, как нам хотелось бы. Только глупец станет это отрицать, — после некоторой паузы ответил Атвар.

— Прощу прощения, благородный адмирал, но именно вы не сумели приспособиться к условиям необычного мира, — возразил Страха. — Должен признаться, я с большой неохотой пришел к такому выводу; система подчинения старшему по званию в течение десятков тысяч лет верой и правдой служила Расе. Однако атомный взрыв в СССР и наша позорная неудача в Сплите показали, не оставив ни малейших сомнений, что ваша стратегия покорения Тосев-3 ошибочна.

— И что вы предлагаете делать? — гневно проговорил Атвар. — Активно использовать наше собственное атомное оружие? Во-первых, у нас его не так уж и много. Во-вторых, нам не известно, какое количество бомб сумели изготовить в СССР из наших материалов. В-третьих, мы не знаем, насколько СССР — и другие тосевитские империи — близки к созданию собственного атомного оружия. И в-четвертых, мы не можем превратить в пустыню большие площади планеты — ведь флот колонизации уже в пути.

Он надеялся, что его исполненная возмущения речь заставит Страху замолчать. Во всяком случае, подобные аргументы ранее всегда приводили к успеху. Однако сейчас глазные бугорки Страха повернулись в сторону остальных капитанов.

«Оценивает количество сторонников», — подумал Атвар.

Впервые его охватила настоящая тревога. Неужели Страха?..

Да, Страха мог.

— Капитаны, — снова заговорил он. — Я заявляю, что из-за неправильной оценки нашим благородным адмиралом способностей Больших Уродов, из-за его постоянных ошибок поставлен под сомнение конечный успех покорения Тосев-3. Поэтому он больше не заслуживает титула верховного главнокомандующего, который даровал ему Император, и нам необходимо заменить его другим, более способным самцом. — Он не назвал имя самца, но по тому, как он держался, становилось ясно, что у Страхи есть, по крайней мере, один кандидат.

— Мятеж! — воскликнул Атвар.

— Мятеж, — эхом отозвался Кирел, но совсем не так быстро, как хотелось бы Атвару.

Адмирал бросил на него подозрительный взгляд. После Атвара Кирел имел самый высокий чин среди самцов флота. И если адмирал будет смещен, вполне возможно, что Страха не устроит большинство офицеров — и тогда верховным главнокомандующим станет Кирел.

— Вовсе нет, — настаивал на своем Страха — и на сей раз он не произнес титул Атвара. — Будет настоящим безумием не заменить главнокомандующего, который проявил некомпетентность. Я имею право поставить вопрос о его смещении с поста главнокомандующего.

Технически Страха был совершенно прав; его слова и в самом деле не расходились с уставом. Но применить его в данном случае… Знаменитые самцы действительно лишались своих постов, и их имена сохраняла история, дабы служить уроком для других. Однако подобные вещи случались очень редко. Атвар совсем не желал войти в историю таким образом.

— Капитаны, — заговорил Атвар, — пункт устава, о котором вспомнил Страха, относится к самцам, потерявшим разум из-за стрессов или попросту неспособным исполнять свои обязанности по болезни. Если мы начнем снимать с должности всякого потерпевшего неудачу самца, очень скоро у нас некому будет выполнять реальную работу.

— Да, я признаю, что таковы общепринятые стандарты, — парировал Страха, — однако обычные должности не несут в себе такой груз ответственности. Если на Родине ошибку совершит тот, кто отвечает за поставки, может произойти задержка, что вызовет раздражение среди тех, кто ждет товаров. Но если некомпетентность демонстрирует адмирал флота, мы не сумеем покорить планету. Мы не вправе спокойно взирать на его неспособность решать глобальные проблемы.

Капитаны кораблей командовали своими подчиненными и повиновались приказам адмирала флота. Они редко встречались с другими капитанами, а еще реже возникали проблемы, для решения которых им приходилось принимать серьезные и принципиальные решения. Раса всячески старалась избегать нестандартных ситуаций — еще одна причина, вызвавшая неожиданные трудности при покорении Тосев-3.

Поскольку самцы не имели практически никакого опыта ведения дискуссий, их охватили сомнения. Сторонники Страхи шипели и кричали на приверженцев Атвара, те отвечали им точно так же. Они демонстрировали друг другу ряды острых зубов и вели себя, как только что вылупившиеся птенцы, а не степенные самцы приличного возраста.

— Благородный адмирал, — негромко проговорил Кирел, — существует закон для подобных случаев: три четверти самцов следующего ранга должны признать, что обладатель высшего титула некомпетентен. В таком случае его место займет другой самец.

— Клянусь Императором, я вполне компетентен! — вскричал Атвар.

— А я ни на мгновение в этом не сомневаюсь, благородный адмирал, — заверил его Кирел. — Однако вопрос поставлен с соблюдением всех правил. Мы должны голосовать.

Подозрения Атвара мгновенно усилились, но он оказался в плену инструкций. Он знал наизусть соответствующие параграфы устава, хотя не мог себе представить, что ему придется когда-нибудь ими воспользоваться.

— Очень хорошо, капитан, — проговорил Атвар, которого переполняла ярость. — Поскольку ваш чин — следующий после адмирала флота и вы лично не вовлечены в конфликт, я передаю вам командование до окончательного решения вопроса. Заранее предупреждаю, что я обращусь к Императору и сообщу о действиях, которые предприняты против меня.

— Конечно, благородный адмирал, — вежливо проговорил Кирел, хотя все присутствующие понимали, что предупреждение не имеет никакого смысла.

На Родине обращение немедленно дошло бы до Императора. На Работев-2 и Халесс-1 функции Императора исполняли наместники. Однако радиосигнал, посланный с Тосев-3, будет идти на Родину десять местных лет, а потом еще десять лет придется ждать ответа. Строго говоря, Атвар и являлся наместником Императора на Тосев-3 — если, конечно, сохранял свой пост.

Даже не пытаясь скрыть свою ярость, Атвар сошел с возвышения.

— Капитаны, — нервно заговорил Кирел, — мы собрались здесь, чтобы ответить на один из самых серьезных вопросов в истории Расы. Достоин ли благородный адмирал Атвар титула, присвоенного ему Императором? Мы можем ответить на данный вопрос двумя способами: каждый самец, не сходя с места, анонимно сообщит свое мнение, а результат будет передан на экран монитора. Существует и другая возможность — вы письменно зафиксируете имя самца, который, по вашему мнению, должен носить высокое звание адмирала флота Расы. Итак, выбор за вами.

«Он досконально знает инструкции», — подумал Атвар.

Сохранил ли Кирел ему верность или попросту ведет себя более осмотрительно, чем Страха? Атвару еще предстояло об этом задуматься… и принять решение в соответствии со своими выводами — если у него будет такая возможность.

— Давайте проголосуем анонимно, недосягаемый капитан, — предложил Страха. — В таком случае, если мы получим отрицательный ответ, — его голос звучал так, словно он не допускал подобной мысли, — благородный адмирал не сможет отомстить тем, кто поставил под сомнение его компетентность.

«Таким образом, Страха получит дополнительную поддержку от тех, кто постыдится выступить против меня публично», — подумал Атвар.

Тут он немного приободрился: если бы Страха действительно не сомневался в победе, он предложил бы открытое голосование.

«Но чем бы оно ни закончилось, тебя, Страха, я не забуду».



Кирел подождал, не будет ли других предложений. Убедившись, что желающих говорить больше нет, он объявил:

— Ну, что ж, капитаны, вам остается высказать свое мнение. Когда голосование будет закончено, я объявлю результаты.

Атвар постарался сделать вид, что сохраняет спокойствие, хотя внутри у него все кипело. Стать предметом референдума — что может быть унизительнее?! Более того, именно так решают свои проблемы некоторые не-империи Больших Уродов. Раса намеревалась принести на Тосев-3 цивилизацию. А получается, что не только рядовые самцы, но и капитаны кораблей понемногу превращаются в варваров.

Время замедлило свой бег. Казалось, прошла вечность. Кирел наконец объявил:

— Капитаны, я готов сообщить ваше решение.

Атвар изо всех сил старался сохранять спокойствие.

Страха нетерпеливо наклонился вперед. В огромном зале повисла звенящая тишина: всех самцов, естественно, интересовали результаты голосования.

— Капитаны, — продолжал Кирел, — тех, кто считает, что необходимо сместить адмирала флота с должности, оказалось шестьдесят девять процентов; тех, кто доверяет его компетентности, — тридцать один процент. Таким образом, трех четвертей голосов не собрано. — Он повернулся к Атвару. — Командуйте нами, благородный адмирал.

Атвар вернулся на возвышение. Он оглядел капитанов, которые не сводили с него глазных бугорков. «Командуйте нами», — сказал Кирел. Даже с учетом склонности Расы к повиновению сможет ли он вести за собой флот, когда две трети самцов признались, что считают его недостаточно компетентным? Что ж, скоро он получит ответ на свой вопрос.

И как теперь обходиться с Большими Уродами? Они способны нанести серьезный урон не только воинам Расы, но и своей бесценной планете. Если раньше переговоры, главным образом, шли о процессуальных вопросах вроде обмена пленными или условий капитуляции, то теперь… Что ж, и на этот вопрос он скоро получит ответ.

* * *

Вячеслав Молотов ненавидел летать. Он считал полет на продуваемом всеми ветрами биплане в Германию и воздушное путешествие в Англию самыми неприятными переживаниями в своей жизни. Однако земной самолет не шел ни в какое сравнение с ракетой ящеров, которая доставила его в открытый космос для переговоров с командиром флота империалистических агрессоров с далеких звезд.

Он уже один раз летал на ракете ящеров и знал, что его ждет: ускорение, которое прижимает к слишком маленькой мягкой спинке кресла, потом мгновенный переход в новое состояние, когда тело вдруг становится невесомым и приходится отчаянно бороться с тошнотой. И наконец, жара, как в Сахаре, к которой привыкли ящеры. Молотов постарался одеться полегче, выбрав свободный белый хлопчатобумажный костюм вместо обычного шерстяного.

И все же он обливался потом, глядя на адмирала Атвара. Несколько капель жидкости скатились со лба комиссара иностранных дел и повисли в воздухе. Кроме адмирала флота, в помещении находился переводчик. Ящеры, очевидно, давно привыкли к невесомости, поэтому Молотов постарался сделать вид, что и его она не смущает.

Атвар произнес несколько предложений на шипящем языке ящеров. Переводчик заговорил по-русски:

— Благородный адмирал сказал, что вы поторопились, применив атомное оружие против Расы. Ведь мы можем сбросить на вас множество таких бомб.

Молотов говорил Сталину то же самое — более того, решительно возражал против использования атомной бомбы. Он уже много лет не противоречил вождю так настойчиво. Однако Сталин не прислушался к его словам — и атомный дождь не обрушился на Советский Союз. Во всяком случае, пока. Ящеры вызвали его на переговоры. Возможно, Сталин оказался прав.

Министр иностранных дел СССР думал об этом, одновременно уточняя некоторые детали у переводчика. Его лицо сохраняло невозмутимость. Наконец он кивнул переводчику, показывая, что ему все ясно. Ящер говорил по-русски гораздо лучше, чем во время предыдущего визита Молотова на громадный космический корабль, около года назад.

— Скажите благородному адмиралу, что Раса поторопилась, напав на миролюбивых рабочих и крестьян Советского Союза, — ответил Молотов. — Быть может, средства, которые мы выбрали, чтобы дать вам отпор, подтвердят мою правоту.

— Может быть, да, — отвечал Атвар через переводчика. — А может быть, Вячеслав Михайлович, и нет. Мы знаем, что вы сделали бомбу из захваченного у нас девяносто четвертого элемента. И не пытайтесь отрицать очевидное; наш анализ не оставляет в этом ни малейших сомнений. Когда вы сможете самостоятельно производить бомбы?

— Если вы возобновите свои предательские атаки, заверяю вас, вы очень скоро получите на свой вопрос ответ, который вам совсем не понравится, — без колебаний заявил Молотов.

И снова на его лице не отразилось и тени страха, который он ощущал. Истинный ответ на вопрос ящера прозвучал бы так: через три года. Но если враг узнает правду, Советский Союз окажется в тяжелейшем положении.

Однако его мгновенный ответ заставил Атвара задуматься. Молотов почувствовал облегчение, когда адмирал решил отчасти изменить тему разговора.

— Вы понимаете, что разрушаете свою планету, применяя атомное оружие?

— Забота об экологии не помешала вам разбомбить Берлин и Вашингтон, — парировал Молотов. — В такой ситуации неужели вы полагаете, что нас остановят ваши доводы? К тому же, если вы одержите победу в своей империалистической войне против человечества, Земля перестанет быть нашей планетой. Естественно, мы будем использовать любое оружие, чтобы вам противостоять.

— Такой курс приведет к вашему полному уничтожению, — заявил Атвар.

«Возможно, так оно и будет».

Однако по выражению лица Молотова даже его жена не сумела бы понять, что он думает на самом деле, — не говоря уже о ящере.

— Нам известно, что вы уже поработили две расы и хотите, чтобы мы стали третьей. Мы знаем, что вы держите их в рабстве тысячи лет и уготовили нам такую же судьбу. Поскольку сказанное мной — правда и вы даже не пытаетесь отрицать очевидное, нам нечего терять.

— Вы можете сохранить свою жизнь и частную собственность… — начал Атвар.

Тут Молотов не выдержал и расхохотался, чем изрядно удивил переводчика, да и самого себя.

— В Советском Союзе нет частной собственности. Частная собственность есть результат кражи. Средствами производства владеет государство.

Атвар и переводчик довольно долго обсуждали заявление Молотова. Когда они закончили, переводчик посмотрел на Молотова и сказал:

— Смысл вашего утверждения от нас ускользает.

— Я понимаю, — кивнул Молотов. — Причина в том, что классовая борьба в вашем обществе еще не успела развиться, и переход от капитализма к социализму недоступен вашему сознанию.

Как мог, переводчик попытался воспроизвести незнакомые ему понятия. Адмирал Атвар произнес звук, который вполне мог бы издать клапан мощной паровой машины. Через переводчика он ответил:

— И вы, тосевиты, осмеливаетесь называть Расу примитивной? — Он рассмеялся.

— Если речь идет о вашей социальной организации? Безусловно, — заявил Молотов.

Несмотря на уверенность, с которой он произнес последние слова, он не мог не видеть парадокса: технические достижения ящеров говорили о развитом обществе. Советские люди называли инопланетян империалистами, но Молотов понимал, что они прилетели на Землю вовсе не для того, чтобы расширять рынки, как поступали капиталистические государства, жаждущие отдалить неизбежную пролетарскую революцию.

Социальное устройство ящеров больше напоминало древние империи, где хозяева эксплуатировали своих рабов. Однако экономическая система древних империй считалась не совместимой с развитием передовых технологий. Теоретики марксизма-ленинизма до сих пор спорили о том, как ящеры вписываются в законы исторической диалектики.

Атвар снова смеялся над ним, возможно, из-за его самонадеянности.

— Ну, нас мало интересует, что тосевиты думают о нашем внутреннем устройстве, — сказал Атвар, — и я не стал бы приглашать вас для дискуссий на данную тему. Я готов признать, что вы доставили нам массу неприятных минут. Однако вы усложнили и свое собственное положение. Вы глубоко заблуждаетесь, если думаете, что мы не нанесем вам ответного удара.

— Вы нас не запугаете, — ответил Молотов. «Во всяком случае, не Сталина». — Мы поступим так, как посчитаем нужным, — в соответствии с ситуацией, в которой окажется наша страна. Отведите свои силы с территории Советского Союза, и мы сразу же перестанем представлять для вас опасность.

Атвар снова рассмеялся, и Молотову его смех показался не слишком приятным.

— Невозможно. Однако я буду милосерден и не стану обращаться с вами как с преступниками, пришедшими к власти после убийства императора.

Адмирал и переводчик испытывали очевидное отвращение к тому, что произошло в те бурные времена. Атвар не совсем точно охарактеризовал исторические события, но Молотов не стал с ним спорить. Чтобы удержать власть, большевики не могли поступить иначе; любое другое решение явилось бы предательством интересов рабочих и простых солдат и матросов, которые помогли им сбросить классово чуждый режим Керенского.

— Наступит день, когда вы подниметесь на соответствующую ступень развития и поступите точно так же, — заявил Молотов.

Если раньше ящеры испытывали явное отвращение к обсуждаемому вопросу, то теперь они пришли в ярость. Они снова начали производить звуки, которые напоминали Молотову кипящий самовар. Атвар буквально выплевывал слова. Переводчик продемонстрировал мастерство владения русским языком, осыпав Молотова градом оскорблений.

— Вы, Большие Уроды, самые необразованные и одиозные существа, каких только можно себе представить. А уж советские люди выделяются своей особенно извращенной дикостью. Сделать такое предположение… — Атвар снова начал пускать пузыри и шипеть.

Молотов не обращал внимания на оскорбления, однако ему с трудом удавалось удерживать очки, норовившие соскочить с носа из-за невесомости. Когда Молотов наконец справился с ними, он ответил:

— Мы не любим друг друга. Это для меня не новость. Неужели вы призвали меня только для того, чтобы освежить мне память, или у вас есть серьезные дипломатические предложения?

Слова Молотова заставили Атвара почувствовать профессиональное уважение к противнику и вынудили вернуться к предмету переговоров.

— Я призвал вас сюда для того, чтобы предупредить: ни при каких обстоятельствах мы не станем терпеть использования ядерного оружия любой тосевитской империей и оставляем за собой право нанести ответный удар в удобное для себя время.

— Я могу говорить только от имени Советского Союза. Миролюбивые рабочие и крестьяне, несомненно, отвергнут требования, сделанные с позиции силы, — ответил Молотов. — Мы также оставляем за собой право нанесения ответных ударов, в особенности учитывая, что ваши войска вторглись в нашу страну без всякой на то причины и без объявления войны. Кроме того, я могу предположить, что и остальные нации поведут себя аналогичным образом.

— Остальные империи… — Атвар сделал небольшую паузу, а потом продолжал: — Мы уверены, что остальные тосевитские империи также работают над созданием атомного оружия. Откуда вы знаете, что они применят его против нас, а не против вашей страны? Дойчевиты, например, уже построили ракеты, которые могут доставлять бомбы к месту назначения.

Молотов едва не выдал себя, рассмеявшись. Ящеры пытались посеять рознь между своими врагами, что представляло бы серьезную опасность, если бы они не проделывали это так явно. Даже Риббентроп не попался бы в такую элементарную ловушку.

— Да, перед вашим появлением Германия и Советский Союз, Германия и Великобритания, Япония и Соединенные Штаты были врагами. Однако мы забыли о своей вражде — вы представляете для нас слишком серьезную опасность, и мы не можем позволить себе воевать друг с другом.

Это был тот редкий случай, когда дипломатия и правда шли рука об руку. Люди сражались друг с другом приблизительно на равных. Ящеры далеко опередили все нации Земли. И если они захватят власть, людям никогда из-под нее не вырваться. Даже гнусный безумец Гитлер понял, что это так.

— Вы не можете не понимать, что ваша борьба не имеет никакого смысла, — заявил Атвар.

— Классовая борьба есть двигатель исторической диалектики, — ответил Молотов. — Она никогда не бывает бесполезной.

— Я понимаю ваши слова по отдельности, Вячеслав Михайлович, но вместе они не имеют ни малейшего смысла, — признался переводчик. — Что мне сказать благородному адмиралу?

— Скажите, что мы ни при каких обстоятельствах не прекратим сражаться с вами и будем использовать все виды оружия, чтобы уничтожить ваши силы на территории Советского Союза, — заявил Молотов. — Никакие угрозы не заставят нас отказаться от борьбы.

Переводчик зашипел и защелкал, а Атвар защелкал и зашипел в ответ.

— Вы пожалеете о своем решении, — наконец сказал переводчик.

— О любом другом решении я пожалею гораздо больше, — ответил Молотов.

Он ни на йоту не погрешил против истины: если бы он осмелился хоть на сантиметр отступить от курса, который наметил для него генеральный секретарь партии большевиков Советского Союза, — Сталин немедленно расстреляет его, причем без малейших колебаний или сожалений. Однако Молотов сказал правду и в более широком смысле. Капитуляция означала многолетнее рабство не только для Советского Союза, но и для всего человечества.

Как и всякий истинно верующий человек, Молотов не сомневался, что историческая диалектика неизбежно приведет к пролетарской революции у ящеров. Однако он уже достаточно хорошо знал историю инопланетян и понимал: революции людям придется ждать тысячи лет.

* * *

Бригадный генерал Лесли Гровс повесил над письменным столом своего кабинета в Денверском университете лозунг: «СДЕЛАЙ ЭТО ВО ЧТО БЫ ТО НИ СТАЛО».

Он поставил свою подпись под донесением и встал: крупный рыжеволосый человек с большим животом; энергии Гровса хватило бы на трех обычных смертных. Энергия в сочетании с организаторским талантом превратила его в первоклассного военного инженера и поставила во главе секретного проекта по производству американской атомной бомбы.

Надевая фуражку, Гровс бросил взгляд на лозунг. Он использовал всю свою неуемную энергию на то, чтобы Соединенные Штаты создали первую атомную бомбу, но его опередили русские — кто бы мог подумать?

Неудача ранила его гордость. Проигрыш гонки немцам мог бы привести к катастрофе, если бы не появились ящеры. Однако при нынешних обстоятельствах он нисколько не удивился бы успеху Германии — ведь именно немцы открыли деление атомного ядра. Но русские…

— Русские, — пробормотал он, расхаживая по кабинету. — Они получили слишком большое преимущество.

Русские и немцы поделили между собой захваченный неподалеку от Киева груз плутония, принадлежавший ящерам. И только из-за вмешательства польских евреев, перехвативших курьера, немцам пришлось еще раз располовинить свою часть добычи. Физики американской Металлургической лаборатории получили половину немецкой доли плутония. В результате ни немцы, ни американцы не могли сделать из него бомбу. А вот если русские ни с кем больше не делились, то у них оказалось вполне достаточно бесценного вещества для производства одной атомной бомбы.

— Ладно, допустим, они использовали плутоний ящеров, — продолжал свои рассуждения Гровс.

Не имеет значения. Важно другое — русские опередили Соединенные Штаты, а как они добились успеха, теперь никого не интересует.

Подобные мысли терзали не только Гровса. С того самого момента, как взорвалась русская бомба, денверские газеты вопили, что США обязаны были обрушить на ящеров атомную бомбу первыми. Ни в одной из статей репортеры не продемонстрировали ни малейшего понимания принципов устройства атомной бомбы, и никто из них (благодарение Богу!) не подозревал о том, чем сейчас занимается Металлургическая лаборатория Денверского университета.

По пути из своего кабинета к футбольному полю, под которым физики построили атомный реактор, Гровс прошел мимо сержанта, сопровождавшего пленных ящеров. Сэм Игер и инопланетяне заметно подружились за то время, что провели вместе. Во всяком случае, разговаривали они между собой на смеси языка ящеров и английского.

— Доброе утро, генерал, — сказал сержант, отдавая честь.

— Приветствую, недосягаемый господин, — поздоровались пленники на своем шипящем английском.

— Доброе утро, Игер, — ответил Гровс и поднес ладонь к козырьку. Он даже кивнул ящерам. — Ульхасс, Ристин.

Ящеры казались вполне безобидными. Ростом и телосложением они напоминали худого десятилетнего ребенка с чешуйчатой зелено-коричневой кожей. Их тела от бедер и выше были наклонены немного вперед — что компенсировал обрубок толстого хвоста. Пальцы рук и ног заканчивались когтями. Ящеры обладали выдающимися вперед челюстями со множеством мелких острых зубов и длинным раздвоенным языком, как у змей. Глаза напоминали глаза хамелеона и располагались на двигающихся независимо друг от друга бугорках — благодаря чему инопланетяне могли одновременно смотреть в разные стороны. Впрочем, именно эти диковинные существа поставили США в такое тяжелое положение.



Гровс тяжело зашагал дальше. Главное здание лаборатории находилось в северной части университетского городка, довольно далеко от стадиона. Длительные пешие прогулки помогали генералу худеть. Как, впрочем, и урезанные пайки, которыми теперь приходилось довольствоваться всем без исключения. Однако он все еще не был худым. Если бы обстоятельства развивались иначе, Гровс, наверное, выглядел бы как дирижабль, на которых летают военные в Нью-Джерси.

Возле стадиона Гровсу отсалютовал часовой. Генерал с удовлетворением отметил, что с воздуха ящеры его ни за что не смогли бы заметить — часовой прятался в укрытии. Едва ли не самая главная их задача — сохранить от ящеров в тайне само существование ядерного проекта Соединенных Штатов.

Под стадионом было сумрачно и душно. Днем Денвер напоминал раскаленную жаровню, а ночью воздух быстро остывал — ведь город находился высоко над уровнем моря. Физики и техники, отвечающие за реактор, поздоровались с Гровсом. Он не пользовался всеобщей любовью, но с ним считались — генерала такое положение дел вполне устраивало.

— Насколько нам удалось продвинуться вперед? — спросил он у Энрико Ферми.

— Еще на один день, — ответил физик. — Выход плутония из реактора продолжает увеличиваться.

— Недостаточно быстро, — проворчал Гровс.

Реактор производил несколько граммов плутония в день. Соединенные Штаты нуждались в килограммах, которые следовало прибавить к веществу, доставленному с территории Советского Союза через немецкого курьера, бойцов еврейского Сопротивления в Польше и, наконец, на английской подводной лодке. Гровс лично сопровождал плутоний от Бостона до Денвера, где ему сообщили, что привезенного им количества не хватит для создания бомбы. Воспоминания об этом до сих пор вызывали у генерала неприятные ощущения.

Ферми пожал плечами — истинно итальянский жест.

— Генерал, я не в силах изменить законы природы. Я могу лишь применять их наиболее эффективно: именно таким образом нам удастся несколько сократить объявленный ранее срок окончания работ. Но для того чтобы существенно увеличить производство, необходимо построить новые реакторы. Другого пути нет.

— На это тоже требуется время, — сказал Гровс.

Под трибунами с противоположной стороны футбольного поля строился второй атомный реактор. Оксида урана у них было достаточно. А вот с получением сверхчистого графита возникли проблемы. Гровс обладал превосходными организаторскими способностями, но ящеры превратили дороги США в сущий кошмар.

— На самом деле нам нужно построить реакторы новой, более эффективной конструкции, — сказал Ферми. — Для этих целей лучше всего подходит Ханфорд, округ Колумбия, — там много воды для охлаждения. К тому же этот регион максимально удален от ящеров…

— Не могу с вами согласиться, — перебил его Гровс. — Насколько мне известно, у них в Айдахо имеется база, в паре сотен миль к востоку.

— Совсем небольшая. — Ферми собрал пальцы в щепотку, чтобы показать, какая она маленькая, — Как только профессор Ларссен вернется и подтвердит, что место действительно нам подходит, мы начнем там строительство.

— Да, как только Ларссен вернется, — без особого энтузиазма проговорил Гровс.

Уж лучше бы Ларссен вовсе не возвращался. Да, конечно, у него есть основания обижаться на судьбу. Ларссена отправили с важной и опасной миссией (сейчас любое длительное путешествие становится очень опасным), а его жена, решив, что он погиб, влюбилась в сержанта Игера — тогда еще капрала, — вышла за него замуж и забеременела. Когда же выяснилось, что Ларссен жив, она решила остаться с Игером. Подобные события не способствуют улучшению характера.

Но, черт подери, человеку не следует распускаться. Ведь речь идет не только о его работе. Он мешает своим коллегам. Гровс не стал возражать, когда Ларссен вызвался отправиться на разведку в Ханфорд, но не ждал ничего хорошего от его возвращения.

— Профессору Ларссену пришлось многое пережить, — сказал Ферми, почувствовав раздражение в голосе Гровса.

— Профессор Ферми, вся страна — проклятье, весь мир! — переживает трудные времена, — возразил Гровс. — Так что он не единственный. Он должен прекратить жаловаться на судьбу и взять себя в руки.

Гровс наклонился над Ферми, используя для большей убедительности свой рост и массу. Генерал не особенно возвышался над итальянцем, но был значительно шире и массивнее.

— Прошу меня простить, генерал, — сказал Ферми, — но мне необходимо сделать кое-какие вычисления. — И Ферми удалился.

Гровс крякнул. Победа над корректным профессором физики приносила удовлетворения не больше, чем стрельба по рыбам в бочке — да, удалось попасть в цель, но что с того? Когда у тебя серьезные проблемы, такие перепалки не доставляют радости.

Кроме того, ему не следовало слишком сильно давить на Ферми. Гровс знал, что прекрасно разбирается в своем деле. Не так уж много людей сочетают в себе качества толкового инженера и классного администратора. Но если завтра он вдруг умрет, Джордж Маршалл найдет для него достойную замену. А вот кем заменить Нобелевского лауреата в области физики? Да никем — вот и весь ответ.

Гровс ни секунды не сомневался в том, что бомбу создать необходимо: сначала одну, использовав захваченный у ящеров плутоний, а потом и другие, на основе плутония, произведенного людьми. Технология известна, необходимые ресурсы собраны… Соединенным Штатам осталось только дождаться результатов.

Проблема в том, что они не могут позволить себе ждать. До завершения работ еще целый год, может быть, даже больше. Какую часть страны сохранят для себя американцы к тому моменту, когда будут готовы взорвать бомбу?

«Слишком мало», — мрачно подумал Гровс.

Ребята с танками, пушками и самолетами делают все, что в их силах, но этого недостаточно.

Из чего следует, что каждый день, на который ему удается приблизить создание бомбы, может стать днем, который спасет Соединенные Штаты. Никто в стране не взваливал на свои плечи такую ответственность со времен Гражданской войны. Оставалось лишь надеяться, что они окажутся достаточно широкими, чтобы выдержать ее груз.

* * *

Ристин переправил бейсбольный мяч Сэму Игеру. Ящер держал мяч, словно гранату, но бросок получился вполне приличным. Мяч с треском врезался в потрепанную рукавицу Сэма.

— Молодец, — похвалил он и перекинул мяч Ульхассу.

Рукавица Ульхасса казалась еще более потрепанной, но не в рукавице было дело. Ящер сделал встречное движение к мячу, словно пытался его оттолкнуть, а не поймать. Естественно, у него ничего не получилось.

— Глупая яйцеобразная штука, — пожаловался Ульхасс на своем языке, наклонившись, чтобы подобрать мяч в траве, и выразительно кашлянул, подчеркивая тем самым, что именно так он и думает.

Игер почувствовал прилив гордости — он понимал почти все, что говорили ящеры. Да, он не отличается особым умом; всего несколько дней назад получил третью нашивку на погонах. К тому же до появления ящеров он всего лишь играл за «Декатур Коммодорз» в третьей лиге. Его даже в армию не взяли, потому что он носил вставные челюсти — верхнюю и нижнюю, сувенир, доставшийся ему от эпидемии инфлюэнцы в 1918 году. Тогда он едва не умер и лишился всех зубов.

Впрочем, Сэм всегда с огромным интересом читал «Эстаундинг» и другие научно-фантастические журналы. После появления ящеров армии стало безразлично, собственные у него зубы или нет. Теперь их интересовало лишь одно: есть ли у тебя пульс — если да, ты годен к военной службе. Поэтому, когда его часть захватила в Иллинойсе нескольких ящеров, он сам вызвался их сопровождать… и учить язык инопланетян. В результате оказался в Денвере и работал рядом не только с ящерами, но и с самыми лучшими учеными, которые пытались получить у Ристина и Ульхасса информацию для создания американской атомной бомбы.

«Совсем неплохо для среднего игрока в бейсбол», — подумал Игер.

Ульхасс бросил мяч Ристину. Ристин от природы оказался спортивнее, чем его товарищ, а может быть, просто умнее. Ему удалось сообразить, как ловить мяч при помощи бейсбольной рукавицы: дать ему проскочить внутрь, а потом сомкнуть пальцы, чтобы он не выпал.

Однако бросал он по-прежнему неправильно. Сэму пришлось подпрыгнуть, чтобы поймать мяч.

— Прошу прощения, недосягаемый господин, — сказал Ристин.

— Не имеет значения. Никто счет не ведет.

Игер поправил прядь русых волос, выбившихся из-под пилотки. И снова бросил мяч Ульхассу. Если забыть о внешности его партнеров, сцена в духе американской жизни: трое парней играют в мяч в университетском городке погожим летним днем. Вполне в стиле Нормана Рокуэлла[1] — только вот Рокуэлл никогда не рисовал ящеров с бейсбольной рукавицей.

Словно для того, чтобы картина стала еще больше похожа на снимок из субботней «Ивнинг пост», появилась Барбара. Сэм помахал ей рукой и расплылся в широкой улыбке, он всегда радовался, когда ее видел, а сегодня она надела блузку из набивного ситца и голубые джинсы, которые носила, когда вышла за него замуж в «крупном» городе Чагуотер, штат Вайоминг. Даже Игер, который за семнадцать лет игры в профессиональный бейсбол стал крупным специалистом по географии Соединенных Штатов, впервые попал в этот крошечный городок.

Интересно, подумал он, как долго она еще сможет носить джинсы. У Барбары была отличная фигура — но когда она раздевалась, беременность становилась заметной. По подсчетам Сэма, они зачали малыша в свою первую брачную ночь.

— Привет, милая, — сказал Игер, когда Барбара подошла к ним. — Что-то случилось? — Вопрос получился неожиданно серьезным; вопреки обыкновению Барбара не улыбалась.

— Генерал Гровс послал меня за тобой, — ответила она. — Он сказал, что у него для тебя новый приказ.

— Новый приказ? — Сэм скорчил гримасу. — Только я подумал, что мне нравится здесь работать. А он не объяснил, в чем дело?

Барбара покачала головой. Ее волосы, лишь немного темнее, чем у него, разлетелись в разные стороны.

— Я спросила, но он не ответил. Сказал, что хочет сообщить тебе лично.

— Мне это не нравится, — буркнул Игер.

Всякий раз, когда генерал хочет лично отдать приказ сержанту, случается что-нибудь необычное. Вполне возможно, сержанта ждет серьезная опасность. Но если Сэма вызывает генерал Гровс, ответить отказом невозможно. Игер повернулся к Ульхассу и Ристину и заговорил на смеси языка ящеров и английского, которой обычно пользовался при общении с ними:

— Пошли, ребята, послушаем, что скажет недосягаемый руководитель проекта.

Ристин открыл рот и засмеялся так, как смеются ящеры.

— Вы очень смешной Большой Урод, недосягаемый господин, — сказал он.

Он без всякого злого умысла воспользовался жаргонным именем, которое придумали инопланетяне для людей, — точно так же, как Сэм говорил ящер вместо самец Расы при общении с ними.

Два человека и два ящера направились через университетский городок в сторону Металлургической лаборатории. Пару раз им махали рукой знакомые. Ульхасс и Ристин махали в ответ, следуя примеру Сэма и Барбары. Люди уже давно воспринимали ящеров как работников лаборатории. Технически они оставались пленниками, но никто не тревожился из-за их возможного побега.

Генерал Гровс занимал достаточно высокий пост, чтобы возле его кабинета стоял часовой — тот самый солдат, что охранял Ларссена. Игер ничего против него не имел.

— Доброе утро, Оскар, — сказал он. — Ты не присмотришь за двумя крутыми парнями, пока я схожу к генералу? Он что-то хочет мне сказать. Надеюсь, ты не допустишь, чтобы они выведали все наши секреты?

— Конечно, Сэм, — ответил Оскар. Даже без винтовки он легко справился бы с Ристином и Ульхассом. Оскар поклонился Барбаре:

— Хорошего вам утра, мадам.

— Доброе утро, Оскар, — ответила она.

Ее речь отличалась точностью и безупречной грамотностью в отличие от Сэма, да и большинства других людей. Черт возьми, перед войной Барбара специализировалась на средневековом английском в университете Беркли; именно там она и познакомилась с Йенсом Ларссеном.

Оскар повернулся к Сэму:

— Заходите, генерал Гровс вас ждет.

— Хорошо, спасибо, — ответил Сэм, поворачивая дверную ручку. Ясно припомнились ощущения, которые возникали у него после игры, когда менеджер команды заговаривал с ним специфическим тоном.

«О господи, — подумал он, — где они все сейчас и как я сюда попал?»

Он вошел в кабинет и закрыл за собой дверь. Генерал Гровс оторвался от бумаг, он что-то писал. Сэм встал по стойке смирно и отдал честь.

— Сержант Сэмюель Игер прибыл по вашему приказанию, сэр, — доложил он.

— Вольно, Игер. К тебе нет никаких претензий, — ответил Гровс, отвечая на приветствие. Он показал на стоящий перед письменным столом стул. — Садись, если хочешь. — Когда Сэм опустился на стул, Гровс продолжал: — Не кажется ли тебе, что твои чешуйчатые друзья рассказали нам не все, что знали относительно ядерной физики?

— Думаю, да, сэр, — после короткого размышления ответил Игер.

— Хорошо. Я бы вышвырнул тебя вон, если бы ты попробовал сказать что-то другое, — сообщил ему Гровс. Судя по тому, как напряглись мускулы на его плечах, он собирался выполнить свое обещание буквально. — Однако Соединенные Штаты могут еще много узнать от Ульхасса и Ристина, даже если это и не будет напрямую связано с Металлургической лабораторией. Ты со мной согласен?

— Безусловно, сэр, — ответил Игер. — Чем больше мы узнаем о ящерах, тем лучше. Ведь они никуда не денутся даже в том случае, если мы их победим, не говоря уже о колонизационном флоте. Когда они прилетят — через двадцать лет?

— Да, что-то около того. — Генерал Гровс внимательно посмотрел на Сэма. — Твой ответ на мой последний вопрос убеждает меня в том, что я приготовил абсолютно правильный приказ: ты самостоятельно пришел к тем же выводам, что и правительственные эксперты, — только им потребовалось несколько месяцев.

«Наверное, дело в том, что я читал научную фантастику», — подумал Игер.

Однако он решил, что лучше помолчать: кто знает, как генерал Гровс относится к Баку Роджерсу[2]?

— Но вы не сказали, какой приказ намерены мне отдать, сэр, — ответил Игер.

— Да, не сказал. — Гровс бросил взгляд на лежащие перед ним бумаги, текста которых Игер видеть не мог. — Мы организовали в Арканзасе центр по допросу и изучению пленных ящеров. Я собираюсь отправить туда Ристина и Ульхасса — ты будешь их сопровождать. Я полагаю, ты лучше всего послужишь своей стране, используя свое умение общаться с ящерами. Так что, Арканзас — самое подходящее для тебя место.

— Слушаюсь, сэр, — сказал Сэм. Его продали, но продали в такое место, которое его вполне устраивало… если, конечно, он сумеет до него добраться. — Но, сэр, каким образом мы туда попадем? Между нами и Арканзасом много ящеров — и далеко не все из них являются нашими пленными, если вы понимаете, о чем я говорю.

— Да, я понимаю. Вы туда полетите, — ответил Гровс.

— Сэр? — Игеру с трудом удалось сдержать удивление — если не сказать испуг, и он поспешил объяснить свою реакцию. — Ящеры часто сбивают наши самолеты, сэр.

И это еще слабо сказано!

Воздушный флот ящеров имел такое же преимущество перед самолетами Соединенных Штатов, как современные истребители — перед неповоротливыми машинами Первой мировой войны.

Однако Гровс покачал своей большой головой и ответил:

— И тем не менее вы полетите в Арканзас на самолете. Мало того, ящеры будут об этом знать.

Должно быть, на лице Игера возникло необычное выражение — словно его только что треснули здоровенным карпом по роже. Генерал рассмеялся и добавил:

— Мы всегда ставим их в известность, когда перевозим пленных ящеров по воздуху, более того, раскрашиваем самолеты в ярко-желтый цвет. Знаешь, срабатывает просто отлично — они, как и мы, очень неохотно стреляют в своих.

— Ну, тогда все в порядке, — кивнул Игер.

Даже если бы такого договора между людьми и ящерами не существовало, он все равно полетел бы: в армии приказы не обсуждают. Однако он набрался наглости и спросил:

— А можно, моя жена полетит вместе с нами, сэр? Я бы не стал просить, если бы она не знала о ящерах почти столько же, сколько я. Барбара будет полезнее в Арканзасе, во всяком случае до рождения ребенка.

— При обычных обстоятельствах я бы ответил «нет», сержант. — Генерал состроил гримасу. — Однако теперь не бывает обычных обстоятельств. Ты прав, твоя Барбара может принести в Арканзасе пользу, но я скажу тебе «да» совсем по другой причине. Откровенно говоря, сержант, ваш отъезд разрядит обстановку. Профессор Ларссен должен скоро вернуться сюда из штата Вашингтон.

— Да, сэр, — проговорил Сэм, не разжимая зубов.

Гровс не мог рассуждать иначе. Йенс Ларссен — талантливый физик-ядерщик, а генерал руководит проектом по созданию ядерной бомбы. И если пленные ящеры могут приносить пользу в другом месте… «Двух зайцев одним выстрелом», — промелькнуло в голове у Игера.

— Когда мы вылетаем? — спросил он.

— Через несколько дней, — ответил Гровс. — Нам нужно все подготовить и убедиться в том, что ящеры нас правильно поняли. Ты получишь письменный приказ, как только у секретаря найдется время его напечатать. Свободен.

Игер встал, отдал честь и ушел. Он даже не был уверен, что Гровс видел, как он поднес руку к козырьку: генерал сразу же погрузился в бумаги.

Барбара, Ульхасс и Ристин сделали несколько шагов к нему навстречу, когда он вышел из кабинета Гровса.

— Ты побледнел, Сэм, — сказала Барбара. — Что произошло?

— Собирай вещи, милая, — ответил он. — Мы переезжаем в Арканзас.

Барбара уставилась на него, разинув рот.

Ему пришлось напомнить себе, что ее еще ни разу никуда не переводили.

* * *

Генрих Ягер высунулся из башни своего танка, чтобы оглядеться по сторонам, а потом быстро нырнул обратно.

— Господи, как приятно снова оказаться за стальной броней, — заявил он.

Его стрелок сержант Клаус Майнеке проворчал в ответ:

— Полковник, у вас, кажется, и без брони получилось совсем неплохо. — Сержант показал на Железный крест под воротником Ягера.

Рука Ягера потянулась к медали. Он получил ее за помощь Отто Скорцени при взятии города Сплита на побережье Адриатического моря.

— Сержант, во время предыдущей войны я служил в пехоте, — ответил Ягер. — Тогда я думал, что одного раза мне хватит до конца жизни. Оказывается, далеко не всегда человек с возрастом становится умнее.

Майнеке рассмеялся, словно полковник остроумно пошутил. Однако лицо Ягера оставалось совершенно серьезным. Сражение во дворце Диоклетиана оказалось не менее страшным, чем окопная война во Франции за четверть века до нынешних событий.

Эльзасский город Руфах, через который танки Ягера с грохотом прокатили несколько минут назад, стал частью германского рейха во время Первой мировой войны. Франция рассталась с этими территориями после франко-прусской войны. Теперь он опять принадлежит немцам… до тех пор, пока рейх сдерживает натиск ящеров.

Ягер снова высунулся из башни танка и посмотрел через плечо назад. Шпили церкви Нотр-Дам по-прежнему высились на фоне неба. Рядом Ягер разглядел башню Ведьмы — так ее называли местные жители, — которую венчало большое и неаккуратное гнездо аистов.

— Красивая страна, — заметил Ягер, вновь усаживаясь на свое место.

— Понятия не имею, — проворчал Клаус Майнеке. — Мне мало что видно через прорезь прицела. Только после того, как мы останавливаемся на ночлег, удается что-то разглядеть. — Он облизнул губы. — Я знаю, что здесь делают хорошее вино. Этого у них не отнимешь.

— Точно, — кивнул Ягер. — Впрочем, на юге у них тоже неплохо получается.

Он не стал спорить с Майнеке. Когда он оставил бронетанковые войска на западе и отправился в Хорватию, им удалось остановить ящеров между Безансоном и Бельфором. С тех пор Бельфор пал, а вслед за ним и Малу; ящеры пробились к самому Рейну.

«Будь я там…» — подумал Ягер.

И тут же покачал головой. Почти наверняка ему бы ничего не удалось изменить. Он был превосходным офицером бронетанковых войск, однако отнюдь не военным гением — впрочем, даже гений не сумел бы остановить ящеров, когда они перешли в наступление.

— Может быть, нам удастся выбить их из Малу, — с надеждой проговорил он.

— Так говорили когда-то и в Колмаре, — ответил Майнеке.

Будучи ветераном, он понимал: существует огромная разница между тем, что говорят, и тем, что происходит на самом деле. Он поджал губы, а потом негромко добавил, словно боялся, что его подслушает злая судьба:

— Двигатель работает на удивление хорошо — стучу по дереву. — Он сжал пальцы в кулак и стукнул себя по голове.

— Будем надеяться, что он нас не подведет, — проворчал Ягер.

Производство танков пришлось заметно ускорить, они стали более громоздкими, к тому же постоянно возникали проблемы с топливным насосом. Однако инженеры рейха сумели сделать огромный шаг вперед — по сравнению с предыдущим поколением немецких танков новые могли похвастать 75-миллиметровой пушкой и толстой броней, идею которой позаимствовали у советского Т-34.

В результате теперь, чтобы выступить на таком танке против ящеров, требовалась лишь безрассудная храбрость — раньше нужно было окончательно спятить.

— Жаль, у нас нет бомбы, при помощи которой русские отправили ящеров в ад, — заметил Майнеке. — Когда и у нас будет такая же?

— Будь я проклят, если знаю! — ответил Ягер. — Видит бог, я бы тоже этого хотел.

— Но если не знаете вы — тогда кто? — спросил стрелок.

Ягеру оставалось лишь проворчать что-то маловразумительное. Он не имел права распространяться на эту тему. В России полковник участвовал в похищении взрывного металла у ящеров. «Как Прометей, укравший огонь у богов», — прошептала тень того Ягера, который собирался заняться археологией после окончания Первой мировой войны. Ягер вез доставшийся немцам взрывчатый металл через Польшу на лошадях, но ему пришлось отдать половину еврейским партизанам.

«Мне еще повезло, что они меня не прикончили и не забрали все», — подумал Ягер.

В России, а потом и в Польше он узнал, что Гитлер творил с евреями, находившимися на территории рейха; это вызывало у него отвращение. Ягер прекрасно понимал, почему польские евреи перешли на сторону ящеров — чтобы воевать против немцев.

Он также принимал участие в попытках немецких физиков создать атомный реактор в Геттингене — и здесь ему в очередной раз повезло: когда реактор вышел из-под контроля и в результате катастрофы погибло много талантливых физиков, включая Вернера Гейзенберга, сам Ягер сражался в восточной Франции. Никто не знал, сколько потребуется времени на восстановление реактора.

Между тем уставшая пехота и потрепанные бронетанковые войска защищали родину от наступающих ящеров. Если их постигнет неудача, то высоколобым никогда не удастся довести свои исследования до конца и сделать грандиозную бомбу. В Геттингене Ягер чувствовал себя бесполезным. Теперь он снова занимался тем, что умел лучше всего.

С противоположной стороны дороги раздались орудийные выстрелы.

— Восемьдесят восемь, — определил Ягер по звуку. — Хорошо.

Майнеке отлично понял своего командира.

— Значит, они могут сделать залп, а потом убраться отсюда ко всем чертям?

— Ты понимаешь все с первого раза, сержант. Они легко меняют позиции — гораздо быстрее, чем большие пушки. — Ягер немного помолчал. — Ящеры умеют вести ответный огонь как никто другой.

— Какая грустная истина, верно, господин полковник? — со вздохом согласился Майнеке. — Иногда создается впечатление, что они в состоянии забить гвозди в твой гроб, находясь на другом конце света. Если бы их было больше и они знали, как следует обращаться с такой классной техникой…

— Нам бы уже давно пришел конец, — закончил Ягер.

Майнеке расхохотался, хотя полковник сказал чистую правду. Снизу донесся смех Вольфганга Эшенбаха, заряжающего, крупного светловолосого деревенского паренька. За день он не произносил и дюжины слов.

Кроме очевидных достоинств, 88-миллиметровые орудия имели свои недостатки. Они не могли стрелять тяжелыми снарядами, да и били недалеко. Из чего следовало…

— Через пару километров мы ввяжемся в сражение, — сказал Ягер.

— Вы хотите сказать, что мы столкнемся с теми, в кого стреляет наша артиллерия? — поинтересовался Майнеке. Когда Ягер кивнул, он протянул: — Пожалуй, вы правы. Кроме того, нам ведь говорили, что мы встретим неприятеля к югу от Руфаха, не так ли? Не всякий же раз они ошибаются.

— Твоя вера в наше командование достойна всяческого поощрения, сержант, — сухо ответил Ягер, что вызвало новый взрыв веселья. — Остается надеяться, что ящеры будут так же охранять свои фланги, как это делали мы, когда наши порядки растягивались во время сражений с русскими.

— Как именно, господин полковник? — спросил Майнеке. — Я в то время воевал в пустыне с англичанами, а сюда меня перевели сравнительно недавно. Когда новые «пантеры» и «тигры» начали сходить с конвейера, вермахт комплектовал их только лучшими танкистами.

— Ты мало что потерял, — ответил Ягер, продолжая подразнивать стрелка. — Но иногда нам приходилось концентрировать войска в ключевых местах, а наши фланги прикрывали румыны, венгры или итальянцы.

— Спаси нас Господь. — Вольфганг Эшенбах выдал половину дневной нормы слов.

— Ну, они не самые плохие солдаты из тех, кого мне доводилось видеть, — вступился Ягер. — Более того, они вполне прилично сражались, если были нормально экипированы. Но иногда русские умудрялись наносить им серьезные удары — и тогда у них начиналась настоящая паника. Надеюсь, ящеры сосредоточили свои лучшие войска именно в том месте, где планируют перейти в наступление. Я бы не хотел все время иметь дело с их элитными частями.

— Аминь, — сказал Эшенбах; теперь Ягер не сомневался, что заряжающий будет помалкивать до завтрашнего утра.

Полковник вновь выглянул из башни. Конечно, трудно придумать более эффективный способ получить пулю, но, с другой стороны, необходимо оценить обстановку — без чего никак не обойтись, если ты командуешь танком, не говоря уже о полке. Естественно, захлопнув крышку люка и глядя в перископ, чувствуешь себя в большей безопасности, однако вполне можешь не заметить чего-то важного — и тогда тебе конец.

Над головами у них проносились снаряды — очевидно, ящеры отвечали на залпы немецких 88-миллиметровок. Ягер надеялся, что артиллеристы успели сменить позицию.

Вскоре окружающий пейзаж стал похож на поле боя: разрушенные, горящие дома, сломанные деревья, вздувшиеся трупы домашних животных, воронки от разорвавшихся снарядов. Ягер печально покачал головой, заметив обгоревший остов немецкого грузовика. Танк катил мимо траншей и одиночных окопов: раньше здесь проходила линия фронта. Спустившись обратно, Ягер сказал: — И все-таки мы продвигаемся вперед. В войне против ящеров такое выпадает нечасто.

У них имелись все основания рассчитывать на то, что здесь, на флангах, их встретят войска второго эшелона. Как чертик из табакерки, Ягер снова высунулся из башни.

Сквозь рев мощных двигателей «пантеры» прорывался шум перестрелки. Ягер различал очереди немецких пулеметов MG-42 — их трудно с чем-то спутать: казалось, великан рвет огромные куски плотной материи. Ягер порадовался, что у немецкой пехоты есть пулеметы; поскольку все ящеры пользовались автоматическим оружием, без пулеметов и автоматов пехоте с ними не справиться.

Собираясь вступить в бой, немецкие танки начали разворачиваться, выстраиваясь в тупой клин: две роты выдвинулись вперед, танк Ягера и еще одна рота в центре, четвертая — сзади, в резерве. Танки оставляли на зеленом поле длинные коричневые полосы.

Неожиданно к одному из передовых танков протянулась огненная линия. У новых Pz-IV имелась длинноствольная 75-миллиметровая пушка, почти не уступающая пушкам «пантер», но их броня, толще, чем у первых моделей, служила не слишком надежной защитой для экипажей. Противотанковые ракеты ящеров с легкостью прошивали ее насквозь. Pz-IV вспыхнул оранжевым пламенем, из него повалил густой черный дым.

Из наушников донеслись крики ярости. Ягер прикрыл рукой микрофон и начал отдавать быстрые приказы. Другой передовой танк пулеметным огнем поливал ближайшие заросли кустарника, откуда вылетела противотанковая ракета. Стрелок надеялся прикончить или хотя бы ослепить прятавшихся там ящеров.

От безжалостного огненного дождя могла защитить только броня. Ягер с расстояния в четыреста метров наблюдал за тем, как гнутся кусты словно от мучительной боли. Однако через мгновение ракета подожгла еще один немецкий танк.

— У них там бронированный грузовик! — закричал в микрофон Ягер, — Угостите его снарядом из вашего орудия.

В отличие от немецких грузовиков на машинах ящеров имелась пушка, которая легко пробивала боковую броню танка, а кроме того, по обе стороны от пушки стояли ракетные установки. Все это превращало броневики в опасных противников — даже для танков.

Впрочем, броня на грузовиках ящеров была очень тонкой, она защищала от стрелкового оружия, но не выдерживала попадания снаряда. Немецкий танк притормозил и ударил по кустам из пушки. Через мгновение над кустарником взметнулось пламя — броневик горел, как погребальный костер.

Ягер завопил, точно обезумевший индеец. Он вспомнил времена, когда казалось, что для уничтожения броневика ящеров необходимо вмешательство высших сил. Однажды ему самому удалось это сделать при помощи 50-миллиметровой пушки Pz-III, но он прекрасно понимал, что тогда ему просто повезло.

Еще одна ракета попала в Pz-IV. Раздался взрыв, но на сей раз танк не загорелся. Ягер снова испустил победный вопль.

— Наши юбки сработали! — закричал он всему миру.

Кумулятивный заряд ракетных боеголовок ящеров посылал жаркое пламя сквозь броню внутрь танка. Какой-то талантливый инженер предположил, что 5-миллиметровые пластины — «юбки», как их называли танкисты, — приваренные к башне танка и его бокам, заставят боеголовку разорваться раньше, чем нужно. Ягер увидел собственными глазами, что замечательная идея спасла танк.

Наступающие немецкие танки продолжали поливать огнем пехоту ящеров. Под прикрытием танков бежали немецкие солдаты. Противник вел ответный огонь только из стрелкового оружия. Надежды Ягера на удачный исход боя окрепли. Если у инопланетян нет в данном секторе танков, вермахт сможет существенно продвинуться вперед. Ягер не слишком серьезно отнесся к заверениям высшего командования, когда говорили о взятии Малхауза и о том, чтобы вновь отсечь неприятеля от Рейна, но теперь видел, что такой вариант развития событий вполне возможен.

Над полем боя неожиданно появились три вертолета ящеров — два из-за леса, еще один взлетел из-за амбара. Во рту у Ягера пересохло. Вертолеты гораздо опаснее танков. Каждый выпустил по две ракеты. Одна оставила воронку в земле. Остальные пять поразили немецкие танки. Две машины выдержали прямое попадание, три загорелись. Нескольким танкистам удалось выскочить из люков, но большинство погибли.

По вертолетам начали стрелять 20-миллиметровые зенитки. Во время рейда, когда удалось захватить у ящеров плутоний, немцы объединили свои силы с партизанами, которые использовали разбирающуюся на части горную модификацию этих орудий. Теперь и вермахт начал поставлять своим войскам легкие зенитки, которые представляли серьезную угрозу вертолетам.

Зенитчики добились успеха. Вертолетам пришлось отступить. Более того, за одним из них потянулся хвост дыма. Ягер отчаянно молился всем богам, чтобы он рухнул на землю, но машина продолжала держаться в воздухе.

Между тем две передовые танковые роты прорвали первую линию обороны ящеров. Однако им не удалось подавить все огневые точки неприятеля; пули свистели над головой Ягера, рикошетом отскакивали от брони танка. Отлично разбираясь в тактике ведения боя, ящеры пытались уничтожить командиров противника. Ягер счел за лучшее нырнуть обратно в башню.

— Мы их тесним, — сказал он, ведя наблюдение через перископ. — Если удача нас не оставит, мы прорвемся в расположение артиллерийских батарей и нанесем ящерам серьезный урон.

И тут затаившийся в кустах броневик выпустил ракету в танк, шедший всего в ста метрах перед машиной Ягера. По чистой случайности Ягер как раз смотрел через перископ в ту самую точку, откуда вылетела ракета.

— Стоп! — закричал Ягер. — Бронебойным, заряжай!

— Бронебойным. — Вольфгангу Эшенбаху, считаясь с уставом, пришлось превысить дневную норму.

С легким кряхтением он поднял снаряд с черной головкой и вложил его в затвор пушки.

— Направление триста градусов, расстояние семьсот метров, может быть, немного меньше, — скомандовал Ягер. Башня начала поворачиваться против часовой стрелки.

— Я его вижу, сэр, — доложил Клаус Майнеке. — За кустами, да?

— Точно, — кивнул Ягер. — Огонь по…

Прежде чем он договорил, Майнеке выстрелил. При закрытом люке шум был не таким уж страшным, но отдача сотрясла «пантеру». Из казенника вылетела гильза; Эшенбах успел вовремя отпрыгнуть в сторону Едкий запах кордита наполнил воздух

— Попадание! — закричал Ягер — Попадание! Мы его достали, Клаус. Вперед! — Последний приказ относился к водителю: стоящий танк представляет собой идеальную цель для противника.

Двигатель Майбаха взревел. «Пантера» рванулась вперед Наступление продолжалось.

Глава 2

Капитан Ране Ауэрбах вывел свой кавалерийский отряд из Сиракуз, штат Канзас, и направился на восток к Гарден-Сити вдоль северного берега реки Арканзас. Он рассчитывал, что по дороге они непременно наткнутся на ящеров

Жители Сиракуз махали руками вслед ему и его ребятам Следуя примеру военных, они поднялись с восходом солнца Многие покинули свои фермы.

— Да пребудет с вами Бог, парни, — крикнул им вслед какой-то мужчина в рабочем комбинезоне.

— Покажите им, где раки зимуют.

— Будьте осторожны, — попросили двое.

— Мы постараемся, — ответил Ауэрбах, прикоснувшись указательным пальцем правой руки к полям шляпы.

Высокий и худой Ране большую часть жизни провел на открытом воздухе. И потому у любого, кто смотрел на его морщинистое загорелое лицо, возникало ощущение, будто он старше своих тридцати двух лет Впрочем, большинство фермеров выглядели точно так же, но тягучий техасский акцент Ауэрбаха выделялся на фоне простой канзасской речи, как рыжая рысь в стаде койотов.

Его заместитель, лейтенант Билл Магрудер, родился в Виргинии, и в его речи то и дело проскакивали мягкие южные нотки.

— Жаль оставлять такой чудесный городок, — заметил он.

— Симпатичный, верно? — отозвался Ауэрбах.

Сиракузы гордились своими зарослями тополей, ив и других деревьев. На огромном пространстве Великих Равнин похожего места не сыскать. Сюда приезжали специально издалека, за многие сотни миль, чтобы отдохнуть под развесистыми кронами чудесных деревьев. Точнее, приезжали прежде — до того, как здесь объявились ящеры.

— Ваш дед, наверное, ехал по этой дороге, отправляясь на Гражданскую войну? — спросил Магрудер.

— Два моих прадеда были техасскими кавалеристами, — ответил Ауэрбах. — Один сражался на территории, принадлежавшей индейцам — там сейчас Оклахома, — и в Миссури, так что он наверняка пару раз побывал в Канзасе, но так далеко на запад, думаю, не забирался. От тех времен тут ничего не осталось.

— Скорее всего, вы правы, — проговорил Магрудер.

Они продолжили путь в молчании, которое прерывал лишь звон упряжи и ровный стук копыт. Чуть в стороне, к северу, параллельно реке Арканзас шло шоссе 50, но лошадям легче идти по земле, чем по асфальту.

Примерно каждые сто метров вдоль шоссе попадались брошенные машины — по одной или сразу группками. Некоторые из них не смогли продолжить путь просто потому, что у них кончился бензин, а достать новый теперь негде. Других расстреляли ящеры в самом начале вторжения, когда вражеские истребители носились повсюду и палили во все, что движется. Чуть дальше по дороге, к востоку, начнут попадаться разбитые танки. Великая Равнина — отличное место для сражения; жаль только, что у ящеров оружие лучше, и они смогли воспользоваться преимуществами местности.

— А может быть, все не так плохо, — пробормотал Ауэрбах, наклонившись вперед, чтобы потрепать своего коня по шее. — Иначе ты остался бы без работы, а я стал бы еще одним механиком.

Лошадь тихонько фыркнула, и Ауэрбах снова ее погладил. Если кавалерия атакует танки, как поляки в 1939 году, это верная смерть — к тому же совершенно бессмысленная. А если ты используешь лошадей для того, чтобы добраться до нужного места быстрее пехоты, и нападаешь на небольшие гарнизоны неприятеля, ты приносишь пользу общему делу.

— Знаешь, на самом деле мы не настоящая кавалерия — в том смысле, в каком ее понимал Джеб Стюарт[3], — сказал Ауэрбах.

— Да, мы драгуны, — спокойно проговорил Магрудер. Возможно, что-то его и беспокоило, но он не показывал вида. — Мы используем лошадей в качестве транспорта, а потом покидаем седла и сражаемся на земле. Джеб Стюарт так не поступал в отличие от Бедфорда Форреста[4].

— С таким оружием, как у нас, он добился бы большего, — заметил Ауэрбах. — Будь у Форреста автоматические винтовки Браунинга, пулеметы и минометы, мы сейчас распевали бы «Дикси»[5] вместо «Усеянного звездами знамени»[6].

— Если бы у Форреста имелось такое оружие, уж можете не сомневаться, проклятые янки тоже таким обзавелись бы, — возразил Магрудер. — И тогда жертв было бы больше, а конечный результат не изменился бы. По крайней мере, так мне кажется. По правде говоря, сейчас меня не слишком заботит, что мы поем в качестве национального гимна, только бы не песни ящеров.

В ответ Ауэрбах молча кивнул. Отряд миновал руины крепости Форт-Обри, расположенной примерно в четырех милях к востоку от Сиракуз. После Гражданской войны военные использовали ее в качестве базы, откуда вели боевые действия против индейцев. С тех пор в здешних краях никаких сражений не происходило. До нынешнего момента.

Высоко в синем небе самолет ящеров, направлявшийся на запад, прочертил ровную белую полосу. Оглушительный рев двигателей здесь, внизу, напоминал тихий мирный шепот.

Билл Магрудер погрозил кулаком крошечной серебристой точке. Ауэрбах прекрасно понимал его чувства.

— Хорошо, что он гоняется не за нами, — только и сказал он.

— Да, сэр, — ответил Магрудер.

Им уже довелось пережить атаки военных самолетов ящеров, которые убивали людей и лошадей не хуже, чем танки неприятеля. Впрочем, вертолеты представляли еще более серьезную опасность. Они уничтожали все вокруг, а потом улетали восвояси, и спрятаться от них было практически невозможно. Если бы кавалерия летала, а не скакала на конях, она бы обязательно воспользовалась вертолетами.

Ауэрбах следил за самолетом ящеров, пока тот не скрылся из виду.

— Последнее время я постоянно думаю о том, что у этих тварей на борту, — сказал он. — А вдруг такие же бомбы, что уничтожили Вашингтон, или те, что использовали русские к югу от Москвы? Стоит только начать — остановиться будет трудно.

— Откуда мне знать? — ответил Магрудер. — Я только хотел бы, чтобы и у нас были такие же. Как вы думаете, мы сможем их сделать?

— Надеюсь, — проговорил Ауэрбах.

Он вспомнил рюкзак, который полковник — как же его звали? кажется, Гровс, вот как! — тащил всю дорогу от Бостона до Денвера, через Канаду. Ране возглавлял отряд, сопровождавший Гровса на всем пути. Он не знал, что находится в рюкзаке, а Гровс на эту тему не распространялся, как и полагается хорошему офицеру. Но если груз не имел отношения к новой бомбе, значит, Ауэрбах неожиданно резко поглупел.

Он не стал делиться своими соображениями с Магрудером, который тогда еще не входил в его отряд. Если Гровс не имел права говорить на эту тему даже с ним, командиром отряда сопровождения, следовательно, и ему следует помалкивать.

До полудня оставалось еще несколько часов, когда кавалеристы въехали в Кендалл, расположенный в двенадцати милях от Сиракуз. Если Сиракузы можно назвать маленьким городком, то Кендалл по сравнению с ними — всего лишь крошечная пыльная деревушка, дремлющая на берегу реки Арканзас. Ауэрбах дал лошадям передохнуть, пощипать травки, напиться из речки. А сам направился в лавку — посмотреть, нельзя ли купить здесь что-нибудь стоящее. Оказалось, 150 жителей городка за последний год опустошили ее так, что в ней практически ничего не осталось. Местные жили тем, что давали фермы, совсем как деды и прадеды после окончания войны Штатов.

Когда отряд покинул Кендалл, Ауэрбах приказал двум парням с рацией отправиться вперед на разведку. Он знал, что ящеры находятся в Гарден-Сити, в сорока милях к. востоку. И сомневался, что обнаружит их в Лакине, располагавшемся в пятнадцати милях, но все-таки решил принять необходимые меры, чтобы не подвергать отряд ненужной опасности.

Кроме того, он приказал своим людям растянуться в цепочку. Даже если произойдет худшее — иными словами, на них нападут с воздуха, — кому-то из отряда удастся спастись.

Минуты превращались в часы, время шло. Пот капал с длинного носа Ауэрбаха, пропитал под мышками куртку цвета хаки. Ране снял шляпу и принялся обмахиваться — помогло, но не слишком.

Вокруг царили мир и покой, словно и не было никакой войны. Работали ветряные мельницы, вода питала поля, засеянные пшеницей, кукурузой и свеклой. Почти на каждой. ферме имелись курятники, время от времени Ауэрбах слышал, как кудахчут куры и пищат цыплята. Коровы и овцы щипали траву, а свиньи бродили по полям в поисках съестного. Несмотря на то что морские поставки продовольствия давно ушли в прошлое, местные жители по-прежнему питались неплохо.

Отряд приблизился к Лакину, когда день клонился к вечеру. Ауэрбаха это вполне устраивало: если город захвачен ящерами, во время сражения солнце будет светить неприятелю в глаза.

— Сэр, — к Ауэрбаху подскочил радист. — Генри и Ред сообщают, что видели колючую проволоку, которую используют ящеры. Они спешились и ждут нас.

— Хорошо

Ауэрбах остановил коня и достал бинокль. Он не сумел разглядеть никакой проволоки, но разведчики подошли к городу ближе, чем он Скопление крупных строений вдалеке напоминало военные бараки. Ауэрбах навел на них бинокль и тихонько рассмеялся — ему удалось прочитать надпись крупными буквами на стене одного здания: «Государственная школа Кирни».

— Передай ребятам, что мы скоро будем, — приказал он радисту.

— Слушаюсь, сэр.

Радист быстро заговорил в микрофон.

— Конюхи! — скомандовал Ауэрбах, надеясь, что солнце и в самом деле будет светить неприятелю в глаза и ящеры, засевшие в Лакине, не заметят его отряда.

В противном случае их ждут серьезные неприятности, возможно, фатальные.

Во время войны Штатов один человек из каждых четверых держал лошадей, пока остальные сражались на земле. Отряд Ауэрбаха уже потерял десять человек, Раису следовало позаботиться о том, чтобы свести потери к минимуму. Если один человек будет присматривать за пятью лошадьми, в бой вступит еще один солдат.

Кое-кто из парней, которым приходилось оставаться с лошадьми, возмущался вынужденным бездействием; Ауэрбах постоянно менял коноводов, по справедливости. Впрочем, некоторые радовались, избегая необходимости вновь подвергнуть свою жизнь опасности. Ауэрбах делал вид, что не замечает этого. Нельзя же все время быть героем.

Ауэрбах не знал, сколько ящеров засело в Лакине. Они здесь совсем недавно… Удалось ли им как следует укрепить свои позиции? В его отряде семьдесят человек; если придется иступить в бой с батальоном, их ждет неминуемая смерть. Но с какой стати ящерам оставлять целый батальон в богом забытой дыре Под названием Лакин, штат Канзас?

Отряд подошел к наиболее удобной позиции с точки зрения установки пулеметов и минометов. Тяжелое оружие несколько ограничивало продвижение кавалеристов вперед. Сам Ауэрбах хотел бы подобраться к городу поближе, но зачем же добровольно напрашиваться на неприятности? На открытой равнине ящерам легко заметить приближающийся отряд.

Минометчики решили обосноваться примерно в миле от города. Ред и Генри привязали своих лошадей к ограде неподалеку. Ред О’Нейл показал рукой куда-то вперед.

— Видите, сэр? Они окружили проволокой школу — по периметру.

— Хм-м-м. — Ауэрбах посмотрел в ту сторону, куда показывал Ред. — Точно, проволока. И окопы. Только почему-то пустые.

— Нет, сэр, не пустые, — возразил О’Нейл. — Ящеры сидят там, можете не сомневаться. Просто не ждут никого в гости.

— Может быть, и не ждут. А возможно, подготовили нам ловушку.

Ауэрбах потер подбородок, заросший густой щетиной. Он решил, что скоро станет похож на настоящего солдата времен Гражданской войны. Вздохнув, он проговорил:

— Пожалуй, придется проверить.

Никто не стал спорить. Да и с какой стати? Ауэрбах — их капитан, ему платят за то, чтобы он принимал решения. В глубине души он пожалел, что никто не попытался отговорить его от этой затеи — атаковать ящеров. Отряд снялся с места и двинулся по направлению к школе. Ауэрбах шепотом отдал приказ, и один из пулеметных расчетов двинулся вперед, а другой налево, в противоположную сторону от реки Арканзас, чтобы обойти врага с фланга.

Ауэрбах поспешил за своими людьми — в голове у него застряла одна только мысль: «Ну почему же Канзас такой плоский?» Он чувствовал себя жуком на тарелке, ползущим к человеку, который держит в руках мухобойку размером с Даллас. Прошло совсем немного времени, и он уже не бежал, а медленно пробирался вперед по сухой траве.

Возле школы возникло какое-то движение. Ауэрбах замер на месте. Кто-то выстрелил. И тут, словно по команде, открыл огонь весь его отряд. Часть окон в школьном здании была разбита давно, за короткую долю секунды вылетели стекла почти из всех остальных.

Ящеры начали отстреливаться: на крышах зданий были установлены пулеметы. Ауэрбах тихонько присвистнул — получился звук, напоминающий лошадиное фырканье. Похоже, развлекательной прогулкой тут не пахнет.

Ударили минометы. Мина просвистела в воздухе и приземлилась в пятидесяти ярдах от школы. Другая пролетела над зданием.

«Пристреливаются», — подумал Ауэрбах.

Затем мины посыпались на здания, один из пулеметов неожиданно замолчал, и Ауэрбах радостно завопил.

Примерно после пятнадцати залпов минометы перестали стрелять. Земляне уже знали, что если слишком долго вести огонь с одного и того же места, ящеры обязательно накроют стрелков. Кроме того, неприятель наверняка запросил поддержки с воздуха. Артиллерию нужно беречь — даже старый миномет. Если враг не сможет тебя обнаружить, значит, ему не удастся тебя расстрелять.

Одно из зданий школы загорелось, и оттуда высыпали ящеры. Ауэрбах прицелился и выстрелил. Ящер растянулся на траве и остался лежать, судорожно подергивая ногами. Ауэрбах выстрелил еще раз, но промахнулся и сердито выругался.

Часть отряда уже вошла в Лакин, и потому огонь по школе велся с трех сторон. Ауэрбах прислушался — судя по звуку выстрелов, к его ребятам присоединились местные жители. Ауэрбаху отчаянно захотелось несколько раз хорошенько стукнуться головой о жесткую землю маленького окопчика, который он для себя вырыл. Через несколько минут кавалерии придется отсюда драпать. Неужели лакиниты — или как они там себя называют? — думают, будто ящеры погладят их по головке за то, что они решили изображать из себя героев? Он повернулся к радисту.

— Свяжись с нашими парнями в городе, пусть уходят. И скажи, чтобы прихватили с собой как можно больше горожан с оружием. — Он рассмеялся. — Они еще не знают, что поступили на службу в армию.

Многие его ребята попали в отряд именно таким, исключительно неофициальным путем. Хочешь рискнуть собственной шкурой и сразиться с ящерами? Дядюшка Сэм с удовольствием предоставит тебе такую возможность.

Когда стрельба в Лакине начала стихать, Ауэрбах приказал своим людям, расположившимся с левого фланга, отступить. Теперь он использовал пулеметы, чтобы прикрыть отход и помешать ящерам организовать погоню. Его отряд совершил немало набегов на города, занятые ящерами, парни знали, что следует делать. Необходимо вернуться к лошадям и рассредоточиться, прежде чем прилетят самолеты и вертолеты ящеров и размажут их по всей долине.

Отличить новичков, которых парни из отряда Ауэрбаха привели с собой, можно было с первого взгляда, и наличие или отсутствие формы не имело никакого значения. Гражданские, взявшие в руки оружие, чтобы сразиться с врагом, не умели прятаться, правильно передвигаться по местности, колебались, прежде чем выполнить приказ. С другой стороны, чего еще ждать от трех или четырех фермеров в комбинезонах и… двух девушек?

Ауэрбах присмотрелся повнимательнее. Да, точно, среди его солдат шагали две женщины с оружием в руках. Одна в комбинезоне. Другая в платье. Он постарался вспомнить дословно, какой приказ отдал радисту. Он сказал: «горожан», а не «мужчин». Если парни скажут, что выполняли приказ, ему будет нечего возразить.

— О господи! — проворчал он.

Подобные вещи случались и раньше, но, как и любой нормальный человек, Ауэрбах не думал, что такое произойдет с ним. Он надеялся только, что девушки умеют держаться в седле. Лошади для них найдутся, Ауэрбах знал, что несколько человек погибли во время перестрелки с ящерами.

Лошадей они нашли в небольшой ложбинке, где их не могли разглядеть ящеры, засевшие в школе. Миномет уже разобрали и погрузили, через несколько минут подоспели пулеметчики. 1919-А2 разработан специально для кавалерии: в комплект входят особые металлические крепления для стандартного седла. Они удерживают пулемет, треногу, ящик с запасными частями, запасной ствол и три небольшие коробки с боеприпасами. На то, чтобы подготовиться к стрельбе, требовалось всего несколько минут.

Ауэрбах повернулся к гражданским, которые решили сражаться с ящерами.

— Вы умеете ездить верхом?

Даже здесь, где главным образом селились фермеры, далеко не все умели ездить на лошадях — хотя в прежние времена это считалось обязательным.

Впрочем, никто не сказал «нет», и Ауэрбах почувствовал некоторое облегчение. Новобранцы называли свои имена по мере того, как вскакивали — или неуклюже забирались — на лошадей, лишившихся хозяев. Что делал в городе Лакин, штат Канзас, человек по имени Лоренцо Фаркуар, было выше понимания Ауэрбаха, однако он твердо решил, что его это не касается.

Женщину в комбинезоне звали Пенни Саммерс; ее отец, Уэнделл, тоже был здесь. Другая девушка, Рэйчел Хайнс, сказала:

— Мне хотелось перестрелять этих тварей с того самого момента, как они тут появились. Спасибо за то, что дали мне такую возможность.

Рэйчел, конечно, щедро продемонстрировала окружающим свои ножки, когда садилась на лошадь, но вскочила в седло ловко, одним уверенным движением — совсем как мужчина.

Когда все были готовы, Ауэрбах приказал:

— А теперь нам следует рассредоточиться. Каждому новобранцу выбрать кого-нибудь из парней и держаться к нему поближе. Встречаемся в Ламаре, Колорадо. Увидимся через пару дней. В путь!

Рассредоточившись, они могли рассчитывать на то, что авиация противника не уничтожит весь отряд. Кто-то поскакал на север, часть ребят отправилась на юг, в сторону Арканзаса, несколько человек выбрали западное направление. Ауэрбах повернул своего коня на северо-запад, решив, что таким образом окажется в самой гуще событий, если кого-нибудь из его парней засечет авиация ящеров. Вряд ли он смог бы им помочь, но его обязанностью было хотя бы попытаться…

Пенни Саммерс и ее отец увязались с ним. Они оказались не такими опытными наездниками, как кавалеристы Ауэрбаха, но не отставали — и не следует забывать, что отряд взял с места в карьер. Услышав у себя за спиной нарастающий гул моторов, Ауэрбах пришпорил коня и заставил его мчаться из последних сил. Равномерный грохот копыт — словно застучал двигатель старого драндулета Господа Бога — на мгновение перекрыл даже рев самолетов.

Боевой самолет ящеров сделал свое черное дело и поднялся в воздух совсем рядом с Ауэрбахом — он даже успел разглядеть швы и заклепки на фюзеляже. Снаряды вспахивали землю вокруг спасающихся бегством кавалеристов. Осколок полоснул Ауэрбаха по ноге — порвал штанину и оставил тонкую кровоточащую царапину на икре.

Он оглянулся и увидел, что самолет улетел, чтобы заняться другими целями. Погиб один из его кавалеристов. И Уэнделл Саммерс. Один снаряд попал в него, а другой — в лошадь. Ауэрбах выругался. Даже учитывая, что идет война, это ужасно!

Пенни Саммерс натянула поводья и в немом изумлении уставилась на пятна крови и изуродованное тело отца.

— Не стойте на месте! — крикнул ей Ауэрбах — Вы хотите отправиться вслед за отцом? Нужно убираться отсюда!

— Но… он умер… — проговорила Пенни, словно не верила в то, что такие вещи случаются, словно сейчас был мирный 1938-й, а вовсе не 1943 год

— Да, вы рискуете погибнуть, когда вступаете в войну против ящеров, — ответил Ауэрбах. Ему хотелось быть с ней поласковее, но не было времени. — Послушайте, мисс, мы не можем здесь оставаться. Самолет вернется, чтобы еще раз нас обстрелять.

Ауэрбах вдруг заметил, что у нее зеленые глаза и ослепительно белые белки. Он решил, что ей лет двадцать пять, но от пережитого потрясения она казалась совсем молоденькой девочкой. Впрочем, если она не возьмет себя в руки и не сдвинется с места через десять секунд, он ее здесь бросит.

Пенни Саммерс справилась с собой. Она все еще была потрясена случившимся, но пришпорила коня и помчалась вперед. Ауэрбах скакал рядом с ней. Горевать о павших товарищах он будет потом. Не сейчас. Самое главное — вырваться отсюда, выбраться живым из-под огня вражеской авиации. Если вонючий самолет не уничтожил слишком много его солдат, можно считать, что они одержали маленькую победу.

* * *

— Если они будут постоянно нам мешать, как мы продвинемся в глубь Дойчланда? — спросил Уссмак.

— Я всего лишь командир танка, — с шипением ответил Неджас. — Вы водитель, а Скуб — стрелок. Я не принимаю никаких важных решений, но я самец Расы. Я подчиняюсь.

— Да, недосягаемый господин. — Уссмак тоже вздохнул, только как можно незаметнее.

Решения принимает верховное командование, а те, кто рангом пониже, должны подчиняться… и платить за повиновение высокую цену. Два командира танка и один стрелок, с которыми он сражался, мертвы, а еще один командир и стрелок арестованы за то, что стали настоящими Наркоманами и больше не могли обходиться без имбиря. Во время кампании, которую все считали легкой прогулкой! Когда же такое было? А, еще в те времена, когда самцы погрузились в холодный сон, а атакующий флот находился на орбите Родины.

Неджас и Скуб оказались хорошими товарищами, самыми лучшими после его первого командира и стрелка. Они не знали, что у него имеется маленький флакончик с имбирем, надежно припрятанный под огнеупорным сиденьем в кабине водителя. Временами Уссмак сожалел, что пристрастился к тосевитскому зелью, но когда вокруг погибают благородные самцы, когда половина приказов, которые ты получаешь, абсолютно бессмысленна, когда тебе больно и скучно, когда ты совсем не хочешь идти в новое сражение, но знаешь, что у тебя нет выбора… Как же еще помочь себе в трудную минуту?

Он не адмирал, не капитан военного корабля и не великий стратег, но приказ отвести танки с позиций, которые они уже заняли, казался ему глупым. Они добрались до важной реки (местные жители называют ее Рейн) и собирались проникнуть дальше на территорию Дойчланда — и вот на тебе!

— Нужно отдать дойчевитам должное, — неохотно проговорил он. — Какие бы сильные удары мы по ним ни наносили, они всегда нам отвечают. Да и швейцарцы — кажется, так называется другое племя? — ничем от них не отличаются. У них нет такого оружия, как у дойчевитов, но…

— Я знаю, что хотел бы отдать дойчевитам, — сказал стрелок Скуб и показал на главную пушку танка, выделявшуюся тонкой черной стрелой на фоне темно-синего вечернего неба. — Лучше как следует пальнуть по ним, чем отдавать им должное…

Уссмак не стал с ним спорить. Танк съехал с дороги к северу от Малхауза (какое удовольствие — проехать по разрушенному тосевитскому городу!) и остановился прямо посреди лужайки. Большая луна Тосев-3 проливала свой бледный свет на горы, расположенные к западу, отчего близлежащий лес казался черным и непроходимым.

Даже днем Тосев-3 казался Уссмаку чужим — слишком холодно на его вкус, а звезда Тосев сияла ярче, чем те, к которым он привык. Ночью планета превращалась в страшное место, таким самка пугает своих малышей.

Все здесь было чужим: запахи, которые приносил прохладный ветерок и которые касались рецепторов на его языке — иногда пряные, а порой резкие и отвратительные, — поражали и вызывали удивление, всегда неприятное. Даже воздух казался тяжелым и слишком сырым. А звуки! Чириканье и писк, рев и рычание… На Родине ночные животные вели себя гораздо сдержаннее. Уссмака они пугали не только поэтому. Он никогда не знал, какие звуки издают животные, а какие — Большие Уроды, подбирающиеся к нему с целью нанести непоправимый вред его здоровью.

— Постараюсь отдохнуть, пока можно, — сказал он. — Наверное, завтра нам предстоит сражение.

Где-то, до отвращения близко, разбили лагерь дойчевиты со своими танками. Они ждали, когда поднимется звезда Тосев. Сами танки не представляли особой опасности, хотя новые модели причиняли солдатам Расы определенный урон, но дойчевиты так виртуозно ими управляли, что вполне могли получить работу в качестве инструкторов в любом уголке Империи.

«Новые модели», — подумал Уссмак, соскальзывая внутрь танка через люк водителя.

Раса сражалась на Тосев-3, используя практически такое же оружие, что и на Работев-2 и Халесс-1 — тысячи лет назад. Они провели на Тосев-3 около двух лет (чуть больше, чем один оборот его родной планеты вокруг родного солнца), а танки и самолеты Больших Уродов стали намного опаснее тех, с которыми пришлось иметь дело в самом начале.

Чрезвычайно пугающая мысль. Еще хуже — атомная бомба, которую взорвали русские. Если у Больших Уродов появится ядерное оружие, Раса почти наверняка проиграет войну Уссмаку такое даже в голову не приходило, когда он мчался на своем танке по просторам русских полей сразу после высадки на Тосев-3.

Он закрыл за собой люк. Проверил, надежно ли защелкнулся замок. Неджас и Скуб улягутся рядом с танком; внутри мало места, и им не удастся устроиться с удобством. А вот сиденье водителя раскладывается, превращаясь в относительно удобную кровать. Уссмак лег, но никак не мог заснуть.

Тогда, стараясь соблюдать осторожность, он засунул руку под сиденье и вытащил пластмассовый флакончик с коричневатым порошком. Он снял крышку, высыпал на ладонь немного порошка и поднес руку ко рту. Обонятельные рецепторы уловили аромат имбиря еще до того, как язык слизал драгоценный порошок.

Едва чудесное зелье начало действовать, Уссмак сразу почувствовал себя намного лучше — мудрее, бодрее и сильнее, словно стал адмиралом флота и его компьютером, соединенными вместе. А еще ему было хорошо, почти так же, как во время сезона спаривания. Поскольку самки находились в тысячах световых лет от Тосев-3, он даже не думал о спаривании; с точки зрения представителей Расы, обычаи тосевитов являлись грязной шуткой, которую сыграла с ними природа.

Когда Уссмак находился под воздействием имбиря, Большие Уроды казались ему смешными и вызывали презрение. Более того, он считал их маленькими. Стоило ему принять небольшую порцию наркотика, и война начинала представляться легкой, а победа близкой — ведь именно так все думали, отправляясь в экспедицию.

Однако Уссмак уже знал, что к имбирю ни в коем случае нельзя притрагиваться перед боем. Тосевитское зелье дарило ощущение силы и ловкости, но не делало его сильнее и умнее. Если ты идешь в сражение, зная, что тосевиты не причинят тебе никакого вреда, тебя почти наверняка ждет верная гибель — ты даже не успеешь понять, что ошибся.

Употребление имбиря создавало дополнительные проблемы: после первой порции всегда хочется добавки, иначе имбирь отомстит тебе, сбросив с вершин блаженства в черную яму страданий. Причем чем выше ты взлетел, тем тяжелее падение. Уссмак знал, что стал наркоманом. Он изо всех сил сражался со своим пристрастием, но ничего не мог с собой поделать.

Почувствовав, что восторженное настроение уходит, Уссмак тем не менее убрал флакон.

— Я уже много раз это делал, — проговорил он вслух, усилием воли заставив себя лежать неподвижно.

Страх и депрессия нахлынули на него, погребли под своими черными волнами. Уссмак знал, что они нереальны, но они казались такими же настоящими, как и удовольствие, которое он испытал несколько мгновений назад.

Танки прикрывала пехота. Больное, разыгравшееся воображение Уссмака рисовало страшные картины — солдаты заснули на своих постах или просто не замечают тосевитских самцов, осторожно пробирающихся между деревьев, таких чужих и пугающих для того, кто рожден Расой. Враг подберется к танкам и перебьет экипажи… Уссмак задремал, дрожа от ужаса.

Он проснулся, охваченный новым приступом тревоги, потому что услышал, как захлопнулся люк башни. Оказалось, что Неджас и Скуб заняли свои места в танке.

— Я решил, что сюда забрались тосевиты, — сердито сообщил Уссмак.

— В таком случае, ты бы уже не разговаривал, — фыркнул Скуб и сделал короткую паузу — рассмеялся.

— Пора стартовать, — сказал Неджас. — Водитель, заводи мотор.

— Будет исполнено, недосягаемый господин.

Привычные действия успокоили Уссмака; какие бы сильные встряски ни устраивала ему судьба, он гордился тем, что являлся представителем Расы.

Мотор завелся сразу. Уссмак удивился бы, если бы у него возникли проблемы. Инженеры Расы работают на совесть.

— Мы очистим здешние места от дойчевитов. А затем продолжим наступление, — объявил Неджас, когда танк двинулся вперед. — Небольшая задержка не имеет никакого значения.

«Наверное, он тоже попробовал имбиря», — подумал Уссмак.

Впрочем, нет, ни Неджас, ни Скуб не пристрастились к диковинному тосевитскому зелью. Они являлись воплощением самых лучших качеств, которыми должен обладать самец Расы, до такой степени, что Уссмак даже не мог на них сердиться.

Танки и транспортеры для перевозки солдат с грохотом катили по дороге. Поля, расположенные по обе стороны, наверное, когда-то приносили хорошие урожаи, но после того, как по ним несколько раз прошли армии, земля перестала плодоносить. Развалины, огромные воронки, трупы тосевитских животных производили ужасающее впечатление. Впрочем, Уссмак не видел ни одного Большого Урода, им хватило ума убраться подальше от наступающей армии Расы.

Впереди, чуть в стороне от дороги, из спрятанной в земле дыры высунулся самец в сером мешке — дойчевиты используют их для того, чтобы защищаться от кошмарного климата своей планеты, — и наставил что-то на транспортер. Из устройства вырвалось пламя, и в сторону машины полетела ракета. Большой Урод тут же нырнул обратно в свою нору, даже не посмотрев, попал он или нет.

Транспортеры для перевозки солдат снабжены защитой против огнестрельного оружия, но в отличие от танков снаряды тяжелой артиллерии причиняют им существенный урон. Ракета угодила прямо в башню, и машина загорелась. Запасные люки тут же открылись, наружу начали выбираться члены команды и солдаты. Кое-кому удалось спастись, остальных сразил огонь тосевитов.

— Раздавить тосевита! — крикнул Неджас в переговорное устройство, встроенное в слуховую мембрану Уссмака.

Обычно их командир отличался спокойствием и собранностью, но сейчас в его голосе звучало такое возбуждение, словно он принял три дозы имбиря.

В отличие от него Уссмак чувствовал, как его охватила холодная ярость.

— Будет исполнено, недосягаемый господин, — мрачно ответил он и направил свой танк прямо на окоп, из которого выскочил Большой Урод.

Уссмак проследил за тем, чтобы проехать точно по окопу — это должно было раздавить тосевитского самца, словно жалкую букашку. И устремился дальше.

— Несправедливо получается, — пожаловался Скуб.

— Клянусь Императором, совершенно несправедливо, — согласился с ним Неджас. — Дойчевиты вышли победителями в этой схватке.

Уссмака еще в раннем детстве научили, что следует опускать глаза при упоминании имени Императора. Так он и поступил, однако прежде чем он успел их поднять — бах! — что-то ударило в нос танка…

«Будто кто-то врезал тебе ногой в морду», — подумал Уссмак.

Ему уже приходилось находиться внутри танка, который подвергается обстрелу — на полях СССР, — но сейчас произошло что-то другое. Впрочем, броня выдержала — иначе он не сидел бы здесь, размышляя над тем, насколько сильно пострадал танк.

Командир и стрелок определили цель для уничтожения.

— С вашего позволения, недосягаемый господин… — сказал Скуб и после крошечной паузы выстрелил.

Этого короткого мгновения дойчевитам хватило для того, чтобы произвести еще один выстрел. Бах! И снова Уссмака подбросило на сиденье, но броня опять выдержала.

Танк раскачивался после залпа, произведенного Скубом.

— Попал! — крикнул Уссмак, когда из-за кустов поднялся столб дыма.

Даже самые лучшие орудия тосевитов не могут пробить носовую броню танка Расы.

— Вперед, — приказал Неджас, и Уссмак прибавил скорость.

Уссмак заметил, что еще несколько дойчевитов вооружены пугающими реактивными минометами. У него на глазах они уничтожили два транспортера и один подожгли. Мало кому из самцов неприятеля удалось спастись. Вспышки при запуске ракет показывали, где они находятся, и стрелки безжалостно поливали эти места огнем — кроме того, еще несколько водителей танков, последовав примеру Уссмака, предприняли более решительные меры борьбы с неприятелем.

Они почти добрались до города, обозначенного на карте под названием Руфах, когда Неджас приказал:

— Водитель, стоп.

— Стоп, недосягаемый господин, — послушно повторил Уссмак, хотя приказ его озадачил: несмотря на ракетный обстрел, они успешно продвигались вперед.

— Приказ командира части, — сказал Неджас. — Мы должны вернуться на прежнюю позицию и возобновить первоначальное наступление.

— Будет исполнено, — ответил Уссмак, как и полагалось по уставу. А затем, не только потому, что ему довелось стать участником большого количества сражений с разными экипажами, но еще и потому, что смерть товарищей отдалила его от остальных представителей Расы, проговорил: — Звучит как-то не слишком разумно, недосягаемый господин. Даже если наши дела здесь идут успешно, мы еще не подавили сопротивление Больших Уродов. Покинув предыдущие позиции, мы дали возможность тосевитам у реки немного передохнуть и укрепить свою оборону. Они и прежде слабостью не отличались, а теперь и вовсе окажут нам серьезное сопротивление, даже если мы проедем прямо по их позициям.

Неджас довольно долго молчал. Наконец командир танка вынес свой вердикт:

— Водитель, боюсь, вы демонстрируете отсутствие надлежащего повиновения.

Уссмак знал, что демонстрирует отсутствие надлежащих качеств во многих отношениях, но ведь командир не сказал, что он не прав.

* * *

— Сними одежду, — велел Томалсс.

Маленький дьявол говорил по-китайски с непривычным шипящим акцентом. Лю Хань к нему уже привыкла и понимала его без затруднений.

— Будет исполнено, недосягаемый господин, — ответила она на языке маленького дьявола.

«Интересно, уловил ли он в моих словах тоскливое смирение?» — подумала она.

Наверняка нет. Маленькие чешуйчатые дьяволы старались побольше узнать про людей — так человек интересовался бы новой породой свиней. То, что у людей могут быть чувства, даже не приходило им в голову.

Вздохнув, Лю Хань стянула черную хлопчатобумажную тунику, сбросила мешковатые брюки, а потом и нижнее белье прямо на грязный пол хижины в лагере переселенцев к западу от Шанхая. Люди на улице болтали, ссорились, ругали детей, гонялись за домашней птицей. Совсем рядом находился рынок; шум, доносившийся оттуда, казался Лю Хань бесконечным, как журчание ручья. Она до того привыкла к нему, что практически не замечала.

Диковинные глаза Томалсса вращались каждый сам по себе, пока он ее разглядывал. Она стояла неподвижно, давая ему возможность смотреть столько, сколько он пожелает; год общения с чешуйчатыми тварями научил ее, что плотского интереса люди у них не вызывают… впрочем, какой интерес может возникнуть у мужчины, когда у нее такой огромный, раздутый живот — словно она проглотила дыню. Лю Хань полагала, что ребенок должен родиться меньше чем через месяц.

Томалсс подошел и положил ладонь ей на живот. Его кожа была сухой и чешуйчатой, как у змеи, но теплой, почти горячей. Маленькие дьяволы горячее людей. Кое-кто из христиан в лагере утверждал: это доказательство того, что они пришли прямо из христианского ада. Лю Хань отчаянно хотелось, чтобы они вернулись назад и оставили ее — и всех людей — в покое.

Ребенок у нее в животе шевельнулся. Томалсс отдернул руку, отскочил на несколько шагов и удивленно зашипел.

— Отвратительно, — сказал он по-китайски и кашлянул, чтобы подчеркнуть свою мысль. Лю Хань опустила голову.

— Да, недосягаемый господин, — сказала она.

Какой смысл спорить с чешуйчатым дьяволом? Они вылупляются из яиц, как домашняя птица.

Томалсс опасливо приблизился к ней. Снова протянул руку вперед и прикоснулся к ее интимному месту.

— Мы видели, что у вас детеныши выходят из маленькой дырочки. Нам необходимо изучить этот процесс. Мне кажется, такой процесс невозможен.

— Возможен, недосягаемый господин.

Лю Хань стояла абсолютно неподвижно и терпела чужую руку, которая исследовала ее тело. Ее переполняла ненависть, но она не могла выпустить на свободу свои чувства. После того как японцы напали на родную деревню Лю Хань и убили ее мужа и сына, маленькие чешуйчатые дьяволы победили японцев — и увезли Лю Хань.

У маленьких дьяволов были сезоны спаривания, как у домашних животных. Обнаружив, что у людей все обстоит иначе, они испытали отвращение и одновременно изумление. Лю Хань оказалась одной из тех, кого они выбрали, чтобы побольше узнать про заинтересовавший их процесс — так люди стали бы изучать привычки свиней. По сути, чешуйчатые дьяволы превратили ее в шлюху — хотя они, разумеется, ни о чем подобном даже не думали.

В каком-то смысле Лю Хань повезло. Один из мужчин, которых ей навязали, американец Бобби Фьоре, оказался приличным человеком, они стали жить вместе, и ей больше не пришлось иметь дело с разными мужчинами. Ребенок Бобби Фьоре снова пошевелился у нее в животе.

Но Бобби умер. Он бежал из лагеря вместе с китайскими партизанами-коммунистами. Каким-то образом ему удалось добраться до Шанхая. Чешуйчатые дьяволы убили его. И принесли ей цветные фотографии, чтобы она опознала труп.

Томалсс открыл папку и вынул один из поразительных снимков, которые делали маленькие дьяволы. Лю Хань пару раз рассматривала фотографии в журналах до того, как появились мерзкие твари. Она даже несколько раз была в кино. Но ей никогда не доводилось видеть таких ярких цветов и объемных картинок.

Этот тоже оказался цветным, но яркие краски не имели никакого отношения ни к чему, что знала Лю Хань: яркие синие, красные и желтые кляксы, казалось, случайным образом покрывали изображение свернувшегося калачиком ребенка.

— Фотография сделана машиной-которая-делает-выводы из результатов сканирования детеныша, растущего у тебя в животе, — объявил Томалсс.

— Машина-которая-делает-выводы глупа, недосягаемый господин, — сердито ответила Лю Хань. — У ребенка кожа такого же цвета, что и у меня, может быть, немного розовее. А над попкой у него будет красное пятно, которое со временем исчезнет. Он совсем не похож на существо, которое выпачкалось красками.

Томалсс открыл пасть. Лю Хань не знала, смеется он над ней или его позабавили ее рассуждения.

— Цвета не настоящие, — сказал он. — Машина-которая-делает-выводы использует их, чтобы показать разницу температур разных частей тела детеныша.

— Машина-которая-делает-выводы глупа, — повторила Лю Хань.

Она понимала далеко не все, что говорил Томалсс; знала только, что чешуйчатые дьяволы, несмотря на свою силу, умом не отличаются. Может быть, за них думают машины?

— Вы показали мне, что у меня будет сын, — еще до того, как он родился. Я вам благодарна. — Лю Хань поклонилась Томалссу. — Как может машина-которая-делает-выводы знать, что находится у меня внутри?

— При помощи света, который ты не видишь, и звука, который не слышишь, — сказал маленький дьявол, но Лю Хань все равно ничего не поняла. Он протянул ей другие снимки. — Вот более ранние фотографии детеныша. Видишь, сейчас он уже больше похож на тебя.

Да, он прав. Если забыть об идиотских красках, изображение на некоторых картинках не имело ничего общего с человеком. Но Лю Хань разговаривала с женщинами, у которых случился выкидыш, и помнила их рассказы о том, как из их тела исторгались куски плоти необычной формы. Ей очень хотелось поверить Томалссу.

— Вы будете делать новые картинки, недосягаемый господин, или я могу одеться? — спросила она.

— Я буду снимать тебя, мы хотим посмотреть, как меняется твое тело по мере того, как в нем растет детеныш.

Томалсс достал какой-то предмет, наверное, фотоаппарат, хотя Лю Хань не приходилось видеть такого маленького. Томалсс обошел ее со всех сторон, сфотографировал спереди, сбоку и со спины. А затем сказал:

— Одевайся. Скоро увидимся снова.

Не дожидаясь ответа, он выскочил за дверь, не забыв прикрыть ее за собой, за что Лю Хань была ему чрезвычайно признательна.

Вздохнув, она принялась одеваться Ее наверняка снимают другие камеры, спрятанные в хижине. Маленькие дьяволы ведут за ней постоянное наблюдение с тех самых пор, как она попала к ним в лапы. А после того как Бобби Фьоре сумел сбежать из лагеря, они вообще ни на секунду не выпускают ее из поля зрения.

Однако она все равно умудрялась обманывать маленьких дьяволов. Томалсс выдал ей полезную информацию. Лю Хань достала пару оккупационных долларов из надежного места среди горшков и кастрюль и вышла из хижины.

Многие расступались, завидев, как она медленно шагает по грязной дороге от своего дома: тому, кто так тесно связан с чешуйчатыми дьяволами, нельзя доверять. Впрочем, дети не разбегались в разные стороны, а принимались ее дразнить, как и в прежние времена.

На рыночной площади кипела жизнь. Здесь продавали свинину, кур, уток, щенят, самые разнообразные овощи, нефрит и шелка, хлопок, корзины, горшки и жаровни — все, что жителям удавалось сделать, вырастить, найти, обменять (или украсть) в лагере военнопленных. Женщины в плотно облегающих платьях с разрезами в самых неожиданных местах и с соблазнительными улыбками на лицах обещали мужчинам показать свое тело — эвфемизм, заменяющий слово «проституция». У них не было отбоя от клиентов. Лю Хань жалела их, она знала, что им приходится переживать каждый раз.

Она ловко избежала столкновения с торговцем, обвешанным ножами и мисками, но чуть не перевернула доску из слоновой кости для игры в маджонг, ее владелец зарабатывал себе на жизнь тем, что соревновался в сообразительности (а также ловкости рук) с любым прохожим, желающим принять участие в состязании.

— Смотри, куда идешь, глупая женщина! — прикрикнул он на Лю Хань.

Бобби Фьоре прибегал к помощи весьма выразительного жеста в качестве ответа на подобные крики, он знал его значение, а китайцы — нет, поэтому он мог демонстрировать свои чувства, не вызывая их гнева. Лю Хань просто продолжала шагать вперед. Она остановилась у тележки с соломенными шляпами. Примеряя одну из них, сказала владельцу телеги:

— Вы знаете, что у маленьких дьяволов есть камера, которая определяет, насколько предмет горячий? Правда, удивительно?

— Наверное, только мне на них наплевать, — ответил продавец на диалекте, который Лю Хань понимала с трудом; в лагере собрались жители из самых разных уголков Китая. — Будете покупать шляпу или нет?

Немного поторговавшись, Лю Хань пошла дальше. Она рассказала о камере другим торговцам, стоявшим за прилавками и возле небольших тележек, а потом купила маленький медный горшок. Лю Хань обошла половину рынка, прежде чем осмелилась приблизиться к продавцу домашней птицы, устроившемуся рядом с мясником, торговавшим свининой. Она и ему поведала про камеру, выбирая цыплячьи ножки и шеи.

— Правда, удивительно? — закончила она свой рассказ.

— Камера, которая видит, насколько предмет горячий? И правда удивительно, — согласился с ней продавец. — Ты думаешь, я дам тебе так много всего за тридцать оккупационных центов? Женщина, ты спятила!

Закончилось тем, что Лю Хань заплатила за кусочки курицы сорок пять центов — слишком дорого… но она не стала спорить. Для торговца домашней птицей фраза «правда, удивительно?» являлась паролем и говорила, что у Лю Хань появилась интересная информация. Его слова «и правда удивительно» означали, что он ее понял. Каким-то образом — она не знала, каким, да и не хотела знать — он передаст ее сообщение коммунистам, находящимся за пределами лагеря.

Лю Хань знала, что чешуйчатые дьяволы внимательно наблюдают за ней. Их интересовала не только ее беременность. Они не доверяли ей из-за того, что сделал Бобби Фьоре. Но если она станет разносить сплетни по всему рынку, как они догадаются, кто является человеком, которому предназначается информация? Со стороны она казалась глупой женщиной, болтающей со всяким, кто готов послушать.

Лю Хань мстила чешуйчатым дьяволам — как могла.

* * *

Когда Мордехай Анелевич взял в руки винтовку, он почувствовал, что снова приносит пользу. Те месяцы, что он провел в маленьком польском городке Лешно, оказались самыми приятными с тех пор, как немцы вошли в Польшу в 1939 году. В особенности роман с Зофьей Клопотовской, которая жила по соседству с людьми, давшими ему приют. Впрочем, воспоминания несколько портило чувство вины. Вокруг бушевала война, разве имеет он право на удовольствия?

Когда пришли ящеры, он готовил в варшавском гетто восстание против немцев. Евреи гетто подняли оружие — против нацистов и на стороне ящеров, — и Анелевич возглавил бойцов еврейского Сопротивления в захваченной ящерами Польше. Он стал одним из самых могущественных людей в стране.

Однако ящеры, не собиравшиеся уничтожать евреев, намеревались превратить их в рабов — как, впрочем, русских, немцев, поляков и всех остальных людей. Присоединившись к ним на короткое время, евреи спасли свой народ. Но заключение долговременного союза грозило катастрофой для всех народов.

Очень осторожно Анелевич начал работать против ящеров. Он позволил немцам тайно вывезти взрывчатый металл на запад, хотя часть драгоценного вещества досталась американцам и британцам. Кроме того, он способствовал бегству из страны своего друга Мойше Русецкого, после того как стало ясно, что тот больше не может выступать по радио с лживыми заявлениями от имени врага. Однако ящеры стали подозревать Мордехая, вот почему ему пришлось уйти в лес. Часть партизан были евреями, кроме того, к ним примкнули несколько поляков и немцев. Немцы, оставшиеся в живых и сражающиеся с ящерами через год после вторжения инопланетян, оказались крепкими ребятами.

Где-то, чуть впереди, закричала сова. Мордехая это не пугало. Пару ночей назад он слышал, как выли волки. Вот тогда его охватил атавистический страх, да такой сильный, что внутри все сжалось.

Чуть ближе дозорный издал тихое шипение, и все застыли на своих местах. Вскоре Мордехай услышал сообщение, переданное шепотом по цепочке:

— Иржи нашел шоссе.

Дорога из Люблина в Байала Подляска была асфальтированной, что по польским стандартам делало ее исключительно ценным объектом. Один из немцев, рослый блондин по имени Фридрих, хлопнул Анелевича по плечу и сказал:

— Ладно, Шмуэль, посмотрим, что у нас получится.

— Один раз похожий план сработал, — ответил Мордехай на таком правильном немецком, что ему мог позавидовать его собеседник, представитель вермахта.

В партизанском отряде пользовались только именами, не фамилиями. Анелевич взял себе фальшивое — многие, узнав, кто он на самом деле, не удержатся от соблазна сдать его ящерам, — но оно все равно было еврейским, несмотря на отличный немецкий и польский. Превосходное знание языка не скрывает некоторых весьма характерных деталей.

— Хорошо, — сказал Фридрих. — Скоро узнаем, сработает ли твой план еще раз.

В его голосе прозвучала угроза, но Анелевич знал, что еврейская кровь тут ни при чем. Просто Фридрих не хотел потерпеть неудачу. Это у него осталось со времен службы в армии. В остальном он ничем не напоминал лощеных офицеров вермахта, которые превратили в ад жизнь евреев в Варшаве и Лодзи, да и вообще по всей Польше. Мятая шляпа заменяла немцу металлическую каску, спутанная желтая борода украшала лицо, а нагрудный патронташ, надетый поверх крестьянской куртки, придавал вид заправского пирата.

Вздохнув от облегчения, Анелевич снял с плеч ящик, который нес вместе с рюкзаком. Какой-то ловкач стащил его с базы ящеров в Люблине. Ничего особенного, обычный контейнер для боеприпасов. Он поставил его на дорогу, и партизаны сложили туда банки с едой, отчасти позаимствованной у ящеров, отчасти сделанной людьми.

Стоявший прямо у шоссе Иржи держал в кармане банку с молотым имбирем.

— Засунь мне в карман, — шепотом приказал ему Мордехай. — Еще рано выставлять приманку на всеобщее обозрение.

— Это твое представление, — прошептал Иржи и отдал банку Анелевичу. Он ухмыльнулся, в темноте зловеще блеснули белые зубы. — Ну, ты и хитрец! Настоящий еврейский ублюдок!

— Да пошел ты, Иржи, — ответил Мордехай, улыбаясь в ответ.

Анелевич вышел на дорогу и вытряхнул содержимое контейнера на асфальт, банки покатились в разные стороны. Он оглядел плоды своих трудов и решил, что этого недостаточно. Тогда он наступил на пару жестянок, разбил несколько банок.

Затем отошел на несколько шагов, еще раз внимательно изучил место действия и пришел к выводу, что все просто отлично. Складывалось впечатление, что ящик с продуктами свалился с грузовика. Затем Мордехай достал из кармана банку с имбирем, открыл крышку и высыпал половину содержимого на то, что осталось в ящике. Закончив, поставил банку на дороге и спрятался в кустах.

— А теперь будем ждать, — сказал он Иржи.

Тот кивнул.

— Вонючие кретины не сообразили вырубить кусты вдоль дороги, — заметил он.

— Не сообразили? — переспросил Анелевич. — Ну, может быть. Лично я думаю, им просто не хватает рук, чтобы сделать все необходимое. Хорошо. Если бы дело обстояло иначе, они бы нас давно победили. Они пытаются захватить весь мир и потому вынуждены рассредоточить свои силы.

Он нашел отличное местечко за каким-то кустом — Мордехай вырос в городе и не особенно разбирался в ботанике. Сняв штык, он выкопал себе небольшую ямку в мягкой земле. Анелевич прекрасно понимал, что намного лучше справился бы со своей задачей, если бы у него имелось необходимое снаряжение для рытья окопов.

Теперь оставалось затаиться и ждать. Прилетел комар и укусил его в руку. Мордехай согнал его, но другой тут же облюбовал ухо. Сосед прошептал, что он слишком шумит. Появился еще один комар. Мордехай заставил себя лежать тихо.

Машины ящеров производили гораздо меньше шума, чем грузовики нацистов. Порой немецкие танки и машины проезжали по дорогам с таким ревом и грохотом, что наводили на всех ужас, но зато ты всегда знал, где они находятся.

Ящеры могли подобраться незаметно, а потому следовало быть осторожным.

Мордехай соблюдал осторожность, как и все остальные партизаны. Тот, кто проявлял беспечность — впрочем, порой и тот, кто ее не проявлял, — платил за это жизнью. Услышав тихий рокот машин, направляющихся на север, Мордехай прижался к земле, стараясь остаться незамеченным. У ящеров имелись приборы, позволявшие им видеть в темноте.

Транспортер с солдатами и три грузовика, не останавливаясь, промчались мимо ящика, валявшегося на дороге. У Анелевича внутри все похолодело. Если ловушка не сработает, его престиж в отряде упадет. Он руководил еврейским Сопротивлением, но здесь никто этого не знал. Для них Мордехай Анелевич был всего лишь новичком, решившим показать, на что он способен.

Последний грузовик остановился, вслед за ним затормозил транспортер с солдатами охраны. Мордехай лежал, не поднимая головы, только напряженно вслушивался в звуки, доносившиеся с шоссе. Хлопнула дверь грузовика. Анелевич не шевелился. Один из ящеров решил подойти к ящику, проверить, что там такое.

Больше всего Мордехай боялся, что ящеры не тронут приманку, опасаясь, что она подсоединена к мине или гранате. На самом деле отличная идея, но Мордехай был тщеславен. Он хотел уничтожить как можно больше ящеров.

Он сразу понял, когда ящер обнаружил имбирь: взволнованное, удивленное шипение не нуждалось в переводе. Он и сам с удовольствием зашипел бы — от облегчения. Не все ящеры употребляли имбирь — но любителей земной приправы хватало. Мордехай рассчитывал на то, что среди тех, кто заинтересуется ящиком, окажется хотя бы один.

Услышав радостное шипение своего товарища, из грузовика выскочил еще один ящер. Возможно, у него имелся передатчик, потому что в следующее мгновение люки транспортера начали открываться. Рот Анелевича скривился в злобном оскале. Произошло как раз то, на что он рассчитывал!

«Осторожно, осторожно… терпение». Он знаками показал своим товарищам, чтобы они дождались момента, когда можно будет нанести неприятелю максимальный урон. Если повезет, команда транспортера выберется из машины вслед за солдатами. Возможно, им хватит сообразительности, и они останутся внутри, но любители имбиря не отличаются особым умом, когда речь идет о хорошей дозе. Может быть, они даже забудут об оружии, имеющемся на транспортере.

Один из партизан не выдержал ожидания и открыл огонь. К нему тут же присоединились остальные, стараясь за минимальное время прикончить максимальное количество ящеров.

Анелевич поднял винтовку и, не вставая с земли, начал стрелять в сторону дороги. Без специальных приборов, как у ящеров, вести прицельный огонь ночью невозможно. Однако если не жалеть пуль, можно добиться отличных результатов.

Шипение сменилось криками боли. Ящеры принялись отстреливаться. Вспышки позволили партизанам, спрятавшимся в кустах, лучше рассмотреть цели. И тут открыли огонь орудия транспортера. Анелевич выругался — сначала по-польски, затем на идиш. Не все ящеры попали в ловушку и забыли о бдительности.

В такой ситуации оставалось только одно.

— Уходим, — крикнул Мордехай и откатился подальше от дороги.

Крики раздавались уже не только со стороны ящеров, в темноте леса стонали и взывали к Деве Марии — значит, пули неприятеля настигли и бойцов партизанского отряда.

То, что они засели у самой дороги, имело свое преимущество — но зато теперь им требовалось гораздо больше времени, чтобы убраться подальше от ответного огня. Только после того как Анелевич оказался возле старого дуба с толстым стволом, он почувствовал себя в некоторой безопасности.

Стрельба у дороги стихла. Анелевич полагал, что партизаны нанесли врагу не настолько существенный урон, что те посчитают необходимым вызвать подкрепление с воздуха. Война — сложная штука. Если ты ведешь себя скромно, то не причиняешь неприятелю серьезного ущерба. А если перестараешься, он может разозлиться и раздавить тебя, как жука. Ящерам это не составляет никакого труда практически в любом уголке мира — стоит им только захотеть. Но если их постоянно отвлекать вот такими мелкими маневрами, они не сумеют сосредоточить свои силы в каком-нибудь одном месте.

Впрочем, на настоящий момент у Мордехая возникли частные проблемы — он ударился носом о жесткий ствол, подвернул ногу (правда, не сильно), попав в темноте в небольшую ямку, и забрел в крошечный ручеек. Партизаны передвигались по лесу бесшумно, словно рыси, он же шумел, точно пьяный зубр. Анелевич возблагодарил Бога за то, что ящеры опасаются углубляться в лес.

— Ты, Шмуэль? — шепотом спросил кто-то. Кажется, Иржи.

— Да, я, — ответил Анелевич по-польски.

Он не предполагал, что рядом с ним находится еще кто-то, пока Иржи не заговорил. Ну что ж, вот почему Иржи ходит в разведку, в то время как он сам остается с отрядом.

Впрочем, поляк на него не сердился.

— Ты придумал отличный план. Ящеров и в самом деле хлебом не корми, дай засунуть рыло в имбирь, верно?

— Точно, — ответил Мордехай. — Те, кто завяз по уши, готовы шкуру продать за крошечную порцию. И можешь мне поверить, таких немало.

— Лучше бы они что-нибудь другое засовывали, Правда?

Из-за дерева появился Фридрих. Он был в два раза крупнее Иржи, но передвигался так же легко и тихо. Фридрих понимал по-польски и говорил на этом языке.

И то и другое мешало Мордехаю чувствовать себя спокойно, когда Фридрих находился рядом.

— Не думаю, что мозги у них в яйцах в отличие от некоторых людей, чьи имена я называть не стану, — сказал Мордехай, стараясь, чтобы голос звучал весело; впрочем, он сомневался в успехе: рядом с представителем вермахта у него по коже начинали бегать мурашки.

— Если кое у кого мозги в яйцах, зачем же евреи добровольно становятся глупее, отрезая от них кусочки? — фыркнул Фридрих.

Пустая болтовня — или за его словами стоит нечто большее? Кто знает, чем занимался немец в Польше до того, как пришли ящеры? Анелевич заставил себя успокоиться. Сейчас они на одной стороне — по крайней мере, так считается.

— Пошли, — сказал Иржи. — Нам сюда.

Мордехай не имел ни малейшего представления о том, как Иржи узнает, куда нужно идти и куда они в конце концов придут. Однако поляк почти никогда не ошибался, а Мордехай все равно не знал, как выбраться из леса. Он последовал за Иржи. Вместе с Фридрихом.

Умение или инстинкт разведчика — или что там еще? — вывели их к партизанскому лагерю, расположенному в глубине леса. Костров не разводили, несмотря на то что вокруг росли высокие деревья с густой кроной. Слишком много у ящеров глаз в воздухе. Все трое нашли одеяла, завернулись в них и попытались уснуть.

Довольно быстро Анелевич понял, что лежать бессмысленно. Во-первых, адреналин все еще бушевал в крови, слишком мало времени прошло после схватки с врагом. Во-вторых, он не привык спать в одеяле на жесткой земле. А в-третьих, мужчины и несколько женщин, которым не посчастливилось встретить на обратном пути Иржи, возвращались в лагерь на протяжении всей ночи. Некоторые стонали от полученных ранений.

Оказалось, он не единственный не может заснуть. В конце концов, Мордехай поднялся и присоединился к небольшой группе партизан, сидевших в темноте и пытавшихся понять, насколько успешно прошла операция. Один из парней утверждал, что положил четверых ящеров, другой — в два раза больше. Точно оценить потери партизан не представлялось возможным, наверняка было известно только, что погибли два человека и четыре или пять ранены. Утро даст ответы на все вопросы.

— Если мы будем наносить им такие серьезные удары каждый раз, — сказал Мордехай, — они поймут, что мы — сила, с которой следует считаться. А людей у нас больше, чем у них.

Его слова были встречены задумчивым молчанием, за которым последовало тихое ворчание. Анелевич принял его за согласие.

* * *

Выли сирены, над головой ревели самолеты, на улицы падали бомбы, отчаянно палили противовоздушные орудия — Мойше Русецки пережил все это в Варшаве в 1939 году, когда нацисты решили сравнять столицу Польши с землей. Но сейчас он находился в Лондоне; прошло почти четыре года, а ящеры пытались завершить дело, начатое немцами.

— Пусть они перестанут! — заплакал Рейвен, и голосок его сына присоединился к крикам, наполнявшим убежище в Сохо.

— Мы не можем сделать так, чтобы они перестали, милый, — ответила Ривка Русецкая. — Все будет хорошо.

Она посмотрела на мужа и ничего не сказала, но он понял, что ей очень хотелось прибавить одно слово: «Надеюсь».

Он кивнул ей, не сомневаясь, что у него самого на лице застыло точно такое же выражение. Признание в собственном бессилии ребенку — ужасно, но мысль о том, что ты ему лжешь, когда успокаиваешь, — что может быть хуже? И как же быть, когда ты и в самом деле не в силах ничего изменить и отчаянно боишься, что ничего не будет хорошо?

Разорвалось еще несколько бомб, совсем рядом. Матрасы, разложенные на полу, разметало в разные стороны, стены задрожали. Разноязычные крики ужаса внутри убежища стали громче. Здесь звучали английский и идиш, на котором разговаривали Русецкие, Мойше слышал греческий и каталонский, и хинди, и еще какие-то наречия, которых не знал. В Сохо собрались эмигранты и беженцы со всего света.

Рейвен завизжал. Сначала Мойше решил, что сын ушибся, но вскоре понял, что в мерцающем свете свечи мальчик разглядел близнецов Стефанопулосов, живших в квартире напротив. Рейвен и Деметриос с Константином знали всего пару общих слов, но это не помешало им стать закадычными друзьями. Все трое тут же принялись радостно играть, и когда самолеты ящеров прилетели снова, чтобы сеять смерть, дети даже не обратили внимания на грохот взрывов.

— Жаль, что я не могу, как они, забыть о своих проблемах, — взглянув на Ривку, сказал Мойше.

— Да, и я тоже, — устало ответила ему жена. — Ты, по крайней мере, кажешься совершенно спокойным.

— Правда? — удивленно спросил Мойше. — Наверное, дело в бороде, она все скрывает. Я ужасно нервничаю.

Мойше прикоснулся рукой к подбородку. Сейчас многие мужчины в Лондоне отпустили бороды и бакенбарды — не хватало мыла, горячей воды и бритвенных принадлежностей. Мойше носил бороду в Варшаве и чувствовал себя ужасно, когда ему пришлось сбрить ее во время бегства в Лодзь — после того, как он отказался работать комментатором на радио ящеров.

Его все равно поймали — несколько месяцев спустя. Возможность снова отрастить бороду явилась небольшой компенсацией за то, что его бросили в тюрьму. Мойше покачал головой. Нет, в той тюрьме с ним случилась еще одна хорошая вещь — налет боевиков, которые его освободили. И путешествие в Англию на подводной лодке.

Он огляделся по сторонам. К его великому изумлению, кое-кому, несмотря на крики и шум, удалось заснуть. Запах страха и застоявшейся мочи был знаком ему еще по Варшаве.

— Может быть, они сделали последний заход? — предположила Ривка.

— Alevai omayn, — быстро ответил Мойше: — Да будет так — аминь!

Резкость ответа заставила Ривку улыбнуться. Чтобы что-то произошло, недостаточно этого захотеть. А уж удача и вовсе не зависит от твоих желаний. Однако они больше не слышали взрывов, ни вблизи, ни на расстоянии. Может быть, Ривка права?

Отбой тревоги прозвучал через полчаса. Друзья и соседи принялись будить тех, кому, несмотря ни на что, удалось заснуть. Люди медленно поднимались на поверхность земли, расходились по домам. На улице оказалось почти так же темно, как и в убежище. Небо затянуло тучами; тут и там на черном фоне мерцало пламя пожаров. И это тоже Мойше видел в Варшаве.

По улицам по направлению к самым сильным пожарам мчались пожарные машины.

— Надеюсь, ящеры разрушили не слишком много домов, — сказал Мойше. — А то пожарным не хватит насосов.

— А я надеюсь, что наш дом уцелел, — проговорила Ривка. Они завернули за угол. — О, благодарение Богу, все в порядке.

Неожиданно у нее изменился голос, и она закричала:

— Рейвен, отойди оттуда! Там битое стекло — ты порежешься.

Перед жилым домом лежала женщина, которая громко стонала. Мойше бросился к ней. Перед войной он изучал медицину и использовал свои знания в варшавском гетто — впрочем, никакое образование не поможет спасти людей от голодной смерти.

— Нога, моя нога, — стонала женщина.

Русецки только начал изучать английский, и потому ее слова ничего ему не сказали, но он все понял — женщина вцепилась в раненую ногу, голень вывернулась под необычным углом.

— Доктор, — произнес он слово, которое запомнил первым.

Мойше ткнул себя в грудь пальцем. Не совсем правда, но настоящего врача женщина не увидит еще долго, а он хотел, чтобы она ему поверила. Он знал, что следует делать со сломанными ногами, а еще знал, как это больно.

Женщина вздохнула. Мойше хотелось думать, что с облегчением. Вокруг собралась небольшая толпа, он поднял голову и попросил:

— Принесите пару плоских досок и тряпки, чтобы привязать их к ноге.

Никто не сдвинулся с места. Русецки дивился этому, пока Ривка не сказала шепотом:

— Дорогой, они не понимают идиш.

Мойше почувствовал себя полным идиотом и предпринял новую попытку объяснить, что ему нужно. На сей раз он заговорил медленно, на прекрасном немецком языке, который выучил в школе. Каждый раз, когда ему приходилось к нему прибегать, он поражался тому, какие шутки иногда судьба играет с человеком. А здесь, в самом сердце страны, которая являлась заклятым врагом Германии, такие шутки казались особенно странными.

Однако в толпе не нашлось никого, кто говорил бы по-немецки. В отчаянии Мойше перешел на польский.

— Я сейчас принесу то, что вам нужно, — ответил ему кто-то по-польски, а затем перевел его просьбу на английский.

Несколько человек бросились за необходимыми предметами. Среди руин, оставшихся после многочисленных бомбежек, найти их не составляло никакого труда.

— Скажите ей, что я собираюсь вправить перелом и наложить шину, — попросил Мойше человека, говорившего по-польски. — Будет больно.

Мужчина заговорил с женщиной по-английски, она кивнула.

— Может быть, вы и еще пара человек ее подержите, пока я занимаюсь ногой? — продолжал Мойше. — Если она будет вырываться, она сделает себе хуже.

Женщина попыталась дернуться. Мойше ее не винил, он восхищался мужеством, с которым несчастная старалась сдержать крики боли. Он соединил сломанные кости и плотно привязал к ноге шину, чтобы осколки не сдвинулись. Когда он закончил, женщина прошептала:

— Спасибо, доктор.

Мойше понял ее, и у него потеплело на душе. Он поднялся и вдруг почувствовал, что едва держится на ногах. Небо постепенно светлело. Мойше вздохнул. Ложиться спать уже не имеет никакого смысла. Он принимает участие в утренней передаче международной студии Би-би-си.

— Пожалуй, я зайду домой за сценарием, а потом отправлюсь на работу, — зевнув, сказал он Ривке.

— О господи, — сочувственно проговорила она.

Они вместе поднялись наверх. Мойше нашел конверт с необходимыми бумагами и только тут сообразил, что под пальто у него пижама. Он быстро надел белую рубашку и брюки и умчался навстречу мировым новостям. Санитары с носилками унесли женщину со сломанной ногой. Мойше надеялся, что у нее все будет хорошо. И что его жена и сын выспятся — и за него тоже.

Здание, в котором размещалась международная студия Би-би-си, находилось в доме № 200 по Оксфорд-стрит, к западу от его квартиры в Сохо и в нескольких кварталах к востоку от Гайд-парка. Мойше шел на работу, а вокруг него просыпался Лондон. Ворковали голуби. Чирикали воробьи — счастливые птахи, им не нужно бояться войны, от которой воздух становится зловонным и пахнет дымом. Велосипеды, пешеходы, телеги, запряженные лошадьми, и маленькие тележки, простоявшие в сараях несколько десятилетий, заполнили улицы. Здесь точно так же, как в Варшаве и Лодзи, не хватало бензина. Только пожарные машины получали столько, сколько необходимо.

Натан Якоби подошел к зданию, в котором размещалась студия, одновременно с Мойше, только с противоположной стороны. Они помахали друг другу. Мойше читал свой текст на идиш и немецком; Якоби переводил его на английский. Его идиш отличался элегантностью и безупречностью. Если и по-английски он говорил так же великолепно — к сожалению, Русецки оценить это не мог, но сомневался, что Би-би-си взяла бы его на работу, если бы дело обстояло иначе, — Якоби был великолепным диктором.

Натан сочувственно посмотрел на Мойше.

— Трудная выдалась ночь? У вас такой вид, будто вы едва держитесь на ногах.

— А так оно и есть, — ответил Русецки. — Надеюсь, сегодня в чай попало что-нибудь такое, что позволит мне проснуться. Иначе я засну прямо перед микрофоном.

— Я могу ручаться только за то, что он будет горячим, — сказал Якоби. — А насчет проснуться… никогда не знаешь, что они туда кладут вместо настоящей заварки — какие-то листья, корни, лепестки, кто их разберет. — Он вздохнул. — Я бы многое отдал за чашку настоящего крепкого чая. Проклятая война!

Два последних слова он произнес по-английски — bloody, проклятая. Мойше знал значение этого слова, но понял буквально: кровавая.

— Да, кровавая. Но хуже всего то, что мы не можем по-настоящему покончить с ящерами, ведь они делают с нами именно то, что мы делали сами с собой.

— Да, вам это известно лучше других. Тот, кто был в Польше… — Якоби покачал головой. — Если бы мы не старались так отчаянно истребить друг друга, смогли бы мы выстоять в битве против ящеров?

— Думаю, нет, но это не оправдывает ту войну, — ответил Русецки. — Мы же не знали, что они заявятся. И продолжали бы убивать себе подобных, даже если бы ящеры к нам не прилетели. Однако сейчас мы остановились. К нам прибыли незваные гости, и мы должны постараться максимально испортить им жизнь.

Он помахал в воздухе листами со своим выступлением, затем нашел в кармане пропуск и показал его охраннику у двери. Тот молча кивнул. Русецки и Якоби вошли в студи, чтобы подготовиться к началу передачи.

Глава 3

Прошу меня простить, благородный адмирал, но я получил срочное сообщение с «Двести Шестого Императора Йоуэра», — сказал адъютант Атвара Молодой самец казался озабоченным.

— Хорошо, Пшинг, перешли его мне, — ответил Атвар, отвлекаясь от размышлений о войне с Большими Уродами, чтобы заняться своим собственным конфликтом с капитаном Страхом

После того как Страха не сумел отстранить Атвара от командования флотом, он понимал, что месть адмирала не заставит себя долго ждать.

«Интересно, — подумал Атвар, — какую лживую чепуху придумал в свое оправдание Страха на сей раз?»

Лицо Пшинга исчезло с экрана. Однако на его месте возник не Страха. Атвар увидел старшего офицера безопасности, самца по имени Диффал, обратившего глазные бугорки к своему адмиралу Диффал был честным и толковым. Атвару же не хватало хитрого и коварного Дрефсаба Хотя Дрефсаб пристрастился к имбирю, он являлся лучшим специалистом своего дела во всем флоте. Но он мертв, и Атвару приходилось довольствоваться тем, что есть.

— Вы арестовали капитана Страху? — резко спросил Атвар.

— Нет, благородный адмирал. — В голосе Диффала слышалась тревога. — Мне сообщили, что непосредственно перед появлением моего отряда на борту «Двести Шестого Императора Йоуэра» капитан Страха отправился на совещание с Хоррепом, капитаном «Двадцать Девятого Императора Девона», чей корабль приземлился в центральной области северной части малого материка, возле города под названием Сент-Луис.

Атвар зашипел. Хорреп являлся членом фракции Страхи. Пшинг, слушавший разговор из своего кабинета, на мгновение возник на экране.

— Благородный адмирал, «Двести Шестой Император Йоуэр» не доложил нам об отбытии капитана.

— Я связался с «Двадцать Девятым Императором Девоном», — сказал Диффал. — Капитана Страхи нет на борту корабля. Я изучил траекторию полета челнока. Компьютерный анализ показывает, что челнок с капитаном Страхой на борту приземлился сравнительно недалеко от «Двадцать Девятого Императора Девона», но не настолько близко, чтобы он мог попасть на корабль. Должен поставить вас в известность, капитан Хорреп яростно отрицает, что Страха посылал ему сообщение о предстоящем визите, как того требуют обычай и правила учтивости.

— С тех самых пор, как мы прибыли на Тосев-3, наши обычаи и правила учтивости нарушаются до неприличия часто, — проворчал Атвар.

Диффал молча смотрел на адмирала. Старшему офицеру безопасности ни к чему забивать себе голову вопросами философии. Атвар заставил себя обратиться к текущим проблемам:

— Ну, и где же капитан Страха?

— Благородный адмирал, я не знаю, — ответил Диффал.

* * *

Йенсу Ларссену осточертели велосипеды. Ему надоело крутить педали, разъезжая с поручениями чуть ли не по всей территории Соединенных Штатов. Кроме того, он не сомневался, что благодарности от своих коллег не дождется. Но больше всего его тошнило от сосен — покидая Денвер, Йенс и представить себе не мог, что так будет.

— Сначала проклятый национальный парк Арапахо, потом богом забытый национальный парк Пайетта или этот чертов национальный заповедник Нез-Перс? — спросил он, когда ехал по шоссе 95 в сторону Льюистона, штат Айдахо.

Ларссен привык разговаривать сам с собой на дороге; нередко случалось, что за целый день ему не удавалось обменяться ни с кем и парой слов. И чем больше времени он проводил наедине со своим велосипедом, тем меньше хотел общаться с другими людьми.

Ларссен вытер рукавом пот со лба. День выдался жарким, но он не снимал ни рубашки с длинными рукавами, ни шляпы с широкими полями — у него была такая белая кожа, что он ужасно боялся сгореть. Шляпа не защищала покрасневшие уши, которые вдобавок постоянно шелушились.

— Теперь всем наплевать на то, как я выгляжу, — заявил Йенс.

Впрочем, он выглядел совсем неплохо: худощавый тридцатилетний викинг со светлыми волосами и ярко-голубыми глазами.

Над головой Ларссена с воем пролетел самолет ящеров, направлявшийся на запад. Ящеры захватили долину реки Змея от водопадов Айдахо до Близнецов и построили воздушную базу. Создавалось впечатление, что их интересуют только взлетные полосы, а на местность вокруг им наплевать. Это чувство Ларссен полностью с ними разделял. Он проехал через несколько небольших поселков — некоторые теперь вполне могли сойти за города — и нигде не встретил ни одного маленького чешуйчатого ублюдка.

— Может быть, стоит остановиться и поискать их? — сказал Йенс, обращаясь к деревьям.

Он знал, какое известие приведет ящеров в ужас. Лучшего способа отомстить Барбаре за то, что она его бросила, и полковнику Хэксхэму, из-за которого он потерял жену, не найти. А еще хорошо бы отплатить Оскару за то, что он помешал ему вернуть Барбару. И рассчитаться с Металлургической лабораторией, а заодно и со всей вонючей человеческой расой. Возможно, на Денвер и не сбросят атомную бомбу, но с землей сровняют наверняка.

У дороги журчал горный ручей. Йенс еще раз провел рукавом по лбу и решил, что заслужил передышку. Он слез с седла и аккуратно положил велосипед у обочины. Вытащил из рюкзака жестяную кружку и спустился к ручью. Ему пришлось сосредоточиться на ходьбе, ноги по привычке норовили жать на педали.

Вода — очевидно, растаявший снег — оказалась очень вкусной, но такой холодной, что после первых глотков у него мучительно заболела голова. Ларссен выругался, дожидаясь, пока боль пройдет. Серо-голубая сойка, сидевшая на сосновой ветке, принялась его сердито отчитывать.

— Заткнись, — сказал ей Йенс. — Ты бы тоже возмутилась, если бы с тобой случилось что-нибудь похожее.

Он снял винтовку «спрингфилд», которую носил через плечо, и огляделся. Он никогда не был хорошим охотником, но если бы олень пришел на водопой, Йенс мог бы разжиться мясом. Сойка продолжала сердито щебетать. Ларссен вскинул винтовку, но только рассмеялся. Скорее всего, он промахнется, а даже если и попадет… стрелять в сойку пулей такого калибра — все равно что давить таракана наковальней. В лучшем случае останется несколько перьев.

Он выпил еще кружку воды. Если не появится Бэмби, на ужин у него будет только вяленая говядина. Он выменял ее на несколько патронов от своей винтовки возле городка с гордым именем Кембридж; чем больше Йенс думал о сделке, тем яснее ему становилось, что его облапошили.

Вода произвела свое обычное действие. Ларссен встал и подошел к дереву — не тому, на котором сидела сойка. Он расстегнул ширинку и, сжав зубы, помочился на ствол. Боль была уже не такой острой, как в первые дни, когда он подхватил триппер. В ту пору всякий раз, когда ему приходилось мочиться, Йенсу ужасно хотелось, чтобы у него отвалился член. Но и сейчас он не испытывал от процесса удовольствия.

— Проклятая сука, — прошипел он, застегиваясь.

В первый же раз, когда он решил переспать с чужой женщиной, вонючая официантка преподнесла ему подарок. Уж лучше бы он остался монахом.

Олень так и не пришел. Как, впрочем, и медведь, но Ларссену ни в чем не хотелось видеть хорошее. В сотый раз проклиная подлую шлюху-официантку (он с легкостью забыл удовольствие, которое она ему доставила), Йенс вернулся к велосипеду и вытащил из рюкзака кусок вяленого мяса. На вкус оно напоминало хорошо просоленную кожаную подметку.

— Хорошо еще, что у меня есть острый нож, — заметил Йенс вслух.

Сойка, словно продолжая прерванный разговор, заверещала в ответ.

— А тебе я уже велел заткнуться, — напомнил Ларссен птице, но она обратила на него не больше внимания, чем все предыдущие его собеседники.

Йенс проглотил мясо. В горле заскребло, и он мрачно рассмеялся.

— Хотел бы я посмотреть, как проклятый мистер Сэм Игер жрет эту дрянь своими купленными в магазине зубами.

Чем больше он думал о случившемся, тем яснее ему становилось, что если Барбара могла влюбиться в такого типа, то о ней и жалеть не стоит.

Но даже убедив себя в том, что от этой женщины в любом случае следовало избавиться, Ларссен не испытал облегчения. Почему она так быстро поверила, что он погиб? И вообще его жена не имела никакого права прыгать в постель к сукину сыну Игеру, а уж тем более — выходить за него замуж. Про беременность и говорить нечего…

— Секретность! — оскалившись, Ларссен выплюнул ненавистное слово, будто оно превратилось в грязное ругательство.

Если бы вонючий полковник Хэксхэм разрешил ему отправить Барбаре записку, когда фургон Металлургической лаборатории плелся по Великим Равнинам, все осталось бы на своих местах. Но Ларссену пришлось устроить настоящую забастовку, чтобы Хэксхэм позволил ему связаться с женой. А к тому времени, когда Барбара получила письмо, она успела забеременеть и выйти замуж за Сэма Игера.

В мирное время какой-нибудь адвокат купил бы себе роскошный «паккард» на гонорар, который получил бы за участие в таком процессе. Но прилетели ящеры, и все пошло к чертям, никого больше не интересуют тонкости юриспруденции. Если Барбара желает остаться с мистером Искусственная Челюсть — значит, так тому и быть.

— В результате все поимели меня — точнее, меня теперь никто не имеет, — пожаловался Ларссен. — Неплохая получилась фраза, не так ли?

Во многих отношениях он был прав. Да, его бросила жена, но этим дело не кончилось. Он так переживал из-за ее ухода, что его прогнали из Метлаба. Теперь, вместо того чтобы заниматься ядерной физикой, которую он так любит, он вынужден играть роль Нэтти Бампо[7].

Если бы Йенс был склонен мириться с поражением, он бы никогда не сумел вернуться из Западной Виргинии — из Уайт-Салфер-Спрингс — в Чикаго. Он никогда бы не узнал, куда направилась Металлургическая лаборатория, и не сумел бы первым прибыть в Денвер (конечно, если бы он вел себя иначе, то имел бы больше шансов выиграть Барбару).

Да, он должен рассчитаться с ящерами, которые испортили ему жизнь. Поэтому он доберется до Ханфорда и выяснит, можно ли построить там атомный реактор, чтобы отправить их в ад. Это будет справедливо.

— Но после того как я с ними покончу, я расквитаюсь со всеми людьми, которые отравили мне жизнь, — тихо проговорил Йенс. — Вот увидите, так и будет.

Он поднялся с камня, на котором сидел, вскочил на велосипед и покатил дальше на север.

* * *

Людмила Горбунова видела с близкого расстояния множество бомбовых воронок. Однако она и представить себе не могла, что под крылом ее маленького У-2 возникнет нечто столь огромное.

Выжженная земля простиралась на километр, может быть, больше. В центре почва превратилась в субстанцию, напоминающую стекло, — в ней отражалось ослепительное солнце. А дальше деревья, дома — практически все лежало в руинах. Казалось, на землю в нескольких километрах к северо-востоку от Калуги сошел сам Господь.

Людмила не верила в Бога — во всяком случае, разумом. Дитя революции, она родилась в Киеве во время гражданской войны. Но иногда, в моменты наибольшего напряжения, она непроизвольно использовала реакционные обороты речи

— Мы еще не успели построить настоящий социализм, — напомнила себе Людмила. — Даже после нападения фашистов только следующее поколение могло бы рассчитывать, что ему доведется жить в обществе всеобщей справедливости. А теперь…

Ветер унес ее слова прочь. Признав собственное несовершенство, она спокойно согласилась с тем, что только вмешательство свыше могло остановить наступление ящеров на Москву.

Она возвращалась после налета на позиции неприятеля, когда произошел взрыв. Сначала Людмила подумала, что ящеры сбросили на Советский Союз такую же бомбу, которая разрушила Берлин и Вашингтон. Далеко не сразу она сообразила, что ее собственная страна сумела нанести врагу такой же страшный удар.

«Кукурузник» пролетел над сгоревшими каркасами трех танков ящеров. Их пушки согнулись, словно были сделаны из воска, а не стали. Мысль о том, что Советский Союз так страшно отомстил захватчикам, наполнила ее сердце ликованием.

Чтобы дать выход чувствам, Людмила выпустила по мертвым танкам очередь из пулеметов. Самолет задрожал от отдачи. У-2 до войны использовали для обучения молодых пилотов, но потом оказалось, что он очень эффективен в атаке на бреющем полете — как против немцев, так и против ящеров. Двигатели «кукурузника» работали практически бесшумно — немцы даже называли его «летающей швейной машинкой», — а на небольшой высоте заметить У-2 непросто. Оказалось, что скорость — еще не самое главное.

— Я до сих пор жива, — заметила Людмила.

И снова воздушные потоки унесли ее слова прочь. Ящеры сбивали лучшие самолеты русских так, словно заранее знали об их приближении. И они на самом деле знали. У инопланетян имелась такая электроника, о которой в Советском Союзе и мечтать никто не мог.

Людмила похлопала по матерчатой поверхности фюзеляжа. Она училась в летной школе, когда началась война, и успела чудом бежать из Киева, до того как город захватили немцы. Вот тогда она и стала пилотом Красной Армии. Людмила мечтала летать на бомбардировщиках или истребителях. Когда ее отправили в эскадрилью «кукурузников», она ужасно расстроилась: Людмила училась летать на У-2, чтобы водить более мощные и эффективные машины.

Но, как часто бывает в жизни, время изменило ее взгляды. Она снова погладила фюзеляж У-2. Маленький самолетик служил ей верой и правдой.

— Добрый старый упрямец, — сказала она.

Подлетая к Калуге, Людмила снова постаралась сосредоточиться. Ящеры до сих пор удерживали город, хотя после взрыва бомбы больше не пытались продвинуться на север. Людмила прекрасно понимала, что ее неуязвимость является следствием удачи — и осторожности. Стоит забыть об осторожности, удача немедленно тебя покинет.

Далеко впереди она заметила два вражеских танка, стоящих в поле возле стога сена. Может быть, один из них сломался, а другой остановился рядом, чтобы помочь? В любом случае они представляли собой весьма заманчивую цель. Большой палец Людмилы скользнул к гашетке пулеметов.

В следующее мгновение Людмила резко повернула штурвал, и ее самолетик сменил курс. Нет, это вовсе не стог сена — рядом с танками пряталась зенитная установка ящеров.

Людмила направила свой самолет к базе. Впрочем, вряд ли можно назвать таким громким словом кусок относительно ровного поля с вырытыми неподалеку землянками для пилотов и техников. В нескольких сотнях метров находилась фальшивая взлетная полоса с фальшивыми самолетами. Изредка оттуда посылали радиосигналы. Ящеры несколько раз бомбили «аэродром». Советская маскировка работала.

Когда Людмила подлетала к посадочной полосе, человек, который ничем не отличался от обычного крестьянина, снял шляпу и помахал левой рукой. Людмила откорректировала курс, слегка повернув на север.

«Кукурузник» несколько раз подпрыгнул на неровной посадочной полосе и остановился. Легкая машина не нуждалась в длинном тормозном пути. «Кукурузник» замирал на месте практически сразу после того, как его колеса касались земли. Техники, словно муравьи, мигом выскочили из своих укрытий и поспешили к самолету. Пропеллер еще крутился, а они уже были рядом.

— Вылезай быстрее! — крикнул кто-то из них, хотя Людмила и без приглашения успела выбраться на крыло.

Не прошло и нескольких минут после приземления, как У-2 вкатили в специальную траншею и накрыли маскировочными сетями — с воздуха никто никогда не догадается, что здесь стоит самолет.

Людмила тоже нырнула под маскировочную сеть и помогла рабочим наземной команды. Пилотам Красной Армии часто приходилось самим возиться с техникой, поскольку хороших специалистов не хватало. Впрочем, на базе имелся прекрасный механик — лучших Людмиле встречать еще не приходилось. Тем не менее она всегда участвовала в подготовке У-2 к очередной операции — ведь речь шла о ее жизни.

— Здравствуйте, товарищ пилот, — приветствовал ее механик.

Акцент выдавал в нем немца. Высокий, стройный, с рыжей бородой и не сходящей с лица усмешкой — казалось, он ничего не принимает всерьез.

— Здравствуй, — коротко ответила Людмила.

Георг Шульц — настоящий гений с отверткой, но ведь еще совсем недавно он был стрелком немецкого танка. Потом, во время боев на Украине, он стал механиком эскадрильи. Получить это место ему помогла Людмила, которая по чистой случайности познакомилась с ним и его командиром Генрихом Ягером. Теперь Людмила часто сомневалась, правильно ли тогда поступила.

— Ну, как прошел полет? — спросил он, переходя на немецкий.

Раньше Людмила плохо знала немецкий, но благодаря общению с Ягером и Шульцем стала говорить намного лучше.

— Нормально, — ответила Людмила.

Она отвернулась к своему «кукурузнику», чтобы не видеть, как глаза Шульца обшаривают ее тело, словно она забыла надеть свой плотный кожаный комбинезон. Несколько раз он давал волю рукам. Людмила твердо говорила ему «нет», но у нее создалось впечатление, что именно это слово Шульц по-русски не понимает. Впрочем, она не сомневалась, что и слово nein он тоже не поймет.

Может быть, ее равнодушие наконец его проняло — во всяком случае следующий вопрос Шульца относился к делу:

— Ты пролетала над воронкой большой бомбы, которую недавно взорвали русские?

— Aber naturlich, — ответила Людмила. — Это очень удобное направление: я точно знаю, что там меня не поджидают зенитки ящеров.

Шульц выпятил грудь.

— Я и майор Ягер — теперь полковник Ягер — участвовали в нападении, в результате которого был захвачен редкий металл. Я подозреваю, что именно из него ваши ученые сделали бомбу.

— В самом деле? — Людмиле хотелось, чтобы ее слова прозвучали холодно, но голос дрогнул.

Она уже давно убедилась в том, что Шульц имеет обыкновение говорить правду и никогда ее не приукрашивает. Его прямота не раз смущала Людмилу: как ему удалось не попасть в гестапо? Любой русский, который позволил бы себе так распустить язык, давно очутился бы в лагере. Или его объявили бы врагом народа и немедленно казнили. Людмила чувствовала, что Шульц не лжет.

— В самом деле, — подтвердил механик. — Если бы не немцы, вам никогда не удалось бы сделать такую бомбу.

Людмиле ужасно захотелось отвесить ему пощечину.

— Я сильно сомневаюсь, что и вы, немцы, — она произнесла последнее слово по-русски, — сумели бы создать бомбу, не получив своей доли металла. Однако мы свою бомбу взорвали — а где же ваша?

Георг Шульц густо покраснел. Людмила усмехнулась. Нацисты считали себя венцом творения, а своих славянских соседей — недоумками, которые не способны создать бомбу из взрывчатого металла. Людмила с огромным удовольствием напомнила Шульцу, как сильно нацисты ошиблись.

— Давай посмотрим на самолет, — пробормотал Шульц.

Людмила не стала с ним спорить — следовало заняться делом. Как механик Шульц приносил огромную пользу Красной Армии, и она могла на время забыть о его нацистских убеждениях, а заодно и свинских приставаниях. Многие русские вели себя ничуть не лучше — Никифор Шолуденко, к примеру. Как только она закончит заниматься своим У-2, офицер НКВД ее обязательно допросит.

Шульц крякнул, осматривая пятицилиндровый двигатель Швецова. Людмила уже знала, что это означает: механик чем-то недоволен.

— Что-то не так? — спросила она.

— Ослабла одна из пружин топливного насоса, — ответил он. — Вот, сама посмотри.

Людмила послушно посмотрела. Так и есть, пружина потеряла упругость. Она с уважением покачала головой. Немец вникал во все и обладал маниакальным стремлением к порядку. Людмила не могла представить себе русского механика, который стал бы обращать внимание на работающий узел машины.

— У нас есть запасные пружины? — спросила Людмила.

— Кажется, да, а если нет, я сниму с самолета, который не летает по какой-нибудь другой причине, — ответил Шульц.

Людмила кивнула — так часто делали.

— Ладно. Валяй.

Шульц удивленно на нее посмотрел.

— Я еще не все успел проверить, — сказал он. — За кого ты меня принимаешь — за халтурщика русского? Если я нашел одну неполадку, из этого не следует, что остальное в полном порядке. — Через несколько мгновений он снова недовольно крякнул и ткнул во внутренности двигателя. — Вот, смотри.

Людмила была сантиметров на двадцать ниже своего механика, поэтому ей пришлось встать на цыпочки, чтобы заглянуть внутрь двигателя. Шульц повернулся и быстро поцеловал ее в щеку. И тут же с довольной улыбкой отступил на пару шагов. На этот раз он вел себя почти как джентльмен. Людмила покачала головой и вздохнула:

— Тебе не следовало так поступать.

— Почему? Может быть, однажды мне улыбнется удача, — ответил он без всякого смущения. — Ведь майору Ягеру повезло.

Людмиле оставалось надеяться, что под маскировочной сетью достаточно темно и Шульц не заметит, как она покраснела. Она чувствовала, что щеки стали пунцовыми. Да, у них с Ягером завязался короткий роман, когда она летала с Молотовым в Берхтесгаден. Ягер попал туда же — Гитлер вручал ему медаль за доставку взрывчатого металла в Германию.

— Майор — настоящий джентльмен, — заявила Людмила. — А ты… — Она окончательно смутилась.

В бесклассовом обществе, которое строил Советский Союз, не следовало говорить или даже думать о джентльменах, а тем более отдавать им предпочтение.

— Возможно, — сказал Шульц. — Но я здесь, а он — нет.

Людмила зарычала от ярости. Шульц расхохотался. Больше всего на свете Людмиле хотелось оказаться как можно дальше от него. Она молча поднырнула под сеть — на большее сейчас рассчитывать не приходилось.

Солдаты тут же бросились поправлять маскировку.

— Товарищ летчик, вас уже ждут, — сказал один из них.

— Спасибо, — ответила Людмила и быстро зашагала по траншее к землянкам.

Вход закрывала еще одна маскировочная сеть. Людмила отодвинула ее и вошла внутрь.

Всегда оставалась надежда, что ее рапорт примет полковник Карпов, командир базы, но удача опять от нее отвернулась. За складным столом сидел Никифор Шолуденко. Землянку освещали четыре свечи. Людмила тихонько вздохнула; она шла на базу пешком от самой Украины — вместе с офицером НКВД. Так что его присутствие здесь, как и в случае с Шульцем, только на ее совести. Отчего отношения с Шолуденко не улучшались.

— Садитесь, товарищ летчик, — предложил он, указывая на потертое кресло. Шолуденко, как и Людмила, разговаривал по-русски с украинским акцентом. — Вот, выпейте. Вам станет легче после опасного полета.

И протянул Людмиле стакан с какой-то красноватой жидкостью. Слабый чай? Она сделала пару осторожных глотков. Нет — перцовая водка, такой хорошей ей уже давно пить не приходилось. Людмила еще немного отпила из своего стакана.

— Пейте, пейте, — повторил Шолуденко. — Это поможет вам расслабиться.

Что ж, он хочет, чтобы она расслабилась. Она допила водку. Иногда сражаться с ящерами легче, чем разговаривать с офицерами собственной армии.

* * *

В нескольких километрах южнее Пскова артиллерия ящеров вела прицельный огонь по укрепленным позициям русских и немцев, которые удерживали инопланетян на северо-западных подступах к городу. Джордж Бэгнолл наблюдал за взрывами снарядов из псковского Крома, старой каменной крепости, воздвигнутой на слиянии двух рек — Великой и Псковы. Бэгнолл надеялся, что до Крома орудия ящеров не достанут.

Рядом вздохнул Кен Эмбри.

— Им там крепко достается!

— Я знаю, — ответил Бэгнолл. — Они расплачиваются за свое недоверие к нам.

Эмбри фыркнул, хотя шутка Джорджа не показалась ему смешной. Кен был пилотом бомбардировщика, на котором Бэгнолл служил бортмехаником. Англичане доставили в Псков радар, чтобы помочь русским в войне с ящерами. Из-за спешки операцию не удалось толком подготовить. Никто не сообщил англичанам, что Псков контролируется и русскими, и немцами. Русские заключили с немцами союз, основанный на ненависти к ящерам. Однако любви друг к другу новые союзники не испытывали.

В импровизированный рабочий кабинет вошли Николай Васильев и Александр Герман — один коренастый, с черной бородой, другой с рыжими бакенбардами, похожий на лису. До появления ящеров они командовали первой и второй партизанскими бригадами так называемой Лесной республики и наносили удары по нацистам, захватившим Псков. Теперь воевали вместе с генерал-лейтенантом Куртом Шиллом, который возглавлял все немецкие войска в районе Пскова.

— Джентльмены, — сказал Бэгнолл по-английски, а потом добавил по-русски: — Товарищи.

— Это не одно и то же, — недовольно проворчал Александр Герман. — В России были джентльмены. А в Советском Союзе есть только товарищи — от джентльменов мы избавились.

Он улыбнулся, обнажив желтые заостренные зубы, будто хотел показать, что уже скушал парочку джентльменов на завтрак.

Александр Герман, еврей, говорил на идиш, а не на немецком, и Бэгнолл с трудом его понимал. Но русский Бэгнолл знал еще хуже — всего несколько десятков слов, которые ему удалось запомнить после появления в Пскове.

Командир партизан повторил свои слова по-русски для Николая Васильева.

— Да! — Голос Васильева раскатился по всему помещению. Он провел пальцем по горлу, показывая, что произошло с джентльменами старой России, после чего добавил одно из немногих немецких слов, которые знал: — Капут!

Бэгнолл и Эмбри, родившиеся в семьях среднего достатка, переглянулись. Даже в разгар жестокой войны энтузиазм, связанный с уничтожением огромного количества людей, вызывал у них изумление.

— Надеюсь, вам удалось договориться о разделении полномочий? — осторожно проговорил Бэгнолл.

На сей раз Александр Герман обратился с вопросом к Васильеву, ответ которого показался Бэгноллу длинным и невнятным.

— Получилось очень даже неплохо. Возможно, дело в том, что вы, англичане, оказались честнее, чем мы думали, — наконец сказал Герман.

Когда Бэгнолл перевел его слова Эмбри, пилот ответил:

— Генерал Шилл сказал нам то же самое.

— В том-то все и дело, старина, — подмигнул Бэгнолл и перевел свое замечание на немецкий, чтобы его поняли командиры партизанских отрядов.

Красные не хотели, чтобы Шилл отдавал приказы их людям, а тот скорее согласился бы проглотить свой монокль, чем разрешить русским руководить немецкими солдатами, — но для защиты Пскова требовалось объединенное командование. В результате обе стороны договорились, что они имеют право апеллировать к англичанам, если сочтут какой-либо приказ невыполнимым. Так с тех пор и поступали.

— Если вам удастся сделать так, чтобы мы и нацисты были в равной степени недовольны происходящим, значит, вы справитесь со своей задачей, — заявил Александр Герман.

— Просто великолепно, черт возьми, — пробормотал Кен Эмбри.

— Очень хорошо, — без колебаний перевел его слова Бэгнолл. Он с готовностью принес в жертву подтекст, сохранив общий смысл. К достигнутому согласию следовало относиться чрезвычайно бережно.

Васильев и Александр Герман подошли к висящей на стене карте. Ящеры все еще находились в двадцати километрах от города. Они уже довольно давно не предпринимали серьезных атак — «заняты где-то в другом месте», полагал Бэгнолл, — однако люди день и ночь строили новые укрепления. Впрочем, оказалось, что летом ночи в Пскове совсем короткие.

Бэгнолл ждал, когда русские начнут задавать вопросы, требовать или жаловаться на что-нибудь. Они молчали. Васильев показал на схему строящихся укреплений и принялся что-то втолковывать Герману. Они обменялись несколькими фразами, после чего ушли — возможно, решили взглянуть на укрепления своими, глазами.

— Все получилось слишком легко, — проворчал Эмбри, когда русские убрались прочь.

— Не каждый же день должны происходить катастрофы, — ответил Бэгнолл — и тут же пожалел о сказанном. По собственному опыту он знал, что катастрофы в последнее время стали таким же распространенным явлением, как ласточки в небе. Он сменил тему. — Ты обойдешься без меня в течение получаса? Я хотел бы немного прогуляться.

— Не возражаю, — ответил Эмбри. — Ты мне очень помог, а здесь как-то уж очень сумрачно.

— Точно — и не только из-за тусклого освещения, — ввернул Бэгнолл.

Эмбри рассмеялся, хотя оба знали, что Бэгнолл не шутит.

Выбравшись из-за каменных стен псковского Крома, Бэгнолл с облегчением вздохнул. Теперь, когда пришло настоящее лето, Псков стал довольно приятным местом — если на время забыть о разрушениях, которые принесла с собой война. Пахло свежей зеленью, погода стояла теплая, солнце улыбалось с голубого неба, по которому бежали легкие перистые облака. Щебетали коноплянки, крякали утки. Одно плохо: для того чтобы дождаться четырех приятных месяцев, приходилось пережить восемь месяцев ледяного ада.

Ящеры долго бомбили Советский мост (Бэгнолл обратил внимание, что пожилые жители Пскова иногда называют его мостом Троицы) через реку Пскову. Их атаки отличались поразительной точностью, одна из бомб угодила в центр пролета. Люди перебирались на противоположный берег, настелив поверх пробоины доски, но машина обязательно сорвалась бы в реку.

Проезжавший на велосипеде немец кивнул Бэгноллу.

— Хайль Гитлер! — крикнул он, приняв англичанина за одного из своих товарищей.

Бэгнолл ограничился ответным кивком. В 1941 году он испытывал смешанные чувства, когда Сталин заключил союз с Британией. Теперь же тройственный союз со Сталиным и Гитлером представлялся ему ирреальным — мир окончательно вывернулся наизнанку.

— Проклятье, — пробормотал Бэгнолл, — так оно и есть.

Доски скрипели у Бэгнолла под ногами, когда он переходил по мосту в другой район города. Казалось, каменная ограда, за которой стояла церковь Святых Козьмы и Дамиана в Примостье, выстроена еще до того, как возник сам город. Высокий, похожий на луковицу купол венчал православный крест с диагональной планкой.

В отличие от других больших зданий города церковь не бомбили. Впрочем, она казалась заброшенной, краска давно облупилась, а голубиный помет, напоминающий снег, покрывал позеленевшую медь купола.

«Интересно, — подумал Бэгнолл, — коммунисты после революции разрешали использовать церковь по назначению?»

Солдат в форме Красной Армии сидел на ограде церкви. Он — нет, она помахала Бэгноллу рукой.

— Здравствуйте, Татьяна Федоровна, — сказал он и помахал в ответ.

Татьяна Федоровна Пирогова спрыгнула с ограды и зашагала ему навстречу, светлые локоны блестели в ярком солнечном свете. Очень хорошенькая — нет, черт возьми, настоящая красавица! Открытое русское лицо с широкими скулами… Соблазнительных очертаний женственной фигуры не скрывает даже мешковатая форма… Когда Татьяна подошла к Бэгноллу, она облизнула пухлую нижнюю губу, словно прикидывала, какая hors d’oeuvre[8] из него получится.

Может быть… Кто знает. Татьяна стала проявлять интерес к Бэгноллу, когда он начал координировать оборону Пскова во время последнего наступления ящеров. До этого она была подругой Джерома Джоунза, оператора радиолокационной установки. Джоунз, Бэгнолл, Эмбри и Альф Уайт (бедняга Альф — он погиб во время боя к югу от Пскова) прилетели в Россию с новым радаром.

Однако Бэгнолла смущало не то, что он посягает на женщину своего соотечественника. Очарование Татьяны несколько портила снайперская винтовка с оптическим прицелом, с которой девушка никогда не расставалась. Она была превосходным снайпером, и Бэгнолл не стыдился того, что побаивается прекрасной Татьяны.

Он показал на церковь и сказал:

— Schon.

Татьяна немного понимала по-немецки, хотя сказать практически ничего не могла.

Губы девушки изогнулись, и она что-то быстро проговорила по-русски — Бэгноллу ничего не удалось понять. Тогда Татьяна несколько раз медленно повторила всю фразу, и он наконец сообразил: церковь и все, что с ней связано, есть нечто примитивное, предназначенное для людей с низкой культурой (страшное оскорбление в России), суеверная чепуха… очень жаль, что ни фашисты, ни ящеры ее не разрушили.

Затем Татьяна показала на здание церкви и сделала вид, ч го открывает дверь, после чего задала вопрос, который Бэгнолл понял благодаря долгому общению с русскими офицерами: Татьяна спрашивала, не хочет ли он по-быстрому заняться с ней любовью?

Он покраснел, собрался ответить и неудержимо закашлялся. Даже английские уличные девки не ведут себя так дерзко, а Татьяна, часто менявшая мужчин, конечно же, не проститутка. Бэгнолл пожалел, что она не удовлетворилась Джоунзом и обратила на него свои прекрасные взоры. Слегка заикаясь, он ответил:

— Нет, спасибо, aber nyet. Спасибо, но нет. — Бэгнолл понимал, что говорит на двух языках сразу, но был слишком смущен.

— Буржуй, — презрительно бросила Татьяна.

Она повернулась на каблуках и пошла прочь, покачивая, бедрами, чтобы еще раз показать, чего он лишился.

Бэгнолл ни секунды не сомневался, что Татьяна очень хороша в постели. Тем не менее он предпочел бы переспать с львицей; львица не могла всадить ему пулю в лоб с полутора тысяч ярдов. Он поспешил обратно к Советскому мосту, ведущему к Крому. После встречи с Татьяной предстоящие бои с ящерами показались ему легкой прогулкой по парку.

* * *

Остолоп Дэниелс сидел на корточках за перевернутым агрегатом на мясоперерабатывающем заводе. Сверкающие лопасти агрегата наводили его на мрачные мысли. Кажется, что-то шевельнулось в дальнем углу? На всякий случай он выпустил короткую очередь из автомата. Если там и было раньше что-то живое, то теперь все замерло — именно к этому Остолоп и стремился.

— Мясоперерабатывающий завод, клянусь своей задницей, — пробормотал он, — Настоящая бойня, вот и все дела.

Его сильный южный акцент как нельзя лучше соответствовал влажной жаре, установившейся в Чикаго. Дэниелс пожалел, что у него нет противогаза, вроде того, что он носил во Франции в 1918 году; жара и влажность лишь усиливали вонь знаменитых чикагских боен, хотя здесь уже давным-давно не забивали животных. Дэниелсу казалось, что запах не выветрится никогда.

Огромные корпуса мясоперерабатывающей фабрики «Свифт» и завода «Армор» на Расин-авеню, а также мясокомбината на соседней улице находились в самом центре американских позиций в южной части Чикаго. Ящеры активно бомбили корпуса с воздуха, подвергали их безжалостному артиллерийскому обстрелу, но американские солдаты продолжали стойко оборонять развалины. К тому же ящеры не могли пустить в ход танки — выбить противника из города по силам только пехоте.

— Лейтенант Дэниелс! — крикнул радист Хэнк Йорк, у которого был удивительно писклявый голос.

— Что случилось, Хэнк? — спросил Остолоп, не спуская глаз с темного угла, где еще недавно что-то двигалось.

Дэниелс пока не успел привыкнуть к обращению «лейтенант»; он вступил в армию, как только ящеры высадились на американском континенте, и сразу получил две нашивки, поскольку участвовал в Первой мировой войне. Довольно быстро ему добавили третью, но командование взводом он получил только после того, как был серьезно ранен командир роты капитан Мачек.

Остолоп не винил армию за то, что она не слишком быстро повышала его в звании. Когда началась война, он работал менеджером бейсбольной команды «Декатур Коммодорз», но кто станет в мирное время присваивать лейтенантское звание человеку, которому уже стукнуло пятьдесят? Проклятье, он играл кетчером в «Кардиналах», когда большинство его парней еще не родились на свет!

Однако времена давно перестали быть мирными. Остолоп уцелел, несмотря на все попытки ящеров с ним покончить, — и стал лейтенантом.

— Сэр, из штаба сообщают, что ящеры просят разрешения прислать своего представителя — с белым флагом! — для обсуждения условий перемирия, — сказал Йорк. — Они хотят подобрать раненых. Их парламентарий придет оттуда примерно через десять минут. — Радист показал в сторону изувеченной ленты конвейера. — Наш командир сказал, что мы можем согласиться на любой срок, не превышающий три часа.

— Прекратить огонь! — громовым голосом крикнул Остолоп — так он отдавал указания во время бейсбольных матчей. — Передайте всем — прекратить огонь. Возможно, у нас будет перемирие.

Постепенно стрельба прекратилась. В наступившей тишине Бела Сабо, один из обладателей автоматической винтовки «браунинг», испустил радостный вопль.

— Черт побери, появляется возможность насладиться окурком, не опасаясь, что чешуйчатые ублюдки заметят огонек и подстрелят тебя!

— На сей раз ты все правильно понял, Дракула, — ответил Остолоп.

Сабо, как и самого Дэниелса, никто не называл именем, которое он получил при рождении. Сигареты водились во взводе исключительно благодаря ловкости Дракулы, который слыл самым лучшим добытчиком в роте.

Видимость не превышала пятидесяти футов — повсюду валялись потолочные балки, обломки стен и горы мусора. С тем же успехом они могли находиться в джунглях. Дэниелс вздрогнул, когда заметил белую тряпку, привязанную к длинной палке, которая медленно просунулась в изрешеченный пулями дверной проем. Он выругался, сообразив, что не успел сделать флаг для переговоров, сунул руку в карман и с некоторым удивлением обнаружил там носовой платок. Вытащил его и несколько раз взмахнул над головой. Конечно, белизна платка вызывала серьезные сомнения, но ничего более подходящего Дэниелсу отыскать не удалось.

Когда Остолоп убедился, что никто не собирается в него стрелять, он медленно поднялся на ноги. Так же осторожно в дверном проеме появился ящер. Они пошли навстречу друг другу, обходя многочисленные обломки. Глаза ящера беспрерывно вращались — он смотрел не только себе под ноги, но и по сторонам, в любой момент ожидая нападения. Выглядело все это довольно странно, но Остолоп жалел, что не в состоянии проделать то же самое.

Он отдал честь и сказал:

— Лейтенант Дэниелс, армия Соединенных Штатов. Мне сказали, что вы хотите заключить перемирие.

Дэниелс надеялся, что у ящеров хватило ума прислать того, кто говорит по-английски, потому что сам он языка инопланетян не знал.

«Сэм Игер, наверное, их уже понимает — если еще жив», — подумал Остолоп.

Он не видел Игера с тех пор, как около года назад бывший игрок его команды увел в Чикаго захваченных в плен ящеров.

Ящеры, конечно, очень необычные существа, но глупыми их назвать нельзя. Парламентер выпрямился во весь свой скромный рост и ответил:

— Я Вуппа, — он произнес каждую букву «п» отдельно, — командир отряда армии Расы. — Он очень непривычно произносил звуки, но Дэниелс без труда понимал его. — Вы не ошиблись. Мы хотим спокойно собрать раненых, которые находятся в здании, и просим вас не стрелять, пока мы будем это делать. А мы не станем мешать вам уносить ваших раненых самцов.

— И никто не будет шпионить, — уточнил Дэниелс. — Кроме того, во время перемирия ваши солдаты должны оставаться на своих прежних позициях.

Ему еще ни разу не приходилось договариваться о перемирии, однако во Франции он участвовал в сборе раненых именно на таких условиях.

— Мы согласны, — сразу ответил Вуппа. — Ваши самцы тоже не должны занимать новые позиции, пока мы не стреляем друг в друга.

Остолоп собрался сказать, что это очевидно, но счел за лучшее промолчать. Ничто не является очевидным, когда имеешь дело с существами, снабженными когтями, чешуей и глазами, как у хамелеона (тут Дэниелс сообразил, что Вуппе наверняка кажется странным он сам). Если ящеры намереваются обговорить все условия до последней мелочи, он не станет возражать.

— Мы согласны, — заявил Дэниелс.

— Я предлагаю прекратить стрельбу на одну десятую дня Тосев-3, — сказал Вуппа.

— Я уполномочен дать согласие на любое время, не превышающее трех часов, — ответил Дэниелс.

Они с сомнением посмотрели друг на друга.

— А сколько часов содержится в вашем дне? — спросил Вуппа. — Двадцать шесть?

— Двадцать четыре, — ответил Остолоп.

Любой это знает — любой человек, но Вуппа же не человек!

Ящер зашипел.

— Три часа составляют восьмую часть дня, — сказал он. — Мы согласны на ваше предложение. В течение одной восьмой части дня мы и вы прекращаем стрельбу в большом разбитом здании. Мы заберем своих раненых самцов. Именем Императора клянусь соблюдать наше соглашение. — И он опустил оба глаза к земле.

Когда американцы заключали перемирия с бошами, никаких клятв не требовалось, но у немцев и американцев гораздо больше общего, чем у ящеров и американцев.

— Мы тоже будем выполнять наш договор, и да поможет нам Бог, — сказал Дэниелс.

— Значит, мы договорились, — сказал Вуппа. Он вновь выпрямился во весь свой рост, хотя его макушка едва доставала Остолопу до груди, и добавил: — Я заключил с вами договор как с самцом Расы.

Остолоп решил, что его слова следует воспринимать как комплимент, и сделал ответный ход.

— Я заключил договор с вами как с человеческим существом, Вуппа, — сказал Дэниелс и непроизвольно протянул руку.

Вуппа ее взял. Маленькая ладонь ящера оказалась теплой, почти горячей, но пожатие получилось на удивление сильным.

Когда они опустили руки, Вуппа спросил:

— Ваша рука ранена?

Остолоп посмотрел на свою ладонь. Он забыл, какие у него шишковатые пальцы: на руке кетчера навсегда остается множество мелких шрамов. Сколько раз он выбивал и ломал пальцы? Теперь уже и не сосчитать. Вуппа терпеливо ждал ответа.

— Много лет назад, еще до того, как вы сюда прилетели.

— Я сообщу своим командирам, что мы заключили перемирие.

— Хорошо. — Остолоп обернулся и закричал: — Прекращаем огонь на три часа! Не стрелять до… — он посмотрел на часы, — без четверти пять.

Люди и ящеры осторожно выбрались из своих укрытий и разбрелись по огромному зданию, разыскивая раненых товарищей. И люди, и ящеры держали в руках оружие; один случайный выстрел мгновенно превратил бы завод «Свифт» в бойню. Однако никто не выстрелил.

Условия перемирия запрещали перемещение войск. Остолоп намеревался сдержать все свои обещания: если ты нарушаешь данное слово, то должен понимать, что в следующий раз перемирия не будет. Тем не менее он постарался запомнить все места, откуда появились ящеры.

«И если Вуппа не сделал того же, — подумал Остолоп, — значит, он глупее, чем я думал».

Ящеры и американцы сталкивались друг с другом во время поисков и вступали в короткие переговоры. Некоторые офицеры потребовали бы немедленно прекратить это. Остолоп вырос, слушая истории о солдатах, которые меняли табак на кофе во время Гражданской войны. Он внимательно наблюдал за происходящим, но ничего своим людям не запрещал. Дэниелс совершенно не удивился, увидев, что Дракула беседует с двумя ящерами. Когда Дракула вернулся, он широко ухмылялся.

— Что удалось достать? — спросил Остолоп.

— Точно не знаю, лейтенант, — ответил Сабо, — но начальство просит нас добывать приборы чешуйчатых парней — а они охотно со мной поменялись.

И он показал Остолопу какое-то устройство, назначение которого осталось для лейтенанта тайной. Может быть, ребята в очках с толстыми стеклами разберутся.

— А что ты отдал взамен?

Дракулы улыбнулся таинственно и немного хищно.

— Имбирное печенье.

* * *

Дэвид Гольдфарб вошел в зал «Друга в беде» и сразу окунулся в шумное веселье. В баре клубился дым. К сожалению, он шел от камина, а не от сигарет или трубок. Гольдфарб уже забыл, когда курил в последний раз.

Он сразу же направился к стойке. «Друг в беде» был забит людьми в темно-синей форме РАФ[9] — в основном офицерами. Поскольку Гольдфарб был всего лишь специалистом по радарам, ему следовало пропускать старших по званию.

Если бы не военно-воздушные силы, «Друг в беде» уже давно закрылся бы, поскольку пивнушка находилась в Брантингторпе, небольшой деревеньке, расположенной чуть южнее Лестера. Магазин зеленщика, аптека, несколько домов, бар — вот и все достопримечательности. Однако сюда приходили сотни измученных жаждой мужчин, которые работали или служили на экспериментальной базе. В результате для пивной настали дни процветания.

— Гольдфарб! — крикнул кто-то пьяным голосом.

Дэвид обернулся. За соседним столиком сидел Бэзил Раундбуш. Вместе с Гольдфарбом он входил в группу капитана Фрэда Хиппла, которая занималась изучением радаров и двигателей самолетов ящеров. Гольдфарб часто думал, что это примерно то же самое, что познакомить пехоту герцога Веллингтона с бездымным порохом, но продолжал работать.

Рядом с Раундбушем — вот чудо! — оказалось свободное место. Гольдфарб направился туда со смешанными чувствами. Конечно, приятно дать отдых ногам, но, с другой стороны, если он сядет за столик с лейтенантом летчиком, на него не посмотрит ни одна официантка. Высокий, светловолосый красавец с роскошными усами и обаятельной улыбкой, вся грудь украшена медалями — разве он оставит скромному соседу хотя бы самый крошечный шанс!

Гольдфарб и сам имел медаль за военные заслуги… но у него более низкий военный чин, кроме того, природа наделила его средним ростом и худощавым телосложением, а темные курчавые волосы и черты лица безошибочно выдавали восточноевропейского еврея. Рядом с Раундбушем это становилось особенно заметно. Родители Дэвида выехали из Польши незадолго до начала Первой мировой войны. Гольдфарб прекрасно понимал, что очень немногим так повезло.

— Стелла, дорогая! — позвал Раундбуш. На его крик немедленно откликнулась официантка, на лице которой тут же расцвела широкая улыбка. — Пинту горького для моего друга и еще одну для меня.

— Сейчас принесу, дорогуша. — И Стелла ушла, покачивая бедрами.

Раундбуш посмотрел ей вслед.

— Видит бог, я бы с удовольствием ущипнул эту попку! — заявил он.

Его акцент выпускника престижной английской школы звучал здесь довольно странно, но не казался фальшивым. — Откровенно говоря, я бы тоже не отказался, — сказал Гольдфарб.

Он вздохнул. У него шансов мало, в особенности рядом с Раундбушем, не говоря уже о множестве других офицеров в пивной — да и на всей экспериментальной базе.

Стелла вернулась с высокими кружками пива. Раундбуш прищелкнул зубами. Если бы такое позволил себе Гольдфарб, то немедленно заработал бы пощечину. Стелла кокетливо взглянула на усатого пилота и хихикнула.

«Где справедливость?» — подумал Гольдфарб. Мысль достойная Талмуда — если бы речь не шла о шансах переспать с хорошенькой официанткой.

Бэзил Раундбуш высоко поднял свою кружку, Гольдфарбу пришлось последовать его примеру. Вместо того чтобы провозгласить тост в честь прелестей Стеллы, как предполагал Гольдфарб, Раундбуш неожиданно заявил:

— За «метеор»! — И сделал большой глоток.

— За «метеор»! — Гольдфарб вновь последовал примеру летчика и выпил свое пиво.

Если уж быть честным до конца, то истребитель гораздо важнее, чем прелести официантки, — да и драку такой тост не спровоцирует.

— Ради «метеора» мы будем хорошими мальчиками и вернемся в казармы до отбоя, — сказал Раундбуш. — А завтра утром встанем и постараемся привести себя в приличный вид — хотя и пьем здесь верблюжью мочу за двенадцать часов до вылета.

Слабое, кисловатое пиво оставляло желать лучшего даже по стандартам военного времени. Гольдфарб уже собрался согласиться с Бэзилом, с подобающими преувеличениями, конечно… когда до него дошел смысл сказанного.

— Мы собираемся лететь? — переспросил он. — Значит, на «метеор» наконец установили радар?

— Да, — кивнул Раундбуш. — Теперь у нас появится больше шансов против ящеров, не так ли?

Он говорил небрежно. Раундбуш пилотировал «спитфайр» в битве за Британию, когда жизнь летчиков измерялась днями. Однако у «спитфайра» были практически равные возможности с «Мессершмиттом-109». Вступив в бой с истребителями ящеров, пилот, желавший вернуться на базу, мог рассчитывать только на удачу. А уж сбить вражеский самолет — надежды не больше, чем выиграть в ирландском тотализаторе.

— Неужели ты думаешь, что теперь мы сумеем им что-то противопоставить? — спросил Гольдфарб.

— Мы добавили радар, ты и сам знаешь, как он важен, а еще нам удалось существенно поднять скорость, — ответил Раундбуш. — Вместе это значительно увеличивает наши шансы — теперь они стали всего лишь паршивыми.

Шутка могла бы получиться неплохой. Беда в том, что Раундбуш не собирался шутить. Гольдфарбу при помощи находящегося на базе в Дувре радара удавалось засечь самолеты ящеров до того, как их присутствие становилось очевидным для остальных. Самолеты ящеров летали так высоко и с такой поразительной скоростью, что многие начинали сомневаться в исправности прибора. Теперь сомнений уже ни у кого не возникало.

— Ты ведь летал с радаром, не так ли? — сказал Раундбуш. — Да, конечно; вот почему капитан Хиппл хотел, чтобы ты вошел в нашу группу. Не обращай на меня внимания. Сегодня я веду себя, как осел.

— Верно. — Гольдфарб надеялся, что пилот поймет: он согласился с замечанием насчет опыта, а не осла. Дэвид действительно разбирался в радарах. — Однако в бомбардировщике больше места для радара, чем в «метеоре».

— Точно, — кивнул Раундбуш, допивая пиво.

Гольдфарб тоже прикончил свою кружку, а затем поднял руку, чтобы заказать выпивку. Так требовал обычай: двое друзей заказывают по две кружки каждый; четверо — четыре; если в компании восемь человек, они вряд ли сумеют самостоятельно добраться до дому.

Стелла далеко не сразу обратила внимание на простого оператора, однако полкроны Гольдфарба ничем не отличались от денег остальных посетителей пивной. Впрочем, когда Стелла ушла за сдачей, она совсем не так старательно виляла бедрами.

— Жаль, что у нас нет управляемых ракет, как у ящеров. Тогда мы могли бы сбивать их самолеты даже с двадцати миль. Когда мы оказываемся на расстоянии прицельного выстрела, у нас появляются приличные шансы, но вот осуществить их трудно.

— Да, я знаю, — ответил Гольдфарб.

Ящеры обстреливали своими ракетами «Ланкастер», в котором он летал. Выключение радара приводило к тому, что они не попадали в цель, но от неработающего радара еще меньше пользы, чем если бы его не было вовсе, — дополнительный вес делал самолет более тяжелым и менее маневренным.

— Хорошо. Я поставил тебя в известность о том, что нас ждет. — Раундбуш опустошил свою кружку одним глотком и махнул Стелле рукой, чтобы она принесла добавки. — Выпьем еще, а потом поплетемся домой, на базу.

Еще одна кружка превратилась в две: Гольдфарб настоял на том, что тоже должен угостить Раундбуша. Отчасти потому, что так полагалось, а с другой стороны, он хотел развеять миф о жадности евреев. Родители Гольдфарба, которые являлись типичным продуктом более жестокого мира, с детства учили его, что он ни в коем случае не должен выставлять себя на посмешище перед людьми другой национальности.

Возвращаясь на велосипеде на базу после четырех кружек пива, Гольдфарб переосмыслил слова Раундбуша о том, что они «поплетутся» домой. Он радовался тому, что в таком состоянии ему не нужно вести машину. Гольдфарб не сомневался, что назавтра проснется с жестокой головной болью, но совершенно точно знал, что она не помешает ему хорошо делать свою работу. И уж ни в коем случае не станет преградой полету в истребителе.

Впрочем, головная боль, с которой он проснулся на следующий день, катастрофически отвлекала его от разумных мыслей, когда он направлялся на работу в барак, где группа Хиппла ютилась вместе с метеорологами. Дэвид постоянно думал о предстоящем полете и никак не мог сосредоточиться на решении ребуса, коим представлялся ему радар, снятый со сбитого самолета ящеров.

Бэзил Раундбуш выпил накануне больше четырех кружек — Гольдфарб не знал, сколько, — но казался свежим, точно майская роза, и весело насвистывал мотивчик, показавшийся Гольдфарбу незнакомым. Капитан Морис Кеннан поднял голову от кипы трехмерных чертежей и сказал:

— Во-первых, ты перевираешь мотив, а во-вторых, слова — а это уже кое о чем говорит.

— Спасибо, сэр, — весело ответил Раундбуш, и Кеннан поспешно склонился над своими чертежами.

Не будь Раундбуш летчиком, он мог бы стать отличным военным психологом.

Около десяти часов утра Гольдфарб перестал делать вид, что сегодня самый обычный день: Лео Хортон, его коллега, ткнул его в бок и прошептал:

— Вечно тебе везет.

После этого Гольдфарб только изображал, что работает. Примерно через час к нему подошел Раундбуш и хлопнул по плечу.

— По-моему, пришла пора нарядиться в наши блистающие доспехи и проверить, на что способна боевая лошадка.

Лексика времен короля Артура в других устах звучала бы глупо, но Раундбуша природа наградила беспечным нравом, который помогал ему делать подобные заявления совершенно хладнокровно и без малейшего смущения. Кроме того, он принял участие в огромном количестве воздушных поединков и чувствовал себя уверенно и спокойно. Гольдфарб кивнул и молча встал из-за рабочего стола.

Под яркими лучами летнего английского солнца в кожаном летном комбинезоне на меху было ужасно жарко, но Гольдфарб без единого слова жалобы застегнул все крючки и молнии. На высоте трех или четырех миль о летнем тепле придется забыть. «Метеор» мог подняться гораздо выше, чем «Ланкастер», на котором Гольдфарб летал раньше.

В «Ланкастере» он управлялся с радаром в просторном бомбовом отсеке. В новом двухместном «метеоре» Дэвид сидел за спиной пилота в удлиненной кабине. Сам радар крепился к корпусу самолета и находился за пределами кабины — перед Гольдфарбом располагались лишь монитор и панель управления. Если возникнут какие-либо неполадки, разобраться с ними Гольдфарб сможет только после приземления.

Механики и охрана вывели самолет из ангара на посадочную полосу. Гольдфарб множество раз слышал рев реактивных двигателей, но еще никогда не находился внутри самолета во время старта. Он бы с удовольствием обошелся без новых ощущений: уж очень они напоминали свидание с бормашиной.

— Немного шумновато, не так ли? — спросил Раундбуш по внутренней связи.

В тот момент, когда «метеор» начал разбег, Гольдфарб понял, что сменил лошадь с пивоварни на чистокровного скакуна. Вой двигателя стал оглушительным, и истребитель взмыл в воздух, словно его выпустили из катапульты.

Во всяком случае Гольдфарб думал именно так, пока Бэзил Раундбуш не сказал:

— Этот двигатель еще не выведен на проектную мощность, зато следующий будет обладать дополнительными возможностями.

— Благодарю, я и так потрясен, — проговорил Дэвид. — Какова максимальная высота полета?

— Около сорока тысяч футов, — ответил Раундбуш. — Мы наберем ее менее чем за полчаса, полагаю, оттуда откроется превосходный вид.

— Наверное, ты прав, — сказал Гольдфарб, вдыхая воздух через кислородную маску.

«Ланкастеру», на котором он летал раньше, приходилось тратить вдвое больше времени, чтобы набрать вдвое меньшую высоту, а Раундбуш жалуется, что двигатель недостаточно хорош! Слова пилота показались Гольдфарбу абсурдными. С другой стороны, не следует забывать, с каким врагом им предстоит встретиться.

«Метеор» слегка накренился. Сквозь разрывы в белых облаках Гольдфарб любовался зеленым лоскутным одеялом английского пейзажа.

— Хорошо еще, что мы поднялись в воздух сейчас, а не пару месяцев назад, — небрежно проговорил Раундбуш. — Тогда наши зенитки стреляли, едва заслышав шум реактивного двигателя — в уверенности, что он принадлежит ящерам. Несколько «пионеров» и «метеоров» получили небольшие повреждения. Впрочем, ни один из них зенитчики не сбили.

— Да уж, — пробормотал Гольдфарб.

К счастью, эта мысль не пришла ему в голову раньше. Он прекрасно знал, что, как только раздавался рев реактивных двигателей, зенитки немедленно открывали огонь.

— Как работает радар? — спросил Раундбуш, напоминая Дэвиду, зачем они поднялись в воздух.

Гольдфарб проверил электронно-лучевую трубку. Он никак не мог привыкнуть к тому, что с ее помощью получил возможность видеть намного дальше, чем если бы смотрел глазами. А в особенности на высоте орлиного гнезда, где Дэвид начинал чувствовать себя королем бесконечного пространства — весь мир лежал у его ног.

— Вроде бы все работает, как положено, — осторожно сказал он. — Я вижу несколько точек на экране. Судя по высоте и скорости, это наши самолеты. Мы можем взять южнее, я поищу самолеты ящеров?

— Смена курса на один-восемь-ноль, — отозвался Раундбуш в манере викторианского кучера, всегда готового ублажить пассажира-франта и отвезти его в Будлз[10]. Как и положено пилоту истребителя, Раундбуш внимательно смотрел вперед, пока «метеор» совершал поворот. — Я ничего не вижу.

Гольдфарб тоже ничего не замечал — его экран оставался пустым. Пожалуй, он был разочарован. С другой стороны, теперь он мог вздохнуть с облегчением: ведь если он не видит самолеты ящеров, значит, и они не засекли «метеор». Раунд-буш ясно дал ему понять, насколько велико преимущество самолетов ящеров.

Затем Дэвиду показалось, что на экране что-то промелькнуло — а в следующее мгновение появились полосы помех, похожие на северное сияние.

— Кажется, нас засекли, — возбужденно доложил Гольдфарб. — На пределе возможностей радара я заметил вражеский самолет, а потом возникли помехи — из чего следует, что они нас увидели.

— Из чего следует, что в самом ближайшем будущем к нам в гости пожалует пара ракет, — ответил Раундбуш. — Полагаю, при нынешних обстоятельствах дожидаться их не стоит.

И он стремительно бросил «метеор» вниз. Желудок Гольдфарба — так ему показалось — отстал на несколько тысяч футов. Дэвид изо всех сил старался удержать завтрак внутри: блевать, когда на тебе кислородная маска, не рекомендуется. Раундбуш проводил самые сложные противозенитные маневры, крылья самолета стонали. Гольдфарб решил, что пилот проверяет возможности «метеора». Оставалось надеяться, что самолет не подведет.

Дэвид выключил радар, чтобы ракета не нашла цель. Теперь он превратился в простого пассажира, бесполезный балласт. Раундбуш продолжал снижение. Земля неслась им навстречу. Они так и не узнали, пустили ящеры в них ракету или потеряли след «метеора». Последние минуты полета показались Гольдфарбу особенно страшными.

Как только шасси истребителя коснулись земли, Дэвид сказал:

— Спасибо. — И после короткой паузы добавил: — Нам предстоит еще очень много работы, не так ли?

* * *

Теэрц теперь управлялся с ниппонскими палочками для еды очень ловко. Он отправлял в рот рис и кусочки сырой рыбы, не уронив ни крошки. В последнее время Большие Уроды кормили его гораздо лучше, чем раньше. Он содрогнулся — прежде еда почти всегда внушала ему отвращение.

Палочки наткнулись на тонкий красноватый кусочек маринованного имбиря. Теэрц взял его, наставив на лакомство оба глазных бугорка. Еще совсем недавно он был пилотом истребителя, гордым самцом атакующего флота Расы. Удача отвернулась от него, и он попал в лапы Больших Уродов, живущих в империи, где принято считать, что настоящий воин в плен не сдается. Чтобы получить от Теэрца интересующую их информацию, они приучили его к употреблению предательского тосевитского зелья.

Теэрц быстро бросил кусочек имбиря в рот. Затем принялся нетерпеливо ворошить рис палочками: нет ли там еще? Он находил наркотик и быстро проглатывал. Ниппонский повар проявил сегодня удивительную щедрость. Интересно, почему? Ниппонцы никогда ничего не делают просто так.

Потом, когда имбирь начал действовать, Теэрц забыл о своих сомнениях и тревогах. Не имеет значения. Он легко перехитрит любого Большого Урода, будь то следователь или физик-ядерщик; у него хватит сил, чтобы согнуть прутья решетки на окнах камеры и сбежать из кошмарного плена.

Но он знал, что эти ощущения обманчивы. Следователи и физики сумели выкачать из него все, что он знал про расщепление атомов. Многое им было известно и раньше. Русские уже сделали бомбу. Как злорадствовали ниппонцы! И старались создать свою собственную.

Если бы Теэрц мог выбраться из своей камеры, он бы так и поступил. Только вот от подобных размышлений немного проку. Пару раз в самом начале, когда он впервые попробовал имбирь, Теэрц пытался сломать прутья, считая, что превратился в могущественную машину. Но на самом деле он продолжал оставаться самым обычным самцом Расы, который бессилен перед стальными решетками.

Обычно, когда Теэрцу давали так много имбиря, через некоторое время его вызывали на допрос. Ниппонцам нравилось разговаривать с ним, когда тосевитское зелье развязывало ему язык. Он ждал, что вот-вот появится майор Окамото, его переводчик и мучитель. Но он все не приходил.

С вершин, на которые Теэрц вознесся благодаря имбирю, он соскользнул в черную яму отчаянья. Он собрался свернуться калачиком в дальнем углу камеры, накрыться одеялом, чтобы немного согреться, а заодно и спрятаться от мерзкого окружающего мира. Но тут Теэрц услышал в коридоре тяжелые шаги.

Охранник открыл дверь камеры.

— Иди за мной, — приказал майор Окамото на языке Теэрца.

Теэрц больше не обращал внимания на его акцент.

— Будет исполнено, недосягаемый господин, — ответил Теэрц, но Окамото пришлось прикрикнуть на него, чтобы заставить подняться на ноги.

Молчаливый охранник, который всегда сопровождал майора прикрепленным к винтовке штыком, показал пленному, что он должен идти впереди него.

Прежде чем они вышли из тюрьмы, Окамото надел на Теэрца островерхую шляпу, в которых ходили ниппонцы, а также выдал ему рубашку и брюки. Он выглядел в тосевитской одежде глупо, но ниппонцев это не беспокоило. Они не хотели, чтобы разведывательный спутник засек Теэрца с воздуха.

Фургон, в который было запряжено животное, ждал у входа, но они поехали не в сторону лаборатории, как обычно, а в неизвестном направлении по узким, заполненным толпами людей улицам Токио.

— Куда мы едем, недосягаемый господин? — спросил Теэрц.

— На вокзал, а потом в Кобе, — ответил Окамото. — Доктор Нишина считает, что ты больше не можешь рассказать ему ничего полезного, поэтому тобой теперь займутся военно-морские летчики.

— Понятно, — мрачно проговорил Теэрц.

Теперь его печалило и пугало не только отсутствие имбиря. В целом ученые вели себя сдержанно, когда он чего-то не знал, но военные… Теэрц содрогнулся.

На вокзале оказалось полно ниппонцев — в рубашках и брюках, каких-то диковинных одеяниях, в военной форме — сухопутной и морской. Существование отдельного армейского подразделения для службы на воде казалось Теэрцу абсурдом, но на Тосев-3 имеется несколько океанов в отличие от Родины с его маленькими морями. Возможно, разумное зерно в такой организации армии все-таки есть.

В поезде было еще больше народа, чем на вокзале, но Теэрц, майор Окамото и мрачный охранник получили в свое распоряжение отдельный вагон, в котором их уже ждали чай и обед. Окамото промолчал, когда Теэрц набросился на еду. В его рис добавили имбирь, и настроение у него тут же резко улучшилось.

Резкий толчок, и поезд тронулся в путь. Над локомотивом поднялся черный столб дыма. Теэрц считал, что машины, работающие на угле, ужасно загрязняют атмосферу, но Большие Уроды его мнения по данному вопросу не спрашивали.

Неожиданно грохот локомотива и стук колес по рельсам перекрыл другой звук, так хорошо знакомый Теэрцу: высокий, воющий рев турбовентиляторного двигателя. Майор Окамото явно встревожился.

— Воздушный налет! — крикнул он, когда бомбы и снаряды обрушились на поезд.

Снаряды вгрызались в крышу вагонов, проникали внутрь, словно они были сделаны из тряпки. Рядом взорвалась бомба. Теэрцу казалось, что он попал в самую сердцевину яйца, в котором рождаются все землетрясения. Повсюду летали осколки стекла. Вагон сошел с рельсов и перевернулся.

Когда мир наконец замер, Теэрц понял, что сидит на потолке.

— Я жив! — вскричал он и добавил удивленно: — И даже не ранен.

Майор Окамото и молчаливый охранник, оба без сознания, лежали неподалеку, истекая кровью.

Теэрц схватил винтовку охранника и сквозь разбитое окно вылез наружу. Бросив взгляд на локомотив, он увидел, что тот превратился в груду обломков. Часть пассажирских вагонов горела. Большие Уроды, которым удалось выбраться, спасали своих товарищей. В данный момент самец Расы их ничуть не интересовал. Кроме того, на него не обращали внимания, поскольку на нем была тосевитская одежда и издалека он, наверное, походил на одного из них.

Теэрц знал: если нажать на курок, винтовка выпустит пулю Как передернуть затвор, он не имел ни малейшего представления Но один выстрел — это тоже неплохо. В самом крайнем случае он покончит с собой Теэрц помчался прочь от разбитого поезда. Он не имел ни малейшего представления о том, чем станет питаться и где достанет имбирь, но ему было все равно. Оказавшись на приличном расстоянии от железнодорожных путей, он сорвал с себя мерзкую одежду, в которую его нарядили Большие Уроды, и протянул руки к небу, к самолетам и спутникам, наблюдавшим за местностью, — по крайней мере, он на это надеялся.

— Заберите меня отсюда! — крикнул он. — Пожалуйста, прилетайте за мной!

Глава 4

Сэм Игер смотрел в окно ярко-желтого DC-3[11] с того самого момента, как вылетел из аэропорта Лоури, расположенного в пригороде Денвера. До сих пор ему не приходилось летать на самолете Вид земли с высоты двух миль завораживал

Ульхасс и Ристин тоже поглядывали в окно, только с явным беспокойством. Каждый раз, когда машину подхватывал поток воздуха, они начинали испуганно шипеть.

— Ты уверен, что нам ничто не угрожает? — в сотый раз спросил Ульхасс.

— До сих пор никто не падал, — ответил Игер, но почему-то его слова не успокоили пленного ящера. Тогда он добавил: — Пилот никогда не поднялся бы в воздух, если бы сомневался, что сможет посадить самолет. Нам следует беспокоиться только о том, чтобы кто-нибудь из ваших друзей нас не подстрелил. Впрочем, против этого приняты все возможные меры.

Ульхасс наставил палец с когтем на Барбару, сидевшую впереди Сэма, через проход. Она опустила шторку на своем окне и тихонько посапывала во сне.

— Как она может спать в этой смертельной ловушке? — возмущенно поинтересовался ящер.

— Ну, во-первых, когда женщина ждет ребенка, она очень быстро устает и постоянно хочет спать, — пояснил Игер. — А во-вторых, думаю, Барбара не считает самолет смертельной ловушкой. Мы скоро будем на земле.

Он снова выглянул в окно. Бесконечную плоскую Великую Равнину сменили сосновые леса и небольшие возвышенности. Самолет начал снижаться, и моторы завели новую песню, потом, выпустив закрылки, машина слегка подпрыгнула в воздухе.

— Что такое? — вместе вскричали Ульхасс и Ристин.

Сэм промолчал; его тоже удивило, что самолет выпустил закрылки. Река Арканзас на севере казалась узкой серебристой лентой. Тут и там в лесу виднелись одиночные дома. Самолет еще несколько раз подбросило в воздухе, моторы натужно ревели. У ящеров началась истерика.

Шум разбудил Барбару.

— А, пилот готовится к посадке, — сказала она и потянулась.

Ульхасс и Ристин, а с ними и ее муж поняли наконец, что происходит.

После очередного толчка самолет приземлился — так же гладко и уверенно, как взлетел в воздух. Он остановился перед зданием из ржавых листов железа. Тут же появился парень в хаки и подкатил лестницу к двери, расположенной у левого крыла.

— Выходите! — крикнул он.

На плече у него висела винтовка — на случай, если Ульхасс и Ристин окажутся опаснее, чем кажутся на первый взгляд. Впрочем, они не демонстрировали никакой враждебности, только жалобно ворчали, что расстояние между ступенями лестницы для них слишком велико.

Горячий удушливый воздух ударил тугой волной. Сэм уже много лет не играл за юго-восток и успел забыть, какой тут отвратительный климат.

Игер остановился у основания лестницы, чтобы помочь Барбаре спуститься. Проблем у нее не возникло, но она удивленно огляделась по сторонам.

— Хорошо, что ребенок должен родиться зимой. Я бы умерла, если бы мне пришлось рожать в августе, да еще в такую погоду.

— Пошли, ребята, спрячемся от жары, — сказал охранник, показав рукой на дверь здания аэропорта, где уже скрылись ящеры. Как только они отошли от лестницы, в самолет забралось несколько цветных, чтобы достать багаж.

Внутри здания оказалось еще жарче, чем снаружи. У Игера возникло ощущение, будто его поджаривают на чудовищной сковороде. Ульхасс и Ристин прохаживались взад и вперед и явно наслаждались «чудесной» погодой.

— Если бы мне было не лень шевелиться, я бы с радостью их удавил, — сказал Сэм.

Барбара кивнула. И даже от такого короткого движения на лбу у нее появились капельки пота.

От дальнего угла здания аэропорта отъехал крытый фургон, запряженный лошадьми, — он ничем не отличался от того, на котором они путешествовали из Чикаго в Денвер. Через минуту за ним последовал другой, потом еще один.

— Что там такое? — спросила Барбара.

— Вы и военнопленные поедете в следующем, — ответил охранник. — Они отправляются разными маршрутами, чтобы ящеры не предприняли попытку освободить пленных, которых мы перевозим в лагерь.

— А где он находится? — спросил Игер.

— Хот-Спрингс[12] расположен примерно в шестидесяти милях к западу, чуть южнее отсюда.

— Никогда там не бывал, — проговорил Игер.

— Неужели? Ты же играл в бейсбол, я думала, ты везде бывал, — насмешливо фыркнула Барбара.

Игер покачал головой.

— Я играл в Эль-Дорадо в Лиге хлопковых штатов, лет десять назад, на следующий год после того, как повредил лодыжку. Половину сезона лига проигрывала. Хот-Спрингс тогда в нее не входил. Я слышал, они стали членами лиги несколько лет спустя, когда она снова начала набирать силу.

Чернокожие носильщики сложили багаж в заднюю часть фургона и исчезли. Игер успел забыть, каким законам подчиняется жизнь на юге: здесь много цветных, и самая тяжелая работа всегда достается им. Неожиданно ему пришла в голову поразившая его мысль: что, если ящеры победят в войне и чернокожее население юга Америки встретит их криками восторга? Завоеватели станут обращаться со всеми — с белыми и неграми — одинаково… как с черными.

Сэм, Барбара и ящеры проделали девятьсот миль от Денвера до Литтл-Рока немногим меньше, чем за пять часов. Шестьдесят миль до Хот-Спрингс они ехали целых два дня. Однако Игер не жаловался. Пока они не добрались до места своего назначения, можно считать, что у него отпуск. Местность вокруг поражала своей красотой: сосновые леса постепенно сменились эвкалиптами и амбровыми деревьями, растущими в живописных каньонах. А какие здесь витали ароматы — яркая, живая, молодая зелень!

Казалось, Арканзаса война практически не коснулась. Сэм заговорил с водителем фургона, и тот пояснил:

— Когда ящеры только прилетели, они довольно много бомбили алюминиевые заводы около Боксита, но их удалось восстановить. А так… нам не особенно досталось.

— Да, это видно и по шоссе, — заметила Барбара, и Сэм кивнул.

Они миновали всего несколько проржавевших машин, которые стояли у обочины шоссе 70. У большинства были открыты капоты, словно все автомобили решили одновременно обратиться за помощью к дантисту. Детали, которые могли оказаться полезными, разумеется, нашли новых владельцев.

К тому времени, когда фургон добрался до Хот-Спрингс, Сэм отчаянно завидовал чешуйчатой шкуре Ульхасса и Ристина. Москиты доставляли им с Барбарой массу неудобств, а ящеры, казалось, вовсе не обращали на них внимания.

— Может быть, мы для них невкусные? — предположил Ристин.

— Я тоже хочу быть невкусным, — мрачно заявил Сэм.

Хот-Спрингс оказался средним городком, удобно расположившимся между зелеными склонами гор Уошито. Шоссе 70 подходило к нему с юго-востока и шло дальше на юг, мимо бань (так сказал водитель). В более счастливые времена сюда съезжались люди со всего света и купались в горячих источниках, давших имя городу и принесших ему славу. Фургон миновал зеленый массив Арлингтонского парка, затем бани Фордиса, выстроенные из известняка и кирпича, затем оштукатуренное здание бань Куапо, крыша и купол которых были выложены красной плиткой и украшены мозаикой, проехали мимо административного здания национального парка Хот-Спрингс. Фургон повернул налево у заповедника, и глазам пассажиров предстали роскошные пятиэтажные башни военно-морского госпиталя.

Они миновали одноэтажное белое строение, въехали в крытый коридор, ведущий к одной из башен.

— Ну, вот и приехали, ребята, — объявил водитель. Оглянувшись через плечо, он посмотрел на пленных ящеров. — Вы должны постоянно оставаться под крышей, когда пойдете внутрь.

— Будет исполнено, недосягаемый господин, — ответил Ристин, хотя вопрос о том, готов ли он подчиниться на самом деле, оставался открытым.

Разведка у ящеров была поставлена великолепно, поэтому здесь старались устроить все таким образом, чтобы все представляющее хоть какой-то интерес находилось под крышей.

«Интересно, — подумал Игер, — а где фальшивые фургоны разгружают фальшивых пленных?»

Он оставил багаж в фургоне и поспешил за своими подопечными в здание госпиталя. Барбара последовала за ним. Оказавшись внутри, Сэм заметил, что Ульхасс и Ристин разговаривают на смеси английского и родного языка с симпатичным человеком с капитанскими нашивками на рукаве. Сэм решил, что незнакомец, наверное, его ровесник. Он подождал, пока офицер его заметит, затем отдал честь и сказал:

— Сержант Сэмюель Игер прибыл из Денвера с женой Барбарой и пленными ящерами по имени Ульхасс и Ристин.

Капитан ответил на его приветствие с сильным нью-йоркским акцентом:

— Рад познакомиться с вами, сержант и миссис Игер. Меня зовут Бенджамин Берковиц. — Он посмотрел в какие-то бумаги, скрепленные вместе. — Генерал Гровс чрезвычайно высоко отзывается о вашей способности общаться с ящерами, Игер. Насколько мне известно, его похвала дорого стоит. Генерал слов на ветер не бросает. Как вам удалось добиться таких поразительных результатов с пленными? До войны вы работали переводчиком?

— Нет, сэр, я профессиональный бейсболист, — покраснев, ответил Сэм. — Все знания о существах из космоса я почерпнул, читая научную фантастику.

Берковиц ухмыльнулся и стал похож на ребенка.

— Знаете, сержант, я тоже. Более того, благодаря этому мы с вами на два шага опережаем всех остальных. Потому что обладаем гибким умом! — Он еще раз заглянул в свои бумаги. — Мы решили разместить вас с супругой и пленных наверху в комнатах четыреста двадцать семь и четыреста двадцать девять. Давайте сегодня устраивайтесь — ужин у нас в восемнадцать ноль-ноль, иными словами, через полчаса, — а завтра в восемь ноль-ноль явитесь сюда вместе с ящерами.

— Очень хорошо, сэр, — ответил Сэм. — Хм-м… наши вещи остались в фургоне, сэр.

— Вам их принесут, — ответил Берковиц. — Ваша задача — пасти наших новых друзей.

Комната в госпитале наверняка будет не такой удобной, как их квартира напротив здания Денверского университета, но мнения Игера никто не спрашивал. Он надеялся, что Барбару не слишком огорчит перемена. Она ведь не имеет к армии никакого отношения, но все равно вынуждена терпеть неудобства, связанные с военной службой.

Когда вся компания поднялась на четвертый этаж, выяснилось, что комнаты, которые им отвели, гораздо лучше и просторнее, чем предполагал Сэм. Окно 429-й было забрано решеткой — с внутренней стороны, чтобы ящеры не разглядели ее с самолетов. Значит, она предназначена для пленных.

Негр в форме цвета хаки внес багаж. Сэм вытащил из кармана полдоллара, однако парень покачал головой.

— Сержант, я служу в армии, так же как и вы. И выполняю свою работу.

— А мне все равно. Ты можешь быть хоть конгрессменом, приятель, но если ты выполняешь такую работу в такую погоду, тебе за это причитается награда.

Игер бросил монету парню, тот ловко поймал ее, отсалютовал и пошел по коридору, насвистывая «Землю Дикси».

Привлеченный шумом в коридоре, из комнаты номер 431 вышел ящер, чтобы посмотреть, что происходит. Такой раскраски Сэму видеть еще не приходилось. Ристин и Ульхасс вот уже несколько месяцев как перестали раскрашивать свои тела, и потому контраст произвел на Сэма ошеломляющее впечатление. Тело стоявшего перед ним самца сверкало от переплетения золотых, серебряных и красных спиралей и кругов.

У Ристина и Ульхасса в буквальном смысле отвисли челюсти, они наставили глазные бугорки на причудливо раскрашенного ящера так, словно их притянули сильные магниты. А затем стали наперебой лепетать приветствия, каких Игер еще ни разу от них не слышал.

— Высокородный господин! Величественный господин капитан! Как вы здесь оказались, благородный господин?

Барбара не так хорошо, как Сэм, понимала язык ящеров, но возбужденные вопли и жестикуляция говорили сами за себя.

— Важный ящер, — шепотом сказала она.

— Уж можешь не сомневаться, — тихонько ответил Сэм.

Его два чешуйчатых друга пресмыкались перед раскрашенным типом, совсем как поклонники Фрэнка Синатры, увидевшие своего кумира. Сэм подошел к ящеру, старательно изобразил вопросительный кашель и произнес на языке ящеров:

— Могу я поинтересоваться, как вас зовут и какой у вас чин?

Он сознательно не использовал ни одного из титулов и обращений, использованных Ристином и Ульхассом, — в конце концов, ящер ведь военнопленный.

Самец отвернулся от своих соплеменников и посмотрел на Игера.

— Вы говорите на нашем языке не хуже тех тосевитов, с которыми мне довелось встречаться, — проговорил он и выразительно кашлянул. Сэм широко улыбнулся, у него возникло чувство, будто он только что выиграл подачу. Ящер продолжал: — Меня зовут Страха, я капитан «Двести Шестого Императора Йоуэра». Точнее, бывший капитан — благодаря потрясающей воображение некомпетентности адмирала Атвара.

Игер от удивления потерял дар речи. Как, черт подери, американцам удалось захватить в плен капитана корабля? По его сведениям, капитаны оставались в космосе, где люди не могли им угрожать и уж тем более поймать.

— Недосягаемый господин, перед вами один из самых главных самцов нашего флота, — пояснил Ристин. — Выше чин только у капитана флагманского корабля и адмирала флота.

Большую часть своей речи он произнес по-английски, и Барбара его поняла. Теперь и она открыла рот от изумления.

— А что он здесь делает? — спросила она на секунду раньше мужа.

— Что вы здесь делаете, капитан? — спросил Сэм на языке ящеров. Он обратился к Страхе, назвав его чин, но без витиеватых красот.

Тот не обиделся.

— Русские взорвали свою плутониевую бомбу — вам про это известно? — Он дождался кивка Игера. — Когда выяснилось, что в некоторых районах наша кампания далека от успеха, я один осмелился предложить заменить бесполезное существо, которое мы именуем адмиралом нашего флота Меня поддержали многие, но не три четверти голосов, как того требует закон. Я потерпел поражение.

— О господи! — прошептал Игер.

Рассказ капитана Страхи звучал так, словно он рассказывал о событиях в Южной Африке или на Балканах. Сэму почему-то никогда не приходило в голову, что у ящеров тоже могут иметь место политические распри. Теперь инопланетяне казались ему более… похожими на людей. Он снова перешел на их язык:

— И что произошло потом?

— Я знал, что господин недосягаемая некомпетентность мне отомстит, — ответил Страха. — И не мог чувствовать себя в безопасности среди флота вторжения. Я взял с собой своего пилота, челнок и сдался тосевитам.

— Господи, это то же самое, как тогда, когда Рудольф Гесс прилетел в Англию, — сказала Барбара, когда Сэм перевел ей слова Страхи.

— Точно. — Продолжая говорить по-английски, Сэм вслух подумал: — Интересно, у нас остался корабль, на котором он прилетел? Если остался, возможно, нам удастся построить такой же. А если мы сможем…

— Если вы сумеете это сделать, вы будете представлять для Расы гораздо более серьезную опасность, чем прежде, — заметил Ристин тоже по-английски.

«Почему он не перевел свои слова для Страхи? — подумал Сэм. — Может быть, не доволен тем, что капитан подарил США такой шанс?»

Отбросив эти мысли, Сэм снова обратился к Страхе.

— Капитан, теперь, когда вы попали к нам, что вы намерены делать?

— Я уже начал действовать, — ответил инопланетянин. — Я обратился по радио к самцам Расы и сказал им, что война будет проиграна из-за глупости тех, кто руководит кампанией, — или планета погибнет. Я посоветовал им сдаться самцам тех империй, на территории которых они находятся.

— Правда? — с восхищением в голосе спросил Игер.

Военнопленные ящеры и раньше обращались к своим соплеменникам, но они были мелкими сошками, и никто не принимал их всерьез. Однако Страха занимал весьма высокий пост. Если он сотрудничает с землянами — события могут начать развиваться чрезвычайно интересно.

* * *

Запись получилась неполной, в ней что-то шипело, стучало, скрипело, постоянно возникали помехи. Тосевитское оборудование оставляло желать лучшего, а радиопередачи Больших Уродов были неустойчивы к воздействию и их звезды, и электрических разрядов в атмосфере. Тем не менее переданное сообщение прозвучало достаточно ясно и привело Атвара в ярость.

Страха говорил:

— …в проведении нашей кампании допущены ошибки на самом высоком уровне, а потому мы лишились надежды на победу, за которой послал нас Император. Мы стали жертвами высокомерия и излишней самоуверенности адмирала флота, который упорно отказывается прислушаться к советам тех, кто знает, что следует делать в сложившейся ситуации. А если мы не можем выиграть войну, какой путь нам остается выбрать?

— Избавиться от предателей — первый и самый разумный шаг, — сердито вскричал Кирел.

— Кто мог предположить такое? — согласился с ним Атвар. — Попасть в плен во время сражения — не стыдно. Но бежать к врагу, в особенности если он не является представителем Расы… Ничего подобного в истории не случалось с тех самых пор, как у нас на Родине возникла Империя.

С его точки зрения, нарушение порядка, установленного сто тысяч лет назад, являлось таким же страшным преступлением, как и предательство интересов Расы.

Пока Кирел и Атвар давали волю своей ярости, Страха продолжал говорить. Адмирал отмотал запись назад и прослушал ее еще раз.

— Мы должны постараться договориться с тосевитами на наиболее выгодных для себя условиях. Американцы обращаются со мной прекрасно, хотя я занимал пост капитана корабля флота, попытавшегося — безрезультатно — поработить их. С самцами более низких чинов здесь так же ведут себя вежливо, как и во всех остальных империях Тосев-3. Спасайте свои жизни, вы не заслужили смерти!

Атвар выключил запись, нажав на кнопку длинным когтем.

— Сколько самцов Расы услышит эту опасную передачу? — спросил он.

У Кирела сделался несчастный вид.

— Часть передач прошла на наших развлекательных каналах: вне всякого сомнения, Большие Уроды узнали, на каких частотах они работают, от пленных. Другие — в переводе на тосевитские языки — на частотах, которые тосевиты используют чаще других. Их цель — поднять боевой дух своих воинов. Благородный адмирал, я считаю, что нам нанесен огромный ущерб.

— Несомненно! — прорычал Атвар. — Раса подчиняется законам иерархии. Безмозглые самцы, которые услышат обращение офицера, занимающего третий по значимости пост в нашем флоте, скорее всего, поверят всему, что он скажет. Что мы можем сделать, чтобы прекратить его предательскую болтовню?

У Кирела сделался еще более несчастный вид.

— Благородный адмирал, мы, конечно, можем организовать атаку на передатчики, но нам это практически ничего не даст. Американцы научились восстанавливать их за поразительно короткое время. Они перенесут свои передачи в другое место, и все. Кроме того, я уверен, что Страха не находится в том месте, откуда ведется передача. Наши инженеры говорят, что мы слышим лишь запись.

— В таком случае, где он? — сердито спросил Атвар. — Его челнок приземлился недалеко от места, куда Большие Уроды свозят военнопленных. Наверняка в том районе у них имеется необходимое для радиопередач оборудование.

— Вне всякого сомнения, но они сделали все, что в их силах, чтобы запутать следы. Мы не знаем, где точно находится передатчик, — сказал Кирел. — Пока им удается держать нас в неведении. Да и вообще они вполне могли переправить Страху подальше от того места, где он приземлился, чтобы мы не захватили его, организовав рейд на лагерь военнопленных. Короче говоря, мы не знаем, где скрывается Страха, и у нас нет надежды в ближайшее время получить необходимую нам информацию.

— Очень плохо, — сказал Атвар. — Мы можем забить помехами те частоты, на которых обращение Страхи слышат Большие Уроды, однако свои собственные развлекательные каналы вынуждены оставить в неприкосновенности — а ведь именно их и использует предатель, чтобы сбивать с пути самцов Расы. Отвратительно. Страха… — Он возмущенно зашипел. — Я рассердился на него за то, что он попытался меня сместить, но я не ожидал, что он поступит таким образом.

— Я тоже, благородный адмирал, — проговорил Кирел. — По-видимому, он очень сильно испугался мощи вашего гнева.

Атвару показалось, что в словах Кирела он услышал завуалированную вежливостью критику своих действий. Возможно, ему следовало каким-то образом договориться со Страхой после того, как замысел капитана провалился? Но разве мог он так поступить и одновременно сохранить всю полноту власти, дарованной ему Императором? В любом случае, думать об этом сейчас — бессмысленно. Точнее, слишком поздно.

— Нам хотя бы удалось уничтожить челнок, на котором Страха совершил побег? — спросил он.

— Я… думаю, да, благородный адмирал, — осторожно проговорил Кирел. — Однако Большие Уроды продемонстрировали поразительные способности в области обмана… и потому я не могу быть уверен до конца.

— Надеюсь, мы его уничтожили, — сказал Атвар. — Дойчевиты уже вовсю стреляют в нас своими ракетами, но они небольшого радиуса действия да еще с плохой системой наведения — игрушки, не более того. Им не развить необходимой скорости, чтобы выйти на орбиту. Но если Большие Уроды получат настоящие ракетные двигатели, да еще ядерное оружие…

Атвар и Кирел в ужасе уставились друг на друга.

— В таком случае, благородный адмирал, — сказал Кирел, — риску подвергнется весь наш флот. Возможно, нам придется подумать об уничтожении Тосев-3 — ради собственного спасения.

— Да, мы спасем наш флот. А вы подумали о колонизационном флоте, который прибудет на не пригодную для жизни планету?

— А что будет с колонизационным флотом, когда его представители обнаружат планету, которая является базой Больших Уродов, обладающих ядерным оружием да еще путешествующих в космическом пространстве? — спросил Кирел.

Атвар с удовольствием ответил бы ему что-нибудь очень сердитое — если бы только нашел подходящие слова.

— Будем надеяться, что мы все-таки уничтожили челнок, — проговорил он наконец. — Это даст нам время довести до конца завоевание планеты — прежде чем тосевиты покорят космическое пространство.

Однако Атвар уже успел понять, что, когда имеешь дело с тосевитами, никогда нельзя знать наверняка, чего от них ждать.

* * *

Марш. Нье Хо-Т’ингу казалось, что он родился на ходу. И он был готов побиться об заклад на солидную сумму денег, что умрет тоже в пути. Если его смерть послужит делу пролетарской революции, он примет ее без сожаления. Впрочем, как и любой здоровый тридцатипятилетний человек, он совсем не спешил расставаться с жизнью — да еще в ближайшее время.

Он принимал участие в «Великом походе»[13] Мао, возглавив потрепанную дивизию коммунистической армии, которая бежала от контрреволюционных сил Чан Кайши[14]. Тот марш заслужил свое имя. Теперь Нье Хо-Т’инг командовал лишь горсткой людей, шагавших по северо-восточной дороге из Шанхая в Пекин. На первый взгляд, могло показаться, что его статус понизился. На самом деле не так. Он возглавил всё партизанское сопротивление, боровшееся с чешуйчатыми дьяволами — и, когда возникала необходимость, с другими врагами революции.

Нье Хо-Т’инг повернулся к своему заместителю Хсиа Шу-Тао и сказал:

— Самая трудная война, которая когда-либо велась в мире.

Хсиа что-то проворчал. Большой, сильный человек с широким суровым лицом, Хсиа мог служить образцом тупого грубого крестьянина. Природа наделила его низким, хриплым голосом, которым он не раз успешно пользовался — в сочетании со своей внешностью, — чтобы выбираться из неприятных ситуаций. Впрочем, назвать Хсиа Шу-Тао глупым было бы ошибкой. Рассмеявшись, он спросил:

— С какой еще стати? Только потому, что мы, маленькие чешуйчатые дьяволы, клика контрреволюционеров Чан Кайши и Гоминьдана, а также остатки армии империалистов из Японии — все толчемся на одной и той же территории?

— Нет, не только. — Нье остановился на минутку, чтобы обмахнуться соломенной шляпой. Крестьянская одежда — шляпа, свободная черная рубашка, штаны, сандалии — лучше всего подходила для влажной жары китайского лета. — Если бы нам пришлось сражаться сразу с несколькими врагами, все было бы просто.

— Для вас — может быть, — ответил Хсиа Шу-Тао, который так часто играл роль глупого простака, что почти убедил себя в том, что является им на самом деле.

— Я говорю совершенно серьезно, — ответил Нье Хо-Т’инг. — Эта война напоминает паучью сеть, паутина соединяет все силы между собой, а иногда, пересекаясь, нити склеиваются. Вот смотрите: Гоминьдан сотрудничает с нами в борьбе против чешуйчатых дьяволов, но иногда предает нас врагу. Способность узнать, как они себя поведут в каждый данный момент, играет огромную роль — от нее порой зависит жизнь или смерть, успех или поражение сил прогресса.

— Мы и сами пару раз сдавали их маленьким дьяволам, — улыбнувшись приятным воспоминаниям, заметил Хсиа Шу-Тао.

— Вот именно, и потому они точно так же не доверяют нам. Но иногда мы сотрудничаем с ними и с японцами и привлекаем на свою сторону самых неожиданных союзников, — ответил Нье.

— Вы имеете в виду того иностранного дьявола, американца? — спросил Хсиа. — Да, он оказался очень даже полезным. Я еще никогда не видел человека, который так здорово умел бы бросать… Вы помните его имя?

— Бобби Фьоре, — ответил Нье, старательно выговаривая чужие звуки. — Без его помощи нам, возможно, не удалось бы спастись после того, как мы прикончили того чешуйчатого дьявола в Шанхае. Жаль, что его убили. Он мог бы научить своему искусству наших людей.

— Разумеется, он был реакционером, — заявил Хсиа.

— Разумеется, — согласился с ним Нье Хо-Т’инг. — И развратником.

Бобби Фьоре чрезвычайно активно пользовался услугами девушек из шанхайского борделя, в котором Нье устроил штаб по подготовке нападения на официального представителя чешуйчатых дьяволов. Как и большинство его товарищей-коммунистов, он смотрел на такую свободу нравов с возмущением. Но он был прагматиком.

— Вы правы, он оказался полезным — не только потому, что ловко умел бросать гранаты, но еще и потому, что понимал язык маленьких дьяволов.

— Рано или поздно нам все равно пришлось бы его ликвидировать, — сказал Хсиа. — Нам идейно неустойчивые люди ни к чему.

— Разумеется, — повторил Нье. — Думаю, он об этом догадывался. Бобби Фьоре по-настоящему ненавидел чешуйчатых дьяволов, пусть и по личным, а не идеологическим мотивам.

— Легко ненавидеть чешуйчатых дьяволов по личным мотивам, — ответил Хсиа Шу-Тао, и Нье Хо-Т’инг не мог с ним не согласиться.

Поднять ногу, поставить на землю, снова поднять, поставить… если заставлять работать только ноги и перестать думать, можно пройти гораздо больше, чем кажется. Этому Нье Хо-Т’инга научил «Великий поход». Он оглянулся через плечо. Люди, которых он вел за собой, растянулись примерно на ли — три четверти мили — по грязной дороге. Хорошо. Чем меньше они будут походить на военный отряд, тем меньше хлопот им доставят чешуйчатые дьяволы.

В полях и на рисовых плантациях, расположенных вдоль дороги, работали крестьяне. Они устало поднимали головы и провожали Нье Хо-Т’инга и его людей равнодушными взглядами. Они были мудрее чешуйчатых дьяволов и сразу распознавали солдат. Несколько человек приветственно помахали Нье Хо-Т’ингу: они догадались, каких солдат он ведет за собой. Их приветствие порадовало командира отряда. Если в случае необходимости его парни смогут стать незаметной миногой в огромной стае китайских крестьян, никакой враг не сумеет распознать в них борцов коммунистического сопротивления.

— Ребята, вы собираетесь пройти мимо лагеря, который тут неподалеку разбили маленькие дьяволы? — крикнул какой-то крестьянин. — Будьте осторожны, они не любят, когда там появляются чужие.

— Спасибо за предупреждение, друг. Мы постараемся их обойти, — ответил Нье Хо- Т’инг и помахал рукой крестьянину, который вернулся к работе.

Нье и Хсиа молча кивнули друг другу. Если тебя поддерживает народ, ты никогда не потерпишь поражение.

По правде говоря, Нье хотел как можно ближе рассмотреть лагерь военнопленных, но так, чтобы чешуйчатые дьяволы не заподозрили в нем шпиона. Лагеря, которые они организовали, чтобы угнетать народ, стали очень полезным источником информации, касающейся врага. Например, именно оттуда им сообщили, что у чешуйчатых дьяволов имеются специальные камеры, которые каким-то непостижимым образом видят тепло. Новость имела тактическое значение: никаких ночных костров поблизости от неприятеля — разве что в качестве отвлекающего маневра, — переходы по холодной воде там, где такое возможно… и многое другое.

Лагерь, устроенный прямо посреди поля, на котором в противном случае можно было вырастить отличный урожай бобов, напоминал большой город. Ветерок донес до путников ночные запахи человеческого жилья.

— Сколько удобрений пропадает зря, — заметил Хсиа Шу-Тао, который и думал как крестьянин.

— Да уж, — задумчиво согласился с ним Нье Хо-Т’инг.

Стараясь соблюдать максимальную осторожность, он разглядывал лагерь, окруженный колючей проволокой, небольшими укреплениями и башнями с часовыми. Конечно, очень хочется освободить заключенных, но операция унесет слишком много жизней.

По дороге быстро приближалось облако пыли. Оно передвигалось с такой скоростью, что сразу становилось ясно — здесь вот-вот будут машины с чешуйчатыми дьяволами. Нье не замедлил хода. Автомат он прятал в свернутом одеяле, перекинутом через плечо. В случае необходимости он быстро его достанет. Впрочем, бронированные автомобили обычно защищены против ручного оружия.

Хсиа шагал рядом так же спокойно, как и пять минут назад. Когда мимо промчался транспортер с солдатами, они сошли с дороги. Нье отлично знал, что стоило им пошевелиться, и водитель без долгих раздумий застрелил бы их. Что такое простой крестьянин для империалистического агрессора, в особенности если он принадлежит к расе инопланетян?

— Нам не хватает мин, — задумчиво проговорил Хсиа. — Маленькие дьяволы стали бы вести себя намного скромнее, если бы знали, что в любой момент могут подорваться на дороге.

— Наши люди делают такие мины, — ответил Нье. — Но чтобы получить их в большом количестве и как можно быстрее, придется вступить в переговоры с японцами. Здесь не так много машин, и потому они наверняка согласятся продать мины нам. Интересно, что придется отдать взамен? Наверное, продукты. Они постоянно хотят есть.

— Как будто мы не хотим, — пробурчал Хсиа. Через несколько секунд он добавил: — Вы правы, товарищ, мы действительно участвуем в очень сложной войне.

* * *

Генрих Ягер чувствовал себя футбольным мячом, который судьба гоняет по всей Европе. С тех пор как в 1939 году началась война, он побывал в самых разных уголках земного шара — Польша, Франция, Советский Союз, снова Франция… и теперь Германия.

Он повернулся к Курту Дибнеру, стоявшему рядом с ним на стене крепости Гогентюбинген.

— Еще раз повторяю вам, профессор, что для выполнения этого задания я совершенно бесполезен. Я принесу гораздо больше пользы родине, если поведу танковые войска против ящеров.

— Вы нам необходимы, полковник, — покачав головой, сказал физик и провел рукой по грязным каштановым волосам. — Нам нужно, чтобы отряд, который отправится в Геттинген на добычу сырья из мусорной кучи, возглавил человек, сведущий в военном деле. Кроме того, вы прошли все проверки. Против вас ничего не имеют даже представители СС. Итак… — Его глаза радостно сверкнули за толстыми очками в черной оправе, и Дибнер развел руки в стороны, словно только что решил сложную задачу из области квантовой механики.

Его объяснения показались Ягеру вполне разумными, но это не означало, что они ему понравились. Интересно, как получилось, что в СС о нем хорошего мнения? Скорее всего, дело рук Скорцени. Тот наверняка решил, что оказывает ему услугу. Впрочем, так оно и было на самом деле, но получить одобрение самого Гиммлера… У Ягера по спине пробежал холодок.

Кроме того, он обратил внимание на язык, которым изъяснялся Дибнер. «Мусорная куча», находящаяся в двадцати километрах от Геттингена, отравила огромный кусок местности и причинила бы немалый вред Тюбингену, если бы после катастрофы ветер дул с юга, а не с северо-запада. Военные изъяснялись точно так же — они говорили о «соблюдении дисциплины ведения огня», если имели в виду, что стрелять нужно только тогда, когда враг уже практически сидит у тебя на голове.

На стене между Ягером и Дибнером висел счетчик Гейгера. Он стрекотал гораздо громче, чем следовало бы, если в Геттингене все в порядке. Дибнер утверждал, что уровень радиации не опасен. Ягер надеялся, что он знает, о чем говорит. Но ведь никто не думал, что «куча» может спятить — до того как это произошло.

Дибнер посмотрел на счетчик Гейгера.

— Неплохо, — сказал он; может быть, ему тоже требовалось время от времени убеждать себя в том, что все в порядке.

— Неплохо — для нас, — проговорил Ягер. — А как насчет тех несчастных, что выносят сырье?

Ему не нравилось, что его вызвали с фронта для выполнения нового задания. Но еще больше он злился по поводу того, что ему приходилось командовать людьми, в чьи обязанности входило доставлять из «мусорной кучи» уран.

— Они приговорены государством, — пожав плечами, ответил Курт Дибнер, словно Пилат, умывая руки. — Их в любом случае ждала бы смерть.

«Ничего подобного», — собрался сказать Ягер, но слова так и не сорвались с его губ.

Многие из людей, спускавшихся в подземное хранилище с лопатами и свинцовыми ящиками, носили на рукавах розовые треугольники; у других были желтые шестиконечные звезды. В рейхе с евреями и гомосексуалистами может случиться все, что угодно.

— Вы, конечно, сказали им, что болезнь, от которой они страдают, со временем пройдет, и они поправятся? — продолжал Дибнер.

— Да, сказал… первой группе, а потом тем, кто сменил их, когда они не смогли больше работать.

Никто не спорил с Ягером, когда он сообщил им заведомую ложь. Худые, измученные люди просто смотрели на него и молчали. И не верили ни единому его слову. Он их понимал.

Дибнер смущенно переступил с ноги на ногу. Как и Ягер, он был хорошим человеком, принадлежащим к нации, которая делала страшные вещи. Если ты не принимаешь в них участия, можешь сделать вид, что все в порядке. Но даже если ты играешь значительную роль, притворившись, будто ничего не видишь, у тебя есть возможность сохранить уважение к себе. Очень немногие офицеры вермахта заявляли вслух о том, что они знают о деятельности СС, направленной против евреев в Польше и России. Ягеру открыл глаза на правду еврей из СССР.

— Если мы не вынесем ядерное сырье, полковник Ягер, — сказал Дибнер, — мы, скорее всего, проиграем войну против ящеров, а при такой постановке вопроса этические доводы не имеют никакого значения. Мы сделаем все, чтобы забрать его.

Ягер повернулся к нему спиной и прошел несколько шагов вдоль парапета. Трудно возражать, когда тебе говорят о военной необходимости. А поражение в войне против ящеров грозит катастрофой не только Германии, но всему человечеству в целом. И тем не менее Ягер взял физика под руку.

— Знаете, профессор, вы должны понимать, о чем вы говорите. Идемте со мной.

Дибнер, крупный сильный человек, отшатнулся от Ягера и запротестовал:

— Меня не касаются проблемы, для решения которых вас сюда вызвали. Мое дело — ядерное сырье.

Ягер был ниже физика, но шире его в плечах и гораздо лучше тренирован, а кроме того, твердо решил настоять на своем. Он оттащил вяло сопротивлявшегося Дибнера от стены и повел его вниз, в недра крепости Гогентюбинген.

Оказавшись в подвалах замка, они словно попали в другой мир, забывший про свежий воздух и солнце, заливавшее стену, на которой они стояли несколько минут назад. Здесь царили сырость и мрак, где-то капала вода. С потолка сорвалась перепуганная летучая мышь и, дико вереща, промчалась между Ягером и Дибнером. Физик выругался и шарахнулся в сторону. Ягер больше не тащил его за собой, но тот все равно не отставал — офицеры умели заставлять окружающих подчиняться.

В мирное время в подвалах хранилась огромная бочка с 300 000 литрами отличнейшего бургундского вина. Она исчезла. Наверное, ее разрубили на дрова. Все свободное пространство занимали простые кровати, на которых спали пленные, доставлявшие уран из подземного хранилища.

— Фу! — с отвращением выдохнул Дибнер.

Ягер тоже поморщился; в подвале отвратительно воняло еще и потому, что туалетом здесь служили ведра, стоявшие в углу.

— Самой распространенной болезнью у этих людей является диарея, — сказал Ягер.

— Да, я знал, в принципе, — жалобно произнес Дибнер, и у Ягера возникло ощущение, что ученый привык иметь дело с абстрактными понятиями, а не с реальностью.

— Ах, так! — Ягер язвительно щелкнул каблуками. — А вам известны — в принципе, разумеется, — другие симптомы болезни, которую вызывает работа, выполняемая несчастными людьми, живущими здесь?

— Какие симптомы вы имеете в виду? — спросил физик. — Ожоги, которые возникают у того, кто дотрагивается до урана, выпадение волос, кровоточащие десны и тошнота? Я про них слышал. Кроме того, мне известно, что через несколько лет у пострадавших может развиться рак — как результат облучения. Я все знаю, полковник.

— Вы все знаете, — холодно повторил Ягер. — Вот… посмотрите, что становится с реальными людьми, которые не имеют никакого отношения к абстрактным понятиям.

Мужчина с розовым треугольником на полосатой куртке кормил капустным супом — с ложки — еврея, который лежал на соломенном тюфяке и уже не мог самостоятельно подняться. Еврей закашлялся, его вырвало, и гомосексуалист слегка отклонился в сторону, чтобы тот его не запачкал, а потом, прикрыв блевотину тряпкой, принялся снова кормить несчастного.

— Так не должно быть, — напряженно проговорил Ягер. — Может быть, мы и в самом деле вынуждены использовать на таких работах приговоренных к смерти — как вы их называете, — но мы не имеем права делать их жизнь невыносимой, словно они превратились в скот.

Дибнер кивком показал на деревянные платформы, установленные по периметру подвала, — почему-то они напоминали Ягеру мостки на берегу озера или реки. На них стояли не спасатели в белых футболках и цветных плавках, а охранники в форме, касках и с автоматами в руках.

— Без надлежащего убеждения работа не будет сделана — а она должна быть сделана, — тихо проговорил физик. — Кстати, должен вам сказать: ни мы, ни охрана не находимся в полной безопасности.

— В каком смысле? — быстро спросил Ягер.

— А как вы думали, полковник? — ответил Дибнер. — Мы тоже — и охрана — подвергаемся воздействию радиоактивных веществ. В меньшей степени, чем пленные, конечно, но тем не менее. Я не знаю, какими будут последствия в дальнейшем, но сомневаюсь, что нас ждет что-нибудь хорошее. Мы покрыли крышу свинцом, чтобы ящеры не поняли, что мы собираем здесь радиоактивное вещество. То, что мы находимся рядом с Геттингеном, служит объяснением повышенного уровня радиации — а следовательно, до некоторой степени сбивает с толку разведку ящеров.

— Понятно, — сказал Ягер.

Он потер подбородок, вспоминая рейд, во время которого вместе с русскими и немцами украл у ящеров взрывчатый металл. А еще — как. проехал по Польше с долей металла, принадлежащей Германии и спрятанной в седельные сумки, выложенные изнутри свинцом. Что же он с собой сделал, находясь на службе у рейха?

Полученное Ягером классическое образование вызвало в памяти Прометея, укравшего у богов огонь, чтобы подарить его человечеству. Зевс приковал Прометея к скале, а орлы клевали его печень. Сегодня боги не часто являются людям, но Ягер пытался понять, что же грызет его изнутри.

* * *

Теэрц в отчаянии поднял глазные бугорки к небесам. Они оставались пустыми и безмолвными. Если так будет продолжаться и дальше, он либо умрет от голода, либо снова попадет в плен — правда, можно использовать последнюю пулю, оставшуюся в ниппонской винтовке.

Ему повезло, что его до сих пор не поймали. Поезд, в котором он ехал, сгорел. Большие Уроды, конечно, глупы, но не настолько, чтобы поверить в его гибель. Теэрц не сомневался, что они станут его искать.

Рядом с зарослями кустарника, в которых он прятался, протекал небольшой ручеек, ночью можно будет напиться. Он поймал парочку каких-то ползучих тварей и съел их сырыми, но все равно его мучил голод. Теэрц изо всех сил старался вспомнить, какие мучения он испытывал, когда ниппонцы только-только захватили его в плен, но легче ему не стало.

Кроме всего прочего, Теэрц страдал от отсутствия имбиря.

Время от времени, когда он не видел поблизости тосевитов, он решался выйти из своего укрытия днем, в надежде, что его заметит пролетающий мимо вертолет. Однако никаких признаков того, что представители Расы его видели, не было.

Он лежал в ямке, выстеленной ветками и сухими листьями. В такой норе вполне могло бы жить какое-нибудь животное. Ниппонцы изо всех сил старались превратить его в животное, но у них ничего не вышло. А теперь он делает за них то, что у них не получилось.

Теэрц услышал шум в небе и быстро высунул голову из укрытия, всего на одно короткое мгновение. Некоторые летающие существа, населяющие Тосев-3, производили страшный шум, когда поднимались в воздух. Его слуховые мембраны напряглись… Он в очередной раз принял шорох крыльев за двигатель спасательного вертолета. Нет, обманывать себя дальше бессмысленно.

Однако шум нарастал. Теэрц вскочил на ноги и принялся выкрикивать имя Императора. Сверху донесся громоподобный голос, выкрикнувший на его родном языке:

— Самец Расы, выходи! Мы находимся над враждебной территорией и не можем болтаться тут вечно!

Чистый, родной выговор Родины! Теэрц так долго слушал исковерканный ниппонцами язык Расы, что ему потребовалось несколько мгновений, чтобы вспомнить, как он звучит на самом деле.

Теэрц выскочил из укрытия, принялся отчаянно размахивать руками и только что не приплясывал на месте, чтобы привлечь к себе внимание. Он сразу увидел вертолет — и тут его заметил один из членов экипажа. Большая, прекрасная машина направилась к нему, ее пропеллер поднимал пыль и мелкие камешки, и на глаза Теэрца опустились мигательные мембраны.

Вертолет завис в воздухе, почти касаясь колесами земли. Дверца скользнула в сторону, изнутри выбросили металлическую лестницу. Теэрц бросился к вертолету, быстро забрался в кабину.

— Мы его взяли! — крикнул самец пилоту и стрелку, сидевшим впереди.

Затем лестницу убрали, дверь закрыли, вертолет начал набирать высоту, направляясь в сторону моря.

— Спасибо вам, — с трудом переводя дух, проговорил Теэрц. — Да наградит вас Император. Вы не представляете себе…

— Благодарить меня рано, — ответил самец и поспешил к пулемету, установленному у окна. — Нам по-прежнему угрожает опасность. Над нами находится наш истребитель, но если Большие Уроды пошлют в погоню несколько машин, они, скорее всего, нас собьют. Они быстрее нас. — Он повернул в сторону Теэрца один глазной бугорок и спросил: — Кто вы?

— Теэрц, пилот истребителя и командир полета, — ответил Теэрц.

Необходимость сообщить свой чин и специальность впервые за долгое время напомнила ему, что он лишился своей раскраски.

Впрочем, это нисколько не обеспокоило самца, с которым он разговаривал.

— Отлично, — сказал тот. — Значит, вы умеете обращаться с оружием. Если меня убьют, продолжайте стрелять до тех пор, пока мы не окажемся у воды.

— Будет исполнено, недосягаемый господин, — ответил Теэрц.

На самом деле он был выше чином, чем самец у пулемета, но не являлся членом экипажа вертолета. Кроме того, проведя столько времени в ниппонском плену, Теэрц привык использовать почтительные обращения, с кем бы он ни разговаривал. По мере того как Ниппон удалялся, к нему возвращалась способность соображать.

— Вы не могли прилететь сюда ни с одной из территорий, которые контролирует Раса. Произвели дозаправку в воздухе?

— Верно, — ответил его спаситель. — Сейчас мы возьмем дополнительный запас кислорода и тогда сможем спокойно добраться до базы. — Он замолчал, прислушиваясь к переговорному устройству, прикрепленному к слуховой мембране. — Пилот говорит, что наш истребитель сбил три машины Больших Уродов. Остальные прекратили погоню. Теперь и я начинаю думать, что все закончится хорошо.

— Да славится Император, — сказал Теэрц и опустил глазные бугорки, уткнувшись взглядом в грязный коврик на полу вертолета.

Подняв глаза снова, он решился спросить:

— Как продвигается завоевание Тосев-3? Я отсутствовал около года.

— Между нами и пулеметом — не слишком хорошо, — ответил самец. — Мы наступали на русских, довольно успешно, но потом им каким-то образом удалось взорвать атомную бомбу, и нам пришлось остановиться. Большие Уроды в тысячу раз хуже, чем мы думали, когда прилетели на эту вонючую планету.

— Должен вам сказать, вы не знаете, что они собой представляют, — с чувством произнес Теэрц. — Ниппонцы сказали мне — с восторгом — про атомную бомбу русских. Я опасался, что они говорят правду. Но не был уверен. — Неожиданно он выпрямился на своем жестком неудобном сиденье. — Они тоже работают над ядерным оружием. И потратили множество часов, расспрашивая меня про атомную энергию. Им удалось вытянуть из меня все, что я знал. Именно благодаря этому мне удалось бежать. Ниппонцы везли меня куда-то, чтобы расспросить еще о чем-то.

— Клянусь Императором, — вскричал самец из команды и, следуя примеру Теэрца, опустил глаза к полу, — эту новость мы немедленно сообщим наверх. А затем, если я правильно все понимаю, преподнесем Большим Уродам небольшой подарочек. Вы сможете показать нам, в каком месте ведутся работы?

— Город Токио, — ответил Теэрц. — В каком районе города…

— …скорее всего, не имеет значения, — закончил за него стрелок.

Теэрц вздрогнул. Его соплеменник наверняка прав: теперь ниппонцы на себе узнают, что такое атомное оружие. Они всего лишь Большие Уроды, причем чрезвычайно злобные, но разве они заслуживают такой судьбы? Впрочем, они свое получат — заслуживают они кары или нет.

Какой смысл спорить, решение будет принято теми, кто занимает более высокое, чем у него или стрелка вертолета, положение.

— У вас нет какой-нибудь еды? — спросил он. — Ниппонцы плохо меня кормили.

Стрелок отстегнул от стены вертолета мешок, вытащил несколько пайков и бросил Теэрцу. Они были холодными и совершенно безвкусными: всего лишь топливо для поддержания организма в рабочем состоянии до тех пор, пока самец не получит возможность отдохнуть и как следует поесть. Теэрцу показалось, что ничего лучше он не ел в жизни.

— Я столько времени не пробовал нашу пищу, это просто потрясающе, — восторженно вскричал он и принялся облизывать свою жесткую морду, каждая новая крошка вызывала новый приступ радостного ликования.

— Все, кого мы спасаем, говорят то же самое, — заметил самец стрелок. — Лично я их не очень понимаю. — Он широко раскрыл пасть, чтобы показать, что шутит.

Теэрц тоже рассмеялся. Он вспомнил грубые шутки по поводу пайков, популярные среди членов его экипажа, — это было до того, как он попал в плен. Но он вспомнил и кое-что еще, и его охватила мучительная тоска под стать той, что он испытывал во время сезона спаривания.

— Ниппонцы давали мне тосевитское растение, — смущенно произнес он. — Они сделали все, чтобы я не мог без него обходиться; мой организм продолжает настойчиво его требовать. Не знаю, что я стану без него делать.

К его великому изумлению, стрелок снова рассмеялся, потом порылся в небольшом мешочке у себя на поясе, вытащил крошечный пластмассовый пузырек и протянул его Теэрцу.

— А кто говорит, что тебе придется без него обходиться, друг? Бери, я угощаю.

* * *

Лю Хань застонала, когда началась очередная схватка.

— Вот так, хорошо, — уже в который раз весело сказала повитуха Хо Ма. — Скоро появится ребеночек. И ты будешь счастлива.

И это она тоже уже говорила, что доказывало, как плохо она знает Лю Хань.

В лагере имелось несколько повитух. Лю Хань видела знаки с красными кисточками, установленные перед их хижинами. И хотя она не умела читать, она понимала, что означают надписи на них: «легкая тележка и быстрая лошадь» на одной стороне, «опытная бабушка» — на другой. На доме повитухи в их разрушенной японцами деревне красовался такой же знак.

— Самка Хо Ма, отойди, пожалуйста, в сторону, чтобы камера могла заснять то, что нам необходимо знать.

Повитуха заворчала, но отодвинулась. Маленькие чешуйчатые дьяволы выдали ей огромную сумму серебром и кучу продуктов, а еще — хвасталась она Лю Хань — табак, который они добыли неизвестно где. Им пришлось ей хорошенько заплатить, чтобы она не обращала внимания на яркий свет, который они зажгли в хижине Лю Хань, их собственное присутствие и наличие камеры. Кроме того, они настояли на том, чтобы, против всех приличий и обычаев, Лю Хань во время родов оставалась обнаженной — иначе камеры не смогли бы заснять интересующий их процесс.

К деньгам, уплаченным чешуйчатыми дьяволами, Лю Хань прибавила несколько оккупационных долларов из собственного кармана, чтобы повитуха не болтала об унижении, которому она подверглась. Хо Ма сразу согласилась — за деньги повитуха готова на все что угодно. Впрочем, сдержит ли она свое обещание, это уже другой вопрос.

У Лю Хань начались новые схватки, и Хо Ма заглянула ей между ног.

— Я вижу головку ребенка, — сказала она. — Черные волосики… но ведь у папаши очень даже черные волосы, хоть он и приехал из-за границы, верно?

— Да, — устало прошептала Лю Хань.

То, что отцом ребенка был Бобби Фьоре, станет еще одной скандальной подробностью этих и без того необычных родов. Лю Хань опасалась, что ей не удастся умаслить Хо Ма, чтобы та держала рот на замке.

Но тут она перестала размышлять о том, что будет рассказывать Хо Ма своим товаркам, потому что начались новые схватки. Желание вытолкнуть ребенка стало невыносимым. Лю Хань задержала дыхание и натужилась, не удержалась и тоненько вскрикнула от усилия.

— Еще! — крикнула Хо Ма, когда Лю Хань остановилась, чтобы перевести дух: она чувствовала себя так, будто из нее выпустили весь воздух.

Впрочем, ее не пришлось долго уговаривать. Несколько коротких мгновений она пыталась отдышаться, собралась с силами, сделала глубокий вдох и снова натужилась. Давление стало таким невыносимым, словно несколько месяцев она страдала от жестокого запора.

— Еще! — повторила Хо Ма и протянула руку, чтобы помочь ребенку выйти наружу.

Несколько чешуйчатых дьяволов переместились поближе, чтобы заснять происходящее на свои проклятые камеры. Однако Лю Хань их не видела, ей было не до них.

— Так, держу головку, — сообщила повитуха. — Очень симпатичный ребеночек — если учесть, кто его отец. Носик совсем крошечный. Еще раз поднатужься… вот-вот, сейчас он весь выйдет.

Лю Хань послушно выполнила требование Хо Ма. Теперь, когда появилась головка, остальное не составляло особого труда. Через несколько мгновений повитуха сообщила:

— Девочка.

Лю Хань знала, что должна огорчиться, но она так устала, что ей было все равно.

Она еще несколько раз поднатужилась и родила послед, который напоминал кусок сырой печенки. Один из чешуйчатых дьяволов бросил камеру и выскочил из хижины.

Хо Ма завязала пуповину двумя шелковыми ниточками, обрезала ее ножницами. Затем повитуха несколько раз ущипнула ребенка за ступни, и он начал пищать, точно сердитый котенок. Хо Ма засунула кочергу в огонь и прижгла пуповину.

— Ты так сделала, чтобы убить маленьких невидимых демонов — не совсем правильное слово, но другого мне не подобрать, — которые вызывают болезнь? — спросил Томалсс.

— Таков обычай, — ответила повитуха, закатив глаза от возмущения тем, какие идиотские вопросы задают чешуйчатые дьяволы.

Она завернула послед в тряпку, чтобы унести его с собой и закопать в каком-нибудь уединенном месте.

Лю Хань давно перестала обращать внимание на глупые и возмутительные вопросы маленьких дьяволов.

— Дай мне ребенка, — попросила она.

Даже несколько слов дались ей с огромным трудом. Она помнила, как ужасно чувствовала себя после рождения сына, незадолго до того, как и малыша, и ее мужа убили японцы.

Хо Ма передала ей ребенка. Лю Хань приложила дочь к груди, малышка тут же нашла сосок и начала сосать. Лю Хань повернулась к Томалссу и сказала:

— Вы видели все, что хотели? Могу я снова одеться?

Маленький чешуйчатый дьявол ничего не ответил, по крайней мере прямо. Вместо этого он задал ей новый вопрос:

— Почему вы не очистите детеныша от отвратительной субстанции, которой он весь покрыт?

Лю Хань и Хо Ма переглянулись. Какие они все-таки глупые!

— Ребенок еще слишком маленький, — ответила повитуха. — Его нельзя купать. На третий день после появления на свет, когда он немного окрепнет, мы его вымоем.

Томалсс заговорил на языке Расы, обращаясь к одной из своих машин. Лю Хань уже ничему не удивлялась, она видела много разных приборов. Томалсс снова перешел на китайский:

— У меня имеется информация о том, что другие группы Больших Уродов так не поступают.

— А какое нам дело до обычаев иностранных дьяволов? — презрительно ответила Хо Ма.

Лю Хань только кивнула, соглашаясь с ней. Конечно же, лучше китайцев нет никого. Обняв ребенка одной рукой, она села, медленно и очень осторожно — ей казалось, что за полдня она постарела лет на пятьдесят, — и потянулась за рубашкой и брюками. Когда она поняла, что Томалсс возражать не будет, она положила дочь на кровать и оделась. Затем снова взяла малышку, приложила к плечу и хлопала по спинке, пока она не срыгнула воздух, который заглотила вместе с молоком.

Хо Ма налила ей чаю, дала вареное яйцо (если бы у нее родился сын, она получила бы пять), несколько штук круглого сахарного печенья из ароматизированного теста и пару маленьких губчатых печений в форме веера и граната с маленькими серебристыми точечками. Лю Хань мгновенно проглотила традиционное угощение, потому что ничего не ела и выпила только стакан горячей сладкой воды с сушеной креветкой — креветку съесть уже не успела — с тех самых пор, как начались схватки.

Один из чешуйчатых дьяволов с камерой в руках сказал, обращаясь к Томалссу:

— Недосягаемый господин, более отвратительного зрелища мне еще никогда в жизни видеть не приходилось.

— Я благодарю тебя за то, что ты не покинул свой пост, — ответил Томалсс. — Возможно, мы лишились важной информации, когда Двенч ушел из хижины. Он не выполнил свой долг перед Расой.

— Вы очень великодушны в своей похвале, недосягаемый господин, — ответил чешуйчатый дьявол. — Продолжим эксперимент?

Лю Хань прислушивалась к их шипению вполуха; она устала после родов и могла думать только о новорожденной дочери, а кроме того, не слишком хорошо понимала язык маленьких дьяволов. Однако слово «эксперимент» привлекло ее внимание, хотя она изо всех сил постаралась это скрыть. С того момента, как инопланетяне прилетели на Землю, Лю Хань стала частью их экспериментов. Они преследовали свои собственные цели и интересы, которые ни в коей мере не были ее целями и интересами.

— Нет, — ответил Томалсс. — Никакой срочности пока нет. Пусть китайцы продолжают исполнять свои традиционные обряды. Возможно, благодаря им ребенок получает дополнительные шансы выжить. Мне кажется, большое число тосевитов придерживается таких же взглядов, что и китайцы.

— Будет так, как вы пожелаете, недосягаемый господин, — проговорил другой чешуйчатый дьявол. — Лично меня удивляет, что Большие Уроды продолжают сохранять свою численность, даже увеличивают ее, несмотря на необычную систему воспроизводства. Снести яйцо гораздо проще и не настолько опасно для здоровья самки, чем кошмарная кровавая процедура, свидетелями которой мы только что стали.

— Тут я с тобой совершенно согласен, Мсефф, — сказал Томалсс. — Вот почему нам необходимо понять, каким образом и почему тосевитам удается увеличивать численность своего населения. Возможно, риск, которому подвергаются самки во время репродуктивного процесса, является причиной круглогодичной сексуальной активности. Мы занимаемся разработкой этой идеи.

Лю Хань перестала их слушать. Вряд ли сейчас они что-нибудь скажут про свой новый эксперимент. Хо Ма взяла тряпку с последом и вышла из хижины. А через некоторое время вышли Томалсс и другие чешуйчатые дьяволы, оставив Лю Хань в одиночестве.

Она положила спящую девочку в приготовленную заранее деревянную колыбель. Хо Ма оказалась совершенно права — малышка выглядела как самый обычный китайский ребенок, и Лю Хань обрадовалась. Если ей когда-нибудь удастся покинуть лагерь, она сможет вырастить дочь, как того требуют обычаи ее родной страны, и никто не станет задавать неприятных вопросов.

Если ей когда-нибудь удастся покинуть лагерь. Лю Хань печально рассмеялась. Разве у нее есть хоть малейшая надежда — с ребенком или без? Но тут все мысли улетучились из ее головы, и она зевнула. Лю Хань легла на приподнятую теплую платформу, стоящую в центре хижины, и мгновенно заснула. Через несколько минут ее разбудил детский плач. Лю Хань вспомнила, что ее маленький сын вел себя точно так же.

Следующие два дня прошли как в тумане. Хо Ма приходила с едой, чешуйчатые дьяволы — с камерами. На третий день повитуха принесла благовония, бумажные изображения богов, разные предметы из бумаги (для жертвоприношений) и таз, который собиралась наполнить водой, приправленной ароматной смесью растертой в порошок ветки рожкового дерева и листьев мяты.

Хо Ма обратилась с молитвой к богу кухни, богине оспы, богине друзей детства, богине грудного молока, шести младшим богам домашнего очага, богу небес, богу земли, богу и богине постели, сожгла подношения каждому из них. Затем она выставила перед их изображениями маленькие круглые пирожки.

— Недосягаемый господин, если все это необходимо, чтобы выжить, — сказал Мсефф Томалссу, — тогда я тухлое яйцо.

Томалсс открыл пасть.

Повитуха выкупала ребенка, посыпала квасцами разные части тела малышки. Затем положила девочку на спину и расставила кусочки имбиря вокруг почерневшей пуповины, а поверх аккуратно пристроила тлеющие шарики из листьев мяты. Еще один такой шарик поставила возле головы девочки. Несколько чешуйчатых дьяволов тоскливо зашипели, уловив запах тосевитского зелья. Томалсс не обратил на них внимания — возможно, не понял, в чем дело.

Вскоре появились другие ритуальные предметы: маленькая гиря, знаменующая большое будущее, замок, чтобы защитить ребенка от непристойного поведения, небольшая луковица, символизирующая мудрость, и расческа для волос. Лук повитуха забросит на крышу дома, чтобы определить пол следующего ребенка Лю Хань — в зависимости от того, как он упадет.

Хо Ма погасила горящие шарики мяты и зажгла бумажные изображения богов, которые, выполнив свой долг, должны покинуть сцену. Хижина наполнилась дымом. Закашлявшись, повитуха вышла наружу и бросила лук на крышу.

— Корень указывает на небо, — крикнула Хо Ма. — Твой следующий ребенок будет мальчиком.

Лю Хань забыла, что предсказал ей лук после рождения первого ребенка.

«Интересно, сколько предсказателей живут припеваючи, рассчитывая на то, что их неблагоприятные предсказания будут забыты?» — подумала Лю Хань.

Похоже, немало. Ведь никогда не знаешь, правду они сказали или нет, пока не наступит подходящий момент.

Как только Хо Ма покинула хижину, тут же, словно по команде, появилось несколько чешуйчатых дьяволов. В руках они держали не камеры, а оружие. Лю Хань испугалась, схватила ребенка и прижала к груди.

— Это тебе не поможет, — сказал Томалсс. — Мы переходим к следующему этапу нашего эксперимента. Мы, представители Расы, вырастим детеныша сами, без твоего участия. Мы хотим знать, сможет ли он научиться повиновению и чувству долга. — Он повернулся к самцам и приказал на своем языке: — Заберите детеныша.

Лю Хань визжала и отчаянно сопротивлялась, но не могла им помешать. Чешуйчатые дьяволы легко справились с ней. Перед угрозой оружия жители окрестных хижин, вышедшие посмотреть, что происходит, быстро отошли на безопасное расстояние. Даже крики ребенка, которого маленькие дьяволы держали в руках, не заставили мужчин победить свой страх.

Лю Хань лежала на полу своей хижины и стонала. Затем она медленно поднялась и, с трудом передвигая ноги, направилась сквозь толпу зевак на рынок. Люди смотрели ей вслед, что-то говорили, размахивали руками. Чешуйчатым дьяволам наверняка больше нет до нее дела. Только вот Лю Хань еще с ними не закончила.

* * *

В половине третьего утра Вячеслав Молотов отчаянно жалел, что он не дома в своей постели. Однако Сталин его мнения по этому поводу не спрашивал, он вызвал комиссара иностранных дел, зная, что тот прибудет немедленно. Сталин привык к тому, что все делалось так, как он требует. Если он поздно ложится спать, значит, остальные должны приспосабливаться к его режиму.

Охранник у двери вежливо поздоровался с Молотовым, и тот ответил ему коротким кивком. В обычной ситуации он просто проигнорировал бы такую мелкую рыбешку, но охранник, давнишний дружок Сталина, знал столько секретов, сколько и не снилось половине членов политбюро, — к тому же хозяин прислушивался к его мнению. Обижать такого человека опасно.

Сталин писал что-то за своим рабочим столом. Неожиданно Молотову пришла в голову мысль, что Сталин одержал над всеми верх только потому, что ему требовалось меньше сна, чем другим. Вне всякого сомнения, не единственная причина, но она сыграла решающую роль.

— Выпей чаю, Вячеслав Михайлович, — предложил Сталин и указал на самовар, стоящий в углу захламленной комнаты.

— Спасибо, Иосиф Виссарионович, — поблагодарил его Молотов.

Когда Сталин предлагает чай, лучше выполнить приказ, даже если вместо настоящего чая тебе предлагают какую-то мерзость — намного хуже, чем грубая махорка, которую сейчас курили все, даже сам Сталин. Молотов налил себе полный стакан, положил в него сахар — пока у Советского Союза есть свекла, в стране будет сахар — и сделал несколько глотков. Ему с трудом удалось скрыть изумление.

— Какой… великолепный чай!

— Настоящие листья, — хитро улыбаясь, сообщил Сталин. — Привезли из Индии, благодаря передышке в боевых действиях, которая возникла, когда мы показали ящерам, что у нас тоже есть атомная бомба. — Понял?

В глазах Сталина появилось насмешливое выражение.

Он поступил вопреки совету Молотова, и не только не случилось ничего плохого — наоборот, он даже выиграл от своего безрассудного поступка. Плохо. В следующий раз Сталин не станет слушать Молотова.

Комиссар иностранных дел пил чай, наслаждаясь великолепным вкусом и разливающимся по телу теплом. Когда стакан опустел, он с сожалением поставил его на стол.

— Вы что-то хотели, Иосиф Виссарионович? — спросил он.

— Шум, который мы устроили, начинает постепенно стихать, — ответил Сталин. — Ящеры подозревают, что у нас нет больше бомб. — В его голосе появился упрек, словно вина полностью ложилась на Молотова.

— Я уже говорил, товарищ генеральный секретарь, ящерам известно, что мы воспользовались их взрывчатым металлом. — Он не мог напрямую сказать: «Я же предупреждал вас, что так будет», — слишком опасно, все равно что играть с огнем. Молотов постарался выйти из сложной ситуации с минимальными потерями. — Однако они не могут знать, есть ли у нас еще взрывчатый металл и можем ли мы сделать новые бомбы.

— Он у нас был, — заявил Сталин. — Не стоило делиться с немцами. — Он поморщился, сердясь на прошлое, которое невозможно изменить. — Ничего.

Как Сталин ни старался, он не мог произнести это слово с фатализмом, присущим истинно русскому человеку, который вложил бы в него привычный смысл: «ничего не поделаешь». Гортанный грузинский акцент придал слову совсем другое значение: «кто-то должен что-нибудь сделать».

— Создание впечатления, будто у нас есть достаточное количество взрывчатого металла для производства новых бомб, должно стать краеугольным камнем нашей политики в отношении ящеров, — сказал Молотов. — К сожалению, мы еще не готовы производить свой взрывчатый металл. Сейчас они подозревают о нашей слабости. Если обретут уверенность, стратегическая ситуация станет такой же, какой была до того, как мы взорвали бомбу. Напомню, она складывалась не в нашу пользу.

Он поднялся и налил себе еще стакан, во-первых, потому, что давно не пил настоящего чая, а во-вторых, минуту назад он сделал заявление, которое прозвучало даже слишком мягко. Если бы Советский Союз не взорвал бомбу, ящеры уже вошли бы в Москву. Если бы ему со Сталиным удалось покинуть захваченную врагом столицу, они руководили бы страной из Куйбышева, который находится в самом сердце Урала. Стали бы рабочие и крестьяне — точнее, солдаты — подчиняться приказам поверженного правительства, которому пришлось бежать из главного города страны?

Возможно. Ни Молотов, ни Сталин не горели желанием ставить подобные эксперименты.

— Курчатов и его группа должны ускорить работу над проектом, — заявил Сталин.

— Будет сделано, товарищ генеральный секретарь, — послушно проговорил Молотов.

Игорь Курчатов, Георгий Флеров и другие советские физики-ядерщики изо всех сил старались выделить уран-235. К сожалению, перед войной ядерная физика в Советском Союзе на несколько лет отставала от ведущих капиталистических стран. Пустые поиски абстрактных вещей казались тогда бессмысленными и никому не нужными. Времена изменились, но, учитывая ограниченный опыт и нехватку персонала, физики нескоро сумеют добыть собственные радиоактивные вещества.

— Фашисты в Германии тоже не сидят без дела, — сказал Сталин. — Несмотря на то что катастрофа отбросила их назад, разведчики докладывают, что они продолжают работы над проектом, целью которого является производство взрывчатого металла. Полагаю, то же самое можно сказать про Соединенные Штаты и Британию, хотя связь с ними поддерживается из рук вон плохо. — Он с силой треснул кулаком по столу. — А японцы… кто знает, чем они занимаются? Я им не доверяю. И никогда не доверял.

Единственный человек, которому Сталин когда-либо доверял, был Гитлер, и это доверие чуть не уничтожило Советский Союз. Но относительно Японии Молотов разделял точку зрения генсека.

— Если бы Жуков не вел себя с ними так сурово в Монголии в тридцать девятом, два года спустя они заключили бы с нацистами союз, который доставил бы нам массу неприятных минут.

Последствия такого союза были бы катастрофическими, но Молотов не осмелился сказать это Сталину. Никто не рисковал возражать Сталину. В гостинице «Москва» имелось два крыла, которые абсолютно не гармонировали друг с другом. Архитекторы решили показать Сталину свои чертежи, ожидая, что он выберет один из двух проектов. Он просто кивнул и сказал:

— Да, так и сделайте.

И никто не осмелился переспросить.

В дверь постучал охранник. Сталин и Молотов удивленно переглянулись; их разговору никто не должен был мешать. И тут охранник поступил еще более странно — он просунул в щель голову и объявил:

— Иосиф Виссарионович, офицер доставил важные новости. Можно мне его впустить?

Повисло молчание. Затем Сталин произнес так, что в его голосе прозвучала неприкрытая угроза:

— Да.

Оказалось, что офицер — старший лейтенант — является представителем НКВД.

— Товарищ генеральный секретарь, ящеры передали по радио — а японцы подтвердили их сообщение, — что инопланетные захватчики взорвали атомную бомбу над Токио. Причина — ящерам стало известно, что японцы занимаются исследованиями в области ядерной физики. Жертв очень много.

Молотов ждал, как отреагирует Сталин.

— Немцы оказались недееспособны и взорвали сами себя, — заявил Сталин. — Японцы забыли об осторожности и позволили ящерам узнать о своих планах. Мы не можем допускать таких ошибок. Мы это и раньше знали, а теперь… получили серьезное подтверждение, что придерживаемся правильной политики.

— Совершенно верно, товарищ генеральный секретарь, — согласился с ним Молотов.

Сталин поистине умеет вычленить главное из вороха незначительных фактов. Ведь не зря он правит Советским Союзом в течение последних двадцати лет. Молотову хотелось бы знать, где будет Советский Союз еще через двадцать лет. Если он вообще будет.

Глава 5

Инженер из соседнего помещения через разделяющее комнаты большое стекло подал ему сигнал: «Вы в эфире». Мойше Русецки начал читать свой текст на идиш:

— Добрый день. Говорит Мойше Русецки из службы вещания для зарубежных стран Би-би-си. Еще одна столица одной из крупнейших мировых держав пала жертвой ящеров.

Он вздохнул. Его вздох был частью сценария, но шел от чистого сердца.

— Когда в прошлом году ящеры уничтожили Берлин, признаюсь, я не слишком сильно горевал. Немцы творили страшные вещи с евреями, попавшими к ним в плен. И я думал, что ящеры, которые помогли польским евреям сбросить нацистское ярмо, стали нашими благодетелями.

Я ошибался. Ящеры нас использовали. Да, они не собирались нас убивать, но сделали своими рабами. Такую же судьбу они уготовили всему человечеству. Когда ящеры уничтожили Вашингтон, стало ясно, что нам всем необходимо сражаться за свою свободу.

А теперь пришел черед Токио. Ящеры перестали прикидываться миротворцами. Они атаковали столицу Японии, сбросив на нее свои адские бомбы, только из-за того, что японцы пытались создать оружие, которое позволило бы им сражаться с захватчиками. Для ящеров не имеет никакого значения, что погибли сотни тысяч людей, большая часть которых были гражданскими лицами.

Человечество сбросило такую же бомбу на военные подразделения врага. Ящеры уничтожают крупнейшие города, рассчитывая, что люди испугаются и капитулируют. Я веду передачу из Лондона, который подвергался бомбардировкам со стороны Гитлера и ящеров, однако город продолжает бороться. И даже если обезумевшие ящеры обойдутся с ним также, как с Токио, Британская империя будет сопротивляться. Мы надеемся и рассчитываем, что те, кто имел несчастье оказаться на территории, захваченной инопланетянами, все же слышат мой голос и не сдадутся врагу. И тогда, рано или поздно, мы победим.

Он закончил читать текст, как раз когда инженер провел пальцем по горлу. Радуясь тому, что Мойше закончил вовремя, в эфир вышел Натан Якоби, который заговорил по-английски:

— Я переведу речь Мойше Русецки. Но прежде я бы хотел отметить, что никто не может лучше мистера Русецки судить о вероломстве ящеров, ведь он стал свидетелем того, как освобождение превратилось в попытку порабощения всего мира людей. Как он сказал…

Мойше не слишком внимательно слушал Натана. С каждым днем он все лучше понимал английский, но до свободного владения языком ему было далеко: пока до него доходил смысл одного предложения, Натан успевал произнести еще два.

Якоби повторил английскую версию речи Мойше для восточноевропейских слушателей, не владевших идиш. Поскольку Мойше знал ее содержание, ему было гораздо легче понимать английскую речь. Когда инженер показал, что передача закончена, Мойше откинулся на спинку стула и облегченно вздохнул.

Перейдя с английского на идиш, Натан сказал:

— Иногда я спрашиваю себя: есть ли хоть какая-то польза от наших передач?

— Конечно, — заверил его Мойше. — Когда ящеры посадили меня под арест в Лодзи, мне помогли спастись не только мой английский кузен, но и множество бойцов еврейского Сопротивления в Польше. Им необходима поддержка, они должны знать, что и другие люди сражаются с ящерами.

— Да, наверное, ты прав, — сказал Якоби. — Ты ведь там был. Просто последние четыре года я веду передачи, рассчитывая вселить надежду в жителей оккупированной Европы — сначала стонавшей под игом нацистов, а теперь вот появились ящеры, — и не вижу никаких результатов своей работы. Мне бы хотелось знать, что я внес свою лепту в дело борьбы со злом.

— Ящерам правда нравится не больше, чем немцам, — ответил Русецки. — По сравнению с тем, что нацисты творили в Польше, инопланетяне выглядели получше, но ящеры хотят покорить всю Землю, и чем больше людей будет это понимать, тем отчаяннее они станут сражаться.

— Всю Землю, — повторил Якоби. — Тут есть о чем подумать. Мы назвали войну мировой еще до того, как ящеры на нас напали, но Америка, Африка, Индия, большая часть Ближнего Востока практически не участвовали в войне. Теперь же война охватила все страны. Трудно представить себе ее масштабы.

Мойше кивнул. Ему было труднее, чем британскому еврею. Якоби вырос в Лондоне, который являлся столицей одной из величайших мировых империй, к тому же тесно связанной с Соединенными Штатами. Он всегда думал о мире как о едином целом. Интересы Мойше прежде не выходили за пределы Польши — точнее, Варшавы — ровно до того дня, когда фон Риббентроп и Молотов подписали пакт о нацистско-советской дружбе, который гарантировал не только неизбежность войны, но и ее крайнюю жестокость.

Сквозь стекло инженер предложил Русецкому и Якоби выйти из студии. Они быстро повиновались; до начала следующей передачи оставалось совсем мало времени.

Как и следовало ожидать, в коридоре уже ждал высокий тощий мужчина с резкими чертами лица, его густые темные волосы тронула седина. Он посматривал на часы, держа в руках листы бумаги с напечатанным на машинке текстом, вроде тех, что нес Якоби.

— Доброе утро, мистер Блэр, — сказал Мойше на своем неуверенном английском.

— Доброе утро, Русецки, — ответил Эрик Блэр, снимая свой темный «в елочку» пиджак. — В этом закрытом гробу становится все жарче — пожалуй, лучше остаться в одной рубашке.

— Да, тепло, — ответил Мойше, отвечая на ту часть реплики, которую понял.

Блэр занимался вещанием на Индию. Он несколько лет прожил в Бирме, а также успел получить тяжелое ранение во время гражданской войны в Испании, где сражался на стороне республиканцев. Во время скитаний он умудрился подхватить тяжелый кашель, скорее всего туберкулез.

Он на всякий случай вытащил носовой платок.

— Прошу меня простить, джентльмены, мне нужно выпить стакан чая, чтобы прочистить трубы.

— Поразительный человек, — пробормотал Якоби на идиш, когда Блэр вышел. — Я видел, как после передачи он кашлял кровью, но никто из слушателей никогда бы не догадался, что он болен.

Вскоре вернулся Блэр с толстой чашкой из белого фарфора. Он сделал несколько глотков напитка, отдаленно напоминающего чай, скорчил рожу и быстро прошел в студию. И тут же завыла сирена воздушной тревоги. Русецки удивленно заморгал; он не слышал воя двигателей самолетов ящеров.

— Может быть, спустимся в подвал? — спросил он.

К его удивлению, Якоби возразил:

— Нет, подождем. Послушай.

Мойше послушно принялся слушать. Вместе с воем сирен до него донесся и другой звук — резкий металлический звон, который он далеко не сразу сумел распознать.

— Почему звонят церковные колокола? — спросил он. — Раньше во время налетов они молчали.

— В сороковом году их голоса должны были послужить сигналом, — ответил Якоби. — Благодарение Богу, тогда он так и не прозвучал.

— Я не понимаю, каким сигналом?

— Когда люфтваффе начали нас бомбить, все колокола молчали. Но все знали, что, если колокола зазвонят, значит, началось вторжение.

Церковные колокола продолжали звонить, и внутри у Мойше все похолодело.

— Немцы не станут вторгаться в Англию, — сказал он. Хотя это и не вызвало у него особого восторга, после высадки ящеров отношения между Великобританией и оккупированной немцами северной Францией стали почти дружескими. Ящеры… — Ой!

— Ой — это правильное слово, — согласился Якоби и склонил голову набок, прислушиваясь к сиренам и звону колоколов. — Однако я не слышу истребителей ящеров и выстрелов наших зениток. Если вторжение и началось, то не в Лондоне,

— Тогда где же? — спросил Мойше, словно Якоби имел доступ к тайной информации.

— Откуда я знаю? — нетерпеливо отозвался Якоби и тут же ответил на собственный вопрос. — Мы на радиостудии Би-би-си. Если мы ничего не выясним, находясь здесь, значит, ответа на твой вопрос не существует.

Русецки стукнул ладонью по лбу, чувствуя себя очень глупо.

— В следующий раз — знаешь, что я сделаю? Спрошу у библиотекаря, где найти нужную книгу.

И Мойше снова колебался, он не слишком хорошо знал планировку здания, поскольку обычно направлялся сразу в эту студию.

Якоби заметил его сомнения.

— Пойдем, я покажу тебе, где находится отдел новостей. Они в курсе всех событий.

На нескольких столах стояли ряды радиоприемников. Свист и скрежет помех, разноязыкий говор легко могли свести случайного человека с ума. Большинство операторов — в основном женщины — сидели в наушниках, каждая из них слушала только одну станцию.

Одна фраза повторялась снова и снова:

— Они здесь.

Одна из женщин сняла наушники и положила на стол. Вероятно, она собралась выйти в туалет. Женщина кивнула Якоби — кажется, они были знакомы.

— Понимаю, почему ты к нам зашел, дорогуша, — сказала она. — Мерзавцы наконец это сделали. Парашютисты — и один только бог знает, что еще — высадились на юге, а также в центральных графствах. Больше никто ничего не может сказать.

— Спасибо, Норма, — сказал Якоби и перевел ее слова Мойше, который сначала понял не все.

— На юге и в центральных графствах? — переспросил Русецки, пытаясь представить себе карту. — Звучит не слишком хорошо. Я бы даже сказал…

— Они наступают на Лондон с севера и юга, — перебил его Якоби и серьезно посмотрел на Мойше. — Не думаю, что мы еще долго будем вести отсюда передачи: Один только бог знает, как организовать снабжение всем необходимым города с населением в семь миллионов — ведь захватчики наступают с двух сторон сразу.

— Мне приходилось голодать и раньше, — пожал плечами Мойше. — У немцев не было никаких проблем с доставкой продовольствия в варшавское гетто; они попросту не занимались этой проблемой.

— Я знаю, — ответил Якоби. — Но есть и другие вопросы. Мы бы все встали на борьбу с немцами. Не сомневаюсь, что Черчилль будет сражаться с ящерами до конца. Очень скоро они будут здесь, нам раздадут оружие, и мы окажемся на передовых рубежах обороны.

В словах Якоби Мойше почувствовал правду. Во всяком случае, Мойше поступил бы именно так, если бы управлял страной. Тем не менее он покачал головой.

— Тебе они дадут винтовку. А мне предложат медицину скую сумку с чистыми тряпками вместо бинтов. — И он неожиданно для себя самого рассмеялся.

— Что тут смешного? — удивился Якоби.

— Уж не знаю, смешно это или не слишком, — ответил Мойше, — но здесь я буду евреем, который отправится на войну с красным крестом на рукаве.

— Не знаю, не знаю… — покачал головой Якоби. — Но ты не отправился на войну. Война сама пришла за тобой.

* * *

Уссмак был напуган. Неуклюжий транспортный корабль, большой и достаточно мощный, мог взять на борт сразу два тяжелых танка, но летал лишь немногим быстрее, чем истребители Больших Уродов. Как правило, истребители Расы прикрывали транспортные корабли, чтобы тосевитская авиация не могла к ним подобраться. Уссмак уже достаточно долго участвовал в войне на Тосев-3, чтобы знать, как превращаются в хаос даже тщательно разработанные планы, когда приходится сражаться с вероломными Большими Уродами.

Неужели его план постигнет такая же участь? Еще до встречи с Большими Уродами? Он сказал по системе внутренней связи:

— Я не понимаю, почему нам приказали отступить и прекратить сражение с дойчевитами как раз в тот момент, когда мы начали успешно продвигаться вперед.

— Мы самцы Расы, — ответил Неджас. — Долг нашего начальства — готовить планы операций. Наш долг состоит в том, чтобы их выполнять. Так и будет исполнено.

Уссмаку нравился Неджас. Более того, он знал, что Неджас — хороший командир танка. Каким-то образом Неджасу удалось сохранить веру в мудрость начальства. Даже в те моменты, когда Уссмак погружался в море удовольствия и почти терял разум после приема трех хороших порций имбиря, он не чувствовал такой неистребимой уверенности в том, что все закончится хорошо. А Неджас к имбирю даже не прикасался.

Как и Скуб, стрелок. Они с Неджасом служили вместе с того самого момента, как флот вторжения высадился на Тосев-3, и Скуб до сих пор полностью разделял взгляды своего командира. Однако сейчас он сказал:

— Недосягаемый господин, я считаю, что водитель говорит разумные вещи. Рассредоточение сил увеличивает вероятность неудачи. Пока мы перебрасываем технику для атаки на британцев, дойчевиты получат время для передышки, а потом и для контратаки.

— Дойчевиты попали в тяжелое положение, они уже готовы упасть на обрубки своих хвостов, которых у них нет, — настаивал на своем Неджас. — А британцы еще не участвовали в войне. Их жалкий маленький остров служил базой для множества коварных вылазок против нас. Мы можем полностью покорить их, покончить с угрозой, которую он собой представляет, и возобновить кампанию против дойчевитов, не опасаясь ударов с тыла, со стороны британцев.

Он говорил, как щеголеватые штабные офицеры, которые проводили опрос экипажей танков, когда их отвели с позиций после сражения с дойчевитами. Их тоже переполняла уверенность — такая безоговорочная, что Уссмак был убежден: они никогда не вели самцов в бой против Больших Уродов.

— Не думаю, что дело тут в конкретных военных задачах, — заявил он. — Мне кажется, дело в политике.

— Что ты хочешь сказать, водитель? — спросил Неджас. Вопросительное покашливание, которым он подчеркнул свои слова, прозвучало так громко и сердито, что Уссмак понял: его доводы не кажутся командиру разумными.

Да, Неджас — хороший командир, но наивный, как только что вылупившийся птенец.

— Недосягаемый господин, после того как Страха сбежал к Большим Уродам, один Император знает, что он им рассказал о наших планах. Вероятно, им известно все, что мы намерены сделать в ближайшие два года. Чтобы обмануть Больших Уродов, нам пришлось внести решительные изменения в ход военный действий.

— Будь проклят Страха. Пусть Император навеки отвратит от него свои глазные бугорки, — с яростью выкрикнул Неджас, но после небольшой паузы добавил: — Да, некоторая правда может проклюнуться сквозь скорлупу. Мы…

Прежде чем он успел закончить фразу, корабль без предупреждения начал падать вниз. Цепи, которыми танк крепился к фюзеляжу, заскрипели, но выдержали. К облегчению Уссмака, выдержал и его ремень безопасности, поэтому он умудрился усидеть в водительском кресле.

В качестве командира танка Неджас поддерживал прямую связь с пилотом корабля.

— Нам пришлось сделать неожиданный маневр, чтобы уклониться от тосевитского истребителя. Его пулеметы нас слегка задели, но корабль не получил серьезных повреждений. Мы сможем совершить нормальную посадку, — передал Неджас содержание разговора с пилотом.

— Да, в нашей ситуации хотелось бы надеяться на удачную посадку, недосягаемый господин, — согласился Уссмак, добавив утверждающее покашливание.

— А что произошло с истребителем Больших Уродов? — осведомился Скуб.

Как и положено стрелку, он хотел быть уверен, что враг уничтожен.

К несчастью, истребитель противника не пострадал.

— Мне сообщили, что самец тосевитов сбежал, — ответил Неджас. — Оказалось, что у британцев больше авиации, чем мы предполагали, и они бросили в бой все свои силы. Поэтому из-за перевеса в численности им в ряде случаев удалось прорваться.

— Нам приходилось и раньше сталкиваться с таким поворотом событий, недосягаемый господин, — сказал Уссмак.

Один танк или истребитель расы мог справиться с большим числом машин, которые производили Большие Уроды. Но тосевиты, потеряв свои машины, продолжали производить новые. А для Расы потеря техники и самцов являлась невосполнимой.

Наверное, Неджас понял, о чем думает Уссмак.

— Если нам повезет, покорение острова Британия, или как там его называют, нанесет тосевитам серьезный урон, во всяком случае в этой части Тосев-3, и они больше не смогут производить новое оружие.

— Да, недосягаемый господин, если нам повезет, — ответил Уссмак.

Он уже давно перестал рассчитывать на то, что Расе в борьбе с Большими Уродами будет сопутствовать удача. Возможно, вместе с самолетами и танками тосевиты на каком-то подземном заводе производят и удачу…

Неджас прервал его размышления.

— Мы идем на приземление, приготовьтесь.

Поскольку Уссмак сидел в танке, он не замечал обычных маневров транспортного корабля. Теперь он приготовился к удару, неизбежному во время посадки. Так оно и вышло, и зубы его жалобно заскрипели. Посадочная полоса, сделанная инженерами противника из страны, назвать которую «чуждой» было бы сильным преуменьшением, наверняка будет слишком короткой и неровной, не говоря уже о воронках от снарядов. Интересно, подумал он, всем ли транспортным кораблям — и самцам, которых они перевозили, — удалось благополучно сесть?

После того как корабль приземлился, события начали развиваться с головокружительной скоростью. От воя двигателей у Уссмака заболела голова, несмотря на то что он находился за стальными и керамическими стенами фюзеляжа корабля и корпуса танка. Его бросило вперед, и он повис на ремнях.

Как только корабль остановился, Неджас приказал:

— Водитель, заводи двигатели!

— Будет исполнено, недосягаемый господин, — ответил Уссмак и выполнил приказ.

Работающая на водороде турбина довольно заурчала. Уссмак высунул голову в люк для лучшего обзора. Тут же открылся передний отсек корабля, а пологий трап начал спускаться на землю.

Внутрь корабля хлынул воздух, который принес запахи пороха, пыли и чужих растений. И еще: воздух оказался таким холодным, что Уссмак содрогнулся. Сама мысль о том, что они попали на остров, со всех сторон окруженный водой, несла смятение; на Родине суша доминировала над водой, а острова на озерах встречались довольно редко.

К ним подбежал самец с горящим красным жезлом и показал, куда танку следует выехать из корабля.

— Вперед, самый медленный ход, — приказал Неджас.

Уссмак включил первую передачу, и танк с лязганьем пополз вниз по металлическому трапу. Самец с жезлом знаками показывал, что Уссмак должен ехать прямо — как будто он сам не знал, что ему следует делать! Однако Раса всегда предпочитала подстраховаться.

Судя по тому, как сражались Большие Уроды, они об)том правиле никогда не слышали.

Послышалось гудение, напоминающее шум крыльев насекомого, только во много раз сильнее… Уссмаку нечасто приходилось слышать этот звук, но водитель знал, что он означает. Он нырнул обратно в танк и захлопнул крышку люка.

Мимо промчался истребитель Больших Уродов, причем летел он практически на высоте хвоста транспортного корабля. Пулеметная очередь прошлась по скатам танка. Парочка пуль ударила в только что закрытый люк. Если бы Уссмак не спрятался, ему бы пришел конец.

Самец с жезлом, направлявший танк, покачнулся и упал, кровь брызнула сразу из нескольких ран.

— Вперед, полный ход! — закричал Неджас в переговорник, соединенный со слуховой диафрагмой Уссмака.

Нога Уссмака уже жала на педаль газа. Если тосевитский истребитель успел обстрелять переднюю часть корабля, то что он сделал с его задней частью?

— Недосягаемый господин, где второй танк? Он следует за нами? — спросил Уссмак.

На башне имелись призмы, обеспечивавшие командиру круговой обзор, в то время как Уссмак мог смотреть лишь вперед и немного по сторонам.

— Недостаточно быстро, — ответил Неджас. — Им необходимо поторопиться — одно крыло корабля уже охвачено пламенем, а теперь загорелся фюзеляж, и… — Взрыв у них за спиной заглушил его слова.

Задняя часть тяжелого танка оторвалась от земли. Несколько страшных мгновений Уссмаку казалось, что танк перевернется. Однако машина тяжело ударилась о землю — сотрясение было таким сильным, что все тело Уссмака взмолилось о пощаде.

Один за другим последовало еще несколько взрывов, пламя добралось до снарядов второго танка.

— Пусть Император отведет на небо души погибших самцов, — сказал Скуб.

— Пусть он позаботится и о наших душах, — проворчал Неджас. — До тех пор пока обломки корабля не уберут с посадочной полосы, больше ни один корабль не сможет приземлиться — а нам необходима поддержка. Танки, солдаты, боеприпасы, водородное топливо для двигателей…

Уссмак об этом не подумал. Когда они мчались по равнинам СССР, он считал, что покорение Тосев-3 будет легким — на Родине до отбытия флота в этом были уверены абсолютно все. И хотя Большие Уроды имели танки и отнюдь не атаковали неприятеля — как ожидалось — конницей, вооруженной мечами, храбрым самцам долго удавалось расправляться с ними без особых трудностей.

Но с самого начала все пошло не так: снайпер убил первого командира Уссмака, первый танк был уничтожен во время налета — Уссмаку еще повезло, что он сам уцелел, хотя и пришлось прыгать в радиоактивную пыль. Попав на госпитальный корабль, он пристрастился к имбирю.

Во Франции ему пришлось труднее. Местность была пересеченной, у дойчевитов оказались танки более высокого качества, и они умели с ними управляться. Да и французы вели себя враждебно. Сначала Уссмак думал, что это не имеет значения, но он ошибался. Саботаж, неожиданные военные вылазки местного населения, бесконечные неприятности — все это приводило к потерям в живой силе и технике, вынуждало самцов Расы тратить силы на охрану тыловых частей.

А теперь новая проблема — они попали в ловушку на острове, их отрезали от снабжения, а вокруг полно Больших Уродов — Уссмак не сомневался, что даже гражданское население здесь опаснее, чем во Франции.

— Недосягаемый господин, — сказал Уссмак, — чем глубже мы ввязываемся в эту войну, тем чаще у меня возникает ощущение, что мы ее проиграем.

— Чепуха, — заявил Неджас. — Император отдал приказ принести в этот мир свет цивилизации, и мы выполним его волю.

Уссмак задумался об оптимизме, доходящем до идеализма, но даже возражать командиру считалось чем-то из ряда вон выходящим, а уж за споры с ним жестоко наказывали.

К танку, размахивая руками, подбежал самец с изысканной раскраской.

— Водитель, стоп, — приказал Неджас, и Уссмак остановил машину.

Самец взобрался на броню. Уссмак слышал, как Неджас открывает люк на башне. Самец возбужденно кричал.

— Да, сможем, — ответил Неджас, — если у вас есть специальное приспособление, которое надевается на переднюю часть танка.

Хотя Уссмак слышал только слова Неджаса, он сразу понял, о чем идет речь: самец хотел, чтобы танк помог столкнуть обломки корабля с посадочной полосы. Офицер убежал. Довольно скоро к танку подъехал грузовик с лебедкой. Военные инженеры принялись надевать на нос танка таран.

Неожиданно совсем рядом эффектным фонтаном в воздух взметнулась земля. Один из инженеров закричал так громко, что Уссмак услышал его вопль через переговорное устройство Неджаса:

— Да защитит нас Император, они вновь подобрались к нам с минометом!

Последовал новый взрыв, ближе. Куски обшивки сыпались на танк со всех сторон. Военный инженер упал на землю, из раны на боку хлынула кровь. К нему на помощь бросился медик, и вскоре двое самцов унесли инженера в укрытие. Остальные продолжали устанавливать таран.

Уссмак не мог не восхищаться их мужеством. Он бы ни за какие деньги не согласился выполнять эту работу — наверное, даже за большую порцию имбиря — на Тосев-3.

Впрочем, и его собственная работа сейчас выглядела не слишком привлекательно.

* * *

Мордехай Анелевич, сжавшись, сидел в глубоком окопчике, посреди густого кустарника и надеялся, что здесь ему ничего не грозит. Похоже, лесные партизаны не учли, как сильно их атаки разозлили ящеров, и теперь инопланетяне намеревались стереть их с лица земли.

Впереди, а также слева и справа послышалась стрельба. Он знал, что необходимо сменить позицию, но любое перемещение казалось самым коротким путем к гибели. Иногда лучше всего сидеть на месте и не шевелиться.

Ящеры чувствовали себя в лесу еще хуже, чем городской еврей вроде него. Анелевич, сжимавший в руках «маузер», слышал, как они пробежали мимо его укрытия. Если ящерам захочется заглянуть в кусты, он дорого продаст свою жизнь. Если нет — Мордехай не собирался докладывать им о своем местонахождении. Суть партизанской войны состояла в том, чтобы уцелеть и нанести удар на следующий день.

Время ползло на свинцовых ногах. Он вытащил немецкую флягу и осторожно сделал несколько глотков — воды осталось совсем немного, и кто знает, сколько еще придется здесь просидеть. А для поисков воды сейчас не самое лучшее время.

Затрещали кусты.

«Sh’та yisroayl, adonai elohaynu, adonai ekhod», — пронеслось у него в голове: первая молитва, которую узнает еврей, и последняя, слетающая с его уст перед смертью. Впрочем, Мордехай решил, что еще рано произносить ее вслух, лишь постарался осторожно повернуться в ту сторону, откуда доносился шум. Мордехай боялся, что ему придется выскочить из окопчика и открыть огонь; иначе ящеры могут просто забросать его гранатами.

— Шмуэль? — раздался едва слышный шепот; голос, вне всякого сомнения, принадлежал человеку.

— Да. Кто здесь? — Человек говорил слишком тихо, но Мордехай догадался. — Иржи?

В качестве ответа раздался тихий смех.

— Вы, проклятые евреи, слишком умные, — проворчал разведчик. — Пойдем. Не стоит здесь сидеть. Рано или поздно они тебя найдут. Я ведь сумел.

Если Иржи говорит, что здесь опасно, значит, так оно и есть. Анелевич вылез из своего укрытия.

— Интересно, как ты меня заметил? — спросил он. — Мне казалось, что это невозможно.

— А вот как, — ответил разведчик. — Я огляделся по сторонам и заметил превосходное местечко, где мог бы спрятаться сам. Тогда я спросил себя, у кого хватит ума воспользоваться таким отличным укрытием? Мне в голову сразу же пришло одно имя, поэтому…

— Наверное, я должен быть польщен, — прервал его Мордехай. — Вы, проклятые поляки, слишком умные.

Иржи взглянул на него и засмеялся так громко, что испугались оба.

— Пойдем отсюда, — сказал поляк, успокоившись. — Нам нужны двигаться на восток, в том направлении, откуда они пришли. Теперь, когда большая часть ящеров углубилась в лес, мы легко от них ускользнем. Полагаю, они хотят выгнать нас на другой отряд, который устроил засаду. Во всяком случае, именно так нацисты боролись с партизанами.

— И мы поймали немало польских ублюдков, — послышался голос у них за спиной; говорили на немецком.

Оба резко обернулись. На них с усмешкой смотрел Фридрих.

— Поляки и евреи слишком много болтают.

— Потому что мы обсуждаем немцев, — парировал Анелевич.

Он ненавидел то, как нахально держится Фридрих. Казалось, немец считает себя венцом творения, как зимой 1941 года, когда ящеров не было и в помине, а нацисты оседлали Европу и стремительно продвигались к Москве.

Немец мрачно посмотрел на него.

— У тебя на все есть остроумный ответ, верно? — сказал он. Анелевич напрягся. Еще пара слов, и кто-нибудь здесь умрет; а он умирать не собирался. Однако нацист продолжал: — Типичный еврей. Но в одном вы оба правы — пора уносить отсюда ноги. Пошли.

И они зашагали на восток по звериной тропе, которую Мордехай никогда бы сам не заметил. Казалось, они собираются в очередной раз напасть на врага, а не спасаются от него бегством. Иржи шел первым, Фридрих последним, предоставив еврею место посередине. Мордехай так шумел, что этого хватило на небольшой отряд.

— Терпеть не могу партизан, — заявил Фридрих и негромко рассмеялся. — Впрочем, охотиться за вами, ублюдками, тоже было не слишком приятно.

— Охотятся за нами ублюдками, — поправил его Мордехай. — Не забывай, на чьей ты стороне.

Иногда полезно иметь бывшего врага в качестве союзника. Анелевич имел лишь теоретическое представление о том, как действовали охотники, а Фридрих сам участвовал в облавах. И если бы не Фридрих…

Иржи неожиданно зашипел:

— Стойте. Мы вышли к дороге.

Мордехай остановился. Он не слышал за спиной шагов Фридриха, значит, немец тоже застыл на месте.

— Все тихо. Будем перебираться на ту сторону по одному.

Анелевич старался двигаться как можно тише. Как и следовало ожидать, Фридрих не отставал. Иржи осторожно выглянул из-за куста, а затем быстро перебежал через грязную дорогу и спрятался в кустах на противоположной стороне. Мордехай подождал несколько секунд, чтобы убедиться, что все спокойно, а затем последовал за поляком. Иржи умудрился проделать все практически бесшумно, но когда в кустарник вломился Мордехай, ветви громко затрещали. Анелевич разозлился на себя еще больше, увидев, как Фридрих легко, словно тень, скользнул под соседний куст.

Иржи быстро нашел продолжение звериной тропы и вновь зашагал на восток. Обернувшись, он сказал:

— Необходимо подальше уйти от места боя. Я не знаю, но…

— Ты тоже почувствовал, да? — спросил Фридрих. — Словно кто-то прошел по твоей могиле? Уж не знаю, в чем тут дело, но мне это не понравилось. А что скажешь ты, Шмуэль?

— А я ничего не почувствовал, — признался Анелевич.

Здесь он не доверял своим инстинктам. В гетто он обладал обостренным чувством опасности. А в лесу ощущал себя совершенно чужим.

— Что-то… — пробормотал Иржи.

И тут началась стрельба.

Ящеры затаились впереди и чуть в стороне. После первого же выстрела Мордехай бросился на землю. Впереди послышался стон — Иржи был ранен.

Раздался многократно усиленный голос ящера, говорившего на польском с сильным акцентом.

— Мы видели, как вы пересекли дорогу. Вам не спастись. Сейчас мы прекратим огонь, чтобы вы могли сдаться. В противном случае вы умрете.

Стрельба прекратилась. Однако они слышали, что сзади приближаются ящеры. Сверху раздался шум вертолета, пару раз он даже промелькнул в просвете между листьями.

Анелевич прикинул их шансы. Ящеры не знают, кто он такой. Значит, им не известно, какой информацией он располагает. Он положил «маузер» на землю, встал на ноги и поднял руки над головой.

В пяти или десяти метрах у него за спиной Фридрих сделал то же самое. Немец криво улыбнулся.

— Может быть, удастся сбежать?

— Да, было бы неплохо, — согласился Анелевич.

Ему не раз удавалось организовать побеги для других людей (интересно, что сейчас делает Мойше Русецки), да и сам он умудрился сбежать из Варшавы из-под самого носа ящеров. Впрочем, удастся ли ему выбраться из тюремного лагеря, уже другой вопрос.

Несколько ящеров с автоматами в руках подошли к нему и Фридриху. Он стоял неподвижно, чтобы не спугнуть ящеров, которые могли случайно нажать на курок. Один из них сделал выразительное движение — сюда.

— Пошел! — сказал он на плохом польском.

Анелевич и Фридрих побрели прочь под дулами автоматов.

* * *

Ранс Ауэрбах и его отряд въезжали в Ламар, штат Колорадо, после очередного рейда в захваченный ящерами Канзас. На спинах нескольких лошадей были привязаны тела погибших товарищей: когда воюешь с ящерами, ничто не дается даром. Но отряд выполнил поставленную задачу.

Ауэрбах повернулся к Биллу Магрудеру.

— Старина Джо Селиг больше не будет флиртовать с ящерами.

— Сэр, мы сделали хорошее дело, — ответил Магрудер. Его лицо почернело от сажи; он был в числе тех, кто поджигал конюшню Селига. Магрудер прищурился и сплюнул на середину дороги. — Проклятый коллаборационист. Вот уж не думал, что когда-нибудь увижу таких ублюдков в Соединенных Штатах.

— И я тоже, — хмуро отозвался Ауэрбах. — Наверное, негодяи вроде Селига есть повсюду. Не хочется это признавать, но отрицать очевидное невозможно.

Рядом с главной улицей возле перекрестка с Санта-Фе стоял памятник Мадонне Трейл, посвященный матерям пионеров. Жаль, что у некоторых из них вместо внуков оказались подлые змеи.

Над головами пролетел голубь, направлявшийся к зданию окружного суда. Ауэрбах заметил на его левой лапе алюминиевую трубочку. Настроение немного улучшилось.

— Посмотрим, что ящеры придумают, чтобы помешать нам передавать новости таким способом, — сказал он.

Магрудер не заметил птицу, но сообразил, что имел в виду капитан.

— Почтовые голуби? — спросил он, а когда Ауэрбах кивнул, подхватил тему: — Да, до тех пор, пока мы пользуемся идеями, почерпнутыми в девятнадцатом веке, ящеры ни о чем не догадаются. Главная проблема состоит в том, что, как только мы обращаемся к современным методам ведения войны, они нас легко побеждают.

— Да уж, — печально согласился Ауэрбах. — А если мы будем пользоваться устройствами девятнадцатого века, а они — двадцатого, нам их никогда не победить, если только мы не станем гораздо умнее. — У него начала зарождаться новая идея, но она исчезла прежде, чем он успел ее осмыслить.

До войны Ламар был городом средних размеров: его население составляло около четырех тысяч человек. В отличие от многих других городов сейчас он заметно увеличился. Многие горожане погибли или бежали, но на их место пришли солдаты, поскольку здесь располагался форпост борьбы с ящерами. Город постоянно находился в руках американцев, и сюда стекались беженцы с других восточных территорий.

Армейский штаб размещался в помещении Первого национального банка, расположенного неподалеку от здания суда (впрочем, в Ламаре все было рядом). Ауэрбах распустил солдат, чтобы они занялись лошадьми, а сам пошел доложить о результатах операции.

Полковник Мортон Норденскольд выслушал его и одобрительно кивнул.

— Хорошая работа, — сказал он. — Предатели должны знать, что их ждет расплата.

Вероятно, Норденскольд родился где-то на Среднем Западе: в его голосе слышался явный скандинавский акцент.

— Да, сэр. — Ауэрбах ощутил, как его техасский говор стал слышнее — обычная реакция на северный акцент. — Какие будут приказания для моего отряда, сэр?

— Обычные, — ответил Норденскольд. — Наблюдение, патрулирование, рейды. Учитывая наше положение, что еще нам остается?

— Согласен с вами, сэр, — сказал Ауэрбах. — Кстати, сэр, что мы будем делать, если ящеры двинутся на танках на запад, как они сделали прошлой зимой в Канзасе? Я горжусь своей принадлежностью к кавалерии — поймите меня правильно, — но против танков лошадей можно использовать только один раз. Да и людей, вероятно, тоже.

— Я знаю. — Норденскольд носил маленькие, аккуратные седые усы — слишком маленькие и аккуратные, чтобы они распушились, когда он вздыхал. — Капитан, мы сделаем все, что будет в наших силах: попытаемся измотать противника, при первом удобном случае будем переходить в контратаки… — Он вновь вздохнул. — Если отбросить в сторону армейскую болтовню, многие из нас погибнут, пытаясь сдержать ящеров. У вас есть еще вопросы, Ауэрбах?

— Нет, сэр, — ответил Ране. Норденскольд оказался более откровенным человеком, чем он ожидал.

Ситуация оставалась тяжелой, и надежды на то, что в ближайшее время она улучшится, не было. Ауэрбах и сам это прекрасно понимал, но услышать такое от непосредственного начальства равносильно хорошему удару в зубы.

— Тогда вы свободны, — сказал полковник.

На его столе скопилось множество бумаг, часть из них были донесениями, написанными на оборотной стороне банковских бланков. Как только Ауэрбах вышел из кабинета, Норденскольд занялся ими.

Лишенный электрического освещения зал Первого национального банка, где когда-то обслуживали клиентов, выглядел довольно мрачно. Ране прищурился, выйдя на яркий солнечный свет. Затем он коснулся указательным пальцем козырька своей фуражки, приветствуя Пенни Саммерс.

— Здравствуйте, мисс Пенни. Как поживаете?

— Со мной все в порядке, — равнодушно проговорила Пенни Саммерс.

Она вела себя так с тех самых пор, как Ауэрбах привез ее в Ламар из Лакина. Она ни на что не обращала внимания, и он ее понимал: когда у тебя на глазах твоего отца превращают в кровавое месиво, ты надолго теряешь интерес к жизни.

— Вы очень мило выглядите, — галантно заметил он.

Она и в самом деле была хорошенькой, но Ауэрбах слегка погрешил против истины. На лице Пенни Саммерс застыла печать боли, к тому же, как и у всех обитателей Ламара, оно не отличалось особой чистотой. Кроме того, она по-прежнему ходила в комбинезоне, в котором Ауэрбах увидел ее впервые, когда во время рейда в Лакин Пенни с отцом решили присоединиться к отряду кавалерии. Из-под комбинезона виднелась мужская рубашка, давно пережившая свои лучшие годы — может быть, даже десятилетия, — она была велика девушке на несколько размеров.

Пенни пожала плечами, но вовсе не потому, что не поверила капитану, — просто ей было все равно.

— Люди, у которых вы живете, вас не обижают? — спросил Ауэрбах.

— Наверное, — равнодушно ответила она, и он начал терять надежду, что она хоть к чему-нибудь проявит интерес. Однако Пенни немного оживилась и добавила: — Мистер Перди попытался ко мне приставать, когда я раздевалась, чтобы лечь спать, но я сказала ему, что я ваша подружка и вы оторвете ему голову, если он от меня не отстанет.

— Пожалуй, мне следует оторвать ему голову в любом случае, — прорычал Ауэрбах; у него имелись вполне определенные и жесткие представления о том, что можно делать, а что — нет. Пользоваться слабостью тех, кому ты должен помогать, — категорически нельзя.

— Я предупредила, что расскажу его жене, — продолжала Пенни.

В ее голосе появилось нечто, напоминающее иронию. Уверенности у Ауэрбаха не было, но он в первый раз заметил у Пенни хоть какое-то проявление юмора с тех пор, как погиб ее отец. Он решил рискнуть и рассмеялся.

— Хорошая мысль, — заметил он. — А почему вы упомянули про меня? Конечно, я не против того, чтобы это было правдой, но…

— Потому что мистер Перди знает, что я приехала сюда с вами, к тому же вы моложе и в два раза больше, — ответила Пенни Саммерс.

Если она и заметила какой-то особый смысл в замечании капитана, то виду не подала.

Ауэрбах вздохнул. Ему хотелось что-нибудь сделать для девушки, но он не знал, как ей помочь. Когда он попрощался с ней, Пенни кивнула в ответ и зашагала дальше. Капитан сомневался, что она шла куда-то с определенной целью, наверное, просто гуляла по городу. Возможно, семейка Перди действовала ей на нервы.

Он свернул на перекрестке и направился к конюшням (как забавно, что в городах вновь появились конюшни; их все позакрывали еще до его рождения). Надо было проведать лошадь: если ты не заботишься о своем коне больше, чем о себе, значит, тебе нечего делать в кавалерии.

Послышался чей-то напевный голос:

— Привет, капитан Ранс, сэр!

Ауэрбах резко обернулся. Только один человек называл его капитаном Рансом. Для своих солдат он был капитаном Ауэрбахом. Друзья называли его просто Ране — впрочем, люди, которых он считал своими друзьями, находились далеко от Ламара, да и вообще от Колорадо. Так и есть, ему улыбалась Рэйчел Хайнс. Он улыбнулся в ответ:

— Привет.

Если Пенни после гибели Уэнделла Саммерса ушла в себя, Рэйчел в Ламаре расцвела. На ней все еще было платье, в котором она сбежала из Лакина, не слишком чистое, но она носила его со вкусом, о котором Пенни забыла — если вообще имела. Один только бог знает, где Рэйчел раздобыла косметику, которая придавала ее лицу дополнительное очарование. Ее внешность эффектно дополняла закинутая на плечо винтовка.

Возможно, Рэйчел носила оружие не просто так. Подойдя к Ауэрбаху, она спросила:

— Когда вы возьмете меня с собой в рейд против ящеров?

Он не стал отказывать ей сразу, как поступил бы раньше, до появления ящеров. Положение, в котором оказались Соединенные Штаты, было отлаянным. В таких ситуациях уже не имело первостепенного значения, можешь ли ты помочиться, не присаживаясь, — главное, умеешь ли ты скакать на лошади, метко стрелять и выполнять приказы.

Он изучающе смотрел на Рэйчел Хайнс. Она не опустила глаз. Некоторые женщины никогда и никому не доставляли неприятностей, однако в Рэйчел была дерзость, из-за которой могли возникнуть проблемы. Поэтому Ауэрбах не стал принимать решение сразу.

— Сейчас я не могу дать вам однозначного ответа. Полковник Норденскольд еще не принял решения. — Он сказал чистую правду.

Рэйчел подошла к нему еще на один шаг; она оказалась так близко к нему, что Ауэрбаху захотелось отступить. Она провела языком по губам, и Ауэрбах заметил, что она пользуется помадой.

— Я готова практически на все, чтобы отправиться с вами, — прошептала она с придыханием. По опыту капитан знал, что так обычно говорят в спальне.

На лбу у него выступил пот, не имеющий ничего общего с жарой колорадского лета. В последнее время ему редко удавалось провести ночь с женщиной, а ведь он, как и многие другие мужчины, всегда возвращался после рейдов в состоянии возбуждения — естественная реакция на то, что тебе удалось выжить.

Но если Рэйчел готова улечься с ним в постель, чтобы получить то, что хочет, она сделает то же самое и с другим мужчиной. Вежливо, на случай, если он неправильно. ее понял (хотя он практически не сомневался в своей правоте), он сказал:

— Сожалею, но не все зависит от меня. Как я уже говорил, окончательное решение принимает полковник.

— Ну, тогда мне следует поговорить с ним, не так ли? — И она, покачивая бедрами, зашагала в сторону Первого национального банка.

Интересно, подумал Ауэрбах, сумеет ли полковник Норденскольд противостоять ее льстивым речам? И станет ли пытаться?

Кавалерийский капитан занялся своей лошадью, размышляя, придется ли ему пожалеть о том, что он отверг Рэйчел.

— Проклятье, если бы она хотела от меня чего-нибудь попроще, — пробормотал он себе под нос. — Например, ограбить банк…

* * *

Лесли Гровс никогда не делал вид, что является боевым генералом, даже перед самим собой. Инженеры сражаются с природой или с намерениями нехороших людей в другой военной форме, которые хотят уничтожить то, что пытаются сделать они. Так что ему не следовало размышлять о сражениях с плохими парнями — во всяком случае непосредственно.

С другой стороны, инженеры должны быть готовы в любой момент встать в строй. Никогда не знаешь, что случится с боевыми офицерами. Если потери окажутся слишком большими, ты можешь оказаться на их месте.

Поэтому Гровс тратил немало времени, изучая военные карты. Чтобы поддерживать себя в форме, он часто старался выработать оптимальную стратегию за обе стороны. С простительной гордостью он считал, что немало преуспел в этом деле.

Изучая висевшую в его кабинете карту, генерал состроил гримасу. Не нужно быть Наполеоном, чтобы понять: стоит ящерам захотеть, и они возьмут под контроль все Колорадо и войдут в Денвер, даже не запыхавшись.

— Что их может остановить? — фыркнул Гровс. — Неужели кавалерия? — Он уже много лет не видел на картах значков, обозначающих кавалерию, и гордился тем, что сразу же их вспомнил.

Кавалерия против ящеров? Кавалерия с трудом управлялась даже с индейцами сиу, и генерал сильно сомневался, что за последние три поколения этот вид войск настолько развился, что способен дать отпор инопланетным захватчикам. Если ящеры втемяшат в свои зубастые головы, что им нужен Денвер, кавалерия их не остановит.

Даже все бронетанковые дивизионы Соединенных Штатов не смогли бы их удержать, но Гровс предпочитал не думать о таком варианте развития события. Реальность рождала достаточное количество проблем, требовавших решения.

— Они не могут знать, что мы работаем над атомной бомбой именно здесь, — громко произнес он, словно ожидая, что через несколько мгновений на свободном стуле, стоящем напротив, материализуется некто и согласится с его мудрыми речами.

Конечно, если ящеры узнают, что Металлургическая лаборатория расположена именно здесь, им будет достаточно поступить с Денвером так же, как с Токио: смести город с лица земли. Если Соединенные Штаты к этому моменту не успеют сделать свою бомбу, война будет проиграна, во всяком случае по эту сторону Атлантики.

— Япония разбита, началось вторжение в Англию, — пробормотал он.

Удивительное дело, уничтожение Токио ужасно его встревожило. Год назад он испытывал совсем другие чувства, когда Джимми Дулиттл получил почетную медаль конгресса[15] за бомбежку столицы Японии, а вся страна аплодировала стоя. Теперь же…

— Если мы проиграем сейчас, то вся ответственность ляжет на плечи красных и нацистов, — нахмурившись, продолжал Гровс.

Какая отвратительная мысль: зависеть от двух самых гнусных режимов, когда-либо изобретенных человечеством. Возможно, лучше оказаться под властью ящеров…

Гровс покачал головой. Нет. Нет ничего хуже, чем жить под игом ящеров. Он поднял палец в воздух, словно хотел показать, что нашел новую, замечательную мысль.

— Главное, чтобы они ничего не узнали, — объявил он.

До сих пор лаборатория не совершала ошибок. И если удача их не оставит, все будет хорошо.

Больше всего Гровса беспокоило то, что ящерам вовсе не обязательно знать, что американцы проводят ядерные исследования в Денвере. Если они примут решение двигаться на запад, Денвер — самый крупный город — окажется у них на пути. Может быть, персонал Метлаба спасется — успели же они ускользнуть из Чикаго? Но куда они отправятся отсюда, он не имел понятия. И сколько драгоценного времени будет потеряно? Никто не мог сказать точно. Гровс не сомневался, что непоправимо много. Имеют ли право Соединенные Штаты — да и весь мир — на подобные потери? Вот тут он знал ответ: нет, не имеют.

Гровс вышел из-за стола, потянулся и направился к двери. Вместо офицерской фуражки он надел мягкую шляпу с широкими полями. На его плечах красовались звезды бригадного генерала, но он замазал их серой краской, чтобы блеск не привлек внимания воздушной разведки ящеров. Ему совсем не хотелось, чтобы ящеров заинтересовал вопрос, что делает генерал в университетском городке. Они достаточно разумны, чтобы сообразить: здесь ведутся научные исследования, связанные с войной, и тогда — прощай, Денвер.

Прогулка к ядерному реактору, находящемуся под футбольным полем, за исключением еды и сна, стала единственным перерывом, который позволял себе Гровс, дни которого были наполнены напряженным трудом. С востока гражданские лица, мужчины и женщины, копали противотанковые траншеи. Конечно, без солдат и орудий толку от них будет мало, но генерал привык делать все, что в его силах, — и требовал такого же отношения от всех остальных.

Под землей на стене коридора, неподалеку от атомного реактора, висела диаграмма. На ней прослеживались изменения двух факторов: масса плутония, производимого за день, а также его общее количество. Именно за вторым числом Гровс следил, как коршун.

Из-за угла появился Лео Сциллард.

— Доброе утро, генерал, — сказал он с сильным венгерским акцентом, который заставлял Гровса — да и многих других — вспоминать о Беле Лугоши[16].

Впрочем, в его голосе Гровс слышал не только ярко выраженный акцент. Генерал подозревал, что это презрение ко всем, кто носит военную форму Соединенных Штатов. Гровсу хотелось ответить тем же, но он старался держать себя в руках. Не следовало забывать, что Сциллард помогал сохранить независимость США.

Кроме того, генерал мог и ошибаться — не слишком ли далеко идущие выводы он делал из короткого приветствия? Однако ему и раньше приходилось сталкиваться с физиком, и впечатление от встреч оставалось неизменным.

— Доброе утро, доктор Сциллард, — ответил он как можно доброжелательнее — диаграмма давала повод для хорошего настроения. — Мы добываем более десяти граммов в день в течение последней недели. Превосходный результат.

— Да, безусловно, нам удалось сделать шаг вперед. Запуск второго реактора очень помог. БОльшую часть продукции дает он. Нам удалось внести улучшения в конструкцию.

— Так всегда бывает, — кивнул Гровс. — Сначала ты строишь первый объект и смотришь, как он работает. Во второй раз удается улучшить исходный замысел, а начиная с третьего и четвертого можно поставить производство на поток.

— Грамотная теория позволила бы сразу же создать качественное устройство, — сказал Сциллард, голос которого прозвучал излишне холодно.

Гровс улыбнулся. Вот она, разница между ученым, который считает, что теория может адекватно объяснить мир, и инженером, полагающим, что нужно немного поработать, чтобы создать нужный прибор.

— Мы стараемся сократить время, необходимое для создания плутония. Но всякий раз, когда я смотрю на диаграмму, мне становится ясно, что раньше следующего года мы не успеем — а это плохо.

— Мы делаем все возможное, учитывая наличие материалов и оборудования, — ответил Сциллард. — Если Ханфорд оправдает наши ожидания, мы сможем вскоре начать производство и там, если, конечно, сумеем построить фабрику, не привлекая внимания ящеров.

— Да, если, — мрачно повторил Гровс. — Теперь я жалею, что отправил Ларссена одного. Если с ним что-нибудь случится… нам придется рассчитывать на Ханфорд, опираясь на теорию, а не на факты.

Сциллард бросил на Гровса удивленный взгляд. Физик обладал своеобразным чувством юмора, но его поразило, что генерал тоже способен шутить. После короткого колебания Сциллард ответил:

— Атомные реакторы, которые мы хотим построить в Ханфорде, имеют изящную конструкцию, по сравнению с которой наши нынешние образцы покажутся неуклюжими самоделками. Река Колумбия даст достаточное количество воды для охлаждения — там реакторы будут гораздо эффективнее.

— Доставить оборудование и людей в Ханфорд будет довольно сложно, — сказал Гровс. — Сейчас перевозка любых грузов стала делом непростым. Не следует забывать, что ящеры захватили половину страны.

— Если мы не построим новые реакторы, производство плутония останется малоэффективным, — сказал Сциллард.

— Я знаю, — кивнул Гровс.

Соединенным Штатам предстояло сделать очень много, чтобы выиграть эту войну. Но ведь многого Соединенные Штаты сделать просто не могли… Гровс превосходно владел логикой. И сейчас он об этом пожалел — уж слишком безрадостные получались выводы.

* * *

Дэвид Гольдфарб вытянулся по стойке смирно. Мимо проходил Фред Хиппл. Получалось, что Дэвид смотрел на фуражку невысокого командира группы сверху вниз.

— Разрешите обратиться, сэр?

Хиппл остановился и кивнул.

— В чем дело, Гольдфарб?

Гольдфарб помедлил несколько секунд, собираясь с мыслями, и сразу же стал слышен грохот артиллерии. Северный фронт находился всего в нескольких милях. До сих пор ящеры только держали здесь оборону; их основной удар был направлен на Лондон с юга. Впрочем, англичане отбивались с не меньшей яростью.

— Сэр, я прошу вас перевести меня в экипаж самолета, который участвует в сражениях, — сказал Гольдфарб.

— Я ожидал, что ты об этом попросишь. — Хиппл провел пальцами по тонкой линии усов. — Твой боевой дух достоин одобрения. Однако я не могу удовлетворить твою просьбу. Напротив. До тех пор пока исследования продолжаются, я приложу все усилия, чтобы наша команда сохранила свой состав. — Он вновь потер усы. — Ты не первый просишь меня о переводе.

— Я понимаю, сэр, но у меня только сейчас появилась возможность поговорить с вами наедине, — сказал Гольдфарб.

Поскольку у него не было офицерского звания, Дэвид ночевал в другой части казарм, отдельно от остальной группы, занимавшейся исследованием ракетных двигателей и радарной установки. Выбрать момент для разговора вне лаборатории, где они все работали, оказалось довольно трудно — а сейчас разрывы снарядов и клубы дыма придавали его словам оттенок срочности.

— Да, я все понимаю. Успокойся. — Хиппл слегка смутился. — Могу лишь добавить, что моя собственная просьба вернуть меня в действующие войска также отклонена. И должен признать, причина показалась мне настолько серьезной, что мне пришлось согласиться. — Он переступил с ноги на ногу — непривычный жест для безупречного офицера.

— И каковы же причины, сэр? — Гольдфарб не удержался и развел руки в стороны. — Враг вторгся в нашу страну, и мне кажется, на счету каждый человек, способный держать оружие.

Хиппл грустно улыбнулся.

— Ты повторяешь мои собственные слова, хотя я, помнится, употребил выражение «забраться в кабину». А в ответ мне сказали, что в моих словах лишь на пенни мудрости, а глупости — на целый фунт. В кабине мы можем быть лишь обычным экипажем, а технический прогресс не должен останавливаться. Тогда, даже проиграв одно сражение, у нас появится надежда на победу в следующем, поэтому — надеюсь, ты простишь меня, если я процитирую слова нашего воздушного вице-маршала, — мы должны оставаться здесь до тех пор, пока нас не эвакуируют или не захватят.

— Есть, сэр, — сказал Гольдфарб. И осмелился добавить: — Но, сэр, если мы проиграем одно сражение, будут ли у нас надежды на другое?

— Убедительный довод, — признал Хиппл. — Если под «мы» ты понимаешь Великобританию, я осмелюсь ответить — нет. Но если ты говоришь обо всем человечестве, то я скажу — да. И если нас эвакуируют, мы отправимся не в горы Уэльса, или в Шотландию, или в Белфаст. Полагаю, нас отправят в Норвегию, где мы объединимся с немцами, — нет, меня не слишком вдохновляет такая перспектива, а по твоему лицу я вижу, что и тебя тоже, — но наши желания едва ли принимаются в расчет. Впрочем, более вероятно, что нам предстоит пересечь Атлантику и продолжить работу в Канаде или Соединенных Штатах. А пока наш долг — оставаться здесь. Все понятно?

— Да, сэр, — повторил Гольдфарб.

Хиппл кивнул, словно им удалось решить все проблемы, и отправился по своим делам. Вздохнув, Гольдфарб вернулся в лабораторию.

Бэзил Раундбуш без особого интереса изучал чертеж. Он поднял голову, когда вошел Гольдфарб, увидел его мрачную физиономию и сразу понял, что произошло.

— Старик и тебя не отпустил сражаться?

— Вот именно. — Гольдфарб махнул рукой в сторону пулеметов системы Стена и запасных магазинов с патронами. — Наверное, они развесили все это хозяйство, чтобы мы чувствовали себя солдатами и не просились на фронт.

Раундбуш невесело рассмеялся.

— Хорошо сказано. Зря я так старательно учился. Будь я обычным пилотом, участвовал бы в сражениях, а не сидел, как прикованный, возле чертежей.

Один из метеорологов заметил:

— Если бы вы с самого начала участвовали в сражениях в качестве простого пилота, скорее всего, сейчас вам бы уже не о чем было беспокоиться.

— Отвали, Ральф, — проворчал Бэзил Раундбуш.

За подобную реплику он мог бы врезать кому угодно, но Ральф Виггс лишился ноги еще во время сражения при Сомме. Ральфу удалось выжить, и он на собственном опыте знал, что такое бессмысленные жертвы.

— Пойми меня правильно, парень, — сказал Ральф. — Я тоже пытался вернуться в строй — если они взяли Бадера Жестяные Ноги пилотировать «спитфайр», почему бы не пристроить к делу меня, у которого не хватает всего одной ноги? Блайтерс сказал, что я лучше послужу короне, если буду следить за давлением и направлением ветра.

— Паршивая работа, Ральф, но кто-то должен ее делать, — ответил Раундбуш. — Как бы я хотел ничего не знать о турбинах. Сделали из меня инженера…

У Гольдфарба не было никаких оснований жаловаться на несправедливую судьбу. Если бы он еще до войны не помешался на радио, то не стал бы оператором радиолокационной установки; и тогда его взяли бы в пехоту. Конечно, он мог бы остаться в живых после Дюнкерка, но там погибло очень много хороших парней.

Он занялся узлом, которые они с Лео Хортоном сняли с радара разбившегося истребителя ящеров. Шаг за шагом они разбирались в его функциях, хотя далеко не всегда им удавалось понять, как он работает.

Он уже собрался снять первые показания приборов, когда раздался сигнал воздушной тревоги. Ругаясь на смеси английского и идиш, он бросился к траншее, выкопанной рядом с лабораторией, и спрыгнул в нее.

Бэзил Раундбуш едва не приземлился ему на голову. На бегу офицер успел прихватить пару пулеметов Стена и запас патронов для небольшой войны. Когда у них над головами пронесся первый самолет ящеров, Бэзил выпустил ему вслед длинную очередь.

— Вдруг мне улыбнется удача, кто знает! — прокричал он Гольдфарбу сквозь адский грохот.

Бомбы падали на землю, расшвыривая людей, заполнявших траншеи, как тряпичных кукол.

— Странная схема, — заметил Гольдфарб, ставший знатоком бомбардировок. — Обычно они атакуют посадочные полосы, а сегодня, похоже, сосредоточились на зданиях, — Он высунулся из траншеи. — Да, точно.

Многие домики и здания экспериментальной военно-воздушной базы сильно пострадали. В лабораторию не попала ни одна бомба, зато все стекла выбило взрывной волной.

Раундбуш вертел головой в разные стороны.

— Ты прав — они не сбросили ни одной бомбы на посадочные полосы, — сказал он. — Совсем не похоже на ящеров. Такое впечатление, что они хотят… — он ненадолго замолчал, — оставить их для себя.

Не успел Раундбуш замолчать, как раздался оглушительный рев с юга. Казалось, он доносится сверху, но Гольдфарбу никогда не приходилось слышать ничего подобного. Затем он заметил нечто, напоминающее головастика, промчавшегося над линией электропередачи.

— Вертолет! — закричал он.

— Вертолеты, — мрачно поправил его Раундбуш. — И они направляются к нам — наверное, хотят захватить посадочную полосу.

Некоторое время Гольдфарб продолжал наблюдение. Затем один из вертолетов сделал ракетный залп. Дэвид бросился на дно траншеи. Несколько ракет ударило в здание лаборатории; сверху на людей упал кусок горячего железа, плашмя, словно агрессивный игрок противника в регби.

— Ой! — воскликнул Гольдфарб. Раздалось еще несколько взрывов.

Дэвид попытался отодвинуть кусок железа и вылезти, но Раундбуш прижал его к земле.

— Не дергайся, дурак! — закричал офицер.

Словно подчеркивая его правоту, в пыль рядом с ними ударила пулеметная очередь. Когда истребитель атакует тебя на бреющем полете, это продолжается совсем недолго. А вертолеты висят в воздухе неподвижно и поливают огнем все вокруг.

Перекрывая шум выстрелов, Гольдфарб сказал:

— Похоже, исследовательская группа Хиппла только что прекратила свое существование.

— Ты совершенно прав, — ответил Раундбуш.

— Ладно, дайте мне «стен», — сказал Ральф Виггс. — Если они намерены нас расстрелять, мы хотя бы откроем ответный огонь.

Одноногий немолодой метеоролог говорил совершенно спокойно, и Гольдфарб ему позавидовал. Но после Сомме Ниггса трудно было чем-то удивить.

Раундбуш передал ему пулемет. Виггс взвел затвор, высунул из траншеи голову и принялся стрелять, несмотря на то что противник продолжал поливать их очередями. При Сомме был настоящий пулеметный ад, когда сотни орудий поливали британских солдат, бегущих навстречу вражеским позициям. По сравнению с этим атака ящеров была легкой разминкой.

Если Виггс нашел в себе мужество сражаться, Гольдфарб решил, что он ничем не хуже. Он выглянул из траншеи. Вертолеты по-прежнему висели над посадочной полосой, прикрывая ящеров, которые бежали по бетонированной полосе, стреляя из автоматов. Гольдфарб пустил длинную очередь. Несколько ящеров упало, но он не знал, подстрелил ли он их или они просто решили переждать огонь.

В следующее мгновение один из вертолетов превратился в бело-голубой огненный шар. Гольдфарб завопил, как индеец. Брантингторп окружали зенитки. Выяснилось, что они умеют стрелять не только по своим истребителям, но иногда сбивают и вертолеты ящеров.

Уцелевший вертолет развернулся в воздухе и выпустил несколько ракет в сторону зенитного орудия, сбившего его спутника. Гольдфарб не мог себе представить, чтобы кто-то мог выжить в образовавшемся огненном аду, но зенитка продолжала стрелять. Затем вертолет дернулся. Гольдфарб закричал еще громче. К сожалению, второй вертолет не взорвался, а полетел прочь — за ним тянулся хвост дыма.

Бэзил Раундбуш выскочил из траншеи и принялся стрелять по залегшим ящерам.

— Нужно прикончить их сейчас, — закричал он, — пока у них нет прикрытия с воздуха.

Гольдфарб выскочил из траншеи, хотя чувствовал себя так, будто с него вдруг сорвали всю одежду. Он выпустил пулеметную очередь, упал на живот и, периодически стреляя, пополз вперед.

К ним присоединились люди, которые выскакивали из траншей и развалин зданий. Ральф Виггс ковылял в атаку, словно вернулся в 1916 год. В него попала пуля. Он упал, но продолжал стрелять.

— Ты серьезно ранен? — спросил Гольдфарб. Виггс покачал головой.

— Пуля попала в колено, и я не могу встать, но в остальном со мной все в порядке. — И он вновь принялся стрелять.

Он держался совсем не как человек, только что получивший ранение. Гольдфарб удивленно посмотрел на него, но тут сообразил, что вражеская пуля попала в протез. И хотя они находились на открытом месте, Гольдфарб расхохотался.

— Здесь не больше двух взводов, — прикинул Раундбуш. — Мы можем с ними покончить.

И в подтверждение его слов зенитный пулемет, который так и не смогли уничтожить вертолеты, открыл огонь по ящерам. Первыми использовать зенитки против пехоты придумали немцы в 1940 году во время молниеносной войны во Франции. Получилось дьявольски эффективно.

Гольдфарб побежал к обломкам, разбросанным на посадочной полосе, и спрятался за ними, радуясь, что ему удалось найти укрытие. Высунув наружу ствол пулемета, он выпустил короткую очередь в сторону ящеров.

— Прекратить огонь! — крикнул кто-то с противоположной стороны посадочной полосы. — Они хотят сдаться.

Постепенно стрельба начала стихать. Гольдфарб осторожно высунулся наружу и посмотрел на ящеров. Он видел их в виде точек на экране радара, а также во время налета на тюрьму, когда они освободили его кузена Мойше Русецкого. Но только теперь, когда остатки атакующего отряда бросили оружие и подняли руки, он сумел разглядеть неприятеля как следует.

Ящеры были ростом с ребенка. Конечно, Дэвид их уже видел, но на эмоциональном уровне только сейчас понял, как сильно они отличаются от людей. Они обладали такой развитой технологией, словно были великанами. Впрочем, если по правде, ящеры совсем не походили на детей — наклоненный вперед корпус, покрытый чешуей, как у динозавров, шлемы и бронежилеты, которые придавали им воинственный вид — наверное, более воинственный, чем у него, подумал Дэвид, бросив взгляд на свою грязную форму РАФ.

К нему подошел Бэзил Раундбуш.

— Клянусь богом, мы их победили! — воскликнул он.

— Точно. — Гольдфарб знал, что его голос прозвучал удивленно, но ничего не мог с собой поделать. Он не ожидал, что останется в живых, тем более одержит победу. — Интересно, подойдет ли мне их бронежилет?

— Хорошая мысль! — воскликнул Раундбуш и оглядел Гольдфарба с ног до головы. — Ты стройнее и ниже меня, может, тебе повезет. Надеюсь, подойдет, поскольку время исследований в старой доброй Англии подошло к концу. — Он пнул разбитую логарифмическую линейку. — Пока мы не вышвырнем отсюда чешуйчатых ублюдков, нам остается только сражаться.

Глава 6

«О боже! Заключите меня в скорлупу ореха, и я буду чувствовать себя повелителем бесконечности. Если бы только не мои дурные сны!»[17]

«Проклятье, откуда эта цитата? „Макбет“? „Гамлет“? „Король Лир“?» — Йенс Ларссен никак не мог вспомнить, но, черт подери, это точно из Шекспира. Строчки всплыли в его сознании, когда он взобрался на вершину Льюистон-Хилл.

Глядя на запад с вершины горы, он вполне мог считать себя повелителем бесконечности. Даже в этих местах, славящихся своими прекрасными пейзажами, открывшийся его глазам вид производил потрясающее впечатление. Кругом расстилалась заросшая полынью бесконечная прерия штата Вашингтон, для которой гораздо больше подходило слово «пустыня».

Впрочем, недалеко отсюда располагался город Кларксон, штат Вашингтон, а на этом берегу реки — городок Льюистон, штат Айдахо, угнездившийся в месте слияния рек Змея и Клируотер, зажатый с севера и юга горами, так что казалось, будто город состоит из одной длинной улицы.

Вниз по течению Змеи плыли деревянные плоты, ниже их выловят из воды и используют для борьбы с ящерами. Казалось, время вернулось на поколение назад, все чаще и чаще части самолетов делали из дерева.

Но сейчас Йенса не волновала война с инопланетянами. Покорение ящерами всей Земли было кошмаром из дурного сна. Но если люди, которые готовятся остановить ящеров, причинили ему столько зла, как он должен себя чувствовать?

— Как в аду, — вслух проговорил Ларссен. И нажал на педали — Льюистон был уже рядом.

«Нужно съехать вниз», — так ему сказали; на расстоянии в десять миль между Льюистон-Хилл и самим Льюистоном местность понижалась на две тысячи футов, в среднем на четыре градуса. Средние значения могут оказаться обманчивыми — в некоторых местах уклон оказался гораздо более крутым. Спускаться вниз на велосипеде было приятно, но если бы ему пришлось возвращаться тем же путем, он брел бы пешком до самой вершины. От одной только мысли об этом у Йенса начинали болеть ноги.

В Льюистоне царила суета, какой он не видел с тех пор, как ушел из Денвера — или покинул Чикаго. По улицам шагали лесорубы и рабочие с лесопилок; далеко не весь добытый здесь лес отправлялся в Вашингтон. Большая часть дерева шла на одну из крупнейших в мире лесосушилок, расположенную в миле вниз по течению Клируотер. Судя по дыму, который поднимался из ее труб, она работала на полную мощность. Как бы ящеры ни старались, они не в состоянии уничтожить все заводы.

Абстрактно лесопилка представляла интерес, но Йенс не стал останавливаться, чтобы ее рассмотреть. Зато, подъехав к зданию ИМКА[18], он так резко затормозил, что чуть не врезался головой в руль. У входа стояло несколько велосипедов, рядом дежурил вооруженный пистолетом охранник. Ларссену уже приходилось наблюдать подобные картины в Денвере, да и в других местах. Более того, на улицах Льюистона часто попадались лошади.

Ларссен кивнул охраннику, оставил свой велосипед рядом с другими и, войдя в здание, спросил у сидящего за конторкой клерка:

— У вас есть горячая вода?

— Да, сэр, — ответил мужчина, которого не смутило неожиданное появление чумазого незнакомца с рюкзаком и винтовкой за плечами. Очевидно, здесь и не такое видали. — Горячий душ стоит два доллара. Если вы хотите побриться, то можете воспользоваться опасной бритвой, и, пожалуй, вам потребуются ножницы — еще пятьдесят центов. Если оставите у меня свои вещи, получите их обратно, когда расплатитесь.

Ларссен отдал ему винтовку «Спрингфилд».

— Спасибо, дружище. Бритва мне не понадобится; я привык к бороде.

— Многие мужчины так говорят, — кивнув, ответил клерк. — Если хотите, чтобы вашу одежду постирали, прачечная Чанга находится на противоположной стороне улицы, там знают свое дело.

— Я здесь проездом, боюсь, что не смогу задержаться, но все равно спасибо, — сказал Йенс. — Но горячий душ! Горячая сосиска!

И он направился в душевую.

Как и обещал клерк, вода в душе была горячей, даже обжигающей. А мыло, явно домашнего производства, мягкое, с большим количеством щелока и сильным запахом, справилось не только с грязью, но и содрало верхний слой кожи. Но когда Йенс выключил воду и вытерся полотенцем, его кожа вновь стала розовой, а не разных оттенков коричневого.

Надевать несвежую одежду на чистое тело не очень хотелось, и Йенс поморщился. Он так долго не мылся, что перестал замечать грязь. Может быть, все-таки имеет смысл заглянуть к Чангу. Он причесал волосы и, насвистывая, вернулся к конторке.

Отдав клерку два доллара, он получил обратно свои веши, Йенс проверил, все ли на месте в рюкзаке, и клерк обиженно отвернулся. Наверное, с ним уже сотни раз проделывали подобные штучки.

Йенс отдал десять центов охраннику, сел в седло и поехал к мосту через Змею, который вел в штат Вашингтон. В двух кварталах к западу от ИМКА, как и сказал клерк, располагалась прачечная Чанга, на вывеске Йенс заметил китайские иероглифы. Он уже собирался проехать мимо, когда заметил заведение, которое называлась просто: «Мама».

Он остановился. Если Чанг работает быстро, может быть он успеет спокойно поесть?

— Почему бы и нет? — пробормотал он. Лишний час ничего не изменит.

Хозяин прачечной, которого звали Гораций, говорил на отличном английском языке. Он захихикал, когда Ларссен сказал, что собирается перекусить у «Мамы», но обещал вернуть выстиранную одежду через час.

Открыв дверь в соседнее заведение, Йенс не ощутил запахов домашней кухни. В нос ударили ароматы духов. Здесь пахло, как в публичном доме. Через мгновение он понял, что и в самом деле попал в бордель. Все естественно. Не могут же дровосеки целыми днями валить деревья. Он вспомнил, как захихикал Гораций Чанг, когда Йенс сказал, что хочет перекусить у «Мамы».

Крупная краснощекая женщина, возможно сама Мама, вышла из задней комнаты. Винтовка Йенса ее нисколько не напугала.

— Ну, вы, наверное, скрипите от чистоты, — сказала она, глядя на его только что вымытое лицо и влажные волосы. — Могу спорить, вы только что из ИМКА. Очень разумный поступок. А теперь заходите и выбирайте себе хорошенькую девочку.

Йенс открыл рот, собираясь объяснить, что он зашел, только чтобы поесть, но передумал и молча последовал за ней. Ему все равно придется ждать целый час, а здесь будет веселее, чем в ресторане.

Несмотря на заверения Мамы, девушки не выглядели особенно красивыми, а большинство и вовсе показались Йенсу злыми. Дамское белье, которое они щедро демонстрировали, знавало лучшие времена. Ларссен задал себе вопрос: а хочет ли он этого? И тут же обнаружил, что кивает девушке с курчавыми светлыми волосами. Она была немного похожа на Барбару — времен, когда они только познакомились, — по он этого даже не осознавал. Йенс просто выбрал самую симпатичную девушку.

Она встала и потянулась. Поднимаясь вверх по лестнице, она сказала:

— Обычный сеанс стоит сорок. Еще десять баксов, если пополам, и десять за французскую любовь. Если хочешь чего-нибудь еще, поищи другую девочку.

Столь дерзкое обращение заставило Йенса повернуться на каблуках и выйти на улицу. Если Гораций Чанг еще не выстирал его одежду, он вернется.

Так уж получилось, что он вернулся к шлюхе. Простыни на постели были слегка вылинявшими, но чистыми. Интересно, стирает ли Гораций для заведения Мамы, и если да, то как с ним расплачиваются?

Девушка сбросила туфли, стянула рубашку через голову и осталась перед ним совершенно обнаженной.

— Ну, так чего ты хочешь, приятель?

— Скажи мне хотя бы твое имя, — пробормотал смутившийся Йенс — уж слишком по-деловому вела себя девица.

— Эди, — ответила она, но не спросила, как зовут его, а лишь повторила свой вопрос: — Ну, так как ты хочешь?

— Пополам, — ответил он, все еще смущаясь.

— Сначала покажи деньги. Не заплатишь — не сыграешь. — Она кивнула, когда он бросил на кровать несколько банкнот, и добавила: — Если кончишь, пока я буду сосать, заплатишь еще десять за полный французский вариант, хорошо?

— Ладно, ладно. — Йенс замотал головой, он чувствовал возбуждение и презрение к себе.

В лучшие времена он ничем подобным не занимался. Это имело такое же отношение к любви, как Мона Лиза — к картинке на ящике с апельсинами. Но сейчас ни на что другое ему рассчитывать не приходилось.

Йенс снял рюкзак, поставил винтовку в угол и разделся. Эди посмотрела на него так, словно изучала лабораторную крысу перед опытом.

— Ну, во всяком случае ты принял душ, — повторила она слова Мамы. — Уже кое-что. Никогда не видела тебя в наших краях. Ты зашел в ИМКА, потому что собирался сюда?

— Да, конечно, — ответил он, обрадовавшись, что между ними возник хоть какой-то человеческий контакт.

Однако на этом все разговоры закончились.

— Присядь на край кровати, ладно? — попросила она.

Когда он молча повиновался, она опустилась на колени перед ним и принялась за работу.

Она знала свое дело, тут сомневаться не приходилось. Наконец Йенс постучал по матрасу. Эди улеглась на постель и раздвинула ноги. Она никак не отреагировала, когда он принялся ее ласкать, но когда он забрался на нее, она все проделала по высшему разряду. Затем спрятала деньги.

Он уже одевался, когда вспомнил, что не воспользовался резинкой.

«Тем хуже для нее», — холодно подумал Йенс. Если занимаешься такой работой, всегда рискуешь подхватить триппер.

— Хочешь еще разок за полцены? — спросила она.

— Нет, достаточно, — ответил он; сейчас он думал о возвращении в ИМКА и еще одном горячем душе.

У него еще оставалось время, но ему совсем не хотелось объясняться с клерком — или обойтись без объяснений, ощущая на себе его неприятный рыбий взгляд.

— Может быть, хочешь выпить внизу? — спросила Эди. — У нас есть домашнее пиво и даже немного настоящего виски, если ты готов платить.

Ей следовало бы продавать подержанные машины, а не собственную задницу с прилежащими к ней достоинствами.

— Нет, — коротко ответил Йенс; сейчас он хотел только одного — убраться отсюда подальше.

Эди выразительно посмотрела на него — скряга. Он сделал вид, что ничего не заметил.

Когда Йенс вернулся в прачечную Чанга, владелец спросил:

— Ну, как вам ленч, сэр? — и громко захихикал.

Затем он заглянул в заднюю комнату и что-то крикнул по-китайски. Послышался женский смех. Йенс почувствовал, как у него покраснели уши. Он даже захотел бросить здесь свою одежду и на полной скорости умчаться на запад.

В конце концов, он решил остаться. Когда Чанг принес еще горячую одежду, он засунул ее в рюкзак, даже не подумав о том, чтобы переодеться.

Стальной подвесной мост через Змею уже давно ушел в историю — ящеры его не пощадили, хотя лесопилка и уцелела. Перебраться на другую сторону реки можно было только в лодке. Все лодочники требовали за работу пятнадцать долларов. Тогда Йенс вытащил из кармана бумагу, где говори лось, что он путешествует по важному правительственному заданию. Один из перевозчиков сказал:

— Я такой же патриот, как и все, но мне необходимо кормить семью.

Йенсу пришлось заплатить.

Восточная часть штата Вашингтон напомнила ему штат Юта: рядом с реками лежали плодородные земли, а в остальных местах — бледные солончаки, на которых росла лишь полынь. Он всегда считал, что в штате Вашингтон полно сосен, мха и папоротников и много воды. Оказалось, что он ошибался.

Дороги здесь сохранились в хорошем состоянии — ящеры почему-то не стали их бомбить. Да и мосты через небольшие речушки не тронули. Ну, а в тех местах, где не хватало нескольких пролетов, кто-то положил деревянные мостки. Впрочем, еще дважды Йенсу пришлось платить за переезд.

Он еще раз расслабился в Уолла-Уолла[19], на третий день после того, как пересек границу штата Вашингтон. Он вновь выбрал блондинку — и опять не обратил внимания на свой выбор. На сей раз ему не пришлось заходить в прачечную за одеждой — и Йенс действительно почувствовал облегчение.

В тридцати милях к западу от Уолла-Уолла дорога сворачивала на север, вдоль восточного берега реки Колумбия, в сторону ее слияния со Змеей. Здесь землю орошали, впрочем, многие поля выглядели заброшенными; возможно, фермеры не могли платить за воду.

В непосредственной близости от реки следы запустения были не так заметны, однако ирригационные каналы обмелели, поля начали зарастать сорняками. Некоторые фермеры продолжали возделывать небольшие сады и огороды, но большие участки земли под палящими лучами солнца приобрели неприятный бурый цвет пустошей. Йенс никак не мог понять, что здесь произошло, пока не проехал мимо развалин нескольких насосных станций. Как только вода перестала орошать землю, заниматься сельским хозяйством стало бессмысленно.

Ближайший город к мосту через Змею (Йенс не рассчитывал, что мост все еще стоит) назывался Бербанк. Перед тем как въехать в него, он решил внести свой вклад в орошение придорожных растений. Едва начав мочиться, Йенс едва не закричал от боли. Теперь он прекрасно знал, что она означает.

— Еще одна порция триппера? — возопил он, обращаясь к небу, хотя подхватил эту пакость совсем в другом месте.

Теперь следующие две недели, пока боль не отступит, его ждут сплошные мучения.

Затем, к собственному удивлению, он рассмеялся. Насколько он знал, триппер не вызывает у женщин болезненных ощущений, но из этого вовсе не следует, что они им не болеют. На сей раз он был уверен, что поделился своими неприятностями с другими.

* * *

Когда Никифор Шолуденко без приглашения заглянул в землянку, где отдыхала между полетами Людмила Горбунова, она подумала, что он хочет застать ее полуодетой. Однако Шолуденко сказал:

— Товарищ пилот, вам приказано немедленно прибыть на доклад к полковнику Карпову.

Значит, он пришел по делу. Людмила вскочила на ноги.

— Спасибо, товарищ. Проводите меня к нему, пожалуйста.

Полковник Феофан Карпов не был крупным человеком, но Людмиле он казался похожим на медведя. Щетина на подбородке и мятая форма лишь усиливали впечатление. Как и свечи, горящие в его землянке; Людмила сразу подумала о берлоге.

— Добрый день, товарищ пилот, — сказал Карпов, поприветствовав Людмилу. Его пронзительный голос ничем не напоминал медведя, даже когда он рычал. — Вы свободны, товарищ, — добавил он, обращаясь к Шолуденко, но достойный член НКВД уже успел исчезнуть.

— Добрый день, товарищ полковник, — сказала Людмила. — По вашему приказу прибыла.

— Вольно, Людмила Вадимовна. К вам нет никаких претензий, во всяком случае с моей стороны, — сказал Карпов.

Однако Людмила продолжала стоять по стойке смирно; полковник всегда строго следил за соблюдением устава и не имел привычки обращаться к своим подчиненным по имени-отчеству. Людмила сумела найти только одну причину для такого поведения: полковник решил сделать ее своей любовницей. «Если я не ошиблась, — подумала Людмила, — буду кричать».

Вместо того чтобы выйти из-за стола и положить «дружескую руку» ей на плечо, Карпов сказал:

— Я получил приказ: вы должны немедленно отправиться на доклад в Москву. Ну, конечно, не прямо сейчас. — Он криво улыбнулся. — Вас ждет фургон. Они привезли пилота на замену. И нового механика.

— Нового механика, товарищ полковник? — недоуменно спросила Людмила.

— Да. — На лице Карпова появилось недовольное выражение, и он стал еще больше походить на медведя. — У меня забирают не только одного из лучших пилотов, но еще и этого немца — Шульца, которого ты нашла. Кого бы они ни прислали, ему будет далеко до немца; двигателям все равно, фашист механик или нет.

Перспектива поездки в Москву вместе с Георгом Шульцем вызвала у Людмилы отвращение. Рассчитывая выяснить, зачем они потребовались в столице, она спросила:

— Где и кому я должна доложиться, товарищ полковник?

— В Кремле или в том, что осталось от Кремля, после того как туда наведались самолеты ящеров. — Карпов бросил взгляд на листок бумаги, лежащий у него на столе. — Приказ подписан полковником Борисом Лидовым из комиссариата внутренних дел. — Он увидел, как напряглась Людмила. — Вы его знаете?

— Да, товарищ полковник, — негромко ответила Людмила.

Она не удержалась и выглянула в коридор.

— Ублюдок из НКВД? — небрежно спросил Карпов, не повышая голоса. — Я так и подумал, судя по формулировке приказа. Тут уж ничего не поделаешь. Соберите свои вещи и отнесите в фургон — он стоит неподалеку от землянок. Если сможете, переоденьтесь в гражданское; тогда больше шансов, что ящеры не атакуют вас с воздуха. Удачи вам, Людмила Вадимовна.

— Спасибо, товарищ полковник. — Людмила вновь отдала честь и вернулась в свою землянку.

Она механически сложила в вещевой мешок комбинезон пилота, военную форму и пистолет. Гражданской блузки у Людмилы не было, но на дне вещмешка она обнаружила расшитую цветами юбку. Она не смогла вспомнить, когда надевала ее в последний раз.

Наконец она вышла из землянки, щурясь, словно крот, от яркого солнечного света. Как и обещал полковник Карпов, ее поджидал крытый фургон, на козлах которого сидел одетый в мужицкую одежду возчик. Лошадь, пользуясь передышкой, щипала траву.

Дно фургона было выстелено соломой. Когда появился Георг Шульц, Людмила решила, что он ужасно похож на пугало, хотя ей не приходилось видеть пугал с рыжеватой бородой. Он остался в немецкой гимнастерке и брюках солдата Красной Армии; у него не нашлось гражданской одежды.

Шульц улыбнулся Людмиле.

— Иди ко мне, liebchen[20], — сказал он на смеси русского и немецкого.

— Одну минутку. — Она вытащила из вещмешка автоматический пистолет Токарева, засунула его за пояс и забралась в фургон. — Ты никогда не слушаешь, когда я предлагаю тебе не распускать руки. Возможно, эта штука произведет на тебя впечатление.

— Возможно. — Он продолжал улыбаться. Ему приходилось видеть вещи и похуже пистолета. — Или нет.

Возчик тронул поводья. Лошадь недовольно фыркнула, подняла голову и зашагала в сторону Москвы. Возчик насвистывал что-то из Мусоргского — Людмила узнала «Великие врата Киева». Она улыбнулась, ведь она родилась в Киеве. Но улыбка тут же исчезла: сначала Киев захватили нацисты, а потом он перешел к ящерам.

Хотя они удалялись от линии фронта, повсюду виднелись следы войны. На грязной дороге, которая шла на северо-восток к Москве, через каждые сто метров попадались воронки от разорвавшихся бомб. Людмиле все время казалось, что фургон вот-вот перевернется.

Георг Шульц сел, разворошив солому.

— Ваши вонючие грязные дороги доставили нам столько неприятностей! На карте показано, что мы выезжаем на шоссе, а вокруг грязь и пыль, как и прежде. Это нечестно. Вы, проклятые русские, такие отсталые, но дороги вам помогали.

Возчик даже не обернулся, продолжая смотреть прямо перед собой. Однако Людмила могла бы поспорить, что он знает немецкий. Если он служит в НКВД, у него наверняка есть еще много скрытых талантов.

Периодически они проезжали мимо обгоревших танков, уничтоженных ракетами ящеров, — им так и не удалось добраться до фронта. Некоторые стояли здесь так давно, что успели заржаветь. Люки на башнях оставались открытыми: люди забрали все пригодное оборудование.

Даже разбитый, Т-34 был прекрасен. Показав на один из них, Людмила с гордостью спросила:

— Что ты о них думаешь, стрелок бронетанковых войск, ведь тебе довелось с ними воевать?

— Опасные мерзавцы, — тут же отозвался Шульц, не обращая внимания на иронию. — Хорошая броня, отличная пушка, надежный и мощный двигатель, прочные гусеницы — все лучше, чем у нас. Правда, прицел у пушки не слишком хорош. К тому же в вашем танке только один стрелок — командиру приходится ему помогать, что мешает заниматься своим главным делом — командовать танком. Не помешала бы еще одна турель. И вам явно не хватает танковых раций. Из-за этого страдает тактика ведения боя, которая и так имеет немало недостатков.

Людмила надеялась, что возчик их слушает. Она намеревалась подшутить над немецким танкистом и никак не ожидала услышать столь продуманный и развернутый ответ. Людмила не раз убеждалась, что принадлежность к нацистам еще не делает человека дураком, что бы ни утверждала пропаганда.

Путешествие в Москву заняло два дня. Первую ночь они провели в роще, в стороне от дороги. Ящеры продолжали летать по ночам, уничтожая все, что им удавалось обнаружить.

Когда они наконец въехали в Москву, Людмила даже ахнула от огорчения. В последний раз она была здесь прошлой зимой, после того как летала с Молотовым в Германию. Уже тогда советская столица выглядела не лучшим образом. А сейчас…

Создавалось впечатление, что все крупные здания, в которых могли располагаться фабрики или заводы, сровнены с землей. Два похожих на луковицы купола храма Василия Блаженного рухнули на землю. Практически все стены покрыты сажей; в воздухе висел неприятный запах застарелого дыма.

Однако жители столицы не собирались сдаваться. На перекрестках бабушки продавали яблоки, капусту и свеклу. Солдаты были вооружены автоматами, многие тащили пулеметы. Навстречу попадалось немало фургонов, маленьких и больших. Людмила не знала, что в них внутри, под брезентом. Если ящеры не видят содержимого фургонов, им трудно выбрать, цели для бомбежек. Над кучами навоза вились мухи.

Возчик знал, какой мост через Москву-реку находится в более-менее приличном состоянии и какая часть Кремля, разбитого сердца Москвы — и всего Советского Союза, — все еще бьется. Наконец он остановил фургон, пристроил мешок с овсом так, чтобы лошадь могла подкрепиться, и сказал:

— Я должен проводить вас к полковнику Лидову. — Если не считать виртуозного свиста, возчик за всю поездку заговорил впервые.

Они шли по коридору. Стены потрескались, но электричество работало, слышался скрежет работающего на бензине генератора.

— Жаль, что у нас нет электричества, — пробормотал себе под нос Шульц.

Когда Людмила в прошлый раз встречалась с Борисом Лидовым, ее вели по другому коридору; интересно, уцелела ли та часть Кремля? Возчик открыл дверь, заглянул внутрь и поманил Людмилу и Шульца.

— Он вас примет.

Сердце в груди Людмилы забилось сильнее, так бывало, когда ей предстояло совершить боевой вылет. Она понимала, что у нее есть серьезные причины для тревоги; НКВД может моментально расправиться с любым, испытывая не больше угрызений совести, чем немцы или ящеры. После ее возвращения из Германии Лидов открыто дал ей понять, что он о ней думает. Он вполне мог отправить ее в лагерь.

Полковник НКВД (интересно, чем вызвано его повышение, способностями или везением, подумала Людмила) оторвался от бумаг, скопившихся у него на столе. Она начала докладывать по уставу, но ее прервал Шульц, который весело заявил:

— Как поживаешь, Борис, тощий ты зануда?

Людмила молча ждала, когда на них обрушится небо. Впрочем, Шульц описал Лидова довольно точно. Но сказать такое полковнику НКВД прямо в лицо… Может быть, Лидов плохо знает немецкий?

Однако Лидов все понял. Уставившись на Шульца рыбьими глазами, он ответил на очень приличном немецком — Людмиле было до него далеко.

— Если со мной так разговаривал Отто Скорцени, сержант, то из этого не следует, что тебе тоже можно. Он гораздо полезнее тебя, к тому же не находился в нашей власти. А вот ты… — Он замолчал, давая возможность Шульцу представить, что его ждет.

Однако Шульц нисколько не смутился.

— Послушай, я участвовал в рейде, который помог добыть металл для вашей бомбы, — сказал он. — Если это не дает мне права быть откровенным, тогда что дает?

— Ничего, — холодно сказал Лидов.

Людмила заговорила, прежде чем Шульц успел произнести слова, после которых его бы расстреляли или отправили в лагерь — и ее вместе с ним.

— Товарищ полковник, для выполнения какого задания вы отозвали нас с передовой?

Лидов посмотрел на нее так, словно только сейчас вспомнил о существовании Людмилы, а о своем приказе и вовсе слышит впервые. Затем он собрался с мыслями и даже рассмеялся. Людмила не ожидала, что Лидов на это способен.

— Как ни странно, ваше задание непосредственно связано с советско-немецкой дружбой и сотрудничеством, — по-русски ответил он Людмиле; затем повторил свои слова на немецком для Шульца.

Стрелок бронетанковых войск вермахта рассмеялся в ответ.

— До появления ящеров я уже сотрудничал с вами — по пятьдесят миллиметров за раз.

— Что мы должны делать, товарищ полковник? — торопливо спросила Людмила.

Лидов дважды предупредил Шульца. Даже одного раза много. Рассчитывать на третий мог только безумец, а Людмила, выросшая в Советском Союзе, знала: чудес не бывает.

Стул, на котором сидел Лидов, заскрипел, когда он повернулся, чтобы показать точку на карте, висевшей на стене.

— Вот здесь озеро — видите? — рядом Псков. Он все еще находится в руках людей, хотя ящеры постоянно его атакуют. Среди защитников Пскова есть части вермахта и партизаны Красной Армии. — Он замолчал и поджал губы. — В результате оборона города организована не так гладко, как хотелось бы.

— Ты хочешь сказать, что они стреляют друг в друга? — спросил Шульц.

Оказывается, Шульц не так уж глуп. К тому же Геббельс, наверное, пользовался теми же приемами, что и советские пропагандисты, что помогало Шульцу понимать происходящее.

— Сейчас — нет, — натянуто ответил Лидов. — Тем не менее им не помешают примеры истинного сотрудничества. Вы прекрасно работаете вместе, если верить докладам, которые я получил.

— Мы не так уж близко сотрудничали, — вмешался Шульц, бросив взгляд на Людмилу. — Во всяком случае не так близко, как мне бы хотелось.

Она бы с удовольствием его лягнула, но понимала, что все бесполезно.

— Из чего следует, что я не хочу стать твоей шлюхой, — прорычала Людмила и повернулась к Борису Лидову. — Товарищ полковник, как мы попадем в Псков?

— Я мог бы отправить вас туда на поезде, — ответил Лидов. — К северу от Москвы поезда ходят регулярно. Однако на летном поле неподалеку отсюда вас ждет У-2. Самолет пригодится при обороне Пскова, в особенности если учесть, что его поведет хороший пилот с искусным механиком, который может быть стрелком. А теперь отправляйтесь — вы слишком долго добирались сюда, но мне не хотелось отвлекать самолет с передовой для транспортировки.

Людмила не удивилась, когда к ним подошел возчик, поджидавший их возле кабинета полковника Лидова.

— Я отвезу вас на аэродром, — сказал он.

Георг Шульц забрался в фургон, протянул руку, чтобы помочь Людмиле, и рассмеялся, когда она обошлась без его помощи. Ей снова захотелось лягнуть Шульца. Отправляться в Псков в сопровождении похотливого немца ей совсем не улыбалось.

Потом настроение у нее немного улучшилось: во всяком случае, она избавится от Никифора Шолуденко. Возможно — какая ирония! — именно его доносы помогли ей получить такой подарок. Но ее радость быстро испарилась. На место одного Шолуденко придут новые. С такими, как он, трудно бороться — как с тараканами, — подумала она.

* * *

Атвар нервно разглядывал карту, на которой было отмечено продвижение войск Расы в Британии. С одной стороны, все шло, как надо: британцы не могли остановить наступление танков Расы. С другой стороны, положение сложилось совсем не такое хорошее, как хотелось: бронетанковые войска Расы контролировали только ту территорию, на которой находились в данный момент. Стоило танкам уйти с покоренных земель, там тут же начиналось восстание.

— Проблема с проклятым островом, — сказал он, ткнув когтем в экран компьютера, словно он являлся обсуждаемой территорией, — состоит в том, что он очень невелик, но на нем живет слишком много тосевитов. Сражаться с ними — все равно что играть в мяч внутри воздушного шлюза.

— Хорошее сравнение, недосягаемый командующий флотом. — Кирел разинул рот в одобрительном смехе.

Одним глазом Атвар продолжал смотреть на монитор, а другим поглядел на своего заместителя. Он все еще не доверял Кирелу. По-настоящему верный помощник не стал бы принимать участия в попытках сместить своего командира. Да, по сравнению со Страхой Кирел — образцовый самец, но Атвару этого было мало.

— Наши потери в технике и самцах оказались гораздо выше, чем по предварительным оценкам компьютера, — продолжал Атвар. — Мы лишились нескольких крупных транспортных кораблей и больше не можем допустить таких неудач. Без транспортного флота нам придется использовать для переброски танков космические корабли — что сразу же сделает их уязвимыми для маниакальных тосевитов.

— Вы правы, недосягаемый командующий флотом. — После некоторого колебания Кирел добавил: — По самым оптимистичным компьютерным оценкам, у нас меньше пятидесяти процентов на успех в покорении Британии, если мы сначала не добьемся окончательной победы над СССР.

Кирел оставался неизменно вежливым, но у Атвара было совсем неподходящее настроение для критики.

— Компьютерные прогнозы основаны на нашей способности перебросить ресурсы из покоренного СССР, — резко ответил Атвар. — Верно, мы не сумели с ними справиться, но переместили свои силы — после того как СССР взорвал атомную бомбу, мы заметно сократили операции на их территории. И получили дополнительные ресурсы для войны в Британии, на которые рассчитывал компьютер, хотя и при других обстоятельствах.

— Да, недосягаемый командующий флотом.

Если Атвару и удалось убедить Кирела, тот никак этого не показал. Помощник решил сменить тему, но и она не вызвала у Атвара особого энтузиазма.

— У нас осталось всего сто антиракет, недосягаемый командующий флотом.

— Плохо, — сказал Атвар, понимавший, что подобных сообщений будет все больше и больше. Однако он постарался взглянуть на вещи оптимистически, что было всегда ему свойственно. — Во всяком случае, мы сможем обратить это оружие против дойчевитов — другие нации еще не приступили к производству ракет.

— Конечно, вы правы, — ответил Кирел.

Они замолчали и обменялись взглядами, полными ужаса и понимания. Для Расы фраза «это не случится сейчас» означала, что это не случится никогда — и беспокоиться нечего. Однако с Большими Уродами смысл был иным: нет никаких гарантий, что американцы, русские, ниппонцы или даже британцы не начнут стрелять управляемыми снарядами в самолеты или танки Расы завтра или послезавтра. Оба самца прекрасно знали: с тосевитами ни в чем нельзя быть уверенными.

— Мы продолжаем расходовать антиракеты по несколько штук в день. Мы также пытаемся уничтожать пусковые установки дойчевитов, но успех нам сопутствует далеко не всегда, поскольку они весьма подвижны и научились ловко маскироваться.

— Любой успех на Тосев-3 носит ограниченный характер, — со вздохом проговорил Атвар. — Возможно, стоит уничтожить заводы, на которых производятся снаряды. Если дойчевиты не смогут их делать, они не смогут в нас стрелять. Если мы лишим Больших Уродов станков, они не скоро сумеют построить новые. — Он понял, что вновь пытается выиграть время в борьбе с тосевитами, но такая тактика все же лучше поражения.

— Конечно, мы пытались, — ответил Кирел, — и хотя мне больно возражать недосягаемому командующему флотом, но оказалось, что снаряды тосевитов удивительно примитивны и их можно использовать при стрельбе по наземным целям. Но если они начнут обстреливать тяжелыми снарядами наши тылы, у нас будут серьезные потери. К тому же для борьбы с ними нам приходится расходовать антиракеты. Главная проблема состоит в том, что сделать такой снаряд несравнимо легче, чем антиракету. Мы не раз атаковали заводы, на которых, по нашим сведениям, дойчевиты делают компоненты снарядов, но они продолжают успешно производить и использовать свое гибельное оружие.

Атвар снова вздохнул. Здесь, как в яичной скорлупе, содержится история войны с Большими Уродами. Раса предприняла все необходимые шаги, чтобы подавить их, — однако несла серьезные потери.

Загорелся монитор, стоящий на столе. На экране появился адъютант адмирала Пшинг. Атвар сразу же ощутил беспокойство. Пшинг не стал бы прерывать его совещание с Кирелом из-за пустяков — значит, произошли новые неприятности.

— В чем дело? — резко спросил Атвар, добавив агрессивный оскал к вопросительному покашливанию.

— Прошу простить за беспокойство, благородный адмирал, — нервно заговорил Пшинг, — но Фззек, командующий силами вторжения в Британии, получил встревожившее его послание от Черчилля, главного министра жалкого императора Британии. Он не знает, как поступить, и просит вашего приказа.

— Передайте мне текст послания, — сказал Атвар.

— Будет исполнено. — Пшинг повернул глазной бугорок — очевидно, читал документ с другого монитора. — Черчилль требует, чтобы мы начали эвакуировать наши силы из Британии не позднее чем через два дня, в противном случае тосевиты применят против нас совершенно новый вид оружия, чрезвычайно опасный и эффективный.

— Если Черчилль использует против нас атомное оружие, мы уничтожим их столицу, — заявил Атвар. — Остров Британия слишком мал, несколько атомных зарядов сровняют его с землей.

— Благородный адмирал, Черчилль настаивает на том, что указанное выше оружие не имеет ничего общего с атомным, — ответил Пшинг. — Оно новое и смертельно опасное. Больше представитель Британии ничего не пожелал сообщить.

— Мы начали покорение Британии и не намерены отказываться от своих планов из-за угроз какого-то тосевита, — сказал Атвар. — Можете сообщить Фззеку, чтобы он передал мое решение Черчиллю. Насколько нам известно. Большие Уроды просто блефуют. Передайте Фззеку, что мы не позволим себя обмануть.

— Будет исполнено, — ответил Пшинг.

Экран с его изображением померк.

Атвар повернулся к Кирелу:

— Иногда наглость тосевитов меня поражает. Они обращаются с нами так, словно мы — полнейшие глупцы. Если, они обладают новым оружием, в чем я сильно сомневаюсь, то заявление о его существовании им ничего не даст — ведь мы не раз убеждались в их лживости.

— Вы совершенно правы, недосягаемый командующий флотом, — согласился Кирел.

* * *

Остолоп Дэниелс, скорчившись, прятался среди развалин, надеясь, что бомбардировка ящеров скоро закончится.

— Иначе от Чикаго ничего не останется, — пробормотал он себе под нос.

— Что вы сказали, лейтенант? — спросил из воронки от недавно разорвавшейся бомбы Дракула Сабо.

Прежде чем Остолоп успел ответить, неподалеку разорвалось еще несколько бомб. Его спасло только то, что он прятался за мощной каменной плитой. Остолоп поблагодарил небо, что до сих пор дышит; иногда взрыв разрывал человеку легкие, не оставляя на теле никаких следов.

— Давай за мной, — сказал он и побежал на запад через развороченную лужайку колледжа к развалинам, оставшимся от магазинов и многоквартирных домов на противоположной стороне Саут-Парк-Уэй. Сабо бежал рядом.

Ящеры начали стрелять из автоматов. Дэниелс не знал, в кого они целятся, но не собирался проверять это на собственной шкуре. Он тут же упал на землю, не обращая внимания на обломки кирпичей и другой мусор, разбросанный повсюду. От камней можно получить синяки и шишки, а пули… Он содрогнулся.

Бела Сабо растянулся рядом во весь рост.

— Ну, и попали мы в заварушку, — сказал он Остолопу.

— Да уж, — проворчал Остолоп.

На западе американцы продолжали сражаться за развалины заводов; оттуда периодически доносилась стрельба. Сами заводы уже давно превратились в гору щебня, похуже развалин Броунзвилля, где он сейчас прятался. Ящерам наконец удалось прорваться через их позиции к озеру Мичиган.

В результате защитники Чикаго оказались в окружении посреди Броунзвилля, «черного пояса» Чикаго. До сих пор ни одной из воюющих сторон не удалось овладеть территорией между заводами, где сейчас лежал Остолоп.

Дракула ткнул большим пальцем в сторону бывшего колледжа Поро.

— Черт побери, а раньше что здесь было? — спросил он. — Я видел среди мусора фотографии цветных женщин.

— Здесь готовили косметологов, — ответил Остолоп, который заметил валявшуюся на земле вывеску. — Наверное, учили прихорашивать цветных девочек — кажется, ты так сказал.

— Не я, лейтенант, — возразил Дракула.

— Ну, не ты, а кто-то другой, — проворчал Остолоп.

Как и большинство белых с Миссисипи, он считал негров невежественными издольщиками, с которыми не возникало никаких проблем, пока они знали свое место. Показательные зимние выступления против игроков с черным цветом кожи и бесконечные путешествия по северу и западу, где дела обстояли иначе, несколько смягчили его позицию, но в целом она осталась прежней.

Теперь это осложняло ему жизнь, поскольку в Броунзвилле, кроме войск ящеров и отрядов американской армии, было довольно большое число негров — они продолжали ютиться в подвалах и убежищах, наскоро построенных среди развалин красивых домов. Они были непревзойденными мусорщиками; уже одно то, что они выжили в чудовищных условиях Чикаго, воспринималось как настоящее чудо. Негры умудрялись раздобыть самые разные предметы и товары — консервы, лекарства, иногда даже сигареты и выпивку — для сражающихся рядом армейских частей. Но только не для Остолопа: едва заслышав его южный акцент, они сразу притворялись глухими. Один из них, более откровенный, чем другие, сказал:

— Мы ушли на север, чтобы не слышать такого акцента.

Казалось, Дракула Сабо понял, что беспокоит Остолопа.

— Лейтенант, нам должны помочь призраки. Хочу сказать, что я не самый плохой добытчик…

— Ты самый настоящий грабитель и сукин сын, Дракула, — проворчал Дэниелс.

Сабо оказался лучшим фуражиром из всех, кого Остолопу доводилось встречать, а он видел настоящих знатоков этого дела, американцев и англичан, а особенно французов, во Франции, во время Первой мировой войны. Если бы не Дракула, взвод питался бы отвратительно, да и настроение у людей было бы много хуже. У Остолопа до сих пор оставалось в запасе несколько драгоценных сигарет.

Дракула ухмыльнулся и продолжал говорить, словно Остолоп его не прерывал.

— …но все дело в том, что призраки знают, где лежит самый лучший товар, поскольку именно они его спрятали. А я повсюду сую свой нос, и иногда мне везет, вы понимаете, что я имею в виду? Удача — важная штука, спору нет, но гораздо лучше иметь на своей стороне ангела. — Он говорил со спокойной уверенностью человека, у которого в рукаве спрятана пара тузов.

— Не стану с тобой спорить, парень. Вот только в следующий раз переговоры с ними будешь вести ты. Скажешь, что лейтенант сделал тебя официальным представителем армии США по поставкам продовольствия для взвода. Посмотрим, что из этого получится, если, конечно, нас отсюда не вышвырнут и мы не подорвемся на снаряде.

— Хорошо, лейтенант, если вы так хотите, — проговорил Сабо до такой степени равнодушно, что Остолопу пришлось прижать руку ко рту, чтобы сдержать смех.

Дэниелс понимал, что отдал лисе ключи от курятника. Дракула будет добывать товар для себя, а не только для взвода и получит солидную прибыль. Но он достаточно умен, чтобы в первую очередь обеспечить людей самым необходимым. Ну, а если чувство меры ему изменит, Остолоп с ним быстренько разберется.

Со стороны озера Мичиган по улице Калумет, где находились ящеры, начал стрелять миномет.

— Пошли! — крикнул Остолоп и помчался к дому, который сохранился лучше остальных.

За ним бежали солдаты его взвода, держа наготове винтовки и автоматы. Все спрятались среди развалин.

Вновь началась бомбардировка с воздуха — и рядом стали падать осколки. Минометы продолжали обстрел. Остолоп выглянул из-за угла дома, выпустил очередь — ему показалось, что он заметил ящера, — пробежал с десяток шагов и залег за грудой кирпичей, еще недавно исполнявших роль трубы в чьем-то разбомбленном доме.

Пару минут лейтенант лежал, восстанавливая дыхание. Война — занятие для молодых, а он уже далеко не молод. «Стоит ли платить кровью за несколько миль разрушенного города, которые они пытаются отбить у ящеров?» — вдруг подумал он.

Во время первой войны, в которой Остолоп принимал участие, его посещали похожие мысли. Но там ты раз за разом занимал вражескую траншею, продвигался вперед, еще и еще, а потом приходило время, когда боши не выдерживали и сдавались.

Остолоп понял, что имел в виду мистер Вильсон[21], когда говорил: «Война нужна для того, чтобы покончить с войной». А затем появились Гитлер и японцы, и все пришлось начинать сначала. А когда прилетели ящеры, вдруг оказалось, что он сражается уже не в богом забытой чужой стране — бои идут в Чикаго. Проклятье, парк Комиски — точнее, то, что от него осталось, — находился примерно в миле отсюда.

Судя по доносившемуся с неба шуму товарного поезда, ящеры отправились на расправу с минометчиками. Конечно, Остолоп не хотел, чтобы его товарищи по оружию погибли, но все равно почувствовал облегчение: враг перенес огонь в другое место.

Он пополз к остову старого «форда», стоявшего на четырех спущенных колесах. Вновь усилился огонь стрелкового оружия; ящеры не собирались отступать. Остолоп находился почти рядом с машиной, когда его нашла пуля.

За несколько месяцев боев во Франции и почти за год в Иллинойсе он не получил даже царапины. Остолоп не считал себя неуязвимым; он был разумным человеком. Но он не ожидал, что его дни сочтены.

Сначала он ощутил лишь удар, словно кто-то сильно лягнул его сзади.

— Ох, дерьмо, — сказал он, словно судья не засчитал проход на третью базу и не намерен отменять ошибочное решение.

Остолоп извернулся назад, пытаясь разглядеть рану, но задача оказалась слишком сложной. Он чувствовал, как брюки наполняются кровью.

— Боже мой, — пробормотал он. — Все говорят про задницу, но именно я получил туда пулю.

Он вдруг почувствовал страшную боль, словно кто-то всадил в него раскаленный стержень.

— Санитар! — завопил Остолоп.

Он чувствовал, что кричит, точно теленок, которого клеймят, но ничего не мог с собой поделать.

К нему подполз Дракула Сабо. Увидев, в какое место лейтенант ранен, Дракула принялся хохотать.

— Извините, лейтенант, — сказал он, немного успокоившись. — Просто я подумал, что мой поцелуй не был бы таким болезненным.

— Я звал санитара, а не Ви Кей Филдса[22], — проворчал Остолоп. — У тебя есть бинт? — Сабо кивнул. — Сделай что-нибудь, ладно?

— Конечно. Приподнимитесь немного, я спущу ваши брюки, а то мне не добраться до раны.

Когда Остолоп повиновался, Дракула ловко перебинтовал его — он явно делал это не в первый раз.

— На вид ничего страшного, сэр. Не царапина, конечно, но ранение сквозное, к тому же кость не задета. Вам нужно тихо посидеть и подождать санитаров. Я думаю, с вами все будет в порядке.

— Тихо посидеть? — Остолоп закатил глаза. — Я не собираюсь никуда отсюда уходить, но и сидеть у меня нет ни малейшего желания.

— Да я уж понял, — ответил Дракула и слегка похлопал Остолопа по плечу. — Будьте осторожны. Удачи вам. — И Сабо побежал вперед, догонять остальных.

Прошло всего несколько мгновений, и Дэниелс из командира взвода — правой руки Бога — превратился в отходы войны.

— Санитар! — снова крикнул он.

Остолоп мог привлечь к себе ящеров, но решил рискнуть. Ящеры никогда не добивали раненых и вели себя более благородно, чем немцы и американцы во время предыдущей войны.

— Куда тебя ранили, солдат? — Человек с красным крестом на рукаве был черным.

Впрочем, сейчас Остолопа не смутило бы, даже если бы он оказался зеленым.

— Прямо в задницу, — ответил он.

— Ясно. — У чернокожего санитара был белый напарник. Остолоп заметил это, но промолчал, хотя вести переговоры продолжал негр. — Мы поставим носилки рядом с тобой, а ты ложись на живот, договорились?

— Договорились. — Остолоп сделал, как ему велели. — Англичане называли такое ранение билетом на родину: слишком серьезное, чтобы сражаться дальше, но недостаточно опасное для жизни. Их отправляли в Англию, и для них война заканчивалась. А я… — Он покачал головой.

Негр сочувственно кивнул.

— Боюсь, вы правы, лейтенант. Вас починят и отправят обратно. — Он повернулся к своему белому напарнику. — Давай, Джимми. Отнесем его на медицинский пункт.

— Хорошо, док. — Джимми взялся за свой конец носилок.

— Док? — переспросил Остолоп. Теперь понятно, почему с ним разговаривал чернокожий парень. — Врач? — Лишь невероятным усилием воли он удержался, чтобы не добавить «парень». — Вы?

— Верно. — Негр не смотрел на Дэниелса. В первый раз в его голосе появилось напряжение. — Вас это беспокоит, Алабама? Если я недостаточно белый, чтобы позаботиться о вас, оставайтесь здесь, — сказал он совершенно серьезно.

— Я с Миссисипи, — автоматически поправил его Остолоп. Потом сообразил, что не ответил на вопрос. — И уже довольно давно оттуда уехал. Если ты американец настолько, что готов починить мою задницу, то я американец настолько, чтобы сказать тебе спасибо.

Он ждал ответа; Остолопу приходилось встречать образованных негров, у которых ненависти было не меньше, чем у белых расистов.

Несколько шагов доктор ничего не отвечал, а потом кивнул.

— Ладно, Миссисипи. Звучит честно.

«Так-то лучше, — подумал Дэниелс. — И ты не услышишь от меня ничего другого».

Однако он ничего не сказал вслух. Цветной врач делал свою работу. Учитывая положение, в котором оказался Остолоп, на большее он и не мог рассчитывать.

Перед медицинским пунктом, большим четырехугольным кирпичным зданием, расположенным неподалеку от озера Мичиган, развевался большой флаг с красным крестом. Еще несколько флагов находилось на крыше.

— Эй, Миссисипи, знаете, что находилось в этом здании до войны?

— Нет, но вы ведь все равно мне сейчас расскажете, — ответил Остолоп.

— Точно, — кивнул негр. — Вас мало что тревожит, не так ли? Здесь был — да и сейчас остается — Центр Авраама Линкольна.

— Еще один проклятый янки, — проворчал Дэниелс с таким невозмутимым видом, что цветной врач не удержался и бросил на него внимательный взгляд, после чего рассмеялся. — Док, я сражаюсь уже во второй войне, а между ними, лет сто, работал менеджером бейсбольной команды. Так что умники, даже если они врачи, меня не слишком тревожат. А вот то, что мне прострелили задницу, беспокоит довольно сильно.

— Вижу, день у вас безнадежно испорчен, сэр, — заявил Джимми, напарник черного врача.

Мимо них в сторону фронта пробежал взвод пехоты. Примерно половину отряда составляли мрачные ветераны вроде Остолопа, а остальные — совсем молоденькие парни. Некоторые с испугом смотрели на раненого. Остолопу было все равно. Когда он в первый раз увидел раненых во Франции, он вел себя точно так же. Война отвратительна, и с этим ничего не поделаешь.

Однако ему совсем не понравилось то, что каждый четвертый солдат был черным. Как и любое учреждение, достойное уважения, армия всегда гордилась сегрегацией. Белые и черные солдаты в одном взводе беспокоили Остолопа не меньше, чем игроки с разным цветом кожи в одной команде.

Доктор больше не бросал на Остолопа внимательных взглядов, он прекрасно понимал, о чем думает Дэниелс.

— Когда сражаешься за свободу, ты становишься свободнее.

Остолоп ничего не ответил.

Док и Джимми внесли его внутрь здания. Остолоп наморщил нос — воняло здесь отвратительно.

— Ранение серьезное? — спросил кто-то.

— Не слишком, — ответил док. — Нужно сделать укол от столбняка, если у нас остался антитоксин, а потом наложить швы. С ним все будет в порядке.

— Антитоксин у нас еще есть, — послышался чей-то усталый голос. — Сейчас у нас относительно спокойно, наложи ему швы, пока не принесли полдюжины тяжелых.

— Ладно. — Док и Джимми поставили носилки с Остолопом чуть в стороне, чтобы они не мешали на дороге.

Вскоре врач вернулся со шприцом, наполненным прозрачной маслянистой жидкостью, и чистым тампоном и ловким движением вонзил иглу в зад Остолопа.

— Ой! — сказал Остолоп. — А почему без эфира?

— Миссисипи, если ты жалуешься на иглу после того, как получил в задницу пулю, значит, ты обязательно выживешь, — заявил цветной врач.

Он открыл флакон, намочил тампон и поднес его к лицу Остолопа.

От резкого запаха Остолоп закашлялся, попытался отодвинуться, но рука доктора помешала ему повернуть голову, все перед глазами поплыло и исчезло — как в кино.

Когда он пришел в себя, во рту у него все пересохло, а вкус был такой, словно там устроили отхожее место. Однако для Остолопа это было мелочью; у него ужасно болела голова и казалось, будто аллигатор отгрыз ему половину задницы.

— Док? — прохрипел Остолоп.

— Доктора заняты, — сказал санитар. — Вам принести воды?

— О боже, как я хочу пить, — пробормотал Остолоп.

Голос санитара показался ему педерастическим, но если санитар принесет воды, плевать на то, чем он занимается в свободное время. Негр — врач, гомик — санитар, черные сражаются плечом к плечу с белыми… куда катится мир?

Санитар принес не только воды, но и пару маленьких белых таблеток с надписью «Байер».

— Я нашел немного аспирина, — сказал он. — От него должна пройти головная боль. Сейчас вы наверняка плохо себя чувствуете.

— Приятель, кажется, ты не шутишь, — простонал Остолоп и дрожащей рукой потянулся за таблетками. Недовольно нахмурившись, он продолжал: — Неужели ты думаешь…

— Вам плохо после анестезии, — прервал его санитар. — Так бывает со всеми, а не…

Он замолчал и протянул Дэниелсу стакан с водой.

«А не только с такими старикашками, как ты» — Остолоп мог и сам продолжить фразу. Ему было все равно; головная боль и зияющая рана в заднице — он чувствовал себя дряхлым стариком. Положив таблетки на язык, он запил их водой. Наверное, воду брали прямо из озера Мичиган; в Чикаго уже давно не работал водопровод, и с чистой водой возникали перебои. Но человек не может обходиться без воды, даже если она и не прошла через фильтры.

— Спасибо, друг, — со вздохом сказал Остолоп. — Ты очень добр, хотя я бы предпочел сейчас бутылочку пива.

— О, я бы тоже не отказался! — воскликнул санитар, что заставило Остолопа заморгать; когда он размышлял о гомиках — что случалось с ним не слишком часто, — он представлял себе, что они потягивают вино, а не пьют пиво.

Санитар внимательно посмотрел на повязки Остолопа, и тот смущенно заерзал. Из того, что он лежит на животе, вовсе не следует…

— Вероятно, вы один из тех немногих людей, которые не станут переживать из-за того, что туалеты не работают. С таким, ранением лучше опуститься на корточки над ведром, чем садиться на стульчак.

— Точно, — согласился Дэниелс. — Я еще не успел подумать на эту тему, но ты совершенно прав.

Постепенно Остолоп начинал приходить в себя. Быть может, начал действовать аспирин или выветриваться эфир.

— Если вам станет хуже или потребуется помощь, позовите меня, — сказал санитар. — Меня зовут Арчи. И не нужно стесняться, я здесь именно для этого.

«Не сомневаюсь». Однако Остолоп промолчал. Как и цветной врач, парень выполнял свою работу. И будет ее выполнять — с удовольствием или без — до тех пор, пока не совершит фатальной ошибки. Остолоп вздохнул. С каждым днем мир становится все безумнее. Впрочем, было бы гораздо лучше, если бы ему не стреляли в задницу.

— Спасибо, Арчи. Если потребуется, я обращусь к тебе за помощью.

* * *

По лицу Джорджа Бэгнолла ручьями стекал пот. Когда лето наконец доползало до Пскова, оно бралось за дело всерьез. Трава на склонах холмов за городом быстро пожелтела от солнца. Лишь хвойные леса к востоку и югу от города оставались такими же темными и мрачными, как и в другие времена года.

Многие немецкие солдаты ходили голыми по пояс, чтобы загореть. Русские не раздевались. Те, кто не носили военную форму и имели смену одежды, перешли на более легкие куртки и штаны. Военная форма Бэгнолла уже давно превратилась в лохмотья, и он обзавелся русской гражданской одеждой, оставил только офицерскую фуражку, которая придавала ему некоторое подобие власти.

К нему подошли и что-то спросили по-русски. Он понял смысл вопроса — где находятся новые конюшни? — и объяснил на своем плохом русском.

— О, — спросил его русский, — вы немец?

— Нет, — покачал головой Бэгнолл. — Англичанин.

С русскими лучше не шутить — никто не знает, как они себя поведут, если примут тебя за немца.

— Ага, англичанин. Хорошо, — сказал русский.

Он что-то добавил, наверное, благодарил за указания, после чего торопливо зашагал в сторону конюшен.

Бэгнолл направился на рыночную площадь. Как и всякий сражающийся солдат, он получал большую порцию черного хлеба, суп из капусты, который назывался щи или борщ, в котором иногда плавали куски курицы, баранины или свинины. Русские ели и нахваливали, немцы ели и не жаловались — зимой, до прихода ящеров, им приходилось питаться мороженой кониной. Бэгноллу хотелось чего-нибудь получше или хотя бы разнообразия; он шел на рынок, чтобы выяснить, не продает ли какая-нибудь бабушка яйца.

Старые и среднего возраста женщины сидели за рядами дощатых столов или прямо на одеялах, где были разложены товары на продажу. Их массивные, угловатые тела с головами, покрытыми платками, напоминали Бэгноллу деревянные русские куклы, которые так ловко вставляются одна в другую. То, как неподвижно они сидели, лишь увеличивало сходство.

Никто не продавал яйца, но это еще ничего не значило. Он уже знал, что торговки часто прячут самые хорошие товары для какого-то определенного покупателя или чтобы их не утащили воришки. Он подошел к одной из бабушек и сказал:

— Добрый день. — Женщина равнодушно посмотрела на него. — Яичница?

Она не ответила на его приветствие, даже не нахмурила брови; просто смотрела мимо, словно он был пустым местом. Пожалуй, его еще никто не воспринимал так презрительно. Она давала ему понять, что у нее нет яиц — а даже если бы и были, она не продала бы их немцу.

До прихода ящеров, пока партизаны не вышли из леса, чтобы предъявить свои права на часть Пскова, она бы не осмелилась так себя вести по отношению к немцу. Если бы у нее были яйца, она бы тут же с ними рассталась или спрятала так, чтобы нацисты их никогда не нашли. А сейчас он решил, что она его просто дразнит.

— Нет немец, — сказал он. — Англичанин.

— Англичанин? — И она быстро заговорила по-русски.

Бэгнолл почти ничего не понял.

Вытащив из корзинки несколько гнилых картофелин — нужно голодать несколько дней, чтобы согласиться их съесть, — она показала, что на донышке лежит несколько яиц.

— Сколько? — спросил он.

Она хотела 500 рублей за яйцо, или 750 марок. С того момента, как Бэгнолл появился в Пскове, немецкая валюта относительно рубля постоянно падала. Советский Союз и Германия продолжали сохранять государственность, но ящеры в Польше и с юга от Пскова полностью перекрыли все контакты местных немецких сил с вермахтом. А вот советское присутствие постоянно росло. Придет день, и возникнут неприятности, словно у красных и нацистов недостаточно было их в прошлом.

— Боже мой! — вскричал Бэгнолл так громко, что на них стали посматривать бабушки, сидящие неподалеку.

Он уже давно понял, что следует забыть о британском хладнокровии, если хочешь торговаться с русскими. Вежливость здесь воспринималась как слабость — и горе тому, кто ее выказывал.

Он знал, что путает слова и числа — его наказали бы за такие ошибки в шестом классе. Однако здесь не школа, а реальный мир. И хотя его русский не блистал совершенством, знаний вполне хватало, к тому же бабушке было далеко до Пушкина. В конце концов он купил три яйца за семьсот рублей, иными словами, совершил чрезвычайно удачную сделку.

— Ты не англичанин, — сказала бабушка. — Ты жид.

Бэгнолл вспомнил старого, прекрасно одетого еврея, которого встретил на парижской улице. На кармане его пиджака была нашита шестиконечная звезда со словом Juif. На лице еврея застыло выражение достоинства и печали — Бэгнолл не сомневался, что он унесет это выражение в могилу. Но насмешка в голосе бабушки в очередной раз показала ему, почему многие согласились с нацистами, когда те приказали евреям носить желтые звезды.

— Жид? — негромко переспросил Бэгнолл. — Спасибо.

Серые глаза бабушки стали пустыми и бессмысленными, как пара камушков на дороге. Бэгнолл взял яйца и направился к домику, в котором жил вместе с Кеном Эмбри и Джеромом Джоунзом. Оставалось надеяться, что он не встретит снайпера Татьяну.

Гудение в небе заставило Бэгнолла поднять глаза вверх. Он как раз проходил мимо парка, где под внимательным присмотром русских и немецких солдат паслись овцы. Через несколько мгновений он узнал приближающийся самолет: не истребитель ящеров, удлиненный и изящный, точно акула, и в миллион раз более опасный, — а аппарат, построенный людьми, впрочем, такой уродливый, что он не имел никакого права подниматься в одно небо с самолетами ящеров или англичан.

Тем не менее это был самолет, причем без пушек, предназначенных для того, чтобы делать в людях дырки. Уже одно это заметно улучшило настроение Бэгнолла. Солдаты Красной Армии закричали «ура», увидев на крыльях, фюзеляже и хвосте красные звезды.

Русский самолет приближался к Пскову на бреющем полете. Сначала Бэгнолл подумал, что самолет жмется к земле, чтобы помешать ящерам его засечь. Затем он сообразил, что маленький уродец собирается совершить посадку прямо в парке.

— Он окончательно спятил, — пробормотал Бэгнолл.

Но он ошибся. Биплан летел не слишком быстро, к тому же был довольно легким; самолет остановился в ста ярдах от края луга. Пилот даже умудрился не задеть овец. Бэгнолл поспешил к самолету, чтобы поздравить смельчака с мастерской посадкой.

Первым из самолета выбрался высокий худой человек с густой рыжей бородой и в серой гимнастерке. Бэгнолл сразу понял, что это немец — у него было слишком удлиненное и носатое лицо для русского.

Как и следовало ожидать, он тут же принялся кричать по-немецки:

— Идите сюда, болваны, нужно побыстрее спрятать самолет, пока ящеры его не обнаружили и не взорвали к чертовой матери.

Затем появился пилот и заорал по-русски, явно поддержав немца. Бэгнолл понял не все, но слово «маскировка» уловил. Однако он продолжал стоять и смотреть на пилота совсем по другой причине. Бэгнолл слышал, что у русских есть женщины-пилоты, но до сих пор не слишком в это верил.

Теперь у него не осталось ни малейших сомнений. Девушка сняла кожаный шлем, и по плечам рассыпались волосы цвета спелой пшеницы. Лицо оказалось широкоскулым, кожа гладкой и загорелой, если не считать белого ободка вокруг глаз — следа от очков. Сами глаза были голубыми.

Она заметила Бэгнолла и офицерскую фуражку, которую он носил, быстро выбралась из самолета и подошла к нему. Отдав честь, она доложила:

— Товарищ, я старший лейтенант Людмила Горбунова, прибыла в Псков вместе с немцем сержантом Георгом Шульцем, стрелком, танкистом и прекрасным механиком.

С трудом подбирая слова, Бэгнолл объяснил, что не является офицером Красной Армии, и в двух словах рассказал о себе. Потом без особой надежды спросил:

— Вы говорите по-английски?

— Нет, я не знаю английского, — ответила она и тут же перешла на немецкий: — Вы говорите по-немецки?

— Да, немного. Впрочем, теперь значительно лучше, — ответил он.

Услышав немецкую речь, Георг Шульц подошел к ним и вскинул руку в приветствии.

— Хайль Гитлер!

«Черт бы побрал твоего Гитлера», — чуть не ответил Бэгнолл. Если бы не ящеры, они с Шульцем — а также Шульц и Людмила Горбунова — сейчас перерезали бы друг другу глотку. Союз с немцами давался ему еще труднее, чем с русскими.

На лице старшего лейтенанта Людмилы Горбуновой появилось озабоченное выражение.

— Он рьяный фашист, как вы видите. Однако Шульц очень хорошо поработал для Красной Армии. С инструментами в руках он настоящий гений.

Бэгнолл посмотрел на Шульца.

— Должно быть, вы правы, — медленно проговорил он.

Если бы нацист не был отличным механиком, коммунисты избавились бы от него из принципа. То, что Шульц до сих пор жив, говорило также о тяжести положения, в котором находились русские.

Подбежавшие солдаты утащили самолет под деревья. Другие накинули сверху маскировочную сеть.

— Неплохая работа, — сказала Людмила, бросив взгляд на свой самолет, и повернулась к Джорджу Бэгноллу. — Рада встрече с вами. Англичане выполняют в Пскове роль.. — Она добавила несколько слов по-русски, смысла которых Бэгнолл не уловил.

Потом он сообразил, что она имеет в виду арбитров.

— Да, вы правы, — по-немецки ответил Бэгнолл. — Когда командир сил вермахта и партизанские лидеры не могут договориться, они предлагают нам принять решение.

— А если им не нравится ваше решение? — спросил Георг Шульц. — С какой стати они согласились слушать свору проклятых англичан? — Он посмотрел на Бэгнолла с хорошо рассчитанной дерзостью.

— Потому что они убивали друг друга, пока не начали прислушиваться к нам, — ответил Бэгнолл. Похоже, Шульц будет трудным союзником, но придется найти с ним общий язык. Бортинженер продолжал: — Вы же понимаете, что нам необходимо объединиться против ящеров?

— Это одна из причин, по которым нас сюда прислали, — сказала Людмила Горбунова. — Я русская, а он немец, но мы неплохо работали вместе.

Шульц бросил на нее плотоядный взгляд Неужели они любовники? Бэгнолл надеялся, что нет. Людмила не так уж красива, но она нравилась ему гораздо больше, чем Татьяна. Тут русская летчица заметила взгляд Шульца, и на лице у нее появилось неприступное выражение, которым могла бы гордиться любая англичанка.

Мир сразу стал для Джорджа Бэгнолла более приятным местом

— Пойдемте со мной, — сказал он. — Я отведу вас в Кром, где находятся оба штаба — Людмила Горбунова улыбнулась и кивнула ему.

Бэгноллу хотелось запеть.

Глава 7

— Ты знаешь, что является главной трудностью, когда общаешься с Большими Уродами? — спросил Атвар у переводчика с английского, когда они в зале переговоров дожидались посла Соединенных Штатов.

— Трудностей слишком много, благородный адмирал, — ответил переводчик. — Что вы имеете в виду?

— Они беспорядочные существа, — с отвращением ответил Атвар. — Одежда висит на них, как отслоившаяся кожа, пучки, которые они отращивают на голове, или болтаются в разные стороны, или так сильно смазаны маслом, что его хватило бы на двигатель танка, а когда им жарко, на теле у них появляется вода. Они даже не знают, что в таких случаях следует чаще дышать — как положено порядочным существам. Они отвратительны.

— Вы совершенно правы, благородный адмирал, — мрачно согласился переводчик

Пшинг, адъютант Атвара, подошел к монитору связи.

— Благородный адмирал, тосевит из Соединенных Штатов здесь. Напоминаю вам, что его зовут Корделл Халл; он носит титул государственного секретаря. До нашего появления он являлся главным советником своего вождя не-императора по связям с империями других Больших Уродов.

— Пусть войдет, — сказал Атвар.

Корделл Халл не лучшим образом чувствовал себя в невесомости, но довольно успешно делал вид, что с ним все в порядке. Даже для Большого Урода он оказался очень длинным, хотя и не слишком широким. Пучок у него на голове был практически белым. Атвар знал, что это признак старения. Как и складки на наружном покрове. Красотой посол не отличался, но Атвар всех тосевитов считал Большими Уродами.

После обмена вежливыми приветствиями, принятыми даже среди врагов, Атвар перешел к делу.

— Я требую, чтобы вы немедленно вернули нам предателя по имени Страха, капитана одного из наших кораблей, который сбежал к вам, нарушив все законы.

— Нет, — коротко ответил Корделл Халл.

Переводчик показал, что посол ответил категорическим отказом; Атвар и сам это понял.

— Соединенные Штаты не выдают тех, кто просит у них убежища, — после долгой паузы пояснил Корделл Халл. — Моя страна создана людьми, мечтавшими о свободе. Мы приветствуем беженцев; у нас не принято возвращать их обратно.

— Вы приветствуете преступников? — спросил Атвар, а потом добавил, обращаясь непосредственно к переводчику: — Меня это совсем не удивляет. Переводить не нужно.

— Да, — вызывающе ответил Халл. — Очень часто выясняется, что их так называемые преступления состоят лишь в том, что они не согласны с лидерами стран, которые покинули. — Глубоко посаженные, как и у всех тосевитов, глаза проницательно смотрели на Атвара.

— Вы не считаете кражу корабля преступлением? — удивился Атвар. — Страха не только предатель, но и вор. Значит, ваша не-империя имеет привычку укрывать краденое! Мы требуем вернуть корабль.

— Что ж, продолжайте требовать, — ответил Халл. — Если во время войны одна из сторон оказывается настолько щедрой, что помогает противнику, она не должна рассчитывать, что получит свои игрушки обратно.

— Во время войны та сторона, которая проигрывает, обычно старается вежливо вести переговоры с побеждающей стороной, — заявил Атвар. — Во всяком случае, так написано в древних летописях Расы; а мы еще ни разу не проиграли ни одной войны.

— Если вы полагаете, что мы проигрываем, взгляните на Чикаго, — ответил Халл.

В своем роде он оказался таким же трудным противником, как Молотов из СССР. Тот Большой Урод поражал полным отсутствием гибкости и механически, словно плохо спрограммированная машина, отвергал все предложения Атвара. А Халл пытался их всячески исказить.

— Нет, это вы взгляните на Чикаго. Наши силы продолжают наступление. Крупные заводы, которые вы так долго обороняли, практически очищены от тосевитов, очень скоро наши победоносные самцы доберутся до берега озера, возле которого расположен город.

— Браво, — ответил Халл, что заставило переводчика усомниться в своих знаниях. После того как все разъяснилось, государственный секретарь Соединенных Штатов сказал: — Да, некоторые из ваших самцов доберутся до озера Мичиган, но сколько из них погибнет? И сколько уже погибло — их тела сотнями валяются на улицах Чикаго.

— Их гораздо меньше, чем ваших самцов, с которыми вы расстаетесь без малейших сожалений в безнадежных попытках остановить нас, — резко возразил Атвар.

Ему совсем не понравилось упоминание о потерях, которые понесла Раса, пытаясь захватить Чикаго.

Лицо Корделла Халла исказила усмешка — так Большие Уроды выражают некоторые свои эмоции. («Веселье и иронию», — объяснил переводчик перед переговорами.)

— У нас гораздо больше людей, чем у вас, да и ресурсов тоже. Очень скоро при необходимости ввести подкрепления вам придется забирать у Питера, чтобы заплатить Полу[23].

Переводчику пришлось углубиться в языковые тонкости и задать Халлу несколько уточняющих вопросов, прежде чем Атвар уяснил, что Халл имел в виду. Самым страшным было то, что тосевит сказал правду. Всякий раз, когда новые самцы отправлялись в Чикаго, приходилось сворачивать наступательные операции в других районах Тосев-3. Или, еще того хуже, из регионов, считавшихся благополучно покоренными, вдруг начинали поступать сообщения о волнениях и диверсиях.

Стараясь говорить так же иронично, Атвар заявил:

— И что же вы предлагаете нам делать, недосягаемый тосевит?

— Кто, я? Я всего лишь удачливый адвокат из Теннесси, — ответил Халл, что опять вызвало трудности у переводчика. Когда они были разрешены, Халл продолжил: — В Соединенных Штатах не питают пристрастия к витиеватым титулам — их никогда не любили и не будут любить. Мы считаем, что быть свободным — значит избавиться от подобной чепухи раз и навсегда.

Атвар с полнейшим недоумением посмотрел на Халла. Всякое общество, построенное разумными существами, основано на иерархии — как может быть иначе?

Но сейчас у него не было времени на размышления, Халл продолжал говорить:

— Если вас и в самом деле интересует мое мнение, я скажу, чего хочет от вас народ Соединенных Штатов: прекратите убивать людей и возвращайтесь на свою планету.

Атвар попытался представить себе, какой прием его ждет, если он вернется на родину с разбитой армией, погруженной в холодный сон, с известием, что победившие Расу существа сейчас работают над постройкой космических кораблей и очень скоро (по меркам Расы) доберутся до Империи.

— Исключено, — быстро ответил он.

— Ну, честно говоря, я и не ждал другого ответа, — признался Корделл Халл. — Тогда, если вы останетесь здесь… возможно, мы сможем выделить вам земли — и заключить мир?

— Вы не можете диктовать нам условия мира, — гневно ответил Атвар. — Мы намерены покорить вашу планету. Скоро вы станете частью Империи, и мы будем продолжать сражаться до тех пор, пока не одержим полной победы — в Чикаго и в других местах.

— Если вы собираетесь продолжать в том же духе, то зачем пригласили меня на свой космический корабль? — спросил Халл. — Для пожилого человека полет сюда — довольно неприятная процедура.

— Мы призвали вас для того, чтобы потребовать возвращения предателя, в чем вы нам дерзко отказали, а также передать предупреждение вашему императору, — сказал Атвар.

— У нас нет императора, и он нам не нужен, — возразил Халл.

— Ну, тогда вашему вождю — уж не знаю, как вы его называете, — раздраженно прошипел Атвар. — Вот наше предупреждение: если вы не оставите свои попытки произвести атомное оружие, то будете полностью уничтожены.

Некоторое время Халл молча изучал адмирала. Иногда, несмотря на свои причудливые черты, тосевиты кажутся чрезвычайно проницательными. Сейчас настал один из таких моментов. Разделившись на десятки или даже сотни эфемерных, жалких империй, каждая из которых пыталась превзойти или обмануть своих соседей, тосевиты приобрели удивительную политическую мудрость (или, быть может, они обладали врожденным талантом к крючкотворству), с которой Раса практически не могла бороться.

— Вы намерены покорить нас в любом случае, — медленно проговорил Халл. — Почему мы должны расстаться с единственной надеждой не только нанести вам максимальный урон, но и одержать окончательную победу? Какой нам смысл отказываться от столь мощного оружия?

— Мы покорим вас, будет у вас атомное оружие или нет, — ответил Атвар. — Но в живых останется гораздо больше ваших людей, если вы не вынудите нас пойти на крайние меры.

Корделл Халл издал странный звук — то ли лай, то ли вздох.

— Так Большие Уроды смеются, — пояснил переводчик.

— Да, я знаю, — нетерпеливо сказал Атвар. — Что его рассмешило?

Когда государственный секретарь Соединенных Штатов снова заговорил, Атвар кое-что понял.

— Если мы потерпим поражение, то навсегда останемся вашими рабами. И чтобы этого не допустить, мы готовы на все — на все, повторяю я! Человек создан быть свободным. Когда вы прилетели к нам, мы сражались между собой для того, чтобы все люди обрели свободу. И будем сражаться с вами.

Атвар задумался. Большие Уроды постоянно болтают о свободе. Лучшие аналитики Расы пытались понять, что они имеют в виду, но у них ничего не вышло. Сам Атвар не считал эту концепцию привлекательной; для него свобода представлялась анархией.

— Разве вас не беспокоит, что произойдет с самцами и самками во время вашего правления? — спросил он.

Для любого цивилизованного самца Раса всегда стояла на первом месте. Судьба индивида бледнела перед благополучием группы.

— Поймите, если Соединенные Штаты потеряют свободу, — продолжал Корделл Халл, — а народ попадет в рабство, остальное уже не будет иметь значения. Если вы отведете своих солдат и уберете базы с территории нашей страны, тогда, может быть, у нас появится поле для переговоров. А пока о них можно забыть.

Молотов выдвинул точно такое же требование, хотя формулировка звучала иначе. Как он говорил? Неотвратимость исторической диалектики — понятие, которое оказалось для аналитиков еще более таинственным, чем совершенно нереальная вещь под названием «свобода». Большие Уроды обладали удивительным талантом придумывать вещи, абсолютно лишенные смысла.

— Если вы не в состоянии силой заставить нас выполнить ваши требования, бессмысленно ставить условия для будущих переговоров.

— Данный довод применим и в обратную сторону, — возразил Халл. — Вы не в силах заставить нас прекратить сопротивление, так что взгляните на вещи реально. Может быть, после того как мы нанесем вам серьезный урон, вы увидите, что я прав.

Атвар протяжно вздохнул.

— Вы пожалеете о своем упрямстве. — Он повернулся к самцам, которые привели посла в зал переговоров. — Мы закончили. Отведите его обратно на челнок; пусть сообщит своему императору — точнее, не-императору — о нашем разговоре.

Когда тосевит удалился, Атвар вновь вздохнул:

— Они отказываются увидеть очевидное. Чем быстрее они примут покровительство Императора, тем более высокое место в Империи займут. Если мы не сможем им доверять, если они будут постоянно устраивать безнадежные восстания…

Прежде чем он закончил свою мысль, на мониторе появилось лицо Пшинга.

— Благородный адмирал, срочное донесение из Британии.

Судя по тону адъютанта, новости были плохими. Срочные известия с поверхности Тосев-3 редко бывали хорошими.

— Я жду, — приказал Атвар.

— Будет исполнено. Британцы выполнили свое обещание и применили против нас новое оружие. Химические вещества — их вид еще не определен — сброшены на наши позиции при помощи артиллерии и с воздуха. Самцы отравлены. Мы несем потери. Ядовитые газы оказывают отрицательное влияние на мораль; после того как Большие Уроды применяют их, им удается добиться локальных успехов. Наши командиры в Британии настойчиво рекомендуют принять ответные меры.

Атвар молча смотрел на Пшинга, а тот выглядел так, словно командующий флотом способен достать ответные меры из-за пояса.

— Передайте всю информацию нашим научным бригадам, пусть отложат в сторону все остальные проекты, — приказал Атвар и спросил: — А самцы тосевитов страдают от яда, который убивает наших солдат?

Один из глаз Пшинга повернулся к соседнему монитору.

— Благородный адмирал, похоже, что на них яд не действует. Они надевают маски, которые их защищают. Нам удалось захватить несколько штук. Мы делаем все, чтобы приспособить их для себя, а также применяем маски антирадиационной защиты. К несчастью, у нас их очень мало.

— Хорошо, что вы об этом подумали, — заметил Атвар.

На мгновение ему показалось, что только у него одного из всех самцов Расы продолжает работать голова. И тут он сообразил, что теперь, вместо того чтобы тревожиться о том, сумеют ли Большие Уроды повторить технические достижения Расы, он впервые обеспокоился тем, сможет ли Раса что-то противопоставить изобретению Больших Уродов!

Свершился полный круг — настроение у него окончательно испортилось.

* * *

Когда ящеры появились на Земле, Мойше Русецки голодал в варшавском гетто и молился, чтобы Бог дал ему знак, что Он не бросил свой народ. Русецки посчитал атомную бомбу, взорванную над Центральной Европой, ответом на свои молитвы. Впрочем, позднее он узнал, что ящеры сделали это для того, чтобы разрушить связь и испортить электронные приборы. По причинам, которые остались для Русецкого непонятными, все прошло совсем не так, как рассчитывали ящеры.

Однако дело не в этом. Когда ослепительная вспышка в небе показалась ответом на его молитвы, люди в гетто начали относиться к нему как к пророку. Он не верил в свое высокое предназначение, хотя порой начинал сомневаться.

Сейчас, прячась среди куч мусора на улицах Сент-Олбанса[24], между театром, оставшимся со времен Древнего Рима, и развалинами еще более древнего особняка, построенного на пару столетий раньше, он вновь задавал себе все тот же вопрос. Как и следовало ожидать, теперь Русецки служил в британской армии, а на его рукаве красовалась повязка с красным крестом.

— Однако я же не предвидел противогазы! — сказал он.

Противогаз искажал его голос, который звучал, как у существа с другой планеты, — к счастью, совсем непохоже на ящеров. С длинным хоботом, который заканчивался в небольшой канистре, очищающей воздух, Мойше совсем не напоминал человека: скорее кенгуру со слоновьим хоботом.

Но противогаз изменил не только его внешний вид, но и восприятие событий. Глядя на мир через пару стекол, которые пачкались в самый неподходящий момент, он с тоской вспоминал время, когда мог смотреть на мир собственными глазами.

Где-то к северу от Сент-Олбанса ящеры зализывали свои раны. Они находились в городе, пока не началась бомбардировка ипритом и фосгеном, за которой последовала отчаянная атака пехоты. Ящерам пришлось оставить город. Сент-Олбанс вновь перешел в руки англичан. Интересно, когда ящеры начнут использовать свой отравляющий газ, подумал Мойше. Наверное, ждать осталось недолго. Если так пойдет дело, то после окончания войны в живых не останется никого.

— Помогите! — послышался крик из развалин театра.

Призыв прозвучал на незнакомом языке; Мойше напрягся и перевел крик на идиш. С некоторым опозданием он сообразил, что на помощь зовет ящер.

Мойше колебался всего несколько мгновений, а затем побежал к развалинам театра. Интересно, промелькнуло у него в голове, какие пьесы смотрели древние обитатели Сент-Олбанса (наверняка римляне называли город иначе).

Театр имел форму большой буквы «С» с колоннадой (одна из колонн каким-то чудом уцелела) за прямоугольной сценой, занимавшей свободное пространство, не позволявшее «С» превращаться в «О». На месте сидений остались возвышения.

Ящер лежал на открытом месте, посреди театра. Кажется, оно называлось орхестра[25]! Мойше знал о древнем театре лишь немногим больше, чем о китайской каллиграфии.

То же самое относилось и к его знаниям относительно ухода за ранеными ящерами — впрочем, едва ли среди людей много специалистов в данной области.

— Я сделаю все, что в моих силах, — пробормотал он под маской.

Он достаточно общался с ящерами в Варшаве, чтобы воспринимать их как людей. К тому же пленные ящеры очень ценились. Ему дали не слишком пространные инструкции, когда отправили на фронт, чтобы он исполнил долг перед Королем и Страной (не его королем и не его страной, но сейчас это уже не имело значения), однако на сей счет английский офицер высказался вполне определенно.

Но, взглянув на ящера сквозь запотевшие стекла противогаза, Мойше понял, что бедняге осталось мучиться совсем немного. Его тело покрывали волдыри, некоторые величиной с кулак. Больше всего их оказалось под мышками и между ног, один вздулся на месте глазного бугорка. Дыхание вырывалось из горла ящера с клокотанием — Мойше не сомневался, что легкие серьезно повреждены.

Однако ящер мог видеть уцелевшим глазом.

— Помогите мне, — простонал он, хотя рядом с ним стоял презренный тосевит. — Больно. — И он добавил подтверждающее покашливание, а затем начал кашлять и никак не мог остановиться.

Изо рта пошли кровавые пузыри.

— Как помочь? — спросил Русецки, добавив вопросительное покашливание. — Не знаю.

К горлу подступала тошнота, но Мойше знал, что с ним будет, если его вырвет под маской противогаза.

— Я не знаю, — ответил ящер, который заговорил увереннее, увидев, что Русецки знает его язык. — Вы, Большие Уроды, изобрели это ужасное оружие. У вас должно быть противоядие.

— Противоядия нет, — ответил Мойше.

Существовала мазь, которая якобы помогала от ожогов иприта, но у Мойше ее не было, к тому же она действовала не слишком эффективно.

— Тогда убей меня, — попросил ящер. — Прошу, убей меня. — Он снова начал кашлять — второй приступ оказался еще тяжелее.

Охваченный смятением, Мойше смотрел на ящера. Все, чему его учили в медицинской школе, все, что он знал как еврей, заставляло его кричать: «Нет!» Бежать, бежать отсюда быстрее! А еще его научили в медицинской школе, что он знает далеко не все, чтобы считаться настоящим врачом. Он не раз сталкивался с этим в 1939 году в Варшаве.

— Я прошу, — повторил ящер.

Мойше огляделся. Должно быть, ящер получил ранение где-то в другом месте, поскольку его оружия он не увидел. У самого Мойше не было даже кинжала — медицинский персонал не участвовал в военных действиях. Что же делать? Разбить голову ящера камнем? Нет, на это он неспособен, как бы ящер его ни просил.

Пока Мойше стоял не в силах принять решение, ящер вновь закашлялся, потом слабо застонал, и все стихло.

— Ох, слава богу! — воскликнул он.

Иногда даже смерть может быть благословением — и ему не пришлось стать ее причиной.

Поскольку ящеры не носили одежды, им приходилось складывать все необходимое в ранец на спине и в сумки на поясе. Русецки снял ранец и сумки. Затем решил, что не стоит оставаться на открытом месте, подхватил имущество ящера и быстро перебежал к сцене, где укрылся за оставшейся колонной и обломками. Тут он заметил воронку от разорвавшегося снаряда и спрыгнул в нее. Лучшего укрытия сейчас не найти.

Сначала он открыл ранец и обнаружил несколько запасных магазинов для автомата ящеров. Полезная вещь; кое-кому из англичан удалось захватить автоматы ящеров, и им постоянно не хватало патронов.

Здесь же он нашел несколько брикетов пищевых пайков, завернутых в нечто, напоминающее целлофан, но более толстое, мягкое и не такое блестящее. Пленные ящеры будут счастливы, а для людей их пища казалась не слишком привлекательной. Он задумался о материале, в который были завернуты пайки, — люди не умели делать ничего похожего.

Из ранца выпал еще один предмет размером с пищевой паек.

— Все лучше и лучше, — пробормотал Мойше, ни к кому не обращаясь.

Это был радиоприемник, хотя Мойше — впрочем, и лучшие земные инженеры тоже — не мог понять, каким образом ящерам удается создавать такие компактные приборы.

Если обертка пайков напомнила ему целлофан, то материал, из которого был сделан корпус приемника, показался похожим на бакелит. Еще один пример высоких технологий ящеров.

Вместе с такими практичными вещами, как пища, патроны и средство связи, у ящера оказалась кипа бумаг — столько Мойше не нашел бы и у десятка погибших землян. Среди бумаг Мойше заметил карту; в одном из ее секторов он узнал сеть улиц Сент-Олбанса.

На карте имелись надписи, сделанные непривычным почерком ящеров. Мойше попытался их разобрать. В Варшаве ему довольно быстро удалось выучить буквы письменного языка ящеров, поскольку уже приходилось сталкиваться с разными алфавитами — идиш, иврита, а также польского и немецкого языков. Проблема состояла в том, что если прочитать слова он мог без труда, то смысл их часто оставался для него недоступным. Он успел узнать лишь самые употребительные слова на языке ящеров.

— Очень жаль, — пробормотал он, складывая бумаги в свою медицинскую сумку.

Кто-нибудь сумеет прочитать, что там написано. Количество английских ученых, способных разобраться в любой проблеме, поражало Русецкого.

Ему пришлось повозиться, прежде чем удалось открыть поясные сумки; очевидно, ящеры пользовались когтями. На пол выскользнул плотный прямоугольник размером с визитную карточку.

Он поднял его, перевернул — и понял, что перед ним трехмерная фотография ящера, умершего только что. Буква за буквой он прочитал его имя: Экреткан.

Интересно, подумал Мойше, каким он был, как жил до прилета на Землю, что думал о войне, прежде чем стал ее жертвой? На фотографии ответа он не нашел. Рядом с фотографией обнаружился сложный зелено-золотой лабиринт, напомнивший ему раскраску погибшего ящера. Наверное, раскраска показывала звание Экреткана и род войск, но Мойше не знал, что означает узор.

Мойше засунул фотографию в медицинскую сумку. Затем просмотрел оставшееся имущество ящера, пытаясь найти какие-нибудь личные вещи Экреткана, которые помогли бы ему понять, что представлял собой погибший. Даже у нацистов были родители, жены, дети и собаки — они часто носили с собой их фотографии. Но не Экреткан. Среди его вещей Мойше обнаружил еще два снимка самого ящера, на одном из них — рядом с хитрой штуковиной, отдаленно напоминающей четырехколесный мотоцикл, на другом — его тело украшала значительно более простая раскраска.

Кроме того, Мойше обнаружил несколько обычных фотографий каких-то диковинных устройств.

«Дом, милый дом», — подумал он. И еще Мойше нашел снимок улицы, напомнившей ему Нью-Йорк, каким он видел его в кино, только более впечатляющий: высокие здания из стекла и стали, множество транспорта, толпы спешащих куда-то ящеров. «Его родной город?»

Он разложил фотографии на земле и долго смотрел на них, пытаясь составить общее впечатление. Если Экреткан — самый обычный самец, что в таком случае можно сказать о жизни Расы в целом? Неужели существование каждого из них столь же бесплодно и безрадостно, как эти фотографии? Самцы, которых Мойше встречал в Варшаве, казались вполне довольными жизнью и порой ужасно напоминали людей.

— Ну и что? — пробормотал он.

Еще в Варшаве Мойше узнал, что у Расы существуют сезоны спаривания, но что такое семья, им не известно. Ящеры считали сексуальные обычаи людей странными и отталкивающими, впрочем, у людей ящеры тоже особой симпатии не вызывали. Русецки еще раз изучил фотографии, пытаясь найти на них какие-нибудь ключевые детали — так ученый изучает сложный отрывок из Талмуда.

Самое главное различие между людьми и ящерами состоит в том, что у ящеров нет семьи. Следовательно, напрашивается очевидный вывод: когда ящеры не работают, они проводят время в одиночестве. Наверное, им такая жизнь нравится. На фотографиях Экреткан изображен один — или его пустая квартира, что подтверждало гипотезу Мойше.

Ну, а какие выводы можно сделать из фотографий, снятых на улице инопланетного города? Мойше взял одну из них, отложил в сторону и вновь принялся размышлять о семьях. Ящеры не знают, что такое семейные узы, однако из этого не следует, что они чувствуют себя одинокими. Просто семья не мешает ящеру сохранять верность интересам Расы.

Мойше кивнул, довольный собой. Все сходится. Пока в его гипотезе не видно никаких противоречий. Ящер прежде всего верен самому себе и Расе в целом. Раса и Император важны для каждого самца, как народ и фюрер для нацистов.

Мойше положил фотографии и остальные вещи Экреткана в медицинскую сумку, вылез из воронки и зашагал в штаб полка. Пусть другие оценят его находки. Интересно, совпадут ли его выводы с мнением экспертов, изучающих ящеров?

* * *

— Знаешь, сержант, — сказал Бен Берковиц, заложив руку за голову и откидываясь на спинку стула, — ящеры могут легко превратить любого психиатра в meshuggeh. Мне ли не знать — я сам психиатр. — Он немного помолчал. — Ты понимаешь, о чем я говорю? Не обижайся, но ты ведь не из Нью-Йорка?

Сэм Игер рассмеялся.

— Я из Небраски. Но я знаю, сэр, что вы имеете в виду. Что-то вроде сумасшедшего, верно? Я играл в бейсбол с еврейскими ребятами; они часто повторяли это словечко. Только я не понимаю, почему ящеры сводят вас с ума? Ну, кроме того, что они ящеры?

— А что ты знаешь о психиатрии? — спросил Берковиц.

— Совсем немного, — признал Игер.

В фантастических журналах он читал пространные статьи о физике и даже поразительные вещи о языках, связанные с путешествиями во времени, но о психиатрии там ничего не было.

— Ладно, — спокойно сказал Берковиц. — Один из основных принципов фрейдистского анализа базируется на сексуальных устремлениях человека и конфликтах, которые с ними связаны.

— Не хотелось бы никого обижать, сэр, но мне кажется, что не нужно быть психиатром, чтобы это понимать. — Игер с довольным видом рассмеялся. — Когда я вспоминаю, какие безумные поступки совершал, чтобы уложить в койку…

— Да, и я тоже, более того, я и сейчас к ним прибегаю. — На руке Берковица не было обручального кольца. Многие женатые мужчины не носят кольца, но в данном случае Сэм явно имел дело с холостяком. — Но ты совершенно прав, будь все так просто, любой бы понял, что к чему. Однако на самом деле наши проблемы гораздо сложнее. Фрейд связывает секс со многими вещами, которые на первый взгляд не имеют к нему ни малейшего отношения: стремление к соревнованию, побуждение к творчеству, отношения с людьми одного с тобой пола. — Он быстро поднял руку. — Пойми меня правильно — я имею в виду не однополый секс.

— Все в порядке, капитан, я вас понял, — ответил Сэм.

Хотя Бен Берковиц и был психиатром, он вел себя как нормальный парень. Игер еще не знал, что психиатр должен вести себя как самый обычный человек.

— Итак, ты продолжаешь следить за ходом моих рассуждений? — спросил Берковиц.

— Думаю, да, — осторожно ответил Сэм. — Я никогда не пытался связать секс с вещами, о которых вы говорите, но, возможно, вы правы.

— Ты хочешь сказать, что готов принять такое допущение?

— Думаю, да, — повторил Сэм.

Берковиц рассмеялся. Он был обаятельно уродлив; когда он улыбался, то выглядел на восемнадцать лет — как один из смышленых парней (иногда их называли умниками), охотно писавших письма в фантастические журналы.

— Ну, ты — осторожный сукин сын, не так ли? Напомни мне, чтобы я не садился играть с тобой в покер. Так вот, благодаря фрейдистскому анализу мы получаем полезные объяснения принципам работы человеческого мозга. К сожалению, нам не удается применить похожие принципы для ящеров.

— Почему? — спросил Игер, но почти сразу все понял. — У них есть — как там он у вас называется? — сезон спаривания.

— Правильно — и все получается с первого раза. — Берковиц улыбнулся. — Ты похож на парня с фермы, Игер, но соображаешь — будь здоров!

— Благодарю вас, сэр. — Сэм не считал себя особенно умным.

Барбара, к примеру, могла легко обвести его вокруг пальца. Однако она не скучала в его обществе, значит, он не такой уж деревенщина, как ему порой казалось во время разговоров с разбитными игроками из больших городов.

— «Благодарю вас, сэр», — как и многие разбитные городские парни, Берковиц обладал даром имитатора. Однако в нем не чувствовалось злобы. — Поверь мне, сержант, будь ты балбесом, тебя бы не направили в Хот-Спрингс. То, что происходит здесь, а также проект, которым ты занимался раньше, сейчас самое важное из того, что происходит на территории Соединенных Штатов, — а ты принял участие в обоих проектах. Мало кто может сказать о себе такое.

— Я никогда об этом так не думал, — признался Игер. Теперь он понимал, что ему есть чем гордиться.

— А следовало бы, — заявил Берковиц. — Но вернемся к нашей проблеме, хорошо? Ты верно подметил, что у ящеров есть сезон спаривания. Когда их женщины начинают испускать соответствующий запах, они трахаются до потери сознания. А как только запах исчезает… — Он щелкнул пальцами. — Все моментально прекращается. Получается, что девяносто процентов времени — и на все сто, если рядом нет леди ящер, — они в сексуальном отношении абсолютно нейтральны.

— И они думают, что у нас очень необычные нравы, — заметил Игер.

— Еще бы им не думать! — согласился Берковиц. — Страха рассказал мне, что у ящеров запущена большая научная программа по изучению людей, и они еще не закончили свои исследования. Мы находимся в таком же положении, однако мы начали совсем недавно, а они изучают нас с момента высадки.

— Все из-за того, что они побеждают в войне, — сказал Сэм. — Когда ты опережаешь противника, у тебя появляется возможность заняться тем, что напрямую не связано со сражениями. А когда ты терпишь одно поражение за другим, как мы, то ничего не остается, как решать текущие проблемы.

— Кто ж спорит, — со вздохом подтвердил Берковиц.

Сэм не сомневался, что Берковиц владеет литературным языком не хуже Барбары, однако старается говорить попроще, чтобы люди его понимали. Психиатр продолжал:

— Ну, и как же нам узнать, чем живут ящеры, что у них внутри? Не секс. Значит, они настолько от нас отличаются, что и представить себе невозможно?

— Ристин и Ульхасс говорят, что два других вида инопланетян, которых ящеры покорили, устроены точно так же, — сказал Игер.

— Халесс и Работев. Да, я тоже слышал о них, — кивнул Берковиц, вновь откинувшись на спинку стула.

Его гимнастерка потемнела от пота. Сэм чувствовал, что рубашка прилипла к спине, а ведь он сидел практически неподвижно и ничего не делал. Что будет, если выйти на улицу и поиграть в мяч? Он вспомнил, как выжимал футболку после игры на здешних площадках. Раньше он думал, что помнит, какая здесь погода, но, проводя в Арканзасе неделю за неделей, начинал понимать, что память — проявив милосердие — заблокировала самое худшее.

Он провел рукой по лбу. Поскольку ладонь была почти такой же влажной, не помогло.

— Жарко, — проворчал он не к месту.

— Точно, — кивнул Берковиц. — Я размышлял о Работеве и Халессе. Хотелось бы что-нибудь для них сделать — ведь ящеры держат их в рабстве в течение тысяч лет.

— Я слышал, что они сохраняют верность Императору не хуже самих ящеров, — ответил Сэм. — Они стали почетными ящерами. И мне кажется, что ящеры хотят, чтобы мы разделили их участь.

— Наверное, ты прав, — кивнул Берковиц. — Хочешь услышать кое-что забавное? — Сэм кивнул. — Страха рассказал, что восемьсот лет назад ящеры отправили к Земле зонд. Он доставил целую серию фотографий и много чего еще на планету, которую ящеры называют Родина… и они решили, что мы будем лакомым кусочком, поскольку не сможем сильно измениться за столь короткое время.

Несколько секунд Сэм обдумывал слова Берковица. Потом оба принялись хохотать.

— Вы хотите сказать, что они думали, будто им придется сражаться с королем Артуром и Ричардом Львиное Сердце и… — Он сдался, больше в голову не пришло ни одного имени исторических деятелей прежних времен.

— Именно так они и думали, — подтвердил Берковиц. — Ящеры собирались сражаться при помощи танков и истребителей против конных рыцарей. Покорение Земли должно было занять двадцать минут, а что до потерь… ну, разве что кто-нибудь из ящеров споткнется и разобьет себе нос.

— Мы преподнесли им маленький сюрприз, верно? — сказал Сэм. — С тех пор многое произошло… — Он немного помолчал, пытаясь сосчитать. — С 1142 года или около того.

— Угу. И для нас это хорошо. Но знаешь, тут есть одна странная вещь: если бы они послали зонд в 342 году, а сами прилетели в 1142 году — им предстояла бы легкая прогулка. Или если бы ящеры отправили зонд… — теперь пришел черед Берковица считать в уме, — в 458 году до нашей эры, а сами явились бы в 342 году нашей эры, они бы не встретили почти никакого сопротивления. Их предположение относительно нашего развития оказалось бы правильным, и они легко расправились бы с землянами.

— Да, я об этом не думал, — признался Игер. Да ему и не хотелось размышлять о том, что случилось бы с Землей при таком раскладе. Тут ему в голову пришла другая мысль. — Однако они подготовились с большим запасом, если рассчитывали встретить здесь средневековых рыцарей.

— Немного странно, да? — Берковиц уныло покачал головой. — Я спросил об этом Страху. Он аж вскинулся — так они поступают, когда им кажется, что ты говоришь глупости, ну, ты понимаешь, что я имею в виду? А потом он сказал: «Не следует отправляться на войну, если у тебя нет достаточного запаса инструментов для победы. Мы считали, что у нас есть такой запас».

— Возможно, они сумеют одержать победу, несмотря на наше отчаянное сопротивление, — сказал Сэм.

— Все может быть. — Берковиц посмотрел на часы. — Мне нужно бежать, скоро я должен участвовать в допросе офицера бронетанковых войск ящеров относительно бронебойных снарядов. Всегда рад поговорить с тобой, сержант, у тебя правильный подход к ящерам. Люди, которые начинают общаться с ними, считая, что они все знают, плохо кончают, если ты понимаешь, о чем я говорю.

Игер рассмеялся и отправился на четвертый этаж. Там он обнаружил возбужденных Ристина и Ульхасса.

— Послушайте, недосягаемый сержант Сэм, — сказал Ристин, державший в руках нечто, напоминающее набор бутылочек для маникюра. — Замечательный и великолепный капитан корабля Страха привез с собой большой запас красок для тела. Он поделился ими с нами. Теперь мы больше не будем ходить голыми.

— Хорошо, — спокойно ответил Сэм. — А как вы наносите раскраску: каждый красит себя сам, или вы помогаете друг другу?

— Мы раскрашиваем друг друга. — Ульхасс огорченно вздохнул. — Но мы потеряли свои звания и, следовательно, право на свою прежнюю раскраску. Теперь мы пленники.

— Тогда раскрасьте себя соответствующим образом, — посоветовал Игер.

— Но у нас принято раскрашивать только тех пленников, которые допустили ошибку и заслуживают наказания. А мы не сделали ничего плохого; вы, Большие Уроды, захватили нас в плен. А на такой случай у нас раскраски нет.

«Наверное, когда вы улетали с Родины, никто не предполагал, что такое может случиться», — подумал Игер.

— Но если у вас нет такой раскраски, придумайте ее, — предложил Игер.

Ристин и Ульхасс переглянулись. Очевидно, такая идея им в голову не приходила.

— Но такая раскраска не будет официальной, — возразил Ульхасс, словно это ставило крест на идее Сэма. Однако Игер и не думал сдаваться.

— Вовсе нет. Ваша раскраска станет официальной для всех пленных ящеров в Хот-Спрингс. Ведь если вы — наши пленники, вам следует использовать нашу раскраску, верно?

Ящеры вновь переглянулись. Они очень серьезно относились к предложениям непосредственного начальства.

— Но какова официальная раскраска пленных ящеров в Хот-Спрингс? — спросил Ристин.

Игер собрался предложить им придумать что-нибудь самостоятельно, но в последний момент ему в голову пришла хорошая идея — как и большинство людей, ящеры предпочитали выполнять приказы.

— Вам следует покрасить себя в красно-белые полосы с синими звездами. Тогда все будут видеть, что вы носите американский флаг.

Ристин и Ульхасс принялись обсуждать его предложение на своем языке. Теперь Сэм понимал почти все, что они говорят. Он скрыл улыбку, слушая, с каким растущим энтузиазмом ящеры окунулись в новую проблему. Наконец Ристин сказал:

— Будет исполнено.

Когда они закончили, Игер подумал, что они выглядят слишком кричаще, но никто не нанимал его в качестве художественного критика, поэтому он оставил свое мнение при себе. Ульхасс и Ристин остались довольны, а он именно к этому и стремился. В течение следующих нескольких дней еще несколько лишенных раскраски ящеров последовали примеру Ристина и Ульхасса. Теперь предложение Сэма стало чуть ли не официальным приказом для пленных ящеров.

Однажды, когда он выходил из комнаты, где жили они с Барбарой, его остановило властное шипение.

— Ты тот тосевит, который изобрел эти… неприятные сочетания цветов для пленных? — резко спросил Страха.

— Совершенно верно, капитан, — ответил Сэм. — Что-то не так?

— Да, что-то не так. — Страха кашлянул, чтобы показать, насколько серьезно ошибся Сэм. Вообще Страха выглядел разгневанным и напомнил Игеру проповедника, который обличает зло в виде алкоголя и распутных женщин. — Ты неправильно выбрал цвета. Раса не использует такую раскраску. Ее нужно немедленно стереть с чешуи самцов. Это…

Он произнес незнакомое слово, но Сэм был готов съесть свою шляпу, если оно не означало «извращение».

— Но почему, капитан? — невинно спросил Игер.

— Потому что такая раскраска уничтожает всяческий порядок и дисциплину, — ответил Страха, словно разговаривал с умственно отсталым ребенком. — Раскраска тела показывает звание, назначение и старшинство; ее нельзя использовать для легкомысленного украшательства.

— Капитан, данная раскраска показывает: всякий, кто ее носит, является пленником Соединенных Штатов, — заявил Сэм. — А если вы хотите, чтобы она показывала старшинство, то те пленники, которые находятся в плену дольше, могут носить больше звезд. Так будет правильно?

Сэм старался говорить спокойно и убедительно. Тем не менее он ожидал, что Страха сейчас взорвется, как скороварка, у которой отказал предохранительный клапан. Однако капитан его порядком удивил.

— Когда общаешься с тосевитами, забываешь, что они иначе смотрят на мир. Ты меня понимаешь?

— Боюсь, что нет, капитан, — ответил Сэм. — Сожалею.

Страха зашипел, как вскипевший чайник.

— Тогда я объясню. У Расы редко что-либо меняется. Мы не изобретаем с такой легкостью новую раскраску для тела. Существует целая система раскраски, которую мы улучшали в течение более ста тысяч лет.

Игер знал достаточно, чтобы разделить это число на два и получить земные годы, но все равно результат вышел впечатляющий. Страха между тем продолжал:

— Вы, Большие Уроды, изобретаете все с поразительной легкостью. Вас не интересуют долгосрочные прогнозы, вам важно одно — быстро получить результат.

— Идет война, капитан. Мы воевали и до того, как Раса появилась на Земле, — сказал Игер. — И сделаем все необходимое для победы. Мы постоянно меняемся.

— Да, к нашему несчастью. Мы уже успели это заметить, — ответил Страха. — Оружие, которое вы используете сейчас, значительно лучше того, которым вы обладали, когда мы прилетели сюда. А наше остается неизменным. Вот что я имел в виду, когда говорил об изменяющейся перспективе. Если вас что-то устраивает на данный момент, вы совершенно не тревожитесь о том, согласуется ли оно с тем, что было раньше. Ты изобрел раскраску под влиянием момента. — Капитан вновь зашипел. — Наверное, мне следовало бы привыкнуть к такому положению вещей, но иногда меня это по-прежнему шокирует.

Игер вспомнил о фантастических рассказах, в которых сегодня в голову ученому приходит идея, на следующий день он ее реализует, а послезавтра начинается массовое производство — как раз вовремя, чтобы спасти землян от нашествия марсиан. Он всегда считал такие вещи чем-то вроде крупинки соли величиной с Большую Соляную Долину возле Солт-Лейк-Сити. В реальной жизни так не бывает.

Выходит, ящерам Земля представляется воплощением измышлений научных фантастов из дешевых журналов. Не прошло и года, а человеческие существа успели изобрести ракеты большого радиуса действия, базуки[26], реактивные двигатели, не говоря уже об атомной бомбе. И это — не считая многочисленных улучшений земного оружия, например танков. А отравляющие вещества, изобретенные еще перед Первой мировой войной, оказались для ящеров полнейшей неожиданностью.

— Значит, вы простите остальных пленников за то, что они сделали себе раскраску под цвет американского флага? — спросил Сэм.

— Я не пленник, а беженец, — с достоинством сообщил Страха, — Но я их прощаю. Я поспешил, когда осудил их, однако торопливость не приветствуется Расой. Пленные самцы могут носить любую раскраску, которую выберут тосевитские власти.

— Спасибо, капитан, — сказал Игер.

Для ящера Страха оказался очень гибким парнем. Если ты категорически отвергаешь спешку, то твоя жизнь на Земле будет трудной.

* * *

Иногда Теэрц чувствовал вину из-за того, что произошло с Токио. Миллионы разумных существ погибли только потому, что он предупредил представителей Расы о попытках ниппонских тосевитов создать атомную бомбу.

Впрочем, чувство вины никогда не мучило его долго. Во-первых, Большие Уроды были готовы без малейших колебаний уничтожить огромное количество самцов Расы. Во-вторых, ниппонцы обращались с ним так, что заслужили наказание.

Он больше не летал над восточным континентом. Его командиры понимали, что его жизнь закончится быстро — или слишком медленно, — если ниппонцы вновь его поймают. Теперь он отправлялся на боевые вылеты в другом районе Тосев-3. Местные Большие Уроды называли его Францией.

— Это самые стойкие Большие Уроды, которые ведут воздушные поединки, — сказал Элифрим, командир базы. — Конечно, наши друзья по другую сторону океана, которые сражаются с американцами, могут с этим поспорить, но не стоит обращать на них внимания. Самолеты дойчевитов — самые опасные из всех созданных тосевитами, а британцы изобрели радар еще до того, как мы высадились на их острове.

— Я не против того, чтобы встретиться с ними в воздухе, недосягаемый господин, — ответил Теэрц. — Ведь я смогу стрелять в ответ.

Он до сих пор не забыл о том, как находился в руках жестоких ниппонцев не в силах ответить на их издевательства. Никогда прежде он не ощущал такого одиночества и беспомощности.

— Лучше стрелять первым, — заметил Элифрим. — Послушай меня внимательно: если раньше, воюя с Большими Уродами, можно было не торопиться, то теперь необходимо действовать быстро. Кроме того, теперь придется чаще использовать пушку и реже ракеты.

— Почему, недосягаемый господин? — спросил Теэрц. — Ракеты имеют больший радиус действия. Если оружие у Больших Уродов стало лучше, пока я находился в плену у ниппонцев, значит, мне не следует сближаться с ними.

— Правильная тактика — при обычных обстоятельствах, — объяснил командир базы. — Но на Тосев-3 изменения происходят слишком стремительно, впрочем, ты, несомненно, уже успел это заметить. Проблема, командир полета, состоит в том, что наши запасы ракет вида воздух — воздух быстро идут на убыль, а мы пока не нашли способа производить их здесь. К счастью, у нас полно снарядов для пушек, которые делают заводы на наших кораблях и на фабриках тосевитов во Франции, Италии и США. Вот почему мы предпочитаем использовать пушки.

— Понимаю, — задумчиво проговорил Теэрц. — А насколько хороши снаряды, которые производятся на Тосев-3? Мне бы не хотелось ставить свою жизнь в зависимость от качества работы Больших Уродов.

— Сначала у нас возникли проблемы с системой контроля качества, — ответил Элифрим. («Интересно, сколько самцов из-за этого погибло?» — подумал Теэрц.) — Но нам удалось с этим разобраться и сбить несколько тосевитских самолетов снарядами, изготовленными тосевитами.

— Ну, уже кое-что, — удовлетворенно кивнул Теэрц.

Элифрим вытащил из ящика стола оболочку двух снарядов. Теэрц сразу же определил, какой из них сделан на Родине, а какой произвели здесь: один имел зеркальную, идеально гладкую поверхность, а другой остался матовым, кое-где Теэрц даже заметил царапины.

— Они выглядят примитивно, но их можно использовать, — сказал Элифрим, показывая на матовую оболочку. — Главное, их размеры соответствуют нашим.

— Как скажете, недосягаемый господин. — Теэрц не испытывал ни малейшего энтузиазма относительно использования этих снарядов, но у Расы не хватало своих, и другого выбора попросту не было. — А что говорят каптенармусы? — Оружейники отличались еще большей привередливостью, чем пилоты.

— В целом они удовлетворены, — ответил Элифрим, отводя глаза в сторону — верный знак того, что это не вся правда. Когда командир базы заговорил снова, он постарался придать своему голосу деловитость. — Еще вопросы, командир полета? Нет? Тогда ты свободен.

Теэрц с радостью покинул офис, освещенный единственной электрической лампочкой, оставшейся еще с тех времен, когда тосевиты контролировали базу, и вышел на солнечный свет. На улице оказалось холодновато на его вкус, но все же приятно. Он подошел к своему истребителю, чтобы взглянуть, как механики готовят его к вылету.

Старший оружейный мастер как раз снаряжал пушку.

— Добрый день, командир полета, — уважительно приветствовал его самец — у Теэрца был более высокий чин.

Однако каптенармус — важное звание, и самец держался соответственно.

— Добрый день, Инносс, — ответил Теэрц. Он заметил, что часть снарядов произведена Расой, тусклый блеск других говорил о том, что их сделали Большие Уроды. — Что ты думаешь о боеприпасах, которые делают для нас тосевиты?

— Ну, раз уж вы спросили, недосягаемый господин, то отвечу так: я о нем не слишком высокого мнения, — ответил Инносс и вынул из ящика тосевитский снаряд. — Все параметры соответствуют нашим, но кое-что мне не нравится. — Он взвесил снаряд в руке. — Вес правильный, но с балансом не все в порядке.

— А что, тосевиты производят одинаковые снаряды? — спросил Теэрц.

— Нет, — ответил каптенармус. — Они отличаются друг от друга. И неудивительно, ведь у Больших Уродов такое примитивное производство. Уже то, что нам удалось найти хоть что-то подходящее, настоящее чудо.

Теэрц почувствовал, как его охватывают подозрения.

— Если это не общая тенденция, то я уверен, что снаряды с нарушенной балансировкой окажутся с дефектом, — предсказал он. — Поверь мне, Инносс, я очень хорошо знаю Больших Уродов и их уловки. Могу поспорить на зуб, которым я прокусил оболочку своего яйца, когда вылуплялся, что какой-то изобретательный тосевит нашел способ обмануть нас.

— Я не знаю, как такое возможно, — с сомнением ответил Инносс. — Вес соответствует норме. Наверное, дело в каком-то недостатке процесса производства. Я видел видео, на котором снята их так называемая фабрика. — И он презрительно зашипел.

— Их оружие отстает от нашего, но оно не намного хуже, — возразил Теэрц. — Готов отдать свою недельную плату, Инносс, что внимательное изучение покажет: плохо сбалансированные снаряды никуда не годятся.

Каптенармус задумчиво посмотрел на него.

— Отлично, командир полета, я принимаю вашу ставку. Давайте посмотрим, что нам скажет вот этот. — И он понес снаряд в мастерскую.

Теэрц задумался о том, как он потратит свой выигрыш. Размышления не заняли слишком много времени: «Куплю себе имбиря!» Просто поразительно, как легко здесь приобрести замечательное зелье. У каждого второго Большого Урода, убиравшего казармы или приносившего еду, имелся запас имбиря. Элифрим периодически ловил любителей наркотика и публично их наказывал, но большинство ускользало от возмездия.

Теэрц продолжал осматривать свой истребитель, когда Инносс вернулся. Каптенармус заговорил четко и по уставу:

— Недосягаемый господин, я должен вам недельную плату. Я уже организовал соответствующий перевод. — Теперь он говорил гораздо уважительнее, чем раньше; до сих пор Теэрц был для него лишь одним из множества офицеров.

— И что же придумали Большие Уроды? — поинтересовался Теэрц, стараясь скрыть облегчение.

Он повысил свой престиж, но только сейчас сообразил, как много мог потерять, если бы ошибся.

— Я просветил три снаряда; один наш, один тосевитский с правильным балансом и еще один с нарушенным балансом, — ответил Инносс. — Первые два оказались практически идентичными; как вы и говорили, Большие Уроды умеют хорошо работать — когда хотят. Но третий… — Он помолчал, словно до сих пор не мог поверить собственным выводам.

— Так что же придумали Большие Уроды? — повторил свой вопрос Теэрц.

Судя по тону Инносса, он не ожидал такого вероломства.

— Они существенно уменьшили количество взрывчатки, заменив ее металлом, чтобы проверка на вес не выявила отклонений. Остается только гадать, какое количество выпущенных нами снарядов не могло причинить вред противнику

— А у вас есть способ выяснить, с каких заводов поступают такие снаряды? — спросил Теэрц.

— О да. — Инносс открыл пасть — так хищники, предки Расы, демонстрируют угрозу. — Наш гнев обрушится на их головы.

— Хорошо, — сказал Теэрц.

Это не похоже на месть ниппонцам, когда тысячи невинных существ погибли только из-за того, что жили рядом с Большими Уродами, решившими создать атомную бомбу. Тосевиты, которые пострадают сейчас, заслужили наказание.

— Раса в долгу перед вами, — сказал Инносс. — Я сообщил командиру базы, что идея проверить снаряды принадлежала вам. Вы получите достойное вознаграждение; ваша раскраска станет более сложной.

— Очень щедро с твоей стороны, — ответил Теэрц.

Продвижение по службе или даже награда приведет к увеличению платы — значит, он сможет покупать больше имбиря. После ужасов, которые ему пришлось пережить, жизнь постепенно налаживалась.

* * *

Как и Шанхай, Пекин знавал лучшие времена. Переход прежней столицы в руки японцев прошел мирно. «Прогнившая клика Чана попросту сбежала», — пренебрежительно подумал Нье Хо-Т’инг. Но японцы сражались отчаянно, чешуйчатым дьяволам пришлось приложить немало сил, чтобы вышвырнуть их из Пекина. Целые кварталы лежали в развалинах; дворцы, в которых прежние императоры Китая, их супруги и придворные наслаждались роскошью, превратились в руины.

— Ну и что? — прорычал Хсиа Шу-Тао, когда Нье поделился с ним своими мыслями. — Они являлись лишь символом угнетения народных масс. Город — весь мир! — только станет лучше без дворцов.

— Вполне возможно, — ответил Нье. — Но я бы сохранил их как напоминание о прошлом. — Он рассмеялся. — Вот мы сидим и обсуждаем, что следовало сделать с дворцами, хотя большая их часть уничтожена, а у нас нет никакой власти, чтобы решить судьбу других зданий.

— Путешествие длиной в тысячу ли начинается с одного шага, — ответил Хсиа. Он произнес пословицу, и на его лице появилась гримаса. — Отсюда до Шанхая больше тысячи ли, и мои несчастные ноги помнят каждый шаг.

— Но мы же в саду роз, — взмахнув рукой, заявил Нье Хо-Т’инг. — И можем расслабиться.

— Сад роз не более чем ночной навоз, — грубо сказал Хсиа; ему нравилось корчить из себя крестьянина. — Еще один дешевый притон.

«Джань Юань» (что значило «сад роз») когда-то был превосходным рестораном. Сейчас создавалось ощущение, что он несколько раз подвергся разграблению; одну из стен покрывала сажа — кто-то пытался поджечь заведение. Оставалось только удивляться, что попытка сорвалась.

Нье потягивал чай из простой фаянсовой чашки.

— Однако кормят здесь неплохо, — заметил он.

Хсиа проворчал что-то неразборчивое, он никогда ни с чем не соглашался. Но, как и Нье, он съел ли-вэй-пин-пан — ветчину, мелко нарубленные грибы, свиной рубец и язык, побеги бамбука — все политое густым соусом — одно из фирменных блюд «Джань Юаня». В последние годы удавалось достать только свинину и домашнюю птицу; свиньи и цыплята ели все подряд, и людям ничего не оставалось, как питаться их мясом.

К ним подошла официантка и спросила:

— Еще рису? — Когда Нье кивнул, она быстро вернулась с большой тарелкой риса.

Хсиа воспользовался лакированной ложкой, чтобы наполнить свою тарелку, и заработал палочками. Затем сделал большой глоток као-лианг, крепкого вина, которое гнали из проса, после чего громко рыгнул, показывая одобрение.

— Вы настоящий представитель пролетариата, — сказал Нье Хо-Т’инг без малейшей иронии.

Хсиа Шу-Тао засиял от полученного комплимента.

Через два столика от них обедала группа мужчин в европейских костюмах, для них играл оркестр и пели девушки. Несмотря на несчастья, обрушившиеся на Пекин, мужчины выглядели упитанными и преуспевающими. Некоторые обнимали поющих девушек за талию, другие пытались засунуть руки в вырезы их шелковых платьев. Некоторые девушки шарахались, далеко не все певицы были шлюхами. Однако большинство охотно принимали ласки богатых посетителей, предвкушая хороший заработок.

— Предатели, — сказал Нье так, словно отдавал приказ о расстреле — впрочем, он бы именно так и поступил, если бы они сейчас находились на территории, которую контролировала Народно-освободительная армия. — Они наверняка сотрудничают с маленькими чешуйчатыми дьяволами, иначе откуда у них деньги?

— Да уж, — проворчал Хсиа и взял себе еще риса. А потом с полным ртом проговорил: — Вон та, в темно-зеленом блестящем платье, настоящая женщина.

— А они эксплуатируют ее красоту, — ответил Нье.

Как и большинство коммунистических функционеров, он придерживался пуританских взглядов. Секс для развлечения, секс в качестве товара он всячески порицал. Секс возможен только для продолжения рода — все остальное вызывало у него отвращение. Проживание в шанхайском борделе лишь убедило его в правильности собственных убеждений.

— Да, конечно, — согласился Хсиа, понимая, что Нье прав. Впрочем, в его голосе слышалось сомнение.

— Вы не животное. Вы человек революции, — напомнил ему Нье Хо-Т’инг. — Если вас привлекают развратные девочки, вам следовало присоединиться к Гоминьдану.

— Я революционер, — покорно повторил Хсиа. — Женщины вынуждены показывать свое тело, чтобы заработать себе на жизнь. Если я думаю об их теле — это доказательство того, что я еще не изгнал порочные мысли из своего сердца. Со всем смирением я постараюсь от них избавиться.

Если бы он занимался самокритикой на партийном собрании, то стоял бы, покаянно опустив голову. Здесь же он боялся себя выдать. Чешуйчатые дьяволы и их приспешники — клика Чан Кайши или японцы — не задумываясь и с радостью избавлялись от коммунистов. Хсиа продолжал сидеть на своем месте, прихлебывая вино… и, несмотря на самокритику, продолжал следить глазами за девушкой в шелковом темно-зеленом платье.

Нье Хо-Т’инг попытался привлечь его внимание к текущим вопросам.

Понизив голос, он сказал:

— Мы должны вселить страх в предателей. Если парочка из них умрет, остальные не будут служить маленьким дьяволам с прежним старанием, поскольку им придется постоянно оглядываться через плечо, опасаясь нашей мести. А некоторые предпочтут сотрудничать с нами в борьбе против империалистических агрессоров.

Хсиа Шу-Тао скорчил гримасу:

— Ну да, а потом они продадут нас чешуйчатым дьяволам вместе с собственными матерями. От таких друзей нет никакого толку; нам необходимы люди, которые по-настоящему преданы делу революции и справедливости.

— Мы не настолько глупы, чтобы им доверять, — согласился Нье, — но информация никогда не бывает лишней.

— Но они могут ее исказить, — возразил Хсиа.

Хсиа Шу-Тао был упрямым человеком, и если приходил к определенным выводам, то даже стадо буйволов не смогло бы заставить его сдвинуться с места.

Нье не стал пытаться. Он лишь сказал:

— Чем скорее мы убьем кого-нибудь из них, тем больше у нас будет шансов выяснить, из чего сделаны остальные.

Как и предполагал Нье, его идея показалась Хсиа привлекательной: его товарищ был человеком действия. Тем не менее Хсиа ответил:

— Конечно, жалкие черепахи заслуживают смерти, но прикончить их было сложно даже в Шанхае. Маленькие чешуйчатые дьяволы совсем не глупы и с каждым днем все лучше разбираются в безопасности.

— В безопасности для себя — да, — сказал Нье, — но только не для этих паразитов. Все иностранные дьяволы, которые пытались править Китаем — монголы, англичане, японцы, — использовали предателей. Маленькие чешуйчатые дьяволы ничем от них не отличаются. Как они смогут собирать налоги и продукты, если никто не будет вести учет?

Хсиа громко высморкался при помощи пальцев. Предатели даже не попытались скрыть своего отвращения; вместе с одеждой они усвоили и западные манеры. Он бросил на них злобный взгляд. Нье Хо-Т’инг не раз видел, как Хсиа проделывал подобные вещи: ему требовалось демонстрировать ненависть к конкретным врагам, идеологии ему не хватало.

Нье оставил на столе пять оккупационных долларов за обед; война и бесконечная оккупация превратили Пекин, как и Шанхай, в очень дорогой город. Они вышли на улицу и прикрыли глаза от яркого солнца. Вокруг высились памятники былой славы императорского Китая. Нье Хо-Т’инг посмотрел на массивную кирпичную стену ворот Цянь-Мэн с таким же презрением, как и на марионеток маленьких чешуйчатых дьяволов. Когда придет революция, здания, которые пощадила война, следует сровнять с землей. Народ построит собственные монументы.

Они с Хсиа жили в одной комнате в грязном маленьком домике неподалеку от ворот. Хозяин оказался человеком прогрессивных взглядов и не задавал вопросов относительно политических убеждений своих постояльцев. В ответ никто не нападал на захватчиков и их приспешников поблизости от дома, чтобы подозрение не упало на его обитателей.

Вечером, после чая и супа, Нье и его товарищи планировали, как нанести маленьким дьяволам максимальный урон. После длительной товарищеской дискуссии — посторонний назвал бы ее ожесточенными пререканиями — они решили напасть на здание муниципального управления, уродливую современную постройку, расположенную рядом с западным берегом Чанг Хай, Южного озера.

Хсиа Шу-Тао хотел сделать то, что совершили в Шанхае Нье Хо-Т’инг и его соратники: провести партизан с оружием внутрь здания, сделав вид, что это официанты и продукты. Нье категорически запретил:

— Маленькие чешуйчатые дьяволы — существа разумные. И если им известно, что мы однажды использовали этот трюк, они постараются помешать нам его повторить.

— Но мы используем его не против них, а против людей, которые лижут им задницы, — мрачно возразил Хсиа.

— Нет, — стоял на своем Нье. — Слишком рискованно.

— Ну, и что же нам следует сделать? — рассердился Хсиа.

Вновь началась дружеская дискуссия, еще более ожесточенная, чем прежде. Но после того как она закончилась, у них возник план, который устроил всех. Даже появилась надежда, что в случае удачи они понесут не слишком жестокие потери.

На следующее утро Нье Хо-Т’инг вместе с несколькими товарищами отправился в библиотеку, которая находилась напротив Хси-Ан Мэн — Западных Мирных Ворот, к северу от муниципальных офисов. Они надели европейские костюмы, как приспешники маленьких дьяволов в «Саду роз»; ноги Нье отчаянно болели из-за слишком тесных туфель. Библиотекари кланялись им и предлагали всяческую помощь — ведь никто не знал, что в их портфелях лежат вовсе не бумаги.

День выдался жарким и влажным; окна, выходящие на юг, были открыты, чтобы хоть немного проветрить помещение. Нье улыбнулся — отлично, как он и рассчитывал.

Его спутники умели читать. Далеко не все из них владели грамотой, когда вступили в Народно-освободительную армию, но невежество служило средством, при помощи которого военачальники и магнаты держали народ в повиновении. Коммунисты отчаянно с ним сражались. И получили теперь дополнительные преимущества: могли спокойно сидеть в библиотеке до тех пор, пока не придет время действовать.

Нье Хо-Т’инг знал, что такой момент наступит скоро. Шум на улице Хси-Ан Мэн привлек всеобщее внимание. Нье выглянул в окно, как и всякий человек, которому стало любопытно. Клерки и функционеры выходили из здания муниципалитета, собирались в группы на тротуаре и даже блокировали движение на мостовой.

Он слышал, как многие повторяют слово «бомба», и улыбнулся еще шире. Значит, Хсиа уже позвонил в муниципалитет и передал предупреждение. Его низкий хриплый голос звучал угрожающе и в обычной жизни, а уж если Хсиа постарается, то результаты просто впечатляющие.

Чтобы шутка получилась особенно удачной, он сказал, что бомбу подложил Гоминьдан. Так что маленькие чешуйчатые дьяволы будут искать виновных не там, где следует.

Нье кивнул своим товарищам, и они одновременно открыли свои портфели. Внутри лежали гранаты, тщательно завернутые в бумагу, некоторые круглые, их купили у японцев, другие, немецкого образца, удалось позаимствовать у Гоминьдана. Быстро выдергивая кольца, они принялись бросать гранаты в толпу.

— Быстрее, быстрее, быстрее! — кричал Нье, продолжая швырять гранаты вниз.

Последовавшие взрывы и отчаянные крики звучали для него музыкой. Так будет со всеми, кто угнетает не только пролетариат и крестьянство, но и все человечество!

Когда почти все гранаты кончились, Нье и его товарищи выбежали из помещения библиотеки. Последние две гранаты Нье швырнул в зал, из которого они только что выскочили. Тут же раздалось два взрыва. Все прошло как по маслу. Он услышал топот ног — люди бежали в зал библиотеки. Его небольшой отряд проскользнул в дверь, которая вела на северную сторону.

У него был пистолет, на случай, если охранник попытается их остановить, но тот лишь спросил:

— Что там за шум?

— Понятия не имею, — с важным видом ответил Нье. — Мы занимались исследованиями по поручению Расы.

Приспешники маленьких чешуйчатых дьяволов часто говорили о своей причастности к великим делам Расы.

Охранник махнул рукой, показывая, что они могут проходить. Они не побежали, а спокойно зашагали на улицу Хси-Ан Мэн. Полицейский крикнул им, чтобы они помогли унести раненых. Нье молча повиновался. Так он получил возможность не только оценить размеры причиненного вреда, но и отводил подозрения от себя и своих людей.

— Спасибо за помощь, господа, — сказал полицейский Нье и людям из его отряда. — Сейчас мы должны держаться вместе против этих проклятых убийц. — А потом добавил, обращаясь к Нье: — Сожалею, что ваша одежда испачкана кровью, господин. Надеюсь, она отстирается.

— Надеюсь и я. Говорят, хорошо помогает холодная вода, — ответил Нье.

Полицейский кивнул. В такие времена каждый должен знать, как отстирывать следы крови с одежды.

На форме полицейского не было ни имени, ни номера, которые помогли бы идентифицировать его личность. Очень умно: его будет непросто отыскать. Нье Хо-Т’инг постарался запомнить лицо полицейского. Завтра же он начнет поиски. Человек, который с такой ненавистью говорит о «проклятых убийцах», наверняка рьяно поддерживает маленьких чешуйчатых дьяволов. Таких необходимо ликвидировать.

Глава 8

В последнее время Томалсс все чаще задавал себе вопрос: почему в качестве жизненного пути он выбрал изучение психологии инопланетных рас? Если бы он занимался проблемами танковых пушек, то ему пришлось бы иметь дело с Большими Уродами, глядя на них только через орудийный ствол. А если бы заинтересовался издательским делом, то сидел бы спокойно дома, потихоньку делая карьеру.

Вместо этого ему пришлось растить тосевитского птенца практически без помощи Больших Уродов. Если он добьется успеха, то сможет многое рассказать Расе про поведение тосевитов — после того, как Империя наконец покорит их. Если…

Чем больше он работал над этим проектом, тем чаще у него возникали сомнения. И как только Большие Уроды выживают? Когда самец или самка Расы вылупляется из яйца, птенец способен справляться с трудностями жизни. Он ест обычную пищу, может бегать… Самое трудное — научить его не делать то, чего цивилизованное существо делать не должно. Поскольку птенцы Расы послушны по своей природе, то данная задача не представляется сложной.

Но птенец, которого Томалсс забрал у Лю Хань…

Он с отвращением посмотрел на неуклюжее маленькое существо. Оно не только не умело бегать, но и вообще передвигаться в пространстве. Оно бессмысленно размахивало руками и ногами, словно не понимало, что конечности имеют к нему какое-то отношение. Томалсс поражался, как естественный отбор привел к существованию столь беспомощных особей.

Птенец не ел все подряд. Он развивался как паразит на самке, из тела которой появился на свет, и мог питаться лишь жидкостью из ее тела. Томалсс находил это отвратительным, к тому же у него возникла проблема. Он хотел вырастить птенца тосевитов в изоляции от ему подобных, но ему требовалась жидкость самок Больших Уродов.

В результате, как часто случалось на Тосев-3, пришлось пойти на компромисс. Птенец мог питаться только одним способом — сосать. Большие Уроды придумали эластичные искусственные соски и использовали заменители естественных выделений самки.

Томалсс не хотел прибегать к ним. Медицинская технология Больших Уродов производила на него отталкивающее впечатление. Он организовал сбор выделений у самок, которые находились в лагерях Расы. Томалсс опасался, что они не подойдут его птенцу, но тот с энтузиазмом сосал из эластичных сосков, заменявших нужную часть тела самок.

Птенец также с большим энтузиазмом пачкал все вокруг своими экскрементами. У птенцов Расы их несравнимо меньше. Жидкие выделения взрослых Больших Уродов постоянно засоряли канализационную систему. К счастью, взрослые Большие Уроды контролировали свои выделения.

Однако у Томалсса сложилось впечатление, что птенец не в состоянии контролировать выделения из своего тела. Из него лилась жидкость и выскакивали твердые экскременты в самые неожиданные моменты: когда он лежал в своей норке или Томалсс держал его на руках. Не раз Томалссу приходилось смывать едкую грязь и заново наносить раскраску.

Более того, твердые выделения едва ли заслуживали такого названия — они прилеплялись к самому птенцу, а также ко всему, что находилось рядом. Держать маленькое существо в чистоте было тяжелой задачей. Томалссу удалось выяснить, что Большие Уроды облегчают себе жизнь, используя поглощающую жидкость ткань, которой они закрывают органы выделения птенца. Таким способом они решают проблему чистоты окружающих предметов, но самого птенца всякий раз приходится мыть.

А звуки, которые он издавал! Птенцы Расы всегда ведут себя тихо; их нужно уговаривать, чтобы они начали издавать звуки. С эволюционной точки зрения это вполне логично: шумные птенцы привлекают хищников и не доживают до момента воспроизведения. Но естественный отбор не действовал на Тосев-3. Всякий раз, когда птенец хотел есть или пачкал себя, он начинал шуметь. Иногда он выл без всякой на то причины. Томалсс пытался не обращать внимания на крики, но у него ничего не получалось. Птенец мог вопить так долго, что Томалсс не выдерживал — к тому же он боялся, что птенец может себе навредить.

Томалсс придумал брать птенца на руки, когда тот поднимал шум. Иногда птенец изрыгал проглоченный воздух вместе с частью съеденной пищи — отвратительная, частично переваренная жидкость. Но если такое происходило, птенец быстро успокаивался и замолкал.

Впрочем, бывали случаи, когда с птенцом все было в порядке, но он шумел, словно хотел, чтобы его взяли на руки. Томалсс сдавался — и тогда птенец успокаивался. Это приводило Томалсса в смятение: а вдруг тосевиты начинают процесс общения раньше, чем Раса?

Его коллеги разинули рты, когда он поделился с ними своими предположениями.

— Я понимаю, что мои предположения звучат смешно, — оправдывался он, — но тосевиты разделились на десятки крошечных империй, которые постоянно воюют друг с другом, мы же сумели объединиться сотню тысячелетий назад. С другой стороны, не следует забывать о постоянном сексуальном влечении, которого мы лишены.

— Ты устал, Томалсс! — хором сказали ему коллеги-психологи.

Томалсс действительно устал. Взрослые тосевиты соблюдают суточный цикл: днем бодрствуют, а ночью спят. Это одно из их немногих достоинств. Но птенец имел обыкновение засыпать в любое время и просыпаться, когда ему заблагорассудится. Томалссу приходилось вставать, кормить птенца, или мыть (или кормить и мыть), или просто держать на руках, пытаясь убедить вредное существо еще немного поспать. Стоит ли удивляться, что его глазные бугорки постоянно закрывались и слезились, словно в них насыпали песку.

Шли дни, птенец постепенно начал соблюдать какое-то подобие режима. Он все равно просыпался два или три раза за ночь, но теперь охотнее засыпал снова, а днем бодрствовал. Да и сам Томалсс стал понемногу приходить в себя.

Он даже начал верить, что наступит момент, когда птенец сможет мыслить логически — насколько Большие Уроды вообще на это способны. Он начал производить более сложные звуки. Более того, Томалсс заметил, что птенец стал обращать на него внимание.

Однажды уголки его рта изогнулись — так тосевиты выражают свое хорошее настроение. Томалсс пожалел, что не может сделать такую же гримасу, поскольку черты его лица были практически неподвижны.

Несмотря на то что поведение птенца с каждым днем становилось все более осмысленным и Томалсс многому научился, постоянно общаясь с ним, психолог много раз пожалел, что отобрал его у тосевитской самки, из тела которой птенец появился на свет. «Пусть бы лучше он ее сводил с ума», — думал Томалсс.

Однако такой подход недостоин ученого — но какой ученый проводит без сна столько времени?

* * *

Грудь Лю Хань была полна молока. По пути в Пекин она зарабатывала деньги и пищу в качестве кормилицы, но в последние полтора дня ей не удалось найти ребенка, которому требовалось бы молоко. Если в ближайшее время она не найдет младенца, молоко придется сцеживать. Ей ужасно не хотелось, чтобы молоко пропадало зря, но грудь уже начала болеть.

Иногда, в минуты слабости, когда она сильно уставала, а желудок болел от голода, Лю Хань жалела, что не осталась в лагере. Там она всегда была сыта, да и работать не приходилось. Однако маленькие чешуйчатые дьяволы постоянно следили за ней, а потом украли ее ребенка. И хотя это была лишь девочка, она принадлежала Лю Хань.

Выбраться из лагеря было совсем непросто. Маленькие дьяволы не только установили камеры внутри ее хижины, но и продолжали следить за ней, когда Лю Хань выходила погулять. И она не могла пройти через ворота, опутанные колючей проволокой. Никто из людей не мог.

Если бы не торговец домашней птицей, коммунист, ей бы не удалось сбежать. Однажды, когда торговый день подходил к концу, он сказал Лю Хань:

— Пойдем со мной. Я хочу познакомить тебя со своей сестрой.

Лю Хань сомневалась, что хижина, куда он ее привел, принадлежала ему; слишком опасно. Там ее поджидала женщина — конечно же, не сестра продавца. Ростом, фигурой и даже короткой прической она была похожа на Лю Хань.

Торговец домашней птицы повернулся к ним спиной.

— Лю Хань, мне так нравится твоя одежда, ты не хочешь поменяться со мной? Всем — от сандалий до нижнего белья?

Лю Хань оглядела свою старую одежду — уж не сошла ли женщина с ума?

— Ты хочешь надеть мои тряпки? — спросила она.

«Сестра» энергично закивала. Тогда Лю Хань поняла. Чешуйчатые дьяволы очень ловко умели делать всякие маленькие штуки. И могли засунуть их в ее одежду, чтобы следить за ней.

Она быстро разделась, даже не оглянувшись на торговца домашней птицей. Ее тело видело такое количество мужчин, что она давно перестала смущаться. К тому же она не сомневалась, что ее тело еще не оправилось после рождения ребенка и не возбуждало желания у мужчин.

Когда они переоделись, торговец повернулся к другой женщине и сказал:

— Я провожу тебя домой, Лю Хань. — Потом обратился к Лю Хань: — Сестра, подожди меня здесь. Я скоро вернусь.

И Лю Хань осталась ждать, восхищаясь его дерзостью. Она знала, что чешуйчатые дьяволы с трудом отличают одного человека от другого. Если «сестра» торговца будет в ее одежде, они примут ее за Лю Хань, во всяком случае на некоторое время. А пока они думают, что Лю Хань вернулась домой…

Как и обещал, торговец домашней птицей вскоре вернулся. В сгущающихся сумерках он отвел Лю Хань в другую хижину, почти пустую, только на полу лежали циновки.

— Теперь мы снова будем ждать, — сказал он.

Сумерки сменились ночью. В лагере наступила тишина.

Лю Хань предполагала, что торговец захочет овладеть ее телом, хотя она еще не обрела прежней привлекательности после рождения девочки. Она даже решила не возражать; в конце концов, он рисковал жизнью, чтобы ей помочь, и заслужил благодарность — а больше ей нечем ему заплатить. Однако он не стал к ней приставать; лишь долго рассказывал ей о рае, который наступит, когда Мао Цзэдун и коммунисты освободят Китай от чешуйчатых дьяволов, восточных дьяволов из Японии, иностранных дьяволов и собственных эксплуататоров. Если хотя бы четверть того, что он говорил, правда, никто не узнает страну после одного поколения нового правления.

Наконец он скатал циновку возле стены. Под ней оказался деревянный люк, крышка которого сдвигалась в сторону.

— Спускайся в туннель, — сказал он. — И иди только вперед. На другом конце тебя будут ждать.

Она задрожала, как побеги бамбука под сильным ветром. Бобби Фьоре скрылся в таком же туннеле и не вернулся; он умер в луже крови на улице Шанхая. Однако она спустилась вниз по деревянной лестнице, а потом поползла на четвереньках вперед. Ее окружала непроглядная темнота, а туннель казался таким узким, что Лю Хань хотелось лечь неподвижно и подождать, пока земля ее проглотит.

И все же она продолжала ползти все дальше и дальше, пока не наткнулась на камень, преграждающий путь. Когда она столкнула его в сторону, камень с плеском упал в канаву, и в отверстие проник свет.

— Влезай, — прошипел чей-то голос. — Сюда.

Лю Хань попыталась вылезти, но вслед за камнем свалилась в канаву. Она с трудом поднялась на ноги и, промокшая до нитки, побрела в направлении голоса. К ней протянулась рука и помогла выбраться из канавы.

— Очень хорошо, — прошептал ее спаситель. — Холодная вода помешает чешуйчатым дьяволам увидеть твое тепло.

Сначала она просто кивнула. Затем, несмотря на холодный ветер, выпрямилась. Этот человек знал, что чешуйчатые дьяволы могут видеть тепло! Информация пришла от нее, и люди в лагере ее использовали. У Лю Хань было мало поводов гордиться собой — поэтому она всегда радовалась, когда видела, что ей удалось помочь другим людям.

— Пойдем, — прошептал мужчина. — Нам нужно уйти от лагеря как можно дальше. Здесь тебе все еще грозит опасность.

Опасность! Ей вдруг захотелось засмеяться. С тех самых пор, как чешуйчатые дьяволы напали на ее деревню, ей постоянно грозила опасность — да и до этого в городе было полно японцев, а потом маленькие дьяволы прилетели на своих самолетах, похожих на огромных стрекоз, и перевернули всю ее жизнь.

Но шли дни, Лю Хань шагала по китайским дорогам вместе с тысячами людей, бредущих по грязной колее, и постепенно ощущение опасности притупилось — во всяком случае, со стороны чешуйчатых дьяволов ей сейчас ничего не грозило. Она периодически их видела: солдаты на машинах, иногда они даже маршировали по грязи — и тогда казались такими же мрачными и недовольными, как люди. Она часто видела, как кто-то из чешуйчатых дьяволов обращает в ее сторону глазной бугорок, но понимала, что им просто скучно и на самом деле она их не интересует. Для чешуйчатых дьяволов она — лишь один из множества Больших Уродов, а не объект изучения. Какое облегчение испытывала Лю Хань!

А теперь Пекин. Пейпинг — Северный дворец — так его переименовали, но Пекином он был и Пекином останется.

Лю Хань еще не приходилось видеть городов, окруженных стеной; похоже на лагерь с колючей проволокой, в котором она ждала рождения ребенка. Но стены Пекина в форме квадрата, нависавшего над большим прямоугольником, имели протяженность почти в сорок пять ли вдоль периметра города; квадрат — Внутренний город — был отделен ими от прямоугольника Китайского города.

Широкие улицы вели на север и юг, восток и запад, параллельно стенам. Маленькие чешуйчатые дьяволы контролировали улицы, во всяком случае расхаживали по ним днем и ночью. Между улицами располагались бесчисленные извилистые хутуны — линии, — где и проходила настоящая жизнь города. Маленькие чешуйчатые дьяволы сильно рисковали, когда появлялись в хутунах, поэтому всячески избегали опасных кварталов.

Какая ирония судьбы — именно пребывание в лагере подготовило Лю Хань к жизни в огромном Пекине. Если бы она приехала сюда из своей деревушки, то едва ли сумела бы приспособиться. Но лагерь походил на город больших размеров, так что Лю Хань больше не пугало огромное количество людей вокруг.

Она довольно быстро научилась находить дорогу в Китайском городе, поскольку коммунисты постоянно переводили ее из одного закопченного дома в другой, чтобы окончательно сбить со следа чешуйчатых дьяволов. Однажды они привели ее в дом, расположенный неподалеку от Чьен-Мэн, Восточных ворот. Когда она вошла, один из мужчин произнес несколько слов на чужом языке. Однако Лю Хань кое-что поняла.

Она оставила своего проводника и подошла к мужчине. Он был всего на несколько лет старше Лю Хань, небольшого роста, с умным лицом.

— Прошу меня простить, — сказала она, вежливо опустив глаза, — мне кажется, вы только что произнесли имя иностранного дьявола Бобби Фьоре?

— А что, если и так, женщина, — ответил мужчина. — Откуда ты знаешь его имя?

— Я познакомилась с ним в лагере чешуйчатых дьяволов, расположенном к западу от Шанхая, — после короткого колебания ответила Лю Хань.

Она не сказала, что родила ребенка от Бобби Фьоре; теперь, когда она вновь находилась среди своих соплеменников, ей стало стыдно, что она делила ложе с иностранным дьяволом.

— Ты его знала? — Мужчина не спускал с нее глаз. — Значит, ты та женщина, с которой он жил в лагере? Тебя зовут… — Он посмотрел в потолок, стараясь сосредоточиться, словно перелистывал бумаги в своем сознании. — Лю Хань, да, именно так.

— Верно, меня зовут Лю Хань, — сказала она. — Должно быть, вы хорошо его знали, если он рассказал вам обо мне.

То, что Бобби говорил о ней, тронуло Лю Хань. Он хорошо с ней обращался, но она не переставала себя спрашивать: любил ли ее Бобби? Когда имеешь дело с иностранным дьяволом, ничего нельзя сказать наверняка.

— Я был рядом, когда он умер. Ты знаешь, что он погиб? — спросил мужчина. Когда Лю Хань кивнула, он продолжал: — Меня зовут Нье Хо-Т’инг. И я скажу тебе правду: он умер достойно, сражаясь с маленькими чешуйчатыми дьяволами. Он был храбрым; благодаря его смелости мне и другим товарищам удалось спастись.

На глазах Лю Хань появились слезы.

— Спасибо вам, — прошептала она. — Они показали мне его фотографию — он был мертв, — когда я еще жила в лагере. Я знала, что он погиб в Шанхае, но мне не рассказали никаких подробностей. Бобби ненавидел маленьких дьяволов. Я рада, что ему удалось насладиться местью. — Ее руки сжались в кулаки. — Мне и самой ужасно хочется им отомстить.

Нье Хо-Т’инг внимательно посмотрел на нее. У него был проницательный взгляд, и он прекрасно себя контролировал. «Наверное, Нье — солдат», — подумала Лю Хань.

— Кажется, у тебя должен был родиться ребенок, верно? — спросил он.

— Да, у меня родилась девочка, — ответила она.

Если Нье считал ее шлюхой из-за того, что она спала с Бобби Фьоре, он этого не показал. И Лю Хань испытала к нему благодарность. Она решилась объяснить:

— Возможно, вам известно, что маленькие чешуйчатые дьяволы пытаются понять, как устроены люди. Они забрали у меня дочь, когда ей было всего три дня от роду, и оставили у себя.

— Какое ужасное преступление, — серьезно сказал Нье и вновь посмотрел в потолок. — Лю Хань, Лю Хань… — Когда он снова повернулся к ней, его глаза заблестели. — Ты — та женщина, которая узнала, что чешуйчатые дьяволы умеют видеть тепло!

— Да, они использовали одну из таких машин, чтобы посмотреть на мою матку перед тем, как родился ребенок, — сказала Лю Хань. — Я подумала, что они могут применять ее и для других целей.

— И ты не ошиблась! — с энтузиазмом сказал ей Нье Хо-Т’инг. — Мы уже несколько раз удачно воспользовались сведениями, которые ты нам сообщила.

«Да, он действительно солдат».

Нье вновь вернулся к обсуждению дел.

— Но если ты хочешь отомстить маленьким чешуйчатым дьяволам за их бессердечное угнетение и эксплуатацию, мы дадим тебе шанс.

Не просто солдат, но еще и коммунист. Теперь она легко узнавала их риторику. Лю Хань не слишком удивилась: торговец домашней птицей был коммунистом и передавал собранную ею информацию своим товарищам. Если коммунисты лучше всех сопротивляются чешуйчатым дьяволам, то она ничего против них не имеет. И она должна за многое отомстить чешуйчатым дьяволам. Если Нье Хо-Т’инг поможет ей…

— Скажите мне, что я должна делать, — попросила она.

Нье улыбнулся.

* * *

Колючая проволока. Хижины. Койки. Капуста. Свекла. Картофель. Черный хлеб. Ящеры, вне всякого сомнения, намеревались сделать все, чтобы лагерь сломил дух пленных. Однако после лишений варшавского гетто Мордехаю Анелевичу он больше напоминал курорт. Как тюремщики ящеры представляли собой жалких любителей. Пища, к примеру, была простой и однообразной, но ящерам даже в голову не приходило уменьшить порции.

У Мордехая имелись и другие причины чувствовать себя на отдыхе. Он долгое время возглавлял повстанцев: евреев против нацистов, евреев против ящеров. Потом стал беглецом, а позднее простым партизаном. Теперь он потерял и второй башмак: превратился в пленного. Больше не нужно было тревожиться о том, что его схватят.

Ящеры даже отличались гуманизмом. Когда немцы ловили партизан, они казнили их на месте — или принимались допрашивать, чтобы выудить нужную информацию, после чего все равно расстреливали. Однако ящеры перевезли его, Иржи и Фридриха через всю Польшу в лагерь военнопленных, расположенный возле Пётркува, к югу от Лодзи.

Здесь никто ничего не знал об Анелевиче. Он назвался Шмуэлем, скрыв свое настоящее имя. Для Фридриха и Иржи он был обычным евреем, который сражался вместе с ними в партизанском отряде. Никто не задавал ему вопросов о прошлом. И это давало Мордехаю — даже здесь, в лагере, — ощущение удивительной свободы.

Однажды утром после переклички ящер-охранник прочитал по списку:

— Следующим тосевитам следует прибыть на допрос…

Его польский акцент был ужасным, а уж как он исковеркал имя Шмуэль, и вовсе не передать.

Тем не менее Мордехай вышел из строя, не испытывая никакой тревоги. Они уже допрашивали его два или три раза. С точки зрения ящеров, допрос являлся серией вопросов. Они знали о пытках, но подобный образ действий вызывал у них отвращение. Иногда Анелевич даже наслаждался иронией происходящего. Его допрашивали без особого старания. Для ящеров он оставался обычным Большим Уродом, пойманным с оружием в руках.

Войдя в деревянный сарай, в котором располагался штаб ящеров, Мордехай начал потеть. Страх тут был ни при чем; ящеры старались поддерживать в своих домах привычную для себя температуру. «Как в Сахаре», — подумал Мордехай.

— Шмуэль, ты пойдешь во вторую слева комнату, — сказал на отвратительном идиш ящер-охранник.

Мордехай послушно направился в комнату номер два. Здесь его поджидали ящер достаточно высокого ранга — Мордехай давно научился разбираться в раскраске — и переводчик-человек. Другого он и не ожидал. Лишь немногие ящеры владели человеческими языками и могли эффективно допрашивать пленных. Переводчика звали Якуб Кипнис. Он обладал хорошими способностями к языкам — работал переводчиком еще в Варшаве, и у него наладились прекрасные отношения с ящерами.

Якуб узнал Мордехая, несмотря на курчавую бороду и давно не стриженные волосы.

— Привет, Анелевич, — сказал он. — Вот уж не ожидал, что увижу тебя здесь.

Мордехаю не понравилось выражение бледного лица Кипниса. Некоторые из тех, кого нацисты назначили марионеточными правителями варшавского гетто, всячески раболепствовали перед ними. Такие же люди нашлись, когда к власти пришли ящеры.

Сидевший рядом с Кипнисом ящер раздраженно заговорил на своем языке. Анелевич понял, что ящер спрашивает, почему Якуб назвал пленного неправильным именем.

— Это ведь самец Шмуэль, не так ли?

Мордехай решил продемонстрировать, что расслышал свое имя.

— Да, Шмуэль — это я, — сказал он, прикоснувшись к полям матерчатой шляпы, и постарался придать своему лицу идиотское выражение.

— Недосягаемый господин, этот самец сейчас называет себя Шмуэлем, — вмешался Якуб Кипнис. За его речью Мордехаю было следить значительно проще: Кипнис говорил медленнее и о чем-то размышлял между словами. — В Варшаве его знали под именем Мордехай Анелевич.

Бежать? Совершенно безнадежно. Даже если охранник-ящер не пристрелит его на месте, как он выберется из лагеря? Ответ прост: никак.

— Ты Анелевич? — спросил он, показывая на Кипниса.

Может, удастся запутать ящера?

— Нет, лжец, это ты! — сердито сказал переводчик.

Ящер принялся издавать звуки, напоминающие скрежет и шипение сломанной паровой машины. Они с Якубом Кипнисом обменивались фразами с такой быстротой, что Мордехай уже не мог за ними уследить.

— Если это Анелевич, — наконец заявил ящер, — то его захотят вернуть в Варшаву. Ему придется за многое ответить.

Анелевич покачал головой — ну почему он понял именно эти два предложения?

— Недосягаемый господин, это Анелевич, — настаивал Кипнис, который вновь стал говорить медленнее. — Отправьте его в Варшаву. Губернатор его узнает. — Он замолчал. — Нет, Золраага перевели в другое место. Но его помощники узнают Анелевича.

— Вполне возможно, — не стал возражать ящер. — Некоторые из нас научились отличать одного Большого Урода от другого. — Судя по его тону, он не считал данное достижение достойным упоминания. Он перевел взгляд на охранника, стоящего за спиной Анелевича. — Отведите этого самца в камеру, чтобы он не успел ни с кем войти в контакт до тех пор, пока мы не отправим его в Варшаву.

— Будет исполнено, — ответил охранник на языке ящеров. Сделав угрожающий жест стволом автомата, он сказал Анелевичу, переходя на идиш: — Ну, пошел.

Мордехай бросил на Якуба Кипниса ядовитый взгляд. Поскольку он продолжал делать вид, что не имеет никакого отношения к Мордехаю Анелевичу, большего он позволить себе не мог. Ему ужасно хотелось сказать предателю все, что он о нем думает, но пришлось утешиться мыслью о том, что судьба человека, предавшего свой народ, всегда остается незавидной. Теперь, когда времена нацистов миновали, у многих евреев появилось оружие.

— Ну, пошел, — повторил охранник.

Анелевичу ничего не оставалось, как первому выйти в коридор. Переводчик что-то сказал охраннику, который остановился на пороге.

И тут мир взорвался.

Такой была первая мысль Анелевича. Он отлично знал, что такое воздушный налет — Варшаву сначала бомбили нацисты, а потом ящеры. Еще мгновение назад Мордехай мрачно шагал по коридору навстречу новым неприятностям, которые ждали его в Варшаве. А в следующий миг его отбросило к дальней стене, одновременно проломились и рухнули вниз потолочные балки, сквозь зияющие дыры стало видно серо-голубое небо.

Он с трудом поднялся на ноги. В двух метрах у него за спиной лежал охранник и тихонько шипел. Окно в комнате допросов вылетело от взрывной волны, и ящер был усыпан осколками, как шрапнелью. Рядом валялся его автомат.

И хотя в голове у Анелевича шумело, он схватил оружие и выстрелил в ящера-охранника. Затем заглянул в комнату, из которой его только что вывели. Ящер, который вел допрос, лежал на полу, ему было уже не суждено подняться на ноги: осколок стекла пронзил его горло.

Случайности войны — Якуб Кипнис почти не пострадал. Он поднял голову, увидел Мордехая с автоматом в руках и сделал жалкую попытку улыбнуться.

— Немецкая летающая бомба… — начал он.

Мордехай уложил его короткой очередью, а затем сделал контрольный выстрел в ухо.

Он позаботился о двух ящерах и человеке, которые знали его настоящую фамилию. За спиной Мордехая раздался сигнал тревоги, и он испугался, что это из-за него, но тут же почувствовал запах дыма — здание горело. Он положил автомат и выбрался наружу через выбитое окно (поцарапав осколком руку). Если повезет, никто не узнает, что он здесь был, не говоря уже о том, что Кипнис его выдал. Неподалеку из огромной воронки поднимался дым.

— По меньшей мере тонна, — пробормотал Мордехай, который знал о бомбах и воронках гораздо больше, чем ему хотелось. На краю кратера валялся кусок корпуса летающей бомбы.

Он не стал его разглядывать. Ракета или бомба не просто разбила административное здание, где располагалось все лагерное начальство. Она взорвалась посреди двора. Повсюду валялись тела и куски тел. Стоны и крики о помощи на нескольких языках раздавались со всех сторон. Многие — имевшие несчастье оказаться ближе других к месту взрыва — уже больше никогда не будут стонать и звать на помощь.

Анелевич помчался к раненым, чтобы хоть кому-нибудь помочь. На ходу он пытался понять, случайно ли упала сюда бомба. Если немцы хотели попасть в центр лагеря, то лучшего места не придумаешь. Но ведь многие из пленных — немцы. Если же они намеревались атаковать, например, город — тогда ракета очень сильно отклонилась в сторону.

Он присел рядом с человеком, которому осталось жить совсем немного. Несчастный посмотрел на Мордехая.

— Благослови меня, отец, я очень много грешил, — задыхаясь, попросил раненый. Из носа и рта хлынула кровь.

Мордехай знал, что такое последнее причастие, но не представлял себе, как следует себя вести. Впрочем, это уже не имело значения: поляк умер прежде, чем он успел что-то сказать. Анелевич огляделся в поисках тех, кому пригодилась бы его помощь.

Бум!

На севере, с той стороны, где находился Пётркув, раздался еще один взрыв. Это было довольно далеко, и он показался Мордехаю не таким громким. Если немцы хотели попасть в то же самое место, их точность оставляла желать лучшего. Расстояние между ракетами составляло не меньше нескольких километров.

Бум!

Еще один взрыв, теперь заметно ближе. Анелевич упал на одно колено. Кусок листового металла рухнул на землю в двух метрах от того места, где он стоял. Если бы… Анелевич старался не думать о таких вещах.

Пленные бросились к северной границе лагеря. Анелевич огляделся по сторонам и понял, что произошло: летающая бомба приземлилась прямо на сторожевую башню ящеров и пробила здоровенную дыру в колючей проволоке, окружавшей лагерь. Более того, осколки повредили две соседние башни — одна из них загорелась, другую взрывная волна сбросила на землю.

Анелевич побежал. Лучшего шанса на спасение не будет. Ящеры открыли огонь с дальних сторожевых башен, но они не рассчитывали, что из строя выйдут сразу три. Некоторые бегущие люди стали падать, но другие продолжали мчаться к дыре, за которой их ждала свобода.

Как и у первой летающей бомбы, упавшей на лагерь, часть корпуса осталась лежать возле воронки. Куски металлической обшивки разбросало в стороны — один из них едва не прикончил Анелевича. До войны он изучал инженерное дело и теперь с интересом посмотрел на баки — для топлива? — защищенные стекловатой, и на странные механизмы и трубки. Ему еще никогда не приходилось видеть ничего подобного. Ужасно захотелось изучить механизм, но он понимал, что нужно побыстрее выбираться из лагеря.

Пули со звоном отскакивали от металлической обшивки бомбы. Мордехай побежал. Ящеры тут же принялись стрелять в него. Он упал и покатился по земле, делая вид, что его подстрелили, чтобы убедить ящера перенести обстрел в другое место. Дождавшись этого, он вскочил на ноги и вновь побежал.

— Хитрый ублюдок! — крикнул кто-то по-немецки у него за спиной.

Он оглянулся. Как и следовало ожидать, Фридрих воспользовался представившимся шансом. Люди впереди рассыпались веером, одни устремились к кустарнику, до которого оставалось несколько сотен метров, другие ринулись по дороге, ведущей в Пётркув, третьи бежали на запад или восток через поля к фермам, где рассчитывали укрыться.

Фридрих мчался рядом с Анелевичем.

— Проклятье, кажется, нам это сойдет с рук! — прокричал он.

— Kayn aynhoreh! — воскликнул Мордехай.

— Ну, и что ты сказал? — спросил немец.

— Нечто вроде «не гневи судьбу». — Фридрих крякнул в знак согласия.

Пули теперь до них не долетали. Ящеры не стали преследовать пленников, которые сбежали первыми, сосредоточившись на том, чтобы удержать в лагере остальных.

Фридрих свернул в сторону, чтобы между ним и лагерем оказался кустарник, и, тяжело дыша, перешел на быстрый шаг. Анелевич последовал его примеру.

— Ну, Шмуэль, проклятый еврей, теперь мы остались вдвоем.

— Так и есть, вонючий нацист, — ответил Мордехай.

Они криво улыбнулись друг другу. Каждый из них вроде как пошутил, но Анелевич имел в виду именно то, что сказал, и у него было ощущение, что Фридрих относится к евреям ничуть не лучше, чем сам он к нацистам.

— Что будем делать? — спросил Фридрих. — Если не считать того, что пойдем дальше.

— Прежде всего нужно уйти подальше от лагеря, чтобы пас не выследили собаками или каким-нибудь другим способом. А потом… Может быть, удастся примкнуть к местным партизанам и попытаться немного испортить жизнь ящерам. А может быть, и нет В этой части Польши практически не осталось евреев — благодаря вам, нацистским ублюдкам.

Теперь Анелевич говорил совершенно серьезно.

— Ну, я и сам мог бы тебе кое-что рассказать, — ответил Фридрих.

— Не сомневаюсь, — проворчал Мордехай. — Оставь при себе, иначе мы вцепимся друг другу в глотки — вот ящеры повеселятся! Кроме того, местные поляки не любят евреев.

— Да уж, — с угрюмой уверенностью согласился Фридрих, и Анелевич понял, что ему совсем не хочется знать подробности.

— Но и немцев они тоже не любят, — закончил свою мысль Мордехай. Фридрих нахмурился, но спорить не стал. — Лучше всего отправиться в Лодзь. Это крупный город, чужаки там не так заметны, как в Пётркуве. И там осталось немало евреев.

— Давно мечтал о встрече с ними, — фыркнул Фридрих, но тут же заговорил серьезно. — Впрочем, вы, еврейские ублюдки, знаете про подполье больше других, не так ли?

— А вы, нацистские ублюдки, вынудили нас уйти в подполье, не так ли? — спросил Анелевич. — Значит, в Лодзь?

— В Лодзь, — согласился Фридрих.

* * *

Капуста, черный хлеб, картофель. Для разнообразия турнепс и свекла. Генрих Ягер жалел, что он далеко от линии фронта — там хотя бы давали мясные консервы и масло. Конечно, питаясь капустой, черным хлебом и картофелем, с голоду не умрешь, но через некоторое время начинаешь понимать, что тебе хочется чего-нибудь другого. И хотя работа, в которой он принимал участие, имела огромное значение, жизнь в Германии стала холодной, серой и скучной.

Он проткнул вилкой последний кусок картошки, подобрал последний кусочек квашеной капусты на тарелке, подобрал хлебом остатки соуса — нельзя не признать, что качество хлеба сейчас выше, чем в 1917 году. Однако хорошим его все равно не назовешь.

Ягер встал, отнес тарелку и столовое серебро к столику для грязной посуды, за что получил благодарность судомойки, и вышел из столовой. Открыв дверь, он столкнулся с высоким человеком в черной униформе СС, обильно украшенной серебром.

Полковник СС заключил Генриха в свои могучие объятья.

— Ягер, проклятый сукин сын, как поживаешь? — пророкотал он.

Несколько физиков, которые обедали вместе с Ягером, удивленно и даже испуганно смотрели на невероятное явление, посетившее их спокойный уголок.

Жизнь осталась холодной и серой, но она перестала быть скучной.

— Привет, Скорцени, — ответил Ягер. — А как ты? — Рядом со штандартенфюрером Отто Скорцени жизнь могла внезапно оборваться, но она никогда, никогда не бывала скучной.

Длинный шрам на левой щеке эсэсовца превратил его улыбку в жуткую гримасу.

— В лучшем виде.

— У тебя по-другому не бывает, — ухмыльнулся Ягер.

Скорцени рассмеялся, словно Ягер сказал нечто остроумное, хотя в его словах не было ничего, кроме правды.

— Тут есть место, где мы могли бы спокойно поговорить? — спросил эсэсовец.

— Ты понятия не имеешь о том, что значит говорить спокойно, — сказал Ягер, и Скорцени вновь рассмеялся. — Пойдем, я отведу тебя в свою комнату.

— Мне не обойтись без хлебных крошек, если я не хочу здесь заблудиться, — ворчал Скорцени, когда Ягер вел его через средневековый лабиринт замка Гогентюбинген.

Оказавшись в комнате Ягера, он плюхнулся в кресло, в которое сам Генрих садился с большой осторожностью.

— Ладно, какой способ самоубийства ты хочешь предложить мне на этот раз? — спросил Ягер.

— Можешь не сомневаться, у меня уйма новых идей, — заверил его эсэсовец.

— И почему меня это не удивляет?

— Потому что ты не дурак, — ответил Скорцени. — Поверь мне, за последние годы я сталкивался с огромным количеством самых разнообразных дураков. Некоторые из них носят военную форму и воображают, будто они солдаты. Но только не ты — тут я должен отдать тебе должное.

— Большое спасибо, — проворчал Ягер.

Относительно самого Скорцени он до сих пор не пришел к окончательному выводу: можно ли назвать Отто дураком в военной форме? Он безумно рисковал, но почти всегда выходил сухим из воды. В чем тут причина — удача или ловкость? Полоса удач Скорцени тянулась так долго, что Ягер относился к нему с уважением.

— Каким образом ты намерен накрутить ящерам их обрубленные хвосты?

— Только не хвосты — я намерен зайти с другой стороны. — Скорцени ухмыльнулся. Возможно, он считал, что его улыбка обезоруживает собеседника. Однако шрам превращал ее в устрашающую гримасу. — Ты слышал, что англичане начали использовать иприт против ящеров?

— Да, слышал.

В животе у Ягера все сжалось. В Первую мировую он долгие часы провел в душном противогазе. И еще он помнил своих товарищей, которые не успели вовремя их надеть. Ягер поморщился.

— Не могу их винить, но это отвратительное оружие. Интересно, с какой целью они приготовили газ? Неужели собирались использовать его против нас, если бы мы перебрались через Ла-Манш?

— Наверное. — Скорцени небрежно махнул рукой. Его не интересовали причины; что и как — вот главное. — И не возмущайся так. Если бы англичане использовали газ против нас, то мы бы им быстро показали, что иприт — еще далеко не самое страшное. У нас есть кое-что получше — после Первой мировой мы не сидели сложа руки.

— Не сомневаюсь.

Скорцени говорил очень уверенно. Интересно, откуда его сведения, и как проверяли действие новых газов — и на ком? Задавать такие вопросы слишком опасно. Ягер считал, что гораздо опаснее их не задавать, но с ним соглашались лишь немногие офицеры.

— Мы не использовали газ против ящеров, — продолжал Скорцени, — по той же причине, по которой не атаковали с его помощью англичан: мы боялись получить ответ. И хотя наш газ лучше, с ипритом связываться не хочется.

— Тут ты совершенно прав, — искренне согласился Ягер.

— Но когда ящеры высадились на их остров, англичане предприняли решительные действия. — Скорцени ухмыльнулся. — Как гласит старая пословица? «Ничто так не концентрирует внимание, как известие о том, что завтра тебя повесят». Что-то в этом роде. Должно быть, англичане решили, что они проигрывают, и пришли к выводу, что не стоит оставлять пули в стволе. И знаешь, что я тебе скажу, Ягер? Складывается впечатление, что ящеры не пользовались отравляющими газами в своих войнах, поскольку у них не оказалось подходящей защиты.

— Значит, англичанам удалось найти их ахиллесову пяту? — И он вдруг представил себе, что люди нашли способ вышвырнуть ящеров с Земли, хотя не имел представления, сколько потребуется газа и сколько людей уцелеет после его применения.

— Ну, во всяком случае слабое место, — сказал Скорцени. — Но ящеры не глупее русских. Сделай что-нибудь против них, и они попытаются придумать, как тебя остановить. У них мало своих масок — может быть, даже совсем нет, тут мы не знаем наверняка, — однако им удалось захватить английские образцы, к тому же на них работают коллаборационисты. На юге Франции есть завод, где они пытаются начать производство противогазов, которые будут надеваться на рыла ящеров.

— Свет появляется на рассвете, — сказал Ягер. — Хочешь заняться этим заводом?

— Ты заслужил сигару! — воскликнул Скорцени и из внутреннего кармана извлек настоящую сигару, которую торжественно протянул Ягеру. Тот схватил ее с таким восторгом, словно ему предложили святой Грааль. Улыбка Скорцени стала на удивление простодушной. — Я точно знаю, что произойдет со зданием завода.

— В самом деле? — поинтересовался Ягер. — И какое отношение имею я к твоим замыслам?

— Думай об этом как о поэтическом возмездии, — заявил Скорцени.

* * *

Один из солдат Раиса Ауэрбаха снова и снова заводил «Лидия, татуированная леди». Ауэрбаха уже давно тошнило от этой песни. Ему ужасно хотелось приказать кавалеристу заткнуться, но он не мог себя заставить. У каждого свой способ забыть о страхе перед сражением.

Именно в город Лидия, штат Канзас, и направлялись две кавалерийские роты. Крошечный городок на шоссе 25, двухполосный участок щебенки, идущий параллельно шоссе 83, которое проходило через Канзас с севера на юг в нескольких милях к западу от федеральной дороги, но заканчивалось тупиком задолго до границы со штатом Небраска.

Лейтенант Бил Магрудер сказал:

— Проклятые ящеры, наверное, уже вошли в Лидию.

— Надеюсь, — с чувством ответил Ауэрбах. — В противном случае многие из нас погибнут. — Он покачал головой. — Впрочем, многие из нас погибнут в любом случае. Атаковать ящеров кавалерийским строем — не самое безопасное занятие.

— Радиоперехват позволяет им отслеживать наше местонахождение с тех самых пор, как мы вышли из Ламара, — с нервной улыбкой сказал Магрудер. — Так что ящеры должны знать, что мы намерены атаковать Лидию всеми силами.

— Да, должны. — Улыбка Ауэрбаха получилась не менее напряженной.

Ящеры любили свои приборы и верили в их показания. Если они перехватили два радиосообщения, в которых говорилось, что две роты двигаются в сторону Лидии, чтобы взять городок под свой контроль, то они постараются встретить американцев как следует.

Однако в сторону Лидии двигались вовсе не две роты, а всего лишь радист Ауэрбаха и полдюжины его товарищей, да еще множество лошадей, в седлах которых сидели обычные чучела. Конечно, с земли такие чучела никого бы не обманули, но ящеры вели наблюдение с воздуха. Люди знали, что ящеры относятся к данным воздушной разведки так же серьезно, как к радиоперехватам. И если показать им то, что они ожидают увидеть, их удастся обмануть. Они направят свои войска к Лидии, а не в Лакин.

У Ауэрбаха появилась эта идея, когда он размышлял о том, что может противопоставить девятнадцатый век с его почтовыми голубями веку двадцатому. И сумел убедить в своей правоте полковника Норденскольда. Теперь оставалось осуществить его план на практике… И если он ошибся в оценке стратегического мышления ящеров, то их ждут большие разочарования.

Когда они подъехали к тополиной роще на берегу реки Арканзас, он поднял руку в кожаной перчатке и остановил отряд.

— Здесь оставим лошадей, — приказал он. — Отсюда до цели несколько дальше, чем обычно, но сейчас у нас слишком много лошадей — ведь в рейде участвуют две роты. Ближе к городу нам не найти подходящего места, чтобы их спрятать. Минометчики, пулеметчики и расчет базуки своих лошадей возьмут. Если нам повезет, мы сумеем забрать артиллерию с собой, когда придет время отступить.

— И если удача нам будет сопутствовать, мы сможем некоторое время удерживать город, — негромко заметил лейтенант Магрудер.

Ауэрбах кивнул, довольный тем, что виргинец не стал громко предвещать возможный успех. Если все пройдет удачно, им удастся оттеснить ящеров на несколько миль к далекой Миссисипи и закрепиться на новых позициях. Но как часто на войне реализуются прекрасные планы?

Он соскочил на землю, бросил поводья одному из коноводов, которые оставались в роще с лошадьми. Сегодня стеречь лошадей будут только двадцать человек; стволы тополей и низкие ветки — удобное место для коновязи. Ауэрбах хотел взять с собой как можно больше солдат.

Спешившийся отряд и вьючные лошади растянулись в цепь, медленно продвигаясь к Лакину. У Ауэрбаха на спине гимнастерки цвета хаки проступил пот. Стояла жара, а идти пришлось пешком. К тому же его не оставляла тревога — и страх. Если ящеров не удалось обмануть и они не отвели часть своих войск к Лидии, то многие молодые солдаты не вернутся домой в Ламар.

Слишком много «Л», подумал он. Если сходство названий смутит ящеров, то они поведут себя не так, как он рассчитывал. В таком случае обе его роты будут уничтожены. Пройдет еще несколько дней, недель или месяцев, и другой энергичный капитан в Ламаре придумает новую блестящую идею взятия Лакина. Может быть, полковник Норденскольд позволит ее осуществить — если, конечно, к этому времени ящеры не займут Ламар или Денвер.

Слева послышался глухой взрыв и чей-то крик.

— Проклятье, — пробормотал Ауэрбах. Затем он заговорил громче: — Здесь заложены мины, смотрите под ноги, ребята.

Впрочем, он прекрасно понимал, что пользы от его предупреждения немного.

Ящеры в Лакине, конечно, не спали. Как только взорвалась мина, кто-то включил сирену. Школа округа Карни после последнего кавалерийского рейда выглядела ужасно, но ящеры по-прежнему использовали ее в качестве основной базы. Ауэрбах видел, как маленькие фигурки разбегаются по укрытиям. Он прикусил губу. План рушился уже в самом начале — им не удалось подойти так близко к городу, как он рассчитывал.

Однако на войне редко удается полностью реализовать свои планы. Иногда результат получается прямо противоположный. С одного из разбитых школьных зданий застрочил пулемет. Ауэрбах бросился на землю среди зеленых побегов свеклы и стукнул кулаком по земле. Крики его солдат говорили о том, что отряд несет потери. Если следующий час они проведут на животах, потихоньку подползая к Лакину, ящеры сумеют вернуть отведенные к Лидии войска.

— Скажи Шайлеру, чтобы минометчики подавили пулемет! — закричал Ауэрбах.

Лежавший слева от него солдат передал приказ по цепочке. Раций у них не было — все участвовали в имитации атаки на Лидию. Ауэрбаху их ужасно не хватало. Его прадеды умудрялись командовать войсками примерно в таких же условиях — значит, если потребуется, и он сможет.

К тому же в его команде играли отличные ребята, совсем как те офицеры, что носили серую форму конфедератов[27]. Задолго до того как приказ добрался до цели, Шайлер — или кто-то другой из минометчиков — успел открыть огонь. Мина перелетела через здание, из которого стрелял пулемет, затем разорвалась вторая — недолет. Третий выстрел также оказался неудачным, но четвертый накрыл цель. Пулемет замолчал.

Вдоль залегшей цепи прокатился радостный крик. Но когда кто-то из солдат попытался подняться, ненавистный пулемет застрочил вновь. Миномет послал в прежнем направлении три мины одну за другой. Пулемет смолк и больше не стрелял, когда солдаты побежали вперед.

Ауэрбах издал боевой клич армии южан. Многие поддержали его — в кавалерии традиционно служили южане. Ящеры встретили нападавших автоматным огнем из здания школы. Это было неприятно, но с огневой мощью пулемета автоматы сравниться не могли.

Одна за другой мины ложились среди позиций автоматчиков. Некоторые огневые точки замолкали, другие не успокаивались. В целом огонь ящеров был не слишком плотным. Ауэрбах немного расслабился.

— Ребята, похоже, большинство из них ушло по направлению к Лидии, — закричал он.

Вновь раздался боевой клич южан. Конечно, преодолеть колючую проволоку вокруг школы будет совсем непросто, но если получится…

У них получилось. Ящеров оказалось слишком мало, и они не могли эффективно держать оборону. Они застрелили несколько человек, которые проделывали проходы в колючей проволоке, но американцы вели слишком мощный ответный огонь.

Как только колючая проволока была преодолена, американцы рассыпались веером и принялись охотиться на ящеров.

— Всю жизнь мечтал взорвать свою школу, — признался один из солдат, швыряя гранату в подозрительный дверной проем.

Однако никто наружу не выскочил. Ауэрбах осторожно заглянул внутрь. На грязном полу валялись перевернутые столы и стулья. Пыль и паутина покрывали доску, на которой остались записи от последнего урока — очевидно, речь шла об общественном строе. Уголки рта Ауэрбаха опустились. Едва ли детям пригодится то, что они проходили на том уроке.

Ящеры продолжали отвечать автоматным огнем, схватка еще не закончилась. Ауэрбах поспешил туда, откуда доносилась стрельба. Ящеры засели в туалете для девочек.

— Сдавайтесь! — закричал капитан, а затем произвел звук, напоминающий скрежет тостера, закончившего поджаривать хлеб, — так его предложение звучало на языке ящеров.

Он не рассчитывал, что из этого что-нибудь выйдет, однако дверь, ведущая в туалет, отворилась. Ящер осторожно выбросил в коридор свой автомат.

— Прекратить огонь! — приказал Ауэрбах своим людям.

Он еще раз воспроизвел скрежет тостера. Дверь приоткрылась пошире. Наружу вышел ящер. Он знал, что ему следует поднять руки. Он был абсолютно голым — все его снаряжение осталось в туалете. Он повторил слово, которое проскрежетал Ауэрбах, — получалось, что капитан произнес его правильно.

— Хагерман! Кэлоун! Заберите его, — приказал Ауэрбах. — Начальство любит, когда мы приводим пленных ящеров; нас похвалят, если мы доставим его на базу.

Макс Хагерман с сомнением посмотрел на ящера.

— Как мы посадим его на лошадь, сэр? До Ламара довольно далеко.

— Будь я проклят, если знаю, но ты что-нибудь придумаешь, — весело сказал Ауэрбах, из чего следовало, что теперь Хагерман отвечает за ящера. Повернувшись к Джеку Кэлоуну, капитан продолжал: — Зайди внутрь и забери его снаряжение. Разведка будет довольна.

На лице кавалериста появилось сомнение — он кивнул на надпись «Для девочек».

— Иди, не бойся, их там нет.

— Наверное, сэр, — пробормотал Кэлоун, словно пытался убедить в этом сам себя.

Больше на территории школы никто не пытался оказывать сопротивление. Минометные и пулеметные расчеты уже начали окапываться.

— Ребята, я вам больше не нужен, — сказал Ауэрбах. — Вы сможете продолжить шоу без меня.

Солдаты ухмыльнулись в ответ. Минометы принялись обстреливать 25-е шоссе, сосредоточив огонь на полотне.

— Им придется хорошо поработать, чтобы прорвать нашу оборону, — сказал сержант. — Каждый миномет будет пристрелян к определенному участку дороги, мы сможем полностью контролировать шоссе. Ну, а если они приведут в действие тяжелую артиллерию, мы успеем сменить позицию.

— Точно, — согласился Ауэрбах. — Теперь остается выяснить, такие ли мы умные, как нам казалось.

Если ящеры пошлют с запада, со стороны Гарден-сити, один или два танка, вместо того чтобы гнать обратно из Лидии гарнизон, стоявший в Лакине, у кавалеристов будут большие проблемы. Конечно, у них есть реактивный миномет, который сможет сделать дюжину залпов, но подбить танк ящеров таким способом удавалось очень редко. А танк с легкостью расправится с кавалеристами.

Один из солдат закричал, показывая на север. Ауэрбах вытащил бинокль из футляра. Крошечные точки на дороге превратились в бронированные машины ящеров, за ними следовала пара грузовиков. Колонна быстро двигалась на юг.

— Приготовьтесь, ребята, — сказал он, убирая бинокль. — С броневиками шутить не приходится.

Бронетранспортеры ящеров могли на равных сражаться с танком Ли. Однако против реактивного миномета они были бессильны. Он отдал приказ остальным солдатам рассредоточиться среди разрушенных зданий и найти себе подходящие укрытия. Теперь ящерам придется атаковать американцев, которые успели неплохо укрепиться. Если не считать Чикаго, подобные вещи происходили не слишком часто.

Сержант зарядил миномет.

Бум!

По широкой дуге снаряд полетел навстречу ящерам. Он еще находился в полете, когда сержант выстрелил второй раз. Миномет успел выплюнуть третий снаряд, пока первые два еще не разорвались. Наконец земля и куски асфальта взметнулись над шоссе, за кормой одного из броневиков. Второй снаряд разорвался между двумя грузовиками, третий — рядом с одним из них.

Однако броневые машины и грузовики продолжали двигаться вперед — но теперь они вошли в зону второго миномета, который тут же открыл огонь. Американцы радостно завопили, когда снаряд угодил в грузовик. Машина сползла на обочину и загорелась. Ящеры бросились врассыпную. Некоторые так и остались лежать на дороге. По ним и по второму грузовику начал стрелять 50-миллиметровый пулемет американцев.

На броневиках имелись пулеметы и легкие пушки, которые открыли мощный ответный огонь. Ауэрбах бросился на землю возле рухнувшей стены. Оставалось надеяться, что она послужит ему достаточной защитой.

Он выругался, когда 50-миллиметровый пулемет замолчал. Минометы стреляли по дуге, поэтому оставались в относительной безопасности, а вот расчет пулемета на такую роскошь рассчитывать не мог, к тому же яркие вспышки выстрелов позволяли ящерам накрыть его прицельным огнем. Ауэрбах пополз в сторону пулемета. Как капитан и предполагал, оба пулеметчика были выведены из строя — одному пуля пробила голову, а другой стонал, держась за простреленное плечо. Быстро перебинтовав рану, Ауэрбах посмотрел на поле боя через прицел пулемета.

Второй грузовик загорелся и остановился прямо посреди дороги. Ящеры спрыгивали с него по обе стороны шоссе. Ауэрбах открыл огонь по ним. Когда лента закончилась, он наклонился, чтобы сменить ее.

— Я позабочусь о ленте, сэр, — предложил кавалерист. — Я не раз имел дело с тридцатимиллиметровым пулеметом, а этот просто побольше.

— Хорошо, — согласился Ауэрбах.

Он снова нажал на спусковой крючок. Тяжелый пулемет напоминал отбойный молоток, а уж шума от него было, как от дюжины молотков, работавших одновременно. Рансу приходилось щуриться — такой яркой была струя пламени, вырывавшаяся из дула. У его ног росла гора медных гильз.

Он вновь выругался, когда увидел, как пушка броневика, которая перенесла огонь на другие цели, начала поворачиваться в его сторону.

— Ложись! — крикнул он капралу, подававшему пулеметную ленту.

Пули со свистом ударяли в развалины, острые кусочки гранита больно врезались в шею.

Неожиданно наступила тишина. Ауэрбах осторожно поднял голову, ожидая выстрела снайпера. Но нет — над броневиком поднимался дым. Удачный выстрел из миномета повредил двигатель. Теперь, когда вражеский броневик остановился, все минометы сосредоточились на нем. Через несколько секунд прямо на его крышу упал снаряд. Броневик загорелся, затем в нем начали рваться снаряды, напомнив Ауэрбаху фейерверк 4 июля.

Несколько ящеров, оставшихся в поле, продолжали стрелять из автоматов. По сравнению с тем, что было раньше, это походило на комариные укусы. Минометы и пулемет Ауэрбаха теперь стреляли только на поражение. Лишившиеся пушек ящеры ничего не могли им противопоставить.

— Мы их разбили, — сказал лейтенант Магрудер, который, казалось, не верил собственным словам.

Ауэрбах не винил лейтенанта; он и сам с трудом мог поверить свалившейся на них удаче.

— Да, мы их остановили, — подтвердил он. — Нужно послать голубя в Ламар, пусть там узнают о нашей победе. А еще мы отправим на базу пленника с охраной. Кроме того, нужно привести лошадей в город.

— Есть, сэр, — сказал Магрудер. — Значит, мы остаемся в Лакине?

— До тех пор, пока я не получу приказа об отступлении или ящеры не подведут войска из Гарден-сити, — ответил Ауэрбах. — Проклятье, почему бы и нет? Мы одержали победу. Видит бог, я намерен удерживать Лакин.

* * *

Лесли Гровс, не веря своим глазам, смотрел на телефон, словно тот превратился в змею и только что его укусил.

— Прошу прощения, генерал, — продолжал голос в трубке, — но я не представляю себе, как мы доставим стволы, взрывчатку и детонаторы.

— Тогда вам нужно проявить инициативу, мистер, — прорычал Гровс. — Вы ведь в Миннеаполисе, не так ли? И у вас продолжает работать железная дорога. Доставьте их через Дакоту или Канаду; северный путь через Форт-Грили большую часть времени открыт. Только не сидите на месте, вы меня слышите?

Человек из Миннеаполиса — Порлок, так его, кажется, звали — продолжал ныть.

— Не знаю, сможем ли мы отправить вам новую партию. Мне известно, что вы имеете самые высокие приоритеты, но мы несем такие тяжелые потери при железнодорожных перевозках, что я не готов пойти на столь серьезный риск. Перевозить грузы при помощи фургонов гораздо надежнее, — раздраженно заявил он.

— Отлично. Пришлите нам комплект в фургоне, — сказал Гровс.

— Рад, что вам понятны мои проблемы, — с облегчением ответил Порлок.

Порлока следовало бы назвать Морлоком, в честь подземных существ из «Машины времени». Потом Гровс передумал. Морлоки любили машины; они бы с уважением отнеслись к технологии, несмотря на собственные жалкие попытки что-нибудь создать.

— Я еще не закончил, Порлок, — прорычал Гровс. — Мне плевать на ваши проблемы, сэр, но если я говорю, что хочу получить ваши утренние тосты и яичницу, то они должны быть горячими, когда я отправлюсь за ними в аэропорт. Вот что такое наивысший приоритет наших заказов. Если вы намерены прислать мне дубликаты, пожалуйста, выбирайте любой удобный для вас способ. Однако то, что я вам заказал, вы доставите указанным мной способом и по моему расписанию, иначе о вашей деятельности узнает президент Соединенных Штатов. Вы хорошо меня поняли, мистер? Для вас будет лучше, если между нами наступит полная ясность.

Несколько раз Порлок пытался его прервать, но Гровс использовал свой мрачный громкий голос так же, как мощное, тучное тело: пробивал себе дорогу, не обращая внимания на препятствия. Когда он сделал паузу, чтобы набрать воздуху, Порлок сказал:

— Существуют и другие проекты, кроме вашего, генерал. Отравляющий газ…

— Имеет приоритет на три уровня ниже нашего, — перебил его Гровс. Когда генерал считал нужным прервать своего собеседника, он его прерывал. — Отравляющий газ — это всего лишь отвлекающий удар, мистер. Рано или поздно ящеры научатся делать противогазы и сами будут производить отравляющие вещества. А если у них не получится, то за лишний доллар они найдут того, кто им поможет. А вот то, над чем мы здесь работаем… — он не стал произносить слово «бомба» по телефону; неизвестно, кто может их услышать, — …такое сильное оружие, что защититься от него можно только одним способом — оказаться подальше от того места, где его применили.

— Железнодорожное сообщение слишком ненадежно, — запротестовал Порлок.

— Мистер, на случай, если вы не заметили, напоминаю: у нас идет война. В Соединенных Штатах все и вся подвергается опасности. Мне нужно то, что мне нужно, и оно должно оказаться у меня вовремя. Вы пришлете нам необходимые грузы или нет? — Гровс произнес вопрос так, что в нем явственно слышалась угроза. «Вы сделаете так, как я сказал, иначе…»

— Ну да, но…

— Вот и договорились, — сказал Гровс и повесил трубку.

Он долго смотрел на телефон. Порой люди, работающие па твоей стороне, оказываются хуже ящеров. И хотя Соединенные Штаты уже полтора года воюют, а ящеры целый год находятся на территории Соединенных Штатов, кое-кто не понимает, что иногда необходимо рисковать. Иначе следующего раза может вообще не быть. Он презрительно фыркнул. Если судить по инициативе, которую проявляют некоторые люди, из них получились бы превосходные ящеры.

Гровс еще раз фыркнул. Никто и никогда не сможет упрекнуть его в отсутствии инициативы. Возможно, он слишком активно рвется к цели, но промедление ему никогда не было свойственно.

На столе стояла фотография жены. Он смотрел на нее не так часто, как следовало бы, поскольку всякий раз осознавал, что сильно по ней скучает, и тогда действовал менее эффективно. А сейчас он не мог себе этого позволить.

Размышления о собственной жене заставили его вспомнить о Йенсе Ларссене. Парню сильно не повезло. Конечно, трудно пережить, когда твоя жена уходит к другому. Но Ларссен принял случившееся слишком близко к сердцу, а в результате никто не хотел с ним работать. У него настоящий талант, но без команды он раскрыться не может, а для самостоятельной работы в качестве теоретика у него не хватает способностей. Гровс решил, что правильно сделал, отослав Ларссена. Он надеялся, что в другом месте ученому будет лучше.

— Ханфорд, — с досадой пробормотал Гровс.

Тогда это казалось ему замечательной идеей. Река Колумбия — идеальный источник охлаждения для атомного реактора, а восточная часть штата Вашингтон находится достаточно далеко от ящеров.

Но с того момента, как Ларссен уселся на свой верный велосипед, многое изменилось. Проект успешно развивался здесь, плутоний накапливался в реакторах грамм за граммом, началось сооружение третьего реактора.

И дело не только в этом. Гровс начал сомневаться в том, что им удастся реализовать столь грандиозный промышленный проект в сонном городке вроде Ханфорда, не привлекая внимания ящеров. Сомнения стали грызть его еще сильнее после того, как Токио исчез в ослепительной вспышке света и огромной туче пыли, а Корделл Халл вернулся после переговоров с ящерами и сообщил, что ящеры поступят с центром американских ядерных исследований точно так же, если обнаружат, что США продолжают ядерные исследования.

Поскольку Ханфорд являлся идеальным местом для строительства атомного реактора, Гровс опасался, что ящеры догадаются, какие работы ведутся в городке. В таком случае город будет стерт с лица земли. Конечно, если подобные опасения возникнут относительно Денвера, ящеры без колебаний сбросят на него атомную бомбу — а в Денвере проживает гораздо больше людей, чем в Ханфорде. Большинство из них — Гровс очень на это надеялся — ничего не знают о том, что неподалеку ведется производство атомной бомбы. Все они остаются заложниками: если ящеры раскроют тайну, их ждет смерть.

Кроме того, жители города служат маскировкой. Ящеры много летают над Денвером, бомбят заводы по производству шин, кирпичей, мебели и оборудования для рудников (некоторые заводы в последнее время переключились на производство деревянных деталей для самолетов). Соединенные Штаты нуждаются во всем, что они производят. Тем не менее Гровс не слишком переживал, когда их бомбили. До тех пор пока ящеры наносят удары по этим объектам, они не разрушат ничего существенного. И здесь в отличие от Ханфорда постройка новых цехов не покажется ящерам странной.

Даже если Ларссен вернется и скажет, что в Ханфорде настоящий рай для проведения атомных исследований, Гровс решил, что Металлургическая лаборатория останется здесь, к востоку от рая. Сборы и переезд отнимут очень много сил и времени, не говоря уже о том, что соблюдение секретности превратится в почти невыполнимую задачу. Уж лучше мириться с недостатками Денвера и пользоваться его достоинствами.

— А Ларссен страшно разозлится, — пробормотал Гровс.

Если Ларссен, рискуя жизнью ради проекта и страны, вернется обратно с рекомендациями перенести центр исследований в Ханфорд, вряд ли он запляшет от радости, когда узнает, что они решили остаться на прежнем месте.

— Будет чертовски плохо, — сообщил Гровс потолку.

Что ж, если ему не понравится решение генерала, пусть отправляется в Ханфорд в одиночку.

Гровс вернулся к изучению документов, от которых его оторвал Порлок. Для охлаждения атомных реакторов требовалось много воды из Черри-Крик и Саут-Платт. Для выделения плутония из урана используются химические реакции, для которых необходима вода. После ее использования она становится радиоактивной. Радиоактивный след может привести к Денверу — с тем же успехом можно установить для ящеров плакат: БОМБИТЕ ЗДЕСЬ.

Воду очищали мощные фильтры и справлялись со своей задачей достаточно успешно; счетчики Гейгера, установленные ниже по течению за Денверским университетом, показывали, что уровень радиации не превышает нормы. Стекловатa, диатомит и другие вещества в фильтре (в отчете следовало длинное перечисление) через некоторое время сами становились радиоактивными. После замены их следовало где-то прятать. Для захоронения радиоактивных отходов требовались свинцовые трубы и баки.

Майор, написавший отчет, жаловался, что у него не хватает свинца для защиты труб и баков. Гровс нацарапал на нолях: «В нашей стране полно серебряных рудников. А там, где есть серебро, можно найти свинец. Необходимо решить эту проблему».

Если потребуется реквизировать свинец вне города, один только бог знает, сколько на это уйдет времени. Но если он сумеет решить проблему местными средствами, ему удастся контролировать процесс от начала до конца. Он вдруг отчетливо представил себе, как жилось феодальным баронам, которым приходилось производить все необходимое для жизни в своих владениях.

Гровс улыбнулся.

— Удачливые ублюдки, — проворчал генерал Гровс.

Глава 9

Нога Дэвида Гольдфарба, обожженная ипритом, мучительно пульсировала от боли. Брюки лишь на несколько мгновений приподнялись над носками, когда он пробирался сквозь высокую траву возле воронки от разорвавшегося снаряда с ипритом Этого оказалось достаточно.

Он задрал штанину. Несмотря на вязкую мазь, которой санитар смазал пораженное место, опухоль и краснота не проходили Дэвиду показалось, что в рану попала инфекция. Иприт — отвратительная штука. Нога теперь будет долго болеть. Оставалось радоваться, что он был в противогазе, когда неподалеку разорвался снаряд. Мысль о том, что ему пришлось бы дышать обожженными легкими, заставила его содрогнуться.

— Что с тобой, летун? — спросил Фред Стейнгейт.

Он говорил на таком невнятном йоркширском диалекте, что Гольдфарб с трудом его понимал. Стейнгейт был высоким светловолосым парнем и скорее походил на викинга, чем на англичанина. Пулемет системы Стена в его мощных руках с толстыми пальцами выглядел, как пистолет. Стейнгейт был настоящим анахронизмом — гораздо больше ему подошли бы боевой топор и кольчуга, а не грязная солдатская форма

— Надеюсь, я выживу, — ответил Гольдфарб. Стейнгейт засмеялся, словно Дэвид сказал что-то смешное. Похоже, у йоркширцев весьма своеобразное чувство юмора.

— Очень странно, что тебя не вернули обратно, — заявил Стейнгейт. — Странно. — Он повторил это слово, растянув его по слогам

— В Брантингторпе вряд ли что-нибудь останется после того, как ящеры с ним разберутся, — пожав плечами, сказал Гольдфарб.

После первой атаки ящеров на военно-воздушную базу Бэзила Раундбуша сразу же посадили в боевой самолет, но приказа о переводе Гольдфарба так и не пришло Затем ящеры начали бомбардировку Брантингторпа при помощи беспилотных летательных аппаратов, а когда посреди ночи бомба угодила в офицерские казармы, не осталось никого, кто мог бы отдавать Дэвиду приказы

Пехотный командир с радостью взял Гольдфарба в свой отряд.

— Ты умеешь обращаться с оружием и знаешь, как выполнять команды, — и это дает тебе огромное преимущество перед парнями, которые встали под ружье совсем недавно.

Гольдфарб с сомнением отнесся к такому преимуществу, но не стал спорить с майором. Он хотел только одного: побыстрее вступить в схватку с врагом.

Дэвид сделал неопределенный жест рукой и сказал:

— И вот мы приближаемся к прелестному центру культурной и деловой жизни Маркет-Харборо со всеми его красотами, которые…

— С чем? — это Фред Стейнгейт.

— Со всем тем хорошим, что в нем есть, — пояснил Гольдфарб.

По сравнению с Брантингторпом Маркет-Харборо, город с населением в пятнадцать тысяч человек, действительно можно было считать крупным центром, хотя в нем едва ли нашлось бы что-нибудь интересное. Несколько раз Гольдфарб приезжал сюда на велосипеде — Маркет-Харборо располагался совсем рядом с Брантингторпом.

— В «Трех лебедях» даже сейчас подают очень приличное пиво.

— О да, точно Теперь я вспомнил. — На лице Стейнгейта появилось блаженное выражение — А на рынке — ну, возле школы — можно купить маслица на хлеб, если знаешь, к кому обратиться.

— В самом деле? — Гольдфарб не знал, к кому обращаться, он даже не представлял себе, что такие люди там есть.

Впрочем, сейчас слишком поздно переживать по этому поводу, даже если маргарин, который он размазывал по хлебу, по вкусу напоминал смазку двигателя ржавого грузовика.

— Да, так было. — Фред Стейнгейт вздохнул. — Интересно, что осталось от тех мест? — Он мрачно покачал головой. — Могу спорить, что почти ничего. Вообще теперь мало что осталось.

— Красивые места, — сказал Гольдфарб, вновь показав рукой на раскинувшийся перед ними ландшафт. Кое-где на зеленых лугах виднелись воронки от разорвавшихся снарядов, но ящеры до сих пор не трогали Маркет-Харборо, и людям еще не пришлось сражаться за каждый дом. — Я представляю себе, как всадники с собаками преследуют лису.

— Ну, я всегда старался поймать лису за хвост, если ты понимаешь, о чем я говорю, когда она принималась охотиться возле моего скотного двора.

— Тогда ты знаешь больше меня, — признался Гольдфарб. — Охоту я видел только в кино.

— Похоже, здесь можно было хорошо порезвиться, если у тебя хватало денег на содержание лошадей, собак и всего прочего, — сказал Стейнгейт. — Ну, а я получал пару фунтов в неделю, поэтому мне не приходилось охотиться с собаками. — Он говорил без малейших следов злобы или обиды, просто рассказывал о том, как жил. Потом Стейнгейт ухмыльнулся. — А теперь я в армии и получаю еще меньше, чем пара фунтов в неделю. Жизнь — мерзкая штука, приятель, не так ли?

— Не стану с тобой спорить. — Гольдфарб поправил каску на голове и положил указательный палец правой руки на спусковой крючок пулемета Стена.

Они вошли в Маркет-Харборо, теперь дома стояли совсем близко друг от друга. Хотя ящеры не заняли город, они бомбили и обстреливали его. Часть снарядов могла не разорваться, и Гольдфарбу совсем не хотелось наступить на один из них.

Многие жители Маркет-Харборо бежали. Гольдфарб не сомневался, что немалая часть населения погибла от бомбежек и обстрелов. Из чего не следовало, что людей в городе совсем не осталось. Наоборот, здесь скопилось множество беженцев из центральных графств — на юге все еще шли ожесточенные сражения. Вокруг старой начальной школы стояли палатки, другие беженцы разложили одеяла на земле. Именно здесь Фред Стейнгейт покупал масло до того, как ящеры вторглись в Великобританию.

За последние несколько недель Гольдфарб видел много беженцев. На первый взгляд, эти люди ничем не отличались от мужчин и женщин, которые уходили на север: усталые, бледные, исхудавшие, грязные. С опустошенных лиц смотрели потерявшие надежду глаза. Впрочем, не все. Медсестры в белом (у некоторых были лишь красные кресты на рукавах) ухаживали за больными с ожогами от иприта, только значительно более серьезными. Другие пытались облегчить страдания людей с обожженными легкими.

— Отравляющие газы — ужасная штука, — заметил Гольдфарб.

— Да уж! — энергично закивал Стейнгейт. — Мой отец воевал во Франции во время прошлой войны, он говорил, что страшнее ничего не было.

— Глядя на беженцев, я готов с ним согласиться.

Гольдфарба тревожил тот факт, что Англия стала использовать отравляющие вещества против ящеров — и не только из-за того, что он сам от них пострадал. Его кузен Мойше Русецки рассказывал о лагерях в Польше, где нацисты испытывали отравляющие газы на евреях. Как можно после этого считать газ легальным оружием, Гольдфарб не понимал.

Но Фред Стейнгейт сказал:

— Если он убивает проклятых ящеров, мне плевать на все остальное. Навоз — грязная штука, но он необходим для сада.

— Верно, — признал Гольдфарб.

Когда в твою страну вторгается враг, ты делаешь все, чтобы заставить его уйти, а с последствиями будешь разбираться потом, после победы. А если ты потерпишь поражение сейчас, у тебя вообще не будет возможности тревожиться о морали. После таких рассуждений применение газа уже не кажется бесчеловечным. Во всяком случае, Черчилль принял именно такое решение.

— Ты прав, мы живем в ужасном мире.

— Кажется, здесь находились «Три лебедя»? — спросил Стейнгейт.

— Да, здесь, — грустно ответил Гольдфарб.

Раньше на гостинице красовалась эффектная вывеска, выкованная еще в восемнадцатом веке. Теперь в канаве валялись ее куски. Снаряд разорвался возле двери, все стекла были выбиты.

— Проклятье!

— Однако они продолжают работать, — заметил Стейнгейт.

Похоже, йоркширец не ошибся. Здание не производило впечатление заброшенного; кто-то повесил одеяла на месте дверей. Они увидели человека в кожаном фартуке бармена, который выскользнул наружу, чтобы посмотреть, во что превратился Маркет-Харборо.

Увидев грязную форму Гольдфарба и Стейнгейта, он поманил их рукой.

— Заходите, парни, я угощу вас пинтой пива.

Они переглянулись. Конечно, идет война, но пинта есть пинта.

— Тогда разрешите мне купить пинту для вас, — ответил Гольдфарб.

Владелец бара не стал отказываться и поманил их внутрь.

В камине уютно потрескивал огонь. Владелец с профессиональной ловкостью налил три пинты.

— Полкроны за мной, — сказал он.

Если учесть положение, в котором находилась Англия, цена оказалась вполне приличной. Гольдфарб засунул руку в карман и выудил два шиллинга. Он продолжал искать шестипенсовик, когда Фред бросил монету на стойку. Гольдфарб хитро взглянул на него.

— Решил сэкономить?

— Именно. — Приподняв светлую бровь, Стейнгейт взял кружку и отсалютовал бармену. — На лучшее я и не рассчитывал. Вы сами его варите?

— Приходится, — кивнул хозяин. — Не успел получить очередные поставки перед появлением ящеров, а теперь — ну, вы лучше меня знаете, что происходит теперь.

Многие владельцы баров и гостиниц начали сами варить пиво. Гольдфарбу приходилось пробовать домашнее пиво. Иногда оно получалось превосходным, а порой больше напоминало лошадиную мочу. А это… Он задумчиво облизнул губы. Пожалуй, «на лучшее я и не рассчитывал», как сказал Фред Стейнгейт, — самая правильная оценка.

Кто-то отодвинул одеяла и вошел в «Три лебедя». Гольдфарб смущенно сглотнул, увидев майора Смайзерса, офицера, который помог ему начать карьеру пехотинца.

Смайзерс, невысокий, коренастый человек, наверняка быстро набрал бы лишний вес, если бы питался получше. Он провел рукой по редеющим, песочного цвета волосам. Гольдфарб ожидал, что майор рассвирепеет, обнаружив, что его солдаты пьют пиво.

Однако Смайзерс легко приспосабливался к обстоятельствам — в противном случае он гораздо серьезнее отнесся бы к синей форме военно-воздушного флота, которую носил Гольдфарб.

— И кружку для меня, приятель, — только и сказал майор, обращаясь к хозяину. А Гольдфарбу и Стейнгейту посоветовал: — Пейте побыстрее, парни. Мы должны двигаться дальше.

Дэвид Гольдфарб допил свою кружку в три глотка и поставил ее на потемневшую от сигаретного дыма стойку бара, испытывая облегчение — он не ожидал от майора такой терпимости. Стейнгейт не слишком торопился, однако прикончил свое пиво раньше Смайзерса.

— Двигаемся дальше — видит бог, мне это нравится!

— В Нортэмптон, — удовлетворенно уточнил Смайзерс и слизнул пену с усов. — Перед нами поставлена трудная задача; там находится крупный отряд ящеров, который защищает город по периметру, к тому же имеются сторожевые заставы к северу от города — линия их обороны проходит через Спраттон, Бриксворт и Сколдуэлл. — Он допил остатки своей пинты, вновь слизнул пену с усов и покачал головой. — Несколько забытых богом деревушек, о которых не слышал никто, кроме людей, которые там живут. Но теперь они появились на карте.

Майор не шутил: он достал карту из походной сумки — военно-топографические съемки — и расстелил ее на стойке бара перед Гольдфарбом и Стейнгейтом. Гольдфарб с интересом принялся изучать карту — поражала точность деталей, он сразу представлял себе радарный портрет земли. Казалось, на карте изображено все, кроме разве что коровьих следов. Бриксворт располагался вдоль главной дороги, ведущей от Маркет-Харборо до Нортэмптона; Спраттон и Сколдуэлл — на флангах.

— Мы сделаем вид, что атакуем в районе Спраттона. Но наши главные силы ударят между Бриксвортом и Сколдуэллом, — сказал майор Смайзерс. — Если нам удастся вышвырнуть ящеров из Нортэмптона, их позиция к северу от Лондона станет уязвимой. — Он взглянул на противогазы, болтавшиеся на поясах у солдат. — Вы сменили фильтры у противогазов?

— Да, сэр, — одновременно ответили Гольдфарб и Стейнгейт.

Гольдфарб поцокал языком. Из слов майора следовало, что англичане вновь собирались травить ящеров ипритом.

— Сэр, а как обстоят дела к югу от Лондона? — спросил он.

— Насколько мне известно, не слишком хорошо. — Смайзерс сделал гримасу, словно у него появился неприятный вкус во рту. — Они послали больше людей — точнее, ящеров, — и им удалось продвинуться вперед. Несмотря на газ, они продолжают наступление с юга и с юго-востока. Я слышал, что они намерены обойти Лондон с запада, чтобы соединить свои силы. Не знаю, правда это или нет, но для нас будет очень плохо, если они добьются своего.

— Из того, что дела идут хорошо в одном месте, еще не следует, что и в остальных все в порядке, — сказал Фред Стейнгейт. Он вздохнул. — Очень жаль.

Майор Смайзерс сложил карту и убрал ее в полевую сумку.

— Нам пора, — сказал он.

Гольдфарб неохотно последовал за ним.

Неподалеку от Маркет-Харборо они прошли мимо батареи семнадцатифунтовых орудий, которые вели огонь по ящерам, засевшим на юге. Артиллеристы, обслуживающие пушки, были голыми по пояс, но никто из них не снимал противогазов.

— Они стреляют снарядами с отравляющим газом, — сказал Гольдфарб и невольно отошел от орудий подальше.

Если один из снарядов случайно разорвется, это ему не слишком поможет, но он ничего не мог с собой поделать.

После того как орудия дали три залпа, артиллеристы прицепили их к грузовикам и быстро сменили позицию. За несколько минут они переместились на двести ярдов и вновь открыли огонь.

Майор и его солдаты едва успели отойти от прежних позиций батареи, как на нее обрушились вражеские снаряды. Гольдфарб залег в воронке. Стейнгейт немного опоздал и свалился на Гольдфарба.

— Ой! — простонал Гольдфарб — Стейнгейт больно ударил его коленом по почкам.

— Извини, — проворчал Стейнгейт. — Мерзавцы времени не теряют, верно?

— К тому же их точности можно позавидовать, — ответил Гольдфарб, пытаясь устроиться поудобнее. — Они с самого начала стреляли практически без промаха. Меня бы не удивило, если бы мне сказали, что на их орудиях имеются радары.

Он не знал, как решается такая задача, но другого объяснения точности и быстроте ответного огня не находил.

Фред Стейнгейт заворочался рядом с Гольдфарбом, лучше его соседу не стало.

— А что такое радар? — спросил он.

— Не имеет значения. Я слишком много болтаю.

Вражеские снаряды перестали падать. Гольдфарб выбрался из воронки. За ним последовал Стейнгейт и с любопытством посмотрел на оператора радарной установки, который почувствовал, что краснеет.

— Верь мне, Фред: тебе Лучше Не Знать.

Стейнгейт распознал заглавные буквы.

— Ах, вот оно что. Ладно, тогда я буду помалкивать.

Мимо них на юг с грохотом промчались три дымящих чудовища на железных гусеницах: два танка «Кромвель» и один тяжелый, «Черчилль». «Кромвели» были усовершенствованными «Крестоносцами», которых и вытеснили, — но значительно уступали танкам, которые начали производить нацисты в последнее время. «Черчилль» обладал мощной броней, но слабым двигателем, да и пушка у него была так себе. Против танков ящеров обе модели не могли устоять[28]. Однако других танков Британия не имела, приходилось довольствоваться тем, что есть.

Фред Стейнгейт помахал командиру «Кромвеля», который выглядывал из открытого люка. Танкист помахал в ответ. В противогазе он был похож на инопланетянина — ничем не хуже ящера.

— Я и не думал, что у нас на руках осталось столько козырей, — признался Стейнгейт.

— Если мы не пустим их в дело сейчас, — ответил Гольдфарб, — другого случая может не представиться. Наши уродцы успешно сражаются с пехотой ящеров. Насколько мне известно, бороться с танками ящеров удается только при помощи отравляющего газа — еще можно, конечно, забраться наверх и бросить бутылку с зажигательной смесью в открытый люк, если очень хочется.

Чем дальше они продвигались на юг, тем больше попадалось воронок от разорвавшихся снарядов. Они прошли мимо обгоревших остовов нескольких британских танков, а также свежих могил, на которых лежали каски. Затем увидели стоящий посреди поля танк ящеров.

Если бы не люди в противогазах, которые вылезали из чудовищной машины, Гольдфарб умер бы на месте от страха. Танк ящеров оказался лишь немногим больше английских, но выглядел впечатляюще. Гладкая броня с изящным наклоном заставила Гольдфарба подумать о «машинах будущего», которые он видел в научных журналах. Что же до пушки…

— Если это не четырех- или пятидюймовый ствол, то я ящер, — пробормотал Гольдфарб. — Выпущенный из такой пушки снаряд просто не заметит нашего танка, если он попадется ему на пути.

— Однако мы его как-то поймали, — заметил Стейнгейт. — И не похоже, чтобы он горел… Наверное, в их бутерброды попало слишком много иприта. — И он рассмеялся собственной шутке.

— Мне все равно, как его укротили наши ребята. — Гольдфарб надел противогаз и проверил, не нарушена ли герметичность. — А теперь, боюсь, пришло время принарядиться.

Сквозь маску противогаза собственный голос показался Гольдфарбу сдавленным и чужим. И все же Фред Стейнгейт его понял.

— Похоже, ты прав, — сказал он и тоже надел противогаз. — Ненавижу эту проклятую штуку, — проворчал он без особой злобы. Застегнув маску, Стейнгейт добавил: — Но вонючий иприт ненавижу больше, вот что я тебе скажу.

Обожженная нога Гольдфарба дернулась — наверное, согласилась с ним.

На севере вновь заговорила британская артиллерия, которая обстреливала позиции ящеров между Бриксвортом и Сколдуэллом.

— Смотри-ка, а там они напирают, — сказал Гольдфарб, предварительно убедившись, что майор Смайзерс их не слышит.

— Ну, если мы не приветим их хорошей порцией газа, ублюдки устроят нам фейерверк из своих мерзких пушек, — ответил Стейнгейт.

Гольдфарб улыбнулся под противогазом, но его спутник ничего не заметил. Йоркширский акцент сделал последнюю фразу Фреда очень забавной. Но если речь Стейнгейта звучала нескладно, то по сути он был совершенно прав.

Карта Смайзерса показывала, что проселочная дорога идет с северо-востока на юго-запад, связывая Сколдуэлл и Бриксворт. За ней находились передовые позиции ящеров. Точнее, раньше находились. Некоторые ящеры оставались на своих местах и продолжали стрелять по наступающим англичанам, но основные силы отступили, как только окопы наполнились ипритом. Ящеры в большинстве получили тяжелые ожоги и отравления. Гольдфарб еще не успел по-настоящему испугаться, а они уже преодолели полосу колючей проволоки и оказались во вражеских траншеях.

— Клянусь богом, если и дальше так будет, мы прорвемся до самого Нортэмптона, — воскликнул Фред Стейнгейт.

Прежде чем Гольдфарб успел ответить, над полем появилась эскадрилья истребителей ящеров. Летчики могли не опасаться иприта; у них имелся запас кислорода. На англичан обрушились бомбы, снаряды и ракеты. Со всех сторон слышались стоны и крики умирающих и раненых. Несколько танков превратились в пылающие костры. Пехота ящеров опомнилась и усилила огонь из стрелкового оружия.

Гольдфарб быстро вырыл для себя небольшой окопчик.

— Похоже, у нас проблемы.

Окопавшийся рядом Фред лишь грустно кивнул.

* * *

Остолоп Дэниелс, сжавшись, сидел под сводами чикагского Колизея, ожидая, что ему на голову рухнет потолок. Колизей построили, использовав фасад тюрьмы Ричмонда, в которой содержались пленные во время войны штатов. Он не знал, как целая стена из Ричмонда могла попасть в Чикаго, но сомневаться не приходилось — он видел ее своими глазами. Он узнал тюрьму и вдруг почувствовал себя солдатом армии конфедератов, оказавшимся узником.

От фасада остались лишь отдельные фрагменты; артиллерия ящеров и бомбардировки с воздуха пробили дыры не только в фасаде, но и в крыше. Разрушение Колизея не слишком тревожило Остолопа, поскольку разбросанные повсюду обломки служили прекрасным укрытием. Если удача не отвернется от американцев, они нанесут здесь такой же урон ящерам, как и во время сражений за чикагские бойни на юго-западе. Ходили слухи, что в некоторых местах до сих пор сохранились очаги сопротивления, откуда снайперы вели прицельный огонь, как только ящеры попадали в зону досягаемости.

— Как дела, лейтенант? — спросил капитан Стэн Шимански, новый командир Дэниелса.

Он был почти вдвое моложе Остолопа (в последнее время старому тренеру стало казаться, что все вокруг него вдвое моложе): светловолосый, похожий на шведа, но коренастый, с круглым лицом и миндалевидными глазами, почти как у японца.

— Со мной полный порядок, сэр, — ответил Остолоп, что было почти правдой. Ему до сих пор не слишком нравилось сидеть на пятой точке, но, с другой стороны, такая возможность предоставлялась ему довольно редко. Возможно, Шимански интересовало, как его новый командир взвода способен переносить нагрузки. — Капитан, я сражаюсь с этими гадами с самого начала войны. И если до сих пор не развалился на составные части, то справлюсь и дальше.

— Ладно, Остолоп, — кивнул Шимански — да, он беспокоился именно об этом. — Кстати, а почему тебя называют Остолоп?

Дэниелс рассмеялся.

— Когда я только начинал играть в бейсбол — примерно в 1904 или 1905 году, — я возил с собой симпатичного щенка. Всякий, кто на него смотрел, тут же говорил: «Какой остолоп». А потом так начали называть меня, в честь собачки. Так что я уже почти сорок лет Остолоп. Если бы не это прозвище, они бы придумали что-нибудь похуже. Бейсболисты — вредные ребята.

— Понятно. — Шимански пожал плечами. — Ладно, я только спросил. — Капитан сообразил, что с прозвищем связана какая-то забавная история.

— Сэр, мы сможем удержать ящеров на этих позициях? — спросил Остолоп. — Теперь, когда они прорвались к озеру…

— Да, ситуация осложнилась, — глубокомысленно ответил капитан. — Однако они не сумели взять под контроль весь Чикаго. Южная сторона все еще наша. Если они пожелают получить Чикаго целиком, им придется заплатить немалую цену. К тому моменту, когда наступит время решающих сражений, станет ясно, что Чикаго того не стоил.

— Как я на это рассчитываю! — сказал Дэниелс. — Мы уже потеряли множество отличных парней.

— Да. — Шимански помрачнел. — Мой брат так и остался на одном из заводов. Смысл нашей борьбы состоит в том, что здесь, в этих крысиных норах, нам удается удерживать большие силы ящеров — и они не могут перебросить их на другой фронт.

— Я понимаю, сэр. Но когда сам сидишь в крысиной норе, а тебя постоянно поливают огнем, становится как-то не по себе.

— Ну, с этим лучше обратиться к священнику, — заметил Шимански. — Рано или поздно у ящеров кончатся запасы оружия, а мы продолжаем его производить. И чем больше снарядов мы их вынудим потратить, тем быстрее они разорятся.

Остолоп ничего не ответил. Он уже много раз слышал такие песни. Иногда даже верил в них: бывали случаи, когда ящеры явно берегли солдат и снаряды. Но ты быстро пополнишь ряды мертвецов, если положишься на то, что враг будет слишком часто проявлять слабость.

— Кроме того, — продолжал Шимански, — если к наступлению зимы они не смогут овладеть центром города, мы хорошенько им врежем, как в прошлом году.

— Хорошо бы, — согласился Остолоп. — Им не нравится холодная погода. Впрочем, мне она тоже не нравится. Гораздо больше меня тревожит другое. Ящеры, конечно, странные, но они совсем не дураки. Их можно обмануть один раз, но попытайся повторить тот же фокус — и тебе конец.

Капитан Шимански цокнул языком.

— Разумно. Обязательно передам твои слова полковнику Карлу, когда с ним встречусь, может быть, ему твои идеи пригодятся. А сейчас…

— Нам необходимо выжить. Да, я знаю.

Однако ящеры делали эту задачу трудновыполнимой. Вновь заговорили их пушки; снаряды начали рваться к западу от Колизея. Посыпались осколки, и Остолоп спрятался в укрытии. Когда обстрел прекратился, другие солдаты принялись стаскивать куски камня и металла, чтобы укрепить свои позиции.

Остолопу их идея понравилась, он понял, что в его взводе немало ветеранов. Интересно, как обходятся без меня мои разбойники, подумал Дэниелс. Ему не хватало Дракулы Сабо; никто не мог сравниться с ним, когда дело доходило до поисков всяких полезных вещей. Наверное, у кого-нибудь из его нынешних солдат тоже есть такой талант.

Пролетел самолет ящеров, и рядом с Колизеем упала очередная бомба. Грохот был такой, словно наступил конец света. Кое для кого так оно и случилось. Новые куски стены рухнули на землю.

Еще одна бомба пробила крышу и обрушилась на кучи кирпичей и разбитых стульев. Она приземлилась всего в двадцати футах от Остолопа. Он видел, как она падает. Дэниелс прижался головой к стене своего убежища, понимая, что это ему не поможет.

Однако взрыв, который должен был разорвать его на куски, так и не прозвучал. Самолет ящеров сбросил еще несколько бомб к северу от чикагского Колизея, здание несколько раз вздрогнуло, но упавшая рядом бомба не разорвалась.

— Фальшивая! — с облегчением крикнул Остолоп и сделал глоток воздуха, который доставил ему несказанное удовольствие, хотя воздух был наполнен едким дымом и запахами отхожего места. Потом Дэниелс сообразил, что возможны и другие объяснения. — Или она с часовым механизмом, — добавил он уже потише.

Капитан Шимански обратился к ротному связному:

— Гас, соединись со штабом дивизии. Скажи, что нам срочно нужны саперы.

— Есть, сэр. — Довольно крякнув, Гас снял с плеч тяжелый рюкзак с полевой рацией и запасными батареями, быстро набрал номер и приступил к переговорам. Через пару минут он доложил Шимански: — Саперы уже в пути. — Затем он сложил телефон, вздохнул и закинул его за спину.

Остолоп поднялся на ноги и направился к бомбе. Бравада была тут ни при чем: если дурацкая штука взорвется, ему в любом случае конец.

— Не трогай бомбу! — резко приказал капитан Шимански.

— Не трогать? Капитан, возможно, иногда я и веду себя как болван, но еще не спятил окончательно. Я хочу лишь посмотреть на нее — мне показалось, на ней написано мое имя.

— Твое и мое, — проворчал Шимански. — Ладно, Остолоп, посмотри.

Бомба выглядела, как самая обычная бомба: листовой металл, окрашенный в оливковый цвет, хвостовое оперение для улучшения аэродинамических качеств. Если бы не сложное устройство, заменявшее обычный запал, и провода, соединяющие устройство с закрылками в хвостовой части, он бы принял ее за американское оружие.

— Проклятье, — негромко проговорил Остолоп, обойдя вокруг бомбы. — Она не просто похожа на нашу бомбу, она и есть наша, только сверху надет обтекаемый взрыватель ящеров. — Он заговорил громче. — Капитан, я думаю, вам следует взглянуть на нее.

Шимански подошел к бомбе; никто не сомневался в его храбрости. Вслед за Остолопом он обошел вокруг бомбы, потом вернулся на прежнее место и присвистнул.

— Авиационная пятисотфунтовая бомба армии США — или я Майская королева. Какого дьявола с ней сделали ящеры?

— Черт их разберет, — ответил Остолоп. — Однако вы правы, бомба американская. Мне кажется, кто-то должен разобраться в этой загадке. — Он почесал ухо под шлемом. — Надеюсь, саперы сообразят, в чем тут дело, — если, конечно, доберутся сюда живыми.

Они добрались. Саперов было четверо, спокойные, неторопливые мужчины, производившие впечатление людей с железными нервами. Впрочем, если ты будешь нервничать, когда работаешь с бомбами, у тебя просто не будет времени дернуться больше одного раза.

Их лейтенант — на вид сильно за тридцать — кивнул, увидев бомбу.

— Да, мы уже сталкивались с такими штуками, — сказал он. Он передвинул зубочистку в угол рта, возможно, она заменяла ему сигарету. — Да, бомба наша, но дополнительные приспособления делают ее гораздо опаснее. — Он показал на хвостовое оперение. — Каким-то образом — мы не знаем, как — ящеры умудряются направлять бомбы на цель. Вам здорово повезло.

— Мы и сами догадались, спасибо, — сухо ответил капитан Шимански. — Вы можете вырвать ей зубы?

Зубочистка слегка дрогнула.

— Сэр, если не сможем, у вас не будет возможности на нас пожаловаться. — Лейтенант-сапер повернулся и еще раз внимательно посмотрел на бомбу. Стоя спиной к Остолопу и Шимански, он добавил: — Пожалуй, если немного подумать, то выходит, что мы слишком часто с ними сталкиваемся. Сначала я думал, что ящерам удалось захватить наш арсенал, но теперь я понимаю, что они сами производят бомбы — или заставляют нас их делать.

— Даже думать об этом не хочется, — заметил Остолоп. — Как можно ходить на военный завод и целый день там работать, зная, что ящеры используют то, что ты сделаешь, чтобы взрывать других американцев, а потом идти домой спать — и смотреть на себя в зеркало?

— Понятия не имею, — признался сапер.

Саперы принялись за работу. Их разговор напомнил Остолопу беседы в операционной из какого-нибудь фильма, только саперы просили не скальпели и зажимы, а отвертки, плоскогубцы и сверла. Однако настоящая команда врачей, за которой Дэниелс наблюдал в госпитале, была значительно веселее — они показались ему очень похожими на бейсболистов. С другой стороны, если врачи сделают ошибку, они не взлетят на воздух. Так что саперам приходилось полностью концентрироваться на своей работе.

Один из них тихонько крякнул.

— Вот оно, сэр, — сказал он своему лейтенанту. — Запал испорчен намертво. Мы могли бы играть им в футбол — он бы все равно не взорвался.

Лейтенант вздохнул.

— Ладно, Доннели. Мы уже не в первый раз сталкиваемся с такими запалами. — Он повернулся к Остолопу и Шимански. Пот градом катился по его лицу, но лейтенант ничего не замечал. — Полагаю, ребята, которые сделали эту бомбу, занимаются саботажем и надеются, что это сойдет им с рук. Когда ящеры сами делают запалы, их бомбы всегда взрываются.

— Значит, у них кончились взрыватели? — спросил Остолоп.

— Понятия не имею, — ответил сапер, пожимая плечами. — Если бомбы взрываются, никому не узнать, какие взрыватели на них стояли.

— И большинство бомб все-таки взрываются, — резко сказал капитан Шимански. — Думаю, самолет сбрасывал и другие бомбы, сделанные в США. Возможно, часть из них и имеют испорченные взрыватели, но саботажникам удается добраться далеко не до всех.

— Разумеется, сэр, — кивнул лейтенант саперов. Его люди разложили рядом с бомбой нечто вроде носилок и осторожно переложили на них бомбу. — Спасибо, что позвали нас, сэр. С каждой новой неразорвавшейся бомбой мы приближаемся к решению задачи по созданию аналогичного устройства.

Сгибаясь под тяжестью бомбы, саперы унесли ее из Колизея. Остолоп с тревогой наблюдал за ними. Да, Доннели сказал, что бомба не представляет опасности, но со взрывчаткой лучше не связываться. Если один из саперов упадет, плохие парни очень порадуются.

— Даже если им удается испортить одну бомбу из десяти, — заявил Шимански, — оставшиеся девять все равно взрываются. И это тоже нужно принимать во внимание.

— Да, сэр, — согласился Остолоп, — но даже если они сумели испортить взрыватель у одной бомбы из сотни, им легче жить и смотреть на себя в зеркало. А это много значит.

— Наверное, ты прав, — вздохнул Шимански.

Остолоп не мог винить командира за сомнение, которое прозвучало в его голосе. Да, жить в мире с самим собой очень важно. Но еще важнее — как следует лягнуть ящеров под задницу. Бомбить американцев бомбами, которые сделали их соотечественники… нет, это уже слишком.

Впрочем, если у них кончаются собственные бомбы, то все не так уж плохо.

* * *

Бум!

Снаряд ударил в бронированный скат танка Уссмака. Зубы водителя непроизвольно щелкнули. Снаряд не пробил броню. Танк продолжал катиться дальше, в сторону небольшого поселения, расположенного на холме.

Бум!

Еще один вражеский снаряд отскочил от брони, не причинив ей ни малейшего вреда.

— Впереди! — крикнул Неджас.

— Цель опознана, — ответил Скуб.

Загудели механизмы, башня начала поворачиваться в сторону небольшой пушки, которая продолжала стрелять в них. Сквозь смотровую щель в сгущающихся сумерках Уссмак видел, как тосевиты бегают вокруг пушки, стараясь побыстрее сделать следующий выстрел. Заговорила танковая пушка; тяжелая машина дрогнула от мощной отдачи.

— Снаряд пошел! — воскликнул Скуб.

Он не успел закончить свой короткий доклад, когда его снайперский выстрел опрокинул пушку тосевитов. Вражеские солдаты полетели во все стороны, как сломанные куклы.

— Попадание! — закричал Уссмак. — Хорошая работа, Скуб!

Даже теперь его время от времени охватывало ощущение неизбежного триумфа, которое владело всеми самцами, когда война на Тосев-3 только начиналась. В последние месяцы это ощущение обычно возникало лишь после употребления имбиря, да и то не каждый раз.

— У британцев нет хороших противотанковых пушек. Когда мы сражались с дойчевитами, попадание их снарядов обычно не проходило даром.

— Верно, — согласился Уссмак.

Противотанковые пушки дойчевитов могли пробить броню танка, если снаряд попадал сбоку или сзади. У британцев не было ничего похожего. Даже ручные противотанковые ружья британцев оказались хуже, чем ракеты пехоты дойчевитов. К несчастью, от этого война на забытом Императором острове не становилась легче. Уссмак содрогнулся, хотя внутри танка поддерживалась приятная температура.

— У британцев нет хороших противотанковых пушек, но у них есть другие штуки.

— Ты прав, — согласились с ним Неджас и Скуб, а Неджас добавил: — Проклятый газ…

Он больше ничего не сказал, но этого и не требовалось. Экипажам танков еще повезло. Их машины были защищены от поражения ужасным газом, который если и не убивал сразу, то заставлял тебя пожалеть, что ты не умер. Танкисты поставили самодельные фильтры в местах забора воздуха, чтобы минимизировать опасность попадания газа в легкие. Однако танк не имел герметичной оболочки, и они не могли чувствовать себя в полной безопасности.

— Ни за какие деньги я бы не согласился служить пехотинцем в Британии, — задумчиво проговорил Скуб.

— Верно, — хором ответили Неджас и Уссмак.

Пехота несла огромные потери от отравляющих газов. Командование перебрасывало танки и бронемашины с одного места в другое. Сейчас пехотинцы поднимались на холм в машинах — но когда они доберутся до места, им придется выйти и сражаться. Выходить наружу всегда опасно. А здесь, когда Большие Уроды могли в любой момент применить газы, это было опасно вдвойне.

Пулеметные пули застучали по броне танка. По приказу Неджаса Скуб несколько раз выстрелил в деревянное здание, где прятался пулеметный расчет. Оно тут же загорелось.

— Мы захватим это поселение, — заявил Неджас. — Местные жители называют его… — Он замолчал, разглядывая карту, — Вогрейв или что-то вроде того. И тогда займем высоту, с которой сможем обстреливать оба берега реки. А завтра мы начнем наступление на… — он еще раз сверился с картой, — на Темзу.

— Недосягаемый господин, может быть, нам следует подумать о ночном наступлении? — спросил Скуб. — Аппаратура ночного видения дает нам преимущество.

— Нам приказано остановиться в Вогрейве, — ответил Неджас. — Мы понесли слишком большие потери, кроме того, у нас осталось мало снарядов — здесь оказалось слишком много Больших Уродов. К тому же они часто применяют газ, который усугубляет наши трудности.

Несмотря на прямое попадание в дом, британцы продолжали вести ответный огонь. Скуб отстреливался. Броневые машины также открыли огонь из пулеметов по Вогрейву, и в вечернее небо начали подниматься густые клубы дыма. Однако вспышки показывали, что британцы не желают сдаваться. Уссмак вздохнул.

— Похоже, нам придется сражаться здесь до конца.

Он пожалел, что не может глотнуть имбиря, и грустно подумал, что его замечание можно отнести ко всей компании против Тосев-3.

— Танк, стоп машина, — приказал Неджас.

— Будет исполнено, недосягаемый господин. — Уссмак нажал на тормоз и подумал, что Неджас знает свое дело.

Он остановил танк перед въездом на плотно застроенную территорию Вогрейва, откуда они могли эффективно использовать не только пушку, но и пулемет. Огневая мощь имеет большое значение. А вот оказаться в самом пекле им совсем ни к чему.

Уссмаку приходилось иметь дело с командирами, которые с удовольствием направили бы танк в самый центр Вогрейва и приказали вести шквальный огонь. Один из них черпал храбрость во флаконе с имбирем; другой просто был идиотом. Оба самца потом удивлялись бы, откуда взялась бутылка с пылающим углеводородом или граната… но недолго. Экипаж ждала бы неминуемая смерть. Неджас не торопил события — а, значит, водителя Уссмака не ждут никакие непредвиденные сюрпризы.

К сожалению, бронированные машины не могли оставаться на местах. Если они выпускали пехоту слишком далеко от вражеских позиций, то с тем же успехом могли и вовсе оставаться на базе — враг быстро уничтожал несчастных самцов. Им пришлось остановиться на въезде в Вогрейв. Пехотинцы выскакивали наружу с автоматами наготове. Уссмак не согласился бы поменяться с ними местами даже за весь имбирь на Тосев-3.

Один из самцов упал, но продолжал стрелять. Однако он уже не мог наступать вместе со своими товарищами. Затем британский самец, прятавшийся среди развалин, бросил ручную бомбу в бронированную машину. Против танка такое оружие — все равно что детская игрушка: оно не в состоянии пробить ни лобовую, ни боковую броню, иногда даже задняя часть танка выдерживает.

Однако бронированные машины не имеют такой надежной защиты. Пламя и дым повалили из ее башни, а также из двери, через которую выходила пехота. Тут же открылись аварийные люки. Трое самцов экипажа выскочили наружу. Один из них успел добежать до соседней машины. Остальных двух пристрелили Большие Уроды. Через несколько мгновений подожженная машина взорвалась.

— Вперед, водитель, — приказал Неджас. — Нам придется подъехать поближе. Остановись перед первыми зданиями. Мы очистим поселение от врага, а затем продвинемся дальше.

— Будет исполнено. — Танк покатил вперед.

Застрочил пулемет, гильзы посыпались на пол.

— Что такое? — с тревогой спросил Неджас.

Смотровая щель не давала Уссмаку полного обзора. Один из глазных бугорков невольно повернулся в сторону люка над головой. Если в танк попадет снаряд, Уссмак надеялся, что успеет выскочить наружу. Однако Неджас успокоил свой экипаж.

— Все в порядке, самцы. Пара машин доставила подкрепление. Упрямые британцы не хотят признать поражение.

— Если нам придется послать в бой больше самцов, чем мы рассчитывали, что ж, делать нечего, — сказал Скуб. — Нам необходимо форсировать реку и соединиться с самцами на севере.

«Интересно, почему это так необходимо?» — подумал Уссмак. Простой ответ был очевиден: самцы на севере попали в трудное положение и могут погибнуть. Ни Неджас, ни Скуб не заметили противоречия в своих высказываниях. Они оба были основательными самцами и отличными солдатами, но не умели посмотреть на проблему со стороны.

Нижняя челюсть Уссмака слегка приоткрылась в ироническом смехе. С каких это пор он стал философом и научился рассуждать о подобных вещах? Только отчуждение, возникшее в отношениях с остальными самцами Расы, позволило ему отвлечься от выполнения своих обязанностей и обратить внимание на явные несоответствия в ведении кампании.

Когда самцам наконец удалось уничтожить или вытеснить последних защитников Вогрейва, спустилась ночь. Но даже и после этого британцы продолжали стрелять из леса, которым поросли склоны холма, где находилось поселение.

Агрессивно настроенный офицер послал бы самцов очистить лес от Больших Уродов, однако местный командир не стал этого делать. И Уссмак его не винил. Даже с инфракрасными приборами ночного видения темные тосевитские леса оставались одним из самых страшных мест для самцов Расы. Большие Уроды чувствовали себя среди деревьев и кустов как дома, умели бесшумно передвигаться между ними. Многие самцы нашли свою смерть, пытаясь привыкнуть к ночному лесу.

— Может быть, вылезем наружу, чтобы размять ноги и повертеть обрубками хвостов? — осведомился Неджас. — Один Император знает, когда у нас вновь появится такая возможность.

Как и положено, при упоминании имени Императора Уссмак опустил глаза вниз.

— Снаружи холодно, — отозвался Скуб, — но я выйду. Лучше уж увидеть Больших Уродов, чем целый день смотреть в перекрестие прицела.

— А ты что будешь делать, водитель? — спросил Неджас.

— Благодарю вас, недосягаемый господин, — ответил Уссмак. — С вашего разрешения я останусь в танке. Я уже нагляделся на города Больших Уродов.

— Ты не хочешь вылупиться из нашего замечательного стального яйца? — шутливо спросил Неджас. — Как пожелаешь. Не буду утверждать, что тосевитские города мне нравятся. Обычно они уродливы и до того, как мы их разрушаем, а уж потом на них и вовсе не хочется смотреть.

Он вылез из башни. Скуб открыл аварийный люк и последовал за командиром. Уссмак дождался, пока оба захлопнут за собой крышки люков. Потом засунул руку под сиденье и вытащил маленький флакончик с имбирем. Во время боя ему мучительно хотелось глотнуть из спасительного флакона, но он сумел удержаться. Самцы, которые отправлялись в бой под воздействием имбиря, часто вели себя храбро — но становились глупее. Плохое сочетание.

Но теперь — Уссмак вытащил пробку и зашипел от разочарования. На ладонь высыпалась маленькая горка коричневого порошка — и все. Его раздвоенный язык ловко слизнул драгоценное угощение.

— Ах! — пробормотал он.

Уссмаку сразу же стало хорошо. Страх, одиночество и даже холод исчезли. Он гордился тем, что является самцом Расы, что несет отсталым тосевитам свет цивилизации. Уссмак решил, что способен в одиночку форсировать Темзу и обеспечит!? соединение с самцами Расы, находившимися к северу от Лондона.

Он с трудом заставил себя убрать руки с рычагов управления, а ногу с педали газа. Он уже давно принимал имбирь и знал, что его возможности совсем не так безграничны, как ему кажется.

Однако он поступил не слишком разумно, израсходовав последнюю порцию. Ему следовало выйти из танка вместе с остальными и найти знакомого пехотинца, чтобы пополнить свои запасы. А теперь он будет выглядеть глупо, если полезет наружу. Более того, он будет выглядеть подозрительно. Неджас и Скуб не употребляли имбирь и думали, что Уссмак также не имеет этой пагубной привычки. Если они узнают о его пристрастии, его тут же с позором отправят на базу — а на его руках появятся зеленые полосы.

Но если он в ближайшее время не найдет имбиря, то выдаст себя с головой. Его ноздри станут красными, к тому же он перестанет справляться со своими обязанностями. Если ты начал употреблять имбирь, он уже никогда не выпустит тебя из своих когтей.

Возбуждение от наркотика постепенно проходило. Теперь с вершин наслаждения Уссмак рухнул в бездну страдания. Ему хотелось только одного: сидеть тихо и делать вид, что мир за пределами танка перестал существовать. Неджас правильно выразился: Уссмак использовал могучую машину как яичную скорлупу, чтобы защититься с ее помощью от остального мира, который не сможет сюда проникнуть.

Но он проник в лице Неджаса и Скуба. Командир танка сказал:

— Ты оказался мудрее нас, водитель. Там не на что смотреть и нечего взять. Выходить не стоило.

— И мы решили спать здесь, несмотря на тесноту, — добавил Скуб. — Я не хочу оказаться под открытым небом, когда британцы сбросят на нас газовые бомбы.

— Мы не будем спорить, — заявил Неджас, когда начались дебаты относительно сомнительной привилегии провести ночь на полу рядом с сиденьем Уссмака. Второму предстояло спать в башне.

Поскольку Неджас был командиром танка, он и вышел победителем. Впрочем, победа не принесла ему ничего хорошего, поскольку пол был засыпан стреляными гильзами.

Он резко приподнялся и зашипел от боли, ударившись о потолок узкого помещения.

— Помогите мне убрать эти отвратительные штуки, — проворчал Неджас. — Неужели вы думаете, что у меня шкура из армированной стали и керамики?

Уссмак открыл люк у себя над головой, и они с Неджасом принялись выбрасывать наружу гильзы, которые с грохотом покатились по мостовой. Закончив, Уссмак сразу же захлопнул люк. Спать под открытым небом, когда Большие Уроды могут в любой момент напустить на них свой ядовитый газ, ему совсем не хотелось.

У Уссмака было самое удобное место в танке, но он всю ночь вертелся и крутился, а один раз едва не свалился на Неджаса. И хотя он чувствовал себя совсем старым, Уссмак обрадовался, когда свет начал пробиваться сквозь смотровую щель. Здесь солнце вставало рано.

Неджас собрался встать, но вовремя одумался.

— Ты уже проснулся, Скуб? — позвал он стрелка.

— Вы задали не тот вопрос, недосягаемый господин, — послышался усталый голос Скуба. — Правильнее спросить: «Ты спал, Скуб?» И вот каким будет ответ: «Да, но слишком мало».

— Ну, ты не одинок, — проворчал Неджас. — Сбрось пару питательных плиток.

— Будет исполнено.

Плитки упали на ноги Неджаса. Он изогнулся, чтобы достать их, а потом протянул одну Уссмаку. Когда они закончили свою скудную трапезу, командир забрался обратно в башню и сказал:

— Водитель, подведи машину к тому месту, откуда открывается хороший вид на реку и город… Хенли-на-Темзе. — После короткой паузы он добавил: — «На» обозначает нечто вроде «на берегу», на языке местных Больших Уродов.

Уссмака язык местных Больших Уродов интересовал не больше, чем его яичный зуб, который давным-давно выпал. Он завел двигатель.

— Недосягаемый господин, у нас осталось маловато водорода, — сказал он, изучив показания приборов. — На сегодня должно хватить, но к вечеру нам потребуется заправка.

— Я свяжусь по радио с тылом, — ответил Неджас. — Возможно, они уже посылали заправщик, но тосевитские разбойники уничтожили его. Большие Уроды очень любят устраивать засады.

Танк двинулся вперед. Уссмак со злобным удовлетворением прислушивался к тому, как трещит и ломается под тяжелыми гусеницами мостовая. Неджас приказал остановиться, и он нажал на тормоза.

Наклонившись вперед, Уссмак глянул наружу сквозь смотровую щель. Конечно, Неджас видел гораздо больше, но водителю не понравилось даже то, что он сумел разглядеть. Большие Уроды провели прошлую ночь — и один Император знает, сколько дней и ночей до этого, — укрепляя склон, ведущий к реке. Повсюду были разложены полосы с шипами, Большие Уроды использовали их вместо колючей проволоки. Кроме того, они вырыли траншеи, которые коричневыми шрамами выделялись на зеленой траве. Там наверняка скрывались тщательно замаскированные мины.

— Начин